КулЛиб электронная библиотека
Всего книг - 475124 томов
Объем библиотеки - 701 Гб.
Всего авторов - 221293
Пользователей - 102894

Последние комментарии


Впечатления

Rusta про Кири: Мир, где мне не рады (Юмористическая фантастика)

Весьма неплохо

Рейтинг: +1 ( 1 за, 0 против).
Сварщик Сварщиков про Ищенко: Город на передовой. Луганск-2014 (Политика и дипломатия)

какой бред несет эта баба.
и явно, не луганчанка, или писалось со слов, а аффтор, не зная местной специфики употребления слов, воткнул/ла отсебятину.
нечитаемо. и учить историю по этому опусу я бы детям не давал.

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).
vovih1 про Бурмистров: Антология фантастики и фэнтези-23. Компиляция. Книги 1-13 (Боевая фантастика)

Спасибо за релизы произведений отличных авторов

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).
pva2408 про Тишанская: Проклятье старинного кольца (Альтернативная история)

Ежели есть желание, задайте вопрос автору на Литнет)))

https://litnet.com/ru/book/proklyate-starinnogo-kolca-b374998

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).
Сварщик Сварщиков про Тишанская: Проклятье старинного кольца (Альтернативная история)

вопрос залившему
где тут альтернативная история?
RE:задайте вопрос автору на Литнет)))

сходил.у автора указано
RE:попаданка в другой мир_приключения_магия приключение фантастика приключения дружба становление героя

попаданцы-да, есть.

альт. история-нет

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).
a3flex про Сёмин: История России: учебник (Учебники и пособия ВУЗов)

Класс! Я думал авторов расстреляют, а им позволили преподавать))

Рейтинг: +2 ( 2 за, 0 против).
kiyanyn про Рокоссовский: Солдатский долг (Биографии и Мемуары)

Книгу, правда, не читал, а слушал :), но...

Порадовало, что маршал ни разу не ездил на Малую землю посоветоваться о том, как проводить ту или иную операцию, с полковником Брежневым... Да и Хрущев упомянут только один раз.

Зато постоянно прорывались его нестыковки с Жуковым. Рокоссовский корректен, но мы-то привыкли читать (и слушать :)) меж строк. Особенно грустно было ему, как я понимаю, отдавать в конце войны I Белорусский и взятие Берлина...

Рейтинг: +5 ( 6 за, 1 против).

Черные крылья Ктулху [Николас Ройл] (fb2) читать онлайн

- Черные крылья Ктулху [Истории из вселенной Лавкрафта] [сборник] (пер. Александра Сергеевна Киланова, ...) (и.с. Азбука-классика) 1.8 Мб, 451с.  (читать) (читать постранично) (скачать fb2) (скачать исправленную) - Николас Ройл - Норман Партридж - Рэмси Кэмпбелл - Майкл Ши - Майкл Маршалл

Настройки текста:



Черные крылья Ктулху Истории из вселенной Лавкрафта

Предисловие Перевод В. Дорогокупли

Тот факт, что столь разные авторы, как Хорхе Луис Борхес и Хью Б. Кейв{1}, Томас Пинчон{2} и Брайан Ламли{3}, обращались к творчеству Г. Ф. Лавкрафта, предполагает по меньшей мере наличие в нем тем и мотивов, способных заинтересовать самый широкий круг лиц — от высоколобых интеллектуалов до любителей примитивных ужастиков. В свое время вокруг Лавкрафта сформировалась группа коллег и учеников: Кларк Эштон Смит{4}, Роберт Ирвин Говард{5}, Август Дерлет{6}, Дональд Уондри{7}, Роберт Блох{8}, Фриц Лейбер{9} и многие другие, — которые с готовностью перенимали его стиль и манеру повествования, а также заимствовали элементы его постоянно эволюционирующей псевдомифологии. В ряде случаев Лавкрафт расплачивался той же монетой, используя некоторые их выдумки в собственных текстах. После смерти Лавкрафта в 1937 году его произведения — сначала издававшиеся в твердом переплете издательством «Arkham House», а затем на протяжении семидесяти лет выходившие в мягких обложках миллионными тиражами и переведенные на тридцать с лишним языков — продолжали подпитывать воображение новых поколений авторов, работавших прежде всего (но отнюдь не только) в жанрах хоррора и научной фантастики.

Что же именно в творчестве Лавкрафта производит столь сильное впечатление на других писателей? Одно-два поколения назад ответить на этот вопрос было бы несложно: это своеобразный, весьма изощренный стиль в сочетании с причудливой теогонией Ктулху, Йог-Сотота, Ньярлатхотепа и иже с ними. Но сегодня ответ уже не столь очевиден. К счастью, мы уже прошли этап, когда лавкрафтовский стиль служил объектом для подражания — и дело не в том, что стиль этот чем-то плох; просто он настолько тесно переплетен с его идеями и мировосприятием, что подражание становится попросту невозможным либо абсурдным. Это было бы сродни имитации характерной палитры какого-нибудь художника без малейших попыток скопировать его модели или пейзажи. То же касается и псевдомифологии, которую Лавкрафт совершенствовал от рассказа к рассказу и которая являет собой квинтэссенцию его космоса в такой степени, что любое упоминание имени божества или названия места без подведения прочной философской базы (о чем он всегда заботился) может разом превратить уважительную стилизацию в жалкую карикатуру. Следует отметить, что во многих рассказах данного сборника вообще не упоминаются имена или названия, связанные с Лавкрафтом, что не мешает всем этим произведениям оставаться лавкрафтианскими по своей глубинной сути. Собственно, сама идея создания «пастишей» — непосредственных дополнений или обработок его идей и сюжетов — давно уже себя исчерпала. Сейчас авторы предпочитают реализовывать собственные замыслы в своем оригинальном стиле. Проблематика наших дней диктует применение соответствующего, современного языка, однако ключевые положения Лавкрафта — «космицизм», ужасы человеческой и вселенской истории, пленение человеческого разума чужеродными силами — остаются не менее значимыми и даже удивительным образом приобретает новую актуальность в свете таких масштабных событий, как глобальное потепление или продолжающееся исследование дальнего космоса.

Введение к статье «Сверхъестественный ужас в литературе», откуда я взял название данной книги, задумывалось Лавкрафтом как общая формула, применимая к лучшим произведениям этого жанра с начала времен и по сей день; однако фразы типа «читателя охватывает чувство запредельного страха» или «не скребутся ли в окно богомерзкие пришельцы из расположенных за гранью Вселенной миров» намекают на то, что формула эта относится прежде всего к его собственному творчеству. Стержнем этого творчества, по признанию самого Лавкрафта, был «космицизм» — термин, впервые употребленный в его ныне широко известном письме к Фарнсуорту Райту{10} от 5 июля 1927 года в связи с повторной отправкой в журнал Weird Tales концептуальной повести «Зов Ктулху»: «Все мои истории основаны на постулате о несостоятельности либо ничтожности обычных человеческих законов и интересов перед лицом бесконечного космоса». Именно эти слова побудили меня при составлении данного сборника принимать к рассмотрению и рассказы, не связанные напрямую с «мифами Ктулху». Нетрудно заметить, что некоторые авторы здесь обыгрывают другие лавкрафтовские сюжеты, в лучшем случае имеющие лишь касательное отношение к этим мифам. Тот факт, что трое авторов (Кейтлин Р. Кирнан, В. Х. Пагмир и Брайан Стэблфорд) пошли по пути оригинальных и очень разных вариаций на тему «Модели Пикмана» — рассказа, по общему мнению, если и связанного с «мифами Ктулху», то лишь в минимальной степени — демонстрируют возможность отдать дань легендарным Ктулху или Аркхэму даже без упоминания о них в самом тексте. Как раз по этой причине я тщательно выбрал подзаголовок: «Истории из вселенной Лавкрафта».

Что интересно, некоторые из этих историй представляют собой неординарное сочетание лавкрафтианских ужасов с произведениями, казалось бы, совсем иного рода: брутальным детективом («Младшие демоны» Нормана Партриджа), историей психологического террора («Жестокость, дитя доверия» Майкла Циско), современными городскими легендами с депрессивно-криминальным уклоном («Хватка спрута» Майкла Ши и «Метки» Джозефа С. Пулвера). Это наводит на мысль, что лавкрафтианские средства выражения вполне совместимы с очень разными авторскими стилями, убедительными доказательствами чему могут служить «There Are More Things» («Есть многое на свете») Борхеса и «На день погребения Моего» Пинчона. Впрочем, даже произведения сборника, наиболее близкие к оригиналам Лавкрафта, отмечены новаторским подходом и свежестью авторского взгляда. Так, Николас Ройл в рассказе «Роттердам» возвращается на место действия лавкрафтовского «Пса», но, помимо данного обстоятельства, мало что в этой утонченно-атмосферной истории напоминает всемерно нагнетаемый ужас первоисточника.

Отчетливое чувство места, бывшее неотъемлемой частью как личных, так и литературных воззрений Лавкрафта и придавшее поразительную реалистичность вымышленным городам вроде Аркхэма или Инсмута, характерно и для многих рассказов данного сборника. Сан-Франциско в «Хватке спрута» Майкла Ши, пустыни Юго-Запада в историях Дональда Р. и Молли Л. Берлсонов, тихоокеанский Северо-Запад Лэрда Баррона и Филипа Холдемана описаны живо и ярко, в духе лучших новоанглийских вещей Лавкрафта, и описания эти так же надежно основаны на личном опыте авторов. Конечно, было бы неверным утверждать, что эти писатели всего лишь переместили топографическое правдоподобие Лавкрафта в иные, выбранные ими регионы; скорее, их внимание к деталям ландшафта обусловлено пониманием того, в какой степени историческая и топографическая насыщенность текстов Лавкрафта позволяет — быть может, парадоксальным образом — передавать ощущение космического размаха даже лучше, чем это удавалось Эдгару По при описании всяких фантастических мест.

Одним из самых примечательных явлений последнего времени — хотя его истоки можно проследить вплоть до 1921 года, когда Эдит Минитер под псевдонимом Мистер Гудгилл опубликовала остроумную пародию «Фалько Оссифракус»{11}, — стало превращение самого Лавкрафта в героя чужих произведений. Еще при жизни многие поклонники воспринимали его как фигуру почти мифическую: мрачный, изнуренный отшельник с вытянутым лицом и впалыми щеками, одиноко бродивший по улицам ночного Провиденса, как поступал его кумир По почти столетием ранее. Разумеется, такая характеристика не лишена серьезных изъянов (исследуя историю двухлетнего пребывания Лавкрафта в Нью-Йорке, можно узнать, каким общительным и разговорчивым он бывал на собраниях клуба «Калем»{12}) — однако этот образ удачно согласовывался с лавкрафтовскими текстами, формируя воображаемый портрет «истинного» сочинителя хоррора. Будучи материалистом и атеистом, Лавкрафт вряд ли одобрил бы собственное возрождение в виде призрака, как это происходит в рассказе Джонатана Томаса «Манящий Провиденс», но ему наверняка пришлось бы по душе проявляемое автором внимательное и бережное отношение к его родному городу. «Сюзи» Джейсона ван Холландера извлекает из небытия мать Лавкрафта и делает ее в какой-то мере ответственной за уникальные черты лавкрафтовского воображения, особо проявившиеся уже после ее смерти. Не поддающийся четкой классификации рассказ Сэма Гэффорда «Кочующие призраки» разрушает барьеры между психологическим хоррором и сверхъестественными ужасами, а то и между художественным вымыслом и реальностью — пронзительная горечь и ощущение неумолимости рока, которыми наполнена эта история, перекликаются с участью многих злосчастных персонажей Лавкрафта.

На первый взгляд может создаться впечатление, что рассказы из этого сборника слишком сильно различаются по тону, стилю, настроению и атмосфере, образуя в совокупности нечто хаотичное. Но если даже и так, это лишь подчеркивает широту охвата, демонстрируемую лавкрафтианской литературной традицией. Также это является свидетельством того, насколько разными путями современные авторы приходят к Лавкрафту, чтобы воспользоваться его творчеством как краеугольным камнем для своих собственных оригинальных произведений. Если все обстоит таким образом, мы вполне можем рассчитывать на сохранение устойчивого интереса к Лавкрафту со стороны как читателей, так и авторов на протяжении всего двадцать первого века.

С. Т. Джоши

Еще одна модель Пикмана (1929) Кейтлин Р. Кирнан Перевод С. Лихачевой

Кейтлин Р. Кирнан — один из самых популярных и успешных современных авторов, работающих в жанре хоррора. Из-под ее пера вышли сборники коротких рассказов «К Чарльзу Форту с любовью» (To Charles Fort, with Love, 2005) и «Истории боли и чудес» (Tales of Pain and Wonder, 2000; испр. изд. 2008) и романы «Шелк» (Silk, 1998; удостоен премии Барнз & Славное Первое Плавание — за лучший дебютный роман), «Порог» (Threshold, 2001), «Низкая красная луна» (Low Red Moon, 2003), «Убийство ангелов» (Murder of Angels, 2004) и «Дочь Псов» (Daughter of Hounds, 2007). Также Кирнан написала роман по сценарию современного фильма «Беовульф» (HarperEntertainment, 2007). Четырежды лауреат премии Международной гильдии ужаса.

Кинематограф я никогда не жаловал — мне куда больше нравится театр, я всегда предпочту живых актеров мельтешащим аляпистым призракам, увеличенным и расплесканным по стенам темных прокуренных залов со скоростью двадцать четыре кадра в секунду. Я, по-видимому, так и не сумел отрешиться от знания о том, что мнимая динамика — это на самом деле оптическая иллюзия, хитроумная последовательность неподвижных образов, сменяющихся перед моим взором с такой быстротой, что я вижу движение там, где его на самом деле нет. Но в течение нескольких месяцев, перед тем как я наконец-то познакомился с Верой Эндекотт, меня, несмотря на эту давнюю предвзятость, все чаще и чаще влекло в бостонские кинотеатры.

Самоубийство Тербера{13} потрясло меня до глубины души, хотя, оглядываясь назад, я понимаю — задним-то умом всяк крепок, а толку? — что у меня должно было хватить присутствия духа, чтобы предвидеть подобный исход. Во время войны — La Guerre pour la Civilisation[1], как сам Тербер ее частенько называл, — друг мой служил в пехоте. Он участвовал в Сен-Миельской операции{14}, когда генералу Першингу так и не удалось отбить у немцев Мец. Тербер остался в живых — и не прошло и двух недель, как уже изведал все ужасы Мёз-Аргонского наступления{15}. В начале 1919 года Тербер вернулся из Франции домой — бледным, издерганным призраком того юноши, с которым я познакомился в студенческие годы в Род-Айлендской школе дизайна. Теперь мы общались реже и реже, а если и встречались, разговоры наши то и дело сворачивали с живописи, скульптуры и вопросов эстетики на все то, чего он насмотрелся в грязных окопах и на руинах европейских городов.

А потом еще его упрямая одержимость этим мерзким извращенцем Ричардом Аптоном Пикманом — наваждение, быстро переросшее в то, что лично я счел не иначе как психоневротической фиксацией на чертовом ублюдке и на кощунственных мерзостях, переносимых им на холст. Когда два года спустя Пикман бесследно исчез из своей убогой «студии» в Норт-Энде{16}, эта фиксация только усиливалась, пока наконец Тербер не пришел ко мне с невероятным, кошмарным рассказом. В ту пору я от него лишь отмахнулся — как от бредовых порождений больного разума, не выдержавшего бессчетных ужасов войны, кровопролития и безумия, свидетелями которых Тербер стал на берегах реки Мёз, а потом в глухомани Аргонского леса.

Но я уже не тот, каким был прежде — когда мы с Тербером сидели ввечеру вдвоем в обшарпанном баре близ Фэньюэл-Холла{17} (не помню, как бар назывался, я в него не то чтобы постоянно захаживал). Так же как Уильяма Тербера изменила война и все то, что он пережил в обществе Пикмана, — чего бы уж там ни произошло на самом-то деле, — так изменился и я, изменился целиком и полностью: сперва — из-за внезапного самоубийства Тербера, а затем — из-за киноактрисы Веры Эндекотт. Не думаю, впрочем, что рассудок мой помутился; если понадобится, я готов подтвердить перед судом, что нахожусь в здравом уме, пусть и испытавшем сильнейшее потрясение. Но теперь я поневоле смотрю на окружающий мир иными глазами, ибо после того, что я видел, не может быть возврата к былому, неоскверненному состоянию невинности и благодати. Нет возврата к священной колыбели Эдема, ибо вход охраняют пламенеющие мечи херувимов, и разум не в силах — если только не придут на помощь шок или истерическая амнезия — просто-напросто взять да и позабыть откровения странные и жуткие, явленные мужчинам и женщинам, кои дерзнули задавать запретные вопросы. И я солгу, если стану уверять, будто не понимал и не подозревал, что путь, на который я встал по доброй воле, приступая к своему расследованию после дознания и похорон Тербера, приведет меня туда, где я в итоге и оказался. Я это знал — знал достаточно хорошо. Я еще не настолько низко пал, чтобы уклоняться от ответственности за свои собственные действия и их последствия.

Тербер и я, помнится, встарь спорили о применимости такого литературного приема, как повествование от первого лица: Тербер доказывал его эффективность, а я оспаривал достоверность подобных историй, ставя под сомнение и мотивацию вымышленных авторов, и способность персонажей-рассказчиков вспомнить в точности, подробно и ясно, конкретные разговоры и последовательность событий в стрессовой, зачастую опасной ситуации. Наверное, по той же причине мне трудно воспринимать движущуюся картинку в кино, ведь я знаю про себя, что на самом-то деле она не движется. Я подозреваю, это — свидетельство некоего сознательного нежелания или бессознательной неспособности достичь того, что Кольридж называл «добровольным отказом от недоверия»{18}. А теперь вот я сажусь записать свой собственный рассказ, хотя и свидетельствую, что в нем нет ни единого слова преднамеренного вымысла, и о публикации этих заметок я, безусловно, даже не помышляю. Тем не менее в изложении моем неизбежно встретятся неточности — вследствие объективной ограниченности повествования от первого лица, о которой я уже говорил выше. То, что я сейчас пишу, — это моя добросовестная попытка восстановить события, связанные с убийством Веры Эндекотт и ему предшествующие; именно так текст и следует воспринимать.

Это — моя история, подкрепленная скудными документами, которыми я располагаю. В какой-то степени это и ее история тоже; и здесь же маячат призраки Пикмана и Тербера. Положа руку на сердце, я уже начинаю сомневаться, что, записав ее, обрету исцеление, которого так отчаянно жажду, — что смогу заглушить треклятые воспоминания, ослабить их власть надо мною и, если уж совсем повезет, снова обрету способность засыпать в темноте и покончу с разнообразными одолевающими меня фобиями. Слишком поздно понял я навязчивый страх бедняги Тербера перед туннелями метро и подвалами и теперь могу присовокупить к нему свои собственные страхи, не важно, рациональны они или нет. «Думаю, тебя больше не удивляет, что я избегаю метро и всяческих подвалов», — сказал он мне в тот день в баре. Я-то, понятное дело, удивился — более того, усомнился в нормальности дорогого и близкого друга. Ну, по крайней мере, на этот счет мои сомнения давно развеялись.

На «большом экране» я впервые увидел Веру Эндекотт всего-то-навсего во второстепенной роли в «Женщине моря» Джозефа фон Штернберга{19}, в кинотеатре на Эксетер-стрит. Но мое первое с ней знакомство состоялось куда раньше.


Имя актрисы и ее лицо впервые попались мне на глаза, когда я рылся в бумагах Уильяма: разобраться в них меня попросила Эллен Тербер, старшая сестра, единственная из его родственников, кто еще оставался в живых. Задача оказалась не из простых: в тесной, довольно обшарпанной комнатушке, которую Тербер снял на Хоуп-стрит в Провиденсе, уехав из Бостона, царил настоящий хаос. Повсюду валялись письма, рукописи, журналы, незаконченные работы, включая монографию о фантастическом жанре в искусстве — она-то и сыграла столь значимую роль в сближении Тербера с Ричардом Пикманом тремя годами раньше. Я не слишком-то удивился, обнаружив в этом беспорядке несколько эскизов работы Пикмана, выполненных либо углем, либо пером и тушью. Здесь, среди личных вещей Тербера, они казались довольно неуместными, памятуя, какой ужас, по его же собственным словам, со временем стал внушать ему Пикман. И уж тем более памятуя о заверениях Тербера, будто он уничтожил единственное доказательство, способное подкрепить невероятную историю о том, что он якобы слышал и видел и что забрал из подвальной студии Пикмана.

День стоял жаркий, июль заканчивался, уже почти уступив место августу. Обнаружив эскизы — семь штук в картонной папке, — я унес их в другой конец комнаты и разложил на узкой продавленной кровати в углу. Я был неплохо знаком с работами Пикмана, и, должен признаться, то, что я видел, никогда не производило на меня впечатления столь глубокого, как на Тербера. Да, безусловно, Пикман обладал недюжинным и своеобразным талантом, и, наверное, тот, кто непривычен к образам сатанинским, чуждым и чудовищным, сочтет их и пугающими, и отталкивающими. Я всегда объяснял то, с каким успехом Пикману удается передать сверхъестественное, главным образом его нарочитым сочетанием фантасмагорических сюжетов и строгой, скрупулезной реалистичности стиля. Тербер тоже это отмечал; более того, отдельную главу своей неопубликованной монографии почти целиком посвятил анализу стиля и техники Пикмана.

Я присел на кровать, чтобы рассмотреть наброски как следует; пружины матраса громко застонали под моим весом, и я в очередной раз задумался, с какой стати мой друг довольствовался жильем настолько жалким, когда наверняка мог позволить себе гораздо лучшее. Как бы то ни было, я проглядел рисунки и, по большей части, не усмотрел в них ничего особенно примечательного: должно быть, Пикман подарил их приятелю, а может, Тербер даже заплатил за них небольшую сумму. В двух я опознал эскизы к одному из полотен, упомянутых в тот день в баре на Чатэм-стрит, — к тому, что называлось «Урок»: на нем художник изобразил стаю песьеподобных нелюдей-вурдалаков, обучающих малое дитя (подменыша, как полагал Тербер) трупоедству. Был там еще один, довольно небрежный набросок — как мне показалось, одного из особенно внушительных памятников на кладбище Коппс-Хилл{20} — и еще два неряшливых изображения каких-то сгорбленных, похожих на горгулий тварей.

Но внимание мое привлекли последние два эскиза из папки. Оба, гораздо более завершенные, чем все прочие, представляли собою превосходные рисунки обнаженной натуры; учитывая выбор предмета, я бы усомнился, что автор их — Пикман, если бы не его подпись внизу каждого листа. Ни в том ни в другом не ощущалось ничего порнографического, и, учитывая авторство, это меня тоже изрядно удивило. В тех работах Ричарда Пикмана, что я видел своими глазами, я не обнаружил ни единого свидетельства интереса к женскому телу; в клубе любителей живописи перешептывались, что он-де голубой. Но об этом человеке ходило столько слухов до того, как он исчез, причем многие откровенно сфабрикованные, что я на эту тему особо и не задумывался. Какими бы сексуальными предпочтениями автор ни обладал, эти два эскиза дышали восхищением и свидетельствовали о близком знакомстве с женским телом, явно основанном не только на академических этюдах и не заимствованном из работ других, менее эксцентричных художников.

Пока я рассматривал эскизы обнаженной натуры, думая, что хотя бы эти два, пожалуй, выручат доллар-другой, чтобы помочь сестре Тербера покрыть непредвиденные расходы, вызванные смертью брата, а также и его невыплаченные долги, взгляд мой зацепился за подборку газетных и журнальных вырезок, тоже вложенную в папку. Стопка оказалась преизрядная; я еще тогда предположил и по-прежнему думаю, что Тербер воспользовался услугами специального бюро. Примерно половину составили описания выставок, на которых были представлены и работы Пикмана, по большей части за период с 1921 по 1925 год, до того как его подвергли остракизму и лишили возможности публично выставляться. А вот остальные, по-видимому, были отобраны главным образом из сенсационных и бульварных газет и журналов, таких как «Фотоплэй» или «Нью-Йорк ивнинг график»; и все эти статьи до единой либо были целиком посвящены актрисе по имени Вера Мари Эндекотт, уроженке Массачусетса, либо содержали упоминания о ней. Среди вырезок нашлось и несколько фотографий: ее сходство с женщиной, позировавшей Пикману для двух эскизов обнаженной натуры, не оставляло места сомнениям.

Было что-то такое особенное в ее высоких скулах, в форме носа, в характерной жесткости всего облика — невзирая на красоту старлетки и сексапильность. Позже я подметил нечто общее между ее лицом и лицами «киновампов» и роковых женщин, таких как Теда Бара, Ева Галли, Мюзидора и в особенности Пола Негри{21}. Но, как мне теперь вспоминается, мое первое впечатление от Веры Эндекотт, не искаженное кинообразом (хотя, безусловно, на восприятие повлиял тот факт, что газетные вырезки хранились вместе с работами Ричарда Пикмана, среди личных вещей самоубийцы), было таково: вот — женщина, очарование которой, по всей видимости, не более чем романтический ореол, скрывающий ее истинное, зверское обличье. Странное впечатление, не отрицаю; я сидел в душной комнате пансиона, солнце медленно клонилось к закату, я читал статьи одну за другой, а некоторые перечитывал не по одному разу. Я был уверен: в них наверняка где-нибудь да найдется подтверждение тому, что женщина, изображенная на эскизах, и актриса, которая начала сниматься в киностудиях Лонг-Айленда и Нью-Джерси, прежде чем индустрия переместилась на запад, в Калифорнию, — действительно одно и то же лицо.

По большей части вырезки не представляли собою ничего особенного — обычные киношные сплетни, инсинуации и сенсации. Но тут и там кто-то — предположительно, сам Тербер — подчеркнул отдельные абзацы красным карандашом, и, проанализировав эти строки все вместе, вне контекста сопутствующих статей, я усмотрел любопытную закономерность. По крайней мере, такую закономерность мог себе вообразить либо читатель, который сознательно искал ее и потому был предрасположен ее обнаружить, не важно, существовала она в действительности или нет, либо кто-то вроде меня, кто натолкнулся на эту подборку вырезок из желтой прессы в таких обстоятельствах и в такой атмосфере ужаса, которые вынудили бы читателя провести параллели там, где объективно никаких параллелей и быть не могло. Тем летним вечером я полагал, что одержимость Ричардом Пикманом заставила Тербера свести воедино абсурдно жуткий набор сплетен об этой женщине и что я, все еще оплакивая потерю близкого друга и находясь в окружении незаконченных трудов его жизни, всего-то-навсего обнаружил посреди всего этого беспорядка еще одно из свойственных ему заблуждений.

Женщина, известная кинозрителям как Вера Эндекотт, родилась в весьма своеобразной семье с Северного Берега{22} Массачусетса и, вне всякого сомнения, происхождение свое постаралась скрыть: так, вскорости после прибытия в Форт-Ли в феврале 1922 года она взяла себе сценический псевдоним. Она также измыслила для себя новую биографию и утверждала, будто родом не из сельского округа Эссекс, а из бостонского Бикон-Хилла{23}. Однако уже в 1924 году, вскорости после того, как она впервые сыграла заметную роль (в фильме «Небо под озером» студии «Биограф»), несколько популярных обозревателей принялись публиковать свои подозрения касательно ее предыстории. Ее отца-банкира отыскать так и не удалось и не составило труда доказать, что в Виндзорской школе для девочек она никогда не училась. К 1925 году, после того как она сыграла главную роль в фильме Роберта Дж. Виньолы{24} «Конь-Зима», репортер из «Нью-Йорк ивнинг график» объявил, что на самом деле отцом Эндекотт является некий Искариот Говард Сноу, владелец нескольких гранитных карьеров на Кейп-Энн{25}. Его жена Мейкпис происходила не то из Салема, не то из Марблхеда{26} и умерла в 1902 году, при родах, произведя на свет их единственную дочь по имени не Вера, но Лиллиан Маргарет. Среди вырезок не нашлось никаких свидетельств того, что актриса опровергала эти утверждения или вообще на них отвечала, хотя в Ипсуиче и его окрестностях о семье Сноу и об Искариоте Сноу, в частности, ходила дурная слава. Невзирая на все ее богатство и влиятельность в местных деловых кругах, семья жила нелюдимо; из уст в уста передавались слухи о колдовстве и ведовстве, об инцесте и даже каннибализме. В 1899 году у Мейкпис Сноу родились близнецы, Олдос и Эдвард, но Эдвард появился на свет мертвым.

Вот что содержалось в вырезке из «Киддерз уикли арт ньюз» (от 27 марта 1925 года) — а с этим печатным изданием я был хорошо знаком, ведь именно там имя актрисы впервые называлось в связи с Ричардом Пикманом. «Мисс Вера Эндекотт с Манхэттена» фигурировала в числе приглашенных на премьеру выставки, где были представлены и несколько наименее провокационных полотен Пикмана, хотя об известности актрисы не упоминалось. Тербер обвел ее имя красным карандашом и поставил рядом два восклицательных знака.

К тому времени, как я натолкнулся на эту статью, над Хоуп-стрит уже сгустились сумерки; читать стало трудно. Я прикинул, не включить ли старую газовую лампу у кровати, но вгляделся в полумрак, сгущающийся среди беспорядка и обветшалой мебели неопрятной комнатушки, и меня внезапно охватила безотчетная тревога — даже сейчас мне не хотелось бы назвать ее страхом. Я убрал вырезки и семь набросков обратно в папку, засунул ее под мышку и схватил шляпу со стола, погребенного под пишущей машинкой, стопками бумаг и библиотечных книг и горами немытых тарелок и пустых бутылок из-под содовой. Несколько минут спустя я уже был на улице и, стоя под фонарем, вглядывался в два темных окна комнаты, где неделю назад Уильям Тербер вложил в рот дуло пистолета и спустил курок.


Я только что пробудился от очередного кошмара: они участились, они становятся все более яркими и жуткими; зачастую мне удается проспать за ночь лишь час-другой, не больше. Я сижу за письменным столом, наблюдаю, как по небу разливается серовато-фиолетовый зодиакальный свет, и слушаю, как тикают часы — точно какое-то гигантское заводное насекомое уселось на каминную доску. Но разум мой прочно застрял во сне про затхлый частный кинозал близ Гарвард-Сквер, принадлежащий узкому кружку поклонников гротескного кино, — именно там я впервые увидел «движущиеся» картинки с участием дочери Искариота Сноу.

Об этой группе я узнал от знакомого из фондов Музея изобразительных искусств: он рассказал, что кружок собирается нерегулярно, обычно не чаще чем раз в три месяца, посмотреть и обсудить такие фантастические и противоестественные картины, как «Ведьмы» Беньямина Кристенсена{27}, «Призрак оперы» Руперта Джулиана{28}, «Носферату. Симфония ужаса» Мурнау{29} и «Лондон после полуночи» Тода Браунинга{30}. Ни эти названия, ни имена режиссеров ничего мне не говорили; как я уже отмечал, я кинематограф не жаловал. Это произошло в августе, всего-то две недели спустя после того, как я вернулся в Бостон из Провиденса, по возможности приведя в порядок дела Тербера. Я по-прежнему предпочитаю не задумываться, что за злосчастный каприз судьбы приурочил показ этого, на мой взгляд, нечестивого и заслуженно обойденного вниманием публики фильма к тому самому времени, когда мне случилось обнаружить пикманские эскизы Веры Эндекотт и узнать об интересе к ней Тербера. Картина была снята где-то в 1923–1924 годах. Мне сообщили, что она приобрела дурную репутацию после смерти режиссера (еще одно самоубийство). Спонсоры фильма остались неизвестны; похоже, он так и не продвинулся далее незавершенного предварительного монтажа, который я и видел тем вечером.

Однако взялся я за перо не затем, чтобы написать сухой отчет о том, как обнаружил этот неоконченный фильм без названия, но для того, чтобы попытаться хоть отчасти передать свой сон, который уже начал распадаться на бессвязные, туманные обрывки. Подобно Персею, который дерзнул посмотреть в лицо горгоне Медузе лишь опосредованно, через отражение в своем бронзовом щите, я считаю должным и нужным осмысливать эти события и даже мои собственные кошмары по возможности не напрямую. Я всегда презирал трусость и, однако ж, вглядываясь в прошлое над этими страницами, отмечаю в себе явные признаки малодушия. И не важно, что я ни с кем не намерен делиться своими заметками. Если я не стану писать честно, тогда писать вообще смысла нет. Если это рассказ о призраках (а мне так кажется все больше), так пускай он и будет рассказом о призраках, а не сумбурными воспоминаниями.

Во сне я сижу на деревянном складном стуле в той самой темной комнате, озаренной одним-единственным лучом света из будки киномеханика. Стена передо мною превратилась в окно, глядящее на иной мир или, может, внутрь его, — в мир, лишенный звука и почти всех красок: его палитра сведена к спектру мрачных черных и слепяще-белых тонов и бессчетных оттенков серого. Повсюду вокруг меня — другие зрители, они курят сигары и сигареты и бормочут что-то себе под нос. Я не в силах разобрать, что они говорят, но, если на то пошло, я и не особо пытаюсь. Я не могу оторваться от этой безмолвной гризайлевой сцены, и в мыслях моих ничего другого, почитай, и не осталось.

«Ну, теперь-то ты понимаешь?» — спрашивает Тербер со своего места рядом со мною; я, наверное, киваю, а может, и шепчу что-то в знак подтверждения. Но не отвожу глаз от экрана — не отвожу даже на секунду, чтобы рассмотреть его лицо. Ведь я, чего доброго, столько всего пропущу, если только рискну отвернуться хотя бы на мгновение; кроме того, у меня нет ни малейшего желания смотреть в лицо покойнику. Тербер надолго умолкает, он явно доволен — ведь я нашел дорогу в это место и своими глазами увижу малую частицу того, что в итоге итогов довело его до крайнего предела безумия.

Она здесь, на экране, — Вера Эндекотт, Лиллиан Маргарет Сноу, — стоит у кромки каменистой заводи. Она нага, как на эскизах Пикмана, и поначалу развернута спиной к камере. Узловатые корни и сучья старых, похожих на ивы деревьев низко склоняются над озерцом, их плетевидные ветви задевают поверхность воды и изящно колеблются туда-сюда, потревоженные тем же ветерком, что ерошит коротко подстриженные волосы актрисы. И хотя в сцене этой нет ровным счетом ничего зловещего, она пробуждает во мне такое же благоговение и смутную тревогу, как гравюры Доре к «Неистовому Роланду» и «Божественной комедии»{31}. Ощущается в этой картине напряженное ожидание и предвосхищение чего-то недоброго; я гадаю, что за тонкие, продуманные намеки там разбросаны, чтобы такой, почти идиллический вид рождал предчувствие настолько пугающее.

И тут я осознаю, что актриса держит в правой руке что-то вроде фиала и чуть наклоняет его — так, чтоб содержимое, густая смолянистая жидкость, капала в заводь. По воде медленно расходятся концентрические круги — на мой взгляд, слишком медленно, чтобы быть следствием земных законов физики, так что я списываю их на комбинированные съемки. Едва фиал пустеет или, по крайней мере, перестает осквернять заводь (а я вполне уверен, что заводь и впрямь осквернена), женщина опускается на колени в ил и бурьян у самой воды. Откуда-то сверху, здесь, в одном зале со мною, доносится шум крыльев — точно голубей вспугнули. Актриса полуоборачивается к зрителям, точно и она тоже каким-то образом уловила этот звук. Плеск крыльев быстро стихает, и снова слышится лишь механический стрекот проектора да перешептывания мужчин и женщин, набившихся в затхлую комнатушку. На экране актриса разворачивается обратно к заводи, но я уже успел убедиться, что лицо ее — в точности то же, что на газетных вырезках, обнаруженных в комнате Тербера, то же, что набросано рукой Ричарда Аптона Пикмана. Фиал выскальзывает из ее пальцев, падает в воду, и на сей раз никаких кругов не расходится. Никакого всплеска. Вообще ничего.

Тут изображение начинает мерцать, экран вспыхивает слепящей белизной, и в первое мгновение мне кажется, что кинопленка, по счастью, застряла, так что, может статься, смотреть дальше мне не придется. Но женщина тотчас возникает вновь, и заводь тоже, и ивы, — картина воспроизводится кадр за кадром. Женщина стоит на коленях у края заводи, и мне вспоминается Нарцисс, оплакивающий Эхо или своего утраченного близнеца; и ревнивица Цирцея, отравившая затон, в котором купалась Сцилла; и проклятая леди Шалотт Теннисона{32}, а еще мне снова приходят в голову Персей и Медуза. Самого этого существа я не вижу, вижу лишь неясного, обманчивого двойника, и разум мой цепляется за аналогии, и смыслы, и ориентиры.

А на экране Вера Эндекотт или Лиллиан Маргарет Сноу — та или другая, эти двое всегда были едины, — наклоняется вперед и погружает руку в озерцо. И снова никакой ряби не расходится по гладкой обсидиановой поверхности. Но вот женщина в фильме начинает говорить, ее губы нарочито двигаются, не производя ни звука, так что я слышу лишь невнятное бормотание в прокуренном зале да потрескивание проектора. Именно тогда я вдруг осознаю, что ивы — это вовсе не ивы; все эти изогнутые стволы, ветви и корни — на самом-то деле переплетенные человеческие тела, мужские и женские, и кожа их в точности имитирует слоистую ивовую кору. Я понимаю, что никакие это не лесные нимфы, не дочери Гамадрии и Оксила{33}. Это пленники, это приговоренные души, навечно скованные за грехи свои; какое-то время я могу лишь потрясенно глядеть на беспорядочное смешение рук и ног, бедер, грудей и лиц, на которых бессчетные века оставили отпечаток неизбывной агонии этого искажения и преображения. Мне хочется обернуться и спросить у соседей, видят ли они то же, что и я, и как достигается подобная иллюзия, ибо все эти люди наверняка знают больше меня о прозаической магии кинематографа. Хуже того, тела не вовсе неподвижны; они еле заметно подергиваются, помогая ветру колебать длинные лиственные ветви туда и сюда.

А затем глаза мои снова обращаются к озерцу: оно задымилось, над водой тягуче клубится серовато-белый туман (если это по-прежнему вода). Актриса еще ниже наклоняется над странно неподвижным затоном, и я понимаю, что меня тянет отвернуться. Какое бы существо ни пыталась она призвать или умилостивить в тот запечатленный кинооператором момент, я не хочу его видеть, не хочу узнать его демонический облик. Губы ее по-прежнему шевелятся, руками она помешивает воду, поверхность которой между тем остается гладкой как стекло, словно ее и не тревожили.

Так в Регий по волнам она идет:
Сухой стопою — средь бурлящих вод.{34}

Но одного моего желания недостаточно, и смятения — тоже, и я не отворачиваюсь, либо потому, что околдован наряду со всеми прочими, пришедшими посмотреть на эту женщину, либо потому, что некая глубинная, аналитическая часть моего существа подчинила меня себе и готова рискнуть вечным проклятием в попытке разгадать эту тайну.

«Это всего-навсего кино, — напоминает мне мертвый Тербер с соседнего места. — Чего бы она ни сказала, не забывай: это только сон».

А мне хочется ответить: «Именно это с тобой и случилось, да, милый Уильям? Ты позабыл, что это только сон, и обнаружил, что не в состоянии пробудиться к ясности сознания и к жизни?»

Но я не говорю ни слова, и Тербер ничего к тому не прибавляет.

Не понимая, от чего бежит,
Спасаясь от себя самой, она
Свой страх влачить с собой принуждена.{35}

«Блестяще», — шепчет какая-то женщина в темноте у меня за спиною, и: «Потрясающе», — бормочет кто-то — по-видимому, дряхлый старик. Я не отрываю глаз от экрана. Актриса перестала баламутить заводь, вытащила руку из воды, но все еще стоит там на коленях, неотрывно глядя на черное как сажа пятно, оставшееся на ее пальцах, ладони и запястье. Может, думаю я, за этим она и пришла, за этой отметиной, по которой ее признают, хотя мой сонный разум страшится даже предположить, кто или что отличит ее по такому синяку или кляксе. Женщина шарит в тростниках и во мху и достает кинжал с черной рукоятью, который затем заносит высоко над головою, словно совершая жертвоприношение незримым богам, — и взрезает сверкающим лезвием руку, до того отданную воде. И мне кажется, я наконец понимаю: и фиал, и взбалтывание заводи были лишь приготовительным чародейством перед тем, как принести эту куда более драгоценную дань или искупление. Кровь ее каплет, разбрызгиваясь и раскатываясь по поверхности заводи, как капли ртути по твердой столешнице, и вот нечто начинает понемногу обретать форму и поднимается из сокрытых глубин, и даже без звука понятно, что ивы кричат и раскачиваются, точно во власти ураганного ветра. Мне сдается, что перед распростертой Верой Эндекотт или Лиллиан Маргарет Сноу образуется что-то вроде рта — или влагалище, или слепой безвекий глаз, или некий орган, способный служить всеми тремя сразу. Я по очереди обдумываю каждую из этих версий.

Вот уже пять минут, как я отложил перо и только что перечитал вслух все написанное, пока зодиакальный свет сменялся восходом и первыми безотрадными лучами нового октябрьского дня. Но прежде чем я верну эти страницы в папку с эскизами Пикмана и вырезками Тербера и отправлюсь по делам, к коим призывает меня утро, мне хотелось бы сознаться: то, что мне приснилось и что я занес на бумагу, совсем не совпадает с тем, что я видел в тот день в кинозале близ Гарвард-Сквер. И это отнюдь не весь кошмар, пробудивший меня и заставивший, спотыкаясь, кинуться к письменному столу. Даже притом, что я торопился все записать, слишком многое из этого сна от меня ускользнуло, а ведь сны никогда не повторяют в точности, а порою даже и близко не напоминают то, что я видел на стене в свете проектора, тот обманчивый поток недвижных образов, притворяющихся «оживленными». Вот что я снова и снова втолковывал Терберу, а он никогда не соглашался: любой рассказчик по определению ненадежен. Я не солгал, нет. Но все это не ближе к правде, чем любая другая волшебная сказка.


После того как я пробыл несколько дней в пансионе в Провиденсе, пытаясь навести какой-никакой порядок в хаосе безвременно оборвавшейся жизни Тербера, я стал собирать свое собственное досье на Веру Эндекотт: еще несколько августовских дней я провел, роясь в фондах бостонского Атенеума, публичной библиотеки и библиотеки Уайденера в Гарварде{36}. Я с легкостью воссоздал по кусочкам и историю восхождения актрисы к славе, и скандал, в результате которого она сошла со сцены и пристрастилась к алкоголю в конце 1927 года, незадолго до того, как Тербер пришел ко мне со своими дикими россказнями о Пикмане и подземных вурдалаках. Куда труднее оказалось отследить ее причастность к определенным теософским и оккультным обществам от Манхэттена до Лос-Анджелеса, — а ведь в этих кругах вращался и сам Ричард Аптон Пикман.

В январе 1927 года, после того как предыдущей весной Вера Эндекотт заключила контракт с «Парамаунт пикчерз», в ходе съемок фильма по роману Маргарет Кеннеди «Верная нимфа»{37}, в бульварную прессу стали просачиваться слухи о том, что Вера Эндекотт много пьет и употребляет героин. Поначалу эти голословные заявления вроде бы ничуть не обеспокоили актрису и повредили ее кинематографической карьере не больше, чем когда-то — раскрытие ее настоящего имени, Лиллиан Сноу, или публичное обсуждение ее одиозных родственников с Северного Берега. Затем третьего мая она была арестована — как сообщалось поначалу, всего-навсего во время налета на подпольный бар где-то на Дюранд-драйв, в местечке среди отвесных, поросших кустарником каньонов над Лос-Анджелесом, неподалеку от Голливудского водохранилища и Малхолландского шоссе. Несколько дней спустя, после того как Эндекотт освободили под залог, всплыли куда более странные свидетельства касательно событий той ночи, и к седьмому мая статьи в «Ван-Найс колл», в «Лос-Анджелес таймс» и «Геральд-экспресс» описывали сборище на Дюранд-драйв уже не как подпольный бар, а как нечто куда более жуткое — от «ведьминского шабаша» до «упадочной, кощунственной, разнузданной ведьминской и гомосексуальной оргии».

Но последней каплей стало разоблачение и вовсе чудовищное: журналисты выяснили, что одна из многих женщин, обнаруженная той ночью в обществе Веры Эндекотт, проститутка-мексиканка по имени Ариадна Дельгадо, была доставлена в Голливудский пресвитерианский медцентр — в «Королеву ангелов» — в коматозном состоянии, с многочисленными ножевыми ранениями, от которых пострадали ее торс, грудь и лицо. Дельгадо умерла утром четвертого мая, так и не придя в сознание. Вторая «жертва» или «участник» (в зависимости от газеты), молодой и неудачливый сценарист, фигурирующий в списке просто как Джозеф Э. Чапмен, был помещен в психиатрический изолятор многопрофильной больницы округа Лос-Анджелес сразу после волны арестов.

И хотя, по-видимому, предпринимались попытки замять это дело — и юристами киностудии, и, вероятно, представителями лос-анджелесского полицейского департамента, — десятого мая Эндекотт арестовали вторично и предъявили ей многочисленные обвинения по статьям «изнасилование», «содомия», «убийство второй степени», «похищение» и «растление». Подробности касательно конкретных обвинений варьировались от источника к источнику, и тем не менее одиннадцатого мая Эндекотт была снова отпущена под залог, а четыре дня спустя офис Эйсы Киза, прокурора лос-анджелесского округа, внезапно в силу непонятной причины обратился с просьбой снять с актрисы все обвинения{38}, и Высший суд Калифорнии округа Лос-Анджелес удовлетворил ходатайство, столь же необъяснимым образом пересмотрев статьи обвинения (здесь, безусловно, стоит упомянуть о том, что окружной прокурор Киз и сам вскорости был обвинен в сговоре с целью получения взяток и в настоящее время ожидает суда). Так что восемь дней спустя после ее первого ареста в доме на Дюранд-драйв Вера Эндекотт оказалась на свободе и к концу мая вернулась в Манхэттен после расторжения ее контракта с «Парамаунтом».

Страницы газет и бульварных журналов пестрели бессчетными подробностями этого дела, приобретавшими тем большую значимость в свете ее отношений с Ричардом Пикманом. Во-первых, кое-кто из журналистов упоминал о находке с места преступления — о «непристойном идоле» и «отвратительной статуэтке, вырезанной из чего-то вроде зеленоватого мыльного камня»: сообщалось, что один из осуществлявших арест полицейских описал ее как «скорченную, похожую на собаку тварь». В одной из статей говорилось, что статую осмотрел местный археолог (по имени не названный) и, по-видимому, пришел в тупик относительно ее происхождения и культурной принадлежности. Домом на Дюранд-драйв владел, а возможно владеет и по сей день, человек по имени Бичем, который общался с Алистером Кроули{39} во время его четырехлетнего пребывания в Америке (1914–1918) и был связан с несколькими герметическими и теургическими организациями. И наконец, всего несколько месяцев назад сценарист Джозеф Чапмен, едва выписавшись из больницы, утопился в Тихом океане где-то поблизости от Малибу{40}. В единственной коротенькой статейке о его смерти, которую мне удалось отыскать, упоминалось о его причастности к «скандальному происшествию на Дюранд-драйв» и приводился небольшой отрывок якобы из его предсмертной записки. В нем, в частности, говорится:

«О Господи, как возможно человеку забыть, сознательно, полностью и бесповоротно, все то, что имел несчастье видеть я? Чудовищные мерзости, кои мы совершали и коим дозволяли совершаться в ту ночь, и события, коим мы положили начало… как мне избавиться от чувства вины? По правде говоря, я не могу и больше не в силах бороться, а я ведь пытался день изо дня… Я слыхал, эта женщина Эндекотте [sic!] вернулась на восток, и я надеюсь, во имя ада, она получит то, что заслужила. Подаренную ею кошмарную картину я сжег, но, даже сделав это, я не чувствую себя чище или менее гнусно. От меня не осталось ничего, кроме призванного нами гниения и распада. Я больше не могу».

Прав ли я, предполагая, что Вера Эндекотт подарила одну из картин Пикмана злополучному Джозефу Чапмену и это сыграло какую-то роль в его безумии и смерти? Если так, то сколько еще человек получали от нее такие подарки и сколько таких полотен сохранилось в тысячах миль от промозглой подвальной студии близ Бэттери-стрит, где Пикман их создавал? Мне не хотелось об этом задумываться.

После заявленного возвращения Эндекотт в Манхэттен я не нашел в печати никаких сообщений о ее местонахождении и занятиях вплоть до октября сего года, вскоре после исчезновения Пикмана и моей встречи с Тербером в баре близ Фэньюэл-Холла. В колонке светской хроники в «Нью-Йорк геральд трибьюн» вскользь упоминалось, что «актриса Вера Эндекотт» была в числе приглашенных на торжественном открытии новой выставки шумерских, хеттских и вавилонских памятников древности в музее Метрополитен{41}.

Чего я пытаюсь достичь с помощью этой подборки дат, смертей и несчастий, бедствий и преступлений? Среди книг Тербера я нашел экземпляр «Книги проклятых» Чарльза Хоя Форта (Нью-Йорк: Boni & Liveright, 1 декабря 1919). Сам не знаю, зачем я прихватил ее с собою и прочел: сочинения этого автора мне кажутся истерически-агрессивными, они то и дело намеренно запутывают читателя и вводят его в заблуждение. И уж этот-то вздорный ублюдок небось охотно переведался бы с «проклятыми»! Да, я вынужден признать: эти последние несколько страниц, как ни досадно, во многом напоминают фрагменты из первой книги Форта. (Вторую его книгу, «Новые земли», я не читал{42} и не собираюсь.) Форт писал о своем намерении представить подборку фактов, исключенных из рассмотрения наукой (то есть «проклятых»):

«Батальоны преданных анафеме, во главе с мертвенно-бледными фактами, извлеченными мною из могил, пойдут в наступление. Вы в них поверите — или они пойдут в наступление. Среди них есть и свинцово-серые, есть и огненные, есть и прогнившие.

Среди них есть трупы, и скелеты, и мумии, они подергиваются и пошатываются, воодушевленные своими спутниками — проклятыми заживо. Есть и великаны, они пойдут рядом, пусть и погруженные в глубокий сон. Есть и такие, что являются теоремами, и такие, что являются ветошью: они пойдут, подобно Евклиду, рука об руку с духом анархии. Тут и там запорхают маленькие шлюшки. Найдутся и шуты. Но многие — сама респектабельность. Есть и убийцы. Есть бледные испарения, и изможденные суеверия, и тусклые тени, и бойкие злые умыслы; причуды и любезности. Простодушные и педанты, странное и гротескное, искренность и притворство, мудрость и ребячливость».

Думаю, я ничего иного и не добился, рассказывая о взлете и падении Эндекотт и привлекая внимание к наиболее мелодраматичным и вульгарным эпизодам истории, которая, в общем и целом, покажется ничуть не более примечательной, чем прочие бесчисленные голливудские скандалы. Вот Форт, я уверен, посмеялся бы над моими собственными «мертвенно-бледными фактами», над моими жалкими попытками уцепиться за соломинку, как будто я мог бы представить все то же самое вполне обоснованно и убедительно, выборочно цитируя газетные и полицейские репортажи и отчаянно пытаясь сохранить разваливающуюся структуру моего рационального сознания. Пора уже отложить в сторону все эти сомнительные, неряшливые претензии на ученость. В мире и без меня достаточно Фортов, достаточно психов, и провокаторов, и всяких еретических мыслителей, чтоб еще и мне присоединяться к их рядам. Собранные мною материалы — все мои «батальоны проклятых» — будут подшиты к этому документу, и, если у кого-то однажды будет повод это прочесть, они смогут поступить с приложениями по своему усмотрению. Пора сказать правду, насколько мне оно по силам, и покончить с этим.


Это правда, что я присутствовал на показе фильма с Верой Эндекотт в затхлом кинозальчике близ Гарвард-Сквер. И что фильм этот по-прежнему тревожит мои сны. Но, как отмечалось выше, сны редко являются точным воспроизведением того, что я видел тем вечером. Там не было черной заводи, не было ивовых деревьев, составленных из человеческих тел, в воду не выливали никакой отравы из фиала. Это — лишь причуды моего спящего подсознания. Я мог бы заполнить такими кошмарами несколько дневников.

На самом деле я видел каких-то два месяца назад и за месяц до того, как лично познакомился с этой женщиной, омерзительную, но до странности прозаичную сцену. Вероятно, это был всего-то-навсего тест-фильм, кинопленка на семнадцать тысяч кадров или около того, примерно двадцатиминутный эпизод, вырезанный из полнометражного фильма. В общем и целом — не более чем откровенно порнографическая стилизация под широко растиражированные в 1918 году рекламные снимки Теды Бары, возлежащей в разнообразных пикантных позах с человеческим скелетом (для «Саломеи» Дж. Эдварда Гордона{43}).

Копия была в ужасном состоянии: киномеханик дважды вынужденно останавливал показ, чтобы склеить порвавшуюся кинопленку. Дочь Искариота Сноу, известная миру главным образом как Вера Эндекотт, возлежала обнаженной на каменном полу в обнимку со скелетом. Однако человеческий череп был заменен на другой, из гипса или папье-маше, как мне тогда показалось (и как я считаю до сих пор), больше похожий на череп какой-то уродливой собаки-макроцефала. Фоном служила голая матово-серая стена; сцену, по всей видимости, нарочно затемнили в попытке сделать низкопробный ролик более атмосферным. Скелет (и его фальшивый череп) скрепляла проволока. Эндекотт ласкала угловатые изломы костлявых рук и ног и осыпала поцелуями безгубую пасть, а потом начала мастурбировать: сперва воспользовалась правой кистью скелета, а затем принялась тереться о выступ повздошной кости.

Реакция прочих зрителей, пришедших на сеанс тем вечером, варьировалась от скучающего молчания до жадного внимания или смеха. Мой отклик сводился главным образом к отвращению и чувству неловкости оттого, что я оказался в подобной аудитории. Когда снова вспыхнул свет, я услышал краем уха, как кто-то прочел вслух два названия на коробке от киноленты: «Некрофилка» и «Песья дочь», а также две даты: 1923 и 1924 годы. Позже от одного случайного знакомца Ричарда Пикмана я узнал, что он-де работал над сценариями для какого-то кинодеятеля, возможно Бернара Натана, известного франко-румынского режиссера порнофильмов, который недавно приобрел «Пате» в дополнение к собственной студии «Рапид фильм»{44}. Не могу этого ни подтвердить, ни опровергнуть, но совершенно уверен в одном: то, что я видел тем вечером, доставило бы Пикману бездну удовольствия.

Однако то, что в ходе просмотра накрепко засело в моем сознании, — то, что, скорее всего, и породило мои ночные кошмары с участием Эндекотт в бесконечной череде несуществующих фильмов ужаса, — явилось взору лишь в последние несколько секунд фильма. На самом деле оно возникло и исчезло так быстро, что несколько зрителей четыре раза просили оператора перемотать пленку и воспроизвести финал, в попытке удостовериться, вправду ли мы это видели, или нам только померещилось.

Утолив похоть, актриса прилегла рядом со своим любовником-скелетом, обняв одной рукою его пустую грудную клетку, и закрыла свои насурьмленные глаза. И в это последнее мгновение, перед тем как фильм закончился, возникла тень — что-то неспешно прошло между декорациями и источником света. Даже после пяти просмотров я могу лишь сказать, что эта нескладная фигура наводила на мысль о существе, находящемся куда ниже на эволюционной лестнице, нежели пилтдаунский или яванский человек{45}. Все, кто присутствовал в этом тесном и душном кинозале, сошлись на том, что у тени была престранная морда или рыло, с выступающей вперед челюстью и лицом под стать фальшивому черепу, прикрученному проволокой к скелету.

Вот так-то. Вот что я на самом деле видел тем вечером, насколько я сейчас в состоянии вспомнить. И теперь мне остается только пересказать один-единственный эпизод — поведать о том вечере, когда я наконец-то вживую повстречался с женщиной, называющей себя Вера Эндекотт.


— Что, разочарованы? Небось, не такого ожидали? — спросила она, улыбаясь неприятной, кривой улыбочкой; боюсь, я кивнул в ответ.

Она казалась как минимум лет на десять старше своих двадцати семи и выглядела как женщина, которая одну буйную жизнь уже прожила и теперь, пожалуй, начала вторую. В уголках век и губ обозначились тонкие морщинки, под глазами набрякли мешки, наводящие на мысль о хроническом недосыпании и злоупотреблении наркотиками, и, если не ошибаюсь, в ее коротко подстриженных черных волосах серебром проблескивала ранняя седина. А чего же я ждал? Теперь, постфактум, судить трудно, но меня поразил ее высокий рост и цвет ее радужки — удивительный оттенок серого. Эти глаза одновременно напоминали мне море, туман, и буруны, и гранитные валуны, за многие века отполированные прибоем до безукоризненной гладкости. Греки уверяли, что у богини Афины глаза «серые, как море»; любопытно, что они бы подумали о глазах Лиллиан Сноу.

— У меня со здоровьем проблемы, — доверительно сообщила она, и признание ее прозвучало почти как mea culpa[2], а холодные как камень глаза обратились к стулу в прихожей моей квартиры.

Я извинился за то, что до сих пор не предложил ей войти и продержал в передней. Я подвел ее к кушетке в маленькой гостиной рядом с моей студией; она меня поблагодарила. Она спросила виски или джина — и посмеялась надо мною, когда я сказал ей, что не пью. Я предложил ей чаю; она отказалась.

— Художник — и не пьет? — переспросила она. — Неудивительно, что я о вас не слышала.

Кажется, я пробормотал что-то насчет Восемнадцатой поправки и закона Волстеда{46}. Она воззрилась на меня с недоверчивым презрением. И заявила, что дает мне последний шанс: если окажется, что я еще и не курю, она тут же встанет и уйдет, убедившись, что никакой я не художник и, стало быть, заманил ее к себе в квартиру обманным путем. Но я предложил ей сигарету — «Житан-брюн», с черным табаком{47}, — к таким я пристрастился еще в колледже, и актриса вроде бы немного расслабилась. Я дал ей прикурить; она откинулась на кушетке, по-прежнему улыбаясь этой своей ироничной улыбкой и не спуская с меня серых, как море, глаз; ее худое лицо тонуло в полупрозрачных клубах дыма. На ней была желтая фетровая шляпа-колокол, не слишком-то подходящая к бордовому шелковому платью-рубашке, и я заметил затяжку на левом чулке.

— Вы знали Ричарда Аптона Пикмана, — заявил я прямо в лоб, без околичностей и, конечно же, все испортил: в лице ее тут же отразилась подозрительность.

Целую минуту она молчала: просто сидела, курила и неотрывно глядела на меня, а я проклинал про себя и собственное нетерпение, и недостаток такта. А затем губы ее вновь изогнулись в улыбке, она тихо рассмеялась и кивнула.

— Ну надо же! — промолвила она. — Давненько я этого имени не слыхала. Но да, точняк, этого сукиного сына я знала. Итак, кто же вы? Очередной его протеже или, может, просто один из его педиков: он ведь при себе вечно по несколько штук держал?

— Значит, это правда, что Пикман был нетрадиционной ориентации? — спросил я.

Она расхохоталась снова, и на сей раз в смехе отчетливо прозвучала издевательская нотка. Актриса глубоко затянулась сигаретой, выдохнула и сощурилась на меня сквозь дым.

— Мистер, мне еще не встречалась такая тварь — мужского рода, или женского, или там промежуточного, — которую этот засранец не трахнул бы, дай ему хоть полшанса. — Она помолчала, стряхивая пепел на пол. — Итак, если ты не гомик, то кто? Может, жидок? С виду вроде похож.

— Нет, — отозвался я. — Я не еврей. Мои родители принадлежали к Римско-католической церкви, а вот я, боюсь, не особо религиозен; я просто художник, о котором вы не слышали.

— В самом деле?

— В самом деле что, мисс Эндекотт?

— В самом деле боишься? — промолвила она. Из ноздрей ее сочился дым. — И не смей называть меня «мисс Эндекотт». Как будто я училка какая-нибудь или тому подобная шваль.

— То есть теперь вы предпочитаете, чтобы к вам обращались просто Вера? — пошел я ва-банк. — Или, может, Лиллиан?

— Как насчет Лили? — улыбнулась она, похоже нимало не смутившись, как будто все это были лишь реплики из сценария, который она учила на прошлой неделе.

— Хорошо, пусть будет Лили, — согласился я, пододвигая поближе к ней стеклянную пепельницу.

Она насупилась, словно я предложил ей блюдо с какой-то неудобоваримой гадостью и жду, пока она начнет есть; но, по крайней мере, стряхивать пепел на пол она перестала.

— Что я здесь делаю? — призвала она меня к ответу, не повышая голоса. — Зачем ты из кожи вон лез, чтобы со мной познакомиться?

— Это оказалось не так уж и трудно, — отвечал я.

Я еще не был готов ответить на ее вопрос — мне хотелось немного продлить нашу встречу; я ведь понимал и ожидал, что она, скорее всего, встанет и уйдет, как только заполучит то, ради чего я ее пригласил. На самом-то деле это оказалось непросто: сперва я позвонил ее бывшему агенту, а затем поочередно пообщался с полдюжиной все более сомнительных и несговорчивых посредников. Двух мне пришлось подкупить, а одного — принудить с помощью пустых угроз, ссылаясь на несуществующих знакомых в Бостонском полицейском управлении. Но в конечном счете мое усердие оправдалось: вот она, сидит передо мною, и мы с нею наедине — только я и женщина, что была кинозвездой, сыграла некую роль в нервном срыве Тербера, некогда позировала Пикману и почти наверняка совершила убийство одной весенней ночью в Голливуде. Вот женщина, которая могла ответить на вопросы, задать которые мне не хватало духа; женщина, которая знала, что за тень прошла на экране в том пошлом порнофильме. Или, по крайней мере, вот все, что осталось от этой женщины.

— Нынче не так уж много сыщется тех, кто стал бы заморачиваться, — произнесла она, неотрывно глядя вниз на дымящийся кончик сигареты.

— Ну, я всегда был парнем настырным, — сообщил я, и она снова улыбнулась.

Эта до странности хищная улыбка воскресила в моей памяти одно из моих первых впечатлений об актрисе. Когда душным летним днем уже больше двух месяцев назад я перебирал стопку старых газетных вырезок в пансионе на Хоуп-стрит, мне, помнится, померещилось, будто ее человеческое лицо — не более чем маска, сотканная волшебными чарами, чтобы спрятать от мира правду о ней.

— Как вы с ним познакомились? — спросил я, и она затушила сигарету о пепельницу.

— С кем? Как я познакомилась с кем? — Актриса наморщила лоб и нервно оглянулась на окно гостиной, выходящее на восток, в сторону гавани.

— Простите, — отозвался я. — Речь о Пикмане. Как вы повстречались с Ричардом Пикманом?

— Кое-кто сказал бы, что у вас очень нездоровые интересы, мистер Блэкман, — промолвила она.

Ее характерная плотоядная улыбка быстро гасла, а вместе с нею и скрытая угроза. Я видел перед собою женщину, от которой осталась лишь жалкая, истасканная оболочка.

— Наверняка о вас не раз говорили то же самое, Лили. Я прочел все о происшествии на Дюранд-драйв и о той девице по имени Дельгадо.

— Да уж разумеется, прочли, — вздохнула она, не отрывая глаз от окна. — Ничего иного я от настырного парня вроде вас и не ждала.

— Как вы познакомились с Ричардом Пикманом? — спросил я в третий раз.

— А это важно? С тех пор столько воды утекло. Много, много лет назад. Он мертв…

— Тела так и не нашли.

Актриса отвернулась от окна ко мне: все морщинки на лице гостьи, такие неуместные в ее-то годы, словно бы разом углубились. Может, ей и было двадцать семь лет от роду, но, если бы она претендовала на сорок, никто даже спорить бы не стал.

— Этот человек мертв, — решительно повторила она. — А если вдруг нет, что ж, значит все наши заветные желания непременно сбудутся, какими бы они ни были. — Актриса снова отвернулась к окну, и минуту-другую никто из нас не говорил ни слова.

— Вы сказали, к вам в руки попали эскизы, — наконец промолвила она. — Вы солгали, чтобы заманить меня сюда?

— Нет, эскизы со мной. По крайней мере два из них. — Я взялся за папку и развязал тесемки. — Я, понятное дело, не знаю, для скольких вы позировали. А что, их было больше?

— Больше двух, — подтвердила она. Голос ее понизился до еле слышного шепота.

— Лили, вы все еще не ответили на мой вопрос.

— А вы и впрямь настырный парень.

— Да, — подтвердил я, доставая два наброска обнаженной натуры из общей стопки и показывая ей, но в руки пока не давая.

Мгновение она разглядывала их, вяло и бесстрастно, как будто эскизы не будили в ней вообще никаких воспоминаний.

— Ему нужна была модель, — промолвила Эндекотт, снова отворачиваясь к окну и к синему октябрьскому небу. — Я приехала из Нью-Йорка, остановилась у приятельницы, а та познакомилась с ним в картинной галерее, или на лекции, или чего-то в этом роде. Моя подруга знала, что он ищет моделей, а мне нужны были деньги.

Я снова скользнул взглядом по двум наброскам углем, отмечая изгиб полных бедер, и округлые упругие ягодицы, и хвост — изогнутый, уродливый хвост, что отходил от основания копчика и заканчивался выше колен. Как я уже упоминал, Пикман тяготел к реализму и человеческую анатомию воспроизводил с тем же сверхъестественным мастерством, как и вурдалаков и демонов на своих полотнах. Я указал на хвост:

— Это ведь не вольность художника, правда?

Даже не оглянувшись на эскизы, она просто медленно покачала головой:

— В двадцать первом году я сделала операцию в Джерси.

— Лили, а почему вы прождали так долго? Я так понимаю, что подобные дефекты обычно корректируются при рождении или вскорости после того.

Она почти улыбнулась прежней улыбкой — голодной и свирепой, которая тут же и угасла на ее губах.

— У моего отца были свои мысли на этот счет, — тихо пояснила она. — Он, видите ли, всегда так гордился, что тело его дочери благословлено зримым свидетельством ее происхождения. Он был просто счастлив.

— Ваше происхождение… — начал было я, но Лили Сноу предостерегающе подняла левую руку, заставляя меня умолкнуть.

— Сдается мне, сэр, я ответила на достаточное количество вопросов для одного вечера. Тем более что эскизов у вас на руках только два и вы не сказали мне об этом, когда мы договаривались о встрече.

Я неохотно кивнул и передал ей рисунки. Она взяла их, поблагодарила меня и встала, стряхнув с бордовой рубашки не то ворсинку, не то пылинку. Я выразил сожаление, что другими эскизами не располагаю: мне, дескать, и в голову не приходило, что она позировала не только для этих двух. Здесь я, понятное дело, солгал: я знал, что Пикман, увидев тело столь необычное, конечно же, двумя набросками не ограничится.

— Нет, провожать не нужно, — промолвила актриса, едва я привстал со стула. — И не беспокойте меня больше — никогда.

— Не буду, — согласился я. — Никогда. Даю вам слово.

