КулЛиб электронная библиотека
Всего книг - 592044 томов
Объем библиотеки - 898 Гб.
Всего авторов - 235613
Пользователей - 108224

Впечатления

Awer89 про Штерн: Традиция семьи Арбель (Старинная литература)

Бред пооеый

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).
Влад и мир про Шабловский: Никто кроме нас (Альтернативная история)

Что бы писать о ВОВ нужно хоть знать о чем писать! Песня "Землянка" была сочинена зимой при обороне Москвы. Никаких смертных жетонов на шее наших бойцов не было, только у немцев. Пограничник - сержант НКВД имеет звания на 2 звания выше армейских, то есть лейтенант. И уж точно руководство НКВД не позволило бы ими командовать военными. Оборона переправы - это вообще шедевр глупости. От куда возьмется ожидаемая колонна раненых, если немцы

подробнее ...

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).
kiyanyn про Анин: Привратник (Попаданцы)

Рояль в кустах? Что вы... Симфонический оркестр в густом лесу совершенно невозможных ситуаций (даже разбирать не тянет все глупости), а в качестве партитуры следовало бы вручить учебник грамматики, чтобы автор знал, что существуют времена, падежи, роды... Запятые, наконец!

Стиль, диалоги и т.д. заслуживают отдельного "пфе". Ощущение, что писал какой-то не очень грамотный подросток, и очень спешил, чтоб "поскорее добраться до

подробнее ...

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).
DXBCKT про Побережных: «Попаданец в настоящем». Чрезвычайные обстоятельства (СИ) (Альтернативная история)

Как ни странно, но после некоторого «падения интереса» в части третьей — продолжение цикла получилось намного лучшим (как и в плане динамики, так и в плане развития сюжета).

Так — мои «финальные опасения» (предыдущей части) «оказались верны» и в данной части все «окончательно идет кувырком», несмотря на (кажущуюся) стабилизацию обстановки и окончательное установление официальных дипломатических контактов.

Что можно отнести к

подробнее ...

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).
Влад и мир про Политов: Небо в огне. Штурмовик из будущего (Боевая фантастика)

Автор с мозгами совсем не дружит. Сплошная лапша и противоречия. Для автора, что космос, что атмосфера всё едино. Оказывает пилотировать самолет проще пареной репы, тупо взлетай против ветра. Ещё бы ветер дул всегда на встречу посадочной полосе. И с чего вдруг инопланетянин говорит по русски, штурмует колонну фашистов, да ещё был сбит примитивным оружием, если с его слов ему без разница кто есть кто. Типа в космосе можно летать среди

подробнее ...

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).
Serg55 про Минин: Камень. Книга Девятая (Городское фэнтези)

понравилось, ГГ растет... Автору респект...

Рейтинг: +1 ( 1 за, 0 против).
Serg55 про Бушков: Нежный взгляд волчицы. Мир без теней. (Героическая фантастика)

непонятно, одна и та же книга, а идет под разными номерами?

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).

Вершители Эпох [Георгий Евдокимов] (fb2) читать онлайн

- Вершители Эпох [СИ] 1.48 Мб, 452с.  (читать) (читать постранично) (скачать fb2) (скачать исправленную) - Георгий Владимирович Евдокимов

Настройки текста:



Вершители Эпох

Старая память

Не всегда обязательно о чём-то знать. Достаточно просто запивать своё незнание безумно дорогими бокалами вина и забываться в приятном отсутствии всего. Пускай мысли тонут в забвении, главное, что они тонут. Как будто ищешь что-то далёкое — какую-то идею, момент просвещения — и не можешь до неё дотянуться, как ни старайся. А вокруг пустота, которая, как океанское течение, уносит всё дальше от берега и не даёт возможности даже пошевелиться, закричать, просто вдохнуть. С другой стороны, стоит ли вообще пытаться?

Фабула откинулся на кожаном диване, дав эластичной ткани подстроиться под контуры его тела, закинул руки за голову и невидящим взглядом уставился в окно, серое от грязи снаружи, но с этой стороны чистое. Куртка приятно облегала кожу, но не сковывала движений, она скорее походила на спортивную, чем на военную. Элитный ресторан, куда он пришёл, пестрел зелёным — последним писком моды, — и золотым. Как смешно, что все эти люди — владельцы клубов ставок, салонов красоты, ресторанов, железных дорог, заводов, магазинов электротехники — оказались заложниками такого прекрасного, но такого ничтожного — как и стилиста, создавшего эту нелепость — цвета. Шёлковые наряды, конечно, выделялись за столиками с деловыми костюмами и сосредоточенными на собственной распущенности мужскими лицами, но тонули в единой картине посредственности. Эти фигуры сидели за столиками, запутавшиеся в собственных мыслях, и в голове Фабулы само собой возникло сравнение со склянками яда. Он и сам не помнил, когда в последний раз его мысли были его собственными мыслями, но он не один из них и никогда не был. Да, в голове был полный развал, каждый день он чувствовал себя так, словно ночью его нещадно избили, а внутренности перемешались в бешеном водовороте, его выворачивало, болела голова, но что-то у него было, ради чего он жил, терпел и вытерпит ещё.

Фабула вытащил из кармана зажигалку и новую блестящую табакерку. Её ему подарили, но он снова не помнил кто. На одной стороне мелким почерком было выведено: «издано ограниченным тиражом — цитаты Президента Эдвина Рокса», а на другой — «Жизнь — это только начало». Эти слова он видел не в первый раз, но никогда их не понимал. Сознание резко отторгало любые размышления о себе и о своём существовании, как будто кто-то другой в его голове поставил бетонную стену между адекватностью и разумом. Неужели вся проблема именно в этом — другие люди понимают, что значит этот набор слов, в их головах это рождает импульсы, а в его — мигрени. Резко отвернувшись, он отшвырнул вещицу к другому краю стола, так и не взяв сигару: чем дольше он держал что-то в руках и разглядывал, тем хуже ему становилось.

На улице пошёл дождь. Он всё быстрее перемешивал мусор и грязь под ногами, заставляя людей накинуть свои плащи и быстрее скрыться в ближайшем подъезде, под защиту громадных бетонных блоков и двадцати пяти этажей. Фабула заёрзал, нервно теребя неудачно подстриженные волосы на левом виске, будто промозглая погода проникла и сюда, въелась в поры кожи под курткой и понемногу выжимала из него остатки его никчёмной жизненной силы. Её действительно оставалось ужасно мало: он чувствовал смертельную усталость, накатывавшую, как волны, разбивающееся в голове, как стекло, каждый раз, как он собьётся с намеченного курса. Сколько бы он не убеждал себя, глаза ненароком отвлекались, тогда ныло всё тело. И даже когда он силой заставлял себе держаться, в какой-то момент наступали то судороги, то обморок, застающие его обычно в самое неподходящее место и время.

Фабула жил в трущобах Нью-Франкфурта в районе № 4 — самом промышленном районе самого промышленного города на планете. После нового экономического бума промышленность перестала быть такой, как раньше: дымящие фабрики и заводы ушли в прошлое, оставив своё наследие только в антикварных лавках и на страницах школьных учебников. Промышленность переросла в предприятия технологического прогресса, но название приелось. Система изменилась, но люди — не меняются. Неверные действия властей привели к росту безработицы, преступности, расширению теневой экономики и пересмотру многих мировых законов. Фабула не читал книжек, не пробовал и не был уверен, что вообще умеет это делать; ему всё рассказали. На коммуникаторе левого рукава высветилось «скоро буду». Фабула не обратил внимания — встреча была сверена по часам.

Парень был единственным, кто оставался спокойным в суматохе, вызванной внезапным ливнем. Его движения были отточены, каждый шаг — строго вымерен. Он быстро прошёл площадку перед рестораном, позвонил, ему открыли. Фабула слышал, как он о чём-то переговорил с официантом, и, даже не скинув мокрый плащ, просто откинув капюшон, уселся напротив него. За парнем осталась цепочка грязных следов, которые сразу же принялись убирать, но он, похоже, тоже не обратил на них внимания. Они долго, с минуту только оценивающе смотрели друг на друга, и Фабула наконец смог тщательнее рассмотреть его лицо — смуглое, немного уродливое, металлически уверенное, смотрящее свысока и наверное страшное для тех, кто видит его впервые. Небольшие голубые глаза зло выглядывают из-под густых бровей, на щеках под слоем копоти виднеются подростковые веснушки — на вид ему лет семнадцать, но пережил он больше, чем многие. В ухе красуется серьга, похожая на швейную иголку. Левый уголок губ, под шрамом от виска до подбородка, всегда опущен — последствие ранения и травмы лицевых нервов, а правый всегда в полуулыбке. Распущенные сальные волосы на левой стороне неаккуратно спадают на лицо, немного прикрывая шрам. Наверное, это сделано специально — на правой они гораздо короче.

— Видел, что творится на улице?

Вместо ответа Фабула дотянулся до табакерки, надпись на которой всё ещё мерцала серебром, но снова отвлекаться он не стал и медленно закурил, подперев свободной рукой подбородок. Парень производил на него очень сильное впечатление, но это впечатление, как и всё остальное, было запечатано. Его глаза, его шрам — всё было невероятно знакомым, ощущение дежавю не покидало его на протяжение всего разговора и каждый взгляд отзывался тупой болью, но не в голове, а скорее в душе, если таковая ещё осталась. С другой стороны, в нём была неприязнь, опасность, сознание заставляло ответить, но подсознание умоляло молчать. Парень положил руку на стол и скрестил ноги, приняв, на взгляд Фабулы, самую непринуждённую позу, которая только может быть. На ладони и немного видимом предплечье выступали порезы. Один даже немного кровоточил. Солдат — именно это слово больше всего ему подходило — заметил направление его взгляда, но руку не одёрнул.

— Не хочешь говорить? Твоё право, я не заставляю, — голос у него был хриплый, но довольно низкий, хоть и не сформировавшийся до конца. — Я пришёл повидаться с тобой, но раз ты не в настроении, я пойду. Только напиши потом, что случилось, ладно?

— Стой! — в голове у Фабулы перещёлкнуло. Если они знакомы, значит, он ещё не в конец свихнулся, и этот парень поможет ему во всём разобраться. — Мы что, уже виделись?

— Хоть я и знал, что у тебя бывают такие провалы, но не настолько же. Ты мне сам назначил встречу, нет? Вчерашний совет директоров, мой звонок? — Фабула помотал головой. Парень говорил нарочито слащаво, как будто с душевнобольным, это немного раздражало. — Ладно, что последнее помнишь?

«Чтобы задать вопрос, нужно сначала ответить» — это он услышал в какой-то программе. Память его сейчас, похоже, работала отрывочно, но диалог её немного прояснил. На улице резко темнело, зажигалась подсветка, немного бликующая в потоках льющегося дождя. Где-то далеко, через несколько улиц, прогремели крики, сначала слабее, потом их подхватили. Манифестации в поддержку правительства стали обычным делом, но, на самом деле, правительственных было не намного больше, чем добровольных. Сумерки всё больше покрывали дома серо-фиолетовой дымкой, и казалось, что только она одна удерживает его от падения в отчаяние, готовая слушать, но не умеющая отвечать. Официант поставил на стол стейк с пюре, но ни запах, ни вид блюда не отразились на лицах, всё кроме их диалога и их самих просто вдруг перестало существовать.

— Я помню…

Он вспоминал. Вчерашний день, свою семью, квартиру на одиннадцатом этаже, выходное платье жены и парадный костюм, которое он надел три дня назад на вечеринку у владельца магистрали. Потом какое-то белое пятно, длиной в целую вечность, пока снова не появились картинки. Покупка машины, прыжок с парашютом, двадцать шестой день рождения, появление сына… Временная линия уходила всё дальше вглубь, а голова болела всё сильнее, барьер держался, не давая ему сделать ни единого шага дальше в память.

— Эй… ты можешь мне доверять, — парень снова неприятно улыбнулся, облокотился об стол и уставился прямо в глаза.

Дело было именно в том, что Фабула не мог ему доверять. Он вряд ли мог доверять вообще кому-нибудь, даже себе, после всего, что с ним в последнее время происходит. Кто-то говорил: «Легко достигнутое согласие не заслуживает доверия», и был прав, потому что в жизни опального политика большинство моментов оказывались именно согласием. Доказать ничего никогда не удавалось, да и кому доказывать, и самое главное — ради чего: общественного мнения, репутации, зарплаты или места под солнцем? Он уверял себя, что до такого честные люди не опустятся, и он не опускался. Фабула поднялся, упершись в подлокотник, и сунул вещи, лежавшие на столе, обратно в карман.

— Прости, я…

Договорить он не успел. Воспоминания вдруг с силой пробились сквозь барьер, захлестнув сознание волной чего-то невероятно страшного и мерзкого. Голова как будто раскололась на две части, руки и ноги внезапно онемели, больше он их не чувствовал. Это была война. Франция, двадцать восьмой год, контрнаступление немецких войск. Его рота расположилась на трассе, откуда простреливалось пахотное поле, лежащее впереди. Фабула неторопливо курил, изредка поглядывая то туда, то на товарищей, болтающих о чём-то, прислонившись спиной к крепежу. «Джон!» — к нему подбежал молодой парень с пронзительно… голубыми глазами. Без сомнений, это был он, сидевший сейчас напротив него, но ещё без шрамов. В следующий момент Фабулу уже оглушил пронизывающий стрекот сотен автоматов и свист пуль, с огромной скоростью взрывающих землю прямо рядом с лицами. Один за другим люди падали, забрызгивая закопчёно-багровой кровью бронежилеты товарищей, которые через пару секунд присоединялись к ушедшим. Парень стоял прямо справа от него. Он что-то кричал, делая выстрел за выстрелом, садился, менял магазин, поднимался снова. А человек, названный им Джоном, ничего не мог сделать, и просто смотрел на то, как вдруг пуля пробила его каску и парень, не удержавшись на ватных ногах, свалился, как подкошенный, и голубые глаза его навсегда погасли. Он был мёртв.

И сидел прямо здесь, в полуметре, уставившись на него до невозможности живым взглядом. Фабула не оборачиваясь рванул в уборную, подальше от призрака убитого и включил кран. Из глаз, носа, ушей шла кровь, заливала рот, шею, позолоченный ворот куртки, и, казалось, она не остановится. Он намыливал и стирал ладонями лицо, даже не прикрывая глаз, стараясь смыть не то кровь, не то засевший в памяти ненавистный образ. Он тянул его из головы, как вытаскивают занозу, но всаживал ещё глубже и глубже; это тело в серой униформе, ничком лежащее на промёрзлой, истоптанной, исковерканный войной земле, было опухолью, разрастающейся в его нервах и застывающее там навсегда. К нему подбежала незнакомая женщина, положив руку на плечо, спросила, нужна ли скорая. Фабула в ответ резко оттолкнул её, так что она чуть не упала, едва успев схватиться за дверную ручку. Еле переставляя ослабевшие до изнеможения ноги, он, ковыляя, пошёл обратно к столу, привлекая всё больше и больше любопытных зеленоватых взглядов. Черные пятна окруживших его людей в его глазах сливались с белыми бликами оконного света: цвета переплетались, создавая галлюцинации и жгучую боль каленого железа в испорченном мозгу. Фабула больше не видел ничего кроме тумана, цвета слились в один — серый — потом он потерял равновесие и рухнул на пол, разбив на сотни мелких частей остатки своей воли и самообладания.

Фабула очнулся, когда было уже темно. Он лежал на боку у стены, видимо, потому что все приняли его обморок за приступ эпилепсии. Рядом валялась какая-то палка, пытались вставить в зубы. Над ним склонились посетители, кто-то суетился, трое женщин, прислушиваясь к одному телефону, вызывали скорую. Фабула с трудом приподнялся на локтях, превозмогая мигрень и слабость в конечностях, осмотрелся, но парня не было ни рядом с ним, ни за столиком. Потрогал нос — кто-то вытер кровь, по-видимому, влажной салфеткой с мятой: от этого запаха теперь становилось трудно дышать. В карманах кошелек и вещи были на месте. Резко сел — в глазах потемнело, потом картинка постепенно восстановилась, его поддержали за руки, помогли встать, в то же время попеременно спрашивая, больно ли ему, на что Фабула отнекивался с завидным упорством, хотя было видно, что состояние, мягко говоря, не очень. Наконец оторвавшись от испуганных помощников, он заковылял к двери и, упершись в неё обеими руками, вывалился на улицу, где медленно, шаркая и прихрамывая, направился в ближайший переулок, подальше от гудящих сирен, которые протяжно и надоедливо выли уже совсем недалеко. Сейчас Фабуле не были нужны ни доктора, пихающие свои таблетки направо и налево, ни сочувствующие, ни тот парень со шрамом, несмотря на то, что видение его волновало больше всего. Отойдя на безопасное расстояние, он молча уселся на ещё сырую от недавнего дождя землю, прислонившись к стенке, и просто закрыл лицо руками. Его съедала такая тягучая пустота внутри, как будто что-то в его душе исчезло, растворилось, и как ни пытайся вернуть, скомкать и запихнуть это обратно, не получится. Теперь Фабула ждал.

Жизнь — такая сложная и одновременно простая штука, подумал он. Сейчас, наверное, размышления оставались его единственным выходом из сложившейся ситуации, нет, скорее даже не выходом, а способом убить время. А с другой стороны, какая разница, если он только что видел мёртвого человека, сидящего перед ним за столом и сказавшего «Ты можешь мне доверять»! А ведь, чёрт возьми, только вчера он… Это слово как-то резко ударило по невидимой ране, отдавшись в голове гулким эхом потерянной мысли. Вчера, вчера, вчера… Он не заметил, как стал много раз проговаривать его вслух, пытаясь понять, что с ним не так, почему оно не вызывает цветных, событийных образов, как обычно. Зато были ассоциации, особенно эти слова: «память стареет так же, как и люди» — кажется, это написал Локк. Так может он просто не заметил, как постарел? И как-то сразу мучительно не захотелось сидеть здесь, Фабула подумал, что нужно куда-нибудь пойти — куда надо, как обычно, как всегда, хоть «вчера» из головы совсем не исчезло.

С ещё посеревшего неба снова заморосил дождь. Обычно осени тёплые, но в этом городе бесконечные, где-то далеко окутанные туманом улицы и проспекты продувались ветром насквозь, отчего даже в тёплую куртку пробирался необычно зимний холод. Люди, пытаясь спрятать руки и голову, плотнее укутывались в куртки и шарфы, становясь больше похожими на округлые комья ваты, чем на живых существ. Фабула, избавившись от нездорового выражения лица, напустил на себя обычный скучный вид и вяло зашагал к центру. Над головой свисали безвкусные, корявые балконы, неумело собранные из материалов вроде фанеры и шифера, соединённые вереницами стрекочущих проводов и бельевыми верёвками.

Лабиринт сам вывел его к мосту. Фабула неосознанно шёл на шум воды, заглушающей все остальные звуки, оказавшимися на её фоне просто ненужными. Под мостом, через системы преград и искусственных каналов далеко внизу, в туманной дымке, взлетали и падали рокочущие потоки. На фоне дамбы и водопада мост, и он сам, стоящий на нём, показались Фабуле ужасно хрупкими, как будто любое движение реки могло стереть саму память о них. Теперь Фабула никак не мог отделаться от ощущения, что всё это время он шёл только сюда. Водопад внушал благоговейный трепет даже его искорёженной душе, он восхищался им, как ребёнок, впервые увидевший летний дождь или почувствовавший объятия матери, означающие «тебя любят», он вникал в его суть, дышал его воздухом, стараясь максимально почувствовать что-то недоступное, что-то запретное, манящее, будто сейчас он был «один», а весь остальной мир «вместе».

На другой стороне, наполовину скрытой ещё не исчезнувшим туманом, послышались выстрелы. Фабула словно только этого и ждал. Ноги сами понесли его вперёд, а пистолет плавно выскользнул из спрятанной в складках плаща кобуры прямо в жёсткую руку. Резко перещёлкнул затвор и он перешёл на лёгкий бег. Недалеко уже слышались голоса — все мужские, но не грубые, скорее немного незрелые. Фабула позволил себе полностью сосредоточиться на своих реакциях и не думать. Из дымки наконец показались четверо фигур, трое из них зажали четвёртого в угол, в отрывках речи слышались оскорбления и угрозы. Метрах в пяти, дальше от края, лежал мёртвый человек в синей форме — полицейский — с двумя отверстиями от пуль. Дальше Фабула больше не мог себя контролировать — пистолет резко вскинулся вверх и сделал три точных выстрела, один за другим, оборвав жизнь троих людей и спасая бедолагу на краю моста, который сразу рванул наутёк, заплетаясь в подкосившихся ногах. Фабула ничего не чувствовал. Казалось, от первого убийства, а тем более от трёх должно стать плохо, вывернуть, можно хотя бы заплакать, но в его глазах читалось хладнокровие, будто он совершал такое десятки, сотни, тысячи раз, и каждый из них был таким.

Фабула стоял и незряче смотрел на три трупа, валяющиеся перед ним. Наверное, прошло не меньше получаса, прежде чем с другой части моста набежала толпа, вооружённая автоматами. Они что-то громко кричали, даже использовали рупор, но он не слышал их и не собирался слушать. Фигурки в синем суетились, прятались за что-то, направляли на него оружие. Над головой просвистели пули, а в руку воткнулось что-то жесткое и неудобное. Фабула не чувствовал боли, и это пугало его больше всего остального, всё тело стало похоже на пенопластовую фигурку. В голове прозвучал беззвучный приказ — умирать, но что-то его так долго держало: скорее всего мысли, которые он не хотел от себя отпускать. Не было никого, кто мог это заметить, но его глаза — единственное, над чем он сохранил контроль — в них читался страх, страх потерять себя окончательно и так и остаться послушным исполнителем голоса в голове.

Рука с пистолетом сама вскинулась к виску, но мышцы отказывались спускать курок. Вместо этого Фабула медленно направился в сторону полицейских, направив ствол на ближайшего из них. В грудь вонзились ещё пара пуль. Тело мгновенно отреагировало на агрессию, и первый нападавший свалился на мостовую с дырой в виске. Фабула по очереди выпускал патроны, 10…11…12… он не слышал звука пуль, как в замедленной съёмке входящих и вылетающих из его тела, изрешечённого из автоматов уже через пару секунд. Ещё двое с глухим стуком свалились замертво, а патронов в обойме уже не осталось. Из десяток ран на груди шла свежая, багровая кровь. Колени подкосились и он осел на землю. Умирать совсем не хотелось, отчасти от того, что он наконец-то не выполнил приказ, но жизнь больше не теплилась в теле, а взгляд накрыло мутной дымкой. Стрельба прекратилась.

В тот момент мир показался Фабуле безумно красивым. Красивыми были песчинки на тротуаре, кровь, льющаяся из ран, звуки водопада, бьющегося о камни где-то далеко внизу, лицо парня в синем костюме, мерявшего его пульс. Впервые в своей жизни он ощутил человеческую боль, и это было безумно приятно.

Земля чёрного песка

Как только машина выехала за ворота, дорога окончательно испортилась — грузовик начало подбрасывать на кочках и мотать из стороны в сторону. Снаружи город казался гораздо красивее, чем внутри: стены высотой с семиэтажный дом скрывали низкие угрюмые дома с окраин и посевные площади. Сквозь решётчатый кузов вдалеке виднелись с десяток сверкающих зеркальных небоскрёбов центра, чуть ближе вразнобой стояли жилые многоэтажки. На стенах вышагивали патрули. Арденна казалась гигантской искрящейся на солнце пирамидой, оканчивающейся шпилем башни «Свобода», возвышающейся на этажей десять выше остальных. Это был штаб правительства, а башни вокруг — министерства и бизнес-центры. Проход в башни был только по пропускам, обычным людям было туда не попасть. Будучи ещё ребёнком, Вайесс сама несколько раз пыталась незаметно пробраться туда, но каждый раз её ловили и выдворяли охранники. Тогда она думала о несправедливости, ещё не до конца понимая, что справедливо, а что — нет.

Грузовик сильно качнуло на какой-то ухабине и Вайесс спасло от падения только то, что она вовремя схватилась за решётку. Четверо парней на противоположной скамейке повалились друг на друга, у кого-то упали и разбились очки. Водитель выругался и крепче сомкнул замасленные руки на руле. Вайесс поймала на себе взгляд одного из тех, что напротив — парень зачем-то напялил обратно очки почти без линз, и глядел он как-то странно: не с интересом, а скорее с недоумением. Наверное, он был в чём-то прав — в такие поездки девушки обычно не ездят, а на фоне семи крепких отморозков она смотрелась по крайней мере глупо. За всю дорогу она не обмолвилась и словом ни с одним из них, но ей было всё равно. Куда важнее было то, что происходило снаружи. Чем дальше грузовик отъезжал от города, тем хуже становилась почва и воздух вокруг, пыль попадала в лёгкие, становилось тяжелее дышать. По земле поползли трещины, перекрываемые только редкими колючими кустами и небольшими песчаными смерчами. Скоро Арденна спряталась за рядами однообразных голых холмов. Повисло неловкое молчание. Неловкое только для неё, потому что остальные, казалось, знали обо всём, что произойдёт в ближайшие дни, она же не знала ничего. Какой-то парень, видимо не выдержав первым, сначала попытался поболтать с соседом, на что только получил неприятный взгляд и короткие фразы вроде «Возможно» и «Кто знает», а потом начал задавать вопросы водителю, на которые тот сначала честно отвечал, как было положено по уставу, а потом не выдержал сам и послал его так далеко, что до конца поездки парень под общий смех забился в угол и больше не произнёс ни слова. Вылез он из своего убежища, только когда грузовик добрался до Аванпоста, под общие аплодисменты и свист, весь раскрасневшийся, но довольный вдруг взявшейся ниоткуда популярностью. Вайесс улыбалась вместе со всеми: это помогло ей немного отвлечься и собраться с мыслями. Все эти люди — думала она — такие обычные, но может быть обыкновенность и есть самое ценное, что у нас есть? Может быть именно с такими мыслями она собирала вещи и шла сюда, безвозвратно и навсегда покидая последних приютивших её людей. Ради чего? Этот вопрос она не задавала. Что её сюда привело, она сама не знала, может, совесть, а может, судьба.

На Аванпосте Вайесс была впервые. О них в городе ходило много историй, но вряд ли хоть одна из них была правдой. Все знали, что Аванпосты — это пограничные крепости и места базирования войск, но военных в город не особо пускали, поэтому достоверной информации взяться было практически неоткуда. На деле этот был совсем не крепостью, он был больше похож на груду наваленных друг на друга укреплений, необычно соединённых между собой и с опорами — дозорными башнями, на которых стояли пулемёты. Внутри были только плац и огромное количество палаток-термоконусов. После высадки их сразу повели к самой большой из них, стоявшей немного поодаль от остальных. Новобранцам при входе дали расписаться на документах, где сверху уже было большим курсивом выведено гордое звание «Волонтёр». Волонтёрам часто приходилось отдуваться за регулярные войска. После резкого сокращения кадров, и, тоже по слухам, учащения нападений на внешние рубежи, войскам понадобились новобранцы. Поэтому на добровольной основе из города набирали новые отряды, общая при этом невесть что. Вайесс не волновало, выполняют ли они обещания или это просто реклама; её вообще мало что волновало. Она пришла сюда точно не за этим.

Потом была документация: снова подписи, согласия, договора, распределение по отрядам и палаткам. Вайесс попала в шестой, «счастливый»: его личный состав возвращался без единой потери уже третью вылазку подряд. Это было настолько невероятно, что выходить и встречать шестых всем лагерем уже стало традицией. Говорили, что их командир — Корас Полярник — последний из старого спецназа — единственный, кто умеет ориентироваться по небу, и что именно это много раз спасало жизнь всем тридцати «счастливчикам». Уже вечером, когда она наконец-то прошла медосмотр — последнюю процедуру, ей выдали вещи и номер палатки. Перед тем, как пойти к костру, Вайесс сделала маленький крюк и немного походила у укреплений, поводя рукой по грязно-серому металлу. У неё было неосознанное желание почувствовать себя в безопасности, почувствовать, что от неё больше ничего не требуется, что она — слабая, беспомощная, бесполезная — сделала всё, что могла. Ей вдруг захотелось полно и всеобъемлюще зависеть от обстоятельств, и когда это чувство пришло, вклинилось, въелось в её нервную систему, она почувствовала невероятное облегчение. Немного подождав, держа руку на холодной поверхности стены, сделав глубокий вдох, она совсем повеселела и направилась уже к костру. Его глаза были первым, что она увидела. Голубые, отсвечивающие ледяным огнём костра, они, казалось, идеально гармонировали с ночным небом, и она подумала, что ему дали такое прозвище от схожести блеска глаз и блеска Полярной звезды. Но блестели они как-то неестественно, больше отражая свет внешний, чем внутренний. Такое Вайесс уже видела в детстве и поняла сразу — то были глаза человека, в жизни которого не было счастья, и его улыбка, когда она подошла, теперь показалась ей тошнотворной, химеричной ухмылкой, а его выражение лица было полной противоположностью её. Пришло и схлынуло отвращение несхожести смотрящих друг на друга в упор глаз. Рядом, удобно расположившись на брёвнах, сидели ещё двое: девушка иногда украдкой, как будто бы ненароком поглядывала на спальник, но как видно, скрывать свою сонливость у неё получалось просто ужасно, а выглядывающие из-за грязных коричнево-чёрных паклей волос глаза парня были на удивление искренними, настолько, что Вайесс даже напряглась и выдавила из себя ответную улыбку.

— Волонтёр номер 52 последнего набора прибыл на место базирования! — отрапортовала она, приставив руку к козырьку.

— Вольно, новенькая. Без официальностей, теперь для тебя здесь все свои, — Полярник мило скривил лицо, предлагая ей место аккурат посередине тех двоих, — Это Макри и Бен, моя правая рука. То, что командир ведёт себя, как обычный член отряда, было немного странно, но она решила не обращать внимания.

Макри отвлеклась от созерцания спальника и наивно улыбнулась, Бен помахал рукой и предложил сесть. Потом они говорили, много и совсем ни о чём: о грязных дорогах и способах установки мин, о том, какие красивые костюмы у начальника и стоит ли вообще здесь стирать одежду, если она вся в пыли уже через десять минут. Вайесс мало участвовала в беседах, жизнь научила её быть осторожной и сдержанной, и она не собиралась отходить от этих принципов, тем более сейчас, когда неизвестно ни насколько эти люди опасны, ни сколько времени им придется провести вместе. Атмосфера незамысловатой беседы была для неё гнетущей. Они закончили болтать только к полуночи, и Вайесс досталась одна палатка на двоих с Макри. Та смотрела на неё как будто с сочувствием, но и с интересом, и это ужасно бесило. Раздражало даже одно её присутствие рядом с собой, и Вайесс игнорировала её, отвернувшись и укрывшись одеялом. Вставать пришлось уже через пять часов, но Вайесс, уже привыкшая к такому режиму, вскочила на ноги, как только прозвучал гонг, и одевшись за минуту, первой оказалась на плаце. Костёр был затушен, брёвна убраны, а Полярник уже ждал их. По одному из палаток начали выбегать заспанные лица. Корас не был мягким, но не кричал и не наказывал, как остальные. Словно его взгляд, уже утративший ночной антураж, уже был и предупреждением, и наказанием. Он был одним из тех, кто смотрит людям прямо в глаза, так Корас, видимо, показывал своё превосходство и доказывал необходимость беспрекословного послушания. Полярник каждому выдал оружие — модифицированную штурмовую винтовку TAR-21, в просторечье — Тавор. Оружие плавно легло в руки, оно было удобным, лёгким — килограмма 3, не больше, — но довольно прочным. Вайесс немного разбиралась в таких.

— Эта штука — объяснял Корас — идеально подходит для использования в чрезвычайных условиях, в которых мы скоро окажемся. В магазине тридцать патронов, дальность стрельбы — пятьсот метров. Всё новое, кстати. Проверьте тыловой центр тяжести — он расположен близко к телу, поэтому в движении удобно прицеливаться. С остальным, надеюсь, вы уже разберётесь сами. — он подумал о том, будет ли уместна следующая фраза — Ребёнок у кого-нибудь есть? — без ответа — Теперь можете считать, что есть. Короче, не бросайте своё оружие, ухаживайте, и в нужный момент оно вас не подведёт.

Шеренга отчеканила громкое «так точно». Вайесс уже во второй раз заметила, насколько её командир не был похож, собственно на нормального командира. Корас не был тем, кто по-настоящему чего-нибудь боится. В детстве был страх темноты, но он прошёл, как только его, семилетнего, отец выгнал на ночь из дома на пустующие, бедные улицы. Свет полной луны, сияющий тогда на небоскрёбах, он запомнил на всю жизнь и уже в войсках часто уходил, прислонялся к чему-нибудь и глядел в небо. Кто-то мог бы назвать это увлечением, но для Кораса это была скорее привычка. Его жизнь состояла из одной борьбы — с врагом Города, с врагом своих подчинённых и командиров, с врагом его мировоззрения. А это самое мировоззрение было в разделении мира на чёрное и белое, на «чужих» и «своих» — одних надо было убить, других — спасти, а кто есть кто — ему скажут. Вот и всё. Солдаты и сослуживцы считали его сдержанным, осмотрительным, серьёзным, люди восхищались им и боялись одного его взгляда. Пару раз у него просили урока владения оружием — а в этом он был хорош, действительно хорош, ещё на подготовке он часто по ночам тренировался один, оттачивая навыки и реакцию — но после того как он соглашался, никто не оставался даже на вторую тренировку. Его лицо редко выражало что-то кроме уверенности — да и беспокоился он мало из-за чего. Корас был жестоким, но жестокостью не наслаждался — он наслаждался выполнением приказа и чувством собственного превосходства. Ему давали самые сложные задания вот уже несколько лет, и каждый раз он возвращался с успехом и минимальными потерями. Удача? Может быть.

Сборы прошли очень быстро. Началось всё с того, что вдруг вернулся Корас и сразу начал готовить отряд к походу. По словам Полярника, дали задание выходить по готовности, поэтому уже через двадцать минут «счастливчики» вышли из Аванпоста и направились на север, гружёные огромными сумками вещей, оружия и медикаментов. Говорили, что уже там, на севере, их — новичков — будут учить и готовить к реальным сражениям. Ноги застревали в песке, обмундирование с непривычки тёрло и мешалось, в общем, идти было ужасно неудобно. Вайесс лениво думала, почему они не взяли машины, и нехотя решила поинтересоваться у Макри.

— А ты глянь на эти дыры, думаешь, наши грузовики здесь проедут? — ответила та, — На самом деле, есть ещё другая причина: так сказал Корас. — Макри демонстративно пожала плечами, имея в виду, что этот вопрос нужно задавать не ей.

И правда, земля была просто сплошь покрыта рытвинами, трещинами и огромными воронками, из которых выпячивались острые треугольные камни, похожие на какой-то черноватый металлический куст. Они шли медленно, растянувшейся на метров сто змеёй из пыльных чёрных курток и бронежилетов, практически шаг в шаг. «Для большей безопасности» — говорил Полярник. Он то и дело подавал знак остановиться, что-то проверял, доставал из рюкзака разные устройства-датчики, передавал по рации приказы Бену, замыкающему строй, но задержки никогда не были долгими. В основном они обходили подозрительные, по мнению Кораса, воронки и поросшие чёрными кустами деревья и камни, которые, как думала Вайесс, ничем не отличались от остального пейзажа. К вечеру они добрались до черты, где линия песка сменялась ковром из редкой травы. Переход был неестественно идеальным — как будто ни одна песчинка даже не осмеливалась упасть на другую сторону. Это место оказалось круглым оазисом из травы, деревьев и родника в центре, рядом с которым, защищённые деревьями от удушливого воздуха пустыни, Корас приказал разбить лагерь, но запретил пить воду из-под земли под угрозой трибунала. Почему так, никто не знал, а Полярник не спешил посвящать кого-нибудь в свои мысли. Может разве что Бен был в курсе, но Вайесс не пыталась у него спрашивать — скорее всего как обычно склонит голову на бок, поджав губы и скажет что-то вроде «не положено».

В отряде было всего две девушки, и им достался один термоконус — на двоих выдавался. Кое-как разложив палатку, пока соседка ушла за порцией ужина, Вайесс сразу залезла в спальник, но ни спать, ни даже есть не хотелось. Та вернулась пятью минутами позже и тоже сразу рухнула в палатку, даже не успев натянуть до конца спальник. Некоторое время они просто молчали, но сегодня, после дня измождающего пути бок о бок, это молчание было особенно неловким. Макри изредка поглядывала на соседку, всё время порываясь что-то сказать, но потом отворачивалась обратно — то ли от смущения, то ли просто от того, что слова не шли в голову. В итоге она всё-таки проворчала «Спокойной ночи» в надежде что услышит то же самое. Вайесс не ответила, но для Макри, похоже, её молчание было равносильно поражению, а с поражением она мириться не хотела:


— Слушай, я знаю что ты не очень хочешь со мной разговаривать и… у тебя на это есть свои причины. Нет, я правда не хочу лезть в твою личную жизнь, но нас же… тут всего двое девушек, надо держаться друг друга. Что скажешь? Если хочешь, давай просто поболтаем, ну знаешь, как болтают на ночь. — Макри немного подождала, но ответа не было. — Нет? Давай тогда буду говорить я, а ты просто, ну, послушаешь?

— Хорошо — бросила Вайесс, сама не осознавая того, что говорит. Это было так неожиданно, что Макри сначала просто застыла от удивления, а потом просто рассмеялась. Вайесс молчала, но внутри росло какое-то странное чувство, ей одновременно и хотелось отвечать, и хотелось дать себе со всей силы пощёчину за эту мягкость, слабость, слабину… Макри стянула с себя спальник и села, скрестив ноги. Спать ей тоже не хотелось.

— Я, знаешь, ещё ни разу не видела смерти. Да, я здесь уже третий поход, но ты слышала наверное, что мы возвращались уже три раза в полном составе. Блин, даже представить трудно — больше месяца на этом «фронте», и… — она ухмыльнулась, нелепо запрокинув голову, — Давай сменим тему, а то мрачно совсем. Ты была когда-нибудь в Восточном Городе? Ну если не была, побывай обязательно! Я как раз там живу, покажу тебе всё. Ты читала по новостям про выставку на улице Памяти, там собрали все картины знаменитых художников, а их осталось, ну, трое от силы. Я лично таких пейзажей никогда не видела: зелёное всё, как здесь, только гораздо больше — поля, леса, река посередине. Вот где ещё ты такое увидишь, а?

— Новостей не читаю…

— Вау, ты что, открыла навык общения? — Вайесс напустила угрюмый вид, но не обиделась.

— Зачем ты здесь? — Она не знала, почему задала этот вопрос. Может, она и правда хотела поболтать, так, по-дружески, в чём так усердно себя упрекала, а может, ей действительно хотелось знать, что двигает людьми вокруг. Она тоже приподнялась и села напротив, глядя на эти смеющиеся глаза и инфантильную улыбку. В любом случае, сейчас, независимо от всех «если», что ей мешали, она была серьёзна.

— А?

— Почему Волонтёры? Почему… Пустошь?

— Знаешь, мне кажется я просто конченый оптимист. Нет, правда. Мне наплевать, например, на плохую погоду на улице или на сломанную ручку двери, или даже просто на сломанную дверь. И-и-и, как бы банально не звучало, хочется сделать жизнь людей хотя бы чуть-чуть счастливее. Мне даже наплевать на то, что об этом подумают.

— И получается?

— Что?

— Делать мир лучше?

— Пф, ну я не особо надеялась выполнить все свои планы в первый месяц службы, в конце концов, это всё не так просто, как мы себе представляем. Я что, в твоих глазах опытный пустынный вояка? Я тебя умоляю! Я автомат — и тот собираю хуже тебя, видела на тренировке. Ты уже держала такой?

— Нет.

— А казалось, что да… Ладно, не бери в голову. Понимаешь, мечтатели, люди вроде меня…

— У тебя есть мечта? — перебила Вайесс. Она сама не заметила, как разговор начал клеиться и ей это, кажется… нравилось?

— Мечта? Ну… каждый солдат мечтает вернуться после похода, а так — нет, наверное. О чём-то глобальном задумываться не очень хочется, да и надо это вообще?

— По-моему, надо…

— Ну тогда… — она задумалась, приложив руку к виску, а потом ей в голову пришла какая-то мысль, потому что она вдруг рассмеялась, прикрывая рот руками — Побыть героем, ну, совершить какой-нибудь бесшабашный поступок, и чтобы потом говорили «Да, это она! Она вытащила десять человек из песчаной воронки, и тащила их на спине до самого города!». Признания, аплодисменты, цветы, всё такое, классно же!

— Ну да, классно, — согласилась Вайесс, и, не сдержавшись, тоже засмеялась. Перспектива геройства даже показалась ей привлекательной.

— Вот мы тут болтаем о всяких высоких материях, а на самом деле… На самом деле я пошла в армию больше не из-за того, что прямо прёт меня от помощи людям, — она снова засмеялась. Теперь для Вайесс этот смех был приятным, дружеским, не как раньше, — у меня отец был военным, не просто рядовым, а командиром Аванпоста. Кстати вроде бы того самого, куда мы сейчас идём.

— Был?

— Он умер два года назад. Ну это неофициально, а так — пропал без вести. Я, если честно, смерти очень боюсь… — Она говорила об этом так спокойно, её голос даже мог показаться безразличным, но Вайесс чувствовала в нём горечь, скрываемую за этой приятной улыбкой. — …и на чужую тоже вряд ли смогла бы смотреть.

Вайесс улыбнулась в ответ. Это было вроде слова «Да», сказанного в полутьме, нарушаемой только блеском глаз и светом сердец, настолько многозначного, что никаким другим словом этого не объяснить. И тут Вайесс впервые подумала о том, что её проблемы — не единственные, и что у других может быть такая же тяжёлая судьба, и вдруг внутри стало так неприятно, как будто что-то в ней сломалось, что-то важное, что не пускало её, настоящую, наружу. И она засмеялась — теперь уже громко, весело, как будто было в этом понимании что-то невероятно искреннее, правильное и простое. Вайесс резко придвинулась и обняла соседку по палатке, крепко, как родную сестру, как семью, которой у неё никогда не было и которую девушка, сидящая напротив, потеряла. Потом она совсем неожиданно для себя заплакала, тихо, почти беззвучно, но в этих слезах было то же самое, что и в улыбке — понимание самой себя и радость от того, что нашёлся человек, который всё понял. Теперь ей по-настоящему захотелось чем-то поделиться, ответить той, кто раскрыл ей свои секреты, даже те, что передаются не с помощью слов.

— Я не знала своих родителей, — вдруг выпалила она, с силой пробивая слова сквозь слёзы, — До десяти лет я жила в каком-то доме на севере Города, эту часть я не очень помню, со мной жили ещё дети и пара девушек, которые за нами ухаживали.

— Это был приют, — это было скорее утверждение, чем вопрос.

— Наверное даже школа. На последнем году нас учили математике.

— Что значит — на последнем? — с недоумением поинтересовалась Макри.

— Я потом убежала. Просто я… ненавидела это место, всей душой ненавидела. За его безысходность, которая просачивалась через пол, стены, потолок этого дряхлого дома, нет, здания — домом я это назвать не могу. Думаю, что так я научилась определять, что думают люди, по глазам, потому что безысходность была и в них тоже. Эти дети даже не играли с мной. Даже не улыбались особо, если вспомнить. Я совсем не знала, что я буду делать дальше, не понимала, куда ухожу, надолго ли и как собираюсь выживать, но будущее казалось светлым, поэтому… — рассказывать об этом было ужасно больно, но Вайесс держалась, не столько ради Макри, сколько ради себя: эта боль, если потерпеть, приносила облегчение. Тайны рассказывать всегда легче, чем хранить, а это и была тайна — страшный секрет её детства, который даже она сама вспоминала редко, боялась.


— Это случилось семь лет назад. Первый год одиночества был особенно тяжёлым. Иногда хотелось вернуться, но я безжалостно убивала в себе это. Много голодала, иногда приходилось не только красть у торговцев, а ещё и самой кормиться. — Макри поморщилась, видимо представив, чем именно, — И в какой-то день я рискнула зайти в паб, видимо надеялась совсем с голодухи и оттуда что-нибудь стащить. Но ты же представляешь, что такое одиннадцатилетняя девочка в лохмотьях, которая шастает по этим заведениям. Мне повезло и за одним из столов не было взрослых, только ребёнок. Моего возраста наверное, мальчик лет десяти. Я прямо с тарелки схватила кусок хлеба и рванула оттуда, столик был крайним, поэтому за мной не погнались. — Макри слушала внимательно, не отводя глаз от собеседницы. Вайесс взглянула на неё и продолжила, — Но самое страшное было не то, что я украла — я делала это много раз и угрызений совести не испытывала. Самым страшным было лицо этого мальчика — такое же, как у меня — маленькое, ничего не понимающее, оно просто застыло и задавало ей, родителям, всему миру немой вопрос «Неужели так бывает?».

На самом деле всё было не так, и Вайесс прекрасно это помнила. На самом деле в тот раз она забрала ещё и неудачно лежавший на столе нож и пыталась смыться вместе с ним, но один из пьяных в стельку посетителей бара — один из тех завсегдатаев, который приходит сюда только чтобы развеять скуку и пытается извлечь что-то интересное из каждого события — всей своей пьяной огромной тушей преградил ей дорогу, сжимая в руке пистолет. Она, конечно, запаниковала и попыталась прошмыгнуть мимо него, так, чтобы он не успел выстрелить. Он успел, но пьяные трясущиеся руки вряд ли могли попасть в юркую изворотливую девчонку. Вместо того чтоб стрелять ещё раз, он схватил её прямо на выходе, крича «Попалась, воровка!» и стараясь заломать ей руки. Она как могла выворачивалась из его хватки, всё ещё держа в руках нож, и вдруг по руке потекла тёплая, красная… кровь. Это была и правда кровь, а нож, так неудачно валявшийся на столе, теперь сидел наполовину в лице этого пьяницы. Руки его вмиг обмякли, и он осел на землю, не в силах остановить кровотечение. Вайесс пулей вылетела на улицу и бежала, бежала, бежала, пока ноги её держали, а после того как ей стало совсем плохо, она вспомнила про хлеб, лежащий в кармане, и тут же стала его уплетать, мешая его вкус с солёным привкусом слёз, градом текущим по серым от грязи детским щекам. Но даже страннее всего этого было то, как тот самый нож пропал. Кажется, уже на следующий день — как только она уснула, его забрал какой-то человек в длинном плаще. Резко проснувшись от шагов и выбежав из своего переулка, она только успела увидеть, как блеснуло что-то, не прикрытое широкими полями шляпы. Но ни о чём из всего этого она говорить не хотела.

— Это ужасно… Нет, ты не подумай, я просто… Я не сочувствую, но это правда несправедливо, нечестно…

— Несправедливо? Да, наверное… Но я как считаю, сильные убивают слабых и это в порядке вещей. Я слабая, остальные — сильные. Я должна была…

— Но так ведь не случилось.

— Не случилось. До сих пор не знаю почему.

— Потому что ты сильная, правда. — Макри тепло взяла её руку в свою и накрыла ладонью другой, — Правда. Я когда говорю с тобой или даже просто наблюдаю, мне кажется, что я становлюсь увереннее в себе, что ли.

— Почему?

— Ну ты… — Макри отпустила руку и задумалась, — Ты решительная, у тебя спокойная речь и даже, даже когда ты не молчишь, ты не очень задумываешься над словами, кому-то это может показаться очень привлекательным. Таинственность и угроза, знаешь ли.

— Так ты ещё и наблюдала за мной? — она ухмыльнулась, — Это что, комплимент?

— Может быть.


***


Уже через полдня пути погода кардинально изменилась: отряд как будто в одно мгновение оказался в буре песчаного шторма. Слышался отдалённый гром, где-то сверху изредка меркали зарницы, и они шли, сбившись плотной кучкой в попытке спастись от удушливого воздуха из пыли и чёрно-коричневого песка, натянув на лицо обрывки ткани и кислородные маски. Сейчас каждый из них мечтал только об одном — не упасть, подкосившись от сильного порыва, не потерять из виду товарища, идущего рядом, остаться в живых. Казалось, сама Пустошь выступает против людей как единый слаженный организм, бросая в бой все свои злые, смертельно опасные силы, не даёт людям пройти дальше, туда, где нет места разумной жизни. Ветер начал усиливаться, а глаза слипались всё сильнее. Теперь Вайесс понимала, что это совсем не от недосыпа. Нарушая однообразный воющий звук шторма, где-то рядом пронеслись, гремя, остатки чьего-то дома в виде переломанных деревяшек и острой щепы, и тут чей-то крик вывел её из бессознательного состояния. Она принялась вертеть головой, искать его источник, но песок надёжно скрывал всё за радиусом в несколько метров.

Буран закончился так же резко, как и начался, и сразу стало видно весь отряд, помятый, уставший, весь в пыли и песке, который теперь приходилось вытряхивать из всех карманов и складок курток. Откуда-то сзади на носилках несли одного парня, и как только они поравнялись с Вайесс, она увидела, что в колене бедняги, пробив его насквозь, торчит острая металлическая балка, а тот крик, что она слышала, скорее всего был его. Она подумала, насколько хрупка человеческая жизнь и насколько тяжело её сохранить в условиях постоянной опасности — в Пустоши. Пустошь была для жителей Арденны адом, где люди никак не могут выжить, а после того, как появились Аванпосты и отступники — живущие вне Города люди, объявленные вне закона — она стала тем, что человек желал покорить, уничтожить, поставить себе на службу, сделать пригодной для добычи ресурсов и жизни вне стен. Никого не волновало, что люди уже живут там, отступников считали не-людьми и просто заразными, поэтому нещадно истребляли в таких походах.

— Внимание! — прогорланил Корас — Мы почти на месте, собрались и бего-ом марш!

Отряд, снова выстроившись в привычную колонну, направился на север. Скоро, перемахнув один из последних холмов, они увидели ровное поле, изредка прерываемое порослью чёрного куста, посередине которого были вразнобой набросаны здания самого разного вида. В центре стояло несколько покосившихся многоэтажек, у двух развалилось несколько этажей, из-за чего они неудобно просели в развалинах. Кое-где виднелись чёрные пятна непонятного происхождения и состава, как будто несколько клякс упало с неосторожного пера. Корас дал знак остановиться и отряд замер. Он взял у Бена бинокль и долго всматривался вдаль, меняя направление взгляда и положение бинокля, как будто пытался высмотреть что-то несуществующее.

— В чём дело? — тихонько поинтересовалась Вайесс.

— Аванпост… Его нет. — ответила Макри, так же беспокойно вглядываясь в изломанную серость разрушившихся зданий. — Совсем нет…

— Неужели здесь раньше кто-то жил… — подумала Вайесс, не сразу поняв, что произнесла это вслух. Город казался вымершим настолько, что даже насекомых не осталось. Корас что-то сказал трём разведчикам, и они направились в город, видимо исследовать местность на предмет опасности или выживших. Уже начало смеркаться и оставшиеся разбили лагерь — ждать вестей от ушедших и отдыхать после перехода.

— Завтра утром будет буря, — пробормотала Макри, когда они вдвоём уселись, накрывшись одним плащом, рядом с огнём. Дров тут конечно не было, зато специальных больших таблеток для костра — предостаточно.

— Почему ты так считаешь?

— Корас сказал, а он знает, что говорит. Ещё одна причина занять город. — Макри потянулась, разминая затёкшие плечи, — Сейчас вернутся разведчики и сразу выступаем.

— Главное, чтобы они вернулись.

— Ну да… — Макри помешкала, прежде чем продолжить. — Кстати, немного странный вопрос, но что ты думаешь насчёт Бога Пустоши?

Вайесс сначала хотела посмеяться, но глаза девушки смотрели достаточно серьёзно, чтобы этого не делать. Бог был легендой, миражом, который видел наверное чуть ли не каждый старик в Городе. Детям рассказывали о Нём страшные истории, мол, не будешь спать — придёт страшный человек с кожей ящерицы и зрачками змеи и заберёт тебя за стены. А взрослые, собираясь в секты, поклонялись ему как высшему существу и молили избавить их от тирании властей, эпидемий или высоких цен. Вайесс вообще не верила в сверхъестественное, ей больше нравилось доверять человечеству и самой себе, чем надеяться на призраков и всё с ними связанное, но следующая фраза Макри немного выбила её из колеи.

— Ты не подумай, я не сумасшедшая, но… мне кажется я видела его. Сегодня, когда мы ставили палатку, на той стороне холма, — она показала на место, откуда пришёл отряд, — там стоял человек и кожа — она отражала лунный свет.

— Ты переутомилась, отдохни. Это просто показалось от усталости, — махнула рукой Вайесс.

— Да нет! Я правда его видела! — не унималась Макри.

— Видела или не видела — другой вопрос. Лично я считаю, что это всё не больше чем выдумка, и как вообще кожа может отсвечивать? — услышав это, она наконец-то успокоилась, видимо поняла, что ни поддержки, ни объяснений не получит. В конце концов, это мог быть один из тех, кто отстал или просто обман зрения…

Больше они об этом не говорили. Разведчики вернулись через полтора часа, измотанные, запыхавшиеся, но без единой царапины. Они о чём-то сообщили Полярнику, и даже в темноте было видно, как сильно он нахмурился, и какими испуганными были его глаза. Он быстрым шагом направился к импровизированному лагерю, приказал затушить костры, засыпать всё песком и выдвигаться. Всё было сделано быстро и без вопросов. Наверное, каждый понимал сложность ситуации, поэтому заминок не возникло. Как ни странно, у Кораса ни разу ни о чём не спросили, а если бы и так, он бы не ответил.

Город окончательно потонул в ночной, беззвёздной темени, в которой тени от фонариков казались то страшными чудовищами, то врагом, затаившимся в засаде, и это требовало от волонтёров ещё больше сосредоточенности. Отряд шёл специальным разведывательным строем, ощетинившись невидимо-чёрными иглами таворов и линиями голубого света, прорезавшего темноту, не оставляющего ей ни шанса скрыться, спрятаться за углами домов. Они проходили мимо двухэтажных коттеджей с выбитыми стёклами, ржавыми фасадами и поросшими вьюнами чёрных кустов металлическими заборами. Кое-где висели мотки колючей проволоки, стояли полурассыпавшиеся каменные гнёзда пулемётов. Но самое главное, что было тихо, как в могиле — ни единого звука не доносилось со стороны продолговатых улиц с поломанным асфальтом, кроме завывания пыльного ветра, к которому скоро добавился гром приближающегося шторма. Они шли медленно, пристально глядя по сторонам и на Полярника, который то и дело отдавал немые инструкции. Под ногами шуршала штукатурка вперемешку с битым кирпичом.

Выстрелы прозвучали внезапно и со всех сторон. Вайесс только успела увидеть, как двое, те, кто были дальше всех, упали замертво, подкошенные автоматными очередями, а потом бросилась к ближайшему углу дома и укрылась за ним. Пули, рассекая и дробя тяжёлый ночной воздух, врезались в стены, ломая деревянные и каменные балки, вздымая тучи старой ленивой пыли, которая вскоре снова оседала на месте, откуда взлетела. Вайесс прислушалась — выстрелы звучали недалеко, но со стороны их свёрнутого лагеря, значит… Значит они специально пропустили разведчиков и их самих внутрь, затаившись, спрятавшись в этой куче хлама так, чтобы у искавших не было и шанса. А теперь зажали в клещи, доведя до нужного места. Это было так просто и так глупо с их стороны попасться, но сейчас уже не было времени об этом думать.

— К чёрту, к черту всё! — Корас орал, стараясь звучным басом перекричать звон и стрекот пуль, — Обратно мы не прорвёмся, поэтому идём в центр и захватываем два здания. Передайте по рации остальным, быстро! Чего стоите, ублюдки, быстрее! — Полярник выходил из себя, и выглядело это действительно страшно, для многих страшнее врага, выцеливающего их через линзу прицела. — На счёт три наша группа прикрывает, остальные отходят!

Макри сидела, обхватив руками голову, согнув ноги в коленях и прислонившись к холодной стене коттеджа. Она плакала. Ей было очень страшно, и Вайесс это заметила. Сразу после слов Кораса она со всех ног побежала к ней, даже забыв про оружие, которое на бегу болталось и билось об спину.

— …Раз…

— Вставай, быстрее! Вставай! — Вайесс потрясла её за плечи, но поднять не получилось. Эту девушку нужно было спасти любой ценой, плевать на остальных, главное — она, она должна жить, иначе Вайесс себе бы не простила, никогда не простила. Они обе заплакали, что сейчас было совсем некстати, и Вайесс быстро стала стирать слёзы обоими рукавами. Новички, даже толком не прошедшие обучение, попавшие в бой на насколько месяцев раньше, чем следовало.

— …Два…

— Мне нужно, чтобы ты выжила! Мне это нужно! — Она уже кричала прямо ей в ухо, силясь добраться словами до самого её существа, потому что времени не осталось совсем, а поднимать её было нужно, было нужно выполнять приказ, иначе — смерть, которую она так боится. И тут Макри подняла голову — доверчиво, легко, с запёкшимися на щеках струйками слёз. Вайесс резко подняла её за локоть и силой сунула в руки тавор. А потом потянула за собой эту наполовину безвольную куклу, у которой из человечности остался только ноющий слезливый страх.

— …Три…

Полярник, Вайесс, Макри и ещё трое, оказавшиеся с ними в одном переулке, резко выбежали на центр улицы и открыли шквальный огонь по окнам, в которых вспыхивали редкие, смертельно опасные всполохи света. Автомат стрелял легко и точно, и на время, пока их вспышки словно забрали эстафету у прежних, ответная стрельба прекратилась, и это дало остальным, а затем и этой шестёрке уйти к центру, оставив двоих мёртвых на съедение растениям и тварям всепоглощающей Пустоши. Эту тактику они повторили ещё дважды, прежде чем оказались в самом центре, и каждый раз успешно, без потерь, но как только они оказались под одной из высоток, по ним открыли пулемётный огонь. Всё, что успела Вайесс — это прыгнуть в сереющий дверной проем и повалить Макри на пол, накрыв её своим телом. Им повезло: пули их не задели, но шестерым из отряда, в том числе и раненому в буре парню на носилках, фортуна не улыбнулась. Они были ближе всего к противнику, и спрятаться было некуда. «Просто не повезло, просто не повезло…» — думала Вайесс, таща девушку наверх по лестнице по следам Полярника. Но если бы им так же не повезло? Если бы рядом не оказалось спасительной двери? Думать не хотелось, хотелось только перемахнуть ещё этаж, а дальше видно будет.

— Шесть, Шестеро, Шесть… — повторяла Вайесс как навязанную кем-то мантру. Из головы упрямо не выходили мысли о шести парнях в самом рассвете сил, отдавших жизни за жизни их, двух никчёмных, слабых девушек, которым на фронте не место. Это не укладывалось в голове.

Вайесс перепрыгивала через несколько ступеней подряд, стараясь успеть за Корасом, даже не думая про то, что у Макри подкашивались ноги, она спотыкалась и падала. Сейчас главным было — не отстать. Враги в любом момент могли пойти на штурм, а если они окажутся внизу и столкнутся с ними лицом к лицу… Тут шансы выжить заканчивались. Она дышала сбивчиво, тревожно, в не привыкших к слишком быстрому бегу с препятствиями лёгких ныло и покалывало. На нужном этаже Вайесс сорвала шлемы с обеих и помахала ими, показывая, мол, свои, и забежала в просторную бетонную комнату под защиту выглядывающих из окон и дверей автоматов. Она усадила почти бесчувственную Макри в безопасный угол, а сама побежала к Полярнику в другой конец комнаты, что-то рьяно обсуждающего с Беном.

— Волонтёр номер 52 докладывает! — она приложила руку к непокрытой голове, даже не заметив этого, но Корас видимо не обратил внимание, — Шестеро убиты пулемётом на девять часов от выхода, кроме меня из прикрытия жива номер 14, погибли… — она по очереди назвала номера убитых, после чего отдала честь и последовала приказу отдохнуть.

Понемногу приходило осознание, накатывало грузной океанской волной паники, которую пришлось всеми силами сдерживать, хоть учащённое дыхание скрыть не получилось. Она присела рядом с Макри, которая теперь смотрела на неё совсем по-другому — не только как на спасительницу, но и как на ту, кто открыл ей глаза на этот жестокий, ужасный, грустный до отчаяния мир.

— Ты спасла меня… Дважды… Спасибо.

— Не за что, — попыталась улыбнуться Вайесс. Получилось плохо.

— Я так… боюсь! — вдруг снова зарыдала Макри, упав в объятия такой сильной, такой невероятно сильной, по её мнению, подруги. Теперь она всхлипывала почти после каждого слова, но хотелось высказать очень многое. — Мне очень страшно! Я совсем не могла двинуться, а ты меня взяла и… потащила, не кинула… И что ты мне тогда сказала, я не забуду, никогда не забуду. Ты правда… Тебе правда нужно, чтобы я жила?

— Правда. — Вайесс присела на колени и обняла подругу в ответ, так сильно, как только могла, прижавшись щекой к её шее, резко отстранилась и схватила её обеими руками за плечи, взглянув прямо в эти зелёные заплаканные глаза, — Правда!

Теперь она сидела, держа голову Макри на своих коленях, и поглаживала светлые, как будто покрашенные волосы, смахивая с них прилипшую городскую пыль. Вайесс подумала, насколько сильно это красивое лицо с точёными скулами, ровной посадкой глаз, фигурными бровями контрастирует с окружающим пейзажем. Оно было лишним в мире камня, бетона и металла, лишним в мире осколков стёкол, разорванных обивок и поломанных кроватей. Но оно теперь было таким родным, таким знакомым, и впервые в жизни у Вайесс появился стимул жить, стимул сражаться — бороться за жизнь этой маленькой, испуганной девчонки, которая сейчас спала, подогнув под себя колени. Может, она сама себе это придумала, а может, Макри и правда стала для неё семьёй. Удивительно, как казалось бы самые незнакомые люди могут стать настолько близки.

— Всё будет хорошо, — всё повторяла и повторяла она, — Ничего не бойся. Я не дам тебе попасть в беду. Не дам…

Долго отдыхать им не пришлось: скоро все были распределены по своим позициям — следить за определёнными областями и не давать врагу застигнуть отряд врасплох. «Счастливчики» выглядели подавленными и уставшими. Ещё бы, такое после трёх вылазок без проблем, ещё и восемь погибших… Всё это влияло на состояние бойцов, у которых, по-видимому, теперь голова была заполнена мрачными, безнадёжными мыслями. Вайесс, к счастью, определили недалеко от Макри, но к её разочарованию, ещё ближе к Корасу, который не только не давать халтурить, но ещё и постоянно бубнил в радиоприёмник.

— Я отряд шесть, вызываю центр. Я отряд шесть, вызываю центр, ответьте! Аванпост уничтожен, в городе закрепились, есть потери. Повторяю — в городе закрепились, есть потери. Пришлите подкрепление. Центр, пришлите подкрепление!

Вайесс подумала, что никто за ними не придёт, никому они не нужны и теперь придётся надеяться на удачу. Для неё это было привычно, только враг изменился, а остальным доставляло жуткое беспокойство. Так получилось, что во время последней атаки отряду пришлось разделиться, и они закрепились на пятом и шестом этажах двух из трёх целых многоэтажек. Иногда где-то дальше, в другом здании, иногда здесь слышался треск автоматных очередей, когда отступники — а по словам Кораса, он понял, что это именно они, когда осмотрел одежду и лица тех двоих, что пытались штурмовать дом — забирались в соседние здания и вели перестрелку с солдатами Арденны. Казалось, ночь — беззвёздная, тёмная, как смоль — длится вечность, но волонтёрам это было на руку: облегающие чёрные куртка и бронежилет со шлемом надёжно скрывали их в темноте от нападавших, а заранее надетые пламегасители помогали спрятать выстрелы.

Бой не утихал ни на минуту — волонтёры меняли позиции и отстреливались от пытавшихся перехватить преимущество отступников. Ближе к рассвету те попытались снова штурмом взять дом. Вайесс отправили на этаж ниже, вместе с ещё двумя стеречь лестницу, и как только появятся враги, предупредить тех, что наверху, но всё пошло не по плану. Они сидели, прислушиваясь к каждому звуку, ища среди какофонии выстрелов и криков шум шагов ниже по лестнице, но отступники начали подниматься только через пять минут. Стук ботинок по ступенькам был всё ближе и ближе, и когда врагов отделял только один пролёт, один из волонтёров запаниковал. Вайесс среагировала быстро, попытавшись схватить того за шиворот куртки, но даже этой скорости не хватило и он, крича и вскинув штурмовую винтовку, сбежал по лестнице, стреляя по пути по всему, что движется. Прозвучала глухая очередь и тело незадачливого парня свалилось с лестницы, перекатываясь через ступеньки. «Глупая смерть» — подумала Вайесс, широкими шагами перемахивая через пролёты доставлять сообщение Корасу. Полярник и Бен, получив сведения, в мгновение ока оказались на лестнице и сбросили по очереди каждый по две гранаты в тёмную глубину пролёта. Раздался взрыв, комната заходили ходуном, зашатались даже опорные стены, из двери послышались сдавленные крики умирающих.

— Добейте, — приказал Корас четверым стоящим перед ним.

Тогда Вайесс второй раз в жизни убила человека. Выйдя из двери, она сразу же чуть не напоролась на автоматную очередь, просвистевшую в полуметре от шлема. Реакция сработала на удивление хорошо: подавшись в противоположную сторону, она в тот же момент вскинулась и выстрелила в место, откуда слышала звук и где стоял отступник, на короткое мгновение на свою беду оказавшийся в луче фонарика. Тень вскрикнула и повалилась на пол, кто-то добил неудачливого врага. Под обломками насчитали десять трупов, признаков жизни никто не подавал, но в каждого на всякий случай пустили очередь, если это позволяли придавившие их плиты. На удивление, её не вырвало, как некоторых, только пришло отвращение и чувство выполненного долга, скорее всего, потому что с ней такое уже случалось. Она не могла подойти ближе, чтобы рассмотреть свою первую жертву — граната взорвала не только людей, но и опоры лестницы, которая провалилась, отрезав путь отступления метрами пятью пустоты, но в то же время это дало возможность не беспокоиться об атаке снизу так, как раньше.

Здания сверху вниз понемногу освобождались от ночных теней, еле-еле, из последних сил сползавших в какие-то переулки, ни разу не видевшие солнца. Пыль и песок, теперь позёмкой стелющиеся по проспектам и нижним этажам домов от внезапно налетевшего ветра, изредка собирались в знакомые уже смерчи, чтобы через какие-то минуты снова распасться на тысячи сверкающих кусочков разноцветного налёта и осесть ровным слоем на асфальт и бетон мёртвого города. Где-то на горизонте замаячила буря, ровной стеной чёрного песка простиравшаяся на много километров вширь. Она двигалась хаотично, было видно, как крутится огромными замысловатыми завитками, образуя то провалы, то выпуклости, чёрное матовое зарево. Она шла со стороны восхода, быстро, бесшумно, как огромный хищник, подминая под себя холмы, низины и поросли металлического куста, застилая поднимавшееся только солнце тёмной пеленой неизвестности. В одном здании стрельба ненадолго прекратилась, и Вайесс получила передышку наслаждения тишиной, зато в соседнем, кажется, стала ещё интенсивнее. Всё реже звучали в конце комнаты просьбы о помощи, Корас почти оставил попытки связаться со своими: сигнал не проходил, может, глушился бурей, а может, ещё чем. В конце концов положив наушники и микрофон на молчавший приёмник, он обратился к остальным.

— Сами понимаете, положение удручающее и нам нужно вместе решить, что будем делать дальше, — сказал он, когда все десятеро пододвинулись поближе, усевшись в круг в безопасной части комнаты, — Кратко описываю ситуацию: связи нет, еды на три дня на всех, воды на пять, мы в окружении и выбраться по лестнице не получится. Никакого специального снаряжения, кроме верёвок, но по внешней стороне здания не спуститься, там всё простреливается. Какие-нибудь идеи?

Все молчали. Не то чтобы они были глупыми или не могли предложить идею, скорее не хотели, боялись. Их можно было понять — из тридцати человек, отправившихся на задание, только один до этого побывал в настоящих боях, остальные были Волонтёрами — просто пушечным мясом, просто неопытными молодыми ребятами, оставленными на попечительство старшего, и теперь им было страшно, как никогда в жизни. Они всё ещё хотели жить.

— Так можно же не спускаться по внешней, — спустя минуту раздумий подал голос один из парней. У него был странный говор: он часто делал акцент на конец слова, но на тренировках, болтали, он был лучшим в стрельбе, поэтому на это не обращали внимания, — Спустимся по лифту. Здесь его завалило, но мы ходили на четырнадцатый, там проход открыт, и, судя по всему, шахта тоже цела. Там можно спуститься по верёвке, а дальше… — он взял кусок какой-то доски и принялся рисовать на полу примерную карту прилежащих улиц, — дальше выйдем сюда, к ближайшему коттеджу, и всё, мы свободны, они нас не достанут.

— Мэл, я правильно помню? — спросил Корас, вглядываясь в лицо и стараясь вспомнить имя.

— Так точно, сэр! — он попытался встать, чтобы вытянуться по струнке и приложить руку к козырьку, но вовремя вспомнил, что они не на плацу и тем более не в лагере.

