КулЛиб - Скачать fb2 - Читать онлайн - Отзывы
Всего книг - 415484 томов
Объем библиотеки - 558 Гб.
Всего авторов - 153663
Пользователей - 94646

Впечатления

кирилл789 про Мамлеева: Мой возлюбленный враг (СИ) (Любовная фантастика)

"фаэрты - это представители фаэртской системы", потрясающе. а кошки - кошачьей.
какие изумительные истины тебе бывает вываливаются от шибко образованных 24-летних пейсательниц. непосредственно-детски берущих "мистер и миссис смит" с джоли и питом и незамысловато перерабатывающих фильм во что-то жгуче нечитаемое.

Рейтинг: +1 ( 1 за, 0 против).
кирилл789 про Мамлеева: Космоунивер. Узнать тебя из сотен. (Юмористическая фантастика)

какой великолепный ужас. и у меня закончились слова, чтобы высказаться.
"пойдём на 600 лет вперёд и ты вернёшь свою любовь", "пошли!". очнувшись в новом теле и 600 лет впереди: общипала себя всю - "ой, что то со мной???". ЧТО ЭТО? у авторши была такая высокая температура, когда она это сочиняла? деревянным языком.

Рейтинг: +1 ( 1 за, 0 против).
кирилл789 про Орлова: Перепиши меня начисто (Любовные детективы)

есть одна скучная вещь, которую стоило бы усвоить женскому полу.
читать душераздирающие истории про то "как он меня взял, а потом полюбил" может и можно, конечно, хоть для меня и не понятно - зачем.
но, девушки-читательницы, если мужчина относится к вам, как "захотел - взял, захотел - изнасиловал", никакого - влюбится-женится в вашей жизни не будет.
ты - тряпка, вещь, понадобилось - использовал, не нужна - задвинул в угол. держите это в голове, девушки, когда вот подобное вам будет попадаться в чтиво. крупными буквами держите. чтобы никогда в жизни вот такое понаписанное "знание" не повторять.

Рейтинг: +1 ( 1 за, 0 против).
ABell про Марахович: Отпетые отшельники (Альтернативная история)

Автору конечно обязательно нужно было высказаться об его отрицательном отношении к нынешней власти...

Рейтинг: 0 ( 1 за, 1 против).
argon про Ангелов: Налево от дома. Книжная серия «Азбука 18+». (Фэнтези)

Вот как, как Ангелов с этими "энцклопедическими" творениями, изложенными в стиле Луркморья, попал в раздел "Фентези"? Юмор, может циничный и чёрный, стёб и троллинг, но никак не фентези!

Рейтинг: +2 ( 2 за, 0 против).
Serg55 про Осинская: Хорошо забытое старое. Книга 3 (Космическая фантастика)

хорошая трилогия

Рейтинг: 0 ( 1 за, 1 против).
Serg55 про Калинин: Начало (СИ) (Боевая фантастика)

как-то много роялей даже для альтернативки

Рейтинг: 0 ( 1 за, 1 против).

Тайны древней Африки (fb2)

- Тайны древней Африки (и.с. Тайны древних цивилизаций) 6.1 Мб, 564с. (скачать fb2) - Николай Николаевич Непомнящий

Настройки текста:




Н. Непомнящий
ТАЙНЫ ДРЕВНЕЙ АФРИКИ

*

© Непомнящий Н. Н., 2002.

© Вече, 2002.

От автора

Африка была моей первой заграницей. Я оказался там в том возрасте, когда окружающая действительность представляется многосерийным приключенческим фильмом, действующие лица которого — отличные дружелюбные ребята-геологи, вовлекающие тебя в одно романтическое предприятие за другим. Ты молод, здоров, владеешь языками, в том числе и африканскими, разбираешься в истории и этнографии страны, где живешь, уже умеешь писать, а самое главное — знаешь, где искать то, что тебе понадобится в твоем творчестве…

После окончания института я жил и работал в Мозамбике, потом обстоятельства сложились так, что мне пришлось надолго забыть, как выглядит Африка, и колесить по остальному белу свету, а еще больше — сидеть в московских редакциях и редактировать чужие статьи и книжки. Но потом Африка снова возникла на горизонте и сила этого магнита оказалась для меня неодолимой… и я побывал в других странах Черного континента.

Я пришел к Африке через Брема, Гржимека, Даррелла и Хемингуэя, через фильм «Барабаны судьбы», через десятки тоненьких книжек, выпускавшихся «Географгизом» в 50—60-е годы, и через подшивки журнала «Вокруг света», в котором я последние пятнадцать лет и работаю. И конечно, через годы учебы в Институте стран Азии и Африки при МГУ, где на кафедре африканистики я обрел себе вечных учителей, советчиков и товарищей. В этой книге собраны всего несколько сюжетов, лишь приоткрывающих завесу над древней и загадочной африканской землей; некоторые из них я позаимствовал у своих коллег, за что им чрезвычайно признателен: лучше них об истории Африки не расскажет никто.

КНИГА НАСКАЛЬНЫХ РИСУНКОВ[1]

Сахара — галерея древнего искусства

О чем прежде всего говорят наскальные росписи? Они показывают всю очевидность того факта, который кажется немыслимым путешественнику, только что пересекшему выжженную солнцем пустыню: Сахара была некогда саванной, заселенной животными, принадлежавшими к богатой тропической фауне. Фрески передают всю историю Сахары начиная с периода, предшествующего неолиту. На основе двух тысяч росписей и рисунков одного лишь массива Тассили А. Лот выделил различные этапы в развитии этой цивилизации. Первый начинается с конца палеолита, за шесть или семь тысяч, лет до нашей эры. Это «период охотников», или «буйвола». Вероятно, в те времена климат Сахары был влажным. Раньше других на камне появились небольшие схематические фигурки, отличительная особенность которых — круглая голова (эти изображения получили дальнейшее развитие, так что мы встречаем их позднее в пяти различных слоях). Затем появляются многоцветные росписи, изображающие животных. В течение первого периода, как показывает тщательное исследование деталей и особенно орнаментации на фигурах, население Сахары — и в этом состоит главный вывод — было бесспорно негроидным.



Наскальные изображения женщин. Сахара

За этими фигурками последовали громоздкие изображения переходного периода, завершающие собой стадию круглоголовых людей. Самая большая фигура, так называемый «марсианский бог из Джаббарена», достигает примерно шести метров. Рисунок этих изображений стилизован. В конце переходного периода становится заметным египетское влияние, давшее впоследствии жизнь многим великолепным произведениям, таким как удивительная танцовщица из Ауанрхета, «Белая дама Сахары», и целой серии изображений, найденных в Джаббарене и Сефаре, отличающихся типичными прическами и особой цветовой гаммой: сочетание голубовато-серого и белого цвета с ярко-красной охрой. Такое разнообразие красок у первобытных художников вызывает удивление, ибо обычно в их палитре присутствовала лишь красная охра и белая краска. Но, оказывается, в Тассили на поверхность выходят сланцы, и художники, очевидно, растирали их в порошок, а также пользовались каолином. Затем краски смешивали с вяжущими веществами, куда входили, как показал анализ, козеин и, разумеется, камедь акации, которая была широко распространена в этом районе.

К эпохе неолита, начиная примерно с IV тысячелетия до н. э., относится второй период. В долинах появляются новые поселенцы, сильно отличающиеся от коренных жителей Сахары. Это пришельцы-пастухи; они гнали перед собой огромные стада рогатого скота. И теперь пещеры Тассили разрисованы уже фигурами людей и животных, рожденных совершенно иным вдохновением. Начинается «период скотоводов».

По-видимому, о происхождении скотоводов можно говорить довольно уверенно. А. Лот отметил среди наскальных изображений весьма характерные египетские лодки. Очевидно, эти люди вступали прежде во взаимоотношения с египетской цивилизацией и, следовательно, пришли с Востока. Их живопись характеризуется абсолютно новым стилем: исчезли схематизм и символизм, люди и животные теперь как бы взяты прямо из жизни; их движения и формы свидетельствуют о бесспорной наблюдательности художников. Поражает гармоническое сочетание цветов; удается обнаружить даже зеленые, фиолетовые и синие тона. Должно быть, в то время стада быков находили здесь и сочную траву, и наполненные водой реки, и влажный климат. Действительно, на одной из фресок из Ауанрхета мы видим трех бегемотов, на которых охотятся люди, сидящие в пироге. Охотничьи, боевые и танцевальные сцены сменяют друг друга, их реалистическое исполнение лишено какого-либо религиозного или магического характера, вызваны они к жизни склонностью авторов к изображению повседневной жизни, любовью к искусству.

Около 1200 г. до н. э. наступает новый период, который, впрочем, скорее относится к истории, чем к доисторической эпохе, — «период лошади». На скальных поверхностях появляются изображения воинов на колесницах и всадников-гарамантов. Предполагается, что именно в эту эпоху ливийцы, ранее жившие лишь на севере Сахары, распространились по всей ее территории. Только этот народ-завоеватель имел в своем распоряжении военные колесницы и, получив такой огромный военный перевес, очень быстро распространил свое могущество почти до берегов Нигера. Уже нет сомнения в том, что современные туареги — очень отдаленные потомки гарамантов, чьи обычаи описал Геродот.



Одногорбые верблюды — драмодеры — пришли в Африку из Аравии

Всего за несколько десятилетий до нашей эры начинается «период верблюда». Условия существования в Сахаре к тому времени, должно быть, уже изменились: она, вероятно, была на пути превращения в пустыню, известную нам сегодня.

В районе Тассили обнаружено мало изображений двух последних периодов («лошади» и «верблюда»). К третьему периоду можно, пожалуй, отнести всего несколько военных колесниц. Возникает мысль, что удивительная история транссахарских связей и полная опасных приключений жизнь караванных троп, пересекающих пустыню и соединяющих две ее окраины — Северную и Черную Африку, по-настоящему начинается лишь с появлением колесниц гарамантов.

На юге Триполитании — в горах Бен-Гунеймах, в уэде Эль-Аджаль, в уэдах Бен — Хирам, Марсит и Эль Гериа, близ Убари, в уэде Танезруфт — вся фауна Сахары, населявшая ее до превращения в пустыню, была запечатлена в камне.

Некоторые животные, например слоны, жирафы, страусы, изображены в натуральную величину. В других группах наблюдается почти гармоничное, можно сказать, умышленное чередование быков или миролюбивых баранов с ужасными крокодилами, газелей и антилоп — с рычащими львами, буйволов с длин-ними загнутыми рогами и опущенной вниз головой, как бы готовящихся к нападению, — с бегемотами, выходящими из воды. Опираясь на эти живые, натуралистические изображения, которые, как это ни парадоксально, очень близки нам и нашему восприятию, и основываясь на обнаруженных костных останках, мы легко можем представить себе людей, животных и даже растительность той эпохи.

Как мы видели, датировка двух первых слоев наскального искусства Сахары не вызывает сомнений. Самый древний содержит изображения окружавших человека травоядных и плотоядных животных; водятся они только там, где выпадают обильные дожди, а земля покрыта густой растительностью. Сахара могла напоминать нынешнюю Суданскую саванну только в последнем, дождливом периоде неолита. В Центральной Сахаре встречались обширные зеленеющие равнины, лесистые долины, кормившие стада жирафов, буйволов (которые сохранились в Египте), слонов, страусов, антилоп, а также множество пастухов и охотников. Верблюд еще не появился. Зато в уэдах, тогда наполненных круглый год водой, как в настоящих реках, жили. бегемоты и крокодилы (последний уцелевший представитель этих земноводных не так давно обнаружен в Ахаггаре в луже воды). Носороги-населяли густые пальмовые рощи, которые омывались водами уэдов, там же бродили львы.



Одно из самых крупных изображений животных.
Высота самого высокого жирафа — 8,5 м.

Засуха, поглощение влаги почвой высыхающей Сахары и усиление жары, должно быть, вынудили этих представителей четвертичной фауны покинуть Северную Африку и Сахару — подобно тому, как они еще раньше оставили пределы Европы — и искать убежище в лесах и саваннах Центральной Африки, где почти все они обитают и по сей день. Условия их существования ухудшились лишь в период неолита: крупные травоядные исчезли одновременно с оскудением растительности и только людям удавалось еще поддерживать жизнь на немногочисленных стоянках, разбитых там, где оставалось немного воды. Именно этим последним неолитическим жителям-кочевникам мы. и обязаны наскальными рисунками второго периода, который продолжался вплоть до «периода верблюда».

На смену охотникам на хищных зверей пришли пастухи-кочевники и воины, а каменные орудия были заменены луками и стрелами.

Примерно в тысяче километрах к востоку от Феццана, в массиве Уэйнат, где сходятся границы трех государств — Ливии, Египта и Судана, — также обнаружено множество наскальных шедевров, сохранившихся вопреки тысячелетиям.

Итальянский натуралист граф Лудовико ди Капориакко, выполнявший в этом районе задание итальянского военного Географического института, сумел очень точно перенести на кальку сотни наскальных росписей, которые позднее исследовал и опубликовал специалист по первобытной истории Паоло Грациози.

Произведения наскального искусства имеются в Каркусе ат-Талах и в Айн-Дава, в восточном и юго-западном районах Уэйната.

Близ колодца Айн-Дава нагромождения округленных и отполированных обломков скальной гранитной породы образовали углубления и расщелины, на стенках которых первобытные художники изобразили свою повседневную жизнь: оружие, одежду, всевозможные предметы и животных. Эти художники оставили нам более 40 плит с рисунками и около 30 сводов в скальных укрытиях, покрытых росписями.

В Джебель-Уэйнат также можно, выделить два периода: один, преимущественно с зооморфными сюжетами четвертичной фауны, для которого характерен натуралистический стиль, напоминающий стиль Феццана; и второй, более поздний и более разнообразный, отличающийся схематизмом. Работая над фресками, художники использовали фиолетовую, розовую, светло-желтую и белую краски, красно-коричневую глину, кирпично-красную охру, а также красный пурпур и охру. Речь идет о плоскостной окраске одноцветными пятнами, без чередования теней белого и черного цвета: здесь представлены исключительно домашние животные: быки и коровы, козы и антилопы. Люди почти всегда изображены в своих хижинах. По этим росписям довольно отчетливо прослеживается повседневная жизнь племен протоберберских скотоводов. В шалашах видны предметы домашнего обихода, корзины и сосуды из обожженной глины. Намечены женские фигуры; одна из женщин держит за руку ребенка. Можно различить какие-то предметы, свешивающиеся с потолка хижины. Женщины, очевидно, носили только белую набедренную повязку или юбочку, но на их обнаженном теле имелось множество украшений: бусы и подвески на груди, вышитые пояса, браслеты на руках, коленях и щиколотках.

Мужчины, высокие, широкоплечие, мускулистые, неизменно вооруженные луком, бесспорно, обходились без одежды. У некоторых в густые волосы вставлено одно или несколько белых (страусовых) перьев.



Изображения быков в И-н-Итинене

Общие черты с египетской культурой

Египетский принц Кемаль ад-Дин обнаружил среди росписей в Каркусе ат-Талах боевые сцены. Видны два ряда сражающихся бойцов. Один образуют пастухи-аборигены, защищающие свои стада от грабителей, пришедших из пустыни. Значит, эти люди не были кочевниками в полном смысле этого слова и Джебель-Уэйнат стал центром их полуоседлой жизни, достаточно процветающим, чтобы привлекать грабителей. Вероятно, пастухи были нубийцами, стоявшими на неолитической ступени развития. Если судить по их внешнему виду, по искусству, а также по принадлежавшим им предметам, они находились на более примитивном уровне, чем жители Феццана, и, следовательно, жили либо раньше их, либо в то же время.

А. Брейль, занимавшийся истолкованием наскальных рисунков с изображением рогатого скота и быков в горах Уэйната, высказал мнение о том, что авторы значительной части этих рисунков переносят нас в энеолитическую эпоху Негада (7500–5000 гг. до н. э.). Действительно, чисто этнографические наблюдения над этнической группой, которой принадлежит авторство произведений наскального искусства Восточной Сахары, свидетельствуют о присутствии здесь элементов культурной фазы, схожей с культурой Феццана до прихода гарамантов и додинастического Египта, а именно фазы раннего энеолита, согласно хронологической классификации А. Море.



Охотник готовится разделать тушу убитого осла

У нубийцев она продолжалась до «периода верблюда» и даже позже. Безусловно, нубийцы были людьми с темной кожей, почти негроидами. Трудно было бы воссоздать древнее население Нубии без помощи других археологических открытий в этой крайней восточной части Сахары, мало изученной даже в наши дни.

Еще в 1933 и 1935 гг. Лео Фробениус в составе экспедиции, которая сама по себе уже была большим подвигом, пересек всю Восточную, Египетскую и Суданскую Сахару между Джебель-Уэйнат и Красным морем. Он побывал в массиве Йерханд, в Гильф-эль-Кебире с уэдами Хамра и Сора, в уэдах Анаг и Хусейн, в Зо-лат-эль — Хамаде, а также, в уэде Хуар на крайнем юге Нубийской пустыни (на широте Эннеди). Он повсюду находил наскальную живопись и остатки древних неолитических жилищ, явно принадлежавших охотникам — авторам наскальных рисунков в Сахаре, а также протоберберским скотоводам, появившимся там позднее.

К несчастью, собранные экспедицией Л. Фробениуса материалы затерялись во время войны, и лишь в 1952 г. университет во Франкфурте-на-Майне опубликовал кальки, снятые с наскальных рисунков и росписей.

Росписи размещаются в Йерханде (в 100 км к югу от Джебель-Уэйнат) и в уэде Сора, рисунки — в уэде Сора, уэде Хамра, в Абу-Балласе, Селиме, Бурге и Тюйюре, в уэде Анаг, уэде Хусейн и в Золат-эль-Хамаде. Открытие скоплений этих палеографических документов не только позволяет предположить, что подобные доисторические свидетельства рассеяны по всей Сахаре, но и дает возможность изучить отдельно обе фазы нубийского наскального искусства, которые в других местах смешаны.

Первые рисунки на камне, выполненные грубой гравировкой или нанесенные молотком, с изображением в натуральную величину представителей эфиопской фауны и схематизированных антропоморфных фигур, безусловно, относятся к произведениям древних охотников. Изображения рогатого скота и домашних животных, а также бытовых сцен скорее всего работа пастухов-скотоводов, не без труда — о чем свидетельствуют некоторые боевые сцены между двумя группами (укрытие в скалах в Каргур-Талх в Джебель-Уэйнат) — обосновавшихся в долинах и близ уэдов, уже занятых другими людьми. Эти рисунки относятся к тому же времени и стилю, что и рисунки в долине Нила, которые восходят к первым династиям фараонов.

Росписи, как в Восточной Сахаре, так и в других ее районах, похожи на те, что были найдены в Восточной Испании. Действительно, в течение IV тысячелетия до н. э. Нубия оказалась тем перекрестком, где встретились народы, сыгравшие основную роль в миграциях в Сахаре в направлении с востока на запад. Из их среды, по-видимому, вышли и берберы. Эти народы — их называют еще кушитами, или хамитами, — очевидно, заселили Египет, прибыв туда в составе той волны, которая выдвинула Египет на историческую арену вместе с первыми династиями фараонов.

В 1933 г. Паоло Грациози, возвращаясь из научной экспедиции в Феццан, остановился в уэде Марсит, неподалеку от мало известного местечка Майя-Диб. У подножия скалы, на краю Хамады-эль — Хамра, бил источник со свежей, прозрачной водой, поившей маленькую пальмовую рощу. Здесь никто не жил.

На небольшом расстоянии отсюда, среди обрушившихся известняковых глыб, почти засыпанных песком, П. Грациози обнаружил два нагромождения, камней с выбитыми на них фигурами. Флорентийский ученый открыл здесь стоянку с наскальной живописью, восходившую к самой глубокой древности, и, что самое интересное, первое изображение животного с рогами в форме лиры и с эмблемой в виде шара между ними. Этот бык с солнечным диском напомнил ученому символическое изображение египетской богини Хатхор.



Наскальное изображение животных и людей. Сахара

П. Грациози принялся разыскивать другие образцы, которые подтвердили бы его предположение, и был за это вознагражден. Годом раньше его коллеги, этнографы Чиприано и Мордици, пользуясь сообщениями, полученными от офицеров гарнизона в Браке, наткнулись на уэд, вдоль которого на расстоянии примерно 20 км по правой и левой стороне тянулись наскальные рисунки. П. Грациози испытал точно такое же смешанное чувство недоверия и удивления, что и А. Лот, нашедший чудесные наскальные фрески Тассили. Рисунки были повсюду: на отдельных скалах, на скалистой кромке Хамады, под естественными сводами известняковых расщелин — нескончаемая художественная галерея, в которой представлены почти все образцы ныне угасшей сахарской фауны, существовавшие 10 тыс. лет назад. И в этом «музее» доисторического искусства среди жирафов, львов, слонов, носорогов, антилоп, страусов, быков, коз, собак, лошадей и даже верблюдов-дромадеров П. Грациози нашел то, что страстно желал найти: изображение египетского бога Амона в облике барана с солнечным диском между рогами.

Относительно этого бога, чей оракул находился в оазисе Сива в пустыне, а храм в Тебессе в Верхнем Египте, берберологи и египтологи высказывали противоречивые предположения. Первые считают, что он ливийского происхождения, а вторые увязывают его с египетской мифологией, вместе с которой он якобы и проник в Ливию. Тем не менее доказано, что его культ был введен а Карфагене древними ливийцами, составлявшими, впрочем, большинство жителей столицы пунического государства.

В послевоенные годы были все основания опасаться, что сложные и не терпящие отлагательства экономические задачи, стоявшие перед молодым независимым ливийским государством, надолго задержат научные изыскания в Сахаре. Однако благодаря интересу к культуре со стороны новых ливийских руководителей и творческому рвению молодого поколения итальянских африканистов были осуществлены экспедиции Фабрицио Мори — в Феццан, два лингвистических исследования Умберто Парадизи по берберскому языку, новые археологические раскопки неутомимого Паоло Грациози (а также более скромная этнологическая экспедиция А. Гаудио в уэд Эль-Аджаль, эту «долину гробниц» в Феццане); возобновились раскопки в Лептис-Магне и в Сабрате, производившиеся археологами Джакомо Капуто, Вергара Каффарелли и Берточини.

Однако сейчас нас больше всего интересуют подробности и результаты исследований, относящиеся к экспедиции Ф. Мори. Горный массив Тадрарт-Акакусе, где он со своими коллегами обнаружил громадный «музей» в скалах, возвышается к востоку от оазиса Гат на юго-западном склоне Феццана. Скалистый по своему строению, он изрыт множеством уэдов. С этими напоминающими лунный пейзаж долинами чередуются обширные плоскогорья, покрытые темным щебнем (серир), и горные складки различной высоты, образованные скальными породами девонского песчаника.

Подобно двум другим доисторическим массивам Алжирской Сахары — Ахаггару и Тассили, — массив Акакус представлял идеальные условия для выпаса скота, а также для расселения и укрытия древних обитателей Сахары.

За семь лет методических научных изысканий в горах Акакуса Ф. Мори и его коллеги обнаружили и затем воспроизвели сотни граффити и росписей. Все эти наскальные произведения отличались необыкновенной красотой, а некоторые приобрели особое значение для науки благодаря своему совершенно уникальному характеру — например, большая «лодка» с коленопреклоненными людьми и изображение мумий в вытянутом положении. В укрытии, где находилась эта фреска, итальянские ученые сделали свое главное открытие: из слоя, изобиловавшего остатками предметов древности — камнями, костями и керамическими изделиями, на свет извлекли завернутую в звериные шкуры высушенную мумию ребенка без внутренностей.

Эти останки сохранились достаточно хорошо и могли быть использованы для сравнительных антропологических исследований. Здесь же были обнаружены другие костные останки. Таким образом, в этом районе уэда Тешимат оказался настоящий доисторический некрополь Сахары. Самым распространенным способом захоронения в нем была, по-видимому, мумификация трупов, почти идентичная способу, практиковавшемуся у египтян.