— Все вы, сукины дети, врете, все до единого, — отозвалась она, и с этими словами живой призрак Веры Эндекотт повернулся и вышел из гостиной.

Несколько секунд спустя я услышал, как открылась и захлопнулась дверь, а я все сидел в тусклом свете угасающего дня, глядя на мрачные памятки, оставшиеся в досье Тербера.


24 октября 1929 года.

Вот, в сущности, и все. Еще несколько слов, и я закончу. Теперь-то я понимаю, что, попытавшись воссоздать и зафиксировать эти жуткие события, я в этом не преуспел, а всего лишь высветил их под новым углом.

Четыре дня назад, утром 20 октября, посреди кладбища при Королевской часовне{48}, было обнаружено висящее на дубу тело. В газетах писали, что труп болтался в семнадцати футах от земли, обмотанный вокруг пояса и груди переплетенными джутовыми канатами и упаковочной проволокой. В мертвой опознали бывшую актрису Веру Эндекотт, урожденную Лиллиан Маргарет Сноу; в прессе муссировалась ее скандальная известность и безуспешные попытки скрыть свою принадлежность к семье Сноу из Ипсуича, штат Массачусетс, богатой, но нелюдимой и овеянной дурной славой. Тело было обнажено и выпотрошено, горло перерезано, язык вырван и губы зашиты кетгутом. На шее висела деревянная доска, на которой написали, по-видимому кровью убитой, одно-единственное слово: «Отступница».

Тем утром я уже собирался было сжечь досье Тербера вместе с моей собственной подборкой. Я донес их до очага, и тут решимость меня оставила: я уселся на пол, глядя на газетные вырезки и на эскизы Пикмана. Не знаю, что остановило мою руку, кроме разве подозрения, что, бросив в огонь эти бумаги, жизнь свою я не спасу. Если они захотят, чтобы я умер, значит я умру. Я зашел по этому пути слишком далеко, чтобы обезопасить себя, уничтожив материальные свидетельства моего расследования.

Эту рукопись, вместе со всеми сопутствующими документами, я положу в свой сейф и попытаюсь вернуться к той жизни, какую вел до смерти Тербера. Но я никак не могу позабыть строчку из предсмертной записки сценариста Джозефа Чапмена: «Как возможно человеку забыть, сознательно, полностью и бесповоротно, все то, что имел несчастье видеть я?» Действительно, как? А еще я не в силах забыть глаза этой женщины — серый оттенок камня и неспокойного моря. Или зловещую тень, промелькнувшую в последние моменты фильма, снятого, по всей видимости, в 1923 или 1924 году и, возможно, носившего название «Песья дочь» или «Некрофилка».

Я знаю, что от снов мне не избавиться — ни теперь, ни когда-либо в будущем, но молюсь, чтобы мне посчастливилось никогда больше не видеть, как пробуждаются ужасы, призванные в мир моим глупым, назойливым разумом.

Сны о пустыне Дональд Р. Берлсон Перевод Д. Кальницкой

Рассказы Дональда Р. Берлсона публиковались в журналах «Twilight Zone», «Fantasy and Science Fiction», «Terminal Fright», «Cemetery Dance», «Deathrealm», «Inhuman» и других, а также во многих сборниках. Из-под его пера вышли три романа (в том числе «Песнь флейты» (Flute Song, 1996) и «Арройо» (Arroyo, 1999)) и сборник рассказов «За пределами светового круга» (Beyond the Lamplight, 1996). Берлсон считается ведущим специалистом по творчеству Г. Ф. Лавкрафта. Среди его литературоведческих работ, посвященных этому писателю: «Г. Ф. Лавкрафт: критическое исследование» (H. P. Lovecraft: A Critical Study, 1983) и «Лавкрафт: потревожить вселенную» (Lovecraft: Disturbing the Universe, 1990).

Мы, странным образом преисполненные спокойствия, обитаем в царстве теней, бредем из одного томительного дня в другой и будто бы понимаем, как устроен наш мир, хотя, если говорить начистоту, видим мы не более, чем видит червь, слышим не более, чем слышит камень, и ничегошеньки не осознаем. Наше миропонимание напоминает водяного клопика, скользящего по поверхности бездонного темного моря. Внизу под ним в недостижимой глубине бесшумно движется мрачная реальность, страшная пропасть, непостижимое, полное ужасов океанское дно насмехается над нашим невежеством.

Сны стараются донести до нас то, о чем бы мы иначе не узнали, наделить наши умы неким подобием ясности, однако я даже не могу с точностью сказать, когда именно начались мои собственные сны, эти странные повторяющиеся раз за разом ночные видения. «Сны» говорю я, но, как стало понятно теперь, эти видения на самом деле являют собой один сквозной сон, безумной, но странным образом непрерывной нитью проходящий через всю мою жизнь.

Помню, как пробуждался в детстве во власти поразительных образов, которые не мог толком воскресить в памяти. Со временем сны повторялись снова и снова, и я постепенно научился удерживать в сознании чуть больше подробностей. Казалось, сны объединяет некий связный сюжет, но, по мере того как видения медленно обретали форму, я чувствовал скорее не облегчение оттого, что способен хоть что-то вспомнить, но недоумение, вызванное непонятными, неуловимыми обрывками. Сны мои как-то были связаны с одним богом забытым местом посреди обширной, опаляемой солнцем пустыни, но больше я ни в чем не был уверен.

Во времена юности сны повторялись не столь часто, и я решил, что вырос из них. Слишком занятый жизнью, я не обращал внимания на такие незначительные мелочи. Со временем сны как будто и вовсе прекратились. Я родился и вырос в городе Провиденс в штате Род-Айленд, там же поступил на обычную, но вполне достойную службу в страховое агентство, купил милый старый дом на Бенефит-стрит и намеревался остаток дней провести в простоте и довольстве. Вечера коротал за чтением Пруста, Бодлера и Шекспира, иногда прогуливался по старинным улочкам и неторопливо размышлял. Я был в ладу с собой, меня вполне устраивала моя жизнь.

Но потом сны вернулись.

Однажды осенью, пробудившись среди ночи, я лежал, силясь удержать ускользающее, утекающее прочь воспоминание. Что мне снилось? Определенно, давнишние картины из детства, хотя на сей раз я запомнил гораздо больше подробностей: повсюду, куда бы я ни кинул взор, расстилалась пустыня, огромные хрупкие шары перекати-поля бесцельно носились по иссушенным пескам, словно неведомые создания на чужой планете; под лучами слепящего солнца воздевали к небу острые листья юкки, тянулись ввысь кактусы. И еще непонятно откуда как будто доносилось тихое жужжание или урчание, хотя, вполне возможно, мне просто послышалось. Вскоре расплывчатые воспоминания совсем померкли, и я вновь погрузился в сон.

На следующую ночь все повторилось. Проснувшись, я лежал в темноте, размышляя об увиденном. И услышанном или почти услышанном.

Во сне вокруг меня вновь раскинулись иссушенные солнцем пески, то тут, то там стояли, словно часовые на страже, кактусы чолья, огромные остролистые юкки, мескитовые деревья с листвой-бахромой, пересыпались под теплым ветерком желтые пески, и слышался звук, еле различимое ворчание — такое низкое, что почти не воспринималось ухом. На мгновение ворчание стало похоже на голос, выговаривавший нечто вроде «Гваити». Но больше я ничего не сумел вспомнить.

Мне не удалось снова заснуть, и я долго бродил по тихим улицам, странным образом теряя чувство реальности. Глядя на знакомые фасады колониальных домов Новой Англии с полукруглыми оконцами над дверьми и мелкими оконными переплетами, я почему-то чувствовал себя не на месте, будто не мог определить, что более реально — знакомые городские пейзажи Бенефит-стрит, Дженкс-стрит и Колледж-стрит или продуваемая всеми ветрами пустыня из сна.

Всю свою жизнь прожил я в Провиденсе и никогда не видел пустыни — разве что на фотоснимках. Откуда же мне было знать о кактусах чолья, о юкках и мескитовых деревьях, о бескрайних лиловых небесах (воспоминания о них вернулись ко мне), о небесах, которые не застили городские дома и которые раскинулись над бескрайним океаном песка? Но каким-то образом выходило, что я обо всем этом знал.

Иногда на службе я ловил себя на том, что сижу, уставившись застывшим взглядом в пустоту, и размышляю над таинственными ночными видениями. Я начал задаваться вопросом: где же именно располагается та пустыня, если она и впрямь существует? А потом один сослуживец вернулся из отпуска из Альбукерке. Слушая его рассказы, я необъяснимым образом вдруг понял, что пустынные ландшафты из моих снов не выдумка — они находятся где-то в штате Нью-Мексико. Я никак не мог этого знать, и все же я это знал.

Со временем картины из снов вырисовывались все четче, но сами сны от этого становились не менее, а еще более пугающими, ведь я и вообразить не мог, откуда мне известны многочисленные подробности о месте, которое вроде бы было мне совершенно незнакомо. Никогда не забирался я западнее Колумбуса в штате Огайо, а юго-запад Америки оставался для меня всего лишь цветным пятном на карте, и все же пустыня из видений каким-то сюрреалистическим образом казалась пугающе знакомой.


Я смотрел на самого себя в лучах ослепительного солнца, тело мое было, как ни странно, смуглым и мускулистым, прикрывала его лишь набедренная повязка из грубой ткани. Не схожу ли я с ума? Неужели это я? Я подался вперед, чтобы лучше себя разглядеть, и тут на глаза мне упали длинные шелковистые пряди, черные как вороново крыло. Только когда я откинул их со лба и поднял взгляд, я увидел незнакомца, странным образом знакомого, стоявшего рядом со мной на горячем песке в окружении кактусов. Это был врачеватель, черты его морщинистого, словно шкурка ящерицы, лица едва угадывались, темные глаза будто хранили вековые тайны. Старик курил длинную глиняную трубку, выпуская в теплый воздух дрожащие колечки серого дыма, потряхивал ритуальной погремушкой из черепашьего панциря и нараспев произносил слова — на одном уровне сознания мне совершенно непонятные, но на каком-то другом смутно знакомые, — слова древней ритуальной песни. Врачеватель поворачивался на месте, пропевая таинственную песнь и пуская колечки дыма в разные стороны. В конце концов он описал полный круг. Когда его вневременное лицо снова оборотилось ко мне, в уме отчетливо прозвучали заключительные слова песни: «Гваи-ти, Гваити». Когда я проснулся, яркие образы еще не померкли в памяти. Почти всю ночь слонялся я по улицам, пытаясь либо понять услышанные во сне звуки, либо выкинуть их из головы. Остановившись среди больших надгробных плит на кладбище при церкви Святого Иоанна неподалеку от Бенефит-стрит, я попробовал привести мысли в порядок, но спустя некоторое время поднялся и устало побрел домой. Снова ложиться не хотелось, но, немного почитав, я провалился в сон. Насколько я помню, в тот раз мне больше ничего не привиделось.

На следующий день я взял выходной и договорился о встрече с тем, кто, как я думал, мог пролить свет на мою тайну, — профессором Карлосом Армихо из Брауновского университета. Профессор специализировался на антропологии юго-запада Америки, и как-то раз я был у него на лекции. Мне не верилось, что он обнаружит какой-то смысл в моих ночных видениях, но стоило хотя бы попытаться.

Профессор Армихо, задумчивый мужчина средних лет с тихим голосом, уютно устроился в своем университетском кабинете в окружении книг и научных журналов. Я описал ему свои сны, с каждой минутой чувствуя себя все большим дураком (и как это я допустил мысль о том, что стоит занимать этими россказнями его время?). В конце концов я едва набрался храбрости упомянуть то нелепое слово, услышанное в пустыне. Каково же было мое удивление, когда профессор ответил с легким испанским акцентом:

— Я уже слышал это слово, и притом в таком контексте, что трудно объяснить его появление во сне человека, не осведомленного о культурных традициях юго-запада. С этим словом незнакомы даже многие ученые, занимающиеся этим вопросом. Я сам слышал его лишь потому, что специализируюсь на, скажем так, мрачных особенностях преданий и обычаев юго-запада.

Слова профессора меня заинтриговали, хотя я и не был уверен, насколько подробно хочу узнать, откуда взялось странное слово, непонятным образом прозвучавшее в моих снах. Быть может, Карл Юнг был прав и все мы обладаем коллективным бессознательным, которое способно обращаться к глубоким, общим для всех областям бытия, архетипам, неведомым нашему разуму, но все же на некоем уровне связанным с какой-то иной реальностью.

— Расскажите об этом, пожалуйста.

Профессор Армихо на несколько секунд отвернулся к окну, очевидно собираясь с мыслями, а потом сказал:

— Некоторые шаманы, коренные обитатели Аризоны и Нью-Мексико, в течение многих веков практиковали один мрачный культ, который, по всей видимости, подразумевал поклонение древнему богу, неизвестному в основных пантеонах американских индейцев. — Профессор замолк, выдерживая театральную паузу (мне она показалась весьма уместной). — Этого бога, вероятно, звали Гваи-ти.

Я невольно затаил дыхание. Что было мне известно об этом? Что на самом деле желал я знать? Ничего… И все же странное имя, несомненно, являлось мне во снах.

— О культе и о божестве почти ничего не известно, — продолжал меж тем Армихо, — мало кто из индейцев слышал о них, а те немногие, кто слышал, всегда избегают этой темы. Я проводил исследования в Нью-Мексико — в местах вроде Намбе-пуэбло, где издавна практиковали весьма мрачные разновидности юго-западных магических обрядов, но даже там мне удалось отыскать лишь одного шамана, который признался, что знает божество Гваи-ти. Говорил он весьма неохотно и, я бы сказал, с явственным отвращением. Из его бессвязного рассказа я заключил, что Гваи-ти, существовавший с начала времен, перебрался под землю и очень редко являет себя злополучным бедолагам. Ходили слухи, что время от времени ему приносили человеческие жертвы индейские жрецы-отщепенцы, отвергнутые местными духовными вождями, которые в большинстве своем считали этих жрецов просто шарлатанами.

Я пытался найти во всем этом хоть какой-то смысл.

— А имя божества? Честно говоря, я подумал, что слово китайское.

Профессор Армихо кивнул:

— Мы с университетскими коллегами, специалистами по сравнительной лингвистике, устраивали весьма занимательные дискуссии касательно имени Гваи-ти. В китайском языке действительно существуют слова, похожие на отдельные элементы этого имени. Насколько я понимаю, есть слово «гваи», означающее нечто вроде «странный», «чудовищный», и слово «ти», означающее «тело», «форма». Разумеется, имеются некоторые этнологические теории, утверждающие, что в доисторические времена азиатские народы мигрировали через Берингов пролив в Северную Америку. С другой стороны, в языках коренных американцев не обнаружено решительно никаких явных азиатских лингвистических следов.

— Откуда же мне известно это имя?

— Возможно, вы слышали его где-нибудь, а потом просто забыли, — пожал плечами профессор.

Я собрался уходить и поблагодарил Армихо за потраченное время.

— Вы правы, я, вероятно, где-то услышал это имя.

Но я, разумеется, знал, что нигде его не слышал. Разве что во сне.


Спустя несколько дней сны начали обретать еще более странный характер.

Раз мне приснилось, что я, притаившись в тени, наблюдаю за некой мерзостной церемонией. Вставшие полукругом жрецы с причудливо раскрашенными телами нараспев произносили: «М’варрх Гваи-ти, х’на м’варрх Гваи-ти, пх’нгуй в’гах Гваи-ти». В другой раз мне привиделось, что я смотрю на огромную пустынную равнину, залитую лунным светом, которую опоясывали горы, почти неразличимые на таком расстоянии. Сначала вдалеке будто бы показался небольшой песчаный смерч, но вскоре стало понятно, что это бежит по пустыне юная индианка, крича от ужаса и размахивая руками. Во сне события зачастую непоследовательны, вот и в моем видении индианка внезапно очутилась рядом со мной — да так, что заняла почти все поле зрения. Откуда-то исходил низкий монотонный звук, напоминавший органные басы, и слышался голос — точь-в-точь голос того старого шамана из давешних моих видений, — он что-то произносил нараспев, и во сне я понимал этот язык: «Ее избрали, мы должны отослать ее». Через мгновение вокруг кричащей девушки сомкнулась непроглядная алчная тьма, индианка исчезла, а гудение стихло. Я проснулся весь в поту. В воздухе, казалось, еще витал резкий аромат полыни. Снова засыпать было страшно.

Но разумеется, на следующую ночь засыпать пришлось, и в этот раз я увидел стоявший на песке высокий узкий камень, который покрывали древние петроглифы, напоминавшие рунические надписи давно ушедших эпох. И снова я услышал мрачный подземный гул и заметил в тусклом лунном свете неясное движение. Но стоило мне только различить произнесенное шепотом имя Гваи-ти, как картинка вдруг сделалась зернистой, а потом и вовсе померкла.

Это был лишь вопрос времени, и вскоре я уже не мог противиться неведомой силе, что влекла меня в Нью-Мексико. Вероятно, я уже давно подсознательно решил, что мне необходимо выявить объективную истину, найдя место действия своих сновидений; и не важно, из-за какого немыслимого слияния реальностей я узнал об ином мире, столь непохожем на мою повседневную жизнь. Разумеется, я и понятия не имел, где именно среди необозримой пустыни разыгрываются сцены из моих видений.

И все же в один прекрасный день я оказался в самолете, приземлившемся в Альбукерке. Меня охватило странное чувство, будто все происходит не наяву; так обычно чувствуешь себя, впервые попав в те места, о которых раньше лишь читал. Или которые видел во сне.

В аэропорту я взял в аренду полноприводный автомобиль и поехал сначала на восток, а затем на юг. Я и понятия не имел, куда направляюсь, но чувствовал, что могу просто положиться на интуицию. Автомобиль петлял в предгорьях Сандии, и взгляд мой пленяли время от времени мелькавшие в окне терракотовые глинобитные стены и воздвигнутые против койотов изгороди. Я вырулил в пустыню. Вдалеке за бескрайними равнинами, на которых колыхалась высокая трава, клонились под ветром кусты полыни и мескитовые деревья, тянулись вверх острые листья юкки, виднелись неподвластные времени величественные плоские холмы-останцы. Помня о причинах, которые побудили меня отправиться в здешние края, столь отличные от моей родной Новой Англии, я вполне мог ожидать от встречи с пустыней смутного ощущения ужаса и тревоги, но получил совершенно иные впечатления.

Там было очень красиво. Не чувствовалось ничего зловещего в необъятных до головокружения бирюзовых небесах, в зарослях чапареля, в маячивших в отдалении серо-голубых горах, в змеившихся глубоких руслах высохших рек, в идиллических плоских холмах, похожих на безмятежных зверей, пасущихся на песчаной равнине. Я уже и сам толком не понимал, что именно ожидал здесь увидеть, но передо мной предстал чарующий и прекрасный мирный край.

Проезжая сквозь это пустынное великолепие, я вслух спрашивал себя: как же можно было допустить мысль о том, что мне встретится здесь что-то призрачное или чудовищное? Впервые за долгое время меня охватило спокойствие, и я подумал, что глупо волноваться из-за необычных, но по большей части безобидных снов. И разумеется, не стоило беспокоиться и из-за того нелепого слова, по чистой случайности напоминавшего имя из мрачных преданий юго-запада.

Солнце начало клониться к лиловым горным хребтам на западе, и я подивился красоте пустынного заката. На небе буйствовали яркие краски, которые непросто было бы запечатлеть даже талантливейшему художнику. К югу от городка Корона я свернул на узкую проселочную дорогу, по-прежнему наслаждаясь невероятными видами — кактусами чолья, островками волнистого песка и разраставшимися в свете закатного солнца тенями, которые отбрасывали остролистные юкки и мескитовые деревья. Я напомнил себе, что скоро уже стемнеет и нужно искать место для ночевки и либо вернуться в Корону, либо доехать до Розуэлла или Артижи.

Но до того хотелось бы основательнее изучить эту местность. Было что-то завораживающее в здешнем пейзаже.

Я свернул на еще более узкую дорогу. Машина подскакивала на ухабах в облаке пыли, и я не без удовлетворения осознал, что никогда еще на моей памяти не забирался так далеко от человеческого жилища. Скоро дорога превратилась в усыпанную камнями едва видимую тропу, по которой непросто было проехать даже тому вездеходу, который я выбрал. Повсюду темнели заросли чапареля, и, хоть новизна пейзажей и вызвала во мне оживление, впервые с момента приезда в Нью-Мексико я начал подозревать, что за всем этим может таиться и нечто обманчивое. Но я все еще был очарован и не испытывал особого желания возвращаться в людные места.

Наконец дорога, которая к тому моменту уже превратилась в простую череду каменистых прогалин среди кактусов и мескитовых деревьев, стала совершенно непроезжей. Я остановил автомобиль, вышел из него и направился вперед в сумерки, внимательно глядя под ноги. Раз я остановился посмотреть на едва заметную в темноте гремучую змею, которая скользнула во мрак, и услышал характерный пугающий звук — словно в вечернем воздухе зашуршали сухой бумагой. В этих местах, несомненно, следовало соблюдать осторожность, и встреча со змеей послужила достаточным поводом для того, чтобы задуматься о возвращении.

Но я приметил кое-что в отдалении, и мне захотелось рассмотреть находку поближе. В ее очертаниях чувствовалось нечто знакомое, хотя уже стемнело и видно было плохо.

Осторожно переступая через змеиные норы и колючие заросли кактусов, я дошел до высокого стоячего камня, который тянулся вверх из песка и походил на палец, мрачно указывавший в темнеющее небо.

Я смотрел и не мог поверить, что это не причудливый сон, а несомненная явь. Этого просто не могло быть, но вот камень стоял передо мной. В угасающем вечернем свете еще можно было различить древние индейские петроглифы. Это, несомненно, и был тот зловещий монолит из снов, которые я видел в Провиденсе.

Теперь же Провиденс остался где-то невообразимо далеко, в другом, более рациональном мире. Господи всемогущий, передо мной предстало то самое место из сна.

Понятия не имею, сколько я простоял там не в силах оторвать взгляд от страшного камня, но потом до моего сознания дошло еще кое-что.

Звук. Под землей непрерывно гудело, словно играли на органе в нижнем регистре.

А потом — тот другой звук.

Я так и не понял, произнес ли эти два слога голос в моем мозгу, или они действительно прозвучали, вызвав физические колебания воздуха. Эти два слога — нет, лучше о них не задумываться.

А о случившемся позднее задумываться хоть сколько-нибудь долго не следует, тем более если я желаю сохранить остатки рассудка.

В неверном свете белесой луны, сияние которой начало проникать сквозь черные бегущие облака, мне показалось, что песчаная равнина, на которой я стоял, превратилась в… Как это объяснить? Она чуть углубилась и превратилась в изрезанную впадину, темная же линия горизонта, наоборот, чуть вздернулась. Вероятно, мое подсознание среагировало быстрее разума, потому что я немедля бросился прочь, надеясь, что бегу по направлению к автомобилю, которого не видно было от камня. Я спотыкался, падал навзничь, едва ощущая, как кактусы и каменистая земля раздирают мою одежду, падал, бежал, снова падал и снова бежал, пытаясь зажать уши, чтобы не слышать гудящие звуки, которые, по-видимому, становились все выше. Эти звуки складывались в приглушенное «Гваи-ти, Гави-ти». Они доносились из тех подземных пределов, о которых я не осмеливался думать.

Мне показалось, что огромная бездна разверзалась, чтобы поглотить меня, и стоит промедлить лишь мгновение — и будет поздно, я исчезну, и никто никогда не узнает, что со мною сталось. Все вокруг будто закружилось, распадаясь чудовищным калейдоскопом смазанных картин, — песок, камни, перекати-поле, и низкие рокочущие звуки, и хмурые небеса, а я бежал и бежал, задыхаясь в облаке поднятой пыли, и от ужаса не осмеливался оглянуться через плечо. Лишь когда я уже за рулем несся на бешеной скорости по пыльной каменистой дороге, мелькнуло в голове понимание: должно быть, я все же добрался до машины раньше, чем нечто, явившееся по мою душу, настигло свою добычу.

Остаток отпуска я провел, мрачно слоняясь по ярко освещенным и многолюдным улицам Альбукерке и Санта-Фе, а потом вернулся на самолете в Род-Айленд, в Провиденс.

Теперь, когда я прогуливаюсь по Бенефит-стрит и останавливаюсь полюбоваться изящным арочным окошком над дверью или понаблюдать за холеным серым котом, безмятежно вышагивающим по старинной, мощенной кирпичом аллее, я понимаю, что некий запредельный разум способен проникнуть через немыслимые бездны времени и пространства и добраться до неосторожного сновидца. И что бы ни говорили о снах, воображении или невозможности существования в природе всяких мифических существ вроде мерзостного, пожирающего людей бога Гваи-ти, теперь я знаю точно: однажды ночью в пустынных землях Нью-Мексико я был на волосок от гибели в алчной пасти первобытного чудовища из своих снов.

Метки Джозеф С. Пулвер Перевод Д. Кальницкой

Перу Джозефа С. Пулвера принадлежит известный роман, относящийся ко вселенной Мифов Ктулху, — «Адепт кошмара» (Nightmare’s Disciple, 1999), а также сборник поразительно самобытных рассказов «Наступит пора крови» (Blood Will Have Its Season, 2009), которые тем не менее отдают дань творчеству Лавкрафта, Роберта У. Чамберса и других классиков «литературы сверхъестественного ужаса».

Дождь стеной. Злобный, свирепый дождь, который ревет и жаждет крови.

Денвер скрылся из вида — триста миль тому. Триста миль мокрого асфальта… А будто тысяча…

Дождь. Злобный, свирепый дождь, как будто состоящий из шипов, которые вырезают на всем свои метки. Дождь, который ревет, как его налакавшийся джина старик. Как старик, готовый пустить в ход ремень и кулаки.

Триста лет тому… а будто вчера.

Этот рейс должен был окончиться в пустыне, а не в кювете. Но время поджимало. Тик-так, тик-так. Как начальник, у которого во взгляде написано лишь одно: «СКОРЕЙ».

Ему бы выпить кофе и купить сигарет. Может, перехватить яичницу с тостом… и послушать что-нибудь — что угодно, лишь бы не бесконечную библейскую долбежку из радиоприемника. Ему бы милую игривую официанточку, и чтоб не навороченная штучка, выискивающая взглядом деньги, а такая простецкая, знающая, и чтоб глаза голубые и задница колыхается. Не замученная какая-нибудь неряха, а милая и, может, не только милая. Чтоб подмигнула игриво, доливая кофе.

Дождь на полную катушку, и каждый порыв исполнен неистовой ярости. Как поступь его старика по дощатому полу.

И так последние пятьдесят миль — да и на каждом шагу, им когда-либо сделанном.

Заклинило. Кнопки магнитолы не работают — ни тебе гребаное радио выключить, ни звук убавить. Дворники мечутся без передышки, отбиваясь от хлещущей тьмы.

Ему бы на обочину съехать и переждать. Но нужно было курево, нужно было согреться. Ему хотелось… хотелось взглянуть на что-нибудь такое, чтоб не кололо усталые глаза. Хотелось послушать что-нибудь… кого-нибудь — кого угодно, лишь бы не преподобного Джеймса Теодора Эллисона, сулящего исцеление всем, кто пришлет деньги. Исцеление за деньги. Вот так он тут и оказался. На этой дороге. В такую ночь… А в кузове Груз.

Ему бы на обочину съехать и проверить Груз. Когда он делал это в последний раз, триста шестьдесят пять миль тому, то чуть не завалился в кювет, а Груз шарахнуло о стенку кузова. С грохотом. Дрянные шаровые опоры, поганые шины, никудышные рессоры — дерьмовый «понтиак», ведро с гвоздями. Эта развалюха даже новая никогда не была горячей штучкой, мурлычущей по дороге в нирвану{49}, то ли дело «шевроле». «Ничего нет лучше плавной красавицы „шевроле“. И чтоб красная и вся блестит на солнце, как яблочко в карамели, — не это черное убожество». А тут еще такая срочность. Если Груз поврежден, ему крышка. Так мистер Феникс сказал. Пообещал. Неумолимый, как сама смерть, раз только глянет и почти ничего не говорит.

Но это же не он виноват. Не он виноват, что мистер Феникс выдал ему такую тачку. Погнал в рейс на лысой резине. Только не по нынешнему дерьму. Это мистер Феникс виноват. Только вот попробуй скажи ему — и ты труп.

Мистер Феникс в красном галстуке, да еще с красной булавкой для галстука! Запонки тоже красные… Этот красный цвет. Бросался прямо в глаза. Буравил. Жег алчным ядом. Мистер Феникс и его коты — целых пять котов, четыре черных, словно полночь, и один дымчато-серый. Лизали мистеру Фениксу руки. Пялились. Смотрели прямо в глаза. Буравили.

Он ненавидел котов. Его старик ступал точно кот — так же плавно и ловко, даже спьяну. А потом в ход шли когти. Кровь. Красная. Все вокруг делалось красное.

Тогда… и сейчас. Красное.

Всю жизнь он пытался от этого уехать. На полной скорости. И вот оно опять. Поджидает впереди. Если он припозднится. Если повредит Груз. Красное. Только и ждет, чтобы пустить в ход когти.

«К хренам собачьим этот долбаный дождь. Будто тварь из ада вылакала все гребаное пиво во всех задроченных барах на этой стороне Миссисипи и мочится теперь».

Было бы у него время, он бы съехал на обочину и вырубил радио. По крайней мере, заткнул бы льющиеся оттуда нравоучения преподобного Отриньте-свои-грехи-и-молите-Господа-о-прощении. Но мистер Феникс сказал: ровно в пол-одиннадцатого. Сказал, будет ждать. Ждать. В красном, аккуратно затянутом галстуке. С красной булавкой для галстука! С красными запонками. И наверняка со своими чертовыми котами. Которые лижут ему руки.

«Каким же больным надо быть, чтобы позволять зверью себя лизать. Сплошные гребаные микробы. Коты лижут себе зад, а там микробы. Вырядился так, будто он из старинной семьи толстосумов, весь из себя высший класс, а сам просто гнида. Как и его коты, которые лижут дерьмо».

— Гребаные опасные твари. Завывают, что твой саксофон. Так и вьются, будто эта ниггерская музыка их заводит.

«Вот бы извести всех поганых котов, как бывало в Европе, когда сжигали ведьм».

Он смотрит на часы на приборной панели. Сто миль до места, а осталось меньше часа.

Дождь. Все сильней. И преподобный Джеймс Теодор Эллисон мелет языком, будто все на свете знает.

И его старик втирал, будто все на свете знает.

И мистер Феникс вел себя так, будто все на свете знает.

И дождь лил, будто всему на свете конец.

И гребаные эти коты с голодными глазами — пялятся, будто все на свете им подавай.

— К хренам все на свете! Заберу свои бабки, рвану в Мексику на пляж, сниму симпатичную мексиканскую деваху. И пусть эти паскуды проклятые остаются тут, а я буду просто валяться кверху пузом. Чтобы не мчаться больше невесть куда. Пошло оно все.

«Из огня да на пляж. И прости-прощай, дерьмо. Буду день-деньской валяться в теньке. На мягкой подушке, зеленой или голубой — под цвет моря. Пялиться на красоток-девчонок{50}, которые не дадут мне от ворот поворот. Завтра солнце взойдет, все проблемы останутся позади, и я рвану в свой Городок-Сахарок{51}… Может, даже садик прикуплю — разведу там ту сладкую мексиканскую дрянь».

Шестнадцать часов под проливным дождем. Лишь раз поутихло на минуту, и удалось притормозить у обочины и отлить. Шестнадцать часов за рулем, а время наступало на пятки. Часы, которые влекут его вперед. Подталкивают. Миля за милей. Подталкивают. Подгоняют. Издеваются. Миля за милей. Минута за минутой. Осталось меньше пятидесяти минут, и часы хотели завершить дело. А он — смыться оттуда. А этот гад, преподобный Джеймс Теодор Эллисон, все талдычил: «Конец уже рядом…» У самого-то, наверное, рядом розовый зад малолетнего алтарного служки. А злобный свирепый дождь все не ослабевал…

Десять часов назад спустило колесо, и эта неудача здорово подпортила ему планы, такие четкие и ясные. Продолбанные планы. Пошли прахом. Такое чувство, будто уже неделя тому. Конец всем надеждам остановиться и поужинать. Было бы так душевно — яичница с тостом и горячий черный кофе, но… Дождь, часы, спущенное колесо положили всем планам конец. День на исходе, и он жертва. Дохлый зверек на дороге, которого сбили, расплющили, на которого наезжали снова и снова, пока он не превратился в месиво. Красное. Красное месиво, ради которого никто не остановится. По которому никто не будет скучать. Даже часы.

У него разболелась голова. Час за часом пялился на дворники, которые надрывались, отбиваясь от дождя. Никакого кофе, и в брюхе пусто. И голова разболелась. Он хотел спать. Есть. Хотел проснуться, и чтоб под боком что-нибудь теплое и приятное. Сговорчивое. Хотел, чтобы закончилось это дерьмо. Сию секунду.

Чтобы прекратился гребаный дождь. Пусть мистер Феникс построит ковчег и уплывет со своими гребаными котами куда-нибудь в Бабалуму{52} или на Занзибар. Он хотел, чтобы это все закончилось, хотел получить свои деньги. Сию секунду.

Если б только дождь немного поутих и попался бы на пути магазин или заправка, где еще не все отправились на боковую. Всего-то кружечка яванского кофе, пачка сигарет, и он бы дотянул до самого конца.

В самом конце ждет мистер Феникс. Стоит рядом с тем камнем. Паучья улыбочка сделается ядовитой, и он спросит, где Груз.

Наверняка останется сухим, даже если по-прежнему будет лить как из ведра. И наверняка у мистера Феникса под толстыми черными стеклами красные глаза. Если припомнить, он ведь никогда не видел мистера Феникса без солнечных очков — ни днем ни ночью в кромешной темноте. У альбиносов красноватые глаза, — может, и у мистера Феникса тоже?.. Даже если сам он чернее пикового туза, чернее любого старика-блюзмена с Миссисипи с убитым взглядом и печалью в глазах. Да. У него красные глаза. Точно как у тех демонов из ада в жутких старых фильмах.

С мистером Фениксом много чего не так. Вечно наряжается в нелепую алую хламиду. Фараоном, что ли, себя возомнил или папой римским? А все то египетское барахло, которое валяется у него в офисе, — будто гребаный страхолюдный музей. А тот случай на станции Хеннепин, когда собаки шарахнулись с воем, будто мистер Феникс их огрел своей жуткой палкой, а ведь он стоял к псам спиной футах в двадцати, не меньше. А его ароматизированные сигареты, у которых кончик светится адовым огнем, да и запашок такой, будто их и правда скрутили в аду. А голос как из колодца, громовой голос — у библейских стариков-пророков, верно, был такой, у тех, что проклинали и грозили Страшным судом. Голос непроглядно-черный и мудрый. Умудренный в делах минувших.

Но сначала нужно было туда доехать. Обогнать тикающие часы, которые тянули его в неведомое. Нужно было выбраться из этого дождя.

Дальний свет включен, фары высвечивают змеящуюся дорогу. Дождь путает время и пространство. Дождь. Здесь и сейчас. Здесь и тогда. Как бич Господень.

Знак — тот самый знак. Знак утверждал: уже скоро. Слева. Почти на месте. Долгие часы, и вот он уже почти свободен. Свободен и сможет уехать в Мексику. С заработанными деньгами. За такие деньги будет ему и яичница с тостами, и курево, и милая мексиканская деваха. Каждый день валяться на пляже, и никакого дождя. Ни одной гребаной капли! И никогда больше не придется иметь дел с мистером Фениксом. Не придется смотреть на эту каменную улыбку, от которой кровь в жилах стынет. Не придется слушать вопли чертовых котов. Он купит двух собак и ни одного кота не подпустит к своему мексиканскому домику на пляже. Знак утверждал: уже скоро.

Пятьдесят тысяч долларов. Уже скоро. День-деньской в одиночестве и с банкой холодного пива, навеселе, захочется вздремнуть — вздремнет, разве только вздумается деваху позвать. Все, что только пожелает, — уже скоро.

Часы напролет в темноте. Ни неба, ни линии горизонта. И теперь… Мокро, бесконечно, снова и снова. Безбрежно. Минута за минутой. Ни облаков. Минута, еще одна. Ни луны. Час за часом. Дождь.

Левиафан.

Выбрался. В тягостно-жаркое лето. Кактус. Песок. Луна, низкая и будто полная сил, довольно улыбается. Проповедь преподобного Джеймса Теодора Эллисона тут же прервалась, смолкла. Юкки, согбенные старые уродины, кривые и будто мертвые. Посередине дороги желтая полоса, совершенно сухая, не тронутая безжалостным дождем. И все на этой полночной картине абсолютно сухое.

Слева в отдалении холм. К нему ведет нечто наподобие дороги. На тормоза. Налево возле большого камня, так ему и говорили. Песок приглушает звук колес. Медленно, чтобы не поднять пыль. Опоздал на три минуты, и встречаться с мистером Фениксом не хочется.

«Понтиак» останавливается перед тремя большими камнями-стражами, белыми, будто кость. У них нет ни глаз, ни рук. Но камни все равно кажутся ему опасными. И будто пульсируют. Им здесь не место. Он касается материнского распятия под рубашкой, а потом ступает между стражами.

Выходит из отбрасываемой ими густой черной тени на белый песок. «Песок из костей намололи, — думает он. — Из моря костей».

Еще два шага, призрачных шага. Такое чувство, будто он поднимается на высокий холм к огромному темному дому, а в руках несет что-то омерзительное и никому не нужное. Он ощущает себя маленьким и незначительным. Останавливается. Не помнит, нужно ли доставать из кузова Груз. Забыл указания. Может, была бумажка с планом и она пропала? Он хочет вернуться. Но не знает куда.

Вспыхивает спичка, и обитель ночи рассекает горящий шрам. Мистер Феникс, без своей шляпы с темными полями, лицо сияет чернотой от края и до края. Мистер Феникс, вырезанный прямо из яркого лунного света. Улыбается. Этой своей окаянной честной и молчаливой улыбкой, от которой желудок сводит, которая может ударить, как пуля в грудь. Мистер Феникс сидит за столом в полотняном шатре. Из магнитофона, стоящего у его ног, доносятся звуки саксофонов (двух саксофонов?), льется слепая космическая, созерцательная музыка, утраченная музыка неведомого пикирующего хищника{53}, очнувшегося ото сна, голодного, начавшего охоту. Саксофоны визжат и воют, будто треклятым котам с их черными душами подпалили хвосты. И сами коты теснят друг друга, лезут облизать мистеру Фениксу руки. А мистер Феникс напевает: «Небесные Создания пляшут в солнечных лучах во Внешней Пустоте… Они обитают в Иных Плоскостях». Пустой голос, как из глубокого колодца, — тонкие каменные губы едва шевелятся — воскрешает давно минувшее вчера.

«Выходит, я не наркотики вез. И не краденое старье». Тут поклоняются дьяволу? Он оборачивается к «понтиаку». Смотрит на кузов. На кузов, в который так и не заглянул.

— Здравствуй, Джонни.

— Простите, я опоздал, но этот дождь…

— Дождь?

— Закончился тут неподалеку. Дичь какая-то. Будто заслон проехал, через который дождю не прорваться.

— Нечасто промышляет дождь в Огненных Покоях.

Мистер Феникс снял черные очки, от его руки поднимались тоненькие витые струйки дыма.

Красные глаза. Немигающие. Уставились на него, вонзились, и было в них одно только презрение.

«Вот дерьмо, это… нечестиво!» Он открывает рот, но все слова мигом гаснут, а внутрь врывается обжигающий воздух.

Темный человек даже не шелохнулся. Как проклятые тени, неотделимые от забытых тайн, коты сидят по краям стола.

«Небесные Создания пляшут в солнечных лучах во Внешней Пустоте… Они обитают в Иных Плоскостях». Пустой голос, как из глубокого колодца. Тонкие каменные губы едва шевелятся.

«Как мистер Феникс это делает?» Для верности он тянется рукой к левому бедру, но там пусто. Пистолет-то есть, но остался на сиденье в машине. Он так торопился, что забыл его. Торопился покончить со всем, поскорее выбраться отсюда, получить свои деньги.

Лунный свет льется через разрывы в облаках. В воздухе пахнет пожирающей свет чернотой. А черный человек даже не шелохнулся. И музыка все громче, бурлит, терзает.

И ему, глупому и испуганному, остается только смотреть. На яркие красные глаза. Он хочет, чтобы настал конец всему этому. Хочет получить деньги — свои деньги! Хочет уехать в Мексику. Хочет, чтобы все закончилось здесь и сейчас. Но ему только и остается смотреть.

Черный человек допел свою песню. Красные глаза подернулись холодом. Улыбка ширится.

— Вот мы и тут. Тьма и свет в тенях на холме. Тьма и свет, кто-то дает, кто-то берет.

«Черт, Груз. Он ведь все еще в кузове».

— Точно. Простите. Я принесу Груз.

Взвивается низкий смех.

— Не нужно. С этим я сам разберусь.

— Но он у меня. В кузове. Как ваш человек и сказал. Я его не трогал. Даже не взглянул ни разу… Можно забрать свои деньги? И уехать?

— Деньги? Ах да, деньги. Успокойся, мальчик мой. Деньги тебе не понадобятся, да и никогда не были нужны. Только не там, куда ты отправишься.

Эта каменная улыбка.

Наживка. Его обманули.

«Отправлюсь? Да я за гребаным пистолетом сейчас отправлюсь. И он отдаст мои деньги… Две пули в лоб ему всажу, чтоб не выеживался. И котов проклятых перестреляю».

— Джонни, я вижу по твоему лицу: ты хочешь причинить мне вред и уйти. Этому не бывать. Все двери открываются по моей воле. У меня есть еще несколько минут в запасе, так позволь позабавить тебя рассказом о тебе и проделанном тобою пути. Твоя любезная матушка была пьянчужкой и шлюхой — нет, денег за распутство не брала, но за пару стаканов дешевого пойла охотно раздвигала ноги. А мне кое-что было нужно — сосуд, чтобы поместить туда каплю своей сущности, дабы свершилось деяние под одной звездой, отмеченное в древние времена. Я напел ей в ушко, купил джина, и она… как бы это сказать? Трахалась, как крольчиха. Взобралась на меня верхом и оторвалась по полной, как червячок в спелом яблоке. Когда я уходил, она спала, истекая моим семенем.

Его обжигает черный смех.

— Ее я больше никогда не видел, но присматривал за тобой. В ту ночь, когда ты родился, луна была огненно-красной. Мать не рассказывала тебе о Зареве? Мои звери были там — наблюдали, прокрались в твой первый сон. Поставили на тебе метку, а потом доложили мне. По мере того как убелялись годы, отгрызаемые зубами времени, я периодически отправлял кого-нибудь из слуг приглядеть за тобой. Вспомни адвоката, который вдруг появился из ниоткуда и избавил тебя от проблем с законом, когда умерла та девица. Этого слугу я использую от случая к случаю. А Питт… Даже червя страшит запах того, что он предает земле. Ты никогда не задумывался, почему это хладнокровное чудовище опекало тебя в тюрьме? Моя работа. А помнишь тот вечер, когда твой отец упал с лестницы и умер, жертва мрачной попойки?

Мистер Феникс пальцем гладит по шее сидящего справа кота.

— Меса был там в ту ночь на страже, удостоверился, что гадкое ничтожество отправилось в Лабиринт, Где Воют Проклятые. Не мог же я допустить, чтобы тебе навредили. Каждый раз, когда ты рисковал, впадая в крайности, я устранял проблему.

Он ошарашен этой картиной своей жизни, развернувшейся в телескопе памяти, спина покрывается мурашками. Он хочет выбраться с этой смертельной арены, хочет, чтобы флюгер оборотился в другую сторону. Хочет чего-нибудь вменяемого. Хочет другую жизнь — не ту, которая сложилась из обломков сотни шабашей, которую унесли тысячи стаканов выпивки. Он так ошарашен, что не может кричать. Рот словно зашили намертво.

— Ты вел темную жизнь, полную насилия, — неужели ни разу не задумывался, почему за все тридцать два года твое тело не испортил ни один шрам?

Ослабевший разум подавлен. Он отчаянно пытается подобрать слова. Подобрать ключ к свободе.

— Вижу, ты хотел бы выторговать себе свободу в обмен на пустой ящик в кузове. Да, Джонни, в том ящике нет ничего.

Последнее слово будто могила.

— Видишь ли, для… Как бы нам это назвать? Быть может, для этого Пролога к Нежданной Удаче… Ты должен был прийти по своей воле. Груз послужил лишь средством. Вижу, ты пытаешься понять причину всего этого… Скажу прямо. У меня много имен. Нынешней ночью поэзия камня и ветра позвала меня, Открывающего Путь. Мы с тобой явились сюда, чтобы отворить дверь. Ту дверь, что отмыкает жатва.

«Жатва? Смерть?»

Он сбежал бы — ключ наготове в замке зажигания «понтиака», — но понимает, что скован, по колени погрузился в песок, из которого не выбраться.

Руки у мистера Феникса светятся. От паучьих пальцев поднимаются струйки смоляного дыма. В ладони клинок. Черный человек встает. Каменная улыбка все шире.

Он наконец обретает дар речи и спрашивает с присвистом:

— Дверь — куда?

— Этого ты никогда не увидишь и не сможешь понять.

Он потерян и потрясен.

— Я не…

— Единственное, что тебе нужно понимать, — здесь прольется кровь.

Хватка спрута Майкл Ши Перевод А. Питчер

Майкл Ши — автор лавкрафтианского романа «Цвет вне времени» (The Colour out of Time, 1984), сборника рассказов «Полифем» (Polyphemus, 1987), а его рассказ «Толстая морда» (Fat Face) из межавторского цикла «Мифы Ктулху» неоднократно публиковался в различных антологиях, в частности в «Ктулху 2000» (Cthulhu 2000, 1995). Среди его работ — четырехтомная серия романов о приключениях Тощего Ниффта (Nifft the Lean, 1982–2000), причем первому роману, «Ниффт Проныра», в 1983 году присуждена Всемирная премия фэнтези. Он также автор нескольких научно-фантастических повестей и был номинантом премий «Хьюго» и «Небьюла».

Рики Дьюс, невысокий жилистый парень двадцати восьми лет, вот уже три года непьющий, работал ночным продавцом в магазинчике Махмуда. За окнами сгущалась ночь, а Рики сидел на табуретке у кассы, и с его хитрой ирландской физиономии не сходила довольная ухмылка. Стена у него за спиной была заставлена бутылками всевозможного спиртного.

Занятие не бей лежачего, легкий заработок, не то что горбатиться с автопогрузчиком на складе. У Рики уже был любовно отреставрированный «мустанг» 1964 года выпуска, а еще удалось поднакопить деньжат — почти десять штук. Пора бы и решать, куда податься дальше, но отсиживать здесь смену до двух часов ночи, вообще-то, было в кайф.

Кайф не от кокса, не от колес, не от шмалева, не от выпивки — Рики все это не интересовало, особенно выпивка, гори она ясным пламенем в своих бутылках, вон как сияет, только теперь на фиг не нужна. Так бы и сидел здесь, весь такой неприступный, наслаждаясь простыми радостями жизни.

Хотя, конечно, и в этом занятии не обходилось без раздражителей. Попадались борзые покупатели, особенно ближе к полуночи.

Вот и сейчас Рики услышал приближение одного такого типа.

По улице изредка шуршали автомобили, промежутки между ними заполняла долгая тишина, а по тротуару вдруг сбивчиво зашаркали шаги. Походка целеустремленная, но все равно нетвердая. И это весьма кстати напомнило Рики о том, что именно он — единственный островок спокойствия и света в радиусе полумили, в большом городе, глухой ночью.

Тут на пороге магазинчика Махмуда возник высокий сутулый негр. Молодой, но в каком-то нелепом, не молодежном прикиде, с кудлатой шевелюрой, стремящейся к афро. Нейлоновая спортивная куртка огромного размера, свисавшая до колен, явно провела пару ночей в подворотне; под курткой виднелась темная футболка с полуразборчивой надписью на груди: кто-то или что-то там «РУЛИТ». Парень казался укуренным, но высокие брови были вопросительно изогнуты, а блестящие черные глаза смотрели проницательно, как если бы истинный он лишь прикрывался этой оболочкой и был далеко не так прост, как выглядел.

Но поначалу он ввалился в магазин, под яркий свет, как самый обычный пьянчуга.

— Добрый вечер, — с улыбкой произнес Рики; он всегда без предрассудков относился к посетителям.

Парень подошел к прилавку и оперся о него ладонями — не нахраписто, а словно бы излагая официальное предложение, пусть и спьяну.

— Привет. Меня зовут Андре. Мне нужны твои деньги.

Рики хохотнул:

— Надо же, какое совпадение! Мне тоже.

— О’кей, братан, — беззлобно, покладисто сказал Андре и, будто обдумывая встречное предложение, выпрямился и на шаг отступил от прилавка. — Тогда я тебе жопу на шнурки буду резать, пока денег не дашь.

Эта странная картина насмешила Рики еще больше, но парень достал огромный нож, ловким движением выкинул лезвие и угрожающе повел им вокруг, хотя и не делая выпадов. От неожиданности Рики чуть не упал с табуретки.

Разозлившись — нет, ну надо же так лохануться! — он с трудом унял дрожь в ногах и завопил:

— Фигасе! Всего-то с ножом?! Вот с этим долбаным ножом ты меня грабить собрался? Вот я тебе сейчас покажу нож!

Он выхватил из кармана складной нож и щелчком раскрыл лезвие, машинально пытаясь прочесть, что все-таки накарябано большими буквами над словом «РУЛИТ» на футболке парня.

Теперь Андре выглядел совершенно трезвым. Он махнул ножом над прилавком, целя Рики в голову, и тот резко отшатнулся.

— Ах ты, говнюк! Еще один такой финт, и я тебя проткну на…

Выкидной клинок рыбкой мелькнул у него перед носом. Рики, запрокинув голову, резанул по протянутой руке и почувствовал, как упруго подалась плоть, пропоротая кончиком ножа.

Андре быстро отступил на шаг и… расслабился. Спрятал нож и выставил руку вперед. По внутренней стороне предплечья тянулась кровавая полоса. Андре стоял, будто хвастаясь порезом. Рики доводилось видеть кровоточащие раны, и свои, и чужие, но рану на теле негра он видел впервые. На черной коже кровь выглядела ярче, алее, а плоть под кожей багровела жутче. Оба завороженно смотрели, как кровь впитывается в эластичную манжету куртки Андре.

— Вот и все, — сказал негр, сунул другую руку в карман и вытащил изящный серебристый мобильник. — Щас звякну копам, скажу, пусть присылают «скорую», потому что какой-то белый долбанутый глист, то есть ты, кинулся на меня с ножом ни с того ни с сего, просто потому, что я мелочь попросил. А прежде чем они заявятся, я свое перышко на фиг скину. И не важно, поверят мне или нет. Увидят, что ты меня подрезал, и загребут нас обоих в кутузку. А у тебя небось приводы есть. В общем, сам думай, шеф. Гони деньгу, хоть какую, и я отсюда свалю. Мне много не надо. Десятки хватит.

Рики ошалело посмотрел на него:

— Десятки? Ты из-за десяти долларов под нож подставился?

— Не нравится десять, гони сотню. Но, вообще-то, хватит и десятки. И подвези меня. Тут недалеко, на Район.

— Ха, тебе и денег дать, и подвезти? Я пока еще в своем уме. Значит, довезу тебя до точки, а там ты с меня еще бабок стрясешь. В лучшем случае, — досадливо сказал Рики, в голос которого невольно вкрались примирительные нотки; он и в самом деле водил близкое знакомство с сан-францисскими копами, в основном из-за разборок по пьяни. Хотя этот странный тип его чем-то заинтриговал. Была в Андре какая-то удивительная закавыка. Вместе с уличным запашком он волнами источал напряжение, будто его что-то жгло изнутри. На футболке Рики вроде бы разобрал три корявые буквы: Т — Х — У.

— И чем я на ту десятку разживусь? — выкрикнул Андре. — Ни фига я с тобой не сделаю. Просто так положено. Положено, сечешь? Правило такое. Деньги и транспорт с другого стрясти.

— А поподробнее нельзя? Почему это вдруг деньги и транспорт с другого?

Андре умолк. Уставился на Рики, будто что-то в нем разглядывал, а потом оценивал увиденное. Глаза у него поблескивали черными опалами, в сияющих сферах которых переливались медленные мысли…

— А потому, — наконец сказал он, — что процедура такая. Без этого мне не увидеть того, кого надо.

— Это кого же?

— Не скажу. Не разрешается.

Время подходило к закрытию. Рики разбирало любопытство, и Андре, ясное дело, понял это по его взгляду. Отчего Рики и ерепенился.

— Нет уж, колись. Скажи хотя бы, что…

— Так, вяжи базар! — Андре раскрыл мобильник; толстые, чуть приплющенные на концах пальцы ловко и быстро забегали по крошечным кнопкам. Послышался слабый, но пронзительный писк набираемых цифр, и далекий голос произнес: «Служба спасения». — Меня подрезали! В винном магазине. Ножом пырнули!

Рики отчаянно замотал головой и обреченно поднял руки. Андре схлопнул жалобно пискнувший мобильник.

— Не боись, не ошибешься. Говорить об этом нельзя, а вот увидеть — увидишь. Своими глазами. Только надо по-быстрому. Нечего тут валандаться. Я тебе вот что скажу: раз уж ты при делах, то и тебе кой-чего перепадет. По высшему разряду. Чесслово, сам увидишь. Помоги мне узел завязать.

Андре вытащил из кармана на удивление чистый носовой платок, ловко — как у него все ловко получается, подумал Рики, — сложил его в импровизированную повязку. Рики туго обмотал порез, связал концы аккуратным прямым узлом и, касаясь раненой руки, ощутил, как между ним и странным негром возникает какая-то связь, будто, останавливая кровь, он становится опасно сопричастным к неизвестным целям этого психа.

Дождавшись конца перевязки, Андре вытянул раскрытую ладонь. Рики вложил в нее десятку.

— Спасибо, — сказал Андре. — Ну, где твоя тачка?


Синий «мустанг» с ревом несся по Шестнадцатой улице через старые кварталы Миссии. Светофоры мигали желтым. Кое-где под уличными фонарями околачивались пьянчужки; по тротуарам торопливо шли редкие прохожие, поеживаясь под натиском темноты. По большей части «мустанг» катил через пустынную бетонную сцену безлюдного города.

Рики любил водить машину в это время ночи и часто разъезжал по городу просто так, чисто для удовольствия. В детстве он остро чувствовал колдовское притяжение полуночных улиц и мозаики городских огней и до сих пор не утратил способности различать потусторонние тени, колышущиеся под сияющей паутиной света и словно бы обретающие очертания, — так для первобытного человека звездные скопления ночного неба складывались в созвездия. Сегодня присутствие на соседнем сиденье безумного окровавленного Андре придавало ночным огням диковатое, зловещее очарование.

«Мустанг» проехал под эстакадой автомагистрали в направлении залива и повернул на юг по Третьей улице. Замелькали длинные кварталы громадных безликих зданий, а потом Третья улица чуть вильнула, и автомобиль покатил по Району.

Ломбарды, склады, винные магазины. Отовсюду несло дешевой бормотухой и всевозможной наркотой. Район переливался огнями, как продолговатый драгоценный камень. Светофоры здесь работали в дневном режиме.

Их огоньки тянулись вдаль, будто гигантский удав с красными и зелеными чешуйками, сияющими сквозь легкую дымку тумана, что поднимался с залива. Под светофорами на перекрестках толпился народ, образуя изолированные участки бурной жизни, как лужицы на берегу после прилива. Стайки людей в мешковатых нейлоновых куртках, ярких, облепленных броскими логотипами, казались сюрреалистическими пастелями в ядовитом изумрудно-рубиновом сиянии светофоров. Стоя и беседуя, они перемежали порывистые движения лениво-замедленными, как живность в бушующем море.

Сигналы светофоров переключались в медленном ритме прилива. Судя по всему, они были настроены на движение в час пик. Два квартала — зеленый, а потом красный. Долго-долго. Синий «мустанг», один из немногих автомобилей на дороге в этот призрачный час пик, еле полз по длинной самоцветной змее — два квартала и остановка, два квартала и остановка, — а «морская живность» на перекрестках с любопытством разглядывала машину.

В принципе, Рики не имел ничего против езды на красный по пустынным улицам, но здесь этого делать не следовало, чтобы не оповещать всех о своем страхе.

— Да пошли вы все! — На четвертом светофоре Рики не выдержал, снял ногу с тормоза и покатил дальше. Медленно. Не доходя до двадцати миль в час.

«Мустанг», не останавливаясь, ехал и на красный, и на зеленый, как будто по загородной трассе. Яркая праздная публика на перекрестках смеялась ему вслед, пару раз что-то крикнули; и теперь уже чудилось, будто огромный водяной змей улицы выплывает в быстрый поток. Перед глазами Рики на мгновение возникла необозримая иллюзорная стена с еще не просохшими разводами граффити, а сам он и все вокруг превратились в полужидкие существа, колышущиеся в акватической вселенной…

Ни с того ни с сего впервые за три года Рики вдруг захотел выпить. Сначала он удивился этому желанию. Потом испугался. А потом разозлился.

— Андре, я дальше не поеду. Признавайся, куда тебе надо, лишь бы неподалеку. Или звони в службу спасения, я уж как-нибудь выкручусь. У тебя у самого небось приводов выше крыши!

— Ну и черт с тобой! Вот сюда сверни. — Улочка за углом была вся застроена жилыми домами — некоторые заброшены, — а на дальнем перекрестке у винного магазина тусовалась «морская живность». — Притормози на свету, чтоб виднее было.

Рики припарковался на обочине. Стайка людей на главной улице осталась позади, в двух третях квартала, а лужица света у винного магазина была гораздо ближе. Фанатичная физиономия Андре склонилась к Рики. От негра исходило почти осязаемое напряжение; воздух между ними как будто дрожал и глухо потрескивал электрическими разрядами.

— Вот, — прошипел Андре. — Вот, бери, только подвези меня в горы, еще пару миль. Ну, посмотри. Пересчитай. Да бери же! — Он ткнул Рики под ребра толстым рулоном свернутых купюр.

Там были двадцатки, и полтинники, и сотки… Тысяч пять, а то и больше.

— Ты… дерьмо ты, Андре! Из-за десятки под нож подставился, а у самого тут…

— Не, ты слушай!

Люди потянулись от лужицы света у винного магазина к «мустангу», а в зеркало заднего вида Рики заметил такое же движение от светофора на перекрестке с Третьей улицей.

— Мне нужны были деньги за пролитую кровь, — пояснил Андре. — И не важно, сколько крови было пролито и сколько за нее заплачено. Твоя десятка? Видишь, сколько я за нее тебе отвалил? За нее и за то, что подвезешь еще пару миль.

Местные лениво брели к «мустангу» с обеих сторон улицы. Рики пощупал деньги и решил, что если он не доведет это бредовое дело до конца, то никогда себе этого не простит.

— Лады, — сказал он.

— Ну вот, подвезешь пару миль, — сказал Андре, — и еще кое-что сделаешь. Пойдешь со мной.

— Не, ты борзеешь, говнюк! Сколько можно-то, а? Чем дальше, тем…

— Пойдешь со мной, последишь за встречей — и ступай восвояси. Никаких подстав, никаких подвохов. Для допуска нужны кровные деньги и свидетель. Ну да, я тебе соврал. Мне нужно, чтоб ты все засвидетельствовал.

У «мустанга» остановились какой-то амбал в фиолетовом спортивном костюме и доходяга в ядовито-зеленом комбинезоне. Оба типа улыбались и жестами просили опустить окно. С боков машину огибали тени, подкравшиеся сзади, льнули к водительской двери.

Но в этот миг Рики четче всего видел лицо Андре — узкое, напряженное, под клочковатыми прядями афро. Негр словно бы погрузился в транс. Его взгляд, да и вся его душа как будто преисполнились какого-то священного ужаса. То, к чему стремился Андре, не имело никакого отношения ни к самому Рики, ни к тому, что Рики мог вообразить. И Рики ужасно захотелось узнать, что это такое.

— Я покажу тебе… — начал Андре. — Слышь, а как тебя зовут?

— Рики.

— Я покажу тебе, Рики, силу и славу. Они здесь, среди нас, слышь, только ты ничего не видишь. Ха, а вот эти уроды все видят.

«Мустанг» окружили со всех сторон. Позади выросли фигуры в алых капюшонах; золотистый велюр курток оттопыривали кулаки, сунутые в карманы. К водительской двери (окно открыто, локоть торчит наружу, пять штук на коленях) подступили двое в темных очках, увенчанные грозовыми тучами встрепанных волос; на лбах и щеках чернильными языками пламени темнели спирали маорийских татуировок. Три тощих пугала в ярких нарядах оперлись о капот машины и завели какой-то разговор, поводя сдвинутыми вбок козырьками бейсболок, будто лезвиями ножей. Рики заметил, что все собравшиеся смотрели только на Андре. Сам Рики будто превратился в невидимку и мог свободно разглядывать все эти экзотические пиратские рожи.

А глаза у всех были суровые. В них теплился ужас и отвращение, как будто Андре совершил нечто кошмарное, но во взглядах мелькала и пронзительная зависть, и восхищение его отчаянной дерзостью. До Рики наконец-то дошло, что дело и впрямь предстоит серьезное.

Андре оглядел флибустьерские рожи своих братков. По лицу его скользнула едва заметная улыбка.

— Разуй глаза, Роки, — прохрипел он. — Учись у этих дураков. Вот что такое благоговейный страх. Вот что такое изумление. И то, что я покажу тебе в горах, тебя изумит.

Он плечом толкнул дверь и выбрался на тротуар. Ростом он был вровень с амбалом в лиловом спортивном костюме, только худой, как тростинка. Зато голос у него гремел.

— Эй, братва! Слушай сюда. Ну-ка, поглядите на меня. Все смотрите. Хотите видеть? Хотите видеть что-нибудь еще, кроме дерьма? Вот и смотрите. Вот это — настоящее. А не какая-нибудь фигня. Видите, вот она, правда — настоящая, до дрожи, так, что волосы дыбом. Смотрите и ужасайтесь. Все смотрите. Видите, вот она, сила! Вот она, слава!

Рики обвел взглядом черные лица, окружившие машину. Все глаза были прикованы к беснующемуся тощему безумцу. Андре сдернул с плеч нейлоновую куртку. Зашуршав, она упала на тротуар, прошелестела, будто вздыхая, и осталась лежать, как сброшенный кокон. Андре натянул ткань футболки, показывая всем надпись.

С водительского сиденья Рики не было видно, кто именно там РУЛИТ. Но по лицам всех присутствующих было понятно: надпись говорит им о многом. Все эти лица выражали восторг, и ужас, и какую-то… надежду? Застывшую, смутную — но надежду. Рики решил, что обитатели этих опасных улиц охвачены общим видением. Внезапно он понял, что все эти глаза видят кошмарное, невообразимое зрелище, некую неописуемую катастрофу.

Андре рявкнул, хрипло и отрывисто, как морж:

— Смотрите! Я встретился с Ним, и глядел Его глазами, и был там, где Он, отныне и вовеки веков. И вот что я скажу вам, дворняги мои драгоценные. Это меня поглотило. Палящий ветер Его дыхания испепелил мою плоть, мое время, мои кости. Я приблизился к вечности. Приблизился к бесконечности!

Беснующийся пророк задрал футболку к шее. Рики посмотрел на его спину и вздрогнул, как от тычка в грудь. С левой стороны торс Андре был вполне нормальным, сухощавым и жилистым, а с правой стороны торчали обнаженные позвонки — и все. Половины туловища не было вообще. Лишь из-под края задранной футболки виднелась какая-то гнутая точеная скоба — реберная кость, словно бы высеченная из камня.

Все как один шарахнулись прочь. Руки взметнулись вверх, не поймешь, то ли рефлекторным защитным жестом, то ли в восхищении.

Рики газанул, и «мустанг» сорвался с места, но в тот же миг Андре запрыгнул на сиденье и хлопнул дверью. Со стороны это выглядело так, будто Рики похитил бесценное сокровище, а не сбежал, дрожа от ужаса.

Мимо проносились темные кварталы, посеребренные лунным светом, но Рики не сводил глаз со своего изможденного спутника. Теперь он четко видел надпись на футболке, но все равно ее не понимал: «КТУЛХУ РУЛИТ».

Вскоре он снова съехал на пустынную обочину и выключил двигатель. В этом квартале горел единственный тусклый фонарь. По большей части дома были без окон, без дверей…

Лишь тишина отделяла Рики от человека, который, судя по всему, перенес немыслимое увечье ради какого-то неведомого божества. Рики взглянул в глаза Андре.

Это было своего рода первым испытанием — убедиться, что он посмеет взглянуть Андре в глаза. Оказалось, что посмел.

— И несмотря на вот это все… — неуверенно начал Рики, имея в виду тошнотворное жуткое чудо, — ты вполне себе… живой.

— Да уж, поживее тебя, а когда поглотят меня всего, я буду еще живее и буду жить вечно!

Рики затеребил пачку банкнот:

— Если тебе так надо, чтобы я с тобой пошел, скажи мне честно: зачем тебе свидетель?

— Потому что Тот, с кем я встречаюсь, хочет, чтобы Его увидел новенький. Он не хочет тебя знать. Он хочет, чтобы ты знал Его. — Во тьме блестящие глаза Андре полыхнули огнем тайного, недоступного Рики знания.

— Ага, он хочет, чтобы я его знал. А потом что?

— А потом — как тебе вздумается. Захочешь — уйдешь, захочешь — сможешь видеть Его, как вижу я.

— А это как? Ну, как ты его видишь?

— Повсюду и всегда.

Рики задумчиво погладил рычаг переключения передач:

— Выбор за мной, без дураков?

— Никто тебя принуждать не будет. Но твое восприятие мира изменится.

Рики включил передачу, и синий «мустанг» с ревом рванул в путь.

— Поворачивай направо, — сказал Андре. — Поедем на вершину вон той горы.

«Пара миль» оказалась очень долгой. Дорога струилась под «мустангом», будто река времени, медленным потоком проносились мимо старые, а потом и вовсе ветхие дома, незастроенные участки на крутых склонах перемежались полуразрушенными хижинами, окна и двери которых были заколочены листами фанеры, покрытой граффити.

Теперь дорога шла в гору, и в Рики всколыхнулось чувство опасности. Он мчался в зловещую неизвестность! Тут у человека половины тела нет! После такого увечья люди не ходят и с ножами на других не бросаются.

А он вот бросился. И ничего.

Домов стало еще меньше. Теперь их скрывали огромные старые деревья. Под кучами палой листвы дремали мертвые автомобили, тускло светились окна спален, доказывая, что и в этих голодных высотах еще теплится жизнь.

«Мустанг» взбирался по склону, справа и слева виднелись соседние гряды, тоже облепленные крышами и деревьями. Все гряды сходились к одной вершине, а когда Рики глянул вниз, то увидел, что сверху они напоминают гигантские спутанные щупальца, погруженные в густой туман, что поглотил сверкающего змея.

У вершины дорога шла через овраг, в конце которого тускло поблескивала широкая цистерна городского водосборника, полускрытая кронами деревьев и крышами домов.