— Вольно, малой. — Полярник улыбнулся, видимо радуясь, что нашёлся хоть один инициативный, — Но как ты собираешься пройти мимо патрулей?

— Сэр, через час-два здесь, по всей видимости, будет чёрная буря, гораздо сильнее той, в которую мы попали в самом начале, а в ней ничего не видно на расстоянии метра. — он нелепо вытянул руку, видимо что-то проверяя у себя в голове, — Спустимся до самого нижнего этажа, где сможем выйти, а там уже спрыгнем или на верёвках.

— Отлично, а что насчёт второго отряда?

— Здесь… — Мэл замолчал, раздумывая, потом развёл руками, — Связь накрылась, без неё мы ничего не сделаем, а попробуем спасти их своими силами — погибнем. Остаётся только предоставить их самим себе.

— Оставить их на произвол судьбы, да? — Он в упор посмотрел на парня, как будто ожидая ответа, но Вайесс поняла, что это совсем не было вопросом. Она перехватила его взгляд и он был… таким же, как тогда в лагере — пустым, стеклянным. — Необходимая жертва, значит…

— Нам нельзя это так оставить! Нам нельзя их оставлять! — выкрикнул кто-то высоким, даже писклявым голосом. Все посмотрели на него так, как будто он сказал какую-то запретную истину, которую никто не хотел услышать. Больше он ничего не говорил.

— Геройство давно не в чести. — бросил Полярник. Эта казалось бы простая, незамысловатая фраза так сильно резанула каждого, кто сидел сейчас рядом с ним, что всякие разговоры теперь отпали сами собой. Раз и навсегда. — Буря скоро будет здесь. Действуем по плану.

Корас раздал всем указания, после чего решил в последний раз проверить рацию — безуспешно. Брали по минимуму — только самое необходимое. Часть вещей — те, что для комфорта и удобства — оставляли здесь. Вайесс собиралась в самом углу, ближе к соседнему дому, где располагался второй отряд. Буря почти достигла города, когда стало совсем тихо. Стрельба и крики прекратились. Совсем. Было слышно только резкое дыхание ветра-предвестника бури и песка, уже колотящего по разбитым стёклам. Это молчание пугало больше, чем стрёкот пулемётов, больше, чем крики умирающих, к которым они уже привыкли за много часов боя. Было видно, как насторожились остальные, тоже прервав беседу и переглядываясь в немом непонимании. Что-то в этой тишине было не так — её не должно было быть, она была неприемлема, невозможна на земле смерти, пахнущей кровью погибших сейчас и прахом умерших много сотен лет назад. Вайесс тянуло посмотреть в окно, тянуло предчувствие, что она увидит там сейчас нечто важное, невероятно важное. Она не выдержала и аккуратно высунула голову — ничего не изменилось, кроме того, что вдруг в бликах умирающего в буре солнца сверкнуло дуло пулемёта, направленное прямо в их сторону с этажа, где… оборонялись союзники. Ей понадобилось всего мгновение, чтобы всё понять.

— Ложись!

Звук разрывающихся пуль ворвался в комнату настолько резко, что заложило уши, Вайесс закрыла глаза и обхватила руками голову, стараясь хоть как-то отгородиться, спастись от непрекращающейся стрельбы. Они рикошетили, свистя и постанывая, разбивали остатки окон, ломали некрепко соединённую кирпичную кладку и выбивали яркие жёлтые искры. Вайесс не помнила, сколько это продолжалось — час, полчаса, пять минут — но всё это время показалось ей вечностью, и только когда чёрный песок отделил два дома друг от друга, пулемёт замолк, выплюнув наугад последние несколько очередей, а она через силу заставила себя открыть затёкшие от страха глаза. Двое были мертвы — тела их были разворочены непрекращающимся огнём, теперь они казались просто грудой мяса. Где-то в стороне лежал Корас. Рядом с ним суетилась Макри, наскоро перевязывая раны, ей помогали остальные, подавая нужные лекарства и шприцы. Она плакала. Корас был жив, но раны были тяжёлые, вокруг было много крови. Он часто и тяжело дышал, иногда кричал, когда Макри ставила очередную повязку. Самое страшное, что спасать его приходилось в кромешной темноте: на свет могли начать стрельбу, и нужно было закрывать своими телами от песка, который могло занести в раны, и тогда началась бы инфекция. Вайесс вдруг захотелось заплакать, бросить это всё, броситься вниз, скинув на пути автомат и броню, убрать этот груз отчаяния, злости и ответственности за жизнь других. Она ненавидела себя, ненавидела всем сердцем за то, что решилась на вступление в Волонтёры, ненавидела этих людей, заставлявших её сражаться, ненавидела весь мир, заставлявший её сражаться, ненавидела командира, теперь бросавшего их на произвол судьбы, так же, как они бросили ребят из соседнего здания. Это было нечестно, неправильно, не так, как она хочет. Но была ещё Макри, а Макри не справится одна, поэтому она должна помочь ей, собраться, а потом делать что хочет. Что плохого в том, чтобы не бороться, что плохого в том, чтобы быть счастливой просто так? Почему она должна страдать, раз она не хочет? Неужели ей не могут помочь, направить, зачем её заставляют всё делать самой? Ни Вселенная, ни кто другой не давали ответы на эти вопросы.

Но теперь, когда осталось всего девятеро, план становился куда проще и усложнялся только раненым Полярником. В буре все устройства откажут, и неизвестно, когда они восстановятся, а Корас — единственный, кто мог бы вывести отряд куда нужно без электроники. С другой стороны, откажут и устройства наведения у врага, если таковые есть, что играет им на руку.

Верёвка оказалась на удивление прочной, и они спускались по двое, надев перчатки, чтобы не стереть руки, даже не подсвечивая себе фонариками. Шторм бушевал всё сильнее, завывания его становились всё яростнее и громче, но он, враждебный, злой, всё же помогал скрывать передвижение волонтёров, заглушая их движения своим рёвом. Им повезло спуститься прямо на первый этаж и встретить только двух охранников на выходе; наверняка их было гораздо больше, но в такой темноте они не могли прийти на помощь. Первая двойка без проблем разобралась с застигнутой врасплох охраной и подала знак остальным спускаться. Предпоследним опустили Кораса, привязав импровизированные носилки из досок и белья к двум верёвкам, за ним спустился Бен, прикрывая отход.

Теперь они шли кучкой, хоть немного прикрывая раненого от песка, надеясь и молясь не встретить никого на пути из города и шагая настолько тихо, насколько они были способны. Буря била песком прямо в стёкла шлемов, мешая обзору, поэтому они несколько раз бились об стены и столбы, каждый раз зажмуривая глаза и надеясь, что никто не услышит, и каждый раз фортуна оказывалась на их стороне. Макри шла впереди, вздрагивая от каждого шороха и шарахаясь в сторону от всего, на что падал её взгляд. Макри боялась всю жизнь. В детстве её за это много дразнили, когда она подросла, уже били. А она никогда не давала сдачи — просто не могла, не хватало сил. Однажды она решилась рассказать родителям. Мам сказала, мол, ты же девочка, это нормально, что ты слабая. А отец дал ей сильную пощёчину и сказал: «Если хочешь драться — дерись». Потом они много ругались, а Макри плакала, то ли от того, что семья ссорится, то ли от того, что слова эти и пощёчина — всё было правильным. Но сдачи она так и не даст, а через год, на свой восемнадцатый день рождения, пойдёт в Волонтёры со слезами матери и крепким рукопожатием отца — пойдёт в надежде доказать самой себе, что она чего-то стоит.

— Стой! Не стреляй!

В тот момент Вайесс первая заметила стоящего впереди человека, но нервы Макри окончательно сдали, и она выстрелила, прежде чем кто-нибудь успел ей помешать и прежде, чем крик донёсся до её ушей. Она сразу же упала на колени, как будто попали сейчас в неё, а не в отступника. Шлем пришлось оттирать от резко накатившей рвоты, а она никак не могла прийти в себя.

— Идём, быстро! — кричала Вайесс, удивившись нахлынувшей злости. Теперь их услышали, за ними пошлют людей, им не сбежать.

— Простите… Простите… — рыдала Макри. Сил встать и идти не осталось. — Простите…

— Хватит… — Бен присел на корточки и обнял судорожно плачущую девушку, пока Вайесс ходила из стороны в сторону, что-то бормоча себе под нос и всем своим видом показывая злость и негодование. — Это же не твоя вина. Ты просто испугалась, и ничего в этом страшного нет, правда? — речь его была успокаивающей, мягкой, не чета остальным, и добрее голоса, казалось, Макри ещё не слышала, — Все боятся, это нормально, и то, что ты не побоялась выстрелить и сразиться со своим страхом, достойно не наказания, а похвалы.

— Быстрее давай, они уже идут, — крикнула Вайесс, услышав крики и вроде бы топот шагов со стороны многоэтажек. Бен не то что не обратил внимания, он даже не повернулся, не отводя взгляда от зелёных глаз.

— Ты ведь не пугливая, верно? — Бен не был намного старше Макри, но наставлял её как собственную дочь.

— Угу, — еле слышно ответила та, смахивая последние слёзы.

— Хочешь сражаться за свою жизнь — иди и сражайся, ладно? — одни эти слова были лучше сотен других наставлений, это были слова её… отца. Бен встал, что-то решив, но потом сел обратно и в последний раз взглянул в лицо Макри. — Отдай это моей семье, когда вернёшься.

Эту улыбку — последнюю, обворожительную, как весеннее солнце, она видела всего мгновение, но в тот момент она поняла, что больше не увидит её никогда, ни у него, ни у кого другого. Она не заплакала, только улыбнулась в ответ и схватила его за руку, которую он сразу же одёрнул и рванул в бурю, туда, откуда они бежали.

— Уходим! — крикнула Макри, и Вайесс показалось, что сквозь стекло шлема и чёрную мглу её глаза заблестели. Все безоговорочно послушались.

Где-то далеко позади стрельба прекратилась. Бен держался достаточно долго, чтобы дать им уйти. Теперь он был мёртв. Макри не обернулась, только взглянула на свёрток, который изо всех сил сжимала в руке и только сейчас заметила — из порезов на пальцах и ладони шла свежая, казавшаяся в темноте чёрной, кровь. Она захотела заплакать, но что-то внутри теперь не позволяло ей дать слабину, и это была часть его души, отданная последней: «Спасибо, Бен…». В свёртке лежала обагрённая кровью белая пятиконечная звезда.


***


Деревня, на которую они наткнулись, была похожа на ту, которую Вайесс однажды видела в старой детской книжке. Отличалось только тем, что здесь никто не жил уже бог знает как давно, а крыши полностью осели и скрылись в зарослях плюща и тёмно-зелёной травы. Они вышли из города совсем недавно, а казалось, прошло уже много дней. Главенство сразу принял Мэл, и всё единогласно приняли решение обойти город и попробовать вернуться сначала к месту лагеря, а потом по знакомой дороге к Аванпосту. Но чем дальше они отходили, тем более непонятными и незнакомыми становились места. Бумажные карты не помогали совсем, и кое-кто уже начал паниковать, другие просто отказывались идти дальше. Через полдня пришлось повернуть обратно, но прошло три, четыре часа, а места сражения с его многоэтажками так и не было видно. Погода была ясная, жаркая до самой ночи, буря прошла, оставив за собой холмики налетевшего черного песка, но даже так пейзажа не узнавал никто. Корас никак не открывал глаза, видимо раны были слишком тяжёлыми, но лекарства понемногу помогали и жар спадал. Стало понятно, что они заблудились. Еда и вода стали пропадать просто на глазах, но злость Вайесс на этих никчёмных слабаков, которые просто не умели потерпеть, не помогала никак, а в итоге ещё и пришлось делиться своей, скрепя сердце. Мэл как мог пытался избежать паники и вернуть дисциплину, но ему это не удавалось до тех пор, пока далеко впереди не замаячили зелёные блики. Сначала показалось — мираж, но когда подошли ближе, обнаружили, что ошиблись и сразу приняли решение разбить лагерь и остаться тут, пока не поймут, что делать дальше: деревня была оазисом спокойствия среди бесконечных равнодушных песков, но так было только на первый взгляд, и им пришлось сразу в этом убедиться. Тот идиот, который ратовал за спасение второго отряда в городе, тотчас же побежал к роднику, забыв про все предупреждения Полярника. Его никто не остановил — либо все уже потеряли человечность и просто считали его за лишний рот, который нужно кормить, либо просто не осталось ни сил, ни желания спорить. Пустошь здесь ощетинилась особенно злостно, уничтожая появившиеся ниоткуда враждебные организмы, намеренные использовать её скрытые красоты ради себя. Смерть стала освобождением от страха и боли, и многие перестали её бояться как чего-то неизбежного и обычного. Никто, кроме Макри, не улыбался. А она держалась на удивление стойко, словно смерть Бена как-то повлияла на неё: Вайесс больше ни разу не увидела её слёз.

Она уже второй день пыталась вспомнить, где могла видеть эту звезду. Мирно потрескивал костёр, отражаясь в целых стёклах заросших зеленью деревянных домиков. Никто не разговаривал — все просто сидели, либо грея руки у костра, либо расхаживая взад вперёд и рассматривая карту в руках у Мэла. Вайесс единственная ушла за хворостом, а Макри всё меняла бинты Полярника и лечила его, как могла. Этой ночью парень, который выпил из родника, умер от ожогов и опухолей по всему телу. Он мучался, но почти не издавал звуков — рот и горло скоро вздулись и опухли, а под конец начали гнить внутренние органы. Нервную систему переклинило, и последние полчаса жизни он просто хрипло дышал, лёжа в одном из домов. Его даже не пытались спасти. Стало понятно, о чём говорил Полярник у первого привала — больше никто не отважился забирать что-то у отравленной земли и даже касаться умершего. Никто, кроме Макри, не решился предать его земле, и ей пришлось самой искать ткань, чтобы обернуть его, выкапывать могилку и хоронить непутёвого. После смерти Бена чувства как будто пропали, совсем. Думалось только о том, как помочь остальным, выжить самой и продолжать сражаться, как завещал он. «Он был идеален» — подумалось ей. Идеальный лидер, идеальный человек, идеальный мужчина. Наверняка его семья его очень любит и… ждёт, а он их оставил ради товарища, ради незнакомого человека и непонятно, зачем. Об этом как-то зло выразилась Вайесс, когда помогала ей тащить труп к могиле, мол, Бен «умер дураком». Макри поправила её: «Не умер эгоистом».

— Я вообще против подобных выходок, — сказала Вайесс, когда они закапывали обгоревшего недалеко от лагеря. — Ну погиб, и для чего? Оставил нас одних, без командира и навигации, кто будет теперь отвечать за вещи, за здоровье, за всё остальное? — она развела руками, — Не люблю людей, бросающих других.

— Ради нас он погиб… — Макри не очень любила спорить, тем более там, где заведомо проиграет, но здесь было дело принципа, — Бен спас нас.

— Ну спас, ладно, допустим. Побежал навстречу своей смерти, а ты бы так сделала? Я бы нет, и осталась бы жива.

— Каким образом? — Вайесс казалась ей гораздо более чёрствой и неприятной, чем в первую встречу. Может, война так повлияла на неё, а может Макри просто старалась не замечать её настоящую.

— Организовала бы оборону, наверное… Чёрт, я же не он, он бы что-нибудь придумал, в любом…

— Ага, ты не он! — Макри вымещала злобу на лопате, копая всё быстрее и быстрее, — А как бы поступила ты? Вернее, как ты не поступила?

— Я не умерла. Поэтому сейчас стою здесь и помогаю тебе нас спасать. Можешь называть меня эгоисткой, но на самом деле я правда за тебя беспокоюсь!

— «За меня беспокоишься», «нас спасать», а на остальных наплевать, да? На Бена наплевать? — она чуть не заплакала, но вовремя вспомнила о своём обещании, — Если сама не хочешь им помочь, я хочу, чтобы ты помогла мне! Помоги мне их спасти!

— А ты изменилась… — Вайесс демонстративно скосила глаза.

— А ты нет! — глаза Макри заблестели, и Вайесс вспомнила этот блеск — такой же, как тогда, перед уходом из города. Теперь спор не хотелось продолжать ей, а Макри, похоже, поняла, что впервые в жизни победила.

Такого заката, как тогда, Вайесс не видела ни разу в жизни — люди, живущие на нижних этажах Арденны, вообще не видят из-за стен ни закатов, ни восходов. Красно-жёлтое зарево моря окаймлялось сверху сплошной пеленой серых туч, отчего цвета казались ещё ярче. Где-то посередине висело одинокое облако-остров, на котором солнце огнём вырезало симметричные зазубрины. Само солнце уже скрывалось за горизонтом, но девушки не могли оторвать взгляда от этого зрелища до самого конца. Они уже заканчивали, когда услышали позади звук приближающихся шагов. Парень шёл от костра, еле переставляя ноги, винтовка, небрежно перекинутая через плечо, мерно позвякивала о пояс. В свете фонарика его лицо было красным, рядом с глазами пролегли морщинки, губы были плотно сжаты.

— Келли? — парень натужно кивнул, — Помочь пришёл? Третьей лопаты нет, тогда если только сменишь кого-нибудь из нас. — Вайесс помнила Келли. Но не такого, который стоял сейчас перед ними — осунувшегося, испуганного, замкнутого, гнувшего спину от веса автомата; тот был шутником, юмористом, всегда на позитиве, он часто болтал с другими на первом переходе, рассказывал смешные истории из жизни, поднимал настроение… У этого выражение лица было совсем другим.

— Он был моим… — его голос в темноте звучал страшно, звук был хлюпающим, прерывистым и выходил не из горла, а откуда-то изнутри. Он поднял заплаканные красные глаза. В причёске, некогда ухоженной и даже красивой, зияли участки лысины. В левой руке он всё ещё держал вырванный клок волос, видимо, не смог разжать, — лучшим другом…

— Он мёртв. — Вайесс положила ему руку на плечо. Она всегда считала — лучше правда, чем обман, который потом тебе же и боком. — И ничего ты с этим не сделаешь.

— Дайте мне… — он с усилием произносил слова, выдавливая их из себя и изо всех сил пытаясь не заплакать, — поговорить с ним наедине.

— Послушай, дай нам закончить. — Вайесс не отличалась особой учтивостью и даже не пыталась это скрывать. — Мы сделаем холмик, насыпем камешков, поставим крест и потом дадим вам время.

— Я… сделаю это сам. Дайте мне лопату. — твёрдо произнёс он.

— Уверен, что справишься? Помощь не нужна? — спросила Макри.

— Да. Просто оставьте… — девушки переглянулись, словно подумав об одном и том же, но противиться не стали и протянули лопату к трясущимся рукам, из которых выпали волосы.

— Что Пустошь делает с людьми… — протянула на выдохе Вайесс, когда они отошли на достаточное расстояние. Макри не ответила, уставившись в землю. Когда они обернулись, Келли смотрел вверх, стоя на коленях и сжимая в руках что-то торчащее из земли, но в темени было не разобрать что. До них ещё долго доносились его крики и заунывное «Прости».

Маленькой доли сухпайка на ужин было, конечно, недостаточно, но теперь не было ни возражений, ни краж — завывания Келли наверняка слышали и здесь. Ели молча, только изредка подбрасывая сырые доски в огонь и посматривая в сторону холма с могилой. Доски, собранные в домах, горели плохо, брызгая, шипя и расползаясь, но выбирать не приходилось. Макри сидела, замкнувшись в своём собственном мирке и напрочь забыв про еду — её голову посещали всё новые и новые мысли, которые она не успевала обрабатывать, в то время как Вайесс уплетала за обе щеки, не упуская ни секунды, боясь потерять время на незначительные мелочи. Все думали об одном и том же — еды ещё хватит на пару дней, но нужно было срочно добыть воду, а откуда, если не брать из рек и ручьёв, никто не знал.

— Я уже ненавижу это место! — выпалил Навин, когда с ужином покончили, но каждый остался на месте, не имея никакого желания идти спать в этом богом забытом, смертельно опасном месте. Как рассказывала Макри, Навин дома изучал Пустошь, поэтому у него уже были какие-то знания в этой области, например, насчёт опасных растений и ягод, но и он не мог сравниться в этом с Корасом, который всё ещё был в коме, и, по прогнозам, должен был очнуться не раньше, чем завтра утром. Навин был кучерявым брюнетом, но особенностью, которую отметила Вайесс, были его бегающие, немного суженые глаза, смотревшие подозрительно и надменно на всё, что видят. Несмотря на это, плохим человеком он не был.

— Дерьмо! — вскрикнул Мэл, с силой бросив свою пустую упаковку под ноги, она со звоном ударилась о корягу и отлетела. — Из нас каждый ненавидит его, каждый! Может быть ты нам скажешь, где искать долбаную воду?! Не такую, от которой выворачиваешься наизнанку и дохнешь через пару часов, а такую вот. — он потряс одной из пустых фляг прямо перед носом Навина, отыгрываясь на нём от злости и неспособности отыграться на самой Пустоши.

— Скажу, почему нет. — пробормотал он, уставившись на флягу почти в упор, призывая убрать смертельное оружие Мэла обратно в рюкзак и заставляя всех в один момент с недоумением посмотреть на себя. Навин криво улыбнулся. — Завтра примерно в одиннадцать утра пойдёт дождь.

— Какого хрена ты несёшь? — не унимался Мэл, — Дождя не было уже месяц как здрасьте, с чего он пойдёт сейчас?

— Это растение, — он показал на стебель с треугольно-порванными листами, сложенными в небольшую чашу, — митолия лечебная — так сворачивает листья за сутки до дождя, чтобы успеть собрать всю влагу в полый стебель. Есть и другие признаки, но этот — самый точный. — с гордостью завершил он, прямо наслаждаясь взбешённым видом товарища.

— И ты говоришь нам об этом только сейчас?! — Мэл взял несопротивляющегося травника за грудки, но, внезапно остыв, передумал и отпустил, грузно бухнувшись обратно на своё место. — Ладно, плевать. Главное, мы эту инфу хотя бы получили.

— А ещё мне интересно, что это висит вон там — Навин, не обращая никакого внимания на новые гневные тирады Мэла, обескураженного тем, что его перебили, указал пальцем на нечто, висевшее на одной из стен дома. Фонарик не понадобился, Навин знал это что-то наизусть — Оно выглядит как улей, но улей полон пчёл, а этот полностью полый и твёрдый, как будто из глины. Причём оно точно природного происхождения — есть характерные… — Вайесс прыснула, представив, как смешно и органично он будет выглядеть в очках и где-нибудь в исследовательском университете, рассказывая лекцию. Его уже никто не слушал — Вайесс быстро отходила от недавних событий, а остальные никак не могли забыть, поэтому не получалось отвлечься.


***


Хелбер как раз выкидывал остатки своего ужина, когда все, наконец дождавшись Келли, теперь шедшего гораздо увереннее, чем раньше, решили развернуть термоконусы, пойти спать и набраться сил на завтрашний день. Несмотря на неприязнь, которую они испытывали в деревне, дом всё ещё был самым безопасным местом в округе. Мэл немного истратил баллончик репеллента, осевшего на доски вокруг, потому что по его словам, «с этими насекомыми невозможно спать!». Хелбер первый вызвался стоять на часах — он вообще привык всё делать первым и считал, что инициативность всегда окупается, ну и ещё не придётся просыпаться посреди ночи и засыпать дважды, мучая и без того уставшее тело. Было холодно, ещё и винтовка неприятно морозила спину. Он перебросил её через другое плечо в попытке устроиться поудобнее. Сидеть на холодной земле тоже было неприятно, и хоть он подстелил спальник под себя, это не помогло. «А им сейчас тепло» — подумал он, но тут же осёкся: завидовать неправильно, а от этих мыслей ещё и глаза закрывались. Где-то далеко, в паре километров отсюда, громко шумело чернеющее пятно леса, и изредка налетающий ветер приносил еле чувствовавшийся запах хвои и подзола. Застрекотали цикады, принося антураж поздней ночи, расплывающийся в лунном свете беззвёздного равнодушного неба, где тёмными частями неопределённых фигур быстро плыли облака, то рассеивая, то собирая в одну точку свет. Хелбер любил ночь и часто вместе с Корасом наблюдал за звёздами, но сегодня ему не дали такой возможности.

Тени становились всё шире и страшнее, но он не обращал на них внимания, теперь пристально рассматривая улей, который нашёл Навин. Глаза потихоньку начинали заплывать от усталости, она была томным приятным забытьём, в которое хотелось провалиться с головой, но такой роскоши принципиальный Хел себе не позволял. В улей заползали ночные тени, сначала маленькие, потом побольше, они шуршали и двигались, то прячась от лунного света, то выползая наружу. Одна из теней была похожа на огромного мохнатого шершня, забирающегося внутрь улья, ему даже показалось, что она шевелит мохнатой толстой лоснящейся шеей и вытаскивает ядовитое жало, готовое к атаке. Хелберт был не из боязливых, но даже он на всякий случай включил фонарик и, тяжело дыша от испуга, проверил необычное изобретение Пустоши. Но оно было таким же пустым, и он успокоился, вернувшись на место дозора и перестав следить за необычным. Через пару минут из палатки вышел Келли, который должен был теперь стоять на стрёме до самого рассвета. Хел отправил его обратно, не обращая внимания на его упрёки и поучения: ему хотелось побыть наедине с собой и с темнотой ещё немного и подумать о всяких вещах. Хелберт опустил забрало шлема пониже, спасаясь от насекомых, и устроился поудобнее у стены, закинув руки за голову…


***


Мэл растолкал Вайесс прямо к рассвету, когда солнце уже поднялось над горизонтом и небо окрасилось в голубой, но первым, что она увидела, было не оно, а смертельно бледное лицо нового командира и круглые от испуга глаза. Он приложил палец к губам и остороно позвал её за собой, показав жестами не будить остальных. Происходило что-то странное, жуткое, и Вайесс насторожилась: что могло заставить Мэла разбудить только одного и почему именно её? Перепрыгнув через стену, она сразу всё поняла: парень, который первым стоял на часах, — кажется, его звали Хелберт — лежал без движения на животе посреди заросшей улицы во всей экипировке и с надвинутым зеркальным забралом. Форма была необычно велика ему, как будто внутри был слой пенопласта, расширяющий её. Вайесс вспомнила лицо Хела прошлым вечером — он даже казался ей красивым: симпатичный парень с романтичным взглядом её возраста, может на год старше, но сейчас это её уже совсем не волновало. «Казался» — потому что она уже была готова к худшему.

— Я ещё не трогал его, сразу позвал тебя, — тихо сообщил Мэл.

— Почему не Макри или Келли? — поинтересовалась она, — Он вообще следующий должен был дежурить.

— Ты не запаникуешь, — после небольшого размышления бросил он. Вайесс ухмыльнулась.

— Давай я переверну, — сказала она, когда они приблизились и стали рассматривать тело, — отряду ещё нужен командир.

Мэл молча кивнул, но было видно, что с затеей он не согласен, скорее просто не хотел с ней спорить. Вайесс натянула перчатки, потом подумала, застыв на секунду, и попросила у Мэла вторую пару. Надев и их, она осторожно и медленно наклонилась к Хелу, будто боясь, что он может на неё напасть, и приложила два пальца к слишком сильно вздувшейся сонной артерии — пульса не было. Бережно взявшись за руку, стараясь не повредить не то форму, не то саму конечность, она перевернула труп и отскочила, взявшись за нож, как только он упал на спину. Мэл понял, что не ошибся в выборе — девушка была осторожна в любом деле. Снова подойдя, она резко откинула забрало и увидела то, отчего Мэл закрыл рукой рот, еле сдерживая рвоту. Лицо Хела было безобразно изуродовано, во все стороны торчали жёлто-чёрные синяки, скулы и вены выпирали через омертвевшую пожухлую кожу, как будто из парня высосали все соки. На месте глаз оказались два чёрных провала, но ни крови, ни следов от неё не было. В виске, открывшемся после снятия шлема, зияла дыра размером с кулак. Сняв верхнюю одежду, Вайесс увидела, что всё тело в том же состоянии, что и лицо: в организме Хела больше не было воды. Ни следов животного, ни нор нигде они не обнаружили, а болезнь не вызывает такие раны, даже та, которая убила друга Келли. Они оглядывались в поисках подсказки или того, что убило беднягу, пока взгляд их не остановился на улье, всё так же пусто и мирно висевшем в нескольких метрах от них, но запечатанном снизу свежей жёлтой заплаткой. Вайесс сразу почувствовала неладное, вскинулась, выпустив в него очередь, и сразу же поняла, что убило парня: улей разбился как керамическая чашка, разлетелся на множество осколков, и из него вылилось несколько литров свежей, бардовой крови.


***


Они похоронили его недалеко от предыдущей могилы до того, как проснулись остальные, а кровь засыпали чёрным песком: Мэл не хотел возникновения панических настроений, они были бы сейчас совсем некстати. Отряду он сказал, что Хелбер умер от болезни, но когда Корас очнулся, он, несмотря на слабость, попросил показать, что случилось по-настоящему. Вайесс рассказала и принесла небольшой осколок улья, который тот долго и упорно разглядывал, после чего вынес вердикт, что ничего не знает об этом и встречает впервые. А ещё сказал, что им повезло разбрызгать репеллент перед сном и это каким-то образом, похоже, отпугнуло обитателей кровавой чаши. Оставаться в деревне больше не хотел никто, и на собрании было принято решение отправиться в лес, пока не начался дождь — а тучи уже понемногу собирались, подгоняемые ветром.

Они отправились поздно, всё же надеясь к десяти дойти до леса и обосноваться там, найдя подходящие тары для воды. Корас спал, мирно посапывая на носилках, его раны не зажили, но он восстанавливал силы, пока было безопасно. Переход прошёл быстро и почти без проблем, «счастливчики», которые теперь впрочем вряд ли себя так назвали бы, не слишком потеряли в боевом духе даже после смерти двух товарищей и всё ещё надеялись выбраться — с ними же теперь Полярник, он наверняка всех выведет. Дождь начался внезапно, скатываясь с веток, заливая небольшие ямы и канавки, скапливаясь в лужи и ручейки, и так же внезапно перерос в барабанящий по подставленным шлемам ливень, наполняющий все подставленные ёмкости до краёв и отражающийся в улыбках «счастливчиков». Казалось, после всех невзгод природа помогает им, даёт небольшой шанс выжить и вернуться обратно, и каждый из тех, кто сейчас, закрыв глаза и высунув язык, жадно ловили каждую капельку чистой небесной воды, был намерен этим шансом воспользоваться целиком и полностью. Корас сказал, что несмотря на то, что они забрели ужасно далеко, туда, куда не доходил ни один отряд, всё же было понятно, где они и куда идти.

Макри, присев на корточки и нагнувшись к самому уху, рассказала ему про смерть Бена, про то, как он спас её и остальных, пожертвовав собой. Дослушав, Корас сложил вместе ладони, отослав девушку помогать остальным, и начал что-то бормотать под нос, как показалось Макри, молиться. Дождь пошёл на убыль, как только Полярник закончил, словно это он по своему желанию и начал его, и прекратил. Он поговорил о чём-то с Мэлом, который сразу после просиял, наверное, от похвалы, и они сразу двинулись вперёд. Лес как будто сам расступался перед ними, пропуская их через самые дикие заросли и избавляя от встреч с опасными зверями. Корас спал от вколотого лекарства, напичканный антибиотиками и другими веществами, названия большинства из которых знала только Макри. Дорогу не размыло, и идти было удобно, не в пример пустыням чёрного песка, когда ноги тонули и вязли. Поросли чёрных кустов уступили место буйной зелени и кустарнику, простиравшемуся на много километров вперёд. Лес, как сказал Полярник, закончится нескоро, но после им придётся либо пройти через самую опасную территорию изученной Пустоши, либо потратить много дней на её обход. Никто не знал, когда в точности в следующий раз пойдёт дождь, поэтому большинством голосов выбрали быстрый путь через «зону повышенной опасности», чем бы она ни была.

Вайесс шла во главе небольшого отряда, но настроение у неё было совсем неважное. Она плелась, погружённая в созерцание природы и в собственные мысли, только изредка поглядывая на остальных и поправляя лямки рюкзака, ставшего вдруг ужасно тяжёлым и громоздким. Макри шла рядом, но ни одна из девушек не решалась заговорить или просто сказать хоть слово: последние дни были жутко изматывающими — как физически, так и психологически, несмотря на относительно лёгкую дорогу и череду везения. Позади, совсем не наигранно кряхтя и пошатываясь, уставившись в пол и не замечая ничего перед собой, тащился Келли. Лицо его осунулось, приобретя такой вид, как будто он не спал как минимум неделю, упавшие расслабленные плечи и тяжёлая поступь выдавали внутреннюю травму, незажившую внутри после смерти близкого человека. Казалось, окажись сейчас вообще что угодно перед ним, он ничего не заметит и продолжит топать вперёд в страшном своей незамысловатостью ритмичном темпе. Прямо за Келли шёл Мэл, ещё не оправившийся от увиденного в деревне. Он понимал, что сохранять хладнокровие сейчас — самое лучшее, что лидер, хоть и бывший, может сделать для команды, и поэтому изо всех сил старался. Но расширенные бегающие зрачки и немного учащённое дыхание выдавали его беспокойство и страх. В его глазах всё ещё стоял образ иссушенного, обескровленного мёртвого тела Хелбера и разлившееся багровое пятно. Неосознанно он даже оглядывался вокруг в поисках ульев, и сколько не убеждали его, что опасности пока нет, Мэл не верил. Несмотря на своё состояние, он всё же согласился помочь Навину с носилками, потому что видел, насколько тяжелее сейчас Келли, чем ему самому. Пока Корас спал, немного свесив одну руку и держа вторую на прикладе лежащей на нём винтовки, Навин всё порывался освободиться от ноши и сорвать пару лечебных трав и ягод для изучения и на будущее — вдруг пригодятся. Сделать это ему не особо давали: отряду ни к чему ненужные задержки, хотя он всё же подбирал что-то, пока остальные отворачивались. Поэтому состояние его часто менялось от радости до уныния. По крайней мере, он был единственным, кому удалось сохранить хоть частичку здравомыслия и позитива.

Всё тело ужасно ныло, подавая сигналы отдохнуть, остановиться, упасть на землю и не вставать, и Вайесс бы так и поступила, если бы не шла впереди и он неё не зависели все остальные — усталость давала о себе знать. Но самым неприятным была грязь по всему телу — она въедалась в поры, застывала, смешиваясь с потом из-за закрытой формы и выпитой воды после дождя. Она любила стабильность, любила состояние покоя, подчинения обстоятельствам и ненавидела неудобства. Каждый, кто хоть немного её знал, мог бы охарактеризовать её как человека, всегда делавшего только то, что необходимо и редко поддающегося чувствам, но сейчас, в этом походе, она не только часто изменяла своим принципам — ради Макри, ради других и ради себя, но и поддавалась эмоциям чуть ли не постоянно. Вайесс пнула со злобы камень, лежащий на дороге: самым важным было то, что она не до конца понимает, для чего она здесь, и что не знает, как это понять. Камень пролетел несколько метров, скатился с небольшого пологого холмика, перепрыгнул ручеёк и замер на месте, где буйная жизнь уступала место смерти и разложению.

Черта — импровизированная линия, отделяющая лес от зоны опасности, — действительно впечатляла. Отряд стоял, открыв рты от ужаса и удивления, не в силах двинуться с места: перед ними высшие силы как будто провели гигантским карандашом по земле, отделившим один мир от другого. Ни с того ни с сего за Чертой трава меняла свой цвет с зелёного на пожухло-жёлтый, деревья становились серее, а воздух — тяжелее. Над мёртвым лесом стелился туман, то сгущаясь, то расползаясь в стороны. Даже вода, протекавшая там, менялась: внутри неё теперь плыли чёрные, будто нефтяные пятна, скрываясь на самом дне от людских глаз. Никто долго не осмеливался перешагнуть через неё — слишком сильным был страх перед неизвестностью, слишком хорошо «счастливчики» знали, что значит «смерть» в Пустоши.

— Надо идти, — бросил Мэл, беря инициативу на себя. Остальные посмотрели на него с недоумением и… уважением.

Келли надрывно откашлялся и выплюнул в воду чёрно-зелёный ком болезни. Он стал кашлять совсем недавно — вдруг остановился и осел на землю, словно сами лёгкие выходили из его организма. Симптомы они уже видели, и Макри, испугавшись, поспешила дать ему лекарства. Они всё ещё надеялись, что они подействуют, но сам Келли, похоже, больше не верил в выздоровление, всё же оставаясь невозмутимым и не передавая отчаяние остальным. Иногда Вайесс слышала от него только сдавленное «Прости», сказанное, скорее всего, бессознательно. Она перешагнула Черту следом и позвала остальных незаметным движением головы. К облегчению отряда, когда они перешли её и даже продвинулись немного вглубь, не случилось ничего необычного.

— Нужен привал… Прошу, дайте отдохнуть, — взмолился Мэл, когда они одолели ещё пару километров и день стал клониться к вечеру. Было видно по повисшим плечам и дрожи в коленях, насколько он устал тащить носилки, и Корас сжалился.

— Добро, ищите место и разводите костёр. — твёрдо, уже окрепшим голосом сказал он, тем самым вызвав улыбку понимания на лице парня. Он сказал ещё что-то, но никто не придал этому значения, сосредоточившись теперь только на приготовлениях к ночи.

Отряд обосновался на небольшой поляне посреди леса. Здесь не росли цветы, и не было кустов, но, по словам Полярника — главное было держаться подальше от деревьев. Прежде чем отправиться спать — дальше восстанавливать силы — Корас приказал дежурить по двое и обыскать местность вокруг на наличие опасности, в том числе и злополучных ульев. Но ничего подозрительного они не нашли и улеглись в палатки, оставив дежурных. На первую половину ночи никто не вызвался и Мэл, снова приняв ответственность, назначил себя и Вайесс, которой теперь, похоже, после последней смерти доверял больше остальных. Теперь они сидели, вжавшись в стенки одной из палаток и пристально вглядываясь в темноту. Сначала немного мешали фонари — глазам нужно было привыкнуть к отсутствию света, но когда они потухли, стало гораздо удобнее. Вайесс расфокусировала зрение, не вглядываясь в одну точку — она знала, что так сможет увидеть и заметить больше, чем если сконцентрирует взгляд. В отличие от неё, Мэл сразу стал беспокойно оглядываться по сторонам, наверное боясь, что может повториться судьба Хела. Звёзды светили на удивление ярко, луна была в самой последней фазе, и деревья отбрасывали вглубь леса чёрные длинные тени, терявшиеся где-то в скоплении веток и корней. В профиль лицо Мэла показалось ей довольно привлекательным — короткие волосы, связанные в пучок чуть ниже затылка, высокий лоб и выразительный изгиб подбородка, поросшего редкой щетиной — и она невольно подумала, что если бы не военная карьера, он вполне мог бы стать моделью. Она вряд ли могла сейчас разглядеть его полностью, даже если всматриваться с усилием, но мозг достроил образ по памяти, дополнив его романтичным светом луны и стройными тенями. Мэл заметил, что на него уставились, и ухмыльнулся.

— Знаешь, так пялиться на людей неприлично, — сказал он, даже не повернув голову в её сторону.

— Да я так, просто задумалась, — ответила Вайесс, смахнув очередной кусок застывшей грязи с жилета, — ты был бы неплохой моделью, если бы не…

— …не пошёл в Волонтёры? — закончил он за неё, по-дружески улыбнувшись, — Может быть. А может, и нет. В любом случае, выбор я сделал.

— Тебе хотелось защищать людей? — Вайесс придвинулась поближе, надеясь продолжить разговор и хоть немного скрасить ожидание, казавшееся её мучительно долгим. — Выбор между чем и чем?

— Полегче с расспросами, — улыбнулся он, наконец повернувшись в её сторону, — Между приключениями и… слово забыл… обыденностью, что ли. Да, наверное обыденностью, когда тусуешь за стенами и только и можешь, что сидеть в уютной комнате и выражать своё мнений по любому вопросу. Даже те, что тебя не касаются вообще, ты обязательно обсудишь за кружкой нормального пива в баре с друзьями. А эти друзья будут сидеть и кивать, мол, этот парень знает, что говорит, — он сделал жест рукой, как будто отмахиваясь, показав, что именно он думает о подобных людях и высказываниях.

— А смерти двадцати четырёх человек лучше? — это было сказано как будто невзначай, Вайесс не вложила в эти слова упрёка, Мэл тоже его не заметил.

— Не знаю. Вряд ли кто-то мне скажет, что лучше, а что хуже. Я только знаю, что мне нравится Пустошь.

— Серьёзно? — она подняла бровь, но Мэл вряд ли заметил это движение в темноте.

— Ну, не сама Пустошь, а то, что она для меня значит — путешествия, риск, уверенность в собственных силах и… неуверенность в завтрашнем дне. Это для меня самое интересное в жизни. — Вайесс нахмурилась. Чем больше он говорил, тем меньше она видела смысла в его словах.

— Ты готов, — она немного помедлила, прежде чем говорить дальше, делая недвусмысленную паузу, — рисковать жизнями других ради своего… удовольствия?

— Во-первых, — он резко прервал её, — я не говорил об удовольствии, не придумывай то, чего не было. Во-вторых, я рискую только своей жизнью, а остальные рискуют своими. Я за них не отвечаю. Нет, скорее отвечаю, если я командир, но уж точно не за их, как ты сказала, «удовольствие». — Вайесс окончательно запуталась. — Они сами сюда пришли, сами захотели, так?

— Так. Но я всё равно ничего не понимаю. — бросила она, подняв глаза кверху.

— Каждый из них предпочёл обыденности Пустошь. Каждый из этих людей, в том числе и ты, — он легко ткнул её кулаком в плечо, но этот знак доверия Вайесс не очень оценила, — пришли сюда за чем-то. Это же круто — быть с такими людьми, я не прав?

— Прав, наверное… — Вайесс замялась, размышляя, потом попробовала подытожить, — То есть все пришли сюда за чем-то, что для тебя — приключение?

— Грубо говоря, — он сделал упор на этой фразе, подчёркивая её так сильно, как только мог, — Да, так и есть. Но если… — он не успел договорить.

Где-то впереди, туда, куда они разом повернулись, услышав шорох, виднелось движение. Что-то массивное, большое, чернее теней окружавших его, двигалось в обход опушки, и, как показалось девушке, пристально за ними наблюдало. Мысли вылетели из её головы, сердце забилось быстрее. Неужели это то, что убило Хелбера? Оно что, преследовало их всё это время? Пока паника набирала силу, странная тень продолжала двигаться вокруг, меряя шагами кромку и не показываясь в свете.

— Ты тоже видишь? — бросил Мэл так тихо, чтобы звуки еле долетели до её ушей. Вайесс повернулась и увидела, в каком ужасе застыли его раскрывшиеся зрачки.

— Да, там, — бросила она, стараясь придать голосу уверенности, но получалось это плохо. Тёмная громада, наверняка убившая их друга, внушало нескрываемый страх. Вайесс стёрла рукавом начавший заливать глаза холодный пот, не сводя глаз с существа.

Пройдя почти четверть круга, оно вдруг остановилось, развернулось, ломая кусты и ветки по краям и осторожно, медленно, вымеряя каждый шаг, вышло наружу. Оно действительно было огромным — метра три-четыре, а то и выше, и казалось тем более страшным, что отряд ни разу пока не встречал животных в лесу. Небо почти избавилось от облаков, и светившая ещё ярче луна помогла лучше разглядеть существо. Тело его, будучи не то чёрным, не то коричневым, походило на коровье, но более сильное, худое и мускулистое, приспособленное для жизни в чащобах за Чертой. Продолговатую шею и голову, смахивавшую на лошадиную, украшали широкие ветвистые рога с острыми концами, так и норовившими зацепиться за подвернувшиеся ветки. Вайесс услышала, как рядом с облегчением выдохнул Мэл и тоже позволила себе немного успокоиться.

— Это же лось, — уже погромче сказал он. Вайесс не смотрела в его сторону, но по ноткам в голосе уловила улыбку. — Я видел таких на картинках, и Навин рассказывал тоже. Они не опасны, это я тебе точно говорю. — он помедлил и добавил, замечая беспокойство в напряжённой стойке девушки, всё ещё не опускавшей тавор, — Травоядные они.

Мэл опустил оружие и медленно направился к животному, чтобы пресечь все её опасения. Как ей казалось, это было опрометчиво, но осуждать его она не решалась — он точно знал, о чём говорил. Он уже отошёл на метров десять, и оттуда слышалось его «Иди сюда» и «Не бойся, всё хорошо». Она так и не поняла, кому эти фразы предназначались, но животное мягко и послушно направилось к нему, отреагировав на звук. Теперь он говорил «Да, молодец, иди скорее» и что-то ещё. Ноги Вайесс инстинктивно понесли её вперёд к нему, сначала медленно, потом быстрее, она сейчас еле сдерживалась, чтобы не перейти на бег. Ей хотелось схватить парня за руку, оттащить назад, к лагерю, прижать к палатке, приставив локоть к горлу, накричать, ударить прямо в сплетение, так, чтобы перехватило дыхание и чтобы он больше никогда и не заикнулся о риске или о чём-то подобном, чтобы это перебило, запечатало все дурные мысли в его голове. Ей бессознательно хотелось его… спасти. От чего, пока не понимала. Но пока дотянуться до него не получалось, а две фигуры всё сближались и сближались, уже оказавшись чуть ли не в нескольких метрах друг от друга. Мэл выставил руку вперёд и отвернулся, опустив винтовку, ожидая, что наткнётся на шерсть подставившего морду лося, скорее всего, вычитал где-то, что это жест доверия.

— Назад, придурок! — крикнула она, надрывая глотку. Она, уже совсем не осознавая, что творит, побежала по направлению к ним, споткнулась, упала, но не обратила на это внимания, тут же поднявшись и продолжив движение. Она кидала в его адрес и другие оскорбления, но сама их не особо слышала, из горла всё рвался и рвался поток проклятий, а глаза уже застилала пелена страха и ярости.

Мэл, тоже почуяв неладное, отпрянул было в сторону, мгновенно поняв, насколько серьёзную ошибку совершил, но было уже слишком поздно. Прежде чем он успел отойти или вскинуть оружие, прежде чем Вайесс подбежала к нему, прежде чем Макри первая успела выбежать наружу из своей палатки на шум, на первый взгляд грузное и неповоротливое животное напрягло все мышцы тела, готовясь к рывку, оголило казавшиеся ещё ярче в свете луны грязно-жёлтые зубы и прыгнуло в сторону Мэла, разом одолев несколько метров и растопырив когти на передних конечностях. Пронесшись как тень мимо застывшей от ужаса девушки, существо, направившись к нему, одним движением вонзило зубы в бесполезный уже жилет и Мэл, перекушенный пополам, повалился на землю, всё ещё направив в небо остекленевшие мёртвые глаза. Остановившись, оно схватило его за плечо и, вскинув, поволокло за собой, утаскивая тело дальше в чащу, оставляя сияющий кровавый след, ярко выделяющийся на фоне жёлтой травы. Вайесс вскинула оружие и выстрелила несколько раз, пустив четыре очереди в «лося». Её тянуло вперёд желание отомстить — животному, пустоши, всему миру, за то, что он отнимает у неё всё, к чему она только начала привыкать, что она только начала любить. Она шла вперёд ровно, выпуская очередь за очередью, пока пули со стуком входили в мягкую, но прочную шерсть существа, заставляя его вопить от боли, и в конце концов израненный хищник отпустил тело и ринулся в лес, сметая всё на своём пути от захватившей его агонии. В проснувшемся лагере ещё долго слышались его предсмертные крики, постепенно удаляющиеся от места ночёвки и скоро стихшие в далёкой лесной чаще.


***


Отряд шёл медленно, не смотря по сторонам и не разговаривая между собой. Смерть ещё двух «счастливчиков» окончательно добили и демотивировали его, и теперь даже Навин только молчал, изредка доставая и бросая в рот какие-то красные ягоды, подобранные им по пути. Первая смерть — Мэла от лап страшного хищного существа — случилась только вчера, а казалось, прошла целая вечность. Через час после или где-то так ухудшилось состояние Келли — теперь у него проявлялась следующая стадия «водной» болезни: на руках и ногах стали появляться ожоги, ещё через полчаса они распространились по всему телу и превратились в краснеющие рубцы, сочившиеся кровью. Корас предположил, что болезнь попала к нему, когда он дотронулся до мёртвого без перчатки, сжимая его руку. Из парня выходили все жизненные соки, Пустошь вытягивала их и оставляла себе, как зловещее напоминание об опасности. Наутро он умер, несмотря на отчаянные потуги Макри, теперь смотревшей на всё это совсем другим взглядом, как будто страх смерти для неё закончился на потере Бена. Вайесс всё больше думала не о том, как и куда захоронить тела, а о том, насколько сильно изменилась её подруга. Их оставили на небольшом возвышении опушки, даже не наложив камней и не обернув тела — на это не было ни сил, ни времени, ни материалов.

— Мёртвые — мёртвым, живые — живым, — сказал Корас, когда Навин упрашивал его похоронить их по достоинству. Полярник был непоколебим.

Как только солнце поднялось высоко в небе, они уже успели пройти остаток густой чащи и небольшое болото. Сложностей пока больше не возникло, за исключением одного случая с Навином. Вайесс слышала, что когда Макри попробовала поговорить с ним о смерти товарищей, он искренне отпирался и сказал, что не помнит ни смерти Мэла, ни Келли. Это было странно, но девушка приняла это за психологическую защиту и решила больше не говорить на эту тему, пока тот не придёт в норму. К полудню они достигли точки на карте, отмеченной Корасом, который уже мог немного передвигаться без носилок. В этом месте их придётся оставить, поэтому отряд надеялся только на то, что Корас достаточно поправился. Как только они вышли из леса, перед глазами показалось ущелье, утопающее в тумане по обеим сторонам и тянущееся бог знает как далеко в обе стороны. Несмотря на то, что оно было не очень глубоким, падение отсюда бы точно оказалось смертельным — снизу изредка вырывались столпы кислоты, растекавшейся по и так запёкшемуся дну, испещрённому глубокими расщелинами. Невдалеке справа находился верёвочный мост из стальных прутьев, закреплённый на четырёх крепких железных балках, но казавшийся от этого не менее опасным. Кислота не разъела сталь только потому, что не доставала до него — мост был сооружён на безопасном участке, где почти не происходило извержений. Корас указал направление быстрым движением руки и они устало двинулись в сторону единственного прохода на ту сторону, еле удерживая за спиной тяжёлые рюкзаки. Вайесс ступила на мост первой и её мышцы застонали от огромного напряжения, внезапно свалившегося на её тело. Она удерживала равновесие только с силой цепляясь за канаты, служившие поручнями и медленно, шаг за шагом пробиралась вперёд на ту сторону. Переход занял без малого минуты две, но они показались её часами напряжённой работы суставов, теперь просто отказавших двигаться. Она с выдохом плюхнулась на землю, как только сделала последний шаг с проклятого моста, и растянулась, закинув руки за голову и наслаждаясь тем, как успокаивается её дыхание.

— Мэл бы точно пошёл первым, — сказала она себе и улыбнулась возникшему не то близко, не то далеко странно расплывчатому воспоминанию. — Он бы хотел, чтобы мы улыбались, да, точно хотел бы. — ей странно было слышать эти слова от себя, тем более что плакать, уткнувшись в тёплый плед где-нибудь дома, в Арденне, ей сейчас хотелось гораздо больше.

Навин шёл последним, шатаясь больше остальных. Поначалу это казалось даже забавным, как будто он пытался развеселить остальных, но уже через секунду улыбки сменились настороженными выражениями лиц, на которых читались такие знакомые беспокойство и страх. Взгляд его внезапно потух, он потерял ориентацию в пространстве и начал раскачиваться, теряя равновесие. Корас среагировал первым, но его не восстановившееся тело не успевало за ним, и Полярник упал на землю, молча скривившись от пронзившей тело боли. Следующей рванула с места Макри, наплевав на всю усталость, отчётливо слыша громкий, заглушающий всё остальное голос в голове: «Спасти, спасти хотя бы одного, хоть одного!», но ей не хватило времени. Парень начал ощупывать горло, словно не понимал, для чего оно ему, с ужасом попытался вдохнуть, но из горла вылетел только сдавленный хрип. Он пытался ещё и ещё, всё больше раскачивая хрупкий мост и не давая никому на него ступить, чтобы помочь, но сделать вдох никак не получалось. Навин покачнулся ещё раз, сжимая руками горло со всей силы, окончательно теряя равновесие и, перегнувшись через верёвку, полетел вниз с молчаливым криком навстречу кислотной реке и своей неминуемой гибели. Краем глаза Вайесс заметила, что выпав из расстёгнутого кармана, несколько секунд вместе с ним падали кроваво-красные ягоды, скоро исчезнувшие в кипящем, жёлтом, ненасытном аду.

Несколько минут они просто стояли, бессмысленно вглядываясь в зияющую пустоту, вдруг обволокшую мост. Каждый из них силился понять, принять мысль у себя в голове, что на их глазах погиб ещё один человек — живой человек, буквально пару минут назад шедший по лесу и думающий, разговаривающий, мечтающий… Раньше на это как будто не хватало времени, а сейчас разум, понемногу берущий своё, навёрстывал упущенное за долгие и мучительные дни, руша окончательно и так испорченную психику. Вайесс чувствовала, как будто внутри неё рвутся, рассыпаясь, тысячи нервов, тысячи ниточек, соединяющих её сознание с телом. Их становилось всё меньше и меньше, пока не осталось так мало, что натяжение стало совсем невыносимым. Она схватилась за ткань на груди, дёрнула изо всех сил, стараясь хоть как-то подавить боль, не существующую в физическом мире. Она видела безумные метающиеся глаза Макри, перебегавшие с моста на руки, которыми она со всей силы впилась в землю, царапаясь и загоняя камни под ногти, силясь хоть как-то удержать трясущееся и дрожащее тело. Она слышала, как вдруг истошно закричал Корас, схватившись руками за голову и пытаясь подползти к обрыву. Колени стирались в кровь, которая понемногу пропитывала ткань, но он вряд ли замечал какую-то другую боль кроме той, что поселилась сейчас в сердце каждого из них. Пот катился градом, застилая уставшие веки и круглые, как блюдца, глаза. Кто-то отчётливо, громко твердил: «Он мёртв, они мертвы, вы все…». И тут кошмар прекратился. Резко, так же как и начался: исчезла никак не унимающаяся дрожь, опустились перенасыщенные кислородом лёгкие, пропал голос, идущий из самых дальних глубин лесов за Чертой — организм приспособился.

— Эти люди, — думала Вайесс, — все эти люди погибли не за высшую цель, и уж вряд ли за тех, кто остался жизнь. Они жили для себя и погибли просто так, по чьему-то просчёту, ошибке, по чьему-то неправильному приказу. То, что я искала, вообще всё, что я искала, получается — ошибка? Ошибка — уставать от тягот, ошибка — отдать другим право принимать решения за себя? Ведь есть так много талантливых, решительных, успешных, удачливых… — она вздохнула и ускорила шаг, — Я что, когда-то надеялась на большее? Нет, я не просила подачек, я не просила помощи, я не просила чуда, я ведь довольствовалась малым. И теперь мне посылают это — ужас, кошмар наяву, агонию, Пустошь?..

Она всё перебирала и перебирала в голове варианты, перепрыгивая с одной мысли на другую. Её мозг не выдерживал, восприятие притупилось, начала подёргиваться щека. Где-то впереди ковылял Корас, которого поддерживала Макри, но она не смотрела вперёд — только вверх или вниз, только на серое небо или серую землю. Она думала о детстве, о детстве, которого у неё не было, которое у неё отняли талантливые и успешные. А она сражалась — с миром, с каждым из людей вокруг, с несправедливостью, брала на себя всё, что могла взять, и это изо всех силёнок маленькой, но бравой девчонки. Куда делась эта бравость, живость, напор? Умерли вместе с голодающими детьми из приюта, с бездомными собаками, со смертельно больными, со старой жизнью. И новая жизнь отнимала не меньше. Людей — уж точно. Такая большая разница между тридцатью и тремя…

— Твою мать! — выкрикнула она, с силой выбрасывая шлем, висевший до этот на руке, куда-то в кусты. Ей больше не нужно было осознавать то, что она делает, больше не нужно бояться: страх остался в глазах Мэла, Келли, Навина… Макри обернулась, но только на секунду, проводив не нужный больше шлем бесчувственным взглядом и вернувшись к своему занятию.

Они остановились нескоро, только когда серый цвет, окружающий их со всех сторон, стал темнее, а цвета исчезли совсем. Теперь Вайесс поняла, что всё ещё хуже, чем казалось раньше: еды и воды оставалось совсем мало, и нужно было в ближайшие дни искать новую, чтобы выжить, даже если Пустошь была против этого. Первым она сломала спецназа — похоже, тот крик на мосту был последним звуком, который он произнёс: всю дорогу он только молча опирался на плечо Макри, и сейчас что-то тоже показывал ей знаками. Слава богу, он хотя бы в сознании. Наверное, его добила ответственность: груз, который он нёс на себе всё это время, стал слишком тяжёлым. Понятно, что Корас не раз видел смерть, но видимо в этот он уж очень скорбил по ушедшим, к которым за долгое время успел привязаться. Может, раньше она подумала бы так с издёвкой, но сейчас ни на что не было сил, и желание тоже пропало. Макри, закончив с Корасом и оставив того сидеть прислонённым к дереву, направилась к ней и присела рядом на траве, подстелив что-то вместо сидушки.

— Мне жаль… — только и смогла выговорить она. Слова из горла не лезли.

— О чём ты? — Макри заботливо положила ей руку на плечо. — Это всё не твоя вина, пожалуйста, не кори себя.

— О том, что я не смогу сдержать обещание. — она усмехнулась, — Всё вряд ли будет хорошо.

— Почему? Неужели даже тебя это подкосило? — она натужно улыбнулась, но было видно, насколько тяжело даётся речь каждой из них. Жилка на щеке Вайесс продолжала подёргиваться. — Слушай, ты правда не виновата. Люди… уходят, так случается, и… злиться — значит портить саму память о них.

— Так несправедливо… — на губах почувствовался явный вкус соли, и одна слеза неумолимо потащила за собой остальные. Вайесс впервые расплакалась. Больше терпеть не было ни возможности, ни смысла. Она уронила голову на шею подруги и позволила чувствам выйти наружу, завладеть ею, — Я не хочу… умирать.

— Разожжём костёр? — Вайесс ответила кивком головы. Макри аккуратно подняла её и усадила на место, взяв за плечи, наклонившись и пристально посмотрев прямо в глаза, заставляя Вайесс посмотреть прямо в них, приковывая всё её внимание к себе, — Всё будет хорошо, обещаю.

Макри этого показалось достаточно. Увидев, как опустились напряжённые плечи и лицо подруги немного просветлело, она улыбнулась и оставила Вайесс одну, направившись в сторону собирать хворост. Со стороны ущелья подул ветер, становясь сильнее и сильнее с каждой минутой, развевая её висевшие клочьями волосы и рукава одежды. Вайесс достала палатку и шаг за шагом, под мерное покачивание серо-зелёного елового леса, начала её раскладывать. Прутья аккуратно вкладывались один в другой, всё расширяя крышу и стены, натягивая упругую ткань и придавая ей нужную форму. Тент трепался на ветру, издавая шуршащие звуки и принося какое-то монотонное спокойствие в каждое заученное действие девушки. Неужели всё и правда будет хорошо? Неужели Вселенная наконец сжалится и Пустошь отпустит бедолаг из своих цепких лап, даря им шанс прожить ещё немного дольше, а потом умереть от старости где-нибудь на окраинах Города в окружении семьи и детей? Для Вайесс настоящее было настоящим, а вперёд она не заглядывала, но в этот раз ей очень хотелось помечтать, так, чтобы эти мысли перекрыли мрачность и серость, утопили в себе всю накопившуюся горечь и тоску, отвели такое недалёкое безумие. Вайесс посмотрела на обычно угрюмого, замкнутого Кораса и на Макри, которая нашла в себе остатки жизнерадостности, и подумала, что наверное с этими людьми она никогда не хотела бы расставаться, ни сейчас, ни потом. Наконец, когда тент был готов, а площадка для костра вычищена от иголок и огорожена небольшими камнями, вернулась Макри, таща в руках перевязанную армейским поясом огромную охапку сухих веток. Соорудив из них небольшое сооружение, Вайесс осторожно зажгла спичку и поднесла её к центру конструкции, от неё огонь перекинулся дальше, и она принялась аккуратно его поддувать. Спустя какие-то пару минут огонь окончательно занялся. Корас посматривал на всё это действо с недоверием, но ему показалось, что девушкам нужно немного покоя и уюта, который дарит тёплое пламя, и оставил свои переживания в стороне. Пока огонь рос всё выше и выше, они сидели рядом, вытянув и расслабив ноги. Над костром с большой скоростью проносились иголки, поднимаемые уже сильным ветром, немного оплавленные и покрасневшие.

Корас смотрел на замысловатые движения длинных, с мизинец величиной, еловых иголок, которые поднимались и танцевали в воздухе от каждого дуновения разыгравшегося ветра. На небольшом открытом месте, где они остановились, он поднимал небольшие вихри, быстро кружащиеся в надвигающихся долгих сумерках. Но даже они опытному глазу военного, не раз побывавшему в опасных местах, казались враждебными, неправильными, не такими, как обычно. Он сощурился и встал, присматриваясь тщательнее к летающим хвоинкам, отливающим изумрудным и бронзовым в отблесках разошедшегося пламени. И как они пролетали над ним, окрашиваясь в алый и ускоряя свой танец, делая его ещё красивее и привлекательнее. Мысли быстро перебегали с места на место, сопоставляя рациональность, опыт и чутьё бывалого сталкера. Он размышлял с усилием, нахмурив брови: ветер, костёр, костёр! Его вдруг переклинило, воспоминание пришло внезапно и очень кстати, потому что вихрь уже приближался к пылающему во всю мочь огню…

— Тушите! Тушите, мать вашу, костёр!

Наверное, вид у бегущего и орущего во всю глотку Полярника, показывавшего то в сторону иголок, то в сторону костра, был страшный, потому что он увидел, как округлились в непонимании и страхе глаза девушек, как они подпрыгнули с места и вскинули оружие. Но ему было нужно не это, а время уже было упущено. Ветер поднёс тучу хвоинок к взметающемуся вверх костру, который накалил их, сделав нестерпимо горячими и смертельно опасными для любого человека, которого они коснутся. Алевшие иголки отскочили от костра в разные стороны, как будто кто-то выпустил кучу разящих стрел. Вайесс заметила, как несколько пробивают насквозь шлем Полярника и вылетают с другой стороны, оставляя за собой сочащуюся дымом рану, почувствовала резкую боль, прожигающую насквозь обе руки, и толчок Макри, повалившую её на землю и упавшую следом, закрыв голову руками. Она же не стала терять времени зря, и, пока Вайесс пыталась вернуть зрение, помутневшее от удара головой о землю, перекатилась к костру и сбила ветки тяжёлым сапогом, одновременно засыпая его подвернувшейся под руки землёй и крича от боли, которую приносили с собой всаживающиеся в её тело иголки. Наконец, всё было кончено, и раскалённое пекло сменилось тёмным облачным небом и колышущим лапник ветерком. Где-то дальше лежал бездыханный Полярник, а рядом — обмякшее, изрезанное, дымящееся тело… Макри, спасшей её от гибели, пожертвовавшей собой. Раны были на руках, ногах, вся спина была покрыта рубцами, но голову чудом не задело, и она всё ещё дышала. Вайесс вскочила, наплевав на разрывающиеся от боли дымящиеся предплечья, подбежала к Макри и приподняла её, аккуратно перевернув на спину так, чтобы не задеть свежие раны.

— Жизнь за… жизнь, — она говорила это куда-то вверх, в небо, куда были направлены её остекленевшие, но пока ещё живые глаза, — Я вернула долг… Бен.

Больше она не сказала ничего, только откинула голову набок. Сердце продолжало биться ровно, но слишком медленно. В местах порезов кожа опухла и вздулась от занесённой незнакомой инфекции. Вайесс, не медля, вытащила из всех сумок противовоспалительные мази и постаралась втереть их в каждую рану на теле подруги, а их оказалось больше, чем подумалось вначале, и совершенно не обращала внимания на собственные покрасневшие руки. Шансы выжить падали с каждой секундой, но Вайесс решила во что бы то ни стало вытащить её, а для этого нужно было торопиться изо всех сил.

— Чёрт, нет, ты будешь жить! — говорила она не то себе, не то бесчувственной Макри, висевшей теперь у неё за спиной вместе с небольшими запасами еды и воды, — Мы же обещали… — она с усилием, кряхтя, поправила на спине неподъёмную ношу, — …друг другу.

Она понимала, что будет безумно тяжело. Втерев в руки какие-то мизерные остатки мази, превозмогая рвущую боль в руках и ноющую боль в коленях, она двинулась вперёд, туда, куда они направлялись до этого. Ей нужно было любой ценой, любыми средствами донести Макри до врача, донести того человека, за которого единственного отдала бы жизнь и который отдал жизнь за неё. Она чувствовала, как иногда позади дёргается в конвульсиях тело, но останавливаться и проверять было нельзя — и время и силы будут потеряны, а они ещё пригодятся. Время от времени, примерно каждые три часа, она доставала бутылку и делала глоток. Ночь прошла, жара стояла невыносимая, а как только лес кончился и открылась чёрная пустыня, пить стало хотеться ещё больше. Оторвав часть жилета, она повязала его как повязку на голову, чтобы не получить удар, тем же способом, как она сделала жгуты для рук, перетянув воспалённые раны. Силы неуклонно истощались вместе с запасами воды, и сколько бы новых дыханий не открывалось, это не помогало.

Пустые пейзажи сменялись ещё более пустыми. Даже чёрные кусты пропали из виду. На второй день Вайесс уже не смотрела по сторонам и не до конца понимала, куда идёт. Воды оставалось только до ночи. Была ещё еда, но она не могла утолить жажду, а умирающий желудок вряд ли принял бы что-то сытное. В голове звучали настойчивые мысли, а пересыхающие губы всё что-то бормотали.

— Идти, идти, несмотря на боль, не бояться боли. Держаться до конца. Ей… нужна помощь. Она ещё дышит, — время от времени движения рта прерывалось кашлем и хрипами, — Слышишь, Макри? Дыши, пожалуйста, надо, чтобы ты дышала. Не… отключайся. Я тоже не буду.

Макри даже не возвращалась в сознание. Казалось, что она уже мертва, но Вайесс чувствовала на спине мерное редкое гудение её сердца. Самое главное, она была жива, иначе Вайесс не знала, зачем ей идти дальше. К вечеру уже очень хотелось упасть, раскинуть руки и лежать, лежать, лежать… Наслаждаться мерцанием облаков и мягкостью песка, так, чтобы он её укутал, зарыться в него с головой, дать проникнуть в тело, в лёгкие… Она с силой помотала головой, если это еле заметное движение можно было так назвать. Но это немного помогло, дало время сосредоточиться на чём-то другом, вроде собственного дыхания и шаркающей, зарывающейся походки… в песок, в этот сказочно приятный песок…

— Держись, держись… Давай, тебя же ждут, тебя ждёт тёплая палатка и много, много воды, озёра воды, далеко… В чёрном песке воды нет, а там есть прозрачная, серебряная, белая, любая вода… Мы напьёмся до боли в животе… Ты выпьешь сколько захочешь, когда… Когда тебя вылечат… Я приеду к тебе и мы будем гулять… до поздней ночи… Там, в твоём Восточном… Давай, чуть-чуть… — на самом деле она совсем не знала, сколько осталось. Она просто шла вперёд, теперь надеясь только на удачу, на бога или на что-нибудь ещё.

Вода кончилась внезапно, тогда же, когда Вайесс внезапно осознала, что ползёт на корточках, таща за собой Макри, прикреплённую к импровизированным носилкам из рюкзака — наверное сделала бессознательно. Она всё ещё была жива, и Вайесс надеялась, что протянет хотя бы ещё немного. Она чувствовала, что цель уже близко, что следует только немного напрячь мышцы, чтобы продвинуться чуть вперёд, сделать маленькое, незаметное движение, потом ещё одно, и ещё… Несмотря на жгуты, инфекция проникла выше, и Вайесс, сняв ремень, перевязала им руки в районе плеч, но от боли это не спасало и руки иногда просто теряли чувствительность — тогда она с силой трясла ими, билась об песок, разгоняя кровь, но это помогало ненадолго.

Смеркаться начало рано, но Вайесс этого не заметила — только то, что песок стал темнее, меняя обычный цвет на обсидиановый и блестя в отсветах первых звёзд. Но продолжалось это недолго. Скоро, шагов через сто, песок стал возвращаться к дневному цвету, а это означало либо мираж, либо то, что рядом… Вайесс из последних сил напрягла шею и подняла глаза, убирая свалявшиеся пакли с глаз, и увидела Аванпост. Да, это точно был он, и это точно не могло быть её воображение. Она задействовало всё последнее, что у неё осталось, чтобы сконцентрировать зрение, чтобы понять наверняка, и… картинка сошлась. Прожекторы, рыщущие по округе, крики, смех, сереющие вдалеке стены, лай собак, яркость в глазах от направленного фонарика, шум шагов, не сорвавшийся с иссохших губ крик, слёзы счастья и облегчения, глаза человека, забирающего на руки Макри, и глаза того, что приказывал — всё смешалось в одном комочке радости, захватившем её сознание. Но она не отключалась, держалась, хотела быть в сознании, хотела видеть всё, видеть, что будет с Макри… Человек в чёрной форме, уже немного размытый и далёкий от усталости, протянул ей руку в грубой армейской перчатке. В этой перчатке, в этом жесте помощи и доверия читалось то, его ей так не хватало всю её жизнь — спокойствие. Она попробовала заплакать, но не вышло — жидкости в организме больше не осталось.