Однако, согласно датировке, не вызывающей ныне сомнении, найденные в Акакусе останки ребенка восходят к гораздо более ранней эпохе, нежели первые династии фараонов. При изучении этой уникальной находки использовались следующие методы: морфологическое и антропометрическое описание, радиологическое и гистологическое исследования, химический анализ. Удалось установить, что ребенок имел негроидные черты и ему к моменту смерти было примерно 30 месяцев. Консервация тела не носила случайного характера. Об этом свидетельствуют две основные особенности мумии:

1) надрез внутренней стенки брюшной полости, очевидно с целью удаления внутренностей — от них не осталось никаких следов; 2) сильно изогнутое положение тела, которое ему не удалось бы придать без предварительного удаления внутренностей. Консервация была достигнута с помощью высушивания.

К интересным открытиям французской экспедиции А. Лота, частично изученным и проанализированным аббатом А. Брейлем, можно добавить находки итальянцев в Акакусе, расширившие число известных уже материалов. В пещерах этих гор, служивших жильем первобытному человеку, превосходно сохранились росписи. Они представляют большой интерес как для изучения магических и религиозных верований, так и для исследования расовых признаков некоторых этнических групп.

Достоверно известно, что население Сахары начало уменьшаться в тот период, когда из-за наступавшей засухи скотоводам становилось все труднее пасти свои многочисленные стада. Покинув горы в центре Сахары, они отправились на поиски пастбищ в долины больших рек. В наше время их потомками следует, вероятно, считать пастухов фульбе, сохранивших некоторые характерные черты белой расы, несмотря на частые смешанные браки с соседним чернокожим населением.

Каковы были отношения между жителями Сахары и Египтом? И к какому времени они относятся?



Раскаленные пески Сахары отделяют Тропическую Африку от стран Средиземноморья

Удивительные аналогии, которые уже были замечены многими исследователями, не получат своего раскрытия до тех пор, пока не будет неопровержимо установлено, в каком хронологическом соотношении находятся различные этапы сахарского искусства с искусством додинастического и протодинастического Египта.

Какой же характер носили отношения между этими двумя культурами? Представляли ли они собой некое четкое явление, сопровождавшееся определенным этническим и культурным воздействием? Могло ли сахарское искусство, достигшее такого развития еще в эпоху, предшествующую первой египетской династии (ок. 3200 г. до н. э.), способствовать возникновению художественных форм, которые кажутся столь зрелыми уже в протодинастический период?

Если гипотеза о том, что в Долину Нила внесли свой вклад' инородные культуры, подтверждается громадными художественными различиями, существующими между произведениями додинастического и протодинастического Египта, тогда трудно не признать, что эти новые веяния поступали из Сахары, которую покидало население, гонимое усиливавшейся засухой.

Окончательные ответы на эти вопросы могли бы иметь тем большее значение, чем многочисленнее и неожиданнее были случаи культурной близости между этими регионами. Каждое новое открытие ставит перед нами новые проблемы, для которых в настоящее время можно найти лишь временные, предположительные решения.

Гараманты — всадники, пастухи, воины

Приступив к методической реконструкции цивилизации древнего Феццана, Паоло Грациози сосредоточил свое внимание на некоторых рисунках. Они изображали летящие колесницы, запряженные лошадьми и управляемые воинами, вооруженными дротиками, луками и щитами. Стиль этих колесниц (такой тип в Сахаре более не встречается) и особенно «летящий галоп» лошадей обнаруживают любопытное сходство с микенским искусством. Таким образом, возникло предположение о средиземноморском происхождении гарамантов, древних обитателей Ливии; это предположение все еще не подтверждено, равно как и не разгадана тайна, откуда в Сахаре появились эгейские колесницы. Известно, что в 1700 г. до н. э. долину Нила захватили гиксосы, воевавшие на колесницах; но мы не знаем, распространились ли колесницы вскоре после этого дальше на запад и были ли они заимствованы ливийцами. Первый достоверный документ о существовании колесниц и лошадей в Ливии относится к 1229 г. до н. э. Речь идет об одном тексте Меренптаха из Карнака, в котором говорится, что египтяне, разбив в сражении ливийского вождя и его сына, захватили 14 пар лошадей.

Однако нет никаких доказательств того, что боевые колесницы гарамантов попали в Сахару через Египет. Скорее можно предположить, что они — судя по средиземноморским, т. е. микенским, особенностям — оказались в Сахаре в связи с появлением «народов моря» (ахейцев, сардов, этрусков), когда они высадились между Киренаикой и дельтой Нила, предприняв неудачную попытку захватить Египет силой. Впрочем, известно, что местные ливийцы присоединились к пришельцам и сражались в их рядах. Потерпев поражение и покинув Египет, они, вполне естественно, привели в пустыню боевые колесницы и лошадей. Таким образом; следует говорить, по-видимому, не о заимствовании их у египтян, а, наоборот, о заимствовании колесниц египтянами.

Между тем гараманты использовали колесницы и для сельскохозяйственных работ, и для перевозки людей, запрягая в них как лошадей, так и быков. Позднее они стали пользоваться только лошадьми и ездили на них верхом с ловкостью превосходных наездников. Они пускались в галоп, не имея стремян и управляя животным лишь с помощью простой палочки. Кавалерия гарамантов славилась в древней Африке. На боевых колесницах, запряженных четверками лошадей, гараманты, вооруженные дротиками, по нескольку дней преследовали «эфиопов» вплоть до нагорий Тибести и Аир. Все ливийские племена переняли подобный способ ведения боя и транспортировки грузов, а в племенах зауэс, населявших территорию современного Туниса, на колесницах и верхом ездили даже женщины.

В 1938 г. П. Грациози обнаружил новые изображения колесниц в районе Масуда, правда довольно посредственные. Их авторы не теряли времени на соблюдение ортогональной проекции и перспективы. Для изображения колесниц они пользовались горизонтальной проекцией, как если бы смотрели на них сверху. Колеса и сами лошади изображены в профиль, возница — в фас. Лошадей запрягали по четыре или по две, а иногда даже по одной, смотря по тому, какой была колесница.

В любом случае ее устройство передано очень схематично: ось, соединяющая два колеса с шестью спицами в каждом, и настил, от которого отходят два дышла, заканчивающиеся двойным ярмом на шее лошадей и напоминающие ярмо боевых колесниц Египта эпохи фараонов. Правит этим сооружением один человек, всегда стоя. На других рисунках колеса боевых колесниц имеют всего четыре спицы, а дышла соединены перекладиной — единственным ярмом для всей упряжки, но на настиле стоят два человека, возница и вооруженный воин.



Изображение колесниц

Рядом с этими наскальными рисунками гарамантов было обнаружено значительное количество надписей, выполненных древним ливийским письмом и современным письмом тифинаг. Берберолог Франческо Бегино, в свою очередь, несколько раз побывал в Феццане и скопировал там сотни надписей. Хотя этот любопытный геометрический алфавит уже известен, многочисленным современным лингвистам и дешифровщикам еще не удалось расшифровать язык надписей. Это тем более странно, что древний ливийский язык до сих пор остается живым: на нем еще и сегодня пишут туареги, хотя они пользуются весьма искаженной по сравнению с первоначальной формой. Именно эту, дошедшую до нас, форму письменности и называют тифинаг.

Хотя среди надписей было обнаружено множество двуязычных (на ливийском и пуническом языках), которые изучаются сейчас во Франции, ни одно из сравнительных исследований еще не дало положительных результатов. Ф. Бегино, открывший 200 текстов, надеялся перевести древний ливийский язык с помощью берберского, но французский ученый-берберолог Андре Бассе убедительно опроверг его доводы. Те, кого увлекла эта лингвистическая загадка, продолжают свои поиски на ощупь. Некоторые из них, правда, присоединяются к мнению выдающегося английского дешифровщика надписей А. Эванса, считающего, что древний ливийский язык восходит к древнекритскому.

В 1933 и 1934 гг. экспедиция Итальянского географического общества, возглавляемая археологом Биаджио Паче и его помощниками антропологом Серджио Серджи из Римского университета и археологом, инспектором музеев Джакомо Капуто, начала в уэде Эль-Аджаль раскопки, приобретшие впоследствии большое значение. Этот уэд, длинной бороздой прорезающий центральную часть Феццана и ограниченный на севере дюнами Рамлы, а на юге Хамадой, находился, как полагают, в самом центре страны гарамантов.

На отрезке в 160 км итальянская экспедиция обнаружила самый большой некрополь во всей Африке, насчитывающий около 4500 могил. Раскопки велись из г. Джермы, сохранившего название древней столицы исчезнувшего царства гарамантов — Тарамы.

Эти погребения во всех отношениях похожи на курганы, обнаруженные неподалеку от Гата и в Алжирской Центральной Сахаре, изучением которых занимался Т. Моно. Результаты археологической экспедиции в Феццане оказались поразительными. Постепенно обозначалась вся цивилизация гарамантов; ее похоронные обряды, ремесла, постройки, оружие, процветающая торговля. С. Серджи нашел и исследовал останки древних обитателей Сахары. Тем самым удалось вернуть этому до сих пор загадочному народу его этническую индивидуальность и определить место гарамантов среди населения древнего Средиземноморья.

В Феццане существует несколько видов захоронений: ямы, ящики, камеры с плоской крышей или с куполом. Все они засыпаны курганами различной формы, которые иногда ступенями поднимаются вверх.

Изучение могил показало, что гараманты хоронили умерших в согнутом положении; на восточной стороне могилы они воздвигали стелы либо в форме обелиска, либо в виде рогов, а перед ними ставили столы с небольшими углублениями для ритуальных подношений пищи. Следует отметить необычную могилу в виде камеры, окруженной стеной, перед которой находится атриум. Все это вместе представляет собой погребальный храм под открытым небом, очевидно весьма почитавшийся.

Между культом мертвых, существовавшим у древних ливийцев, и погребальными обрядами в Египте в период неолита было также много общего. По сообщениям Геродота, насамоны сажали умирающих и в этом положении хоронили. Существовали также захоронения в глиняных кувшинах, причем череп отделяли от тела, а кости разбрасывали.

Насамоны, принося клятву, держали руку на могиле своих родных и божились «самыми уважаемыми людьми». Они спали там и молились предкам. А жители оазиса Авгила укладывались спать на могилах, когда хотели услышать во сне пророчество.

Любопытно, что эти же обычаи сохраняются и у нынешних туарегов. Их женщины в праздничных нарядах отправляются к древним «могилам великанов», молятся духам Идебни, а затем ложатся спать, чтобы «узнать во сне о судьбе своих близких». Жители Ахаггара делают это ночью, а жители Аджера — днем. Отставший в пути туарег ложится спать у одной из таких могил и «видит» во сне, где находятся его товарищи. Другие молятся и спят в круге, образованном камнями овальной формы, достигающем 25–45 м в диаметре и окруженном небольшими каменными курганами.

В царстве гарамантов у некоторых негроидных племен, обитавших в пещерах, старикам разрешалось жить только до шестидесяти лет. Когда наступал этот срок, человек должен был удавиться бычьим хвостом. Если же у него не хватало мужества, его под радостные крики и смех душили соплеменники. Напомним, что древние сарды тоже бросали в глубокие ямы своих стариков, достигших семидесяти лет.

Гараманты благородного происхождения с радостью встречали смерть родственника или друга, и его погребение отмечалось большой ритуальной трапезой.

Из некоторых могил гарамантов в уэде Эль-Аджаль было извлечено на свет множество костей животных, несомненно, попавших сюда после погребальной трапезы.

В. гробницах находили также домашнюю утварь: сосуды из прозрачного стекла с высеченным или нарисованным орнаментом; из гладкого или выпуклого цветного стекла; из обожженной глины, напоминающие керамику из Ареция. На амфорах для вина и масла и на их обломках видны римские, пунические и ливийские знаки.

В Уаддане, в оазисе ад-Джофра, на вершине холма в октябре 1929 г. нашли клад, состоявший из небольших золотых предметов общим весом три килограмма. Среди них 101 кольцо, 9 пряжек, 1 спираль, 4 браслета и 10 маленьких идолов, одиночных и парных. Некоторые идолы представляют собой рогатое бородатое божество. Оно напоминает изображение, которое около 1000 г. до н. э. появилось на изделиях, имевших хождение в бассейне Средиземного моря. Учитывая довольно примитивную технику выплавки золота, есть, очевидно, основание говорить о вещах, привезенных гарамантами из финикийских факторий на Ливийском побережье.

Благодаря этим личным предметам, найденным в могилах гарамантов, удалось восстановить ту атмосферу, в которой протекала их жизнь.



Продвижение вглубь Африки по рекам было связано со многими приключениями и опасностями

Гараманты были известны как грабители. Тацит рассказывает, что их воинственный пыл обращался не только против чернокожих. Хорошо зная дорогу к заливам Сирта, они совершали свои набеги и подобно саранче обрушивались на богатые финикийские и римские города побережья, грабили и опустошали их.

У гарамантов существовал древний обычай предоставлять право убежища любому беглецу, не спрашивая у него, откуда он и почему скрывается. Неудивительно, что пристанище в царстве гарамантов искали и солдаты, дезертировавшие из карфагенских и берберских войск, и бандиты, и беглые преступники. Они вливались в ряды гарамантов, совершавших грабительские набеги. Все караванные пути, проходившие через Центральную Сахару и соединявшие берег Средиземного моря с Суданом, находились под контролем колесниц и кавалерии этих неукротимых воинов. Гарамантам удалось монополизировать значительную часть торговли экзотическими товарами, основными потребителями которых были Карфаген и Рим. Однако караваны, платившие им за проезд пошлину, они обеспечивали проводниками и охраной.

Основным занятием гарамантов было разведение крупного рогатого скота и овец; они вели пастушеский, полукочевой образ жизни и довольствовались небольшими палатками из шкур и переносными хижинами. Такие же хижины составляли и их военные лагеря. Благодаря тому что они легко разбирались и перевозились на вьючных животных, передвижения воинов-гарамантов были молниеносны, а действия внезапны. Чтобы еще больше выиграть время, они нередко ставили на повозку целую хижину. Только мертвые получали право на постоянное и просторное жилье. Вот почему после гарамантов остались монументальные некрополи, но нет никаких следов каменных городских поселений, если не считать невысоких построек в Гараме.

Единственным местным видом ремесла было гончарное производство. Женщины изготовляли сосуды черного и красного цветов, украшая их линейным орнаментом. По форме и орнаменту эти сосуды удивительно сходны с теми, что изготовлялись в Восточном Средиземноморье в бронзовом веке (III тысячелетие до н. э.), известными главным образом по раскопкам на Крите, Мальте, в Сицилии, Сардинии, в жилищах и храмах, относящихся к той же эпохе.

Нравы гарамантов были чрезвычайно свободными. Женщины похвалялись числом возлюбленных. Когда ребенок достигал определенного возраста, мужчины собирались и объявляли отцом того, на кого ребенок был больше похож. Тем не менее женщины пользовались немалым уважением, и эта форма матриархата была унаследована туарегами.

Женщины гарамантов одевались в красный плащ из козьей кожи, окаймленный бахромой. Он был перекинут на спину через правое плечо, а держала его металлическая застежка на левом плече. Эта примитивная одежда была усыпана множеством украшений из слоновой кости, золота, серебра. Обнаженные руки и шея также украшались браслетами из слоновой кости, серебра и меди, подвесками из раковин и цветных камешков, пластинками из панциря черепахи, а также бусами, сделанными из скорлупы страусовых яиц и стекляшек, привезенных с побережья из финикийских факторий и из Карфагена. В волосы женщины втыкали два-три белых или черных страусовых пера.

Мужчины носили лишь короткую тунику из шерсти или из шкур коз и антилоп. Волосы также украшали страусовыми перьями, а детородный орган защищали кожаным футляром.

КНИГА ПУТЕШЕСТВИЙ И ОТКРЫТИЙ

Тропическая Африка и средиземноморский мир: двери в неведомое приоткрываются

Мыслимое ли дело — говорить о классической античности применительно к тропической Африке? Весь африканский регион, за исключением долины Нила, лишь в малой степени подвергся влиянию великих цивилизаций Средиземноморья. На протяжении десяти веков, разделяющих эпоху расцвета Карфагена и конец Римской империи, было предпринято много попыток исследования Черной Африки: как по морю, так и по суше торговцы, путешественники, военные и мореходы пытались узнать, кто живет там, за песками Сахары, и какую выгоду они могут получить от этих земель. Специалисты по мифологии относили к этим регионам неизвестных богов, а древние географы, путаясь при составлении карт, группируя собранную на восточных базарах и в портах информацию, черпая в архивах сведения, пока это было возможно, а главным образом неутомимо используя сомнительный опыт своих предшественников, донесли до нас забавные байки об Африке, где чудовища и животные, весьма далекие от своего естественного оригинала, очень кстати заполняли белые пятна на карте.

Эти особенности были прилежно переняты учеными христианского средневековья. И многие названия так и значились — вплоть до открытий девятнадцатого столетия — на картах мира, как наследие «темных веков».

Современные исследователи, конечно, заинтересовались проблемами исторической географии и тщательно просмотрели обветшалые тексты, дошедшие до нас от древних, сопоставили их и провели работу по идентификации топонимов и этнонимов, чтобы восстановить морские и наземные торговые пути и ознакомиться с политикой африканских империй.

Некоторые ученые без тени сомнения принимают на веру очень подозрительные тексты, выдвигают невероятные, неправдоподобные гипотезы, не потрудившись проверить факты, поискать ошибки и неточности. Литература по исторической географии тропической Африки насыщена очерками, которые вместо того, чтобы помочь познанию отдаленного прошлого континента, увековечивают и умножают погрешности, для искоренения которых потребуются десятки лет.

Достоверность и спорность археологии

Отныне в распоряжении ученых имеется надежный способ проверить спорные моменты — археология.

В течение шестидесяти лет исследований одержимые археологи-любители и профессионалы работают в тропической Африке и их успехи поразительны, хотя далеко не все еще исследовано. Раскопки были разносторонне разработаны и можно было надеяться обнаружить археологические находки времен античности. Копи, карьеры, частные и общественные сооружения, места распашки давали в избытке, как и другие древние памятники мира, много интересного материала, который был всесторонне изучен специалистами. Так, например, оловянные шахты плато Баучи (Нигерия) подарили миру статуэтки и памятники гончарного ремесла изысканнейшего из искусств — культуры Нок, а в Нубии и Абиссинии к сегодняшнему дню изучены многие античные памятники, которые доказывают, что культуры этих стран были заимствованы — нубийская у фараоновского Египта, а абиссинская у доисламской Южной Аравии..

Однако только в этих двух древних африканских государствах было обнаружено много находок, связанных с античностью. С поисками в Черной Африке дело обстояло куда хуже. Археологам удалось найти статуэтку Осириса из бронзы и меди, датируемую восьмым столетием до новой эры, в Конго (Киншаса), статуэтку Осириса с надписью Тутмоса III (1450 год до н. э.), найденную на юге Замбези. Несколько редких монет (Рассеремт и Тамкар-карт недалеко от города Акжужт, Мавритания, Форт-Флаттер, Форт-Полиньяк, Дидер, Абалесса и Тимиссао на севере Сахары, некоторые места в Нубии, наконец, Шунгвайя и Мсасани на берегу Индийского океана); несколько жемчужин, одни из Дра Миличигдане, который находится к востоку от Акжужта, другие из залива Звезды у Порта-Этьена (Мавритания). И это практически все, что ученые нашли в огромной Африке.

После исследования найденного некоторые находки, считавшиеся прежде подлинниками, были немилосердно отнесены к фальшивкам. Так, много монет было в свое время найдено в Южной Африке, но ученый Дж. Шофилд указал на ошибки их классификации в музеях, связанные с попыткой расположить «копи царя Соломона» в Родезии. «К тому же легко спровоцировать подобные розыгрыши, — пишет ученый, — я проверил это на собственной шкуре, обнаружив на острове Горе в Сенегале римские монеты, которые заблаговременно были оставлены злоумышленниками». Еще один пример — современная камея (XVIII или XIX вв.), найденная на пляже близ Конакри (Гвинея), долго считавшаяся древнеиндийской. Все это показывает, что вероятность мистификаций и в будущем довольно велика.

Существуют также ошибки интерпретации. В свое время французские археологи с пеной у рта утверждали, что жемчуг на нарукавной нашивке, купленный в Габоне неким наместником Фурно, являлся подлинником эпохи египетской античности? Проверка, сделанная специалистами, в особенности аббатом Дриотоном, дала основание отнести находку к средневековью, но без сомнения изделие могло быть изготовлено и совсем недавно, так как подобные украшения создавались во все эпохи и до наших дней.

Две бронзовых лампы, найденные в Аттабубу (Гана), бесспорно похожие на подобные предметы христианского Египта (V–VII вв.), в равной степени стали предметами археологической полемики. Многие хотели видеть в этих экспонатах доказательство существования доисламских связей между Ганой и Египтом. Другие больше склоняются к тому, чтобы рассматривать эти предметы как «залежалый товар», вышедший из моды и отвезенный на юг Сахары арабо-берберскими торговцами в первые века исламских контактов с долиной Нигера (VIII–X вв.).

Во всех вышеперечисленных случаях мы имеем дело с мелкими предметами, в высшей степени транспортабельными, которые, следовательно, могли легко переходить в транссахарской торговле из рук средиземноморских торговцев в руки арабо-берберских купцов и, наконец, в самой торговле между племенами Черной Африки.

Это неимоверно мало, учитывая все проделанные раскопки, для предметов, так легко поддающихся распознанию, и для огромной площади Сахары, где ветряная эрозия дает возможность найти целые древние города. Впрочем, почти полное отсутствие античных находок связано с обширными разграблениями, от которых страдали и страдают сегодня многие объекты.

Также невооруженным глазом видно полное отсутствие открытий на атлантическом побережье южного Марокко. Последние, самые южные, находки были сделаны на острове Могадор: мы о них расскажем поподробнее позже. Ничего не известно о подобных находках как на острове Йерне в заливе Рио-де-Оро у мыса Блан (кроме ребристой жемчужины с окраин Порт-Этьена, упомянутой выше), так и на острове Горе, на котором более двадцати лет проводились археологические работы. И тем не менее, если древние мореходы и приходили в эти края, то не могли миновать таких мест, как и остров Могадор, на котором они впоследствии окончательно обосновались.

Многие места в этом регионе еще не скоро будут раскопаны или даже просто обследованы, но если мы столкнемся с настоящим античным поселением, то уже спустя десятилетия будем обладать фрагментами глиняных изделий, монет и даже надписей…

Этот скудный спектр находок не сравним с тем богатым наследием, что оставили римляне в той части Африки, которая находилась во власти империи. Простершееся от Шелы (Рабат) до Береники на Красном море, ограниченное на юге оборонительными сооружениями, прекрасно узнаваемыми во многих местах и сейчас, римское государство оказало большое влияние на находившиеся вблизи ее южных границ страны (Марокко, Алжир, Нубия и т. д.). Это было связано с устойчивыми торговыми связями между государствами.

Но, повторяем, в античную эпоху объем культурного обмена между миром Средиземноморья и тропической Африкой (за исключением стран, находящихся в бассейне Нила и на побережье Красного моря или Индийского океана) был предельно мал.