— Нам нужен дом вон там, за водосборником. Туда ведет дорожка между деревьями, только она крутая и темная. Поэтому езжай потихоньку, а потом глуши мотор. Я выйду первым, поговорю с ней.

— С кем?

Андре не ответил. Прежде чем начался спуск, Рики успел мельком заметить щупальца холмов, пронзившие полосу тумана, и представил, как они тянутся дальше, в черные глубины залива, и жадно рыщут по дну в поисках еды.

— Вон туда, — сказал Андре, указывая вперед. — Там в кустарнике есть проход.

«Мустанг» с ворчанием пробирался по темному лиственному туннелю; поднялся ветер, зашуршал сухой дубовой листвой.

Вдалеке показалась сумрачная прогалина. На ней стоял приземистый дом, столь темный, что он казался лишь сгустком теней. На крыльце тускло светился желтый огонек. Похоже, фонарь. По одну сторону от фонаря маячила темная фигура, с другой стороны виднелись темные очертания фигуры поменьше.

Рики выключил двигатель. Андре тяжело, длинно вздохнул и вышел из машины. В тишине шепталась листва. Шаги Андре прохрустели по двору. Негр поднялся по скрипучим ступеням крыльца и замер, не доходя до двух теней у тусклого огонька. До Рики донесся… хриплый, стонущий вздох? Да, медленное, клокочущее, надсадное дыхание.

Голос Андре изменился, стал басовитее и жестче.

— Я вернулся, матушка Хэгг. Принес плату. Привел свидетеля. — Андре оглянулся и сказал: — Выходи… как там тебя зовут?

Рики вышел из машины. Его охватило странное чувство, что здесь, в этой тишине, называть свое имя очень опасно. Ну, ничего не поделаешь. Раз он здесь, то можно и представиться.

— Рики Дьюс, — громко произнес он.

Назвавшись, он в следующий миг четко разглядел фигуру поменьше: у фонаря сидел здоровенный черный пес; шерсть на морде серебрилась от старости, а из пасти свисал, мелко подрагивая, багровый язык. Пес, не сводя глаз с Рики, яркой ложкой языка жадно пробовал ночь на вкус…

Хрипло дышал не пес, а матушка Хэгг. Из пещеры ее грудной клетки глухо прозвучало:

— Покажи плату, дурачок.

Андре, чуть пригнувшись, что-то протянул псу. Над склоненной спиной Андре Рики ясно разглядел старуху. Ее спутанные дреды белели, как поганки, черный монолит древнего лица оплыл от времени, глаза блестели лужицами смолы на корявой доске черного дерева. Темные очертания тела скрывали массивное кресло, оставляя на виду только подлокотники, покрытые затейливой резьбой с изображением когтистых геральдических чудовищ — каких именно, Рики не разобрал, но ему почудилось, что они вот-вот с рычанием вырвутся из-под громадных ладоней матушки Хэгг.

Собачий язык лизнул то, что протягивал Андре, — десятку, полученную от Рика. Мастиф засопел, принюхался, потом снова провел языком по купюре и облизнулся.

— Заходите, — сказала матушка Хэгг. — Оба.

Ее хриплый, глубокий голос странно завораживал, тянул за собой, как отступающая волна прибоя. Рики подошел к крыльцу. Андре поднялся по ступенькам, Рики двинулся следом. С каждым шагом ему казалось, что впереди расширяется какое-то огромное пустое пространство. Даже взойдя на крыльцо, Рики так и не приблизился к матушке Хэгг, и до него словно бы издалека долетал ее запах — какая-то паленая гарь, точно от залитых водой углей костра, на котором жгли мясо и кости. Пес встал.

Крыльцо они пересекали очень долго. Пес шел впереди, небрежно вывалив яркий факел языка. Зверь покосился на них алым глазом и через широкий дверной проем провел их в большое темное помещение, откуда в лицо Рики пахнуло соленой сыростью.

Здесь откуда-то сочился холодный белесый свет, как будто туман, поглотивший Район, окутал горы, и теперь его сияние проникало в этот мрачный дом. У внешних стен просторного, не разделенного перегородками помещения там и сям виднелись альковы и ниши; в них кое-где стояла ветхая громоздкая мебель: то кресло, то диван, то письменный стол, заваленный древними свитками. Эти укромные закутки — подобно вещественным напоминаниям о давних событиях, участники которых рассыпались прахом в незапамятные времена, — словно бы отмечали ход времени в мрачной темноте.

Рики рассеянно подумал, что идут они уже очень долго. В белесом свете казалось, что мебель покрыта то ли пушистым слоем пыли, то ли потеками грязи, как прибрежные скалы. Рики втянул в ноздри холодный запах прибоя. Кое-где в нишах виднелись окна, но тьма за стеклами была другого оттенка, и в ней колыхались, влажно поблескивая, узловатые переплетения тонких теней…

А деревянные панели на стенах были сплошь покрыты затейливой резьбой. В туманном сиянии тускло поблескивали темные волнистые выступы замысловатых рельефов с изображениями сплетенных в узлы змеящихся хвостов, когтей и напряженных мышц или каких-то головоногих созданий с жадными щупальцами и тяжелыми клювами, в которых бились несчастные жертвы.

Стены помещения сдвинулись, в конце прохода возникла лестница, и пес, не останавливаясь, повел Андре и Рики вверх по крутым стертым ступеням. У Рики кружилась голова. Черный пес тяжело взбирался по лестнице, словно волок на эшафот повозку с приговоренными к смерти. Внезапно Рики ощутил, что их влечет к себе какая-то неведомая великая сила. Андре, шедший впереди, дрожал и подергивался в потоке этой жуткой энергии. Рики почудилось, что Андре вольно или невольно защищает его своим телом от кошмаров, реющих вокруг, будто порывы солнечного ветра.

С вершины лестницы слетало затхлое дуновение пустоты. Они оказались в каком-то древнем и более примитивном строении. Высокие своды, все те же резные стены — величественный проход оканчивался громадной темной аркой. Половицы отзывались гулким стуком, как доски помоста над бездной. Черная арка была вделана… в выгнутую стену. Металлическую.

— Цистерна! — невольно выдохнул Рики. — Это же цистерна водосборника.

Пес остановился, обернулся. Андре тоже обернулся, с укоризной посмотрел на Рики, но пес скосил алые глаза — только зрачки сверкнули — и, высунув багровый язык, лукаво, по-бесовски оскалился. Резные стены внезапно ожили, под мохнатым слоем пыли вздувались рельефные мышцы, сплетались конечности, кривые клювы жадно пронзали тела жертв…

Пес отвернулся и повел их дальше. Пахнуло водой из водосборника, повеяло чем-то металлическим, морским. Пес задышал натужно, гулко, как матушка Хэгг. В проеме арки стояла непроницаемая чернота, темнее окружающей мглы. Чем ближе они подходили, тем громче звучал стук собачьих когтей, будто удары деревянных барабанов в джунглях. Пес повалился на брюхо и замер, тяжело дыша и тихонько постанывая. Андре и Рики остановились за ним.

Из портала на них глядела блестящая черная поверхность стеклянного листа, огромное зеркало размером с дом. В нем отражались Рики, Андре и пес. Самым ярким пятном крошечного искаженного отражения была багряная точка собачьего языка.

Андре помедлил, а потом церемонно выпрямился и шагнул в арку, поманив Рики за собой. Рики, войдя следом, сообразил, что отверстие прорезано в двойной железной стенке цистерны, — на срезе виднелись распорки.

Они оказались на узком балкончике, прикрепленном изнутри к стенке цистерны. От воды на дне железной бочки тянуло озерной сыростью. Перед ними простиралось стекло, в котором им предстояло увидеть великое откровение силы и славы.

Андре поглядел на свое отражение и повернулся к Рики:

— А вот теперь я скажу тебе, что это… как там тебя зовут? Роки?

— Рики.

— Так вот, Рики, теперь я скажу тебе, что это. Я пришел на встречу с Ним, чтобы Он увидел меня. Тот, кого Он видит, может видеть Его глазами и жить Его умом.

— А если я не хочу жить его умом?!

— У тебя все равно не получится. Ты же не принес плату. Ты только кое-что увидишь. И вот тогда поймешь, что если у тебя в душе живет тяга к неизведанному, то плату обязательно надо принести. Впрочем, все это зависит от тебя самого. А сейчас смотри и учись.

Он снова повернулся к зеркалу и надтреснутым голосом выкрикнул:

— Йа, йа! Йа фхтагн!

Зеркало едва заметно дрогнуло, вдоль огромного обода появилась тончайшая белая полоса, за пределами которой показалось что-то черное, чешуйчатое, как морщинистая шкура морского зверя… и Рики понял, что смотрит в зрачок громадного глаза.

Рики застыл на месте, словно врос в помост.

Внутри гигантского зрачка головокружительным калейдоскопом замелькали искры, складываясь в полуночное видение: в черной сфере возник весь залив Сан-Франциско, обрамленный свернувшейся в кольцо змеей прибрежных огней…

Перед ними раскинулась панорама залива; по сверкающим позвонкам мостов проносились трассирующие красные и белые огоньки. Рики и Андре смотрели на панораму, а панорама проникала в их сознание. Оцепенев, они погрузились в ее великолепие, а она незаметно, медленно искажалась. Видение дрогнуло, соскальзывая в самый центр огромного зрачка. В глубине этой искажающейся картины Рики заметил какую-то странность. У восточной оконечности моста Бэй-Бридж портовые краны Западного Окленда — громадные четвероногие монстры, динозавры на гусеничном ходу, — поднимали и опускали стрелы, будто в церемонном почтительном поклоне… а слева от них исполинские цистерны нефтеперерабатывающих заводов в Бенише и чуть западнее, в Ричмонде, начали медленно, тяжело вращаться вокруг своей оси, как планеты под действием неумолимой центростремительной силы сокращающегося зрачка.

Андре закричал, то ли обращаясь к Рики, то ли прощаясь с миром:

— Я вижу, как все рушится. Все-все! Смотри!

Последнее слово прогремело гулким, невероятно мощным басовитым раскатом — вряд ли у Андре хватило бы сил на подобный крик. Звук разбудил ветра в ночи, и они набросились на Рики, будто он парил посреди ночного неба в зрачке. И на Рики снизошло откровение. Он узнал разглядывающее его существо. Он понял, что это чудище возглавляет вечное странствие титанов по эонам безмерного Пространства-Времени. Великие Древние шествовали сквозь вихри Вселенной, бороздили сломленные континенты, сеяли разрушение и смерть. Целые миры служили им пастбищем, они ступали по трупам племен и народов.

Потрясенный Рики осознал, к какой грани подвел его Андре, этот фанатик, явившийся из ночи. Сейчас, глядя на Андре, он видел перед собой человека, абсолютно одинокого накануне величайшего события в его жизни. Как же высоко он стремился взлететь на крыльях ночных ветров! Какой хрупкой казалась его бренная оболочка! Как велика была его безумная жажда неведомого!

Андре вздрогнул, подобрался и поглядел на Рики, будто на чужака, на невежественного обитателя захолустья, не ведающего, в каком мире живет.

— Со спрутом… — сказал он. — Со спрутом, Рики, возвеличишься! В голове все перемешается, но все это можно вместить, сохранить в себе. А потом увидишь, как Он все поглотит. И вот тогда поймешь. Не все. Чуть-чуть. Но поймешь. И узнаешь.

Андре повернулся к глазу, напрягся, глубоко вздохнул и зычно выкрикнул:

— Вот мой свидетель. Я иду!

Он сиганул с балкона в зрачок, на миг с ним столкнулся, замер в полете, словно бы ударившись о стекло, а в следующее мгновение повис крошечной четкой точкой в огромном перевернутом конусе звездной ночи над медленно вихрящейся панорамой черного залива с мелководьями и берегами, обтянутыми лентами света. Галактический мегаполис с бездной в своей сердцевине все еще — теперь медленнее — искривлялся, сворачиваясь воронкой и втягиваясь в центр зрачка…

Рики обнаружил, что тоже парит внутри, стоит на широком поле холодного воздуха в ночном небе, чувствуя на лице ленивое дуновение ветров к средоточию взгляда Древнего.

Адское действо начиналось медленно, но неотступно. Сияющий сложносоставной венец города разрушался по кирпичику в четкой последовательности, все расширяющимися кругами; здания превращались в скопления точек, их подхватывал вихрь, а люди, высыпаясь из домов горстями зерен, кружили в воронке ночи, в ужасе или в экстазе воздевали исчезающие руки, источали свою сущность из облачных лиц, и черные ветра развеивали их в клочья…

Гигантские узловатые щупальца, шире магистральных туннелей, оплетали величавые арки мостов, скручивали их, разламывали на куски; полотно самих автомагистралей — эстакадных рек света — распадалось на волокна, красные и белые огни машин взмывали в воздух, подхваченные ураганом, возникшим в пытливом оке Великого Древнего.

Вместе с этим ослепительным видением Рики обрел и внутренний взор. Ему стали ясны причины происходящего. Он изведал голод странствующих титанов, их неумолимое желание поглотить любой островок света в извечном царстве Тьмы и Холода. Он знал, что множество миров, как и этот мир, бесконечной вереницей исчезает в пасти мрачных ледяных гигантов, и над развалинами крыш и стен вьется дым душ, втягиваясь тонкой струйкой в замшелую пропасть Его ужасающих челюстей…


Стояла непроглядная тьма. И почти полная тишина, которую нарушал лишь шелест палой листвы. Влажные прикосновения тумана холодили лицо.

Рики тряхнул головой, и мгла чуть рассеялась. Он вытянул руку, коснулся шершавых досок. Он был на крыльце, в одиночестве. Ни фонаря, ни кресла. Вообще никого. Он медленно, неуверенно ступая, двинулся вперед, и под ногами захрустела, сминаясь, сухая палая листва.

Ничего себе хрень ему привиделась. Между прочим, по трезвяне. Но ведь привиделась же. А теперь внимание — вопрос: кто он такой?

Он прошел по траве двора, усеянной звездочками листьев, ступая уже увереннее. Ноги больше не казались чужими. Да, это знакомое тело Рики, легкое и послушное. А вот и его «мустанг», по начищенному капоту шуршат дубовые листья. И все же кто он такой?

Если подумать, в каком-то роде он — вот этот автомобиль; он долго копил деньги на машину, а потом доводил ее до ума. Синий «мустанг» с готовностью откликнулся на его прикосновение и с урчанием покатил по лиственному туннелю, оставив позади дом — развалину без дверей и без окон. И все же Рики Дьюс… кто он теперь?

Он выехал из зарослей и помчался по извилистому шоссе. Внизу виднелся залив, затянутый влажным саваном тумана, под которым сверкала и переливалась самоцветная змейка, пересекающая Район. Рики привычно закладывал повороты, съезжая по одному из щупальцев гор, впивающемуся в море.

Рики надо было что-то сделать. Бесспорно, и это тело, и эти нервы принадлежали ему, Рики, но он не знал, кто он сейчас; из него как будто выдрали огромный кусок. Он должен был сделать что-то ужасное, любым путем отыскать утраченное, хотя бы малую толику самого себя.

Руки его привычно двигались, зная свое дело. Он въехал в туман, уверенно ведя машину по извилистой трассе, и остановился на обочине у винного магазина, там, где они припарковались совсем неда… Когда? Целую вечность назад. Он вышел из «мустанга».

Рики страшился того, что ему предстояло совершить, и, чтобы разделаться с этим поскорее, шагал быстро, не раздумывая, обменявшись со своими новыми знакомцами лишь коротким кивком. Он спешил в магазин. Кивнул маорийцам в темных очках, парням в бейсболках с острыми козырьками, типам в алых капюшонах и с золотистыми карманами. Он торопился, но все же успел заметить, что все они смотрели на него с каким-то непонятным изумлением.

— Бутылку «Джека Дэниелса», — сказал он продавцу, вытащил купюру из рулона не глядя и на сдачу получил ворох двадцаток.

Араб, восхищенно уставившись на Рики, сунул бутылку в бумажный пакет.

Из любопытства Рики спросил:

— Я странно выгляжу, что ли?

— Нет, — ответил продавец и добавил еще что-то, но Рики уже отвернулся — ему не терпелось выйти на улицу и приложиться к бутылке.

Погоди-ка, он что, добавил «Пока еще нет»?

Рики вышел из магазина, открыл бутылку и сделал два больших, жадных глотка.

И с нетерпением предвкушал, что вот сейчас виски на него подействует. Он ощутил жаркую волну в центре своего существа, сгусток энергии в животе и влил в себя еще три щедрых глотка. Теперь он стоял, ожидая внутреннего потрясения, чуть пошатываясь от выпитого.

И вот — накатило: жар, смятение, легкое онемение. И ничего больше. Никаких чудес. Никакого зова труб. Никаких огненных колес… Он только что выхлестал полпинты виски, но, по сравнению с недавно виденным чудом, никакого эффекта не ощутил.

И так Рики понял, что теперь он — другой, пока еще незнакомый себе самому.

— Как жизнь? — поинтересовался амбал в лиловом спортивном костюме; лицо у него было как у сурового тольтекского истукана, а губы кривились в неуместно веселой ухмылке.

— Живется, — сказал Рики. — Выпить хочешь?

— «Джека»?

— Ага. Бери всю бутылку. И крышку держи.

— Спасибо, не надо. — Амбал крышку не взял и тут же приложился к бутылке, косясь на Рики странным понимающим взглядом типа «так я и думал».

Рики смотрел на него. Он совершенно не представлял, что дальше случится в его жизни. Вот сейчас ему просто было интересно смотреть, как амбал хлещет виски…

Амбал причмокнул:

— Все по-другому, правда? — Он ухмыльнулся Рики и взмахнул бутылкой. — Теперь ничего не имеет значения. Ну, то есть я так понимаю. Мне вот и с бухла хорошо. А ты… ты ж с этим Андре был… Свидетелем.

— Был. Что с того? Вот скажи мне, какой в этом смысл?

— Нет, это ты мне сам скажешь. Я точно знаю, что на такое не пойду. И никто из моих знакомых на это не пойдет. А ты этого не знал, правда?

— Вот и объясни, какой в этом смысл.

— А какой пожелаешь. Кстати, насчет желаний. Я тут хочу тебе кое-что показать. Можно?

— Ага. Показывай.

— Давай отойдем в сторонку… вот сюда, за угол.

Они свернули на сумрачную автостоянку, заросшую сорняками. Там стояли какие-то люди, но, завидев Рики, тут же разошлись.

— Я тебе вот что покажу… — Амбал вытащил бумажник и раскрыл его.

Только вначале он раскрыл его у себя под носом, поглядел внутрь, и довольное выражение смягчило ольмекские черты его лица{54}. На миг он замер, с наслаждением рассматривая содержимое бумажника.

Потом он протянул раскрытый бумажник Рики. Там оказалась толстая пачка купюр — потертые банкноты, мятые, как старая кожа. На некоторых купюрах виднелись пятна.

— Я купил его у того, кто шлепнул владельца, — торжественно произнес ольмек. — Честнее не бывает. Кровные денежки, запятнанные кровью. Хочешь, продам тебе банкноту. За пять сотен. Тебе Андре вон сколько отвалил. Ну, ты ж понимаешь — это выгодная сделка.

Рики оставалось только улыбнуться. Наконец-то у него появилась возможность определить, как велика допущенная им оплошность.

— Слушай, — сказал он ольмеку. — Допустим, куплю я кровные деньги. Но тогда мне нужен свидетель. Ты как? Будешь моим свидетелем? За… почти за пять штук?

Ольмек помолчал из уважения к названной сумме, а потом решительно ответил:

— И за десять не буду.

— Значит, продешевил я с Андре?

— Как по мне, то да. Хотя здесь свидетеля можно купить вполовину дешевле.

— Ладно. Я подумаю.

— Ну, ты знаешь, где меня искать, если что. Спасибо за виски.

Рики задумался… Надолго.

Кочующие призраки Сэм Гэффорд Перевод А. Питчер

С детства Сэм Гэффорд с увлечением поглощал комиксы, телепрограммы, старые фильмы ужасов и книги Лавкрафта. Неудивительно, что он решил стать писателем. Его рассказы и повести печатались в журналах и в небольших издательствах. Гэффорд также известен как исследователь творчества Уильяма Хоупа Ходжсона, а сейчас работает над романом о Джеке-потрошителе.

— …Ктулху никогда не существовало. Азатота никогда не существовало. Ньярлатхотеп, Шуб-Ниггурат, Нуг, Йеб — никого из них не существовало. Я их всех выдумал.

Я сидел в небольшом кабинете Г. Ф. Лавкрафта и слушал его бормотание. Дело было в 1937 году. До его смерти от рака желудка оставался почти год. Я должен был ему об этом сказать. Предупредить его, что боль в животе — не просто расстройство, а серьезный недуг, лечением которого следует заняться немедленно. Однако, когда я попытался объяснить все это Лавкрафту, он не стал меня слушать.

— А знаешь, что хуже всего? — гнусаво продолжил он. — Меня будут помнить… если будут, конечно… лишь за то, что я выдумал целый пантеон чудовищных богов. Точнее, украл их у Дансени{55}.

Я возразил, что это неправда. Что он не просто расширил идею мифической космологии, но и создал нечто большее, только он все равно меня не слушал. Все это было очень странно, и беседа приняла совершенно не тот оборот, которого я ожидал. Не скажу, что Лавкрафт был совсем уж огорчен, но жаловаться ему было на что.

Я смотрел на него, понимая, что надо рассказать ему о многом, но так ничего и не сказал. Времени на это не было, и воспоминания уже меркли.


Я проснулся в своей квартире. По подушке тянулась струйка слюны. Проверил — прозрачная, без примеси крови. Как обычно, болела голова и ломило виски. Выполз из постели, включил телевизор и начал одеваться. По Си-эн-эн передавали что-то о беспорядках на Ближнем Востоке (все это меня давным-давно не интересует, беспорядки то и дело возникают то здесь, то там), и я переключился на «Cartoon Network», где шел «Скуби-Ду». Показывали серию из моего любимого первого сезона (самого лучшего, еще без всяких там приглашенных звезд и дурацкого Скрэппи-Ду — какой идиот его придумал?), с призраком из космоса, у которого была светящаяся голова и жуткий смех. В детстве меня это очень пугало. Тогда меня вообще много чего пугало, а потом я узнал, что по-настоящему страшен только рак мозга. На самом деле нет ни богов, ни чудовищ. В реальной жизни. Вместо вампиров и призраков — неизлечимые болезни.

Я почистил зубы и принял лекарство. Посмотрел на часы: на работу нужно выходить через час, так что времени достаточно. Сел досматривать мультик, дожидаясь конца, когда, как обычно в «Скуби-Ду», команда ловит преступника. Мне это всегда очень нравилось.


На работе я привычно прикидывался, что радею за дело, хотя это не имело никакого значения. Я — обыкновенный продавец в обыкновенном книжном магазине. Ничего особенного. Ничего из ряда вон выходящего. Работаю за справочной стойкой; самое скучное занятие — целыми днями выслушивать просьбы и объяснения седовласых старушенций: «Опра{56} по телевизору говорила про одну книгу, я названия не запомнила. Такая, с черной обложкой».

Мои коллеги-продавцы стараются на меня не смотреть. Волосы у меня уже почти отросли, но есть в больных раком что-то, отличающее их от всех остальных. Может, это запах или какая-то незримая «система оповещения». Короче, на больных раком смотрят иначе. Меня это особо не волновало. Не нужны мне такие друзья — со странностями, все в тренде, да еще и непонятной сексуальной ориентации. Ничего общего ни у меня с ними, ни у них со мной.

Призрак Лавкрафта брел за мной по отделу справочной литературы, показывал книги, в которых были ошибки. Терпеть не могу, когда он так делает.


— Опухоль увеличивается, — изрек доктор Лайонс с мрачной торжественностью судьи, выносящего смертный приговор. — Вот на этом снимке она была размером с виноградину, а теперь — почти со сливу.

Слив я никогда не ел, поэтому их размеры представлял слабо. Но сообразил, что сравнение не из лучших.

— Значит, лечение не помогло?

Доктор Лайонс вздохнул:

— Нет. Радиотерапия лишь чуть-чуть задержала рост. А теперь мы ее прекратили, и опухоль стала увеличиваться. Химиотерапия, похоже, не действует. Остается хирургическое вмешательство, хотя рекомендовать его я не могу.

— Да, вы предупреждали, что операция слишком опасна.

— Предупреждал. Но ничего другого не остается. — Врач вышел из-за стола. — Майкл, поймите, если опухоль не удалить, она продолжит разрастаться.

Меня это не особо впечатлило.

— Майкл, без операции вы умрете.

Я задумался. Смерть — не самое плохое. Уж точно не хуже химиотерапии. И нищеты.

— И сколько мне осталось?

— Если рост опухоли не замедлится, то в лучшем случае — от четырех до шести месяцев. И состояние будет тяжелым.

Он пустился в объяснения нарушений мозговой деятельности. Как пострадают моя речь и зрение. Как ухудшится координация движений. Короче говоря, описал живого мертвеца.

Я поблагодарил его и ушел. Недоумевающий доктор Лайонс догнал меня в вестибюле и поинтересовался, почему я не соглашаюсь на немедленную операцию. Я посмотрел на него.

— На операцию у меня нет денег, — сказал я и направился к выходу.

Доктор Лайонс меня не остановил.


Роберт Ирвин Говард сделал карьеру на книгах о сильных и смелых мужчинах, покоряющих миры и подчиняющих всех своей воле. Он создал вселенную, населенную варварами с мечами в мускулистых руках и злыми волшебниками, с помощью магии рвущимися к власти. Я не помню у него персонажей, умирающих от рака или страдающих еще каким-нибудь недугом. Хотя это неудивительно, учитывая его личные обстоятельства и болезнь матери.

— Между прочим, Боб Два Пистолета{57} покончил с собой, — сказал Лавкрафт.

— Ну, для этого есть много способов. Один из них — ничего не предпринимать, — ответил я.


Не так давно мне попалась на глаза статья о враче, который изобрел новый способ лечения рака. Нет, не персиковыми ядрышками, а травяными сборами. И особой диетой. Я прочел много книг на эту тему. И Нормана Казинса{58} тоже. Изредка их советы как будто срабатывали, но по большей части никакой пользы не приносили. А мне не хватало терпения строго соблюдать все рекомендации, хотя, в общем-то, особого выбора не было.

На работе я навел справки о книге этого врача. Как ни странно, в магазине нашелся экземпляр. По содержанию — один в один кулинарная книга. Лекарственная составляющая — смесь всяких целебных трав и витаминов, которые продаются в магазинах здорового питания, ну и специальная диета, макробиотическая, исключающая мясо и жиры. Короче, типичная ерунда, но лицо доктора на фотографии было добрым, поэтому я купил книгу. Пробивая на кассе мою покупку, начальница нервничала, и смотреть на нее было сплошное удовольствие. Ясно ведь, зачем мне именно эта книга, но никто и словом не обмолвился.

— Оказывается, какой-то умник утверждает, что мой Шуб-Ниггурат символизирует венерическую болезнь, — трагическим шепотом сообщил Лавкрафт. — Представляешь?

Это я от него слышал постоянно, как минимум раз в день. Тема его очень волновала, что, в принципе, понятно, учитывая его характер и воспитание.

— Ага, представляю, — ответил я.

Моя начальница сделала вид, что не слышит. Она привыкла к тому, что я все время разговариваю сам с собой.

По дороге домой я зашел в единственный местный магазин здорового питания и купил там целебные травы по списку из книги. По большей части названия трав были мне незнакомы, да и продавцу тоже. Кое-какие ингредиенты отсутствовали, пришлось их заменить другими. По мнению продавца, другие травы и витамины были ничем не хуже недостающих. Я ему не поверил, но иного выхода не было.

В ресторанчике по соседству я заказал здоровенный стейк и порцию картошки фри. Устроил себе прощание с мясом. Ассорти из морепродуктов заказывать не стал — из уважения к Лавкрафту, который, как обычно, оглядывался по сторонам и бормотал: «О боже, ну и жрут же эти птички!»

Дома я начал читать книгу. Добрый доктор считал, что длительное употребление его травяной смеси и витаминов в совокупности с диетой способно замедлить рост раковых опухолей, а в некоторых случаях — даже излечить рак полностью. Я расставил баночки витаминов на столе. Смешал травы в нужных пропорциях. Изучил, что, когда и сколько принимать. Принял первую дозу. Добавил к ней таблетки доктора Лайонса. Утверждалось, что эти таблетки с длинным непроизносимым названием — «новейшее средство борьбы с раком». Так что вреда от них не будет. В конце концов, я за них платил. Между прочим, они очень дорогие. В Америке быть бедным и больным далеко не всем по карману.


Вечером по телевизору смотреть было нечего. Кабельные каналы показывали какую-то тягомотину, поэтому я поставил кассету со старым «Ночным сталкером»{59} и решил что-нибудь почитать. Взял сборник «Ужас Данвича и другие истории» — по привычке, чтобы еще раз перечитать «Мглу над Инсмутом». Я очень люблю эту повесть, но Лавкрафт не оставлял меня в покое.

— Болезни, болезни, — ворчал он. — Все только о них и говорят. А критики и вовсе утверждают, что все мои сочинения были написаны из страха перед болезнями. Венерическими. Или опасаясь психического расстройства. Как будто нельзя просто сочинить историю. Почему обязательно должна быть какая-то причина!

— Это еще полбеды, — сказал я. — Ты лучше Ходжсона{60} почитай. Вот кто боялся болезней.

Это его заинтересовало, и он уселся читать сборник рассказов Ходжсона. Разумеется, малотиражное репринтное издание — первое издание я себе позволить не мог, да и вообще его редко публикуют.

Лавкрафт читал быстро и тихо. Чтение его всегда успокаивало. Иногда он хмыкал или негромко посмеивался, если прочитанное ему нравилось.

Вскоре я уснул.


Я шел по улицам Инсмута, мимо храма эзотерического ордена Дагона (в его подвалах таилась зловещая тень), мимо жилых домов, которые, однако же, выглядели необитаемыми. Проходя мимо бакалейной лавки, я приветственно махнул рукой продавцу, как две капли воды похожему на Фрэнка Лонга{61} (надеюсь, ему жилось легче, чем настоящему Лонгу). Разумеется, мне встретился и Зейдок Аллен{62}, мы с ним поговорили за жизнь, посмеялись.

— Смерть — забавная штука. Когда не зовешь — приходит, а как позовешь, то не дозовешься, — пошутил он без малейшего признака акцента жителя Новой Англии.

Из бакалейной лавки вышел Лавкрафт-рассказчик, и Зейдок направился к нему, что-то бормоча на ходу, видно упражняясь в местном выговоре. Им предстояла увлекательная встреча.

Я сидел на берегу и смотрел на Дьяволов риф. Мерзкое зрелище. Скала, торчащая из воды. За ней океанское дно обрывалось в бездну, где обитали Глубоководные.

Какие-то рыбаки (типично инсмутской внешности) предложили мне искупаться.

— А вы поплавайте в океане, не бойтесь.

Вот уж действительно, чего мне боятся. Я разделся (во сне я ничего не стесняюсь… и мне никогда не снятся кошмары из разряда «прийти в школу нагишом») и забрел в воду. Мне уже доводилось плавать во сне, но я никогда далеко не заплывал. На этот раз все складывалось по-другому. Вода, теплее и тяжелее обычного, приняла и ласково обволокла меня. Я доплыл до рифа и залез на скалу.

Отсюда мне было видно, как на груде камней у самой кромки воды Зейдок рассказывает Лавкрафту свою историю. И тут до меня дошло, что раньше я видел и слышал только то, о чем говорилось в рассказе Лавкрафта. На Дьяволовом рифе я никогда не бывал, да и рассказчик, помнится, тоже. Он только упоминает, что собирался вместе с кузеном поплыть к загадочному рифу и окунуться в глубь черной бездны, но самого рифа не описывает. И все же я был здесь, на скале, касался шершавых камней и, глядя в океан, ощущал притяжение глубин.

Я медленно погрузился в воду и поплыл.


Проснувшись, я обнаружил на подушке кровавое пятно. М-да, плохи дела. Потрогал нос — на пальцах осталась кровь. Внезапно голову сдавили невидимые тиски, я откинулся на подушку и с трудом сдержал крик.

Лавкрафт безмолвно сидел в кресле, поглаживая невидимого кота, которого на самом деле не было, но он все-таки был.

Спустя несколько минут боль отпустила. Я сел. Футболка на груди была залита кровью. Приступ был далеко не первым, но, пожалуй, самым худшим из всех.

— Доктор Лайонс предупреждал, что будет еще хуже, — напомнил Лавкрафт.

Я проигнорировал его бесполезное замечание и пошел умываться.

Чуть позже я приготовил завтрак. Естественно, никаких макробиотических продуктов, рекомендованных в книге доброго доктора, у меня не было, так что я обошелся яичницей с беконом. От вредной пищи откажусь потом, хотя, если подумать, отказываться-то и незачем. Наоборот, лучше предаваться излишествам. Последние месяцы жизни веселее провести, шатаясь по барам, напиваясь вусмерть, неправильно питаясь и затаскивая в постель незнакомых девиц (если, конечно, желающие найдутся). В общем, оторваться по полной.

Лавкрафт укоризненно посмотрел на меня.

— Да знаю я, знаю, — сказал я. — Ты хочешь, чтобы я, как ты когда-то, сидел взаперти и молча страдал, жуя холодную консервированную фасоль с сухарями{63}.

— Может быть и хуже, — ответил он.

Куда уж хуже, подумал я и сказал:

— А может быть и лучше.

Мысленно подсчитав деньги на банковском счете, я пришел к выводу, что их впритык хватит на один крутой загул или на полгода стремительно уменьшающейся дееспособности. Гм. Весело.

— А как же твой сон? — спросил Лавкрафт.

Я уставился на него. Я уже давно привык к тому, что призрак, которого здесь и вовсе не должно быть (и чего он ко мне привязался? что я ему сделал плохого?), задает вопросы в самое неподходящее время, но это было что-то новенькое.

— Какой сон?

Он посмотрел на меня. Я прекрасно знал, что он имеет в виду, а он продолжал смотреть на меня с тем особым выражением, которое появлялось на его лице, когда я пытался уклониться от ответа. В один прекрасный день он предложит мне визитную карточку с надписью «Г. Ф. Лавкрафт, совесть». Говорящему сверчку Джимини до него далеко{64}.

— Сон как сон.

Не сводя с меня глаз, он наконец произнес:

— Вот, почитай. Может, что-нибудь поймешь.

И швырнул мне томик Ходжсона, «Пираты-призраки». Я так и не разобрался, как ему удается двигать всякие предметы, но голова болела так, что думать не хотелось.

Я взглянул на книгу и сказал:

— Уже читал.

— Прочти еще раз. Судя по всему, ты связи так и не уловил.

Он отвернулся и снова стал гладить кота. Черного котенка по кличке… нет, в наше политкорректное время эту кличку лучше не упоминать{65}.

Да уж, как аукнется, подумал я.

Я принял смесь целебных трав и витаминов, потом добавил к ней чудо-таблетку доктора Лайонса. Ну, все одно пойдет на пользу. Оделся и ушел на работу. По дороге обнаружил томик Ходжсона в кармане пальто. Кто его туда сунул — он или я? А, какая разница.

В отделе оккультной литературы я заметил Кецию Мейсон{66}, которая, усмехаясь, читала какую-то нью-эйджевскую книжку о ведьмах и колдовстве. Кеция ни капли не походила на юных красавиц и модниц, которые обычно играют ведьм в фильмах и телесериалах. У ног Кеции терся Бурый Дженкин, поглядывая на хозяйку сверкающими голодными глазами. Это тоже что-то новенькое. Обычно меня сопровождает только Лавкрафт, а не его герои.


Эдгар Аллан По всю жизнь провел в нищете и умер в сточной канаве на балтиморской улице. Что само по себе говорит о многом. Он так и не испытал прижизненной славы. И Лавкрафт тоже. И Говард. Нет ли в этом какой-то закономерности?


Помню только, что в тот день я обслуживал Ньярлатхотепа. Разумеется, этого и следовало ожидать. Если уж появились Кеция с Дженкином, то и без Черного человека не обойтись. Он подошел к кассе, выложил на прилавок пару книг (по проблемам самосовершенствования, из разряда «Я — о’кей, ты — о’кей» и полез в карман за бумажником. Мне стадо очень смешно, потому что, сами понимаете, зачем Ньярлатхотепу бумажник. Что он в нем хранит — водительское удостоверение? Выданное где? В Кадате? И фотографии Кеции и Азатота? С кем связаться, если произойдет несчастный случай? А из чего вообще сделан бумажник? Я расхохотался, и он посмотрел на меня. Он был черный. Не в смысле обычный человек с черной кожей. Нет, Ньярлатхотеп был полной противоположностью света. Он улыбнулся, обдав меня своим дыханием. К моему удивлению, оно пахло не гнилью и разложением, а вязкой приторной сладостью, чем-то напоминающей жаркие летние ночи, когда зной льнет к коже, а пот льется ручьями. Глаза у меня закатились, и я исчез.


В библиотеке Мискатоникского университета я и Лавкрафт в образе Генри Армитеджа{67} стояли над трупом существа, убитого сторожевым псом. Если выше пояса оно было странным, то ниже пояса «начиналось нечто совершенно неописуемое». Уилбер Уэйтли погиб, пытаясь украсть «Некрономикон».

— Он что, в книжном не мог его купить? — сказал я.

Армитедж уставился на меня.

Зверь был поднят. Я стоял в полях Данвича, перед домом Фраев, несчастных, обреченных Фраев. Было три часа ночи, но я видел все, как в ясный полдень. Даже издалека я слышал испуганный разговор по телефону. Деревья у дома гнулись, раздвигаемые невидимым существом. Мне оно представлялось чем-то вроде Годзиллы, разрушавшего центральный Токио, потому что я, как всякое дитя информационного века, воспитывался на образах этого зацикленного на самом себе жанра.

Раздался треск дерева. Крыша дома провалилась внутрь. Послышались ужасные крики. За несколько мгновений дом был разрушен до основания, а невидимое существо вернулось в лес. «Семьи и дома Элмера Фрая в Данвиче больше не было».

Я отправился на Часовой холм, где должна была произойти последняя схватка. Этот путь я и раньше проделывал с Лавкрафтом / Армитеджем, но сейчас все казалось иным. Лицо обвевал ветер. Тело ощущалось весомым, настоящим, а не бесплотным туманом, как прежде. Иногда я был Райсом. Иногда я был Морганом. А однажды, всего на минуту-другую, я оказался Армитеджем и осыпал порошком невидимое Азатотово отродье.

Надо мной, как положено, возникло искаженное мукой полулицо, только на этот раз оно замерло и посмотрело прямо на меня, не обращая внимания на остальных.

— Ну, чего уставился? — спросило оно, а потом, исполняя свою роль, должным образом исчезло.

Я думал, что оно вот-вот скажет: «Ты от меня нигде не скроешься» — но этого не случилось. После этого мы вернулись к испуганным жителям деревни, и Армитедж произнес свою речь.

«Следите за небом!{68} — беззвучно повторял я его слова. — Следите за небом!»

Жители деревни уставились на меня, подозревая, что на холме порошком осыпали не того, кого требовалось.

Жаль, что я в этот раз не встретился со старым колдуном Уэйтли. С ним всегда интересно разговаривать, особенно когда он пропустит пару стаканчиков.


Я очнулся на больничной койке.

Разумеется, мне это было знакомо, и ничего удивительного в этом не было, но и ничего хорошего тоже. Во рту четко ощущался вязкий медный вкус. Что тоже не сулило ничего хорошего. Прищепка на пальце соединяла меня с каким-то аппаратом, а где-то позади весело попискивал монитор сердечной деятельности (интересно, почему их всегда ставят позади? Можно подумать, что от одного их вида у пациента сердце остановится). Сил не было вообще, полное изнеможение. Моя одежда куда-то исчезла, на мне был больничный халат. В кресле у койки сидел Лавкрафт.

— Боже мой, что они сделали с городом! — воскликнул он, увидев, что я пришел в себя. — Мост снесли. Снесли мост, исторический памятник, чтобы высвободить место для новой магистрали и сделать центр города живописнее, — саркастически фыркнул он.

— Где я?

Занавески вокруг койки были задернуты, но никаких больничных шумов я не слышал, поэтому сообразил, что нахожусь не в отделении интенсивной терапии. В палате было светло, значит еще день. Или уже? И какой?

— Ты в больнице Род-Айленда. Между прочим, это филиал больницы имени Джейн Браун. Я сходил в палату, где умер, — там теперь комната отдыха медсестер. Все меняется.

Я дернул шнурок, вызывая медсестру.

Через несколько минут появилась толстуха в белом халате и рассказала, что я несколько дней пролежал без сознания, после того как меня привезли в больницу на «скорой».

— У вас был приступ, — пояснила она и добавила, что в стационар меня направил доктор Лайонс и что она немедленно известит его о том, что я пришел в себя.

Потом она ушла, но вначале заставила меня принять лекарство.

— Болеутоляющее, — сказала она, не вдаваясь в подробности, какое именно.

Инспектор Леграсс, проходя мимо моей палаты, приветственно кивнул Лавкрафту и прошествовал дальше, волоча за собой какого-то безумного болотного поселенца{69}.

Чуть позже меня навестил доктор Лайонс, почему-то очень похожий на Джеффри Комбса в «Реаниматоре»{70}.

— Майкл, — сказал он.

— Доктор Лайонс, — ответил я, подражая голосу Джека Уэбба. — Где Билл Гэннон?{71} Говорят, он избил жену и его арестовали за рукоприкладство.

Он посмотрел на меня, как на дрозофилу под микроскопом:

— Что?

— Да так, неудачная шутка про телевизионную программу. Как я здесь очутился?

— С вами случился приступ, — сказал доктор Лайонс, усаживаясь в кресло.

— Какой приступ?

Он помолчал, подыскивая слова.

— Вы были на работе, помните?

Я кивнул.

— Вы обслуживали покупателя. Негра. Внезапно вы с криком набросились на него, просили оставить вас в покое. Точнее, как мне сообщили, вы сказали ему (цитирую): «Сгинь, призрак, не преследуй меня и проклятую ведьму прихвати с собой!» Припоминаете?

— Нет. Ничего не помню. Я в самом деле так себя вел?

— К сожалению, да. Ваши коллеги попытались вас успокоить, но у вас начались судороги, и вы потеряли сознание. В больнице вы уже два дня.

Я попытался сосредоточиться на его словах, но мне очень мешали чужеродные пространственные существа, явившиеся «из глубин мироздания»{72} и мельтешившие над головой врача.

— Но почему?

— Ваша опухоль увеличивается, давит на те участки мозга, которые отвечают за двигательные функции и память. Неизвестно почему, но рост опухоли значительно ускорился. — Помолчав, он добавил: — Майкл, у вас начались галлюцинации.

— Правда?

— При таком расположении опухоли это довольно обычное явление. Однако я надеялся, что до этого еще очень далеко.

Доктор Лайонс/Герберт Уэст встал — явно для большей важности — и заявил:

— Майкл, вам необходима операция.

— Мы это уже обсуждали.

— Знаю. У вас нет ни денег, ни страховки. Но мы что-нибудь придумаем. Без операции не обойтись.

Я посмотрел на него и понял, что легче согласиться.

— Ладно.

— Отлично. Я договорился, вас прооперируют через два дня, а до тех пор останетесь здесь, мы за вами понаблюдаем. Договорились?

Я кивнул.

— Ну хорошо. Отдыхайте. Я к вам еще зайду.

После его ухода я полежал еще минут десять, потом встал, оделся и вышел из палаты. Лавкрафт последовал за мной. Меня никто не остановил. На меня никто не обращал внимания, — интересно, меня вообще видели или у них в Род-Айленде так принято?

Домой я вернулся на автобусе.

На автоответчике меня дожидалось одинокое сообщение. От моей начальницы.

«Майкл… Как ни печально, но я должна известить тебя, что мы приняли решение тебя уволить. Надеюсь, ты понимаешь, чем оно вызвано. Мы не можем допустить повторения сегодняшнего инцидента. Я знаю, у тебя большие проблемы, но мы не рискуем нарушать закон. Так что прости. Чек на сумму твоей последней зарплаты отправлен на твой домашний адрес. И… в общем, на работу больше не приходи. Надеюсь, у тебя все будет хорошо».

Я принял дополнительную дозу витаминно-травяной смеси и прилег на кровать.

— И что ты теперь будешь делать? — спросил Лавкрафт.

Я ничего не ответил.

Лавкрафт стоял у окна, хотя смотреть было не на что. На нем был старый отцовский костюм, почти по размеру, только широковат в плечах. Кажется, это был один из костюмов, которые украли в Нью-Йорке{73}.

— Знаешь, а я читал обе твои биографии, — наконец сказал я. — И Джоши, и де Кампа.

— Ну, Джоши все-таки старался вникнуть в особенности эпохи, — сказал он, поморщившись. — А де Камп, хотя мы с ним и относительные современники, все равно не понял, как она на мне отразилась.

— А вот о подробностях твоей смерти не упоминают ни тот ни другой. О том, что ты чувствовал на смертном одре в больнице имени Джейн Браун.

Он обернулся ко мне. Узкое лицо со впалыми щеками выглядело осязаемым, а подбородок даже лоснился.

— Пора спать, Майкл, — сказал он, впервые обращаясь ко мне по имени.

Я уснул.

Профессор Уилмарт/Лавкрафт рассказывал о черном камне. Экли отправил посылку с камнем, и она пропала{74}. Я показал ему камень из «Черной печати» Мейчена{75}. Камень его заинтересовал, но не слишком.

— Нет, это не совсем то, что нам нужно.

Он поставил для меня пластинку, и я услышал странный потусторонний голос:

— Ньярланотхепу, Могущественному Посланнику, должно поведать обо всем. И Он облечет себя в подобие людей, надев восковую маску и одеяние, что скроет его, и снизойдет из мира Семи Солнц, дабы осмеять…[3]

Я ничуть не удивился, узнав свой голос.

Уилмарт/Лавкрафт не обратил никакого внимания.

Внезапно мы перескочили вперед. Я оказался в доме Экли. Уилмарт/Лавкрафт беседовал с Экли, который сидел в кресле напротив, накрытый огромным халатом. Экли описывал Юггот{76} и огромные города из черного камня. Через какое-то время Уилмарт/Лавкрафт отправился спать, и его место занял я.

— И что же вы ищете? — спросил Экли своим странным надтреснутым голосом.

— Да ничего особенного, — ответил я. — Просто мне всегда было любопытно — ну, всем нам, — кто вы такой на самом деле. Под маской. Кто вы? Кто-то из Грибов? Или Ньярлатхотеп?

— А вы сами взгляните.

Я протянул руку и снял маску. Под ней оказался Лавкрафт.

— Ну конечно, кто же еще, — сказал он.


Мне никогда не нравился Кларк Эштон Смит. Да, он хороший писатель, но его книги мне не импонировали. Лавкрафта, Говарда и Смита называли «тремя мушкетерами» журнала «Weird Tales», однако же любимцами читающей публики были не они, а Сибери Квинн{77}. Иллюстрации к произведениям Лавкрафта ни разу не появлялись на обложке журнала, — видимо, Маргарет Брандидж{78} была не в состоянии изобразить Ктулху, а полураздетые девы в беде в рассказах Лавкрафта не фигурировали. Иначе он прославился бы гораздо быстрее.


Следующие несколько дней были очень странными.

Разумеется, на операцию я не явился. Один раз позвонил доктор Лайонс, требуя объяснений — куда я пропал и в чем дело. Больше он не звонил. Да и вообще никто не звонил. Время от времени я проверял, работает ли телефон, но все было в порядке.

Я перестал проверять телефон, когда вместо длинного гудка в трубке раздался низкий гортанный голос: «Глупец! Уоррен мертв!»{79}

Потом началась сумятица снов. Иногда они снились мне, когда я спал. Иногда — когда бодрствовал. Невольно вспоминались прочитанные истории, где о реальности снов известно всем, кроме того, кому они снятся. В «Кладбище домашних животных» главный герой (не помню, как его зовут, в фильме его играет Дейл Мидкифф; кстати, неплохой фильм, бывали экранизации Кинга и похуже) прогуливается ночью с призраком мертвого студента. Студент ведет его по тропе к кладбищу домашних животных и предупреждает его не заходить за ограду. Тут сразу можно вывешивать яркий неоновый знак «Территория вендиго-зомби». И, проснувшись, герой с удивлением обнаруживает, что ноги у него заляпаны грязью. Когда я это читал, то не испытывал ни малейшего страха. Разумеется, сны реальны. Они всегда реальны. А тогда я только подумал: «Ну вот, теперь ему придется отмывать всю эту грязь».

Сны. Приходит время, когда реальными остаются только сны. В снах нет рака, есть только чудовища, боги, демоны, гулы и то, что можно схватить и удержать. То, с чем можно сражаться и победить. А как ухватишь рак?


Вскоре я перестал есть. Непонятно, почему я раньше до этого не додумался. Вкуса еды я давно не разбирал, ощущал только медь во рту. Лавкрафт меня поддержал. Мы вели долгие беседы, лишь изредка прерывались, когда что-то кралось по лесу или в стенах. Я продолжал принимать смесь трав и витаминов с добавками таблеток доктора Лайонса до тех пор, пока не исчерпал все запасы. Время от времени появлялись гончие псы Тиндала{80}, а как еда закончилась — перестали. Ултарские кошки{81} в гости не заглядывали, предпочитая оставаться на Луне.

— Я умираю? — спросил я Лавкрафта.

— Может быть. Кто знает? Что такое смерть? Я понятия не имею.

— Но ты же умер.

— Неужели?


Я наконец-то отыскал в «Пиратах-призраках» то место, о котором говорил Лавкрафт.

На корабле завелись пираты-призраки, которые умыкали матросов. В тумане за кораблем шли призрачные суда. Рассказчик пытается объяснить, что происходит:

«…если бы где-то поблизости от нас в „перегородке“ между мирами{82} не зияла изрядная брешь, мы бы не могли ни видеть наших соседей, ни ощущать их присутствие. То же самое относится, вероятно, и к ним: при обычных условиях они не видят нас и не могут вторгаться на наш план бытия, но чем больше изъянов в окружающей нас атмосфере, тем реальнее для нас они становятся. Или, лучше сказать, тем сильнее становится наша способность воспринимать их как материальные объекты. Вот и все, яснее объяснить не могу».

Я все больше и больше времени проводил в снах. Не знал, какой сегодня день и месяц. Кабельное телевидение отключили, в чем не было большой беды, потому что следом отключили электричество. Я лежал в кровати, бродя по закоулкам своего сознания, среди странных предметов, в нездешних местах, и в конце концов оказалось, что я почти не бываю в крошечной род-айлендской квартирке. Когда я туда возвращался, голова раскалывалась от боли. Мозг представлялся мне большим черным пятном. Если бы я мог приподняться и посмотреть в зеркало, то наверняка увидел бы, что глаза у меня стали чернее черного.

Почти всегда меня сопровождал Лавкрафт, но иногда я бродил по мирам в одиночку. Во плоти. Там я был осязаем и весом. А здесь я был почти бесплотен, как привидение. Там меня привечали. Пожимали руку, хлопали по плечу и зазывали в гости. Здесь со мной был только Лавкрафт, но однажды я проснулся, а его больше не было. Он последовал дальше, и, для того чтобы с ним снова увидеться, нужно было себя отпустить.

Нет, я не воспарил, как рассказывают в передачах о клинической смерти и предсмертных состояниях. Отделившись от себя, я провалился сквозь землю. Я ушел по ту сторону сна, следом за Джо Слейтером{83}, в тот неведомый край, где давным-давно далекая звезда сияла над Олатоэ{84}.

Земля под ногами превратилась в палубу. Корабль несся в неведомые запретные воды, из которых внезапно возник остров.

Асенат смотрела на меня из глаз Эдварда Дерби{85}. Я всадил шесть пуль ему в голову.

Я тянулся к гладкой поверхности стекла.

Я восторгался звуками музыки Эриха Цанна, а немой мертвец взывал к чему-то за окном{86}.

Я вгрызался в тело капитана Норриса под шорох убегающих крыс{87}.

Я развернул фотографию в уголке картины Пикмана{88}.

Я дрожал от страха в доме Наума Гарднера, когда сияние вырвалось на свободу{89}.

Я… стал… вымыслом.

Отель «Палаш» Лэрд Баррон Перевод М. Клеветенко

Лэрд Баррон — автор получившего признание сборника рассказов «Последовательность имаго и другие истории» (The Imago Sequence and Other Stories, 2007). Его рассказы печатались в журналах «Sci Fiction» и «Fantasy & Science Fiction», а позднее вошли в антологии «Лучшее за год: Фэнтези и хоррор» (The Year’s Best Fantasy and Horror), «Лучшее за год: Фэнтези» (The Year’s Best Fantasy) и «Лучшее новое фэнтези — 2005» (Best New Fantasy 2005). В настоящее время работает над первым романом.[4]

В последнее время Першингу снился его давно пропавший друг Терри Уокер. Сам Терри являлся редко, сны напоминали картинку на экране камер наблюдения: черно-белые, без звука, без актеров. Деревья, туман и движущиеся, словно в театре теней, фигуры на фоне стены. Временами он выныривал из сна под чей-то шепот — и тогда ему чудилась странная фигура в дверном проеме. Затуманенный мозг немедленно заполнял пустую оболочку: отец, брат, умершая жена, но нет, не они. Когда в голове прояснялось, тени стирал утренний свет, а шепоты поглощал шелест вентилятора. Интересно, это симптомы теплового удара или чего похуже?

Сентябрь выдался убийственно жарким. Система кондиционирования вышла из строя черт знает когда, и, похоже, чинить ее никто не собирался. О поломке небольшой толпе разгневанных жильцов, подловивших его на выходе из подсобки со шляпой в руке, объявил комендант Фрейм. Комендант божился, что не знает, почему система вышла из строя. «Мои люди работают над этим!» — крикнул он, спасаясь бегством. По мнению пессимистов, под «людьми» подразумевался Хопкинс, единственный на все здание уборщик, который еще лучше коменданта Фрейма умел забиться в нору и сидеть там, не высовывая носа. Никто не видел его на протяжении нескольких дней.

Чтобы выжить в чрезвычайных обстоятельствах, повторявшихся в последнее время слишком часто, Першинг Деннард поступил, как прочие долгожители отеля «Палаш», — он приспособился. Накинул на вентилятор китайского производства мокрую простыню и плотно зашторил окна. И разумеется, позаботился, чтобы в холодильнике не переводилась выпивка. Днем он впадал в спячку: дремал в полутьме на диване в обнимку с кувшином ледяной водки с содовой. Впрочем, это лишь самую малость облегчало его страдания.

Першинг млел в шезлонге, пялясь на лопасти вентилятора, кромсавшего синие тени на потолке, а телевизор рябил между большими пальцами его задранных ног. Он прислушивался. Мышь скреблась за штукатуркой. Вода в трубах клокотала морским прибоем. Из вентиляционных отверстий долетал смутный скрежет и лязганье с нижних этажей, подвалов и подземных глубин под зданием.

Иногда шипение воды в трубах распаляло его воображение. Он видел загадочные пещеры и перевернутые леса из летучих мышей под их сводами, древние реки, бурлящие в полуночных гротах, перед тем как низвергнуться в кромешную тьму в облаке красных брызг, к пульсирующему сердцу из магмы и серы. Ветры из глубин завывали, выкликая его по имени. Эти образы пугали его больше, чем он готов был признать, и он гнал их прочь, сосредоточившись на бейсболе и скрипе, которые издавали суставы. В бытность геодезистом ему пришлось перелопатить достаточно земли и взобраться на немалое количество холмов. И каждый взмах лопаты, каждый удар мачете в джунглях не прошли даром для мышц и костей.

Чаще всего со щемящей болью, которую не испытывал уже тридцать шесть лет — большую половину жизни, — он думал о Терри Уокере. Это было нездорово. Так говорил его психоаналитик. Так писали в книгах. Впрочем, стоит ли удивляться, что порой искушение поглодать эту старую кость пересиливало?

У всякого, кто провел жизнь не в стенах монастыря, есть свой скелет в шкафу. В этом смысле Першинг ничем не отличался от прочих. Его катастрофа случилась очень давно; трагическое происшествие, которое он с маниакальной одержимостью переживал снова и снова, недели и месяцы, пока не смирился, не научился жить с чувством вины. Он поступил правильно, когда запер память на чердаке, зарыл воспоминания в пыльном углу подсознания и стал смотреть на произошедшее со стороны, словно на поучительную историю, которая случилась с кем-то другим.

Першинг всю жизнь был убежденным агностиком, и ему казалось, что сейчас, на закате его дней, Святочные Духи Прошлых Лет{90} выстроились в очередь, чтобы устроить ему испытание, а жара вызвала бредовые фантазии, заставляя усомниться, поступил ли он правильно, отказавшись от церковного утешения и покаяния.

В тысяча девятьсот семьдесят третьем году они с Уокером заблудились во время полевых исследований и тридцать шесть часов бродили в глуши. После шести или семи лет, проведенных в экспедициях, ему следовало бы усвоить, что опасно отдаляться от базового лагеря, как поступили они в то злосчастное утро.

Поначалу они просто шли куда глаза глядят, лишь бы сменить обстановку. Затем он увидел что-то — кого-то, — смотрящее на него из-за деревьев, и решил, что это один из тех бездельников, что слонялись неподалеку от лагеря. Дело происходило в уединенной гористой местности в дебрях полуострова Олимпик{91}. По краям возвышенности стояли фермы и ранчо, но не в пределах этих десяти миль. Кто-то — судя по телосложению, мужчина — присел на корточки, всматриваясь в землю. Незнакомец махнул Першингу, нормальный дружеский жест. Лица он не разглядел, но убедил себя, что это Морис Миллер или Пит Кабельос, заядлые любители пеших прогулок и ревностные хранители экологической чистоты горной местности, где работала экспедиция. Человек выпрямился и поманил их рукой, после чего исчез за деревьями.

Терри застегнул куртку и, встряхнув головой, двинулся за незнакомцем. Першинг, которому было все равно, куда идти, потащился следом. Добравшись до места, где стоял тот человек, они обнаружили дорогой рюкзак, из тех, с какими выбираются на природу жители пригородов. Яркая желто-зеленая ткань была изодрана в клочья. А рюкзак-то новехонький, закралась в голову Першингу нехорошая мысль.

«Вот черт, — заметил Терри, — никак медведь кого-то задрал. Надо вернуться в лагерь и сказать Хиггинсу». Как руководитель экспедиции, Хиггинс в этом случае должен был выслать поисково-спасательный отряд. Они так бы и поступили, но стоило им повернуть назад, как Пит Кабельос окликнул их из глубины зарослей. Его голос отразился от скал и валунов. Недолго думая, они устремились на крик.

И вскоре совершенно утратили ориентацию. В лесу все деревья одинаковые. Небо заволокло тучами, лишив их возможности сориентироваться по солнцу или звездам. Компас Першинга остался в лагере вместе с остальным оборудованием, а компас Терри вышел из строя — конденсат попал под стекло, лишив стрелку подвижности. Безуспешно побродив несколько часов, выкликая товарищей, они решили спуститься вниз по склону и неожиданно оказались в таинственной, заросшей кустарником низине. Теперь им было не до шуток, хотя в тот вечер, когда они заночевали под проливным дождем, обоих одолевало скорее смущение, нежели предчувствие неминуемой беды.

У Терри с собой нашлось немного вяленого мяса, а Першинг всегда таскал в жилетном кармане непромокаемые спички. Под кроной массивной старой пихты они развели из сухого мха и валежника костер и, глодая жесткое мясо, сетовали на злую судьбу. Напоследок вяло поспорили о том, чей голос слышали утром: Пита, Морриса или кого-то еще.

Першинг задремал, привалившись к мшистому стволу, и вскоре увидел кошмарный сон, где он бродил по окутанному туманом лесу. В тумане явственно ощущалось чье-то зловещее присутствие. Фигуры возникали из-за стволов и замирали в молчании. Их злоба и враждебность были буквально осязаемы. Необъяснимая логика сна подсказывала ему, что эти существа наслаждаются его страхом и жаждут подвергнуть его невыносимым пыткам.

Его разбудил Терри, заявивший, что уловил какое-то движение за кругом догорающего костра. Дождь молотил по листьям, заглушая любые шорохи, поэтому Терри ничего не оставалось, как подкинуть веток в огонь. Грея руки над костром, они принялись рассуждать, был ли незнакомец, окликнувший их утром, владельцем рюкзака. Прагматик Терри предположил, что тот человек ударился обо что-то головой и теперь в горячке шатается вокруг.

Першинга одолевали более серьезные опасения. Допустим, тот человек и впрямь убил ни в чем не повинного путешественника, а после заманил в глушь их двоих. Другая мысль терзала исподволь. Его бабушка, происходившая из семьи суеверных аппалачских горцев, все детство пересказывала им с братом истории о неприкаянных душах и старинные легенды о духах-маниту{92}, а также менее известные поверья о лесных тварях, которые выслеживают случайных путников и вмиг исчезают, стоит лишь тем обернуться. Даже уютно свернувшись у очага с кружкой какао в руке, в окружении родных, он дрожал от страха, что уж говорить об их теперешнем положении.

На следующий день дождь зарядил с новой силой, а тучи опустились еще ниже. Правила поведения в чрезвычайных ситуациях предписывали оставаться на месте и ждать спасателей, вместо того чтобы бесцельно кружить в тумане. Около полудня Терри отошел, чтобы набрать воды из ручья в пятидесяти футах от лагеря. Больше Першинг его не видел. Впрочем, нет, видел, даже дважды.


Першинг перебрался в отель «Палаш» в тысяча девятьсот семьдесят девятом году спустя несколько месяцев после безвременной кончины Этель, его первой жены. Со второй женой, Констанс, он познакомился на гостиничной вечеринке. Они поженились в восемьдесят третьем, в течение двух лет у них родились Лиза-Анна и Джимми, а в восемьдесят девятом они развелись. Констанс утверждала, что их отношения были обречены с самого начала, потому что он так никогда и не смирился с утратой Этель. Конни не выносила, когда Першинг разглядывал старые пыльные фотоальбомы под аккомпанемент вышедших из моды мелодий, которые прослушивал на древнем проигрывателе, припрятанном в чулане вместе с бутылками скотча. Несмотря на любовь к крепким напиткам, Першинг не признавал себя алкоголиком — считал, что употребляет умеренно.

На протяжении их брака он часто заявлял о своем желании съехать. Некогда отель «Палаш» знавал лучшие времена — семиэтажный комплекс в стиле ар-деко, гордо возвышавшийся на лесистом склоне холма с видом на пристань и деловую часть города. Никто понятия не имел, кому пришло в голову назвать гостиницу столь воинственным именем. Ее построили в тысяча девятьсот восемнадцатом вместе с четырехзвездочным рестораном, роскошным клубом-казино и громадным танцевальным залом. Место для шикарной публики, призванное привлечь не только местных богатеев, но и голливудских звезд, знаменитых спортсменов и политиков. Сменив нескольких владельцев, в тысяча девятьсот пятьдесят восьмом гостиница была куплена корпорацией со Среднего Запада и перестроена для сдачи внаем недорогих квартир. Однако даже сегодня, изрядно пострадав от переделок ради увеличения полезной площади, спустя полвека и немалое число косметических операций, старушка еще хранила следы былого лоска и монументальности.

Тем не менее Першинг и Конни всегда считали, что тесные комнатушки никогда не заменят собственного дома с двориком и забором. Конечно, это место плохо подходило для того, чтобы растить детей, но рецессия обанкротила геофизическую фирму, в которой трудился Першинг, и деньги иссякли.

Конни все же удалось вырваться — она уехала в Кливленд, где вышла замуж за банкира и теперь, по слухам, жила в трехэтажном особняке, этакая светская львица в белых перчатках, королева гламурных вечеринок в саду, которая мельком проглядывает колонки светской хроники в поисках собственного имени. Першинг был рад за нее и детей, да и сам испытывал некоторое облегчение. В былые времена в его крохотной квартирке с одной спальней было не протолкнуться.

Впрочем, он тоже не сидел на месте — из старой квартиры Першинг перебрался на шестой этаж, в номер сто девятнадцать, который прежний комендант (в те времена Андерсон Хек) с иронией окрестил президентским люксом. По его словам, до Першинга этот номер занимали только двое, ибо так называемый люкс был достаточно просторен, чтобы жильцы держались за него до самой смерти. Предыдущим жильцом был библиофил, до пенсии служивший в Смитсоновском институте. После себя он оставил множество книг и фотографий, но родственники не торопились вступить в права наследства. Грузовой лифт, как обычно, оказался неисправен, а пассажирский доверия не вызывал. Поэтому комендант предложил Першингу три месяца не платить за квартиру, если тот возьмет на себя труд упаковать и снести вниз ящики с книгами и прочими вещицами, которые остались от покойного.

Першинг трудился не зря. Три дня он в поте лица вычищал будущее жилище, а на то, чтобы перетаскать туда свои жалкие пожитки ему потребовалось три часа. Что было потом — совсем другая история.


В октябре Першингу исполнялось шестьдесят семь. Ванде Бланкеншип, его подружке на протяжении последних девяти месяцев, было за сорок. Сколько именно, она предпочитала не уточнять, а он так и не удосужился заглянуть в ее водительские права. Он полагал, что скорее под пятьдесят, хотя Ванда следила за собой, ходила с подружками на пилатес, отыгрывая у беспощадного времени несколько лет. В шутку он именовал ее охотницей за древностями и расхитительницей могил, когда Ванда шутливо толкала его в плечо или несильно ударяла в пах, что обычно случалось у всех на виду. Она была библиотекаршей — расхожая эротическая фантазия, иронически воплотившаяся в его жизни, его вторая или третья молодость; правда, теперь ему приходилось регулярно принимать маленькие голубые таблетки, чтобы хоть как-то соответствовать этому статусу.

Девять месяцев означали, что их отношения вышли из зоны неопределенности и опасно приблизились к точке невозврата. Его, словно краба в котелке с постепенно теплеющей водичкой, устраивало, что Ванда оставалась у него пару ночей в неделю. Он даже небрежно упоминал о ней в ежемесячных телефонных разговорах с Лизой-Анной и Джимми, хотя раньше предпочитал держать подобную информацию при себе. Гораздо сильнее настораживало, что она оставила свою зубную щетку в шкафчике, а шампунь на полке в ванной. Однажды, засидевшись в «Красной комнате», он не сумел найти запасного ключа и не сразу вспомнил, что несколько недель назад отдал его Ванде, поддавшись минутной слабости. «Опасность, Уилл Робинсон, опасность!»{93} Он спекся, чего уж там, особенно учитывая погоду.

— К тебе? Боже правый, ни за что на свете! — воскликнула Ванда во время последнего телефонного разговора. — Мой кондиционер в полном порядке, так что лучше приходи сам. — Затем усмехнулась в трубку: — Эх, доберусь я до тебя.