— Наверное, — подумала она, — это самый… счастливый момент.

Она коснулась его руки, с силой сжала её, как последнюю, но спасительную соломинку, за которую цепляется утопающий. Перчатка окутала пальцы теплом, размякла и… осыпалась вниз, звонко ударившись песком о песок. Вайесс с ужасом посмотрела на руку, на которой чернели остатки иллюзорной руки. Только песок, чёрный, вездесущий песок, тянущийся на бесконечные километры вокруг, куда хватает взгляда. Ни Аванпоста, ни людей — не было ничего, а значит…

Вайесс попыталась встать, но обнаружила ноги полностью занесёнными песком и рванула их, еде вытащив из ловушки. В голове был полный бардак. Она поискала глазами Макри, но обнаружила её не сразу. Недалеко, в нескольких метрах, почти полностью занесённое чернотой, лежало её полуразложившееся, гниющее мёртвое тело. Сколько дней прошло? Как она могла позволить себе потерять сознание? И, получается, пустошь показала ей, что было бы, если бы она не… Если бы она не сдалась так просто, так беспомощно, так глупо. Не зная, что делать, Вайесс просто медленно подползла к Макри, даже не пытаясь сделать хоть что-то, выражающее тот гнев, страх, ненависть, окутавшие её. Почти не тронутым осталось только лицо, всё такое же милое, красивое, даже немного инфантильное, но уже… мёртвое. И это не изменить, не изменить ничего, что уже случилось и даже то, что случится. Вайесс взглянула на завязанные только на локтях бинты, оттянула разорванную форму и посмотрела на своё тело. Оно умирало, делаясь всё чернее и чернее, разбухая от неостановимой заразы. Но она не чувствовала ничего, совсем ничего. Значит, она умрёт здесь, рядом с телом подруги, рядом со своей первой и последней ошибкой. Нет, скорее со своим первым и последним счастьем. Вайесс развернулась на спину и посмотрела на звёзды, перекрываемые надвигающейся бурей. Они были такими же красивыми и яркими, как когда она сидела на крыше какого-то дома и любовалась ими в Арденне. Как это было давно…

Жужжание ветра в ушах, шуршание складок одежды, гаснущее дыхание, почти неслышные перекаты улетающих в пустоту повязок, приятный, безопасный, щекочущий нос и накрывающий глаза песок, холодный, мертвенно-бледный свет луны; и тёплые, нежные, светящиеся безмятежностью руки, горящий, огненный, выжигающий тревоги, проникающий сквозь пелену небытия взгляд Его — Бога, поднявшего её и понёсшего куда-то далеко-далеко, туда, где не существует ни одно создание, и где не существует ничего, кроме одного создания.

Наркотик

Копыта трёх коней медленно шаркали по новой, только что построенной дороге, вздымая клубы пыли, отчего лошади чихали и вертели мохнатой ухоженной гривой. Они все были белыми — породистыми — и наверняка дорогими: лоснящаяся шерсть была вычищена до блеска и хозяева изредка трепали животных за ушком, показывая свою любовь и заботу. Фераз прятался в тени кустов и деревьев, мягко передвигаясь из одного укрытия к другому, сливаясь с фоном и не давая себя заметить. Он был военным и больше всего на свете любил, наверное, хорошее сражение, а потом уже неплохую выпивку и позвякивание монет в кошельке. Он мысленно представил себе таверну в Фарагарде, дымящийся и пахнущий так сладко рис с курицей, красивые девушки с не менее красивыми подносами с едой… На самом деле, он не был таким уж профи в слежке, но у лорда Теровина, видимо, не было выбора, раз он отправил старого, забытого вояку. Ему бы сейчас в бой, да меч поострее, а не вот это вот всё — в человеческой природе всегда выбирать войну, даже если хочется мира. Он мысленно выругался на каком-то дурацком наречии, так, что сам особо не понял. Всадники — старик и двое молодых людей — повернули и скрылись за густым подлеском. На мгновение Фераз подумал, что потерял их, но пройдя ещё несколько десятков метров, выдохнул с облегчением. «Никуда они не денутся, всё будет нормально, это же обычные люди», — повторял он, меряя шагами метр за метром.

Но думал он совсем не об этом. Где-то там, за Ледяным Поясом, в промёрзлой, мёртвой земле лежит его меч, выкованный на заказ в столице хорошим другом его семьи. Теперь оружие мертво, как и всё за горами, как все его погибшие в битвах соратники, как все мечи и копья, павшие вместе с ними, как все мечты, разбившиеся о щиты бесчисленных армий, как оставшаяся там его бедная, скитающаяся, голодная душа… Он вспомнил старые годы, когда этими местами правил совсем другой человек — более справедливый, усердный, серьёзный, и чуть не сказал фразу «раньше было лучше», так знакомую всем старикам. Фераз помотал головой, отгоняя ностальгическое видение, и чуть не ударил себя по щекам, но вдруг вспомнил, где он, и осёкся. Нужно было продолжать, и он продолжил с ещё большим упорством, как будто от этого зависело не настроение его лорда, а существование той далёкой души, о которой он грезил…

Теперь он уже ни разу не отводил взгляда от группы, стараясь как можно тщательнее рассмотреть и запомнить приметы. Впереди ехал старик в накинутом на плечи болотного цвета балахоне и сильно надвинутом на лицо остроконечном капюшоне. Когда он оглядывался, на лице поблёскивала серебристо-седая, кое-как побритая чем-то вроде тупого ножа борода, к середине удлиняющаяся и перевязанная в торчащий хвостик-обрубок. Он говорил редко, только изредка поглядывая на двух молодых людей позади, поравнявшихся друг с другом в спокойном аллюре, теперь оживлённо улыбающихся и болтающих между собой. Они разговаривали громко, так, что Фераз слышал даже какие-то отрывки фраз, и он уже точно знал, что парня зовут Энью, а девушку — Эннелим. Они часто упоминали магию, что только увеличивало его подозрения насчёт правоты лорда и важности своего задания. Они походили на брата и сестру — белокурые вьющиеся волосы, тонкие, вычурные и даже красивые черты лица, одна и та же одежда. На обоих была форма наёмников — коричнево-серая кожаная одежда с защитой для колен, плеч и локтей, — но на девушке она сидела более естественно, облегая фигуру и подчёркивая изящные черты тела — скорее всего делалась на заказ, — а на парне висела мешком, будто снятая с кого на несколько размеров выше и шире. Но это, видимо, не мешало и ему чувствовать себя комфортно и уверенно держаться в седле. За поясами, спрятанные в складках плащей, болтались недлинные одноручные мечи — обычное оружие любого уважающего себя бойца.

Фераз помнил, что его господин рассказывал про магов, и что говорят о них в деревне за стенами. Магия была легендой, слухом, который передаётся шёпотом и, на всякий случай, с закрытой на щеколду дверью, негласно запретной темой для обсуждения. Мало кто из живущих мог похвастаться тем, что хоть раз видел, как это всё происходит, и, наверное, вряд ли кто-то хотел бы видеть. Лорд Теровин отзывался о них не иначе, как «дьявольское отродье» или «зло, спустившееся на землю», и на это у него, конечно, были свои причины, но он предпочитал о них умалчивать. И вряд ли он был рад узнать о том, что аж по королевскому приказу сюда направили троих из них. Нет, наверное, он был просто в ярости.


***


Энью наверное никогда так не улыбался. Настроение было просто отличное — настроение болтать и наслаждаться каждой минутой, проведённой в компании учителя и подруги, и это всё даже несмотря на усталость от двухдневного путешествия, которое они вместе с лошадьми еле осилили. Нет, скорее его осилили лошади, всадники только должны были вовремя поворачивать и следить за хвостом, но Энью всё равно ни разу не упускал возможность хвастаться этой своей заслугой каждый раз, как выпадал шанс.

— Может, хватит уже, а? — засмеялась Энн, когда он опять это повторил.

— Сколько захочу, столько и буду! — буркнул Энью в ответ на упрёки девушки, — Тебя что, это так раздражает?

— Ещё как! Знаешь, когда много раз повторяют одно и то же, начинает надоедать.

— Когда ты всё время повторяешь, что тебе всё надоело, это тоже надоедает! — к такому ответу Энн не была готова, и обычно она бы промолчала, почитав, что отвечать — ниже её достоинства, но в это раз Энью и его надоедливая ухмылка уж очень её взбесили.

— А ты…

— Прекратите, может? — в беседу вмешался старик Левард, которому, похоже, до смерти надоело слушать эту перепалку битый час, — Вам что, так нравится препираться? Займитесь лучше чем-нибудь… полезным! — чем полезным они могут заняться, старик не знал. Обычно он бы послал их тренироваться, но верхом это делать не получится, а останавливаться у них не было времени, поэтому он просто понадеялся на благоразумие своих учеников, но тут же понял, что зря.

— А вообще, нужно уважать тех, кто выше тебя по статусу, — продолжал Энью.

— С какой стати ты выше меня?

— А кто из нас занял первое место на последнем экзамене? — здесь у Эннелим заканчивались варианты для ответа. Он действительно получил наибольшее количество баллов, она же осталась где-то в середине списка, но проигрывать в споре не собиралась, поэтому решила использовать козырь.

— Ну конечно, ты же мухлевал, и все это видели! — она знала, что Энью никогда бы так не поступил, поэтому это сильно задело его гордость.

— Ничего подобного!

— Давайте я разрешу ваш спор? И как раз выясним, кто из вас лучше подготовлен, — решил вступиться Левард, который до конца поездки всё-таки хотел бы посидеть в тишине.

— Ну? — с обидой в голосе спросил Энью.

— А вот: кто из вас первым заметил слежку и сколько человек сейчас прячется в лесу по сторонам от дороги? — Левард давно заметил человека, неуклюже и громко перебегавшего от дерева к дереву и рассматривавшего их уже часа три, но он был уверен, что его ученики даже ни разу не удосужились взглянуть никуда, кроме как друг на друга. Он был прав — ученики потупили взгляд, понимая, что старик прав, и дальше ехали просто молча, осознав, что сейчас поздно что-либо доказывать.

Они подъехали к крепости только к вечеру — солнце садилось за горами, поэтому темно становилось рано. Фарагард действительно впечатлял: пять высоких башен, расставленные ровным пятиугольником, обеспечивали хороший обзор и больший угол обстрела для большого гарнизона, толстые стены из плотно посаженных и скреплённых между собой камней создавали надёжную позицию для ведения огня. Такие сооружения просто так не взять, и это понятно — северо-восточные рубежи уже давно стали главной проблемой страны, поэтому здесь возводилось всё самое дорогое и неприступное. За счёт этого сильно повышались налоги, но после недавних масштабных нападений мятежной армии большинство людей признали эти меры правильными. Под стенами, раскинувшись во все стороны от небольшой речки, текущей через всю крепость, искрилась сотнями огней деревня. Где-то далеко слышались голоса жителей и торговцев на рынке, зазывающих покупателей. На главной улице пахло жареным и пряным, горячий пар выходил из ларьков, лавок и ноздрей белых лошадей. В такие места — центральные пункты регионов — в это время года съезжаются все, кому не лень, чтобы заработать побольше или просто отдохнуть. Даже близость гор и постоянно холодная погода, похоже, не пугает охотников за легкими деньгами.

Чем ближе одни подъезжали к крепости, тем больше людей обращали на них внимание и шугались от лошадей, прячась за дверьми и стенами, даже если не мешали проезду. Левард подумал, что, похоже, шпион уже успел донести весть до лорда, который уведомил стражу, которые, в свою очередь, уже успели распространить слухи, расходящиеся в подобной пьянке с огромной скоростью. Стражники перед въездом на разводной мост расступились, давая проезд всадникам к главной башне.

— Говорить буду я, хорошо? Тут дело важное, так что вам лучше не вмешиваться, — сказал Левард, и его ученики разом кивнули, мол, поняли.


***


Теровин Варазек стоял, облокотившись на каменный выступ, и смотрел в сторону гор. Он любил свою башню за то, что с неё открывается такой красивый вид на Ледяной Пояс, и часто проводил здесь время один, отдыхая или разбираясь с документами вместо кабинета. Раньше он часто бывал в горах и за ними, давно, когда ещё те земли были своими, а не чужими, когда вместо каменных глыб пограничных крепостей здесь росли города и деревни, когда на пересечениях торговых путей и главных дорог было не сосчитать торговцев и товаров и когда побывать в горах считалось приключением, а не предательством. Он вспоминал непроходимые снежные шапки, вспоминал, как пробирался через них, увязая по грудь в снегу в экспедициях к центру гор, где они так и не успели найти ничего, кроме голых белых пустынь, домик у подножия, прямо там, где небо смыкается с безлесной степью и вертикальными громадами природных серебряных замков одиночества и высоты. Две комнаты, обставленные только самым необходимым и любимым, мужчина, женщина и девочка, четыре деревянных стены и крыша, с которой весной свисают длинные такие сосульки, и девочка очень любит их срывать и постоянно норовит лизнуть. Запах купленных в городе свежих овощей и хлеба, дым из печки, свежий, девственно чистый детский смех, улыбка на лице любимой женщины и её руки, немного измазанные в саже.

Но чаще всего он вспоминал тот день, когда всё это закончилось — резко и разом. Это был конец осени, они запасали продукты и соленья на зиму, которая обещала быть долгой. В это время военных в этих местах ещё не было, а до ближайшего города — полдня пути. Всё началось внезапно: мятеж земель за Поясом как шторм сметал один город за другим, не оставляя тех, кто мог бы отступить, перегруппироваться и дать отпор. Армию направили на восток — к единственному широкому проходу, где мятежники могли бы провести большие отряды. Но никто не мог подумать про старые заваленные тропы через горы, которыми те и воспользовались. Теровин вспоминал огненный ад, окутавший их дом, двух человек, вошедших в дом и держащих этот ад в руках — бордово-жёлтую смерть, заставившую его до самой смерти запомнить, как разрывается душа от криков его жены и дочери, сгорающих заживо. А он не мог сделать ничего, и чем больше думал об этом, тем яснее приходило осознание, что он ненавидит неизбежность, ненавидит судьбу и ненавидит магию.

Поэтому, когда его подчинённый проинформировал его о трёх магах, он в гневе разбил чашку с чаем, мирно стоявшую до этого на столе, со всей силы швырнув её в стену. Фераз, чтобы не гневить лорда, быстро удалился. Теровин знал, что его не считают хорошим человеком или правителем, знал, что о нём говорят в городе, и это были отнюдь не позитивные вещи. Знал он и что не может стать другим, просто не может. Жизнь учит, и его научила быть таким, какой он есть — скупым, неуважительным, честолюбивым, жестоким. Он пытался избавиться от пагубного характера, но после каждой попытки перед лицом вставали лица — знакомые, родные, ушедшие, и он снова срывался, и от этого на душе была только злоба. Когда они вошли, он снова глядел в окно, повернувшись к ним спиной, стараясь спрятать не злость, а скорее отчаяние, поселившееся где-то в глубине серых, как январский снег, глаз. Первым через порог перешагнул старик с короткой, но бесформенной причёской и в плаще, спадающим до самых колен, шаркая низкими каблуками по половицам. За ним одним шагом — двое молодых людей, внешне и по одежде похожие. Все втроём одновременно вежливо поклонились, приложив руку к груди, выражая признательность и уважение хозяину дома.

— Первым, о чём я вас попрошу, будет не использовать магию в этом помещении, — сухо сказал Теровин.

— Простите, если чем-то обидели вас, — старик ещё раз поклонился.

— Не стоит, всё в порядке. Я Теровин Варазек, хозяин этой крепости и близлежащих земель. Рад, что вы… — он немного помедлил и поднёс кулак ко рту, стараясь не выдать дрожание губ, — …прибыли к нам без происшествий.

— Левард Арисс, магистр, — он учтиво с двух рук протянул лорду документ с печатью, подтверждающий их приезд. Теровин раскрыл и посмотрел документ, удостовериваясь в подлинности, — Это мои ученики — Энью, Эннелим.

— Рад встрече, — отрезал Теровин, не отводя глаз от документа. Потом он недолго, но тщательно всматривался в их лица, неожиданно для себя пытаясь вспомнить, где он мог раньше их видеть, но сразу же осёкся, подумав, что с этими людьми у него нет ничего общего и быть не может, — Как давно вы участвовали в боевых действиях? Есть вообще опыт сражений?

— Последний раз — в битве на юге десять лет назад.

— А ваши ученики? — лорд крепости вопросительно поднял бровь.

— Без опыта.

— Но вы им доверяете?

— Безусловно, — в улыбке учителя читалась гордость, — Вы прочли рапорт?

— Да, и считаю, что в изложенных в нём мерах нет необходимости, — без всяких эмоций процедил Теровин.

— Простите мою неучтивость, не могли бы вы объяснить? — старик, конечно, прекрасно понимал, что творится на уме у стоящего перед ним человека, но хотел, чтобы это услышали его ученики. Теровин же чуть не выдал усмешку от того, что наконец-то может показать, кто лучше знаком с основами военного дела.

— В Фарагарде пятьдесят профессиональных, закалённых в боях военных гарнизона, и ещё сотня рекрутов на подходе. Я не вижу смысла в подкреплении из двух сотен, которые при текущей обороноспособности крепости будут только мешать или стоять без дела до самой нашей победы. Моя… — он сделал сильный упор на это слово, в который раз подчёркивая свою значимость, — …крепость выдержит любую, повторяю, лю-бу-ю осаду с моим гарнизоном. И вы нам тем более не нужны.

— С вашего позволения, вы ошибаетесь, если считаете, что вам не нужна помощь. — Теровина уже давно раздражала учтивость старика, и в этот раз злость снова взяла верх.

— Вы идиот, если думаете, что я не справлюсь сам!

— Я совершенно уверен в том, что вы справитесь, но… — Левард подержал интригу, но недолго, так, чтобы ещё побесить его, забирая инициативу. У Энью, всё это время стоявшего молча поодаль, возникло смутное ощущение, что учителя это просто забавляет.

— Но?.. — ещё нетерпеливее перебил хозяин.

— Дело в том, что по нашим отчётам, если вы полностью прочли документ… — Теровин гневно зыркнул на него, пытаясь понять, чего тот добивается. Конечно, он не читал всё полностью, у него просто не было на это времени, — …враг переправляется через недавно вырубленные в скалах горные тоннели, и уже скоро здесь будет не меньше десяти сотен мятежников. — Левард довольно посмотрел на округлившиеся глаза лорда. Конечно, он знал, что этот зажравшийся эгоист даже не пытался думать ни о чём, кроме собственной злости и набитого кармана, — Если мои расчёты верны, боюсь, что подкрепление, которое уже отправили, несмотря на ваши протесты, всё же не успеет дойти вовремя.

— Что?! — похоже, он просчитался с масштабом угрозы, но позиций сдавать не хотел.

— С вашего позволения, это значит, что всё же придётся использовать только то, что у нас под рукой, — парировал магистр.

— Даже не смейте говорить о «нас»: никаких «нас» нет, и не будет! — Теровин, похоже, забыл о споре и теперь отстаивал только свою «честь», которая давно перешла в беспринципность, — Делайте, что хотите, но не смейте мешать и указывать, что делать мне! — он делал акцент на каждом слове, придавая себе более угрожающий вид, но старик, похоже, даже не реагировал на его вспышки ярости, — Не забывай, отродье, что хозяин здесь всё ещё я!

— Благодарю за милость, господин. — Левард улыбнулся, показывая, что не обратил внимания на оскорбления. Теровин опешил. Он понял, что чёртов старик только этого и добивался, ждал, пока он выйдет из себя, а потом нанёс решающий удар, не сказав ни слова. Это было поражение — однозначное и постыдное. Ему стало тошно от себя и от своих слов, тошно от того, каким он стал, от того, что не мог прекратить обливать этой въедливой желчью неприязни людей вокруг.

— Я вызову вас позже, — это была плата — Теровин расплачивался за свою ошибку. Он сдался. Когда трое покинули комнату, склонив головы и мягко прикрыв за собой дверь, хозяин вздохнул с облегчением. Он наконец-то остался один. Наедине со своей глупой гордостью.


***


Они все были совсем не такими, как она себе представляла. Она не просто сторонилась — она ненавидела их каждый день, каждую секунду нахождения в этом аду. Этот город был другим — отчуждённым от мира, отчуждённым от жизни, от быта, от нормальности. И люди в нём были ненормальными. Они внушали страх, недоверие, каждый взгляд болезненно-белёсых глаз лучился напряжением. Она боялась ходить здесь, просто выйти на улицу уже было испытанием для её маленького мирка уюта, для её «хорошей» реальности. Они стояли там и тут, заполняя собой, кажется, всё пространство вокруг — своими выражениями лиц, запахом, цветом кожи и одежды, бранью, тонкими пальцами, опирающимися на крепкие стены вокруг и совсем шаткие — внутри. Они били, ругались, кричали, жгли, хромали, падали, поднимались, шли, пили какую-то дрянь, клали в рот какую-то дрянь, были какой-то дрянью. Она думала, что никто из них не сказал бы, куда они шли. Без души, без тела, без рассудка — вместе с мусором и грязью она каждый день ярко и безрадостно жгли свою жизнь. Ей было здесь душно, невозможно было вдыхать эту пустоту, не прожигая сердце.

Она жила в одной комнате с молодым парнем, лет девятнадцать на вид, но она не знала точно — они не говорили. Наверное, они даже не виделись. У него не было смысла смотреть никуда, кроме как в пол, как будто его не тянет ни в одно место, кроме сырой, прикрытой досками земли. Иногда она глядела в окно, как он уходит гулять с друзьями — жмёт им руки, обнимает, смотрит в глаза, улыбается и… смеётся. Это было так натурально, что каждый раз она по возвращении пристально вглядывалась в его лицо в надежде на маленькое, незаметное изменение, но видела одно и то же. Однажды ночью она осторожно исследовала его пальцы и шею, аккуратно приподняв одеяло, — на них могли быть пятна — но не нашла там ни следа наркотика или травы. Потом она увидела его глаза — он не повернулся, никак не среагировал — он просто не спал, смотря куда-то за спинку кровати, за стены домов, за город. Она никогда его не понимала, и знала, что не поймёт: никогда не сможет так смотреть. Парень был из другого мира, из тех, кто приходит в него и уходит, существуя только в виде пыли, которую ветер гоняет из стороны в сторону без всякой на то причины.

— …В этом мире не выжить, если ты не жертва обстоятельств, — говорил ей один хороший знакомый, которому она написала, чтобы расспросить про болезнь соседа, — Хорошо живут только те, кто убивает людей на улицах, или те, кто убивает человека в себе. Боюсь, что в нашем случае — второе.

— А что насчёт наркотика? — голос подрагивал, она немного волновалась, — Ты смог что-нибудь узнать?

— Ничего значимого. Снова магия, наверное. Хотя сам я его не видел и точно сказать не могу, тем более странно, что на пальцах нет отметин, — он не смотрел в глаза, когда разговаривал. Может, боялся поднятой темы, а может, человека оттуда, из города, пусть даже и знакомого.

— Магия? И… что это значит?

— Ты ничего об этом не знаешь? — он поджал губы, — Ты же… живёшь там, должна была видеть.

— Прости, я… не совсем понимаю, о чём ты, — она действительно слышала об этом впервые и не знала, как реагировать на такое редкое и страшное слово.

— Магия — это наркотик.

Она была учителем в единственной школе в этом районе — немного перекосившемся здании где-то на окраине, куда не доберёшься, если не знаешь нужных людей или нужных дорог. Когда-то она считала, что её мечта — менять людей, создавать судьбы, делать мир лучше. Но тогда она жила не здесь. Здесь всё по-другому. В этом городе дети даже не задумываются о том, чтобы просто помыть руки, а взрослые — о детях, быть авторитетом — значит быть сильнее остальных, а жить хорошо — это иметь матрас, нож и собственный угол. Тебе поклоняются, если ты заправляешь улицей, районом, домом, тебе приносят подношение из медных монет и запасов овощей, тебя считают если не богом, то кем-то ещё выше.

— Она не продаётся в подвалах, её не носят во внутренних карманах курток, сумках или отворотах ботинок, — продолжал он. Его голос был немного писклявым и по-стариковски хриплым, — Они сами — её источник…

Она помнила первый день на новом рабочем месте. Деревянные пол, стены и подстилки, двадцать замученных, серых от грязи лиц, поникшие головы. Ей сразу бросилась в глаза девочка, которая сидела где-то на последнем ряду, спрятав голову за остальными — красивая: высокая, с бледно-серыми волосами, лет двенадцать. За время жизни здесь Учитель давно научилась узнавать людей по глазам — у неё были совсем другие: не бесцветные, а глубоко-серые, и смотрела она в упор, не стесняясь и не боясь её. Она была маленьким комочком той зимы, которую Учитель так любила у себя дома — белой, холодной, живой. У всех учеников были порядковые номера — просто не всем родители удосужились дать имя, и она так и не узнала, как зовут девочку. Теперь она была просто шестой. Девочка училась из рук вон плохо, но Учитель замечала, как принципиально она не списывает и не делает шпаргалки, как остальные, только старательно выводит на дощечке буквы, высунув язык и наморщив лоб от напряжения, поэтому иногда не замечала ошибок и даже хвалила. Несмотря на то, что хороших отношений у них так и не возникало, девочка вызывала у неё какое-то чувство не из этого места и изредка почти забытую улыбку.

Знакомство с её семьёй произошло спонтанно. Они встретились на улице, где-то недалеко от школы, когда человек с рассечённой губой и короткой причёской военного в который раз ударил девочку по лицу. Она не двинулась, спокойно принимая удар, только пошатнулась, устояв на ногах. В какой-то краткий момент их глаза встретились, и Учитель увидела то, что потом будет вспоминать как самый страшный момент в своей жизни — её ледяную усмешку. Учитель не успела вмешаться: мужчина бросил девочку на землю и запер дверь изнутри, пробубнив что-то невнятное.

— Не мой отец. Просто один из всех, — тихо проговорила та, когда она приблизилась, а потом как-то просто и невзначай добавила, — Меня зовут Энн. И не переживайте за меня пожалуйста, всё хорошо.

— Разве ты довольна такой жизнью? — Учитель нахмурилась, старательно стирая салфеткой кровь из разбитой губы. И тут она улыбнулась — искренне, так, как никто другой не мог, собрав в эту улыбку всю свою детскую, наивную страсть.

— Я довольна любой жизнью.


***


«Они тянут её из самой сути себя, смешивая со своими воспоминаниями, утопая в них, проживая их заново, тянут что-то своё, сокровенное, личное, невозможное. Мечту, которая несёт с собой чёрные нити энергии страха и боли, наслаждение, за которым следует пресыщение, зависимость и смерть». В последнее время ей слишком часто снились кошмары — может от смены обстановки, а может, по примете, от беспорядка в гостиницах, где они ночевали в последнее время. Сегодня тоже пробуждение выдалось ужасным. Руки машинально стёрли неприятно холодный пот с лица, дыхание понемногу выравнивалось. Она не запомнила сон, только ощущение — гнетущую, тяжёлую угрозу, падение в страх, в никуда, в бесконечно глубокое море.

— Зато, хоть проснулась вовремя, — проворчала она себе под нос.

Ветер задувал в еле открытую форточку, издавая странный свистящий звук. За окном шумели высаженные в ряд посреди главной улицы деревья. Через окна и щели утренний холод пробирался даже сюда, заставляя плотнее укутаться в одеяло и спрятаться под ним, прижавшись к стенке и подвинув согнутые колени к груди. Но на такую роскошь не было времени, тем более что Энн давно перестала быть неженкой и воспитала в себе силу воли, которая столько раз помогала ей выйти победителем в битвах с ленью. Вода, плеснувшая в лицо из умывальника, окончательно разбила дурман сна. Энн потянулась, разминая затёкшие мышцы и вдыхая влагу еле заметного пара, идущего от раковины, несколько раз похрустела пальцами и поясницей, приводя в движение суставы, и несколько раз присела, разгоняя кровоток. Натянув для большего тепла солдатское бельё, а на него форму, защиту и высокие ботинки, она не спеша спустилась на безлюдно молчавший нижний этаж и вышла на улицу, скрипнув старыми дверными петлями. Мостовая была свежей и прохладной, как застывшая, затвердевшая в камне вода из текущей неподалёку речки. Солнце только вставало из-за горизонта, и Энн пожалела, что не видит восхода, уже окрашивающего облака в бледно-розовый, за крышами двухэтажных домов. Улица пустовала, и из-под твёрдых каблуков военных ботинок разлеталось гулкое эхо, отражаясь от закрытых ставен и каменных кладок. Она чувствовала, как внутри разливается приятное, контрастирующее с окружающим миром тепло. Это чувство приходило каждый раз ранним утром: ей нравилось быть первой, кто видит сегодня эти пейзажи, касается этой улицы, дышит этим воздухом — это придавало ей уверенности и она казалась себе более важной, особенной, более идентичной.

Она направлялась туда, где тёмно-зелёные столпы деревьев полностью застилали почву сплошным тентом из веток и листвы, где камень сменяла кора, а стекло — прозрачная утренняя роса. Во влажном воздухе ото рта медленно поднимался тёплый пар, расплываясь в потоках холодного тумана. Где-то впереди маячили небольшие птицы, выписывая пируэты в густых кронах и сливаясь с листвой. Ноги сами несли её по уже ставшей привычной тропинке, петляющей между куч листьев и порослей кустов, пока не вывели к широкой открытой поляне. Где-то недалеко, прикрытые зеленью, валялись большие обработанные и отшлифованные валуны, когда-то наверное использовавшиеся людьми. Посередине лежал, закрытый мхом, большой круглый каменный блок, пахнущий свежестью и испещрённый самыми разными надписями и числами. Слева стоял учитель Левард, прислонившись к дереву и мерно наблюдающий за разминкой Энью, двигающегося то туда, то сюда в середине круга. Когда она вышла, старик, заметив её, еле заметно напряг кисть, но никто другой, кроме неё, это движение даже бы не заметил: в остальном ни положение тела и головы, ни направление взгляда не изменилось. Энью махнул ей рукой и не теряя время продолжил тренировку, поочерёдно разминая и растягивая все мышцы и связки. Иногда она боковым зрением, замечала, как хмурится учитель, когда парень делает что-то не так, но не поправляет, доверяя ученику самому заметить ошибку и исправиться. Энн встала на самый край диска, сразу подметив необычное исходящее от него тепло, как будто он сохранял, накапливал в себе остатки ушедшей дневной жары.

Пальцы напряглись сами собой, по привычке, отточенной годами обучения. Энн выровняла дыхание и теперь то набирала воздух в лёгкие до упора, так, что болела грудь, то медленно выдыхала, ощущая сокращение мышц во всём теле. Ноги словно приклеились к земле, она вытянулась так, чтобы ничего во всём мире не смогло бы сбить её с места. Она прочувствовала до мелочей биение сердца, циркуляцию крови и воздуха, напряжение суставов и связок. Все органы чувств обострили восприятие до предела: до неё скомканным, но различимым шумом доносился громкий шелест крон и тихий шёпот травы, пение птиц, еле слышимое падение ветки где-то в лесу, треск коры, жужжание ранних насекомых и напряжённое дыхание человека на другой стороне круга, эхом отдававшееся на поляне с хорошей акустикой. Она вдыхала запах живого, горячего камня под собой, пряность лесного воздуха, ароматы разноцветного ковра лесной подстилки. Глаза различали, казалось, все оттенки цвета, расплывавшегося в зрачках от его внезапно возросшей яркости. Она закрыла глаза и напряглась ещё сильнее, отдавшись воспоминаниям — чтобы побороть какое-то состояние, знала она, нужно сначала в него войти. Плавно начали появляться образы, расплываясь чёрно-белым и цветным, как пейзаж вокруг, то перекрывая друг друга, то сливаясь во что-то одно: детство, отец, комната, школа, побег, юность, районы, наркотики, квартиры, лица — много разных лиц…

Энергия полилась внезапно, рванула иголками самые кончики пальцев, невидимо прорезая воздух и впитываясь в нервы, кровь и кожу, медленно, но верно пробираясь вверх, захватывая фаланги одну за другой. Удовольствие прорезало всё тело, заставляя его содрогаться от экстаза, призывая откинуть голову, упасть, подставив себя потоку, закатить зрачки и забыться, пока магия пробирается к сердцу и завладевает им, но Энн усилием воли сдержалась и сохранила стойку, стараясь взять наркотик под контроль. Магия была тягучей, вязкой, мягкой, домашней, она была подобна поцелую и сплетению рук, облившей тело холодной воде в жаркий день, заботливому объятию, одеялу после многих бессонных ночей, лунному свету, играющему на стенах — она была любовью: настоящей, безраздельной, бессмертной, взаимной, безвременной, она была счастьем, сном наяву, болезнью, мучительным ожиданием и ожидаемым результатом. Магия была разделением мира на белое и чёрное, но сама была чем-то разным и бесцветным, как будто ночное небо и солнечный свет в ней сплетались воедино, образуя ткань мироздания, пространства, существования. Она знала — ещё минута и уже нельзя будет сопротивляться, поэтому нужно было действовать сейчас, пока энергия захватила только кисти рук. Она сорвала с места руки, не давая энергии ни остановить её, ни утечь в пустоту, схватила правой большой палец левой руки и со всей силы рванула его назад. Кости громко хрустнули, раздрабливаясь и разваливаясь на острые кусочки. Её учили не бояться калечить себя, но это не было нужно — в детстве она научилась противостоять боли. Тело откликнулось всплеском адреналина, резко перекрывшим поток льющейся энергии и закупорившим её внутри рук, не давая двинуться дальше или ещё как-то повлиять на организм. На удивление, боли почти не последовало — концентрация магии в этом месте была такой плотной, что вошедшая в руки сила практически всего за несколько секунд вернула кости и палец на место, не принеся никаких обычных для такого дела мучений.

Это ощущение было ей хорошо знакомо. Она держала в руках возможность, силу менять и меняться, держала творчество, мечту, осторожно собранную в ёмкость, попавшую в такой слабый, смертный сосуд, держала свою душу, такую маленькую и беспомощную, смертельную в её руках, теперь немного отливающих голубым. Энн оценила объёмы энергии — должно было хватить надолго, минут на пять, и увидела, как Энью ждёт её в боевой стойке, уже готовый к тренировке. Старик незаметно кивнул обоим, и они рванули с места. Эннелим мастерски перебрасывала нити энергии по венам и артериям за считанные доли секунды из одной конечности в другую, усиливая мышцы и связки ног и теперь двигаясь гораздо быстрее и ловчее обычного человека. Магия застыла, потеряв свои наркотические свойства, и теперь была просто сгустком силы, который можно было прогонять через сердце и остальные органы без вреда для них. Вокруг от скорости, напряжения и выходящей энергии зазвенел воздух. Они сблизились в мгновение ока, и ни один не успел как следует среагировать: Энью нанёс размашистый, неудобный для обоих удар в голову, а она увернулась, проскользнув под ним за спину сопернику. В ином случае она бы могла уже победить, нанеся удар сзади, но скорость была слишком высокой, а положение ног — неудобным, так что Энн разорвала дистанцию и, проверив стойку, прыгнула на два своих роста вверх, в сторону парня, надеясь застать его врасплох ударом с разворота в не успевшую до конца повернуться руку. Энью, конечно, заметил направление её движения, но, вместо того, чтобы попробовать увернуться или заблокировать, прямо перед касанием сделал резкий шаг вперёд, вытянул левую руку, схватил Энн за лодыжку и, развернувшись, бросил её в сторону, вложив в приём даже больше энергии, чем требовалось. Удивившись, она не учла инерцию тела и, вместо того чтобы перекатиться и аккуратно подняться на ноги, отлетела на несколько метров влево, сильно ударившись спиной и использовав драгоценные запасы магии.

Энью был гораздо талантливее её, но она точно была упорнее и сильнее. Не физически, и не в способностях, — это была сила, с помощью которой достигают таких высот, о которых остальные только мечтают. Энн оттолкнулась от камня, одним шагом преодолев расстояние между ними, и перешла в ближний бой, нанося удар за ударом по блокам или незащищённым местам. Она знала, что Энью готов к такому, но такой стиль был её единственным преимуществом, и он часто приносил ей заслуженную победу. Пару раз парень попытался перейти в контратаку, но она не давала ему это сделать, жёстко пресекая каждую попытку хлёстким ударом в открывшуюся брешь. Она не могла понять, чего он ждёт и на что надеется, тратя так много сил на оборону, но времени думать об этом не осталось, потому что Энн всегда заканчивала серию ударов броском или переходом в партер, где у соперника просто не оставалось шансов, а тут как раз подвернулся удобный момент. Энью пошатнулся от ещё одного удара, и она заметила, как его магия перешла в ноги, полностью оставив верх беззащитным. Это был самый лучший шанс закончить бой — Энн протянула руку, чтобы схватиться за куртку, но Энью вдруг выровнялся, словно этого и ждал, отбил руку, но не вниз, а вправо, оставляя её шею незащищённой. Энн тут же закрылась свободной рукой, но удара не последовало. Вместо этого она ощутила резкий, но лёгкий толчок в левую руку, когда соперник подпрыгнул и оттолкнулся от неё, перелетая за спину. Энью выпустил из одного колена половину оставшейся энергии, повернувшей его в обратную сторону, и нанёс сильный удар носком ботинка по позвоночнику. Энн вскрикнула, успевая перенаправить всю магию в спину только уже в падении, залечивая травму, и, потеряв чувствительность на несколько секунд, повалилась на землю. Энергии больше не осталось — она проиграла.

Левард быстро, всего за пару часов устранил повреждения, постоянно указывая на ошибки и недочёты во время дуэли, пока она лежала, подставив голую спину живительной энергии. Она подумала о том, что Энью и правда вырос со времени последнего экзамена. Они учились вместе, и девушка могла бы назвать его своим единственным и близким другом. Он всегда был рядом, поддерживал её, помогал учиться, и во многом благодаря ему она смогла успешно завершить курс. Белокурый, спортивный, выходец из богатой семьи — много кто на него заглядывался, но он не обращал внимания. Ей он нравился за трудолюбие, за смелость, достоинство и честность. Может, на него так повлиял недавний выпуск, а может, случилось что-то из ряда вон, но в последнее время он стал вести себя как-то странно, по-другому, не так, как раньше. Энн не понимала, что могло служить тому причиной, и это её беспокоило. Возможно, это «раньше» началось как раз с последнего экзамена.

Это воспоминание для неё было самым тяжёлым. На нём не могли помочь знания или умения, только характер, выдержка и воля. Но проверялось не это — проверялась готовность идти на риск, жестокость и умение переступать через принципы. С последним она не справилась. Это была проверка в реальных условиях, где действовало только одно правило: «убей или убьют тебя». У неё была хорошая память на лица — позже она часто вспоминала приговорённых к смерти заключённых, которых по одному выводили на арену — слабых, голодных, с торчащими скулами и рёбрами, обёрнутых в лохмотья и тряпьё. Для них это была возможность — возможность спастись от виселицы, убив всех десятерых детей-выпускников на арене. Они все дрожали, но не от страха — он давно выветрился вместе с кровью от ударов кнута и кусочками искорёженных о решётки и камни ногтей, а от озноба, тюремной сырости, пропитавшей их измождённые тела насквозь. Заключённые осознанно вызывались на бой, но на самом деле выбор, что они делали, был выбором между двумя смертями. Кто-то по-настоящему надеялся выиграть, оставляя хоть какую-то мизерную надежду, кто-то был психом, единственное удовольствие которому доставляет вид отрубленных частей тела, а кто-то просто хотел умереть быстрее, чем на то рассчитывает каторга. Как бы то ни было, человек двадцать обычно набиралось, и все они держали в руках наточенные мечи, в то время как маги были безоружны.

В тот раз пришлось ломать два пальца вместо одного — страх не давал сосредоточиться из-за близости того, что люди называют убийством, а здесь называли проверкой. Энью первым бросился в бой, увлекая остальных за собой, как настоящий лидер, и сразу схватился с несколькими преступниками, оттянув на себя в два раза больше человек, чем полагалось, тем самым облегчив задачу для Эннелим. Своего противника она разглядела в мельчайших деталях. Сморщившееся, искорёженное, с облупившейся кожей и большой коричневой родинкой на правой щеке старческое лицо, окаймлённое грязными длинными волосами и бородой, бывшей когда-то чёрного цвета. Он улыбнулся — наполовину счастливо, наполовину безумно, — сморщив лоб и щёки, смотря прямо ей в глаза, и раскинул руки, когда она одним точным движением наконец-то выбила меч из руки и безвольная, немощная оболочка врага упала на колени. Он принимал её победу, принимал свою смерть, но всё это не принимала она, продолжая стоять, не в силах пошевелиться, и отпускать остатки энергии в воздух, пока её не стало так мало, что колебания воздуха вокруг угасли. И тогда старик, ещё секунду назад бывший просто безвольным телом, напрягая последние силы, вскочил на ноги и двинулся за своим мечом прямо мимо Энн. Реакция сработала сама собой — сильный удар в шею ребром ладони переломал бедняге позвонки, и тело рухнуло на песок, зарыв ещё открытые глаза в жёлто-серый песок. Несколько секунд она просто стояла, осознавая свои невольные движения и то, к чему они привели. Её вырвало, она вытерла лицо рукавом, упала на колени и заплакала. Это был конец, безысходность, поражение от самой себя, от той, что не способна на сострадание. Где-то далеко прогремел гонг, оповещая об окончании экзамена. Краем глаза она заметила Энью, победно стоящего на другой стороне арены — вокруг него лежало шесть изломанных мёртвых тел.


***


Улица начинала слабо поигрывать огнями — день, проведённый в замке с учителем на всяких заседаниях и советах, начинал клониться к вечеру. На самом деле, ничего нового они так и не узнали: старики-советники всё так же ратовали против необдуманных военных и политических действий, потрясая кулаками и отъевшимися животами, учитель пытался их переубедить, а Теровин только сидел, скрестив руки, и посматривал то на одну сторону конфликта, то на другую, сощурив глаза и выпятив подбородок. Энью с удовольствием подумал, что единственным плюсом будущей войны станет исчезновение с лица земли этого кабинета вместе почти со всеми его здешними обитателями. Теровин ему импонировал: недостаточно старый, чтобы руководить замком, и достаточно молодой, чтобы принимать взвешенные решения, даже приправленные его собственными заморочками. Он только наблюдал, почти не вмешиваясь в перепалку, изредка давая свои комментарии, которые, кстати, всегда приходились к месту. Это замечал и старик Левард, но их взаимоотношения портила ненависть лорда к таким, как он.

Рядом пронёсся отряд всадников на взмыленных лошадях — человек десять — явные вестники будущих сражений. «Либо подкрепление, либо плохие вести», — подумал Энью, заблаговременно отходя в сторону, чтобы не попасть под копыта. Где-то далеко громко и по-своему тревожно прогремел колокол ратуши, заглушая уличный шум и возню, приглушая тона цветов и звуков, так внезапно заполонивших всё пространство вокруг. Левард сощурил глаза от яркого света одного из фонарей и зевнул, прикрывая рот отворотом плаща, уставший от бесконечных споров и оскорблений. Энью жизнерадостно исследовал лавочки и уличные заведения, заглядывая то в окна, то в двери, примечая всё необычное, но чаще всего не находил ничего, удовлетворяющего его интерес. Место, где остановились на ночь, они узнали не сразу — настолько изменила его вечерняя суматоха: чтобы войти, пришлось протискиваться через толпу донельзя нетрезвых личностей, то и дело ругающихся и отхлёбывающих из своих кружек так резко, что проходящий мимо в этой гуще человек неизменно отхватывал локтём либо этой же кружкой по голове. Конечно, после этого непременно развязывалась драка, делающая эту и без того мерзкую вакханалию сущим адом. Энн поморщилась от запаха алкоголя и поспешила прикрыть нос платком, закашлявшись от накатывавшего зловония. Внутри всё обстояло не лучше: к ещё утром вымытым полам прилипали подошвы ботинок, столы и стулья были заляпаны пивом и остатками еды, кое-где валялись груды обглоданных костей, превращая бывшее уютным заведение в рассадник самых худших человеческих пороков. Энью всеми фибрами чувствовал энергию — ауру громкости и глупости, пронизывающую таверну насквозь, казалось, создающую единый, по частичке собранный с каждого стола, образ язвенно-серой вязкой массы, засасывающей в пьянство и похоть каждого, кто только коснётся пропитанного жиром пола. И именно поэтому такое место было просто идеальным источником местных сплетен и слухов, рассказанных заплетающимися языками на пьяную голову. Они заняли крайний, первый освободившийся столик, как только хозяин, мирно поприветствовавший их улыбкой и поклоном головы, оттащил оттуда парня, теперь безжизненно висевшего у него на руках. Энью, прежде чем сесть, несколько минут смахивал салфеткой грязь со своего стула и участка стола, гневно посматривая на устроившего бардак пьяницу, и только потом заметил, что ни Энн, ни учитель не обратили на это никакого внимания.


***


Рансу Пэй осушил четвёртую кружку и с грохотом опустил её на стол, громко и натужно выдохнув. Он сидел один в самом центре, окружённый снующими слишком быстро, так, что кружилась голова, туда-сюда пьяными и весёлыми лицами. Но к нему уже давно никто не подсаживался, с тех пор, как он чуть не пришиб стулом одного постояльца. Ходили слухи, что старик Рансу не пьянеет, но, конечно, это были просто слова. Сегодня Пэй выглядел совсем неважно: тёмные с проседью волосы совсем растрепались, спадая на лоб и глаза, и он иногда слабым дыханием сдувал их, чтобы осилить очередную порцию, еле двигая руками от похмелья. Когда он закрывал глаза, то чувствовал, как падает во что-то вроде колодца или норы — там было сыро, много земли, он часто задевал руками, пытался схватиться за камни, корни, пожухлые опадающие листья, отливающие жёлтым в свете убегающего где-то высоко верху за горизонт солнца, но каждый раз скатывался всё ниже, срывая кожу, выбивая зубы и ногти, ломая старческие кости. Рядом с ним тянулись в пустоту позади жёлтые от выпитого алкоголя, ребристые линии воспоминаний. Он хватался за них, тащил, кидал обратно в себя, пытался хоть чем-то заполнить разросшуюся, выползающую наружу тёмно-фиолетовую пустоту, но верёвки не поддавались, не рвались, то и дело убегая от него куда-то вбок, а он не могу повернуть головы, выпивая литр за литром не в силах остановиться. Напиток терзал его внутренности, вызывая ещё большие страдания, но Пэю казалось, что прекратись боль — и не станет его, не останется ничего, кроме пыли от его одежды, прилипшей к стулу, как бабочка к паутине. Где-то вдалеке, за пеленой, прикрывшей его зрачки, смеялись, веселились, разговаривали, обсуждали, бранились, ссорились люди — живые люди, не познавшие ни боли, ни страха, ни ненависти, ни смертельной тоски.

— …А слышал, что творится на юге? Там дела совсем плохи! — лепетал молодой голос где-то позади, — Армия выступила к границе, да толку-то? Сметут их к чёртовой матери, как уже было сто раз… Проворонили страну, а?

Его сын погиб. Месяц назад пришло известие, что случайно нашли его тело после стольких бесплодных поисков. Рансу Пэй помнил, как прощался, как целовал в лоб, обнимал, жал руку до посинения и говорил что-то невнятное, что запомнили, может, только ветер да облака. Ещё наделся тогда, что жизнь налаживается, что смогут накопить на нормальное жильё, с их-то трудолюбием и упорством. Невеста сына давно вышла за другого, а он всё не возвращался — сражался неясно за что, стрелял из своего красивого длинного лука по бесчисленным вражеским ордам, угрожающим разрушить его, старика, покосившуюся бревенчатую избу на самой окраине, где из имущества только печь да утварь. Пэй не помнил, чем занялся тогда, но полностью отдал себя работе, оставляя ей дурацкие, недостойные мысли. Он всегда считал, что с любой трудностью можно справиться самому, без помощи посторонних и тем более без помощи алкоголя. Первый раз он выпил совсем недавно.

— …Мятежники? Нормальные люди, как мы с тобой, просто не принимают долбаную власть! Живут же люди без всяких там королей и всех таких… за горами, и, говорят, живут нормально, и в достатке. Эх, а у нас… Вот так им и надо!

Он остался один. Нет, он всегда был один, один против всего. Он сам воевал, сам убивал, сам послал своего сына убивать. А его убили самого. Наследника, единственного, кто мог продолжить род. Пэй не увидит внуков, не скажет сыну «ты так повзрослел», не почувствует ладонь на щетине перед смертью, больше не почувствует ничего, кроме боли от алкоголя. В нём было море, захлёстывающее белёсой пеной каждого, кто поднесёт его к губам, кто только посмотрит на него — утянет, утащит, отберёт волю, отберёт жизнь. Но жизнь Рансу Пэю больше не нужна.

— …За что мы платим? За что, что это никчёмное ворьё позволяет резать себе глотки? Твою ж, видел, как живут на востоке? Во-во, а у меня сестра там, замуж вышла, представляешь! Нет там военных, и нет этих чёртовых… магов или как там их, сующих свои чёртовы носы куда не следует! Военные, — голос закашлялся, — по-моему, просто свиньи, не умеющие сражаться и жрущие за наши деньги. И распоряжаются ещё! Чтоб они сдохли уже все, тва…

— Закрой свой поганый рот! — Он не успел договорить. Массивный кулак Рансу Пэя опустился, выбив ему несколько зубов и заставив замолчать надолго, если не навсегда. Грудная клетка старика поднималась, мышцы напряглись, показывая измождённое, но ещё способное к битвам тело, глаза смотрели пронзительной злостью.

Это всё было ради сына. Всё… ради сына.


***


— …Бред несёшь! Маги убили семью Варазек, а ты считаешь их добром и… чем ты там сказал ещё? — мужчина в жёлтой куртке активно размахивал руками, даже жестами пытаясь показать, что собеседник неправ, но о лорде упоминал шёпотом.

— Надеждой на мир, — напротив сидел старик, прикрыв половину лица широкой, заляпанной остроконечной шляпой.

— Вот именно. Сколько людей погибло от этого наркотика, взять только бедные кварталы! Они же везде!

— В бедных кварталах не учат ей пользоваться, а в специальных школах — да. Они погибают от незнания, от неумения контролировать.

— Даже если ты говоришь, что она есть у всех, — он сделал паузу, ожидая ответа собеседника. Старик молча кивнул, — Даже если так, что бы, по-твоему, случилось, имейся у них шанс воспользоваться ей как надо?

— Думаю, многие выбрали бы правильный путь, — отрезал старик.

— Грёбаный оптимист! — жёлтая куртка отхлебнул ещё пару глотков, подпитываясь для продолжения спора, — Да пойми, не бывает так!

Энью сразу их заметил, как только они втроём вошли в двери таверны. Он чувствовал — эти двое были далеко от людей, от места, от небольшой реальности, сосредоточенной в четырёх стенах, пахнущей протухшим, жареным и терпким. Их столик стоял в противоположной стороне, в выемке за углом, от которого отскакивало большинство голосов, как от невидимого барьера между двумя разными, как день и ночь, мирами. Оттуда веяло прохладным ветерком и свежестью. Он прислушался, сосредоточившись только на них, только на этих двух других людях, но даже крупицы сохранённой энергии не помогали ему оказаться там, за этим углом, почувствовать этот запах, вдохнуть полной грудью, насытиться самим пространством вокруг, окутывающим, согревающим, как пламя, лижущее пятки, как самая ледяная вода в лесу, наполненном ароматами зелени и весны. Его тянуло, звало туда что-то подсознательное, что он не мог ни объяснить, ни даже ощутить — только иметь или не иметь. Это была жизнь, выжатая и собранная в сосуд, как свежий фрукт, это был её концентрат, который не закончится даже если его добавить в бессчётное количество напитков. Эти двое были словами — теми, что не сказать кому попало, словами, которые берегут на самый чёрный или на самый счастливый день, которые пишут на стенах или набивают на спине татуировкой. Эти слова были клеймом — ледяным, прозрачно-голубым, вязким и невесомым, твёрдым, как скалы и лёгким, как дождь, тянущим существо земли и самого человека в себя и из себя, клеймом, набитым в самом центре разума, отдающим гулким басом эха во всех клапанах сердца и запечатанном в каждой частичке тела.

Энью почувствовал магию. Старик Левард уже ушёл, получив достаточно сведений и решив, что отдых уставшему болезненному телу будет сейчас гораздо полезнее, но Энн, сидевшая напротив, поёжилась — видимо тоже что-то ощутила, хоть и не поняла, откуда.

— Никогда не встречал настолько упёртого человека, как ты, Антти! — продолжал тот, что в куртке.

— Я просто уверен в своей правоте. А ты пытаешься мне доказать что-то, что сам не понимаешь, а просто услышал и запомнил.

— Да ну тебя! Ничего я не выдумываю!

— Вряд ли стали бы наши предки писать об этом столько в старых книгах, если бы не использовали. Там столько методов её применения, начиная с хозяйства, заканчивая военным делом. А вообще… — тот, что в шляпе, усмехнулся и покачал головой, — Не вправе ни ты, ни даже я судить об этом.

— А что если бы я сказал тебе, что ходят слухи… — он немного замялся, оглядываясь по сторонам и приставляя ладонь ко рту, — что у них — у мятежников — тоже есть маги?

— Если бы это было так, Моуно, сюда давно бы направили большое подкрепление, — Антти помолчал, подбирая слова, — А вообще да, в таком случае всё, что я сказал, наверное, теряет смысл.

Энью, как заворожённый, только разглядывал тот угол, не обращая внимания ни на болтовню, ни на крики, потонувшие в общем шуме, задвинутом куда-то далеко сильной концентрацией. Он, казалось, даже не моргал, и тем более не беспокоился о том, что его заметят — беспокойство сейчас точно было не тем, о чём следовало думать. Он всё ещё чувствовал магию, но она всё слабела и слабела, размываясь где-то в потоках сквозняка, свободно гуляющего по таверне. Хорошо он мог разглядеть только одного из них — девушку, лет двадцати, не больше. Энью использовал больше энергии, и картинка стала чётче. Она сидела ровно, немного наклонившись вперёд, чтобы лучше слушать второго, говорившего, не опускающего капюшон и не делавшего ни единого движения — Энью сам заметил только по колебанию воздуха. Он сразу понял, что это слуга — на неприкрытых серым плащом ногах были ботинки, сильно смахивающие на те, что носят в господских домах. На девушке был коричневая кожаная жилетка, сплетённая из чешуйчатого узора пластинок, прикрывающая всё от бёдер до подбородка, но оставляющая свободными плечи и бока, давая больше мобильности в бою. Кожа была повсеместно украшена какими-то ремнями, накладками и бляхами, но какими точно — издалека он не мог рассмотреть. На руках, закреплённые поверх рукавов из толстой ткани, покоились того же цвета наручи, подкреплённые металлическими пластинами сверху предплечья, плавно переходящие в плотные перчатки. Жилетка покоилась на широком меховом плаще, прикрывающем плечи и спадающем до колен. Из чьих шкур он сделан, парень понять не мог, но решил не вдаваться в детали. Поверх штанов из той же, что и рукава, ткани, надевались наколенники, сейчас лежавшие рядом на столе.

Её лицо было самым прекрасным, что он видел за свою жизнь. Он долго невольно всматривался в него, пока сердце бешено билось, — то ли от волнения, то ли от чего-то ещё, — прежде чем смог выделить хоть одну черту, и даже не сразу заметил татуировку, охватывающую всю правую сторону, тянущейся от виска к глазам чёрными, как ночь, извивающимися щупальцами, змеиными хвостами, ветвями ссохшихся деревьев, то сплетающимися в клубки, то хаотично рассыпающимися в стороны — он не мог понять, что она значит, но от татуировки веяло природным, исконным страхом. Вторая сторона лучилась настолько яркой жизненной силой, что поневоле становилось спокойнее от одного взгляда. Выточенные из камня скулы и подбородок, аккуратные, если не сказать — идеальные пропорции, бледно-розовые губы, серо-коричневые волосы, заплетённые в закреплённые на голове косы, и глаза — самые прекрасные глаза, что видел этот мир. Энью рассмотрел их, когда девушка обернулась и бросила взгляд в его сторону — бледно-серые, цвета самого яркого полнолуния, цвета мёртвой золы и самых тусклых звёзд. Девушка была… богиней войны, вышедшей то ли из самых глубин преисподней, подпитываемая чёрным адским огнём, то ли спустившейся сверху, с горящего солнца, оседлав само небо. Она точно была воином, но какого сословия, уровня мастерства, и, самое главное, уровня до этого чётко ощущавшейся магии? Его порывало подойти, посмотреть в упор в эти глаза, спросить, услышать её голос, услышать самый прекрасный голос на свете, но что-то сдерживало — предчувствие. Девушка смотрела в его сторону, но совсем не на него.

Энью резко очнулся от полузабытья, как ошпаренный кипятком. Опасность выдернула его, вытащила на свет, который теперь слепил, налетал со всех сторон глухими ударами звука и цвета, которые медленно превращались из абстрактных в настоящие, откуда-то слева. Парень в жёлтой куртке дёргался, распластавшись на полу и пытаясь хоть как-то закрыть обезображенное размазанное лицо руками, задыхаясь от льющейся изо рта и носа крови. Над ним возвышался старик, пошатывающийся от алкоголя, но, похоже, трезво оценивающий всё вокруг. Глаза его искрились злостью, пока он наносил ему, почти вырубившемуся, всё новые и новые удары в голову, ломая нос и челюсть. Рядом лежало ещё двое, видимо, пытались ему помешать. Теперь остальные просто стояли кругом или выбегали на улицу — позвать на помощь, но вряд ли парень бы дожил до этого момента. Энью моментально сорвался с места и бросился на помощь, ведомый только инстинктами и отточенными до автоматизма навыками. Прежде чем обхватить его за шею и повалить наземь, отведя опасность от жертвы, он успел заметить, как поднимается и уходит слуга в плаще, оставляя Её одну, и это промедление стоило ему быстрой победы. Рансу Пэй неожиданно быстро, со скоростью воина, вывернулся и атаковал. Он не ожидал от старика такой прыти, и не был готов защищаться, так что удар пришёлся ему прямо в лицо, но и без магии это был для парня просто детский лепет. И даже несмотря на это, он не мог простить себе, что какой-то старик смог вот так запросто просто коснуться его, заслуженного мага, человека, которому на тренировках не было равных, который убивал без промедления и был готов убить снова. Видимо, его лицо сейчас выглядело страшно, потому что противник отпрянул, подняв кулаки и готовясь к схватке, которой так и не суждено было состояться. Резкая боль прорезала сломанный палец, схлынула волна экстаза, заполнившего кисти, прокатившегося по венам потоком блаженства и спокойствия. Он подал знак Энн, готовой броситься на помощь, стоять на месте, и она молча отошла в сторону, скрывшись за наблюдателями — никто не хотел ввязываться в опасную схватку. Гнев резко ворвался в него вместе с энергией, обостряя его чувства и притупляя самоконтроль. Он видел только это лицо, испещрённое родинками и морщинами, ставшее теперь ему ненавистнее всего на свете. Каждое движение этого человека отзывалось в нём жгучим желанием ударить, принести страдание и боль, так, чтобы он прочувствовал его каждым сантиметром тела — разрезать, выпотрошить, содрать кожу, содрать саму оболочку души. «Как он мог, как он посмел ударить меня?!» — Энью ощупал синяк на щеке и глаза налились красным, как кровь, растекавшаяся по полу от головы Моуно. Сейчас он казался себе диким зверем, вышедшим на охоту, у которого нет иного выхода, кроме как убивать — жестоко и беспощадно.

— Ты поплатишься, старик! — зверь, оскалившись в жуткой улыбке, прыгнул вперёд.

Удар пришёлся прямо по блоку старика, и он услышал треск ломающихся костей. Рансу отпрянул, закричав и со страхом в глазах схватившись за бесчувственно повисшее предплечье. Энью не стал ждать, и как только старик открылся, отбил свободную руку и сильно надавил, обездвиживая, на здоровое плечо. Пэй упал, распластавшись на полу и измазавшись в крови уже мёртвого Моуно, с ужасом глядя на нависшую над ним смерть. Энью собирал, перетаскивал магию в правую руку, заполняя её без остатка, нацеливая смертоносный удар в лицо, по которому катились слёзы, которое он хотел расплавить, расщепить, уничтожить, стереть в порошок. Энергия бешено клокотала, дикими всплесками вырываясь из переполненного сосуда наружу, разрывая и сшивая кончики пальцев, стремясь заполнить пустоту вокруг, желая быть направленной сильным хозяином и никогда больше не вернуться в заточение в тело. Энью почувствовал, как что-то сжало ему руку, он рванулся, но железная хватка не пускала. Секунда промедления — и он уже не мог сдерживаться — с громким рыком магия вырвалась на свободу, разорвав оковы и растаяв в сотрясаемом, ставшем горячим от бешеного давления воздухе. Она всё ещё сжимала руку, не давая сделать ни единого движения. Кончики меха на плаще поднимались и опускались, движимые волнами гуляющей по залу магии.

— Ты… сволочь! — Энью не до конца понимал, что делает, вырываясь и доставая меч против безоружной девушки.

— Я только не дала тебе убить этого человека, — спокойно ответила Она. Голос — певучий, плавный — мерно прокатился по залу, отскочив от звенящей повисшей тишины.

— Ты не дала мне выполнить мою работу, как защитника этого чёртова города! — пустота от магии кипела в нём остатками ушедшей силы, вызывая всё больший и больший гнев, застилавший разум. Ему хотелось убить Её прямо сейчас, на месте, кинуть тело к лежащим на полу трупам, закрыть навсегда этот поганый рот.

— Как горят глаза… — Она усмехнулась и повернула руки ладонями вверх, — Видишь, я безоружна, а ты с мечом. Но если так хочешь сражаться, давай завтра утром, потому что сейчас сюда придут военные и заберут нас обоих. В восемь устроит?

— Устроит, — процедил он сквозь плотно сжатые зубы. Она была права — с солдатами связываться после этого инцидента нельзя.

— Тогда увидимся позже, — Она махнула рукой и повернулась к выходу, перебросив через руку полы плаща.

— Наслаждайся последним вечером! — язвительно бросил вдогонку Энью, — Завтра ты сдохнешь!


***


Где-то снаружи пролетели листья, слабо ударившись в окно и отдавшись стуком в мыслях Энью. Голова ужасно болела, тысячи иголок впивались в затылок и виски, отдаваясь болью в каждой мысли. Было раннее утро, он лежал в своей кровати наверху, а рядом сидел учитель, присматривая и внимательно наблюдая за ним, подперев рукой подбородок. Парень попробовал приподняться на локтях, но сразу рухнул обратно — тело свела судорога, как будто все мышцы заледенели, застыли в немом неповиновении, и ему вдруг показалось, что это навсегда, что он больше не сможет встать, что пролежит весь остаток жизни в своей кровати.

— Только не нагнетай, — Энью с удивлением посмотрел на Эннелим, сидящую в углу комнаты. Разве она была здесь всё это время? — Не смотри так, у тебя всё на лбу написано!

— Вот что бывает, когда теряешь контроль, — буркнул Левард, продолжая сидеть всё в той же нелепой позе. Энью попытался вспомнить, что произошло вчера, но сразу схватился за голову, сумев так только усилить боль в висках, — То, чем мы занимаемся — не так просто, как тебе, по-видимому, казалось раньше. Здесь нужно умение сосредотачиваться, не поддаваться искушению. Конечно, мой просчёт, что я не заметил раньше…

— Это… надолго?

— Может, час, может, чуть больше, — успокоил его Левард. — Сон помог тебе восстановить психику, а сейчас нужно вернуть в порядок тело и вывести застоявшуюся магию.

— А что случилось вчера? — мозг понемногу начинал работать, но память всё ещё была в тумане. — Я… не помню ничего, после того, как набросился на старика. Он… жив?

— Всё хорошо, хоть ты чуть его и не прикончил.

— Короче, ты слетел с катушек и чуть не сжёг ему голову вместе с половиной таверны, — усмехнулась Энн и посмотрела на него, то ли строго, то ли укоризненно. — Но тебя вовремя остановила та девушка в меховой накидке.

— А потом?.. — нервно сглотнул он, предчувствуя что-то нехорошее.

— А потом ты, дурень, вызвал её на дуэль, — выпалила Энн. — И, кстати, она уже сегодня.

— Сегодня?! — он ожидал чего-то подобного, но к такому не был готов. Энью понял, что боится. То ли исходящей от Неё магической ауры, то ли самого себя. Если он способен на такие вещи, что ещё может случиться, что если всё не ограничится травмами?

— Тебе нужно понять, что находится в тебе, и какую силу ты используешь, — начал читать нотации Левард. — Это не просто вещь, которой ты можешь управлять, это жизнь, которую человек сумел обуздать и превратить в материю. Но ты заблуждаешься, если считаешь, что магия безвольна и податлива. У неё есть то, к чему она стремится — заполнение, обладание, контроль, свобода. Материя стремится к пространству. Перерезая нити, связывающие её твёрдость и закоренелость со всем вокруг, мы, впитавшие её в себя, закрепляем её силой воли и делаем частью тела, но что происходит, если контроль теряется?

— Человек перестаёт существовать, превращаясь в чистую энергию, — закончила Эннелим.

— Вот именно поэтому в бедных кварталах умирает так много людей. Чаще всего их забирают или убивают, поэтому мало кто видел последнюю фазу перехода… Человек либо рассеивается, либо становится вместилищем до тех пор, пока вся материя, кроме магии в нём, не будет стёрта. Тогда человек умрёт окончательно, а магия заполнит то пространство, создавая аномалии и места силы.

— Я понял… — Энью смущённо потупил взгляд — это он слышал, в отличие от Энн, впервые.

— А теперь будем тащить из тебя остатки. — Левард поднялся и закатал рукава.

— Это больно? — вопрос вырвался сам собой, Энью не хотел его задавать, но подсознательный страх, даже перебитый тренировками на выдержку, давал о себе знать.

— Уж точно больнее, чем ломать сразу заживающий палец!

— А что дуэль?

— Отказаться ты уже не можешь, тут дело чести и для тебя, и для неё, — пробормотал учитель. — Главное, постарайся в этот раз без жертв. Тем более что лорд Теровин сам одобрил поединок и официально объявил об этом. Маго-ненавистник… Соберётся много народу, осторожнее там.

— Ясно… — Энью глубоко вздохнул, понимая, что сопротивляться бесполезно. Всё уже решили за него, и, конечно, виноват в этом был он сам. В мыслях сразу возник Её образ, и ему подумалось, что драться с Ней — то же, что и богохульство.

…В нём сидело что-то потустороннее, инородное, непривычное. Оно растягивалось и сжималось, двигалось по нервам, вызывая приступы удушливого удовольствия, застывало в мышцах и суставах, отдаваясь режущей, но приятной болью в каждом движении. Оно цеплялось невидимыми лапами-крючьями за удобный неподвижный сосуд, вырывало части тканей и костей, выходя наружу, пока остатки их латали, зашивали, восстанавливали. Левард и Энн одновременно тянули на себя заразу, предлагая ей удобное вместилище, а потом резко отпускали, рассеивая в накалённом воздухе. Энью рвало на куски, энергия бурными потоками металась из одной его части в другую, но он не мог ни двинуться, ни закричать. Нестерпимая боль стала его единственным миром, в глазах темнело, но ему не давали отключиться, снова и снова возвращая в сознание, чтобы продолжать. Сердце билось бешено быстро, по всему телу выходящей водой выступил кровяной пот, рот заполнился солёным, горьким и сладким. Он слепо брёл в темноте, на ощупь находя путь куда-то вверх, он был самой темнотой, которую пробивают насквозь отблески света факелов, прожигающих её, оставляющих её тлеть пылью и плесенью под ботинками… Где-то на задворках сознания вдруг исчезнувшая боль и темнота перемешались с гнетущей пустотой, оставшейся после магии. Мысли ушли куда-то глубоко, так, что Леварду пришлось силой тащить сознание обратно, возвращать Энью в реальность. Тело глубоко дышало, прогоняя воздух по органам и заполняя всё живительной влагой, наполняясь свежестью и старой, привычной, своей энергией.


***


Сверкающие жарой камни расплывались в стоячем горячем воздухе. Площадь гудела голосами, криками и топотом ног. Толпа собиралась здесь с самого вчерашнего вечера, чтобы занять места поближе к площади и лучше видеть сражение. Холодная погода сменилась так резко, уступив место взявшемуся ниоткуда лету, что многие просто не успели переодеться, и приходилось возвращаться с занятых мест, а потом искать новые. Каждый из них видел магию впервые. Люди выглядывали в окна и двери, дети ловко залезали на балки и крыши — уже за несколько минут до начала здесь было не меньше двух сотен заинтересованных лиц, включая охрану и патрули. Кто-то уже делал ставки, в основном на Энью, доверяя слухам о том, что случилось в таверне. Лорд Теровин наблюдал из окна башни, выходившего прямо на площадь. Ему было всё равно, кто выиграет: победа ученика принесёт доверие народа к власти, а поражение потешит его эго, так что, когда ему сообщили обо всём, он решил не протестовать, тем более что зрелище и правда обещало быть интересным.