Африка никак не была связана ни с Великим шелковым путем, пересекавшим всю Центральную Азию в направлении Китая, ни с морским путем индийцев, связывавшим Арсиноэ (современный Суэц) и порты Аденского залива и доходившим до Кантона, ни с янтарным и оловянным путями, проходившими из Тартесса и Гадеса в Испании в порты Британии и Балтики. Конечно, существовали торговые пути и через Сахару, это точно известно, но они были настолько второстепенны, что лишь один или два древних текста повествуют о них (и то очень смутно), и ни одни руины на юге Феццана, за единственным исключением Абалессы, и ни одни археологические раскопки не свидетельствуют об их существовании…

Могущественные страны севера ограничились завоеванием верхней, «полезной» кромки Африки, зоны оливковых рощ и хлебных полей. С приграничных территорий вывозились некоторые товары, такие как звериные шкуры, слоновая кость, цирковые животные. Однако ничто не позволяет утверждать, что существовала постоянная торговая связь между Римской империей и Черной Африкой.

А там, за песками, находилось золото Судана и Сенегала. Это золото, имеющее, несомненно, определяющее значение в экономике государств данного региона, побудило арабов организовать в VIII веке несколько экспедиций вглубь Африки. Итак, из всех античных текстов, дошедших до нас, лишь один упоминает о золоте в областях к западу от Египта. Это знаменитый отрывок, в котором Геродот описывает карфагенян, которые пришли в Ливию «через Геркулесовы столпы», чтобы обменять свои товары на драгоценный металл. Но опять же этого уникального письменного источника недостаточно для научного исследования. Римляне, которые не колеблясь предпринимали экспедиции для добычи золота к дакам при Траяне, чтобы оплачивать покупку драгоценных камней, пряностей, шелка, забыли разведать западно-африканское Эльдорадо и провести туда торговый путь.

Таким образом золото Судана осталось неизвестным и недосягаемым для европейцев до прихода арабов на золотоносные рудники тропической Африки в VIII веке. В этих местах всадники Окбы бен Нафи нашли золото в небольшом количестве и осведомились, откуда люди взяли его. Информация о золоте не была забыта: не случайно первая арабская экспедиция под предводительством Абиба бен Али Убайды уже в 743 г. пришла в Судан, где «овладела большим количеством золота». Добыча драгоценного металла в первые Века нашей эры была лишь началом эксплуатации золотых рудников в Фалеме и Буре. И традиция использования самородков для украшений не умерла.

Эта небольшая увертюра была необходима, чтобы обозначить культурные и торговые отношения средиземноморского мира (и зависимых от него нильского и абиссинского регионов) с миром Черной Тропической Африки.



Греческий историк Геродот писал о карфагенянах, достигших Ливии

Многие ученые упоминали, описывая развалины Зимбабве, Ифе и других культур, о египетском, иудейском, греческом, римском и даже заатлантическом влияниях на тропическую Африку. Но не будем поддаваться иллюзиям: шансы на важные открытия древних контактов в тропической Африке уменьшаются из года в год. Только район Намибии и Эфиопии с побережьем Красного моря и Индийского океана могут преподнести нам приятные сюрпризы…

Первые мореходы

Когда вообще начались плавания?

Этот вопрос еще не разрешен, но, как полагают специалисты в ожидании позднейших уточнений, в эпоху мезолита (VIII тыс. до н. э.) в Северной Европе. И еще — нужно ли упоминать передвижения древних людей по рекам, озерам и заливам морей, а не только длительные морские плавания?

У нас есть доказательства, что в эпоху неолита люди уже могли пересекать моря, но очевидно, что большие острова Средиземного моря были освоены человеком в бронзовом веке, за исключением Сицилии, заселенной в эпоху палеолита, а также Крита и Кипра. Именно в эту эпоху в Средиземноморье, вдоль африканского побережья появляются первые небольшие суда, приходящие с востока, оттуда, где сегодня находится Ливан. Примерно в IV тысячелетии до н. э. появляются первые парусники: они изображены на терракотовых рельефах гробницы Эриду в Месопотамии, виден парус и на додинастическом египетском корабле.

Но со времени появления первых парусников прошло много веков, прежде чем большие, хорошо оснащенные корабли покинули устья рек, лиманы и заливы и вышли в море. Прибрежный морской путь от устья Инда и Шумерского царства через африканское побережье Красного и Средиземного морей до Ближнего Востока, согласно английскому ученому М. Вилеру, установился не раньше II тысячелетия до н. э. По этому пути торговцы перевозили олово и медь, янтарь и золото, шкуры и пряности. Около 1500 года до н. э. египетская царица Хатшепсут организовала морскую экспедицию в знаменитую страну Пунт, которая находилась по обе стороны Баб-эль-Мандебского пролива — на юге Аравийского полуострова и на африканском побережье. Об этой экспедиции мы знаем по серии рельефных изображений и иероглифическим надписям, которые в бравурных тонах повествуют о путешествии пяти тридцати весельных кораблей: красное дерево, душистые пряности, мирра, фимиам, шкуры, золото и обезьяны названы в списке привезенных в Египет товаров…

С другой стороны, по невероятной на первый взгляд теории Тура Хейердала, папирусные парусники, отплывающие из портов Египта или с атлантического побережья Марокко, могли достичь берегов Мексики и вернуться обратно. Так мореходы могли установить постоянный торговый маршрут и обмен культурными ценностями, благодаря которым становятся объяснимыми сходства цивилизаций Старого и Нового Света. Правда, Хейердалу для того, чтобы поубедительнее доказать свою гипотезу, стоило начать свое плавание в устье Нила, а потом пойти в Мексику через Гибралтарский пролив и оттуда обратно вернуться в Египет тем же путем, а не отчаливать из Сафи — оттуда, где берет начало попутный пассат…



Около 1500 г до н. э. египетская царица Хатшепсут организовала экспедицию в Пунт

Однако существуют и другие точки зрения. Например, исследователь Р. Шарру считал, что кельты доплывали до Америки, а Л. Винер и А. фон Вутенау утверждали, что и африканским мореходам удалось пересечь Атлантический океан и создать культуру ольмеков или хотя бы повлиять на нее.

Конечно, нельзя отрицать, что у мореплавателей античной эпохи, обладавших хорошо оснащенными парусными кораблями, не было возможности пересечь широкий океан. Ведь современные исследователи доказали, что Атлантику можно переплыть и на утлом челноке с примитивной экипировкой!



Корабль Хатшепсут загружается в Пунте саженцами ладанового дерева, павианами, тюками (Из храма в Дейр-эль-Бахри)

Античные мореплаватели точно знали, куда им плыть, знали, какой путь выбрать, а какой нужно избегать, умели определять удобное для навигации время, пользовались компасом и другими навигационными инструментами, встречали на своем пути другие корабли, которые могли оказать им помощь.

Первые точно установленные современными историками трансатлантические путешествия совершили викинги в XI веке, но исследование Америки не было продолжено. Колумб обрел право называться первооткрывателем Нового Света, а вместе с тем и вечную славу, в 1492 году. Но 1100 год до н. э. — легендарная дата основания Гадеса, и, судя по греческим хроникам, города Утик в Тунисе и Лике в Марокко уже существовали к этому времени. А ведь это были крупные морские порты! Мы не будем вдаваться в споры по поводу этих древних финикийских колоний, тем не менее, нужно учесть, что в начале I тысячелетия до н. э. мореплаватели исследовали побережье Африки от северной части Марокко (Лике) — на западе до мыса Гуардафуй, который находится за Баб-эль-Мандебским проливом — на востоке континента.



Супруги-правители Пунта (Рельеф из храма в Дейр-эль-Бахри)

Что происходило на берегах Африки в эпоху античности?

Прежде всего нужно выяснить, какими были корабли в эпоху античности. Это важный вопрос, если мы хотим познать и достижения античных мореходов, и предел их возможностей: недостаток материальных средств не позволял им осуществлять так легко, как многие думают, путешествия на большие расстояния: вдоль африканских берегов или в открытом море.

В распоряжении древних мореплавателей было два вида кораблей: парусные и весельные. Виды древних кораблей, хотя и прошли сквозь толщу веков от Древнего Египта до Византии через Финикию, Грецию и Римскую империю, остались схожими.

Парусные корабли чаще использовались в торговых целях. Они были широкие и вместительные, имели два округлых и высоких борта. Но не все парусные корабли имели такой вид. На барельефе саркофага в Сидоне, в эпоху Римской империи, изображена немного наклоненная вперед мачта с маленьким стакселем, который должен был ловить встречный ветер. Кормило позволяло управлять кораблем. Это был типичный для античной эпохи большой торговый корабль с высокими бортами.

Весельные корабли, появившиеся на Ниле во времена Древнего царства, вскоре стали использоваться в Средиземном и Красном морях, о чем свидетельствуют барельефы в Дейр-эль-Бахри, повествующие о вышеупомянутой экспедиции царицы Хатшепсут.



Древнееегипетский корабль. XX в. до н. э.

Современные ученые знают многое о галерах. Из них состоял знаменитый флот финикийского, царя Сеннахериба (VII век до н. э.). Сохранилось много греческих документов, повествующих об этих кораблях, и они часто изображались на глиняной посуде, что позволяет нам воссоздать их облик. Количество гребцов в галерах варьировалось, но редко превышало 50 человек (то были пентекоптеры). В галерах был только один ярус для гребцов, что объясняется техническими причинами, а руль управления находился под кормой. Создавались и большие весельные корабли, которые впервые появились в эпоху Птолемеев и позже при Плинии Старшем. Известно, что в 40 году римляне создали пятиярусный весельный корабль, рассчитанный на четыре сотни гребцов. Но эти корабли не были рациональным средством передвижения. Так, в византийском флоте существовали большие корабли для перевозки воинов, но чтобы перевезти 70 солдат, требовалось 250 гребцов. Это были сложноуправляемые и малоэффективные гиганты. При попутном ветре на этих огромных галерах поднимался парус, что позволяло сэкономить силы гребцов. В особых ситуациях гребцам приходилось работать и днем и ночью без остановки, как, например, случилось, когда нужно было успеть в город Митилен, чтобы сообщить о прекращении войны со стороны Афин до того, как город уничтожат. Чаще всего весельные корабли использовались на войне, из-за чего они и чаще усовершенствовались. Античные корабли были способны нести на борту не более шестидесяти тонн грузов, так как они были рассчитаны и на передвижение по суше, где они и покоились на протяжении нескольких месяцев, с ноября по март: во время осад городов, например, Трои, судна вытягивались на сушу.

Вместимость кораблей была сильно сокращена.’Но если на галере могло уместиться пятьдесят человек или тридцать лошадей, то на специальных транспортных суднах на небольшие расстояния перевозилось до четырехсот человек за раз. Такие корабли могли преодолевать и большие расстояния, если на них не конвоировались пленные или рабы.



Финикийский корабль

Продолжительность и скорость морского путешествия зависели от многих факторов: встречного или попутного ветров, спокойного или бушующего моря, мелей, рифов, хорошей или плохой видимости, течений, времени года, если не учитывать особенностей каждого корабля, зависящих, в свою очередь, от его конструкции, системы парусов и мастерства команды. Геродот, писавший, что парусник днем преодолевает семьсот стадий (120 км), а ночью — шестьсот (105 км), сильно преувеличивал. Но парусные корабли порой плавали неимоверно быстро. Так, например, путь от Карфагена до Сеуты (близ Гибралтара) преодолевался «в превосходных навигационных условиях» за семь дней и ночей, т. е. в среднем покрывалось до 240 километров за сутки!

В морях, где постоянно дуют муссонные ветры, корабли проходили в день в среднем 100 километров. Так, чтобы из Южной Аравии приплыть в Южную Индию, т. е. преодолеть 3800 километров, требовалось сорок дней.

Но чаще путешествия на парусниках длились долго, так как они могли быть прерваны штилем, задержками в портах, штормом, сбивающим корабли с курса. Так, Цицерону понадобилось два месяца, чтобы преодолеть расстояние в 1200 километров от Эфеса до Бриндизи, а апостолу Павлу — шесть месяцев, чтобы добраться из Палестины в Рим.

В те времена корабли редко оставались на ночь в открытом море, а передвигались от мыса к мысу, от острова к острову, пользуясь лотом. Ночью рулевой ориентировался по звездам, но в пасмурную погоду это было невозможно, и корабль чаще всего сбивался с курса. Первая астролябия была изобретена Гиппархом во II веке до н. э. У древних мореплавателей не было подробных морских карт, однако они использовали лоции, дальномеры и опыт прежних плаваний — периплы, в которых определялось расстояние, в стадиях или днях, между городами.

На побережьях развитых государств находились большие благоустроенные порты, такие как Карфаген и Александрия. Однако существовали и маленькие порты или пристани естественного происхождения, располагавшиеся чаще всего на берегах островов или в лиманах. Среди них Танжер, Сала, Азама, Серне на марокканском побережье; Вереница, Адулис, Авалис, Опон на африканских берегах Красного моря и Индийского океана. С южных берегов Аравийского полуострова корабли отправлялись в Индию из Оселиса и Адена. Кроме того, средиземноморское побережье, хорошо освоенное и обустроенное египтянами, карфагенцами, греками и римлянами, берега Красного моря и Индийского океана, но не дальше Рапты и мыса Прозой (Кабо-Дельгадо), Атлантического океана, от Сеуты до устья Драа на юге Марокко, были насыщены портами, где корабли могли найти приют и пополнить запасы пресной воды.

Но и за границы Римской империи в Африке античные корабли заходили довольно далеко: на 5000 километров вдоль вое-точного побережья Африки и на 1000 километров — вдоль западного. Там команды запасались свежей едой и пресной водой, обменивали привезенные товары и даже строили жилища, в которых обосновывались, как это делали арабы на берегах Индийского океана в Азании. Но римлян в этих местах часто встречали враждебно, поскольку, например, Красное море находилось под контролем местных пиратов. Нужно было обладать сильным флотом, чтобы сосуществовать с ними в одних водах и не попадать в их засады.

На суше местные жители должны были постоянно следить за тем, чтобы незваные гости не угоняли никого в рабство.

Как мы уже говорили, протяженность освоенных греками и римлянами побережий Африки на западе и востоке континента составила соответственно 1000 и 5000 километров на юг от границ империи. Явно на западном побережье Африки мореходы исследовали меньше берегов, чем на восточном. (На Красном море и в Индийском океане корабли ходили от Арсиноэ (Суэц) до мыса Празон (Кабо-Дельгадо), что лежит на 10 градусов к югу от экватора, а граница исследований на западе континента находилась у Канарского архипелага и мыса Юби на 28 градусов севернее экватора, т. е. получалась огромная разница в широтах — 38 градусов!) Почему такая «дискриминация»?

Мы выделили разные факторы, говорящие за и против морских путешествий и исследований. Здесь важную роль играл ветер. На западе, на марокканских/берегах, весь год дуют северо-западный и юго-западный ветры, идущие вдоль Сахары и никогда не меняющие направления. Этот вектор ветров установился уже очень давно, что видно по месторождениям ископаемых эпохи неолита в Западной Африке, располагающимся в дюнах, образованных доминирующими ветрами (Дра-Маличигдан и мыс Блан в Мавритании). А в Индийском океане, на юге от мыса Гуардафуй, зимний муссон дует с ноября по март с северо-востока на юго-запад вдоль побережья и доходит до Мозамбика. Но летом направление ветра кардинально меняется: с конца апреля до начала октября ветер дует с юго-запада.

Теперь мы знаем, что корабли античной эпохи с квадратными парусами и без руля не управлялись при ветре, дующем в борт. Следовательно, они могли плавать только при переменном, кормовом или слегка косом ветре. На восточном побережье моряки могли плыть на юг за экватор, пользуясь зимним муссоном, а возвращаться с летним.

На западе переменчивый ветер помогал им достигнуть Канар, откуда они могли вновь вернуться к берегам Марокко. Те, кто пытались идти дальше на юг, приплывали к Сенегалу, но не могли вернуться на север морем. Проблема возвращения была непреодолимым препятствием для всех плавающих вдоль этих берегов моряков. Это и объясняет столь медленное продвижение мореплавателей на юг вдоль западного побережья Африки.

Совершили ли финикийцы при фараоне Нехо путешествие вокруг Африки с востока на запад за шестьсот лет до нашей эры?

Самая необычная морская экспедиция в эпоху античности была организована фараоном Нехо II. Ее целью было исследование берегов, находящихся за пределами государства фараона, и умножение торговых, политических и иных связей с другими странами. Сначала Нехо попытался восстановить древний Нильский канал, существовавший при фараонах Двенадцатой династии. Эту грандиозную работу он скоро остановил, так как она стойла жизни ста двадцати тысячам рабов. Его идее открыть финикийцам моря юга не суждено было сбыться. Вот что написал об этом Геродот: «Несомненно, что Ливия окружена водой, за исключением той ее части, которой она соприкасается с Азией. Нехо, царь египтян, первым это доказал. Когда он отказался от идеи прорыть канал между Нилом и Арабским заливом, то велел финикийцам выйти в море и вернуться через Геркулесовы столпы в Египет. Финикийцы выплыли из вод Эритрейского моря и продолжили путь в Южном море. Когда наставало время посева, они высаживались на берега Ливии и сеяли злаки. Далее они дожидались урожая, собрав который, покидали берег. Так прошло два года. На третий год они проплыли через Геркулесовы столпы и вернулись в Египет. Они рассказали то, во что я не могу поверить, но что некоторым покажется правдоподобным: когда они плыли вокруг Ливии, солнце находилось справа от них».



Фараон Нехо II отправил финикийцев для исследования берегов Африки

Этому отрывку из книги Геродота было посвящено множество научных работ, и, конечно, нет ни одного ученого, изучающего великие географические открытия, который бы не упомянул его. Описание этого путешествия обсуждалось еще в античности, и одни в него верили (Геродот), а другие относились к нему скептически (Полибий и Посидоний).

В любом случае, искренность Геродота не может быть поставлена под сомнение, так как, полностью доверяя рассказу об этом путешествии, он замечает, однако, противоречие в том, что в какой-то момент солнце находилось справа от финикийских кораблей — это ему казалось совершенно невероятным. С другой стороны, можно ли слепо верить финикийцам, которые в эпоху античности имели репутацию — как кажется, заслуженную — больших лгунов и истовых хранителей торговых секретов? Конечно, нет.

К счастью, в этой истории задействованы не только финикийцы, но и египтяне. Официально получившие задание от фараона, по возвращении в Египет финикийцы были допрошены теми, кто их послал. Что может быть нагляднее представленного доклада о полученных результатах за время путешествия? Он пополнил информацию об Африке, которой владели образованные египтяне и жрецы. В поведанном, вероятно по памяти, помощником, Геродота рассказе, представленном в сильно сжатом виде, говорилось о совершенном за 150 лет до момента повествования дальнем путешествии египтян.

Мы ограничимся сказанным, добавив, что технически это путешествие представляется возможным от Суэцкого залива до Камеруна в силу благоприятных ветров и течений даже для древних кораблей. А вызывающий сомнения у Геродота факт нахождения солнца с правой стороны от финикийских кораблей для нас является очевидным доказательством правдивости путешествия. Наоборот, путь от Камеруна до Сенегала должен был быть ужасным испытанием из-за практически постоянного встречного ветра и влажного и жаркого климата. А дойти от Сенегала до Марокко морем вдоль берегов Сахары было просто невозможно. Мы можем лишь предполагать, что немногие выжившие финикийские моряки повстречали около устья Сенегала африканцев — в команде были моряки из Карфагена, которые знали африканские диалекты — и узнали у них путь по суше, параллельный береговой линии, о котором мы говорили выше.



Наскальный рисунок древнего судна, возможно финикийского, в Сапманс-Краале, Южная Африка. Сравните с финикийским боевым кораблем, изображенным на греческой вазе

Несмотря на правдивость повествования Геродота, нельзя сбрасывать со счетов факт, что это плавание длиной в 27 000 километров, из которых 15 000 составляют неизвестные берега…

Подобное плавание больше никогда не повторилось несмотря на многочисленные попытки. Самая знаменитая из них принадлежит персу Сатаспу, который был приговорен к смертной казни, но наказание было изменено царем Ксерксом (485–465 гг. до н. э.) на другое, более полезное и важное: наказанный должен был проплыть вокруг Африки на корабле. Опять же Геродотом написан краткий рассказ об этой экспедиции:

«Сатасп отправился в Египет, где он нашел себе корабль и моряков. Он поплыл до Геркулесовых столпов, преодолев их и, обогнув полуостров Ливии под названием Солоеис, направился к югу. За многие месяцы он прошел по морю большое расстояние, но, как обычно и кончались подобные путешествия, повернул обратно и вернулся в Египет. Вернувшись, он предстал перед царем Ксерксом и рассказал ему о сложностях путешествия, о том, что он следовал вдоль берега, который населяли маленькие люди, одетые в листья пальмы, что эти люди при приближении корабля убегали в горы, покидая свои селения. Он добавил, что со своими товарищами входил в эти селения, не нанося им ущерб и довольствуясь снабжением корабля местным продовольствием. А Африку он не обогнул, потому что его корабль невозможно было сдвинуть с места, так как он застрял. Ксеркс, думая, что Сатасп ему врет, и видя, что он не выполнил поставленную перед ним задачу, вернул приговор и посадил его на кол».

Что сказать об этом путешествии? О нем известно только из труда Геродота; но его правдивость не вызывает сомнений. Единственное, неизвестно, каков был крайний предел путешествия Сатаспа. Он набрал команду из карфагенян — Геродот их выразительно описывает в начале повествования, и на одном корабле огибает Геркулесовы столпы и мыс Спартель, чтобы выйти в Атлантический океан.

Карфагеняне могли быть наняты, так как хорошо разбирались в торговых отношениях на юге Марокко (Сус, Драа). До тех мест они уверенно ведут Сатаспа: в те времена эти области считались краем света, и очень сложно было узнать даже могущественному персидскому царю, что там происходит. Это было связано с объективными причинами — мы их уже неоднократно упоминали: ветра и течения по другую сторону мыса Юби постоянно шли против хода кораблей, которые по каким-либо причинам оказались южнее мыса и пытались подняться на север. Опытные моряки, например финикийцы, избегали этого морского пути, так как вернуться по морю, повторяем, было невозможно.

Мы не рискуем сильно ошибиться, полагая, что хитрые карфагеняне, всегда желавшие обогатиться, рассчитывали на обещанное вознаграждение после благополучного возвращения в порт. Они без сложностей убедили Сатаспа, который был мореходом против своей воли и человеком, тяжело поддававшимся на уговоры, что наилучший выход из положения для них всех — возвращение в Египет из этих забытых богами краев. Они задумали, вернувшись, рассказать небылицы о вымышленном путешествии на юг: Сатасп собирался рассказать о пигмеях, живших южнее Сахары, о которых знали в древнем мире. Но пигмеи ли жили в то время на побережье? Те ли самые пигмеи, которых через несколько веков уже знали как народ, живущий в экваториальном лесу в центре континента? И еще — они никогда не создавали поселений. И о каких «горах» рассказывал Сатасп?

Ксеркс мог заставить дать показания о путешествии не только самого Сатаспа, но и его команду, и полученные сведения сравнить с запутанным рассказом морехода, таким образом убедившись в его лжи.

Притом, совершить путешествие вокруг Африки, начав с запада, было невозможно из-за скудных навигационных средств. Для корабля эпохи античности не составляло никакого труда преодолеть расстояние от Марокко до мыса Зеленый, так как ветры попутно дули в южном направлении, также относительно легко он мог добраться оттуда до Камеруна, ибо и здесь ветры бывали попутными. Однако встречный ветер делал невыполнимой задачей преодоление расстояния рт мыса Лопес до мыса Доброй Надежды.



Вид на Кейптаун и Столовую гору в XIX в.

И здесь, в отличие от побережья Сахары, нет параллельного морскому сухопутного альтернативного пути, как и нет принявших средиземноморскую культуру берберов, а жили там примитивные койсанские племена готтентотов и бушменов. Сатасп был обречен на неудачу и даже при самых благоприятных условиях не смог бы достигнуть и широты Габона. Только в XV веке здесь смогут ходить большие португальские корабли…

Между тем, как говорится в известных литературных памятниках, карфагенянам после многих попыток все же удалось дойти до Габона…

Самое знаменитое заблуждение в истории античной навигации: плавание Ганнона

По мнению многих историков и если верить надписям в многочисленных атласах по географии Африки, посланцы древнего Средиземноморья освоили побережье материка не далее Гвинейского залива. В связи с этим всегда упоминается имя карфагенянина Ганнона.