Першинг хотел было возразить, но слишком расплавился в шезлонге, чтобы спорить. К тому же он понимал, что в случае отказа Ванда примчится сюда на метле, чтобы вытолкать его взашей. Признав свое поражение, он повязал один из шикарных галстуков, которые выбирала Констанс, и пустился в путь — пешком, по удушающей послеполуденной жаре, предпочитая этот способ передвижения с тех самых пор, как в тысяча девятьсот восемьдесят втором продал свой «эль камино». Он полюбил долгие пешие прогулки еще во время экспедиций в глуши и немного гордился тем, что его легкий прогулочный шаг вызвал бы одышку у большинства людей вчетверо моложе его, задумавших с ним состязаться.

Першинг не любил бывать в ее маленьком коттедже в тихом пригороде. Он не имел ничего против самого дома, если бы там не было слишком чисто и опрятно и если бы всякий раз, когда наступало время садиться за стол, Ванда не расставляла на нем хрупкую фарфоровую посуду. Он жил в постоянном страхе уронить, разлить или опрокинуть что-то своими большими неуклюжими руками. Ванда только смеялась над ним, обычно говоря, что ее чашки и тарелки передавались из поколения в поколение, так что пора бы им разбиться, а поэтому совершенно незачем так зажиматься. Разумеется, подобные утешения только усиливали его паранойю.

Ванда приготовила на ужин курицу с дыней, а на десерт полагалось вино. Его желудок плохо переносил вино, а еще от вина у него болела голова, но, когда она открыла послеобеденное мерло, он улыбнулся и осушил бокал, как стойкий солдат. Повел себя по-джентльменски, к тому же не хотел давать ей повод задуматься о его слабости к напиткам покрепче. Муж Ванды спился, поэтому Першинг рассуждал, что всегда может использовать свой прогрессирующий алкоголизм как путь к отступлению. Если зайдет слишком далеко, можно опрокинуть бутылку «Абсолюта», словно бутылку газировки, что неминуемо закончится для него сердечным приступом. Свобода дороже! Впрочем, пока он не собирался раскрывать карты.

Они уютно устроились на диванчике, млея от вина и наслаждения в благословенной прохладе гостиной, когда Ванда как бы между прочим спросила:

— Так откуда взялась та девушка?

Сердце упало, на коже выступил пот. Такой вопрос не предвещал ничего хорошего.

— Детка, я пользуюсь успехом. Какая из них? — проронил он с невинным видом.

Сердечный приступ, о котором он рассуждал, кажется, был ближе, чем он рассчитывал.

Ванда улыбнулась:

— Та, что выходила из твоей квартиры прошлым утром, идиот.

То, что он знать не знал никаких девушек, кроме нескольких официанток на вечеринках, едва ли облегчит его участь. Невозможно отрицать, что он заглядывался на многих девушек, и теперь гадал, заслуживает ли за это мучительной смерти. Вместо того чтобы попытаться убедить ее, что никакой девушки не было и в помине, или объяснить все невинной ошибкой, он не придумал ничего лучшего, чем глупо спросить:

— А что ты там делала в такую рань?

После чего в мгновение ока оказался за дверью. Закатное небо отливало пурпурным и оранжевым. Липкий от пота, домой он добрался не скоро.


На следующий день он решил расспросить соседей. Никто не видел и знать не знал никакой девушки. Никто также не видел Хопкинса, а вот его-то видеть желали многие. Даже Бобби Силвера — для друзей просто Слая — не возбудила таинственная незнакомка, а большего любителя клубнички Першинг в жизни не встречал. Слай лишь выдал короткий смешок и ткнул Першинга локтем под ребра, когда тот описал ему девушку, которая якобы выходила из его квартиры. Молодая (относительно), темноволосая, в теле, короткое черное платье, яркая помада.

— Не слышал, когда они собираются починить систему? Тут жарче, чем в аду, — сменил тему Слай и растянулся на скамейке рядом с колоннами главного входа, обмахивая себя старой панамой.

Марк Ордбекер, школьный учитель математики, который жил прямо под Першингом с женой и двумя детьми, посоветовал ему позвонить в полицию.

— Пусть придут и проверят.

Они стояли у двери квартиры Ордбекера. Сосед прислонился к притолоке, безуспешно пытаясь впихнуть в визжащего отпрыска молоко из бутылочки. Его лицо покраснело и блестело от пота. Марк признался, что по сравнению с домашними заботами начало учебного года покажется отпуском. Его жена укатила на восток, на похороны.

— Стоило ей уехать, и все пошло наперекосяк. Если погода не переменится, вернется она аккурат к моим собственным похоронам.

Старший сын Ордбекеров, мальчик пяти лет по имени Эрик, стоял позади отца. Волосы и щеки блестели от пота, но лицо было бледным.

— Привет, Эрик, — поздоровался Першинг, — я тебя не заметил. Как дела, малыш?

Обычно Эрик вел себя шумно, или, как сказала бы Ванда, не давал никому расслабиться. Сегодня мальчик не отходил от отца, так и стоял, обхватив руками его ногу.

— Не обращайте внимания, скучает по маме. — Марк наклонился к Першингу и тихо объяснил: — Сепарационная тревога. Не может заснуть с тех пор, как она уехала. С детьми бывает непросто. — Он неловко взъерошил волосы сыну. — А что до вашей странной посетительницы, то я бы вызвал копов. По крайней мере, подайте заявление, и, если эта особа явится к вам с ножницами посреди ночи, а вы стукнете ее по голове клюшкой для гольфа, у полиции уже будет зацепка для предварительной версии.

Першинг поблагодарил соседа за совет. Впрочем, никто еще не убедил его, что все это не более чем совпадение или плод разыгравшегося от ревности воображения Ванды. Он еле удержался, чтобы не постучаться к Филу Уэзли, который жил напротив. Фил Уэзли был старше Першинга на десять лет и поселился в отеле несколько лет назад. Болтали, что в прошлом он показывал фокусы со сцены. Одетый с иголочки и неизменно любезный, Фил Уэзли держался особняком. В городе у него была контора по оказанию магических услуг: чтение карт Таро, гипноз, спиритические сеансы и прочая магическая дребедень. При встрече они здоровались, вместе ждали за дверью коменданта Фрейма, и этим их отношения исчерпывались. Першинга это устраивало.

— Да нет, что за ерунда! — сказал себе он.

Першинг всегда закрывал дверь на задвижку, с годами утратив уверенность в том, что сумеет одолеть грабителя. С его-то больными коленями и спиной. По счастью, никаких следов взлома не обнаружилось, ничего, кроме свидетельства Ванды. И Першинг решил, что изображать сыщика-любителя на такой жаре себе дороже.

Упрямица Ванда не звонила. Гордость мешала ему позвонить первому. И все же ее молчание и то, что он поминутно смотрел на часы, злило. Не в его правилах было переживать из-за женщин, — судя по всему, он скучал по Ванде больше, чем ему хотелось.

Когда солнце повисло на западе оранжевым шаром, температура достигла пика. В квартире было нечем дышать. Он дотащился до холодильника и, широко расставив ноги, встал в трусах перед открытой дверцей, омываемый ледяным сиянием. Все лучше, чем ничего.

Вдруг позади него раздались шепот и хихиканье. Першинг резко обернулся. Звук исходил из пространства между кофейным столиком и книжной полкой. Из-за плотно задернутых штор в комнате висело синеватое марево, мешавшее видеть. Он попятился к раковине, пошарил по стене в поисках выключателя и зажег верхний свет. Это придало ему смелости продолжить изыскания. К его номеру примыкал номер Фрэнки Уолтона. Старина Фрэнки был глуховат и включал радиоприемник на полную мощь. Порой через стену до Першинга доносились возгласы бейсболистов и рев толпы, но хихиканье раздавалось откуда-то сверху, прямо за его спиной.

Думаешь, кто-то спрятался у тебя под столом? Не глупи, Перси. Хорошо, что твоя подружка не видит, как у тебя трясутся коленки, словно у последнего труса.

Тщательный осмотр позволил определить, что звуки исходят из вентиляционного отверстия возле окна. Он грустно хмыкнул и расслабился. Ордбекер разговаривал с сыном, звук поднимался вверх. Ничего удивительного: гостиничная акустика отличалась своеобразием. Першинг встал на колени и приложил ухо к отверстию, немного стыдясь того, что подслушивает, но не в силах удержаться. Люди разговаривали; впрочем, это были не Ордбекеры. Странные сиплые голоса шли откуда-то издалека, пропадая в атмосферных помехах.

Кишки. Почки.

Ах, и то и другое восхитительно.

А еще железы. Потому что молоденькие.

Ганглии для меня. Или мозг. Высосать, пока свеженький.

Хватит! Ночью приступим. Возьмем одного…

Раздалось хихиканье, слов было не разобрать, затем наступило молчание.

Ш-ш-ш! Стой! Кто-то подслушивает.

Не болтай ерунду.

А я говорю, подслушивает. Слышит каждое наше слово.

Откуда ты знаешь?

Он дышит.

Першинг прижал ладонь ко рту. Волосы у него встали дыбом.

Я слышу тебя, шпион. В какой квартире ты живешь? На первом? Нет-нет. На пятом или шестом.

Сердце выскакивало из груди. Да что ж такое творится?

Мы выясним, где ты, дорогой слушатель, и нанесем тебе визит. Когда ты заснешь.

Рассмеялся ребенок, или взрослый подражал детскому смеху.

Мы тут внизу всегда готовы тебя оприходовать, как мюмзики в мове{94}

Глубоко в недрах здания шумно пробудился вентиляционный агрегат, как случалось каждые четыре часа, когда воздух прогоняли по трубам. Его шипение заглушило хриплые угрозы, которые спустя несколько минут стихли вместе с отключением вентиляции.

Першинга мутило. Кишки? Железы? Он схватил телефон, чтобы набрать 911, но вовремя спохватился. Что, ради всего святого, он скажет диспетчеру? Зато он отлично представил себе, что диспетчер ответит ему: «Прекращайте смотреть на ночь фильмы ужасов, мистер Деннард».

Он ждал, пристально всматриваясь в отверстие, словно оттуда могла выскочить змея. Ничего не происходило. Сначала таинственная девушка, теперь это. Такими темпами скоро начнешь шарахаться от собственной тени. Деменция первой стадии, как у дорогого папочки. Мама и дядя Майк поместили отца в сумасшедший дом, когда тому исполнилось семьдесят, но отец начал впадать в безумие задолго до этого. Его состояние ухудшалось до тех пор, пока он не перестал соображать, что происходит вокруг. Сыновья представлялись ему призраками его фронтовых товарищей, и он с криком пытался выпрыгнуть из окна, когда они приходили его навестить. Слава богу, еще задолго до того матери хватило ума перепрятать его пистолет сорок пятого калибра. Говорили, что бабушка пережила нечто подобное с дедушками. Впереди у Першинга маячила вовсе не радужная перспектива.

«Но ты же еще не впал в деменцию и не допился до чертиков. Ты ясно слышал их голоса. Господи Исусе, кто они такие?»

Першинг прошелся по комнатам, включая свет, посмотрел на часы и решил, что в его состоянии лучшим лекарством будет сбежать куда-нибудь на пару часов. Все равно куда. Надел костюм — привычку всюду ходить в костюме он перенял у дяди-профессора, — для завершения образа добавил фетровую шляпу и вышел. Ему повезло вскочить в последний автобус до центра, оказавшийся горячей духовкой на колесах. Кроме него, двух подростков и водителя, в автобусе не было никого, но за день машина успела пропитаться вонью бесчисленных потных подмышек.

Автобусную станцию заполнила обычная толпа усталых пенсионеров и нищих работяг помоложе. Студенты с забавными прическами, в татуировках и пирсинге составляли меньшинство. Первые спешили домой или на ночную смену, вторые ехали тусить на дачах приятелей или у пляжных костров. Было тут и полдюжины крепких ребят с цепким взглядом, в куртках и мешковатых спортивных костюмах, несмотря на удушающую жару. Олимпию никак не назовешь большим городом{95}, но свою «норму» драк и разборок — особенно в северной четверти, в районе пристани и доков, — она выбирала с лихвой. Никто, если не хотел нарваться на неприятности, не осмеливался бродить после захода солнца вокруг старой консервной фабрики.

Однако в тот вечер обошлось. От станции он быстрым шагом миновал несколько полузаброшенных промышленных зданий и складов, свернул направо и некоторое время шел мимо закрытых тату-салонов, спортивных и книжных магазинов, пока не свернул в переулок, где направился к тускло освещенной деревянной вывеске «Мантикора лаунж». Это малоприметное заведение было рассчитано на публику посерьезнее, чем типичные клиенты центровых ночных клубов и спортбаров. Внутри был оазис прохлады, пахло пивом и лимоном.

Как всегда в будний вечер, посетителей здесь было немного: две юные парочки занимали столики рядом со сценой, где по выходным играли рок-группы. За стойкой восседали двое упитанных джентльменов в хороших костюмах. Судя по «ролексам» и по тому, как сияли в мягком барном свете их стрижки волосок к волоску, типичные деляги-лоббисты из тех, что осаждают законодательное собрание штата.

Мел Клейтон и Элджин Бейн замахали ему от столика у окна. Мел работал инженером-консультантом и предпочитал синие, жестко накрахмаленные рубашки. Социальный работник Элджин носил черные водолазки, очки а-ля Бадди Холли{96} и перед женщинами на вечеринках корчил из себя поэта-битника. На такой случай он даже таскал в кармане мятую пачку ароматизированных сигарет. Вне зависимости от количества выпитого «Джонни Уокера» Элджин мог большими кусками цитировать Керуака и Гинзберга. Першинг знал цену нелепому позерству друга, его заемному цинизму — иначе при его работе долго не протянешь. Шестьдесят-семьдесят часов в неделю Элджину приходилось иметь дело с психами, морально и физически униженными женами и детьми. О чем они могли ему поведать? Под маской циника всегда скрывается идеалист — самое подходящее определение для Элджина.

У Элджина был дом в Йелме{97}, а Мел жил на втором этаже отеля «Палаш». Вместе с тремя-четырьмя другими приятелями они собирались в «Мантикоре» или «Красной комнате» по меньшей мере раз в месяц. Последнее время, по мере приближения пенсии, когда дети разъехались учиться, все чаще. Сказать по правде, эти двое были ему ближе собственного брата Карла, который жил в Денвере и с которым Першинг не общался по нескольку месяцев.

Каждую осень они втроем, иногда прихватив кого-нибудь из родных, отправлялись в Блэк-Хиллс, где у деда Элджина была охотничья сторожка. Никто из них не охотился, им просто нравилось сидеть на грубо сработанном крыльце, жарить маршмеллоу и попивать горячий ром у костра. Першинг любил эти вылазки на природу — никто из друзей не рвался бродить в глуши, пробуждая его давние страхи. Разве что порой, когда лаяли койоты, ветер тревожно шумел в кронах или ночной лес казался особенно мрачным, Першингу становилось не по себе.

Мел заказал ему «Виски сауэр», неизменно настаивая, что платить должен только он. «Лучше вы, ребята, чем моя бывшая, поэтому пейте, не стесняйтесь!» Першинг в глаза не видел знаменитой Нэнси Клейтон, но именно из-за нее пятнадцать лет назад Мел очутился в отеле «Палаш». Впрочем, судя по любвеобильности Мела, выгнать его у первой жены были все основания. Теперь она жила с новым мужем в Сиэтле, в доме у озера Вашингтон, который достался Мелу потом и кровью. Впрочем, со второй женой, Реджиной, Мелу повезло. У Реджины была собственная пекарня в Тамуотере, и она неизменно снабжала булочками Першинга и его друзей. Добрая и щедрая женщина без лишних слов привечала пеструю толпу приятелей Мела.

Некоторое время они просто болтали, в основном проклиная погоду, затем Элджин спросил:

— Что тебя гложет? К виски почти не притронулся.

Гложет. Першинг сморщился, помолчал, затем возмутился про себя. Чего ради скрытничать? Ему хотелось рассказать о том, что случилось. Иначе зачем он приплелся сюда, поджав хвост?

— Я… я что-то слышал дома. Какие-то люди шептались в вентиляционном отверстии. Я понимаю, звучит дико, но я не на шутку перетрусил. То, о чем они говорили…

Мел и Элджин обменялись взглядами.

— Так о чем они говорили? — спросил Элджин.

И Першинг рассказал им.

Затем он кратко упомянул про девушку, которую видела Ванда.

— Меня беспокоит, что это продолжается уже какое-то время. Пару недель я слышал звуки, но не придавал этому значения. А теперь не знаю, что и думать.

Мел уставился в стакан, Элджин нахмурился и обхватил подбородок ладонью, вероятно бессознательно подражая роденовскому «Мыслителю»:

— Хм, странно. Я бы сказал, мне не по себе. И заставляет предположить…

— …нет ли у тебя в квартире жучков? — закончил Мел.

— Жучков?

— В тебе говорит многолетний подписчик «Фортеан таймс»{98}, — заметил Элджин. — Черт, из вас с Фрименом вышла бы неплохая команда!

Рэнди Фримен был радикалом старой школы. В шестидесятых он курил травку и пламенными речами уложил в койку немало ярых поклонниц Че Гевары. Фримен иногда выпивал с ними в «Красной комнате».

Мел пропустил мимо ушей выпад Элджина:

— Я не шучу. Это просто как дважды два, детка. Готов поспорить, кто-то установил жучки в квартире Перси.

— Бога ради, — надменно отмахнулся Элджин в своей обычной манере. — Кому в целом свете придет такое в голову? Да никому!

— По-моему, жучки — это перебор, — сказал Першинг. — С другой стороны, слышали бы вы, что они говорили. Даже не знаю.

— Да ну тебя. — Элджин отхлебнул виски, не скрывая скептицизма.

— Черт подери, ребята, я же не утверждаю, что жучки установили спецслужбы! Может быть, кто-то из соседей развлекается таким образом. Мало ли на свете чокнутых.

— Замок не взломан, — напомнил Першинг Мелу. — И не вздумай сказать, что это проделки Ванды, иначе придется тебе врезать.

— Нет, это не в ее духе. У кого еще есть ключи?

— Прежде всего, у коменданта, — сказал Элджин. — Если ты решил придерживаться версии Мела, то он первый на подозрении. Впрочем, если окажется, что это был соседский телевизор, ты будешь выглядеть форменным придурком.

— Очень смешно. Вопрос в другом: что мне делать?

— Элджин прав. Не стоит себя накручивать. Похоже, я сгустил краски.

— Наконец-то свет истины воссиял. Я в уборную. — Элджин встал, прошел через бар и исчез за большим горшком с папоротником.

— Не возражаешь, если я переночую у тебя на диване? — спросил Першинг. — Я не создам проблем, обещаю.

— Всегда пожалуйста, — улыбнулся Мел. — Джина не будет против. Только учти, что она встает и начинает ходить по квартире в четыре утра. — Он огляделся, нет ли поблизости Элджина. — А завтра я заскочу к тебе, посмотрим, что там творится. Фримен недавно свел меня с одним малым из Такомы, у него магазинчик с мини-камерами и микрофонами. Позаимствую у него кое-какие приборы, и тогда все выясним.

После того как они пропустили еще по коктейлю, Элджин отвез их в отель «Палаш». Прежде чем уехать, он высунул голову из окна машины и сказал:

— Только без глупостей.

— К кому он обращается? — спросил Мел через плечо.

— К обоим, — ответил Элджин, завел мотор и исчез в темноте.


Реджина уже спала. Мел на цыпочках бродил по темной квартире в поисках одеяла и подушки для Першинга и чертыхался, врезаясь в мебель. Два настольных вентилятора работали на полную мощь, но в комнате было влажно, словно в оранжерее. Покончив с приготовлениями ко сну, Мел достал из холодильника упаковку «Хейнекена» и протянул бутылку Першингу. Они развалились на диване и стали смотреть запись игры «Маринерс»{99}, приглушив звук до минимума. На седьмой подаче Мел сдался. Физиономия уныло вытянулась, означая, что на сегодня с него хватит. Мел пожелал Першингу спокойной ночи и неверной походкой поплелся в спальню.

Першинг досмотрел игру только потому, что был не в силах дотянуться до пульта. В конце концов он вырубил телевизор и уснул на диване. Пропитанная потом одежда облепила его, словно вторая кожа. Сердце билось неровно. Кухонный ночник бросал таинственные отблески на стены, выхватывая из темноты куски пейзажей Энсела Адамса{100} и слюдяные глаза зверушек на полке. Несмотря на все свои тревоги, уснул он, стоило только смежить веки.

Раздался чувственный женский стон. Звук мгновенно вытолкнул Першинга из сна. Стон повторился, приглушенный стеной спальни Мела и Джины. Он досадливо воззрился в потолок. Чертова Мела растащило на секс после выпивки. И тут футах в пяти слева от него — куда не проникал свет — раздался шепот. Голос протянул нараспев: «Старичок, старичок…»{101}

Это было все равно что из жары нырнуть в темные воды холодного озера. Он подскочил так резко, что заныли шея и спина. Хорошо хоть голос отдавался эхом, а значит, его источник был не так уж близок. Свистящий фальцетный шепот доносился из темноты на фоне посторонних шумов. Першинг сполз с дивана, и его страх перерос в более подходящее случаю чувство — гнев. На карачках он добрался до вентиляционного отверстия.

— Эй, мразь! — проговорил он, поднеся губы к самой решетке. — Я тебе бейсбольной битой коленки перебью, если не заткнешь свой поганый рот!

Все это было не более чем бахвальством. У себя дома в стенном шкафу Першинг хранил луисвилльскую биту{102} с подписью самого Кена Гриффи-младшего{103}. Но вряд ли он смог бы переломать ею колени кому бы то ни было.

Свист резко прервался, наступило молчание. Першинг вслушивался так напряженно, что у него заныл череп. «Так-то лучше, уроды, — подумал он со злобным удовлетворением, — закрыли варежку». Удовольствие портила гадкая мыслишка, что его мучители (или мучители Мела, это ведь его квартира?) решили на время заткнуться только для того, чтобы спокойно прочесать лестницы и коридоры старого здания.

Наконец он встал, пошел на кухню выпить стакан воды и просидел там за столом, пока в окнах не забрезжил рассвет и заспанная Джина не притащилась варить кофе.


На следующий день к двум пополудни температура достигла сорока градусов. Першинг купил Ванде две дюжины роз, коробку конфет и отослал с посыльным. Покончив с этим, он забрался в темный уголок кофейни с кондиционером и один за другим заказал полдюжины фраппучино, убивая время до встречи с Мелом.

Мел ухмылялся, как школьный хулиган, нагруженный оптоволоконным кабелем, прибором для измерения электромагнитных колебаний и потрепанным чемоданчиком с инструментами. Першинг спросил, доводилось ли ему заниматься этим раньше. Мел ответил, что выучил пару трюков, когда служил во флоте.

— Постарайся ничего не сломать, — попросил его Першинг.

Раз десять он порывался пересказать Мелу события минувшей ночи. Если это происходило в разных квартирах на разных этажах здания, версию о банальном розыгрыше придется отбросить. Першинг не видел способа открыться другу и не утратить его доверия, поэтому хранил молчание, с несчастным видом наблюдая за приготовлениями.

Втащив оборудование в квартиру, Мел расстелил на полу чехол, чтобы не повредить деревянные половицы, и принялся раскладывать инструменты с таким нарочитым усердием, словно собирался делать операцию на открытом сердце. В течение пяти минут он отвинтил старинную медную решетку, посветил в вентиляционное отверстие фонариком и поковырялся там большой отверткой. Затем проверил дыру вольтметром, ничего подозрительного не обнаружил, не поленился обойти с прибором всю квартиру, проверяя остальные вентиляционные люки, лепнину и розетки. Першинг таскался вслед за ним со стаканом газировки, чтобы хоть как-то оправдать свое бездействие.

Наконец Мел выключил прибор, вытер лицо и шею влажной тряпкой, допил лимонад и разочарованно покачал головой:

— Вот зараза, тут везде чисто. Ничего, кроме тараканов.

— Ничего, я их вытравлю. Говоришь, чисто? Выходит, это все причуды здешней акустики. Или у меня воображение разыгралось.

— Похоже на то. Поговори с соседями, вдруг они что-то слышали.

— Ну уж нет. И так на меня косятся после того, как я приставал ко всем с расспросами насчет той девушки. Ладно, посмотрим, что будет дальше.

— Лишь бы дальше не случилось ничего плохого. — Мел с безутешным видом собирал инструменты.

Зазвонил телефон.

— Детка, я люблю тебя, — раздался в трубке голос Ванды.

— И я тебя, — сказал Першинг. — Надеюсь, тебе понравились цветы.

Мел показал ему большой палец и вышел. Ванда спросила, не хочет ли он заглянуть к ней сегодня, и Першинг с трудом удержался, чтобы не выдать свою радость.

— Раз это свидание, заскочу за бутылкой вина.

— Не вздумай, ты ни черта не смыслишь в вине. Уж лучше я сама, главное, приходи.

— Слава богу, — сказал он, положив трубку.

Помириться с Вандой было большим облегчением, но куда больше его обрадовала возможность переночевать вдали от отеля. «Это все хорошо, трусишка, — сказал он себе. — Но что ты будешь делать на следующую ночь? А потом?»

Двадцать лет он носился с идеей переезда. Всякий раз, когда зимой отключалось отопление, летом ломался кондиционер или лифт надолго выходил из строя, Першинг присоединялся к толпе недовольных жильцов, которые писали грозные письма отсутствующему домовладельцу, угрожали привлечь власти, подать в суд и окончательно съехать. Возможно, момент настал? Впрочем, в глубине души он понимал, что никуда отсюда не денется. Он стал частью гостиницы, которая обступила его, словно живая могила.


Ему снилось, что он проснулся, оделся и вернулся в отель. Во сне он ощущал себя пассажиром внутри собственного тела, заводным устройством. Воздух в помещении застоялся, как будто его много дней не проветривали. Впрочем, что-то было не так: его квартира казалась не настоящей, а кем-то тщательно скопированной, вроде сценической декорации. Некоторые предметы выглядели слишком четкими, прочие сливались с фоном. Сахар в стеклянной сахарнице светился и пульсировал, то ярко вспыхивая, то пригасая. За окнами свинцовые тучи царапали крыши, радиоантенны вибрировали, передавая сигнал, который отзывался в голове. Зубы сводило, словно от скрежета металла о металл, из носа пошла кровь.

Першинг открыл дверь ванной и встал на пороге. Перед ним зияла пещера. Тьма вздымалась, источая влажную вонь, словно пещера была гнойником в сердце какой-то органической массы. Волны пурпурной радиации колебались на расстоянии фута или, возможно, миль, из глубин доносился звонкий скрежет, как при столкновении ледяных глыб.

— Это не пещера, — сказал Бобби Силвер. Он стоял внутри, окруженный тенями, которые заставляли его морщинистое лицо сиять подобно стеклянной сахарнице. — Мы под открытым небом. Сейчас около полуночи по местному времени. Впрочем, в основном мы живем под землей. Нам нравится темнота.

— Где? — прошелестел он сухими губами.

— А то ты не знаешь, — рассмеялся Слай. — Не придуривайся, братишка, мы несколько месяцев внедряли это в твой мозг…

— Невозможно, я никогда не снимаю мою шапочку из фольги.

— …наша система вращается вокруг коричневой звезды, и там холодно, поэтому мы гнездимся в холмах и курганах, которые образуют зиккураты и пирамиды. Чтобы не замерзнуть, мы плаваем в крови, выжимая ее из слабых, словно сок из апельсина.

Першинг узнал голос из отверстия.

— Ты ненастоящий. Почему ты притворяешься Бобби Силвером?

— Если я сниму это, ты перестанешь меня воспринимать. Снять?

Слай ухмыльнулся, схватил себя за щеку и потянул. С хлюпаньем плоть растянулась, словно ириска. Слай подмигнул, отпустил пальцы, и кожа вернулась на место.

— Самое важное внутри. Узнаешь, когда мы придем за тобой.

— Я не хочу ничего знать, — сказал Першинг. Ему хотелось с криком броситься наутек, но это был сон, и, не в силах сдвинуться с места, он мог только возмущенно бормотать.

— Нет, Перси, хочешь, — промолвила Этель сзади. — Мы тебя любим.

Он резко обернулся, и Этель улыбнулась ему мягкой, нежной улыбкой, которую он помнил так хорошо и которая являлась ему во снах. Затем она положила ладони ему на глаза и толкнула его во тьму.


Он прожил у Ванды неделю, словно преступник, нашедший приют в церкви. К несчастью, это позволило ей вообразить невесть что (хотя он и сам толком не знал, что она должна вообразить), но ему любой ценой требовалась передышка от жаркого, внушающего ужас ада, в который превратилась его квартира. До этого времени он ночевал у Ванды меньше дюжины раз. Впрочем, она никак не прокомментировала его переселение.

Двадцать шестой день рождения Джимми выпал на воскресенье. После утренней службы в лютеранской церкви Ванды, красивого кирпичного здания в пяти минутах от отеля «Палаш», Першинг уединился на тихой автостоянке для персонала и позвонил ему.

Джимми хотел стать архитектором с первого класса. В конце концов он стал строителем, что представлялось Першингу родственной специальностью, впрочем, его мучило подозрение, что Джимми так не думает. Сейчас сын жил в Калифорнии и сезонно перемещался по западному побережью вслед за работой. Першинг поздравил его и сказал, что открытка в пути. Он надеялся, сын не заметит вчерашнего штампа на марке, — он вспомнил о дне рождения только вчера и заскочил на почту перед самым закрытием.

В обычном состоянии он таких вещей не забывал: открытки, телефонные звонки, редкие визиты Лизы-Анны в те времена, когда она училась в Беркли. Ее отчим, Бартон Инглз-третий, был спонсором ее колледжа, и это неизменно злило Першинга, чей доход позволял лишь изредка навещать дочь и присылать ей время от времени небольшой чек. Окончив университет, Лиза-Анна работала в агентстве по временному найму в Сан-Франциско, и ее скромная по тамошним меркам зарплата, к стыду Першинга, превышала его пенсию.

К концу разговора, после поздравлений и непременных расспросов о превосходной калифорнийской погоде и работе, Джимми сказал:

— Пап, мне неприятно начинать этот разговор, но…

— Ну, ну, чего ты хочешь? Только не говори, что денег.

Джимми неуверенно хмыкнул:

— Нет, я бы скорее попросил у Барта. Он тот еще скряга, но ради матери в лепешку расшибется. Нет… даже не знаю, как сказать. Ты, случаем, не начал пить? Или курить траву? Не хочу тебя обидеть, но я должен спросить.

— Ты шутишь?

Последовала долгая, очень долгая пауза.

— Ладно, придется сказать… Пап, ты звонил мне в четверг около двух часов ночи. Ты пытался изменить голос…

— Что-что? — Першинг не верил своим ушам. — Я в жизни не занимался подобной ерундой, Джеймс. — Он задохнулся и покрылся потом, но вовсе не от жары.

— Пап, успокойся, у тебя участилось дыхание. Я не шучу, я решил, что ты перебрал и нажал на первый попавшийся номер из памяти телефона. Это было бы даже смешно, если бы не было так жутко. Можешь не верить, но ты пел в трубку.

— Но это был не я! Я всю неделю прожил у Ванды. Уж она-то заметила бы, если бы я надрался и принялся названивать семье. Сейчас позвоню ей…

— А что, если кто-то удаленно управляет твоим планшетом? Мы живем в двадцать первом веке, пап. Звездочка, шестьдесят девять. Это ведь твой номер?

— Ox, — вздохнул Першинг. Кровь прилила к животу, и ему пришлось заслонить глаза рукой — от сияния мостовой закружилась голова. — А что именно пел тот человек?

— «Старичок-старичок», или как там называется эта детская песенка. Хотя ты — или они — добавил к ней пару крепких словечек. Голос срывался в фальцет. Когда я перезвонил и спросил, что происходит, они рассмеялись. Ужасно неприятный смех. Признаюсь, я не поверил, что ты способен издавать такие звуки.

— Это был не я. Пьяный, трезвый — не важно. Можешь быть уверен, я найду мерзавца. Здесь уже случались такие вещи. Ванда видела весьма подозрительную особу.

— Ясно. Тогда, наверное, лучше вызвать полицию?

— Согласен.

— И, пап, позволь я расскажу о нашем разговоре маме и Лизе до того, как ты позвонишь им. Особенно маме. Она с ума сходит.

— Значит, им тоже звонили.

— Той же ночью. Да уж, повеселились они на славу.

Когда сын сказал, что должен бежать, и повесил трубку, Першинг смог только что-то промямлить в ответ. Внезапно рядом возникла Ванда, тронула его за плечо, и он едва не ударил ее. Оцепенев от изумления, она уставилась на его кулак.

— Господи, детка, ты меня испугала, — промолвил он.

— Я вижу, — ответила она. А когда он приобнял ее, Ванда не ответила на объятие. Оставалось надеяться, что ее скованность — это лишь кратковременное последствие стресса. Першинг снова облажался. При всем желании он не смог бы сильнее навредить их отношениям.

— Мне очень, очень жаль, — произнес он, ничуть не кривя душой. Он не рассказал Ванде о том, что происходило в отеле. Одно дело — поделиться этим с друзьями, совсем другое — рассказать подружке или дорогому тебе человеку. Скрытность Першинг унаследовал от отца, который привык прятать тревоги под маской равнодушия, эта черта отличала всех мужчин в семействе Деннардов.

Она смягчилась и чмокнула его в щеку:

— Ты какой-то дерганый. Что-то случилось?

— Да так. Я видел, как мальчишки из хора обменялись странными знаками, и решил, что малолетки задумали стянуть мой кошелек.

К счастью, это объяснение устроило Ванду, и на пути к ее машине она взяла его за руку.


Гроза надвигалась. Они с Вандой сидели на заднем крыльце ее коттеджа, с которого открывался вид на Блэк-Хиллс. Тучи поглотили горы. От влажного ветра затрепетали барные салфетки под недопитыми бутылками «Короны», а высохшие кленовые листья зашуршали над головой.

— Вот и засухе конец, — сказала Ванда.

— Надо поскорей убрать со стола.

Судя по мощи приближающегося грозового фронта, времени у них было не больше пяти минут. Першинг помог Ванде собрать тарелки и приборы. Пока они сновали между крыльцом и комнатой, ветер окреп. Ветер срывал листья с кленов и закручивал разноцветными вихрями. Он схватил салатник, когда первые капли упали на помост. Молния озарила долину Вадделл-Вэлли, гром раздался спустя восемь секунд. Следующий раскат последовал через пять секунд. Они стояли у окна и любовались зрелищем, пока очередная молния не ослепила их и они сочли за благо отступить вглубь гостиной.

Першинг и Ванда свернулись на диване, лениво следя за новостями на экране, когда свет моргнул. Ветер бушевал вокруг дома, сотрясая стены и рамы, словно грузовой поезд мчался по рельсам прямо под окнами или самолет запускал турбины, готовясь взлететь. Смена погоды означала конец жаре. Оба без слов понимали, что утром Першинг вернется в отель и их отношения снова увязнут в трясине неопределенности. Печаль во взгляде Ванды, ее сдержанность убеждали Першинга, что они не стали ближе, а что-то в их отношениях безвозвратно ушло.

Он думал об этом в самые темные ночные часы, когда Ванда тихо сопела рядом, положив руку ему на грудь. Как облегчилась бы его жизнь, если бы Ванда, как шутили Элджин и Мел, оказалась лунатиком и все события последних дней можно было списать на нее. «Господи, Этель, как мне тебя не хватает».


— Хьюстон, у нас проблемы, — заявил Мел, когда зашел к Першингу на ранний ужин, прихватив с собой кофе и сэндвичи с ветчиной. Мел был взволнован. — Я проверил. Не только у тебя слуховые галлюцинации. Странные вещи творятся вокруг.

Першинг ничего не хотел слушать, особенно после спокойной недели в доме Ванды. А что касается снов…

— Лучше молчи.

Он действительно предпочел бы остаться в неведении.

— Копы приходили пару раз. Оказывается, другие жильцы тоже видели девицу, которая шастала по коридорам и дергала дверные ручки. С ней был странный тип в мантии, как у священника. Бетси Трембли утверждает, что они стучались в ее дверь посреди ночи. Мужчина просил одолжить сахарницу. Бетси наблюдала за ними в глазок. Девица хихикала, а мужчина ухмылялся и прикладывал палец ко рту. Перепугали Бетси до смерти. Она велела им убираться и вызвала полицию.

— Сахарницу, — сказал Першинг. Он посмотрел в окно на тучи. Шел дождь.

— Так сказать, по-соседски. Затем я побеседовал с Фредом Нильсоном. Он струхнул, когда кто-то начал разговаривать по ночам в квартире снизу. Шептаться, как он говорит. Вот только квартира снизу принадлежит Брэду Коксу, а он за границей. Его дети заходят раз в несколько дней полить цветы и покормить гуппи. Думай как хочешь, а вокруг творится что-то неладное. Тебе полегчало?

— Я и раньше не думал, что спятил.

Мел нервно хихикнул:

— Я разговаривал с Джиной, и она утверждает, будто слышала чье-то пение, когда мылась в ванной. Пение доносилось из вентиляционного отверстия. В другой раз кто-то хихикал в кладовке, когда она одевалась. Она с криком запустила в кладовку туфлей. Имей в виду, все происходило при свете дня. Разумеется, в кладовке никого не оказалось.

— Неудивительно.

— Джина решила, ей все это кажется, и не стала говорить мне, чтобы я не подумал, будто у нее поехала крыша. Интересно, сколько людей… пережили нечто подобное и не стали никому рассказывать.

Вместо того чтобы утешить Першинга, эта мысль заставила его сердце сжаться от страха. «Мне почти семьдесят, я жил в глуши среди гризли и волков, месяцами бродил по захолустью с компасом и лопатой. После такого что может меня испугать?» Тоненький голосок отозвался фразой Слая из недавнего ночного кошмара: А то ты не знаешь?

— Надо подумать. Надеюсь, полиция разберется.

— Разберутся, куда денутся. Когда кому-нибудь полоснут ножом по горлу или забьют. А до тех пор будут отмахиваться от нас, как от кучки шизиков, и уходить в ближайшую пончиковую. Иногда по утрам лавка Джины набита копами так, словно у них там выездная конференция.

— Ванда хочет, чтобы я переехал к ней. Ну, мне так кажется.

— Это знак. Поживешь там, пока тут не устаканится.

Они прикончили сэндвичи и пиво, и Мел вернулся к себе, встречать Джину с работы. Першинг запер за ним дверь на задвижку. История о странной парочке тревожила его. Сейчас бы выпить чего-нибудь покрепче.

Свет моргнул и погас. Комната погрузилась в сумрак, только смутно белели окна. Ветер и дождь стихли.

— Батюшки, я думал, он никогда не уйдет.

Терри Уокер смотрел на него с верхнего дверного косяка, выгнув шею, словно заправский акробат, тогда как его тело расплывалось в темноте. Лицо было очень бледным. Терри причмокнул: казалось, ему трудно говорить, как будто рот забит кашей. Першинг не сразу понял почему. Темные кровяные ошметки стекали с губ Терри и шлепались на ковер.

— Привет, Перси.

— Ты жив, — сказал Першинг, поразившись спокойствию собственного голоса. Тем временем мозг кипел, напоминая ему, что он разговаривает с призраком.

— Как видишь.

За прошедшие годы Терри нисколько не изменился: чисто выбритый, рыжие завитки за ушами, бакенбарды по моде семидесятых.

— Это был ты? В вентиляции? Зачем ты пугал мою семью?

— Я проторчал тут целую неделю, не знал, чем себя занять. Не психуй, твоей родне нет до тебя никакого дела. А так, глядишь, появится возможность навестить их всех. Чтобы поняли, какой ты особенный.

Терри сморщил лицо в неприятной ухмылке и спрыгнул на пол, гибкий, как угорь. На нем была порыжевшая черная сутана.

— Вот черт. Похоже, ты прямиком с черной мессы. — Першинг истерически хихикнул.

Что-то в облике старого друга настораживало: количество суставов в пальцах и запястьях Терри явно превышало человеческое, как и количество шейных позвонков. Это не был тот Терри Уокер, которого Першинг знал, и в то же время до некоторой степени это был его старый друг, и от этого чувство нереальности происходящего усиливалось.

— Что ты здесь делаешь? Зачем вернулся? — спросил Першинг и тут же об этом пожалел — в улыбке Терри проступило дьявольское наслаждение.

— Обследую местность.

— Обследуешь местность? — Першинг по-новому оценил все грани значения этого словосочетания, его холодную безнадежность. Геодезическая съемка местности предшествовала разрушению старого порядка и утверждению нового, более живучего, способного к переменам.

— А что мне остается? Каждому приходится искать свою нишу во вселенной.

— На кого ты работаешь?

«Господи, пусть это будет ФБР, Министерство национальной безопасности, кто угодно!»

— Если что, налоги я заплатил и никогда не сотрудничал с американскими джихадистами. — Першинг из последних сил пытался шутить. — Ты же не собираешься доставить меня в Гуантанамо? Честное слово, я ничегошеньки не знаю.

— Миграция в процессе. Диаспора, если хочешь. Все идет, как… знаешь, когда количество достигает определенного предела, цифры уже неважны. Мы разрастаемся, словно плесень. — Во рту Терри чернели острые края, хотя это были не зубы. Язык пульсировал: росянка в луже крови. — Впрочем, не тревожься, землянин. Мы пришли с миром. — Он рассмеялся тоненьким голосом слабоумного ребенка. — Кроме того, мы предпочитаем жить в темных расселинах. Ваше солнце для нас пока слишком яркое. Возможно, позднее, по мере его угасания…

Дверь ванной скрипнула, и на пороге показалась женщина в черном платье.

— Привет, красавчик, я Глория, приятно познакомиться.

Ее плоть сияла как молоко в стакане, как сахар в стеклянной чашке.

— Он старше, чем я думала, — обратилась Глория к Терри.

— Но моложе, чем кажется. — Непроницаемые глаза Терри изучающе скользили по Першингу. — Городская жизнь не пошла тебе впрок, верно, дружище? — Он кивнул Глории. — Я заберу его. Моя очередь.

— Хорошо, милый. — Женщина прислонилась к мойке, не пытаясь скрыть скуку. — Надеюсь, хотя бы вопли будут.

— А когда их не было?

— Терри, прости меня, — сказал Першинг. — Тебя искали по всей округе. За две недели я облазил все окрестные холмы. Двести человек и собаки. Ты бы видел, что творилось. — Тайная рана открылась, и чувство вины и стыда захлестнуло Першинга. — Послушай, друг, я хотел спасти тебя. Я был совершенно раздавлен.

— Думаешь, я призрак? Как провинциально, дружище.

— Я не знаю, что думать. Может быть, я сплю и вижу сон? — Першинг с трудом сдерживал слезы.

— Не сомневайся, тебя ждут удивительные открытия, — сказал Терри. — Твой разум не выдержит, если мы не проявим осторожность. В любом случае я не собираюсь мстить за то, что тогда ты бросил меня в горах.

Женщина ухмыльнулась:

— А он бы не возражал, если бы ты оказался здесь ради мести.

— Будьте вы прокляты, дамочка, я вас знать не знаю, — сказал Першинг. — И вы не похожи на Глорию, кем бы она ни была, хоть девушкой с молочного пакета{104}. Вы носите чужие лица просто для маскировки, верно? Кто же вы такие?

— «Кто же вы такие?» — передразнила его Глория. — Дети Старого Червя{105}. Те, кто лучше вас.

— Кто мы? — переспросил Терри. — Мы раса. Старше и мудрее вас, а наши вкусы куда изысканнее. Мы предпочитаем темноту, но тебе там понравится, обещаю. — Он двинулся к полке, где Першинг хранил памятные вещи: снимки из экспедиций, семейные фотографии в серебряных рамках, всякие диковинки и безделушки, схватил четки Этель и встряхнул их. — Если не ошибаюсь, ты неверующий. Я тебя не виню. Бог Нового Завета слишком расплывчат и неуловим. Боги моей цивилизации осязаемы. Один из них, божество низшего порядка, обитает в этой системе, в пещерах одной из отдаленных от Солнца лун. Духовная жизнь приносит куда больше удовлетворения, если ты встречаешь великих, касаешься их и ощущаешь ответное прикосновение…

Першинг решил оттолкнуть Глорию и выхватить нож из подставки. Идея напасть на женщину с ножом претила ему, но Терри был крупнее, чем он, и когда-то играл в защите футбольной команды колледжа. Он собрался с духом…

— Перси, хочешь, покажу тебе кое-что? — спросила Глория. — Ты должен увидеть то, что видел Терри… когда ты бросил его одного среди нас.

Она опустила голову и закрыла лицо ладонями. Раздался звук, который напомнил Першингу треск яичной скорлупы. Кровь засочилась между ее пальцами, когда с вязким влажным хрустом трущихся друг о друга костей она отняла полусферу от лица. Внутри, в пустоте, что-то извивалось. Пока Першинг сражался с парализовавшим его ужасом, Терри подступил сзади и похлопал его по плечу.

— Она вечно так шутит. Наверное, остального тебе лучше не видеть. — Терри отечески улыбнулся ему и продемонстрировал нечто напоминающее гроздь грибов, только прозрачных и сверкающих, как рождественские гирлянды.

Темно-лиловое пламя опалило Першинга.


В рассказах уфологов о похищениях людей инопланетянами злополучных жертв обычно парализует и засасывает вверх в луче яркого света. Першинга утянули в подвальную дыру, во тьму такую непроницаемую и влажную, что она струилась по его коже. Они использовали инструменты, и, как предупреждала та женщина, он орал, только с закрытым ртом, потому что губы ему заклеили.

Бесконечная лилово-черная влажная ночь властвовала в ущелье инопланетного царства. Извивались гигантские щупальца, обитатели подземного мира бесконечной процессией прибывали по извилистым трубам и тоннелям, хихикая и пуская слюни в предвкушении его агонии. В кромешной тьме море мертвенно-бледных лиц мерцало и переливалось, словно фарфоровые маски на бале уродов. Он не различал тел, только застывшие гримасы.

Мы любим тебя, Перси, прошептало существо в образе Терри перед тем, как вонзить ему иглу в левый глаз.


Его мучители извлекли из мозга воспоминания и заставили Першинга заново пережить прошлое. Особенную радость им доставили события самого ужасного дня в его жизни…

Когда спустя десять минут Терри не вернулся в импровизированный лагерь, Першинг отправился за ним. Дождь лил не переставая, порывы ветра терзали кроны деревьев. Першинг топтался вокруг ручья, пока не заметил шляпу Терри в кустах. Его бросило в дрожь. Темнело в горах рано, и если он останется в одиночестве, а теперь еще и промокший до нитки… Смерть от гипотермии представлялась вполне вероятной.

Краем глаза он уловил движение. Какая-то тень пересекла лужайку и скрылась в кустах. Сердце подпрыгнуло в груди, Першинг позвал Терри и чуть не кинулся вслед за ним, но вовремя спохватился. А что, если это не Терри? Вот и походка вроде бы не его. А что, если кто-то и впрямь преследует их? Да нет, выдумки, такое бывает только в ужастиках. Но здесь, в горах, поведением управляли древние инстинкты. Обезьяна, ящерица внутри него подавали сигнал об опасности, пока он не решился дать отпор. Нащупав камень под ногами, он взвесил его в руке и двинулся вперед.

Отпечатки в грязи вели в узкую ложбину. Скальные выступы и заросли образовали над ней своего рода крышу. Гроздья поганок кучно росли между островками мха и плесени. Вода струилась по стенкам, образуя мелкие лужицы первобытной слизи. В десяти ярдах от куртки Терри свисали с поваленного ствола его штаны и рубашка. Левый ботинок валялся неподалеку. Следы вели к каменной насыпи четырех-пяти футов в высоту. Оранжевая щелочная струйка сочилась по сланцу и граниту. Что-то в этих камнях заставило Першинга вздрогнуть. Древний грот излучал враждебность. Он задрожал от ужаса, как неандерталец с факелом у логова неведомого зверя.

Две фигуры в грязных мантиях возвышались над третьей, почти обнаженной, извалянной в грязи и листьях. Время будто остановилось, затвердело в сентябре тысяча девятьсот семьдесят третьего на целых тридцать пять лет, словно киста в мозгу у Першинга. Незнакомцы схватили Терри за лодыжки, их руки были так бледны, что светились в темноте. Лица прикрывали капюшоны, но в ночных кошмарах Першинга тьма под капюшонами сочилась злобой.

Незнакомцы в мантиях изучающе смотрели на него, один из них поднял длинный, странной формы палец и поманил Першинга к себе. Затем они рассмеялись жутким смехом взрослого, подражающего ребенку, и утащили Терри во тьму. Глаза и рот Терри были открыты, голова билась о скользкие камни, руки безвольно раскинуты — перевернутый Христос, увлекаемый навстречу роковой судьбе. Незнакомцы юркнули в неприметную расщелину и исчезли.


Тот, кто притворялся Терри, освободил его и понес сквозь кромешную тьму, передвигаясь неровными зигзагами, как проколотая надувная игрушка на поверхности воды. На манер историка, врача или гида он излагал Першингу историю и обычаи своей расы. Особенное удовольствие его мучителю доставляла убежденность Першинга, что он пребывает в подземном аду.

Никакого ада. Ты пересек ось времени и пространства с помощью технологий, которые были в ходу, когда твои предки плавали в первобытной слизи. Ты в дебрях космической ночи, милашка.

Першингу казалось, что он преодолевает грандиозные скалы из плоти и костей, а их склоны и расщелины населены бесчисленными тварями с жутко развитым интеллектом. Давным-давно они оставили свои планеты, мертвые и остывшие, и отправились заселять бесконечный космос. Передвигались они в облаке тьмы — живой злокачественной субстанции, которая защищала их от гибельного света чужих звезд, распаляя их жажду крови и плоти. Эта тьма была их кислородом и кровью. Они питались ею и сами служили ей кормом.

Мы пожираем наших детей, продолжал Терри. Бессмертным не нужны потомки. Видишь ли, мы чревоугодники, и мы обожаем наш способ утоления голода. Мы поглощаем потомство любой разумной расы, в которую вселяемся… и нам у вас очень нравится. Давно уже мы не испытывали такого удовольствия.

Першинг также узрел их истинные формы, в целом гуманоидные, но мягкие, влажные и очень гибкие. Человеческие лица, которые они использовали для полевых исследований, представляли собой выращенные органические оболочки, экзоскелеты, которые должны были временно скрыть их присутствие и защитить от вредных воздействий чуждой окружающей среды. В родственной среде они ползали, извивались и прыгали.

Без предупреждения тот, кто притворялся Терри, уронил Першинга с невообразимой высоты в жидкость, которая вытолкнула и удерживала на плотной, похожей на густой сироп поверхности. Першинг задыхался от ужасающей вони гниения и нечистот. Откуда-то сверху его схватили за волосы и повлекли к невидимому берегу.

Затем он долго полз в темноте по туннелю из сырого мяса, бесконечным петлям кишок, которые сжимали его своими кольцами. Он полз и полз, подстегиваемый невидимыми демонами, которые шептали ему в ухо непристойности, гладили своими щупальцами и жалящими усиками, пока он вскрикивал и дергался в околоплодных водах содрогающихся внутренностей. Наконец впереди показался свет, и он устремился к нему, бормоча бессмысленные молитвы любым богам, которые могли их услышать.

— Здесь всегда жарко, как в аду, — сказал уборщик Хопкинс. Он восседал на высокой коробке, а на его грязный комбинезон и испачканное лицо падал красный свет от печи. — Это метафора для тебя. Что до меня, то я поддерживаю адское пламя.

Першинг осознал, что уборщик беседует с ним уже некоторое время. Он валялся в углу, одежда высохла и смердела потом и вонью скотобойни. От него шел острый аммиачный дух. Хопкинс усмехнулся, чиркнул спичкой и зажег сигарету. Вспышка озарила почти приконченную бутылку бурбона рядом с ним. Першинг захрипел и вытянул руку. Хопкинс хмыкнул, спрыгнул с ящика и протянул ему бутылку.

— Допивай, у меня там припрятаны еще три. — Он показал рукой во тьму. — Мистер сто девятнадцатый номер, верно? Да, точно. Побывали в аду? Вижу, вам досталось.

Першинг чуть не захлебнулся пойлом, которое выжигало вонь и мерзость изнутри. Наконец он поймал ртом воздух и выдавил:

— Какой сегодня день?

Хопкинс поднес к решетке печки запястье:

— Четверг, два пятнадцать дня, все в порядке. Пусть не совсем, но кому какое дело?

Вечер четверга? Он пробыл с ними почти семьдесят два часа. Интересно, его исчезновение заметили? Першинг уронил бутылку, она звякнула и откатилась в угол. Он поднялся на ноги и, держась рукой за черную от сажи стену, побрел к лестнице. Позади него Хопкинс затянул «Black Hole Sun»[5]{106}.


Вышло так, что остаток дня и большую часть вечера Першинг провел в полицейском участке на Перри-стрит. Дома он нашел приколотую к двери записку от коменданта Фрейма — тот писал, что Першинг должен немедленно связаться с полицией. Автоответчик записал перепуганные голоса Мела и Ванды, которые спрашивали, куда он подевался, и одно сообщение от инспектора Клеко, который вежливо просил его как можно скорее зайти в участок.

Першинг стащил в себя испорченную одежду и уставился на свое мягкое морщинистое тело в зеркале. Никаких отметок не осталось, только воспоминания о невыразимых словами издевательствах, от которых у него начинали трястись руки и перехватывало гортань. Удивительно, что после таких мучений на коже не осталось ни шрамов, ни повреждений, только грязные разводы и пятна. Он долго стоял под обжигающе-горячим душем, после душа надел чистую рубашку и налил стакан. Не выпуская стакана из рук, позвонил в полицию, представился девушке-оператору и сказал, что скоро явится, затем оставил сообщение на автоответчике Ванды.

В участке было безлюдно. Полицейский за пуленепробиваемым стеклом записал его сообщение и велел ему присесть. Першинг рухнул в пластиковое кресло у автоматов с газировкой. В большой комнате слева он заметил несколько незанятых столов и кабинок. Время от времени полицейский в форме проходил мимо, скользя по нему равнодушным взглядом.

Наконец появился детектив Клеко, пожал ему руку и пригласил в свой маленький кабинет. Стены были обклеены заметками и фотографиями преступников в розыске. Грязные разводы пятнали потолок, в кабинете пахло плесенью. Детектив налил апельсиновой колы в пластиковый стаканчик, протянул его Першингу, а жестянку оставил на краю стола. Детектив был крупным мужчиной с густыми усами и сильными руками. На нем была белая рубашка и черные подтяжки, под его весом кресло кренилось и поскрипывало. Он широко улыбнулся и спросил, может ли включить магнитофон, — Першинга никто не задерживает и ни в чем не подозревает, просто такова процедура.

Они обменялись вежливыми замечаниями о долгожданной прохладе, неудачном сезоне «Сиэтл маринерс» и удручающей нехватке кадров в полиции из-за рецессии. Затем плавно перешли к теме проживания Першинга в отеле «Палаш». Как давно он тут поселился? С кем знаком? Завел ли друзей? Знаком ли с Ордбекерами и их детьми? Особенно с малышом Эриком. Эрик исчез, поэтому не могли бы вы, мистер Деннард, объяснить, где пропадали последние три дня?

Першинг не мог. Он сидел напротив детектива, уставившись на магнитофон и потея. Наконец промолвил:

— Я пил. Был в отключке.

— Вот как? — удивился детектив Клеко. — А ваши друзья утверждают, что вы употребляете умеренно.

— Я не говорю, что у меня бывают запои, но порой я позволяю себе лишнего, когда никто не видит. Я начал пить в ночь на понедельник и очнулся только сегодня днем.

— И часто такое с вами случается?

— Нет.

Детектив кивнул и что-то записал в блокнот.

— Вы видели Эрика Ордбекера в понедельник, до того как запили?

— Нет, сэр, я весь день провел дома. Можете спросить Мела Клейтона, он живет в девяносто третьей. Мы ужинали около пяти.

На столе зазвонил телефон. Детектив Клеко выключил магнитофон, снял трубку и сообщил кому-то на том конце провода, что почти закончил.

— Это ваша жена Ванда. Она ждет снаружи. Нам осталась пара минут.

— Она не моя жена…

Детектив снова включил магнитофон:

— Продолжение опроса мистера Першинга Деннарда… Итак, мистер Деннард, вы настаиваете, что не видели Эрика Ордбекера в понедельник, двадцать четвертого сентября. Когда вы в последний раз видели Эрика?

— Я ни на чем не настаиваю. Я не видел малыша в тот день. Когда я видел его в последний раз? Недели две назад. Я беседовал с его отцом. По-моему, вы начали не с того подозреваемого. Разве вы не слышали о странных типах, которые шлялись по зданию? Вам следовало бы допросить их. Этих типов.

— О них не волнуйтесь. И тем не менее вернемся к вам.

И так продолжалось еще битых два часа. Наконец детектив вырубил магнитофон и поблагодарил его за сотрудничество. Больше расспрашивать было не о чем. Ванда ждала его в приемной комнате. Она была без очков, в одном из своих строгих деловых костюмов. Глаза Ванды распухли от слез. Преодолевая раздражение — Першинг еще не придумал, как объяснить ей свое отсутствие, — он обнял ее и вдохнул аромат духов в волосах. В участке потемнело: свет исходил лишь от торговых автоматов и настольной лампы на столе отсутствующего сержанта.

— Мистер Деннард? — Детектив Клеко возник на пороге кабинета, освещенный сзади экраном монитора.

— Слушаю вас, детектив.

«Что еще ему нужно? Этак дело дойдет и до наручников».

— Еще раз спасибо. Не волнуйтесь о нашем разговоре. Мы обо всем позаботимся.

Лицо детектива было в тени, только блестели глаза.

Смысл его слов дошел до Першинга только тогда, когда он забрался в автомобиль Ванды и они поехали в дорогой ресторан на пристани. Ванда заявила, что в нынешнем состоянии им не помешает шикарный ужин из лобстеров с вином. Не ради кутежа — просто восстановить подобие порядка, вернуть жизнь в нормальное русло. Она была потрясена едва ли не больше его самого. И то, что она так и не осмелилась спросить, где он пропадал целых три дня, многое сказало Першингу о ее душевном состоянии.

Мы обо всем позаботимся.


Ванда припарковалась сбоку у темного здания банка и вышла, чтобы снять наличные в банкомате. Першинг следил за ней из машины, подстраховывая на случай появления мелких налетчиков. От мысли об ужине его мутило. Ему было нехорошо. Голова болела, по спине бегали мурашки, глаза слипались от усталости.

— Знаешь, о чем я себя все время спрашиваю? — раздался шепот Терри из вентиляционного отверстия под приборной доской. — Почему ты не сказал копам о тех двоих, что утащили меня в темноту? За все эти годы ты никому не проговорился.

Першинг прижал руку к губам:

— Господи!

— Не юли. Отвечай.

Не сознавая, насколько абсурдно его поведение, Першинг рванул на себя рычажок, закрывая отверстие.

— Потому что их не было, — ответил он, больше для собственного успокоения. — Когда меня нашли, я был полумертв от холода и истощения и нес какую-то ахинею. Ты потерялся. Просто потерялся, и мы тебя не нашли. — Он вытер глаза и шумно вздохнул.

— Считаешь, твое пребывание у нас было мучительным? Нет, это был подарок. Соберись. Мы изъяли твои худшие части, Перси, мальчик мой. По крайней мере, пока. И не хнычь, мужчине твоего возраста стыдно хныкать.

— Ребенок! — с трудом выдавил Першинг. — Что вы с ним сделали, мерзавцы? Хотите, чтобы меня повесили? Разве я недостаточно страдал?

— Я уже говорил: ты ничего не знаешь о страдании. А твой дружочек Эрик, вот он знает.

Ванда обернулась к машине, засовывая купюры в кошелек. От кустов к ней протянулась тень. Терри вырос над Вандой, его мертвенно-бледная рука, словно перчатка кэтчера, зависла у нее над головой, на концах пальцы истончались, словно иглы. Терри зловеще подмигнул Першингу и приложил палец к губам. Из вентиляционного отверстия голос дьявольского чревовещателя произнес:

— Мы будем рядом. Если понадобимся. Не скучай.

Ванда распахнула дверцу, забралась в машину, завела мотор и чмокнула Першинга в щеку. Он никак не отреагировал, все его внимание поглотил прощальный жест Терри, который помахал ему рукой, прежде чем раствориться в кустах.

К еде он не притронулся. Нервы и так были на пределе, а тут еще капризничал ребенок, парочка препиралась с официантом, и от громкого смеха за соседним столиком сводило челюсти. Слабый свет исходил от свечей и канделябров. Когда Ванда отвернулась, он посмотрел под стол и в темноте не увидел собственных ног. Бутылка вина оказалась как нельзя кстати. Ванда изумленно наблюдала, как он осушил несколько бокалов один за другим.

Той ночью сны его были тихи и непроглядны, как сама пустота.


Тем временем наступил октябрь. Элджин пригласил его на выходные в дедову сторожку. Он возьмет с собой нынешнюю подружку, выпускницу местного колледжа по имени Сара, Мел — Джину, а Першинг — Ванду.

— Проведем пару дней вдали от городских огней, — сказал Элджин. — Выпивка, карты, байки у костра. То-то будет клёво.

Першинг с удовольствием отказался бы. Все на свете вызывало у него раздражение. Ему хотелось запереться в квартире и не высовывать носа наружу. С другой стороны, сидеть взаперти тоже было невмоготу. Его пугали тени. Его пугало одиночество. О пропавшем ребенке не было никаких вестей, но изо дня в день он жил в ожидании неизбежного. Только бы случайно не наткнуться на Марка Ордбекера. Першинг молился, чтобы Ордбекеры обратили свои подозрения на истинных злодеев и оставили его в покое.

В конце концов он согласился ради Ванды, которую воодушевила идея проникнуть в святая святых. Приглашение придавало ей уверенность, что теперь она допущена в избранный круг его друзей.

Вечером в пятницу они погрузили еду, теплую одежду и спальные мешки в две машины и двинулись в сторону гор. Дорога длиной в час шла через пастбища Вадделл-Вэлли к горам Блэк-Хиллс. Элджин вез их грязными проселочными дорогами в холмы. Даже спустя столько лет Першинг был поражен тем, как быстро цивилизация уступала место дикости. Так далеко забирались немногие — охотники да редкие туристы. В здешних лесах было разбито несколько лагерей лесозаготовителей, но не в пределах видимости.

Хижина Элджина стояла в конце заросшей тропы на склоне. Внизу расстилалась туманная долина. По ночам на приличном удалении мерцали оранжевые огни Олимпии. Ни телефона, ни телевизора, ни электричества. Воду приходилось добывать при помощи ручной помпы. За хижиной в лесу стоял сарай. Пока остальные распаковывали вещи, Першинг и Мел натаскали дров из сарая и развели у крыльца большой костер и еще один огонь, поменьше, в каменной печи внутри хижины. Других источников света не было.

Ванда и Джина взяли реванш, демонстрируя свои таланты у барбекю. Все запивали хот-доги пивом «Лёвенброй», стараясь избегать мрачных тем, пока Сара, молоденькая подружка Элджина, не заявила, что хижина — «отличное место на случай апокалипсиса», чем вызвала нервные смешки остальных.

Першинг улыбнулся, чтобы скрыть дрожь в спине. Он смотрел в темноту и гадал, какой именно апокалипсис воображает себе эта девочка. Наверняка таяние полярных льдов или опустынивание. Его поколение жило в страхе нападения Советов, ядерной войны или похищения зелеными человечками с Марса.

Ветер вздохнул в вышине, и сноп искр из костра взметнулся вверх. Он вздрогнул. «Господи, теперь я ненавижу лес. Кто мог знать, что этот день настанет?» Звездные поля мерцали на расстоянии в миллионы световых лет. Звезды тоже вызывали у Першинга отвращение. Ванда погладила его по руке и положила голову ему на плечо, слушая, как Элджин в который раз рассказывает о том, как в университете он с товарищами заменил флаг колледжа на флагштоке огромными розовыми подштанниками.

Сегодня старая история не казалась Першингу забавной. Смех звучал заученно, заставляя оценить неестественность всей ситуации, с этим воображаемым господством человека над природой и тьмой. За кругом зыбкого света зияла пропасть. Последние дни он пил больше обычного, догоняясь валиумом, который брал у Ванды. Но ничего не помогало Першингу забыть, через что он прошел и что видел. Сколько ни пытался, он не мог убедить себя, что его худшие воспоминания всего лишь плод ночных кошмаров. Прикосновение Ванды вызывало раздражение, сковывало. Больше всего на свете ему хотелось свернуться клубочком под одеялом и переждать, пока все плохое рассосется само.

Костер догорал, похолодало. Его друзья разбрелись по кроватям. В хижине их было две: одну Элджин взял себе, вторая досталась женатой паре Мелу и Джине, а Першинг и Ванда должны были спать на матрасе у печки. Когда пиво закончилось, Першинг выпростался из объятий Ванды, встал и потянулся.

— Я спать, — сказал он.

Ванда улыбнулась и ответила, что скоро придет. Ей хотелось полюбоваться звездами еще немного.

Першинг разделся до трусов и лег на матрас. Натянув одеяло до подбородка, он пялился на темные потолочные стропила. Кожу, покрытую липким потом, покалывало. Резкой пульсирующей болью отзывались колени и локти. Слезы скопились в уголках глаз. Он вспоминал тот день, когда беседовал с Марком Ордбекером, нескончаемую жару, испуганное выражение на лице малыша Эрика, когда тот прятался за отца. Ушки на макушке. Мальчик прислушивался к голосам, которые шли снизу, не так ли?

Кольцо фиолетового света мигнуло с грубо обтесанной балки прямо над ним. С каждым ударом сердца кольцо пульсировало и мерцало. Затем поверхность кольца дрогнула, словно вода, и изменила форму. Его лицо было влажным, но не от слез, не от пота. Он почувствовал, как делятся на части суставы пальцев, а кожа и мясо слезают с них, словно шкурка перезрелого банана. Что там Терри говорил о поедании юных и о бессмертии?

Ты можешь спросить, как мы размножаемся. Культурная ассимиляция, друг мой. Мы отрезаем то, что делает вас, низшую жизненную форму, слабыми, и наполняем вас любовью. Скоро ты станешь частью семьи и сам все поймешь.

В голове щелкнул выключатель, и Першинг улыбнулся, вспоминая, как крался в спальню Эрика, как выдернул малыша из кровати. Вяло дергались ручки, новые сородичи подбадривали его криками. Он вздрогнул в экстазе, и в дюжине мест кожа начала лопаться и расходиться в стороны. Першинг сбросил одеяло и встал, извиваясь, пьянея от откровения. Его плоть была куколкой, куколка сочилась кровью.

Терри и Глория смотрели на него с порога, обнаженные и расплывающиеся, лица искажали дьявольские ухмылки. В комнате было тихо. Он смотрел на их тела, презрительно удивляясь, что кто-то в здравом уме мог принять их — или его — за людей.

В следующее мгновение он был снаружи, под холодными-холодными звездами.

Ванда куталась в шаль, маленькая и неприметная в свете костра. Наконец она увидела его и подняла голову, чтобы заглянуть ему в глаза.

— Милый, ты за мной? — тревожно улыбнулась она. От забот последних дней ее лицо осунулось.

Он смотрел на Ванду из темноты. Безмолвный, потому что рот был полон крови. Затем коснулся своего лица, тронул влажную линию прямо под волосами — щель, застежку из плоти. За его спиной Терри сказал:

— В первый раз будет лучше, если ты снимешь это.