Они стояли друг напротив друга, переплетаясь взглядами, создавая множество событийных линий, соединяя их в один толстый канат сосредоточенных действий и движений, приводящих к победе и поражению. Энью смотрел с восхищением и благоговением перед спокойствием и уверенностью, перед неземной красотой и сильной душой, Она же — смотрела будто сквозь противника, почти не замечая ни его, ни поля боя. Меховой плащ невесомо лёг в руки отошедшего слуги. Словно из ниоткуда в Её руке оказался меч, и только сейчас Энью заметил ножны, до этого спрятанные под накидкой. Клинок был необычный — немного загнутый ближе к концу, с вырезами посередине. Энью словно почувствовал лёгкость и удобство, с какой он должен ложиться в руку и рассекать плоть врага, проходя насквозь, как сквозь масло, а затем достал свой — тяжёлый прямой меч наёмника. С другой стороны площади снова полилась магия — немного, но он уже ощутил её всеми фибрами, увидел, как собираются линии и потоки, соединяясь в руках его соперницы, и ему захотелось отнять, забрать себе, набрать больше, чем когда-либо… Энью тряхнул головой, прогоняя наваждение, и решил набирать её постепенно, в течение боя, создавая идеальный баланс между тратами и пополнением, а заодно изучить врага и его навыки. Она сейчас была для него именно врагом — опасным, непредсказуемым, жестоким, и Энью готовился к самому худшему развитию событий. Накопив достаточно, девушка перехватила меч правой рукой, отставила ногу назад и направила остриё в лицо сопернику.

— Начинаем? — ухмыльнулась она и двинулась вперёд.

Она атаковала не резко, сначала приближаясь к нему медленными шагами, заставляя сомневаться в движениях и делать ошибки, загоняя в угол, не оставляя свободы действий, а потом, оказавшись всего в нескольких метрах, резко приблизилась и нанесла первый удар, затем ещё и ещё, заставляя Энью отступать и обороняться, целясь в колени и шею. Толпа довольно заревела и вскинула руки. Как только лезвия соприкоснулись, он сразу всё понял: его меч был тяжелее, но удобнее в обороне, и мог легко переломить её клинок с достаточной вложенной силой в удар, поэтому она постоянно наносила свои, не давая времени и сил на контратаку, изматывая и ослабляя его. Энью продолжал специально отступать, двигаясь неуклюже, изредка подставляя бок или плечо под удар, а потом перехватывая на короткое время инициативу. Её ошибка была в просчёте с его выносливостью — сейчас он был гораздо сильнее, а ещё после лечения учителя тело стало ещё и легче. Энью решил ждать момента, когда девушка ошибётся, накапливая магию, а потом нанести решающий удар, но этот момент никак не наступал.

— Знаешь, почему ты такой слабый?

Энью на мгновение опешил, и она ударила дальше, воспользовавшись этим и чуть не ранив его — сработали рефлексы. Но Энью только этого и ждал — девушка вывела ногу слишком далеко вперёд, открыв спину для удара более длинного меча. Он сделал ложный замах, целясь в позвоночник, но, видя, как она успевает поставить блок, направил магию в ноги и резко развернулся, делая подножку. Если она окажется на земле, это можно считать победой.

— Ты слишком сильно полагаешься на магию, — она резко развернулась и прыгнула в сторону, перекатываясь и уклоняясь одновременно от подножки и возможного удара мечом, так что Энью пришлось отступить и снова принять стойку. — Хоть и не знаешь, как ей пользоваться.

— Уверена? — бросил он, усиляя все конечности в равной пропорции. Этот бой нужно было заканчивать как можно скорее.

Её скорость тоже стала выше. Теперь она атаковала отовсюду — сверху, сзади, сбоку, надеясь на то, что соперник не успеет за движениями. Она была права — скорости мысли Энью не хватало, но молниеносные рефлексы помогали защищаться неосознанно, тем более, что он видел, насколько быстро иссякают и так небольшие запасы её магии. Ещё несколько секунд — и он перейдёт в контратаку, а с таким оружием долго сражаться она не сможет.

— Что такое для тебя магия? «Просто энергия, материя, которая вокруг нас, которой мы пользуемся почти безвозмездно» — так же тебе рассказывал твой учитель, да? — она звонко рассмеялась, впрочем, не ослабляя, а только усиливая напор, как будто сил у неё только прибавлялось. — Когда найдёшь верный ответ, может, увидимся ещё.

— Не смей оскорблять учителя, дрянь! — выпалил он, но тут же понял, что происходит. Она выводила его из себя, заставляла потерять контроль. Один раз уже получилось, во второй не выйдет.

Они одновременно ринулись вперёд, намереваясь нанести последний удар и закончить бой. Гнев накатывал и исчезал, подавляемый волей к победе, желанием отомстить за вечер, и Энью понимал, что выиграть сможет только мысля трезво. Он чувствовал, как вскипает кровь, как движется накопленная энергия внутри тела, стремящаяся выплеснуться в этом ударе, восстанавливая равновесие между выживанием и гибелью. Одна секунда растянулась на тысячи мелких штрихов-движений, идущих линиями к намеченному будущему. Энью целился в бок, так чтобы успеть среагировать, куда бы противник ни двинулся — его меч был длиннее, поэтому он мог не беспокоиться о дистанции. В свою очередь, она целилась в шею, где даже недостаточно глубокий разрез мог принести победу. Она была уже близко, очень близко, и Энью понял, что «пора»: он взмахнул мечом, точно рассчитывая расстояние между ними и инерцию оружия, но вместо металлического скрежета почувствовал резкую боль в правой ноге, пробитой брошенным коротким клинком. Мысли резко пронеслись в голове, но слишком медленно для скорости, которую они набрали. Даже несмотря на то, что Энью не слишком обращал внимания на боль, концентрация была утеряна, и меч рассёк только воздух над головой перекатившейся к нему девушки, одним рывком выдернувшей клинок из раны и разорвавшей дистанцию.

— Не умеешь импровизировать, — бросила она, поднимаясь на ноги и закидывая меч за спину в непринуждённой позе. Энью до скрежета сжал зубы, но вытерпел, вместо атаки направив большую часть энергии на лечение раны — с этим повреждением и так мизерное преимущество терялось совсем.

— Сейчас увидим, — ответил он. Магии оставалось совсем мало, она утекала водой, просочившейся сквозь песчаный кувшин, поэтому нужно было действовать сейчас, и действовать решительно.

— Слишком сосредотачиваешься на победе и не видишь общей картины, — продолжала она, двигаясь по кругу в поисках удобного места для атаки. — Неплохие задатки, которые можно развить, хорошие движения и рефлексы, но…

…Ты не един с собой.


***


— Опять поранился? — отец осмотрел коленку и временно обмотал её бинтом. — Ну и где в этот раз?

— Там… — Энью показал маленькой ручонкой в окно, где грохотал кузнями город.

— Снова играл с детьми? — нахмурился отец.

— Да мы просто… — Энью решил не договаривать, посмотрев на посерьёзневшее лицо, и просто кивнул, не поднимая взгляда.

— В этом городе можно выжить только двумя способами: либо ты жертва обстоятельств, либо ты создаёшь эти обстоятельства. — Отец смотрел в окно, на дымчатое, пыльное зарево, — Есть ещё те, кто создаёт город, как я и, когда-нибудь, ты. Мы не выживаем, а пытаемся жить.

— Но разве, чтобы создавать… — Энью запнулся, потирая коленку, подумав, что перебивать отца нельзя, но тот кивком головы разрешил продолжить, — …не нужно узнать людей получше, ну, тех, кто там живёт. Вот я и узнаю…

— Ты прав, и я раньше тоже там бывал, но знаешь, что я понял? — улыбнулся отец. Первая улыбка за долгие месяцы. — Главное, к ним нельзя привязываться.

— Почему? — Энью прижался к нему, облокотился на излучаемую им надёжность, и его не отстранили, как обычно, а прижали крепче.

— Рано или поздно, они все потеряются, — грустно ответил отец, потирая костяшки пальцев о куртку и поглаживая сына по плечу.

— Тогда… я их найду.


***


Огонь в потухших было факелах бушевал от копившейся над ареной силы, готовый выплеснуться и растечься по камню, сжигая и плавя саму землю. Энью нападал, нанося удар за ударом, пока девушка ловко уклонялась от каждой атаки и иногда пыталась лишить его равновесия, утягивая вперёд долгим соприкосновением мечей и резкими выпадами. Они оба ждали ошибки, в которую можно будет вцепиться, как бойцовская собака вцепляется в горло, и не отпускает, пока либо она сама, либо враг не свалится от изнеможения. Любое движение теперь могло привести и к победе, и к поражению. Пока девушка становилась всё быстрее, Энью нарочно отступал, перебрасывая, как казалось, крупицы энергии из руки в руку, чтобы хоть как-то отражать удары, сыплющиеся на него со всех сторон и понемногу царапинами и порезами добиравшиеся до кожи. Но это было не всё: часть магии он сохранил, спрятал внутри сердца, не давая проходить по венам и выдать силу, но долго держать её не получалось — она уже начинала бесноваться, требуя выхода, — поэтому играть по правилам противника он не мог и приходилось заставлять его совершать ошибки самому, переходя в глубокую оборону. Девушка с удовольствием поддалась на очевидную уловку, но не было ни одного слабого места, куда можно бы было ударить, завершив эту битву. Толпа стала многоголосым хором, выкрикивающим то одно, то другое, мешавшим сосредоточиться на внезапной атаке, но Энью знал, что нужный момент точно настанет, и терпеливо выжидал.

И он наконец наступил. В какой-то момент девушка резко прыгнула вперёд, намереваясь ударить по ноге, но Энью предсказал её движения и меч резко опустился, чуть не задев отставленную руку и звонко ударившись об камень. Она успела увернуться, но потеряла напор и скорость, поэтому Энью перешёл в наступление, оттесняя девушку к краю круга и заставляя толпу испуганно расступиться в страхе, что битва может выйти за пределы площади. Он заметил, как медленно, но верно падает точность её движений, и в какой-то момент она стала достаточной, чтобы атаковать в полную силу. Энью выбросил меч вперёд остриём, так, чтобы единственной возможностью защититься было сближение на короткую дистанцию, где длинное и тяжёлое оружие бесполезно. Так и получилось: лёгкий клинок скользнул остриём по стали, направляясь к незащищённой руке, но он только этого и ждал. Магия, до последнего мгновения державшаяся внутри, как натянутая тетива, выстрелила в руку, направленную в голову противника и онемевшую от слишком быстрого перемещения, но вместо врага наткнулась на… пустоту, образовавшуюся в том месте, где всего мгновение назад стояла девушка. «Нечеловеческая скорость…» — промелькнуло в голове. Он заметил её слишком поздно — прямо у себя за спиной, — и инстинкт снова сработал быстрее мысли: энергия, уже готовая выйти наружу, с бешеным напором потекла обратно, разрывая ткани, ломая кости и переходя в спину, туда, куда должен был ударить меч.

Она выплеснулась наружу фонтаном кровяных кипящих брызг, обжигая почерневшие от температуры руки, выронившие лёгкий клинок. Девушка вскрикнула, но крик утонул в рёве толпы и особенно тех, кто ставил на молодого мага. Рука Энью безвольно болталась, прикреплённая к плечу голыми обрубками мяса и кожи, пока он смотрел на беззвучно корчившееся, изуродованное тело. Больше он ничего не понимал. Он просто смотрел, как взявшийся из ниоткуда слуга поднял затихшую девушку на руки и скрылся за толпой, проходившей мимо него, как течение, огибающее камень, видел, как округлились глаза старика Леварда, попытавшегося пробиться за ними сквозь плотную стену из беснующихся людей, почувствовал откуда-то из глубины касания Эннелим, схватившую его за здоровую руку и кричавшую что-то прямо в лицо и в бесцветный, молчаливый взгляд.

Энью почувствовал, как его кладут на носилки и несут куда-то вместе с облаками, плывущими по лазурному небу, мерно покачивая в такт шагу. Мозг невнятно разрывался тошнотой от образов обгоревших рук, от предсмертного крика и запаха кипящего мяса, так плотно забившегося в его нос, что хотелось его отрезать, заменив всё на тупую физическую боль, которая ушла гораздо дальше его восприятия. Разорванная рука неприятно липла к телу, пропитывая левый бок и ткань носилок, что-то разваливалось и шелестело. Энью попытался откинуть её в сторону, но движения были иллюзорными, неправильными — сейчас вместо конечности была зудящая пустота, которую хотелось либо заполнить, либо отсечь. Воздух и магия свободно ходили через неё, то принося боль, то забирая с собой, но Энью не обращал на неё внимания, глядя вздувшимися венами белков глубоко вверх, в реальность, проносящуюся мимо него медленно кружащими пылинками и отсветами лучей. В искалеченной руке что-то поселилось — это было воспоминание, это был Её образ, сидящей за столиком в таверне и что-то ещё, расползавшееся по нервам склизкими щупальцами чёрной татуировки, что-то, заставлявшее его держаться за этот мираж, хвататься за него, как за край уступа перед неизбежным падением со скалы.

«Почему всё из-за Неё, почему именно Она?» — крутилось в голове зудящей мыслью, которую не выкинуть и не стереть. Энью убивал людей, много, без сожаления, жестоко и нет, но в этот раз всё было по-другому. Она была другой. Что-то внутри сражалось и протестовало, восставая против воли, и это чувство — страшное, но сильное — было впервые. Это было не то, что можно чувствовать к людям, но всё же что-то сродни магии — неостановленной, свободной, той, что находится вокруг и внутри. Он… любил её. Вряд ли какими-то другими словами можно было описать это. Это было нечто неподконтрольное, безумное, нечто между человеческой привязанностью и религиозным поклонением перед тем, что Энью ощущал самим сердцем, бившемся так бешено. Каждое мгновение мыслей об этой девушке приводило его к одному, самому простому и самому неоднозначному выводу — её нельзя было не любить.

Глаза закрылись сами собой, сомкнутые незримой рукой. Облака медленно покрылись красным, а небо — чёрным, как уголь. Застучали первые капли крови, идущие из самих глаз неба, смешавшиеся с его же слезами утраты, скатывавшихся по щекам-крышам, собрались, соединились в рокочущие океанские волны, захлёстывающие водостоки, поднимающиеся до самых окон вьюнами из черепов и костей, заливающие этаж за этажом. Энью слышал, как захлёбываются в живой ненависти люди, как тонут дети, отчаянно пытаясь плыть в болоте из растущей, пузырящейся, засасывающей злобы, как куски разбивающегося стекла выпадают на улицу вместе с искорёженными, обожжёнными телами, оставляющими за собой кровавые следы, которые тут же смешиваются с общим потоком материи страдания и боли. Океан держал его на плаву, мотая из стороны в сторону всё новыми течениями, кидая непослушное тело в стены домов, захлёстывая волнами лицо, так, что становилось трудно дышать. Перед ним незримо шла сама смерть, смотрящая двумя глазами солнца и луны на центр уродливой бури, крутящейся водоворотом вокруг его бесполезных попыток спастись.

Энью подумал, что уже видел такое место, но с высоты, когда смотрел на него вместе с отцом. «Вот что это такое. Вот как на самом деле живёт город. Эти тысячи смотрящих глаз, тысячи незнакомых лиц — всё это время они страдали, мучились, выживали в заражённом болезнью аду. И имя этой болезни — они сами». Энью смотрел, как кровавый поток сменяется головами, руками, плечами людей, марширующих куда-то в ночь, пошатываясь и направив глаза в пол. Если один падал, другие топтали его, не останавливаясь, смешивая с мостовой из криков ужаса и боли, и шли дальше, пока не падали сами и не становились жертвой бесконечной череды мёртвых лиц. Они все были там — знакомые и нет, и он был там, вместе со всеми, плёлся, качая кровоточащим обрубком, роняя чёрную кровь, на которую позади слетались толпы стервятников-кровопийц, жадно пожирающих друг друга людей, жаждущих дотронуться до ядовитого сокровища. Она тоже была там — стояла погибшим телом на крепостной стене, облокотившись на камень, и чёрный ветер, сдувающий человеческие кости с бесплодных пустынь, развевал её меховой плащ, в нескольких местах прожжённый и разорванный ударами его меча. Он бросился к ней, петляя в переулках, сбивая и отталкивая бессмысленно бредущие души, срывая ногти и пальцы на подъёме по разрушенной стене. Они смотрели друг на друга в упор — одни глаза белёсые, без зрачков, другие — безумно-красные. Её руки, сложенные на груди, медленно осыпались чёрной золой, поднимавшейся всё выше и выше, уносящейся кусочками уходящей полу-жизни штормовыми порывами.

— Прости… меня, — произнёс он ссохшимися, изголодавшимися по синему цвету губами.

— А поможет тебе прощение? — она сказала это, не раскрывая рта. Кожа вместе с мышцами, откалываясь и чернея, слетала с черепа. Энью в ответ только заплакал. Слёзы краснели и улетали вверх, смешиваясь с алыми небесными вихрями.

Мимо пролетали тучи стрел, задевая камни и выбивая яркие искры. Где-то под стенами кипело сражение, Энью слышал крики победителей и вопли умирающих — это был рёв войны, низким воем труб разносившийся по крошащейся стене. Смерчи сносили деревья, людей, оружие, камни и дома, смешивая их в едином порыве ненависти и смерти. Небо молниями билось в агонии, уничтожая оставшихся и выжигая яркостью зрачки смотрящих, добавляя ещё несколько рядов в вышагивающую по городу армию неживых. Энергия ярилась и взрывала землю под ними, вырываясь из неё потоками лавы с дребезжащим шумом и скрежетом, поднимая к небу оплавленные части тверди.

— Я так больше не могу, … Не доживу до завтра… — слова всё прерывались на бессмысленные рыдания, но Энью не хотел и не мог их остановить — Если не простишь…

— Дожить до завтра — не то, что тебе нужно, — девушка рассыпалась окончательно, смешиваясь с потоком и исчезая в запутанных лабиринтах города, и возвращая его туда, где он должен быть.

Туман стелился по столам и стульям таверны, по скользким ступенькам, по полу, стенам, потолку прохода, проникал под дверь комнаты и заполнял её всю, оседая на лбу ледяной испариной и заставляя тело нервно трястись. За окном плавало что-то бесформенное, глазастое и большое, как дом, бившееся об стекло в такт нарывам больной конечности. Призраки сновали туда-сюда по комнате, пытаясь что-то сказать, достучаться. Он посмотрел налево, туда, где должна была лежать его рука — теперь то, что находилось там вместо неё, то срасталось, то снова рвалось на куски, оголяя извивающийся кусок существа за окном, пышущим вязкой, пугающей темнотой и матово-чёрным гноем. Он схватился за обрубок, почувствовав жжение, колющее сотнями иголок синие пальцы, и дёрнул изо всех сил, пытаясь избавиться от заразы, медленно заползавшей дальше в тело, но она держалась крепко, схватившись живыми лапами за само его существо, метавшееся в разные стороны в попытке спастись. Он рвал, резал его зубами и ногтями, но щупальце не поддавалось, въедаясь отростками всё глубже и глубже. Оставалось последнее средство — Энью потянул мёртвыми пальцами левой руки энергию, даже не собираясь останавливать её, когда синева перевалила за кисть и двинулась вверх. Он никогда не чувствовал такого блаженства — тело затряслось мурашками от затылка до основания позвоночника, из глаз потекли слёзы, зубы крошились эмалью от напряжения, всё тело безвольно обмякло и, наконец, отключилось. Щупальце заметалось, почувствовав угрозу, но было поздно. Магия, как по трубкам, прокатилась по венам, отрезая ему пути внутрь, а потом, рокоча и плюясь, разорвала затянувшиеся раны и взорвалась, танцуя синими языками огня на корчившейся в агонии черноте из тысяч испорченных, вылезающих наружу сквозь живую плёнку лиц, поглощаемой энергией. Существо за окном билось в исступлении, всеми силами пытаясь пробиться, но когда его обгоревшая часть с хрустом разломилось, распадаясь на пыль, рухнуло на землю, оставив за собой только ауру полноправной, гнетущей тишины.


***


— Даже если всё происходит в его воображении, всё равно это опасно!

— Мы ничего не можем сделать, пойми.

Из-за двери доносились слова спорящих Леварда и Энн, пытающихся разговаривать тихо. Очевидно, что у них совсем не получалось. Кровать мягко давила на спину, а подушка — невесомая, будто из воздуха, — немного смягчала головную боль. Левую руку, к которой вернулась чувствительность, обхватывала бинтовая повязка — от большого пальца до самого плеча, и, несмотря на то, что теперь движения были скованы, Энью всё же был рад, что лечение прошло гладко. За дверью точно разговаривали о нём: своё имя он слышал отчётливее всего. Энью подумал о том, насколько много доставил проблем тем двоим, и что могло произойти, пока он был в отключке. Теперь он понимал, что это был сон, но тогда… он был настолько реальным. Тело послушно спустилось носками на пол и осторожно поднялось, чтобы не было слышно. От ночного страха почти ничего не осталось, разум был чист, как будто его отскребли щёткой с мылом. Энью медленно подошёл ближе к двери, тихо ступая по самым новым половицам, чтобы не скрипнуть. Там, похоже, не заметили, и он, застыв, облокотился на стену, чтобы лучше слышать разговор.

— Думаю, это всё-таки было важно — дожить до завтра, — ухмыльнулся он про себя.

— …Но то, что он собрал так много магии, ещё кричал и… всё остальное — разве это не признаки болезни? — сетовала Эннелим, сменив шёпот на обычные слова. — Мы должны не лечить последствия, а разыскать и устранить причину.

— Даже я не могу выявить причину! — перешёл с ней на один тон учитель. — Помочь ему и прекратить страдания — вот чем нужно заниматься. Это и будет твоим самым важным вкладом, а без тебя мне не справиться, понимаешь?

— Понимаю, учитель, но… — Энн смущалась спорить со стариком, но в этот раз всё было слишком серьёзно. — Что, если то, что случилось, повторится снова? Что, если он не выдержит следующего потока, ведь его сердце уже было на грани? А видения?! Мы оба проводили процедуру и оба видели их, вы не можете отрицать! Да, расплывчато, да, отрывками, но мне было страшно. «Обычным» это никак не назовёшь!

— В той руке действительно что-то было, но… — Левард вздохнул, собираясь с мыслями, — он его уничтожил и, надеюсь, окончательно. Поэтому за это можно не беспокоиться.

— Но…

— Но есть то, что беспокоит меня гораздо больше, — перебил её в ответ старик. — Во-первых, когда он просил нас не трогать руку, не лечить и оставить как есть, был ли это Энью или кто-то говорил за него? Если второе, то… честно, я не настолько знаком с магией или воздействием подобного уровня. И это никак не могла быть та девушка, она погибла у меня на глазах. А во-вторых…

— А во-вторых, сама девушка и дуэль, после которой всё и началось, я права? — Энн состроила гримасу, показывая, что учитель говорит очевидные для неё вещи. — Да, она сама тоже показалась мне необычной. Одежда точно с Севера, может даже из-за гор, но меч — слишком лёгкий и необычный по форме, ещё слуга, означающий знатность рода, и татуировка… от неё мурашки по телу.

— Она не оговорила условия дуэли… Может, нарочно? — Левард облокотился на стену и взялся за бороду, как делал всегда, когда напряжённо думал. — Да не может быть. Я уверен, мы оба с первого взгляда поняли, что она опытный воин — но так ставить свою жизнь под удар…

— Я бы и не сказала, что она ставила. Весь бой шёл по её правилам, но в конце… — она хмыкнула, прикрыв рот ладонью, чтобы быть потише, — Просто мой друг — мазохист!

— Ладно, твоя взяла, — сдался Левард. — Ситуация сложная, и, думаю, можно пойти на любой риск. У тебя ведь есть предложения? — Энн помедлила, набираясь смелости.

— Я собираюсь найти Её.


***


Они давно ушли, а Энью всё продолжал стоять, ни двигаясь с места, то ли от шока, то ли от усталости. Вдруг Энн что-то знает, раз решилась на такой шаг, вдруг… она жива? Эта мысль не покидала его с той самой секунды, но когда Энн сказала её вслух, она и правда стала иметь смысл. Один этот факт менял всё на корню — всю фальшивость и подлинность его чувств, всё его безумие. Да, он осознавал своё безумие — «осознавать» было последним, что он мог делать сам. Сквозняк потянул его встать с места и пойти вниз — пойти хоть куда-нибудь, может, для того чтобы выпить и забыться ещё на несколько дней, успокоить метания сердца. Он словно видел, как перепутаны, зажаты в клубок воспоминания, выдающие вместо размышлений комки самый несвязных мыслей, но, по правде, боялся его распутать, боялся последствий. Он определённо… потерялся, как те дети из города, о которых Энью много лет назад рассказывал отцу и которых он обещал найти. Теперь ему предстояло нечто гораздо более сложное — найтись самому. «Ты не един с собой» — кажется, эти слова наконец-то обрели для него смысл.

В комнате было холодно, и Энью, морщась, подставил лицо пробивающемуся из-за крыш солнцу. Хотелось выйти на улицу, лечь на мостовую, подставив всё тело тёплому свету, и просто наслаждаться, ничего не делая. После ночной дрожи этого требовал сам организм, пустующий после того, как из него вытащили всю магию. Энью накинул тёплый плащ и захлопнул за собой дверь. Ноги немного тряслись, но немного походить — и это пройдёт. Он медленно спустился в таверну по узким ступенькам, скрипя половицами и придерживаясь за стену. В зале царила обычная утренняя тишина.

— К поражению приводит ограниченность, Энью.

Она сидела там же, где и раньше, напротив всё такого же молчаливого слуги, и на её руках… там не было ран. Ещё более красивая, серьёзная, бесстрастная.

— Мир пластичен, как глина — неподатливая, тяжёлая, но не твёрдая, — а, значит изменяем. Но чтобы лепить что-то из него, сначала нужно вылепить что-то из себя. Заглянуть внутрь — и осознать, принять, переделать или оставить как есть, уничтожить и собрать заново или дополнить.

Энью затрясло, глаза наполнились испугом и слезами. Как она может быть здесь, как она может быть жива? И… даже если так, почему её не заметили Энн и Левард, которые прошли здесь пару минут назад?

— Костёр, разожжённый в лесу, не знает, что случайный порыв ветра в нужную сторону может и потушить его, и превратить в бушующий лесной пожар. Птенец, выброшенный из гнезда, либо взлетает, либо падает на землю и погибает. Всего одно событие — неважно, случайное или нет, кардинально меняет будущее, но каким именно оно будет, решать только тебе самому.

И всё же она была здесь, целая и без единой царапины. Ни на один вопрос не было ответа, но это больше его не волновало. То, что она жива, означало избавление от кошмаров, означало, что он… не убийца.

— Человек сам ставит себе внутренние барьеры, не дающие идти вперёд. Их можно сломать — критической ситуацией, переосмыслением или силой воли, но проходов, спрятанных за ними, несколько. Одни ведут в отчаяние, безумие, разложение. Пока твой разум слаб, что-то другое, порочное, более сильное будет занимать его, навязывая свои желания и уничтожая и так изломанную волю. Другие ведут в становление чем-то новым и в осознание себя, в понимание, чего ты стоишь, и чего ты будешь стоить.

Энью упал на колени, не в силах больше держаться на ногах. Сейчас она была его миром, она была тем, ради чего он проживал каждую секунду, и он благоговейно смотрел, смотрел прямо в эти глаза цвета белого солнца, прожигающие светом каждый сантиметр сознания.

— Твои причины, твои цели, твои принципы — эти три составляющие в моменте делают из тебя того, кем ты являешься. Причины — это ради кого или ради чего ты сражаешься. Это может быть любая вещь, вера, любовь, религия, желание, план или перспектива, твоя подруга или твой учитель — главное, чтобы это отзывалось эхом и в голове, и в сердце. Необходимо понимание важности и готовность идти на жертву ради этого — именно после осознания поражения приходит победа.

Он смотрел, как грациозно она встаёт, поправляет накидку и идёт к нему. Он слушал её завораживающий голос, уносящий от всех проблем, оставляющий только девственно чистый звук, но не слышал, что она говорит.

— Цели — это действие. Защитить, понять, обеспечить, попасть, переделать, исправить, спасти — всё это и много чего ещё. Совершать — значит менять и меняться. Принципы — это основы целей, их статичный старт. У любой дистанции есть начало и конец, и тот, кто её пробегает, никогда не начинает новую, не передохнув на старте после первой. Новое не может родиться из нового. Из действия рождается стабильность, и только из него — новое действие. Это привычки, которые ты соблюдаешь и не можешь нарушить ни при каких обстоятельствах. Они меняются от ситуации к ситуации, но основа одна — добро или зло, ненависть или любовь, страх или уверенность, открытость или боязнь, отчаяние или желание жить и другие — столпы, колонны, которые подпирают твоё поведение.

Он больше не мог дышать. Перед ним стоял не человек, это было нечто гораздо выше, гораздо прекраснее. Он был пылью под её ботинками, грязью на железных наручах, он был настолько маленьким, что словно помещался в одном только взгляде.

— В этом мире есть энергия, понимающая эти законы. Она не строится на одном восприятии силой и умением. Она живёт за счёт единения с собой, за счёт принятия самого себя и своих воспоминаний. Ты — тот, кто ты есть в моменте времени, но это не значит, что энергия недвижима. Понять это — значит понять саму суть мироздания. Каждый камень, каждая травинка, каждая капля, каждый человек строятся на переходе из статичности в изменчивость и обратно.

Она присела на одно колено рядом с ним и по-отцовски положила руку ему на плечо. От касаний побежала волна жара, заставляющая содрогнуться каждую клетку тела, наполняя его энергетикой счастья. Казалось, она дотронулась до самой оболочки его души.

— А теперь спроси себя, что из этого ты имел, когда вызывал меня на бой в этом месте? Ты мелочен, твои мысли спутаны, страх и слабость — твои единственные принципы. Твои барьеры — крепостная стена, но ты боишься высоты, и даже если подставить лестницу к стене, ты не полезешь. Я обещала, что мы увидимся, когда ты сам додумаешься до этих мыслей, но судьба распорядилась иначе, поэтому я не спорю с обстоятельствами и рассказываю тебе всё сейчас. Надеюсь, это хоть как-то тебе поможет…

Сейчас он знал, что обязан задать этот вопрос, обязан узнать… В этих словах заключалась особая сила, как будто сокровенное, запретное знание делало его на шаг ближе к самому богу.

— Как вас… зовут? — по голосу было видно, насколько больших душевных сил стоили ему эти три слова. Девушка помедлила, пропуская слугу вперёд и немного придержав дверь.

— Хиллеви Навис, — она нахмурилась, словно о чём-то задумавшись, — Для друзей просто Хилл.

Сотня иллюзий

— Я… умерла?

Голос разбился о каменные своды колонн и потолка, затерялся, отброшенный в далёких чёрных тоннелях, ведущих в самые потаённые уголки мысли. Она была в старом здании, настолько старом, что о временах, когда их возводили, не осталось даже упоминаний. Где-то в закоулках сознания вихрем сплеталась и тёрлась, искрясь и постанывая, неясно-серая масса инстинктов. Потолок был настолько высоко, насколько хватало глаз, и такие недостижимые небоскрёбы казались на его фоне камнями в фундаменте. Кромешная тьма то сменялась ярким цветом, приносящим временную передышку, то становилась едва уловимым шорохом звуков, то снова обволакивала, отзываясь тряской и клокотанием в ноющем затылке. Боль была настолько нестерпимой, что Вайесс без сил падала на колени и закрывала лицо руками, желая только одного — спрятаться, убежать как можно дальше, но везде её встречали только зловещие провалы глаз загадочных проходов — манящие в глубину зрачков, затягивающие, смертельно опасные. Её тело казалось сейчас последним щитом, последним рубежом обороны, отделявшим её от ветшающего гигантского здания, норовящего всосать её в себя, сделать частью титанического механизма и никогда не отпускать, куда бы мёртвое, почти уже бесчувственное тело не хотело пойти.

Где-то там, за невидимыми дверями, прятались судьбы, играя линиями жизней, сплетаясь в клубки и расплетаясь на отдельные куски, разрываясь и срастаясь снова. Они были гидрой с бесконечным числом голов, белым, сгоревшим деревом с переплетением веток — каждая знала свою линию, каждая держала свою жизнь. Иногда гидра, шипя и грохоча, опускала надетые на морду поводья, и тогда за низ брались двое людей, стоящих внизу, направляя тяжёлыми отточенными движениями миллионы не закрывающихся змеиных глаз. Босые ноги, нервно покачиваясь и заплетаясь, хлюпали по воде на кафеле, отдающей затхлостью и чернотой вечно старого храма. Была всего одно место, куда она могла направиться — вперёд. Что-то тянуло её туда, что-то, заставляющее раз за рядом переставлять увязающие от боли ноги, напрягать затёкшие пальцы, вставать с колен, игнорируя всё, что накопилось в ней за пронзительно долгие безнадёжные дни. Вода стекала в чёрные проёмы, выливаясь бушующими, но еле слышными из главного зала водопадами, спадающими где-то на той стороне. Иногда Вайесс казалось, что она может различить в проходах силуэты людей, но ощущение тут же пропадало, как только она пыталась сконцентрироваться. Храм играл с ней, как просто с интересной вещью, случайно попавшей к нему руки, случайно идущей по пустому бесконечному залу, случайно переборовшей боль. И причинять эту боль было его любимым занятием.

Проход впереди морщился светом, застилая им своё иллюзорное лицо от серости зала и открывая глазам гладкую мраморную стену, стекавшую лавинами с самых верхов, захлёстывающую и отпускающую передние слои, затекающую в проход и расползающуюся где-то там, шурша и поскрипывая. Она не знала, чем манил её проход, но это точно было что-то важное, что-то, от чего она не смогла бы отказаться, даже если бы захотела. Возможно, вопросы, на которые она ещё не нашла ответов, возможно, прошлое, которое уже их нашло, а может, что-то более глубокое, гораздо глубже чем этот потёртый штиль на кафеле, разлетающийся на брызги от быстрого шага затёкших ног. Хотелось побежать, но не давала накатившая усталость, впиваясь в кожу ледяным дыханием сквозняка и заставляющая со всей силы открывать и протирать глаза, чтобы не дать вымотанному организму уснуть на полпути. Проход, казавшийся таким доступным, всё уплывал от неё, как мираж, растворяясь волнами в завихрениях капель и ветра, но она продолжала цепляться за образы, собирая исчезающее по кусочкам, возвращая видение к осязаемому, в тот мир, где она должна была во что бы то ни стало его увидеть. Ей это было нужно, это было то, чего она хотела, и это стремление помогало, подталкивало вперёд, когда даже сам храм, то и дело разгоняющий чернотой образы, был против.

В один миг проход будто сам окутал её, забрал, коснулся потускневшей кожи слепяще-белыми лучами, сдирая ошмётки обволакивавшего пыльного кокона зала. Вайесс прикрыла рукой глаза, не привыкшие к такой яркости, но это было ни к чему — свет рассеялся, оставив её стоять перед закрывшимися позади на железный засов дверьми. Комната, куда она попала, кардинально отличалась от того, что она видела снаружи, и сразу пришло чувство облегчения, безопасности — все эти чёрные провалы, вся боль, страдания остались позади, в мире бесконечных коридоров, потолков и отчаяния, тянущегося призрачными лапами-щупальцами из проходов чернеющих рек. А здесь, за пеленой пара, скрывающего всё на расстоянии вытянутой руки, ждало что-то другое — всё так же заставлявшее сердце биться быстрее, но не хаотично, а размеренно, систематично. Вокруг, теряясь в потоках невесомых капель, спиной друг к другу сидели люди, согнувшись и подпирая кожу остатками позвоночников — безнадёжно, навечно потерянные. Вайесс прошла немного вперёд, и поняла, что ноги постепенно уходят под воду — это был бассейн с кристально чистой, горячей водой, но тепла она не чувствовала. Пар и вода проникали внутрь по дыхательным путям, через поры в коже, очищая и обновляя каждую клеточку, вычищая скверну и боль, скопившуюся за время пребывания снаружи. Это было настоящее блаженство, о котором каждый человек может только мечтать — это было избавление, это был чистый свет, обращённый в святую жидкость. Захотелось опуститься с головой, отдаться воде, отдаться потоку, наплевать на остальное…

Мысль резко резанула расслабившийся мозг, отдавшись звонким ударом по черепу, когда она осознала, что уже находится по пояс в воде: «Такое уже было». Память резко вскрылась, взорвавшись образами и лицами умирающих, мозг заполнился словами, перемешивающимися со звуками и предсмертными криками так сильно, что закладывало уши. Она посмотрела вниз, прижимая голову к груди и стараясь утихомирить разбушевавшийся разум, но делать этого не стоило — глаза окунулись в воду, соприкоснулись с её глазами, с самим существом прозрачного кипящего котла, заставляющего тело повиноваться и опускаться всё ниже, пока пламя костра обжигало голые пятки. Из-под воды отражением на неё смотрела она сама — скукожившееся, выцветшее, вытянутое лицо, сально-чёрные немытые волосы, серо-мёртвые глаза, испорченный выпирающими скулами рот. «Нельзя, чтобы это случилось ещё раз» — слова обожгли настоящей болью и выбросили её из воды, уже доходящей до самой шеи и норовящей захлестнуть лицо. Вайесс судорожно вдохнула, зачерпнув вместе с воздухом немного жидкости, оказавшейся на вкус как растаявшее желе, но почувствовала, как со словами в тело возвращается контроль — не зала или бассейна, а её, собственный. Вайесс зацепилась руками за край и подтянулась, поднимаясь на локтях и закидывая наверх больные, отяжелевшие от мокрой одежды, непослушные ноги. Пока пот стекал рекой, выводя проникшие внутрь токсины вместе с влагой, она лежала на спине, раскинув уставшие руки и смотря вверх, в пустоту понемногу рассеивавшегося, горячего пара. Перед глазами снова проносилось прошлое, ломая все понастроенные опоры. Они были здесь — все «счастливчики» — израненные, перекушенные надвое, обезвоженные, обгоревшие, и смотрели вверх вместе с ней, ничего не говоря — всё было понятно без слов. Они были мертвы, а она… надеялась, что пока нет. Под её рукой, сжимавшей звезду, разливалось небольшое пятно крови, пенящееся и кипящее в вылившейся ядовитой воде.

— Ты ещё здесь?

Знакомый голос вывел её из ступора, заставил поднять тело на онемевших локтях. Сомнений быть не могло — это был Её голос, значит, она где-то рядом, значит, ещё не всё потеряно. Вайесс с трудом поднялась на ноги, хрустнув коленями, и судорожно огляделась, пытаясь рассмотреть хоть что-то в плотном паровом занавесе. Макри стояла на другой стороне бассейна, сложив руки на груди и нервозно улыбаясь. Нет, это была не она — только образ, последнее воспоминание, потому что левой верхней, сгнившей в пустыне части головы не было, как и тогда. Зато на месте были волосы и всамделишная, но немного грустная ухмылка, придававшая даже этому образу ностальгический шарм.

— Уходим вместе или ты остаёшься? — мягко, почти шутливо произнесла она.

— Смотря, что ты хочешь… — с той же интонацией ответила Вайесс, еле выдавив из иссушенного лица подобие выражения.

— Я уже ничего не хочу, подруга, — бросила она. — Когда один лист опадает, он освобождает место для другого, и новый — всегда лучше старого. Одни люди умирают, другие занимают их место в мире. Это закон, да…

— Когда ты успела стать такой умной? — Вайесс, улыбнувшись, сделала тяжёлый шаг к бассейну, но Макри жестом остановила её.

— У меня было время подумать, а у тебя его может и не быть. Я просто прошу тебя делать только то, что ты и правда хочешь, а не то, что тебе навязывают это место или я, — Макри тяжело вздохнула и с тревогой посмотрела куда-то в сторону. — Ты напугана, не знаешь, что делать дальше…

— Я… — Вайесс потупила взгляд, — …ведь умерла, да?

— Пока нет, но вполне можешь. Поэтому нужно понять, что… даже на нас твоя жизнь не заканчивается. Твоя жизнь — она твоя, понимаешь? — Макри замялась, перестукнув пальцами по локтю, как будто опаздывала. — Она не принадлежит ни Пустоши, ни Арденне, ни этому месту, ни мне или кому-либо ещё. Поэтому найди, что дальше, ладно?

— Ладно…

— Мы договорились? — Макри обернулась, смотря через плечо на застилаемое паром исхудавшее, измученное лицо.

— Договорились. И… спасибо… — твёрдо ответила она. Макри не обернулась, уходя за горизонт, куда взгляд уже не доставал. Вайесс потянулась к ней рукой, на глаза навернулись сухие слёзы, и только то, что она вовремя спохватилась, спасло её от падения в бассейн.

— Жить… так интересно…

Слова медленно эхом пронеслись по комнате, отскочив по нескольку раз от каждой из стен, гулом застревая в ушах, как ненавязчивый шёпот, но сейчас он казался частью её сути, частью того, что Вайесс называла «я». Это было нечто настоящее, и в то же время ушедшее, собранное из сотен мелких паззлов — из слов, движений, жестов, взглядов, поступков и… смертей. Она видела, как становятся на места, протягивая чистые руки, заполняя пробелы в её сознании, Корас, Мэл, Келли, Макри. Она протягивала свои, касалась пальцев, ладоней, запястий… Они не звали её с собой, только держали, не давая утонуть, увязнуть в воспоминаниях, одновременно притягивая и отстраняясь. Вайесс видела их улыбки, видела, как хищно и в недоумении поднимают головы голодные люди из одних костей и кожи, наблюдая за плавными движениями призраков, как по-доброму смотрят эти совсем живые глаза. И она отходила назад, вторя одному только слову «отпусти», паром вылетающему из закрытых губ, она отпускала, оставалась, а они уходили. Но грустно не было — теперь это был её мир, а они… уходили в куда более скучный, и наверняка, красивый. Рука разжалась и выпустила звезду, со звоном покатившуюся в бассейн и упавшей на самое дно, глухо ударившись концом о тонкий кафель.


***


Под кожей нежно шелестел песок, подгоняемый ветром, охлаждающим разгорячённое тело. Странно, но сейчас она не чувствовала опасности, неприязни к черноте, окружавшей глаза слоем протёртого в пыль камня, было только спокойствие и энергия, как после холодного душа в жаркую погоду. Что-то в ней поменялось, что-то важное, сейчас… она не чувствовала внутри ни единого дюйма пустоты, как будто тело до отказа забили ноющей, но приводящей в чувство затёкшей болью, и эта боль была живой — она дышала, двигалась, думала вместе с ней, как единое целое. По лицу и коленям, прижатым к подбородку, струилось тепло от потрескивающего впереди костра, отгоняющего ярко-звёздную темноту ночи. Чёрные цвета уступчиво отходили в сторону, не ввязывались в борьбу с огнём, пылающим сотнями подсветок небоскрёбов — маяков для невидимых кораблей, рыщущих в поисках воды по бесплодной чёрной пустыне, и тысячами фонарей — единственных источников света для очерняющихся душ бедных кварталов. Вайесс приоткрыла глаза ещё немного — картинка прояснилась, но мешал летящий отовсюду песок, и она снова прищурилась и заморгала, не в силах двигать руками. Она лежала на собственной куртке, засохшая кровь вперемешку с пылью неудобно прилипала к телу в боках и на рукавах. Под оставшимися от одежды лохмотьями, натянутыми до кончиков пальцев, понемногу возвращающие чувствительность руки были туго обмотаны бинтами, пропитанными чем-то водянистым и странно пахнущим. Лёгкие понемногу возвращались в норму, сердцебиение участилось в спокойном ритме, и она вдохнула полной грудью чистый, холодный воздух, пропитанный ароматами ночи и звёзд. Кровь побежала по венам, разнося живительный газ по клеткам, возвращая жизненные процессы в норму. На удивление, она не чувствовала жажды — если она жива, значит, кто-то подобрал её, вылечил, а значит, и напоил. Но это не мог быть Аванпост — она всё ещё была в Пустоши, значит, её нашёл другой отряд и забрал с собой? Вайесс осторожно приподнялась, используя не слишком изувеченные плечи, что, впрочем, всё равно доставило кучу неприятных ощущений, волной прокатившихся от затылка до пяток, и она чуть не рухнула обратно, но вовремя подставила вторую опору и села, опершись на высокий камень позади. Теперь у неё была возможность осмотреться — она находилась в полукруге из камней в человеческий рост, плотно прижатых друг к другу и ограждающих природную защиту с трёх сторон от штормовых порывов ветра и песка. Костёр отбрасывал ветвистые тени от разбросанных повсюду, только кое-где сложенных в стопки дров, играя на гладких поверхностях оттенками серого и оранжевого, рисуя странные, замысловатые узоры и сюжеты. Только сейчас она заметила человека, своей одеждой сливавшегося с фоном напротив, который, скорее всего, и был её спасителем. Вайесс попробовала выдавить из себя подобие благодарности, но получился только неприятный, режущий горло хрип — ответ на попытки контроля незаживающих, воспалённых ран. Человек никак не отреагировал, и вместо того, чтобы пробовать ещё, она решила, что разумнее всего будет просто ждать, пока тело не восстановится полностью.

Он сидел молча, в одной позе, прислонившись к камню, закинув ногу на ногу, и напряжённо, но уверенно скрестив руки на груди. В одной из рук, насаженный на ветку, болтался кусок мяса. Взгляд, ни разу не отрываясь, был направлен только на огонь — он смотрел, как перекатываются углём сгоревшие поленья, как меняется пламя, подвинутое и распалённое движениями воздуха, как медленно, но верно костёр тухнет, разгораясь всё ярче в попытке снова разжечь новые искры, в желании заполнить собой любую отданную ему жертву. Дрова рассыпались белым углём, обращаясь в золу, оседающую снизу и поддерживающую горение, треща и надкалываясь расползающимися трещинами красного и жёлтого. Чёрная одежда мужчины, казалось, впитывала в себя пламя, не давая подобраться ближе, осветить себя, оставляя открытым только лицо и вздувшиеся костяшками и голубоватыми венами сильные кисти. На вид ему было лет тридцать пять, но Вайесс, наверное, дала бы даже больше — тени старили его, выделяя морщины на изрезанном от напряжения прожилками лице. Кое-где розовели шрамы — в основном на руках и на шее — для тех, кто исследует Пустошь, этот знак означал либо глупость, либо многолетний опыт. Вайесс казалось, что к нему применимо никак не первое. Всеми чертами лица — немного крючковатым носом, близко посаженными густыми бровями, аккуратно вырисованными скулами и подбородком, редкой небритой щетиной, тёмными волосами с проседью — он ничем не отличался, но глаза… Кто-то ей говорил, что глаза — зеркало души и отражение сути человека. Для него сами глаза и были душой — разлетающиеся на осколки красного, синего, белого, но в основном… серые, как зимнее небо в плохую погоду, как выцветший песок под костром, как пар от дыхания в лютый мороз, как туман чёрных проходов, что она видела там, в ином месте, в бесконечных пространствах Храма. Это были глаза учителя и глаза ученика, глаза отчаяния и мужества, смерти и жизни, что находится за ней. Это были глаза не человека. Всем своим существом: положением тела, наклоном головы, взглядом в одну точку — он что-то внушал ей, что-то подсознательно въедавшееся в корку мозга как идеальный образ, идеальное стремление. Он был стрелой, направленной к небу, словно все звёзды стремились сейчас всего к одной точке над его головой. Он собирал вокруг себя само пространство, закручивая его в спираль одной мыслью, и от этого становилось трудно дышать и видеть. Это была его безумная, горящая всполохами жара энергетика — он был победителем всего, что вокруг, словно говоря миру что-то, от чего тот ужасался и забивался в угол в страхе и благоговении.

Что-то всё ещё дремало внутри него, скованное неподвижностью суставов и глаз, но одно движение — мягкое, плавное, будто сам воздух поддерживал его — и оно вышла наружу, разрывая цепи медитации, взметнулось вверх языками костра, запылавшего ещё ярче. Он приблизился к огню, и во взгляде на секунду, лишь на мгновение блеснул интерес, дремавший до этого в небытие. Он протянул разжавшиеся пальцы — медленно, словно прорезая воздух невидимыми остриями, пока огонь не начал лизать палку с мясом и кожу, огибая и въедаясь в неё сплошным потоком разрушения и безразличия. Вайесс наконец смогла рассмотреть одежду незнакомца — порванный плащ, откинутый капюшон и маска, защищающие от песчаных бурь, обтягивающая куртка, соединённая с такими же штанами и ботинками — всё заурядно, но сплетено из необычной формы частей, напоминающих… Это была чешуя, «кожа ящерицы», о которой рассказывают в историях старожилы, которую видела Макри тогда, перед входом в старый город, значит… Одежда окончательно развеяла её сомнения, которых и так почти не осталось, после того, как она посмотрела на него в первый раз. Рука медленно темнела, наливаясь красным и чёрным, становясь похожей на кусочек расплавленного солнца, отколовшийся и упавший в протянутый ему сосуд. Кожа начала лопаться от ожогов, оголяя обожжённое мясо, но Бог Пустоши не реагировал. Он медленно раскрыл руку, уронив мясо в костёр, и развернул обгоревшей частью, медленно подняв вверх оставшийся от неё догорающий слой угля. Он несколько минут смотрел, как языки медленно умирают, не находя подпитки, потом резко опустил руку в песок, закопав всю сгоревшую часть и присыпав сверху. Из-под ямки пошёл дым, и запах плавленой плоти донёсся до Вайесс, сразу закрывшей рукой рот и нос от зловония. Там что-то происходило, там, куда он бессмысленно вглядывался, высматривая одному ему ведомые детали, что-то важное и одновременно несущественное. Бог Пустоши вытащил руку, обагрённую кровью и холодной землёй, и чёрные, закоптелые части начали сами отпадать, оголяя зажившую, двигающуюся, как ни в чём не бывало, кисть, пока одна за другой не откололись полностью, оставив на холодном песке слой мёртвой золы, а на руке — слой белёсой обновившейся кожи.

По спине пробежали мурашки — но не от страха или ощущения опасности, а от безразличия на его лице, так явно прорезавшегося сквозь маску однообразности. Ему просто не было дело до того, что происходило вокруг, с ним, с другими — он просто существовал, и это было, казалось, единственным, что пробуждало в нём хоть каплю человечности. Теперь она не сомневалась — именно это тепло рук, это дыхание, именно этот равномерный, размеренный шаг она ощущала тогда, в пустыне, потеряв всякую надежду на спасение, потеряв саму себя в беспроглядных горизонтах черноты и безжизненности. Вайесс осторожно развязала бинты и посмотрела на отёкшие руки — раны прошли, оставив после себя только желтизну и покорёженную кожу, но это были мелочи по сравнению с тем, что она испытывала, мучаясь от заражения и ожогов. Вряд ли кто-то кроме Бога был способен на такое. Но тогда возникал вопрос, зачем он это сделал и, даже если она теперь у него в долгу, какой долг может удовлетворить безразличие сущности Такого масштаба? Как будто в ответ на эти мысли, внезапно накатил голод, раньше перекрытый бессознательностью и концентрацией, вернул её из размышлений в человеческое, изломанное судьбой тело, теперь яро требующее подпитки. Вайесс с завистью посмотрела на очередной кусок, продетый в импровизированный шампур и жарящийся на костре, пока Бог сидел поодаль, вглядываясь в меняющееся мясо и накрыв подолом куртки ещё несколько кусков, защищая их от песка. Голод порывал сорваться с места, броситься вперёд, вцепиться зубами в окровавленный, твёрдый стейк, оторвать часть и долго жевать, наслаждаясь неподатливыми волокнами и мягким жиром. Она облизнула засохшие губы, но осталась сидеть на месте, остановленная собственным больным телом и, самое главное, не до конца понятной, почти что религиозной, инстинктивной совестью, предупреждающей её об опасности больше внутренней, чем внешней. Это ощущение было ей знакомо — почти что так же Вайесс себя чувствовала, находясь на последнем издыхании, когда впереди показался мираж, но тогда она, измотанная до крайности, не придала ему особого значения. Теперь она не ошибётся так просто.

Ноги сами поднимают её, ведя в нужном направлении — не к костру, а в ночь, смотрящую тысячами пустынных глаз на одиноко бредущее в поисках воды и еды тело. Он впервые смотрит на неё и провожает взглядом, но она не оборачивается, продолжая отходить всё дальше и дальше от живительного тепла в безнадёжной попытке сделать хоть что-нибудь. Остановиться — смерть: кровь оставит бессмысленное движение по венам, сердце заглохнет, как мотор, который снова не завести, работающий на последнем издыхании. Вайесс сама не до конца понимала, что делает — просто чувствовала, что так надо, просто интуиция, словно подаренная Богом Пустоши, вела её по безбрежному океану пустоты, где Он и был центром всего, сутью всего, единым с каждой пылинкой. Пустошь атаковала её раз за разом, пытаясь пробить истончившуюся оболочку разума тошнотворными образами извне, но она держалась, не давала инородной силе проникнуть в тело — она хотела быть собой, хотела сражаться сама, будь то против одного человека или целого мира. Несколько раз мимо пробежали животные, но Вайесс не обращала внимания, утоляя голод той самой борьбой, напитываясь от самой себя, от улыбки пожелтевших зубов, то и дело слетавших с бормотавших что-то невнятное губ, от шелеста чёрных камней и металлического звона кустов, от дрожи в коленях, всё усиливавшейся после каждого шага…


***


Солнце медленно поднималось над далёкой линией, соединяющей пустоту земли и неба, обагряя её светом нового, совсем не похожего на остальные, дня. Глаза резко открылись, как будто Вайесс за верёвку выдернули из сна. Тело почти не болело, и она села, разминаясь и потягиваясь, но взамен усталости пришла жажда, пока слабая, но усиливающаяся с каждой минутой. Это был всё тот же полукруг, и та же пропитанная кровью и лекарством куртка, и Бог всё так же сидел на другой стороне, прислонившись спиной к заледеневшей от ночного холода поверхности камня. По-видимому, либо она, не осознавая, что делает, вернулась сюда, либо сам выход был очередным сном, подготовленной ловушкой Пустоши, в которую она в который раз попалась. Пришла мысль спросить об этом у Него, но она тут же отринула её, решив не беспокоить и так безразличного к ней Бога такими мелочами. В конце концов, это было совсем не важно. Вайесс ощупала шею — отёк спал, и теперь она могла говорить, но никак не решалась, боясь, что снова услышит скрежет и хрип вместо человеческого голоса.

— Спасибо… — шёпотом проговорил потрескавшийся, затвердевший рот. Бог Пустоши не отреагировал, продолжая смотреть вперёд и вверх, как и раньше, как будто ничего не произошло.

— Можно… попить? — это она произнесла уже бессознательно, всего на секунду расслабившись и позволив растущей жажде взять речь под контроль.

Бог молча посмотрел на бутылку, видневшуюся за отворотом куртки и приковавшую к себе взгляд девушки. Он медленно вытащил её, краем глаза посмотрев, как вытянулось её лицо, а руки сами потянулись к живительной жидкости. Он плавными движениями открыл её и вылил немного содержимого себе на запястье. Вокруг разлетелся аромат свежести, щекоча ноздри сладким предвкушением блаженства вкуса, но через секунду рука вскипела и вспенилась розовато-красными пузырями, шипя и дымясь, падая на песок и прожигая его в стремлении уйти вниз, проесть толщу земли и застыть где-нибудь в тёмном, холодном, недоступном солнечному огню месте.

— Эта вода — твоя. Если хочешь, верни её обратно.

Это было сказано броско, обычно, но, то был первый раз, когда она услышала его голос. В каждом слове хранилась частичка того, что люди называют душой, и, доносясь до ушей, она возвращала капельку жизненной силы, вливала её через осознание звука и смысла. Бог протянул ей лишь немного опустевшую бутылку, но видя её сомнения, просто поставил на землю рядом, а сам уселся обратно, как будто ничего не случилось, как будто его слова и движения были чем-то само собой разумеющимся, обычной частью течения пространства, никак не относящейся к сидевшему напротив измождённому смертному существу. Вайесс уверенно протянула руки к бутылке, одним движением открыла её и вылила всё до последней капли в выцветший от кислоты задымившийся песок, с удовольствием принявший смертельную жидкость. Это и правда была её вода — та, что наполняла до краёв храмовый бассейн.

— Один человек попросил меня… — она начала говорить, сама того не замечая. Бог Пустоши внушал некую уверенность, с ним хотелось поделиться, рассказать, и с каждым словом в речь как будто возвращалась энергия. Теперь она рассказывала так, словно он был её другом, семьёй, самый близким человеком. Скорее всего, это было внушение или самовнушение — она не разбиралась — но после всех невзгод это для неё было нужнее всего остального, — …найти свой путь, найти, что делать дальше. Но я не знаю, что делать дальше. Я одна, посреди пустыни и… вы зачем-то меня спасли, — она ухмыльнулась тому, как глупо это прозвучало, но эта ухмылка только добавила ещё больше уверенности. — Я очень благодарна, хоть не понимаю ваших мотивов, всё равно благодарна и не буду спрашивать… Просто, у меня нет идеалов, как у Мэла, или принципов, как у Кораса, или, мечты, как у Макри. Они все погибли, не оставив тех, за кого могла бы умереть я. У меня есть моё прошлое, которое загнало меня в угол, и настоящее, которое загнало меня в тупик. Ради чего… мне жить?

Они встретились глазами. Это не была схожесть или согласие — просто нечто, связывающие их воедино, нечто выше понимания их обоих. История боли, написанная в одних, против истории смысла в других. Бог Пустоши точно говорил что-то настолько важное, что эту мысль нельзя было выразить в словах, нельзя было показать или почувствовать. Её можно было только узнать, понять самому, и именно это сейчас крылось за серьёзностью пронзительно серых зрачков. Бог озвучивал правила мира, в котором он живёт, правила игры, где победитель — уже тот, кто их осознаёт, и не обязательно играет. Это продлилось всего секунду, но именно в этот момент в ней умерло что-то старое и родилось новое, кристально чистое создание — средоточие исконной мысли, настолько сложное, насколько способен выдержать человеческий мозг. Она видела звёздное небо, аккуратно сложенное и помещённое перед глазами, ставшее самим её взглядом — растущие, ярко горящие точки света на чёрной пустоте без дна и границ.

Когда Вайесс наконец очнулась, Бога Пустоши уже не было. На его месте лежал только рюкзак и сменная одежда — того же покроя, но новая, вместо рваных, покрытых кровью остатков, всё ещё висящих на ней. Жажда отступила, но временно: даже то время, что она продержалась без воды и еды, уже было смертельно для обычного человека, так что, видимо, она оставалась в сознании на последних частичках воли, и никак нельзя было предсказать, когда именно они кончатся. Она разделась и осмотрела свои руки — не считая пары рубцов и покраснений, всё было в порядке, и это было на самом деле удивительно: вылечить серьёзные раны и заражение в шаге от летального исхода — для этого требуется либо невероятное мастерство, либо невероятное чудо. По её мнению, Он был способен и на то и на другое. Натянув одежду и похлопав себя по бокам, проверяя, что куртка сидит нормально, она оторвала несколько кусков от старых штанов, сохранившихся лучше всего, превращая их в бинты, и положила их в рюкзак вместе с ботинками и парой неиспользованных дров, на всякий случай. Она вышла из убежища, и камни отозвались протяжным воем, загоняя в ловушку вездесущий, поменявший направление ветер, поднимающий белый дым от исчезнувшего костра. По правую руку, километрах в десяти, маячили окнами без света низкие здания какого-то города, ночью слившиеся с темнотой и спрятавшиеся от глаз, но сейчас хорошо просматривающиеся даже сквозь низкую пелену песчаной позёмки. Где-то с другой стороны на горизонте занималась громадная чёрная буря, играя потоками смерчей и взрывая ими каменистую почву.

— Первое — надо найти воду, — шёпотом проговаривала она, чтобы лучше запомнить план, если мозг начнёт отрубаться. — Может быть, дождь или хотя бы ручей, который я попробую процедить через фильтр. Второе — дойти до города и хоть где-нибудь переждать бурю, если успею и хватит сил, а там уже… решу на месте — остаться или искать путь домой.

Последнее слово как-то резануло по слуху, показавшись совсем чужим: Арденна не была её домом, Пустошь не смогла им стать, тогда что для неё «дом»? Вайесс тяжело ступала по песку, поскальзываясь на горках и увязая в небольших ямах, с каждым шагом от усталости замедляя ход, но подгоняя себя надеждой найти пригодную для питья воду. Мышцы неприятно ныли, требуя отдыха, но она упорно продвигалась вперёд, вдохновлённая не то одним видом Бога Пустоши, не то той встречей глаз, определившей её иллюзорное будущее хотя бы на пару дней вперёд. Пустошь теперь была ей знакома, как давняя подруга, с которой они когда-то поссорились, но ещё сохранили возможность возвращения мира. И она отвечала её мыслям, точно специально не ставя никаких препятствий на пути и позволяя безопасно добраться до заброшенных пятиэтажных районов.

Город встретил её гулом ветра в ушах и звоном стёкол в преддверии рокочущей позади бури. Как два живых существа, они стремились встретиться, сразиться, посоревноваться в прочности — и для одного, и для другого это было единственным развлечением за много дней бессмысленного скитания по чертогам бессонницы и пустоты. Буря ревела чёрной глоткой, намереваясь поглотить, разрушить, присвоить, пока недвижимый, молчаливый город заброшенными домами-щитами отгораживался от приближающейся черноты. Вайесс шла по остаткам дорог, по сваленным горам кусков плит, поддерживающих дома, по стеклу, впивающемуся в толстые подошвы ботинок и звоном перекатывающемуся под ногами. Она видела пустые витрины магазинов, за которыми были разбросаны кучи старья и антиквариата, этажи и квартиры, поросшие колючей проволокой, сгнившими костями и железным кустом. Кое-где посередине дороги возвышались баррикады и стены, нашпигованные проржавевшей до основания древней техникой и железной защитой, теперь уже не способной защищать ничего, кроме прорастающих сорняков. Ветер накатывал всё сильнее, пробуждая застоявшийся город ото сна, и она куталась, пряча от режущего песка открытые части тела в складки куртки. Лёгкие тяжело выкашливали сухость, силы были на исходе, и нужно было как можно скорее найти воду. Вайесс усмехнулась: хорошо, что сейчас при ней не было той бутылки, а ты от безысходности она точно накинулась бы даже на неё. Этот город не был похож на тот, где «счастливчики» потеряли половину людей — от него не веяло смертью, опасностью, угрозой. Он был просто странником, навсегда севшим отдыхать у потухшего костра, как заботливый отец, потерявший семью в кровопролитных войнах. Никто больше не выглядывал из окон, провожая взглядом потоки машин, не горели огни за потёртыми занавесками и балконами с резными поручнями, не было обычного гула улиц, дети не играли на площадках в футбол и не скатывались с горок. Он был пуст — внутри и снаружи, словно вместе с людьми, потерявшимися где-то под сотнями слоёв чёрного песка, потерялась и его душа. Творение человека без человека перестало быть творением, и стало просто вещью, недочитанной книгой, отложенной на самую пыльную полку.

Кладбище находилось прямо за центром, и встретило её гробовой тишиной. Спрятавшись за самыми высокими зданиями, оно уберегло себя от участи остального города и избежало полного затопления в море песка. Теперь каждый шаг отдавался гулким потрескиванием веток насаженных здесь давным-давно поваленных деревьев, и так же потрескивали связки, закостеневшие от долгого отсутствия влаги. Вайесс впервые видела кладбище своими глазами: в Арденне мертвецов сжигали на кострах и вывозили за стены, скорее всего, чтобы не допустить возникновения болезней. Это всё были люди — они умирали на войне, от несчастных случаев, от болезней, от старости, но независимо от всего, лежали здесь, под мраморными крестами из камней, так похожих на те, что она видела в Храме. Кладбище тоже было храмом — храмом скорби и незабвения, храмом ушедшей эпохи и новых поколений, которым не суждено было появиться на свет. Оно было концентрацией грусти и любви, концентрацией памяти, которую люди, живущие здесь, проносили через свои жизни и завещали проносить детям. Они приходили сюда, клали цветы и подарки, вспоминали ушедших, радовались жизни, как и она, проводили рукой по камням, и не жаловались, потому что знали, что все эти люди существовали одной надеждой на то, что «завтра будет лучше». Вайесс вспомнила «счастливчиков», оставшихся лежать в сухой, горячей земле, оставивших любимых в Арденне, а тела — в Пустоши. Ответственность за это лежала на ней, единственной выжившей из отряда, и теперь у неё впервые за долгое время появилось то, что она, во что бы то ни стало, обязана сохранить — память о товарищах.

Стены домов резко задрожали, вырывая из себя стёкла и плохо закреплённые куски, со звоном падающие вниз и разбивающиеся на разлетающиеся во все стороны осколки. Город заходил ходуном, будто поднятый на несколько метров от земли неведомой могущественной силой. Бушующие, очернившие весь горизонт и перекрывшие солнце смерчи прорвали первую линию обороны, сорвав верхние этажи и подкинув их в небо, как кусочки пластика, разрывая их на куски разноцветными молниями, и свободный ветер пронёсся по сквозным проспектам, сметая на своём пути каждое препятствие и делая его частью разрушительной мощи. Эту бурю было не сравнить с той, что застала их тогда — будто увидев в городе достойного соперника, Пустошь ринулась навстречу всеми своими силами в стремлении похоронить в себе последние детища человеческого разума, утерянного в блеске тысяч зеркал небоскрёбов Арденны. Город отчаянно сражался: скрипели опорные стены и балки, держались из последних сил фундаменты дорогих семиэтажек, но каждый дом, вступающий в борьбу со стихией, рано или поздно рушился, задевая другие и взметаясь в воздух громадными кусками бетона, через несколько секунд падавшими обратно и давящими другие постройки. Город пожирал сам себя, не в силах больше противостоять природе, забиравшей у людей всё, чем они гордились и что оставили. Так умирало человечество, поглощаемое самим собой, своими пороками и восставшими против него самого созданиями. Вайесс смотрела, как завывает в немом предсмертном крике сама земля, как просит о пощаде, и как Пустошь остаётся глухой к её мольбам, разрывая в клочья кладбище, уничтожая саму память об этом месте и людях, которые здесь жили. Она почувствовала, как захлестал по лицу песок, прорезая кожу и оставляя на ней глубокие царапины, как воздух раскалился и стал чёрным от напряжения, как её подняло в воздух и бросило об рушащуюся стену, ощетинившуюся железными балками-копьями в последней попытке защититься от непобедимого врага. Тело застонало от боли, выплеснув ярость потоками багровой от сухости крови из пробитой насквозь груди, но иссушенное горло не издало ни звука. Из уголка рта потекла красная струйка, медленно пробежала по подбородку и громко ударилась каплями о накатившую волну песка, так звонко, что заложило уши. Вайесс уже дважды встречалась со смертью, и узнала её по чёрному, матовому, как смоль, балахону, застившему глаза, но вместо того, чтобы закричать от боли, режущей пробитое в трёх местах тело, от близости забвения, она улыбнулась, смеясь над своей неудачей. На третий раз было уже не страшно.


***


Город был всё ещё жив. Вокруг толпились люди, задевая друг друга плечами и забавно покачиваясь из стороны в сторону, поддерживая ритм очереди. Гудели водители машин, недовольные плотным трафиком пешеходов. Перекрёсток переговаривался цветами светофоров, хаотично мигающих в такт движениям толпы. Мужчина в кепке и деловом костюме на бегу поскользнулся на переходе и растянулся на асфальте, содрав вовремя выставленные руки, но, не испачкав большую часть одежды. Он гневно выругался, так, что на него обернулись несколько стариков и покачали головой, потом встал, отряхнулся, протёр часы и побежал дальше. Видимо, сильно опаздывал. Прямо позади закричал ребёнок в коляске, и мама зашикала на него, успокаивая и давая игрушку. На голые руки упали первые капли, и Вайесс посмотрела вверх, потом что-то сообразила и ощупала место, откуда должны были торчать балки. Не было даже шрамов.

На той стороне дороги, забравшись на пологую бетонную стену, сидела девочка, улыбаясь и подставив руки дождю, пока мама пыталась снизу до неё докричаться. Девочка не слушала, наслаждаясь нарастающим звуком падающих капель, засматриваясь на то, как они собираются в маленькие лужицы, как мокнет одежда не успевших укрыться пешеходов, как ручейки скатываются по прозрачным зонтам. Вайесс тоже смотрела — на лица, запорошенные влагой — живые, настоящие, и в большинстве своём счастливые. Где-то слева хлопнула дверь бара, и оттуда вышла, покачиваясь, девушка на высоких каблуках, то и дело норовящих соскользнуть и свернуть лодыжку. Она что-то прокричала и, обернувшись, уронила бутылку, которую держала в руках. Девушка долго и недоумённо смотрела на осколки, словно не понимая, что произошло, и почему она разбилась, а потом просто повернулась и пошла дальше, избавив мозг от ненужной работы. Недалеко с улыбчивым лицом продавец в ларьке быстро натягивал тент, одновременно принимая заказы, и люди всё подходили, брали по хот-догу, убегали обратно в подъезды, прикрыв курткой голову и еду. Взяв по порции, рядом прошли двое студентов, оживлённо о чём-то спорящих, и в конце рассмеявшихся, видимо, вспомнив общую шутку.