Специалисты в области античного мореплавания проявляют завидную сдержанность, когда речь заходит об изучении атлантического побережья Африки. Древние тексты на эту тему встречаются редко, а их маленькие размеры обескураживают ученых: иногда они состоят всего из нескольких строчек. Однако существует один выпадающий из общих правил документ, состоящий из… восемнадцати абзацев! Его сложно истолковать как единый текст, но он полон важными деталями и в нем указаны расстояния в днях между городами, названия самих городов, мысов, заливов, указания о племенах, о флоре и фауне, о количестве путешественников. Это единственный документ за всю эпоху античности, более-менее внятно рассказывающий о Северо-Западной Африке. Сохранившись чудом, он заполняет пробелы древней истории этого региона. Следовательно, нет ничего странного в том, что этот текст зачастую недобросовестно используется как главный при изучении этой части Африки.

Мы приводим этот текст в переводе историка С. Гзелла, который долго занимался Северной Африкой.

«Слово Ганнона, царя карфагенян, о берегах Ливии, находящихся по другую сторону от Геркулесовых столпов, которое он произнес в храме Кроноса, представляется ниже:

1. Карфагеняце были довольны тем, что Ганнон путешествовал по ту сторону Геркулесовых столпов и основал там ливофиникийские города. Он вел с собой 60 пятидесятивесельных кораблей, множество мужчин и женщин — их было примерно 30 тысяч, продовольствие и другие предметы необходимости.

2. Миновав Столпы и после двух дней плавания мы основали первый город, который назвали Фимиатирион. Рядом с ним находилась большая равнина.

3. После этого мы двинулись на запад, дошли до места, названного Солоеис, высокого ливийского мыса, покрытого деревьями.

4. Основав там храм Посейдону, мы поплыли в сторону полуденного солнца. Потом мы остановились в заливе, находящемся недалеко от моря. Его берега были покрыты обильным и высоким тростником, там обитали слоны и другие животные.

5. Мы покинули залив и спустя день плавания мы основали на побережье колонии и назвали их Карикон, Теихос (Каринская стена), Гитт, Акра, Мелитта и Арамбис.

6. Покинув эти места, мы встретили на своем пути реку Лике, которая течет из Ливии. На ее берегах пастухи-ликситы пасли свои стада. Мы остались с этими племенами на некоторое время, в течение которого стали друзьями.

7. Недалеко от этих мест жили негостеприимные эфиопы, которые обитали на земле, полной кровожадных зверей и пересеченной большими горами, где, как говорилось, брала начало река Лике. Говорилось также, что в этих горах жили люди необыкновенного вида, троглодиты, которые, как уверяли ликситы, могли бегать быстрее лошади.

8. Взяв у ликситов проводников, мы поплыли вдоль пустыни в направлении полуденного солнца. Так мы плыли два дня, а третий — в направлении восходящего солнца. Далее мы обнаружили в глубине одного залива маленький остров, побережье которого равнялось пяти стадиям. Мы дали ему название Серне и оставили на нем поселенцев. По окончании путешествия мы посчитали, что расстояние от Карфагена до Столпов равнялось расстоянию от Столпов до Серне.

9. Оттуда, пройдя по реке Хретис, мы дошли до озера, которое содержало в себе три острова значительно больших размеров, чем Серне. Покинув острова, за один день плавания мы достигли другого берега озера, который возвышался очень высокими горами. В этих горах жили дикие люди, одетые в звериные шкуры, которые, сбрасывая на нас камни, мешали нам высадиться на берег.

10. Из озера мы вошли в другую реку, большую и широкую, полную крокодилами и бегемотами. Потом мы повернули обратно и вернулись в Серне.

11. От острова, взяв курс на полуденное солнце, мы в течение двенадцати дней плыли вдоль берега, полностью заселенного эфиопами, которые при нашем приближении всегда убегали. Они говорили на непонятном даже ликситам, бывшим с нами, языке.

12. В последний день мы причалили к высоким горам, покрытым лесом, деревья которого благоухали и были разных цветов.

13. Обогнув за два дня эти горы, мы попали в огромный залив, на другом берегу которого была равнина. На ней мы увидели во мраке огни, находящиеся с разных сторон и расположенные на разном расстоянии друг от друга.

14. Мы запаслись водой и продолжили плавание вдоль побережья. Через пять дней мы дошли до большого залива, который, как сказали ликситы, назывался Эсперу-Керас (Западный Рог). В этом заливе находился большой остров, на острове была лагуна, а в ней находился еще один островок. Высадившись на него днем, мы не увидели ничего, кроме леса. Но ночью нам явилось множество огней, и мы услышали звуки флейты, шум кимвалов и тамбуринов и очень громкий грохот. Мы сильно испугались, и прорицатели приказали нам покинуть остров.

15. Мы в поспешности покинули это место и поплыли вдоль благоухающего берега. Ручьи огня стекали с острова и шли к морю, чтобы упасть в него. Земля была неприступна из-за сильного жара.

16. Охваченные страхом, мы быстро отдалялись от берега. В течение четырех дней плавания по ночам мы видели землю, покрытую огнем. В середине находился некий костер, больший, чем другие огни, и который, как казалось, касался небесных светил. Но днем стало понятно, что это гора Феон-Охема (Колесница Богов).

17. Покинув те места, мы еще три дня плыли вдоль струящегося огнями берега, пока не достигли залива Ноту-Керас (Южный Рог).

18. В глубине залива был остров, похожий на первый, имеющий озеро, в котором тоже находился остров, заселенный дикарями. Женщин среди них было значительно больше, чем мужчин. Их тела были покрыты шерстью, и наши провожатые называли их гориллами. Мы проследили за самцами, но не смогли поймать ни одного, так как они хорошо лазали по деревьям и защищались. Однако нам удалось захватить трех самок. Кусая и царапая тех, кто их пытался приручить, они не хотели подчиняться. Мы их убили и сняли с них шкуры, которые привезли в Карфаген. Далее мы не поплыли, так как у нас кончились припасы».



Возможные маршруты древних путешественников

Вот этот знаменитый текст, который положил начало серии нескончаемых комментариев. Его можно рассматривать с двух основополагающих точек зрения.

Первая: текст является подлинным. Почти все современные ученые склоняются к этому мнению. Впрочем, среди них нужно различать тех, кто настаивает на абсолютной правдивости текста, и тех, кто думает, что в нем есть недомолвки, связанные с реалиями того времени и скрытыми ошибками. С. Гзелл относится к первым. Он пишет, что «Ганнон огласил доклад о путешествии в одном из самых знаменитых храмов Карфагена, где собрались его соотечественники, среди которых были и его компаньоны по плаванию, которые опровергли бы все неточности рассказа». А Д. Каркопино и его научная школа относятся ко вторым.

Сам Монтескье писал о тексте следующее: «Речь Ганнона — интересная весточка времен античности. Один человек и совершил путешествие, и написал о нем. В его рассказе нет ни доли хвастовства. Великие мореходы обычно описывают свои деяния с простотой… Он не говорит о чудесном… Его речь похожа на записи современного исследователя… Этот рассказ является пуническим памятником, поэтому он тем более драгоценен».

Вивьен де Сен-Мартен полагает, что «эта частичка, со своей четкой лаконичностью, является одним из самых важных географических документов, завещанных нам античностью».

М. Кари и Э. Вармингтон считают, что плавание Ганнона — «бесспорно, самое известное путешествие эпохи античности». А Каркопино добавляет, что «плавание Ганнона представлено самым удобным для нас документом, являющимся как бы свидетельством о рождении марокканской истории». По его мнению, «все античное общество, начиная с Эфора и до 350 года до н. э., читало и исследовало доклад, который представил вернувшийся Ганнон».

Вторая: текст является фальшивым — целиком или частично.

Г. Токсье в одной своей малодоступной статье писал, что текст не заслуживает особого внимания. Текст — подделка, составленная не карфагенцем, а греком из более поздней эпохи. Ученый датирует подделку I веком до н. э., а не четвертым, как считали многие, основываясь на том, что текст был помещен в «Книге чудес» Аристотеля, которая была только начата им и составлялась на протяжении веков. Путешествие было придумано версификатором, который подражал Гомеру, Гесиоду, Геродоту, Эфору, Полибию, Посидонию, а также многочисленным греческим фальсификаторам. Позиция Токсье слишком категорична, несерьезна и насыщена сведениями, отвергающими правду, она — «сплетение выдумок и нелепых ошибок».

В своей насыщенной материалами статье Г. Жермен, не зная о статье Токсье, писал, что с точки зрения филологии этот текст «не менее чем на три четверти является произведением посредственного литератора, а его источники, тоже литературные, иногда очень узнаваемы». Язык и стиль говорят о сравнительно недавнем написании текста. Отныне невозможно обращаться к исследованию плавания Ганнона, не прочитав эту важнейшую статью.

Опровергая Каркопино и его цитаты из Псевдо-Ариостотеля, Жермен доказывает, что такие древние мыслители, как Полибий и Страбон не могли не написать о плавании, если таковое было в их время. Правда, произведение Полибия дошло до нас не целиком, но важный текст о плавании непременно должен был быть упомянут. И если этого не случилось, то значит, что либо текста не было, либо уже тогда древние авторы не доверяли рассказам о чудесах на западных берегах Африки.

Перед учеными, признавшими путешествие до Гвинейского залива (вулкан Какулима в Гвинее или гора Камерун), встала нелегкая задача доказать его возможность. Однако странно, что никогда не поднимался важнейший вопрос (мы уже говорили об этом) о возможности возвращения из Сенегала в Марокко по морю. Как будто никогда не существовало ужасных ветров со стороны Сахары, неумолимо дующих с севера на юг. Очень просто их игнорировать, сводить до минимума, сидя в уютном кресле в тихом кабинете или в одной из библиотек Лондона, Нью-Йорка, Парижа или Берлина. Для того же, кто провел большую часть своей жизни на этих берегах, возвращение кораблей эпохи античности на север кажется совершенно невозможным. Многие опытные специалисты не осознают, что для того, чтобы это стало реальным, понадобилась целая эпоха — средневековье — с ее навигационными открытиями.

Не нужно забывать, что до изобретения в XIX веке парохода парусным кораблям, чтобы попасть с западного побережья Африки в Европу, нужно было плыть через Антильские или Азорские острова.

Конечно, Ганнон мог вернуться из Сенегала в Марокко так, как это сделали финикийцы при Нехо — по суше. Но путь по суше не упоминается в докладе Ганнона, в отличие от произведения «отца истории» Геродота. В тексте о плавании Ганнона в правдивости повествования убеждают бесконечные уточнения дней плавания и расстояний между мысами и заливами, дерзкое указание местонахождения острова Серне и Колесницы Богов. А все несоответствия данных текста с западно-африканскими реалиями списываются на случайные ошибки.

Есть еще один аргумент не только против плавания Ганнона, но и вообще против всех бесконечных карфагенских путешествий вдоль западно-африканского побережья. Он доказывает несостоятельность гипотезы Каркопино о существовании золотого торгового пути на западных берегах Африки. Мы говорим о полном отсутствии остатков античных поселений на этих берегах. Ученые девятнадцатого и начала двадцатого веков договорились не учитывать археологический фактор в этом вопросе, так как побережье Марокко еще не было изучено. Сегодня существуют археологические экспедиции в Дакаре и Рабате и ученые разрабатывают этот вопрос с 1930 года, собирая нужные документы и исследуя наиболее важные территории.

У карфагенян и финикийцев были особые причины обладать прибрежными островами, например в целях обороны. Были основаны Утик (сегодня находится на континенте), Джиджелли, Алжир, Шершел. На атлантическом побережье острова встречаются редко: бывший остров Федала, Могадор, Эрне, Аргин, Тидра, Йоф, Нгор, острова Мадлены, Горе разбросаны на расстоянии 3000 километров и находятся между мысом Спартель и мысом Зеленый. Если пунические мореплаватели ходили к этим берегам, то непременно на этих островах они должны были поселиться.

Остров Федала (современный Мохамедия) был слишком маленький и часто подвергался нашествиям ураганов, поэтому не был заселен. А остров Могадор, наоборот, имел довольно большую площадь (500 на 400 метров) и на нем было достаточно пресной воды. В 1903 году географ Видал де ла Бланш написал о нем: «Это место, где, как мы полагаем, Юба решил организовать производство пурпура». Именно на острове Могадор, а точнее говоря, на Серне, как его называли Псевдо-Скилак, Полибий и Плиний, находилась карфагенская колония. Но археологические исследования долго не приносили ничего нового, пока в 1950 году Ж. Десжак и П. Кеберле не организовали более эффективные раскопки с помощью П. Синтаса, специалиста по карфагенской истории. Они опубликовали впечатляющий материал, включающий многовековую историю этих мест: от Карфагенского царства до Византийской империи. Эти исследования были продолжены в 1956–1958 годах А. Жодином, Р. Шевалье и М. Понсишем.

Таким образом, остров Могадор стал самой южной точкой на побережье, где были обнаружены следы финикийских, карфагенских, греческих и римских поселений: рельефные и расписанные глиняные изделия, курильницы для благовоний, лампы, амфоры, осколки, украшенные пуническим письмом, монеты — неопунические, эпохи Юбы, времен Рима и Византии.

Больше ученые ничего нигде не нашли.

Поэтому пока можно констатировать, что до Гвинейского залива античные мореплаватели никогда не доходили. К сожалению.

Когда в I веке до н. э. какой-то греческий литератор распространил слух о знаменитом «плавании Ганнона», он не сомневался в будущем успехе своего творения. И если былые ученые в силу определенных научных заблуждений и верили в это путешествие, то отныне, учитывая безуспешные поиски античных следов на островах и континенте, его невозможно воспринимать всерьез.

Поэтому мы вынуждены признать, что плавание Ганнона — самый большой обман в истории античного мореходства.

Другие плавания вдоль атлантического побережья Африки

Помимо плавания Ганнона древние все же совершали вояжи вдоль африканских берегов со стороны Атлантики в пределах, дозволенных господствующими ветрами — то есть до Канарских островов и мыса Юби.

В V веке до н. э. карфагеняне вели меновую торговлю золотом в некоторых неизвестных нам пунктах ливийского побережья, скорее всего на юге сегодняшнего Марокко, где в горах Атласа существовали золотые копи. Вполне вероятно, что золото, добываемое в Судане, отправлялось на север по суше, но это лишь предположение. Единственный источник на этот счет — Геродот.

Точно неизвестно когда, но не позже IV века до н. э., некий Эвтимен якобы достиг реки, где обитали животные, похожие на тех, что водятся в Ниле, которых редактор рассказчика определил как крокодилов и гиппопотамов. Можно предположить, что речь идет о реке, которая «берет начало в Атлантике и пересекает Ливию, гонимая летними ветрами»! Замечательная теория, базирующаяся на полном незнании гидрографии и законов тяготения…

Этот сюжет известен нам от более поздних авторов — Сенеки (I век), Аристида (II век), Марциана Гераклейского (IV век), передавших этот комичный сюжет без искажений.

Более интересным является текст, относящийся, по-видимому, к IV веку до н. э. и известный под названиями «Путешествие по Средиземному морю», «Путешествие Скилака из Карианды», или «Псевдо-Скилак». В этом оригинальном труде, принадлежащем вовсе не Скилаку, командующему флотом царя персов Дария, а анонимному греческому автору IV века, приводятся дополнения к примитивному описанию восточной части Средиземноморья. Автор ведет нас от Геркулесовых столпов к мысу Гермеса, к Ликсу, реке Крабис, на берегу которой стоит вилла финикийца Фимиатерия, к мысу Солоес с храмом Посейдона, затем к реке Ксиони, острову Серне (мыс Могадор), неподалеку от которого живут «эфиопы», очень высокие и красивые, прекрасные всадники, виноградари и виноделы.

Информация, за исключением топонимики, довольно точная, особенно то, что касается отношений между карфагенянами и «эфиопами» (вероятно, ливо-берберами с «обожженными лицами», более темными, чем у жителей Средиземноморья, но не неграми-африканцами). Но текст этот относится только к марокканскому побережью — территории, находящейся исключительно во владении карфагенских купцов, к тому же это текст из вторых рук.

В лице Полибия мы имеем дело с путешественником, который вернулся из дальних странствий домой. К сожалению, описание его путешествия дошло до нас в виде текста, исправленного и искаженного Плинием Старшим.

От самого Полибия мы узнаем, как он путешествовал по океану, вдоль берегов Ливии — в ознакомительных целях, как для себя, так и для читателей. Экспедиция состоялась в 147 или 146 г. до н. э., в то время, когда Сципион Африканский совершал свой знаменитый поход и должен был захватить и разрушить Карфаген; немного позже наш историк возвращается в Грецию.

Путешествие его, помимо научных, имело еще и политические цели: определить масштабы карфагенской торговли вдоль побережья Африки. Впервые были названы отдельные пункты этого побережья, которые можно идентифицировать с современными их названиями, вместо мифических указаний авторов, предшественников Полибия. Среди них и остров Серне, или Керне, он не может быть не чем иным, как Могадором, а Дарат — это Драа, где «водятся крокодилы». Высокий мыс Гесперид находится в одиннадцати днях пути от неизвестного пункта, обозначенного в тексте словом «отсюда», но в середине которого находится Атлас. Он весьма напоминает мыс Юби, а Феон Охема не может быть не чем иным, как горами Анти-Атласа.

Упоминаемая Полибием река Бамботум — единственное у него гидрографическое название, не поддающееся расшифровке. По словам Плиния, она полна крокодилов и гиппопотамов, что представляется выдумкой, поскольку сегодня эти животные обитают только к югу от Сахары и в те времена уже не жили в столь северных районах, особенно гиппопотамы. К тому же надо еще разобраться, каких животных называли тогда крокодилами. Возможно, речь шла о крупных варанах. По-гречески крокодилы и ящерицы называются одинаково — krokodeilos.

Совсем другое дело гиппопотамы. Нуждающиеся в большом количестве воды, они первыми исчезли из неолитической Сахары, в то время как слоны, носороги и жирафы там уцелели. Они чрезвычайно редко встречаются на наскальных рисунках. Скорее всего, они уже не водились на юге Марокко в эпоху античности.

Несомненно, в ссылках Плиния сохранилось скорее эхо более ранних работ, где проводится параллель между Нилом и реками южнее Марокко. Отметим также, что Витрувий, опиравшийся, вероятно, на те же источники, говорит: «Лучшим доказательством того, что истоки Нила находятся в Мавритании, является то, что с противоположной стороны гор Атласа рождаются другие реки, также текущие на восток и впадающие в океан, в которых обитают ихневмоны, крокодилы, звери и рыбы, подобные тем, что водятся в Ниле, за исключением гиппопотамов».



Древнее изображение гиппопотама

После того как в течение веков анонимные карфагеняне плавали вдоль берегов Африки, о чем не осталось никаких письменных упоминаний, здесь мы, благодаря Полибию, имеем ценные сведения об Атлантическом побережье Африки — от Гибралтарского пролива до мыса Юби: реки обозначены названиями, похожими на те, которые они носят сегодня. Имеется также несколько упоминаний о расстояниях в милях и о количестве дней плавания между различными городами, мысами и реками, а также некоторые данные о населении и фауне.

Еще один путешественник посетил марокканские берега с исследовательской целью — это грек Эвдокс из Кизика. Сведения о нем имеются у Поседония и Страбона. Отнесенный ветрами к мысу Гуардафуй, он нашел там кусок носовой части корабля, который был признан в Александрии частью судна из Гадеса, принесенной туда из Л икса: это произошло между 117 и 108 гг. до н. э. Эвдокс решил доплыть до Индии, обогнув Африку с востока на запад. На одном большом корабле и другом поменьше он вышел из Гадеса и, плывя параллельно берегам, потерпел крушение на юге Марокко, в стране, «соседней королевству Боккуса». Из обломков разбитых судов он построил новый корабль и повернул назад, пройдя мимо острова, хорошо орошаемого и лесистого — без сомнения, Мадейры, откуда и вернулся на марокканский берег.

Он не объявлял о своем замысле кругосветного плавания: построив круглое судно-парусник и корабль на пятьдесят весел, он снова отправился в путь, намереваясь перезимовать на открытом им острове, а затем продолжить плавание. Из этой последней экспедиции он не вернулся…

Остров Мадейра должен был быть известен карфагенянам, если верить Диодору Сицилийскому. После них к острову, должно быть, приставали корабли из Гадеса и было это около 80 г. до н. э. Есть упоминания о том, что римский военачальник Серторий имел намерение там обосноваться. Однако остров оставался необитаемым до повторного обнаружения его в начале эры географических открытий в XIV веке.

В те же самые времена, по-видимому, неизвестными путешественниками из Гадеса были открыты и Канарские острова, названные «Островами блаженных». Первое упоминание о них встречается у путешественника Статия Себосия, жившего в середине I в. до н. э. Несколько отрывков из его записей сохранил Плиний. Он двигался вдоль марокканских берегов и Атласа в течение сорока дней и доплыл до мыса Юби, а еще через день плавания прибыл к островам Гесперид. Среди них упоминаются Юнония, Плювиалия, Капрария, Инваллис и Планария — то есть наиболее крупные из Канар.

Новые сведения об этом архипелаге нам сообщает мавританский правитель Юба II, который, будучи человеком просвещенным, занимался их изучением в последние десятилетия перед началом нашей эры.

Все эти сведения, не считая тех, что явились результатом более тщательного изучения мест к северу от Бу-Регрег, которые входили в состав Римской империи, можно найти в «Руководстве по географии» александрийца Птолемея, написанном в середине второго столетия уже нашей эры.

Его данные, относящиеся к атлантическому побережью северо-западной Африки, уже были изучены многими авторами, большинство которых отмечает значительный объем сведений о берегах и материковых землях — вплоть до Гвинейского залива и Нигера. Не послужили ли старые сведения адмирала Ганнона о «Колеснице Богов» отправной точкой для составления карты земель вплоть до Камеруна? И что может быть заманчивее, чем признать его реку «Нигейр» современным Нигером? Но комментаторы писали, сидя в Европе, не. изучи в все детали проблемы и не дожидаясь результатов археологических исследований берегов и внутренних районов континента…

Для начала следует напомнить, что Птолемей дал своим градусам широты и долготы слишком мелкие значения, повторяя ошибку Посидония. Его градус на экваторе, вместо того, чтобы составлять 111,111 км, равен всего 78,650 км, а на северной широте 33 градуса (Марокко) только 68,250 км.



Древнеримские руины на берегах Северной Африки

Все его данные, таким образом, должны приниматься с поправкой для Африки. Для атлантического побережья следует взять в качестве отправной точки не экватор, который был известен лишь теоретически, а 36 градус северной широты. Экватор у Птолемея находится, таким образом, в действительности на 9 градусе с.ш., его 12 градусов равны нашим 19, его 20 — наши 24 и т. д. Это первая поправка, которая суживает его данные, слишком смещенные к югу.

Кроме того, изучение названий прибрежных рек внушает особые сомнения: они повторяются дважды или даже трижды. Это побудило Птолемея использовать две морские лоции, опоясывающие берег между Гибралтарским проливом и мысом Юби и различающиеся расстояниями — одна, например, для более длительного дневного плавания, а другая — для короткого ночного, и начертания их слегка разнятся. Канарский архипелаг (острова Блаженных), помещенный Птолемеем между 8 и 16 градусами северной широты (вместо 28 в действительности), к счастью, тут присутствует, чтобы напомнить нам, что все его южные реки не имеют ничего общего с тропическими Сенегалом, Гамбией и другими, а являются всего лишь реками южного Марокко…

Интересно отметить: его тора Феон-Охема (Колесница Богов) у истоков Массифолоса (речка Масса) не может быть не чем иным, как Анти-Атласом. Напомним, что первая прибрежная гора к югу, достойная такого громкого имени, это Какулима на гвинейском побережье близ Конакри; она находится в 3000 км от этого места…

Таким образом, подведем итоги: мы получаем от Птолемея подтверждение относительно масштабов знаний древних об атлантическом побережье Африки. Канары и Марокко, не далее того! Это апогей римского могущества, и никакой текст, никакое археологическое открытие не дают оснований верить в дальнейшее продвижение древних в этом секторе Африки.