Першинг ухватился за кусок кожи и сдернул с себя последние остатки человеческого.

Отчужденное Уильям Браунинг Спенсер Перевод Д. Кальницкой

Уильям Браунинг Спенсер — автор новаторского лавкрафтианского романа «Резюме с монстрами» (Resume with Monsters, 1995), а также романов «Может, позвоню Анне» (Maybe I’ll Call Anna, 1990), «Зод Уоллоп» (Zod Wallop, 1995), «Иррациональные страхи» (Irrational Fears, 1998) и сборников рассказов «Возвращение Удивительного Графа и другие истории» (The Return of Count Electric and Other Stories, 1993) и «Все ухищрения океана» (The Ocean and All Its Devices, 2006).

Они возвращались на машине из Эль-Пасо, куда ездили навестить родителей Меты, и вдруг Брэд заметил на дороге какое-то мерцание, — может, это было марево над раскаленным асфальтом, а может, небольшое помрачение сознания, корчащаяся серебристая амеба — предвестница его жутких мигреней.

Некоторое время назад Мета потребовала выключить кондиционер и открыть окна.

— Обожаю воздух пустыни, — сказала она тогда, делая глубокий вдох.

«Люблю запах дизельного выхлопа по вечерам»{107}, — хотел было сказать Брэд, но не сказал.

Почти половину из своих тридцати шести лет Брэд был женат. Он любил жену, любил ту радость, с какой она воспринимала несовершенный мир, и понимал, как легко по недомыслию испортить ей хорошее настроение необдуманным циничным замечанием. К тому же грузовики, то и дело нависавшие над ними в течение дня, теперь исчезли вместе со своей вонью. С тех самых пор, как он съехал с прямой дороги, ведущей на восток, на двухполосном шоссе им не попалось ни единой машины.

Брэд убедил себя, что облако над асфальтом — всего лишь иллюзия, игра природы или его воображения, и перестал его видеть. Такова сила самоубеждения.

А потом раз — и салон автомобиля в мгновение ока заполонили осы. Невероятно, но среди воцарившейся неразберихи и паники он сразу понял, кто именно залетел в машину. Брэд отчетливо видел, как одна мерзкая черно-рыжая оса, изогнув брюшко, вонзила жало ему в обнаженное предплечье, — отвратительный, нестираемый из памяти образ. Стрекотали крылышки, ветер выл у него в ушах, тельца насекомых со шлепаньем стукались обо все вокруг. Одна оса ползла по шее, другая ужалила в щеку, и та вспыхнула огнем. Мета визжала, сам он от отвращения кричал: «Ааааааах!», выворачивая руль. Удивившись такой внезапности, «форд-рейнджер» подпрыгнул, вильнул, опрокинулся, еще раз и еще, небо и земля закрутились в нелепой схватке.


Брэд моргнул, и на него воззрились сотни тысяч звезд. Он лежал на спине и не мог полностью прийти в сознание — опасался того, что это сознание с собой принесет. Дышать было трудно: в воздухе словно висели иголки. Он медленно перекатился на бок. Мескитовые деревья, кактусы и растрепанные можжевельники отбрасывали болезненно покореженные тени на плоскую, залитую лунным светом равнину, за которой темнели далекие горы.

Брэд приподнялся на локтях, и у него захватило дух, когда боль ударила словно ножом. Он замер, пережидая, будто олень, заслышавший хищника. Потом сунул правую руку под футболку и нащупал источник боли; все оказалось хуже, чем он ожидал, — разорванный окровавленный бок и острый кончик сломанного ребра.

Брэд встал. Следовало порадоваться, что нет других, более страшных ран, что ему чудом удалось пережить аварию, но он просто вообразить не мог, что может быть еще больнее. Болью его наделили щедро, с избытком. Мета бы сказала… Мета!

Тут он увидел «рейнджер». Машина валялась на боку, пассажирская дверь была оторвана, переднее стекло разбито, из развороченного капота выплеснулась на песок яркая пена стеклянной крошки.

— Мета! Мета! — закричал Брэд и заковылял к машине.

Что-то не то творилось с левой ногой: коленную чашечку будто подменили наполненным водой воздушным шариком.

Меты не было ни в «рейнджере», ни под ним.

В свете луны все казалось бледно-серебряным, тени прорисовывались со всей отчетливостью — галлюциногенный мир, слишком четкий, чтобы быть настоящим. Брэд медленно описывал все более широкие круги и звал жену по имени. Наконец он свернул к дороге. На пути попался вечнозеленый дуб с толстым стволом, одиноко стоящий, огромный, с тысячей узловатых ветвей, будто перевитых гирляндами маленьких блестящих листьев. Подойдя ближе, Брэд обнаружил пассажирскую дверь — она досталась дубу и лежала рядом с покрытым бороздками стволом, будто щит павшего воина.

«Вот здесь-то, — подумал Брэд, — ее и выкинуло из машины».

Может, Мета за этим толстым дубом. Может, ее тело где-нибудь в невидимой издалека ложбине, которую можно заметить, только очутившись на самом ее краю?

Но за деревом не было никакой ложбины. Брэд выбрался на дорогу, прошел туда-сюда, все осмотрел, перебрался на другую сторону, где взору открывался очередной резко очерченный пейзаж, в котором не было и следа Меты. Тогда он смирился с тем, что уже знал и так: ее здесь нет. Он почувствовал бы, будь Мета поблизости, потому что был связан с ней (а когда началась ее болезнь, и того сильнее). У него внутри всегда крутился незримый компас, жило необъяснимое, но бесспорное умение чувствовать, где именно она находится.

Дома в Остине он всегда знал, в какой Мета комнате. Если жена отправлялась навестить кого-нибудь из соседей, Брэд тоже это знал, мало того, знал, к кому именно она пошла. Если машины рядом с домом не было, знал, куда она уехала (в библиотеку, в магазин, в Юношескую христианскую организацию в Таун-Лейк и так далее). В один прекрасный день Брэд понял, что точно знает, где Мета, даже если она не сказала ему, куда поехала.

Однажды, еще в детстве (им обоим тогда было по девять лет), Мета потерялась. На улице уже стемнело, а она не вернулась домой. Все соседи отправились ее искать, Брэд тоже, но один, сам по себе. В ярком свете летней луны обежал здание начальной школы, миновал ручей, где они ловили лягушек и раков, пересек поле старика Холдера. Мета нашлась в заброшенном амбаре — лежала с неестественно вывернутой ногой рядом с проржавевшей тачкой. Живая. Осознав это, Брэд испытал невероятное облегчение напополам с ужасом, понял, что чуть не потерял ее навсегда, что мир — это чудовищный механизм и все, кто попадется в него, могут испытать ужасное горе. Мета нахмурилась, глядя светло-голубыми глазами из-под спутанных рыжих волос, и сказала:

— Ты был прав насчет той веревки.

Они оба посмотрели на валявшуюся на боку в пыли шину, которая до недавнего времени служила качелями.

— Ты зачем такие глупости творишь? — завопил он.

А Мета заплакала молча, слезы лились у нее из глаз, губы чуть приоткрылись, нижняя дрожала, и Брэд подумал: «Какой же я дурак» — и понял, что в один прекрасный день он на ней женится, хотя бы для того, чтобы приглядывать, защищать (от бродившего по миру зла и от своей собственной отчаянной полубезумной любви, таящейся глубоко в сердце).

Стоя там, на пустынной дороге, он вдруг вспомнил про мобильник, достал из кармана, включил, но тут же вспомнил и то, что радоваться рано: нет сигнала, на помощь не позвать.

Отвернувшись от дороги, Брэд уставился на горы. Черно-лиловые громады теперь казались ближе. Неужели она ушла к горам? Зачем? На дороге-то скорее наткнешься на человека, которого можно попросить о помощи.

Он подумал о Мете, вообразил ее во всех подробностях, представил голубые глаза, рыжие кудряшки, высокие скулы, украшенные созвездием веснушек, которые упорно отказывались сходить, — последние следы той девчонки-сорванца из детства. Обычно Брэд успокаивался, когда представлял себе жену, ее образ заставлял его позабыть о неудачном дне на работе, о недовольном клиенте, о черной меланхолии и страхе, но теперь, когда Мета исчезла, мысль о ней не утешила Брэда, а лишь усугубила испытываемый им ужас. Ее лицо замерцало, померкло, пропало, и он осознал, что горы светятся, испускают пульсирующее сияние, покрываясь лиловыми пятнами и вызывая у него приступ необъяснимого отвращения, паники и отчаяния.

Брэд почувствовал, как сознание откатывает, словно отлив, и провалился в небытие в поисках убежища от подступающего ужаса.


Очнулся Брэд в белой комнате, залитой белым светом. Он лежал на больничной кровати, левую ногу сковывала замысловатая гипсовая конструкция, подвешенная на растяжках к стальным рамам. Где-то в области колена из этой конструкции высунулся большой, нелепого вида болт — прямо ловкий фокус какой-то. Брэд понял, что дышать трудно, хотя вроде бы вполне возможно, значит паниковать не стоит. Осмотрев себя, он обнаружил, что грудь обмотана подобием клейкой ленты, много слоев которой удерживали медицинскую марлю и бинты вокруг ребер.

Тогда-то он и вспомнил о своем ранении, вспомнил об осах.

В палату вошла женщина в штанах цвета хаки и белой рубашке и спросила:

— А где Мета?

Это была Глэдис, мать Меты, от нее так и веяло энергией.

«Где…» Но не успел Брэд раскрыть рот, как кто-то справа от него ответил:

— В буфет пошла кофе купить.

Это был Бадди, муж Глэдис. Все это время он тихо сидел на стуле и, видимо, дремал. Бадди был намного старше своей жены, лысый старик, суровый и чопорный, над ушами у него торчали пучки седых волос. Вечно всем недовольный Бадди.

Брэд не успел толком осознать слова Бадди, как на пороге палаты за спиной у Глэдис появилась Мета с картонным лотком, из которого торчали три пластиковых стакана с крышками. Она широко распахнула глаза:

— Ой! Брэд.

Глэдис повернулась и сказала:

— Господи!

Мета поставила лоток на тумбочку и подошла. Она улыбалась, а в глазах у нее стояли слезы. Брэд чувствовал себя легко, будто пылинка, чувствовал себя озадаченным, выпавшим из контекста. Разве это не Мета лежит в кровати в больнице? Разве не он навещает ее, ухаживает за ней, боится за жизнь любимой?

— Где же ты был? — спросила она со смехом, гладя его по волосам.

Разве не ему нужно задать этот вопрос?


Мета рассказала, что Брэд два дня провалялся без сознания. Они разобрались в произошедшем, вернее, попытались это сделать. В больницу заглянул шериф округа Уэйн, и Брэд с Метой рассказали ему все, что сумели вспомнить.

Шериф был крупным медлительным мужчиной с широким лицом и скорбно свисающими усами и вид имел торжественный и стоический, будто слишком много повидал за свою жизнь такого, что добром не кончилось. Он снял шляпу и представился:

— Мистер и миссис Фелпс, меня зовут Дейл Уинслоу, я местный шериф, соболезную вашему несчастью.

Шериф уселся на стул и достал из нагрудного кармана маленький блокнот и шариковую ручку.

Он рассказал им то, что удалось выяснить. Местный житель по имени Гэри Бёрч возвращался из Аул-Крик от своей бывшей, и ему попалась на дороге женщина. Он остановился и вышел из машины. Женщина была вся в крови — лицо, рубашка. Гарри подошел поближе и увидел ярдах в пятидесяти от дороги лежавший на боку «форд-рейнджер». Тут не требовалось большого ума, чтобы обо всем догадаться. У женщины перевернулся пикап, она была в шоке и не могла ничего сказать. Гарри велел ей обождать минутку, а сам пошел проверить, нет ли утечки топлива в «рейнджере», и достать ключи из зажигания. Никого больше он не видел, но на самом-то деле и не посмотрел толком. Глупо, что не посмотрел, но это даже не пришло ему в голову. Гэри хотел поскорее отвезти пострадавшую в больницу в Сило. А то вдруг она уже была при смерти, сама не сознавая того. Так иногда случается. Гарри от папаши своего слыхал, вьетнамского ветерана; парень говорит тебе: «Я в порядке», а на самом деле это и не парень уже, а отрезанная голова. Хотя, может, то была просто байка.

Как выяснилось, у Меты не было серьезных ранений. Она ничего не помнила ни об аварии, ни об осах, ни о Гэри, который забрал ее в больницу. В какой-то момент в отделении скорой помощи она начала кричать и звать Брэда, и медсестра Юнис Уилз, которая проработала в этом отделении двадцать с лишним лет, быстро смекнула, что к чему, позвонила шерифу Уинслоу и позвала из приемного покоя Гэри Бёрча.

— Это Юнис Уилз, — сказала она Уинслоу. — Гэри Бёрч только что нам женщину привез — подобрал на старом девятом шоссе, у нее пикап опрокинулся. Похоже, с ней был кто-то. Я сейчас дам телефон Гарри, а уж он расскажет куда ехать.

И Гэри рассказал. Брэда шериф нашел на обочине шоссе: тот валялся неподвижный, будто дохлый зверек, сбитый машиной, — темная куча рядом с креозотовым кустом. Точь-в-точь олень, которого зацепило автомобилем, или выпавший из пикапа мешок с мусором, который не довезли до свалки в Аул-Крик. Уинслоу и не заметил бы, если б не знал, где смотреть.

Брэд спросил шерифа про рой ос: часто ли такое случается в здешних краях?

И ему показалось, что во взгляде Уинслоу промелькнуло нечто вроде смятения. Но шериф закрыл глаза, а когда открыл их, это нечто уже пропало без следа. Уинслоу казался просто усталым.

— Трудно сказать, на что способны насекомые, — сказал он. — Про ос не слыхал, а вот термитов у нас предостаточно. Иногда еще саранча налетает откуда ни возьмись, как в Судный день. — Шериф пожал плечами. — Скажите спасибо, что живой, и забудьте.

Совет хороший, но последовать ему было не так-то просто. Брэд провалялся в больнице еще четыре дня будто в тумане. Приходили и уходили медсестры, Мета сидела на стуле возле кровати и иногда брала его руку в свои. Брэд просыпался внезапно, будто от падения в ледяную воду, сердце сжималось, словно кулак, во рту чувствовался неприятный медный привкус кошмара. Он не помнил, что именно ему снилось, — оставалось лишь чувство безнадежности и собственной незначительности. Брэд смотрел на свою руку, которую держала та, другая рука, взгляд поднимался выше — к предплечью, к плечу, к шее, к дорогому лицу, и лишь через несколько тягучих и беспокойных секунд он наконец осознавал, что смотрит на свою жену, на Мету. А ведь Брэд всегда мог найти ее, где бы она ни находилась, а теперь не чувствовал ее присутствия, когда Мета сидела подле кровати и держала его за руку. Ей он ни о чем не рассказал. Все это слишком его пугало. Брэд убеждал себя, что состояние дезориентации, видимо, вызвано болеутоляющими, которыми его пичкали, и когда дозу уменьшат, вернется и ощущение духовной сущности любимой, уверенность в том, что она где-то тут, на этом свете.

За день до выписки Брэда пришел навестить морщинистый старичок с коротко стриженной седой бородкой. На нем были светло-голубая рубашка, свободные штаны песочного цвета и коричневый спортивный пиджак. Старичок казался каким-то болезненно-бледным и носил очки в толстой черной оправе — такие человек помоложе вполне мог бы нацепить для комического эффекта. Когда посетитель представился, Брэд сказал:

— Ну что, как у меня дела? Завтра все-таки выпустят?

Старичок озадаченно нахмурился:

— Я не… — Тут он понял свою ошибку и объяснил: — Простите, я не врач. Вот так и получается, если называешься доктором в больнице. Это моя ученая степень. Преподавал в Бэйлорском университете, но теперь на пенсии.

Теперь уже удивился Брэд. Доктор Майкл Паркингтон представился еще раз и сказал, что пишет книгу о пустыне, и его в особенности интересуют разного рода необычайные истории. Он услышал о столкновении Брэда с роем ос и хотел расспросить поподробнее, если тот не против.

Делать Брэду было особенно нечего, Мета уехала на несколько часов — отправилась в аэропорт провожать родителей, к тому же ему стало интересно, что такого расскажет Паркингтон.

Тот спросил, можно ли записать рассказ об аварии на диктофон, и Брэд сначала чуть не отказал. Просто блажь, разумеется, но он охотнее поговорил бы так (разок слышал свой голос в записи, и голос этот звучал тонко и как-то жалостливо). Но Брэд сказал: «Конечно». Профессор включил небольшой диктофон размером с мобильник, и Брэд выложил ему все, что сумел вспомнить, сказав напоследок:

— Когда я стоял там, на дороге, мне сделалось худо, и я, видимо, отключился.

— Сколько раз вас ужалили? — спросил Паркингтон.

— Раз пять-шесть, — пожал плечами Брэд. — Не знаю. Недосуг считать, когда вылетаешь сквозь лобовое стекло.

Паркингтон печально улыбнулся:

— А следы укусов остались? Припухлости? Пятна?

Брэд посмотрел на свое предплечье, которое на его глазах ужалила оса. Там ничего не было. Чистая гладкая кожа. Дотронулся до щеки. И там не болело. Сегодня утром он в первый раз после аварии побрился и не заметил ни покраснения, ни припухлости.

— Нет, — ответил он чуть озадаченно. — Мне даже в голову не пришло проверить.

Паркингтон выключил диктофон и положил его в карман.

— Спасибо, мистер Фелпс, что уделили мне время.

Он встал.

— Да не за что. А скольких людей вы опросили? — спросил Брэд.

Профессор снова сел, снял очки, потер лоб и снова их надел.

— Я был бы крайне признателен, если бы вы не говорили о моем визите шерифу Уинслоу.

— Это почему?

Брэд уже немного сердился. Он не хотел, чтобы его записывали на диктофон, и надо было довериться своей интуиции, потому что… Этот тип вел себя как-то уклончиво, втягивал его в местные интриги.

— Уинслоу твердит, что мне не следует мутить воду. А на самом деле считает меня психом. Он бы страшно разозлился, узнав о моем визите. — Паркингтон оглянулся на дверь, будто опасаясь, что сию же секунду появится шериф, а потом принял решение — Брэд видел, как доктор выпрямил спину и чуть прищурился. — Я не был с вами полностью откровенен.

Паркингтон склонился над своим портфелем и принялся там копаться. Выудив какую-то книгу, он вручил ее Брэду.

— Я написал книгу.

Брэд сразу понял, что перед ним издание, напечатанное на свои деньги. Заглавие было набрано аляповатым готическим шрифтом: «Горы призраков: Атлантида в пустыне», доктор наук Майкл Паркингтон. Фотография на обложке изображала пустынный пейзаж с горами на заднем плане, на который накладывались полупрозрачные морские волны. Эта мрачная и аляповатая, сделанная на компьютере картинка покоробила эстетические чувства Брэда и в то же время вызвала у него тошнотворное ощущение дезориентации.

Брэд оторвал взгляд от книги, которую держал в руках, и посмотрел на Паркингтона:

— Так о чем же именно вы умолчали?

Паркингтон кивнул:

— О том, что, расспросив кое-кого из пострадавших от нападения зверей и насекомых, я пришел к заключению: на этих людей никто не нападал, во всяком случае физически. Полагаю, все они испытали психическое расстройство. Я имею в виду, мистер Фелпс, что осы на вас не набрасывались. Думаю, вы пали жертвой наведенной галлюцинации.

Бред с отвращением вздохнул:

— Прошлая неделя у меня не очень-то задалась, но я хорошо знаю, что именно видел.

Он протянул книгу обратно, Паркингтон с улыбкой покачал головой:

— Оставьте себе. Может, как-нибудь прочтете. Знаете, в вашей машине, как я и предполагал, не обнаружили ни одной осы. Я задокументировал еще целых пять случаев, когда на людей набрасывались стаи зверей или насекомых, и все эти случаи произошли в радиусе полумили от места, где вас нашли.

Брэд молчал.

Паркингтон поднял руку, широко растопырил пальцы и принялся загибать их один за другим:

— Птицы, летучие мыши, гремучие змеи, муравьи и — это мой любимый пример — мотыльки. Все пострадавшие, кроме одного, ехали на машине по девятому шоссе, когда произошло нападение. Все они были вынуждены покинуть автомобиль из-за налетевших на них летучих мышей, летучих муравьев, воробьев или мотыльков и, по всей видимости, на некоторое время лишились сознания. Ваш случай был единственным, когда нападение чуть не привело к гибели, хотя любое из этих происшествий могло повлечь за собой несчастный случай со смертельным исходом. Можно еще добавить, что именно об этих случаях мне стало известно лишь потому, что другие путешественники, ехавшие по той пустынной дороге, заметили брошенные автомобили и их владельцев, сбитых с толку или находившихся в полубессознательном состоянии, и остановились помочь. Вполне логично предположить, что были и другие — они подверглись нападению, когда на дороге никого не было, потом пришли в сознание и, решив не обращать внимания на странное происшествие, отправились дальше.

Паркингтон рассказал, что один человек во время нападения не был в машине. Этого человека звали Чарли Масгров. Он шел пешком, и его окружили гремучие змеи. Масгров утверждал, что пять или шесть тварей ужалили его, но анализ крови не выявил никакого яда, разве что следы спиртного, которое Чарли регулярно принимал.

— Это местный житель, бездомный алкоголик, — пояснил Паркингтон, — свидетель не очень надежный, но я склонен ему верить, потому что змеи встретились ему в непосредственной близости от того места, где произошли другие известные мне случаи, и его рассказ укладывается в общую картину.

Еще Паркингтон рассказал, что в каждом случае впоследствии не было обнаружено ни единого следа животных или насекомых, которые набросились на водителя, — ни птиц, ни летучих мышей, ни гремучих змей, ни муравьев, ни мотыльков. Женщина, на которую напали птицы, без тени сомнения подробно описывала, как они бились в машине, как повсюду летали перья, — настоящее воробьиное побоище. Логично было предположить, что даже поверхностный осмотр выявит соответствующие доказательства. Но ничего такого в машине не обнаружили.

— Насколько я понимаю, шериф Уинслоу об этом не упоминал.

— Нет, — согласился Брэд. — Возможно, потому, что шериф — настоящий профессионал и понимает, что не дело пересказывать всякие дикие домыслы потерпевшему, который едва не погиб в аварии. Сейчас начнет действовать мое лекарство, я собираюсь закрыть глаза и немного поспать. Спасибо большое за книгу.

И Брэд закрыл глаза, а когда открыл их, за окном уже было темно. Мета сидела на стуле рядом с кроватью, а на коленях у нее лежала та самая книга. Она взглянула на него, улыбнулась и сказала:

— Здесь пишут, что во время пермского периода вся эта местность находилась на дне океана. Двести пятьдесят миллионов лет назад. Кто тебе дал эту книгу?

— Один старый мореход{108}, — отозвался Брэд.


Они вернулись в Остин на взятой в аренду «хонде-аккорд». Машину вела Мета. Брэд всю дорогу провел как в тумане из-за обезболивающих. Левую ногу сковывал неподъемный гипс. В больнице ему показали, как пользоваться костылями, но от них было мало толку из-за поломанных ребер. В багажнике лежало складное кресло-каталка, на котором Брэду и предстояло передвигаться следующие полтора месяца.

Когда они добрались до дома, Брэд обзвонил друзей и родных. Ему быстро наскучило пересказывать свои злоключения, и он с безнадежной тоской представлял себе ближайшие недели.

Случилось и кое-что хорошее. Вместе с Метой они съездили на прием к ее онкологу, который с радостью сообщил, что все анализы показали отрицательный результат. Не было ни следа рака, который полтора года назад перевернул их жизни с ног на голову. В ту ночь они отпраздновали новости с шампанским и сексом.

Секс получился не очень. Брэд почему-то абсолютно уверился, что если испытает оргазм, то умрет. Потребность Меты будто бы должна была лишить его чего-то невероятно важного, поглотить это что-то, без чего ему не жить. От этих мыслей пропала эрекция, но неудавшийся оргазм, как ни странно, вызвал у Брэда огромное облегчение, словно он чудом уцелел в схватке со смертью. Так что секс получился определенно не самый худший в его жизни, хотя ничего хорошего в эротическом смысле в будущем это не сулило.

Брэд позвонил на работу, и ему пришлось разговаривать с несносным Кентом — типом насквозь фальшивым, амбициозным и беспардонным. Кент заверил Брэда, что тот может отдыхать столько, сколько понадобится для выздоровления.

— Я тебя прикрою, братишка, — пообещал он, и это Брэда совсем не обрадовало.

Но при этом никакого желания возвращаться на работу он не испытывал. Работа казалась чем-то далеким, непонятным, будто некие загадочные религиозные ритуалы, в которые он уже давным-давно не верил.

Свободного времени у Брэда было предостаточно, и он прочитал книгу Паркингтона «Горы призраков: Атлантида в пустыне». В начале автор не очень убедительно пытался доказать, что рядом с городом Сило когда-то располагалась Атлантида, а дальше в основном пересказывал обычные домыслы об утраченных цивилизациях. Единственная заинтересовавшая его (и давшая пищу для размышлений) часть повествовала об отце Паркингтона — адвокате и палеонтологе-любителе, который раз отправился в поход в горы неподалеку от Сило и встретился, по его собственным словам, с некой Сущностью. Отец Паркингтона называл это странное явление «остаточным воплощением» и собирался писать о нем книгу. Он уверился, что где-то под горами скрывается чужеродный анклав, существующий «в режиме ожидания», который, когда придет время, изменит весь мир.

Отец Паркингтона бесследно пропал в тысяча девятьсот семьдесят седьмом году, а перед этим его психическое здоровье сильно пошатнулось. Он страдал от паранойи и галлюцинаций, испытывал жгучую ненависть и страх по отношению к христианскому учению. Несколько раз растрепанный Паркингтон-старший являлся в одну из многочисленных церквей Сило во время воскресной службы и, окидывая всех безумным взглядом, умолял священника и его паству «умолкнуть, ведь единственное существо, которое вас слышит, чудовищно и к молитвам безразлично». Свои проповеди он по большей части произносил на каком-то неизвестном языке. Дважды его отправляли в частные психиатрические лечебницы, но там он надолго не задерживался, потому что после непродолжительного заключения становился на удивление спокойным и рассудительным. Перед своим исчезновением он оставил сыну письмо, о котором Паркингтон писал так: «Я уничтожил его, когда прочел или, вернее, когда прочел столько, сколько смог, сохраняя здравый рассудок».

Как раз эта последняя часть книги и вызвала у Брэда наибольший отклик, потому что в ней автор пытался хоть как-то объяснить то, что случилось с его отцом перед смертью. Книга, которую держал в руках Брэд, была настоящим памятником патологии в двух поколениях и потому производила гораздо более печальное и глубокое впечатление, чем можно было ожидать от очередного псевдосенсационного опуса. Нападения животных и насекомых в книге не упоминались, и Брэд решил, что они начались сравнительно недавно.


Брэду стало лучше, он уже не был прикован к креслу-каталке. Гипс с ноги сняли, а на ребра наложили более гибкий полимерный: в нем даже можно было мыться в душе. С помощью трости (с костылями у него ничего путного так и не вышло — слишком уж странные получались движения) он уже мог кое-как доковылять до кухни и обратно в спальню. Сначала такое путешествие его совершенно выматывало, но силы постепенно возвращались, в том числе и сила воли.

У Брэда было предостаточно времени для одиноких раздумий, потому что Мета по его же собственному настоянию вернулась на работу в университетскую библиотеку. По вечерам она рассказывала, как прошел день, и ее голос был для Брэда единственной нитью, связывающей его с большим миром.

Он заметил, что во время таких рассказов отвлекается и уже не различает слов. Его разум и сердце были заняты другим — он ждал (каждый день, каждый час, каждое мгновение), что снова почувствует ее присутствие. С самой аварии Мета сделалась для него невидимой… и одновременно непрозрачной. Оба эти слова хорошо ее описывали, несмотря на противоположные значения. Когда Брэд не видел Мету, она становилась призраком у него в голове. Его внутренний компас больше ее не находил. Она могла в такие моменты находиться где угодно, заниматься чем угодно, и Брэд представлял ее себе в самых диких позах: вот она свернулась калачиком среди теплых полотенец в сушилке; висит вниз головой в шкафу; улыбается с открытыми глазами, лежа под водой в ванне на втором этаже. Когда же он видел Мету, то не узнавал ее. Она будто изучала его с холодным интересом и безо всякой приязни. Изменился даже ее голос, и Брэд ловил себя на том, что восхищается: как же ловко этой женщине удается имитировать интонации его жены, за исключением разве что тончайших полутонов, идущих от самой души.

Ему бы испугаться, но Брэд не боялся — не боялся до того самого момента, когда ему позвонил шериф Уинслоу и сообщил, что Майкл Паркингтон внезапно исчез из Сило, никого не предупредив. Трудно было сказать, когда именно это случилось, поскольку он мало с кем общался. Лишь когда Паркингтон не явился первого числа платить за квартиру, кто-то (точнее, его арендодатель) наконец спохватился.

Брэд недоумевал, зачем шериф звонит ему, ведь они с Паркингтоном встречались лишь раз, но Уинслоу, видимо, ждал этого вопроса, потому что ответил, хотя Брэд так его и не задал:

— Я звоню вам, потому что мы не знаем, жив Паркингтон или мертв, а он, возможно, опасен.

Шериф объяснил, что полиция побывала в квартире Паркингтона и первое, что они там обнаружили, была стена с пришпиленными фотографиями и газетными вырезками. Пока было непонятно, имеет ли большая часть из них отношение к его исчезновению, но в процессе расследования выявилась интересная и неприятная деталь — связь между четырьмя людьми (одной женщиной и тремя мужчинами). Все они упоминались в газетах своих родных городов (Ньюарка, Эль-Пасо, Феникса и Санта-Фе), а перед публикацией соответствующих статей всех их опрашивал доктор Паркингтон.

— А еще мы обнаружили небольшой цифровой диктофон и прослушали его беседу с вами, — добавил Уинслоу.

— Все равно не понимаю, зачем вы мне звоните, — сказал Брэд, снова испытав раздражение оттого, что разрешил Паркингтону себя записать.

— Те статьи в газетах — все они про людей, пропавших без вести. И именно у них брал интервью Паркингтон. Все они исчезли в течение четырех месяцев после интервью, а он зачем-то отыскал заметки об их исчезновении и пришпилил себе на стену, следовательно, существует вероятность, что все пропавшие каким-то образом связаны с Паркингтоном. Поэтому я решил позвонить и предупредить вас на случай, если он приедет. Вероятно, впускать его не стоит.

— Думаете, он их убил?

Брэду трудно было вообразить Паркингтона в роли убийцы.

— Я не знаю, что думать. А вы?

Брэд тоже не знал и пообещал позвонить, если Паркингтон вдруг объявится в Остине.

Повесив трубку, он направился к холодильнику и достал бутылку пива. Выпил половину и решил позвонить на работу Мете.

— Сегодня она уехала пораньше, — ответили ему. — Часа два назад.

Брэд уселся на стул в кухне и допил пиво. Он совершенно не представлял, где Мета.

Хотя нет, на самом деле представлял. Не так, как раньше, когда знал наверняка. Не благодаря волшебному (утерянному и теперь такому драгоценному) чувству, но благодаря занявшей его место холодной логике. Мета ехала в Сило, в город, где все началось и где ее поджидала некая зловещая сила.

Брэд тут же собрался и тоже поехал в Сило. Он останавливался через каждые сто миль или около того, чтобы опустошить мочевой пузырь, долить бензина и закупить припасов, которые состояли в основном из пива и закусок. К такому путешествию он не был готов, потому что еще не полностью оправился после аварии, к тому же его подкосило предательство Меты: то, что она сбежала от его любви и заботы к какому-то чудовищному Казанове из Атлантиды. Да, теперь Брэд готов был признать, что верит сумасшедшим домыслам Паркингтона, вполне верит. Что-то такое засело там в горах, вернее, под горами, и это что-то разрушило его брак, а теперь затягивало к себе в логово Мету.

Брэд был измотан и ни на что не годился, ему нужно было отдохнуть. Поэтому сильно за полночь, когда до утра оставалось еще ехать и ехать, он свернул на парковку близ трассы, выключил двигатель и заснул.

А когда проснулся, солнце уже встало. На главную улицу Сило Брэд въехал далеко за полдень. Сило был городком без излишеств, нос там не задирали. Все вокруг пропиталось солнцем, тротуары раскрошились от времени, на скамейке перед рестораном «У Роя» сидели два старичка, дальше шла городская библиотека, потом парикмахерская под названием «Стрижка от Кудряшки». Брэд припарковался перед баром под названием «БГ» (раз они с Метой обедали там, когда он выбрался из больницы размяться, и потому Брэд знал, что «БГ» означает «Бар и гриль» — эдакий минималистический юмор или отсутствие оного).

Обычно Брэд много не пил, и теперь начали сказываться его вчерашние возлияния. Он зашел в «БГ», уселся за стойку и заказал пиво и сэндвич с яичницей. Заказ приняла официантка — женщина средних лет с волосами неопределенного цвета и татуировкой на плече. Татуировка изображала сердце с надписью «Дуэйн». Под сердцем уже гораздо менее искусной рукой было выбито «Козел». Глядя на эту татуировку, Брэд взгрустнул, задумался о переменчивости, свойственной всем отношениям, и заказал еще пива. А потом стал обдумывать план действий.

И понял, что никакого плана у него нет. Та уверенность, которая привела его сюда, успела за время пути истощиться, оставив после себя лишь паническое чувство покинутости. Кого он знал в этом городе? Никого. Разве что шерифа Уинслоу, но что ему сказать? Ничего разумного Брэд сказать не мог. Его бы приняли за сумасшедшего.

«Я сумасшедший?» — задумался Брэд. Но это не он — сама правда сошла с ума, и как она могла не задеть его, не запятнать его собственный рассудок?

Эти размышления прервал окрик официантки:

— Мухолов! Эй, Мухолов! Просыпайся давай! С меня пара пива, если вынесешь мусор.

Она склонилась над посетителем и трясла его за плечо. Человек поднял голову — точь-в-точь престарелая ищейка, почуявшая кролика, — и повторил: «Мусор». Это был рябой бородатый мужчина, его тяжелые веки пожелтели, как и прокуренные стены самого бара. Он спал в боковой кабинке. Кроме него, в баре было еще двое посетителей — пожилая пара танцевала под доносившиеся из музыкального автомата жестяные звуки, какие можно произвести при помощи гребенки и вощеной бумаги.

На глазах у Брэда человек прошлепал мимо стойки к двери, которая, по всей видимости, выходила в переулок за баром. Брэд подозвал официантку и поинтересовался, с кем это она разговаривала.

— Вы про старину Мухолова? — спросила она чуть недоверчиво и чуть подозрительно. — Про Мухолова?

— Так его зовут?

— На это имя он откликается. А вам зачем?

Брэд чуть помедлил.

— Я решил, что это тот человек, про которого мне недавно говорили. Только вот, насколько я понимаю, зовут его Чарли.

— Больше его так никто не зовет. Урожденный Чарли, да, Чарли Масгров, мамочкина отрада, мальчик, подававший большие надежды… Вы не поверите, но мы вместе в старших классах учились, а сейчас он выглядит как столетний старик.

— И что же случилось? — спросил Брэд.

— Дерьмо всякое, — отозвалась официантка. — Так ведь пишут на наклейках, которые цепляют на бампер? Случается всякое дерьмо. Пропил все свои блестящие перспективы, кроме одной — пить дальше. — Тут она смолкла и прищурилась. — А вы чего спрашиваете? Какое вам до Мухолова дело?

Брэд рассказал ей, начиная с истории про ос, которые напали на него с женой в пустыне. Про Атлантиду под горами не упомянул, как и про чудовище, похитившее душу Меты. Зато объяснил, как именно узнал про Масгрова.

— А, змеи гремучие! — догадалась официантка. — Хотите послушать про тех змеюк!

— Да, — согласился Брэд, не желая вдаваться в подробности и растолковывать, чего на самом деле хочет.

— Да его с этой байкой не заткнуть было. Тут все просто: стоит только сказать волшебные слова, и он вам все выложит. Гарантирую.

— И что же это за волшебные слова?

— «Угостить тебя пивом?» — сказала она.


— Тут сворачивай, — велел Мухолов.

Они поднимались в горы по извилистой дороге. Машина высоко задрала нос, будто устремившись к самим звездам. Мухолов глотнул пива из бутылки и снова принялся распевать: «Младенец Иисус меж волов и овец в яслях лежал, мысля: „Тут мне капец“»{109}.

Выудить из Мухолова (когда Брэд сперва окликнул его и назвал Чарли Масгровом, тот не отозвался) историю о гремучих змеях оказалось проще простого. Про Майкла Паркингтона ему тоже было что сказать.

— Этот тип мне втирал, что никаких таких гремучих змей я не видел. Вроде как это была люцинация. А я ему не сказал, что прочел его дурацкую книжонку. Да, на помойке нашел, с посвящением Синди-Лу и номером телефона. Видать, не выгорело у него. Книжонка-то дрянь, бред какой-то про Атлантиду.

— Так вы не верите, что в горах притаились чуждые нам силы?

Мухолов прикончил пиво и выкинул пустую бутылку в окно. Звон бьющегося стекла покоробил защитника окружающей среды внутри Брэда.

— Ну да, водится в этих горах кое-что ужасное и древнее. Дед мой много про это знал, видел раз, как оно сожрало козу: вывернуло ее наизнанку и вроде как лизало, пока коза не исчезла совсем. Дед говорил, это бог из другого мира — мира, гораздо старше нашего. Называл его «Тот». В наших краях многие про него знают, только не особо любят на эту тему распространяться.

Мухолов открыл еще одну бутылку и осушил ее.

— Ну а я считаю, гремучие змеи были самые что ни на есть настоящие.

Машина подскакивала на ухабах, по обеим сторонам дороги мелькали зазубренные скалы, причудливые силуэты, бросающие вызов силе притяжения. Все было черным, изрезанным или наполовину стертым из-за яркого подскакивающего света фар.

— Вот! Здесь тормози! — велел Мухолов.

Брэд остановил машину. Мухолов буквально вывалился наружу, зажав в руке бутылку с пивом, но тут же быстро восстановил равновесие. Брэд выключил зажигание, положил ключи в карман и тоже вышел.

Следом за Мухоловом, который шагал весьма быстро, видимо воодушевившись теперешним приключением, Брэд шел наверх. Уклон становился все круче, вокруг ровным счетом ничего не росло — точно на Луне. Брэду подумалось, что скоро придется карабкаться на четвереньках, но внезапно земля под ногами стала ровной. Впереди остановился сгорбившийся Мухолов, ветерок шевелил его грязные седые волосы.

— Кое-кто не пожалел бы деньжат за такое зрелище, — сказал он не оборачиваясь.

Брэд подошел и взглянул вниз со скального уступа. Под ними раскинулась огромная зияющая чаша, перламутровая кривизна, рай из грез скейтбордиста… или если вообразить гигантскую спутниковую тарелку диаметром в несколько миль, вдавленную в камень. Но нет, это было ни на что не похоже. Брэд знал, что никогда не смог бы это описать.

Лоб прямо над правой бровью обожгло резкой болью, будто туда впился горячий уголек. Брэд быстро прихлопнул насекомое, опустил руку, раскрыл ладонь и увидел там осу. Раздавленное тельце дрожало, потом завибрировало, все быстрее, быстрее, с пронзительным «вырррр». А потом взорвалась лиловый вспышкой, от которой у Брэда все потемнело перед глазами, да так, что когда он повернулся на голос Мухолова, то половину лица у того застило лиловое облако.

— Всегда их сюда привожу, — сказал Мухолов. — Их призывает Тот, а конец пути они проходят со мной.

— Вы привели сюда мою жену? — спросил Брэд.

— Нет. Только тебя. Она была невкусная какая-то. У нее внутри химикаты, изменили ее. Не годилась. Меня, знаешь ли, в каждое решение не посвящают, просто иногда улавливаю что-то такое. Думаю, для него она ядовита, потому оно и не стало твою жену морочить.

— Но изменило! — воскликнул охваченный яростью Брэд, которому хотелось пристукнуть этого предателя рода человеческого.

— Она его не заинтересовала.

У Брэда зазвонил мобильный телефон.

— Здесь наверху прием хороший, — заметил Мухолов.

Брэд вытащил из кармана телефон и раскрыл его:

— Алло!

— Брэд?

— Мета?

— Милый, ты где? Я тебе звонила. С ума тут схожу. Позвонила в полицию. Даже шерифу Уинслоу позвонила, хотя зачем…

Брэд отчетливо видел ее: вот она стоит в кухне, прижимая к уху телефонную трубку, глаза красные и веки, припухшие от слез. Он видел ее совершенно отчетливо, как будто Мета была прямо перед ним, мог сосчитать веснушки у нее на щеках.

Слезы в глазах, раскрасневшиеся щеки, учащенное сердцебиение — все это он видел — видел такую несовершенную сосудистую систему, эфемерное, вечно неудачливое создание, которое сотворили время и случай.

Брэд заметил, что телефон выскользнул из пальцев, отскочил от края скального карниза и рухнул в сияющую пропасть. Чуть наклонившись, он проследил на ним взглядом. На дне пропасти что-то шевелилось, нечто черное, дергающееся, насекомоподобное. Оно извивалось и росло, становилось все больше, все грандиознее и живее — так, что не мог охватить глаз. Появлялись и исчезали придатки, и существо росло, и росли в сознании Брэда его свирепый разум, жуткая воля и чуждые неумолимые желания.

Ощутив чудовищную радость, темное озарение и дикое желание принять свою судьбу, он бросился с уступа и полетел к отцу всех вселенных, где ничто и никогда не пропадало, но все пожиралось.

Книга Денкера Дэвид Дж. Шоу Перевод А. Питчер

Дэвид Дж. Шоу начал публиковать свои рассказы в 1980-е годы в журнале Рода Серлинга «Сумеречная зона» (Twilight Zone). Его первый роман, «Убийственный аккорд» (The Kill Riff), вышел в 1988 году. В 1990-м он опубликовал три книги: роман «Шахта» (Shaft) и два сборника рассказов «Озверение» (Seeing Red) и «Пропавшие ангелы» (Lost Angels). Затем вышли сборники «Требуется черная кожа» (Black Leather Required, 1994), «Могильные орхидеи» (Crypt Orchids, 1998), «Глаз» (Eye, 2001), «Зомби-джем» (Zombie Jam, 2005), «Разруха выплывает без даты» (Havoc Swims Jaded, 2006) и романы «Пули дождя» (Bullets of Rain, 2003) и «Камень крушит, ножницы режут» (Rock Breaks Scissors Cut, 2003). Он также автор сборника «Материалы серии „Outer Limits“» (1986) и редактор антологии «Серебряный крик» (Silver Scream, 1988).

Прошу прощения, если мои воспоминания о Денкере выглядят обрывочными. Мне известно, что его лишили Нобелевской премии; по-моему, несправедливо, но я понимаю, чем обосновано такое решение; ясны мне и унылые аргументы, и различные точки зрения, которые пришлось свести воедино для формирования приемлемого подхода, дабы не допустить яростных возмущений со стороны общественности.

Не так давно существовало поверье, которое считалось нелепым: мол, если выкрасить входную дверь дома некой особой краской, то эта дверь станет порталом в иное время. Краска была свинцовая, ее запретили и сняли с производства. А в 1934 году ею повсеместно красили двери. Причем такая дверь должна была выходить на юг. Сейчас об этом уже забыли.

Китайские садоводы обнаружили, что трупы домашних животных, похороненные по особой схеме у входа в дома и сады, не только затрудняют проникновение туда призраков, но и продлевают светлое время суток почти на полчаса. Эффективность метода варьируется в зависимости от разновидности домашних животных, числа трупов, плана захоронений и даже анамнеза половой жизни хозяев.

Подобных примеров можно привести тысячи, хотя все они, казалось бы, противоречат не только непреложным законам физики, но и элементарной логике.

Несмотря на все это, Лэнгфорда Мейера Денкера лишили Нобелевской премии. Лишили те — безликие власть имущие, которые за все в ответе, — кому делать этого не следовало. Денкер совершил великое открытие, своего рода прорыв. Тем не менее Денкера объявили шарлатаном, то есть человеком, презревшим строгие правила науки. Но в науке нет правил, есть только наблюдения, которые регулярно сменяются новыми, более достоверными.

Некоторые утверждали, что созданный Денкером портал искривления пространства не только существовал, но и действовал. Другие полагали это наглым обманом зрения и ловкостью рук, а не научным достижением. Третьи настаивали, что проведенная Денкером презентация неубедительна и бездоказательна. А когда все успокоились, то в один голос заявили, что Денкер — шарлатан. Денкер воспользовался книгой.

Аппарат Денкера представлял собой огромный готический механизм, экспрессионистский лабиринт шестеренок, цистерн, лазеров и линз. В решетчатых медных корзинах лежали груды сырой земли. Обычные камни были сжаты гидравлическими тисками на манер того, как можно изо всех сил сжимать ладонями сырое яйцо и притом его не раздавить. Под древними свинцовыми оболочками скрывались излучатели частиц. Представьте себе средневековую клепсидру, беспроводным способом подключенную к бесчисленным йотабайтам вычислительных мощностей и управляемую инженером, насмотревшимся фильмов о безумных ученых. Локализационная камера из травленой бронзы с вкраплениями прутьев химически чистого стекла весила несколько тонн и совершенно не имела аэродинамических характеристик, однако же Денкер утверждал, что как только вся конструкция попадет в измерение, где не действуют законы земной физики, то все ее свойства перекомпонуются в соответствии с новыми законами и по уровню безопасности устройство будет сопоставимо с герметичной батисферой или кабиной серийного космического корабля.

Разумеется, противники Денкера тут же объявили его безумцем.

Тут позвольте мне напомнить, что «безумие» невозможно без произвольного определения критериев «нормальности». (Как гласит известная поговорка, нормальность — безумное поведение большинства. В принципе, это прекрасно объясняет, почему существует христианство.)

Цвета способны свести человека с ума. Отсюда следует, что есть неизвестные нам спектры, вкусы и звуки, способные влиять на наш воздух и свет новыми, непредсказуемыми способами. «Звуки, которые не совсем звуки», что-то в этом роде. Нападки научных работников на Денкера на деле являются нежеланием согласиться с элементарными принципами проведения эксперимента, но в то время все стремились не опровергнуть теорию, а очернить исследователя.

Портал в иную вселенную, отличную от нашей субъективной реальности? Нечто немыслимое, отрицающее все известные нам законы физики? Замечательно.

Возможность заглянуть в непознаваемое? Тоже замечательно.

Но Денкер воспользовался книгой. Недопустимо.

А теперь задумайтесь о цели книги, не предназначенной для чтения. В чем ее смысл?

Возьмем, к примеру, обычную Библию, которая приписывает все кровопролития и разрушения в мире неким потусторонним силам. На этой книге присягают в судах; ее символизм стал частью ритуала.

Однако книга Денкера вовсе не полная противоположность и не встречное догматическое возражение, хотя некоторые выдвигали именно этот аргумент, чтобы дискредитировать Денкера. Такой вот парадокс, точнее, наглое стремление затушевать то, что отрицать невозможно.

Если у Денкера и была эта книга, то неизвестно, где он ее раздобыл.

Ученые утверждали, что книга содержит тайные, запретные знания, поэтому на протяжении тысячелетий ее и превозносили, и яростно отвергали. Приманка для фанатиков. Священный Грааль для одержимых. Смертельная награда отчаянных смельчаков. Однако же, если только она не была чем-то вроде ключа или аккумулятора — необходимое звено в логической цепочке рассуждений, — обладание книгой ничего хорошего не сулило, потому что в конце концов (как говорится в некоторых источниках) ее владельца ждала безвременная смерть. Лингвисты Денкера быстро доказали, что все имеющиеся переводы книги (накопленные за 400 лет) были совершенно бесполезны, потому что понятие неименуемого невозможно передать ни на одном из существующих языков. В переводе на латынь изощренные образы книги становились полной противоположностью их же перевода на греческий и так далее. Книга была в некотором роде гиперкубом, частично развернутым в каком-то неизвестном измерении.

Однако Денкер не стал останавливаться на этимологических изысканиях. Он привлек к исследованиям лучшие, самые гениальные и пытливые умы. Криптоаналитики занимались переводом отрывков на арабском, запечатленных на обломках фотографических пластинок, считавшихся безвозвратно утерянными. На самом крупном была запечатлена восьмая часть страницы. Потом Денкер привлек специалистов по разговорной речи, которые разбирали выражения на составные части, выискивая простейшие смыслы в витиеватых и зачастую непроизносимых загадочных заклинаниях. Полученный текст передавался международной группе тщательно отобранных экспертов, лучших в тех областях, которые представляли наибольший интерес для Денкера.

Он извлекал все сведения из одного ученого и переходил к следующему. Как результат, лечебница Радемахера постепенно заполнялась его бывшими коллегами.

Нет, они не были ни легковерными простаками, ни простодушными обывателями пресловутой «консервативной Америки», и уж тем более не были они одурманенными фанатичными последователями того или иного невероятного культа или религии. Эти великие умы, способные ориентироваться в запутанных лабиринтах сложнейших исследований, стали для Денкера всего лишь первой, второй и третьей партией пешек, разменной монетой.

Денкер следовал своим инстинктам и, надеясь обнаружить антилинейные корреляции, отправил собранные им материалы физику, страдавшему болезнью Альцгеймера. Обратился он и к вождям полинезийских племен, в языке которых отсутствовало слово «безумие». Он консультировался с философами и чародеями, с юродивыми и отверженными. Парадоксальным образом привлекал к поискам разгадок маленьких детей. И аутистов. По слухам, физик с болезнью Альцгеймера перед смертью «совершенно утратил рассудок». Но, как я уже говорил, безумцам ничего не грозит. Безумцы находятся под защитой волшебных чар, недоступных мудрецам, которые мнят, что сумасшедшим не дана способность к нормальному общению. Однако Денкеру «нормальные люди» были не нужны.

Прежде чем опубликовать свою теорию естественного отбора, Дарвин обдумывал ее двадцать лет. У Денкера не было времени на такую роскошь. В современной науке властвует агрессивная, жестокая конкуренция; рациональную стратегию сменила иная модель, по образцу космической гонки шестидесятых годов прошлого века. Рок-музыканты и прочие знаменитости не увлекаются научными исследованиями, а наши миллионеры очень скрытны и скупы. Средства для изысканий добываются с огромным трудом, ценой корпоративного спонсорства, требующего кровавых жертв и постыдного низкопоклонства; и если первое вполне объяснимо приводит к нервному срыву, то второе наносит гораздо больший вред, подрывая энтузиазм исследователей и втискивая интуицию и логику в жесткие рамки показушного прогресса. Практическая выгода становится главной и определяющей. Не избежал этой ловушки и Денкер, причем в обоих смыслах: он пошел на риск, соблазнившись головокружительными возможностями, но, используя стресс в качестве побудительного фактора, выявил свои внутренние ограничения.

Как утверждал Кольридж, «мы не потому испытываем ужас, что нас преследует сфинкс, — мы воображаем сфинкса, чтобы объяснить себе свой ужас». Борхес, развивая мысль Кольриджа, писал: «Если так, то в силах ли простой рассказ об увиденном передать смятение, дрожь, тревогу, страх и восторг, из которых соткался сон этой ночи?»{110} В этом и заключалась суть загадки о курице и яйце, которой руководствовался Денкер, проводя свои исследования. Обладая богатым воображением, он не верил, что вдохновенные озарения можно свести к математическим схемам, однако же перед ним стояла именно эта задача. Денкера больше соблазняло то, что Аполлоний Родосский называл «поэтикой неопределенности», то есть то, что на современном жаргоне означает «поступать дурно ради благих целей».

Все приведенные примеры выставляют Денкера восторженным или отгородившимся от мира претенциозным интеллектуалом. Позвольте познакомить вас с образчиком его юмора. Книгу он называл своей «ультратомбой», объединяя испанское слово «ultratumba» (буквально означающее «замогильный») с латинским выражением «ultima Thule» (то есть «северная окраина обитаемого древнего мира»), таким образом тонко намекая на то, что его изыскания устремлены одновременно за пределы и потустороннего, и известного нам мира. Точнее, того мира, который нам был тогда известен.

(Более того, слово «ультра» он использовал как искаженное словосочетание «el otro», то есть «другой, иной». Иная книга, иной склеп. Он был не только очень умен, но и остроумен.)

Надеюсь, вас не сбивает с толку ход моих рассуждений. Иногда моя память становится похожей на книгу со слипшимися страницами: огромные куски выпадают из повествования, оставляя обрывочные заметки, перегруженные излишними подробностями. А гармония, как я обнаружил, очень важна. Возможно, вы сочтете некоторые части моего рассказа слишком противоречивыми, однако же, прошу вас, не обращайте на них внимания, точнее, попробуйте взглянуть на них по-новому.

Так называемый обман Денкера вскрылся, когда созданный им аппарат изъяли и разобрали на части. При этом подтвердилось, что конструкция в общем работоспособна, однако двигатель основывался на ускорителе частиц, с виду напоминавшем подводную мину времен Второй мировой — железное сердце с подключенными к нему проводами и шлангами, по которым поступала жидкость.

Внутри было пусто.

Потому что Денкер удалил основной компонент — книгу.

Истратив три четверти миллиарда корпоративных инвестиций и презрев настоятельные требования представить законченный продукт в намеченный срок, Денкер пошел на сознательный обман. Научные методы его подвели, но, объединив их с магией, он смог представить инвесторам то, чего, по их мнению, они ожидали. Он ловко уклонялся от обсуждения истинных методов исследования, и деньги стекались к нему рекой.

Мало кто знает, на каких принципах основан и как устроен двигатель внутреннего сгорания, однако все водят автомобили. Денкер изобрел аппарат, способный разрушить границы пространства и времени, не в теории, а на практике. И его не заботило, что за этими границами может таиться орда угрюмых космических Сокрушителей или Первых Богов, некогда изгнанных из нашего мира, которым не терпится отомстить нам — таким развитым, высокотехнологичным и цивилизованным.

Один из моих старых приятелей, литературный критик, был одержим идеей дома с привидениями — особенно такого, в котором создавались великие произведения искусства. К примеру, дом-перевертыш в Голливуд-Хиллс, где Джеймс М. Кейн написал «Двойную страховку»{111}. Если настоящие писатели действительно «живут, едят, спят, пьют и срут» своими гениальными творениями, то, может быть, они и впрямь испускают некую эктоплазму, способную всколыхнуть атмосферу выбросом энергии, который обычные люди примут за привидение?

Меня интересовала не книга Денкера, сама по себе слишком опасная, а место, где ее — нет, не писали, а компоновали и составляли.

Вы, наверное, уже догадались, где оно находилось. Теперь оно мертво. Его стены безмолвны. «Заряд энергии» давным-давно рассеялся, если вообще когда-либо существовал. Никаких отрицательных воздействий. Никаких призраков.

Все это ушло в книгу.

Впрочем, к тому времени в мире возникли иные проблемы. Одним из вполне предсказуемых результатов было нарушение равновесия.

За всю историю человечества книгу не раз пытались уничтожить, не догадываясь о том, что подобные попытки заранее обречены на провал. Книгу невозможно уничтожить в том виде, в каком ею воспользовался Денкер. Ее можно только разъять, разобрать на те же части, из которых ее составили. А в полном виде ею можно было пользоваться ограниченными способами, ни один из которых не допускал ее уничтожения. Как я уже отмечал, вот еще одно противоречивое замечание. Была ли у Денкера книга, собранная в одном месте и во всей ее полноте? Этого мы никогда не узнаем. Итак, когда я ссылаюсь на «книгу», имеется в виду то, что удалось собрать Денкеру. Именно это и является для меня его главным достижением.

Неверное обращение с книгой привело к возникновению особых излучений — если угодно, можно назвать их новыми цветами и звуками. Непостижимые побочные явления, непредсказуемые сопутствующие эффекты. Вот еще одна причина, по которой Денкер настаивал, чтобы испытания его несуразного устройства из бронзы и чугуна проводились в открытом космосе.

В результате этих испытаний были достигнуты две цели. Во-первых, книга на какое-то время физически покинула пределы Земли, а во-вторых, Денкера не сразу заподозрили в обмане.

В материалах исследований Денкера я обнаружил описания ранних стадий эксперимента и упоминания о том, что книга оказывала странное воздействие на животных. Как известно, животные не обладают облагораживающим интеллектом, который служит людям критерием для определения безумия.

Тех, кто не обладает гибкостью мышления и верит в иллюзию нормальности — стабильности, постоянства, реальности, — разрыв с ней всегда травмирует. Чем больше существует правил, которые можно нарушить, тем больше будет нарушений, ведь то, что мы называем реальностью, — всего лишь интерпретационная модель, созданная человеческим разумом; эту реальность мы ежедневно переделываем, отгораживаясь от вопиющей пустоты существования и бессмысленной трагедии жизни. Бациллы об этом не задумываются. Они просто существуют. Они не могут ни ужасаться, ни восторгаться.

В экспериментах Денкера безопасность зависела от времени и пространства. Собранные им переводы — слова из книги — ни в коем случае не должны были оказаться в одно и то же время в одном и том же месте, даже в виде нулей и единиц в базах данных. Как я уже говорил, обращаться с книгой было очень и очень непросто. И научиться этому было неоткуда. Все было новым, неиспробованным, несказанным, неизведанным.

В конце концов Денкер понял, что никакого аппарата не требуется. Да, изобретение принесло ему (ненадолго) Нобелевскую премию, но на самом деле нужна была одна лишь книга. Он действительно достиг того, что мы условились называть «разрывом с реальностью», но, естественно, все предпочитают считать, что он просто спятил.

По-моему, глупо и высокомерно обвинять Денкера в участи, постигшей всю планету. Вспомните, что задолго до этого случая люди стали такими биочувствительными, что плохо переносили любые поездки. Земля эволюционирует, она больше не для нас.

Ко всему прочему надо сказать, что Денкер тоже распался на части. Его разум отправился в иное место.

Если вы отыскали меня, то наверняка найдете и Денкера, но, как я понимаю, Денкер вас не интересует. Вам, как и тем, что являлись до вас, тоже нужна книга.

Сейчас принято винить Денкера за то, как выглядит ночное небо. И за саму ночь — мне говорили, что солнце больше не всходит. Все остальное — ледяная мгла, звуки, которые издают твари, поглощая добычу, — известно мне лишь по слухам.

Как только я найду способ выбраться отсюда, я отыщу Денкера и попрошу его все это объяснить.

Обитатели Призрачного леса В. Х. Пагмир Перевод С. Лихачевой

В. Х. Пагмир — один из самых широко публикуемых и популярных авторов, работающих в жанре лавкрафтианских рассказов; из-под его пера вышло несколько сборников под названием «Сны лавкрафтианского ужаса» (Dreams of Lovecraftian Horror, 1999), «Долина Сескуа и другие логовища» (Sesqua Valley and Other Haunts, 2003) и «Грибное пятно» (The Fungal Stain, 2006). Издательство Centipede Press готовит к выходу антологию его рассказов о сверхъестественном.[6]

Разбудило меня хриплое карканье ворон. Я с трудом отлепился от ствола дерева, под которым задрых. Да где я, блин? Я помнил, как решил не возвращаться в реабилитационный центр, сиречь общагу для бывших зэков, где отбывал остаток срока за тройное ограбление банка, после того как оттрубил два года в федеральной тюряге. Думаю, тюремные власти выпустили меня досрочно, впечатленные моим интеллектом и хорошими манерами. Я был первым заключенным на их памяти, который запросил себе собрание сочинений Шекспира в одном томе. Я, понятное дело, никакой не высоколобый; просто меня вырастила женщина, преподававшая литературу и историю искусств в колледже. Одно из самых моих дорогих воспоминаний — это когда в день рождения (мне тогда семь исполнилось) мама сводила меня на потрясающую постановку «Цимбелина»: эту пьесу я хорошо знал, мне ж с младых ногтей на ночь Шекспира читали. Когда я пробегаю глазами знакомые строки или ловлю их на слух, я словно слышу голос матери. Любить шекспировские пьесы — то же, что любить ее.

Ну да, сбился я с пути, грешен. Мама умерла рано, и после того мне было плевать на все. Я связался с «плохими парнями», пристрастился к мелкой уголовщине. Подсел на наркотики, что мои криминальные наклонности лишь укрепило; я уже и не мыслил себе жизни без риска. Срок-то отбыть не проблема. Читай себе хорошие книжки да повышай уровень образования. Но мордовороты и невежественные «терапевты» в реабилитационном центре меня здорово достали, так что в один прекрасный день я ушел искать работу и не вернулся: грабанул магазинчик, прихватив пару бутылок отменного виски, угнал тачку у какого-то слюнтяя и покатил себе куда глаза глядят — ехал, пока бензин не кончился. А после того, спасибо вискарю, все вроде как в тумане. Помню, я куда-то долго топал пешком, потом поднялся на холм, вошел в лесок и остановился передохнуть. Небось так и вырубился под дубом.

Когда я наконец-то очухался, уже сгущались сумерки. Небо еще отсвечивало пурпуром, над горизонтом низко висела оранжевая луна, словно гигантский диск. Мне никогда не нравилось, как луна на меня пялится, так что я в сердцах швырнул в нее пустой бутылкой. Тут я заметил и другой отблеск — движущийся источник света медленно приближался и наконец превратился в фонарь в руках у Иисуса. Этот «Христос» оказался рыжим дылдой с темными пронзительными глазами, одетым в костюмчик из двадцатых годов, судя по виду. Он остановился в нескольких футах от меня; луна в точности за его головой казалась сияющим нимбом, вроде как на картинах Чимабуэ или Джотто{112}. Застонав, я попытался встать и почувствовал, что между ног у меня мокро и разит мочой. Я расхохотался.

— Пьянство, сэр, всегда вызывает мертвецкий сон и обоссатушки, — сообщил я «Иисусу», перефразируя бессмертного Барда{113}.

— Вам нужен кров? — спросил мой спаситель.

— Кров — это было бы клево, добрый человек, — отзываюсь я, с трудом поднимаясь на ноги и изо всех сил пытаясь удержать равновесие.

Джентльмен развернулся и зашагал прочь. Сообразив, что мне нужно идти за ним, я побрел следом, спотыкаясь в густеющей тьме, миновал огромный пруд с низко стоящей водой и, наконец, выступил из-под густых дубовых крон на открытое место. Мы пересекли широкую грунтовку и подошли к двухэтажному строению на гребне исполинского холма. Я поглядел вниз: день угасал, у подножия уже заискрился огнями какой-то городишко. Дом, по всему судя, был примерно той же эпохи, что и одежда моего молчаливого провожатого. Может, во времена сухого закона тут была гостиница с подпольным баром. Иначе зачем бы ему торчать здесь, на холме, так далеко от города?

«Иисус» ввел меня в прихожую с парой стульев и комодом, заставленным изящными безделушками. На второй этаж уводила лестница. Мы прошли сквозь двустворчатые двери в очаровательную гостиную, наполненную, как мне показалось, отборным антиквариатом. Медный канделябр освещал комнату мягким светом, один из диванчиков выглядел особенно соблазнительно. Я плюхнулся на него — и погрузился в мягкую глубину. «Иисус» меня покинул; небось пошел поискать мне смену одежды. Я наклонился к низкому чайному столику перед диванчиком и взял в руки массивный фолиант, переплетенный в красную кожу, — тяжеленный фотоальбом, как оказалось.

Матушка моя преподавала историю искусств и литературу университетским балбесам, так что у нас дом был битком набит роскошными изданиями. Я с упоением рассматривал их еще ребенком, задолго до того, как начал интересоваться текстовыми пояснениями к иллюстрациям. Мама всегда поощряла во мне творческое воображение; уже после того как отец нас бросил, мы частенько играли с ней вместе, пытаясь копировать великие произведения искусства с помощью цветных карандашей, акварели и детского пластилина. (И какой же восхитительно мрачной получилась моя пластилиновая «Пьета»{114}!) Поскольку я от природы ленив, я так ничего и не достиг ни в искусстве, ни в литературе, хотя толика таланта у меня есть. Во мне прелюбопытным, трагическим образом смешались интеллект и беспутство; моим первосвященником стал Оскар Уайльд. Я в равной степени чувствовал себя как дома и в музее классического искусства, и в самой глубокой трясине Злых Щелей{115}. Искусство было одной из моих самых безобидных маний. Так что открыл я этот переплетенный в кожу альбомище и принялся рассматривать фотографии словно завороженный.

Первая из фотографий представляла собою вариацию на тему картины «Дерево с воронами» Каспара Давида Фридриха{116}, вот только вместо самого дерева центральное место в кадре занимал вопиюще тощий старикан с длинными волосами и бородой, в позе, имитирующей Фридрихово дерево. В небе над ним тучей реяли вороны; один уселся на его костлявое плечо. Фотоотпечаток был коричневого оттенка сепии; таких давным-давно не делают.

Я перевернул страницу: следующая фотография оказалась злобной пародией на «Мону Лизу». На ней изображалась ветхая, изможденная старуха; и однако ж в лице ее еще сохранились остатки былой красоты. В свое время она, верно, была обольстительна. От ее дьявольской улыбки у меня мороз шел по коже, равно как и от вида пальцев, что обхватили второе запястье, впившись в иссохшую плоть. Из-под острого ногтя выступила одна-единственная капелька крови: только она и выделялась на фотографии ярким пятном.

На следующей фотографии был «Иисус», он позировал с фонарем, облаченный в платье золотистого шелка, поверх платья был наброшен вышитый плащ; странная корона из металлических шипов венчала его чело. «Иисус» стоял под сенью дубовой рощи и стучал по древесному стволу. В отличие от двух предыдущих снимков, этот был совсем свеженький, цветной.

Я перевернул страницу и при виде следующего фото не сдержал восхищенного вздоха: этот снимок имитировал мою любимую картину, «Ночной кошмар» Фюссли{117}, причем великолепно. Где удалось отыскать существо, как две капли воды похожее на инкуба Фюссли, оставалось только гадать. Однако были в нем и пугающие странности. Злой дух на фотографии казался каким-то недоделанным: у него прискорбным образом не хватало обеих ног и всех пальцев. Одна изувеченная лапа утыкалась в его же подбородок, у самого рта; создавалось впечатление, будто тварь насыщается собственной плотью.

Женщина, на которой восседал демон, была в белом, как и на подлиннике картины, но с темными волосами; они рассыпались, скрывая почти все лицо. В отличие от оригинала, губы ее не изгибались в недовольной гримасе. Над женщиной и ее инкубом, слева от зрителя, в зазор прикроватного полога просунулся лошадиный череп.

Я заерзал на диванчике; нос мне защекотал запашок от мокрых брюк. Чувствуя себя не в своей тарелке, я захлопнул альбом, встал и пошел осматривать комнату. На одной из стен висела громадная картина: дубовая роща под покровом ночи. Над деревьями изогнулось нечто вроде бледной лунной радуги; я вспомнил, что вроде бы видел похожий эффект на какой-то из картин Фридриха. Впечатление создавалось и впрямь жутковатое. Темнеющее пространство испещрили смутные крылатые пятна, я счел их ночными птицами.