Вайесс зашла в лапшичную, тихо звякнув колокольчиком на двери и сбрасывая промокшую военную куртку. На неё не обратили внимания даже в таком виде — военная форма, похоже, тут никого не удивляет. В нос ударил терпкий запах хлеба и кипятка, приправленного специями и добавками. За столиками громко беседовали, обсуждали политику и войну, обучение и государство, школу и погоду, программу передач, просроченные продукты, цены на электронику, разбрызгивая наваристый бульон по столу в ожесточённых дискуссиях и угрожая друг другу ложками. Повар по очереди выдавал дымящиеся заказы, которые, облизываясь, сразу забирали всё новые посетители. Это был рай, настоящий рай, о котором Арденна может даже не мечтать, и уже находиться здесь, смотреть на улыбки и проблемы всех этих людей было величайшей благодатью, что может даровать небо. Где-то в этом мире, возможно, и она, и её товарищи могли бы жить спокойно…

Вайесс осторожно взяла из рук кивнувшего и улыбнувшегося ей повара тарелку, почувствовав тепло, исходящее от живой, вкусной воды, и положила ему в руку пару шелестящих купюр, словно ниоткуда оказавшихся у неё в кармане. От супа поднимался аромат зелени, перца и хорошенько проваренной лапши, перемешанной с кусочками курицы и сосисок. Он проникал к самому центру мозга, вызывая безумное удовольствие, которое она не испытывала ни разу в жизни. Быстро отодвинув стол и взяв в руку ложку, она немного попробовала, но на этом не остановилась, подняв тарелку руками и выхлебав её несколькими залпами даже без помощи приборов, утоляя с закрытыми от удовольствия глазами так долго мучавшие её голод и жажду.

Но как только она опустила руки, всё исчезло: и посетители, и повар, и еда. Вычищенное до блеска заведение было заброшено, вместо лампочек с потолка свисали обрезанные провода, на полу и покосившихся от времени и пыли столах валялись стёкла разбитых окон. Она снова инстинктивно ощупала места ран, но, как и в прошлый раз, ничего не обнаружила. Значит, что-то из этого было сном, нет, скорее кошмаром, но вопрос в том, что именно, потому что чувство голода действительно пропало, а тело вернулось в нормальное состояние бодрости. Снова появилось ощущение, предчувствие опасности, как будто буря не закончилась, продолжая свои разрушения внутри неё, внутри её памяти, разрастаясь и руша всё больше зданий-основ. На улице, за слоем пока ещё коричневой пыли, осевшей на острых остатках окон, пронеслись несколько очередей, разбавляя тишину стрёкотом автоматов и врезаясь в стену недалеко от заведения. Вайесс быстро накинула куртку с небольшим бронежилетом и достала из-за пояса пистолет, так кстати оказавшийся на своём месте, будто специально положенный туда для этого момента. Ещё несколько пуль со стороны ближайших баррикад пролетело мимо, заставляя плотнее вжаться в изрезанный камень. И только сейчас она поняла, что всё это время ступала не по почве, а по чему-то мягкому и слишком податливому, чтобы быть природным материалом. Площадь, так недавно ещё бывшая оживлённым перекрёстком, теперь была покрыта слоем сгнивших человеческих трупов, занесённых оранжевым песком. Где-то в разных местах валялись зонтики, брошенные коляски, чемоданы, недалеко одиноко простаивал разнесённый ларёк…

Если то, что она видела всего несколько минут, была настоящая жизнь, такая, какой она и должна быть, то это… это было гораздо хуже ада. Рядом с головой, ударившись о бетон, разорвалась пуля, чудом не задев щёку и ухо, и Вайесс на одних рефлексах нырнула в ближайший оконный проём, спасаясь от почти настигшего её второго выстрела снайпера на крыше. Это была война — неясно, кого с кем, ради каких целей и кто это устроил — но одно можно было сказать точно — эти люди, эти… отбросы воевали не за себя или товарищей, они воевали за смерть. Смерть была их главнокомандующим, лидером, целью и средством, они пьянели от одного вида мёртвых тел, они буйствовали в порочных стремлениях к ритуальному подношению, они перестали быть людьми. Вечное правило — жизнь за жизнь, а сейчас — жизнь за сотни невинных жертв, и она готова была последовать правилу, взять на себя тяжёлую, неподъёмную ношу мести за счастье, мести за человечество.

— Я убью их, — просто, без лишнего, и это было её решение, её сила, её желание.

Тело стало будто невесомым, ноги приобрели необычную лёгкость, словно с них сняли сковывающие колодки. Пистолет легко лёг в руку, уколов пальцы боевой тяжестью и холодом металла. Ещё одна очередь со стороны дороги — и она поняла, где стоит баррикада. В одно мгновение взяв нужное направление и помчавшись по коридору, прикрывая стук шагов за звуками выстрелов, она как опытный паркурщик перемахнула через окно, немного порезав руку осколками, и сразу налетела на одного из трёх солдат в чёрной форме. Сейчас было неважно, на чьей они стороне и что защищают — в голове только отчётливо отдавалось желание убивать. Выстрел, и человек в пробитой каске начинает падать, но не до конца, потому что Вайесс берёт его за отворот куртки и использует как щит, успевая убить ещё двоих, пока те не выпустили полную очередь. Три трупа падают на асфальт рядом с другими, поднимая пыль и роняя так нужное ей оружие. Вайесс подбирает автомат и забирает у остальных запасные магазины, вставив один и перещёлкнув затвором. Энергия не убывает совсем, наоборот, только накапливается вместе с впрыснутым в кровь адреналином, заставляя тело двигаться в нечеловеческом ритме. Ещё двое падают замертво, вынырнув из-за ближайшего угла в самое неподходящее время и не успев даже сообразить, что происходит. Третий — не успевший как следует вскинуть автомат мальчишка — уже через секунду отправляется за ними следом.

Боль прорезало правое плечо, но не настолько сильно, чтобы перестать держать оружие. На четвёртом этаже соседнего дома сверкнула оптика, и Вайесс, петляя, кинулась туда, намереваясь завладеть винтовкой и хорошей огневой позицией. Только успев на всей скорости влететь в здание, она замечает двоих, перебирающихся на второй этаж, и, резко развернувшись, бросается в их сторону, надеясь успеть до того, как они займут выгодную позицию. У неё выходит, и, прокатившись сначала в одну, а потом, оттолкнувшись ногами, в другую сторону по гладкому переходу между пролётами, она выпускает две очереди, выкашивающие по очереди обоих защитников, потом забирает у одного нож и направляется наверх, перепрыгивая через ступеньки. Выстрел в упор от вынырнувшего из прохода снайпера пробивает ей левую руку, благо, что Вайесс успевает на одних рефлексах дёрнуться в сторону, иначе — летально. Но правая всё ещё функционирует, и она налетает на противника и вгоняет со всей силы, почти по рукоятку недавно подобранный нож в открытое, замершее маской ужаса лицо. Снайпер раскидывает руки и наклоняет упавшую от тяжести ножа голову набок, разливая стекающую по ступенькам лужу крови. Вайесс подбирает и отряхивает немного испачкавшуюся в крови винтовку и проверяет оптику, прежде чем перебинтовать левую руку, помогая себе зубами, и занять бывшую вражескую позицию, поставив камень под оружие как опору вместо испорченной конечности. Где-то в голове мелькают смутные образы, но она с удовольствием отбрасывает их, сосредотачиваясь только на солдатах, на свою беду попадающих в перекрестье прицела.

Выстрел, сильная отдача, и один падает с дырой в спине, где-то в области сердца. Слышится крики и возня большого отряда. Командир — тот, что в армейской кепке цвета хаки — раздаёт приказы и отправляет подчинённых обследовать близлежащие здания, пока Вайесс выбивает ещё одного — на этот раз в шею — и меняет позицию с четвёртого на пятый этаж, чтобы её не сразу обнаружили. Снова камень, подставка, глаз рядом с пышущим холодом корпусом, выстрел — и кепка слетает с так невовремя высунувшейся головы командира, вызывая полное смятение в и так рассредоточенных силах. Вайесс заливисто засмеялась, даже не скрывая своего местоположения. Это — её стихия, её мир, её желание.

— Ну, идите сюда, ублюдки! — крикнула она, высоко подняв оружие и высунувшись в окно. Рядом пролетело несколько пуль, чуть не задев и так израненные руки, и она, накинув винтовку на плечо, перебежала на самый верх, где сама стрелять не могла, но и вражеские пули не доставали.

Вокруг валялось много хлама, и Вайесс, сбросив винтовку вниз с крыши и дождавшись, пока она звонко ударится о камни, рассыпаясь скопом деталей, навалила небольшое укрепление перед дверью и перед собой, заняв позицию напротив единственного выхода и зарядив автомат, поставленный на подставку из-за невозможности держать его двумя руками. Топот ног не заставил себя долго ждать, и Вайесс усмехнулась: сегодня она заберёт много их жизней, прежде чем то-то заберёт её, настолько много, что вместо мусора она завалит дверь трупами. Руки сами собой сжали ручки в предвкушении выстрелов, больные, еле двигающиеся пальцы нащупали лежавшие недалеко пистолет, нож и сменные магазины. Она медленно сняла рюкзак со спины, стараясь как можно меньше задевать повреждённые места, и не спеша плотнее перебинтовала раны, останавливая стекающую на бетон кровь. Казалось, что сама Пустошь стоит за её спиной и помогает держать оружие, уставшая, но не сломленная, готовая сделать последний рывок к победе, пойти на самый отчаянный шаг, бьющаяся за свободу против жестокости и безнравственности человечества. Мягко прошелестел по щеке чёрный песок, сейчас так сильно резонирующий со всем остальным на непривычном для глаз жёлто-оранжевом фоне.

Дверь резко распахнулась, и навстречу друг другу, сталкиваясь и звеня, полетели пули. Они рикошетили от укрепления, не в силах дойти до цели, пробивали жизни солдат, сваливающихся перед дверью один за другим. Ей хотелось видеть их лица, смотреть, как коверкаются крики агонии, навсегда застревающие на губах, как скатываются по лестнице мёртвые тела, сражённые смертоносными кусками металла. Защита теснила её, не давая разыграться адреналину и настоящей силе, готовой вырваться на свободу и скованной только бездействием тела. Безумная ухмылка одним прыжком подняла её на ноги и перебросила через развалившееся от толчка укрепление, в одно мгновение ставшее помехой вместо надёжной защиты. Хруст камешков под армейскими ботинками заглушался громом выстрелов и разрывающейся тканью пробитых практически в упор бронежилетов. Солдаты оступались, кричали, спотыкаясь об убитых, падали с лестницы, не в силах удержать равновесие, звуки смешивались, превращаясь в какофонию из боли и страдания, пока она счастливо смеялась, выпуская очередь за очередью, наслаждаясь скрежетом и стонами. Пули одна за другой пробивали тело, но Вайесс ничего не чувствовала, только резкие уколы, заставлявшие замедляться и откидывать в сторону пробитые части тела от инерции попадания. Они то проходили насквозь, слетая с крыши, то застревали в теле раздражающими язвами, мешали поворачиваться и использовать остатки нечеловеческой стойкости. Вайесс перестала замечать ощущения — впереди стоял враг, и это было единственное, что её волновало. Тело медленно умирало, выливая силы багряной жидкостью, но она продолжала идти, ворвавшись в узкий проход пролёта и сбив собой в падении двоих поднимавшихся, одновременно делая их своим новым щитом. Вайесс выбросила автомат и достала из кармана пистолет, превращая своё последнее сражение на ступеньках в густое месиво из крови и железа. Дыхание забилось и прекратилось, как будто рухнула с неба раненая птица, подбитая брошенной вразнобой, но доставшей цель дробью, крылья-руки безжизненно растянулись на мёртвом ковре, выронив нож и ставший бесполезным пустой пистолет… Если смерть приходила трижды, может, она заберёт её ещё раз?


***


Балки крепко держат повисшее над землёй тело, впившись в него ржавыми погнутыми зубами. Ноги застревают в слоях чёрного песка — мёртвая буря даже своим трупом добивает врага, не давая прорасти ни единому зерну жизни сквозь толщу наваленного камня. Где-то далеко в поисках новых жертв бушуют оставшиеся смерти, разошедшиеся по пустыне после того как их приманило, будто магнитом, к скоплению заброшенных зданий. Город превратился в один огромный холм — комок из хаотично навалившихся друг на друга домов, оставивших нетронутыми только несколько улиц, зарытых от солнца многометровыми стенами из песка. Ощупывая раны, Вайесс инстинктивно одёрнула руки — две балки только порезали бок, а третья пробила плечо под ключицей, похоже, не причинив особого вреда: Пустошь спасла её от погребения в собственном лоно, бросив на стену и вместо смерти причинив только небольшой ущерб, словно благодаря за то, что произошло в видении. Вайесс дёрнулась и почувствовала, как двигается металл в отёкшем плече, но кровь больше не шла — в донельзя истощённом организме её почти не осталось, и она сама не понимала, как смогла перебороть кому. Но если кто-то или что-то дал ей этот шанс, то нужно им воспользоваться и найти то, что вернёт её в нормальное состояние… Она подтянула отряхнувшиеся от песка ноги и поставила их на затвердевшую почву, совсем не ощущая ни её, ни собственный организм, как будто сейчас она стояла в пустоте, и везде вокруг не было ничего, кроме звёзд и тёплого вакуума, и кто-то держал её под локти и за отворот куртки, не давая упасть.

— Отпусти, — она обращалась к невидимому, который стоял за спиной, вливал в неё жизненные силы, твёрдо ставя почти погибшее тело на ноги. — Я уже прошла через это, больше не упаду.

— Так хочешь умереть? — отдался в засохшие гноем раны голос Бога Пустоши.

— Я уже много раз умирала, что изменится на этот? — спорить с тем, что человеческая мысль просто не может постичь, казалось ей забавным. Пули всё ещё мешались внутри, глубоко засев и не давая выйти атмосфере боя.

— Разве так? Ты пока только боишься. Так легко об этом говоришь.

— Я… Что это значит?

— Значит, что я лечил все твои раны, когда ты попадала в передряги. Слишком много внимания обычным иллюзиям — твоим собственным иллюзиям. Хватит врать себе, — его голос стал насмешливее, или Вайесс просто показалось. — Ты просто одна. Ты думаешь не о том, что бросила ты, а о том, что бросили тебя — не помогли, не дали совет или печенье с предсказанием. Ты открывала их всю свою жизнь, читала и демонстративно выбрасывала, но слова оттуда были единственным, за что цепко цеплялась твоя память. Все люди, которых ты называешь «товарищами» — ты забыла о них, ты бросила их, если попробуешь вспомнить их лица, не выйдет. Ты одна и всегда будешь одна, если не похоронишь себя вместо них.

— Прекрати… Ты… Чего ты добиваешься?

— Ничего.

— Для чего это всё?

— Просто так. Мне интересно, чего ты сможешь добиться. Чего сможет добиться та, что стёрла в пыль десятки человек, только получив силу, только услышав одно слово, только отзвук, звон кнопки, по которой послушной собаке выдают незаслуженную еду. Ты считаешь себя особенной — и так и есть. Ты выпавшая из механизма проржавевшая деталь, затупившаяся шестерня, мешающая часам идти в такт, ты пыль под ботинками мира, ты игрушка любого потока, податливая, слабая, никчёмная. Тебе страшно от одного звука моего голоса, я слышу, как бешено бьётся твоё прогнившее сердце, как ты пытаешься снова натянуть маску, как вор-домушник, попавшийся в ловушку.

Вперемешку с полившейся с новой силой кровью и брызгая слюной, она изрыгала проклятья, крутясь на застрявших балках и разрывая плечо на ошмётки. Бог её не слушал, игнорировал смертную оболочку, копался в ней и вытаскивал наружу намертво прикреплённое, застывшее внутри, загоравшееся от света, который не должно быть узреть.

— Бешеная собака набросится на руку с едой, ты же — сначала на еду, а потом прокусишь руку. Ты как застрявшая ветка на обочине реки — ни вперёд, ни прочь от течения. Ты не умеешь меняться — только следовать, покоряться, услуживать, только ненавидеть и мстить иллюзиям за свою же ненависть. Ненависть и страх — они руководят тобой, они подчинили тебя, посадили на цепь, заковали руки в кандалы, а мозг — в привычки и стереотипы. Но ты умрёшь — сейчас ли, потом — и не останется ни их, ни тебя. Голод по ощущениям сожрёт тебя заживо, и ты не будешь ничего чувствовать, не будешь чувствовать ни ран извне, ни язв внутри. Природа избавляется от особей, не подходящих системе, она стремится к идеалу, к борьбе между способными бороться. У неё есть путь — проторенный, проложенный тысячами поколений — путь баланса и стремления. Человечество навязало себе иное — оно потакает себе, создавая и разрушая на принципе довольствия, но довольствие не корень идеала, его система строится не обделённых, это её столпы, от которых оно строит мир, уничтожая его. И каждый, такой как ты, внёс лепту в то, что ты наблюдаешь сейчас, умирая на обломках своего бездействия.

— В тебе нет ничего человечного… Пусти! — она попробовала вырваться, но отпустившие руки только сильнее насадили её на балки, вырвав из горла крик.

— Надеюсь, ты ошибаешься.


***


«Я испытала то, что тебе никогда не испытать, слышишь, а, Бог? Ты думаешь, что я боюсь тебя, — но я ещё не боялась по-настоящему. Ты не понимаешь, да… Ты не понимаешь, потому что слишком далеко, потому что у тебя нет инстинктов. Всё, кроме них. Но одна составляющая ломается, — всего одна, и ты уже не тот, кем себя считал. Ты сжигаешь руку на костре и точно так же, не задумываясь, сжигаешь себя. Пустошь породила тебя, она кормит тебя заблудившимися душами, агониями сломанных судеб. Ты говоришь, что я потерялась, но разве ты терял?»

«Ты не чувствуешь боль, ты уже не человек. Ты сдался, я — ещё нет, я пытаюсь, я иду, застреваю, но иду, а ты сидишь и смотришь. Ты можешь только смотреть, потому что Пустошь заставила тебя смотреть. Я видела, кто ты такой — ты её центр, ты и есть она, ты гордишься этим, эта гордость переросла в насмешку над остальными, в самоуверенность, но по-настоящему, получается, кто слабее — я или ты?»

«Ты думаешь, что я такая? Что я чернильное пятно, случайно упавшее с твоего пера, когда ты рисовал что-то красивое. Скажи мне, какая твоя мечта? Расскажи, чтобы я упала к тебе в ноги и молила простить. Готов умереть за неё, как Макри умерла за свою? Ну, молчишь, да? Почему сейчас мне не отвечаешь? Нечего сказать, сволочь, или тебе просто тошно от осознания того, что ты сволочь, а? Ты «оставил» меня в живых, заставил жить, как домашнее животное. Оставил… Ну и зачем, я же сдохну, ты и бровью не поведёшь, а сдохну я скоро…»

«Да я тебя ненавижу, ненавижу больше всего, и я вложу в эту ненависть всё, что у меня осталось, потому что только из-за неё я сейчас иду, только так я, мать твою, жива. И если умру, я умру спокойно, потому что я чувствую их слова на своих губах, я попрощалась, и это ещё одно, в чём я тебя превосхожу — ты не можешь ни умереть, ни попрощаться — тебе попросту не с кем, изгой. Я ненавижу тебя за то, что ты каждый день возвращаешь меня в эту боль, в это отчаяние, и ненавижу себя за то, что я стремлюсь сюда вернуться. Да, я хочу»

«Я и есть кара за мои грехи. И моя ненависть к тебе — она для меня самой, для всего дерьма, которое во мне скопилось. Всё, что я видела — иллюзия. Не иллюзия только я сама, я и правда ошибка. Но ошибки — часть жизни, и если не понимать даже этого, вряд ли можно понять жизнь. По-настоящему, я… Нет, я не считаю тебя… Ты показал мне что-то за гранью, но грань для меня закрыта. Я сама её закрыла и теперь не знаю, как открыть — пыталась сама, пыталась с помощью — и не вышло. Может, ты тоже этого хочешь? Может, там правда что-то важное и я наконец-то пойму, что я не пустое место?»

«Я не могу стать кем-то вроде Макри, я — это я. Слышала, раньше существовала какая-то религия на целый мир, когда он был ещё целый — не твоя? Может, миссия Бога — сделать из средоточия ошибок что-то дельное? В чём смысл? Я должна сама пройти этот путь? Ты не отвечаешь, значит, наверное, так. Тогда я пройду его, я выиграю, я буду каждый раз возвращаться к жизни, осознавать, что жива. Буду настоящей, как ты просишь…»

«Я хочу… научиться…»


***


Тени бродили по пустоте в поисках привычной сети улиц и площадей, бились о несуществующие стены, заходили за невидимые углы и двери. Их больше не было, как и города, где они жили — их тянула туда всего лишь та родственная связь, что многие называют «домом». Тени заплетались, подкашивались, словно пьяные, сбивались с пути и скатывались с барханов, рвались на тени поменьше и снова расходились в стороны, встречая друг друга только чтобы зацепиться, как магниты, серыми клочьями плащей, оторвать куски и смешаться, становясь единым целым из хаоса невзрачных частей. Пустошь уничтожила их, и они стали частью Пустоши — марионетками, которые раньше были людьми. Время от времени они заговаривали, перенося ветром не то слова, не то шелест бумаги, рассказывая безответному миру самые страшные тайны и неисполненные мечты — чужие и свои, на которые не осмелились во время жизни. Нет, они всё ещё были здесь, взаимодействовали, общались, но уже не так, как будто то, что разрушило город, разрушило и их, сломало, попортило грязью и ржавчиной на пепельной одежде, связанной из растекающихся, падающих в песок отрывков воспоминаний.

Вайесс пробиралась по завалам, держась за протекающую, перевязанную всеми оставшимися бинтами рану. Она отказывалась умирать — отказывалась отчаянно, самоотверженно, бесстрастно, и может из-за этого, а может, и по благословению Бога, она продолжала шагать, напарываясь на обломки и падая, цепляясь пальцами, из которых от напряжения чуть ли не вылезали кости, за обломки и осыпавшиеся блоки. Каждый из них был ступенькой, в лестнице, по которой она поднималась к верху, к солнцу, не отгороженному стенами из песка. Постепенно становилось всё темнее, и теперь она уже падала то ли из-за того, что глаза уже не видели, то ли им уже нечего было видеть. Стена из песка словно накренилась волной, погребая под себя изменившиеся бедные кварталы, тонувшие под слоем надвигавшегося забытья. Когда дома изменились, превратившись из металла в пластик, из скованных железом камней в сплетённые из хрупких стеблей ржавчины крыши и стены, теней стало гораздо больше. Они выглядывали из окон пустых пыльных окон пустыми глазами, смотрели из-за подворотен, зацепившись размазанными руками за углы и спадая чёрными каплями на дорогу, вились в воздухе и на крышах домов, бесясь и танцуя последними движениями. Иногда они умирали, зацепившись за провода или схватившись за несуществующее горло, издавая при падении хлюпающий звук и расплываясь чернильной вязкой кровью. Вайесс пару раз наступила на них — «тела» превращались в желе, прилипали к ботинкам, как жвачка, но откатывались обратно, стоило отойти подальше от дымящегося трупа.

В глазах всё перемешивалось. Иногда она замечала цвета, иногда — просто чёрно-белое смешение, а иногда только стук биения сердца. В городе уже было тихо, но слух не улавливал ни единого звука или шороха, словно всё вокруг, кроме её тела, мерно двигающегося в такт ударам, перестало существовать. Как в замедленной съёмке пролетали кадры — шаг, шаг, шаг… Что-то внутри медленно проговаривало какие-то имена, двигая одними губами, пока она обнаруживала себя идущей то здесь, то уже дальше, отключая все функции кроме ходьбы и просто выпадая из реальности, прежде чем снова прийти в себя и продолжить. Впереди лежали те озёра, о которых она рассказывала Макри — девственно чистые, сверкающие воды. Город расплывался, становился оазисом из прохлады и свежести, вода выплёскивалась из берегов, заливая песчаный берег, но этот песок она видела впервые — жёлтый, сыпучий и тёплый. Он засыпался в порванные по бокам ботинки, и Вайесс пошевелила пальцами, разгоняя жар по ступням. Тени уже не были похожи на людей — они выворачивались наизнанку, мешались со своими плащами, превращаясь во что-то мохнатое, шипастое и многолапое. Чёрные шершни плели из остатков домов ульи, сжимая и скручивая материалы, а потом залезали туда и умирали, превращаясь в живительную влагу, стекавшую в озеро. Пустошь создавала их из себя, даря жизнь, как дарит её мать, любящая даже ещё не разумных детей до безумия. Кладбище и то, что лежало в нём, смешалось смерчем с тенями, смешалось с центром природы, становясь послушным блоком в бесконечном небоскрёбе круговорота пустоты и всего, что её наполняет. Ульи манили прозрачностью, свисая с каждого балкона в поле зрения, звали, просили, умоляли только попробовать, только раз оценить их старания, их помощь. Она чувствовала, как трётся о песок пожухлая стёртая до крови кожа, мешающаяся с песком, и даже если не чувствовать боль… Она принимала предложение, брала в свою сотни протянутых, высекающих чёрные искры из воздуха рук, из последних сил сжимала их в благодарности и непокорности судьбе.

Улей на ощупь оказался гораздо приятнее, чем на вид: мягкий невидимый мех, чем-то смахивающий на резину, приятно обхватил руки, нежно обволок пальцы, накачивая теплом отсыревшие кости и заживляя кровоточащие грязные порезы. Вайесс потрясла комочек жизни слабеющими руками, зачарованная тем, как перекатывается вода внутри, оседая каплями на стенках. Даже теперь, когда она была так близко, не хотелось торопиться. Она осторожно поднесла к губам влагу и сделала первый глоток. Жидкость побежала по венам, разгоняя закостеневшее тело, приводя в чувство застывшие механизмы. Больше она не могла остановиться, и, хоть и знала, что сразу так много пить нельзя, вливала в себя всё больше и больше, растягивая съёживающуюся кожу, разглаживая морщинистое лицо, приводя в чувство начавшие выпадать волосы. Куртка спереди пропиталась жидкостью, неприятно прилипая к телу, ощутилась боль старых ран и стёртых подошв, окрасилась в тёмно-красный шея.

Ясность пришла слишком резко, и голова сразу начала кружиться, переполненная нахлынувшими ощущениями. Первая пара глотков — и всё стало по-другому: она больше не видела ни теней, ни озёр, пропали видения, и их заместила боль. Заныли пробитые плечо и бок, изодранные ступни подкосились, и она рухнула на песок, выплеснув немного жидкости на лицо, но не выронив улей. Вайесс чувствовала, что рана в плече гораздо серьёзнее, чем ей казалось — часть руки уже отказывалась повиноваться, и полузатянувшаяся дырка сильно гноилась, загрязнённая налётом песка. Жидкость странным образом повлияла на неё, и Вайесс почувствовала, как зараза будто бы вытесняется, выплёскивается наружу вместе с заражённой кровью, вытесняемая чем-то более плотным, заполнявшим организм и скрепляющим тонкими органическими нитями разорванные ткани. Она провела здоровой рукой по подбородку и посмотрела на оставшийся на ней красный след. Без сомнений, это была кровь — вязкая, плотная, сладко-солёная на вкус, но для неё это больше ничего не значило. Странно, но не было ни брезгливости, ни отвращения — только долг перед собой, обязанность выжить любой ценой, и это было самым меньшим, чем она могла отплатить. Вайесс не заботило, чья это была кровь — может быть, даже ничья, потому что откуда здесь взяться людям. Гораздо важнее было то, что скорость, с которой восстанавливалось повреждённое тело с этой помощью, была просто невероятной. Всего в пару мгновений она осушила улей и стёрла рукавом остатки с окрасившихся губ, слизав языком драгоценные капли.

— За тебя, Хэл, — она вытянула чашу, словно ударяясь бокалами, и улыбнулась несуществующему собеседнику. — Спасибо.

Громада песчаной стены нависала над ней непреодолимой преградой, вместе с тем давая тень и спасение от удушливого зноя на поверхности как раз со стороны восхода. Хрупкая конструкция навеса еле сохраняла форму, готовая в любой момент обрушиться и окончательно похоронить сдавшийся город, поэтому нужно было торопиться. Вайесс выбросила грязные повязки — выпитая лечебная кровь делала своё дело, и раны постоянно больно кровоточили, освобождая от онемения и инородных ощущений. Дождавшись, пока процесс окончательно остановится, она наложила новые, последние бинты, до сих пор хранившиеся в рюкзаке, перевязала оторванными от карманов куртки лоскутами ступни и двинулась наверх, цепляясь пальцами рук и ног за наиболее прочные участки. Появились новые силы, но сейчас они были ни к чему — приходилось сдерживать каждое движение, чтобы не вызвать оползень, откатывающий её на несколько метров назад или просто сбрасывающий вниз и несущий до того момента, как она зацепится снова. Вайесс по очереди переставляла каждую конечность, иногда специально осторожно насыпая и трамбуя песок, создавая уступ для следующего шага, но даже идеальная осторожность не сильно помогала: чем выше она оказывалась, тем быстрее рушилась стена, норовя сбросить её обратно и засыпать тоннами черноты. Навязчиво ныли содранные ступни, заставляя морщиться и останавливаться в одной позе, превозмогая боль, если она жёстко прорезала необработанные раны. Когда времени и расстояния до вершины оставалось совсем мало, она на самом вертикальном участке со всех сил рванула вперёд, подминая под себя и сбрасывая вниз песок, чувствуя, как движется громада под ней, грохоча и дрожа от напряжения, готовая сорваться и рассыпаться в любой момент, превращаясь из конструкции в хаотичность, из порядка соединённых фигур в месиво бесформенности. Последний прыжок — и она перемахнула через черту, сразу сжавшись в комочек и закрыв руками рану и лицо, отдаваясь на волю пустыни и слыша, как срывается державшаяся до последнего волна, захлёстывая и ломая волнами хрупкие дома. Пустошь катила безвольное тело вниз, пока прямо за ним, оседая и распадаясь, словно продолжала рушиться крыша огромного здания, подломившая опорные колонны и обрушившаяся вниз, погребая под собой жильцов. Она падала долго, подлетая и больно ударяясь о твёрдую землю, оставляя большие синяки на спине и руках.

Песок мягко поймал её, принял на себя самый сильный удар, промявшись вниз и в сторону, когда склон превратился в ровное плато. Нащупав горизонтальную опору, Вайесс поднялась, подставив под себя изрезанные руки, пошатываясь и осторожно выпрямляя повреждённую ударами спину. Болели, казалось, все мышцы тела, непривыкшие к настолько длительной и тяжёлой работе, ослабшие после долгого простаивания без жидкости и получившие подпитку слишком резко. Она медленно отряхнула одежду и кожу от въевшегося песка, особое внимание уделив пропитавшемуся жёлто-чёрным бинту, и сильнее перевязала ступни, хромая и опираясь на руки. Солнце низко стелилось над горизонтом, прерываемое тонкими перистыми облаками и пролетающим песком, освещая Пустошь, вобравшую в невысокий, еле заметный холм теперь невидимые достижения человека. Уже наступила дневная жара, появлявшаяся, как только первый луч освещал пустыню. Зной уже сильно мучил её, пробирался горячими песчинками в уставшее тело, и она открыла рюкзак, достав оттуда кусочек перевязанный кусочек улья и охладившись одним небольшим глотком. Кровь на жаре быстро засыхала, поэтому она снова поторопилась слизать солёные редкие остатки с порозовевшей кожи. Запасов хватало на несколько дней, а они заменяли и еду, и воду, поэтому она не слишком беспокоилась, планируя добраться до места смерти Макри гораздо быстрее.


***


«Тебе кажется, что боль, которую ты испытываешь сейчас — сильнее всего, что может чувствовать человек, но учиться гораздо больнее. Учиться так больно, что каждая рана на твоём теле будет давлением сотен камней, тысяч заточенных лезвий. Ты слишком самоуверенна, но только потому, что не знаешь, не смотришь дальше собственного носа, не видишь, что за границей восприятия, за стеной из примитивных ощущений»

«Ради чего хочешь? Ради того, что ты возомнила, будто мне что-то от тебя нужно? Не воображай, с меня достаточно того, что ты отправилась подальше. Я не учитель и не наставник, я констатация фактов, я всего лишь верная мысль, понять и обучить себя которой должна ты сама. Если готова пойти на это, если готова взять ответственность, если видишь путь так же ясно, как собственную жизнь, то я разрешу тебе слушать, я дам тебе шанс, но только один шанс»

«Я не человек и мне нет смысла чувствовать, только чтобы удовлетворить твой интерес. Я не понимаю, в чём смысл человеческого спора, как и ненависти или злости. Но это нормально — злиться на то, что не понимаешь. И не понимать — нормально, главное знать, что «нормально» всегда быть не может. Твои слова меня не заденут, потому что я — смысл, и вижу только смысл. Если его нет, я не вижу»

«Я наблюдатель. Я творение и творчество. Я понял это, я осознал это и принял. Моя миссия — создавать не что-то дельное, а средоточия ошибок. Я не наделяю правом создавать, но наделить себя им — возможно. Грехов не существует — есть поступки: есть один голос, и есть другой. Кого ты слушаешь, а кого игнорируешь? Ты не победитель, но игрок, и победа — в самой игре. Я оставил тебе силу выбирать — так выбирай»

«Ты жаждешь знания, но знание не появится в слабом теле, оно не сможет укорениться и прорасти, не даст сладких плодов, не пустит новые побеги. Оно засохнет и умрёт, высосав жизненные соки, впитав в себя ту злость, что ты копишь, и превратит её в управление, в агонию бессмысленности. Ты не видишь и не чувствуешь, потому что взор затуманен, а ощущения притуплены — ты не раскрылась, ты заперлась в том храме, обернула бинтами раны и стала одной формальностью. За дверью не увидеть комнаты, если её не открыть»


***


Порванный жилет глухо ударился о песок вместе с курткой, сброшенной с плеч, оставляя Вайесс в одной грубой военной футболке. Нож плавно вошёл в ножны за бедром, предварительно вытряхнутые от песка. Слетели с плеча и ступней обагрённые бинты, сразу унесённые ветром куда-то вверх, оголяя покрывшиеся коркой глубокие нарывы. Откинутые ботинки набрали в себя пыли и, заметённые, наполовину погрузились в почву. Рюкзак и выпитая фляга с кровью упали рядом, оставляя такие нужные вещи умирать вместе с руинами города, вместе с руинами её слабости.

— Что теперь? — крикнула Вайесс вверх, в затягивающееся облаками небо, раскинув руки. Это не было сказано насмешливо или с упрёком — это было согласие, уверенность и готовность. Может быть, даже немного страх.

«Пустошь…» — отчеканился чужим словом ответ.

Такой лёгкости она ещё не чувствовала. Может, помогли сброшенные вещи, оставившие её только в одной футболке и штанах, с ножом на поясе, но ей казалось, что сама земля одобряет её, принимает, поддерживает, подпитывает силами. Природа сливалась с ней, не остановленная ни материальным барьером чёрного жилета, ни тем, что сковывало её внутри, тем, что так крепко было привязано канатами к прошлому, и Пустошь была именно природой, дарующей жизнь. Она снова позволила песку попасть в раны, но чувствовала, что теперь что-то будет по-другому, что-то после этой боли заменит страдания, поэтому решила просто терпеливо ждать. Она казалась себе особенной, одной в мире четырёх горизонтов без единого намёка на жизнь, но на самом деле жизнь была вокруг, она витала в воздухе пылью и ветрами, забивалась в кровь жаркой темнотой.

Лес зеркалил светом, играя лучами солнца, отражающимися от зеркал и бьющими в глаза солнечными зайчиками. Он возник внезапно, словно вырос из ничего, появился на пустом месте, скрываемый бликами и прозрачностью стекла, простираясь от одного конца Пустоши до другого, и в обе стороны не было видно его конца. Стекло пело звоном трели дрожащих на ветру листьев, падающих и разбивающихся острых иголок, играло светом поднявшегося солнца, то запечатывая, то освобождая жёлтые всполохи света, заполнявшие деревья изнутри. Лес звал её едва различимыми невидимыми словами, атмосферой чуда и нереальности, чем-то ностальгическим и важным. От него исходила знакомая аура, но Вайесс не могла вспомнить, ни где она уже ощущала её, ни момент, когда научилась этому. Горячая рука дотронулась до холодной материи, пропускающей через себя жар, и стекло сразу стало забирать, оттягивать его на себя, взамен отдавая накопленный за ночь холод, перегоняя внутри две субстанции в единый комок противоположных, но притягивающихся друг к другу энергий, совмещая их и создавая нечто новое, пышущее яркостью и силой. Вайесс осторожно ступила на прозрачную почву, выходящую из-под песчаного настила, и сразу ощутила, как уходит вниз боль, как сгорает в идущей снизу энергии песок, сворачивая кровь и окончательно затягивая раны. Это место было не просто невероятным — оно словно существовало в её воображении, воплощая в жизнь всё то, что она сейчас желала. Но предчувствие не оставляло её — предчувствие, что желания не исполняются просто так: лес потакал мольбам тела, но не просьбам её самой.

Стекло скрипело под ногами, отдаваясь всполохами света на каждый шаг. Лес был живой, он общался, двигался, реагировал, он впитывал в себя любого, кто переступал его порог, петлял между стеклянных троп и касался бьющихся эхом листьев, скрывал дорогу обратно и застил яркостью путь вперёд, водя по кругу однообразных пейзажей. Но он не был опасным или, наоборот, добрым — он просто существовал, как ему было сказано, не отходя от изначальных установок. Он впитывал в себя даже само время, так что иногда казалось, что часы длятся минуты, а мгновения кажутся днями. Вайесс не заметила, как стемнело: она точно переступила какую-то черту, попала в ловушку, сама вызвав эту реакцию. Теперь деревья светились сами, как будто даже не обратили внимания на перемены, продолжая обмениваться бликами и посылать лучи в темноту. В каждом сейчас словно было отражение какого-то центрального источника света, от которого они подпитывались, который вызывал цепную реакцию обмена, как костёр, что посылает вверх то один, то другой язык пламени, окрашивая воздух. Он и правда был там, впереди, маячил красным треском дров, искрился стеклянной золой. Вокруг сидели фигуры, они смеялись, и костёр радостно взметался вверх в такт голосу, поддерживая общее веселье. Силуэты казались ей до ужаса знакомыми, и она подошла ближе, отодвинув зазвеневшую ветку и наблюдая, как всполошились фигуры, показывая пальцами в её сторону и о чём-то разговаривая. Терять было нечего, и она смело вышла на свет, подставляя себя под дула направленных на неё автоматов.

Они все сидели здесь, настоящие: вряд ли она могла с чем-то спутать их лица. В голове проскользнула мысль: «Жива!», затмила все остальные, заперла их на ключ, сжала губы и освободила дремавшие слёзы. Всё остальное больше не имело значения, не имело смысла — Макри, её Макри сидела перед ней на стеклянном полу и смотрела в упор округлившимися от удивления и счастья глазами, а в следующую секунду они уже обнимали друг друга, крепко стиснув плечи. Со всех сторон навалились восклицания и вопросы, вроде: «Что произошло?», «Где ты была?», «Как ты выжила?», но Вайесс демонстративно их игнорировала, замечая только смотрящие на неё в упор глаза любимого человека.

— Как… вы все здесь оказались? — спросила она наигранно беспокоящимся тоном, когда адреналин схлынул, уступая место объективности. Нужно было выяснить, правда ли это они, или всё-таки иллюзия, созданная Им. Впрочем, она не думала, что Бог может сымитировать настолько реалистичный сюжет.

— Мы здесь уже несколько дней, наверное, с тех пор как Корас ушёл, — ответила Макри, и Вайесс снова растрогалась от одного звука её голоса. — Но точно время не знаем. Еды осталось дня на два, а воду собираем из ледяных фруктов, которые висят на деревьях.

— Ледяных? Я думала, они из стекла.

— Да, там что-то среднее, но на костре они превращаются в чистую питьевую воду. Лучше скажи, где ты была всё это время и… как можно выжить в Пустоши так долго?

— Долго?

— Мы не знали, что случилось… С тех пор как погиб Хэл, никто тебя не видел. Мы уже посчитали тебя мертвой… Я так рада, что всё обошлось!

— Подождите, меня не было, получается… с неделю?

— Да, примерно. Как ты уцелела, где? — с подозрительным тоном включился в разговор Навин.

— Мне… — Вайесс решила пока не раскрывать, что случилось. В конце концов, даже это могло быть неправдой. — Я не помню, если честно…

— Плевать, главное — ты жива! — Мэл подвинулся к ней, тоже обнял, и Вайесс почувствовала, как трясётся его тело от еле сдерживаемых слёз переживаний. Она ответила тем же. — Ты голодна, пить хочешь?

— Нет, странно, но… я не чувствую жажды. Я очнулась на опушке и пошла вглубь леса, спасаясь от бури, а потом наткнулась на вас, — снова соврала она. — А Корас, что с ним?

— Он ушёл, просто ушёл, сказав, что за помощью, но мне кажется, что он свихнулся, так странно себя вёл… — Макри поёжилась, что-то вспомнив, и это было настолько реально, что у Вайесс практически отпали все сомнения.

— Какие глупости, боже… Я… так рада вас всех видеть, простите меня… — Вайесс заплакала, по-настоящему, но не до конца понимала отчего. Она чувствовала, словно избавилась от кошмара, который снился ей каждую ночь. Всё, всё было кончено. Она упала в объятия Мэла и сжалась в комочек, забыв про Бога, про город, про лес вокруг, про собственные раны и про кровь. Этого больше не было, были только уютные руки и теплота костра.

— Я знаю, как нам выбраться… Всем вместе, знаю дорогу, — она сказала это инстинктивно, даже не подумав. Конечно, она не знала дорогу, но что-то подсказывало ей, что всё получится, что теперь всё будет идти так, как она хочет, что всё будет… хорошо. Это чувство уже появлялось, тогда, когда они сидели втроём с Макри и Корасом перед костром, прямо как сейчас. Что было иллюзией — «тогда» или «сейчас», как определить?

— Что?! — они вскрикнули почти хором — вряд ли кто-то был готов к подобному, похоже, они все смирились с тем, что последние дни проведут здесь.

— Так, стоп! — вмешался Навин, — Вы вообще понимаете, что происходит? Она заявляется не пойми откуда, даже без ботинок, только с одним ножом, и говорит, мол, знает, как нам выбраться. Куда она нас выведет — к Аванпосту или рассаднику ульев? — довод оказался убедительным, и при этом упоминании остальные как-то резко вжались в свои места, видимо, вспомнив о Хэле и о том, что с ним произошло. — Как можно ей доверять, кто ей управляет? Пусть докажет, что сможет это сделать, тогда мы последуем за ней.

— Будем голосовать или как? — поддержал его молчавший до этого времени Келли. — Хорошо, кто «за»?

— А как ты себе это представляешь? Она тебе должна предоставить результаты на детекторе лжи или что? Пройти медобследование, тест ДНК? — Вайесс занервничала, но постаралась себя не выдать. — Нет уж! Давайте так — у нас два варианта — либо доверяем, либо сдохнем здесь, что выбираете?

— Ладно, — похоже, этот довод показался Келли убедительнее, и он поднял руку в поддержку Макри. — Раз уж так, то ничего другого не остаётся… Чёрт с ним!

— Вот и супер! Трое к одному, Мэл, так ведь? — радостно подытожила Макри.

— Так, так… — похоже, даже он сомневался, но смерти он однозначно боялся больше, чем риска. — Тогда, когда выходим?

— Чем скорее, тем лучше, — довольно ответила Вайесс.


***


Они выступали, снова, как в первый раз, надеясь, что этот станет последним: больше никто из них не вернется в Пустошь, не увидит смерти, не вкусит боль потери, обживётся семьёй и домом на честно заработанные деньги и доживёт спокойно, без происшествий, как любой нормальный человек мечтает прожить. Звёзды ярко освещали небо, отражаясь синевой в стеклянном льду, разгоняющим темень накопленной за день энергией и отзывающимся гулким воем эха на каждое слово, произнесенное даже шепотом. Вайесс шла впереди, твёрдо придерживаясь воображаемого маршрута, уверяясь в нём всё больше с каждым новым шагом и иногда поглаживая рукоятку пистолета за спиной. Макри и остальные топали за ней, таща на себе оставшиеся вещи и выделив особый рюкзак для снаряжения и еды. Ни на предложение перевязать раны, ни на вопрос об источнике их возникновения Вайесс так и не ответила, и Макри отстала, подумав, что на подругу мог сильно повлиять шок или что-то связанное с потерей памяти. Что-то в голове Вайесс всё-таки не сходилось, что-то настолько важное, что упускать его из виду было никак нельзя — она по нескольку раз перебирала каждое слово, сказанное каждым из них, но так и не находила ничего подозрительного, за что можно было зацепиться и от чего оттолкнуться для дальнейших рассуждений. Всё было нормально, настолько, что даже приятно, но слово «нормальность» теперь вызывало у неё подсознательное отвращение, как будто Он вбил в разум какую-то мысль, и она крепко соединилась, окуклилась и больше не отпускала, не желая выходить. Вайесс привыкла доверять ощущениям, но теперь нельзя было позволить им полностью взять верх — нужно было подумать, тщательно взвесить все «за» и «против».

— Долго ещё? — взмолился Келли, когда они прошли несколько километров без единого намёка на изменения.

— На месте, — отчеканила Вайесс, отодвигая последнюю загородившую проход ветку, обрушившуюся на нёе ледяными яблоками.

Впереди простирался огромный пологий холм. Это был центр Леса, его бьющееся сердце, разносящее свет по венам-стволам, накачивающее им каждое дерево, каждую часть огромного организма. Они слышали его дыхание — закладывающий уши звон, исходивший снизу на частотах, которые человек способен услышать, но не способен распознать. Там, внутри, под множеством слоёв стекла, бушевала живая галактика, вращаясь вокруг кристально чёрного пятна всеми оттенками синего, как будто в каждом сантиметре его лежали тысячи звёзд и сотни тысяч обитаемых планет. Это была Природа — изначальная, сверкающая огнём воли и знания. Она медленно двигалась туманом вокруг зрачка, выходя дождевыми облаками из порезов-гейзеров вокруг века. Линии и ленты переплетались и накладывались друг на друга, играли отблесками солнечного света и света сотен солнц внутри них. Само пространство сжималось в комок и разжималось в такт движениям чёрного зрачка и направлению громадного глаза. Одна встреча взглядами — и неземная красота утащит душу за собой, в черноту, тело пойдёт навстречу неизбежной гибели в анналах времени, что запечатлели расходящиеся линии радужки. И Вайесс посмотрела, не задумываясь ни о том, что произойдёт с ней, ни о том, как теперь будут выбираться остальные. Между ней и Пустошью, смотрящей в упор одним из своих бесконечно глубоких глаз, была связь, если может быть связь межу человеческой душой и душой целой Вселенной. Одно было частью другого, и это был факт, как фактом и было само их существование. Пустошь показывала ей себя, обнажала суть знания, столько лет лежащего на полках бесконечной библиотеки, но человеческое тело сопротивлялось тянущим его в себя чёрным линиям-щупальцам зрачка в инстинктивном страхе перед бесформенностью и ничем не контролируемой силой места, частью которого оно должно было стать, сопротивлялось отчаянно и изо всех сил. Пустошь управляла слабостью, но в этот раз управлять было нечем. Руки без усилий разорвали сковавшие их тени, и Вайесс по инерции откатилась назад, падая прямо в руки поддержавшей её Макри.

«Ты показала мне всё, что нужно. Спасибо…» — словно в ответ глаз медленно закрыл серебряное веко и с грохотом рухнул вниз, оставив наверху только стеклянную пустую поляну и спрятавшись где-то в глубине мерцания света.

— «Око Пустоши»… Я слышал легенды, но говорили, что от него никто не возвращался и поэтому я не думал, что оно существует, — тихо проговорил Навин, от ужаса весь покрывшийся потом.

— Ну что, а, Бог? — как только все, кроме Макри, всё ещё державшей её, ушли вперёд, Вайесс остановилась и посмотрела наверх, в небо, словно пытаясь увидеть Его. — Я поняла, что ты хотел мне показать, что теперь? Возвращаться?

— О чём ты?.. — Макри смотрела на неё с непониманием и ужасом, но Вайесс больше не обращала на неё внимания, продолжая общаться с кем-то для них невидимым.

— Я скажу, что придумано неплохо, вот только, похоже, ты можешь создавать только исходя из моей и твоей собственной памяти, и в любом случае долго такой приём работать не будет. Те, которых я знала, были совсем другими. Короче, прости, но ты облажался! Я уже видела слишком много иллюзий, чтобы попасться на такой простой трюк, — Вайесс подняла пистолет и дважды выстрелила. Деревья ответили звоном стеклянных аплодисментов и громким удаляющимся эхом, вторя шуму передёргиваемого затвора. Навин рухнул на землю, ударившись пробитой головой и пройдясь трещинами по стеклу, окрашивая его алыми каплями растекавшейся крови. Свет внизу мгновенно впитал её, стал суетливо дёргаться, отражая каждое движение отблесками красного неона на непонимающих лицах.

— Твою мать, что ты творишь?! — Мэл бросился к ней, одновременно с остальными вскидывая автомат, но Макри их опередила, вцепившись в Вайесс и закрыв её своим телом. — А ну в сторону, дура! Она только что убила одного из нас, не понимаешь?! Грёбаная Пустошь всё-таки что-то сделала с ней, зря мы тебя слушали!

— До жути банально, знаешь ли! — Вайесс ухмыльнулась, наблюдая, как отчаянно держится за неё подруга и как трясутся её руки. На ледяной пол упали слёзы.

— Зачем… Зачем ты это сделала? Что с тобой случилось? Ты просто должна знать, что я… — Макри повернула к ней заплаканные глаза, и Вайесс осторожно, улыбнувшись, взяла хрупкое лицо за подбородок, словно пристально его рассматривала в последний раз.

— Макри… — даже решившись, Вайесс еле выговаривала слова, — Даже перед смертью она не плакала. Так подло, Бог, — делать из них манекены для тренировки, но знаешь что? Я тебе даже благодарна.

Рука мягко легла на рукоять, нащупала острую грань и пятиконечную звездочку, крепко привязанную верёвочкой к гарде, прошлась по ней пальцами, медленно нащупывая каждую металлически холодную сторону. Нож резко вылетел из ножен и вошёл вертикально под самую челюсть, обагрив руки тёплой кровью. Макри осела у неё на руках, пока остальные медлили, боясь задеть выстрелами возможно ещё живого товарища. Вайесс, осторожно придержав тело и положив его на землю, одним рывком вытащила нож и, развернувшись, бросила его в стоящего ближе всех Мэла. Нож был не метательный, но всё равно с силой ударился рукояткой о бронежилет, заставляя Мэла инстинктивно отпрянуть назад и давая немного времени, чтобы вытащить пистолет и выстрелить столько раз, сколько было нужно, до тех пор, пока пули не достигли цели и парень не рухнул вперёд, выпустив очередь в пол зажатым спусковым крючком. Бок и плечо пробила режущая боль, рядом просвистели пули, выпущенные в панике, издалека, и не достигшие цели. Вайесс повернулась к нацелившемуся на неё дрожащими руками Келли и выстрелила в последний раз — мимо. Оружие опустело, и она выбросила его на лёд, наблюдая, как далеко в сторону оно проскользит.

— Какого хрена ты делаешь? — Келли держал её на прицеле, направив автомат прямо в голову, но тело предательски тряслось. — Ещё один шаг, и ты труп! Руки подняла!

— О-о нет, тут снова ошибся. После того, как умер его друг, Келли больше не боялся убивать. Может, раньше он таким и был, но точно не сейчас, — Вайесс говорила, скосив голову набок, но продолжила, повернувшись к нему и подняв высоко над головой руки: одну здоровую, другую кровоточащую от ран. — Тогда, получается, мне нет смысла тут стоять и ждать, пока ты придумаешь, что делать, да?

— Я ведь и правда выстрелю! — отчаянно запротестовал тот.

— Давай, я знаю, каково это, когда в тебя стреляют. Неприятно, но терпимо. Рука, — она кивнула в сторону прошибленной в двух местах конечности, — кстати, уже почти не болит.

— Что ты, мать твою, такое?!

Вайесс нарочито медленно шагнула и пошла вперёд, раскинув руки в стороны и готовясь принять шквальный огонь, но его всё не было. Келли просто стоял, опустив автомат, и смотрел на приближающуюся к нему метр за метром смерть — смерть с человеческим лицом одной из «счастливчиков».

— А, чёрт с тобой. Я всё равно не проживу здесь один, да и не хочу… Давай уже, делай, что задумала, — Вайесс остановилась, засомневавшись, но только на секунду, потому что в следующий момент они уже смотрели друг на друга в упор и… нет, это не было взглядом живого человека. Автомат сам оказался у неё в руках и впился тупым остриём дула в область сердца. Келли улыбнулся и упал, пробитый насквозь одной-единственной пулей.

Мир исчез, завертелся сотнями тысяч глаз, лес сложился, скомкался руинами, как тонкая бумажная книжка, притягиваясь к «Оку» стеклянными руками-ветками, играя светом и тьмой, круговоротом ночи и дня. Он отполировался в идеальный шар, и Вайесс стояла прямо посередине, упираясь ногами в самую тёмную часть титанического зрачка. Глаз вогнулся, падая в самый низ и утаскивая её за собой в темноту чёрной дыры, вращающей синюю галактику из линий и пыли. Пустошь смотрела в никуда, направив свой взор на бесконечность вакуума вселенных. Нечто из чёрного и белого, из жизни и смерти смешивалось, создавая чудеса многоцветности миллиардов миров. Она снова была в Храме, смотрела из появившегося окна на проплывающие мимо звёзды и тянулась к ним в попытке достать чудо, дотронуться до чего-то, что всё время таилось и пряталось, а теперь открылось ей, но пальцы не доставали уплывающие облака, они рассыпались разноцветным порошком, проходя сквозь руки, проходя сквозь ощущения и чувства. Вокруг сидели тысячи тех людей-скелетов, которых она видела и тогда, в первый раз, но теперь их было гораздо больше, и все они тянули к ней лица и руки, с которых капали в бассейн, разделяющий их, чернильные слёзы отчаяния и безысходности. Ей было жаль их — все они источали человеческую ауру, нет, даже больше, чем обычно, но все они были несчастны, они погибли, не успев завершить начатое, не успев найтись и просто приняв жизнь из той воды в бассейне, что они пили каждый день.

Храм снова вернул её обратно, туда, где лес расплывался, смешиваясь с потоками космических штормов, смывавших с него прозрачную защиту, оголяя беззащитный зрачок. Четыре трупа смешались вместе с остальным, сжимаясь в один дышащий алым куб размером с дверную ручку, словно впитавший всю их жизненную силу, всю пролившуюся кровь. То появляющиеся, то исчезающие черневшие углём деревья выплёвывали куски живой плазмы, разъедающей их изнутри и перебрасывающие магму на соседние стёкла. Кубик манил её неисполненной волей, просил коснуться себя, управлять, и она не мешкала — руки взялись за ледяной до жара металл, расплывавшийся и принимавший форму её рук, нежно обхватывающий каждую частичку кожи и реагирующий на любое движение. Вайесс с силой сжала его, повинуясь немому приказу, и лес взорвался вулканом магмы, сжавшись вместе с ней и выплюнув в пустоту сияющую желтизну бессчётной массы неуправляемого огня. Он растекался, заполнял собой всё, застывая и плавясь снова краснеющей от объёмов собственной силы звездой, умирая без подпитки и рождаясь заново. Вайесс провернула в руках последние остатки распавшегося куба, и лес съёжился в одну точку, окутав её, как одежда, защитным покровом и выбросив куда-то в пустыню с высоты, с которой виднелись далёкие небоскрёбы Арденны и сотни, тысячи километров бескрайней пустыни, пожиравшей остовы городов.


***


Сильный удар спиной о землю вывел её из транса, выбил любые намёки на иллюзию, вернув в ставшую для неё совсем другой Пустошь. Пот градом катился по лицу, грудь тяжело вздымалась от быстрого дыхания, тело содрогалось в неуправляемых конвульсиях, прекратившихся только через несколько минут, когда она, наконец, успокоила бешено бьющееся сердце. Она осторожно поднялась на локтях, узнав знакомый пейзаж деревни, где они останавливались. Вдалеке приятно журчал ядовитый родник, шуршала трава. Бог Пустоши сидел рядом, всё так же глядя далеко вперёд, будто что-то высматривая. Рядом с ним лежала Макри, скрестив руки на груди и разметав в сторону светлые волосы, будто срисованная с древних картин.

— Я немного исправил её, а то разложившееся тело никуда не годилось, — выпалил он, — Мне жаль, но из мёртвых её не вернуть.

— Что из того, что ты мне показал, было иллюзией? — она, кряхтя, села и поджала под себя ноги, удивляясь внезапной перемене в его обычном, хоть они общались недолго, поведении. Может, как раз это было обычным, а то — наигранным?

— Почти всё. Боль, что ты чувствовала там, была только отзвуком настоящей, обычной подготовкой.

— Как я пойму, что сейчас в реальности? — ей показалось, что Бог усмехнулся, но именно что только показалось. В руке словно сам собой оказался пистолет, и он выстрелил, опустив его так, что пуля прошла через ногу. Вайесс вскрикнула и схватилась за рану, не готовая к настолько сильной реакции организма после всего, что случилось. Сжав зубы, она без колебаний отпустила рану и отрезала ножом кусок от штанины, чтобы сделать из него повязку и остановить кровь. Бог убрал пистолет и терпеливо ждал, наблюдая.

— Преодолевай, — Вайесс молча кивнула, держась за пробитую ногу. — Ты хотела её похоронить, так ведь?

— Да, — он, похоже, прочитал её мысли. Или догадался сам по тому, как долго она стояла у того кладбища. — Я знаю, что сейчас этого не делают, но мне кажется, так будет лучше.

— Давай, я останавливать не буду, — Бог Пустоши встал и воткнул в землю оказавшуюся у него в руках лопату.

— Спасибо… — Вайесс поднялась, опершись на здоровую ногу, и поковыляла к ней, в итоге облокотившись на твёрдую деревянную ручку как на костыль.

— Нет, — он показал пальцем на землю, — На больную.

Вайесс нехотя осторожно опустила простреленную ногу на землю, и уже одно касание отдалось адской болью, но она стерпела, громко выдыхая через сомкнутые зубы. Тогда она медленно перенесла на неё вес и сделала шаг, но резануло так сильно, что её затрясло в агонии и тело упало на землю, выдавив из груди полу-стон, полу-визг.

— Ты серьёзно заставишь меня это делать?! — спросила Вайесс не то шутливо, не то серьёзно. — В таком состоянии я вряд ли могу даже шагнуть, не то, что работать.

— Да, это моё условие.

— Как ты себе это представляешь? — Бог не ответил, только встал и вынул из земли вторую лопату, невесть откуда взявшуюся рядом с ним.

— Можно, я помогу? — он проигнорировал её вопрос, даже не изменившись в лице, но сам факт того, что он попросил у неё разрешения, ввёл Вайесс в ступор. — Я вижу, как это важно для тебя, поэтому спрашиваю.

— Да… — не было смысла отказывать, тем более боль давала о себе знать.

Услышав ответ, он молча достал из-за пояса пистолет, приставив его к своему бедру, и выстрелил в упор, даже не пошевелившись, словно пуля его и не коснулась. Вайесс заворожённо смотрела, как он наступает на больную ногу, даже не замечая боли, как рана протекает на чешую обычной человеческой кровью, как он плавными движениями берёт лопату и всаживает её в заплакавшую мокрой землёй почву, надавливая на острие покалеченной частью. Вайесс поняла, что он показывает ей пример того, чему можно научиться, кем можно стать, и не собиралась уступать. Она чуть ли не вспрыгнула на ноги, не в силах сдержать крик, но всё же шагая вперёд и прорезая ладони ногтями сжатых изо всех сил кулаков. Земля от слабости еле поддавалась, но теперь она сдерживала позывы организма прекратить, норовящие вырваться наружу и завладеть удерживаемым только силой воли телом.

— Я, наверное, сильно изменилась, или ты помог мне измениться. Твои методы… это нечто, но, думаю, они работают. Мне кажется, что всё не просто так, что я избавилась от чего-то важного и приобрела что-то гораздо важнее, — Бог Пустоши промолчал, продолжая работать, наверное, раздумывая над её словами или просто пропустив большинство мимо ушей.

Пустошь отчаянно сопротивлялась, не желая отдавать ни единого кусочка своей земли, обливая их потоками кипящей воды из протекающего рядом родника, большинство из которой попадала на чёрный костюм, проедая его вместе с кожей, но Вайесс не заметила ни единого мускула, дрогнувшего на бесстрастном лице. Наконец, всё было кончено — даже стараясь не отставать от Бога, она выполнила, может, не больше пятой части работы, но боль, к которой она понемногу начинала привыкать после ужасов иллюзий, теперь не брала верх, как раньше, подавляемая желанием продолжать. Она осторожно подобрала почти живое тело на руки, провела рукой по бледной щеке, откидывая сползшие на лицо локоны назад. Она отдавала её Пустоши, отдавала Храму и Оку, бесконечному космосу, что она видела в глубине того зрачка, и это её ничуть не пугало, наоборот, теперь ей казалось, что для Макри не будет места лучше. Когда дело было сделано, а над насыпанной горкой установлен крест, Вайесс рухнула на землю и стёрла окровавленной рукой застилавший глаза пот со лба.

— Раз это всё было испытанием, как я справилась?

Два сражения

Ночные тени каждый раз приходили словно из ниоткуда, вылезали пылью щелей и прорех в полу, пробирались под простыни, укрывали холодными сквозняками. Казалось, что там, в темноте углов, в складках одеяла и осыпавшегося потолка, в задержках дыхания и бессознательном движении рук и глаз дремлет что-то ненастоящее, притягивающее и внушающее ужас. Это были кошмары — обычные посетители тех, в чьей жизни навсегда исчезло слово «порядок», но для Энью они были необычными. Отголоски магии, возникающие не то от его собственной энергии, не то от колебаний вокруг — невидимые, но, в отличие от порождений ночи, живые — существа с собственной волей, созданные прихотями переплетений силы. То, что нельзя вообразить, жило и множилось наркотиком в глубинах подсознания, принося с собой мертвенно белую стужу, сводящую конечности терновником ненавистного удовольствия, заставляющего рвать кожу на запястьях и вгрызаться в подушку, смягчая поток неконтролируемых ощущений.

Не спать было ещё хуже — пару ночей было можно продержаться, но потом шли галлюцинации — и от них, в отличие от кошмаров, уже никак не избавиться без вмешательства. Поэтому он никогда не путешествовал один, поэтому за учеником всегда присматривает учитель. Мир никогда не давал ничего без платы, не покровительствовал и не помогал, но жестоко наказывал за просчёты и бездумные игры. Магия не была игрой, и Энью на собственном опыте знал, как опасно тягаться в силе с тем, что сильнее самой твёрдой воли.

Она приходила в самое тёмное время, когда шторы закрывали звёзды, а сны — изредка обычные, но чаще порченные — закрывали глаза, путаясь туманом под пальцами свисающей до пола руки. Энью не смотрел, только ощущал, что она одета во что-то белое, такое же, как дневной свет, только слишком материальное и скомканное, слишком яркое для окутавшей его пелены темноты, юрко прятавшейся за мебелью и досками с каждым новым лёгким и твёрдым шагом. Эти движения — они были вымерены до сантиметра сотнями раз, сотнями одинаково ужасных, непереносимых, сводящих с ума часов, тысячами касаний сухого дерева босыми огрубевшими пятками. И для Энью, и для неё это стало ритуалом, негласным правилом которого было забывать каждую ночь, проведённую вместе, как часть рутины, как самое обычное дело. Это была необходимость, правило выживания, в конце концов, обязанность. Но и для него, и для Энн, он знал, на самом деле всё было не так просто, и каждый раз, когда их руки смыкались в замок за спинами друг друга, каждый раз, когда тёплое дыхание обдавало лица, прогоняя холод круговоротом огненного, человеческого тепла тел и обычных объятий, что-то в них менялось, что-то, заставляющее не думать ни о чём, кроме взаимности, когда сны и мысли переплетались в единый клубок из силы и спокойствия, когда желание оберегать, подхлёстываемое уходящим наркотиком, занимало всё свободное пространство.

Она уходила под самый восход, всё так же неслышно ступая лёгкой походкой по поскрипывающим половицам, сменяя, как инструмент, тепло крови на солнечный свет, но даже не видя друг друга, изо дня в день они понимали, что следующей ночью всё будет так же, и это приносило какое-то по-своему странное счастье, больше похожее на ребячий восторг. Это стало просто привычкой, одной их тех, от которых не хочется отвыкать.


***


Энью прикрывал ладонью глаза, понемногу привыкая к режущему их свету и сбрасывая с себя одеяло вместе с остатками ночных кошмаров. Он снова был один — нет, это не тяготило его, просто отдача от тела утром всегда была необычно малой: руки и ноги ещё несколько минут слишком плохо его слушались, но всё сразу же проходило после того, как холодная вода промывала глаза. Наверное, потому что, вопреки всему, он решил ничего не забывать: его чувства — настоящие чувства — не были следствием обычного ритуала.

Обычно за завтраком они никогда не встречались взглядами, словно ничего между ними нет, и не было, словно то, через что они прошли — всего лишь наваждение, морок, от которого нужно избавиться, но в этот раз, уплетая за обе щёки необычно вкусную яичницу, Энн рассмеялась, наблюдая, как он пытается запихнуть в рот несколько кусков одновременно. Это и правда выглядело смешно, но на самом деле смотрелось как нарушение всех правил, которые они для себя поставили, взлом всех запретов, и, похоже, только сейчас они смогли понять, как сильно это их сковывало. Энью улыбнулся в ответ — если бы сейчас он этого не сделал, это означало бы, что им снова придётся замкнуться в себе, снова ограничиться пустыми словами и пустыми поступками, а сейчас, когда они так далеко зашли, преодолев невидимую стену устоев, он не мог этого допустить. Энн была ярким светом, и её смех разлетался по комнате звонкой игрой утренних лучей, разделяя радость со всем миром и с людьми вокруг.

Он знал, что Энн любит утренние прогулки, и с удовольствием наблюдал вместе с учителем, как она наслаждается холодными порывами ветра, подставляет ему лицо и шею и глубоко вдыхает морозный воздух, как будто её удовольствие передавалось и им обоим вместе с атмосферой одиночества и мудрости пустующих улиц. Они шли знакомой дорогой к лесу, петляя и выныривая из-за углов, скрывая своё присутствие от рыскающих патрулей всадников. Левард с интересом рассматривал их обоих, замечая каждое изменение в поведении, но не вмешиваясь, предоставив решать личные вопросы самим. Энью же не мог отвести взгляда от девушки, с которой провёл несколько последних лет, но, похоже, только сейчас пришёл к осознанию того, насколько она для него важна и насколько без неё его жизнь была бы пустой, бесформенной, просто бессмысленной. Он этого не замечал, но именно она была всегда его целью, спасителем и спасённой. Благодаря Энн он не сошёл с ума от кошмаров, не потерялся в бесконтрольной ненависти последних сражений.

Эннелим ему нравилась. Он вряд ли знал до этого, как это — единственное, что его интересовало, был он сам и его достижения, он никогда не мог и подумать о близком общении с кем-то, тем более противоположного пола. Нет, он даже сейчас толком не мог понять, что чувствует. Просто хотелось проводить вместе больше времени, болтать, помогать, когда будет нужно, знать больше всех остальных, и ещё, когда он думал о ней во время работы, учёбы или тренировки, процесс шёл проще и быстрее. Это было простое чувство, обычное для человека, но он не мог описать, осознать его по-настоящему сложную систему для себя. С другой стороны, когда он побеждал, не было ни жалости, ни сострадания — только холодный расчёт и стремление к победе, и эта черта характера даже немного пугала. Он смотрел на неё, наверное, пытаясь в её портрете отыскать объяснение тому, что с ним происходит, и каждый раз встречал только эту милую улыбку, получающую в ответ говорящее само за себя это его глупое выражение лица, не знающего, как реагировать на то, что происходит внутри. С этого дня он начинал сражаться с самим собой за право чувствовать, за возможность испытывать то, что раньше не позволял, и, похоже, он впервые по-настоящему сознательно наслаждался сражением.

Каменный круг привычно отдался теплом в протёртые подошвы, прибавляя сил и прогоняя всю оставшуюся усталость. Энью выискал глазами знакомую надпись, изображающую несколько неровных спиралей — своё место, и осторожно стряхнул ногой налетевшую листву, освобождая место для подготовки. Всё было как тогда, как в первый раз, когда они только познакомились — магия прорезала пальцы, обрызгав кровью выщербленные древние буквы, но Энью никак не мог сосредоточиться: мысли никак не хотели собраться в кучу, разложиться по полочкам и создать одну сильную мотивацию. Перед закрытыми глазами проплывали воспоминания, не желавшие касаться образов настоящего и слишком резонирующие со своевольной энергией, поэтому её никак не получалось поднять выше ногтей, и фаланги начинали болеть от частых разрывов, не собиравших прекращаться.