На острове Могадор были найдены монеты эпохи поздней античности — времен Югавдия Готического (270 г.) и Максимилиана Геркулеса (304 г.), а также других правителей из рода Константина и даже монеты V века, что свидетельствует о том, что плавания вдоль марокканских берегов продолжались даже после снижения политической роли римлян. Они вполне могли иметь место вплоть до появления в этих местах новой мощной силы — арабов в VII и VIII веках, но формальных доказательств этого не имеется.

О Канарских островах нет упоминаний вплоть до XII века: казалось, об этом архипелаге забыли средиземноморские и арабские моряки, а туземцы-гуанчи были народом, утерявшим мореходные навыки или же упорно не желавшим выходить в море и развивавшимся как бы под неолитическим колпаком вплоть до XV века.

Плавания вдоль восточноафриканских берегов

О проблемах навигации к югу от мыса Гуардафуй обычно упоминают, рассказывая о плавании при фараоне Нехо. В Красном море и Аденском заливе египтяне, а за ними и арабы и другие народы вели торговлю на протяжении всего II тысячелетия до нашей эры, но никаких свидетельств не сохранилось.

Прилив любознательности привел новых мореплавателей в этот сектор древнего мира: под давлением персов правители Египта в VI и V веках до н. э. восстановили перешеек Нил — Красное море, предшественник Суэцкого канала. Иероглифическая надпись того времени, найденная на трассе древнего канала, говорит, что «корабли могли пройти напрямую из Нила в Персию через Сабу».

Грек Скилак из Карианды около 510 г. до н. э. прошел из устья Инда в Арсиноэ, близ Суэца, потратив два с половиной года на путешествие вокруг берегов Африки.

С установлением в Египте династий Птолемеев их подданные плавали по Красному морю и оборудовали стоянки для охоты на слонов по берегам моря: бивни уже в древности пользовались огромным спросом. Побережье было освоено до Адена и, возможно, до мыса Гуардафуй в V и в IV веках до нашей эры. Но то была лишь временная брешь в прочном барьере, созданном арабами: жители Сабы хорошо умели защищать свою монополию на торговлю ароматическими травами со страной Сомали…

От Эвдокса из Кизика мы узнаем, что греки преодолели эту преграду и направились морем в Индию. Во время путешествия, предпринятого между 117 и 108 гг. до н. э., он был увлечен зимним муссоном к мысу Гуардафуй, что на сомалийском берегу. Именно здесь он и нашел фрагмент носовой части корабля, который, по возвращении его в Александрию, был признан частью корабля из Гадеса.

Кажется, что это греческое путешествие не имело продолжения, но очень может быть, хоть и не получило пока подтверждения со стороны археологов, что жители Сабы уже посещали в те времена восточные берега Африки вплоть до экватора. Для таких плаваний они использовали северо-восточный муссон, а на обратном пути — тот же муссон, но летний, дующий с юго-запада.

Появление римлян в Египте и присоединение его к Римской империи в 30 г. н. э. привело к оживлению мореходства и торговых связей с Индией. Страбон сообщает нам, что при императоре Августе двадцать кораблей ежегодно отправлялись из порта Миос — Хормос в Египте в Индию. Ничего удивительного, что в таких условиях один путешественник в царствование Тиберия, по имени Гиппал, открыл в начале первого столетия механизм муссонов, позволяющий плыть напрямую в Индию, не приближаясь к опасным берегам Хадрамаута, где разбойничали пираты.



При императоре Августе корабли регулярно отправлялись из Египта в Индию

Следствием такой интенсивной торговли с Индией были и путешествия, иногда невольные, к берегам Занзибара. От географа Птолемея мы знаем о трех, по меньшей мере, таких вояжах, о которых рассказал его предшественник, Марин Тирский, живший в конце I в.

Некий Диоген был сбит с пути зимним муссоном во время своего путешествия из Индии и, следуя вдоль африканского берега в течение 25 дней, прибыл на север от мыса Раптон, вблизи Момбасы. Другой грек, Теофил, плыл в течение двадцати дней от того же мыса Раптон к мысу Ароматов (Гуардафуй), воспользовавшись, по-видимому, летним муссоном и считая, что за один день и одну ночь он проходил тысячу стадий, то есть 157 км. Такая скорость была случайной и не может считаться средней.

Мыс Прасон, которого достиг мореплаватель Диоскор, проплыв расстояние в пять тысяч стадий (787 км) от мыса Раптон, является, по мнению большинства комментаторов, мысом Дельгадо, на крайнем юге Танзании. То есть не подлежит никакому сомнению, что в I в. н. э. греческие мореплаватели из Египта и в особенности жители Сабы неплохо знали восточные берега Африки вплоть до экватора.

Но у нас есть еще лучший источник: до сегодняшних дней дошел подробный текст «Перипла Эритрейского моря». До недавнего времени большинство исследователей относило его к концу I века (около 80 г.). Но последние работы археологов на юге Аравии и исследования востоковедов заставляют отнести это произведение ко II или даже III веку.

Это руководство, составленное, по всей вероятности, греческим купцов из Египта, содержит описание прибрежных территорий Красного моря, Индии и Восточной Африки. Это одновременно и лоция, и карманный справочник коммерсанта, помогающий вести торговлю на берегах Индийского океана. Текст содержит названия портов, расстояния, их разделяющие, сведения о народонаселении, предостережения об опасностях во время плавания, данные о режиме ветров, указания о товарах для продажи и тех, что даются взамен, с обозначением их качества. Это прежде всего предметы роскоши (одежда, золотые и серебряные украшения, зерно, вино, монеты), предназначенные для богатых, но также железо, медь, мелкие стеклянные изделия, хлопчатобумажные изделия из Индии, оружие и утварь, которые просили африканцы в обмен на ароматические вещества, слоновую кость, изделия из черепашьего панциря, рабов и рог носорога.

Весь берег Азании (Занзибар) был во власти князьков Южной Аравии, которые, по-видимому, держали монополию на местную торговлю. Арабы селились в этих краях в результате смешанных межрасовых браков. За много веков до наступления ислама восточно-африканские берега уже находились в орбите влияния арабов, и нет ничего удивительного, что в свое время он там воцарился, подпитываемый многовековыми связями.

К сожалению, находки античных предметов на восточном берегу Африки очень редки; Прежде всего это касается древних монет, но в одной хорошо документированной статье некий археолог предупреждает нас: большинство находок, о которых стало известно, не имеет остаточных гарантий подлинности. Некоторые из них, в частности монеты из Шунгвайи, что на юге Сомали, ходившие с III в. до н. э. до IV века, являются все же подлинными. Но ответ могут дать только раскопки античных поселений на этих берегах, и только они.

Эта проблема привлекает внимание и местных археологов, специалистов по железному веку, и последние раскопки, предпринятые в Замбии, уже дали многочисленные результаты в виде изделий из железа, меди и золота с привозным бисером и жемчугом. Исследования с помощью радиоуглеродного метода датировали их 680 и 800–900 гг. В этом же секторе возможны и более древние находки.

Раскопки в Зимбабве не обнаружили бисера в самых глубоких захоронениях акрополя Большого Зимбабве, датированных 330 г. н. э., зато они весьма многочисленны в последующую эпоху— между 330 и 1085 гг., что говорит об установлении прочных торговых отношений между районами золотых копей в Зимбабве и береговыми арабами.

Тут возникает вопрос — являются ли найденные в результате раскопок развалины первыми поселениями в этом районе? Это маловероятно, и есть все основания верить (благодаря растущему интересу к сравнительным исследованиям эпохи железа в Восточной Африке и Австралии), что археологи еще найдут поселения, относящиеся ко времени первых контактов с мореходами Южной Аравии: прибрежные островки и якорные стоянки все обозначены, как и в Марокко, образуя маршруты античных торговых плаваний, в тех же записках под названием «Перипл Эритрейского моря».



Руины Зимбабве помогают раскрыть некоторые загадки древних путешествий

В последние десятилетия археологов заинтересовал еще один важный вопрос: появление индонезийцев на восточно-африканском побережье и на Мадагаскаре. Этот большой остров, как и Коморы, был необитаемым в начале нашей эры, поскольку африканцы языковой общности банту и уж тем более люди из племен койсанской группы (предки бушменов и готтентотов) не могли на своих примитивных долбленых лодках без парусов преодолеть значительное расстояние по морю. Правда, не исключено, что арабские, эфиопские и другие команды судов, торговавшие на побережье Азании, были прибиты туда ветрами (недалеко от Маджунги были найдены монеты эпохи императора Константина), но тот факт, что на Мадагаскаре не найдены предметы эпохи неолита, доказывает, что первые контакты с древним миром появились не раньше начала нашей эры.

И напротив, мы знаем наверняка, что в Х в. индонезийцы часто посещали берега Восточной Африки (на основании таких текстов, как «Чудеса Индии»). Это означает, что первое появление индонезийцев на восточно-африканских берегах произошло между этими двумя датами. Поэтому если современные мальгаши и являются результатом смешанных браков между желтокожими представителями Юго-Восточной Азии и африканцами, то обязаны они этим индонезийским морякам, которые занимались колонизацией этого большого острова, и именно их культура стала господствующей на Мадагаскаре.

Наиболее правдоподобной гипотезой является на сегодня так называемый восточный вариант полинезийской эпопеи, который следует записать в актив индонезийцам, настоящим морским кочевникам, с их хрупкими, но ходкими пирогами, оснащенными балансирами. Индусские легенды, возможно, II века, содержат упоминания о том, что на южные берега Индии часто нападали пираты, появлявшиеся «из глубины моря». Вполне естественно, что они плыли на восток торговыми маршрутами и оказывались у восточно-африканских берегов благодаря муссонам, которые облегчали им обратный путь. Поздний, уже упоминавшийся нами текст «Чудеса Индии» 953 г. включает в себя морские истории в духе «Тысячи и одной ночи», некоторые из которых рассчитаны на легковерного читателя, зато другие, содержащие очень интересные подробности плавания в Индийском океане, показывают нам, что то могли быть первые в тех краях индонезийские мореплаватели.

Там рассказывается, как «вак-вак» прибывают на тысяче мелких суденышек из дальних краев, откуда они плыли целый год, высаживаются на восточно-африканских берегах, грабят и увозят с собой то, что пользуется спросом в их стране и в Китае: слоновую кость, черепашьи панцири, шкуры пантер, амбру и рабов зенг, или зиндж, которые легко переносили рабство и отличались большой физической силой. Это в какой-то мере объясняет сложный этнический состав населения Мадагаскара: африканцы, увезенные из Африки, часто попадали на этот остров, где смешивались с индонезийцами и привносили в местную культуру многое из Черной Африки.

В «Перипле Эритрейского моря» нет ни слова об этих набегах. Очень может быть, что они происходили позже, во II и III веках, но не намного позже, поскольку в этом тексте содержатся легенды Южной Индии более раннего происхождения, а также сведения об индуизации Индонезии (со II по V вв.), которая происходила уже после образования мадагаскарской этнической общности, и архаизмах мальгашской цивилизации (каменные насыпи, наконечники копий, одежда из коры). Тщательное сравнение мадагаскарского и индонезийского языков и их диалектов, несомненно, принесло бы новые доказательства сторонникам гипотезы взаимодействия культур.

Кроме того, многие элементы индонезийской культуры могли закрепиться в тропических областях Юго-Восточной Африки и оттуда распространиться по всему континенту, так же как некоторые растения, например таро, подорожник и другие.

В ожидании новых данных мы воспримем как доказанные сведения за период с III по IX век о проникновении индонезийцев в Африку…

Протяженность морского побережья Африки, исследованного древними (если не считать недостоверные сведения о путешествии финикийцев при фараоне Нехо), очень различна, если сравнивать Атлантику и берег Индийского океана. И колоссальная разница в 38 градусов позволяет предположить, что подняться от Сенегала до Марокко кораблям было весьма трудно, а напротив, вдоль восточных берегов плавать было легко — причем и туда и обратно, пользуясь зимним и летним муссонами. Морские изыскания древних шли успешно там, где этому благоприятствовали попутные ветры, как бы поощряя широкую торговлю между Римской империей, с одной стороны, и Индией, Китаем и Восточной Африкой — с другой.

Теперь обратимся к еще менее исследованной области — проникновению во внутренние районы Африки.

Знакомство с внутренней Африкой во времена античности

Что знали древние о внутренней Африке, простиравшейся за пределами побережья, где они были нередкими гостями, и странах на ее территории, составлявших часть ее империи?

Укрепленная линия обороны — лимес, построенная римлянами в Африке и обращенная к югу с целью защиты своих владений, была зримой материальной границей между двумя частями континента: одной, северной, где различные империи установили свое господство, и другой, южной, где, исключая государства, входящие в средиземноморскую орбиту, такие, как Мероэ и Аксум, вечная Африка вела жизнь предков. Эхо блестящей жизни северных стран доходило до юга Сахары в весьма приглушенном виде, если доходило вообще. Остальная Черная Африка жила в абсолютном неведении относительно того, что творится на далеком севере, в Средиземноморье… С одной стороны, то были передовые цивилизации, оставившие грандиозные монументы, тексты, религии, идеи, проводившие самостоятельную политику и развивавшие торговлю в границах ойкумены; с другой стороны, убогий быт кочевников и сельское хозяйство, которое в эпох/Цезаря и даже уже при Константине находилось на неолитическом уровне, а в случаях собирателей-охотников пигмеев и бушменов с готтентотами — даже на пред-неолитическом!

Мы уже убедились, рассматривая описания морских путешествий, что древние имели какое-то представление о тропической прибрежной Африке. Заходить далеко в глубь материка по рекам они боялись, поскольку мореходы не доверяли допотопным местным пирогам, выдолбленным из дерева, а их собственные океанские суда со сравнительно большой (по сравнению с лодками) осадкой не были приспособлены для прохождения узких мангровых проток жаркого пояса планеты. К тому же устья рек изобиловали коварными медями, на которых нашли свой конец сотни судов, чьи капитаны не были знакомы с местными фарватерами, но совершали отчаянные попытки подойти близко к берегу…

Исследователи внутренних территорий сталкивались и с другими трудностями, помимо тех, что ожидали их в прибрежной зоне. Надо помнить, что проникновение европейцев внутрь материка в средние века происходило в те времена, когда исследователи и завоеватели были вооружены уже гораздо лучше, чем местные жители: ружья и пушки против дротиков и стрел. Уговоры и мягкое обращение обычно не имели успеха, поэтому чаще говорили на языке оружия. Исследователи же античных времен по вооруженности мало отличались от племен аборигенов, особенно с того момента, когда жители Тропической Африки научились выплавлять железо. Кроме того, такие факторы, как знание стрельных ядов, ориентирование на местности, невосприимчивость ко многим тропическим болезням и тяготам климата — все это приводило к тому, что часто преимущество оказывалось на стороне африканцев!

Не удивительно, что в таких условиях исследовательские экспедиции были редкими, завоевания ограничивались районами Северной Африки и полезными землями северной Сахары: прежде всего имелись в виду защита подступов к средиземноморским государствам, карательные рейды к кочевникам, угрожавшим пограничным поселениям или грабившим их, ознакомительные поездки к южным укреплениям, а также торговля с местными племенами.

Задача вначале была относительно легкой, поскольку верховое животное кочевников, верблюд, практически неизвестный в Африке до I в. до н. э. и распространившийся только к III в. н. э., изменил соотношение сил между римлянами и романизованными берберами с северной стороны римских укреплений и ливийско-берберскими племенами в Африке к югу от Сахары в пользу последних. (Прежде верховыми животными во время войн в Африке служили лошади, появившиеся здесь еще в XVI в. до н. э., — как под седлом, так и запряженные в колесницы; осел же был вьючным животным, использовавшимся повсеместно.)

Сейчас мы поделим Африку на две части: с одной стороны это бассейн Нила и Эфиопия, с другой — внутренняя Африка на запад от Ливийской пустыни.

Бассейн Нила и Эфиопия

Естественной границей Египта является первый порог, Асуан, но, начиная с ранних династий, на юг посылались военные экспедиции для контроля за берегами Нила. Во времена IV династии (2700–2550 гг. до н. э.) египтяне открыли диоритовые рудники в Тумасе и Абу-Симбеле. А фараоны VI династии (2400–2250 гг. до н. э.) проявляли, по-видимому, особый интерес к южным землям: надписи говорят о военных экспедициях против нехези, а также за гранитом и древесиной. Но у нас имеется лучший источник сведений — рассказ о путешествии египтянина Харкхуфа, посланного фараонами Мирнири и Пепи II в Судан около 2250 г. до н. э.

Перед ним была поставлена ясная задача: «Его величество Мирнири послал меня с моим отцом… в Ям, чтобы разведать путь в эту страну. Я проделал это путешествие всего за семь месяцев и привез разнообразные подарки». Четыре раза ездил Харкхуф в эту страну с мощным эскортом, умиротворил даже какие-то земли «проездом» и вернулся однажды с тремястами ослами, нагруженными ароматическими веществами, эбеновым деревом, слоновой костью и другими экзотическими товарами, а в другой раз привез карликовую танцовщицу, вероятно, пигмейку, которую фараон очень хотел увидеть: в письме, адресованном лично Харкхуфу, владыка перечисляет все меры предосторожности, которые следовало принять для доставки карлицы в Египет живой и невредимой.

После таких успехов было решено послать Харкхуфа и в Дарфур с тем, чтобы он от оазиса Селимах воспользовался большой старой дорогой от Ассиуты до эль-Фашера, путь по которой занимает сорок дней. Он с честью выполнил и это поручение фараона.

Хотя отношения между Египтом и Кушем не прекращались во все времена, но только в эпоху Среднего царства, в правление XII династии, египтяне завоевали берега Нила до Семны, выше второго порога, около 2000 г. до н. э. Четырнадцать укреплений, из которых откопано большое глиняное укрепление в Бухене, были возведены в Нубии в эпоху Среднего царства, в частности, для того, чтобы контролировать золотые копи, расположенные по течению реки Вади — Халфа в Куше, в местности Дон-дола. А между Нилом и Красным морем, на той же широте, копи на реке Аллаки и Каджаба давали еще больший выход благородного металла…



Изображение пленных негров на гробнице Хоремхеба в Мемфисе. XIV в. до н. э.

После вторжения гиксосов (1785–1580 гг. до н. э.) египетская армия, оснащенная боевыми колесницами, смогла продвинуться еще дальше на юг. Напата, столица Куша, покорилась Тутмосу III около 1530 г. до н. э. и влияние египтян в тех местах укрепилось надолго: была учреждена должность вице-правителя и страна управлялась по египетскому образцу. Египтизированная Нубия стала одним из важных факторов внутренней политики фараонов. Не удивительно поэтому, что XXV династия происходила уже из Нубии. Нубийцы захватили власть, подчинили Египет, ослабленный войнами против Азии и ливийцев и пришедший в упадок. С 715 по 656 гг. до н. э. эти нубийские фараоны укрепили единство страны и защитили ее от вторжения ассирийцев. В конце концов, побежденные все же этими последними, они вернулись в Напату, которая снова стала столицей. (А совсем недалеко от нее, в Джебель-Баркале, под пирамидами до 300 г. до н. э. погребались нубийские фараоны…).

Начиная с царствования Аспельта (593–568 гг. до н. э.) начинается строительство храма Солнца в Мероэ и постепенно Напата перестает быть столицей, поскольку слишком близко расположена к Египту, который находится в руках персов начиная с 525 г. до н. э. Столица переносится в другое место, подальше от захватчиков, идущих с севера. Все это происходит уже во времена Геродота. Начиная с 300 г. до н. э. правители Куша погребались в Мероэ, который с тех пор имел уже прочный статус столицы, каковой и оставался аж до 350 года, но уже нашей эры.

Имелась еще одна причина, чтобы перевести власти на юг: развитие производства железа, приблизительно с 400 г. до н. э., о чем уже шла речь выше. Эта отрасль металлургии расцвела в стране, где содержащий железо минерал, латерит, встречается буквально повсюду, а топливо, редкое на севере, имелось в изобилии: на широте Мероэ не было недостатка в лесах…

Но эта последняя столица, Мероэ, бывшая светочем всего нильского бассейна на протяжении многих веков, была в конце концов разрушена аксумским царем Эзаной около 350 года.

Нет сомнения, что такая страна, поддерживавшая культурные и экономические связи с Египтом, посещалась многими путешественниками и была хорошо известна древнему миру. Геродот, хоть и поднимался вверх по течению только до Элефантины, привез обширные сведения относительно южных соседей и их земель. Начиная с Птолемеев, многие греки посещали Нубию: Далион проезжал чрез Мероэ и оставил отчет о своем путешествии; Аристокреон, а затем Сймонид побывали там, а вскоре вслед за ними Бион и Базилид. Привезенную ими информацию широко использовали «мэтры» древней географии — Страбон, Плиний и Птолемей.

Римляне оккупировали Египет с 30 г. до н. э., а через полвека направили Петрония завоевывать южные земли. Тот добрался до Напаты и покорил ее.

Позже Нерон, собиравшийся напасть на Эфиопию, послал две центурии на разведку вверх по Нилу. Они застряли в бескрайних болотах судда — Бахр-эль-Газале.



Император Нерон, готовя нападение на Эфиопию, послал разведчиков вверх по Нилу

Что касается морского пути, то земли вокруг Баб-эль-Мандебского пролива и Аденского залива посещались египетскими моряками, как уже говорилось, с III тысячелетия до нашей эры. Они направлялись в страну ароматов, Пунт. По всей вероятности, в начале I тысячелетия до нашей эры семиты, выходцы из Южной Аравии, переплыли Красное море и, поднявшись в район порта Аду-лис, добрались до эфиопских плоскогорий, где более прохладно и зелено, чем в остальном регионе, и обосновались в тех местах.

Порт Адулис был построен в III в. до н. э. Птолемеем Эвергетом для торговых целей в том месте плато, где оно подходит к самому морю. Слоновая кость и ароматические масла обменивались здесь на товары средиземноморских стран: ткани и предметы роскоши.

Мы располагаем недостаточными археологическими данными, относящимися к этому первому периоду. О более ранних временах сейчас стало возможно судить по руинам Ехи на восток от Адуа. Самой значительной постройкой мбжно считать храм размерами 20 на 15 метров, ориентированный на восток и выстроенный из огромных полированных блоков. Его можно отнести к V в. до н. э. Более поздними являются постройки, найденные в Аксуме, древней политической и религиозной столице этого края. Могущественное государство, воспринявшее культуру Южной Аравии, развивалось тут с начала нашей эры, если верить заметкам Птолемея и «Перипла Эритрейского моря».

Мы, к сожалению, мало знаем об этом периоде, о правителях, которые воздвигали громадные стелы до 33 метров в высоту, а также погребальные памятники, отличавшиеся оригинальным стилем и относящиеся к IV в. до н. э., каменные жертвенники и большие дворцы типа Таака Мариам (80 на 12 м), и других, которые сделали Аксум единым архитектурным ансамблем. Упомянем еще и о надписях в Эзане на греческом и гээз языках и множество монет.

Переход к христианству в 340 году укрепил связи этой страны со средиземноморским миром, Константинополем и особенно с патриархатом Александрии. Эфиопская церковь сотрудничала с ним вплоть до 1951 года!

В VI веке царство Аксум вступило в союз с Византией против государства гимиаритов в Южной Аравии, находящегося под властью персов, причем активно использовало при этом свой флот в Красном море.