Я вдруг почувствовал, что уже не один, и развернулся лицом к вошедшим. Женщина, высокая и хрупкая, была одета в длинное черное платье винтажного шелка, с тугим парчовым воротником, расшитым рельефным золотым и серебряным узором. Изящные руки — в черных кружевных перчатках, черты изможденного лица едва просматриваются сквозь вуаль. Я различал лишь бледные, бесцветные глаза, наблюдающие за мною. Незнакомка стояла позади полуразвалившегося инвалидного кресла, а в кресле устроился инкуб с той самой фотографии, которой я только что любовался. Я всмотрелся в злоехидную, гротескную рожу, отмечая нездоровый цвет кожи, желтые глаза, нос картошкой и росчерки синих вен.

— Добро пожаловать в Призрачный лес, — выдохнул этот недомерок высоким, детским голоском. — Филипп пошел приискать вам одежду. А вам неплохо бы помыться. К спальне Перы примыкает крохотная ванная комната. Ступайте за Перой, будьте так добры.

— Спасибо, эгм…

Я замялся, не зная, как к этому существу обращаться; пожимать изувеченную ручонку мне тоже не улыбалось. Я пригляделся к его правой руке и заметил, что она отличается от той, что на фотографии: на ней было два недоразвитых пальца там, где на снимке — ни одного.

— Эблис Моран, — представился карлик, наклоняя голову.

— Хэнк Фостер, — улыбнулся я.

Безмолвная женщина протянула мне руку и повернулась к двери в углу. Я проследовал за нею в коридор, а затем, сквозь еще одну дверь, — в просторный будуар. Расстегивая пуговицы рубашки, я наблюдал, как она вошла в небольшую ванную комнату, повернула кран и принялась добавлять в текучую воду разнообразные соли из старинных склянок. Я поблагодарил хозяйку, но она, по-прежнему без единого слова, поманила меня внутрь и закрыла дверь. Я попробовал воду — не горяча ли? — затем разделся и влез в ванну. Эффект был мгновенным. Мои блаженные постанывания смешивались с паром: это расслаблялись усталые руки-ноги и грязная плоть. Я едва заметил, как в дверь тихонько вошел «Иисус» с целой охапкой свежей одежды и сложил свою ношу на закрытое сиденье унитаза. Он нагнулся, макнул одну руку в воду, затем другую; поднял их над моей головою и вылил мне на волосы пригоршню воды; я так и замер. А он, улыбнувшись, закрыл кран, поднялся и вышел за дверь.

О’кей, подумал я, надраивая себя мочалкой; я угодил в дом, битком набитый психами и гомиками. Я выдернул пробку, послушал, как, журча, утекает вода, затем вылез из ванны и схватил первое попавшееся полотенце. Осмотрел одежду: вся она оказалась из прошлого десятилетия, но подойти подошла; я посмотрелся в ростовое зеркало и в кои-то веки остался собою доволен: ничего общего с алкоголиком и наркоманом, в которого я превратился после смерти матери.

Толкнув дверь, я вошел в сумеречную спальню Перы. Полумрак частично рассеивали настенные светильники в виде старинных канделябров, где каждую свечу венчала электрическая лампочка. Вся меблировка была выдержана в темных тонах; окно завешивали длинные сине-фиолетовые шторы. Широкую кровать застилало черное покрывало. Молодая женщина покоилась на постели совершенно неподвижно — точно безжизненный прах на смертном одре. Хрупкие руки сжимали кусок крепкой веревки. Я шагнул к кровати и опустился перед ней на колени, словно собирался помолиться за душу опочившей возлюбленной. Я тронул веревку, Пера чуть повернула голову — бледные глаза уставились на меня из-под вуали.

И тут Пера запела: я видел, как губы ее чуть касались кружевной завесы. По спине у меня пробежал холодок. Я узнал песенку из любимой пьесы моей матери.

Помер, леди, помер он,
Помер, только слег.
В головах зеленый дрок,
Камушек у ног.{118}

Я не был уверен, что за реплика следует за песней, потому процитировал ту строку, которую вспомнил:

— Как вам живется, милочка моя?{119}

Пера улыбнулась, подула на вуаль, — лицо мне овеяло нежное, сладостное дуновение. Затем она отвернулась от меня и уставилась в потолок. А я задержал взгляд на висящей над кроватью картине, и в ней тоже узнал одно из самых любимых произведений моей матери: «Офелию» Джона Эверетта Милле{120}. Это отчасти объясняло, почему странная девушка пела такую песню. Я снова оглянулся на Перу: глаза ее были закрыты. Я молча вышел из комнаты.

Я понятия не имел, как пройти в гостиную, — двери были и в том и в другом конце коридора. Но тут мое внимание привлекли звуки музыки, доносящиеся из комнаты по соседству с Периной спальней. Из-за неплотно прикрытой створки тянулся аромат благовоний. Я осторожно толкнул дверь носком ботинка. На полу сидел какой-то коротышка, наигрывая мелодию в египетском духе, простенькую, но выразительную, на лютне с коротким грифом. Я заржал про себя: шибздик здорово походил на венгерского киноактера Петера Лорре{121}: ну прям один в один. Существо по имени Эблис танцевало в такт музыке. Ну, насчет «танцевало», это я, понятное дело, ему польстил, учитывая, что ног-то у бедняги не было. Однако ж держался он на культях не так уж и неуклюже и двигался весьма проворно, а время от времени даже в ладоши хлопал изувеченными ручонками. Заметив меня, плясун недобро усмехнулся, блестя охряными глазками.

Музыка смолкла; Эблис шмыгнул в инвалидное кресло — юрко, точно удирающее насекомое. Музыкант разглядывал меня, не вставая с пола.

— А, новый гость.

— Ага, — отозвался я и тут же поправился: — Вообще-то, нет. У меня машина сломалась. Один из ваших нашел меня спящим вон в той дубовой роще и привел сюда отмыться. Так что у вас здесь такое, гостиница или как?

— Или как. Просто коллекция потерянных душ, можно сказать: подобравшихся случайно — по воле судьбы. — Он пожал плечами и рассмеялся. — То есть старая карга с тебя еще подпись не стребовала?

— Простите?..

Он снова пожал плечами, встал, швырнул инструмент на узкую кровать. Над кроватью висела картина; я подошел ближе, тронул ее пальцем. Масло, не оттиск, хоть полотно лаком и не покрыто. Изображение казалось знакомым, однако вспомнить, чьей кисти работа, никак не удавалось. А особенно меня заинтересовало то, что присевший на постель коротышка как две капли воды походил на модель.

— Вау, да это прямо вы!

— Со временем это я и буду. Я уже утратил три дюйма роста.

Я обеспокоенно покосился на него, а он, поймав мой взгляд, снова рассмеялся.

— Где-то я ту картину уже видел, вот только художника не помню.

— Кокошка{122}. Это портрет одного чахоточного графа, с которым он познакомился в Швейцарии, если не ошибаюсь. Как только у меня лицо стало худеть, я начал расчесывать волосы на пробор. Руки у меня еще не так плохи, как у него, — пока.

Что за бредятина? Да, похоже, меня занесло в гнездо каких-то психов.

— Сходство и впрямь сверхъестественное, — продолжил я.

— Очень точно подмечено. Пойдемте, — промолвил он, вставая и касаясь моей руки. — Вернем вас в общую комнату.

Я выдавил из себя улыбку. Музыкант шагнул к инвалидному креслу и выкатил его в проем. Дверь в комнату Перы так и осталась чуть приоткрытой после моего ухода; сквозь щель я заметил, что она спит на кровати, сжимая веревку. Я проследовал за моим новым знакомцем в гостиную; там нас уже поджидала хозяйка. Она обернулась, улыбнулась мне: это оказалась женщина с фотографии «Моны Лизы». Пусть совсем дряхлая и несколько зловещая, она была как-то противоестественно обольстительна. Ее мелированные волосы ниспадали длинной шелковистой волной; о преклонном возрасте говорили разве что руки да лицо. Карга прижимала к груди книгу — и постукивала по кармазинной коже заостренным ногтем. Она подошла и впилась мне в лицо пронзительными синими глазами, а затем подхватила меня под руку и направила к дивану. На столике перед нами, рядом с фотоальбомом, стояла небольшая чернильница и лежало затейливое старинное перо. Старушенция игриво присела рядом и открыла фолиант: это оказалась регистрационная книга. На одной из пожелтевших страниц в столбик выстроились подписи.

— Вижу, вам счастье изменило, — проворковала дама. Я сардонически хмыкнул.

— Черт, вырубиться и обоссаться, оно мне не в новость, если вы про это. Что до счастья, с этой леди я отродясь не целовался.

Карга глубоко вздохнула:

— Этот дом построили в эпоху сухого закона. Он служил прибежищем для тех, кто вечно в бегах. — Прозвучало это как-то странно, будто старуха рассказывала историю из собственного прошлого.

«Прибежище» — удачное слово, подумал я. Я вгляделся в ее лицо: легко верилось, что в двадцатых годах она была девица что надо. В моем вкусе. Однако что-то в ее словах заставило меня призадуматься.

— А с чего вы взяли, что я в бегах?

— У вас затравленный вид. Вы потерялись и голодны. Мы можем вас приютить. Вам тут понравится… тут занятно.

— Я на мели.

— О, мы найдем вам применение. Ну же! — Старуха указала на колонку имен и взяла в руки перо. — Поставьте свою подпись вот здесь, и мы попросим Оскара подыскать вам комнату. Хм?

Я оглянулся на чувака с внешностью Петера Лорре — небось это Оскар и есть; он хитренько подмигнул мне. Я замялся. Все это походило на какую-то странную двусмысленную игру. Но мысль о комнате вдруг показалась такой манящей. Я ужасно устал и проголодался. А эта безумная хата будет всяко уютнее и занятнее, чем все, к чему я привык за последние несколько лет. Так какого черта? Я потянулся к перу; старуха поднесла его к моему пальцу и молниеносно ткнула в плоть острием. Выступила капелька крови. Проворно и ловко старуха окунула окровавленный наконечник в крохотную чернильницу, затем вложила перо мне в руку. Ноготь ее запачкался в моей крови; карга постучала им по пожелтевшей бумаге.

— Ваше имя, молодой человек. — (Я расписался и вернул перо хозяйке.) — Спасибо… Хэнк, — промолвила она, разглядывая мой автограф. — Вы ведь не против, если я стану звать вас Генри?

— Это будет клево, — заверил я, понимая, что это не просьба.

Внезапно накатила усталость, я зевнул. Парень по имени Оскар тронул меня за плечо. Я встал, проследовал за ним в прихожую и вверх по лестнице.


Комната, в которую меня отвели, маленькая, но изящно обставленная антикварной мебелью, оказалась вполне уютной. Я присел на кровать, нашел ее очень даже удобной и улыбнулся. Оскар направился к приставному столику, заставленному разным выпивоном. Я встал, присоединился к нему, плеснул себе превосходного кукурузного виски в один из низких стаканчиков с толстым дном. И протянул бутылку гостю.

— Нет, спасибо. Мне немного вот этого. — Он взял бутыль с хересом, наполнил свой бокал, пригубил.

Я снова обвел комнату глазами: взгляд мой задержался на картине над кроватью. Я подошел ближе, тронул незаконченное полотно.

— А, — вздохнул Оскар, — ваша картина.

— Никакая она не моя — она просто отвратительна!

Картина среднего размера представляла собою оригинал работы незнакомого мне художника. Основную ее часть занимал задний план, протравленный и загрунтованный, мрачный и по тону, и по сюжету. Изображен был лес; на кряжистой ветке дерева в петле висела женщина — удавка туго охватывала сломанную шею. Темные волосы падали на лицо. Внизу маячили три темные фигуры, поблекшие и неясные, — призраки, не более, набросанные чернилами и акварелью.

А на переднем плане демонстративно усмехалась демоническая тварь: она-то и приковала мой взгляд. Никогда еще произведение искусства не вызывало у меня такого страха; я таращился на полотно — и дрожал от испуга. Наверное, ужаснулся я тому, насколько реалистично выписан был вурдалак: кощунственная алчба, что горела в хищных глазах, пробирала просто-таки до печенок. Кожа на широкой морде с виду казалась жесткой и грубой; во всклокоченных волосах застряли комья грязи. Под зелеными глазами торчал мясистый плоский нос. Толстые губы изгибались, открывая крепкие квадратные зубы. Только эта фигура на картине и была выписана полностью, да так подробно и убедительно, как будто ее рисовали с натуры.

— Это одна из его неоконченных картин, — сообщил Оскар.

— Его?

— Ричарда Аптона Пикмана, из Бостона. Был такой художник — малоизвестный, но в кругах авангардистской богемы репутацию себе снискал просто ошеломляющую. Большинство работ Пикмана были уничтожены его же отцом незадолго до того, как старик покончил жизнь самоубийством в тридцать седьмом году. Это — одно из незавершенных полотен, обнаруженное в старом квартале Бостона, что пошел под снос, — там теперь складов понастроили. В тамошнем старинном здании Пикман, по-видимому, устроил тайную студию. — Осушив бокал, Оскар отставил его на антикварный туалетный столик, что служил заодно и прикроватной тумбочкой, и, выдвинув его единственный ящик, вытащил оттуда старый альбом для набросков. — Я его нашел вместе с картиной в одной лавчонке в Салеме несколько лет назад.

Мы присели на кровать, и я взял истрепанный альбом в руки.

— А вы, значит, из числа его фанатов?

Оскар пожал плечами.

Я медленно листал страницы, заполненные набросками. Пикман обладал превосходной техникой, но вот темы выбирал тошнотворные — такие же жуткие, как это мерзостное полотно.

— Фу, — простонал я, — этот парень был и впрямь одержимым: повсюду ему повешенная женщина мерещилась. Но вот странно: на всех других эскизах он нарисовал сидящих полукругом шакальих тварей, похожих на уродца с переднего плана. Но нет ни одного рабочего наброска с изображением этой троицы, уж кем бы они ни были.

Оскар забрал у меня альбом и, тщательно подбирая слова, промолвил:

— Да, мне кажется, Три Сестры, как я их называю, присутствуют только на этом неоконченном полотне. Единственная завершенная картина маслом висит в книжной лавке в одном долинном городке на северо-западе: великолепная, между прочим, вещица. На ней как раз и изображены эти собаки динго, рассевшиеся полукругом.

Я снова встал и рассмотрел нарисованного вурдалака повнимательнее.

— В жизни не видел таких тошнотворных красок. Просто жуть, одно слово. И как мне прикажете спать, пока эта тварь пускает слюну над моей головой?

— Но признайте, Хэнк, что картина эта уникальная. Пикман следовал забытой ныне традиции смешивать свои собственные пигменты. Эффект потрясающий, согласен.

Оскар небрежно листал альбом, и тут на пол выпала фотография, — верно, ее когда-то засунули между страницами. Я подобрал ее и внимательно изучил страхолюдную физиономию.

— Это он, да?

Мой новый приятель кивнул:

— Снимок сделан незадолго до его исчезновения.

Я присвистнул:

— Черт, с виду он такой же отвратный, как его нетленки. Небось с комбинированной съемкой развлекался. Ну не может же человек так на самом деле выглядеть. Что там у него с происхождением-то?

Оскар забрал у меня фотографию и воззрился на нее с восхищением.

— Я как-то побывал на его выставке в приюте инвалидов в Аркхэме. В проспекте упоминалось, что Пикман происходит из старинной салемской семьи; в его роду якобы даже одна ведьма была, ее на Виселичном холме вздернули, в тысяча шестьсот девяносто втором году.

— А, вот, значит, откуда его идефикс. Повешенная бедолага — это ж его прапрабабка. — Оскар вложил фотографию обратно в альбом и убрал его в ящик.

Глаза у меня слипались. Я зевнул.

— Да вы же с ног валитесь от усталости. В шифоньере есть пижама. Приятных снов.

Нездорово-бледное лицо скривилось в лукавой гримасе, и я тихонько рассмеялся, когда он повернулся в сторону двери. На секунду он замешкался, как будто хотел что-то добавить, да передумал; тихонько отворил дверь и выскользнул из комнаты.

А я подошел к высокому, узкому шифоньеру и обнаружил внутри ярко-желтую пижаму. Беспечно насвистывая, я разделся, швырнул одежду на стул, надел уютное хлопковое ночное белье. Песнь бури приманила меня к единственному окну; я вгляделся в ночь — и глазам моим открылось фантасмагорическое зрелище. Рощу по ту сторону дороги омывал переливчатый лунный свет. Полоса бледного сияния аркой изогнулась высоко над кронами, напоминая сцену, изображенную на картине в гостиной. Я царапнул стекло ногтями, будучи уверен, что лунная радуга нарисована на окне; но никаких чешуек краски не отколупнулось, да и шершавой поверхность не казалась. Снаружи бушевал ветер; в его завываниях я различал далекое обрывочное воронье карканье, как раньше, когда «Иисус» нашел меня под дубом.

Я снова зевнул, отыскал выключатель, вырубил неяркий свет в комнате и забрался в постель. Подняв глаза, я едва различал темную фигуру вурдалака в тусклых лучах, просачивающихся сквозь окно.

— Если приснишься, я тебя на клочки разорву, — пригрозил я пугалу и укрылся одеялом с головой.

Разбудил меня звук, который я принял было за стон ветра, пока не осознал, что доносится он из коридора за моей дверью. Я и вправду слышал какой-то шум или это лишь отголосок сна? Не важно. Мне приспичило по нужде, так что вылез я из постели и побрел в полутемный коридор, надеясь, что на этом этаже туалет найдется. Вижу, из-за узкой двери сочится тусклый свет; подхожу — ага, и в самом деле он. Унитаз оказался прямо-таки реликтовым; чтоб за собою спустить, нужно было дернуть за цепочку. Я подставил ладони под прохладную воду, потом обтер ими лицо, пропустил волосы сквозь пальцы. Освежившись, я вернулся в коридор и, обнаружив еще одну приоткрытую дверь, подкрался к ней и насторожил уши. Внутри кто-то радостно напевал себе под нос, а довольное причмокивание наводило на мысль о кормежке. Я успел проголодаться, так что толкнул носком ноги дверь и оглядел комнату.

Комната оказалось еще меньше моей спальни, мебель в ней почти вовсе отсутствовала. Стены по большей части были оклеены обоями с рисунком в черно-красную клетку, но я заметил, что позади кровати стена просто покрашена красной краской, за исключением большого черного прямоугольника прямо над изголовьем, где во всех прочих комнатах висело по картине. В углу перед комодом стоял высокий старикан с копной растрепанных седых волос. Склонившись над какой-то емкостью, похожей на антикварную форму для запекания, он накладывал в тарелку еду. Он обернулся, улыбнулся мне, и я узнал того самого хмыря с фотографии, имитирующей «Дерево с воронами» Фридриха.

— Входи, Хэнк Фостер, — пропел он высоким гнусавым голосом. — Ты, верно, изголодался. Вот, возьми, а я положу и себе.

— Благодарствую, — отвечал я, взял тарелку и подозрительно изучил перепончатое мясо и картошку, щедро залитые чем-то вроде бешамеля.

Забавный старикашка жестом указал на столик с двумя стульями, где стояло два серебряных прибора и лежали салфетки. Хозяин уселся напротив меня; я заметил, что его широко раскрытые глаза испещрены красными прожилками. Либо он псих, либо здорово обкололся. С вероятностью, и то и другое. Старикан взялся за вилку и нож и принялся аккуратно, изящно нарезать мясо на европейский манер. Чуть не уткнувшись носом в тарелку, я вдохнул аппетитный аромат. Опасливо отрезал ломтик мяса, положил его в рот. На вкус оказалось просто божественно; внезапно ощутив лютый голод, я жадно набросился на еду.

— Вкуснятина!

— Это наш ежедневный рацион; хорошо, что тебе он по нраву. Пока ты здесь, ничего другого не получишь.

Вообще-то, задерживаться я тут не собирался, но поправлять собеседника не счел нужным. По правде сказать, с тех пор как я угодил в этот дурдом, о внешнем мире я, почитай, и не вспоминал.

— А что там со временем?

— Почти рассвело. Хорошо спалось?

— Дрых как бревно.

— Ничего не снилось? Нет? Ах, блаженное забытье.

Он радостно вытаращился на меня, и я, не удержавшись, спросил:

— Друже, что у тебя за дурь-то?

Старикан аж заржал.

— Каким лучезарным светом сияют твои глаза, ха-ха!

Он поднял палец, плавно встал со стула, подошел к мини-кухне, совмещенной с комнатой. Распахнул дверцу буфета, достал стакан, наполнил его водой над небольшой раковиной.

— Запей еду, а потом положи под язык вот это. — Из кармана рубашки он извлек жестяную коробочку, открыл ее и добыл крохотную красную таблетку.

Я взял стакан у него из рук и проделал все, как он велел. Таблетка оказалась безвкусной и растворилась на диво быстро.

— Я б сказал, тебе еще соснуть не помешает. Комната тебе понравилась?

— Ничего так. Вот только чертова картина — гадость та еще.

Старикан просто поулыбался, не двигаясь с места. Я встал и подошел рассмотреть поближе стену позади кровати. Черный прямоугольник меня вроде как притягивал. Мне померещилось, будто в его непроницаемой тьме я различаю какое-то потаенное движение. Красная таблеточка начинала действовать.

— Мама преподавала историю искусств в колледже. Она десять лет назад умерла.

— И ты в мире один-одинешенек.

— Ага, и то-то мне паршиво, — горько ответил я. — Я так обломался, когда она меня бросила, — да, умерла и меня бросила! — что послал к чертям собачьим все свое утонченное воспитание и благие наставления. Я решил: я такой классный, такой крутой, тусуюсь с братвой и хожу по острию ножа. — Голос мой понизился до шепота от жалости к самому себе. — Я думать не думал, что дойду до такого.

Я неотрывно глядел на черный провал в стене и на жидкий кармазин, обтекающий его со всех сторон. Притяжение ощущалось очень явственно. Я качнулся вперед, прикоснувшись к поверхности стены, и засмеялся — рука моя словно погрузилась в какой-то сатанинский сумрак.

— А забористое у тебя зелье, приятель.

— Давай-ка вернем тебя в спальню.

Я отлепил руку от стены и обнял старикана за шею.

— Вы, чудики, напоминаете мне кой-кого из завсегдатаев маминых вечеринок. Ну, типа такие все эксцентричные эстеты. Я тут прям как дома себя чувствую.

Старикан направил меня к двери и вывел в коридор. Но когда мы дошли до моей комнаты, я внезапно уперся и оттолкнул своего провожатого.

— Тебе нужно вернуться в постель, — настаивал он.

— Нет уж, спасибочки. Видеть не хочу ту мерзкую рожу на картине.

— Но ведь это твоя картина, Генри.

Я застыл на месте и воззрился на старикана. Так меня называла только мама. От такого обращения в устах незнакомца я прям прифигел.

— Тебя как звать, приятель?

— Питер.

— Ага. Так вот, слушай, брат, я тут выйду ненадолго, подышу воздухом. Не, все норм, я дорогу сам найду. Спасибки за жрачку.

В лице его промелькнуло выражение настолько странное, что я, рассмеявшись, потрепал старикана по щеке, затем осторожно спустился по лестнице в вестибюль или как бишь его. Заметив, что в гостиной горит свет, я заглянул туда — проверить, не там ли милочка Пера. Может, удастся уговорить ее пройтись со мной вместе.

В комнате никого не было. Неяркий свет словно бы плыл вдоль стен; я было восхитился, но тут почувствовал легкое головокружение и решил присесть ненадолго на уютный диванчик. Глянцевый красный альбом по-прежнему лежал на столе; я сграбастал его и пристроил у себя на коленях. Открыл его на середине — и так и охнул. Это изображение я сразу узнал, ведь репродукция картины прежде украшала мамин рабочий стол. Размытая фотография воспроизводила аллегорический рисунок Густава Климта под названием «Трагедия»{123}. Я обвел пальцем женский силуэт. Оригинал был выполнен углем и карандашом, мелом и золотом. Фигура на снимке в точности воспроизводила позу модели — женщины со зловещей маской в руках. Однако фотография выцвела до бледно-лилового и тускло-серого оттенка, а все очертания смазались. Единственным исключением являлось призрачное лицо женщины: оно прямо-таки светилось белизною. Я едва различал пышную прическу с начесом и томную позу дамы полусвета.

Послышался какой-то шум. Я вскинул голову: Пера вкатила в гостиную Эблиса. Гном был в рубашке без рукавов; при виде его тощих рук, будто у изможденных узников Освенцима, я содрогнулся. Захлопнув альбом, я кое-как поднялся на ноги и поспешил к ним. Глаза у гнома были нездорово-желтого цвета, с покрасневшими веками. Опухшее лицо и нос-картошку исчертили сине-фиолетовые вены. На коленях у Эблиса покоилась продолговатая коробочка.

Я опустился на колени перед креслом.

— Йоу, а ты с какой дури кайфуешь?

Заморгав воспаленными глазками, гном постучал по деревянной коробочке черной культей, торчащей на месте левой руки. Я поглядел на изуродованную плоть — на бесформенный сгусток, словно бы оплавленный в пожаре. Взялся за коробочку, открыл — она оказалась битком набита черно-бурыми косячками. Я вытащил один. Из кармана рубашки коротышка извлек деревянную спичку, крепко сжимая ее двумя пальцами-обрубками. Проворно чиркнул ею по коробочке и протянул мне. Я взял косяк в зубы и наклонился к янтарному язычку пламени. Затянулся, на минуту задержал дыхание, а затем медленно выпустил дым через нос и рот.

Свет в комнате приобрел золотистый оттенок. Я попытался выпрямиться, голова на мгновение закружилась, я отшатнулся назад, столкнулся с молчальницей Перой под вуалью, уцепился за нее и вместе с ней рухнул на пол. И зарылся лицом ей в волосы, жадно впивая аромат ее бледной плоти. Я навалился на нее; Пера не сопротивлялась; напротив, едва ли не замурлыкала. Я припал губами к ее восхитительной шее и потянулся отдернуть с лица вуаль. Разъяренный Эблис выпрыгнул из кресла и кинулся на меня. Обломанный ноготь одного из уродливых грязных пальцев ткнулся мне в лицо, под самым правым глазом, норовя его выцарапать.

С проклятием я набросился на гнома, яростно завопил, попытался подняться на четвереньки. Запах крови ударил мне в нос, во рту ощущался медный привкус. Я вцепился в растрепанные волосы уродца обеими руками и с силой отшвырнул его от себя. Эблис захныкал; я рассмеялся и сплюнул. Комната вращалась и плыла, а вместе с нею и я. Попытавшись встать, я беспомощно плюхнулся на задницу. Надо мной склонилась тень — нет, не тень, благоуханный фантом. Закрытое вуалью лицо придвинулось к моему так близко, что я мог бы попробовать ткань на вкус. Чуткий язычок из-под вуали исследовал субстанцию, запачкавшую мне лицо.


Проснулся я в своей постели, но как туда попал, я не помнил. Что бы я уж там ни заглотил вместе с загадочной «травкой» сморщенного гнома, зелье явно подействовало. Горло всё еще горело, и мозг — тоже. В закоулках разума маячили тени жутких воспоминаний — призраки, которых умом объять не дано. Заслышав под окнами спальни какой-то странный звук, я с усилием поднял онемевшее тело с постели, пошатываясь, добрел до окна и выглянул наружу. В ночи виднелись темные дубы отдаленной рощи и, как мне показалось, фрагмент озаренного лунным светом пруда. А еще — танцующая тень. Тень была одета в черное развевающееся платье, но нагие руки и лицо словно бы впивали разлитый повсюду лунный свет. Прохладный воздух давил на стекло; я открыл окно и высунулся наружу, в сторону рощи. Мой свежий шрам защипало от холода; в голосе ветра я вроде как расслышал колыбельную плясуньи. Это Пера? Она тоже вкусила наркоты и теперь безрассудно резвится там под кайфом, в холодной ночи, пока гроза набирает силу? Капли дождя упали мне на лицо. Я отыскал куртку и вышел из дома.

Я пересек пустынную грунтовку, вступил под сень рощи и направился к танцовщице. Сперва я не понял, что не так с ее лицом, но затем осознал: да на ней же маска, та самая, которую держала в руках женщина на фотографии, основанной на рисунке Климта «Трагедия». Ее шея и руки были обведены золотом, плоть казалась полупрозрачной. В шуме дождя и ветра я слышал, как она тихонько напевает мелодию, напомнившую мне Малера{124}, одного из любимых композиторов матери. Грозовые облака застлали сиявшую еще недавно луну, и однако ж видел я на диво четко: мне еще показалось странным, что одежды женщины не вымокли насквозь и с белой как смерть маски не капает вода. Словно почувствовав, что за ней наблюдают, плясунья застыла неподвижно лицом ко мне, прикрывая ладонями промежность.

Я направился к ней, не сводя глаз с маски, — одна только маска и казалась в ней реальной и осязаемой. Я не понимал, как это мне удается смутно различать деревья и кусты позади нее, почему я вижу сквозь нее. Я уже подошел почти вплотную, я потянулся к маске, к ее глазам навыкате и широкому круглому рту. Нежная полупрозрачная ручка легла в мою и словно бы слилась с моей кожей. Вместе мы взялись за край маски и сняли ее. Я зажмурился: нечто плотное, но мясистое легло мне на лицо.

И тут маску с меня грубо сорвали. Передо мной, держа личину в левой руке, стоял нахмуренный «Иисус».

— Филипп, — произнес я, вспомнив его настоящее имя, и заозирался. — А где Пера?

— В доме, где полагается быть и тебе. По ночам мы в лес не выходим.

— Глупости, она только что была здесь, вот с этой штуковиной на лице.

— Нет. — Филипп швырнул маску в озеро; она мгновение покачалась на воде и канула в глубину. — Возьми меня за руку.

— Э, давай-ка без нежностей, чувак.

— За руку! — приказал Филипп.

Я ухватился за протянутую мне руку и поморщился: пальцы его стиснули мою ладонь мертвой хваткой. Мне так хотелось задержаться, заглянуть в заводь, но мой похититель с силой потянул меня за собою из рощи, под дождь, через дорогу, и наконец втащил в старый мотель. Мы остановились у двери, испепеляя друг друга взглядами.

— Генри, ступай в постель.

— А за Перой ты разве не сходишь? Она ж там насмерть простудится. Да ты наверняка ее видел, она стояла передо мною, рядом с прудом.

— Это была Альма. А теперь спать.

— Блинский нафиг, ты мне не мамочка. Кто такая Альма? — (Пропустив мой вопрос мимо ушей, Филипп развернулся и направился в гостиную; я поспешил за ним.) — Кто такая Альма? Я хочу с ней познакомиться.

— Она поблекла. А теперь в постель.

— Что значит поблекла? Как ее фотография? — Я метнулся к столику и взялся за фотоальбом. Долистал до фотографии, копирующей рисунок Климта, внимательно пригляделся к изображенной девушке — совсем юной. — Ты хочешь сказать, я привидение видел? В игры со мной играть вздумал, ты, урод? Я ведь эту дурацкую маску не выдумал. Отведи меня в ее комнату.

Филипп вздохнул:

— Ты меня утомляешь.

— Да ну? Так вот, мне твои игры не по вкусу. Ладно, не показывай, я сам найду.

Филипп снова вздохнул и протянул руку.

— Оставь эти штучки, миленок. Просто покажи дорогу.

Уж не улыбнулся ли он краем губ? Филипп на мгновение зажмурился, затем повернулся и вышел из гостиной. Я проследовал за ним до конца коридора; там мой провожатый остановился перед двумя дверями, отворил одну и вошел в крохотную комнатушку. Я шагнул к узкой кровати и осмотрел стену за нею.

— Но тут нет никакой картины. Слушай, я кой-что смекнул. В каждой комнате, где я побывал, над кроватью висит картина. Кроме как здесь. Так где же картина Альмы, копия Климта?

— Разумеется, ее забрали в катакомбы.

— Покажи.

Филипп снова улыбнулся краем губ. Мы вышли из комнаты; он открыл соседнюю дверь. Сразу за порогом начинались узкие каменные ступени лестницы. Филипп достал из углубления в стене фонарь, вытащил из кармана зажигалку, невозмутимо зажег фитиль. И, по-прежнему не говоря ни слова, двинулся вниз. Пещера, куда он меня привел, походила на какое-то древнее капище, но обожествлялось здесь искусство. На стенах, подобно предметам культа, висели картины в рамах. Филипп принялся зажигать свечи, а я подошел к каменной колонне, на которой стояла небольшая обрамленная копия картины Климта, великолепно воспроизведенная в цвете.

Я заозирался по сторонам; мне померещилось, что пещера сжимается, словно ее пожирает разрастающаяся тень. Стало трудно дышать, я похолодел от страха — тьма словно бы алчно надвигалась на меня. Хватая ртом воздух, я кинулся к лестнице и, оскальзываясь, вскарабкался наверх. Через какое-то время меня догнал Филипп и закрыл за нами дверь. Он достал из кармана платок, промокнул мне потный лоб. Я раздраженно выхватил у него лоскут и грубо обтер лицо.

— Замкнутое пространство, — пояснил я.

Филипп кивнул с таким самодовольным видом, что мне захотелось его стукнуть. Но я просто прошагал по коридору мимо комнаты Перы в гостиную. На диване устроился Оскар: он как раз убирал в кожаный альбом какую-то фотографию. Я присел рядом и пригляделся: на снимке был запечатлен он сам в образе графа с картины Кокошки. Я забрал фотографию из его неловких рук — бедняга никак с ней не справлялся — и вставил ее в один из пустых кармашков. А затем завладел его кистью и рассмотрел ее повнимательнее, отмечая сернисто-желтый цвет кожи. Лицо его тоже отчасти утратило свои краски, грустные карие глаза глубоко запали, вокруг них пролегли темные круги.

— Что за чертовщина с тобой происходит?

— Древние сотворили свое колдовство.

Я уже собирался расспросить его подробнее, но тут Оскар поднял обезображенную руку и коснулся шрама на моем лице. Ноздри мне защекотал тошнотворный запах разлагающейся плоти — кожи, от которой разило смертью. Сжав эту руку в обеих своих ладонях, я прижал его пальцы сперва к носу, потом к губам. Этот смрад чем-то меня завораживал.

— Ты ужасно выглядишь, — прошептал Оскар, едва я тронул его ладонь языком. И отнял руку. — Плохо спал?

Я горько рассмеялся:

— Слишком много странного творится вокруг. Или мне мерещится; может, всему виной наркота, которой Эблис угостил меня вчера вечером? Или сегодня? Какой нынче день-то?

Оскар не ответил, он резко отдернулся и согнулся в приступе хриплого кашля. Вытащив откуда-то лоскут желтой ткани, больной прикрыл им рот, пока приступ не утих. Когда же он отнял платок ото рта, я заметил на ткани брызги крови.

— Что с тобой не так?

Оскар только отмахнулся:

— Не тревожься за меня, о себе думай. — Насупив брови, он уставился в пространство: не иначе, решал про себя, стоит ли мне довериться и впустить меня в свой мир. А затем встал и улыбнулся мне сверху вниз. — Поспи немного, Хэнк. Видок у тебя никакой.

— Нет, постой! — заорал я, хватая его за руку. — Черт подери, объясни мне, что происходит в этом богом забытом месте. Слышь, я не идиот. Я вижу связь между картинами в комнатах и фотоснимками в альбоме. Так вот, только что я пережил совершенно бредовое приключение с участием «Иисуса»…

Оскар недоуменно зыркнул на меня.

— Ну, Филиппа, — поправился я. — Мне нужно понять, с чем я столкнулся. Объясни.

— Объяснять так утомительно. Понимание приходит со временем, но на самом-то деле ничего не объясняет. Я тебе одно скажу: мы размыли границы между искусством и жизнью, реальностью и сном. И внешний мир, зачастую такой фальшивый и надуманный, до нас касательства не имеет. «Твой лютый недруг, Время»{125} нас едва затрагивает, а отвратительная современность целиком и полностью отвергается. Что там говорил зануда Паунд насчет искусства — «сотворить заново»?{126} Наш эстетический принцип куда более завлекателен: «Сотворить себя!»

По-видимому, на моем лице отразилось глубокое несогласие, потому что Оскар рассмеялся и покачал головой:

— Пойди поспи, Хэнк.

Я проводил его глазами. Его уговоры возымели успех: веки мои внезапно отяжелели. Я вытянулся на диване и закрыл глаза. Этот человек со всей очевидностью нездоров. Туберкулез зачастую считается отжившим заболеванием, современная медицина-де его почти поборола, но я помнил, что читал о совсем недавних эпидемиях в разных регионах земного шара. Инфекция эта очень древняя, ведь туберкулезные бугорки обнаруживали в мумиях, датируемых аж 2000 годом до нашей эры. Мне захотелось посмотреть на фотографию Оскара еще раз: я потянулся за альбомом, пристроил его на коленях и долистал до нужного изображения. Картина-оригинал была вдохновлена пребыванием Кокошки в одном из швейцарских институтов, где художник писал портреты туберкулезных пациентов. Глаза у меня слипались, мысли путались, но я внимательно рассматривал снимок, пытаясь понять, какое отношение он имеет к исходному полотну и как сказывается на состоянии Оскара. Мой новый приятель туманно намекнул на некую связь, но что она такое и как именно работает, оставалось непостижимой тайной.

Я закрыл глаза и уже начал было задремывать. Сознание меркло, мне вспомнился нездорово-сладковатый аромат загнивающей кожи Оскара, восхитительный запах смертности. Слюна заполнила мой рот и закапала на подбородок, я погружался в сон.


Проснулся я в темноте, потянулся на уютном диванчике и тут заметил в комнате какое-то движение. Я поднял глаза и шепотом позвал по имени: «Пера». Она зажгла покосившуюся свечку в подсвечнике, взяла его в руки и поднесла трепещущее пламя к закрытому вуалью лицу.

— Ты заснул не в своей постели. А надо в своей. Иначе не сработает.

Я поднялся, подошел к Пере, забрал подсвечник из ее затянутой в перчатку руки.

— Что не сработает?

Она рассмеялась свистящим смехом: в звуке этом ощущалось нечто нездоровое. Я легонько коснулся ее волос:

— Зачем ты прячешь лицо?

Пера принялась раскачиваться взад-вперед, я ласково приобнял ее за талию.

— Вуаль заграждает меня от мира, от слепящей реальности, — прошептала она. — Ревнивая тьма целует мое тусклое лицо, я пойду замуж за мертвую голову с костью в зубах{127}.

— Ты чушь какую-то несешь, — пробормотал я.

Пера перестала раскачиваться и прижалась ко мне.

Ее прохладное, благоуханное дыхание омывало мое лицо.

— Ты зовешь меня безумной? По-твоему, это помешательство?

Она потянулась к свече, затушила пламя двумя пальцами и опрокинула подсвечник на пол. Забавно, даже без света я видел ее со всей отчетливостью. Ткань вуали защекотала мне лицо: Пера приподняла ее и откинула на темные волосы. Я впился глазами в девичьи черты: кожа ее сияла точно глянцевый фарфор. Неестественная бледность заставила меня заподозрить, что Пера ест мышьяк, как это делали светские модницы в былые эпохи. Я слыхал про горцев южной Австрии, которые потребляют мышьяк в качестве тонизирующего средства, так что у них вырабатывается иммунитет к количествам, которые для обычных людей оказываются смертельны. Мир битком набит фриками, а меня вот занесло в царство мутаций, физических и психических. Тревожило меня одно: я все больше чувствовал себя как дома.

Я уткнулся носом ей в висок, впивая аромат смерти, — в жизни не обонял никого, кто бы будил во мне такие странные желания. Пера внезапно рассмеялась низким грудным смехом, у меня аж мороз побежал по коже.

— Пикман — могучий маг. Ты уже изменился.

Не обращая внимания на ее бессмысленную болтовню, я припал к ее шее, принялся ласкать ее грудь. Ее руки в перчатках обняли мое лицо и развернули к себе. О, как призрачно-бледна она была — настолько, что мне померещилось, будто под просвечивающей насквозь кожей я смутно различаю очертания изящного черепа. Ее пальцы погрузились в мои волосы и крепко сжались. Уста ее дохнули мне в глаза, взор мой застлал туман. Я выпустил Перу и трясущимися руками протер лицо. Когда же я вновь посмотрел на девушку, вуаль была уже опущена. Пера взяла мои ладони в свои.

— В постель, в постель! Пойдем, пойдем, пойдем! Дайте мне вашу руку. Что сделано, то сделано. В постель!{128}

Я поднял ее кисти к губам и расцеловал их.

— Не сейчас. Покажи мне еще какие-нибудь комнаты.

— Для чего бы? — удивилась Пера. Ее интонации наводили на мысль, что рассудок к девушке вернулся. — Комнаты по большей части пустуют.

— Потому что их обитатели поблекли?

— Ах, — промурлыкала она, не трогаясь с места.

Я внезапно почувствовал себя орудием в чужих руках. Высвободив руки, я вышел в прихожую и двинулся вверх по лестнице; молчальница тенью следовала за мною. Поднявшись на свой этаж, я подергал наугад одну из многих дверей, но она оказалась заперта. Зато следующая подалась моему натиску, и я вошел в пустую спальню. Лунные лучи, проникая сквозь окно, тускло подсвечивали картину над кроватью. Я подошел ближе, тронул полотно пальцем. Фигура эффектного красавца показалась знакомой; спустя мгновение я вспомнил и оригинал: тициановский портрет молодого человека в черном, затянутая в перчатку кисть сжимает перчатку, снятую со второй руки{129}. Пера постояла рядом, затем тихонько вскарабкалась на постель и коснулась цепочки с медальоном на портрете юноши.

— Его хотели унести вниз, в катакомбы, но я сказала «нет». Не будет он жить в той мрачной крипте, в прибежище смерти. Правда он красавчик? И такой молоденький.

Пера потянулась к лакированной коробочке на комоде. Открыла ее, извлекла красный медальон, точь-в-точь такой, как у юноши на картине. Поцеловала его, прижала к груди, опустилась на постель и свернулась в позе эмбриона.

Я безмолвно выскользнул из комнаты и вернулся к себе. Разделся, забрался на кровать, встал на колени на матрас и принялся изучать Пикмана. Зеленые песьи глаза твари смотрели на меня словно бы вполне осмысленно: что за нелепость! Когда я наконец-то улегся, этот взгляд преследовал меня во сне.

Я проснулся, в окно лился яркий свет дня. За окном звучали пение и смех. Я сбросил одеяло и сел на постели. На прикроватном столике стояло накрытое блюдо с едой. Я снял крышку; под ней обнаружились кусочки того же самого перепончатого мяса, каким Питер угощал меня раньше. Проголодаться я еще не успел, но подцепил-таки ломтик и принялся жевать. Потом встал, пошатываясь, добрел до окна и посмотрел в сторону дубовой рощи: среди деревьев мелькали движущиеся фигуры. Да эти фрики никак пикник устроили? Сама идея показалась мне слегка зловещей, а значит, соблазнительной; а то я уж и заскучал малость. Я оделся и поспешил на праздник жизни.

Свет дня ударил мне в глаза, и мир вокруг слегка расфокусировался. Я вальяжно пересек дорогу и направился к роще. Большинство лиц были мне уже знакомы, но обнаружились трое, кому я еще не был представлен. Совсем юная девушка с огненно-рыжими волосами, в щегольском платье по викторианской моде, стояла, прислонясь к дереву; что-то в ее позе и в прическе показалось мне знакомым. В нескольких ярдах от нее, у мольберта, стоял Питер; тут же на земле лежал ящичек с кистями и тюбики с красками. Я подошел рассмотреть полотно поближе: в его верхнем левом углу я заметил пришпиленную черно-белую фотографию — совсем маленькую.

— Это не Суинберн, часом?{130} — предположил я, глядя, как старикан копирует крохотный акварельный портрет, соединяя черты поэта с обликом аскетичной девушки под деревом.

Она, нахмурясь, проговорила:

Кто ведает времени ход,
Кто за временем шел вослед?..{131}

— Как скажешь, детка, — откликнулся я; ее надменная манера держаться мне не понравилась. — Итак, ты копируешь, эгм, Берн-Джонса?..

— He-а. Россетти{132}, живописца и поэта. Любопытно, правда, сколь многие художники еще и рифмой владели?

Питер работал кистью умело и ловко, и внезапно меня осенило:

— Эй, так выходит, все те картины над кроватями…

Старикан с деланым смирением наклонил голову:

— По большей части мои. Пикман в твоей комнате — это оригинал. Я, правда, его чуть подправил, чтобы еще больше выделить чудовище.

— Тогда понятно, — весело отвечал я. — Я-то гадал, с какой стати знакомые мне картины выглядят как-то не так. Ты объединяешь модели оригинала со своими собственными натурщиками, вот как сейчас. Это прям круто.

О том, что «подправлять» чужую работу я считаю сомнительной практикой, я не упомянул.

Предоставив художнику заниматься своим делом, я подсел к Пере, которая устроилась на берегу озерца, спрятавшись от солнца под миниатюрным зонтиком.

Пера рассеянно ворошила рукою цветы, рассыпанные у нее на коленях. «Играет роль до конца», — решил про себя я, но, заметив выражение ее лица под вуалью, передумал. Она глядела на меня расширенными, безумными глазами, и читалась в них такая печаль, что даже мне взгрустнулось. Я осторожно взял у нее цветок и кинул его в темную воду.

К нам присоединился Оскар: он уселся у заводи и уставился в ее глубины; черты его нездорового желтого лица словно менялись, приобретая какое-то странное выражение. Я спросил, все ли с ним в порядке; он лишь улыбнулся и пожал плечами, затем погрузил руку в озерцо, зачерпнул горстью воды и вылил ее сверху себе на макушку. Струи растеклись по его лицу. Пера протянула руку и принялась осушать его мокрые щеки перчаткой. Оскар завладел ее ладонью, поцеловал, затем обернулся и уставился на приближающуюся фигуру.

— Госпожа идет, — прошептал Оскар.

Я воззрился на старуху: она дошагала до нас, улыбнулась, держа в руке какое-то похожее на ящик устройство, и направила на нас закрытый объектив. Пера отвернулась, Оскар завороженно глядел, как ведьма снимает с объектива латунную крышку. В кронах над нами закаркали вороны; мне померещилось, что свет дня самую малость померк. Крышка со щелчком встала на место. Безрадостный смех старухи действовал мне на нервы. Мне не нравилось, как она изучающее рассматривает мое лицо, как ставит фотокамеру или что там у нее было на землю, как развязывает черную ленту на шее.

— Пора поиграть, живчики мои, — проквохтала она.

Медленно и неотвратимо все, кроме Перы, бросили свои занятия и подошли к старухе, окружив ее кольцом. Последним встал в круг я — и оказался рядом с Оскаром и женщиной, которой меня еще не представили. Старая карга шагнула к Оскару и завязала ему глаза своей лентой, стянув ее в узел на затылке. Затем вывела его в центр круга и присоединилась к нам.

Браться за руки мы не стали, но все принялись напевать себе под нос, тихо, еле слышно; а хоровод между тем медленно вращался. Мы двигались вокруг Оскара, а он шарил руками в воздухе, словно бы изготовившись ощупывать наши лица. Наконец он прянул вперед и коснулся лица одной из незнакомых мне женщин. Оскар назвал ее по имени; расхохотавшись, она стянула ленту с его глаз. Вороний грай смешался с ее смехом.

Оскар вприпрыжку подбежал ко мне и хлопнул в ладоши:

— Моя очередь выбирать, и я выбираю тебя, Хэнк.

Когда он вытащил меня в центр круга и принялся завязывать мне глаза лентой, я запротестовал.

— Ладно тебе, старик, поддержи компанию, — попросил Оскар.

Я перестал сопротивляться и предоставил ему свободу действий. Я целиком сосредоточился на запахе его желтушной плоти, от которого у меня почему-то разгорался аппетит. Оскар завязал узел и попытался было убрать руки, но я сжал их в своих и поднес к носу и губам. Он позволил мне несколько мгновений наслаждаться этим ароматом смерти, а затем вздохнул:

— Отпусти, будь другом.

Я ощутил, как Оскар отходит в сторону, а затем повсюду вокруг зазвучало тихое пение. Чувствуя себя довольно глупо, я воздел руки и, хотя видеть ничего не мог, зажмурился. Мне показалось, ладони мои источают слабое переменчивое сияние, как будто передо мною вращались мягко мерцающие сферы. Метнувшись вперед, я схватился за чье-то лицо. Воцарилось недвижное безмолвие. Пальцы мои исследовали невидимые черты, ощупывали толстый нос и полные губы, — я их раздвинул и коснулся крупных квадратных зубов. Густая щетина, чтобы не сказать борода, покрывала подбородок. Неужто это Филипп? Он укоротил бороду, а я и не заметил? Я зашарил пальцами по лицу и нащупал рваный шрам под правым глазом; другую мою руку обжигал дыханием рот, дразнящий развязным смехом.

Выругавшись, я сорвал с глаз повязку и испуганно вскрикнул: передо мною, насмешливо каркая, запорхала крылатая тень. Вороньи глаза-бусинки так и впились в мои; птица замахала крыльями — меня словно овеяло ветром. А в следующий миг ворона исчезла — вернулась к своим товаркам в кронах над нами. Я стоял в центре круга и оглядывал лица — все они находились на таком расстоянии, что я никак не мог бы до них дотянуться.

Вдалеке пророкотал гром. Круг распался, знакомцы мои разошлись. Эблис в хороводе не участвовал: он выпрыгнул из зарослей и приземлился рядом с Перой. Она встала, взялась за ручки инвалидного кресла; Эблис вскочил в него, перемещая свое ущербное тулово с помощью рук, словно уродливая мартышка. Я стоял под деревьями и слушал, как в ветвях копошатся птицы. Слышал перестук дождя по коре и листьям; капли просачивались сквозь листву и падали в заводь. Я оглянулся на остальных; они уже перешли дорогу и входили в дом, Оскар придерживал для них дверь. Он немного постоял там один, глядя на меня, затем махнул мне рукой и нырнул внутрь.

Оглушительный раскат грома вырвал меня из пустоты забытья. Я прислонился к дереву и закрыл глаза. Мой обострившийся слух вбирал отголоски грозы и мятущихся теней. Мир прямо-таки бурлил звуками — я такого в жизни не испытывал. Оттолкнувшись от дерева, я прошел мимо пруда и по пути вгляделся в воду, пытаясь понять, что за сферы кружат под самой поверхностью, этакие белесые шары, и как будто следят за мною.

Я пробежал сквозь дождь, нырнул в дом и вошел в гостиную. Огонечки латунного канделябра тускло освещали комнату. Остановившись перед картиной с изображением дубовой рощи, я с интересом присмотрелся к ней. Я заметил, что радуга на самом деле не белая, но скорее являет собою смесь бледно-желтых и зеленых красок. Тот же тускло-зеленый оттенок отсвечивал среди нагромождения бурых туч. Пока я разглядывал картину, перед глазами у меня все странным образом расплылось, нарисованные нагромождения облаков словно бы ожили, взволновались и заклубились; их бледно-зеленые лоскутья словно бы отражали какой-то нездешний свет.

Я отвернулся, протер глаза, прислушался к тихой музыке, что доносилась откуда-то издалека. Я вышел в коридор, миновал закрытую спальню Перы, приблизился к двери в катакомбы и переступил порог. В свете я не нуждался: держась рукою за грубо отесанную стену, я спустился по узким каменным ступеням вниз. Как ни странно, я более не испытывал дискомфорта в темноте и тесноте. Глянув в ту сторону, откуда доносился музыкальный пересвист, я приметил дверной проем, вырубленный в базальте: в проем была вделана невысокая круглая дверца. Под стеною притулилось помятое инвалидное кресло. Приоткрыв дверь, я заглянул в тесную келью.

Внутри на грязном коврике восседал Эблис, смахивающий не то на химеру, не то на троглодита. Перед ним стояла тарелка с едой. Не сводя с незваного гостя глаз, он затолкал в рот кус перепончатого мяса и вгрызся в него больными зубами. В одном из углов стоял Оскар лицом к стене и наигрывал на чем-то вроде флейты. Не обращая внимания на обоих, я подошел осмотреть темную картину над ковриком гоблина. В отличие от всех прочих, она не являлась переделкой чужого творения. На ней всего-то навсего изображался Эблис Моран — в инвалидном кресле, сложивший на коленях руки-культи.

Оскар перестал играть и обернулся ко мне.

— Расскажи мне про Пикмана, — потребовал я.

— Да тут и рассказывать-то нечего. Художник исчез в сентябре двадцать шестого года, так и не сумев добиться успеха в Бостоне.

— А почему он выбирал такие сюжеты?

— Его влекло все макабрическое. Как объяснить почему? Скажи мне, почему Гойя с годами помрачнел настолько, что под конец жизни написал свои «Черные картины»?{133} Что за настроения сподвигли По и Бодлера на их сатанинское мифотворчество? Хм?

— Хватит умничать, расскажи мне про Пикмана.

— Генри, рассказывать тут нечего. К концу жизни он становился все более мрачным, под стать Гойе, возможно отчасти в силу своего фатального невезения, — он ведь не мог ни выставляться, ни продавать свои работы. Людей отталкивал образ зловещего подменыша, который то и дело появлялся на его картинах, — эта его извечная омерзительная тема. Зрителей его искусство просто шокировало.

— Да уж, надо полагать.

— Послушай, я очень занят. А у Эблиса назначена встреча с Госпожой. Доброго дня. — С этими словами Оскар вышел из комнаты, заодно прихватив с собою и старое инвалидное кресло.

Я хмуро покосился на гоблина и снова сосредоточился на его портрете. Огромное полотно в старинной раме казалось вполне законченным. И тут я обратил внимание на руки натурщика, сложенные на коленях: обе культи были вовсе лишены пальцев.

— Мастер Питер написал картину вскорости после того, как меня соткали, — жалобно объяснил гном.

Я поглядел на него сверху вниз.

— Не понимаю, о чем ты.

— Нынче вечером Госпожа пожалует мне новую прибавку. — Эблис просительно потянулся ко мне и заулыбался. — Ты меня не отнесешь?

Я наклонился к нему, и Эблис забрался ко мне на руки. Его крохотные лапки обвились вокруг моей шеи, широкое печальное лицо прильнуло к груди, и внезапно в глазах моих блеснули слезы. Всем своим существом я прочувствовал его одиночество. Я потащил коротышку вверх по лестнице, вынес за порог и усадил в ожидающее там инвалидное кресло. Он поблагодарил меня своим высоким детским голоском и покатил по коридору в гостиную. Я пошел следом. Наблюдая, как этот уродец управляется с креслом, я прокручивал в голове то, что Оскар сказал о Пикмане. Оскар назвал тварь на картинах Пикмана «подменышем». Глядя на Эблиса, я понимал, что такое описание ему идеально подходит: он — тайное дитя, в этом мире никому не нужное.

Я открыл и придержал для Эблиса дверь. Карга восседала за каким-то приспособлением, похожим на доисторическую прялку. Взяв в левую руку влажный кусок плоти, она пристроила его на веретено и пропустила сквозь диковинное устройство. На моих глазах волокнистое мясо вытягивалось и свивалось в блестящую мускульную нить. На столике рядом стояла неглубокая металлическая ванночка, вмещающая целую груду жиловатой ткани. Рядом с этой горой мяса лежал большой серебряный поднос: на него откладывались некоторые куски сотканной плоти, с виду вполне пригодные для употребления в пищу.

Заметив нас, старуха прервала работу и встала.

— А, Генри, добро пожаловать. Опиума хочешь? — Она взялась за трубку, поднесла ее к губам и зажгла содержимое чашечки. Громко вдохнула, прикрыла глаза. — Старая добрая смесь, из Бирмы. Это успокоит твой растревоженный ум.

Не отозвавшись ни словом, я забрал у нее трубку и затянулся. Старуха уселась в кресло рядом с металлической ванночкой и потянулась к гному: тот резво запрыгнул к ней на колени. Карга взялась за тонкие стальные вязальные спицы и с их помощью ловко и споро прикрепила некоторое количество волокнистой ткани к той руке Эблиса, на которой уже торчало два пальца. От этого зрелища меня чуть не стошнило: старуха протыкала спицами плоть, руки ее были забрызганы алым. Эблис не вскрикивал и даже не ерзал; когда же он наконец продемонстрировал мне свою окровавленную конечность, я увидел, что культя обогатилась новехоньким третьим пальцем. Я глубоко затянулся, удерживая дым во рту, и вдруг расхохотался, поскольку понял: я просто сплю и вижу сон.


Снаружи гроза прошла, в небесах развиднелось. Я поднялся на гребень холма, в душе и мыслях у меня царил покой. Уверенность в том, что все это лишь сон, преисполнила меня жаждой приключений, и я зашагал по дороге вниз — к темному, безмолвному городку. На окраине спящего поселения я обнаружил небольшое кладбище, обсаженное ивами, — там царило такое умиротворение, что мне вздумалось осмотреть старые, выветренные надгробия. Неожиданно я услышал что-то вроде негромкого мелодичного причитания. Под ивой, вокруг сложенных горкой камней стояли три женщины в черном. Я никак не мог взять в толк, с какой стати они кажутся мне такими знакомыми, и тут я снова вспомнил, что сплю, так что объяснения этим новым фантомам можно не искать. Я храбро подошел к ним и взял венчавший горку крупный камень. Он казался очень даже настоящим, холодным и тяжелым.

Ближайшая из женщин подошла и взялась за тот же камень. Я вдохнул через нос, надеясь, что почую запах смерти, но желанного благоухания не ощутил. Она и впрямь была призраком. Женщина негромко запела, а поскольку она не сводила с меня блестящих глаз, я решил, что песнь ее обращена ко мне. Забрав у нее камень, я подошел к горке и вернул его на прежнее место.

— В жизни ничего подобного не видел. Наверное, тот, кто лежит под камнями, умер давным-давно?

— Давно, давным-давно, — выпевала женщина.

Она подходила все ближе, а я словно прирос к месту.

Вот она протянула руку и принялась ощупывать мое лицо. Я не отпрянул даже тогда, когда ее ноготь ткнулся мне в шрам и расковырял его заново. Я чуял, как алая влага растекается по моему лицу. Странно, а ведь прежде во сне я никогда не чувствовал запахов, да и прикосновений тоже. Я грубо схватил женщину за руку. Она оказалась вполне осязаемой.

— Что со мной случилось?

— Ты потерялся, а теперь ты нашелся, — вздохнула женщина.

Я оттолкнул ее от себя и снова оглянулся на каменный могильник.

— Для кого ты поешь?

Женщина жестом указала на горку:

— Для нашего предшественника. Для всех тех, которые реют в Призрачном лесу. Для тебя.

Я зажмурился и вдруг расхохотался. Я чувствовал, что кайф постепенно выветривается, но его пока еще хватало, чтобы вообразить, будто я слышу плеск крыл, и шум этот напомнил мне строки из По:

…И крыльями Кондора веют бесшумно,
С тех крыльев незримо слетает — Беда!{134}

Я открыл глаза: я стоял один на кладбищенском дерне. Над моей головой слышался вороний грай: птицы летели к Призрачному лесу.

Я громко присвистнул и вдохнул пропитанный падалью воздух: алчный эфир проник мне в поры и заледенил душу. Какой мягкой казалась земля под ногами! Я рухнул на колени, принялся копаться в ней пальцами, поднес горсть к носу. У меня аж слюнки потекли. Я испытывал неодолимый голод; в темных, потаенных уголках сознания я представлял себе, как разрываю зябкую почву все глубже в поисках еды. Мне вспомнилось странное перепончатое мясо, которое подавали в гостинице. Сейчас я алкал его великим алчением. Я встал, вышел с кладбища и зашагал по дороге вверх, к дому.

Внутри свет не горел, и все-таки, войдя в здание, я видел все на диво ясно и четко. Я собирался пройти прямо к себе, но тут заслышал из гостиной какое-то негромкое бормотание. Я подошел к дверям и неслышно прокрался внутрь. По гостиной расхаживала взад и вперед, что-то невнятно нашептывая себе под нос, одинокая фигура. Затянутая в перчатку рука — два острых ногтя прорвали ткань и торчали наружу — яростно царапала лицо под изорванной вуалью. Как остро чуял я кровь, пятнавшую нежную кожу! Я шагнул к ней, не в состоянии понять, что такое свисает у нее изо рта, пока не подошел почти вплотную. В судорожно стиснутых зубах она сжимала цепочку с алым медальоном — точную копию того, что был выписан на тициановском портрете. При этом она еще и ухитрялась бормотать без умолку.

Я открепил изорванную вуаль; ткань соскользнула на дощатый пол. Рука в перчатке потянулась было к лицу, но я крепко стиснул тонкую кисть, не давая ногтю снова вонзиться в полупрозрачную кожу. Коснувшись пальцами ее губ, я осторожно вынул медальон у нее изо рта, поймав в горсть ниточку слюны. Женщина снова заговорила, и теперь мне удалось разобрать слова.

— Я отличу, где смерть, где жизнь: но он мертвей земли!{135} — Она отняла у меня багряный медальон и покачала им перед нашими глазами. — Зачем живут собаки, лошадь, крыса — а в нем дыханья нет?{136}

— О ком вы говорите, госпожа? Я не нашел его портрета в альбоме. Где его фотография?

Женщина запрокинула голову и уставилась на меня безумными глазами. Высоко подняла руки над моей головой, набросила цепочку с медальоном мне на шею. Одной рукой затянула ее туже. Дыхание у меня перехватило; я впился ногтями в ее запястья и оттолкнул женщину от себя. Захихикав, она бросилась вон из комнаты, я последовал за нею в спальню: она уже зажигала свечу на книжной полке, заставленной всяким хламом. Я заметил, как она дрогнула и покачнулась перед золоченой рамой. Подойдя ближе, я изучил оправленный в раму глянцевый лист бумаги. Поначалу я ничего на нем не видел, но, постояв подольше и внимательно вглядевшись в него при мерцающем свете, я почти различил призрачный, еле уловимый силуэт.

— Это и есть ваш юноша? — спросил я, касаясь рамы. — Это он — молодой человек с картины Тициана?

— Тициан, — фыркнула она, теперь голос ее звучал вполне связно и здраво. — Он был молод, так? Еще девятнадцати не исполнилось. А какой красавчик. Я ношу ему цветы — его сияющему лику. Скоро я явлюсь на его зов. — Она содрогнулась, обняла себя руками за плечи. Обернулась ко мне, подергала себя за верхнюю пуговицу. — Прошу вас, расстегните воротник{137}

Я помог ей расстегнуться, затем взял свечу, подвел Перу к постели, поставил подсвечник на прикроватный столик. Лицо ее было все в пятнах запекшейся крови: так сильно она себя исцарапала.

— Я быстро, — пообещал я.

А сам пошел в ее ванную комнату, швырнул в миниатюрную фарфоровую раковину маленькое махровое полотенце. Открыл один из латунных кранов и включил холодную воду. А пока ждал, покосился на свое отражение в зеркале. И снова вспомнил, что сплю; иначе как бы мне удалось разглядеть свое лицо в темноте ванной комнаты настолько отчетливо и как это отражение могло быть моим? Я не видел себя с тех пор, как попал в мотель, так что щетине удивляться не приходилось. Но с какой стати она так густа и отчего лицо у меня такое широкое? Неужели эти толстые губы — мои, как и эти крупные квадратные зубы, прямо-таки торчащие изо рта?

Нет, это все какая-то безумная галлюцинация, ведь только во сне мой облик может настолько измениться, чтобы уподобиться вурдалаку с картины Пикмана. Мне вспомнился Оскар — как две капли воды похожий на фигуру с полотна над его кроватью. Это всего-навсего бред сумасшедшего. И все-таки, когда я взялся за полотенце и отжал его, я ощущал прохладную влагу живо, как наяву. Вернувшись к Пере, я смыл с ее лица запекшуюся кровь. Она сидела на постели и неотрывно глядела на пламя свечи. Когда я закончил, она взяла у меня полотенце и прижала его к шраму у меня под глазом. Наши уста почти соприкасались, я чуял ее дыхание.

Выронив полотенце на пол, Пера приподняла подсвечник, удерживая его между нашими губами.

— Задуть свечу, — прошептала она. — Потом — задуть свечу{138}

Мокрым от слюны языком я лизнул и затушил крохотный огонек. Взял подсвечник из ее рук, отставил на столик, потянулся расстегнуть последние пуговицы на ее рубашке. Мы сидели в глубокой темноте, и однако ж я видел ее вполне отчетливо; мне даже казалось, я способен разглядеть под тонкой кожей очертания черепа. Мы одновременно откинулись назад. Пера взялась за медальон у меня на шее и произнесла чье-то имя. Я жадно, нетерпеливо обнял ее тело и закрыл глаза. Я грезил сквозь грезы, и грезились мне темная кладбищенская земля и трупы, в ней погребенные. Какой пряный и острый запах исходил от почвы и ее обитателей! С этим ароматом смешивалось сладкое благоухание безумной девы в моих объятиях.

Когда же из ее окна на меня упал первый луч солнца, Перы рядом не было. Я подошел к окну посмотреть, откуда доносится пение, и заметил в роще фигуры, одетые смутным рассветным заревом. Я с криком выбежал из комнаты, кинулся наружу, задыхаясь, пересек грунтовку и ворвался в рощу. На крепком суку в петле болталось тело. Я рухнул во влажную траву.

Кто-то позвал меня по имени; я обернулся — передо мной стояла карга. Она направляла на меня свою фотокамеру и одобрительно качала головой. Проклиная ее, я вновь обернулся посмотреть на повешенную и на трех женщин, что стояли под ней и мелодично стенали. Внезапно рядом оказался Эблис: он тронул тремя пальцами мое лицо и радостно закивал. Затем он подскакал к дереву и проворно вскарабкался по стволу, словно в кафкианском кошмаре. Оскар и Филипп уже стояли под деревом: они поддерживали тело, пока Эблис перегрызал веревку. Труп рухнул вниз; три плакальщицы растаяли, слились воедино и облаком воспарили к невидимым веткам, откуда доносился вороний гомон. Я молча наблюдал, как тело несут к заводи и осторожно опускают в воду. Во сне я видел, как мертвая девичья рука собирает цветы, плавающие на поверхности рядом. Я вздохнул: она выбрала прелестный цветок и протянула его мне. Я подполз к самому краю озерца, потянулся за предложенным цветком, по случайности заглянул в воду и засмотрелся на сияющие сферы, что резвились и кувыркались под покойницей. На моих глазах одна бледная сфера всплыла поцеловать ее в затылок, затем зашевелила губами, словно зовя ее по имени. При этом нежном прикосновении моя лучезарно-прозрачная красавица улыбнулась, закрыла глаза и погрузилась в водные глубины.

Купол Молли Л. Берлсон Перевод А. Килановой

Рассказы Молли Л. Берлсон печатались в журналах «Eldritch Tales», «Crypt of Cthulhu» и «Bare Bone», а также в ряде антологий, в том числе «Сто внушающих ужас рассказов о чудовищах» (100 Creepy Little Creature Stories, 1994), «Сто леденящих кровь рассказов о вампирах» (100 Vicious Little Vampire Stories, 1995), «Сто наводящих страх рассказов о ведьмах» (100 Wicked Little Witch Stories, 1995), «Жуть! 365 страшных историй» (Horrors! 365 Scary Stories, 1998), «Таинственные истории» (Weird Tales, 2002), «Возвращение в мир Лавкрафта» (Return to Lovecraft Country, 1997).