***


Перед ним стояла на вид хрупкая девчонка лет четырнадцати, с подрезанными до шеи волосами, чтобы не мешались, пожалуй, даже слишком хрупкая для этого места, и потому это маленькое худое тельце очень контрастировало с грубыми оттенками песка и камня учебной арены. Даже достигнув того же возраста, что и он, девочка была в несколько раз меньше, и Энью со своим ужасным контролем эмоций начал бояться, что её здоровье может не выдержать даже вливания силы, не то что его ударов.

— Это и есть та новенькая от друга отца? — спросил Энью у пожилой женщины-смотрителя, смотрящей за поединком.

— Эннелим, бесфамильная. Да, это она.

— А не слишком она… Ладно, раз это выбор отца, то не думаю, что она так проста, как кажется, так ведь? — последний вопрос он задал громко, специально, чтобы соперница услышала, но девочка только смахнула свободную прядь за ухо и встала в боевую стойку.

Энью разжал пальцы и направил магию, стиснув зубы и чуть не вскрикнув от боли. Нет, ни в коем случае нельзя было показывать слабость. Сосредоточиться никак не получалось, и он закрыл глаза, концентрируясь на ощущениях, но странная аура от соперницы не давала покоя, мешая безошибочно направить нужные потоки в нужные русла. От девчонки веяло неизвестностью и угрозой, но, сколько он ни размышлял, это только приносило больше боли и двигало бушующую магию не туда, куда надо. Наконец энергию получилось укротить, но только немного, чуть больше — и пришлось бы ломать кость. Теперь появилась возможность ближе рассмотреть девочку: она бы даже показалась Энью красивой — черты лица и фигуры, цвет волос и побледневшей кожи вызывали у него смутное ощущение дежавю — но всё это, только если не обращать внимания на излишнюю худобу и покачивающуюся от слабости полу-боевую стойку. Абстрагировавшись от ощущений и доверившись глазам, он теперь не мог найти и следа от той подсознательной осторожности перед незнакомым врагом — сейчас перед ним был просто беспомощный, напуганный ребёнок, и Энью совсем не хотелось его калечить.

— Точно хочешь сражаться? — развёл руками он, поднимаясь из инстинктивно принятой стойки.

— Точно, — бросила девочка. Голос был слишком хриплый, как будто горло пересохло от длительной жажды.

— Тебе что-то обещали?

— Выиграю — смогу учиться. Так сказал тот мужчина.

— Учти, я лучший в рейтинге, мне правда очень не хочется тебя калечить. Уверена, что справишься? — Энью усилил ауру, нагоняя страху, но сам не понял, отчего захотел воспользоваться этим приёмом, хоть сам недавно считал его «грязным». Всё-таки… опасность?

Вместо ответа Эннелим села ещё ниже, готовясь к атаке, и Энью почувствовал, как напряглись все её мышцы, но, что странно, он не ощущал вливания, как будто сейчас в ней не было энергии, а в рукопашном бою, как известно, обычный человек не одолеет мага. Она медленно двинулась вперёд, сокращая дистанцию, Энью в ответ кинул магию в ноги и прыгнул вперёд, намереваясь закончить быстро — всего одним или парой ударов, но рука со свистом пробила воздух там, где только что была её голова, и от удивления он пролетел вперёд, неудачно рухнув на землю и оставив на теле несколько синяков. Где-то недалеко слышались шаги, но зрение на несколько секунд помутнело от удара, и медлить было нельзя: одновременно поднимаясь и делая удар с разворота ногой в направлении звука, Энью отскочил в сторону, разрывая дистанцию с воображаемым противником. Похоже, всё-таки недостаточно быстро, потому что в следующее мгновение, когда зрение вернулось, Эннелим уже была рядом, и он еле успел защитить колено магией от неожиданного удара сбоку — если бы не реакция, он бы больше не смог двигаться, и перед казавшейся беспомощной соперницей пришлось бы признать поражение. Теперь он больше не будет её недооценивать.

На второй удар он ответил высоким прыжком и своим любимым широким ударом ногой в воздухе, но юркая девчонка легко увернулась и откатилась в сторону, впрочем, не слишком далеко, чтобы не ослаблять атаки и не давать преимущества более сильному сопернику — тут нужны были не только рефлексы и умения, но и боевой опыт, и теперь Энью понимал, что перед ним не просто ещё одна жертва, но профессиональный боец. Каждый шаг был отточен до автоматизма, любое движение таило опасность, и лёгкое маленькое тело только давало ей преимущество перед медлительным, но сильным врагом, уравнивая шансы.

— Неплохо, девчонка. И где мой отец тебя откопал? — Эннелим не отреагировала, попытавшись сделать подножку, но до сих пор так и не используя магию, так что Энью легко прочитал движение и отступил в сторону. — Хорошо, не поддаёшься на провокации, но дерёшься только своими силами. Тогда у меня преимущество.

Он разделил энергию на части, забросив по одной в каждую конечность, впрочем, из-за плохого контроля не слишком ровно, так что в правой руке оказалось чуть больше, чем в левой, и Энн, похоже, это заметила: Энью увидел, как она мимоходом бросила туда взгляд, но только на мгновение. В следующее в её голове, похоже, появился план, потому что она плотно вжалась ногами в пол и встала в стойку, готовая обороняться. Это точно была уловка, но Энью не прочь был на неё повестись, готовый в любой момент продемонстрировать разницу в их настоящих способностях. Он резко оттолкнулся от земли, намереваясь ударом в любое место хрупкого тела сломать пару костей и полностью обездвижить соперницу, умения которой основывались только на относительной целости её организма, но даже так удар снова пришёлся по воздуху. Девочка даже без способностей видела каждое его движение и либо уклонялась, либо отводила слишком опасные удары, больно обжигаясь о кипящие энергией руки. Энью видел, что её силы на исходе: с такими ожогами она не сможет постоянно защищаться, да и только обороняясь, схватку она не выиграет, а если надеется на то, что его сила ослабнет — то зря, её ещё достаточно.

Он перевёл чуть больше силы в область локтя, надеясь при следующем ударе выплеснуть часть и сильнее обжечь ей кисть, но в этот раз Энн не просто увернулась, а схватилась за горящее предплечье и в следующий момент Энью уже сильно ударился спиной о пол, от неожиданности не успев ни защититься, ни атаковать в ответ. Нужно было как можно скорее встать, но Эннелим, рыча от боли, как дикий зверь, не дала этого сделать, не отпуская руку повалившись на пол и сделав захват, надавливая одновременно на локоть и шею. Инстинкт самосохранения сработал быстрее мысли, и Энью перевёл магию в самое уязвимое место. В ту же секунду сустав руки вывернулся, и он вскрикнул от боли, окончательно потеряв контроль над энергией и выплеснув её в заходивший ходуном пол. Энн успела перекатиться и отпрыгнуть, не получив влияния импульса — по-видимому, она была хорошо знакома с основами использования силы, поэтому в сражении отталкивалась от его недостатков. Ботинок девчонки упёрся в горло, перекрывая дыхание, и одной рабочей рукой его было уже не сдвинуть, а сражаться в таком плачевном состоянии с более опытным врагом, пусть и тоже раненым, было совсем бессмысленно.

— Сда…юсь — прохрипел он, теряя последний воздух. Энн убрала подошву, освобождая путь для кислорода, и Энью глубоко вдохнул, закашлявшись от ударившего в горло давления,

— Он сдался, — крикнула Энн кому-то в сторону колонн. В ответ по полу зашуршали пятки врачей.

— Правда… Такого я точно от тебя не ждал, — потирая горло и тихо ухмыляясь, ответил Энью, — Так откуда ты взялась?

— Из бедных кварталов, — пробормотала она, срывая обгоревшие лоскуты формы и наблюдая, как её побеждённый соперник что-то напряжённо вспоминает. — В детстве мы вместе играли там, Энью. У меня… хорошая память на лица.


***


Даже спустя полгода после того случая он всё ещё не забывал о ней. Энн давно похорошела — от прежней девчонки со звериным блеском в глазах остался разве что… блеск, но теперь чистый, наполненный уверенностью и упорством. И всё же она не поменялась — иногда всё ещё нахальная, дерзкая, самоуверенная, нетерпеливая, напористая. Он знал о ней всё, вплоть до мелочей: знал, как долго выбирает обувь и быстро — всё остальное, как ненавидит засиживаться за задачами до темноты, как брезгует страхом, из принципа бросаясь на каждую амбразуру на пути, как раздражается из-за перфекционизма некоторых её одногруппников, и много чего ещё. Нельзя было сказать, что он следил — просто смотрел, а она часто смотрела в ответ, но не отвечала, а он не хотел спрашивать. Всё свободное время он думал об этом. Иногда хотелось спрятаться от этих мыслей, убежать в сражение или учёбу, иногда — обнять обманчиво хрупкие плечи и рассказать, что он переживает, что готов выслушать и помочь, готов слушать бесконечно, так долго, как она захочет. Тогда он не знал, что это зовут влечением, и, наверное, знать не хотел. Энью с громким выдохом откинулся на подушку, закинув руки за голову и чуть не ударившись головой о деревянный каркас — замечтался.

Он услышал шаги задолго до того, как открылась дверь, но до конца надеялся, что это не к нему, желая сейчас только одного — подольше поспать, чтобы завтра остались силы на работу. Еле слышный треск половиц, приглушаемый магией, выдавал излишнюю предосторожность, но против него, опытного в её использовании, такое было бесполезно. Впрочем, он решил не подниматься, чтобы не спугнуть, сосредоточившись на потоке в попытке выяснить, к какой двери подойдёт незнакомец, чтобы потом знать, кого расспрашивать. Белая тень скользнула в комнату почти неслышно, еле скрипнув петлями, заставив Энью подскочить от удивления — последние несколько секунд он просто пропустил, не заметив, как девушка уже оказалась тут.

— Прости, что внезапно… Не спишь? — первые слова. Наконец-то это случилось, но теперь Энью было стыдно, что решилась она, а не он. Перед ним стояла Эннелим, та самая, настоящая, с которой он сражался и проиграл. И сейчас она была не просто человеком — она была победителем даже в этом несуществующем состязании.

— Уснёшь тут, — съязвил он, но тут же пожалел об этом. Не так всё должно быть, не так. — Нет, не сплю…

— Я… — они оба чувствовали напряжение от этого молчания, так неудачно и невовремя повисшего в воздухе застоявшимися в горле словами, — Я могу…

— Кошмары, да? У меня тоже. С недавних пор, — Энью пожал плечами и немного покраснел. — Оставайся, если хочешь, я не против…

— Спасибо…

Она медленно подошла, так, что Энью мог увидеть каждое движение, каждый манящий изгиб ткани, играющей складками на лучащемся энергией теле. Руки поднялись сами собой, встречая её руки, проходя по рукавам к плечам и за спину, смыкаясь в единении соприкоснувшихся жизней и крепких, но нежных объятиях. Энью чувствовал, как её бледные волосы струятся по его кофте, как неритмично бьётся её сердце, как кажущиеся слабыми руки сжимают его талию, как бушуют соединившиеся потоки моря жара, пробегая лавой по венам до самых кончиков пальцев, завершая и начиная заново всё, что так давно теплилось надеждой в их душах. Это было нечто гораздо большее, чем просто касание — это был целый мир, распахнувший двери взаимности и открытым желаниям, разделяющий со смертными секреты счастья — мир, что зовётся искренностью, и в этот раз, как каждый не старался, ни стремился к победе, они оба проиграли друг другу.

— Что тебе снится? — Энью смотрел прямо в глаза, в до невозможности кристальные зеркала, в которых лежала целая Вселенная. Его Вселенная.

— Много чего… Много непонятного, города, детство.

— Трущобы?

— Да. Отец, мать, Учитель иногда.

— Они были такими плохими людьми?

— Нет, скорее обычными. Мать не помню, но всё равно снится, а вот отца помню слишком хорошо. Учитель… наверное единственная, кто приносит добрые сны.

— Она — тот друг отца, да? — Энью сильнее скомкал одеяло и плотнее прижал к себе сжавшуюся в комочек Энн. Им обоим было больно говорить о кошмарах, но говорить было нужно, и тепло друг друга поддерживало, давало силы не сдаваться.

— Да, всё благодаря ей, — Энн усмехнулась, — Я так и не сказала «спасибо» по-человечески, и это гнетёт гораздо больше, чем какие-то люди.

— А мой отец… Ты помнишь его?

— Мы ни разу не встречались. Похоже, он сильно доверял Учителю, раз позволил мне попробовать. Улицы по-своему неплохо учат драться… Забавно, те улицы, где я жила, были самым худшим местом на земле, но я вряд ли выбралась бы без их помощи.

— Он умер там, на этих улицах. Он хотел изменить их, но они, похоже, изменили его. Тоже иронично, правда?

— Не говори так. Я уверена, твой отец был хорошим человеком.

— В том и дело. Его больше нет.

— Твои сомнения его не вернут. Виноватых…

— Виноватых нет. Как всегда, ты в самую точку. Жаль, что фабрику потеряли. Остался только с этим, — он аккуратно провёл наполненной жаром магии рукой по её спине, прогоняя последние остатки холода кошмаров, — И… с тобой.

— Я… — Энн прикусила губу, поняв, что не может ничего сказать, не может произнести то, что хочет.

— Я тоже, — уже полушёпотом ответил он, — Я…

Слов было недостаточно, но этих — этих вполне хватало.


***


Наверное, он боялся — и этот страх, который так глубоко сидел внутри, заглушал и голос энергии, и голос разума. Он боялся Энн, нет, скорее их странной связи, пронесённой через годы тренировок, так долго, что Энью просто перестал считать и задумываться об этом. Он боялся, что всё, что соединяет их судьбы, что они оба копили и собирали по крупинкам бессонных ночей, все отношения были всего лишь необходимостью, средством спасения, и что каждый — только заменимая деталь или просто уникальная таблетка. Но ещё больше он переживал насчёт того, что думает об этом сама Энн, и думает ли вообще. Энью поджал губы: «не время», сейчас нужно было думать о битве, а остальное потом, остальное подождёт.

Энергия свободно прошла по кровотоку, как будто мысли пробили заторы на её пути, ударив наркотиком в мозг, и почему-то в этот момент он всегда представлял ту самую, первую ночь и странно нерушимую связь, возникшую между ними. Сломанный, тут же восстановившийся палец неприятно сухой, даже приглушённой камнем, но всё же болью отдался в голове, но Энью стерпел, как жизнь научила его терпеть, как Энн научила. Он почему-то был уверен, что такая вещь, как сломанные кости, не оказывает на бой ребёнка улиц вообще никакого эффекта, в отличие от него, сына богатых родителей, научившегося контролировать силу, но не реакции собственного тела. Левард любил повторять, что бой выигрывает не талант, Энью же каждый раз проверял это на практике, хоть и ни разу не видел, как сражается учитель.

Эннелим начала первой, и он сразу узнал эти движения — первый бой — так же медленно, выжидающе и осторожно, но от этого не менее опасно. Похоже, она специально придумала эту технику боя против магии, тогда что будет теперь, когда она использует её вкупе со своей энергией? Зато теперь Энью знал, как ей противостоять. Только, что заставило Энн использовать её именно сейчас, может, ей тоже не дают покоя те мысли? В любом случае, сейчас сражение и нужно выиграть — это всё, что должно заботить, главное — не терять контроль. Левард незаметно кивнул обоим, мол, можно начинать.

Энью дважды разрешать не пришлось, и как только она подошла на нужное расстояние, он быстрым, лёгким боковым шагом отправился в обход, заставляя её оборачиваться, постоянно меняя стойку, планируя атаковать как раз в мгновение смены, когда она максимально неустойчива. Так и получилось — в какой-то момент ноги Энн неудачно заплелись — может, случайно, может, нарочно, он не думал, решив не упускать момент — и он атаковал, понимая, что не сможет попасть по телу, поэтому целясь в блок. Она сразу поняла его задумку и не стала медлить: блок осторожно, чтобы не напороться на выпады, отступал вместе с остальным, прикрывая отход и иногда знакомыми движениями отводя прямые удары, но Энью на это и рассчитывал. В несколько широких шагов он приблизился настолько, чтобы соперница никак не успела увернуться от удара, но, в то же время, хоть риск и был оправдан, он жертвовал силой и размахом, и сам открывался для атаки. Магия Энн был на уровень ниже, и ей всё-таки пришлось немало потратить на оборону, прежде чем, запыхавшаяся и избившая в кровь предплечья, она смогла отступить дальше и продолжить то, что задумала. Она тыльной стороной ладони стёрла со лба выступивший пот и приготовилась продолжать. Раны на руке защипало от соли.

Энью повторил свой трюк и в мгновение ока снова оказался слишком близко, но теперь она была готова — Энн слишком хорошо знала движения своего соперника и теперь, как и тогда, решила сыграть на природных рефлексах. Расстояние между ними было слишком маленьким, чтобы уворачиваться, тем более для медлительного Энью, и как только он нанёс следующий удар, метя в бок, она начала действовать — наверняка, потому что прекрасно знала о скорости реакции и умениях врага. Мгновенный удар в руку немного озадачил его, но только на миг — в следующую секунду Энью уже разгадал одновременный обманный удар ногой и успел защитить и то, и другое, но Эннелим на этом не остановилась. Вместо того чтобы ударить по бедру, она поменяла положение, метя в уязвимое колено и нанесла прямой удар пяткой. Он разгадал и это, успев поставить защиту, но вместо того чтобы попасть, Энн перенаправила поток и направила удар мимо, в то же время разворачиваясь и метя в подколенную ямку. Это Энью предсказать не успел, и сильный толчок заставил тело рефлекторно откинуться назад, теряя равновесие и контроль. Энн только этого и ждала: быстро, с невероятной скоростью приняв совсем другую стойку, она направила большую часть магии в правую руку и изо всех человеческих сил впечатала его в каменный пол. Магия гулко отразилась от камня, пройдя трещинами по старым надписям и лёгким дуновением раскиданного в стороны ветра по кронам зашелестевших листвой деревьев. Энн впервые нанесла настолько сокрушительный удар, но почему-то вместо радости пришло беспокойство и… вина.

Энью громко откашлялся и смахнул пошедшую из носа кровь, но сдаваться пока не собирался. Воспользовавшись замешательством, он выплеснул все остатки накопленной силы, и, еле поддерживая изломанную спину, схватил не успевшую сориентироваться Энн за стопу и подкинул вверх, лишая стойки, затем поднялся на руках, используя их вместо покалеченных от удара по позвоночнику ног, и, кинув всё, что было в правую голень, не успев даже подумать ни о тактике, ни о том, что делает, ударил по импровизированному, некрепкому блоку, отбросив её настолько далеко в сторону, что даже не смотря в сторону удара, услышал, как осыпаются ветки от удара тела о широкий ствол. Боль накатила слишком резко, заменяя собой выплеснутую магию, и он вскрикнул, второй раз падая, не успев подставить руки, на побитые кости. Даже эта последняя неудачная попытка никак не отменяла его первого поражения.

— А я надеялась добраться до поединка на мечах, но ты уже выдохся, — усмехнулась Энн, прихрамывая и держась за раненую руку возвращаясь на поле.

— Да не выдохся я… — Энью тоже попробовал подняться, но получилось только протянуть руку. Тело не слушалось. — Зато я позволил тебе выиграть.

— То есть вот это ты называешь «позволил», да?

— Ну, если бы не тот твой трюк, я бы…

— Не трюк, а просто использование твоих слабостей, — перебила она.

— Всё-всё, признаю, прекрати издеваться, — Энью покачал головой, принимая протянутую в помощь руку, и опёрся на подставленное плечо подруги, поднимаясь и прихрамывая, — Давай, тащи меня обратно.


***


Лорд Теровин ненавидел, когда ему врали. Но ещё больше ненавидел правду, которая ему не по душе. И когда маги зашли для обсуждения плана — особенно тот парень, прихрамывающий на одну ногу и слишком довольный для этого дня и этого места — он чуть не сорвался на них всей скопившейся злобой и усталостью за последние бессонные ночи и дни неудовлетворительных отчётов, но вовремя сдержался. Нужно было сохранить лицо, достоинство и даже в сложившейся плачевной ситуации — спокойствие. Он сухо поприветствовал их кивком головы, на что трое ответили тем же, и, достав из шкафа карту, разложил её на широком столе у окна.

— Мятежи, диверсии, дезертирство, массовое бегство из приграничных районов — это не просто волнения, а практически война, — голос предательски дрожал, выдавая подсознательное беспокойство. — Что дальше? Разбежится весь приграничный гарнизон? Пока далеко до официального объявления, но если мы не остановим даже первый отряд, то, по сути, подарим им ключ от наших земель.

— Получается, здесь будет их новый плацдарм, да? — задал вопрос в пустоту учитель, шурша, поглаживая бороду.

— Да, и у меня уже есть первые данные по врагу, — Энью заметил, что лорд странно поменялся. Похоже, чем ближе была опасность, тем спокойнее и собраннее было его поведение. — И, прошу прощения за прошлый раз — я был не в себе. Вы можете высказывать свои мысли в любое время.

— Благодарю, — поклонился магистр.

— Так, насчёт численности — около тысячи лёгкой пехоты и сотня лучников. С собой только провиант, похоже, лестницы они будут делать на месте, — Теровин провёл пальцем по направлению поставленной недавно точки. — Сейчас они здесь. С учётом максимальной скорости и отсутствия остановок, они прибудут через неделю.

— Даже, может быть, быстрее, — поправил его Левард. — Если среди них есть маги. Их не обнаружили?

— Нет. Либо отсутствуют, либо хорошо скрываются. Отправил бы вас — знали бы наверняка, но без опыта разведки, боюсь, не справитесь.

— М-да, так и есть, — ответил Арисс и Энью заметил, как всего на секунду по губам лорда пробежала лёгкая усмешка. — Тогда как насчёт плана по обороне? Есть мысли — при такой разнице в силе даже для крепости нужно что-то необычное?

— Да, сначала я подумал, что попробуем выиграть от оборонительных позиций и долгого обстрела, но после обсуждения с командирами отрядов выяснил, что численность в любом случае берёт верх. Крепость при каждом исходе сама по себе становится ловушкой, а не укреплением и при том, что наш враг готов пойти на любые жертвы для взятия Фарагарда, мы не можем рисковать ни одной жизнью. И это не гуманизм, а просто объективность, — подчеркнул Теровин, сопровождая свои слова какими-то отметками на карте, непонятными ни для Энью, ни для Энн. — Тогда мы решили, что лучшим решением будет встречать врага не только на крепостных стенах, но и использовать наши леса недалеко как место для засады.

— Отталкиваться от рельефа и знания местности, значит… — ответил Левард, обращаясь скорее к карте, чем к собеседнику.

— Да, нам придётся пойти ва-банк, и рискнуть не только профессионалами — нашей основной силой, но и вами, магистр, — Энью в ответ сдвинул брови и удивлённо посмотрел на мастера. Тот пока молчал, видимо, раздумывал. — Я планирую отправить лучников в лес и вас с учениками как подстраховку, и, в случае чего, арьергард. Наше преимущество в том, что они пока о вас не знают, и тем наверняка не готовы к тому, что так мало людей выйдет из крепости для открытого боя.

— Но открытого боя ведь не будет, верно?

— Не будет, надеюсь. Если получится провести несколько атак и заманить их в лес, — это будет наилучшим исходом, и мы даже сможем не просто продержаться, а победить! — в голосе лорда чувствовалась натянутая, но всё-таки уверенность.

— Получается, вся надежда на нас, лорд Варазек? — сказал Левард, и, не дожидаясь ответа, продолжил. — Тогда мы положимся на вашу проницательность и сделаем всё от нас зависящее.

— Благодарю, магистр, — Теровин протянул Ариссу руку, которую тот с удовольствием пожал, словно забыв недавние обиды. — Тогда я попрошу выйти ваших учеников, чтобы обсудить детали.

— Да, я как раз хотел предложить несколько дельных идей, — Левард повернулся и улыбнулся ученикам. — Энью, Эннелим, вы можете идти. Сегодня у вас выходной — разрешаю пойти отдохнуть.

— Спасибо, учитель, — Энью с нарочно каменным выражением лица официально поклонился и чётким шагом вышел за дверь, потянув Энн за собой.

— Не слишком рискованно устраивать ярмарку во время подготовки к битве? — спросил Левард, когда шаги за дверью утихли. — Разве люди не уходят из города?

— Уходят, но не все, — ответил лорд. — Некоторые захотели остаться и помочь в постройке новых укреплений, а силой я прогонять никого не собираюсь — это их выбор. И раз уж так, лучше разогнать панику весельем.

— Раз вы решили, оспаривать не буду, но… — он сощурившись, улыбнулся лорду, — Война так меняет людей, господин Варазек.


***


Главная площадь грохотала сотням голосов, и люди осторожно расступались перед знакомыми по недавним поединкам лицами. Энью подсознательно искал меховой плащ или серую накидку слуги, но встречал только испуганные выражение и обычные, ничем не выделяющиеся городские шмотки. Он не хотел этого, хотел только смотреть на Энн и держать её за руку, чтобы в потоке праздника она не потерялась, не отошла от него ни на шаг, но пустота от тёмной сущности в руке нервно подрагивала с каждым импульсом мысли, с каждым воспоминанием о встрече в таверне. И как он ни напрягал память, не мог вспомнить ни единого слова из тех, что она говорила ему, только имя — манящее, зовущее куда-то далеко от суеты и шума, расплывающееся по водостокам щупальцами-татуировкой — Хиллеви, Хиллеви Навис. Кто Она?

— Задумался? — Энн аккуратно стукнула его по плечу, — Не витай в облаках, собьют.

Повозок и правда было много — люди убегали из домов, захватив всё ценное, с надеждой начать новую жизнь где-нибудь в другом месте — подальше и потише, но Энью понимал, что если будет война, она настигнет их, куда бы они не пошли. Торговцы закрывали лавки, иногда кричали дети — они, как и взрослые, боялись неизбежности перемен. Отовсюду налетали ароматы еды и выпивки, цоканье лошадей и пивных кружек, истории — интересные и не очень, сопровождающиеся обычно либо поломанными носами, либо поломанной мебелью. На периферии стучали молотками и визжали пилами, разнося дома и создавая из мира войну — баррикады и завалы из стен и крыш жилых зданий.

— Да не переживай так, — улыбнулся он в ответ. — Странно всё-таки, как здесь соединился страх и веселье. Наверное, это даже к лучшему — они заглушают друг друга, не давая ни расслабиться, ни окончательно впасть в панику.

— Впервые вижу, чтобы простые люди не убегали, а вместе с защитниками вставали лицом к захватчикам, работая наравне с регулярной армией, — поддержала тему Энн. — Я уверена, что для лорда Теровина любая помощь — даже такая, казалось бы, мизерная — дороже любых громких слов.

— Эй, осторожно, — он еле успел ухватить её за неудачно выставленную руку, рядом с которой пролетело колесо ехавшей слишком быстро повозки. — Не витай в облаках, да?

— Знаю, зануда! — она одёрнулась, но руку не убрала. — Спасибо.

— Так куда теперь? Подальше от угроз твоей жизни?

— Это я хотела у тебя спросить.

— Не теряешь хватку в споре, но до меня тебе всё ещё далеко, — похвалил себя Энью, на что она только закатила глаза. — Ладно, давай импровизировать.

Он чуть не назвал в конце не то имя, но вовремя спохватился. Почему оно постоянно было у него на губах, почему от него всё тело наполнялось необычной теплотой, почему Она не оставляла его мысли? Всего лишь образ — такой размытый, нечёткий, еле вспоминаемый только мехом и цветом глаз — но так плотно въелся в его сердце, что казалось, вырвать, — так только вместе с собственной жизнью. Его перестало интересовать, кто — быть может, шпион мятежных земель, может, просто странствующий маг, главное — увидеть ещё разок, ещё хотя бы разок утонуть в прозрачно-светлом океане зрачков…

— Найдём компанию, выпьем, повеселимся, развеемся, ты не против? — выдал Энью первое, что пришло в голову.

— Одним словом — разберёмся по пути, да? — обобщила Энн. — Нет, я только за.

Серый плащ зарябил перед глазами слишком резко, откинув в сторону всё остальное, оставив Энн стоять одну посреди дороги и заставив тело само рвануть вперёд, напрягая все органы чувств и каждый мускул ног, маяча в голове желанием как можно быстрее догнать, развернуть, посмотреть в лицо, а дальше — будь что будет. Он стоял в кругу болтающих, но сам не говорил ни слова, молча сложив руки на груди с неестественным высокомерием, и Энью усилил слух, направив его в одну точку, улавливая отрывками речь каждого в попытке понять, что происходит.

— Ты бы не нарывался, малец, наш главарь… — парень пониже, тоже в сером, указал на плащ.

— Эй-эй, спокойней… — вмешался второй, похоже, друг провинившегося.

— Я вообще-то из нового отряда ополчения… — Энью знал его — тот парень, который чуть не погиб от ударов взбесившегося старика — Моуно, вроде. Лицо так и не вернулось в норму, хотя бы подлатали.

— Ни разу не слышал…

— Недавно сформировали, сами бы не нарывались, солдат сейчас много на улицах…

— Тогда верни что забрал…

— Нет — так останешься без своей уродливой рожи…

— Ну рискни, подонок…

Тот, что в плаще властно отстранил второго рукой: видимо, намеревался сам оставить вмятину на лице перешедшей все рамки жертвы. Энью повезло: на площадке перед группой почти не было грязи, и он свободно оттолкнулся от мостовой, уже успев скопить немного магии и за секунду оказываясь рядом с бьющим. Верзила точно не был тем слугой, но это не отменяло то, что сейчас должно было случиться, да и времени раздумывать больше не оставалось — Энью слишком сильно доверился слабой надежде, и вот к чему это привело. Зачинщик даже не успел осознать, что произошло: в один момент его рука, целящаяся в лицо Моуно, оказалась направлена в пол, а сам он взлетел на воздух, подкинутый каким-то щуплым пареньком, внезапно оказавшегося совсем близко, а в следующую секунду его тело уже врезалось в стену покинутого дома, поднимая пыль и разбрасывая осколки некрепкой кладки. Энью стряхнул руки и гневно зыркнул на второго, отчего тот быстро принялся поднимать на ноги главаря и оттаскивать подальше, положив на плечо трясущуюся руку ничего не понимающего верзилы. Вопреки угрозам, солдат рядом не оказалось и Энью, схватив подоспевшую Энн и жестом показав остальным двум следовать за ними, рванул в переулки, петляя и заметая следы в толпе, подальше от любопытных глаз. Запыхавшиеся Моуно с товарищем догнали их позже, уставшие от непонятной и долгой беготни.

— Спасибо, — только и выговорил он. Колени сильно тряслись от накатившей усталости и одышки.

— И как вы собираетесь сражаться, ополченцы? С такими-то коленками! — бросила Энн. — И вообще, мы думали, что ты погиб тогда, в таверне.

— Не, его спас какой-то старик, я не помню как выглядел, но он точно творит чудеса! — отозвался второй, судя по шляпе, его завсегдашний собутыльник.

— Неужели учитель? — Энью взглянул на подругу. — Но с какой стати ему?

— Да ну вас, какая разница! Главное, что жив и всё, — ответил Моуно, уже, видно по речи, изрядно подвыпивший.

— И куда вы в таком состоянии? — поинтересовалась Энн. Моуно посмотрел на напарника, тот пожал плечами, а потом кивнул, мол, можно, раз уж они вытащили из неприятностей.

— Здесь недалеко есть вот уже несколько дней заброшенные склады. Ни растащить, ни приватизировать ещё не успели, — сообщил он.

— Ключей у нас нет, но… может поможете вскрыть замок, раз тут, — старик поднял остроконечную шляпу, встречаясь с Энью взглядом. — Никто не увидит, темно уже.

— Выпивка за наш счёт, — добавил расторопный Моуно и протянул трясущуюся ладонь, — В благодарность.

— Чёрт с вами, вояки. — Энью пожал протянутую руку. — Гулять так гулять!


***


Энью не умел ни пить, ни заводить знакомства, и делал и то, и другое в первый раз. Он сам не особо понял, как, почему согласился и, самое главное, на что, но когда первые капли спирта прожгли горло, в голове появилась мысль отложить всё, включая это вопросы, на далёкое «потом». Он не разбирался ни в качестве алкоголя, ни в том, что ему рассказывали старик-собутыльник и Моуно, но его отчего-то тянуло к нарушению правил, к саморазрушению — этого настойчиво требовало тело и возраст. Деньги сами собой шли на дорогую выпивку, и цвет вина казался бордово-терпким, как густая кровь, ненадолго пятнами оседающая на стекле. Он начал ощущать невероятное единение с миром, с гомоном слов и хаосом толпы вокруг, даже с этим Моуно, ставшим ему самым близким другом на какие-то пару часов. Рукопожатия, пустые слова и громкие обещания, лица и пустота запрокинутой головы в экстазе, похожем на тот, что дарует магия. Энью подумал, что это — нормально, получать удовольствие, желать удовольствия — нормально, и люди трущоб — на самом деле нормальные. Не такие в этом буянящем мире только наставления его отца и серый цвет — цвет смерти и вожделенного порванного плаща. Яркие огни подсвеченных вывесок, блеск пролитого и влитого в горло золота, тёмная желтизна зубов и морщин, покосившиеся от монументального счастья лица — старые и молодые, красивые девушки, звон и холод монет, сырость и сухость дерева — мешанина из осознавания мира накатывала водоворотом сладкой агонии наркотика, и организм бесцельно требовал ещё.

— …Так вы маги и закончили Академию? Нехило! — кряхтел старик, в отличие от Моуно уже практически не слыша ни свою, ни чужую речь.

— …Пф, у того здоровяка и шанса не было! Как ты его в стену, может, повторишь тот удар с дверью? Мы бы оценили!

— Желательно с дверью винного погреба! — вставил слово кто-то, проходивший рядом.

— У меня же вроде друг был оттуда, ток, не помню совсем, как звали. Парень простой, деревенский, но способностей о-го-го! Сын соседей, — старик гордо ударил себя в грудь и выдавил скупую мужскую слезу. — Помню, помоложе был, так мы с ним рыбу ловили утром, он ведь мне как сын был, и таких карпов таскал, на неделю хватало, ещё и удочка была необычная, заколдованная, что большие попадались. Батька его — строитель — всё на лесах пропадал, когда замок ток строился, вот парнишка один дома скучал. Я-то брал к себе, а он всё говорил, мол, «жаль, что не с вами живу, деда». Радостный паренёк, добрый.

— Да заткнись, мешок старый… Сколько раз уже рассказывал, не надоело?! — Моуно сделал последний глоток и швырнул бутылку в подворотню. Оттуда завизжало и разбежалось в стороны пятно кошачьей шерсти. Старик даже не взглянул.

— Ну так ушёл он ведь — попрощался и ушёл, сказал, добьётся таких высот, что нам и не снились. И ведь не возгордился, а правда хотел. Наверняка у него всё хорошо, раз не показывается. Ну я молюсь каждый день — за здоровье-то.

— С какого ты молишься, дед? Бухаешь только, на другое времени нету, — зло рассмеялся Моуно.

— Да иди ты, бесчеловечный какой! — скорчил рожу тот, но отхлебнув ещё немного, передумал злиться. — Ну и к чёрту! Твоё здоровье!

Эннелим, похоже, чувствовала то же самое, но, в отличие от Энью, испытания новых ощущений она закончила уже через полчаса: хрупкий, непривыкший организм не выдержал резкой смены состояния, и теперь она, пошатываясь и опершись на него, ковыляла рядом. Её сознание было совсем не здесь, играя в голове раздражающе ритмичной и громкой музыкой бессмысленных размышлений. Энью только что-то болтал в ответ — какие-то обрывки то ли фраз, то ли выученных в школе терминов — с Энн, упавшей на плечо, он не мог думать ни о чём другом. И она, и мир вокруг казались неестественно хрупкими, цвета расплывались и сияли желтизной огней, заполняясь теплотой ядовитых напитков.

— Щас расскажу нормальную историю, без всяких соплей, — сказал Моуно, бросив презрительный взгляд на собеседника. — Короче, сидел я как-то в баре с другом, а он…

— На меня гонишь, — покачал головой старик, — А у самого любая история начинается с «пил я как-то с таким-то».

— …А он бывший военный, прошёл даже битву на юге, но потом ушёл от дел: семья, дети, в общем, остепенился, — продолжал он, вроде как не заметив насмешки. — Ну и байки всякие травил про армейскую жизнь, про то, как сражался за отечество, говорит, не жалеет, но скучает по тем временам. Да кто бы не скучал, когда ни ответственности, ни запретов, а одна сплошная свобода: делай, что хочешь, бери, что хочешь.

— «Ни ответственности»? — спросил Энью. Ответственность была у настоящих воинов в крови — они сражались за себя, за людей рядом, за любимых, за страну — и это была их ноша. Но Моуно то ли не услышал, то ли решил не отвечать.

— Да никак брешишь, парень!

— Не брешу, чес-слово!

— Ладно, верю, так что говорил-то? — развёл руками старик.

— Говорил, что когда в той битве их отряду сказали защищать одну из позиций на фланге, люди сражались без сомнений, и он сам перед началом боялся, а как пошло — страх пропал, — Энью улыбнулся. Дальше Моуно рассказывал про сражение, про то, как его друг героически сдерживал превосходящего по численности врага в первых рядах. Конечно, было понятно, что большинство из этого — неправда, но про ту битву мало что рассказывали, так что если информация — то только из первых уст, и Энью всё-таки продолжал вслушиваться, цепляясь за важные детали. — …Но самое интересное случилось под самый конец, когда из всего отряда осталось не больше сотни, и большинство уже выдохлось от долгой битвы.

— Долгой — это сколько — минут десять? — рассмеялся старик, но Энью его не поддержал. Он сражался и знал, что для многих даже десять минут сражения кажутся адом.

— Да прекрати ты, а! В общем, к концу у врага появился маг, который одним взмахом меча рубил троих, и никто его не мог остановить, тогда он взял несколько человек и вместе они налетели на нападавшего, сумев захватить руки и обездвижить, — Моуно начал размахивать руками, как будто сам был участником тех событий. — А потом он самолично убил его, ударив мечом в самое сердце, и, говорит, это был подвиг, о котором в отряде рассказывали даже после его ухода.

— А потом что?

— А потом он вырубился.

— Потерял сознание в бою? А как же тогда… — сдвинул брови старик.

— Да не, — отмахнулся Моуно. — просто перепил.

Склады сильно отличались от внешности остального городка, как будто свет на них заканчивался, отступая от темноты подвалов в оживлённые потрескиванием факелов и стуком молотков улицы. Торговые ряды опустели, оставив лавки, подвалы и вторые этажи уже начавшей скапливаться пылью и насекомыми старости и заброшенности. По стенам пробегали лунные тени и серебро скопившихся за ночь паутинок, разукрашивая дома в серо-голубой и жёлтый от пламени одинокого факела. Что-то выкрикивал Моуно, слоняясь по дверям и окнам и примечая всё, что плохо лежало, в то время как старик вёл их прямо к одной из запертых дверей — самый большой, по-видимости, склад, переделанный из старой конюшни в хранилище продуктов. Деревянные, но с железными вставками и надёжным цепным замком ворота были чуть ли не вдвое выше него, и Энью подумал, что хозяин, наверное, был достаточно богат. Впрочем, это не сильно его волновало, и, аккуратно усадив еле отпустившую его шею, ещё не очухавшуюся Энн под ближайшую стену, он одним ударом ноги снёс замок, словно это была небольшая фанерка, а не кусок железа. Моуно даже не успел заметить движения, и только раскрыл рот от удивления.

— Теперь верю, братец, — сказал он, похоже, тому другу-военному.

Энью одним толчком распахнул слетевшие двери, и они гулко ударились о стены, выбив с них слой пыли и заставляя его закашливаться и отгонять её рукой от носа и рта. Он подал знак рукой остальным входить, и снова подхватил за плечи немного восстановившуюся Энн. Внутри ничего видно не было, и они зажгли второй факел, поднося его к углам большого помещения в поиске хоть чего-нибудь ценного, но, на удивление, склад был абсолютно пуст, и, видимо, уже давно, потому что ни на полу, ни на стенах не было ни следа еды или коробок с товаром. Холод каменных сводов сводил руки.

— Да не может быть, — вполголоса удивлялся старик, шаря факелом по полу в который раз в поисках какого-нибудь тайного прохода. Энью сделал ещё шаг и почувствовал ногой что-то выпирающее из пола.

— Эй, здесь проход! — крикнул он, берясь за ручку и дёргая вверх. Похоже, люк был заперт изнутри, потому что в темноту упал засов, гремя и позвякивая о ступеньки. — И лестница вниз.

— Как мы его не заметили?

— Здесь никто не ходил уже давно, и пол покрылся пылью, так что даже с факелом ручку найти было трудно. Повезло, что я случайно на неё наткнулся. Защита у этого торговца что надо, — ответил Энью и повернулся к девушке. — Идём?

Эннелим кивнула. Моуно и старик ограничились тем, что просто пошли первыми. Ступеньки были немного скользкими, так что приходилось держаться за стены, и чем ниже, тем больше расширялся похожий на каверну проход, понемногу превращаясь в пещеру. Камень становился мокрым, оседая на руках тонким слоем известняка и белой грязи, с потолка закапала вода. Энн как-то резко пришла в себя, как будто подземный холод освобождал кровь от яда и заменял его прохладой старой, природной энергии. Вернулась чувствительность, и теперь, избавившись от ненужных пошатываний и расплывающееся в глазах темноты, идти было проще. Ещё где-то через сотню шагов ступеньки прекратились, уступив место ровному и не такому скользкому каменному полу, а стук капель понемногу превратился в журчание воды где-то далеко впереди.

— И что это, склад, по-твоему? — усмехнулся Энью, наблюдая, как меняются выражения лиц соискателей.

— Сам не знаю, — еле проговорил протрезвевший Моуно, осторожно шагая вперёд. — Я… вообще не врубаюсь, где мы.

— В какой-то части старой канализации, — предположила вышедшая из ступора Энн. — Может, на этом месте раньше, когда-то давно, был большой город, потом его разрушили и на том же месте построили крепость, а про подземелья забыли.

— Тогда возникает другой вопрос, — задумался Энью, обращаясь одновременно к Моуно и к самому себе. — Знает ли об этом лорд Теровин и вообще, кто ещё знает, кроме нас? От кого ты услышал про склад?

— Не знаю, просто подслушал в какой-то таверне, — не раздумывая, ответил тот. — Ты ж понимаешь, я не запоминаю, где что узнаю, тем более лиц. В таком состоянии никак.

— Ты всегда в таком состоянии, — буркнул старик.

— Давайте выясним отношения попозже, хорошо, — встряла Энн в очередную разборку и посмотрела на соратника. — Теперь у нас с тобой два варианта: либо сейчас же вернуться и сообщить обо всём лично лорду,…

— Ты что, знакома с лордом? — перебил Моуно, но девушка не обратила внимания.

— …Либо не терять время и самим выяснить, насколько полезной или опасной может быть эта пещера, и что там в конце. В конце концов, многие с мятежных земель уже были здесь — и солдаты, и перебежчики, — и даже если один человек в курсе, это может быть опасно для всей крепости, — заключила девушка, наблюдая, как оба попутчика непонимающе наблюдают за беседой.

— А сколько времени у нас займёт разведка, если вернёмся? — продолжил Энью. — Мы не можем столько ждать.

— Вы двое с нами или как? — обратилась она к остальным, кивнув в сторону темноты. — Мы отправляемся проверить, что там дальше, и вас, конечно, не держим.

— Спасибо, но мы пас. Хватит…

— Стоп, так у нас есть они! — спохватился Энью. — Их и отправим с сообщением. В замок их, конечно, не пустят, но Левард, скорее всего, уже вернулся, и правду-то он сможет выяснить.

— Отлично, так и сделаем, — согласилась Энн. — Справитесь? Не просто так, конечно — я уверена, мы сможем поговорить с лордом насчёт вашей награды за службу Родине. Такая информация дорого стоит.

— Не знаю… — Моуно и старик переглянулись, словно обсуждая сделку на им одним известном языке, потом еле заметно кивнули. — Ладно, раз ради страны и нашего благополучия…

— Ну и, будем честны, — добавил второй. — Ради награды, конечно.

— …Мы доставим сообщение. Я вроде уже протрезвел, так что говори, маг, что доложить, кому и куда идти, — согласился Моуно. — Но про оплату не забудь, мы договорились!

— Ну вот видишь, — рассмеялся Энью. — А ты им не доверяла. Главное — уметь договариваться.


***


Темнота обволакивала факел, норовя затушить его порывами ветра из десятков боковых проходов, но основная каверна была одна, и они решили не сворачивать, чтобы ненароком не потеряться. Пламя шуршало из стороны в сторону, подрагивая от движений застоявшегося воздуха, разрывая влажность потолка всполохами красного света. С продвижением вперёд усилился запах гнили и сырости, пришлось морщиться и зажимать нос тканью одежды. Грязная вода смотрела на него зеркалом звёздных глаз северных снегов, течением чёрной татуировки. Пещера заставляла его вспоминать, заставляла переживать заново боль и благоговейный страх, чувствовать и ощущать. Снова терзало руку бесформенное существо, снова смерчи разметали на части людей и дома, разлеталась на части крепостная стена и пронзительный взгляд, рвал на части тело бешеный наркотик. В щёлочи затуманенного разума где-то впереди, в темноте, мелькнула серая фигура, спрятавшись в проходе. Алкоголь всё ещё бил в голову, но насчёт этого мысли были предельно ясными: снова — догнать, узнать, понять, что так терзает пьяную болью душу.

— А если опять не он? — кажется, он сказал это вслух.

Рука Энн, сильно сжавшая его, остановила готовое к броску тело как раз вовремя. Она чувствовала в нём сомнения, и каждый раз, когда он отвлекался на иллюзорные тени, возвращала его в «сейчас» знакомым теплом небольшой, но сильной ладони. В конце концов он сдался, поняв, что гонится за призраком, но образ всё ещё не отпускал, витая где-то в темноте прохладой сгустков ночи и одиночества подземелья, ощущением тёмного и тяжёлого прошлого этих мест и его самого, незримо с ними связанного. Ему нужно было ещё раз увидеть её, услышать, что она скажет, как посмотрит на него глазами полуденного солнца. Это был наркотик, зависимость, и только Энн помогала ему не впасть в безумие бесконечного поиска миражей. Было ли это выдумкой или проклятием — может, и тем, и другим, а может, просто чем-то, что восприятие человека не в силах вместить.

— Что с тобой происходит? — тихо спросила Энн, боясь потревожить неспокойные мысли, так явно отражающиеся в бегающих зрачках. — С тех пор, как получил ту рану, ты сам не свой. Что-то произошло тогда, в том сражении, или, может, даже раньше?

— Ты не поймёшь, — еле ответил он. — Даже я не понимаю.

— Тогда расскажи, — попросила она. — Это поможет. Я уверена, что поможет.

— Обычно — ничего такого. Это начинается резко, и я даже не могу понять, когда в следующий раз. Как будто накрывает депрессия или что-то вроде перебора с влитой магией. Я не могу это контролировать, оно просто приходит.

— Оно?

— То существо в руке, — продолжал Энью, — Ты ведь чувствовала что-то от руки, когда лечила её. Оно живое, и я его еле вытащил, но оставшаяся рана всё равно иногда даёт о себе знать.

— Но это не всё, верно? — переспросила Энн. — Есть что-то ещё, более важное, ты просто не хочешь говорить. Чего такого ты боишься?

— Это… всё, — ложь далась ему как-то слишком тяжело, и она, конечно, это заметила.

— Это та девушка, верно? Что-то, связанное с ней… Чувство вины?

— Нет… Ничего такого, — он пытался спрятать слова глубоко, но они вырывались сами, хоть в темноте Энн и не видела, как сильно он пытается скрыть обман.

Энью не мог сказать не потому что не доверял ей — скорее он не доверял самому себе. Эти чувства — их никак нельзя было описать словами, они просто не были предназначены для такой простой вещи, как слово. Энн пыталась выспросить ещё хоть немного, но поняла, что это бессмысленно, и прекратила попытки, решив, что так уже не помочь и нужно хотя бы сначала поговорить с учителем. Факел резко, потушенный сильным порывом, прекратил гореть, и почти одновременно в одном из проходов забрезжил ночной свет, возникший от далёкого, но всё-таки существующего прохода наверх, несущий прочь от дурных мыслей и опасности черноты. Энью первый перепрыгнул широкий центральный поток, Энн нога в ногу последовала за ним. Проход вёл к обвалившемуся — естественным или искусственным путём — потолку, открывавшему лестницу наверх из обрушенных камней, достаточно большому, чтобы пролезла пара человек одновременно, а это значило, что он уже представляет опасность для замка. Энью облокотился на последний камень и подтянулся, подавая руку подруге.

Ночная чистота ударила в ноздри свежестью дерева и влагой земли, застучала стрёкотом насекомых и птиц. Серо-белые шапки далёких гор блестели ещё ярче, отражаясь бликами скорой зари. Звёзды застыли наверху в круговороте фигур и картинок, открывая незримые нити путей к далёким фантастичным реальностям выдуманных миров. Природная красота раскрывала красоту душевную, заставляя глаза разбегаться от обилия ощущений, нахлынувших океанской волной после невидимых каменных пейзажей подземелья. Она исполняла еле слышимую композицию жизни, музыку без слов и нот, освежающую горло каплями чистой влаги, промывающей лекарством ночи красные от напряжения и усталости глаза. Природа была тоже своего рода энергией, и будто стучащим ритмом сердца и шелеста крон она гармонировала с внутренней силой, играя меланхолично-ностальгическую мелодию перебором травинок на струнах души-гитары.

— Мы должны как можно быстрее осмотреть здесь всё и… — прервал Энью момент единения с миром, напоминая про задачу.

Но Энн не слушала его. Повинуясь резкому, ничем не вызванному порыву, возникшего по прихоти то ли нахлынувших чувств, то ли не исчезнувшего окончательно вина, она повернулась к оторопевшему от внезапности Энью, обхватила сзади за плечи, и, встав на носки, поцеловала — неуклюже, улыбнувшись, но всё же так, как нашёптывало сердце. Он в ответ приобнял её за талию и притянул к себе, продлевая такое долгожданное касание ещё хотя бы на пару секунд, ещё хотя бы на пару драгоценных мгновений бесконечности взамен сотен дней холода и непонимания, взамен невзаимности и теплоты ночей, взамен переживаний и опасений, без остатка выветрившихся из сердца за какое-то одно движение губ. Этот момент был тем, что они оба так долго скрывали, и теперь ни один не мог понять, почему этого не произошло раньше, почему они ждали с той самой, первой встречи, когда их души уже стали неразделимым целым. Она осторожно отстранилась, как будто боясь побеспокоить само застывшее время, разбить невидимые песочные часы, отсчитавшие миг. Энью подхватил обманчиво хрупкое тело, не давая отойти слишком далеко, теперь желая только одного — не потерять этой теплоты, не потерять возникшую между ними ниточку понимания.

— Ты не должен бояться, — тихо проговорила Энн, смотря прямо в глаза, чуть прикрытые спадающей чёлкой, — Победи свой страх, как всегда побеждаешь…

— Если только ради тебя… — улыбнулся он.

Надпись над замком появилась резко, разлившись волной энергии по всему лесу — громадные, видные из каждого дома, вырезанные огнём в воздухе слова. В сильной магии безошибочно читалась атмосфера злости и опасности, и ночная романтика исчезла, сдутая переменчивым ветром страха. Что-то должно было произойти, они оба чувствовали это всем своим магическим существом, сила предупреждала их и угрожала, напуганная резкой переменой. Энергия в панике прорезала пальцы и перешла в ноги, заставляя броситься обратно, забыв про миссию, про пещеру и всё остальное, заполнив мысли одними только прочитанными словами:

«Если не выйдешь, я уничтожу город»


***


Оба ученика, мокрые и запыхавшиеся от быстрого бега, разом прямо влетели в комнату заседаний, толчком чуть не сбив дверь с петель. Энью открывал рот в попытке что-то сказать, но из горла вылетали только судорожные выдохи и кашель. Энн чувствовала себя получше, — похоже, последний отрезок пути он тащил её на себе — но и она тяжело дышала, прислонившись к стене и схватившись за живот. Отдохнув несколько секунд, они рассмеялись, посмотрев друг на друга, но Левард не понял, почему. В зал пока успели прибыть только учитель и лорд — командиры опаздывали.

— Не беспокойтесь, ваш приятель передал нам сообщение, туда уже выслали отряд, — успокоил их Левард, похлопав по плечам. — Вы молодцы, что среагировали так быстро.

— Проход… — попытался сказать Энью, но только схватился за грудь от прорезавшей боли. Сердце билось как бешеное, от переизбытка кислорода кружилась голова.

— Мы нашли проход, — продолжила за него более-менее успокоившая дыхание Энн. — В километрах пяти отсюда, со стороны гор. Если бы враги узнали о нём, а мы нет…

— Понятно, — лорд Теровин сложил руки в замок и, нахмурившись, приложил к губам. — Спасибо за старания, вы хорошо поработали. Я признаю, что сомневался в ваших способностях, но теперь, надеюсь, мне больше не придётся.

— Спасибо, будем стараться, — прохрипел Энью, напрочь забыв про официальность. Такой способ выразить благодарность показался ему странным, но это лучше, чем ничего.

— Пока не пришли остальные, а они наверняка ещё долго, — вмешался Левард. — Как насчёт подумать над значением этих слов?

— Да, тут ничего не поделаешь, — выдохнул Теровин, — давайте начнём.

— Во-первых, — взял инициативу старик, — Я с уверенностью могу сказать, что магия поработала не простая, может, моего уровня, но скорее всего — выше. Создание стихийной формы — серьезное заклинание, требующее нескольких лет изучения и большого багажа знаний, а ещё идеального контроля. При моих нынешних силах я сумею создать такое, но всего на пару секунд, а не на минуту, как наш противник, — Теровин сильнее сдвинул брови, отчего тени под глазами стали ещё длиннее: эта новость ему точно не понравилась. — Но, с другой стороны, мы не знаем, на чьей стороне неизвестный и кому было адресовано сообщение…

— Уверены, что не кому-то из вас? — Левард в ответ отрицательно помотал головой, ученики непонимающе переглянулись и последовали его примеру.

— У нас нет врагов. Тем, кто появляется, мы обычно не проигрываем в боях, — попробовал пошутить Левард, на что остальные трое подняли глаза к потолку. Старик спешно ретировался. — Не нам, в общем, но тогда кому-то, кто в этом замке. Вы ведь не в числе подозреваемых, лорд Варазек?

— К сожалению, — признался тот. — Если бы так, всё можно было бы решить гораздо быстрее. Разведка сообщила, что вражеская армия не ускорилась, и продолжает двигаться в том же темпе. Конечно, информация с задержкой, но не могли же они преодолеть такое большое расстояние быстрее, чем гонец? Получается, наш противник сейчас один.

— Получается, так, но это не отменяет факта его способностей, так что пойдём вместе, втроём. И без поддержки, раз уж на то пошло: рискуем драгоценными жизнями солдат, которые в такой битве превратятся из помощи в помеху.

— Пойдём куда? — вмешалась Энн.

— Мы с лордом Теровином решили, — Левард поджал губы. — Нет, я предложил, а лорд одобрил вариант, что только мы втроём вступим в противостояние с магом и либо выиграем, либо ослабим настолько, что ему придётся много дней залечивать раны.

— И, пожалуй, идея очень даже хорошая, — подтвердил Теровин.

— Учитель, если вы считаете, что мы готовы, то моя рука не дрогнет, — ответил Энью, произнеся эти слова так, будто они стали чем-то само собой разумеющимся.

— Не вопрос, мастер, — отчеканила, улыбнувшись, Энн.


***


— Какой ужас! Я ответила «не вопрос» на приказ — убить человека, — Эннелим рассмеялась, прикрыв ладонью глаза. — А ведь, кажется, совсем недавно был тот старик на арене. Сколько тогда ты?

— Пятерых, вроде, — ответил Энью, двигая затёкшей рукой. — Я не считал.

— Иногда мне кажется, что вот так — не считать — нормально, — пожала плечами она. — Но потом вспоминаю лица убитых, и понимаю, что я не из тех, кто сделает это без кошмаров по ночам.

— Наверное, я не настолько… человечный, что ли. Приказали, значит, надо, тем более если учитель. Сейчас ещё ничего, но и у меня кошмары, и у каждого мага, даже у старика.

— Он же не подслушивает, да? — прошептала она прямо на ухо. — А то неприлично ведь.

— Поздно об этом думать, — ухмыльнулся Энью. — Даже если не подслушивал, всё равно в курсе. Ночные похождения особо не скроешь.

— О-о-ой, — Энн закрыла лицо руками, всеми силами изображая стыд, но ненадолго. — Нет, на самом деле мне без разницы. Просто мысли в голову не лезут, вот и несу всякую ерунду.

— Знаешь, я рад, что ты тогда это сделала, — признался Энью, поворачиваясь на бок, лицом к девушке. — И первое, что пришло в голову — «почему я не сделал этого раньше»

— Что? О чём ты? — сквозь сон спросила уже закрывшая глаза Энн.

— О твоём подарке… — она в ответ повернулась на другой бок и уставилась на стену, словно одновременно и жалея и радуясь своему выбору, — Спасибо, это было самым невероятным, что я…

— Когда вернёмся с задания, — Энью показалась, что она покраснела, — сможешь почувствовать это ещё раз.

Энью чувствовал себя самым беспомощным человеком на земле. Перед ним открывался мир, где он был всего лишь крупинкой, настоящий, каким он никогда не хотел его видеть, и мир стремился к своей кульминации, к роковому решению, используя превратности судьбы как ступеньки, используя людей как орудие. Он видел, как засасывает его размеренный поток водоворота, как он захлёбывается в накатывающих волнах, как вибрирует и клацает пастью существо в руке. В голове зрели, обжигая остротой крапивы, знания — ненужные, непонятные, навязанные. Всё, что было — испытание — испытание его воли, его слабости, его порочности и благородства его крови. Энью был серединой, обычной серединой, которая, куда бы ни пошла, останется неизменно неподвижным центром. Центром между пустотой и пустотой, между такими же никому не известными серединами. Энью был чертой, чёрным мазком на бесконечности щупалец той татуировки, зрачком, недостойным лицезреть услышанное однажды имя. Он не верил в Бога, и, похоже, Бог так же не верил в него, но это было не всё. Смятение ещё не поглотило разум, не закрепилась на острие нервов комочками пожухлых цветов, потому что был ещё один мир — светоч, огонь, зажжённый в последнем факеле заброшенного подвала. Этим миром была Энн.

— Я трус, просто слабак до мозга костей, — он неестественно, тихо засмеялся, и на глазах проступила краснота. — Я давно хотел рассказать… Я знаю, что не должен, знаю, что только мешаю, но не могу по-другому…

— Энью… — она повернулась и с беспокойством посмотрела в заплаканные глаза. Происходило что-то страшное и в то же время важное, и только интуиция заставила её в тот же момент не выбежать из комнаты, а слушать. Перед Энн был уже не тот человек, которого она видела всего минуту назад.

Смятение было живым существом с собственной волей. Иногда что-то заменяло его, отсрочивая на время дурные мысли, возвращая в мир привычных ощущений и юношеских чувств, но оно неизменно возвращалось, нарастало с каждым неверно проигранной в голове мыслью. Энью был обыденностью, самым обычным человеком — никуда не стремившимся, ничего не испытавшим — и эта обычность с каждым днём всё больше прорастала сорняками спрятанной за самодовольством депрессии и безнадёги, создавая из одного мира другой, из испытания уверенности — испытание воли. Вряд ли человек может осознать это сам, и Энью понимал это, как понимал и то, кто именно натолкнул его на эти мысли, не идущие в резонанс ни с одной из реальностей. Но не знал, зачем.

— Та девушка, я ведь убил её во время сражения. Я многих убил, но так было в первый раз, и я впервые… жалел, — на его лице расплылась странная улыбка, губы стали подрагивать. — Мне кажется, что…

Хотелось выкрикнуть что-то невнятное, высказать всё самому себе, но Хиллеви Навис была не человеком, а чувством, наваждением, которое не описать словами, и, наверное, поэтому к ней так тянуло его застоявшуюся кладку души.

— …Я схожу с ума.


***


Маяк засветился, как только первые лучи солнца ударили в глаза-бойницы сторожевых башен, отыграли бликами на приставленных к стене копьях дозорных, подавая сигнал к смене караула и заставляя только продравших глаза солдат со всех ног рвануть по направлению к воротам главной башни. Над лесом, прорезая редкие облака и расплываясь по голубизне неровными корнями, вился красный стебель огромного растения, свёрнутый из сотен стеблей и листков поменьше, перекрученных и соединённых между собой. Магия расползалась по лесу, сметая одинокие ветки, выкорчёвывая побеги и поднимая смерчи из земли, щепок и опавших листьев. Небо в месте заклинания понемногу багровело от влитой энергии, будто на синюю бумагу капнули водянистой акварели. Стебель звал, тянул к себе и впитывал ветра, заставлял глаза не избранных силой болеть и наливаться кровью сосудов от красного света, не уступающего солнечному.

Все трое проснулись одновременно, и даже сердце Леварда бешено стучало от внезапно впрыснутого адреналина. Народ всполошился. Улица шумела паникой, ломались недостроенные баррикады, ужас охватывал сердца, въедался красными стёклами закрытого стеблем рассвета. Пылали окрашенные в алый окна и зрачки, нагружались повозки и вещмешки, злились и бесновались животные. Город бежал. Энью не помнил, как оделся и вылетел на улицу вместе с запыхавшимися Левардом и Энн, где его сразу же чуть не сбила бегущая из города, подальше от магии лошадь. Они все чувствовали — всё живое чувствовало огромную силу, скопившуюся в стебле, силу, несущую мгновенную, бесповоротную смерть. Люди боялись смерти.

Учитель оценил обстановку быстрее всех и, выбежав на середину дороги, резким вбросом магии остановил двух лошадей, вставших на дыбы и чуть не ударивших его копытами. Медлить было нельзя — от этого зависела не только жизнь этих сотен людей, но и существование сотен городов, целой страны, защищённой их телами, укрывшейся за крепкими стенами Фарагарда. Энью не боялся, как будто общий страх впитал его собственный, как будто один факт того, что такой же ужас и в глазах его учителя, делал его не отбросом, а таким же, как все, обычным. Левард чувствовал атмосферу близкого сражения, и спешить, чтобы не потерять силы, было нельзя, поэтому он замедлил ход и приказал ученикам сделать то же самое. Впереди маячили тёмные волнистые тени леса, искорёженного враждебностью, истощённого забранными жизнями.

Они почувствовали его, как только выехали на прогалину. Этот человек, несомненно, был тем, кого они искали — источником силы, и Энью поморщился от исходящего от него потока холодного света. Он вдруг почувствовал себя настолько беспомощным, что руки в панике затряслись, но он вовремя сдержал порыв страха, сделав несколько ровных вдохов и собираясь с мыслями. Этого человека, нет, для него он был сродни самому Богу — его во что бы то ни стало нужно было одолеть. От этого, от каждого их действия, от малейшего промаха зависело будущее. Энью видел, как забегали глаза учителя. Это был уже не обычный страх. Но об этом не время было думать. Он решил: как бы ни был силён противник, как бы много людей ни сдалось — нужно биться, биться хотя бы за свою жизнь. На стоящем в центре широкой поляны всаднике был лёгкий кожаный доспех, дополненный тяжёлыми железными наручами, поблёскивающими красным и охватывающими всё от кисти до плеча. Поверх был накинул коричневый от пыли плащ, скрывающий рукоять длинного шестопёра. На их стороне, похоже, было только численное преимущество, но с таким разрывом в силах это почти не имело значения.

— Ты — тот человек, кого я ищу? — прохрипел низким басом маг, спрыгивая с лошади и праздным движением руки отправляя её в сторону леса. — Меня зовут Баротиф Ним из Мятежных Земель.

— Может, и так, посланник, — бросил Левард. Энью подумал, что, похоже, события разворачиваются не так плохо и у учителя получится отвлечь его на себя.

— Он сказал, что я узнаю тебя по ауре. У тебя сильная аура.

— Кто это — он?

— Мой Наставник. Ты знаешь, о ком я. Это, — он указал на покрасневшее небо, — его сила.

— Да, точно, припоминаю… И что теперь, всадник? — по лицу Учителя было видно, как он из последних сил старается сохранять спокойствие, но оба ученика чувствовали ауру, прежде никогда не исходящую от мастера — ауру опасности.

Энью показалось, как исказилось лицо врага в неприятной ухмылке, но только показалась. Следующим движением рук он вытащил из-за пазухи минерал — камень жемчужно-синего цвета, перекатывающийся острыми как бритва кристалликами, на вид хрупкими, как сахар, и слабо звенящими в ответ на рокоты ветра. Всадник сильно сжал минерал в ладони, и он искрами посыпался на землю, крошась и рассыпаясь, освобождая что-то кричащее и скомканное, заключённое внутри. В ту же секунду стебель задрожал, разорванный чей-то гигантской рукой, как будто сломались держащие его опоры, заключённые внутри, оттянулись вгрызшиеся в небо корни, разрушительный ветер осел, упав кучами перегноя на застывшие в падении деревья. Но падал он слишком системно и медленно, как будто прежняя магия сменилась на что-то новое, другое, от этого не менее страшное. Над головами разлетелся красным новый поток разрушения, вышедший живым туманом из осколков необычного камня, впитавшийся в стебель и заставивший его свернуться в громадный круг, целиком окруживший прогалину. Магия с грохотом рухнула на землю, взметнувшись вверх языками сотен костров и застыв в наивысшей точке, превращаясь из растения в непроходимый барьер, отделивший поле боя от остального мира.

— Этот барьер тебе не преодолеть, старик. Сколько не бей — он сразу же будет восстанавливаться, — похвастался всадник, сложив руки на груди.

— Это… Это же запечатанное! Как? Такого заклинания… не существует…

— Боишься… Значит, ты не тот, — мятежник надменно хмыкнул и достал из-за спины шестопёр, теперь в его руках казавшийся легче обычной палки. — Тогда сначала устраню помеху, на которую пришлось израсходовать силу Наставника. Нападай, магистр.

Магия свободно потекла в пальцы, как будто только этого и ждала, чувствуя резонанс в окружающем пространстве. Казалось, сама земля колеблется миражами, трещит и ходит ходуном от количества собранных в одном месте энергий. Палец ударил глухой болью, и как по команде гулким эхом на боль отозвалась стена, оттянув её на себя, впитав и сделав собственной частью, сделавшись ещё бордовее и крепче. Синева поднялась по венам до предплечья, выше, чем обычно, и в мозг ударилась волна удовольствия, сдерживаемая только силой воли, и то ненадолго. С мятежником нужно было разобраться сейчас, пока сил ещё достаточно, пока никто не выбыл из строя, и остальные двое, похоже, думали так же. Энью впервые видел, как сражается магистр Арисс, и до этого момента даже не знал, что магию можно поднимать и до локтей, как сделал его учитель.

Левард сделал первый ход, не давая противнику накопить достаточно сил в большее вместилище, и Энью только успел изумиться скорости, с которой тот буквально подлетел ко врагу и нанёс первый, проверочный удар в тело левой рукой. Как ни странно, всадник тоже не стал дожидаться разрешения — сверкнула глуповатая широкая улыбка, и в ту же секунду он оказался на пару шагов левее, делая круг по короткой амплитуде и намереваясь покончить со стариком одним ударом. Скрипнули наручи, потревоженные вырывающимся огнём, врезающимся в полое древко двуручного шестопёра, и Левард еле успел отпрыгнуть, снесённый ветром от удара, на пути доставая из ножен прямой короткий меч. Как будто обменявшись мыслями, все трое одновременно рванулись вперёд с клинками наголо, нанося один-единственный удар с трёх сторон, надеясь хоть как-то попасть по незащищённому месту. Энью наконец-то смог рассмотреть лицо — широкое, прикрытое ухоженными чёрными паклями, испещрённое морщинами на лбу и ямочками на щеках, немного кривое в пропорциях лицо знати, выдающее происхождение надменностью смотрящих сверху вниз затуманенных властью глаз. Этот человек привык к власти, привык склонять на вою сторону или уничтожать влиянием, деньгами, связями. С того времени изменилось только средство.

Резкий взмах шестопёра, прокрученного справа налево, отразил атаки с такой силой, что магия в мечах Энью и Энн встрепенулась и чуть не рассеялась, откинув их на несколько метров назад и заставив перекатиться, смягчая падение. Левард устоял на ногах, но следующий удар по широкой дуге с разворота всё-таки заставил его отступить, хоть и ненадолго. Меч легко лёг на руку и старик на всей скорости, которая у него была, вылетел вперёд, оттолкнувшись и подмяв под себя пласт земли. Ученики не так быстро, но последовали за ним, и в тот момент, когда всадник очередным ударом шестопёра отбил атаку учителя, Энью бросился вниз, под ноги, и, схватившись за землю, немного повернул тело в другую сторону, появляясь за спиной у врага, оказавшегося на самом деле чуть ли не на голову выше него. Ним предугадал движение каждого и, молниеносно сделав единственный шаг вперёд, схватил оказавшегося медленнее Леварда за запястье, швырнул его в сторону, одновременно задевая не успевшую уклониться и полетевшую вслед за учителем Энн. Энью не стал медлить и нанёс колющий удар в ногу, от которого Баротиф ловко увернулся и нанёс такой же шестопёром в голову, при попадании становившийся смертельным, но Энью на это и рассчитывал. Используя силу противника в свою пользу, он, вместо того, чтобы ставить блок, подставил вылетевший из рук меч и дал одному из широких лезвий пролететь в каких-то сантиметрах от лица, для того, чтобы самому приблизиться на достаточное для рукопашного боя расстояние. Маг сделал еле заметное движение корпусом, и Энью, будучи всего в полуметре от брони, со всей силы, со всей скопившейся ненависти ударил в область сердца, выплёскивая в атаку всю магию из правой руки, разорвавшей костяшки. Мгновение замерло, съеденное встретившимися враждебными потоками энергии, будто сам воздух исчез и превратился в застывшее время.