Но все же отнюдь не от истоков Нила знали древние Африку, как сообщает нам Марин Тирский, рассказывая о плавании Диогена (перед 54 г. до н. э.) вдоль восточноафриканских берегов: «Озера, в которых берет начало Нил, расположены в Лунных горах (г. Рувензори — Авт.)». Однако представляется маловероятным, что озера и гору Рувензори он видел сам. Скорее всего информацию географ получил от арабов из Ранты.

После заметного апогея ценных сведений, который виден в «Географии» Птолемея, наблюдается некий информационный провал, объясняющийся, по-видимому, отступлением римлян, которые направили свои военные силы в Европу и Азию для отражения нападений германцев и парфян. Диоклетиан во II веке укоротил линию обороны в Египте, как он делал прежде, отведя границы к Асуану.

После перехода в христианство абиссинцев Аксума в четвертом веке, а затем и нубийцев в пятом, продолжали укрепляться связи с византийской империей: Козьма Индикоплов посетил Адулис и дал сведения об Аксуме (547 г.) и, с другой стороны, Прокопий Цезарийский около 550 г. в своей «Истории юстинианских войн» говорит о политике Константинополя в отношении блеммиев и эфиопов Аксума.

Внутренняя Африка к западу от Ливийской пустыни

Совсем иначе стояла задача освоения Африки к западу от Ливийской пустыни. Вместо двух больших маршрутов — долины Нила и Красного моря, позволяющих преодолеть барьер пустыни в наилучших условиях, здесь повсюду, куда ни двинься, — Сахара.

Кроме Марокко и восточного Алжира, римляне включили в свою империю всю северную Африку, «полезную», годную под обработку и, как уже говорилось, возвели на юге укрепления, лимес, против местных племен; следы этих фортификационных сооружений видны и сегодня.

О землях, лежащих за этими укреплениями, имелись весьма неопределенные сведения. Античный греко-римский мир практически не имел доступа туда вплоть до падения Карфагена в 148 г. до н. э. До этого пунийцы (финикийцы-карфагеняне) ревниво охраняли берега и только крупицы сведений попадали к грекам из Киренаики, колонизированной ими еще в VII в. до н. э.

Историку Геродоту мы обязаны первыми сведениями, правда, не очень точными, о Сахаре. Он нам рассказывает о народах, живущих в пустыне и к северу от нее, о флоре и фауне страны, продуктах питания, божествах… В процессе повествования он цитирует отчет о путешествии, которое совершили пятеро сыновей правителя племени насамонов с целью исследования Ливийской пустыни.

«Они отправились в путь с большим запасом провианта и воды, пересекли обитаемые земли, пришли в места, где жили дикие звери, а затем достигли пустыни. В течение многих дней их путь пролегал через пески, пока наконец они не прибыли в долину с зелеными деревьями. Когда же насамоны приблизились к деревьям, чтобы сорвать с них плоды, то неожиданно увидели маленьких людей, ниже среднего роста, которых схватили, чтобы увести с собой. Насамоны не понимали их языка, а те не понимали язык насамонов. Затем они прибыли в селение, где все жители были такого же маленького роста и чернокожие. Вдоль поселка текла река в направлении с запада на восток. В реке водились крокодилы… Что же касается реки, то Этеарк считает ее Нилом».

Трудно комментировать это путешествие насамонов. Из своих краев, то есть окрестностей Киренаики и Авгилы, они отправились налегке, в колесницах, запряженных лошадьми. Держа путь на запад, пересекли Сахару, миновав Тассилин-Аджер, прошли западнее Хоггар, Адрар де Ифорас и прибыли в конце концов к излучине Нигера.

Как и в восточной Сахаре, в центральных районах пустыни имелась своя «дорога колесниц», отмеченная тремя десятками стоянок среди скал и тянущаяся от Феццана к эс-Суку и дальше на юг, где повозки чинились и красились, а потом держали направление на юго-запад. Археологи прояснили, таким образом, слова Геродота, ибо, начиная от Феццана эта дорога, по логике вещей, должна привести в Страну черных, держа направление «по зефиру», то есть по ветру. Только такой путь позволяет, двигаясь от одного водного источника к другому, обходя песчаные дюны и голые каменистые пустыни, достичь Нигера.

Что касается «маленьких людей», с которыми столкнулась экспедиция, то речь тут не может идти о пигмеях, уже загнанных к тому времени в леса: археология протестует против присутствия их непосредственно южнее Сахары. Все неолитические и доисторические скелеты, найденные археологами, принадлежат людям нормального роста — суданским негроидам или ливо-берберам. Но Геродот тем не менее знал слово «пигмеи», однако употреблял его в другом месте, не здесь…

Район, которого достигла экспедиция, должен был быть болотистой внутренней дельтой Нигера, к западу от Тимбукту. Конечно, это всего лишь гипотеза.

Здесь следует упомянуть (хотя ссылка относится к более позднему времени) и Магона-карфагенянина, о котором пишет Атеней (III век), ссылаясь на Аристотеля (IV в. до н. э.):

«Как пишет Аристотель в своем «Трактате о жажде», некоторые после жирной пищи не испытывают жажды, среди них Архонид Аргосский. И Магон из Карфагена трижды пересек безводную страну, питаясь сухой мукой, без питья».

Как следует понимать слова «безводная страна»? Конечно, речь идет о Сахаре. Но какой же путь он проделал? Из текста это не ясно. Но если все же ему поверить, остается доказать возможность такого подвига, повторив его в самый благоприятный сезон — зимой.

В среднем в Сахаре человек выпивает 4,5 литра воды в день, но в чрезвычайных обстоятельствах может быть введено добровольное нормирование: так, во время перехода французского исследователя Т. Моно через Маджабат ежедневный рацион в январе был уменьшен до 1,041 л.

Исследования выживаемости без воды в Сахаре проводятся редко и только несколько случаев смерти от обезвоживания организма были подвергнуты научной проверке: все они имели место летом, и в чрезвычайных случаях достаточно нескольких часов, чтобы организм в жаре без воды претерпел непоправимые изменения. Так что пять дней без питья в Сахаре человек вряд ли сможет выдержать. Разве что если будет пребывать без движения или передвигаться ночью.

Магон мог ехать на колеснице исключительно по ночам, в прохладное время, давая пить только своей лошади. Но даже при этих условиях по маршруту легкому и знакомому, он мог преодолевать по несколько сотен километров в сутки, то есть пройти от берега до оазисов Авгила, Аммон (Сива), Ваддан, Гадамес, Тазеур. Совершенно исключено, что он пересек Сахару с севера на юг! Так говорил ли он правду? На берегах Средиземного моря во все времена любили пошутить, и его мистификация могла быть принята всерьез и затем попасть в тексты Аристотеля…

После разрушения Карфагена в 146 г. до н. э. римляне утвердились в Северной Африке и в следующем веке начали знакомиться с Сахарой. Имеются многочисленные тексты, относящиеся к периоду великих имперских завоеваний Рима, в которых упоминаются походы легионов на юг, вплоть до Сахары. Первым таким сообщением является место у Плиния относительно африканских кампаний Корнелия Бальба, закончившихся триумфом в 19 г. до н. э. Плиний приводит перечень городов, рек, гор и племен, открытых при этом, переходе. Но вот идентификация приведенных ученым имен с сегодняшними названиями недостаточно достоверна. Поэтому гипотеза Ж. Десанжа, называющего в качестве границ этого похода Нумидию и Феццан, кажется предпочтительнее: этот автор, будучи латинистом, изучил все варианты рукописи Плиния и поместил этот военный эпизод в соответствующий контекст — это борьба племени гетулов, которому помогали гараманты, против Юбы и его сына Птолемея. Таким образом, большинство названий принадлежат местности в Нумидии и на юге Туниса.

Довольно мало сведений имеется также о второй пунической экспедиции римлян к южным границам империи, которую возглавлял Светоний Павлин в 42 году. Вот как Плиний это описывает:

«Светоний Павлин — это первый римский военачальник, который на несколько тысяч шагов перешел Атлас. За десять дней он дошел до Атласа и оттуда направился к реке под названием Гер, пересекая пустыни с черным песком, из которого тут и там торчали, как будто обгорелые, обломки скал. Эти места необитаемы из-за жары, которая стоит здесь даже зимой. В соседних лесах, полных дикими зверями, слонами и Змеями всех видов, живут люди, называющиеся канарии. Живут они как собаки и вместе с собаками обитают в норах диких животных».

Дион Кассий приводит некоторые дополнительные сведения об этом же походе:

«В следующем году мавры, которые снова затеяли войну, были покорены, Светоний Павлин, бывший претор, в свою очередь, вторгся в их страну и дошел до Атласа. Госидий Гета, персона того же ранга, последователь Светония, сразу же бросил свою армию против главы мавров Салабоса и победил его дважды. Последний, оставив на границе несколько солдат, чтобы те помешали возможным преследователям, ушел в район песков. Госидий рискнул углубиться в пески вслед за ним…»

Таким образом, как убеждает нас Дион Кассий, речь шла о карательной экспедиции. Ф. де ля Шапель, который посвятил этому событию документальное расследование, отправляет римское войско из района Тлемсен, проводит его через Себду, Тендрару и долину Тамлельт, а заканчивает поход у реки Гир, к югу от Бу-Анана. Поскольку его противники не рвались в бой, Кассий должен был вернуть свой отряд. Вторая экспедиция, возглавляемая Гетой, вернулась в эти края и, преследуя врагов в пустыне, воины чуть не погибли от жажды, но неожиданная удача в виде магических заклинаний спасла их…

Третья экспедиция подошла к Сахаре в районе Феццана в 70 г., при императоре Веспасиане: то был отряд Септимия Флакка. Когда римляне пошли к Триполитании между поселениями Оэа и Лептисом, жители последних обратились к гарамантам за защитой. Те разграбили окрестности Лептиса, и римляне бросили на их преследование дополнительные силы пехоты и кавалерии, сократив дорогу до Феццана на четыре дня за счет перехода через вершину горы.



При императоре Веспасиане экспедиция римлян достигла страны эфиопов в 70 г.

Марин Тирский, рассказывая об этой кампании, говорит:

«Септимий Флакк, отправляясь из Ливии в военную экспедицию, дошел до страны эфиопов за три месяца, двигаясь на юг от страны гарамантов».

Следует рассмотреть и отправленную в то же время другую экспедицию, под руководством Юлия Матерна, о ко- торой также рассказывает Марин Тирский и которая была отправлена в те же края: «Юлий Матерн, выйдя из Лептис-Магны и путешествуя от Гарамы в сопровождении царя гарамантов, напал на эфиопов и, непрерывно двигаясь вперед, за четыре месяца дошел до страны Агисимбы, принадлежащей эфиопам, где он встретил эфиопов». Марин считает, что эта страна находится на расстоянии в 24 680 стадий к югу от экватора.

Что можно сказать об этих необыкновенных экспедициях? Марин Тирский полагает, что за день пути римские войска проходили от 300 стадий, что составляет три пятых градуса широты, до 500 стадий, которые равняются 45 римским милям. Могла ли экспедиция пройти такое большое расстояние?

Эта цифра настолько преувеличена, что Марин Тирский позволил себе еще больше отодвинуть ее на 24 градуса к югу, а Птолемей еще ее исправил, поместив свою Агисимбу на 16-м градусе южной широты, а на 16 градусах 25 минутах — границу обитаемого мира. А те поправки в градуировке широты, о которых говорилось ранее, отодвигают эту границу еще на два градуса к югу, а это значит, что на меридиане Феццана мы оказываемся в… Габоне!

Птолемей сам предлагает исправить цифру, данную Марином Тирским: «Эфиопы, против которых была направлена экспедиция Матерна, являются подданными царя гарамантов, и по этой причине абсурдно помещать их на громадном расстоянии от Гарамы».

В первом случае речь идет о военной экспедиции (Септимия Флакка в 70 г.), целью которой было покарать гарамантов и отнять у них добычу, захваченную в Лептис-Магне. Римляне могли пересечь эту страну вплоть до последнего оазиса. У них не было оснований (а может быть, и средств), чтобы двигаться дальше. Речь, вероятно, идет о зимней кампании, Начавшейся от Феццана, в ходе которой они могли добраться до «эфиопов». Несомненно, в тех местах, начиная от оазиса Гатрун, обитало племя чернокожих теда.

Вторая экспедиция, во главе с Юлием Матерном, определяется Марином Тирским как путешествие, а не военный поход. Между 70 и 86 годами отношения между римлянами и гарамантами улучшились, и Матерн мог принять предложение царя гарамантов сопровождать его в экспедиции, которую последний предпринял против своих подданных эфиопов, обитавших южнее. Таким образом он мог узнать — или проверить свои знания — о существовании южной страны, называемой Агисимба, богатой диким зверьем и, что особенно важно, носорогами.

Ж. Десанж, кстати, выяснил, что именно в это время, при Домициане, носороги появились на римских монетах и что речь идет о двурогих носорогах, которые лучше приспособлены к климату Сахары, чем однорогие. Их могли встречать еще во времена классической античности в местах к югу и западу от Тибести, в Каваре и Джадо и именно здесь, вне всяких сомнений, находится страна Агисимба, о которой пишет Марин Тирский.

Четырехмесячное путешествие, о‘котором он говорит, это по продолжительности вся его экспедиция, которая укладывается в рамки зимней кампании в Сахаре, например, с ноября по март.

Двурогие носороги могли быть доставлены в Лептис при посредничестве гарамантов, а оттуда переправлены в Рим, где стали подлинной сенсацией на арене, начиная с 80 года, и одновременно их изображение появилось на монетах. Кстати, экспедиция Юлия Матерна могла среди прочих целей иметь задание доставки диких зверей для цирков или хотя бы наведения справок о такой возможности.

Археология, к сожалению, не дала нам никаких сведений о местах южнее Гарамы, где имелись бы римские памятники и где находили гончарные, стеклянные и другие изделия чужеродного происхождения. Но найденные недавно в Латуме, Эннери-Томмо и Джадо наскальные рисунки колесниц напоминают нам о том, что местные жители имели связи со средиземноморским миром, а каменные круги и мегалиты, найденные при раскопках в Эннери-Мокто и к западу от Тибести, являются новыми доказательствами этих контактов.

Конечно, далеко не все факты, касающиеся проникновения римлян в Сахару, отражены в сохранившихся текстах. И не все такие тексты дошли до нас. Несомненно, существовали связи между городами на границе с римскими укреплениями и в их тылу. Этому имеются доказательства в виде отдельных памятников, а в Гараме, например, это находки монет и те же рисунки колесниц и свидетельства географа Птолемея.

Карта Африки, составленная этим александрийцем, показывает, кроме тех данных, которые ожидаешь на ней найти, относящихся к странам-доминионам Рима во II в., множество городов, гор, рек и названия народов, находившихся на территорий, которая называлась внутренней Ливией.

Гидрографическую сеть (бассейн Нигера и реку Геир) трудно идентифицировать столь подробно. Кроме того, она совсем не соответствует реальности. Но географ, как и природа, не любит пустоты, и Птолемей компенсировал почти полное отсутствие данных по Сахаре подробной информацией относительно долины Нила и Восточной Африки. В самом деле, ситуация с реками, их взаимное расположение на карте Птолемея выглядит довольно фантастично: не следует удивляться, видя Геир-Джеди на юге от Феццана, Нигейр и его семь притоков с истоками — в центре Сахары, а один из рукавов соединяется даже с Дара-дос-Драа.

Горы же вообще не поддаются идентификации, а что касается названий народов, то мы берем за основу работу Десанжа, чтобы распутать этот клубок. Из этого кропотливого и прекрасно документированного исследования можно вынести впечатление, что надежды когда-либо идентифицировать совокупность всех племен и народов нет в помине. Те же, которых еще как-то можно опознать, обитают на юге Магриба, а также в северной Сахаре.

Птолемей извлек все, что мог, из того скудного материала, которым располагал. На этом основании можно сделать вывод: римляне II века нашей эры, на взлете империи, знали к югу от своих укреплений только узкую полосу, двигая оттуда передовые подразделения по нескольким излюбленным маршрутам: это цепь оазисов Саура, ведущая в Туат, а также район речек Джеди и Рир близ Феццана. К каким горам относятся названия Сон, Данкис, Зифа, Месхе, Аруальтес, Аранкас, Барбитон — пока никто не смог вразумительно объяснить, по-видимому, речь шла о каких-то горах к югу от Алжира и Туниса.

Что касается внутренней территории Эфиопии Птолемея, с ее «белыми слонами, носорогами и тиграми» (пантерами, вероятно) и его страны Агисимбы, то упомянутая фауна показывает, что речь идет о тропической зоне Судана, то есть о его последних влажных северных районах — Джадо, западном и южном Тибести, которые и сегодня остаются сравнительно влажными. Там могли еще благоденствовать животные, которых отлавливали для цирков и которых гараманты вместе с триполитанскими коммерсантами поставляли своим римским клиентам.

Кроме римских памятников в Феццане, в Сахаре имеется еще только одно место с античными реликвиями, относящимися к довольно поздней эпохе, — в Абалессе, на западе от Хоггара. История открытия и раскопок знаменитой могилы царицы Тин-Хинан, легендарной прародительницы туарегов стала темой для романов и сотен статей. Эти последние утверждают, что царица, вернувшись из Тафилатета в Хоггар, была погребена под большим курганом в центре Абалессы. Памятник 26 на 23 метра в основании и 4 метра в высоту был возведен на вершине холма у слияния двух рек.

Колоритный персонаж, Френсис Кон, сын американца венгерского происхождения, который взял себе более благозвучное имя Байрон Кюн де Пророк, услышав о туарегской легенде, ставшей известной благодаря роману Пьера Бенуа «Атлантида», организовал в 1929 году экспедицию с целью раскопать знаменитую могилу. К его команде присоединился житель Сахары Морис Рейгасс, директор музея древней истории и археологии г. Бордо в Алжире.

Волей счастливого случая, Пророк в один прекрасный день, раскопав единственную камеру памятника, наткнулся на могилу легендарной царицы! Тело лежало на спине, повернутое к востоку, со слегка согнутыми руками и ногами. На нем сохранились куски платья из красной кожи, которые рассыпались при первом прикосновении. Остатки циновок и резного дерева говорили о том, что тело покоилось на парадном ложе. В убранство входили золотые и серебряные браслеты, бусы, колье, фрагменты стекла, маленькая стилизованная статуэтка богини из полированного гипса и миска из дерева с четырьмя золотыми оттисками монет эпохи императора Константина. Эти монеты и помогли определить возраст могилы: 325 год.

Вернувшись в эти места в 1933 году, М. Рейгасс завершил раскопки других камер монумента в Абалессе. В зале N9 5 он нашел римскую лампу с круглой горелкой, украшенную крылатой богиней победы. Согласно более поздним исследованиям, монумент богини Тин-Хинан является не отдельным малым захоронением, как думали ранее, а погребальным памятником, подобным другим погребальным мавзолеям Магриба. К сожалению, до сих пор не проводилось тщательных исследований, чтобы определить более точный возраст этого уникального для Сахары памятника.

Уникального ли? Возможно, что и нет. Другая туарегская легенда рассказывает об. основании поселения Абалессы неким «Руми Джолута», который жил в Хоггаре до воцарения ислама; с появлением мусульман он оставил эти места и переселился в эс-Сук, что в Адрар-де-Ифорас, и перевез туда все железо, которое у него было. Преследуемый и там, он вернулся в Хоггар, потом был убит и похоронен в Аезека-Накар, на реке Тит. А Тин-Хинан, прибыв позднее из Тафилалета, поселилась в покинутом городе Абалессе, как считает М. Рейгасс.

Все, что мы можем извлечь из этой путаной легенды, это сведения о старых связях между Абалессой и эс-Суком, от которых сохранились внушительные средневековые развалины и где был возведен доисламский памятник Косейлата. Существование на этом месте древнего, если не античного, центра тем более вероятно, что на вершине горы, высящейся над руинами, найдены рисунки трех колесниц, которые подтверждают связь этих мест со средиземноморским миром два тысячелетия назад. Если где-нибудь в Сахаре будут найдены памятники, подобные этим, то это будет, конечно, эс-Сук…

Лептис-Магна, оазисы Феццана, Абалесса, эс-Сук — все эти пункты, будучи перевалочными пунктами транссахарской дороги, по которой двигались колесницы гарамантов и других племен, а также, несомненно, караваны ослов, все теснее связывали берега Средиземного моря с излучиной Нигера в первые века нашей эры. Конечно, караваны ходили и раньше, но никогда «движение» не было таким оживленным, как именно в этот период, когда на авансцене Сахары появился верблюд.

Здесь следует дать краткую справку об истории появления дромадеров в Сахаре.

Едва известный, буквально по нескольким экземплярам, до прихода персов Камбиза в Египет в 525 г. до н. э., совершенно отсутствующий на рисунках времен фараонов верблюд постепенно завоевал права гражданства в Африке. Геродот рассказывает об армии Ксеркса, включавшей десять тысяч этих животных в его походе в Европу. Хотя он и не упоминает о верблюдах, когда говорит о Киренаике и Ливии, скорее всего персидский царь привел их в Египет именно оттуда в период оккупации в 484 г. до н. э.

Точно неизвестно, но вполне вероятно, что Александр Великий пользовался верблюдами в Египте во время похода к оазису Аммона — Сиве. Но после захвата Египта Антигоном в 306 г. до н. э. большой караван верблюдов уже сопровождал его армию и флот. Птолемей II также, несомненно, использовал верблюдов, эти животные присутствовали на процедуре его коронования в 283 г. до н. э.

Очень может быть, что именно во времена Птолемеев (не забудем, что Киренаика отошла к Египту в начале этой эпохи) верблюд стал распространяться на запад от Нила. Мы находим упоминание о проводнике верблюда в надписи святилища Массинисса (Тунис), относящейся приблизительно к 150 г. до н. э. Вспомним также знаменитое место у Цезаря, где он говорит о 22 верблюдах, захваченных римлянами у Юбы.

В начале нашей эры верблюд продолжает быть редкостью в Северной Африке, но численность его быстро растет: некто Аммон Марцеллин упоминает о требовании римского военачальника к жителям Лептис-Магны о предоставлении ему 4000 верблюдов в качестве транспортных средств в 363 г.

Имеются также свидетельства других авторов о том, что в конце господства вандалов и в начале византийского периода верблюды использовались повсюду в Северной Африке и на севере Сахары.

Берберские племена, обитавшие в Сахаре, также благожелательно отнеслись к появлению этого нового транспортного средства, так хорошо приспособленного к условиям пустыни. Особенно он пригодился жителям Триполитании, где с его помощью боролись против засилья римских крепостей. Однако К. Куртуа предупреждает против обобщений, которые несколько десятков лет назад допустили С. Гзель и Е. Готье, говоря о верблюде как «важнейшем событии», имевшем «неисчислимые последствия». По мнению Куртуа, не стоит ни преувеличивать, ни недооценивать роль верблюда в жизни ливо-берберских племен Сахары: верблюды увеличивали их транспортные возможности и военные силы, будучи лучше приспособлены к местным условиям, чем лошадь. Лошадь более быстроногое животное, но ее трудно кормить в пустыне, а ослы, хотя и непритязательные и привычные к сухому и жаркому климату, но служат только для перевозок, а для военных целей непригодны. Верблюды позволяли ливийским берберам нападать на римские укрепления, а также продвигаться на юг Сахары, нанося ущерб африканцам.

Слишком преувеличена также роль караванных дорог, пересекающих Сахару и ведущих из Лептис-Магны на юг. Говорили также, что как Амстердам построен «на бочках с сельдями», так для Лептиса эту роль сначала играли оливковые косточки, а затем она перешла к верблюжьим скелетам.