Он катил на запад по Секонд-стрит и любовался облаком на вершине далекой горы. Чудный вид. Не зря он перебрался в здешние края с северо-востока. Совсем другое дело. Лучше. Намного лучше.

Бескрайнее бирюзовое небо, чистый воздух и местные жители — лишь несколько причин. Пустынное солнце клонилось к закату. Над асфальтом дрожало раскаленное марево. Чуть щурясь, Том осторожно повернул на Сальтильо-роуд.

Ему по-настоящему нравилось в Нью-Мексико. Природные красоты каждый день напоминали, что он сделал правильный выбор. Городок Сэнд-Рок был поистине землей обетованной для новоиспеченного пенсионера, мечтавшего укрыться от суровых северных зим.

Он наслаждался жизнью, несмотря на то что несколько раз в год приходилось выбираться за две сотни миль в большие магазины и моллы Альбукерке, Лас-Крусеса или даже Мидленда и Лаббока в Техасе. Том прекрасно обходился без криминальных новостей и дышал кристально чистым воздухом, если не принимать во внимание навозный душок в те дни, когда владельцы ранчо удобряли свои пекановые сады.

Довольный жизнью, он повернул налево на каменистую подъездную дорожку и остановил грузовик. Хлопнул дверцей, с усмешкой проследил за улепетывающим через лужайку зайцем, услышал хриплый крик большехвостого гракла. Лучшее место на Земле!

И тут он вспомнил о единственной ложке дегтя в этой бочке меда — огромном серебристом здании на восточной стороне города. Поговаривали, что в нем раньше хранили семена хлопчатника, да только Том в жизни не видел ничего подобного. Зловещее таинственное здание возвышалось на посыпанной гравием площадке. Гигантский купол было видно почти из любой точки города. Сейчас в нем торговали разношерстным мусором — коллекционными товарами, если верить вывеске, то есть ломаной мебелью, кипами выцветших портьер и занавесок в картонных коробках, старомодными игрушками, ржавыми велосипедами, тусклыми зеркалами и так далее.

Здание было огромным — добрых триста футов в поперечнике и больше сотни в высоту, насколько Тому было известно. Когда он стоял посредине, ему почему-то казалось, что его проглотил гигантский мерзкий жук.

Круглые стены изнутри были до середины выкрашены черным, а на самом верху открывалось что-то наподобие глаза. Как-то раз Том зашел в купол поглядеть на товары. Отверстие было открыто для вентиляции, но в нем виднелась только унылая серая пелена, поскольку собирался дождь.

Что было действительно странным, так это хозяин купола, молчун, который отвечал лишь на прямые вопросы, и то как можно более коротко. Том не знал, как его зовут, и не факт, что кто-то в городке знал. Старьевщик носил потрепанный комбинезон, стоптанные ботинки, рубашку в клетку, заношенную серую майку и традиционный для юго-запада красный шейный платок. Засаленный платок в темных пятнах, похоже, ни разу не стирали. На довольно крупной голове старик носил грязную соломенную шляпу, а его длинная неряшливая борода была такой же серой, как майка. За бородой можно было разглядеть разве что пару змеиных глаз, веки которых словно никогда не закрывались. Хотя, конечно, Тому всего лишь казалось, что старик никогда не моргает. Просто его веки усохли от возраста. Так ведь бывает?

Когда Том приехал в город, ему посоветовали заглянуть в купол, чтобы пополнить свою скудную обстановку. Том жил на социальное пособие и крошечную пенсию, так что брезговать не стал. Он приобрел за двадцать долларов покосившийся сундук для хранения инструментов и всякой всячины и остался им вполне доволен. Однако общаться с неразговорчивым, на грани грубости, стариком было не слишком приятно, и Том с радостью сбежал обратно на солнце. Он прожил в Сэнд-Роке уже почти год и перезнакомился с местными жителями. Порой играл в пинокль с ровесниками из дома престарелых. Как-то раз после игры его приятель Фил пригласил Тома на чашечку кофе. Они сидели за столиком рядом с буфетом и болтали о том о сем. Том между делом упомянул сундук, который приобрел в куполе.

— В этом жутком месте? Я и на милю к нему больше не подойду! — заявил Фил.

— Почему? — удивился Том.

— Пару лет назад я заглянул туда за инструментами и увидел, что старик скрючился над здоровенной старой книгой и что-то бормочет. Я подошел поближе и увидел на страницах странные рисунки и схемы. Хотел было разглядеть получше, но споткнулся о стул. Старик вскинулся, захлопнул книгу и засунул ее под стол.

— Да что ты говоришь!

— Вот то и говорю! И он так глянул на меня своими рыбьими глазами! Так что я туда не вернусь, даже если товар будут раздавать бесплатно.

Том допил остывший кофе, размышляя над услышанным.

Они немного помолчали, и Фил снова заговорил:

— Однажды дед сказал мне, что в этом месте якобы когда-то собирались члены странного культа. Обычно в Вальпургиеву ночь или канун Дня Всех Святых. С этими словами дед сплюнул через плечо, а это было на него совсем не похоже, ведь он вырос в баптистской семье.

Том завороженно слушал.

— Разумеется, это было уже после того, как семена убрали и устроили лавку, — продолжил Фил. — Думаю, с тех пор мало что изменилось.

По дороге домой Том заглянул на местный рынок. Он неплохо готовил и с удовольствием покупал свежеподжаренные перчики чили и местные специи. Блюда получались — пальчики оближешь. После ужина он устраивался с чашечкой кофе в кресле-качалке в зацементированном внутреннем дворе и слушал птиц и цикад. Иногда осматривал свой садик с несколькими пекановыми деревьями. Вдалеке неизменно маячил серебристый купол на фоне неба. Казалось, это нарост на теле города, огромный металлический волдырь, немой и зловещий. Том поворачивался к нему спиной и сосредотачивался на окружающей красоте.

В конце июля пришло письмо от внучки. Она собиралась в Сэнд-Рок проездом и спрашивала, можно ли у него переночевать. Том пришел в восторг. Он обожал эту прелестную малышку, которая только что закончила школу и направлялась на запад в колледж неподалеку от Финикса.

Все бы хорошо, но у него была обставлена только одна спальня из двух. Придется ехать в город за кроватью. Подержанная обойдется не так уж и дорого, да и в будущем она может пригодиться — на случай визита нежданного гостя.

На следующее утро после завтрака он сел в грузовичок и поехал в городской магазин подержанной мебели — нормальный магазин без купола и мрачного хозяина. Увы! Том не нашел кровати, подходящей для его внучки и его тощего кошелька. Он расправил плечи. Ничего не поделаешь, придется снова попытать счастья в серебристом куполе. В прошлый раз там был довольно неплохой выбор подержанных кроватей, а что до старого здания и его угрюмого владельца — какой от них может быть вред?

Купол был все таким же огромным, в нем было так же неприятно жарко и чуть сыро, хотя на улице стояла великая сушь. Пахло чем-то смутно похожим на мокрые солончаки на восточном побережье штата Мэн. Том шел по кривым заставленным проходам. Между стенами гуляло жутковатое эхо его шагов и голосов двух других покупателей. Как будто они находились под землей. Или на дне морском.

И с чего ему пришла в голову подобная чушь? Какое еще море в юго-западной пустыне! Хотя… Том кое-что читал о своем новом доме и немало удивился, узнав, что сотни миль от западного Техаса до Сэнд-Рока когда-то были дном великого пермского моря. Довольно мелкого, но все же моря.

Другие покупатели ушли, и воцарилась странная тишина, не считая эха его собственных шагов. Под гигантским куполом Том чувствовал себя лилипутом, у него даже случилось что-то вроде приступа клаустрофобии. Накатила паника, захотелось бежать. Выбраться отсюда. Спастись. Какая глупость! Он взял себя в руки и продолжил поиски.

Наконец он нашел кровати и склонился над одной из них, внимательно изучая. Весьма недурно! Белая кровать с розовыми цветами в изголовье и всего за сотню долларов вместе с пружинной сеткой и матрасом. Но самое приятное — кровать была чистой.

Сверху донесся ужасающий скрежет. Том в удивлении выпрямился и увидел, что «глаз» купола медленно открывается, словно диафрагма фотоаппарата. Небо в отверстии было черным, бездонным. Мрак клубился, и Тому показалось, что в жилистых кольцах туч что-то шевелится. Он знал, что небо не может быть черным. Было всего одиннадцать утра, и небо снаружи было ярко-голубым, как обычно.

Он закричал. Старик выскочил, словно из-под земли, жуком засеменил к стене, покрутил какие-то диски, и диафрагма закрылась.

Мертвенно-бледный, дрожащий Том стоял и смотрел на то место, где было отверстие. Старик скользнул к нему, растягивая зубы в щербатой улыбке. Впервые на памяти Тома он казался дружелюбным. И разговорчивым. Он сообщил Тому, что кровать продается со скидкой и стоит всего полсотни. Несмотря на испытанный ужас, Том порадовался выгодной сделке, поспешно сунул деньги старику и с его помощью погрузил кровать и матрас в грузовичок. При этом он обратил внимание на руки старьевщика — если это были руки. Темные, кожистые и перепончатые. Перепончатые! Наверное, Тому просто померещилось, а может, у старика какая-то редкая болезнь. Он вообще выглядит странным и больным. Том содрогнулся.

Вечером, сидя во дворе, Том размышлял о том, что видел — или думал, что видел, — в верхней точке купола. Наверное, это какой-то обман зрения. Солнце стояло высоко, лучи отразились от серебристого металла и на мгновение ослепили его. Именно так все и было. Том задрожал и обхватил себя руками, хотя было градусов тридцать пять.

В пятницу приехала внучка. Они отлично провели время. Том угощал ее острыми ароматными буррито, и они вместе предавались воспоминаниям во дворе. Утром она уехала, и он почувствовал себя намного более одиноким, чем раньше.

Ночью ему снились кошмары о черном небе, извивающихся щупальцах и запахе морского ила. Он проснулся в поту и отправился к холодильнику за стаканом холодной воды. Почему ему вообще такое снится? Не иначе из-за пережитого в куполе. Простой обман зрения, а жуткие чудовищные детали — лишь игра воображения.

Днем он возился в сарае, кое-что починил, потом полил пекановые деревья. Сходил в дом престарелых и сыграл пару партий в пинокль. Фила не было. Похоже, никто не знал, где он. Том наслаждался игрой, но в глубине сознания гнездились мысли о пережитом и о ночных кошмарах.

Он провел еще одну ужасную ночь, ворочаясь во сне. Ему снились древние чудовища и извивающиеся щупальца на горле. Он с криком проснулся и обнаружил, что простыня обвилась вокруг шеи. Утром Том решил положить конец своим страхам по поводу купола и того, что он якобы видел в его вышине. Он оделся, выпил чашку кофе, сел в грузовик и покатил к непомерно раздутой сфере.

Он остановил грузовик и обратил внимание, что на парковке никого больше нет, хотя был уже десятый час утра. Вышел из машины, аккуратно закрыл дверцу. Тихонько подкрался к двери здания и зашел внутрь. Он специально надел кроссовки, чтобы ступать как можно более бесшумно. В куполе, похоже, никого не было, ни покупателей, ни старика. Том прошел внутрь и посмотрел на потолок. Глаз был закрыт. И в этот миг раздались странные завывающие звуки, как будто кто-то пел на незнакомом языке. Голос становился все громче и громче, все выше и выше. Гортанный язык изобиловал невообразимыми гласными и согласными. К неблагозвучному пению присоединился скрежет, который Том уже слышал, на этот раз просто оглушительный. Том поднял взгляд и увидел клубящееся небо своих кошмаров. В чернильном мраке что-то извивалось, пытаясь проползти в купол через открытый «глаз».

Это было выше его сил. Он завопил и побежал, пробираясь сквозь всякий хлам. Упал, разбил лицо, после чего наполовину добежал, наполовину дополз до дверей. Оказавшись в безопасности за порогом, он обернулся, всего лишь раз, и то, что он увидел, он помнил до конца своих дней.

Наконец он добрался до дома и рухнул на кровать. Его трясло и тошнило. Он впал в некий ступор и спал без сновидений. На закате он проснулся. Ему полегчало, и он сел за стол обдумать утренние события. Он действительно это видел или всего лишь вообразил? Но с чего ему воображать нечто подобное? Он никогда не был фантазером, напротив, человеком практичным, не склонным к пустым мечтаниям. Выходит, он и правда это видел. Он содрогнулся, вспомнив представшее его глазам зрелище. Крик Тома вспугнул старика и вынудил его запустить механизм, который закрыл глаз.

Крик Тома помешал этой чудовищной твари проникнуть в наш мир.


Зима пришла и ушла. Том работал по хозяйству и ухаживал за пекановыми деревьями. Кошмары его больше не мучили, но ненавистное воспоминание порой всплывало наяву, и его пробирал страх. Местные говорили, что купол закрылся. На следующий день после визита Тома его двери заколотили, и со временем рекламные вывески пришли в негодность. Всякий раз, проходя мимо купола, Том невольно поглядывал на него. Купол стал каким-то приземистым, нестрашным и даже нелепым. Серебристый металл заржавел, и никто не подходил к дверям. Что случилось со стариком, никто не знал.

Но даже смутных воспоминаний Тому было достаточно, чтобы увериться: он действительно видел беспокойный клубящийся мрак, раздутые извивающиеся щупальца, действительно слышал шум прибоя у неведомых и темных берегов. Ярче всего он помнил запах, гнилостную вонь взбаламученного морского ила. Так пахнет то, о чем лучше не знать. В том отверстии и правда что-то было, что-то огромное и гибельное. Что-то древнее и безобразное, вызванное стариком, пытавшееся пробраться в наш мир, и если бы не крики Тома… Прежде чем отверстие со скрежетом закрылось навсегда, безымянный ужас свесил в него жилистые щупальца, обвил ими старьевщика и утянул с собою во мрак.

Роттердам Николас Ройл Перевод А. Килановой

Николас Ройл — автор романов «Двойники» (Counterparts, 1993), «Саксофонные грезы» (Saxophone Dreams, 1996), «Все дело в сердце» (The Matter of the Heart, 1997), «Режиссерская версия» (The Director’s Cut, 2000) и «Антверпен» (Antwerp, 2004), а также сборника рассказов «Бренность» (Mortality, 2006). Он опубликовал более ста рассказов в журналах и антологиях. Его рассказ в духе Лавкрафта «Возвращение домой» вошел в антологию Стивена Джонса «Мгла над Инсмутом» (Shadows over Innsmouth, 1994).

Прилетев в Роттердам, Джо первым делом направился к реке. Город без реки — что компьютер без памяти. Фотоаппарат без пленки.

Река была широкой и серой. Кусочек Северного моря.

Джо слушал трек «Роттердам» с альбома «Art Pop» группы Githead. В последний раз в Париже он слушал закольцованный сингл «Париж» группы Friendly Fires. Еще раньше в том же году, гуляя по берлинскому району Нойкёльн, закольцевал одноименный трек с альбома Боуи «Heroes».

Он выключил музыку. Не сработало. Иногда это срабатывает, иногда нет. Пыхтящий металлический поп Githead не вяжется с унылым речным пейзажем. Хриплый вокал отвлекает. Инструментальные композиции лучше.

Времени у него мало. Пара дней. Продюсер, Вос, ждать не станет. У этого американца полно дел, и Джо знал, что и без того надоел Восу своими бесконечными просьбами дать ему шанс написать сценарий или внести в фильм другую посильную лепту. Пока, по крайней мере, на сценарии стояло имя Джона Мейнза, и Джо еще повезло, что ему доверили рекогносцировку местности, пусть и за свой счет. Он надеялся, что приобретет какое-никакое влияние, если продемонстрирует готовность помогать, а то и найдет пару мест, которые не только понравятся Восу, но и позволят снять фильм в соответствии с видением самого Джо.

Он не стал себя баловать и выбрал дешевый отель, обращенный фасадом к Ньиве-Маас. Впрочем, эту реку из его номера на четвертом этаже почти не было видно, но, если вытянуть шею, можно было разглядеть характерный силуэт моста Эразма. Местные называли его Лебедем, но Джо казалось, что он больше похож на обглоданную вилочковую кость. У лебедей есть вилочковые кости?

Номер был обставлен аскетично. Может, палец и не испачкался бы, если провести им по стене или полу, но все было каким-то засаленным, с намеком на глубоко въевшуюся грязь. Джо быстро распаковал свою спортивную сумку и положил потрепанный томик «Затаившегося ужаса и других историй»{139} в бумажной обложке, изданный «Пантер букз», на прикроватный столик. Он проверил электронную почту и написал Восу, что прибыл в Роттердам и приступает к делу.

Он пошел в сторону центра. Вряд ли там найдутся подходящие места, но ему нужно было прочувствовать город. Он знал, что Роттердам совсем не то, что Амстердам или хотя бы Антверпен. Во время войны город был стерт с лица земли. Его возвели заново из любимых материалов двадцатого века — стекла и стали, но торгово-деловой центр вполне мог бы принадлежать центральным районам Англии или вымирающим франкоязычным городам Валлонии.

Он зацепился взглядом за фигуру наверху безымянного куба из хрома и дымчатого стекла. Руководствуясь не то гордыней, не то велением свыше, Энтони Гормли отлил множество слепков собственного тела{140} и как-то постепенно примелькался. Достаточно было доли секунды, чтобы узнать фигуру этого лондонского скульптора.

Рассеянно размышляя о том, что фигура Энтони Гормли делает на крыше офисного здания в Роттердаме, Джо пошел дальше. Он остановился у книжного магазина и, как обычно, изучил содержимое витрины, прежде чем зайти. Джо обожал книжные магазины. Его влекла их непредсказуемость. Его книга не всегда стояла на полках, но ведь порой она там была!

В этом магазине нашлось свежее голландское издание детективного романа Джо под названием «Амстердам». Он погладил обложку и ненадолго впал в задумчивость, как всегда в подобные моменты. Подумать только, что до экранизации еще так далеко — так далеко!

Выходя из книжной лавки, Джо заметил еще одну высокую прямую фигуру на плоской крыше блестящего безымянного здания в паре сотен метров дальше по дороге.

Когда Вос купил права на книгу, Джо решил, что экранизация не за горами, но одна задержка следовала за другой. У Воса был любимый режиссер, который отвергал всех предложенных сценаристов. Джо попросил своего агента показать Восу три полнометражных сценария, которые он написал в стол, но агент пояснил, что Вос и его режиссер ищут сценариста с хорошим послужным списком. Тогда Джо предложил написать сценарий по лавкрафтовскому «Псу»{141}, права на экранизацию которого также принадлежали Восу, но получил тот же ответ. Поэтому он и поехал в Роттердам искать подходящие пустыри и зловещие кладбища.

На Вестзедейке — бульваре, ведущем на восток от центра, — Джо наткнулся на Кюнстхал, художественную галерею из стекла и стали, на металлической террасе которой расположилось еще несколько Гормли в разных позах. Лежа, сидя, согнувшись пополам. За стеклянными стенами галереи виднелись другие фигуры. Две фигуры, отличавшиеся только размером, смотрели друг на друга сквозь стекло. Та, что внутри, казалась выше. Скорее всего, обман зрения.

Джо пропустил оригинальную выставку Гормли в Лондоне, когда чугунные слепки тела художника появились на крышах столицы. Оставив Кюнстхал за спиной, он заметил очередную фигуру на углу крыши Медицинского центра Эразма. Он поймал себя на том, что начал специально их высматривать. Вероятно, в этом и заключалась цель Гормли — изменить взгляд на мир. Залезть в голову и щелкнуть переключателем. Общественное искусство по своей природе вездесуще, неизбежно, навязчиво. Хорошо ли это? Действительно ли работы Гормли представляют собой «радикальное исследование тела как сосуда воспоминаний и источника преобразований», о чем Джо некогда прочел на сайте художника? Или они говорят лишь о нем? Лишь о Гормли? И даже если так, важно ли это? Говорит ли роман Джо лишь о Джо? И кто осмелится сказать, что эссе Лавкрафта ограничены его личным опытом?

Джо поднялся до середины Евромачты, когда у него зажужжал телефон. Пришло сообщение от Воса. Вечером в Роттердам приедет Джон Мейнз, сценарист. Вос посоветовал им встретиться, обменяться идеями.

Джо нахмурился. Он поднялся до верха и вышел на смотровую площадку, но, вместо того чтобы спокойно любоваться панорамой города, то и дело поглядывал на вездесущую фигуру, примостившуюся на перилах над его головой. Он пытался придумать, как избежать встречи с Мейнзом. Он потерял телефон и не получил сообщение Воса. Детский сад. У него не было времени. Еще хуже.

Он взглянул на запястье. Оставалось еще несколько часов.

У подножья Евромачты Джо нашел пустое пожарное депо и заглянул в запотевшие окна. Посреди бетонного пола лежал перевернутый красный пластмассовый стул. Рядом с ним валялся одинокий ботинок. Джо сделал пару снимков и пошел дальше. Примерно в километре к северу начиналась Ньиве-Бинненвег, полная независимых музыкальных магазинов, дизайнерских бутиков, типографий и секс-шопов. На этой длинной улице, протянувшейся с востока на запад в западной части города, можно сделать отличные кадры. В начале улицы Джо сфотографировал собачью парикмахерскую «Doggy Stijl»[7]. По соседству располагался магазин с менее двусмысленным названием «Fetish Store»[8]. Несколько лавок пустовали. Чем больше он удалялся от центра, тем больше было закрытых магазинов, а также лавок со всякой экзотической едой и сомнительных заведений, торгующих дешевыми чемоданами и рулонами пестрого линолеума.

Со времен Лавкрафта порт Роттердама вырос и стал крупнейшим в Европе. Джо не задавался вопросом, почему покойный автор выбрал его местом действия своего рассказа. Вряд ли Лавкрафт бывал в Голландии. Описания Голландии вообще и Роттердама в частности были настолько общими, что могли бы относиться к любому портовому городу. Спасибо Восу уже за то, что он решил снимать фильм в Роттердаме, а не в Халле, Харидже или даже на восточном побережье США.

Джо продолжал идти на запад и оказался в одном из портовых районов. Холодная длань Северного моря запустила свои обрубленные пальцы в пустырь, исчерченный заброшенными рельсами. Старинные пакгаузы порядком обветшали в здешнем сыром климате. Новые здания из гофрированного металла, размером с футбольное поле, распластались среди жесткой травы и неистребимых желтых цветов. Между одним из этих безымянных зданий и концом длинного узкого канала со свинцовой водой валялись ржавые механизмы, похожие на брошенный конструктор, — тросы, шарнирные соединения, лебедки, шкивы. В любом другом месте города они сошли бы за образчик современного искусства, здесь же были артефактами механизации былых времен. В двадцать первом веке они годились разве что на реквизит для фильма ужасов.

Работы Лавкрафта не раз экранизировали, порой успешно, и отнюдь не только Стюарт Гордон{142}. Хотя, конечно, в основном он. Джо в точности не знал, какой фильм собирается снимать Вос — артхаусный или коммерческий. Опустив фотоаппарат, он заметил за механизмами какую-то тень.

Испытав прилив адреналина, он вытянул шею, но ничего — и никого — не увидел.

Джо в замешательстве пошел прочь. Вдали заскрежетал переключаемой передачей контейнеровоз, выполняя сложный разворот. Чуть слышно пищал сигнал заднего хода другой машины, заезжавшей на погрузочную площадку.

До того как в 2005 году с уличной проституцией было покончено, Кейлевег была центром портового квартала красных фонарей. Если бы Джо не прочитал об этом накануне поездки, нипочем бы не догадался. На Кейлевег практически не было признаков жизни. Вдоль улицы выстроились серые коробки складов и заброшенные конторы, занимавшиеся экспортом и импортом. Из трубы завода рядом с главной дорогой тянулся грязный шлейф сернистого дыма. Джо обратил внимание на обшитое голубым гофрированным металлом здание чуть дальше по Кейлевег. Придорожную стену украшало христианское граффити: «JEZUS STIERF VOOR ONS TOEN Wij NOG ZONDAREN WAREN»[9]. Главный вход в здание находился за высокими воротами. Высокими, но вполне преодолимыми. Джо подошел к грязным окнам и заглянул внутрь, приставив ладонь к глазам козырьком. Обычная история: перевернутые стулья, стол без ножек, компьютерный монитор с разбитым экраном, сдернутые со стены жалюзи. Перекрученные голубые рейки жалюзи торчали во все стороны, как некая постэкологическая растительность.

Неплохое место для съемок.

Как и пустырь с заброшенными рельсами вдоль Вир-Хавенс-Страт.

Джо медленно пошел обратно в город, фотографируя подходящие места. Он снял даже несколько ветряных мельниц, на случай если Воc захочет угодить любителям традиций.

Он вернулся в гостиницу, принял душ и проверил почту. Воc написал, где и когда будет ждать Джон Мейнз. Джо изучил карту, вышел из гостиницы и направился на север до Ньиве-Бинненвег, на которой повернул налево. На перекрестке с Гравендейквал, где машины ныряли в гулкий переезд под Ньиве-Бинненвег, он зашел в «Dizzy Jazzcafé» и заказал бельгийское коричневое пиво. Быстро осушил бокал, повертел в руках бирдекель и заказал вторую порцию. Посмотрел на часы, осушил второй бокал, встал. Голова закружилось, пришлось ухватиться за спинку стула. Джо запоздало вспомнил, что бельгийское коричневое пиво — чертовски крепкая штука.

В двух кварталах дальше по Ньиве-Бинненвег находился Хемрадсингел — большой бульвар с каналом посередине. Джо встал на широкой зеленой набережной лицом к каналу, спиной к бару, где он должен был встретиться с Мейнзом. Выпрямился и глубоко вдохнул. Ему нужно было успокоиться.

— Джо! — вкрадчиво окликнули над ухом.

Он развернулся. На траве кто-то стоял, чуть расставив ноги и опустив руки. В огнях баров и клубов на ближней стороне улицы виднелся только темный силуэт; света фонарей на дальней стороне канала было недостаточно, чтобы разобрать черты лица.

Джо застыл на месте, напряженно вглядываясь. Фигура не шевелилась.

Затем из-за нее вышла тень. Человек.

— Джо! — с легким шотландским акцентом повторил незнакомец. — Не хотел вас напугать. Вернее, хотел, но… Не правда ли, забавные штуки?

Он указал на чугунный слепок, из-за которого вышел.

— К тому же их всегда можно переплавить во что-то новое. Джон Мейнз.

Он протянул руку.

— Джо.

Он все еще чувствовал некоторое замешательство.

— Я знаю.

Мейнз лукаво улыбнулся. Он был примерно одного роста с Джо. Слегка асимметричное лицо казалось то очаровательно наивным, то неприятно хитрым.

— Насыщенный день? — спросил Мейнз, откидывая темные волосы с глаз.

— Угу.

— Когда вы прибыли?

— Сегодня утром.

— На чем?

— На самолете.

— Идем?

Мейнз указал на дальнюю сторону канала.

Они перешли через канал, и Джо первым вошел в бар. В динамиках на стенах грохотала рок-музыка. Они сели за высокий стол в небольшой кабинке, и бармен принес пиво. Джо наблюдал за Мейнзом, который, в свою очередь, разглядывал парней в соседней кабинке. Интересно, на кого они похожи со стороны? Заметна ли разница между ними? Можно ли разглядеть драгоценный послужной список Мейнза невооруженным глазом?

Мейнз обернулся, и Джо пришлось отвести глаза. Сценарист что-то сказал, но Джо не расслышал и попросил повторить.

— Я сказал, что пока не заселился в гостиницу.

— Сейчас далеко не разгар сезона, мест полно.

— Да.

Мейнз отпил из бокала.

— Почему вы не поехали на поезде? Или на пароме?

— Что?

— Самолеты загрязняют природу. Тем более расстояние совсем невелико.

— Самолетом было дешевле.

— Это сиюминутная выгода. Надо думать о будущем.

Джо посмотрел в его глаза, похожие на темные блестящие бусинки, как у птицы. На губах Мейнза играла полуулыбка.

— Итак, что вы для меня нашли? — спросил Мейнз.

Джо помедлил. Может, уточнить, что он работает на Воса? Хотя какая разница, все равно ему не платят. Он уже собирался ответить, когда Мейнз снова заговорил:

— Джо, я знаю, вы хотели сами написать этот сценарий, но нам надо работать вместе.

— Да, конечно, — крикнул Джо во внезапной тишине между песнями.

Парни из соседней кабинки посмотрели на них. Джо выдержал их взгляд и повернулся к Мейнзу.

— Конечно, — повторил он. — Вот, смотрите.

Он протянул Мейнзу телефон, на который делал фотографии, и Мейнз пролистал их.

— Прекрасно.

Судя по тону, он вовсе так не считал.

— Пожалуй, я рассчитывал увидеть нечто более атмосферное.

Джо постарался сдержать раздражение:

— Наверное, немцы об этом не думали, когда бомбили этот город к чертовой…

Он умолк.

В бар вошла очередная компания молодых парней. Джо не слишком разбирался во внешних признаках принадлежности к той или иной социальной группе, тем более в чужих странах, но заподозрил, что Мейнз притащил его в гей-бар. Один из новоприбывших посмотрел на Джо, перевел взгляд на Мейнза и внимательно изучил татуировки на предплечьях шотландца.

— Есть хотите? — спросил Мейнз.

— Я с утра ничего не ел.

— Давайте поищем, где перекусить.

Они встали со стульев, и у Джо снова закружилась голова. Ему действительно нужно поесть, и как можно скорее.

Они зашли в тайский ресторан. Джо улыбнулся официантке, но она не сводила глаз с Мейнза.

— Я вам вот что скажу. В ваших интересах написать приличный сценарий, — с нажимом произнес Джо, пока официантка наливала им очередное пиво «Singha». — Не какое-нибудь дерьмо.

Мейнз засмеялся.

— Я не шучу. Например, каким будет время действия? Наши дни?

— Время не играет роли. Эта история могла произойти когда угодно. Уверен, вы считаете так же. Кладбищенские воры всегда плохо кончают.

— Я надеюсь, это не дурацкий костюмированный фильм?

— Я же говорю, это история вне времени.

— Да чтоб вас!

Выходя из ресторана, Мейнз сунул чаевые прямо в руку официантки, и Джо показалось, что она сжала его кисть в ответ.

Джо хотелось одного — выпить пару стаканов воды и завалиться спать, но у Мейнза были другие планы. Он недавно прочитал о каком-то клубе рядом с Центральным вокзалом и непременно хотел его посетить.

— В меня больше не влезет, — поморщился Джо.

— Да ладно тебе. Это новый клуб, и я хочу на него посмотреть. Не могу же я пойти один!

«Почему? — хотелось крикнуть Джо. — На кой хрен я тебе сдался?»

Но он лишь ссутулился, уступая.

— Вот и славно! — Мейнз хлопнул его по спине. — Молодчина! Идем!

Они шли по улицам, уклоняясь от велосипедистов. Джо знал, что совершает ошибку, но еще не знал, насколько большую.

Они дошли до Вест-Крёйскаде. Ночной клуб «WATT» располагался между сквером и азиатским ресторанчиком. Рядом с клубом было припарковано несколько десятков велосипедов. Посетители сплошной рекой текли в клуб под неусыпным надзором вышибал. Джо и Мейнз вошли в двери.

Они расположились у барной стойки в ожидании, когда их обслужат.

— Стаканы изготовлены из утильсырья, — сообщил Мейнз.

— Угу, — буркнул Джо.

Бармен откупорил две коричневые бутылки и наполнил два пластиковых стакана.

— Для смыва в туалетах используется дождевая вода, — продолжил Мейнз.

— Потрясающе, — с подчеркнутым равнодушием произнес Джо.

— Все лампочки светодиодные. Возобновляемые источники энергии.

— Ты поэтому сюда рвался?

На лице Джо застыла гримаса отвращения.

— Но самое замечательное вот что…

Мейнз повернулся и указал на танцпол, случайно коснувшись плеча соседки, которая обернулась и уставилась на Мейнза и Джо.

— Совершенно новая концепция, — продолжил Мейнз, не обращая внимания на девушку, которая в конце концов отвела взгляд. — Экологически чистый ночной клуб. Танцующие вырабатывают энергию для освещения танцпола.

Джо сосредоточился на том, чтобы сохранять вертикальное положение. Он отпил немного пива из своего стакана из переработанного пластика и вспомнил кое-что, сказанное Мейнзом в ресторане.

— Ты сказал, что кладбищенские воры плохо кончают.

Джо посмотрел на Мейнза, который сидел с непроницаемым лицом.

— Но разве адаптация книги мертвеца без его разрешения — не разграбление могилы?

Джо допил пиво.

— Конечно, я и сам написал бы сценарий, если бы мне дали шанс, и все же, все же…

Мейнз посмотрел Джо в глаза, и на мгновение Джо показалось, что он одержал верх над сценаристом.

— Мне больше нравится считать это повторной переработкой, — наконец сказал Мейнз.

Джо секунду-другую смотрел в его глаза-бусинки.

— У меня есть идеи, — произнес он с видом человека, который признал поражение, но все же припрятал пару козырей в рукаве.

— Например?

— Майк Нельсон{143}.

— Художник-инсталлятор?

— Он много работает с заброшенными зданиями, а Воc советовал уделить им особое внимание. И к тому же Нельсон обожает Лавкрафта. Даже назвал одну свою инсталляцию «Памяти Говарда Ф. Лавкрафта». Пусть в данном случае он всего лишь процитировал посвящение из рассказа Борхеса{144}, но разве стал бы он это делать, не будь он поклонником Лавкрафта?

— И что ты предлагаешь?

— Пригласить его в качестве художника-постановщика. Я говорил об этом с Восом. Знаешь, что он ответил? «Художник-постановщик должен быть прежде всего постановщиком, а не художником».

Мейнз, похоже, решил сменить тему:

— Если не ошибаюсь, Вос приобрел права на экранизацию твоего романа?

Джо кивнул.

— Ты же понимаешь, что успешная экранизация Лавкрафта увеличит шансы на экранизацию твоей книги?

Джо еще раз кивнул.

— По ней можно снять отличный фильм, — добавил Мейнз.

— Ты ее читал? — не удержавшись, спросил Джо.

— Вос дал почитать.

Джо переполняли противоречивые чувства. Если Вос дал Мейнзу почитать его книгу, возможно, он хочет, чтобы тот адаптировал ее для кино, и хотя Джо предпочел бы написать сценарий самостоятельно, в конечном счете главное — увидеть фильм на большом экране, чье бы имя ни значилось в титрах.

Неожиданно для самого себя Джо взял еще пару пива. Какого черта, он уже и так мертвецки пьян! Он повернулся, чтобы передать стакан Мейнзу, но сценариста рядом не оказалось. Спина его куртки мелькала в толпе — он пробирался на танцпол.

Джо уставился на стаканы в своих руках.

Остаток вечера засосало в водоворот грохочущей музыки, пульсации в висках, мигающих огней. Джо пожимал кому-то руки, что-то кричал, видел какие-то силуэты. Время стало резиновым, ощущения отрывочными, восприятие — обманчивым. Бредя обратно в гостиницу, он ощущал такую обособленность от остального мира, что казался себе то непомерно огромным, то крошечным по сравнению с окружающими предметами. Но в основном он ничего толком не сознавал. Бывали, впрочем, и мгновения ясности, словно кадры из забытого фильма. Гигантский белый лебедь моста Эразма, сияющий на фоне ночного неба. Каблук, застрявший между трамвайных рельсов именно в тот миг, когда первый утренний трамвай со скрежетом вывернул из-за поворота. Гостиничный номер. Джо прислонился к закрытой двери, не понимая, как здесь оказался. Он смотрел на свое отражение в зеркале туалета, не вполне уверенный, что это действительно его отражение. Он напомнил себе, что именно так должен выглядеть пьяница, и принялся пить воду из-под крана. Наконец он лег в кровать, глядя на дверь, и ему привиделась очередная чугунная фигура Энтони Гормли. Истукан стоял в его комнате спиной к двери.

Джо медленно просыпался в липкой паутине страха и отрицания. В его голове мелькали образы прошлой ночи. Татуированная плоть, стробоскопы, алые вспышки. Кто-то схватил его за пах. Полный рот зубов. Пульсирующие светодиодные огни кинетического танцпола. Мост Эразма. Фигура Гормли в гостиничном номере.

Через открытое окно доносился гул машин и катеров. Город просыпался.

Зная, что скоро предстоит искупать свои грехи в обнимку с унитазом, Джо посмотрел на дверь. Фигуры, которая привиделась ему перед сном, там не было, и все же в том углу комнаты что-то было неладно. Он закрыл глаза, но тут же открыл их, чтобы голова перестала кружиться. На стене было что-то, чего там не должно было быть. К горлу подкатило, и Джо выбрался из кровати, совершенно голый. Чтобы попасть в туалет, нужно было протиснуться между изножьем кровати и противоположной стеной. Дверь была дальше, слева. На полу что-то лежало, не то манекен, не то кукла в человеческий рост, не то детский рисунок ржаво-красной краской. Пол, стены и изножье кровати были сплошь забрызганы красной краской, но Джо было нужно в туалет. Он склонился над унитазом, против воли вспоминая, что лежало на полу. Ему хотелось одного — выблевать все лишнее, прочистив организм. Когда его вывернуло во второй раз, в лобной части сгустился маленький комочек боли. Через несколько мгновений боль набрала силу. Джо знал, что должен выйти из туалета и еще раз посмотреть на пол между стеной и изножьем кровати, но ему не хотелось этого делать. Он был испуган и не понимал, что происходит. Должно быть, это просто рисунок, а может, там и вовсе ничего нет, обычная галлюцинация, как та фигура перед сном.

Джо повернулся и выглянул за дверь туалета. Среди фиолетовых и синих ромбов пестрого постельного покрывала ясно виднелись потеки и брызги грязно-коричневого цвета.

С колотящимся сердцем Джо подполз к двери и заглянул за угол. Он несколько секунд смотрел на то, что лежало на ковре, после чего вернулся в туалет и его вывернуло еще раз.

Он вспомнил, как Мейнз в начале вечера говорил, что пока не заселился в гостиницу. Они вернулись вместе? Или Мейнз пошел следом и он — Джо — впустил его? Или Мейнз вломился в его номер? Фигура, которая привиделась Джо, была сценаристом, а не очередной чугунной копией Гормли? Или Мейнз уже валялся на полу, когда Джо лег спать, и это сделал тот чугунный истукан?

Нелепая идея, но не более нелепая, чем предполагать, будто это Джо исполосовал тело сценариста ножом. В нем было сложно узнать не только Мейнза, но человеческое существо вообще. В жилах почти не осталось крови, вся она впиталась в ковер и покрывало или забрызгала стены артериальным узором.

Джо осмотрел свои руки. Чистые. Возможно, слишком чистые. На теле не было никаких следов.

Джо тщательно оделся. Осторожно обошел тело, вышел из номера и спустился на первый этаж. Выходя из гостиницы, он взглянул на администраторов за стойкой, но они даже не посмотрели в его сторону.

Он шел на запад по Ньиве-Бинненвег, пока не отыскал нужные магазины, и вернулся в гостиницу с рюкзаком, в котором лежали крепкая ножовка, зазубренный нож, чистящие средства, обтягивающие резиновые перчатки и большой рулон герметизируемых пакетов для заморозки. Стоя перед зеркалом в лифте гостиницы, он представлял, каким его видели парни в баре, когда он кричал на Мейнза. Вспомнил официантку в ресторане, которая подошла к их столику, как раз когда Джо задал Мейнзу жару, и девушку у барной стойки в «WATT». Что было дальше, Джо не помнил. Он мог натворить что угодно, и кто угодно мог это видеть.

Лифт прибыл на четвертый этаж с металлическим звоном. Джо вышел и прошел несколько шагов до своего номера. Оказавшись внутри, он вывалил содержимое рюкзака и разделся до трусов. Он засунул свой айпод под резинку трусов и вставил наушники в уши. Закольцованный «Роттердам» группы Githead. Если он больше никогда не сможет слушать Githead — так тому и быть. Точно так же он не может больше слушать «Astral Weeks» — после болезненного расставания с Мэри из Донегола — или Cranes. Он был на концерте Cranes в Клэпеме перед смертью отца и с тех пор, какой бы их альбом ни ставил, мгновенно возвращался в то утро, когда мать позвонила, чтобы сообщить ужасную новость.

Джо убрал с дороги полотенце и коврик для ванной, затащил тело в туалет и засунул в ванну, не слишком беспокоясь о потеках крови на полу и стенке ванны. Он встал над ванной с ножовкой в руке и внезапно представил, как Вос мог бы снять его сейчас с точки зрения трупа. Джо помедлил, взял полотенце и закрыл им голову и верхнюю половину туловища Мейнза.

Для начала нужно было срезать остатки одежды. Он бросил их в раковину и начал пилить левое запястье под татуировкой. Встретив сопротивление, ножовка легко рассекла плоть. Кровь потекла из разреза к кисти, и у Джо заскользила опорная рука.

«Какой прекрасный день!» — раз за разом восхищалась вокалистка в наушниках.

На лучевую кость ушло не меньше пяти минут, и еще около минуты на локтевую. Отняв одну из кистей, Джо испытал своего рода мрачное удовлетворение, но от усилий весь взмок, и у него болела голова. В состоянии обезвоживания он не мог себе позволить тратить драгоценную влагу на пот.

Он знал, что впереди еще много работы, и, если он будет — из страха — откладывать самую сложную часть, это делу не поможет. Он присел на пол туалета, чтобы немного отдышаться. Джо знал, что ему предстоит предпринять. Это необходимо, чтобы выжить.

«Какой прекрасный день!»

Передохнув, Джо побрел к ванне. Он перегнулся через бортик и отвел край полотенца, чтобы открыть шею. Прижал зазубренный край ножовки к нежной коже под кадыком. Чуть надавил, и зубья впились в кожу. Выступили алые бисеринки крови. Джо приналег на пилу и вытянул руку. Взад и вперед, взад и вперед. Свободная рука, которой он упирался в грудь, то и дело соскальзывала.

Это заняло несколько минут. Он не смотрел на часы. Казалось, прошла целая вечность. Джо на ощупь запихал голову в пластиковый пакет из магазина на Ньиве-Бинненвег, перевязал горловину шнурком Мейнза — вот оно, повторное использование! — и сунул мешок в раковину.

Теперь будет легче. Просто безымянный труп.

«Какой прекрасный день!»

За следующие пару часов Джо не раз хотелось опустить руки. Подобное занятие бесчеловечно. Если он доведет дело до конца, то утратит право называться человеком. Даже если его не посадят, ему больше не знать покоя. И все же каждый раз он говорил себе, что твердо намерен выжить. Да, он совершает преступление, но это единственное преступление, в причастности к которому он уверен.

Уборка помещения заняла больше времени.

Ближе к вечеру Джо спустился к стойке регистрации, чтобы заплатить по счету. Рюкзак висел за спиной, раздувшаяся сумка, с которой он приехал, — на плече. Оказавшись на улице, Джо остановился и обернулся. Он пересчитал этажи и нашел свое открытое окно. Повинуясь импульсу, Джо направился обратно к гостинице. Между мостовой и стеной отеля была неухоженная клумба. Джо поставил ногу на край клумбы, якобы чтобы завязать шнурок, и вгляделся в проплешины между кустами. В глубине клумбы, среди прочего мусора, под стеной лежала разбитая коричневая бутылка. Джо ухватил ее за горлышко, сунул в наплечную сумку и пошел прочь.

На пустыре в конце одного из доков за Кейлевег, вдали от посторонних глаз, он развел небольшой костерок из мусора местного происхождения. Когда огонь немного разгорелся и занялись древесные отходы, собранные рядом с доком, Джо вытащил из сумки порванную и пропитанную кровью одежду Мейнза. Он бросил тряпки в огонь и добавил к ним бумажник Мейнза, из которого уже извлек все полезное. Разбитую бутылку — может, пивную бутылку из «WATT», а может, и нет — он зашвырнул в док.

Самое главное осталось позади. Удовлетворенный, Джо оставил костер догорать и пошел обратно в центр. Рюкзак по-прежнему давил ему на плечи своей тяжестью.

На автобусной остановке напротив одной из вездесущих фигур Энтони Гормли, которая несла караул на крыше какого-то здания, Джо поймал автобус в Европорт и сел на паром в Халл по билету Мейнза. Он подумал, что сценарист его бы одобрил. Контролеры проверяли не только билеты, но и паспорта, чего Джо не предусмотрел. У него подскочил пульс, на лбу выступила испарина, но проверка оказалась весьма поверхностной, и Джо жестом пригласили на корабль. Он устроился на корме и с облегчением сбросил рюкзак. До отплытия оставался час. Он смотрел, как темнеет небо и разгораются цветные огни порта, набирая силу и глубину. Огромные ветряные турбины медленно крутились в легком бризе, словно вентиляторы, охлаждающие раскаленный пустынный воздух инопланетного города будущего. Гигантские краны, присевшие над доками, напоминали насекомых-мутантов, которые возвышались над крошечными человеческими фигурками, перебегающими от одного конуса оранжевого света к другому. Высокие и тонкие факельные вышки казались жертвенными свечами, посвященными неведомому богу. Вдали светились спальные кварталы на окраине города. Жизнь продолжалась.

Скоро паром снимется с якоря и заскользит мимо фантастических верфей и портальных кранов, огромных хранилищ и плавучих причалов. Он медленно оставит позади эти низинные видения и войдет в холодную реальность Северного моря, где никто не услышит тихий всплеск за бортом в одинокие ночные часы.

Манящий Провиденс Джонатан Томас Перевод А. Килановой

Джонатан Томас — автор множества рассказов, опубликованных в «Fantasy and Terror», «Studies in the Fantastic» и других журналах. Его первый сборник рассказов, «Истории из большого черного дома» (Stories from the Big Black House, 1992), стал букинистической редкостью; второй сборник, «Ночной зов и другие истории» (Midnight Call and Other Stories), был опубликован в 2008 году издательством «Hippocampus Press».

Еще месяц назад Джастин полагал, что никогда не вернется сюда, но вот он здесь — тридцать лет и несколько зашедших в тупик карьер спустя — ни больше ни меньше как «почетный выпускник». Память его не подвела — комната и вправду напоминала больничную палату с выкрашенными в унылый стерильно-белый цвет, подобно множеству других галерей, стенами. Выставка фотографий Джастина «Обреченная красота: последнее слово» приехала в Провиденс на две недели, прежде чем отправиться в Бостон и Филадельфию.

Начав с простых фотографий покосившихся красных амбаров, со временем он стал снимать через поляризационный фильтр мелкозернистые, обработанные нитратом серебра изображения чарующих пейзажей, зданий и деревушек, предназначенных под снос. Его работы задели чувствительную струнку общественного сознания, принеся Джастину гранты, статьи в «Нью-Йорк таймс», интервью на Национальном общественном радио и контракты на съемку календарей. Меж тем ирония организации выставки в здании, построенном на месте прелестного особняка, явно ускользнула от профессоров, съехавшихся выпускников и студентов, благослови, Боже, их неиспорченные сердца. Если альма-матер хочет выставить его напоказ как успешного выпускника, он как-нибудь переживет поток славословий. Да, здание факультета искусств Листа за прошедшие годы совсем не изменилось, разве что призрак Говарда Филипса Лавкрафта вряд ли явится сегодня вечером.

По правде говоря, Джастин больше не бывал в здании после того случая. Он работал в кампусе ночным сторожем в счет платы за обучение и с тех пор отказывался нести вахту в этом здании, даже не скрывая почему. А что толку скрывать? Он видел то, что видел, и юношеский максимализм подсказывал ему резать правду-матку. Да, он действительно изучал биографию Лавкрафта для своей диссертации по сравнительному литературоведению, посвященной писателям-фантастам с местным колоритом, и знал, что старинный особняк Лавкрафта выдернули с корнем и перетащили вверх по холму{145}, чтобы освободить место для здания Листа. Нет, он не был под кислотой, как утверждали скептики, изобретающие «разумное объяснение» любому контакту со сверхъестественным. К счастью, в те годы подозрения в употреблении наркотиков не делали человека парией, иначе вся университетская братия перессорилась бы. Довольно и того, что во всех пересказах, которые Джастин краем уха слышал на вечеринках, фигурировал ЛСД; еще неприятнее было напрямую выслушивать все ту же историю про «одного торчка» от незнакомых собеседников.

В любом случае Джастин не был под наркотиками и прекрасно запомнил, как все было. Примечательно, что призрак повел себя, в точности как ему полагалось. В полночь Джастин обходил здание дозором, облачившись в мешковатую синюю форму, и вошел в ту самую комнату, где через много лет устроили выставку его работ. Рельсовые светильники были выставлены на минимальную мощность и едва рассеивали мрак; окон в помещении не было.

Из темноты кто-то вылетел и чуть не столкнулся с Джастином, но в последний момент развернулся и быстро зашагал прочь. Джастин разинул рот и встал как вкопанный. Нарушитель еще раз подошел к нему и умчался. Со второго раза Джастин разглядел короткие волосы с пробором слева над высоким лбом, тонкие губы — рот казался маленьким при сопоставлении с внушительным подбородком — и сухопарую фигуру в костюме тридцатых годов, белой рубашке и черном галстуке. Сходство с фотографиями Лавкрафта на пожелтевшей газетной бумаге, сделанными в неформальной обстановке, было бесспорным.

Выражение лица выходца с того света, как и его стремительная походка, говорило о смятении и ужасе. Вполне естественно для человека, который оказался в унылом зале вместо своей уютной гостиной, для человека, который никогда не верил в потусторонний мир и вот внезапно стал одним из его обитателей. Дрожа, Джастин достал фонарик из чехла на поясе и кротко (он надеялся, что еще и сочувственно) спросил: «Что вы здесь делаете?»

Звуковые волны, должно быть, развеяли сгусток эктоплазмы. Взволнованный Лавкрафт больше не появился из тени. Мечущийся луч фонарика подтвердил, что в галерее никого нет. Джастин выскочил за дверь как ошпаренный и остановился, лишь чтобы запереть замок дрожащими руками. На этом его единственное столкновение с мистикой закончилось.

На открытии не было никого из его педагогов или однокашников. Вот и прекрасно! Вряд ли ему придется выслушивать городские легенды о себе самом. Однако из-за бесплатного вина бесчисленные выпускники — степенные и немолодые или неприлично юные — то и дело заводили с ним нудные запанибратские беседы. Джастин сердечно благодарил собравшихся за пустые похвалы, даже когда какая-то похожая на цаплю вдова с энтузиазмом пожала его руку и воскликнула во весь голос: «Какие милые картинки!» Он не видел смысла скрывать, что живет в горах Катскилл и не собирается на завтрашний «важный матч» с Принстоном, потому что терпеть не может американский футбол. Или что он остановился на Бенефит-стрит в викторианской гостинице типа «ночлег и завтрак» — в точности такой старомодной и претенциозной, как можно подумать, хотя и чрезмерно роскошной, на его вкус. Он путешествует с семьей? О нет, он дважды впопыхах женился и на досуге развелся. «У нас оказались кардинально разные стандарты и ценности, — пояснил он, — но разошлись полюбовно. Бывшим женам хватило совести не вымогать алименты. К счастью, детей у нас нет!» Не казался ли Джастин слишком грубым? Какая разница, лишь бы не пришлось слушать, как подвыпившие родители хвастаются достижениями своих отпрысков. В конце концов, он и сам налегал на вино и уже начал мечтать, чтобы призрак Лавкрафта явился и заставил этих обывателей прикусить языки.

А вот и человек, с которым Джастину нужно переговорить! Доктор Палаццо, глава факультета изобразительных искусств, обласканный журналом «ARTnews» и его глянцевыми собратьями, вошел в двери в сопровождении таких же разряженных гостей. Коренастый доктор Палаццо, облаченный в бирюзовый костюм-тройку с желтым галстуком и щеголяющий волнистой серебряной шевелюрой, слишком роскошной, чтобы быть натуральной, производил впечатление нахрапистого дельца. Он хотя бы карандаш когда-нибудь в руки брал? Не живописец, а какой-то губернатор оккупированных территорий! Джастин собрался с духом и растянул губы в улыбке. Он в последний момент согласился втиснуть эти две недели в маршрут выставки в обмен на оплату проживания. В противном случае фотографии отправились бы на склад в Бостоне или Филадельфии, а Джастину как раз надоело бездельничать дома. В изобилующих опечатками электронных письмах директор галереи уверяла, что компенсация будет перечислена, как только Палаццо поставит подпись, но после целого дня в городе Джастин хотел лично в этом удостовериться.

Джастин отловил Палаццо и представился. Палаццо без особого энтузиазма поздравил его с открытием выставки. Он явно спешил перейти к разговору с более важными собеседниками. Джастин максимально тактично изложил свое дело, размышляя о том, что обсуждаемой суммы не хватило бы и на один ботинок этого надутого щеголя. Палаццо отмахнулся, посоветовав обсудить деньги на мелкие расходы с директором галереи.

— Она направила меня к вам, — с едва заметной насмешкой возразил Джастин.

— Я не могу решить вопрос прямо сейчас.

Да неужели? Денег в заднем кармане Палаццо наверняка хватит на эти «мелкие расходы», еще и останется.

— Давайте я зайду к вам в офис утром в понедельник. В какое время вам удобно?

Джастин еле успел подавить отрыжку.

— Договоритесь с моим секретарем.

Палаццо умчался прочь, прежде чем Джастин успел сказать что-то еще.

Директор галереи все это время маячила на противоположной стороне зала, но Джастин не хотел еще больше испортить ей вечер. Она была вся в мыле. С выпученными глазами и прилипшими к потному лбу темными кудряшками, она разрывалась между сотовым телефоном и мелочным контролем за туповатыми студентами в форме официантов. Доктор Палаццо меж тем вел дружеские беседы с избранными, как будто в зале никого больше не было. Джастин осушил очередной пластиковый бокал шабли, выскользнул за дверь и направился вниз по холму на Бенефит-стрит.

Он проснулся весь в поту под флисовым одеялом. Между мягким пуховым матрасом и шипящим радиатором, включенным на всю мощь еще до Дня Колумба, царила не только жара, но и атмосфера упадка. Джастин подумал, что был чуточку слишком жесток к вчерашним гостям и даже к доктору Палаццо. Разве они виноваты, что пошли иным путем и по-другому смотрят на жизнь?

Цифровые часы на прикроватном столике показывали не так уж много времени. Еще можно успеть позавтракать. Джастин скатился с постели, чумазый и пошатывающийся, как и полагается после бог знает какого количества пластиковых бокалов. В столовой внизу никого уже не было, но официанты еще не начали убирать шведский стол. Джастин взял сразу три чашки кофе на случай, если потом не будет, круассаны и апельсиновый сок. Кофе во второй чашке был еле теплым, но со своей задачей справился. Вычурная обстановка перестала казаться настолько противной, и Джастин мужественно признал, что гостиница, конечно, непомерно дорогая, зато притягивает клиентов, без которых могла бы превратиться в один из экспонатов его выставки. Он был рад обнаружить, что Ист-Сайд практически не изменился, по крайней мере, то, что он успел увидеть, и даже «Сэндвичи у Джеффа» по-прежнему работают на противоположной стороне улицы. Или раньше они были «У Джо»?

Джастин мудро взял с собой приличную цифровую камеру, чтобы извлечь максимум пользы из навязанного отдыха. Владельцы гостиницы сочли встречу выпускников особым случаем и обязали его забронировать три ночи, что оказалось весьма кстати с учетом встречи утром в понедельник. Повинуясь порыву, Джастин направился на юг по замечательно сохранившейся Бенефит-стрит и на первом перекрестке с крупной улицей заметил белую картонку, прикрепленную скотчем под дорожным знаком «Поворот налево запрещен». На картонке большими черными буквами было написано «Шатер выпускников». Изогнутая стрелка указывала на Уотерман-стрит. При виде слова «шатер» Джастину представился цирк, и, хотя шансы на это были невелики, он решил сходить посмотреть, что к чему.

Улица обогнула унылый послевоенный кампус Школы дизайна, здание Листа, старинную Большую лужайку университета, и на углу торговой Тайер-стрит нашлась вторая табличка с призывом пройти еще один квартал, где оказался указатель на север. Джастин поморщился при виде винилового сайдинга на старинных стенах, дисгармонирующего с окрестностями, а затем улыбнулся. На небольшом городском лугу Пемброк-Филд и вправду возвышался цирковой шатер. Связки красных, белых и коричневых воздушных шаров трепетали у входа в шатер и на ограде из сетки-рабицы.

Иллюзия цирка развеялась, как только Джастин оказался в толпе веселящихся выпускников, бредущих сквозь ворота. Он словно снова оказался на открытии галереи, только здесь было намного больше народа да плюс еще младенцы в колясках. Парень в костюме мультяшного медведя позировал для фотографий со счастливыми парочками. При виде кривляющегося маскота Джастин невольно подумал: «Коп под прикрытием», и это его позабавило. На большинстве свитеров и пиджаков висели таблички с именами; из-за столов доносился оживленный галдеж — пикник перед игрой был в самом разгаре. Жизнь в «Пабе выпускников» кипела, и Джастин придушил мелькнувшую было мысль запить завтрак кружкой пива.

Собравшиеся веселились, да и флаг бы им в руки, но чем глубже Джастин погружался в праздничную атмосферу, тем сильнее его сердце сжимала тоска одиночества. Он получил степень магистра в этом университете и имеет полное право здесь находиться, более того, его пригласило руководство факультета! Но он не чувствовал себя «почетным» гостем и подозревал, что директор галереи подпортила отношения с Палаццо, устроив эту выставку. Он также подозревал, что рано или поздно на его унылую физиономию обратят внимание и попросят его удалиться. Джастин не нуждался в стороннем подтверждении своей непринадлежности этому миру. На улице ему сразу стало легче дышать.

Он вернулся на Тайер-стрит и в смятении огляделся по сторонам. Черт бы побрал его яркие воспоминания! На месте ряда классических викторианских особняков с мансардными крышами, резными карнизами и так далее выросло общежитие с красно-зеленым кирпичным фасадом, словно собранное из кубиков «Лего» ребенком-тугодумом. Джастин пошел по Тайер-стрит и немедленно об этом пожалел. Он вспомнил букинистический магазин, печально известный скупкой краденых коллекций, и слесарную мастерскую, исправно поставлявшую незаконные дубликаты ключей от комнат в общежитии для бесчисленных студенческих интрижек, и крошечную лавчонку, в которой ворчливый восьмидесятилетний старик торговал просроченными йогуртами и насмехался над неженками, которые боятся какой-то серой плесени. Эти и другие заведения с яркой индивидуальностью канули в Лету. Им на смену пришли безликие сетевые магазины одежды и рестораны, от претенциозных до низкопробных, но достаточно богатых, чтобы осилить наверняка заоблачные арендные платежи. По улице фланировали разряженные обеспеченные бездельники. Во времена Джастина их было намного меньше. В нем теплилась надежда, что магазин грампластинок, пиццерия и парочка других семейных предприятий еще на плаву, пока не подошел срок возобновления аренды. Обнаружив новое поколение попрошаек перед круглосуточным магазином, он несколько приободрился, но тратить деньги на милостыню не стал. Улица, словно сошедшая со страниц рассказов Дэймона Раньона{146}, какую Джастин знал в дни беззаботной юности, практически утратила свою неряшливость и бунтарский дух. Это самое мягкое, что он мог о ней сказать.

За пределами торговой зоны Тайер-стрит выглядела еще хуже. На карте воспоминаний Джастина теснились прелестные домики, популярное кафе для завтрака, магазин одежды, специализировавшийся на вышедших из моды вечерних нарядах, и бакалейная лавка на углу — кажется, «Кабанья голова». Прогресс, наука или капитализм, если в данном случае между ними есть какая-то разница, проехались по ним асфальтовым катком, и на обломках университет возвел гигантские бараки лабораторий и разукрашенные бункеры переполненных общежитий. Джастин еще больше пожалел, что выставил свои работы в этом непомерно разросшемся кампусе. Слава богу, что Лавкрафт не видит эту унылую архитектурную сыпь. Или видит? Что такое призрак и о чем он может знать, что может наблюдать? Погрузившись в подобные раздумья, Джастин вернулся в тихую гавань Бенефит-стрит. Теперь он был уверен лишь в том, в чем был уверен с самого начала: той ночью в Листе он не принимал никаких галлюциногенов.

Сэндвичи в меню «У Джеффа» носили имена незнакомых Джастину местных знаменитостей. Он захватил с собой «Антуанетту Даунинг»{147} и прошел несколько кварталов на север до уединенного старого кладбища за величественной епископальной церковью. Эдгар По обхаживал здесь Сару Хелен Уитман, а Лавкрафт, кажется, свою невесту Соню. Джастин попытался возродить традицию однажды ночью со своей будущей первой женой, но какая-то лишенная чувства юмора старушенция высунулась в окно над церковным двором в обнимку с визгливым мопсом и пригрозила вызвать копов, чтобы «не пугали приличных людей до полусмерти». Джастин уселся на плоском саркофаге на дальней стороне кладбища и спокойно пообедал. Насколько он знал, лишенная чувства юмора старушенция упокоилась где-то рядом.

Вернувшись в гостиницу, он проспал до вечера под флисовым одеялом и даже не вспотел. Он открыл глаза в сумерках, когда очертания предметов смягчились, но мрак еще не сгустился. Снов он не запомнил, но был твердо уверен, что ему что-то снилось. Точнее говоря, у него в памяти отложилось, что нечто нарушило его сон и, как водится, изменило ход событий. Горничная? Незваный гость? Он настороженно оглядел комнату и включил прикроватную лампу. Сумка и вещи, разложенные на комоде, выглядели нетронутыми. Сверхъестественной жути, которой якобы должно сопровождаться явление призрака, также не ощущалось. Если за ним кто-то и наблюдал, то не иначе как голуби на подоконнике.

Что ему сейчас требовалось, так это покинуть номер и прогуляться, желательно в направлении ужина. Послеобеденное безделье вроде бы никак не способствовало повышению аппетита, однако голодные спазмы и нервное возбуждение гнали его за дверь. Ист-Сайд уже достаточно расстроил его сегодня. Он схватил фотоаппарат и направился на запад в полной уверенности, что отлично поужинает на Федерал-Хилл.

К счастью для Джастина, огромная гостиница «Холидей-Инн» на дальней стороне деловой части города служила отличным указателем, своего рода приветственной стелой. Пересекая деловой район, он чувствовал себя крысой в водном лабиринте{148}. Самые, казалось бы, надежные ориентиры развеялись как сон. Жалкие три десятка лет стерли с лица земли эстакаду, мемориал Гражданской войны, крупный универмаг, автовокзал и просторный флигель университета штата. Бурча себе под нос, Джастин лавировал между торчащими как бельмо на глазу свежеиспеченными высотками и пришел в несказанный восторг, наконец очутившись перед голой коробкой отеля. Он зашел в него, хотя вроде не собирался, и спросил равнодушного администратора насчет свободных номеров в понедельник. Якобы нет проблем. Все ученые типы, слетевшиеся в город на женский хоккей или что там, завтра выезжают. Джастин сказал, что, возможно, вернется. Администратор хрюкнул и снова закопался в сборник судоку.

Четырехлапая арка, подобно жирному кресту на карте, ныне отмечала начало Атуэллс-авеню. В качестве замкового камня красовалась здоровенная бронзовая шишка или, может, ананас. Джастин возликовал при виде «Старой кантины» и «Голубого грота», которые хранили столько сладостных воспоминаний и по-прежнему преуспевали, но еще больше его обрадовал теплый свет из окон недорогого ресторанчика «У Анджело». Обитый жестью потолок, глянцевые белые столы и меню, прибитые к большим квадратным столбикам и похожие на таблицы для проверки зрения, вероятно, ничуть не изменились с 1971 или даже 1931 года. В 17:30 Джастин уселся за стол и заказал колбаски, перец, картошку фри и бокал домашнего красного вина у бойкой официантки, которая назвала его «дорогушей». В колбасках не было ни комков жира, ни хрящей, прозрачная кожица словно сама отскакивала от перцев, а картошка фри явно попала на кухню прямо с грядки. Бургундское тоже было неплохим. Джастин постучал по дну бокала, стряхивая в рот последние капли, удовлетворенно отодвинулся от стола и подумал: «Вот это по мне! И нечего тут усложнять». К тому же он успел до вечерней толкотни! Джастин оставил щедрые чаевые и пошел дальше по Атуэллс.

Время от времени он в замешательстве замедлял шаг. Что случилось с некогда монолитным итальянским кварталом? Какой трикстер воткнул в него совершенно неуместные лавки с китайской и карибской едой навынос, кофейню неохиппи, индийский ресторан? И куда двигаться дальше? Вечер только начался. Джастин вспомнил, что в паре кварталов расположено одно из лавкрафтовских мест, которое он упомянул в своей магистерской работе. Быть может, историческое общество наконец повесило на нем мемориальную доску.

Джастин все прибавлял и прибавлял ходу, пока не увидел силуэт церкви с крошечным двором. Он вгляделся и хмыкнул. Не то! Слишком новая и слишком ухоженная для страшных историй. К тому же он прошел слишком далеко. Он давно перевалил через вершину холма и был на полпути в Олнивилл, если память не подводит. Эту церковь, в отличие от места действия рассказа, вряд ли видно из окна Лавкрафта на Колледж-Хилл.

Джастин пошел назад. Как он умудрился проскочить мимо церкви? При виде небольшого сквера на углу Саттон-стрит у него появилось неприятное чувство. Тротуар переходил в небольшую площадку с пепельно-серым диском в центре. Джастин принялся разбирать выгравированный текст при свете фонаря и к третьей строчке разозлился настолько, что не стал дочитывать. Основанная в 1875 году католическая церковь Святого Иоанна играла важную роль для «разных этнических групп» и занимала видное положение в истории местного рабочего класса.

А затем в 1994 году ее просто взяли и снесли. Некие неизвестные Джастину личности разбили на этом месте сквер и передали его в «дар городу».

Джастин с отвращением перевел взгляд с площадки и сохранившихся церковных ступеней на пыльный круг с бордюром по периметру и редкими пятнами жухлой травы. На внешней стороне круга стояла некрашеная скамейка со сломанными рейками. Слева от нее из земли торчали два похожих на поганки бетонных стола с шахматными столешницами. Вокруг одного стола стояли три бетонных стула, вокруг другого — четыре. Уродливая мебель была покрыта толстым слоем рыжей краски, отчего еще сильнее казалось, будто ее умыкнули из какой-то забегаловки. Стало быть, уже в девяностых Провиденс, этот заповедник четких границ и литературного наследия, докатился до такого. Впрочем, стоит ли трепать себе нервы из-за неправильно расставленных приоритетов других людей?

Проволочная ограда за скамейкой отмечала границу сквера. За ней стояли три дома: бежевый с плоской крышей, голубой со скатной крышей и зеленый с шатровой крышей. Мощный фонарь между верхними окнами голубого дома освещал парк неожиданно ярко. Кто-то вынырнул из густой тени за шахматными столами и бросился прямо на Джастина. Не хватало только, чтобы его еще и ограбили!