— Открылся, надменная тварь! — выкрикнул он, как будто эти слова, эта насмешка давала ему преимущество, давала статус героя, статус особенного. Под кулаком что-то хрустнуло.

— Неверно, — усмехнулся маг в ответ.

Удар шестопёром по рёбрам выбил из Энью всю уверенность. Он почувствовал, как сжимаются органы, выплёскивая кровь от сломанных рёбер, как безвкусная краснота заполняет гортань, как становится невозможно вдохнуть и как магия заполняет раны, проникая в организм инородным, похожим на желе потоком. Когда Энью, крича и корчась от боли, роняя меч и выплёвывая потоки сине-красной крови, утекающей в барьер, распластался на траве, Ним запустил руку в карман и всё так же надменно посмотрел на остальных, стоявших, опершись друг на друга и тяжело вдыхающих горький спёртых воздух. Из сжатого кулака посыпались знакомые искры второго минерала.

— Неужели вы думали, что такой удар навредит мне? — поморщился Баротиф, смахивая пыль с руки, после чего кивнул в сторону щита. — А так вы только сами усложнили себе жизнь.

— Чёрт… Камень… — прохрипел кровью поднявшийся на колени Энью. — Если бы…

— Если бы не камень, вам бы не пришлось драться с той сотней переместившихся сюда бойцов за стеной, — мятежник пальцем показал в сторону, где слышался топот, прищурив один глаз. — Ты серьёзно намеревался победить, ученик?

— Мы… намереваемся попробовать.

Существо в руке бесилось, просясь наружу, скребя когтями кожу и разрывая вены. Магия утекала через пальцы, просачиваясь из истощённого организма вместес каплями крови и выдохами кончавшихся запасов кислорода. Энью кивнул девушке, мол, последний раз, и пробежал по кругу, оказавшись рядом с остальными, но снова закашлявшись. Эннелим поняла и, повторив его движения, встала в стойку, но Левард движением руки остановил её, и как раз вовремя, потому что Баротиф размахнулся и швырнул закреплённый на верёвке из сплетённой энергии шестопёр. Старик был единственным, кто успел отреагировать, и когда наконечник был в паре метров от головы девушки, он выплеснул направленный поток, схвативший железо, запечатавший и связавший наконечник нитями концентрированной силы. Маг не стал дожидаться, пока его окончательно поглотят, и, дёрнув за такую же концентрацию, вернул шестопёр в руку, крепко схватившись за древко.

— Что теперь, старик? — бросил Баротиф. — Давайте побыстрее, вы ужас как много времени отнимаете.

— Побыстрее, значит… Позвольте, учитель, Энн? — он протянул руку и девушка, понявшая его намерения, положила в неё рукоять своего меча. Левард кивнул. — Сначала — я.

Энью почувствовал, как вливается в тело знакомая магия учителя, восполняет его потоки круговорота силы, даёт ему ещё один шанс — последний шанс победить. Баротиф покрепче перехватил шестопёр и атаковал — яростно, как голодный зверь, растянув до ушей нечеловеческий оскал. Магия влилась в мечи, обдавая их теплом, а тело — металлической прохладой и мятной свежестью ветра. Он не стал защищаться, в этом больше не было смысла, поэтому оба меча резанули воздух, предупреждая удар, и неожиданно сильно для врага врезались в крепкое древко, оставив Нима позади и поцарапав крепкое древко. Это был первый урон, который он смог нанести.

— Неожиданно, братец, — засмеялся маг. — Я недооценил вас, оказывается.

— Выходи.

Руку разорвало на куски мяса и костей, выворотило наизнанку, заволокло иллюзорным чёрным и глазастым — материальным безумием. «Что было настоящим, а что иллюзорным? Хиллеви Навис была настоящей? А Энн? Почему я не могу ни о чём забыть и что из моих чувств — правда? Я же пытался жить нормально, я пытался соответствовать, но разве это тот конец, который я хочу? Я… безумен?» Куски мяса и костей перемешивались, как гигантский стебель, откликаясь пятнами чернил на красной стене. Перед глазами встала татуировка и глаза, что ярче северных звёзд. Лес окутался чернотой: она капала с веток, окрашивала листья и землю, поливала дождём, но они этого не видели — не видели жизней, на которых создавалась каждая новая жизнь, не видели море крови, хлеставшее по еле сопротивлявшемуся барьеру. Они видели только руку, но Энью должен был сейчас собраться, подчинить это море, слиться с ним и во что бы то ни стало уничтожить Баротифа Нима.

Мечи ответили на влившуюся черноту потрескиванием и вибрацией. Где-то закричала Энн, пытаясь вытянуть его из забытья — они не понимают, не понимают, что он не в забытье и никогда не был. Существо подмигнуло половиной глаз, готовое убивать, подчиняться ради смерти и направлять смерть, руку окутал рваный водоворот ночи, затягивающий магию Леварда. Враг не ответил, только принял стойку, увидев опасность, и бросился вперёд, не собираясь больше поддаваться. Мечи одновременно встретили шестопёр и Энью впервые не сделал ни шагу назад, встретив силу большей силой, но Баротиф не был тем, кто просто ждёт своего поражения — он был тем, кто не знает поражения. Тяжёлая рука развернула тело, ломая шестопёр пополам и, встретив куском древка застрявшие мечи, он ударил по больной руке лезвиями с вложенной в них энергией. Энью не успел защититься, но вместо того, чтобы сломать тело пополам, шестопёр застрял в темноте и впитал её, привлечённую большим количеством магии, внутрь себя. Мечи со звоном ударились о землю и Энью, получивший удар ногой по сломанным рёбрам, безвольной искорёженной оболочкой отлетел к стене.

— Энн! Бери его, и уходите! — закричал Левард. — Всё конечно, но вы обязаны спастись! Ради меня, ради лорда Теровина и жизней тех людей, которых вы видели на улицах, уходите!

— Учитель!

— Давай, им нужна ваша помощь.

— Я… поняла, — Энн спокойно улыбнулась учителю и кивнула, прощаясь. В глазах стояли слёзы.

Энн знала, что потом будет ненавидеть себя, знала, что ученики остаются и погибают вместе с наставниками, что им обоим всю оставшуюся жизнь будет нехватать этого человека, но… Сейчас нужно было поступить так, чтобы спасти как можно больше жизней, и в одном этом магистр Левард Арисс был прав. Ноги сами понесли её к Энью, лежащему почти без чувств. Парень оказался тяжелее, чем она думала, и она поудобнее перехватила его руки на плечах. С рук, волос и лица капала кровь. Краем глаза она видела, как рвёт себя напополам учитель, сдерживая концентрацией потока Баротифа Нима, отвечающего ему тем же, и в то же время ещё более концентрированной волной прожигая в защите дыру — последний путь к спасению.

— Ученики уже уходят? — пробасил маг. — Ну и ладно, мне не особо хочется возиться со всеми — хватит и магистра.

Нужно было держаться, держаться до последнего, умереть, но не сдаться, потому что рядом была Энн, та, которая вытащила его на себе, рискуя жизнью, та, кто подарила ему тот поцелуй и которой он обязан, просто обязан его вернуть. Волна крови накатила, обдала его с ног до головы, как только за ними закрылся проход, но это был не конец. Это было не всё, потому что он, Энью, разбил тот злополучный минерал, чёртов камень, который по воле случая вызвал сюда врагов. Это он — причина, или… Солдаты окружали арену прогалины непроходимым кольцом, блокируя все пути отхода, значит, раз они получили указания, возможно, это было не просто случайность, и Баротиф Ним в любом случае сделал бы это? Размышлять об этом не было времени, и Энью сконцентрировал магию в относительно здоровой руке — последний выстрел, последняя помощь.

— Я помогу тебе спастись, — прошептала Энн. Глаза были закрыты чёлкой, но он видел, как из глаз льются не останавливающиеся слёзы. — Пожалуйста, ради меня…

— Нет… — выдавил из иссушенного горла Энью. Это нужно было сказать. Спастись должен был не он. — Энн, прошу…

— Оба не успеем, а времени больше нет. Теперь я решаю…

— Прошу… — Энью пытался заплакать, пытался умолять, но не мог — интуиция, которую он в тот момент ненавидел даже больше самого себя, подсказывала, что нужно оставить силы для бега.

— Не кори себя, — улыбнулась она, но слишком наигранно. — И… когда найдёшь меня, вернёшь поцелуй.

Несколько стрел пролетело рядом, но Энн ловко уклонилась от каждой, вычислив траекторию полёта, после чего, пригнувшись, пролетела вперёд и ударом ноги вырубила одного из мечников, сбрасывая парня на землю позади. Энью больно ударился рёбрами, но сдержал крик, поднимаясь на ноги, тяжело опершись на руку. Энн ударила ещё одного, отлетевшего в союзника, и отскочила назад, защищая товарища и отражая снаряды.

— Беги, давай! — крикнула она, ставя очередной блок и налетая на преследователей.

И он побежал. Направив всю жизненную силу в ноги и глаза, не разбирая дороги, прочь от семьи, прочь от тех, кого любил. В тот момент его поддерживала только ненависть — к собственной слабости, к миру и самому себе, к Эннелим и Леварду за их гибель, к Хиллеви Навис за проклятую руку, к Баротифу Ниму. Существо в руке больше не тревожило его, перейдя к более могущественному обладателю, и боли он не чувствовал, но смерть уже окутывала его, готовая в любой момент забрать себе, говорившая ему что-то отзвуками битвы позади — последней битвы его любимой и его учителя. Только сейчас он понял, как дорожил ими — только горечь утраты заставила его слышать слова, воссоздавать из памяти закрытые ярким блеском воспоминания.

«Причины — это ради кого или ради чего ты сражаешься, главное, чтобы это отзывалось эхом и в голове, и в сердце. Необходимо понимание важности и готовность идти на жертву — именно после осознания поражения приходит победа»

«Зачем нужна победа, если ты уже проиграл?»

Энью не помнил, сколько он прошёл. Лес словно тянулся бесконечно, растущий вместе с усталостью в ногах, держащихся всего на одной мысли: «не упади». Лязг мечей давно стих, уступив шёпоту крон и нашёптыванию слабости, глаза различали только смутные цвета и вблизи уже совсем не видели, но красное зарево где-то далеко позади заставило его обернуться и из последних сил поднять голову к просветам в редкой листве. Это был не рассвет. Энью уже видел это красное зарево — в видении, когда стоял на камне и смотрел в упор на девушку с чёрной татуировкой. Взлетали и рушились, поднятые кровавой силой Баротифа Нима, блоки Фарагардских стен, разлетались чёрные фигурки домов, рассыпались песком многолетние башни, и, так же, как они, рассыпалась внутри его надежда на жизнь. Разломы в земле и смерчи крушили укрепления, разрезали и поднимали вверх остатки человеческих жизней и этими жизнями созданное. Эхо землетрясений долетело даже досюда, ломая ветки и сбивая с ног бесполезное тело. Магия возвещала конец, и к горлу подкатил болезненный кашель. Энью засмеялся…

Мир отступников

Вайесс зашелестела плащом и достала из кармана кусочек задеревеневшего жареного мяса, неприятно захрустевшего коркой между пальцами. На вкус оно оказалось ещё жестче, но она с усилием жадно прожевала и сглотнула, поцарапав нёбо и отряхнув руки о подол рваного тряпья. Далеко впереди, скрываясь за расплывающимися дюнами, маячила сгорбленная широкая спина Бога, то шатающаяся из стороны в сторону, повинуясь порывам ветра, то припадающая к самой земле. Чёрные от песка и копоти руки порылись в остальных карманах, засыпая в каждый ещё по кусочку вездесущей черноты и не обнаруживая почти ничего ценного. Заканчивались запасы от убитого на прошлой неделе зверя, а ещё ежедневно ныли наполовину излеченные раны, так, что она слишком сильно отставала от ведущего. Бог Пустоши не заботился ни о её состоянии, ни о том, насколько сильно она отстанет и может ли потеряться окончательно, так что Вайесс приходилось нагонять исчезавшую в миражах фигурку мизерными остатками сил. Даже теперь, когда и голод, и жажду она чувствовала гораздо слабее, всё ещё приходилось ориентироваться на усталость собственного тела, с каждым днём влиявшую всё сильнее. Болели почерневшие зубы и глаза, каждый день уменьшалась чёткость зрения и чуткость восприятия, так что ночью приходилось идти практически на ощупь — зрачки больше не привыкали даже к звёздной ночи, каждый раз расплывавшейся в пепельно-сером слепом тумане.

Томило отсутствие ориентиров. Горизонт не привлекал взгляд ничем, кроме тусклости меняющегося неба и плавных изгибов казавшихся живыми гор немого песка. Занималась заря, мерцающее в плавленом воздухе солнце кусками красно-жёлтого свинца раскидывало блики и миражи. Усилился шум тишины, как будто сама экосистема была беззвучной, застывшей в секундном, еле заметном движении обмана и страха. Он был вершиной этой экосистемы, этого полу-уродского, полу-природного состояния, заполнившего штилем безмолвия море суши. Но больше Вайесс не чувствовала угрозы, и после Глаза Пустошь казалась ей просто маленьким, запутавшимся в себе, отвергнутым существом. Она чувствовала, как перетекают внизу артерии ядовитых рек, как бьётся невидимое громадное сердце, как собираются, скапливают ненависть к чужеродному разрушительные бури, как движутся, словно волны, всепоглощающие барханы, но была в этой нарисованной в голове картине какая-то ошибка, невставленный кусочек паззла, и ощущения оставались всего лишь ощущениями. Ей была близка отрешённость, неполное, незамаранное одиночество всего вокруг, но Пустошь отвергала её, как ненароком посаженную занозу.

Бог вскинул согнутую руку, приказывая остановиться. Вайесс, всё это время почти не отводившая взгляда, замерла на месте, замечая, как даже от такого незначительного движения песок вокруг него загудел и заворочался, подобно водной ряби. Она видела, как Он медленно протянул пальцы вперёд, словно касаясь чего-то незримого, потом резко схватил и с силой сжал потяжелевший воздух. Землю затрясло, закрутило в водовороте черноты и миражей, по всему телу сильно ударило давление. В глаза полетел собиравшийся в тучи пыли песок, закрывавший обзор, так что пришлось плотнее укутаться в плащ и сделать пару шагов вперёд, чтобы хоть как-то разглядеть черневшую вдалеке фигурку. Пульс огромного организма усилился, как будто в ядовитую кровь впрыснули дозу адреналина, подземные потоки вклинились в новые русла, тряся и раскалывая почву, заставляя всю Пустошь содрогаться в немом плаче и роняя на землю разом потяжелевшее тело.

— Здесь рождаются бури.

Его голос прогремел раскатом грома, прорубил затор из завываний и хлёста усилившегося ветра, разгоняя тяжёлые комья туч одним предвкушением силы. Что-то впереди заблестело, и в следующую секунду там, где только что стоял Бог, выросла громадная прозрачная стена. Вайесс сплюнула заполнивший рот и нос песок и посмотрела в сторону горизонта. Стена — невесомая и словно призрачная, несмотря на свои размеры, — тянулась до самого неба, сколько хватало глаз, и, несмотря на это, внушала некое чувство спокойствия — может, из-за идущего от неё гула, бьющего по ушам после недели постоянной тишины. Песок быстрее захрустел под ногами, и Вайесс скатилась с бархана, в конце всё-таки упав и пару раз перекатившись от недостатка сил. Дыхание часто и хрипло сбивалось, нарушенное резкой сменой трат энергии тела, так что она от боли в груди схватилась за тряпьё и с силой сжала, так, чтобы напряжением перебить всё остальное. Не помогло, и подниматься пришлось долго, опираясь на колени, потом на обе руки, скрипя стиснутыми зубами. По невидимой стене побежали красные отсветы, чем-то напоминавшие то ли молнию, то ли кровоток, расходившиеся секундными волнами от сжатого кулака Бога, становясь всё ярче и ярче.

Песок поднимался в воздух, сдвинутый невесомостью с мёртвой точки, превращаясь во что-то изначально неправильное и злое, будто прозрачная стена передавала ему накопленную ненависть — человеческий, горячий огонь, привычку двигаться и агрессивность. Здесь Пустошь была послушной куклой, которой управляют невидимые шестеренки механизмов, что сильнее её собственной воли. Пульсации красноты не прекращались, каждый раз становясь всё бардовее, разбегаясь трещинами и проёмами по гремящей от напряжения прозрачности. Стена перестала казаться миражом, изображение зазеркалило, показывая только отражение пройденного пути и скрывая от глаз что-то за собой. Она всё же была защитой, барьером, значит, бури были реакцией на вторжение, ответом агрессией на агрессию, всего лишь искажёнными копиями тех, кто пытался здесь пройти.

— Это Зона Аномалий, мы идём к тому, что за ней.

Может, от усталости, а может, по привычке, но в какой-то момент Он показался ей человеком, всего лишь спутником на её пути, и Вайесс чуть не оперлась на Его плечо от усталости, но вовремя одёрнула руку и выпрямилась, словно этим хоть как-то подчёркивала своё оставшееся достоинство. Всё, кроме ощущения окружающего мира, притупилось настолько, что в некоторые моменты она просто переставала чувствовать собственное тело, и даже сама не понимала, как шла вперёд, но всё-таки шла. Ноги подогнулись, и она упала, подставив под себя руки, ставшие больше похожими на кости, чем на человеческие конечности. Он заметил её замешательство, и всего лишь на мгновение брошенный взгляд серых глаз поднял её обратно — шатающуюся от обезвоживания и бессилия.

— Это место… — каждое слово выговаривалось с трудом, но она сталась не показывать боли. — Оно искусственное?

— Я его создал. Зона Аномалий — это проверка. — Бог повернулся и взял её за запястье, поднося еле двигающуюся руку к барьеру. — Коснись.

Рука приложилась к чему-то твёрдому, но тёплому, даже горячему, как пролежавший на солнце кусок металла. От прикосновения по телу и стене побежали красные искры, чем-то похожие на потоки энергии, разливающиеся от Его ладони. Они рассыпались и таяли, оставляя за собой глубокие черноватые борозды, прорезая всё больше и больше ветвистых путей к рокочущей сердцевине. В это мгновение они были едины, всё, что вокруг, было едино, и она как будто смотрела на саму себя то ли сверху, то ли изнутри. Стена проверяла, как проверяла многих людей до неё, смотрела и оценивала самые глубокие намерения. Бог внимательно, не отрываясь, рассматривал трещины, глубоко расходившиеся от её руки, наблюдал, как ломается кромка под взглядом её закрытых глаз, открывая неровный, в человеческий рост проход прямо впереди. Вайесс почувствовала его гораздо раньше, чем увидела, стена пропускала её, давала слиться с собой и как будто подтверждала её уверенность и чистоту намерений перед создателем.

— Так все эти смерти в пустыне, — Вайесс медленно опустила руку и скосила взгляд вниз, на сыплющийся в открывшийся проём песок. Она спрашивала спокойно, даже отрешённо, словно это больше её не интересовало, — это ваших рук дело?

— Не обманывайся, это дело рук людей, пытавшихся войти. — Бог движением руки поправил капюшон и поднял глаза, разглядывая собственное творение. — Стена — это только реакция, отражение их душ, и больше ничего. Я не собираюсь винить ни их, ни себя: всё это — просто результат человеческой натуры.

— Эти ворота… Куда они ведут?

— Пока что вперёд — Бог одёрнул руку, и красные всполохи моментально потекли обратно, собираясь в его ладони, как будто он что-то вытягивал из стены. — Иногда я собираю здесь ошмётки того, что оставляют проходящие… Пустошь сильно мучается.

Он вошёл в проход первым, и стекло на стенках раздвинулось, выворачиваясь наизнанку и пропуская своего создателя. Вайесс шагнула следом, и тело чуть не поднялось в воздух, вдруг став настолько невесомым, что чтобы сделать шаг, приходилось напрягать разве что пальцы ног. Она улыбнулась — впервые за долгое время — то ли от облегчения, то ли от ощущения того, что она наконец-то добралась хоть куда-то после всех бессмысленных скитаний.

— Бессмысленных? — Бог вполоборота взглянул на изрезанное грязными царапинами лицо.

— Простите…

— Бессмысленности не существует. Всё, что ты делаешь, имеет свой резон, и в твоём страдании смысла гораздо больше, чем во всём остальном.

— Я… понимаю.

— Не понимаешь, но… — Его губы тронула лёгкая усмешка, и стекло моментально отзеркалило её, наполнив каверну синеватым светом. — Ни в чём не сомневайся, пока не поймёшь.

Где-то далеко позади с треском закрылся вход, и Вайесс поёжилась — не от страха, а от того, что с противоположной стороны сразу подуло холодом. Стенки сдвинулись, делая проход ещё уже, так, что пришлось идти друг за другом. Они стали ещё мягче, и когда Вайесс проводила по ним рукой, больше не чувствовала визуально острых углов — теперь это больше походило на холодную плазму, постоянно меняющую углы и грани движущихся фигур. Она заметила людей не сразу — сначала ей показалось, что зрение обманывает её, но потом тел стало больше. Застывшие по бокам прохода в жидкой массе, протягивающие к ним руки, они будто молили о помощи, прежде чем снова затеряться в переплетении меняющихся кубов. Нечто в них приковывало взгляд, словно они все просили её, её одну помочь, и что-то связывало их с теми, из Храма. Взгляд — у них был такой же бесчувственный взгляд.

— Они все — такие же, как ты.

На мгновение всё стало неожиданно беззвучным, даже Стена, так упрямо стонущая над головами, замолкла, словно по приказу. Вайесс почувствовала ужасное одиночество, и даже Бог, шедший совсем рядом, был недосягаем. Тишина сковывала, ставила собственные, невидимые барьеры между вещами так, что даже самое близкое отдалялось настолько, насколько это возможно. Прижатая к её спине ладонь вывела её из транса, скинула пелену с глаз, но в следующую секунду ошпарила сильным толчком вперёд и в сторону. Глаза и руки метнулись назад, пытаясь ухватиться хоть за что-нибудь, спасающее от падения в плазму, но ладонь неумолимо продолжала двигать обезвоженное тело, и исхудавшие руки только слепо хватались за спёртый воздух в последней попытке нащупать хоть что-нибудь, кроме пронзительного серого взгляда. Синева встретила её обволакивающим холодом, чем-то похожим то ли на лекарство, то ли на освежающий снег вперемешку с дождём, лицо, а затем и всё остальное медленно утонуло в объятиях расплавленного льда. Почему-то показалось, что так и должно было случиться, что только это — конец её пути, как будто она спала и ей наконец-то снились сны о воде после мучительной сухости и голода.

Что-то коснулось ноги и потянуло вниз, в черноту глубины опустошённых морей, оставляя наверху последний воздух и невесомый снег. Вайесс судорожно вдохнула, задержав дыхание, прежде чем опуститься на самое дно, и лёгкие заполнила жидкая масса вперемешку с воздухом, от которой по телу побежали мурашки. За ногу схватилась вторая костлявая рука, и её потащило вниз ещё сильнее. Чернота страхом отразилась в глазах, заставляя грести наверх в бессвязных попытках выбраться, но ноги хватало всё больше невидимых рук, и слабые потуги оставались тщетными. Пятки коснулись чего-то сыпкого и твёрдого, как галька, и вдруг вернувшаяся гравитация с силой бросила ослабевшую фигурку на колени. В чёрном далёком потолке зияла дыра, через которую место, куда она попала, немного освещалось синим. Уши заложило, от резкой смены давления носом пошла кровь, и она утёрла её намокшим рукавом. Кровь сразу растеклась по ткани, оставляя багровое пятно, и закапала на пол, разбавляя тишину подземелья хлопками ударов по гальке. Словно в ответ на звук, пол со всех сторон зашелестел, и на свет выползли тела, тянущие на трясущихся руках онемевшие ноги. Некоторые ослабели настолько, что просто хватались за других и застывали где-то посередине между смертью и жизнью, поддерживаемые только редкими движениями носителей. Они все были разными: женщины, старики, дети, но тянущиеся руки и сморщенная, зачерствевшая от черноты кожа были одинаковыми. Как черви, эти бывшие люди выползали на свет в немом подражании хоть какому-то существованию, в поиске чего-то, чего сами не понимали, и понимать вряд ли хотели.

Ей было жаль их, жаль тот блеск, что словно вырвали из потемневших глаз, жаль вздувшиеся от предсмертного напряжения вены, и было не слишком важно, кто, почему и когда их сюда отправил — может, Бог Пустоши, а может, всё та же злополучная судьба. Вайесс смотрела, как мучаются те, кому уже не помочь, и из-за этого только стояла, не делая ни шагу из освещённого круга, пока они всё наползали, хватаясь за неё, как за лестницу наверх, протягивая руки к бьющему в широко раскрытые зрачки свету. В этом месте не было ничего, кроме них, так что ни тела, ни одежда не гнили — словно насмешка над самой жизнью, сбежавшей отсюда в мир яркости и наслаждения. Они по очереди вглядывались в её лицо, неловко поворачивая головы и там, где-то в глубине, словно улыбались такому живому и непривычному цвету радужки. В них не было злости или опасности, а в ней не было перед ними страха. Где-то в разуме всплыло ощущение дежавю, настолько далёкое, что казалось, это было ещё до Храма, нет, задолго до её рождения — чувство, связывающее её с этим местом и каждым из полулюдей — но оно пропало так же резко, как и появилось, почти не оставив воспоминания о секундном замешательстве.

Её выбросило наружу, как только последнее существо покинуло освещённый круг, и в глаза, отвыкшие от света, сразу ударила краснота заката, расходящаяся в стене отсветами и бликами по всей её поверхности. Вайесс, шатаясь, поднялась и снова провела рукой по посеревшей стенке — от плазмы не осталось и следа, теперь материал больше походил на кирпич, будто Стена специально запечатала вход в самые тёмные свои уголки. К горлу подкатил кашель, и она оперлась на что-то, выплёвывая комки заполнившей лёгкие жидкости, и с каждым разом в тело возвращалось всё больше усталости — организм отвергал всё извне, заставляя снова чувствовать привычную человеческую боль. Избавившись от плазмы, Вайесс поднялась и поковыляла вперёд, обеими руками опираясь на стены каверны. Где-то впереди зиял выход, и она сощурила глаза, чтобы присмотреться, но свет не давал рассмотреть детали, так что она просто продолжала идти. Бог ждал её, прислонившись боком к своему творению, сложив руки на груди и испуская знакомые красные молнии по всему периметру своего творения.

— Вернулась? — ей показалось, в его взгляде проскользнуло нечто, похожее на удивление. Вайесс в ответ смиренно улыбнулась. — Ты первая, кто вернулся.

— Так это тоже… — она вспомнила, как Он столкнул её вниз, но почему-то внутри не было ни капли злости, как раньше, только смирение, согласие со своей участью.

— Испытание?

Голова упала в песок раньше, чем Вайесс смогла что-либо сделать или даже сказать — глаза просто закатились наверх, тело обмякло, и она рухнула вниз, сбитая с ног усталостью и жаждой. В голове пронеслись воспоминания — бесконечное число её воспоминаний вперемешку с чьими-то другими, и уже невозможно было отделить одного от другого, всё смешалось в один клубок из разноцветных ниток, и каждая была событием, что-то значила, была чем-то важным для обладателя. Боль, очень много боли было в этом клубке, она рвалась наружу, рычала и кусала нитки, разрывая и так бессвязные сплетения. Вайесс поняла — это были их воспоминания, тех людей, что она видела внизу, их надежды, их ненависть к миру, их общее стремление наверх. Этот клубок из страха был сродни чему-то громадному, будто целому маленькому миру, сотканному из переживаний всего лишь пары сотен, но какая сила была в этом едином порыве, одном желании слиться и создать нечто новое и более совершенное. И поломанное, изрезанное, исхудавшее тело было вместилищем для этого порыва, её боль смешивалась с их болью, перешивала её под себя, скраивала с собственной силой воли и ощущением мира. Их боль стала её новым восприятием, которое не спрятать и не убрать, которое вьётся вокруг душащей теплотой летнего зноя и растекается невидимыми потоками.

Вайесс почувствовала, как опустившиеся руки касаются чего-то мягкого, как меховое одеяло растекается по пальцам, вбирая в себя всю скопившуюся немощь, как чьи-то руки опускают её и заворачивают в клубок из удобства, а по горлу пробегает горькая обжигающая ниточка чего-то бодрящего и спокойного одновременно — вроде чая или замешанного лекарства, судя по ударившему в нос запаху. Где-то совсем рядом стало светло, как будто в глаза ударило покрасневшее полуденное солнце. Треск костра навевал хорошие сны, и Вайесс отключилась окончательно, отдавшись странным мыслям о том, что все люди из подземелья, может быть, когда-то были настоящими.

Она сначала даже не поняла, где оказалась. Снаружи, за казавшимся из-за заспанных глаз слишком белым проёмом, гудела человеческая жизнь. Звучали голоса — далёкие и близкие, и хоть слов было не разобрать, это всё-таки была человеческая речь, и на секунду ей показалось, что она в Арденне, и что-то детское и полузабытое всплыло в этом странном выражении лица и поджатых губах. Столько звуков рядом с ней не было долгое, долгое время, и она подняла руки к ушам, чтобы прикрыть от слишком резко вписавшегося в её маленький мирок шума, но потом, подумав, опустила, и глубоко вдохнула полупрохладный утренний воздух, наполняя им застоявшиеся лёгкие. Эта лёгкость — она не чувствовала её с тех пор, как отдыхала последний раз, ей казалось, что слова «уют» она не услышит уже никогда, но это меховое одеяло было таким приятным, и его не хотелось отпускать до тех пор, пока глаза не привыкнут к свету, а тело — к температуре, но даже тогда, наверное, было бы лучше отоспаться ещё немного. Вайесс не знала, было ли это ещё одним испытанием Бога, но сейчас хотелось только прислушаться к желаниям тела и не отвлекаться больше ни на что, включая даже Его.

— Всё ещё хочешь учиться? — она совсем не заметила, как в дверном проёме появилась облокотившаяся на стенку фигура — Бог появился тут так, словно это был его дом, и ничей больше, словно всё, что стояло на проклятой земле — его дом. В ответ Вайесс только плотнее укуталась в мех, предпочтя не отвечать.

— Спрашиваю, потому что у тебя есть задатки, и я не собираюсь тратить их на то, что тебе не по душе.

Вайесс впервые обратила внимание на то, что несмотря на низкий, немного стариковский голос и седые пряди, Бог довольно молод для своего имени. Много кто, включая и её саму, представляли божество обычно как старика, опирающегося на палку или посох, ну или хотя бы чтобы было в таком существе что-то неправильное, несоответствующее нормам. Но сейчас перед ней был всего лишь человек, может, не внутри, но по виду — мужчина лет так тридцати, довольно статный, и даже, по меркам современной моды, красивый, с короткими тёмными волосами, спадающими до глаз, и редкой, неаккуратно обрезанной щетиной. С другой стороны, она сама выглядела гораздо хуже — впалая посеревшая кожа, синяки, складки на лбу — просто исхудавшая до костей оболочка.

— Чего так разглядываешь? — Бог ухмыльнулся и сел недалеко на лежащий ковёр, скрестив ноги. — Нравится образ?

— Образ? — слова давались гораздо лучше, и Вайесс села напротив, покраснев и завернувшись в одеяло как в плед.

— Ты же не думала, что я правда так выгляжу, — улыбнулся Бог, показывая на себя пальцем, — Пока нравится так. Поменяю, если захочется.

— А вы приветливее, чем кажетесь…

— Сейчас, подожди, — Бог порылся в кармане и достал узорчатую тонкую палочку, потом поднялся, вставил её в подсвечник и поднёс к верхушке большой палец. Палочка загорелась и чем-то задымила. — Вот так…

— Это благовония?

— Да, с эфирными маслами, — ответил Бог, продолжая что-то делать с подсвечником, — здесь такое очень любят. Мне тоже нравится, хотя я больше привык к запаху костра. Расслабляет?

— Ещё как… — аромат был и впрямь очень насыщенным, о таком в Арденне она не слышала, — А куда мы попали?

— Что… — Бог замялся, словно обдумывая что-то, и даже не видя его лица, Вайесс чувствовала это задумчивое, напряжённое выражение. — Что тебе рассказывали про отступников?

— Так мы у отступников?! — Вайесс вспылила, но сразу успокоилась, вспомнив, что бывает, если напороться на этот строгий взгляд. — Ладно, что там… Нас когда инструктировали перед походом, давали наводки, но особо ничего важного… Говорили, что много лет назад они предали Арденнцев и выступили против, уйдя жить в глубину Пустоши. Потом ещё про опознавательные знаки и всякую патриотическую ерунду. Не знаю, как остальные, но я не особо верю в то, что пропагандируют, да нет, остальные, думаю, тоже не верят. До базы их никто не добирался, так что сведений и нет.

— Верно, только не до конца.

— Так получается, что всё это время мы не могли найти их из-за Стены и так сами навлекали на себя эти бури? — перебила Вайесс, ошеломлённая своим открытием. — Всё это время их защищали вы? Тогда как они проходят через Стену, если мы не можем?

— Ваши пути различны, поэтому эффекты разные, — бросил Бог, — Не надумывай, скоро сама всё узнаешь.

— Извините…

— Будет тебе… — Бог вернулся на место, поставив ещё две палочки, и, улыбнувшись, снова скрестил ноги. — На самом деле конфликтов особо и не было — просто Арденнцы сумели найти себе безопасный клочок земли, а «отступники» — нет. Есть в глубинах Города что-то, чего боится Пустошь, вот и не подходит близко. Скорее всего, из-за этого так и вышло, не помню точно. Я сам там не был, но у меня понемногу появляются предположения на этот счёт. Во всяком случае, тебе бояться этих людей точно не нужно: от тех, что ты встречала раньше, они отличаются разве что немного цветом кожи. Чувствуй себя как дома, поправляйся.

— А вы?

— Я уйду и вернусь через неделю, и тогда ты дашь мне ответ. Если продолжишь, мы перейдём к тренировкам, если откажешься, я верну тебя домой или куда захочешь. Лови, — Бог достал из внутреннего кармана что-то зелёное и бросил его Вайесс. Яблоко ударилось об мех, скатилось вниз, остановившись рядом с рукой, и застыло, направив черенок куда-то вверх. — Судьба твоя, выбор тоже твой.

Вайесс просто смотрела, ничего не отвечая, как Он поднимается, отряхивает плащ, и выходит, не сводя с неё серого взгляда. В голову ударило смутное чувство тревоги, как будто в этот момент она лишилась чего-то очень ценного, частички себя, к которой она так привыкла. Сладко пахли оставленные резные палочки, и она встала, наблюдая, как вьётся тонкой струйкой дымок и расползается по комнате, оказавшейся небольшой постройкой из чего-то вроде смеси глины и чёрного куста. Она приложила руку к стене — материал отозвался холодным и шершавым, чёрные вкрапления стёкол задрожали сквозняком, приветствуя розоватую бледность руки. Сейчас на ней не было ничего, кроме меха, но холодно не было совсем, как будто даже в эту утреннюю прохладу Он принёс капельку по-настоящему необычной, но какой-то слишком человеческой теплоты.

Зачем она шла за ним? Был ли это секундный порыв или осознанное решение, разложенное по полочкам воспоминаний — она не знала, но что-то внутри настойчиво и невнятно шептало о правильности. Что было на её плечах — наследие Макри или наследие тех полулюдей, передавших её свои мысли? Наверное, ничего из этого: в ней было нечто своё, созданное из разного, но уникальное, и это давало ей силы двигаться. Двигаться… Вайесс села, скрестив ноги как Он, и попробовала помедитировать, в это же время строя в голове логические цепочки. Ей пришло в голову, что даже такое, казалось бы, простое решение, нужно как следует обдумать.

Простое… Почему оно кажется простым? Потому что Бог спас её? Но, с другой стороны, он же и вогнал её в этот бесконечный круговорот иллюзий, и всё ради чего — чтобы… помочь? Помочь ей найти себя, может, избавиться от призраков прошлого и от сомнений относительно будущего. Значит, несмотря на всю отрешённость и жестокость, всё, что он делал, было ради неё, ради её же блага, но зачем — этот секрет он держал при себе. Посмотреть с другой стороны — чему Он может научить её?

— Быть сильной, — ответила она сама себе полушёпотом, — Быть не такой как все. Не бояться терять и уметь сохранять в сердце, что любишь. Расти и улучшать себя.

Вайесс протянула руку и подняла перед глазами яблоко — изумрудное, даже немного зеркальное, оно манило неприкосновенностью и ощущением вкуса, и она надкусила его, почувствовав, как хрустит спелая кожура, а по зубам льётся кисло-сладкий сок, вызывая приятную оскомину. Перед ней был запретный плод — но кто, ей подумалось, запретил его сорвать — может быть, люди сами решили, что он недосягаем, и перестали пытаться? Поэтому люди и не могут научить, как его присвоить. А Он — совсем не человек, или, по крайней мере, не обычный. В Городе единственное, что она слышала и читала в газетах о Нём, была его невозможность. В таких газетах была какая-то житейская мудрость, спрятанная между погорелых строчек, устроившаяся фоном описанных событий, будто все они были о чем-то одном и ни о чем одновременно, будто эта мудрость впитывала в себя самые маленькие доли смысла, заложенного рядовым писакой в элегантно пропечатанные строчки. Ей не нужно было существовать, чтобы довольствоваться собой и грацией своих принципов, ее задачей было проявляться всплесками, взрывами ощущений, перемешанных с односторонним знанием о мире и собственным эго. Такие газеты жгли в подвалах и на площадях, разбрасывали под офисными ботинками и снежно-грязными башмаками, давили и рвали, и все же — они оставались в строчках, написанных в темноте и аккуратно сложенных в конверт, оставались в осторожно, потом все громче и громче сказанных словах, оставались в будущем. Клочки бумаги, словно вездесущая, навязчивая идея, заражали умы разнообразием. Возможно, от отрицания внешнего мира, возможно, от отрицания самих себя, но люди настолько свыклись со слабостью, что поверили в то, будто это единственный образ жизни. Силой, которую они так жаждали, ища себе надуманных врагов, было их собственное страдание, другими словами, их личная слабость, их заскорузлое, трепетно оберегаемое несчастье. Замыкаясь не только за стенами, но и в себе, они ограждали себя от стресса, от возможности верить и являться, от способности принимать невозможное. Катализатором было — увидеть собственными глазами, и может быть, о таких людях Он говорил, упоминая, что она "не первая"? Вайесс усмехнулась, в воображении меряя шагами комнату, и в недоумении подняла глаза. Интересная штука получалась — Бога нет, но он существует. Тогда, возникал самый последний и закономерный вопрос — верила ли она ему?

— Да, верю, — Вайесс опустила голову и улыбнулась тому, что она так долго не могла принять. — Он может научить меня жить так, как я хочу.


***


Место, где она оказалась, не было большим — всего тридцать-сорок небольших домиков, похожих на её, ещё колодец и, в самом центре, арена для битв, всю неделю простаивавшая и убиравшаяся раз в день ребятами лет десяти, сбегавшимися со всей округи. Люди не слишком замечали её, редко выходившую из своего убежища, разве только чтобы купить еды в местном магазине, отличавшемся от остального пейзажа светящейся вывеской, или сходить к импровизированной электростанции, тянущей провод куда-то в глубину чёрных песков. Вайесс немного разбиралась в технологиях, прожив жизнь в Арденне, поэтому на третий день немного помогла жителям с починкой раздатчика, с тех пор каждый вечер приходя на проверку оборудования и установку дополнений. Иногда те самые детишки окружали её, разглядывая незнакомые очертания лица и слушая незнакомую речь, бормоча что-то на своём наречии, немного похожем на Арденнское, но, скорее всего, больше смешанном со старыми языками, ещё сохранившимися в этой глуши.

Чтобы что-то узнать, приходилось объяснять на пальцах, но даже так, хоть и неохотно, но ей рассказывали многое из уважения к принёсшему её человеку, или, может, по Его просьбе — Вайесс не знала. Знала, что его здесь почитают как некоего провидца или что-то вроде того — объяснила торговка — и иногда преподносят ему дары в виде еды или редких камней, от которых он обычно отказывается. Ещё знала, что как раз таки большинство отступников живут не здесь, а в большом городе между песков, куда и тянутся линии электропередач, либо странствуют ближе к Аванпостам, иногда перехватывая патрули и довольствуясь пайками и водой солдат — выживают, в общем, как могут. Вайесс не сказала бы, что к ней относятся враждебно, но всё-таки посматривают с опаской, скосив глаза и ускоряя шаг при встрече. И всё же её никто не трогал — эти смуглокожие, улыбчивые люди продолжали жить так же, как раньше, по возможности избегая изменений или не допуская их совсем. В целом они действительно ничем не отличались, кроме того, что смеялись немного чаще, да и жизнь их была поразмеренней и поспокойней.

Охраняли деревню мужчины — Вайесс ни разу не встречалась с солдатами, но говорили, что как раз сейчас они ушли в главный город за новыми материалами и желающими перебраться сюда. Как она поняла, из города сейчас сбегали, потому что на пятый день пришла истощённая вереница людей — человек десять — и они что-то говорили, судя по реакции и паре слов, которые Вайесс успела выучить, про пески и чью-то гибель. С первого дня она пыталась тренироваться, измождая себя до неунимаемой дрожи в руках и ногах — всё самое простое: отжимания, приседания, пресс, но с самого первого начала протестовало так сильно, что больше пяти раз за подход сделать так и не получилось.

— Твоя боль должна стать не меньше боли Пустоши, её ненависть должна стать твоей ненавистью, её страдание — твоим страданием, — Бог вошёл так же незаметно, как и всегда, прикрыв за собой дверь и застав Вайесс мокрой от пота в попытках простоять в планке хотя бы на пару секунд дольше. Он вывел её из равновесия и она упала на пол, подложив обе руки под голову и тяжело дыша. — Не волнуйся, это всё пройдёт. Как только научишься удерживать свои мысли и воспоминания, силы будет гораздо больше.

— И когда это? — усмехнулась она, безуспешно пытаясь подняться на костлявых локтях.

— Твоя жизнь — это ответственность. Прими на себя Пустошь, и тогда она поможет. Но если возьмёшь боль слишком рано — погибнешь.

— С какой стати, — Вайесс с усилием перевернулась на спину и задышала ещё прерывистее, — Вы мне всё это рассказываете? Я разве согласилась?

— Я понимаю твои намерения так же ясно, как и то, что сейчас эти твои попытки не просто бессмысленны, они ещё и вредят тебе. — Он подошёл и подставил ей плечо, она неуклюже оперлась, будто согласившись с его словами. — Пока прекрати эти глупые выходки, есть способ гораздо быстрее и надёжнее.

— Сдохнуть? — на её лице появилось подобие саркастической улыбки, но Он не поддержал, и Вайесс смутилась, поняв, что шутка была неуместной.

— Сила — это не боевые навыки и не скорость удара. Сила — это знание. Ты должна приобрести знание о мире, знание о судьбе, потому что, если хочешь спасти людей, пойми одну вещь, — он аккуратно усадил её к стенке и движением руки смахнул со лба прилипшую прядь, — спасти человека может только он сам.

— Разве гибель — заслуженное спасение? — Вайесс вспомнила Бена и Макри, точно не заслуживавших своей участи.

— По-твоему, остальные её заслуживали? — поинтересовался Бог, приковав её к месту взглядом. — Никто не заслуживает, ни один человек не хуже и не лучше другого, но такова судьба — их судьба, судьба их окружающих. Меняй её.

— Так вы всё знаете… — эта правда как-то не приходила ей в голову раньше, может, как раз от своей очевидности. Бог оставил этот вопрос без ответа.

— Как насчёт перейти на «ты»? Твой тон слишком сильно идёт вразрез с таким обращением.

— Наверное, так будет проще, — насупилась Вайесс. Ей подумалось, что, и всё-таки, Он очень даже походит на обычного человека.

— Завтра проверим тебя на прочность, — закончил он, установив сменную палочку и направившись к двери, — Отсыпайся и не вздумай делать глупостей, ладно?

— Что за проверка на прочность?

Бог вышел и направился к импровизированному магазинчику, как и все остальные дома, словно неуклюже выточенному из камня, добытого на залежах неподалёку. Полноватая женщина мягко улыбнулась постоянному гостю и быстро забегала по витрине, приводя в порядок попадавшие с покосившихся полок товары. В углу тихо и безмятежно догорали благовония, сделанные из смеси песка и ещё чего-то, принесённого ветрами. Бог не обратил внимания, сделав пару шагов вперёд и незаметно, будто даже не коснувшись шелушившейся обертки, взял со стола черный, словно в копоти, батончик, на котором размашистыми буквами было выведено незнакомое ему слово. Он немного порылся в памяти, выискивая хоть что-то похожее, но к возвращению женщины, вернувшей еду на место, так ничего и не вспомнил. Богу стало интересно, и он шагнул вперёд, вытянув руку и коснувшись пальцев продавщицы. Перед глазами возникла судьба — похожая на киноленту линия, но тянущаяся до самого горизонта, вверх и в стороны, словно созданная им стена, и в каждой крупице кадра переливалось разными цветами событие. Влево — прошлое, и Бог промотал влево, выискивая боковым взглядом момент с батончиком. Он смотрел будто через сетчатку глаза стрекозы, наблюдая разу за каждым моментом в отдельности и за всем целым, не упуская из вида ни малейшей детали в готовности вклиниться и притянуть к себе, чтобы взглянуть поближе. Наконец, выцепив что-то яркое и размытое, он отпустил остановившийся поток событий, после этого побежавший с прежней скоростью и выкинувший его из цепочки воспоминаний. Рука отодвинулась и женщина, ещё раз улыбнувшись, всё же убрала ладонь. Бог заметил, как по её шее пробежала волна мурашек и как похолодела волна возникшей вокруг атмосферы, но виду не подал, выдав сухое «спасибо» и, ничего не покупая, выйдя на улицу и улыбнувшись оттого, что наконец-то узнал название батончика. Где-то далеко застрекотала железно-чёрная листва кустов, и он, остановившись, смял в руке какую-то бумажку, потом бросил и затоптал в сразу накрывший её песок.

— Хороших скитаний тебе, друг! — выкрикнул парень, поднимая руку и подбегая к Богу. На нём был скошенный кожаный жилет и куртка, порванная в области рукавов. На оголённых руках чернели неаккуратные татуировки, изображающие не то линии, не то волны. Бог не ответил. Гатча — так звали парня — подбежал ближе и опёрся ему на плечо, переложив винтовку в другую руку и улыбаясь, но избегая контакта глаз. — Давно вернулся?

— Недавно, — буркнул Бог Пустоши, смахивая с себя надоеду движением плеча. Гатча послушно отошёл, зная, что конфликтовать не стоит. — Дело к вам есть, касаемо девушки, которую я привел с неделю назад.

— С неделю? — поднял брови солдат, взявшись закоптелой рукой за не менее грязный подбородок, измазанный в чёрной золе. — Значит, мы ещё не встречались. Мы с ребятами только вернулись, может, познакомишь, а?

— Не лез бы ты, — предостерёг его Бог, — Сам всё узнаешь, когда надо будет.

— Всё, всё! — замотал головой Гатча, но потом виновато поднял взгляд, словно ребёнок. Впрочем, подумал Бог, они все долгое время оторваны от общества — живут своим умом, и редко возвращаются в родные места. — А когда узнаю?

— Сказано же тебе, — Бог со злостью уставился на виновато отводящего взгляд паренька, на вид не старше шестнадцати, но фигура уже мускулистая от бесконечных тренировок. — Помолчи. Завтра, наверное.

— Завтра? — взбодрился Гатча. — Так отлично!

Бог Пустоши одним движением перехватил поднятую от радости руку. Образы засосали его в себя, но он продолжал держать контроль над нестабильной судьбой, норовившей вылиться наружу через его тело. Где-то за границей остановившегося во времени сознания Гатча начал крениться в сторону, расслабив от невозможности двигаться ноги, но секунд было ещё полно, здесь все события снаружи текли в соответствии с тем, как долго он просматривал эту странную киноплёнку. Иллюзорный Бог промотал вперёд, смахнув её в сторону махом ладони. Образы засветились красным, потекли размытостью по его пустынным ботинкам, испачкали штаны бордовыми каплями. Там, впереди, чем дальше он двигался, тем насыщеннее становился цвет, и вот он уже переливался и отсвечивал злостью и смертью, но Бог умудрялся смотреть сквозь него, разглядывать и запоминать детали, раздвигать застившую взгляд пелену. В какой-то момент он нахмурился, пристальнее вглядываясь в событие, но потом одёрнулся и посмотрел вниз и в сторону, вперив глаза в несуществующий пол.

— Посмотрим, какой из тебя Вершитель, — медленно пробормотал он себе под нос, адресуя фразу пустоте под ногами, и отпустил покрасневшую руку Гатчи. Время потекло — сначала медленно, потом ускоряясь и возвращаясь в нормальный вид. Вскинутая рука окончательно поднялась, но улыбка с лица парня спала, словно он что-то забыл и вспомнил одновременно.

Вайесс перевела дыхание. Такое она видела в первый раз, если не в последний. Она видела, как время застыло, и сначала показалось, что и она двигаться не сможет, момент сковал всё, кроме мыслей, циклично и бесповоротно, мир заскользил по дуге, став чем-то прозрачным, тем, сквозь что можно видеть настоящее, и она видела, как Бог листает страницы, как на ноги ему капает что-то тёмное и страшное, такое, чего быть не должно. Рука двинулась сама собой, с силой сжала онемевшие пальцы на каменном угле дома, так, что ногти заскрежетали о шершавую поверхность. Непонимание пугало её, перед глазами была неизвестность, белая пустота, но ещё больше пугало то, что в этом всём где-то глубоко в рассудке она оставалась спокойна, и в этом маленьком бесконечном мирке из белизны — она могла двигаться. Вайесс стояла позади, так что Бог её не замечал, или замечал, но не показывал виду. Она наблюдала, успокаиваясь и слабо двигая затёкшим от напряжения телом, удивляясь, как пальцы словно проходят сквозь воду или тонкую плёнку, как на плечи начинает давить приятная тяжесть, и как хочется спать, но чёрные, как ночь, картинки, которые смахивал Бог, возвращали её назад, напоминая о чём-то, чего она ещё не видела, вызывая странные, последовательные дежавю, которые сразу же и забывались, похожие на маленькие искорки, пробегавшие и затухавшие в голове в один мимолётный момент.

Когда парень двинул рукой, а белизна начала превращаться в материальное и цветное, она поняла, что всё кончилось. В голове назойливо стучало предупреждение, приказ уходить, но она оставалась на месте, запыхавшаяся, но уверенная. Сердце колотилось, но пару вдохов и выдохов — тихих и глубоких — успокоили ритм, настроив его на нужный лад. Бог сделал что-то ещё — поворот тела, движение лица, — но она их пропустила. Голова раскололась надвое, ударившись бешеной болью в виски и глаза. Её шатнуло, она оперлась на стену, уже не думая ни о чём, кроме того, как быстрее добраться до кровати и выключить сознание, выключить всё: и эту сонливость, и боль в голове, и воспоминания о белом мире, и ощущения, и всё остальное, оставить только наслаждение. На губах пролегла лёгкая улыбка, выцветшие ресницы ударились друг о друга, так сильно, будто у этого хлопка был звук — самый громкий звук в окружавшем её мире. Она инстинктивно зацепилась за угол входа, потом хватилась за ручку двери, и, наконец, рухнула вниз, зацепив порог и сильно ударившись о пол.


***


Арена была центром. Центром этого маленького безымянного городка, центром внимания и эмоций всех его жителей. Как огромный плетёный глаз, она выглядывала из-под земли вереницей каменных и тканевых переплетений, образующих перевёрнутую корзинку с метровым основанием, полузасыпанным песком. По кругу, снаружи, стояли скамейки, но до этого времени они только покрывались сколами и трещинами, делаясь старее и заброшеннее изо дня в день. Крик был первым, что она услышала. Гомон толпы — небольшой, но разраставшийся, будто каждый пытался перекричать предыдущего — эмоционально и со всей силы. Потом заболело плечо и локоть, подложенный под голову — так сильно, что двигать пришлось медленно, разминая затёкший сустав. Показалось, что с движением крик стал громче, но глаза ещё не привыкли к свету, и она потёрла их и сузила, рассматривая плетёные каменистые загородки, такого же цвета пол, и с пару десятков людей на той стороне. Она была внутри арены, без сомнений. В бок что-то ударилось, но не сильно — сначала еле коснулось, а потом с силой толкнуло её на спину, так, что она перекатилась и ударилась о стенку. В глаза посыпался песок, а в голые руки впились кусочки камня, оставив красные вмятины. Вайесс оперлась на пол и поднялась, сплёвывая песок и моргая глазами, одновременно и привыкая к свету, и вычищая забившуюся пыль. Его она увидела сразу — Бог стоял на другом конце арены, но перед ним были ещё шестеро — мужчины в таких же жилетках, как и у неё — все щуплые, невысокие, может чуть больше её самой, но с одного взгляда видно, что жизнь провели не в Арденне, которая не учит суровости выживания. У этих шестерых всё уже было написано на лицах — выражения уверенные, серьёзные, даже бдительные, такие, словно парни готовились защищаться. У каждого в руках было по оружию — в большинстве копья и разного вида мечи, у одного — пара ножей.

— Приятно познакомиться, я лидер этой компании, — светловолосый парень, явно повыше остальных, со странными татуировками, обёртывающими всё от запястий до плеч, протянул ей руку и мило улыбнулся. Ей показалось, что даже слишком искренне. Вайесс подумала, что даже не удивляется, и уже в который раз — если Он был здесь, как ей казалось, значит, всё идёт по его плану. Она протянула руку в ответ и сильно сжала, но он сжал сильнее. — Неплохо, знаешь?

— Вайесс, — представилась она, доверившись парню, но всё равно осторожничая. Под ложечкой неприятно засосало — предчувствие беды, но это предчувствие было настолько знакомо, что внимания она почти не обратила.

— Гатча, — представился парень и глянул на Бога Пустоши. Тот согласно кивнул, но взгляд был направлен на неё. В серых глазах многое можно было прочитать, пока Он разрешал, но Вайесс не стала, увидев одобрение и решив, что этого достаточно. Ей показалось, что Он остался этим доволен. — Скиталец просил нас подготовить тебя. Не знаю, что он за садист и как ты его терпишь, но, в общем, тебе нужно одолеть нас шестерых, так, чтобы мы не смогли двигаться, либо погибли. Мы — с оружием, ты — без. Всё просто.

— Ясно… — наверное, раньше в ней вскипела бы ненависть, или она бы попыталась выбраться, но не сейчас. Сейчас собранные в подземельях Стены души были с ней, и это придавало дурацкой, но всё-таки уверенности. В ней теплилась мысль, что ради этого момента она жила, а ради следующего проживёт этот, и каждый момент был важен, каждый имел значение и не мог не произойти. Ощущение, принесённое из белого мира, заполнило её силой, силой отчаяния и отчаянной уверенности. — Значит, пока не выиграю, дальше не пойдём, да?

— Типа того, — лениво отозвался Гатча за всех шестерых, нервно подёрнув плечами. Вайесс показалось, что он… боится? Нет, не щуплой истощённой девчонки перед ним, но чего-то более глубокого, и она сразу поняла, что это нужно использовать.

— Ладно, давайте с первого раза, — сказала громко, но ком в горле всё-таки сбил голос, и она смахнула ощущение одним взмахом головы. О том, что она действительно может погибнуть, думать не хотелось, даже с тем условием, что, возможно, Бог снова её вернёт. Нельзя было давать слабину, хотя бы пока Он наблюдает. Дальше уже более уверенно, — Справитесь?

— На себя-то посмотри, — буркнул Гатча, сплёвывая в сторону. Толпа загудела сильнее, вскинув руки и запрыгав, постепенно выравнивая гул в один общий ритмичный напев.

Вайесс двинулась первой, даже не поняв толком, откуда взялась эта прыть и агрессия. Гатча подался в сторону, но не успел — был слишком близко, и она ударила его раньше, чем он успел вытащить ножи. Парень отпрыгнул влево на достаточное расстояние, вытер рукой лицо, но не увидел крови. На его лице заплясала ухмылка, мол, зря тебя переоценивал. Вайесс встала в стойку, ответив серьёзным взглядом исподлобья и перепрыжками с ноги на ногу. Тело было неуклюжим, не слушалось, но ей это нравилось: было такое лёгкое чувство эйфории, будто после пары кружек пива, но рассудок оставался холодным. Это напоминало танец, но более вымеренный, спокойный, готовность читать движения — свои и чужие — была в каждой крупинке зрачка, от света расширившегося ещё сильнее. Гатча ударил, как только её взгляд упал на остальных пятерых — сильно, со злостью, как настоящий воин. В глазах читалось не желание убивать, но смирение и готовность к тому, что это произойдёт, готовность принять на себя вину. Его поступь была лёгкой, гораздо более уверенной, чем её, и она споткнулась, заметив, что не успевает уклониться от ножа, и, наверное, эта удача её и спасла. Нож дёрнул воздух перед её лицом и, чиркнув по решётке, отлетел в сторону, брошенный сильной рукой. Следующий удар она уже прочитала, упершись правой ногой в пол и сделав рискованный проворот на обеих, сильно замахнувшись и целясь костяшками в голову. Без подготовки, конечно, ничего не вышло, но зато пришёл адреналин сражения, и ни увернувшийся от удара Гатча, ни образовавшийся небольшой порез на руке не умерили пыла.

Копьё Вайесс заметила в самый последний момент: когда пакли волос перестали лезть в глаза от резкого уворота, оно было у самого бока, и она повторила предыдущее движение, на этот раз ударив в плечо — безрезультатно — и схватившись за древко копья. Дальше её с огромной силой отбросило в сторону, и она покатилась к самой стенке, туда же, куда и в первый раз. Адреналин исчез, провалился куда-то в звон от удара и в треск пальцев, смявшихся в обратную сторону в попытке остановить падение. Двумя ударами — в плечо и в грудь — накатила кровавая темнота, холодом расползавшаяся до кончиков ладоней и стоп, промораживающая и отвергающая кровь, уничтожающая само время жизни. Копья глубоко вошли в ткани, пробив насквозь и неприятно проскрипев по полу, и от осознания этого звука боль была даже страшнее. После пережитого в Пустоши ощущения тела заметно сгладились, позволяя ей держаться в сознании и терпеть чуть дольше, но этого не хватало. Остротой проколотой ножом руки накатила паника, ударила в сознание болью, и целый мир превратился в белый, а потом обратно в цветной, в несколько раз усилив прошлый эффект от возвращения. Белым миром была судьба, смешанная со смертью и с чем-то ещё, наверное с Богом, и эта пустота поглощала её, расползаясь болью, а потом и бесчувственностью по каждой клеточке тела, постепенно докатываясь до рассудка и делая его переплетением из черноты песка и серости металла, из умноженного на бесконечность восприятия и поделённого на два баланса жизни и смерти. Где-то там, глубже, чем самые глубокие подземелья, зашевелилось красным кубом Око, глянуло на неё и закрылось, оставив на поверхности веко из космоса. По Храму прокатился рокот, стены зашевелились и ударились друг о друга, обрушиваясь и хороня под собой таких же, как она, а потом возвращая всё на место и выдыхая дым изо ртов-проходов. Она видела, как на города накатывают волны песка, как хоронят их под собой, ей казалось, что она и есть — и города, и песок, и только уничтожает саму себя, но не может справиться с этим, не может контролировать. А потом всё успокоилось, как будто шторм улёгся в один момент, и её бросило вниз, о штиль, и штиль этот был и болью и облегчением одновременно. И, несмотря на то, что всё в этом пустом и бесконечном мире было частью её самой, штиль был Его частью — спокойный, по-своему тревожный, но не понапрасну, сильный и надёжный, бесчувственный, но человечный.

Она не помнит, когда Бог успевает её возвращать обратно, но оказывается там же, каждый раз открывая глаза на протёртом безнадёгой полу, и каждый раз в её глазах искрится безумная надежда, настолько безумная, что даже она сама её не понимает, а просто чувствует, что она есть. В этой реальности она — боец, боец, который не спит, не умирает, не отдыхает. Ощущения обостряются настолько, что даже после проигрыша, даже теряя сознания, она видит, как Бог склоняется над ней, касается её ран, вливает в неё что-то яркое и светящееся, как газировка, тело начинает гореть и прогорает вместе с болью, и боль тоже горит — будто нечто внутри умирает, обращается в невидимый пепел, поддерживая её, возвращая в мир без утра и вечера, в мир крови и каменного пола. История шла — её история — далеко, за пределы взгляда, осознания, даже предчувствия, в темноте будущего, в рутине безвременных сражений, в ритме её поражений, в аритмичности боя сердца, то останавливающегося, то снова начинающего двигаться, мягким боем вытаскивая из полусна. Она уже знает каждого из противников, знает, что будет дальше, какое движение они сделают, насколько они устали или насколько уверены в себе, их имена, цвет глаз, телосложение, скорость, силу выпада, оружие. Все эти знания у неё внутри, вымещают всё остальное, взгляд концентрируется на точке и она уклоняется, читая каждое движение, читая по дуновениям ветра, дыханию и капелькам пота. Они — её враги, она — это мир, всё, что вокруг, и она опутывает арену корнями ощущений, так, что время словно замедляется, проходит насквозь и смешивается с восприятием всех семерых, передаваясь ей. Она уклоняется, атакует, приседает, подпрыгивает вверх и цепляется за углы всё быстрее и быстрее, так, что удары теперь ломают кости, а движения сотрясают воздух. Поступь становится лёгкой, и всё тело лёгкое — любой поворот получается плавным и аккуратным, пока глаза снова не накрывает красным. Боль она чувствует всё меньше и меньше, до тех пор, пока сломанные от столкновения с оружием пальцы не перестают быть проблемой, пока утекающая жизненная сила не становится нормой.

Храм принял её неожиданно мягко, встретив всё тем же гнетущим весом бесконечно высокого потолка, но теперь она оказалась здесь сразу, будто тогда пришлось вскрывать замок, а сегодня у неё был ключ. Вокруг неё стояли они — все, бывшие людьми, бывшие такими же, как она, ставшие частичками её самой, ставшие отражениями её безрассудства. Двое взяли Вайесс за руки, и она почувствовала идущий от безжизненных кистей холод, ответила на него теплом, чёрным жаром Пустоши, и существа посмотрели на неё с каким-то подобием улыбки. Она улыбнулась в ответ и ускорила шаг, стараясь успеть за несущей её серой толпой. Проход дышал ветром, то втягивая его в себя, то выдувая обратно, и, когда Вайесс вдыхала эту смесь из горькости и режущего глаза дыма, ей казалось, что со стен смотрят две пары глаз — пристально, так, будто чего-то требуют, но что именно, она должна додуматься сама. Ей было страшно — впервые за долгое время — проход смыкал и размыкал челюсти, поглощая воздух, а она шла туда, прямо в пасть, которая ещё совсем недавно была недосягаема, а теперь открывалась перед ней, будто бросая вызов её смелости. Ноги увязли в грязи, как только она переступила порог. Каверна оказалась гораздо уже, чем выглядела снаружи, и Вайесс уперлась в стенки, чтобы не утонуть и с трудом волоча ноги, отталкиваясь не то от стен, не то от кусков спрятанного под грязью пола. Её спутники упорно вели её вперёд, будто не замечая препятствий, легко преодолевая самые топкие места и утягивая её вперёд, заслоняя собственными телами от промозглого сквозняка. Впереди замаячил свет, и сердце сжало настолько сильно, что она подумала, наверное, это — то самое, что чувствуют люди перед смертью. Но вместо того, чтобы потянуть её к себе, вытащить из чёрного болота, свет обдал её жаром, красным, как вечернее солнце, жарким, как выдох.

«Дальше иди сама»

Холод отпустил ладони, и алый жар ещё сильнее прошёлся по коже, выталкивая обратно, въедаясь в кладку каверны щупальцами-вспышками огня, но Вайесс уцепилась за него руками, свернула в верёвку и подтянула себя вперёд, наблюдая, как свет съёживается обратно, прячется за темнотой щелей, пропускает за кулисы Храма. Её звало вперёд, звало нечто важное, что она может узнать только там, обязана узнать. Там был её мир, что-то родственное её ощущению — хорошее или плохое — но душа рвалась, требовала, сокрушала преграды, ломала предчувствия ради объективности — своей, личной объективности. Куб встретил её гробовой тишиной — тот самый куб из стеклянного леса, но не чужой, а будто созданный специально для неё, и, казалось, его грани — отражение граней её сознания, точно так же погружённого в бесконечную темноту с жёсткой опорой. Вайесс ступала по ночи, как по полу, и от шагов разлетались искры, выбивая звенящие ритмы об акустику бесконечной комнаты. Куб встретил её касание знакомой мягкостью, родственной связью, обволакивая сначала кисть, потом запястье, и вот уже перекатываясь живыми волнами к другому плечу, словно в попытке создать изваяние по живой основе. И, несмотря на это, касание было приятным, и Вайесс ощущала, как возвращается что-то потерянное, до этого момента спящее, а теперь как можно скорее желавшее занять своё место. Она была всё ещё там, в опустевшей комнате, но белый мир был за её пределами, даже за пределами Храма, и в этот раз этот мир был не Бога, а её собственный — мир, разделённый напополам стеклом. И на другой стороне, касаясь стекла пальцами, стояла её копия — красное изваяние, точно повторившее всё от складок одежды до формы лица. И Красная тоже была она, только немного другая, другая её часть — часть предопределённости, от которой ни убежать, ни отказаться.

— Привет, — улыбнулась Вайесс. Ей казалось, что именно так нужно разговаривать с самой собой, зная, что вы единое целое. Красная улыбнулась в ответ, в точности повторив угловатость щёк и движение губ. — Я знаю, ты — знание.

— Не совсем, — наклонила голову Красная, — Я — неотвратимость.

— Неотвратимости не существует. Может, только в нашей голове, но не здесь, — Вайесс обвела пальцем мир, до сих пор целиком не понимая, откуда взялась эта уверенность. — Тогда ты — ложь.

— Ты знаешь, что случится?

— Предполагаю.

— Я знаю, — самодовольно, с намёком на превосходство, совсем не так, как должна вести себя объективность. — Я всё-таки твоя судьба.

— Что ты хочешь рассказать? Я же вижу, что хочешь.

— Я — сила, я само по себе доказательство.

— Ты — несменяемость, я — оригинальность, что ты можешь предложить?

— Ответы на вопросы. Факты на предположения.

— Не всяким предположениям нужны факты.

— Мы совсем не разные люди, помнишь? — Красная улыбнулась, как в начале. Выражение дрогнуло, и Вайесс невольно повторила, даже не отдав себе в этом отчёта. — Так ты хочешь знать, кто на самом деле они такие — спрятанные в комнатах Храма и подземельях Стены оболочки?

— Хочу, — призналась Вайесс, и только теперь поняла, что всё это время ей не хватало искренности, не хватало понимания.

— Дети твоего Бога, ошибки вычислений. Искусственные.

— Дети… Бога?

— Он много раз пытался создать такую, как ты, но вместо этого только уничтожал таких, как я. Таких, как мы — все, но таких, как ты — единицы. Он всё это время искал твою волю к изменениям, стремление к независимости решений, поэтому ты — одна на множество.

— Он спас меня.

— Ради себя самого. Никакой он не Бог, а подделка. Если не хочешь быть орудием, просто отдайся мне. — Вайесс приложила руки к рукам Красной, лежащим на стекле, и на секунду показалось, что ладони соприкоснулись, но в следующий миг руки одёрнулись сами собой. Это чувство она испытывала много раз и слишком к нему привыкла.

— Ты — вода. Вода, которая убивает Пустошь.

— Послушай, он… — Красная поджала губы и перешла на шёпот, будто уговаривала. — Он убивал… Он убивал людей. Посмотри на них — ты считаешь, они этого заслужили? Считаешь, они хотели этого?

— Это была их судьба, и ты знаешь об этом лучше меня. А теперь уже ничего не поменять… — Красная насупилась и отвела взгляд. — Так зачем я Ему?

— Я не знаю.

— И ты называешься ложью? Ты не умеешь врать, — ухмыльнулась Вайесс, чувствуя, что инициатива меняется.

— Я не могу сказать.

— Или не хочешь? — Вайесс приставила пальцы к вискам и копнула поглубже, дальше в недра памяти, туда, где Красная спрятала ответы, туда, где всё лежало на поверхности — нетронутое и открытое. Рука потянулась за ними, хватая пальцами воздух, но что-то держало её, не давало смотреть. Вайесс вытянула пальцы ещё дальше, и в тот же момент её вытолкнуло обратно с такой силой, что из глаз пошла кровь, но она, смахнув её рукавом, приготовилась нырнуть обратно. То, что там лежало, нужно было знать, иначе всё внезапно становилось бессмысленным, безосновательным.