Так ли это на самом деле? Скорее похоже на то, что главное богатство портов Триполитании шло от их ближайших окрестностей, «полезных» земель к северу от римских укреплений, которые давали оливки, финики, зерно и продукцию ремесел и скотоводства. В последующие же столетия господства арабов доходы шли от торговли с дальними суданскими территориями.

Единственный местный продукт, который упоминается Плинием и Страбоном, это полудрагоценный камень, карбункул, который до сих пор не идентифицирован. Есть предположение, что речь идет об изумруде или амазоните, но известные нам тексты хранят об этом гробовое молчание.

Теперь, осторожно предположив, что по караванным путям шли вначале не очень масштабные торговые перевозки, объем которых не позволяют определить ни археологи, ни древние тексты, а с VIII века шла торговля золотом и рабами, можно пойти чуть дальше.

Для остальных территорий тропической Африки то было еще темное время неолита, который постепенно, шаг за шагом, как бы нехотя уступал место эпохе железа. У нас имеется очень мало данных для освещения «темных веков» Черной Африки, которые были в девять раз темнее, чем на севере континента. Единственным местом, где проводились исследования, относящиеся к этому периоду, было плато Баучи в Нигерии, где современные работы по добыче олова были использованы археологами для исследовательских целей.

В местности, отстоящей оттуда на сто километров, а именно в Джемаа, Вамба и Макафи, а еще раньше в Таруге, были найдены статуэтки из обожженной глины, относящиеся к цивилизации Нок, как ее называли по основному месту находок. Эти фигурки не похожи на те, что принадлежали племенам яба и хам, обитающим сейчас в этих местах. Отличающиеся удивительно многообразной пластикой, они в основном натуралистичны.

Эти статуэтки связаны с разработками железа и датируются 300 г. до н. э. плюс-минус сто лет, 280 г. до н. э. плюс-минус 120 лет и 206 г. до н. э. плюс-минус 50 лет. Такие данные кажутся слишком ранними для производства железа в этих районах. Подождем новых находок, чтобы уточнить дату появления черной металлургии на территории Нигерии.

ИХ ПОЗВАЛА АФРИКА

Под знаком Южного Креста

Были и есть люди, «больные» Африкой. И «болезнь» эта неизлечима. Они шли к ней разными путями и в разные годы. Для меня Африка оказалась первой заграницей. Потом были разные страны, по-своему не менее интересные, но Африка все равно навсегда оставалась первой и единственной любовью…

«Я хотел только одного — вернуться в Африку. Мы еще не уехали отсюда, но, просыпаясь по ночам, прислушиваясь, я уже тосковал по ней…» Это Хемингуэй. То же, только, может быть, чуть иначе, мог бы написать всякий, кто тосковал по ней.

«В Африке жирафы, в Африке гориллы…» Да, и это тоже. Бремовские жирафы и гориллы. Маленькие читатели Чуковского тоже «заболевают» Африкой. Только для них она — Айболитова страна, родина обезьяны Чичи и Тяни-Толкая. Частичку этого образа они пронесут через всю жизнь. И когда прочтут рассказы современных путешественников, с живостью выхватят оттуда все самое-самое — о слонах-альбиносах, великанах-баобабах и барабанах судьбы! Это та самая, Айболитова Африка.

И все-таки есть африканская «болезнь». Почему? Не в крови ли у нас тяга к этому таинственному континенту?


Мы отправляемся с вами туда, где проложили свои тропы десятки наших соотечественников, «заболевших» Африкой навсегда. Пусть памятью о них будет созвездие Южного Креста, молчаливо освещающее дороги россиян на Черном континенте.

Столетие семнадцатое и ранее

Далека Средняя Азия от Африки. Но связана с ней давними узами. В VI–XIII веках, когда на побережье Восточной Африки создавались колонии азиатских купцов, среди них было немало выходцев из центральных районов Азии. Их имена сохранились в арабских надписях на территории Сомали. И случалось, они занимали важное положение в иерархии тогдашних правителей!

Сохранилась историческая память об Ибн-Мусе аль Хорезми — астрономе, математике, географе из Хорезма, специально посланном сюда, в Египет, для создания прибора, позволяющего измерять регулярные изменения уровня Нила. После поездки он написал работу «Картины Земли», в которой приводит поразительно точные координаты крупных городов и стран известной тогда части Африки — от Ганы до верховьев Нила. Было это в IX веке!

Шли века, и все больше выходцев из Средней Азии оказывались по всяким делам в разных уголках континента — и среди феодального воинства и даже в правящей верхушке, не говоря уже о мусульманских университетах. В египетском Аль-Азхаре, например, преподавали ученые-таджики. В Судане трудились над составлением генеалогических списков правителей шейх Абдаллах ибн-Саид ас-Самарканди, прозванный Великим, и Абу-Махмуд Абдаллах ибн-Саид ас-Самарканди.

Жаль, что большинство их не оставили после себя описаний виденного. Единственное, пожалуй, исключение — известный писатель из Хорассана Носир Хисроу. Ему уже было около сорока, когда он отправился из Мерва (Мары) в далекое странствие, посетив Иран, арабский мир и Египет, навестив темнокожих беж-да. Его книга «Сафар-намэ» («Книга путешествия») несравненна по описаниям деталей мира XI века, тех стран, которые он повидал. Вот небольшой отрывок из книги Хисроу: «Когда вода в Ниле начинает прибывать, она оттесняет соленую морскую воду из Тинниса, так что почти на десять фарсахов вокруг города морская вода становится пресной. Для этого времени на острове и в городе строятся огромные очень прочные подземные водоемы, куда стекает вода… Жители называют их «месани». Когда вода в Ниле уже прибывает и вытесняет соленую и горькую воду, водоемы эти наполняют. Это делают так: открывают сток, и морская вода прямо течет в водоемы и месани. Вся вода в городе — из этих водоемов, наполняемых во время прибывания; ею пользуются вплоть до следующего года, а у кого есть избыток, тот продает воду другим. Многие месани являются церковным имуществом и предоставляют воду для пользования чужестранцам».

«Сад для взора и веселья мыслей о диковинках путешествия» — такое пышное название дал своей книге другой путешественник, ученый и политический деятель аль-Кавкабани, возглавивший в 1647 году посольство йеменского имама в Гондаре, столице древней Эфиопии. В книге он, кроме всего прочего, описывает встречу с неким жителем Бухары Мухаммедом ибн Мусой, неотступно находящемся при императоре и принявшем христианство. Как оказалось, он стал не только переводчиком правителя, но и его первым советником. Этот бухарец владел в совершенстве несколькими иностранными языками, в том числе чатагайским, что дало возможность ему общаться и с турецкими посланниками.


Насколько далеко в глубь времен уходят связи Африки с Закавказьем? Еще древние греки с уверенностью утверждали, что эфиопы, бывшие на службе у фараонов, доходили до берегов Колхиды и даже основывали там поселения. Дм. Гулия в 20-е годы написал книгу, где поддерживал версию родства абхазцев с эфиопами. А член-корреспондент Д. А. Ольдерогге считал, что в основу армянского алфавита легло эфиопское слоговое письмо. Но до сих пор это только гипотеза и подтвердится ли она — покажет время. А в древности жители Закавказья получали сведения об Африке из библейской литературы, переведенной на древнеармянский и старогрузинский языки.

В средние века здесь, как впрочем и во всем мире, в обиходе были сведения о разных чудесах природы, благовониях и пряностях — мирре, ладане, камеди; диких животных — белых слонах, жирафах, пантерах, обезьянах. Примешивались сюда и фантастические существа, за подлинность которых сегодня вряд ли кто-то ответит, — полуживотные-полулюди: огнедышащие кабаны и саламандры… Все это есть в «Географии» Псевдо-Моисея Хоренаци, написанной в VII веке. И все эти вещи родом из Нубийской пустыни, Аксумского царства, с истоков Нила и из Восточного Судана. Не стоит судить древних и средневековых авторов за путаность и противоречивость суждений и сообщений. К примеру, столицей Хабашестана (Абиссинии) они называли город… Эфиопию!

В VIII–XIII веках жители Закавказья могли получать сведения о тропической Африке из арабской литературы, которая тогда переживала период бурного расцвета. Одно время Армения и Азербайджан находились под властью арабов, а в Тбилиси сидел арабский наместник, поэтому арабские и персидские источники стали как бы передаточной средой для информации об Африке жителям Закавказья. А тех очень интересовало все, что касалось жития их единоверцев в Эфиопии и Судане!

Единство веры — главный движитель контактов в раннем средневековье. В 1086 году в Египет прибыл армянский патриарх Григорий. На диспуте в Александрии был достигнут, говоря современным языком, консенсус мнений коптского и армянского духовенства. Вместе с Палестиной Египет вошел в орбиту связей между духовенством двух миров и культур. В Палестине образовались колонии нубийцев, армян и грузин.

Свидетельства о дальнейших контактах выходцев из Закавказья с тропической Африкой носят главным образом легендарный характер: почти нет исторических данных. Итальянский историк Э. Черулли в своей книге ссылается на предания, в частности, на приключения грузин в стране макробиев, то есть в Нубии. Однако в XIV веке сведения об армяно-эфиопских связях приобретают исторический характер. До нас дошло знаменитое «Житие Эвастотевоса», основоположника крупного религиозного движения в средневековой Эфиопии, который совершил путешествие в Нубию, Египет, Палестину, на Кипр и в Киликию. В Александрии он встречался с армянским патриархом, и тот позволил ему пожить в армянских землях. Эвастотевос якобы даже похоронен в Армении.

Вместе с Эвастотевосом сюда приехали его ученики, которые после смерти учителя вернулись на родину и основали монастырь Дабра-Мариам. С тех пор в Эфиопии стали переводиться «жития» армянских святых, в том числе знаменитое «Житие Рип-симы». Наверное, эфиопам странно было читать об «армянских жрецах» и «дьяволах Армении». Чернокожие читатели понимали все это на свой лад: первых они считали колдунами, а вторых — языческими божествами… Но тем не менее, даже если не каждый эфиопский читатель; владевший языком геэз, мог понимать реалии Армении, в его душе оставались теплота и сострадание к ее народу и далекой стране.

Своеобразным отголоском таких чувств стал женский монастырь, построенный на острове Дак (что на озере Тана) в честь «блаженной Арсины» — армянской Рипсимы!

Первые европейские путешественники — это были главным образом португальцы — встретили в Эфиопии множество армян! Они служили и послами эфиопских правителей к монаршим дворам Европы. В 1532 году император Лебна-Денгель направил некоего Матевоса ко двору Мануэла в Лиссабон. Кроме португальской столицы, тот побывал в Индии и в Гоа. То был первый эфиопский дипломат в Европе! Благодаря португальскому историку Дамиану ди Гоишу его сообщения о родной стране стали достоянием европейцев. Но Гоиш слишком пылко воспевал прелести далекой неведомой страны — им заинтересовалась инквизиция. Папа запретил еретические книги, и автор попал в тюрьму, где и умер.

Еще один штрих к истории армяно-эфиопских связей. В Эчмиадзине известный русский востоковед Б. Тураев нашел фрагменты эфиопских рукописей XIV–XV веков. А среди рукописей Британского музея сохранились списки армянских слов с переводом на древне-эфиопский язык геэз…

102 года прожил дипломат Мурад Гелеби и 50 из них отдал служению Эфиопии. В 1700 году император Иясу 1 послал его во Францию ко двору Людовика XIV.

Шли годы, и все большее число армян знакомилось с далекими африканскими странами. В начале XVIII века Аствацатур, архимандрит из Харбарды по прозвищу Тымбэк, совершил путешествие в Судан и Эфиопию. С ним вместе ездил чтец из Тигранакерта Аветик Багдасарьян, он-то и оставил описание того интереснейшего путешествия. Читатели в далекой Армении с любопытством узнавали о провинциях амхара и галла, об эфиопских и сахарских иудеях, о кочевых племенах абабде, торговых маршрутах и поселениях. Двое этих странников добрались до Чада, куда европейцы попали только в XIX веке!

В своих записках они вскользь замечают, что жители Текрура в Западном Судане хорошо относятся к армянам. Значит, и до Аствацатура и Аветика там бывали их соотечественники?

В 1947 году армянский исследователь А. Туршян защитил кандидатскую диссертацию по проблеме армяно-эфиопских связей в средние века. Так вот, он напал на следы пребывания в Эфиопии еще одного замечательного армянина — Товмаджана. В первой половине XVIII века он был казначеем при императоре и оставил интересные воспоминания. Они вышли в Венеции на армянском языке и потому до сих пор не использовались африканистами.

Шотландец Джеймс Брюс, оказавшийся в Гондаре в 1770 году, был несказанно удивлен, увидев при дворе императора молодого армянина. Но нам-то с вами это уже не кажется странным!


Грузины также были нередкими гостями в Африке. «Курз» упоминаются в эфиопском религиозном сочинении XV века — «Книге чудес Марии». «Квердж» есть в летописях времен императора Галавдевоса в первой половине XVI века. Наверное, речь идет о ремесленниках, приглашенных императором для строительства его дворца.

Но еще задолго до этого, в царствование поздних Фатимидов в XI–XII веках, стали укрепляться связи между народами Закавказья и долины Нила, а еще чуть позже султаны Айюбиды стали получать для своего войска рабов с черноморского побережья и из Восточной Европы. Они весьма котировались, наряду с чернокожими невольниками. В 1250 году выходцы из среды этих рабов-мамлюков захватили власть в Египте и выдвинули своих султанов. Большинство из них оказалось половцами из южнорусских степей, но имелись и выходцы с Кавказа. В XIV веке так называемые «черкесские султаны» правили по всей Северной Африке и позволяли египетским купцам беспрепятственно ходить аж до Индии, а также на запад, до Гибралтара. Благодаря смелым рейдам кавказцы добрались чуть ли не до Центральной Африки!

В среде мамлюков было немало грузин, лазов, мигрелов и абхазцев, и потому отношения Египта с Грузией были весьма дружеские. В 1510 году, когда венецианские пираты и рыцари с Родоса напали на египетский флот, мамлюкский султан Аль-Гури велел арестовать католическое духовенство в Иерусалиме. Но эфиопских и грузинских религиозных деятелей, несмотря на их тесные связи с католическими центрами Европы, репрессии не тронули!

Итак, мы подошли к 80-м годам XVIII века, когда в регионе сложилась прелюбопытнейшая обстановка: сама Грузия теряла последние силы в неравной борьбе с Турцией и Ираном, а правителями Египта и Ирака были… грузины, они же занимали ведущие военные посты в Сирии, Палестине, Анатолии и европейской Турции, а командующим турецким флотом был… армянин из грузинского селения Пшагели! Своих союзников они видели прежде всего в грузинских землях, но главным образом — в России. Нужны были гарантии тесного сотрудничества всех антитурецких сил. Случай представился в 1786 году: артиллерийский офицер Манучар. Качкачишвили годом раньше обратился к своему царю с просьбой дать ему разрешение навестить дядю в Египте.

Ираклий снабдил его рекомендательными письмами к русскому послу в Стамбуле Я. Булгакову и мамлюкским правителям Египта. Максим Качкачов (так называли его в России) провел большую дипломатическую работу. О ее результатах известно благодаря исследованиям доцента Тбилисского университета В. Мачарадзе, который обнаружил в Центральном архиве древних актов документы: послание Качкачишвили князю Потемкину и, кроме того, сохранившиеся донесения посла Булгакова. Оставив в стороне ту пользу, которую принесли переговоры молодого офицера, выделим главное для нашего повествования — новые сведения об Африке и о том дружеском расположении, которое выказывали эфиопские* правители по отношению к нашим соотечественникам.

«По велению Ибреим-бека начали мы дружбу с абашинским парзитентом (резидентом — Ред.), и вышеупомянутый «пархитенд» рассказал нам и расспросил о российской монархине и обо все устройстве в войсках и городах. По своему разумению мы рассказали. Очень приятно им было услышать о русских делах. В этой дружеской беседе спросил я его: почему вы не сговариваетесь с европейцами, чтобы регулу и артиллерии обучиться… Тогда он мне ответил так: в предшествующие времена джезувитские патеры (иезуиты — Ред.) пришли в нашу страну и такую смуту посеяли, что тринадцать лет мы истребляли друг друга. По этой причине наложено проклятие, чтоб не впускать человека католической веры в нашу страну… а людей греческой веры надо впускать по паспорту парзитента» (Из доклада Максима Качкачова князю Потемкину о намерении египетских беев и царя Эфиопии установить связи с Россией).

Вообще, надо сказать, что некоторые сюжеты, подаренные нам историей, требуют дополнительного изучения, а некоторые, как, скажем, последний, так и просятся для повести или романа, не говоря уже об экранизации!


Но давайте обратимся к России. 1472 год. Всем известная дата хождения за три моря тверского купца Афанасия Никитина. Он был первым из русских, кто пришел к сомалийским берегам со Стороны Индии. «И в той же земле Ефиопской бых пять дни, божию благодатию зло ся не учинило, много раздаша брынцу (риса — Ред.) да перцу, да хлеби ефиопам, ини судна не пограбили».

Но вообще-то Никитин не был первым. За несколько лет до него коптскую службу в Иерусалиме наблюдал купец Василий. Он же оставил описание величественного Каира.

Прошло без малого сто лет, прежде чем новый русский человек не засобирался в дальние земли. Сохранилось его имя — Василий Поздняков, московский купец. В 1558 году, когда из Москвы на родину стали уезжать православные прелаты, бывшие здесь с визитом, царь Иван Грозный направил вместе с ними на Восток свое посольство. Послы должны были доставить в разные земли, в том числе в Египет, русские дары — собольи шкуры, икону и так далее. Через год Поздняков прибыл в Египет. Живя в Александрии, он ездил и в другие города и святые места, написал воспоминания, отметил в том числе и такое место:

«А в старом Египте большая церковь святый страстотерпец Георгий, монастыре девич; а в церкви на левой стране, на стене, написан образ Георгий Страстотерпец, за решеткою медяною: многа же чюдеса и исцеления бывают от того образа. Исцеляет бо турок и арапов и латынян не токмо християн единех, но всех невозбранно».



Отъезд Афанасия Никитина. Он был первым из русских, кто пришел к сомалийским берегам со стороны Индии

Правда эти записки позже приписывались другому автору — Трифону Коробейникову, который, несмотря на свою купеческую фамилию, был всего лишь дьяком. Он тоже был на Востоке, но уже по поручению другого царя, Федора Иоанновича (правда в Египте не был).

К следующему XIV веку относятся четыре памятника русской паломнической литературы, из них мы выберем лишь один — сочинение Василия Гагары. Он был купцом в Плесе, снаряжал суда в Персию, в 1634 году отправился в святые места Востока, в том числе в Египет. Гагаре удалось побывать и в Нубии, причем в Египте выкупил из полона жителя Московии Иеремию (скорее, Еремея), за что получил грамоту от александрийского патриарха Герасима. В его «Житие» есть такие любопытные, загадочные и необъяснимые до сих пор строчки:

«Да за Геоном же рекою 8 поприщ есть озеро с великой пятницы по вся годы стоит кроваво до вознесениева дня. Да близ того же езера въходят из земли кости человечьи с великой же пятницы до вознесениева дни, головы, и руки, и ноги, и ребра шевелятца, уподобися живым, а головы с волосами, а бывают наруже поверх земли. И нехто быстурский паша, именем Сафер, во Египте ненависти христианской веры, и те кости повеле в великую яму все погрести в землю, а на утрее те кости по прежнему стали наруже, верху земли, коя где была, потому что шевелятца до урошного дни, до вознесения».


В средние века традиции «хождений» появились и в Белоруссии. Наиболее яркое из них — путешествие Несвижского князя Миколая Криштофа Радзивила по прозванию Сиротка. В 1583–1584 годах он побывал в восточном Средиземноморье и составил текст дневников своих странствий, впервые вышедших в 1601 году. Дневник этот издавался 19 раз. Он хотел обо всем рассказать не «наподобие историков» — для этого можно было и не выходить из дома, — а основываясь на своих собственных наблюдениях. Но тем не менее Сиротка критически разбирает и сочинения своих современников, в частности фантастические вещи, относящиеся к Африке: «Кедрей пишет, что такой величины этот зверь (речь идет о гиппопотаме — Авт.) бывает, что слона может целиком проглотить… Но чтобы он смог съесть слона, это невозможно!» Сиротка видел гиппопотамов в Египте. Там же он побывал у сфинкса и пирамид, а в Александрии — у древнехристианской колонны. В пещерах с бальзамированными захоронениями видел множество тел, у которых «мумию берут» (в те времена мумии считались лекарством).

Но больше всего его интересовало хозяйство тех стран, где он бывал — особенно возделывание цитрусовых и винограда.

Когда Сиротка покидал Каир, его со спутниками подвергли таможенному досмотру, но таможенник, услышав, что путешественники разговаривают не по-местному, быстро их отпустил, ибо сам оказался евреем родом из «Хелма русского» (город под Люблином)…

Подобно Гагаре и Арсению Суханову, Сиротка тоже был удивлен устройством инкубаторов:

«Мы присматривались к печам, в которых цыплята лежали, они на манер шатра сделаны из соломы и обмазаны глиной, наверху круглое отверстие, но такое малое, чтобы солнце не повредило лучами своими яйцам. Они имеют двери с севера и двери с юга, которые на ночь навозом зажженным согревают, чтобы ночной холод яиц не охладил…»

Много места в «Путешествии» отведено описаниям неведомым в Белоруссии животных — обезьян, хамелеонов — вполне реальных созданий, между тем как до того читатели удостаивались сообщений о разных «китоврасах» (кентаврах) и иных мифических созданиях. Сиротка же рассказывал о настоящих киноцефалах — собакоголовых обезьянах — павианах. Он приобрел несколько штук, а также циветт, ихневмонов, леопардов и диких коз, а в Каире видел страусов, «которые бегают быстро, как и наши дрофы».

В октябре 1584 года он уехал из Александрии, и в море судно попало в страшный шторм. Суеверные пассажиры увидели причину шторма в двух мумиях, которые путешественник вез с собой, и заставили выбросить их за борт[2].

Русское издание книги Сиротки оказало значительное воздействие на умы отечественных читателей, которые правильнее смогли оценить и «хождение» Трифона Коробейникова (как мы помним, на самом деле речь шла о путешествии Василия Позднякова…).

Столетие восемнадцатое

В первый же год в Палестину и Египет совершил паломничество Иван Лукьянов, московский священник. Он видел в Палестине богослужение коптов и эфиопов — «хабешей», а в Египте узнал такие сведения об истоках Нила: «Нил-река… бежит мутна и быстра, а воды пить нельзя ни по коему образу: а там наливают в сосуды да миндальные ядра кладут, так вода отстоится и хороша станет.

А Нил-река три месяца мутна бывает, потом и очищаться станет. В Великой Эфиопии, когда у нас бывает зима, а у них лето, от нас к ним солнце де забежит — так у них в месяцах тех лето бывает, а когда настанет месяц май, так у них станет зима становиться…» И так далее. Эти слова нужно было понимать так: истоки Нила — в южном полушарии, времена года в Европе и южной части Африки полярны. Все это Лукьянов узнал в Египте и понял по-своему, по-простому: «Финики не дороги; фунт копейка сушеных…»

В восемнадцатом веке начались контакты украинцев с Африкой. Еще до того ходил к святым местам Африки киевский паломник Даниил, и уж по его «следам» шли соотечественники в Египет и далее. Монахи Селиверст и Макарий явились сюда в 1705 году и, понятно, удивлялись чудесам местной природы: финиковым пальмам и «птахам, которые очень велики, называются страусы».

Кроме них тут побывали иеромонах Варлаам из Киево-Печерской лавры, Серапион Множинский из-под Чигирина, Ипполит Вишенский из Чернигова. Но наш рассказ — о другом представителе украинской интеллигенции, которому не довелось найти применения своим талантам на родине, — Василии Григороевиче-Барском. Жизнь этого человека достойна пера Александра Дюма или равного ему таланта.