Джастин в изумлении молчал, у него подкосились ноги при виде человека, который внезапно развернулся и вновь скрылся в темноте. Он не тронулся с места, когда беспокойный призрак Говарда Филипса Лавкрафта снова вылетел из тени и настойчиво поманил за собой с расстояния вытянутой руки, прежде чем вернуться в тень. Когда Лавкрафт подошел в третий раз, профессиональные рефлексы побудили Джастина поднять камеру, сбросить крышку с объектива и включить серийную съемку. У него дрожали руки, но, по крайней мере, автоматическая вспышка не отпугнула Лавкрафта, как когда-то отпугнул голос Джастина. Более того, привидение задержалось чуть дольше и поманило настойчивее. Возможно, на этот раз с ним удастся поговорить. Джастин продолжал снимать, его руки уже не так дрожали. Он смотрел через видоискатель на несчастное лицо Лавкрафта, искренне жалел его и не мог подобрать слов. И все же он не собирался следовать за призраком в слепую неизвестность. Лавкрафт, казалось, еще больше опечалился, ушел и в четвертый раз не вернулся.

Джастин опустил камеру и смущенно огляделся по сторонам. Пешеходов поблизости не было, а случайный автомобилист промчался мимо, как будто не заметил ничего необычного. К тому же, когда привидение перестало метаться туда-сюда и оборудованный датчиком движения фонарь погас, погрузив сквер за церковными ступенями в тревожный и таинственный мрак, Джастин наконец заметил, в какие трущобы забрел.

Разумеется, Джастин был в смятении и замешательстве. Он наклонился, пошарил по мостовой, каким-то чудом нашел отброшенную крышку объектива и внезапно осознал, что умирает от голода, как будто вовсе не ужинал, и к тому же изнывает от предвкушения, словно некая давняя мечта должна вот-вот исполниться. Но что может сравниться с явлением призрака? Он понятия не имел и заключил, что странное предвкушение — лишь обман чувств, вызванный голодом и взвинченными нервами.

Когда он вернулся в «У Анджело», основная толпа уже схлынула. Он присел за тот же столик, и бойкая официантка отметила, что, наверное, ему очень понравилась кухня. Он выбрал самое сытное блюдо — ньокки, а к ним ботву брокколи, баклажан под пармезаном и полграфина красного вина. Официантка просияла, как будто обжорство достойно восхищения, и назвала его «милым». Если по нему и было заметно, что он повстречался с призраком, она не придала этому значения.

Кстати, о призраке… Джастин тонул в водовороте эмоций — смятения, негодования, любопытства, беспокойства, волнения… И все же его мысли то и дело возвращались к определенным деталям увиденного. Расправляясь с едой, он размышлял о том, что эктоплазматический Лавкрафт без труда пересек город, но по прибытии повторил в точности те же движения, что в здании Листа, за исключением единственного жеста. Может, привидения и склонны повторять одни и те же действия, но это объяснение кажется слишком поверхностным.

К тому же на месте Лавкрафта Джастин не стал бы назначать встречу на Саттон-стрит. Конечно, церковь Святого Иоанна имела для него какое-то значение как место действия рассказа, но, насколько Джастину было известно, Лавкрафт видел ее только с расстояния в несколько миль. Рядом с домом было множество более значимых для него мест. Почему бы не материализоваться в одном из них? И почему именно Джастин? Да еще и дважды? Чего бы ни хотел беспокойный дух, имелось множество людей, которые куда больше подошли бы ему в качестве помощников. И тем не менее ему не доводилось слышать, что Лавкрафт являлся кому-то еще.

Джастин уставился на три чистые тарелки и пустой графин. Он мог бы поклясться, что все было вкусно, однако совершенно не помнил саму трапезу. Он поглощал еду как одержимый. К счастью, никто из посетителей не смотрел на него с осуждением.

Он купил канноли, чтобы подсластить обратный путь через деловой район. Начинка из рикотты вытекала сквозь трещины в тесте, и когда он наконец сообразил, что может посмотреть фотографии призрака на экране камеры прямо сейчас, на ходу, у него были перемазаны руки. Не зря он потратился на цифровую камеру! Он еле удержался от того, чтобы не испачкать дорогую игрушку липкими руками. Вернувшись в гостиницу, он тщательно вымыл и вытер руки, но после этого у него едва хватило сил, чтобы раздеться и завалиться в кровать, как будто у него внезапно кончился завод. Возбуждение последних часов схлынуло. Снимки подождут.

Наутро в комнате было жарко, почти душно, и в воздухе стоял противный запах горелой плесени, который Джастин отнес на счет старинного парового отопления. Он проснулся с острым чувством своей непринадлежности, чуждости всему вокруг — эхом того чувства, которое он испытал на Пемброк-Филд, но сейчас, все еще полусонный, он связал это с непомерной жарой. Возможно, владельцы пытаются его выжить, включив отопление на полную катушку? Он приоткрыл окно и обнаружил, что батарея под ним ледяная. Батарея в ванной тоже не грела. Возможно, тепло просочилось сквозь пол? В этих старинных зданиях еще и не такое бывает. Зато раннее пробуждение оставляло ему много времени для завтрака. Весьма кстати, учитывая, что вчерашний волчий голод вернулся. Так что чем скорее он покинет номер, тем лучше. Он вышел за дверь, прихватив фотоаппарат, и обнаружил, что в коридоре стоит лютый холод. К счастью, плесенью здесь не пахло.

На последнем лестничном пролете перед вестибюлем Джастин услышал характерный рокот автоцистерны. Немолодая женщина с короткими рыжими волосами, облаченная в мешковатый зеленый свитер, повернулась к нему от приоткрытой передней двери. Джастин решил, что она входит в число владельцев гостиницы, поскольку женщина извинилась за то, что в печи ночью кончилось топливо.

— Пустяки, ничего страшного, — бросил он на ходу.

Джастин застолбил место рядом со шведским столом и набросился на яйца, бекон и сосиски, положенные ранним пташкам. Он раз за разом наполнял тарелку, объедая менее расторопных постояльцев. Чтобы пресечь на корню любые замечания насчет чрезмерного аппетита, он без нужды сердито глянул на дежурного — рассеянного парня с козлиной бородкой.

Между подходами он упорно разглядывал последнюю серию фотографий, как будто надеялся высмотреть на них то, что хотел увидеть. Если верить бесполезной камере, Лавкрафт был всего лишь галлюцинацией. Его не оказалось ни на размытых, ни на резких снимках. Зато фонарь на голубой стене прямо-таки бросался в глаза. Он состоял из трех ламп в форме перевернутого треугольника и на детальных снимках горел ярко, даже ослепительно, хотя вчера Джастин спокойно на него смотрел. Любопытно, что три части фонаря четко выделялись на снимке, даже если остальная часть кадра была смазана. А на последних снимках лампы и вовсе увеличились в размерах — или же как-то незаметно приблизились. В любом случае они нарушали все законы оптики, но на более глубокий анализ у Джастина не доставало терпения. Он рассеянно разглядывал содержимое кастрюль с подогревом, которое неуклонно таяло. Можно было бы забросить еще несколько порций в бездонную яму, но последние две ничуть его не насытили. Он нетерпеливо вскочил, не в силах дальше здесь оставаться.

Сегодняшняя утренняя прогулка разительно отличалась от вчерашней. Джастин шел на север по Бенефит-стрит явно не с развлекательной целью. Он пока не был уверен, с какой именно, но не собирался больше поддаваться ностальгии или разочарованию. Четыре чашки кофе сами по себе не объясняли того нервного напряжения, которое вынудило его пуститься в путь, и он прошел с полмили мимо элегантных георгианских и федеральных особняков{149}, прежде чем осознал, что безотчетно ведет какой-то поиск. В месте, где Бенефит сливалась с Норт-Мейн и впереди лежали лишь унылые новые торговые центры, сборные дома и «центры профессиональных услуг», Джастин повернул направо, на Олни-стрит. Он не сказать чтобы оценивал окружающие здания, а просто чувствовал, что многие из них не годятся для его целей, в чем бы последние ни заключались. На оживленном перекрестке с Хоуп-стрит он с радостью обнаружил, что «Лепешки тортилья», некогда единственное мексиканское бистро в городе, до сих пор работает спустя треть столетия. Джастин дернул ручку двери, и не из ностальгии по старым добрым временам. Самое время попробовать еще раз позавтракать. Увы, бистро еще было закрыто.

Он побрел дальше, в район неоколониальных особняков, вычурных викторианских вилл, чопорных бунгало и ветхих трехэтажных зданий, которые до сих пор отличались более яркой индивидуальностью, чем все, построенное после рождения Джастина. Лишь оказавшись в глубине terra incognita широких авеню и претенциозных «поместий», он сообразил, что Лавкрафт или его бестелесное подобие имеет какое-то отношение к этой загадочной миссии. Гораздо более остро он осознавал, что уже пора обедать, а вокруг лишь помпезное запустение по части ресторанов.

Джастину казалось, что он не ел целую вечность. Наконец он наткнулся на оживленную артерию с солоноватой рекой Сиконк на востоке и кучкой разнообразных заведений на западе. Она казалась смутно знакомой, и на подходе в голове Джастина вспыхнули слова «Уэйленд-Сквер», слегка запылившиеся за тридцать лет неупотребления. Когда-то здесь теснились «элитные» магазины для потомственной денежной аристократии, но сейчас Джастин видел лишь одно: черную с желтым вывеску «Пиццерия Минервы».

Мрачный тощий тип за кассой скрипуче предложил Джастину садиться на любое место. Из-за столика перед широкими стеклянными окнами открывался прекрасный вид на залитую солнцем улицу. Прихожане явно не считали это место подходящим для воскресного обеда, и выпускников тоже не было видно. Несколько младших школьников, приехавших, судя по форме, на соревнования по бегу и прыжкам, обедали вместе с родителями, и больше никого в зале не было.

Джастин изучил меню в поисках чего-то более или менее мясного и выбрал сэндвич с говядиной и сыром. Повинуясь все тому же неясному томлению, он уставился на экран над зеркальной стойкой. Звук был отключен, и работники пиццерии явно забыли про телевизор, иначе давно переключили бы канал. Показывали рыбалку на кипарисовом болоте где-то в южных штатах — на редкость занудный образчик борьбы человека с природой. Тем не менее Джастин не сводил глаз с экрана, пожирая сэндвич. Он не заметил, кто принес заказ. Набивая рот, Джастин то и дело возвращался мыслями к показанной крупным планом наживке, которая ходила туда-сюда под самой поверхностью усыпанной листьями воды. Где-то он это уже видел. Неуловимое сходство не давало покоя. Он отложил сэндвич и задумался.

Наконец его осенило, и у него на мгновение закружилась голова. Мнимый Лавкрафт точно так же ходил туда-сюда как на привязи, точно так же манил за собой. Если он и правда был призраком, то им, похоже, кто-то управлял, но кто и ради чего? Лавкрафт — либо его кукловод — звал Джастина за собой. Та же скрытая сила нарочно или случайно пробудила в Джастине волчий голод и заставила его бесцельно бродить по городу. Он не осмелился строить дальнейшие предположения без дополнительных данных. Он и так был в расстроенных чувствах.

Он уже было поднес ко рту сэндвич со стейком и сыром, но заставил себя положить его на тарелку и уставился в окно, пытаясь перестать думать о еде и сосредоточиться. Единственным возможным источником информации, имеющим отношение к Лавкрафту, двум местам, где Джастин видел Лавкрафта, и их истории, был рассказ Лавкрафта. Но где его раздобыть и как он, кстати говоря, назывался? Джастин разглядывал витрины на противоположной стороне улицы, как будто надеялся прочесть в них ответ. Внезапно он расхохотался и в два счета прикончил остатки сэндвича и пригоршню чипсов, исполнившись новой решимости. Каменный фасад бывшего почтового отделения украшало веерообразное окно. Вычурными строчными буквами — по одной на каждой трапециевидной панели — было написано «Книги для очкариков». Джастин подошел к кассе, не дожидаясь, пока принесут счет, и совсем было выскочил за дверь, но вернулся и сунул двадцать бумажек по одному доллару под свой стакан с водой. Если ему не сидится на месте, возможно, получится направить эту маниакальную энергию в полезное русло.

Он взбежал на крыльцо книжного магазина и попытался взять себя в руки. Ни к чему пугать людей театральным появлением! В магазине оказалось неожиданно просторно для букинистической лавки. Прелестная девушка с длинными черными волосами работала за стойкой — наверное, собирала почтовые заказы. Она провела его к отделу ужасов — отдельному шкафу в дальнем углу. Невероятная удача! На верхней полке, рядом с томиками Толкина в суперобложках, стояла антология Лавкрафта.

— Похоже, вы нашли, что искали, — сказала девушка.

Джастин купил книгу и спросил, нельзя ли почитать ее где-нибудь в уголке. Девушка покачала головой:

— Мы открыты до шести.

Приглядевшись, Джастин понял, что она просто констатировала факт. Два бородатых тюфяка сидели в мягких креслах у журнального столика, уткнувшись в книги. Они напоминали усоногих рачков. Джастин устроился в обитом зеленым шифоном парикмахерском кресле у задней стены. Он старался сохранять внешнее спокойствие, хотя изнывал от нетерпения.

Повинуясь чутью, он начал листать поздние рассказы и не прогадал. Аллюзия на Федерал-Хилл привела его к рассказу «Скиталец тьмы». Джастин решил прочесть его внимательно, несмотря на возбуждение, чтобы ничего не пропустить. Если вкратце, сюжет заключался в том, что уроженец Среднего Запада, поселившийся в Ист-Сайде, случайно вступил в мысленную связь с враждебным пришельцем, изучая следы деятельности некой жуткой секты в заброшенной церкви на Атуэллс-авеню. Джастин уже читал этот рассказ, но очень давно, так что ничего не помнил. К тому же теперь он испытывал к нему отнюдь не академический интерес и реагировал на текст совершенно иначе.

Время от времени ему приходилось останавливаться и любоваться уютным светлым интерьером, чтобы помешать торопливому разуму прийти к преждевременным выводам. То, что главный герой боялся «некоего существа, обещавшего бесконечно преследовать его и следить за ним, никогда не принимая физического облика»[10], напомнило Джастину о незваных гостях, которые якобы наблюдали за ним во время вчерашнего дневного сна. Что же касается «некой святотатственной связи, коя, как ему чудилось, существовала между его сознанием и незримым монстром, таящимся в том храме», разве не могла она принять форму неутолимого голода и навязчивого возбуждения, которое и сейчас звало его в путь и явно шло вразрез с его желаниями?

Он продолжал продираться сквозь текст. Чем больше он старался, тем мрачнее становилась картина. Отчаяние жертвы оттого, что «богомерзкая связь с непостижимым исчадием зла укрепляется в часы сна», напомнило Джастину, какое чувство непринадлежности — и вот именно чуждости — он испытал сегодня утром; а когда герой позднее очнулся от отупляющего дурмана в церкви и вдохнул «невыносимо мерзкое зловоние, откуда на него ритмично накатывались могучие обжигающие волны», Джастин вспомнил, что в номере было нестерпимо жарко и воняло горелой плесенью, хотя печь ночью не топили. Он ощутил себя зажатым в тиски страниц и попытался выглянуть в узкое окно перед креслом, но оно было наполовину заставлено иностранными словарями и затянуто стальной решеткой от воров. К тому же из него открывался вызывающий клаустрофобию вид на соседнюю кирпичную стену. Джастин вновь углубился в книгу.

В повествовании неоднократно подчеркивалось, что зловещее существо боится света, и Джастин задумчиво кивал в знак согласия, поскольку обе его встречи с Лавкрафтом произошли в ночное время. Наконец он дошел до выдержек из дневника, в которых герой бессвязно изливал свое отчаяние перед лицом ужасной судьбы. Кульминационный образ «тройного горящего глаза» напомнил исполненному смятения Джастину о камере, висящей у него на шее, и о снимках фонаря с тремя ослепительно-яркими лампами рядом с тем местом, где стояла церковь. Эти снимки нарушали все правила формирования изображений на фотографиях. И еще вспомнилось, что фонарь странным образом погас, едва Джастин активировал вспышку! Он оторвал взгляд от книги и повернул голову к более широкому окну слева. У магазина был мощеный внутренний двор с уже увядшими цветами гортензии и пожелтевшими листьями снежного дерева. Летом здесь должно быть намного приятнее! Доживет ли он, чтобы увидеть своими глазами? Джастин поморщился. Не слишком ли хрупкое основание для подобной меланхолии?

Солнце село. Как давно он сидит в этом кресле? Лампа дневного света на потолке так и гудела с самого начала? Джастин вскочил, и у него на мгновение закружилась голова. Скрипя суставами, он на негнущихся ногах пошел к стойке, сочиняя извинение за то, что засиделся. Усоногие рачки уже покинули свои удобные кресла! Дурной знак, однако на часах над кассой было чуть меньше 17:15. Джастин немного расслабился, поблагодарил прелестную продавщицу за помощь и выразил надежду, что его затянувшийся визит никому не помешал.

— Сидите сколько хотите, только не храпите, — заверила она.

Выйдя на улицу, он сунул книгу в большой внутренний карман своей джинсовой куртки. Ему вновь нестерпимо хотелось есть и идти куда глаза глядят. «Минерва» была совсем рядом. Большая кальцоне с фрикадельками казалась наилучшим источником протеина, и к тому же ее можно было взять с собой.

Джастин пошел по Энджелл-стрит, гадая, сколько он продержится, прежде чем сорвет обертку со своего ужина. За первым поворотом над ним нависла зеленая с белым вывеска кафе-мороженого «Ньюпорт». Очередной привет из прошлого! Несколько десятилетий назад он был здесь завсегдатаем. Не надо было размениваться на пиццу, взял бы сейчас бургер и пломбир с сиропом. Он пригляделся и увидел, что от кафе осталась только вывеска. В свете фонарей было видно, что за стеклом нет ни перегородок, ни стойки, ни стульев, ни морозильных камер — ничего.

Однако в глубине магазина кто-то двигался, не обращая внимания на полумрак. Люди оживленно общались на расстоянии вытянутой руки друг от друга. Чем больше он их разглядывал, тем ярче они становились, как будто Джастину лишь показалось, что в кафе нет света, и словно приближались к нему. И вскоре уже в ярком свете перед его взором предстал изможденного вида старик во главе стола, за которым сидела стайка почтительных юнцов. На старике был темный костюм в стиле тридцатых годов, который едва не разваливался на части, и у него сохранилось достаточно тонких седых волос, чтобы сделать левый пробор. Выдающийся подбородок, тонкий рот. Старик что-то вещал и с явным удовольствием поедал банановый сплит. Длинноволосые слушатели в водолазках и джинсах клеш явно не имели отношения к современной молодежи.

Работая над диссертацией, Джастин предавался пространным мечтаниям о Лавкрафте и Энджелл-стрит, главное место в которых отводилось этому кафе. При виде трехмерного воплощения юношеских фантазий у него сжалось горло. Напротив кафе-мороженого торчал типично неуклюжий и унылый многоквартирный дом постройки пятидесятых годов, но самое ужасное заключалось в том, что ради него был снесен прелестный особняк, в котором родился Г. Ф. Лавкрафт. В грезах юного Джастина об идеальном Провиденсе Лавкрафт не скончался в расцвете лет, запоздавшие гонорары подоспели как раз вовремя, чтобы он смог выкупить дом предков, и легендарная любовь к мороженому частенько вынуждала этого хрупкого, но гениального восьмидесятилетнего старца пересекать дорогу и собирать в кафе толпу восторженных сверстников Джастина — любителей ужасов. Джастин до сих пор лелеял эту мечту, и при виде мира не просто параллельного, но давно канувшего в Лету, у него сжалось сердце от тоски и задрожала нижняя губа.

Он сморгнул слезы. Парни за столом выжидающе смотрели на него, как будто он обещал зайти на огонек, и древний старец благосклонно помахал ему рукой. Джастин сглотнул. Неужели он достоин? Но дверь наверняка заперта. Он поднялся на крыльцо и потянул за ручку. Он увидел и почувствовал, как ручка подалась, и в то же время сквозь нее просвечивала реальная дверь, которая, разумеется, даже не шелохнулась.

Джастин отпустил ручку, вздрогнул, и тоска сменилась гневом. Что было бы, шагни он в призрачный портал? Лавкрафт и его почитатели по-прежнему манили его к себе. Джастин схватил камеру, сунул в карман крышку объектива и включил вспышку. И сейчас, и прежде он видел не привидение Лавкрафта, а лишь эту бездушную куклу. Нелепо даже предполагать, что дух может стариться после смерти! И что с ним за кружок призрачных хиппи? Тот, кто дергает за ниточки, или держит Джастина за дурака, или сам не слишком умен.

Джастин поднял камеру. Сцену, скорее всего, не получится запечатлеть, но почему бы не попробовать заснять хоть что-то? И если его преследует некое чудовище, боящееся света, это самый разумный ход. Он навел камеру и сделал серию снимков. Когда он опустил фотоаппарат, в кафе снова было темно и пусто.

Голод тем не менее не унимался. Как Джастин ни старался сдерживаться, за несколько кварталов до Бенефит-стрит от кальцоне остался только жир на пальцах. Более того, при мысли, что неукротимая тяга к странствиям происходит из некоего зловещего скрытого источника, есть хотелось еще больше. Единственное, что он мог поделать, — это запереться в комнате и направить кипучую энергию в русло размышлений о сути всего с ним происходящего.

Он вымыл пахнущие мясом руки, плюхнулся в кровать, схватил пульт дистанционного управления с прикроватного столика и включил телевизор, который забормотал что-то успокоительное. Неосознанно используя телевизор в качестве связи с нормальным миром, Джастин принялся изучать снимки из кафе-мороженого.

Разумеется, он оказался на них единственным человеческим существом. Его лицо было засвечено отражением вспышки в стекле, за которым виднелись смутные очертания непотревоженной пыли среди голых стен. Открытая задняя дверь в глубине выходила на кирпичные дома в стиле ар-деко на Медуэй-стрит. По крайней мере, он так думал, но точно сказать не мог, поскольку большую часть неясного дверного проема занимали три ослепительных оранжевых диска в форме треугольника. Фонарь переместился вслед за ним на Уэйленд-Сквер!

Испытав приступ тошноты и испарины, Джастин с неким извращенным удовлетворением отметил, что жалкие пять минут в постели уже принесли свои плоды. Лавкрафт и его поклонники — всего лишь фантазии, существующие только в его голове. «Тройной горящий глаз» — реальность. И реальность, и фантазии обладали еще более навязчивым воздействием на человеческий разум или, по крайней мере, на разум Джастина, чем это было описано в книге.

Перебирая снимки, он отметил, что диски застыли на месте как бы в ожидании, но если присмотреться, то они не вписываются в дверной проем, а перекрывают его, как будто находятся намного дальше двери и в то же время внутри здания.

На последнем снимке картина резко изменилась. Как и следовало ожидать, при вспышке глаз отпрянул, но на его месте не оказалось ранее скрытой части дверного проема. В кадре парила круглая дыра, и отнюдь не пустая. Мутный мрак пронизывал некий узор, похожий на переплетенные струйки грязного дыма или волокна мышечной ткани. На страницах книги говорилось о крылатом, похожем на тучу существе, которое таилось в церкви. На фотографии можно было рассмотреть чуть больше деталей, интригующих, тревожащих, но столь же бесполезных с практической точки зрения. Разглядывая портал в невыразимо далекий и странный мир размером с отпечаток пальца, Джастин впал в странное оцепенение. У него кружилась голова, как будто он балансировал на грани физического падения в крошечное отверстие.

Надо отвести глаза! По телевизору седоусый смотритель парка читал лекцию об экологии Блэкстон-Вэлли, стоя по щиколотку в заросшем тростником болоте. Местный кабельный канал, предположил Джастин. Смотрителя сменили рыбаки, которые ловили на блесну с травянистого берега. Мысли Джастина вернулись к телевизору в пиццерии и к наживке, которая извивалась на крючке.

Каждой рыбе своя наживка, подумал он, и наживка эта зависит от нейронных сетей, генетики и еще множества факторов, о которых рыба и понятия не имеет. И конечно, не стоит забывать о настроении рыбы. Возможно, его нынешние затруднения вызваны тем, что он оказался нужным человеком в нужном настроении — в его случае замкнутым и одиноким, — транслирующим некий сигнал из нужного места в нужное время, возможно, «когда звезды встали в нужное положение», как выразился Лавкрафт. Быть может, некий удильщик, хищник, пронзающий не мили, но измерения, уловил этот сигнал? Быть может, в континууме этого удильщика первая встреча Джастина с Лавкрафтом в Листе произошла всего несколько мгновений назад? Ах, если бы вспомнить, в каком настроении он был перед той встречей! Был ли он встревожен, опечален, напряжен? Ответа он не знал. С точки зрения эмоций тот парень в мешковатой форме был все равно что незнакомцем.

Но между юным Джастином и Лавкрафтом было кое-что общее — Провиденс. Джастин никогда не встречал привидений и пришельцев в других местах. И возможно, они с Лавкрафтом принадлежали, так сказать, к одному виду рыб. Мелкие подробности, которые застряли у него в голове много лет назад, наконец пригодились! Лавкрафт писал, что в детстве видел нимф и сатиров под дубами на своем заднем дворе и именно в это время года. Если бы он попытался присоединиться к ним, возможно, его ждала бы судьба, которой Джастин с трудом избежал сегодня? Множество людей пропали навсегда без повода и признаков насильственной смерти со своих родных улиц или крылечек. Помнится, один писатель, Чарльз Форт, собрал сотни описаний подобных случаев, построив на этом карьеру.

Удильщик почти наверняка произвел впечатление на Лавкрафта, подсознательное или нет, и строчка-другая в груде корреспонденции писателя вполне может об этом свидетельствовать. В одном Лавкрафту повезло — время, место и душевное состояние ни разу не сошлись в нужной комбинации, чтобы на его пути оказались непреодолимый соблазн и дыра в пространстве. Сколь долго ему продолжало бы везти, не умри он в сорок шесть лет? Быть может, некая «проклятая тварь» в конце концов подстерегла пожилого Амброза Бирса в Мексике?{150} Или даже Чарльз Форт не рискнул бы объяснить исчезновение Бирса подобным образом?

Джастин фонтанировал идеями не иначе как по причине чуждого присутствия в голове. Обычно он уже дремал в это время. При мысли о твари, которая к нему прицепилась, у него мурашки бежали по коже. Он чувствовал себя оскверненным, нечистым, как будто у него завелись вши или грибок. Его утешало лишь то, что непосредственная опасность ему не угрожала. Как если бы барьер между мирами был тонкой коркой льда, по которой нетерпеливо расхаживал удильщик, он мог спускать приманку и подманивать добычу лишь через лунки, открывавшиеся в определенных местах в определенное время. Что касается героя рассказа, который отправился навстречу гибели во сне, существу понадобилось несколько недель, а не жалкие пару дней, чтобы обрести над ним подобную власть, даже если эти эпизоды не были лишь драматичной выдумкой Лавкрафта.

Так или иначе, ко вторнику Джастин покинет город. Хотя за выходные у него появился куда более веский повод для беспокойства, завтра предстоит уладить дело с Палаццо. В пятницу вечером оно казалось ужасно важным, но с тех пор он о нем не вспоминал. Он попробовал составить план атаки — лучше поздно, чем никогда. Необходимо заранее продумать ответы на увертки Палаццо и его секретаря. Но агрессивная энергия внезапно покинула его тело, и он уснул, не успев воспользоваться ее последними каплями, прямо в одежде поверх одеяла. Телевизор бормотал всю ночь.

Он проснулся в семь утра, как обычно. В номере наконец-то не было ни холодно, ни жарко, тем не менее Джастин не сразу вспомнил, сколько ему лет и какой на дворе год. По общественному каналу бежала лента местных объявлений под аккомпанемент музыки в стиле джаз-фьюжн. Пульт дистанционного управления так и лежал у Джастина на животе. Он переключился на так называемые утренние новости — невыносимую мешанину чепухи и чудовищных преступлений. Его терпение лопнуло на репортаже об очередной пропавшей беременной женщине и ее неверном муже, на которого пало подозрение. Джастин затруднялся определить, к какой из двух категорий относится этот репортаж. Волчий голод и нервное возбуждение отступили, словно то был странный сон, занявший весь уик-энд. Существо оставило его в покое, или звезды изменили положение. Так или иначе, стоит в последний раз позавтракать в гостинице, чтобы явиться в здание Листа сытым и накачанным кофе.

Он поел, собрался, выписался и поспешно зашагал на парковку за гостиницей. Наверное, хозяева рады его отъезду. Его потрепанный «додж» 1985 года лишь портил атмосферу, которую они пытались культивировать. И все же, несмотря на пятна серой грунтовки под облупившейся кобальтово-синей краской, несмотря на ржавчину, протянувшуюся неровной цепочкой пятен вдоль кузова от передних до задних колес, и другие косметические дефекты, старина «рам» не желал умирать, и Джастин не собирался отправлять его на свалку. Однако он впервые за много дней как следует разглядел свой фургон и вздрогнул от неожиданности, на миг увидев его чужими глазами. К счастью, это прошло, как только он сел за руль. Он выехал за ворота в похвальные 8:45.

Конечно, разговор с Палаццо стоило заранее обдумать, но вчера вечером у него не было сил, а сейчас надо было следить за дорогой. Смирившись с необходимостью импровизировать, Джастин припарковался у здания Листа. Ну и где в этом бетонном лабиринте притаился глава факультета? Юная смотрительница галереи, облаченная в дизайнерскую одежду в стиле панк, со второй попытки оторвалась от учебника по семиотике для начинающих и ответила Джастину. В здании имелся лифт, но он предпочел подняться к Палаццо на третий этаж по пожарной лестнице, — быть может, свежий воздух прочистит мозги.

Дверь рядом с номером кабинета была открыта. Вперед, в атаку! Приемная вполне могла бы принадлежать какому-нибудь стоматологу или бухгалтеру, за вычетом дорогих картин на стенах цвета слоновой кости. Среди трофеев были Рой Лихтенштейн, Бен Шан, Дэвид Хокни. Джастин остановился. Типичное показное потребление! Секретарша в роговых очках, со стянутыми в пучок каштановыми волосами казалась бы типичным синим чулком, не будь этой высокомерно-недовольной гримасы. Джастин сообщил, что ему сегодня нужно встретиться с Палаццо. Секретарша не знала, будет ли Палаццо сегодня в офисе, и не поинтересовалась, в чем заключается дело Джастина, отчего он заподозрил, что Палаццо предупредил дамочку о его визите. За закрытой дверью позади нее кто-то топал и скреб мусорной корзиной по плиточному полу. Похоже, здешние обитатели весьма невысокого мнения о нем.

Он широко улыбнулся и заявил, что подождет. У него весь день впереди! Джастин уселся в скрипучее кожаное кресло у стены, и секретарша начала сердито барабанить по клавишам компьютера. Она то и дело вздыхала. Джастин прикрыл глаза, чтобы сэкономить силы. Всем, чего он добился в жизни, он был обязан врожденному упорству, и сегодняшний день, похоже, не исключение.

Прошли томительные полчаса. Джастин подошел к столу, прочистил горло и попросил у секретарши бланк формы для возмещения расходов, на случай если Палаццо куда-то задевал форму от директора галереи. Дамочка заявила, что бланков у нее нет. Дверь за ее спиной бесшумно приоткрылась на волосок, и Джастин увидел в щели чей-то глаз. Дверь закрылась стремительно, но столь же бесшумно.

Через несколько секунд, пока Джастин продолжал сверлить взглядом дверь, зазвонил телефон секретарши. Та отвернулась от него и что-то зашептала. Потом повесила трубку, и внутренняя дверь широко распахнулась, как бы говоря: «Привет, дружище, добро пожаловать!» Неизменно отутюженный Палаццо энергично пригласил Джастина войти, но руку ему пожимать не стал.

Джастин еще даже не успел толком расположиться в кресле, когда Палаццо нанес упреждающий удар:

— Вы навестили альма-матер в исключительно волнующее время! По всему кампусу творятся великие дела, и мы с вами принимаем в них участие.

Джастин вежливо, но без особого энтузиазма кивнул в ответ. У него сосало под ложечкой от дурного предчувствия.

— Университет готовится к самому значительному расширению в своей истории благодаря весьма успешному привлечению капитала. И наш факультет также будет расширен.

— Каким это образом? Где вы найдете место? Собираетесь объявить войну соседней библиотеке?

Джастина затошнило при мысли о дальнейшем разрушении его любимого старого Провиденса. Он злился и всем сердцем сожалел, что выставил здесь свои работы.

— О, этим пусть займутся профессионалы.

Ему показалось или Палаццо хихикнул?

— В общем, сейчас на это брошены все средства. Кстати, я не нашел записей о ваших пожертвованиях.

Больше похоже на догадку, чем на результаты поиска в архиве, и догадку вполне резонную. У Джастина еще сильнее засосало под ложечкой.

— Насколько я помню причину вашего визита, — произнес Палаццо, — я сочту за личную услугу и уместный жест, если вы согласитесь отнести означенную сумму на счет пожертвования на развитие нашего факультета.

Джастин никогда еще не видел настолько неприятной заискивающей улыбки.

Спокойствие!

— Послушайте, я договорился с директором галереи. Мы заключили сделку. Это все есть в электронной переписке. Я потратил много времени и сил на то, чтобы организовать выставку в столь сжатые сроки, и ничего на этом не выгадал. Просто отдайте мне то, что должны.

— Я ничего вам не должен.

Выражение лица Палаццо мгновенно изменилось.

— Она забыла посоветоваться со мной. Действовала в обход, и не в первый раз. Вы заключили сделку с ней, не со мной. Я нашел бы, что повесить на стены галереи на эти две недели.

Джастин пожал плечами и развел руками:

— Это не мои проблемы. Я принял ее обещания за чистую монету.

— Что ж, она злоупотребила вашим доверием. И это именно ваши проблемы.

Палаццо достаточно было бы чуть шевельнуть лицевыми мышцами, чтобы выражение его лица превратилось в злорадную гримасу.

— Вы шутите, наверное. Кстати, а где директор галереи? Я хотел бы выслушать ее объяснения.

— Она сказалась больной.

Джастин не удивился бы, если бы Палаццо солгал, но это было похоже на правду.

— И полагаю, вы уволите ее, как только она выздоровеет? Если еще не уволили.

— О нет, зачем же так грубо. Ее контракт почти на исходе. Мы просто не станем его возобновлять.

Ну конечно, не дай бог, поползут слухи о раздорах на факультете изобразительных искусств!

Палаццо невольно подсказал Джастину следующий ход. Si le geste est beau, как говорят французы{151}. Вообще-то, ему не оставалось ничего другого, кроме как спросить прямо:

— Так вы оплатите мой гостиничный счет или нет?

— Я же ясно сказал — нет!

Джастин вынудил благообразного доктора Палаццо затрястись от злости. Быть может, именно вспыльчивый нрав привел Палаццо на вершину бюрократической карьерной лестницы?

— Прекрасно.

Джастин неторопливо встал. Он чувствовал необходимость вести себя достойно, хотя больше всего ему хотелось — и он был в полном праве это сделать — недвусмысленно послать Палаццо к черту. Когда Джастин заговорил, Палаццо окончательно утратил хладнокровие и заорал, чтобы он убирался, но Джастин был полон решимости высказать все то, что давно вертелось у него на языке, и плевать, слушает Палаццо или нет.

— Видите ли, док, для некоторых людей настоящее есть сумма прошлого, как если бы прошлое служило своего рода источником вдохновения. Для других же настоящее всего лишь символизирует сколь можно более полный разрыв с прошлым, и чем меньше истории путается под ногами у бизнеса, тем лучше. Очень жаль, что в таком городе вы и вам подобные занимают столь высокое положение.

Красный, задыхающийся Палаццо с выпученными, полными злобы глазами на мгновение утратил дар речи.

— До вас дошло хоть слово? — спросил Джастин.

Палаццо набрал воздух в грудь для очередной тирады, но на этот раз перевес был на стороне Джастина.

— Катитесь вы к черту, — подытожил он, вышел легкой походкой и подчеркнуто неторопливо закрыл дверь до щелчка, после чего с новой силой ощутил собственную вульгарность и ничтожность.

Секретарша таращилась на Джастина, как будто он только что взорвал плотину.

— Ну, сегодня он задаст вам перцу, — предсказал Джастин.

Лишь оказавшись на лестнице, он понял, что его колотит крупная дрожь.

Он остановился у галереи. Беглая мысленная инвентаризация показала, что в фургоне есть достаточно чистые одеяла и полотенца, чтобы замотать фотографии. Он снял со стены и сложил стопкой три фотографии размером 18 на 24 дюйма, прежде чем к нему подскочила смотрительница.

— Все в порядке, я автор этих работ, — заверил он.

— Вы уверены, что так и нужно? Я думала, выставка закончится еще только через неделю или две.

Экая зануда, несмотря на розовый ежик на голове!

— Если вы беспокоитесь, позовите Палаццо. По правде говоря, я буду только рад этому.

Она больше ничего не сказала и испарилась. Джастин снял еще одну фотографию и задумался, сможет ли унести сразу четыре. Он успел сходить к фургону, вернуться и решить, что лучше носить партиями поменьше, к тому времени как в дверях появились Палаццо и смотрительница. Палаццо свирепо велел ей удалиться и прийти сюда через час. Затем он ворвался в галерею и завопил, благоразумно держась подальше:

— Какого черта вы творите? Это недопустимо! Что скажут люди, когда увидят голые стены?

Джастин мрачно посмотрел на него:

— Считайте это вотумом недоверия. Я опасаюсь оставлять вам свои работы. Вы выказали к ним весьма пренебрежительное отношение.

К тому же, следует признаться, ему хотелось поскорее навсегда убраться из города, где его поджидала нелепая смерть, когда звезды примут «нужное» положение.

— Да вы представляете, насколько это непрофессионально?

Джастин равнодушно покачал головой:

— Пожалуй, я готов оставить их под залог. Весомый. Но больше ничем помочь не могу.

— Вы требуете денег? Что за ребячество! Да это же шантаж!

— Я смотрю на это иначе.

Джастин потянулся к очередной фотографии, но остановился, когда Палаццо вылетел из комнаты. Пошел за охраной кампуса? Чтобы устроить сцену с заламыванием рук выставляющемуся фотохудожнику и «почетному выпускнику»? Вряд ли.

А затем в галерее погасли все лампы. Света из дверного проема не хватало, чтобы хоть немного разбавить чернильный мрак. Джастин предположил, что Палаццо тянет время, и решил подождать в темноте. Ситуация патовая. Скоро Палаццо придется отвечать на вопросы, почему в галерее темно и что Джастин делает там один внутри. Джастину было не привыкать чувствовать себя глупо, а вот Палаццо наверняка нет. Серьезный недостаток в подобных обстоятельствах!

Мрак уже не казался таким непроглядным. Глаза начали привыкать. Нет, дело не в этом, ведь он по-прежнему не видел своих фотографий на стенах. И все же по комнате постепенно разливалось сияние, как будто кто-то едва заметно поднимал яркость ламп, обнажая поверхности, сходившиеся под прямыми и острыми углами и терявшиеся где-то на горизонте далеко за задней стеной галереи. Волчий голод снова пробудился, как будто никогда и не затихал, а лишь на время затаился в глубинах подсознания. Джастин был готов сожрать Палаццо — дайте только повод!

А еще его терзала тоска по тому, что обрело глубину и резкость в нежных сумерках. Джастин стоял на поросшем мхом сланцевом уступе лицом на запад. Никакого здания Листа вокруг, никаких многоэтажных домов, уродующих силуэты западных холмов на алом фоне, и даже массивное здание суда в неоколониальном стиле на Бенефит-стрит рассыпалось рядами старинных фронтонов и мансардных крыш. Самым высоким зданием — около пяти этажей — был банк Больничного треста в форме перевернутой скобы, видневшийся на другой стороне канала. Немногочисленные электрические вывески подсвечивали кирпичные и каменные фасады в деловой части города, но разобрать отсюда можно было только вывеску отеля «Старая колония». Золотой купол Конгрегационалистской церкви на Уэйбоссет-стрит мягко сиял в лучах заката. Фонари должны были зажечься с минуты на минуту.

Пред ним лежал старинный Провиденс его грез, болезненно прекрасный после выходных в «дивном новом Провиденсе». Лавкрафт на этот раз не явился, что и неудивительно. То был Провиденс школьных дней Лавкрафта, и поскольку Джастин не мог представить Лавкрафта ребенком, эта версия писателя не могла материализоваться. В любом случае это был невероятно прекрасный город, и Джастин мог провести в нем остаток своих дней, надо было только спуститься.

В то же время он сознавал, сколь коротким будет этот остаток и что незримый глаз космического удильщика, несомненно, устремлен на него. Он запоздало понял, сколь хитроумно удильщик отпустил леску на нужную длину, дав рыбе иллюзию свободы, позволив бесцельно тратить силы, в то время как крючок оставался в ничего не чувствующей губе.

И все же Джастин нетерпеливо переступал с ноги на ногу. Его страстная тяга к городу была неотделима от голода существа, считавшего Джастина едой, и он не мог выдернуть нематериальный крючок — точно так же, как рыба не может отрастить руки и освободиться самостоятельно. Чем втайне занималась тварь, когда леска провисла? Какие механизмы привела в действие, чтобы Джастин вновь оказался в здании Листа в темноте?

Вопреки здравому смыслу, он уже оторвал от земли левую ногу, когда в голове эхом прозвучала фраза из рассказа Лавкрафта: «Я — это оно, и оно — это я». Чувствует ли, понимает ли это «оно» тягу Джастина к сотворенному им миражу, подобно тому как Джастин чувствует его голодные спазмы, его тревогу из-за того, что Джастин еще не угодил в сеть, а пообедать удается так редко? Хочет ли Джастин утолить этот нестерпимый голод? Ему достаточно всего лишь быть съеденным!

— Может, выйдете уже и начнете вести себя разумно?

Вспышка гнева Палаццо застала Джастина врасплох и привела в замешательство. Его голос звучал так четко и так близко, но разве это возможно, ведь Джастин фактически находится в другом мире.

— Что вы здесь делаете?

Палаццо так завелся, что не смотрел по сторонам, а может, снаружи казалось, что в галерее по-прежнему темно. Но Джастин скоро узнал, что другие могут видеть то же, что и он. Палаццо стоял рядом с ним и в ужасе таращился то на север, то на юг, то на запад, то на восток.

— Где мы? Что за чертовщина здесь творится?

Джастин, несмотря ни на что, криво улыбнулся:

— Это Провиденс.

Палаццо пришел в еще большее смятение:

— А где наше здание? Где все, что произошло за последние сто лет? Куда девался весь прогресс? Все, чего мы достигли! Это ужасно! Почему ты улыбаешься, сукин ты сын?

Джастин собирался сообщить Палаццо, что это всего лишь иллюзия, но передумал. Пусть сперва придержит язык!

Палаццо никак не мог взять себя в руки. Он начал бормотать о том, что же делать, как все исправить. Джастин мог бы предложить ему выйти из комнаты или сделать пару снимков со вспышкой, но к чему утруждаться? И разве станет Палаццо слушать такое ничтожество, как он? В любом случае любопытно, что Палаццо так легко поддался сверхъестественному влиянию и принял открывшуюся его взору картину за чистую монету. Возможно, у него было слишком много других забот, чтобы утруждать себя критическим мышлением. Там и сям начали разгораться пунктирные линии фонарей.

Джастин понял, что именно произошло дальше, только потому, что это как бы произошло и с ним тоже благодаря соприкосновению разумов где-то в горних высях. Когда ходишь по какой-то поверхности, всегда рискуешь поскользнуться, особенно если сильно переживаешь. Любителей подледной рыбалки отделяет от весьма неприветливой среды всего один неосторожный шаг. И вот мягкие сумерки идиллического Провиденса Джастина мгновенно сменились густым мраком. В сером северном небе повисло угольно-черное пятно, на первый взгляд похожее на Луну во время затмения, но усеянное не кратерами, а бледными звездами размером от острия булавки до картечи. То было небо родного мира удильщика, показавшееся в прорехе пространства, через которую тройной глаз взирал на наш мир и посылал свои видения, пока не случился какой-то сбой. Если бы Джастин в тот самый миг моргнул, то вообще ничего не успел бы заметить, потому что уже в следующее мгновение тяжелый удар потряс невидимый пол галереи, вызвав дребезжание невидимых фотокартин на стенах, и прореху в пространстве заполнила жуткая реснитчатая масса, которая начала пузырем вдавливаться внутрь комнаты. При контакте с атмосферой она сперва порозовела, затем раскалилась докрасна.

Это заняло всего несколько секунд. Джастин закашлялся от нарастающей вони горелой плесени и жженой мертвой плоти и содрогнулся, услышав протяжный нечеловеческий вой, который лился в его уши и одновременно звучал в голове, а также извергался из его собственного рта. Звук был искажен, как будто прошел через дешевый микрофон. Окружающий мир продолжал мерцать, тусклый призрак давно ушедшего Провиденса то выступал из темноты, то исчезал.

Затем Джастин разобрал еще один звук. Палаццо продолжал бормотать в том же ритме и темпе, но бормотать какую-то бессмыслицу и очень громко. Может, это и бессердечно, но с плеч Джастина словно свалился тяжкий груз, тугая пружина в груди раскрутилась. Безумие Палаццо спасло Джастина от подобной же участи. Окружающий хаос не просто плод воображения Джастина. Он может не сомневаться в собственном рассудке и не обязан его лишаться!

Существо вырвалось из вакуумной прослойки между измерениями, освободив проход между мирами. Звуковой удар сбил Джастина с ног, стены темной комнаты задрожали, и все его фотографии слетели на пол под звон бьющегося стекла. Зловонный воздух засвистел в ушах. Джастин лег плашмя, прижался к полу, пошарил по сторонам и вцепился в холодную стальную боковину стола смотрительницы. К счастью, стол был привинчен к полу!

Дыра в пространстве сама по себе не стабильна. В скором времени она обязана схлопнуться. Но утечка продолжала нарастать, отрывая Джастина от бетонного пола, а тут еще Палаццо плюхнулся на живот и схватил Джастина за лодыжки. Потные руки Джастина заскользили по гладкой металлической панели. Он долго не продержится в этой аэродинамической трубе, если вес факультетского босса будет удваивать его собственный. Он задрыгал ногами, как будто плыл австралийским кролем, раз, другой, и Палаццо с криком разжал руки. Был ли этот поступок Джастина оправдан необходимостью спасти свою жизнь, или он попросту убил человека? Поток воздуха начал понемногу ослабевать, и моральные терзания стали последней каплей — сознание Джастина отключилось, не выдержав нагрузки, но его пальцы так и не разжались.

Джастин открыл глаза в ярко освещенной галерее. Смотрительница стояла рядом и беспокойно разглядывала его. Очевидно, она знала, где находится рубильник или хотя бы электрик. Джастин лежал на правом боку, отпустив стол. Около минуты они с девушкой таращились друг на друга. Он не испытывал особого желания говорить.

— С вами все в порядке? Позвонить в лечебку?

Лечебка? Давно забытое университетское словечко.

Место обитания докторов-недоучек, прижигающих бородавки не на той руке. Только этого ему сейчас не хватало.

— О нет, не надо этих мясников.

Она пожала плечами:

— Моя подруга услышала шум, увидела, что свет погас, и сходила за мной наверх. Здесь что, землетрясение случилось?

— Что-то вроде.

Он приподнялся на ушибленном локте. Благодаря неведомым законам, управляющим давлением, а может, гравитацией, а может, аэродинамикой соприкасающихся миров, вихрь пощадил края комнаты. Большинство фотографий лежали вверх изображением на полу, только стекла побились.

— Да я везунчик, — пробормотал он.

— Что?

Неужели девица собирается закатить истерику?

— Где доктор Палаццо?

— Я не знаю. — То была чистая правда, хотя и прозвучала она неубедительно. — Но он точно не провалился сквозь землю.

Смотрительница по-птичьи повертела головой, оценивая ущерб.

— Стекла не так уж и много.

Она сморщила нос.

— Вы не в курсе, что это за запах?

К счастью для нее, большую часть вони засосало в пустоту. Джастин попытался встать, но поскользнулся и неуклюже приземлился на задницу с вытянутой ногой. Смотрительница на всякий случай отскочила на несколько шагов и указала на ногу, которая его подвела.

— Что это?

Он отодвинул ногу, притянул ее к себе и сгорбился, чтобы получше рассмотреть. На полу лежало нечто размером с оладью, и это нечто было определенно от мира сего, но он никак не мог сообразить, что же это, потому что оно было совершенно не на своем месте. А! Так роскошные серебристые кудри Палаццо и вправду были паричком!

— Это оставил Палаццо. Похоже, у него не все в порядке с головой, — намекнул Джастин.

В недоуменном взгляде девицы забрезжило понимание. Разумеется, она не стала поднимать накладку.

Джастин с трудом встал. Даже находясь в шоке, он сообразил, что, если не думать сейчас о случившемся, ему будет проще выбраться из этой ситуации.

— Вы не могли бы помочь с погрузкой остальных работ в машину? Если вы не слишком заняты.

— А вы уверены, что так можно? Я думала, доктор Палаццо хотел, чтобы выставка продолжалась.

— Он оставил это на мое усмотрение.

Это была меньше чем полуправда. Но какая разница?

— Ну же, давайте. Я хочу вернуться в Катскилл до ночи.

Она помедлила, как будто мысленно подбросила монетку, и капитулировала, едва заметно кивнув. Какого черта, почему бы и нет? Джастин испытал огромное облегчение, но виду не подал! Рано или поздно полиция заинтересуется исчезновением Палаццо. Копы вполне могут поговорить с девчонкой и ухватиться за ниточку. Джастин давал ей по две фотокартины за раз, а сам намеренно мешкал, чтобы она перетаскивала их в одиночку. Чем больше ходок она совершит, тем больше шансов, что она сунет свой нос во все углы фургона и убедится в отсутствии состава преступления.

После он поблагодарил ее, но она лишь уклончиво хмыкнула и поспешила укрыться в глубине здания Листа. Неужели его присутствие настолько нервирует? Впрочем, ушла, и ладно. Надо поскорее посмотреть, что там так болит и зудит на левой стороне груди. Джастин задрал рубашку. К счастью, сверхъестественная связь нарушилась, когда неосторожный удильщик сам угодил в лунку! Не то бы вместо вспухшего красного круга размером с компакт-диск он получил бы эмпатический ожог третьей степени, происхождение которого поди еще объясни в неотложке. Все-таки он везунчик, несмотря на неоплаченный счет за гостиницу!

Джастин отправился в путь. Через несколько минут, если верить указателю на разделительной полосе, он был уже в Массачусетсе. Кажется, ему удалось выйти сухим из воды. Прошло десять дней. Болезненный красный след поблек. Джастин написал директору галереи оставшееся без ответа письмо с извинениями по поводу сорванной выставки, вставил фотографии в новые рамы, и лишь потом зазвонил телефон. Полиция Провиденса, как и ожидалось, хотела с ним поговорить, и он сделал им одолжение на обратном пути с открытия выставки в Филадельфии. Они записали для потомства рассказ робкого и кроткого Джастина. В нем не было ни капли лжи, не было ничего настораживающего. Он не стал грузить их чепухой о ностальгических галлюцинациях, враждебном пришельце, дыре в пространстве и о том, как он сбросил Палаццо в эту дыру. По официальной версии, он потерял сознание во время локального землетрясения, которое прервало спор с Палаццо, а когда он открыл глаза, Палаццо уже ушел. Полиция не задавала вопросов о паричке. Должно быть, он оказался в помойке, прежде чем кто-то сообразил, что это такое, прежде чем Палаццо внесли в списки пропавших без вести. А смотрительница галереи забыла о нем или не сочла достойным упоминания. Джастин перед ней в долгу!

Полиция его отпустила. Несомненно, он был последним человеком на земле, который видел Палаццо живым, но только ему это было известно доподлинно, а у Палаццо наверняка были более застарелые и серьезные разногласия с другими людьми. Джастин надеялся, что на этом с Провиденсом покончено. Слишком опасно пытаться угадать, когда звезды над городом вновь сойдутся в нужном положении!

За рулем на обратном пути он размышлял о том, сколь беспечно отметал любые угрызения совести по поводу своей роли в кончине Палаццо. Строго говоря, он его убил, намеренно или случайно, по необходимости или нет. Но как насчет сотен хладнокровных предумышленных убийств, которые остались нераскрытыми? Целая толпа убийц научилась жить с угрызениями совести, ходить каждый день на работу, целовать жену, воспитывать детей, копить на старость. Джастин даже не просил у судьбы так много. Он тоже научится жить в мире с самим собой, как научился премудростям множества профессий за свою богатую перипетиями жизнь. Тревога, сочащаяся с дна его сознания, мало-помалу уляжется, если не обращать на нее внимания, и будет давать о себе знать лишь раз в несколько месяцев или лет, как все прочие источники чувства вины. Кому станет легче, если он сознается? Он не питал иллюзии, будто тюремная камера или обитая войлоком палата «очистит» его. Честно говоря, не станет ли мир только лучше, избавившись от какого-то надменного престарелого яппи?

На следующий день он сидел в своей солнечной захламленной гостиной с видом на зубчатые вершины гор, который казался таким захватывающим прежде — до того момента, когда перед его взором мелькнул межзвездный водоворот. Он наконец-то разбирал мешок с грязным бельем, накопившимся с тех самых выходных в Провиденсе. Конечно, надо было бы выложить из него старые вещи, прежде чем запихивать очередные при поездке в Филадельфию, но если он и пришел к какому-то новому выводу в последнее время, то это было осознание собственного несовершенства.

Он перевернул мешок вверх ногами, и на кучу прокисших рубашек приземлилась цифровая камера. Джастин не сразу сообразил, что это такое. Он было взял ее в руки, но тут же отшвырнул через стол, как будто его ударило током. На карте памяти были запечатлены уникальные для человеческой истории, исключительно ценные кадры инопланетной жизни, ее взаимодействия с ничего не подозревающей Землей. С другой стороны, лично для него это было напоминание о том, как он балансировал на волосок от смерти перед тем, как совершить убийство. Всякий раз, когда его взгляд задерживался на камере, он вновь испытывал то же головокружение, что в гостинице, когда ему казалось, будто он вот-вот провалится в миниатюрную копию космического портала на экране. Неужели он навсегда останется рыбой на незримом крючке, за который его можно затащить в ту дыру?

Он продолжал жить своей жизнью, как считал нужным, колесил по миру с фотосъемками, выставлял свои работы, зарабатывал неплохие деньги, а камера все это время обрастала паутиной на столе. Джастин упорно не смотрел на нее. Насколько ему было известно, он никогда не испытывал приступов настоящего безумия и не вел себя как сумасшедший, даже когда гости недвусмысленно косились на пыльную камеру на столе и он орал на них: «Там ваш убийца, именно там!» Никто ни разу не осмелился спросить, что он имеет в виду, и он всегда успокаивался, с минуту покусав нижнюю губу верхними резцами, как бы в попытке нащупать посторонний предмет.

Тот, кто воет в темноте Даррелл Швейцер Перевод А. Килановой

Даррелл Швейцер — плодовитый писатель, критик и редактор. Вот лишь несколько его сборников рассказов: «Мы все — легенды» (We Are All Legends, 1982), «Ночная прогулка Тома из Бедлама» (Tom O’Bedlam’s Night Out, 1985), «Временные жильцы и другие страшные истории» (Transients and Other Disqueting Stories, 1993), «Беглецы из воображаемой страны» (Refugees from an Imaginary Country, 1999), «Некроманты и загробные миры» (в соавторстве с Джейсоном ван Холландером; Necromancies and Netherworlds, 1999), «Ночные пейзажи» (Nightscapes, 2000) и «Большой мир и маленький» (The Great World and The Small, 2001). Его перу принадлежат романы «Разбитая богиня» (The Shattered Goddess, 1982), «Остров Уайт» (The White Isle, 1989) и «Маска чародея» (The Mask of the Sorcerer, 1995). «Секенре: книга чародея» (Sekenre: The Book of the Sorcerer, 2004) — это сборник связанных между собой продолжений «Маски чародея», а «Жизнь с мертвецами» (Living with the Dead, 2008) — повесть. Даррелл Швейцер выступил в роли составителя множества антологий критических статей, посвященных ужасам и фэнтези, и был редактором «Таинственных историй» (Weird Tales) с 1988 по 2007 год.

Он молча сидит в темноте, крепкий худощавый мужчина поистине неопределенного возраста, словно вырубленный из камня. Если его глаза и светятся, то это лишь игра воображения. Нет, конечно же нет.

Он хочет, чтобы я рассказал эту историю, и тогда я смогу ее отринуть.


В детстве я не боялся темноты. На самом деле она мне нравилась. Моя старшая сестра Энн обычно сворачивалась клубочком на краю своей кровати лицом к настенному ночнику и только после этого погружалась в сон. Я дожидался, пока она уснет покрепче, прислушиваясь к ее дыханию, а затем выдергивал ночник из розетки.

В темноте витали сущности, которых не было в освещенной спальне. Я знал это уже тогда. Я чувствовал их присутствие. Это сложно объяснить словами. Не призраки — тени умерших людей. В них не было ничего человеческого. И не ангелы-хранители, потому что ангельского в них тоже не было и они меня не охраняли. Просто сущности. Повсюду. Вокруг меня. Они сновали мимо в темноте по своим непостижимым делам и на свой лад манили меня куда-то вдаль, за пределы пространства, ограниченного стенами и потолком нашей крошечной спальни.

А потом, разумеется, моя сестра с воплем просыпалась.

Когда мы подросли и обзавелись отдельными спальнями, эта проблема была решена, но другие остались. Моя мать то и дело заключала меня в объятия и спрашивала: «Почему ты сидишь в темноте? Чего ты боишься?», а я не мог ей ответить. Правдиво, по крайней мере. Потому что ответа я не знал. Но я не боялся.

Иногда я тихонько вылезал через окно на лужайку глубокой ночью, когда луна опускалась за горизонт. Я стоял в темноте под свесом крыши, как будто он давал дополнительную тень, в пижаме или одних трусах, босиком, и если было холодно, тем лучше, потому что я хотел, чтобы тьма коснулась меня, обняла меня и увлекла в свои дальние пределы; и если я дрожал или у меня горели пальцы ног от холода, это было хорошо. Тьма откликалась, признавала мое присутствие.

Я смотрел на звезды и воображал, будто плыву среди них к еще большей тьме, к краю черного водоворота, который увлечет меня вниз, вниз и прочь даже от слабого света звезд.

«С ума сошел? Ты до смерти простудишься!» — неизменно восклицала мать, застукав меня на лужайке. Она бранила меня, поила горячим какао, закутывала в безразмерный халат и в конце концов укладывала обратно в постель.

И все же я не мог объяснить свое поведение. Мать начала поговаривать о врачах и психиатрах.


Слов не существует, говорит мне человек в темноте, человек неопределенного возраста, глаза которого не светятся. Не существует объяснений, которые можно облечь в слова. Никогда.


Когда мне было тринадцать, произошел один совершенно необъяснимый случай. Ранним утром лесник обнаружил меня в национальном парке Вэлли-Фордж в двадцати милях от дома, посреди заболоченной редколесной низины. Стоял ноябрь, подмороженная земля хрустела под ногами. На мне были только обтрепанные джинсовые шорты, насквозь пропитанные грязью, я выбился из сил от холода и был покрыт синяками.

Я мало что помню. Полицейские и врачи задавали кучу вопросов, а потом бедного крошку в очередной раз укутали потеплее и напоили горячим какао. Я знал лишь то, что я коснулся сущностей в темноте и они вознесли меня в ночное небо на широких хлопающих крыльях. Но это длилось лишь мгновение, потому что я боялся, или был не готов, или оказался недостоин.

Они сбросили меня, и я кубарем полетел в лес. Ветки наставили мне синяков.

Никто не стал бы меня слушать. Я ничего не сказал.

Матери пришлось устроить совершенно душераздирающую сцену, чтобы меня наконец отпустили домой.

Разумеется, я знал, что от меня хотели услышать. Дела дома и правда шли наперекосяк. Отец и мать орали друг на друга. Они то и дело дрались, били посуду, ломали мебель. Моя сестра Энн разожралась в трехсотфунтовую корову с клинической депрессией, и ее без конца дразнили в школе; обзывали тупицей, шлюхой, вонючим мешком дерьма. Мне тоже доставалось как ее брату. Долгими вечерами Энн сидела в ярком свете ламп и кромсала себя бритвой, вырезая замысловатые иероглифы на своей чрезмерно пышной плоти, как будто боль напоминала ей, что она так или иначе все еще жива.

У нее были свои маленькие слабости. У меня свои.

Меня тоже регулярно избивали, чаще всего отец, кулаками, ремнем, всем, что подворачивалось под руку, но нет, отнюдь не это пытались выудить из меня полицейские, врачи или учителя. И никто не питал ни малейшего похотливого интереса к моему нежному юному телу. Я был всего лишь чудаковатым тихоней с задней парты, который тщательно хранил свой секрет, но при этом нисколько не походил на типичную жертву домашнего насилия.


Подобную предвзятость следует отринуть. Сострадание нужно сбросить, как старую кожу.


Я встретил человека из живого камня, глаза которого вовсе не светятся, той ночью, когда мои мать и сестра покончили жизнь самоубийством. Не станем вдаваться в детали. Это все следует отринуть. Смерть неизбежна. Моя мать, учительница, и моя сестра, которая мечтала стать певицей, покончили с собой. Мой отец, который работал электриком, когда вообще удосуживался работать, допился до смерти через год.

Так устроен мир, и это надо сбросить, как старую кожу, отвергнуть и забыть.

Той ночью, наслаждаясь холодом и опасностью — была зима, и на земле лежал снег, — я вышел на задний двор, совершенно обнаженный. К тому времени я уже понимал, что, если хочешь полностью раствориться в темноте, нужно быть полностью беззащитным, вот почему девственниц всегда приносят в жертву обнаженными.

Каменный человек, которого я прежде встречал лишь во сне, ждал меня. Он взял меня за руку. Его ладонь была жесткой и холодной, как живой камень, и в то же время странно, неизъяснимо легкой, словно не вполне материальной.

Он повел меня дальше в темноту, не обращая внимания на мою наготу, потому что человеческое тело тоже нужно отбросить в темноте, и оно не представляло для него интереса. Если мы хотим достичь нужного места в водовороте темноты за пределами звезд, мысленно пояснил он, мы должны обратиться в nihil, в ничто.

У него не было имени. Совсем еще ребенок, я придумал для него множество имен: мистер Замогильник, мистер Полуночник, мистер Смертоход, но имена тоже нужно отбросить.

Помню, как открыл заднюю калитку, но дальше мы, наверное, шли отнюдь не по знакомым местам и уж точно не по задним дворам и улицам пригорода между редкими фонарями — странный темный человек и голый бледный мальчик, вид которых наверняка напугал бы водителя, попади они в свет фар случайной машины.

Не знаю, оставляли мы следы на снегу или нет. Знаю лишь, что мы поднялись в какое-то темное место под яркими звездами и устроились на краю опасного обрыва, так что стоило чуть оступиться, не говоря уже о том, чтобы нарочно прыгнуть, и мы бы навеки погрузились в черные глубины бесконечности.

Сущности собрались вокруг нас. Я чувствовал, как их крылья касаются моих голых плеч и спины, словно ветер.

И тогда человек, который ждал меня все это время, который привел меня сюда, научил меня говорить на языке темных миров. Возможно, он начал с нескольких слогов — чего-то вроде «вау-ау-ау», — но то был вой на тонкой и высокой ноте, подобного которому не способно исторгнуть человеческое горло, бьющий по ушам сигнал, способный пронзить межзвездную пустоту и вырваться за просторы вселенной в великий черный водоворот в средоточии Бытия. Он оглушал. Он заполнял собою все, перекрывал все. У меня лопнули барабанные перепонки? Кровь сочилась из моих ушей? Тело нужно было отринуть, и на мгновение мне это как будто удалось, ибо в некоем видении мой спутник подхватил меня и мы понеслись сквозь бесчисленные миры в окружении воющих темных ангелов, пока не приземлились на промерзшей равнине под двумя черными солнцами, где преклонили колени в знак смирения и издали невероятный пронзительный вой пред идолом высотой в несколько миль, который формой был подобен человеку, но никогда им не был. И идол разомкнул свои каменные челюсти, чтобы присоединиться к нашей песне. Он выпевал без слов тайное имя первозданного хаоса, который ворочается в сердце черного водоворота, неназываемое имя, которое не способен выговорить человеческий язык и не способны услышать человеческие уши ни с целыми, ни с лопнувшими барабанными перепонками.


С тех пор прошло тридцать лет, зачем-то говорю я. Немало воды утекло.

Времени не существует, говорит каменный человек.

Он и вправду ничуть не изменился. Если он и живет, то не стареет.

Так ты готов?

Да. Я сделал нечто ужасное.


Каким-то образом я нашел дорогу домой. Должно быть, это было вскоре после возвращения отца с работы, потому что я застал его в нашей разгромленной гостиной. Он глядел на крупнокалиберный пистолет, который валялся на полу, и на забрызганные кровью и мозгами стены и мебель. Моя сестра лежала ничком на крыльце. Мать свернулась клубочком перед отцом, как будто уснула.

Он безудержно рыдал.

Он так и не заметил, что я раздет, что я вымок и продрог, что мое тело покрыто ожогами от прикосновений каменного человека или крылатых сущностей. От меня несло потом, как бывает при лихорадке. Я попытался что-то сказать, но изо рта вырвался странный затухающий вой. Слепящие огни сверкали и кружились по всему дому, звуки казались странно искаженными, у обращавшихся ко мне людей был нарушен темп речи, их голоса хрипели и дребезжали, как сломанные механизмы. Возможно, по моим щекам текла кровь. Одна из барабанных перепонок лопнула. С тех пор я частично глух на это ухо. Дом кружился, качался, и все казалось бессмысленным. Ноги отчаянно болели от прикосновений звезд, как будто я брел по щиколотку в горящем небе.

Знаете, чем это кончилось? Кто-то завернул меня в одеяло, как маленького ребенка, и налил мне кружку горячего какао.

После того я провел немало времени в известных заведениях — высоких тюрьмах из красного кирпича, где приходится носить пижаму днем и ночью, в окружении безумцев, считающих тебя одним из них, где все время горит яркий свет и нет места темноте, кроме той, что ты бережно втайне взращиваешь внутри себя, несмотря на все старания воркующих и кудахчущих профессионалов, которые осторожно тычут в тебя словами, лекарствами и призывами заглянуть в корень своей проблемы. Они требуют признаний, признаний, признаний, непреклонные, что твой инквизитор, их притворная мягкость терзает не хуже дыбы и тисков.

Признаний.

И все же я выдержал. Я сохранил свои секреты. В конце концов за недостатком улик, или недостатком вины, или недостатком интереса, а может, за недостатком чего-то столь низменного, как финансирование, после множества суровых лекций на тему того, что я совершенно лишен нормальных человеческих чувств, в восемнадцать лет, будучи нищим одиноким сиротой, я был выброшен на берег Реального Мира, чтобы отыскать свой путь.

Остальное — обман. Надувательство. В моем сердце царила тьма, но я ловко скрывал свою тайну. Поначалу приходилось браться за самую грязную работу и водиться с отбросами общества, но мало-помалу я научился изображать из себя человека и вести «нормальную» жизнь. Я зашел та