— Прекрати, ты нас погубишь, — сухо констатировала Красная, положив голову на кулак и наблюдая за её потугами. — Если так хочешь, сама спросишь, но, чтобы продолжать, тебе нужна я.

— Это из-за тех шестерых? — Вайесс нахмурила брови. — Чего тебе надо?

— Он всё чётко обозначил. В любом случае, выберешь ли ты уйти или остаться — оба пути обагрены кровью. Ты ведь сама всё видела, правда? — Вайесс сухо проговорила «да», воспроизводя в памяти чёткие изображения на картинках Бога — того, как она лишает их — одного за другим — жизни. — Почему не хочешь?

— Ты — искушение, — прошептала она так тихо, чтобы даже ей самой было непонятно, доказывая это самой себе, но Красная услышала и посмотрела с такой надменностью, на которую только была способна. Вайесс неосознанно ответила тем же. — Ты — иллюзия решения, хоть решения и не существует. И ты тешишь себя тем, что ты существуешь, хотя даже в этом не уверена до конца, потому что в этом не уверена и я.

— Я… — впервые в голосе Красной чувствовалось напряжения, но продолжать она не стала.

— Мне достаточно того, что эти люди живы, чтобы не лишать их всего, — тон Вайесс стал увереннее, и, казалось, она сама поверила в то, что говорила. — Мне достаточно того, что Он спас меня, чтобы отплатить. Мне достаточно того, что его называют Богом, и что для меня он — спасительная ниточка, чтобы идти за ним. Мне достаточно делать то, что я хочу, чтобы достигать того, чего хочу.

— У тебя нет вариантов, — пробормотала под нос Красная. — Не выбирай того, чего не существует.

— Я их создам. Я знаю, как, — стекло рухнуло, разлетевшись по белому осколками ночи, порезав руки обеих парой осколков. Из запястья Красной и кисти Вайесс потекла, бурля и пенясь, чернота, капая на пол и оставляя на нём замысловатый рисунок. — Не думай, что предсказать можно всё.

Их руки соприкоснулись и сжались — одновременно и с равной силой — и Красная снова стала кубом, вместилищем знаний, и теперь Вайесс знала, что нужно делать. Перед ней был список, поток событий, она уже видела, как он работает. Даже прикасаясь к нему впервые, казалось, будто она проворачивала подобное уже сотни раз, и пальцы сами находили нужные точки и оси вращения. Вайесс чувствовала, как из недр земли наблюдает Око, как кто-то ещё — невидимый, осторожный, но вездесущий — пристально вглядывается в движения её рук, но на это не было времени: слишком долго она была снаружи, и чем дольше она здесь, тем больше времени с непривычки уйдёт на восстановление. Она всё это видела, одновременно с движением каждого из соперников, с изумлённым — впервые — лицом Бога, с секундными промежутками между атаками и защитой, с каждой мелочью, с потоками ветра и скоростью вдохов. Глаза снова закровили, но нужно было смотреть, и она продолжать наблюдать бесконечность вариантов, выискивая тот самый, нужный, составляя из разрозненных звеньев крепкую цепь. Вселенная падала к ней в руки, и Вайесс держала так крепко, как только могла, потому что в этот раз от этого зависела не только она сама.

— Скажи, — обратилась она к Красной, когда наконец закончила, — Знаешь, кто мы такие, кто все эти люди из Храма? Как нас называют?

— Знаю, — куб заворочался, будто дрожа от неприятных воспоминаний, — Мы Вершитель Эпох.


***


— Снова солнце долго садится, — буркнул Гатча, доедая последний кусок и скобля вилкой по жестяному дну банки. Тушёнка была жирная и мягкая — самое то после жары — но он почти не чувствовал вкуса, в последние дни от усталости просто принимая еду как необходимость. — Не к добру это.

— Веришь в приметы? — парень напротив — судя по шрамам на лице, наверное, самый старший вынул сигарету изо рта, выдувая дым и облизывая подсохшие шелушившиеся губы. — Глупо… для людей твоей профессии.

— Почему это? — усмехнулся Гатча.

— Ну… как сказать, — почесал затылок тот, — Например, как думаешь, разве есть связь между скоростью оборота земли и твоим чёртовым настроением? Вот и я о том же.

— Ну, кто-то же это придумал, — попробовал ответить парень, хотя связи и сам не видел, — значит, может и есть.

— А как насчёт вас? — тот, что со шрамами, повернулся к четырём сидящим в углу — кто на корточках, кто просто на полу. Из одной из рук ловко вылетела карта. Кто-то крикнул «бита» и сгрёб всё в кучу.

— Хрен знает, — пробубнил под нос один — черноволосый — и бросил последнюю карту. Крестовый валет лёг точно посередине импровизированного стола, и победитель закинул за голову руки, показывая, насколько он круче остальных. — Вышел.

— Что? — повернул голову старший.

— Ты тупой что ли? — тот посмотрел на него с таким презрением, что у всех остальных вырвался смешок. — Я вышел. В «дурака» играем, видишь?

— Молодёжь…

— А ты — старик, получается? На пять лет всего старше… — усмехнулся сосед черноволосого, но сразу исправился. — А вообще, я думаю, правда, брехня это всё — приметы ваши. Думать своей головой надо. Нас так учили, и всё, и нечего рассуждать, о чём попало.

— Ты проигрывать будешь тоже своей головой? — уставился на него и на веер из десятка карт последний оставшийся соперник. — Если решил, давай сдавайся, пока ставки ещё маленькие.

— Ещё чего! — на стол полетели две восьмёрки, — Кстати, как там твоя девушка? Не расстались ещё?

— Вмастил, — восьмёрки скрылись под десятками, еле показываясь цифрами на краях, — С чего бы? Твою ж…

— Да вот поэтому, — прыснул Гатча, когда герой-любовник неохотно протянул очередную банку консервов победителю, наблюдая, как победоносно лежит на его тузе козырной король. — Уже столько ваших вещей тут оставил.

— Ты либо играть научись, либо хибарку свою продай, чтоб хоть ставить было что, — присоединился старший, — Еда уже вроде кончилась, а?

— Заткнись, — насупился тот. Остальные рассмеялись. Конечно, всё это было не всерьёз, просто шутка.

— Как насчёт той девчушки, Вайесс? — бросил Гатча, прерывая веселье. Для них это была запретная тема, и до него никто не осмеливался её поднимать. Его — Странника — просьбы не оспаривались, не подвергались сомнениям. Дело было не в том, что они её жалели: они делали подобное уже множество раз и успели привыкнуть, но такое было впервые.

— Ты тоже, — они все чувствовали одно и то же каждый раз, когда копье в очередной раз ранило хрупкое тело, — Боишься её, верно? Эй, реально боишься?

— Ладно, достаточно, нам пора уже, — вмешался старший, и вышел первый, сильно откинув в сторону кусок тряпки вместо двери. — Надо работать.

Солнце садилось действительно долго, и они зашли на арену вшестером, как обычно, когда уже почти стемнело, пока над переплетениями камня включали голубую проводку. Девчонка ждала их там же, невредимая, прислонившись головой к груди и спиной — к основанию клетки. Губы её слабо шевелились, будто сами разговаривали с кем-то, но слов было не разобрать. Всем шестерым дали в руки оружие, и они, шаркая, поднялись на Арену, захлопнув за собой массивную решётчатую дверь. Вайесс поднялась, сначала пошатываясь, но потом с каждым шагом вперёд движения становились увереннее и крепче. Гатча сглотнул и покрепче перехватил рукоять — в этот раз что-то было не так: аура её — если ощущения от человека можно так назвать — была настолько странной и нестабильной, что по коже пробежали мурашки. Ни таланта, ни особого восприятия, чтобы почувствовать это, не было нужно: страх уже витал в воздухе, разносясь горьким запахом и сладким вкусом поцарапанных от напряжения губ.

— Начнём? — вздохнул он, обращаясь не то к самому себе, не то ко всем сразу, и уже сам от себя добавил: — Ты готова?

Девушка не ответила, но голову подняла. Твёрдый, упрямый взгляд, поднятый подбородок, приоткрытый в серьёзной прямой улыбке рот: нет, это был не тот человек, что вчера, не тот, что пришёл сюда, в эту обитель. Гатча невольно подумал о том, насколько же много она перенесла, насколько сильную боль они ей причинили.

— Не стоит меня жалеть, — Гатча увидел, как широко раскрылись глаза наблюдающего за всем Бога, как мимолётное движение Его пальцев выдало нервозность и шок. Сердце забилось быстрее, голова заработала в бешеном темпе — он не мог принять то, что не могло случиться, — Наоборот, я благодарна.

«Она читает мысли?!»

— Ничего такого, о чём ты сейчас подумал. У тебя на лице всё написано чётче, чем на бумаге. Ты спрашивал, готова ли я? Спасибо, что спросил, и да, я готова, — Вайесс поправила чёлку, откинув волосы в сторону. — Нападай.

На любого из них это подействовало бы как красная тряпка, но не на него. Гатча поудобнее перехватил нож — теперь не метательный — и стал наступать, медленно и аккуратно. Вайесс улыбалась, смотря, как выстраиваются пред глазами кадры, расплываясь и превращаясь в мгновения, и как одной только мыслью они смещаются и расползаются по прямой, открывая то, что произойдёт. Она действует первой, делая шаг вперёд, и кадры меняются, расплываясь и снова становясь чётче, но ничего не меняет того, что она их видит, и, самое главное, использует. В голове настойчиво звучит мысль «не убивать», и Вайесс останавливается, вспоминая идеальный порядок действий и наблюдая, как искажаются от страха лица её врагов.

— Недавно я поняла одну вещь, — она вводит их в замешательство, дезориентирует максимально, насколько возможно это сделать словами, заставляет думать и отвлекаться, — Судьба — это действия, просто набор действий, который точно произойдёт, и даже если попытаешься изменить — произойдёт всё равно. Замкнутый круг, правда?

Вайесс увидела, как остекленели на мгновение глаза Гатчи, и бросилась вперёд, удивляясь, откуда в её теле столько неиспользованной энергии. В её движениях не было ничего нереального, но они были точны, словно вымерены по письменному сценарию, и, казалось, сценарий этот она редактировала по ходу. Она поднырнула под боковой удар в голову, выстрелив пружиной из низкого приседа и пробив костяшками точно под рёбра, так что второй нож Гатча использовать даже не успел, согнувшись от боли и упав на пол. Вайесс отпрыгнула в сторону, и точно вовремя — на её месте, в нескольких сантиметрах со свистом пролетело копьё, брошенное самым дальним, и она ушла в сторону ещё раз, увернувшись от сильного выпада другого. Она не смотрела по сторонам, только вперёд, и отчего-то совсем не боялась: может, от того, что теперь знала всё наперёд, даже то, что бояться было нечего, а может, от выработавшейся привычки к боли. Слабость ушла далеко на задний план, оставив только рефлексы и интуицию, только сырое, девственное ощущение себя, и Вайесс казалось, что больше ничего и не нужно. Красная вела себя неожиданно тихо, не протестуя и не мешаясь, возможно, из-за возвращения в форму куба, или просто поддерживала её выбор. Сейчас ей казалось, что только у неё есть выбор, у неё одной, а все остальные ему следуют, воплощают в жизнь, создавая нечто из ничего.

Кривой меч описал дугу рядом с её левым плечом, и Вайесс несильно, но точно оттолкнула нападавшего в сторону, отчего он потерял равновесие и пролетел вперёд, гулко ударившись в стену. Атаки раз за разом не достигали её, всё время только рассекая воздух вместо плоти и скрипя металлом по камню решётки. Вайесс почуяла усилившееся напряжение, смешанное с запахом пота и замедленностью движений, и напала сама, в один момент точным ударом с ноги в корпус откинув на метр парня со шрамами на лице. Может, всё-таки дело было в ней, но Вайесс показалось, что обращаются с оружием они очень неумело — возможно, сказывалась его примитивность и привычка держать в руках огнестрельное, а не холодное. Даже когда несколько нападали вместе, у неё всегда был путь отхода, которого, наверное, в перестрелке могло и не быть. Тогда, что если она попадёт в безвыходную ситуацию даже с этой новой силой? Бывают ли ситуации вообще безвыходными?.. Резаная рана на ноге вывела её из раздумий. Картинка перед глазами на мгновение поплыла, и Вайесс отвлеклась, пропустив удар, но, как только сосредоточенность вернулась, она ловко отпрыгнула в сторону, перегруппировавшись и заново рассмотрев изменившиеся варианты. Ошибаться было никак нельзя, сейчас на кону стояла её победа и даже Его признание.

Вайесс налегла на оказавшуюся рядом во время удара руку и сильно ударила по запястью, так, чтобы ослабить хват. Кисть дёрнулась, и на секунду отпустила, в тот самый момент, как Вайесс потянула копьё и выдернула его в сторону большого пальца оставшейся руки, так, чтобы возможности удержать оружие у соперника не осталось совсем. Следующий удар древком в голову отправил его в нокаут, и она, получше перехватившись, парировала несколько атак справа, прокрутив и отведя от тела опасное остриё, раз за разом норовившее пробить ей бок. Неприятно заныла нога, но она вытерпела — это было необходимым условием. Кровь хлестала нещадно, и Вайесс подумала о том, что срочная перевязка после битвы совсем бы не помешала. Отбив ещё одну атаку, она перешла в наступление, и двумя точными ударами резанула по незащищённым местам, но осторожно, только чтобы обездвижить. Ненужное копьё со стуком отлетело на землю, как брошенная игрушка, и остановилось, застряв в небольшом проёме и жалобно звякнув.

— Ты последний, да? — по-доброму улыбнулась Вайесс, смотря, как поднимается и собирает упавшее оружие Гатча, — Мне, знаешь, очень нравится эта наша черта — способность к импровизации. И когда вдруг доходишь своей головой до того, что, на самом деле, импровизации не существует, разочаровываешься, что ли. Хотя мне всё ещё это нравится — я имею в виду адаптацию, быстрое принятие решений, одним словом — удачу, да?

Гатча не слушал. Где-то в его душе засело пьяное недовольство, злость, пораженческая обида, и вдруг где-то услышанная мысль «не сдаваться до конца» сделала его последним защитником чести отряда, командиром, не покинувшим тонущий корабль. Он не думая ринулся вперёд, положившись только на инстинкты и удачу, только на то, что будущее изменит своё течение ради одной только его незрелой воли. Тени в его сердце наговаривали, фыркая и шипя, что-то страшное и непривычное, и он повторял их слова действиями, продолжая резать лезвиями воздух. Картинки в её голове теснились, накладывались и смешивались друг с другом, но несильно, некритично, и она продолжала защищаться, каждый раз отчётливо уводя от себя смертельную опасность мягкими до грациозности движениями тела. Бог Пустоши хмурился, но не вмешивался, наблюдая, как бесится в немом исступлении отступник и как преуспевает его ученица.

— Фатум… — Гатча оглянулся на Него — безумно и зло, в слепой усмешке над тем, кто ниже, раскрыв круглые, бешеные глаза в беспринципно предложенной слабому помощи. Бог хмыкнул, но взгляд не отвёл до тех пор, пока апперкот его ученицы не выкинул парня из сознания. Вайесс тоже обернулась и посмотрела — с непониманием, но в то же время — с благодарностью и смирением. — Ты видела его?

— Кого?

— Значит, нет… — Бог задумался, подперев рукой подбородок и наблюдая за Вайесс, будто пытаясь в выражении её лица отыскать что-то потерянное. — Ничего, ещё увидишь.


***


Вайесс решила больше об этом ничего не узнавать: всё равно на каждый вопрос Он отвечал либо молчанием, либо просто повторял одно и то же, мол, всему своё время. В конце концов ей это просто надоело, и она сдалась. Где-то внутри каждый шаг отдавался гордостью за то, что и Гатча, и остальные остались живы и всё ещё там, позади, и она ни для кого не стала врагов или объектом ненависти. Кажется, такая простая вещь — понимать, что никто в этих местах не желает тебе зла — но она приносит такое облегчение, и от этой душевной наполненности идти становится проще. Теперь она выглядела совсем по-другому: впалые щёки приобрели нормальную округлость, больше не выпирали рёбра и не ныли суставы — и это всё всего за пару недель нормальной пищи, отдыха и лечения. Она снова шла по пустыне, но природа больше не была врагом — она просто была, и Вайесс наслаждалась тем, как свободно и сильно ступают ноги по чёрному песку, как колышется от ветра на распрямленных плечах подшитая накидка, и как пахнет жарой днём и сладковатой прохладой после сумерек. В это время, когда тени барханов становились длинными, а на горизонте начинали маячить голубые огни поселений, Бог тренировал её, начиная с физических нагрузок, заканчивая боевыми навыками и испытаниями болью.

— Ты должна быть едина с собственным страданием и со страданием этого мира. Твоё с ним единство — источник твоей силы. Боль мира огромна, люди кромсали его тысячи лет, и принимать их грехи только тебе одной, — объяснял Он каждый раз после сражений или длительных пыток. Вайесс знала, что только по одному Ему ведомой, наверняка важной причине Бог не говорит ей всего, и поэтому только верила в то, что сейчас для неё достаточно и этого. — Я забрал тебя из-за врождённой способности видеть путь. Таких много, но ты — первая, кто смог её сам в себе развить. Остальные погибали из-за диссонанса после моего вмешательства — меньшая боль ради предотвращения большей…

Вайесс знала об этом, нет, скорее догадывалась. Красная была права — Бог действительно проводил эксперименты, но она всё ещё не узнала причину, поэтому тоже оставалась правой: её отношение к нему не изменилось ни на йоту. Они шли в Столицу — единственный оставшийся город за пределами Арденны, не поглощённый песком. Ещё Гатча рассказывал ей о том, что там живёт большинство населения, и оттуда же идут все кабели электропитания — источник жизни для небольших деревень, кормящихся только за счёт поставок, охоты и собирательства в лесах, если они есть. Если Арденнцы заходят слишком далеко, угрожая безопасности, в дело включаются регулярные отряды по обороне, постоянно находящиеся на границах и горячих точках, но в большинстве своём в бои вступают только отдельные группы мародёров, кормящиеся за счёт солдатских пайков и носящие их же одежду.

Сражения стали частью её ежедневной рутины. Она ещё ни разу за много дней не победила Его в бою, несмотря на то, что Он не использовал ни усиления, ни какие-то особые техники и приёмы. Он просто сражался, жестоко и без колебаний совершая каждое движение, уверенный в своих силах и слабостях противника. Бог читал её движения опытом и решительностью, даже не прилагая особых усилий, в то время как сама Вайесс даже пыталась заглянуть в белый мир, но после того, как не увидела в Его судьбе ничего, кроме пустоты, бросила эту затею.

— Поэтому ты и тренируешься со мной, а не с кем-нибудь ещё, — говорил он. — Само по себе твоё умение — это вмешательство, но не стоит вмешиваться в чужие судьбы преднамеренно. Если видишь, что поток меняется — сразу прекращай и оставляй всё как есть, чего бы это ни стоило, — по взгляду было видно, что это важно, но Вайесс просто запомнила, пока не понимая до конца, что именно это означает. — Со мной такое не получится, поэтому я хочу научить тебя полагаться только на собственный ум и рефлексы — пригодится.

Пустошь исчезла так резко, что Вайесс даже сначала не поняла, что именно случилось. Просто песок вдруг кончился, уступая далеко внизу, метрах в двадцати под ногами место голой высушенной земле, покрытой редкими кочками и трещинами, будто от этого места его отделял невидимый барьер. По земле вились десятки проводов, закрытых в трубы — больших и маленьких, тянущихся в разные стороны и знакомо трещавшие напряжением. Посмотреть снизу — и стена казалась похожей на огромное цунами, остановившее свой разрушительный поток. Кое-где, местами песок сыпался вниз, и Вайесс чувствовала, насколько сильное напряжение царит в атмосфере, и насколько отчаянно как бы скованная Пустошь пытается пробиться вперёд. Кажется — всего одна трещина, раскол, и тонны песка хлынут внутрь и заполнят всё океаном черноты.

— Ты… сделал? — робко спросила Вайесс, пытаясь коснуться барьера, но только хватая рукой воздух.

— Да, я. — коротко ответил Бог Пустоши.

— Для чего? Для людей? — Вайесс кивнула в сторону горевших огнями где-то вдалеке пятиэтажек.

— Нет, просто… — Он задумался, что-то вспоминая, но слишком наигранно, словно готовил ответ заранее. — Просто я эгоист.

Вайесс подумала спросить ещё, но вовремя успокоилась, после стольких дней вместе уже понимая, когда стоит остановиться и прекратить создавать ненужные проблемы. Она осторожно попробовала ногой песок у края, но тот не падал, сохраняя угол. Здесь он был каменистый и менее сыпучий, и Вайесс, обмотав пальцы обрывками тканей, зацепилась за него и перевесилась за край. Руки держали крепко, но накатило какое-то дурацкое ощущение невесомости и беспомощности, похожее на то, что она испытывала перед походом сюда. Теперь она только рассмеялась своей глупости и полезла вниз, аккуратно скользя по самым крепким участкам импровизированной стены, чтобы не свалиться. Бог спрыгнул, упав совсем рядом, и Вайесс схватилась покрепче, потому что от его падения и так шаткая поверхность заходила ходуном, а по сухой земле от тяжести принятого веса побежали трещинки.

— Чёрт возьми, я тоже так хочу, — усмехнулась она и продолжила спуск, быстрее перебирая пальцами и втыкая в песок носки ботинок.

Дальше шли быстро, чуть ли не бегом, и Вайесс совсем не отставала, а наоборот, поравнялась с Ним, стараясь держать темп. Огни приближались, становясь окнами вместо расплывчатых точек. Вперед слышался гомон улиц, и Вайесс впервые подумала о том, что по-настоящему соскучилась по этому хаотичному, бессмысленному звуку, и что всё-таки, какой бы она ни была, Арденна — место её рождения. Смеркалось, но город всё ещё жил, крича и завывая сотнями голосов на разный лад. Бог поджал губы, и его лицо приняло выражение глубокой неприязни ко всему его окружающему. Вайесс не сдержала улыбки, но шутить не стала, подумав, что, наверное, и шуток он особо не понимает. Столица была огромной — несравнимо с Арденной или, скажем, Храмом, но всё же главная улица, насквозь, как копьё, прорезавшая все остальные, даже в это время суток терялось в огнях, и конца её не было видно совсем. Внутри тоже разницы не было — всё та же Арденна, только победнее и погрязнее — здесь не было защищавшей от бурь стены. На них смотрели с любопытством, интересом, но долго не глазели: Вайесс знала, что встреча с Его взглядом — по-своему испытание.

Церковь стояла прямо в центре города — старая, гораздо старее остальных построек, с побитыми витражами и высокими шпилями маленьких башенок. На самом верху одиноко зиял крест — символ старой веры, отбрасывая на мостовую улицу продолговатую серую тень. Рядом с церковью шастали люди — в большинстве своём обычные, но Вайесс заметила много нищих и попрошаек, пристроившихся у каменной кладки на своих крутках или одеялах. Впрочем, ни её, ни Бога это не интересовало, так что они беспрепятственно вошли внутрь, с силой толкнув в стороны массивные двери. Церковь была совсем маленькая — скамеек людей на пятьдесят, полукруглый верх и обвалившаяся штукатурка, в самом конце — несколько ламп и еле сохранившийся, наполовину разобранный орган. На скамейках было пусто, не считая пары пожилых прихожан. Священник в песочного цвета рясе — широкой и длинной, до самого пола — читал молитву, нараспев проговаривая гласные и иногда перелистывая страницы. В углу, недалеко от крайней подпорки, стояла группа молодых ребят, примерно с ней одного возраста.

— На восемнадцатый день рождения живущие тут проходят испытание, — Он посмотрел на столпившихся у стенки, те в свою очередь взгляд отвели, — И сегодня ты тоже.

— Вместе с этими? — Вайесс кивнула в сторону угла.

— Да, вместе с ними, — Бог потёр виски и сильно раскрыл глаза, приводя себя в чувство. Вайесс впервые видела его уставшим: наверное, так действовал на него город. — Узнаешь всё… мм… когда сама пройдёшь.

— Тебе плохо? — она осторожно положила руку ему на плечо, — Из-за города?

— Не совсем… — он медленно одёрнул и взялся за лоб, подняв чёлку вверх. — Лучше не спрашивай о том, чего знать не следует, ладно?

— Поняла…

Священник остановился и громко захлопнул книгу, потом достал что-то из кармана и положил поверх. В зале повисла напряжённая тишина, потом по полу зашаркали и застучали ботинки — юноши и девушки шли к центру и садились в круг в самой середине прохода, образуя ровный рисунок из тел и скрещенных ног. Вайесс увидела пустое место и села рядом с остальными, взглянув на Бога и убедившись, что всё делает так, как надо. Священник начал читать — не тем голосом и не те слова, что раньше: интонации были ниже и жёстче. Фразы были похожи на его рясу — жёлто-коричневые, безвкусные, незапоминающиеся, резкие, но настойчиво бьющие в голову. Через пару минут перед глазами всё поплыло — задвигались силуэты сидящих, цвета церкви расползались по горизонтали, Его уже не было, и людей рядом тоже не было — они были далеко. Её засосало вглубь и вверх, глаза закатились, как в глубоком сне.

«Если я пройду, расскажете мне всё, что я хочу знать?»

Вопрос был скорее подсознательным, и Вайесс не думала, что Бог услышал её, хоть и надеялась. Она стояла на белом помосте — квадратном и плоском, метров где-то двадцать на двадцать, а вокруг был космос — снизу, сверху, повсюду — миллионы звёзд, фиолетово-голубая бесконечная тьма. Впереди — далеко, но, странно, глаз мог разглядеть всё до деталей — из пустоты вырастал стеклянный, поделённый на сектора купол, а внутри сражались с собой все, кто отправились с ней. Они проходили то испытание, которое были должны — делали выбор, преодолевали препятствия и страхи, побеждали собственные грехи.

— Здравствуй! — окликнул её шероховатый, сладко-приторный голос. Вайесс обернулась. Человек снял чёрную, широкополую шляпу, улыбнувшись и приложив её к груди, а потом одним резким движением вернул её на место, мило, еле-еле поклонившись.

— Здравствуй… — повторила она неуверенно. Мужчине был весь из черноты, как будто всего его, кроме белоснежной улыбки, обтянули чёрной тканью, накрепко прилипшей к телу. Глаз не было видно тоже — только два тёмных, темнее, чем космос вокруг, провала.

— Меня зовут Фатум, — голос теперь был вкрадчивый, осторожный, но приятный слуху. — Я — исполнитель судеб, Судья.

— В чём моё испытание? — поинтересовалась Вайесс.

— Выбирать, — Фатум протянул длинную, узкую руку, и направил указательный палец за её спину, — Между ним и мной.

За её спиной стояло Нечто. Человеческая фигура — ужасная, как самые больные воспоминания, самые извращённые фантазии и фобии, — связанная из сотен кусков других тел, словно личностей у Этого было столько же, сколько частей. Вайесс чуть не вскрикнула, но вовремя закрыла рот руками. Её рвало от ужаса, от человеческого инстинкта самосохранения, велевшего удалиться как можно дальше, от излучаемого Этим безумия, но в то же время это нагромождение непонятного было ей знакомо, и от осознания этого стало ещё неприятнее.

— Хватит путать девушку, — пробормотало Нечто. Голосов у Этого было несколько, но говорило Оно одновременно, так что создавалось ощущение хора, но основной, ведущий голос всё-таки был мужским, — Меня зовут Фабула, я был исполнителем судеб.

— Ты знаешь, — продолжил Фатум, — Почему ты так для нас важна?

— Нет, — отрезала Вайесс.

— Вершитель Эпох — это важность, отличительная особенность, другими словами — избранный человек. В любой истории есть люди, которые оказывают на судьбу остальных и на судьбу всего мира наибольшее влияние. Они могут убивать, творить, создавать или уничтожать, придумывать и возрождать — главное, что они могут создавать больше вероятности в определённых рамках. Ты же не совсем обычный Вершитель…

— У тебя нет рамок, — продолжил Фабула, — Нет барьеров, нет ограничений… Ты свободна выбирать — этим и отличаешься от остальных.

— Я — свобода, он — ограничение, — перебил его Фатум, грозно подняв невидимый взгляд. — Я — послушание, он — хаос. Я — решение, он — проблема.

— Выбирай… — Фабула развёл уродливыми руками. Похоже, у него доводов не было.

— Выбирай жизнь без ограничений, — настаивал Фатум. Вайесс ненавидела, когда настаивают на своём. — Выбирай контроль над смертью, выбирай возможность невозможного, выбирай нарушение моих законов.

— Так это, получается, блат? — рассмеялась Вайесс, смотря, как кривится чёрное месиво лица. — В этом нет нужды. Мёртвые — мертвы, оставьте их в своих могилах.

— Ты не понимаешь, от чего отказываешься! — прокричал Фатум, и в голосе его послышались еле сдерживаемые гневные нотки, — Я тебе нужен!

— Я это уже слышала… — Вайесс снова посмотрела на Фабулу, и почувствовала, чего хочет это странное, неприятное существо. Странным было то, чего оно не хотело — не хотело, чтобы она выбирала его. Она улыбнулась и опустила взгляд, — Интересно, мне нравится…

Вайесс ступила на край квадрата, слушая, как неистовствует за спиной Фатум, рыча, что она обязана выбрать, но она не слушала. Под ней был космос, тот самый, до которого она не могла дотянуться тогда, в Храме, а теперь он был на расстоянии шага. И она шагнула — неизвестно куда, в падение и неопределённость, понимая, что вся её жизнь — неопределённость, осознавая, что единственный путь был — вниз, вернуться назад, вернуться в неясность будущего. Космос пролетал перед ней, как плёнка белого мира, как раскрытая книга. И когда через мгновение он закончился, Вайесс обнаружила себя сидящей посреди главной улицы, перед выходом из церкви, поджавшей под себя ноги и запрокинувшей голову.

«Не достанешься никому»

Барьер упал, и улицы наполнились страхом до краёв раньше, чем это сделал песок. Вайесс закричала — громко, во всю силу, так, что заложило уши, а на лице от напряжения выступила испарина — и уронила голову в ладони, утирая нахлынувшие слёзы. Её трясло так сильно, что не получалось двинуть ни единым мускулом. А грохот всё нарастал, надрывался, приближаясь всё быстрее и быстрее, тогда она закрыла уши и её голос потонул в общем гомоне ужаса и надвигающейся смерти. Пустошь падала вниз, скатываясь с исчезнувшего барьера волнами-цунами, пробиралась потоками между домов, наполняя собой этажи и утонувшие тела — бесповоротно и равнодушно, забирая то, что всегда ей и принадлежало. Вайесс это чувствовала — Пустоши было безразлично, всё равно, её просто спустили с поводка и направили вперёд, и, наверное, даже если бы она хотела, остановиться было невозможно.

«Боишься, Вершитель Эпох?»

Красная насмехалась над ней, всем своим существом показывая торжество и гордость за то, что была права. Перед глазами пролетела жизнь — не моменты, а лица — лица всех людей, которых она видела на улице, замечала мимоходом, лица знакомых и любимых, Его лицо с этой пронзительной лунного цвета радужкой, и снова цунами — неостановимая, безудержная, неистовая стихия, поглощающая на своём пути сам порядок вещей. Этого нельзя было допустить, она так далеко зашла не просто чтобы это закончилось вот так — глупо, абсолютно глупо. Вайесс подумала, что слова Бога об эгоизме совсем не были бредом, как ей казалось: в этот момент всё её существо было эгоизмом, желанием выжить и продолжать существовать, желанием ходить своими ногами по земле.

«Твои варианты безграничны…»

Пустошь покорно отозвалась на её просьбу, как друг, как старый знакомый, так вовремя подавший руку помощи. В пальцы ударила жуткая боль, и Вайесс казалось, будто её перепонки сейчас лопнут от накатившего шума — тысяч, десятков, сотен тысяч предсмертных человеческих голосов. Это была Пустошь — её непримиримость с прошлым, её настоящее сердце. Смех Красной утонул в чём-то небесно-синем и желеобразном, наполнившем её вены и хлынувшем в голову сплошным потоком воспоминаний и сожалений. Вайесс отпускала их, мирилась с ними, выбрасывала их на задворки памяти, забывала их — она чистила Пустошь, как умелый дворник, одним взмахом метлы смахивающий опавшие листья со ступенек подъезда. Она сражалась с болью, и неясно было, кто победит: сможет ли она принять и поглотить страдание, или же память заберёт её. Пустошь наползала на неё щупальцами, хваталась цепкими крючьями и лезла дальше, срывая кожу до кости чернотой, и сейчас Вайесс ненавидела всё за одну только эту непреодолимую, как стена, боль.

— Давай, ты готова! — прокричал Бог прямо ей в лицо, пытаясь заглушить рокот наползающего океана, и схватил за онемевшую руку. — Представь, чего ты хочешь, всем сердцем, всей душой, а потом пойми, что ты это можешь. Если ты смогла пересилить Пустошь, то и это можешь, точно можешь!

— Да… — одними губами прошептала Вайесс и подняла руку, разминая затёкшие пальцы.

— Теперь сосредоточься и максимально детально представь, чего ты хочешь! — продолжал кричать Бог, давая последние наставления. — Давай, максимально детально, поняла? Потом скажи это настолько громко, настолько возможно, уверь в этом себя и всё вокруг!

Кожа светилась синим, поглощала и усваивала его, перерабатывала и превращала в чистую энергию созидания результата. Вайесс чувствовала, как по венам бежит что-то знакомое, но в то же время ужасно далёкое — как алкоголь, но намного чище и естественнее. По венам бежало счастье — удовольствие от момента, наркотик одной секунды — здесь и сейчас, и больше никогда и нигде. Не существовало больше ни Бога, ни мира, но этот мир всё ещё нужно было сдвинуть — её последняя задача, цель, если быть точнее. Но чтобы что-то сдвинуть, сначала это нужно остановить до невесомости, до нулевой точки состояния в пространстве и времени, до нуля всего, что осталось далеко позади всеобъемлющего синего цвета.

— Остановись.

Мир замер на мгновение, и сразу же продолжил бежать, но уже без Пустоши — Пустошь замерла на месте, цунами остановилось, задев всего несколько кварталов, и Вайесс услышала, как неслышно песок бьётся о невидимый барьер — такой же, как раньше, но теперь её собственный, сделанный этими руками и этой мыслью. Людские крики прекращались, и в какой-то момент наступила тишина. Она была везде: на улицах, в головах, в её душе и во всех остальных оставшихся жить душах, тишина витала в воздухе ветерком и ударившем в нос запахом прожаренной на солнце пыли. Синева схлынула, и напала нечеловеческая слабость. Бог поддержал её за голову и осторожно уложил на дорогу, а Вайесс подняла глаза и долго смотрела вверх, пока дымка не заволокла глаза и она не отрубилась окончательно, тяжело дыша и жадно глотая ртом масляный воздух.

— Ты, справилась, ты молодец, — приговаривал Он, смотря, как во сне на её губах играет лёгкая улыбка, — всё получилось, ты справилась…

Бог усмехнулся, закусив губу, и посмотрел вверх, в чистое, перекрытое крышами небо. Теперь всё, к чему он так долго стремился, сбудется, всё сбудется, не может не сбыться…

Костёр

Лес был вневременным, бесконечным, как целая жизнь, как последний её осколок, еле теплящийся у него в руках. Он не мог вспоминать, не мог сожалеть или раскаиваться, потому что времени для этого ещё не хватало. Лес густел, наполнялся запахом листьев и коры, криками птиц и треском ветвей, а Энью продолжал идти, цепляясь за ветки, резавшие лицо и руки, пока от каждого такого прикосновения из глаз текли отвратительно солёные и до боли прозрачные слёзы, а по телу пробегала неунимаемая дрожь. Он ненавидел себя, ненавидел это немощное тело или просто то, что от него осталось, руку, культяпкой висевшую вдоль бока, кровь, капавшую на зелёное — его собственную кровь. Зелёный стал ему претить — он был тошнотворно неприятным, так что голова кружилась, а живот выворачивало наизнанку, заставляя падать или со всей силы облокачиваться на ствол. Он уходил вперёд, но сознание уходило ещё дальше, обгоняя его как минимум на время, как максимум — на расстояние. Одна месть держала их вместе, связывала канатами обещания и ужаса, верёвками семейных и дружеских уз, стоящей перед глазами картиной из чистой боли: смерть учителя, жертва Энн, его, Энью, побег. Силы покидали тело с бешеной скоростью, утекая, выливаясь из ран водопадом из страданий и бесцельного существования. Энью был квинтэссенцией бесцельности, всем тем, что до этого избегал. Злоба вскипала в нём ядовитым пламенем, пробегала жаром по опустошённым венам, ранила сердце.

Энью открыл дверь. Рука с усилием отпустила покрывшуюся мхом ручку, и холод дерева сменился на скрип гнилого пола и шорох мышей. Стало тяжело дышать, и свежий воздух больше не проникал в лёгкие, уступив место затхлости и пыли. В маленьком слуховом окне были видны деревья, но это было совсем другое место, отличное от того, где он был раньше, совсем иное даже по атмосфере, по цветам и образам, возникавшим в голове. Оно не существовало, нигде и никогда, но всё же, он был здесь, и значит, его не существовало тоже, окончательно и бесповоротно. Избушка — старая, старее, чем самые древние здания, которые он видел — ответила на мысль гневным треском и стрёкотом насекомых. На вид комната была небольшой, от силы на несколько человек: покосившийся стол, приставленная практически в упор потрескавшаяся от времени печка, просевшие брёвна стен и изъеденный мышами бесцветный ковёр. Энью пошёл вперёд, задев и уронив единственную табуретку, и она развалилась напополам, сильно ударившись о пол и разлетевшись полегчавшими частями к углам. Дверь напротив тянула его к себе, просила открыть, и он открыл, послушно положив ладонь на такую же шершавую и мокрую ручку.

Он был в той же комнате, снова, но теперь с потолка, выбивая хлюпающий такт, падали капли воды, скатываясь и задевая за острые углы прибитых сверху досок. Вода странно пахла дымом и гарью, резко выделяясь на общем фоне сладковатой застойности и древности, разъедая нос и рот неприятным ощущением жажды и налипшей на тело грязи. Хотелось собрать в руку капли и умыться, убирая скопившиеся грехи, очищая память и душу. Руки сами поднялись к низкому потолку, и по руке скатилась первая едкая, жирная, словно бы восковая капля. Энью слизнул её с руки и протёр второй упавшей в ладонь пропотевший лоб. Кожу защипало, как от спирта, а язык онемел, мешая говорить, но ни двигать губами, ни чувствовать боль он не мог, будто его чувства и возможности были платой за вход в этот бесконечно одинаковый лабиринт.

— Рад видеть, что с тобой всё в порядке, — Энью не сразу заметил Леварда, прислонившегося к печке, но когда обернулся, не удивился, словно так и должно было быть. Перед ним стоял обугленный, мёртвый сосуд, продолжавший из последних сил держать душу и разрушенный силой Нима.

— Учитель, — Левард в ответ поднял почерневшую голову. — Что с Энн?

— Я не видел её, так что, думаю, ещё жива.

— Ненадолго, да? — Энью опустил голову, сказав именно то, что было у него на уме. Изба заставляла не врать.

— Не знаю, как получится, — Левард пожал плечами, и с них посыпалась зола. — Важнее, что с тобой случилось.

— Глупостей много наделал, теперь вот расплачиваюсь.

— Все твои проступки по крайней мере частично и мои тоже, а я, — Левард помолчал, разглядывая новое тело, — за нас обоих, думаю, расплатился сполна.

— Надеюсь, что её эти несчастья обойдут стороной…

— Пожалуй, так будет лучше… — Левард задумался, — Знаешь, я буду очень скучать, правда.

— Я, думаю, тоже, — замялся Энью, — И спасибо. За всё.

— Пользуйся учением с умом, и не погибай понапрасну.

— Хорошо… — Энью помедлил, понимая, что это их последняя встреча, но совсем не показывая виду. Место делало из него совсем не такого человека, каким он являлся на самом деле, — Тогда увидимся, да?

— Да, увидимся на той стороне.

Энью плакал — просто сидел посреди леса и беззвучно плакал, хоть на слёзы влаги и не хватало. Внутри было пусто, настолько пусто, как будто он умер, как будто всё, что было живое вокруг, погибло. Нужно было что-то сделать — что-то грандиозное и невероятное, что напомнило бы ему о том, что он ещё жив и что он единственный, кто ещё жив. Магия сама потекла к нему в руки, впилась в пальцы острыми концами травинок, жалами прошлась по коже от ногтей до запястья, а потом всё выше и выше, заполняя голубизной кровь, излечивая раны физические и нарывая раны душевные. Энергия вливалась в его пустоту, резко заполняя всё до краёв и поднимаясь до самой шеи. Тело пробрало до мурашек, и Энью подумал, насколько сильно это ощущение похоже на вязкость тех капель. Кожа разрывалась и сшивалась обратно, оголяя ткани и выплёскивая кровь, тотчас заполняя организм новой. Энью подумал, что умирает: магия, как ненасытный хищник, пожирала его тело, превращая его существо в чистую силу, но ему всё ещё хотелось больше, и Энью выплеснул её наружу, чтобы хоть на секунду продлить удовольствие. Энергия потекла свободно, разливаясь по кругу и впитываясь огнём в деревья и кусты. Сейчас она была его пламенной злобой, его непотухающей ненавистью, его готовностью умереть, лишь бы уничтожить это страдание внутри вместе со всем вокруг и с ним самим.

Магия взорвалась, в один момент сжигая всё в радиусе двадцати-тридцати шагов, вырывая деревья под корень и плавя камни до плазмы. Угли раскидало далеко в стороны, и со стороны его буйство казалось рождением вулкана. Гнев и сила переполнили его до краёв, поднявшись до кончиков волос, и Энью отдался потоку, одновременно набирая в себя и выплёскивая наружу, создавая единый круговорот из ненависти и боли. Нужно было двигаться вперёд — хотя бы ради Энн, ещё живой, ещё ждущей его, — но он уже не мог, тело не слушалось ни единой команды, прикованное к земле мощным потоком. Горизонт заверчивался вместе с линией его жизни, образуя странный незавершённый круг, деревья вокруг выравнивались, становясь в ряды и распределяя пламя друг на друга в симметричном горении листьев и хвои. Далеко маячили серо-белые горы — Ледяной Пояс — незыблемые ранее глыбы бесстрастия и спокойствия. Горы тряслись, ломались и взмывали вверх, камни, утёсы и пики перемешивались, ломаясь и вздымаясь к небу, превращаясь в спирали титанических плит. Ледяной Пояс стонал и трясся, разрушая сам себя, превращая тысячелетнюю стабильность в минутный ад, становясь хаосом из чужеродности и силы.

— Меня зовут Фатум, — он появился внезапно, как будто ниоткуда, в одно мгновение оказавшись прямо перед Энью. Чтобы рассмотреть, пришлось опустить глаза — единственную часть тела, которая ещё слушалась в запрокинутой голове. — Я пришёл помочь.

— Ос… танови… — Энью почувствовал, что его стали слушаться губы, ещё секунду назад сожжённые в жаре.

— Только когда мы договоримся, — сухо ответил Фатум. Энью с усилием опустил голову и в упор посмотрел в его лицо — веснушчатое, подростковое, перекошенное тенью от широкой чёрной шляпы и шрамом от уха до подбородка. Отсветы пламени страшно играли у голубых глаз, отражаясь в них жёлтым и оранжевым. Парень заметил направление взгляда и галантно снял шляпу, приложив её к груди и выставив напоказ короткую стрижку, с одной стороны грязно спадающую на перекошенную часть лица. — Договоримся о сотрудничестве.

— Чего… ты хочешь? — тело разрывалось от боли, и Энью подумал, что не будь здесь этого человека, он давно бы умер. Человек, нет, существо, или скорее даже иллюзия, созданная его воспалённым мозгом, не торопился, сдерживая пламя только до состояния поддержания жизни.

— Начнём с того, чего хочешь ты, — Фатум вкрадчиво улыбнулся левым уголком губ. Глаза его округлились, как от безумия, но на радужке играли огоньки интереса. — Ты коришь себя за случившееся, но учитель сказал тебе, что твоя подруга ещё жива, поэтому ты постарался выжить. Но в итоге твой эгоизм, твоя боль пересилила желание, и ты сдался без возможности второго шанса. Если бы не я, ты был бы уже мёртв?

— Просто… — он хотел сказать ещё что-то, накричать, обвинить парня во лжи, но головой понимал, что неправ на самом деле сам, — …Останови.

— Получается, я прав, но… Ты ведь всё ещё хочешь пойти за Энн? — Фатум пристально посмотрел ему в глаза, наблюдая, как в них закипает ненависть. — Я знаю, что она у Баротифа Нима, и знаю, где сам Ним, так что мог бы тебе рассказать, но… — он немного помедлил, посмотрев на странное устройство на руке. — Твоя драгоценная подруга смертельно ранена и умрёт в течение, ну, минут пяти — десяти.

— Она правда… жива?

— Правда, не переживай, — Фатум хитро ухмыльнулся. — Но для того, чтобы, Вершитель, я не дал ей умереть, ты должен будешь дать обещание.

— Что… за обещание? — Энью сейчас смирился со всем, даже отдать свою жизнь ради её спасения, даже довериться незнакомцу, в честности которого он не был уверен — всё ради мизерного шанса, ради единственной возможности вернуть Энн.

— Не переживай ты так, всё проще, чем кажется. Даже лучше для тебя: появится возможность освободить твою подругу, — Фатум ехидно поднял одну бровь, вторая не двигалась от атрофии. — Воспользуйся моей силой. У меня её много, я поделюсь, но сам я её пробудить не смогу, тебе придётся нарабатывать навыки самому… Справишься?

— Я… — Энью немного не понял, что Фатум имеет в виду, но и думать об этом времени не было, а он был готов на что угодно, что бы ни подразумевалось под этими его словами. — Да, я согласен.

— Тогда мы договорились, Вершитель? — Фатум, не дожидаясь ответа, повернулся к спиралям гор и щёлкнул пальцами, направив руку в том направлении, где теперь поднималось облако пыли от руин Фарагарда. От пальцев отделилось нечто круглое и зеленовато-огненное, на мгновение зависнув в воздухе, а в следующую секунду устремившееся вперёд, куда-то за сплошную стену деревьев и огня. Фатум отряхнул руки. — Всё, сделано — я послал к ней лечебное заклятие, теперь она исцелится.

— Спасибо…

— Рано благодаришь, ты ещё не выполнил свою часть договора, — Фатум обернулся назад, словно почувствовав что-то из-за пределов круга. На его руке моментально возник синеватый комок, похожий на тот, что он отправил раньше, но теперь больше, темнее и концентрированнее. — Ты… принимаешь эту силу?


***


Хиллеви сидела на самом краю скалы, неудобно подложив под себя одну ногу, вторую — свесив в пропасть. Далеко внизу, за грохотом ветра и шумом листвы, текла речка, ударяясь о камни и звонко перекатываясь из одной выемки в другую. Камень приятно холодил руки и ткань, но она, сощурив глаза, только всматривалась вдаль, туда, где серел дым Фарагардских развалин, не обращая внимания на все остальное. Хиллеви ждала развязки — того, зачем сюда пришёл Ним, она чувствовала — это не могла быть крепость, его хозяину она не нужна, но тогда что нужно? Глаза нетерпеливо шарили по лесу, горам, руинам, но ни в дыму, ни вокруг не было ничего: ни звука, ни движения. Похоже было, что местность практически вымерла, а люди исчезли — моментально и все сразу. Но она всё-таки продолжала ждать, настойчиво вглядываясь вдаль. Предчувствие часто выручало её, и она научилась доверять своим ощущениям. Её молчаливый спутник сидел поодаль, и, наклонившись, раздувал костерок, прикрывая щепки рукой от ветра. Закончив, он подкинул ещё пару дров побольше, удостоверившись, что огонь не потухнет, потом поднялся и присел рядом с ней.

— Нашла что-нибудь?

— Нет пока… — не оборачиваясь бросила Хиллеви. Татуировка едко подрагивала, реагируя на каждое движение ветра, несущего остатки мощной магии.

Лес вспыхнул внезапно, отразившись в воздухе жаром выжженного пламенем круга. Правая щека полыхнула чёрным, и Хиллеви на себе почувствовала, как в мгновение расплавились камни, а земля взъелась, задрожала и полетела в стороны горячими комьями. Она сразу узнала парня, с которым недавно сражалась, но теперь он совсем не был похож на человека: магия заполнила его до краёв, лилась из всех пор тела, разрывала на части существо. Её спутник кивнул, и Хиллеви, оттолкнувшись, спрыгнула вниз, наметив для падения ровную площадку между деревьями. Ударная волна выбила речку из русла и бросила воду на сухие скалы. Деревья прогнулись в стороны, ударившись друг о друга кронами и захрустев ломающими ветками. Это был Он, несомненно — Фатум — его атмосферу Хиллеви не спутала бы ни с кем больше — мерзкая, грязная злоба, чернота, расползающаяся обсидиановыми венами. Фатум был врагом, и, скорее всего, он сейчас пытался подчинить себе Энью, и самое страшное — Хиллеви не знала, каким образом парня вытаскивать.

По стене побежали синие молнии, и огонь расступился и затух, когда Хиллеви перепрыгнула умирающие языки и потянула магию на себя, так сильно, как только могла. Фатум уже был внутри него, и парень разрывался от боли, корчась в агонии и рассыпаясь в пепел. Враг был рядом, но даже здесь Хиллеви не могла его достать, не могла избавиться раз и навсегда от этой живой опухоли, потому что приоритетом было — спасти. Энергия сотнями цепких рук потянулась к ней, постепенно выпуская парня из круговорота страданий, почуяв вместилище посильнее. Она откатилась в метре от Хиллеви, собравшись в кучу и ударив её сплошным потоком силы, рассыпавшей бы обычного человека на части. Хиллеви скомкала её, выпотрошила и выпустила из пальцев, разделив на мельчайшие кусочки и не давая соединиться обратно, разрушив целое на компоненты. Теперь оставалось только надеяться, что аура Фатума, прошедшая через эту мясорубку, рассыпалась так же. Энью осел на землю, сильно ударившись обожжённой головой, и она почувствовала, как гораздо сильнее, чем любая магия, его изнутри разъедает грусть: по почерневшим щекам катились, собирая грязь, слёзы.

Земля по периметру ярко догорала, но уже только догорала, успокоенная исчезнувшим потоком, пока Хиллеви осторожно вешала вырубившегося парня себе на спину. Она ощущала, как ноет разбившийся на осколки разум, и знала, то если сейчас не вернуть его в норму, он потеряет и чувства, и воспоминания — так может этого и хотел Он? Хиллеви направила силу в голову, собирая разбитые осколки, сшивая раскиданные комочки нервов, одновременно от недостатка сил медленно и аккуратно возвращаясь к месту ночёвки. Наконец, всё было готово — неидеально, на скорую руку, но самое главное, что готово. Энью ещё предстояло лечиться, но первая помощь была оказана, а это было на тот момент важнее всего. Вместе со спутником они занесли его в палатку и приложили к обожжённым частям тела пропитанные водой повязки. Магию нельзя было слепо лечить магией — теперь его тело было пустым, и ничем чужеродным заполнять его было никак нельзя, оно при хорошем уходе сможет восстановиться собственными силами. Нужно было всего лишь ждать и надеяться, что Фатум не успел ничего сделать с его рассудком. Повязки надо было менять каждый час — они со временем чернели и начинали пахнуть гнилью, — поэтому Хиллеви постоянно оставалась с парнем, продолжая лечение и понемногу возвращая ему нормальный вид. Энью не двигался и почти не дышал — сейчас его сознание находилось в глубоком сне, и вырывать его резко из такого состояния она не хотела.

Впереди была темнота — одна только темнота, и Энью не то лежал, не то сидел, не то тянул вперёд руки, хватаясь за пустоту. В ней не было ничего: ни его тела, ни цвета, ни чувствительности. Энью думал, что когда умирают, чувствуют холод, но холода не было тоже. Темнота зудила и чесалась, пытаясь избавиться от самой себя, но чтобы исчезла темнота, нужен был свет, а света не было. Она была подкожным нарывом, находясь повсюду и в одной точке одновременно, и это, наверное, было самое мерзкое ощущение, которое может понять человек — опустошённость. Взгляд метался, пытаясь выцепить что-то одно из цельности, но не было видно ни чего-то конкретного, ни даже самих глаз. В какой-то момент — может, прошла вечность, а может, секунда — сквозь темноту потянулись щупальца. Чёрно-бумажные, чернее, чем сама темнота, горевшие огнём, сжигающие всё вокруг, и вдруг стало неимоверно жарко, задрожали связанные нитками стёкла, разлетелись осколки, и Энью потерялся где-то посередине между пустотой и голодом — бесконечной, ненасытной пламенной пастью. А потом появились глаза — глаза цвета полнолуния — серые, как отшлифованный металл и горячие, как расплавленная заря.

Он очнулся резко, как будто из сна его выкинули силой, с одышкой и бегающими глазами, и почему-то лицо Хиллеви, смотрящее на него, было в тот момент самой успокаивающей вещью в целом мире. И всё-таки это была она, та, которую он так долго искал, и которая, судя по всему, и вытащила его из огня. Из огня… Энью задумался, но мысли путались, наталкиваясь на какие-то пробелы в голове и огибая их, пробегая дальше во времени. Он понял — он забыл что-то важное, что-то самое важное из того разговора. Энью напряг память, но от этого только сильнее заболела голова, и Хиллеви просто молча вернула его в лежачее состояние, игнорируя попытки снова сесть. Далеко, за верхушками гор садилось солнце, бросая последние лучи в открытый полог палатки и слепя и так уставшие глаза. Энью попытался повернуться на бок и закрыть лицо руками, попытался вернуться в удобную и мягкую темноту сна, но Хиллеви снова встряхнула его за плечи и повернула обратно на спину. Состояние было отвратительным, ужаснее некуда, всё болело так, что на всё, кроме этого, было наплевать — и на достоинство, и на поведение, и на совесть, и на всё остальное вместе взятое.

В следующий раз он проснулся днём, когда солнце жарило высоко над горизонтом, а Хиллеви рядом уже не было. Энью сел и подвигал затёкшими руками, сгибая и разгибая пальцы, потом пару раз согнул ноги в коленях, убедившись, что всё на месте и работает стабильно. В первый раз он не удержался и упал, но во второй уже получилось, оперевшись, встать и сделать пару шагов к выходу, прикрывая ладонью глаза. Свет ударил в них неестественно ярко, и стало ужасно приятно от природного тепла, сразу покрывшего кожу, как вода. Справа чернели угли догоревшего костра, рядом лежала стопка сухого хвороста, явно недавно собранного. Энью помимо воли улыбнулся: проблемы всё ещё резали голову, но этот момент — яркость, безмятежность, бьющий в лицо ветер — он на секунду, всего на секунду отмёл все сомнения и беспокойства в сторону, оставив место только для здравого смысла. За палаткой ударилась о камень палка — мужчина в капюшоне, которого он видел ещё в таверне, сидел на поваленном бревне и смотрел вниз, одновременно пытаясь вырисовывать палкой что-то на земле. Энью это было неинтересно, и он, развернувшись, пошёл на слышимый из рощи шум. Первое, что сейчас он обязан был сделать — это поблагодарить и уйти. Энн ждала его, и каждая секунда была на счету.

Хиллеви тренировалась, выбрав самый толстый дуб и молотя по нему по очереди прямыми и боковыми ударами. Разлетались в стороны щепки, усеивая землю светло-коричневым, а она продолжала ударять, разбивая в кровь костяшки и не обращая внимание ни на что другое, включая его. От волновой силы крона тряслась, осыпаясь листьями, пока удары становились всё быстрее и точнее, будто усталости для неё не существовало. Чёрная, без рукавов жилетка оголяла покрытые кровоподтёками, открытые до плеч жилистые руки, и Энью смотрел, как с каждым ударом напрягаются мышцы, передавая энергию вперёд, а кожа стягивается к венам, обнаруживая чёткий рельеф и тренированную гибкость суставов. Наконец, она повернула к нему голову, и движением руки подозвала к себе. Энью заметил, как с костяшек на землю упало несколько красных, перемешанных с потом капель. Хиллеви была воином, и её тело уже было оружием — оружием смертельным, и Энью поёжился от осознания того, что вообще существует настолько ужасающая, но в то же время располагающая аура. Что-то похожее он видел всего дважды: в первый раз он потерял семью, а во второй — чуть не потерял себя. Под ложечкой неприятно засосало: Энью не думал, что когда-то будет бояться настолько сильно, но факт оставался фактом — ему было страшно.

— Рада видеть, что с тобой всё в порядке! — крикнула Хилл, дружелюбно помахав, после чего, нахмурившись, осмотрела свою руку и быстрым движением выдернула из неё особенно большую засевшую в пальце щепку. Захлестала кровь, но она будто не чувствовала боли.

— Спасибо… за спасение… — Энью не знал, почему так бормочет под нос. Может, от смущения, а может — от слишком яркого света звёздных глаз. — Я вам обязан жизнью, поэтому, если могу что-нибудь сделать для вас или вашего спутника…

— Глупости не говори! — звонко рассмеялась Хилл. — В таком состоянии-то? Брось, ничего ты нам не должен.

— Да, это правда, — замялся Энью, закинув руку за голову. — Не очень я сейчас полезный…

— Да ну, не обесценивай так уж сильно, — Хилл умышленно недовольно нахмурилась, гримасничая. — Хочешь, вместе потренируемся? Помогу немножко вернуться в форму. Конечно, пока без тяжёлых нагрузок, что-нибудь совсем простенькое…

— Я не против, — Хиллеви в ответ мило улыбнулась и, вытащив из кармана, бросила ему мягкие кожаные перчатки.

— Надевай, — перчатки оказались немного влажными от пота, но удобными, и Энью быстро поработал пальцами, привыкая к новому ощущению. — Это чтобы не травмироваться.

— Хорошие, — бросил Энью, прокрутив каждую руку по паре раз и размяв плечи и шею. — С чем мне драться? С тем же деревом?

— Со мной, — Хиллеви выставила кровоточащие руки вперёд, приняв самую непринуждённую стойку. — Бей по ладоням до тех пор, пока не сможешь меня сдвинуть с места. Силу и скорость ударов можешь выбирать сам — как тебе удобнее.

— Можно на «ты»? — настороженность всё ещё не оставила его, но теперь Энью чувствовал себя раскрепощеннее.

— Почему нет, — пожала плечами Хиллеви. — Давай на «ты».

— А с твоими, кхм, руками, — поинтересовался он, — всё будет в порядке? У тебя кровь… Может, тебе отдохнуть?

— Не переживай, я крепкая, — ухмыльнулась в ответ Хилл, раскрывая ладони. — Начинай уже, не тяни!

Энью раскачался на ногах, поделав короткие прыжки в разные стороны и проверяя устойчивость тела и центр тяжести. Пустота внутри всё ещё зудила, и от этого руки казались тяжелее, чем обычно, но Энью надеялся, что тренировка поможет избавиться от этого надоедливого ощущения. Хиллеви не двигалась, только смотрела ему в глаза, видимо, читая направление следующего удара. Он сделал выпад, одновременно шагнув одной ногой и провернув другую, и кулак коснулся её ладони. На ощупь она была такой же твёрдой и холодной, как камень, и Энью подумал, что сейчас будет что-то вроде «Слабовато!», но ничего такого не последовало: Хилл просто продолжала наблюдать, и, наверное, делать выводы, так что он продолжил. Сила напора возрастала, и Энью чувствовал, как в организм возвращается энергия, но эффект оставался тем же — каждый его удар встречала стена, и неважно насколько он старался. Энью поджал губы и усмехнулся: годы обучения, месяцы практики — и вот результат — он даже не может сдвинуть её с места. На это было жалко смотреть, он — был жалок, и Энью в этот момент был единственно рад тому, что за ними никто не смотрит, а если бы смотрели — точно осудили бы.

— Не думай о всяких глупостях, — перебила очередной удар Хиллеви, и Энью почему-то даже не удивился, что его прочитали, как открытую книгу. — Нет ничего стыдного в том, чтобы быть слабее. Главное — стараться стать лучше, и всё. И ничем больше голову не мозолить.

— Вы… Ты… знаешь, я тобой восхищался, — выпалил Энью, и сразу же пожалел, что сказал так громко. — Ты сильная, ты не боишься, ты даже не чувствуешь боль! Когда я ранил тебя, у меня внутри всё перемешалось, я не знал что делать, а потом уже до меня дошло — я никогда не был сильнее, я никогда не побеждал. Извини…

— Боже, ты так напоминаешь мне себя! — засмеялась Хиллеви. — Нет, правда! Просто одно и то же. О-о-ой, знал бы ты, сколько раз те же мысли приходили в голову мне, точно не извинялся бы.

— Я же… — Энью утёр перчаткой правый глаз, — Я же потерял их всех. Всё из-за моей глупости, я ж не понимал ничего, слепо лез на рожон. Подставлял остальных, тебя чуть не…

— Эй-эй, успокойся, слушай, — Хиллеви вдруг посерьёзнела, подошла, и взяла его за плечо. Глаза её неестественно горели. — Знаешь, что… Ты прошлого не исправишь. Не-ис-пра-вишь! То, что ты сделал, ты уже сделал, и истерить по этому поводу — не выход. Да, ты ещё сопляк и нихрена не смыслишь, да, слабый, но, чёрт возьми, ты исправлять всё, что натворил, собираешься или как?! Если собираешься, так собери волю в кулак и хватить ныть!

— Я понимаю… — Энью опустил голову, и татуировка на её лице гневно задрожала.

— Эй, в глаза мне посмотри! — прорычала Хиллеви. — Не отводи. Что видишь?!

Энью увидел смерть, огромную, чёрную смерть, больше, чем человек может себе представить. Смерть была миром, и мир, заключённый в радужке, был смертью. Ему стало страшно, страшно до жути, как будто он был один в тёмной комнате, но комната была громадной, и самых чёрных углов в ней было столько, что не окинуть взглядом. В этих глазах-звёздах была боль, Вселенская боль, грехи и ошибки многих сотен лет. Он увидел, как яростно клокочет татуировка, ненасытное чёрное месиво из щупалец, зубов, ртов, пастей и всего самого мерзкого и отторгающего, что только смог придумать человек. Из самых глубин мироздания на него посмотрели четыре Ока, и взгляд этот был пронзительно чистым, но не чистым как свет, а чистым, как первозданная тьма, как сама судьба, которой подвластно и время, и расстояние. В этих зрачках не существовало ничего, кроме судьбы — искажённой донельзя, но искрящейся, как гранёный алмаз. В какой-то момент, в момент самого глубокого непонимания, самого глубинного страха, но Энью посмотрел на эту Вселенную осознанно, и вдруг понял, чего он хочет. Он хочет цель, цель любыми средствами.

— Научите меня, — шёпотом, еле слышно произнёс он, но Хиллеви всё поняла и без этой просьбы. — Научите меня, как мне спасти тех, кого я люблю.

— Для тебя ещё не поздно, так что да, я не против! — Хиллеви перешла на свой обычный тон и по-доброму улыбнулась. Энью удивился, насколько быстро она согласилась, но спорить, конечно, не стал: на всё могли быть её собственные причины. — Ты вроде перспективный парень!

— Я кое-что вспомнил, — перебил её Энью, подумав, что это может быть важно. — Я видел человека, там, в огне. Он что-то мне предложил, но…

— Ты принял это? — настороженно спросила Хиллеви. — Ты пойми, от этого зависит очень многое, хорошо, что ты начинаешь вспоминать так скоро…

— Я не знаю, — ответил Энью. Он действительно не знал, но что-то внутри него копошилось, что-то чужеродное и приятное, и Энью никак не мог разобраться, что именно. — Не знаю, честно.

— Разберёмся с этим по ходу дела, хорошо? — вопрос оказался риторическим, потому что Хиллеви так и не дала ответить. — И кстати, если что, я знала, что ты рано или поздно к нам придёшь ещё тогда, в таверне, просто ждала удобного момента, чтобы согласиться, — она снова вытянула руки, призывая продолжить тренировку, и Энью моментально вернулся в стойку.

— К слову, а тот мужчина с тобой — кто он такой? Твой слуга? — спросил он после очередного удара. Хиллеви рассмеялась, видимо, в ответ на предположение про слугу.

— Не забегай вперёд, — строго ответила она. — Узнаешь в своё время.

***


Повозка громко хрустела и скрипела, когда под колёса попадалась очередная яма. Продукты в коробках перекатывались и бились друг об друга, так что Энью никак не мог принять удобную позу, не то, что задремать. Хиллеви наоборот — откинулась, облокотившись на плечо своего спутника, и заснула, подложив обе руки под завязанные в косы на голове волосы. Полотнище шатра с краю порвалось, и теперь развевалось от быстрой езды. Сквозь прореху Энью смотрел на дорогу, уныло подмечая уплывающие назад камни и следы колёс. Хилл сначала часто прикрывала один глаз и поглядывала на него, видимо размышляя о чём-то своём, о чём ему знать не полагалось, но в итоге сонливость взяла верх над любопытством, и она прекратила. Они ехали долго, только изредка останавливаясь на недолгую передышку — тогда все трое выходили размяться и подышать. Вёз их молодой мужчина: Энью сам никогда с ним не разговаривал, но Хиллеви часто болтала с ним в перерывах и они оба много смеялись. Брови у него были тяжёлые и сильно нависали над веками, так что когда он даже немного опускал голову, глаз уже не было видно. В остальном был очень похож на спутника Хилл: такая же редкая седина, даром что немногим старше самой Хилл и гораздо моложе их товарища.

— Не догадался ещё, куда едем? — спросила Хилл, когда они уселись обратно и приготовились к последнему, самому долгому отрезку пути.

— Не особо, — отозвался тот. — Куда-то на границу?

— Почти. В Давиир. Скоро он и правда должен стать пограничным, — Хиллеви натужно выдохнула. — Поэтому и едем.

— Мы собираемся что-то там искать?

— Не что-то, а кого-то. Мы с… — они со спутником переглянулись, и тот еле заметно покачал головой, — Мы с моим другом ищем там, кхм, нашего врага. Сам он не появится, но шестёрок точно пришлёт.

— За этим ты нам и нужен, — Энью впервые слышал, как он говорит. Голос был низким, металлически холодным, но добрым.

— А, вы же так и не знакомились. Нет, он тебя знает, конечно, но ты его — нет, так что… Энью, это Халд, мой… — она запнулась, подбирая подходящее слово. — Брат по оружию, ну или… боевой товарищ. Что-то в этом роде.

— Приятно, — с Халдом они ещё ни разу не встречались глазами: тот постоянно смотрел в пол, так что Энью почему-то думал, что в его взгляде точно будет что-то сверхъестественное. Потом обратился к Хилл. — К делу можно?

— Не торопись, всё по порядку. Собственно, давай проясним, чего мы у тебя попросим, — она подсела ближе к Энью, так, чтобы за шумом её точно было слышно. — По некоторым… эм… причинам мы не можем показываться на глаза некоторым людям…

— Они нас слишком хорошо помнят, — усмехнулся Халд, громко жуя взятое из ящика яблоко.

— К делу. Нас знают, а тебя — нет, поэтому ты идеально подходишь на роль, как минимум, разведки. Я так понимаю, ты уже неплохо знаешь Баротифа Нима? — в глазах Энью загорелся недобрый огонёк, но он промолчал. — Да я по взгляду вижу, что знаешь. Так вот — мне кажется, что именно он нападёт на город. Ты должен найти людей, которые помогут ему, откроют ворота или впустят каким-то другим способом. То есть в Давиире точно есть предатели, и твоя задача — найти причастных и доложить нам, как только что-то обнаружишь.

— Так город огромный! — запротестовал Энью. — Центр всей восточной торговли. Может, есть наводки или какие-то улики? Я не найду без подсказок…

— К сожалению, пока ничего, — она задумалась, похоже, прокручивая что-то важное в голове. — Но ты можешь за счёт лицензии поработать с органами правопорядка. Город большой, здесь точно есть что-то подобное. Проверь сразу список последних происшествий, поговори с местными насчёт здешних авторитетов, и так в итоге на что-нибудь натолкнёшься.

— А насчёт обучения? — ему было неловко про это спрашивать, но он вспомнил, что они всё-таки договорились. — Так у меня не останется времени на тренировки.

— Мы их ещё даже не начали, — улыбнулась Хилл. — Давай по вечерам, либо, если будешь занят, по ночам. В любое время, в общем, каждый день. Я установлю место, и по паре часов буду тебя учить, чтобы всё было честно.

— Хорошо, — сомнения Энью исчезли. — А через сколько приедем?

— Думаю, ещё полдня пути, не больше, — тихо сказала Хилл, поворачиваясь к Халду. — А ты? Не хочешь его учить?

— Мне уже хватит, — буркнул тот и сложил руки на груди, показывая, что оградился от внешнего мира.

— Даже ради меня? — насупилась Хилл. — Не дождёшься от тебя помощи…

— Не надейся, — отрезал тот.

— Чему ты учился раньше? — спросила Хилл, резко сменив тему и обращаясь к Энью. — Мне просто нужно понимать, на каком ты уровне.

— Я в академии учился, — залепетал Энью, собираясь с мыслями и сгре