В возрасте 23 лет, неудачно попытавшись учиться во Львове, он пускается в странствия по Европе, потом отправляется в Сирию, Палестину, Египет. Везде, где странствует, изучает языки, становится доверенным лицом антиохийского патриарха Сильвестра, вступает в переписку с Симоном Тодорским[3]. Он настолько изучил арабский язык, что смог исповедоваться по-арабски в сирийском городе Эдлибе; под видом дервиша, как столетие спустя другой путешественник, Арминий Вамбери, проник в Дамасскую мечеть, куда вход иноверцам заказан, оставил уникальные записи о Баальбекском террасе, колонне Помпея, обелиске Клеопатры в Александрии. Книга его о странствиях вызвала такой интерес, что киевляне переписывали ее от руки, ибо средств к изданию не оказалось. Она вышла в свет лишь в 1778 году в Петербурге и неоднократно переиздавалась — но это было уже через тридцать лет, после смерти Барского. Вот строки из его книги:

«Не малое добро и Нил река творит еже разливается на всяк год и наполняет и тогда копают людие рови от сладости реки, только бо сладку и здраву воду имат, яко на островах реки тростие рождается, слок сладок имущое, от него же делают цукор».

К украинским эфиопистам века девятнадцатого мы еще вернемся, а пока поговорим об изучении Африки в этом же, восемнадцатом, столетии. Начиная с петровских времен в России все чаще стали появляться карты и учебники географии, переведенные на русский язык. По указанию Петра еще в конце XVII века была переведена «История Эфиопии» немецкого ученого Иова Лудольфа, первого европейского эфиописта. Но наиболее известна книга Варения «География генеральная…» с иллюстрациями, переведенная Ф. Поликарповым. Информация в ней об Африке весьма скудная и малоправдивая. Более подробные сведения содержатся в книге И. Гибнера «Земноводного круга краткое описание…», выдержавшей 36 изданий. Там есть даже данные о Мономотапе и Мадагаскаре.

Именно с этим островом связан наш следующий сюжет.

К началу XVIII века русский флот закрепился на Балтике. Петр мечтал о морских связях с Индией. Суэцкого канала тогда не было. Экспедиция, посланная в Индию посуху, погибла. Значит, легче пересечь океан, закрепиться на одном из крупных островов там, на юге, и продолжать, если удастся, плавание дальше. Петр искал подходящих людей.

Царю помог Даниэль Вильстер, адмирал шведского флота, явившийся в Петербург из Швеции. Он-то и представил царю проект «О посылке экспедиции на остров Мадагаскар». В июне 1723 года Вильстер уверил Петра в возможности такого дальнего плавания. Царю соображения адмирала понравились. Швед был назначен командиром экспедиции. Помощниками к нему — мало ли что может случиться! — царь назначил русских офицеров. Но отплытие все задерживалось…

Итак, остров, который выбрали промежуточной станцией на пути в Индию, был Мадагаскар. Командиром флагманского корабля был назначен курляндец. Почему он? Да потому, что предки сегодняшних латышей знали дорогу в Африку! Правда, не огибали ее, а задерживались на западном побережье, в устье Гамбии, имели там форт, просуществовавший несколько лет. Жители приморских районов Курземе помнили о нем, и, возможно, именно их рассказы дошли до царя.

Мадагаскарскому королю Петр приготовил «поздравление». Он много слышал 6 пиратах, недаром жил в Голландии, и должен был догадываться, что письмо с таким адресатом неминуемо попадет в руки обосновавшихся на Мадагаскаре пиратов (О пиратской республике Либерталии нужно писать отдельную книгу, пропустим этот сюжет в пользу более нужной нам сейчас информации).

Итак, Петр отправил экспедицию. Вильстер получил две инструкции — мадагаскарскую и индийскую. В первой говорилось: «Когда в Назначенное вам место с помощью божию прибудите, тогда, имея свой флаг, объявите о себе владеющему королю, что вы имеете к нему от нас комиссию посольства… А потом всяким образом тщитесь, чтобы оного короля склонить к езде в Россию…» Но помешала спешка. А может быть, и не только она. Упустили «угодные погоды», опыта не было: ведь ни разу до этого русские корабли не ходили так далеко на юг. Казна истощилась, морские офицеры, не говоря уже об остальном служилом люде портового города, обнищали. Грезы о южных морях потускнели. В конечном счете, едва пустившись в путь, эскадра напоролась на бурю и по неопытности команды вернулась.

А смелые планы были у Петра — склонить африканцев к езде в Россию! Всплывает невольная аналогия: Ганнибал. Действительно — Петр отправил африканскую экспедицию, а как же Ганнибал?!

Казалось бы, все в истории Ганнибалов в России изучено и заново говорить об этом не имеет смысла, — размышляют А. Давидсон и В. Макрушин, авторы книги «Зов дальних морей». Но все равно еще далеко не все сказано. Например, какое место занимал Ганнибал в подготовке петровской экспедиции? Обрусевший африканец, выходец из Абиссинии, разве не мог бы он помочь русским морякам в плавании вокруг Африки? Разве не пригодился бы человек опытный, сведущий в науках, привыкший к походной жизни?

Он не мог не знать о готовящейся экспедиции, будучи главным директором Ладожских каналов и обер-комендантом Ревеля. Но отчего ж Петр не включил его в состав участников плавания? Может быть, оттого, что появление его среди членов экспедиции могло выдать план царя (она ведь готовилась тайно!). А может быть, потому, что арап после ранения в голову не переносил качки? Неясно. И станет ли ясно — неизвестно. Значит, не все в истории Ганнибалов в России известно! Оставь Ганнибал мемуары, можно было бы написать отдельную главу под названием «Россия XVIII века глазами африканца» — в отличие от тех глав, которые пишем мы, составляя представление об Африке по запискам наших соотечественников… Но Ганнибал сжег свои воспоминания, и остались лишь труды по инженерному искусству да скупые «Автобиографические показания»…

С эпохи Петра началось издание довольно подробных карт с почти достоверными контурами Африки, главным образом голландских. Много времени понадобилось россиянам и для того, чтобы познакомиться, даже поверхностно, с африканскими языками. Изучение африканских наречий можно связать с именем П. Палласа. Под его руководством в 1787 и 1789 годах был издан «Сравнительный словарь всех языков и наречий». В материалах, которые собирались для этого словаря, найден список и африканских слов, относящихся к языкам «шильх, коптскому, ялофскому, фульскому, мадагаскарскому, кафрскому и готтентотскому». Но, наверное, такая подача языков не удовлетворила Екатерину, и Паллас был отстранен от работы. Императрице были нужны сравнительные списки, чтобы можно было сопоставлять те или иные слова и гадать об их происхождении. Преемником Палласа стал чиновник Ф. И. Янкович де Мириево. Родился четырехтомный «Словарь всех языков и наречий», в котором оказались сведения по 33 языкам народов Африки. Но почему-то в нем не было сведений о языках народов Эфиопии, между тем как еще в 1784 году граф Безбородко отправил константинопольскому послу список 986 русских слов с указанием достать перевод их на «абиссинский» и «эфиопский» языки с разными диалектами. Почему они не вошли в словарь? Наверное, мы этого уже не узнаем…



Карта побережья Танжерского залива, составленная моряками фрегата «Святой Павел» в 1778 г.

Петербургским ученым, в том числе Д. А. Ольдерогге, удалось выяснить, откуда появились остальные слова в этом собрании, но это уже тема отдельного, очень интересного рассказа — в другом месте.


Матвей Григорьевич Коковцев. Отечественные арабисты назвали этого человека «первым русским африканистом». Почему? Да потому, что его записки об Алжире и Тунисе последней четверти XVIII века — ценный памятник культуры, прямое свидетельство того, что и в среде русской интеллигенции распространялись идеи европейского Просвещения…

Родом из старинной дворянской семьи, Коковцев служил на Балтике и «плавал волонтером на мальтийских галерах», ходил по Средиземному морю с эскадрой против турок. После победы над турками, когда пиратство в североафриканских водах ослабело, появились возможности для исследований и налаживания контактов. Капитан-лейтенант Коковцев подошел для этой цели. Под видом простого путешественника на итальянском судне он прибыл в Тунис и был представлен бею… А чуть позже, уже на французском корабле, он отправился и в Алжир. Источником сведений для него служили как личные наблюдения, так и рассказы европейских и африканских купцов. Использовал он и классические, но малоизвестные тогда в России труды об Африке, например книгу Льва Африканского.

В своих трудах Коковцев последовательно проводил свою точку зрения на «варварские народы», оспаривая мнение предшественников о них, как о людях «злонравных, беззаконных и жестокосердных». «Ошибочно, — пишет он, — само утверждение, что североафриканцы превосходят жестокостью и дикостью все европейские народы», — в Калабрии и даже в Сицилии, да и в Испании он видел ничуть не менее жестокие нравы и обычаи. «Упражнения их (тунисцев — Авт.) в морском разбое происходит не от злонравия, — заключает он, — но от злоупотребления тиранского над ними правительства, которое от сего промысла великий имеет выигрыш».

То были довольно смелые для России 80-х годов XVIII века взгляды.


А теперь — на юг.

В конце XVIII века в Капштаде уже можно было встретить русских людей. В 1959 году в Ленинграде, в Пушкинском доме, были обнаружены бумаги: «Африканские дневники, записи и письма из Африки Герасима Степановича Лебедева». Они относятся к 1798–1800 годам. Как он попал в далекую Южную Африку? Будучи музыкантом и человеком легкого нрава, он покинул Европу, побывал в Индии и приплыл оттуда на английском корабле в Южную Африку. Здесь он встретился с Юрием Лисянским, который в числе других молодых офицеров флота был отобран для прохождения практики в английском военном флоте — по указу Екатерины II. Лисянский как-то нехорошо отозвался о Лебедеве: «Мне нетрудно было в несколько часов разговора узнать, что это один из тех характеров, которые не могли жить в своем отечестве от распутства, таскаются по свету, не делая ни малейшей чести нации к которой принадлежат; коротко сказать, он от долгов уехал из Европы и в точно таком же положении оставил Индию».

Действительно, Лебедев выглядел странно в глазах блестящего морского офицера, у него была устаревшая речь, растрепанные волосы. Но ведь соотечественник, петербуржец! За границу попал с посольством графа Разумовского, взявшего с собой 28-летнего музыканта в Италию. Потом — Индия, не без помощи цесаревича Павла Петровича. Признание таланта в этой далекой стране. Изучение нравов, музыкальной культуры, бенгальского языка… Впоследствии несколько книг… Нет, не прав был Лисянский!

Он добрался до родины и стал работать в азиатском департаменте коллегии иностранных дел. А его коллекцию раковин с интересом рассматривали Жуковский и Вяземский.

Столетие девятнадцатое

XIX век заметно приблизил к нам Черный континент, и эта глава обещает быть самой насыщенной. С чего же начать этот век? Зацепившись за предыдущий сюжет, мы задержимся на крайнем юге Африки, в Капской колонии, крае далеком и неведомом. Познакомиться с ним отечественный читатель смог во многом благодаря сочинениям Василия Михайловича Головнина, замечательного русского офицера, который на шлюпе «Диана» обогнул Африку и долгое время гостил в южноафриканском порту Саймонстаун (тогда он назывался Симансштадт). Пребывание затянулось… на год! Политическая обстановка в мире тогда была напряженная. Англичане из союзников становились противниками, и в тех уголках земного шара, куда направлялась «Диана», это грозило самыми печальными последствиями. В Южной Африке шлюп взяли под неусыпный контроль. И все же капитану удалось под прикрытием шторма вывести в мае 1809 года судно из порта, и оно благополучно пришло в Петропавловск. Потом Головнина ждало еще много приключений — трехлетний японский плен, кругосветное плавание… Но нас больше волнуют его южноафриканские записи. Он оставил превосходное описание Кейптауна (Кап-штата), местных племен и нравов буров:

«В Капском полку все офицеры и унтер-офицеры — европейцы, а рядовые — готтентоты. Они чрезвычайно проворны, имеют верный глаз и твердую руку, а потому стреляют очень метко и так скоро бегают, что в строю офицеры и унтер-офицеры верхами, иначе они не успели бы двигаться за своими рядовыми. Готтентоты имеют один самый важнейший недостаток в солдате: они великие трусы. Свист пушечного ядра, вид убитого товарища тотчас их в бегство обратит; содержатся и довольствуются во всем они наравне с английскими солдатами».

Очень забавны наблюдения Головнина в публичной городской библиотеке:

«На столе увидел я огромную книгу, в которую библиотекарь записывал книги, даваемые им для чтения. Развернув оную, я нашел, что в ней очень мало листов было исписано, и, пока товарищи мои занимались рассматриванием других предметов, я из любопытства стал считать, сколько книг прочитано и сосчитал, что с 1789 по 1808 год, то есть в 19 лет, капштатская публика прочитала 87 книг.

Другая странность сей библиотеки не может избежать внимания никакого посетителя и всякого заставит усмехнуться. Это расположение книг на полках по ранжиру. Они расставлены не по предметам, о коих в них писано, не по языкам, на которых они писаны, и не по авторам, кем они писаны, а по величине их формата, таким образом, книги в лист занимают правый фланг, за ними следуют в четверку, и так далее до самых малорослых. А что всего смешнее, то, хотя книги стоят не в глухих шкафах, а на открытых полках, однако ж над каждым отделением прибиты доски с надписями Folio Quaito и проч.».

Автор упорно называет южноафриканские города их старыми, бурскими именами, нарочито «забывая» о новых, английских. То есть заявляет о своем протесте по поводу британских притязаний в Южной Африке. Хотя бурам от него тоже достается — за их жестокое обращение с африканцами…

Нет, не хочется покидать волшебную землю Южной Африки! Перепрыгивая через десятилетия, расскажем еще об одном очевидце южноафриканских берегов.

Из стран, «где в небесах другие блещут звезды», Иван Гончаров, кроме Африки, видел только Яву. Но страны под созвездием Южного Креста покорили его до конца дней. Его книга «На мысе Доброй Надежды», опубликованная в «Морском сборнике», потом вошла в очерки «Фрегат «Паллада». Уж столько об этом написано, и потому остановимся на самом интересном и малоизвестном. Больше месяца жил на Капе Гончаров, и за это время ему удалось совершить значительную поездку в глубь территории. О подготовке ее он рассказал в одном из писем семье Майковых, его друзей: «Ехать завтра ранехонько, — часов в 6 утра, в огромной повозке на 6 или 8 лошадей, как здесь вообще путешествуют. Странно вам это слышать от меня — в ЭКСПЕДИЦИЮ — В АФРИКЕ — ВНУТРЬ КРАЯ — РАНЕХОНЬКО. Я ли это? Да, я: Ив. Ал. — без Филиппа, без кейфа — один-одинехонек с sac de voyage едет в Африку, как будто в Карголово. У меня трость с кинжалом, да и ту, я думаю, брошу — мешает…»

Длилось это десять дней. Весь путь составил 350 километров. Поездка прошла по местам, уже давно заселенным и обжитым белыми колонистами.

Кто же путешествовал вместе с Гончаровым? Капитан-лейтенант К. Н. Посьет, позже адмирал и министр путей сообщения, его именем назван залив в Тихом океане. Весьма образованный человек, впоследствии он опубликовал свои записки о плавании на «Палладе»! Еще — доктор Вейнер, ботаник, Р. А. Пашкевич — географ. Кроме того, будущий градоначальник Одессы П. А. Зеленой, а пока мичман, весело распевавший в саванне русские народные песни. И барон Криднер, интересовавшийся африканскими плясками…

Интересны рассказы Гончарова об «африканских людях». В Винберге, неподалеку от Кейптауна, группа навестила вождя народа коса Сейоло, который участвовал в кафрских войнах против англичан и был приговорен к смертной казни, но потом ее заменили пожизненным заключением. Вождь и его жена вели себя достойно, молча разглядывали друг друга: Гончаров и Сейоло, переводчика не было.

Неожиданной была встреча с соотечественником, волею рока заброшенным сюда, на край света. На пристани Симансштадта моряки «Паллады» услышали: «Здравия желаю, ваше благородие». Оказывается, солдат родом с Орловщины, в 1814 году попал в плен к французам, уехал в Южную Африку, женился, народил шестерых детей, и вот уже сорок лет как здесь…

…Через сто с лишним лет книжку Гончарова издали в Южной Африке «Кап в описании русского». Перевод, правда, неполный, но все равно событие.

И еще об одном путешественнике хочется рассказать. А. В. Вышеславцов, художник, писатель, искусствовед, побывал через несколько лет после Гончарова. Опубликовал книгу в 600 страниц со многими рисунками («Очерки пером и карандашом…»). Он прожил в колонии около трех месяцев и, уже зная то, что написал о ней Гончаров, прослеживал судьбы тех людей, о которых сообщал писатель. Он рисовал всех, но особенно интересны ему были типы небелых — готтентотов и индийцев. «Мир совсем иной, как будто я переехал жить на Луну. Слышу о львах, слонах, тиграх, а наших страшных зверей, волков и медведей, и в помине нет; вижу черных, коричневых и разных цветных людей; в лавках страусовые перья и разные невиданные вещи, палку купил из шкуры носорога…»

Оторванные от родины, отделенные от нее тысячами километров, люди подсознательно продолжают сравнивать местное со своим, российским, даже в готтентотках тот же Гончаров усмотрел сходство с загорелыми рязанскими крестьянками.

Сегодня книга Вышеславцова забыта. А жаль.


Нам придется временно покинуть Южную Африку и снова отправиться на север. В начале века мы застанем Египет под властью лидера мамелюков Мухаммеда Али, чьи отношения с Россией были сложными и менялись год от года. Не вдаваясь в дипломатические тонкости, отметим лишь что в разные годы в Египте побывало множество выходцев из России. Разные то были люди. Одни проявили склонность к художественной литературе и оставили великолепные образчики дневниковых записей, другие были инженерами и после них сохранились лишь сухие отчеты «проделанной работы». Были здесь и художники, и философы, и военные, и археологи, конечно… Мы постараемся, хотя и кратко, познакомиться с некоторыми из них.

Начнем с Осипа Ивановича Сенковского, который, впрочем, заслуживает отдельной книги. (Хотя он уже заслужил ее: Вен. Каверин написал о нем работу «Барон Бромбеус», где большое место уделено детищу Сенковского — его знаменитой «Библиотеке для чтения».) Но этот человек оставил след в истории русской культуры не только этим. «Я не Сенковский, чтобы знать все в мире языки», — писал А. Бестужев-Марлинский, и он не далек от истины, характеризуя лингвистические способности молодого востоковеда. Для перечисления всех его профессий и занятий понадобилась бы целая страница, мы же выделим то, что относится к Африке. В той самой «Библиотеке для чтения» этому континенту отводится довольно большое место — 164 очерка, статьи, заметки обо всем, касающемся Африки, в том числе краткая хроника текущих событий.



О. И. Сенковский в 1820-х гг. совершил путешествие от Каира до Северного Судана

Он родился на рубеже двух веков в Белоруссии и впитал традиции культуры Западной и Восточной Европы. Его учителями были такие выдающиеся ученые, как Гроддек, Лелевель и Снядецкий. 19-летний юноша отправляется в путешествие на Восток — в Турцию, а затем в Грецию и Ливан, на полгода задерживается в маройитском монастыре Айн-Тур, изучает классический арабский язык и местный диалект. В 1820-м прибывает морем в Александрию. Потом — Каир, где Сенковский изучает еще и коптский язык. Переодевшись в турецкую одежду и наняв слугу-мальтийца, отправляется вверх по Нилу, не пропуская ни одной достопримечательности. Нынешним исследователям не известно доподлинно, как далеко забрался на юг Сенковский: к сожалению, подлинников дневников не сохранилось, но есть предположение, что крайней южной точкой его путешествия стала область Дар-Махас в Северном Судане.

Дневники Сенковского печатались в «Полярной звезде», и до сих пор наш читатель не знаком с его творчеством. Язык его заметок мягок и поэтичен:

«Молодые люди и все вообще мужчины ходят нагие и носят только передники из белого полотна, связываемые шнурком на спине. Стройный их стан украшается иногда шерстяной шалью, искусно наброшенной на плечи и противоположной цвету их кожи.

Черты лица нубийцев довольно правильны; они весьма отличаются от поколения негров, хотя многие из них похожи на обезьян. Среди народа, не употребляющего одежду, люди получают новые понятия о красоте человеческого тела. Чувство это сохраняют в себе жители тех стран, в коих умеренность климата позволяет освобождать себя от бесполезных и странных тягостей, в которые мы кутаемся. Нубиец принимает без всякого намерения во всех своих движениях и положениях тела вид величавости и благородства самой природы, которых и лучшие наши художники едва могут постигнуть».

А каково описание природы?

«Как прекрасен свет луны! Как величественны сияние звезд и неба! Как прозрачен воздух! Кажется, небесный свод являет здесь в рам смертных самые тайные свои сокровища; на светлом щите месяца будто читаешь и узнаешь новые предметы; горящие пылким огнем небесные светила здесь, кажется, говорят страннику, что каждое из них есть особенное солнце».


В 1824 году парижское Географическое общество учредило приз в несколько тысяч франков тому из европейцев, кто первым достигнет западноафриканского города Томбукту. Им оказался француз Рене Кайе. За год до него там был Александр Гордон Лэнг, но на обратном пути его убили туареги. В конце прошлого века немец В. Мейер составил список всех, кто пытался добраться до этого города — там были и англичане, и немцы, и французы. Но уроженца нашей страны там не было.

Между тем там побывал, как оказалось, некто Варги из Кизляра Астраханской губернии и «Королевская газета» Золотого Берега писала о нем аж в 1822 году! Потом сообщение перепечатала другая газета — в Сьерре-Леоне и только тогда Европа познакомилась с этой историей.

После долгих странствий на Востоке Варги отправился в Африку, посетил Кано, Зарию, Кацину, Замфару — хаусанские и фульбские эмираты Северной Нигерии, а закончил путешествие у границ государства ашанти… Оттуда его доставили в Кумаси, а затем на английскую территорию в Капскую колонию. Англичане, не разобравшиеся в наших национальностях, решили, что перед ними татарин, но скорее всего, речь идет об армянине, армян много жило в Кизляре. Ведь имя у него явно не татарское, а похоже на искаженное Варген.

Некоторые историки, специалисты по Западному Судану, считают его путешествие вымыслом. Единственным из современников, кто, пожалуй, поверил ему, был сам Лэнг, ведь сведения «татарина» совпали с его собственными наблюдениями! Сегодня в подлинности его странствий уже никто не сомневается. Да, приз Географического общества Франции должен был достаться Варги. Подробный анализ путешествия уроженца Кизляра по Западному Судану сделал Д. А. Ольдерогге в «Африканском этнографическом сборнике» в 1971 году.

Перед тем как познакомить читателя еще с одним блестящим путешественником и литератором, сделаем некое отступление и продолжим рассказ о первых наших эфиопистах. Мы уже упомянули о Симоне Тодорском, а теперь заглянем в век девятнадцатый. В самом его начале в Ужгороде жил священнослужитель и лингвист Михайло Лучкай, перу которого принадлежит знаменитый труд о Карпатской Руси. Но он написал и другую работу — некий «алфавит» со словами на геэз, амхарском и арабском. Составлял он эту тетрадь в Вене, а вот откуда брал материалы — неясно. Очень может быть, что он продолжил свои занятия в Италии, в Лукко, где у него были для этого все возможности.

Позже в Киеве работал другой эфиопист — Порфирий Успенский, который собирал эфиопские рукописи и написал работу по эфиопскому христианству.

Ну, а теперь — об Андрее Николаевиче Муравьеве. Детство будущего поэта и путешественника проходило в среде московского и петербургского дворянства, под влиянием известных поэтов той эпохи. Можно с уверенностью сказать, что увлечение Востоком пришло к молодому Муравьеву в Крыму, и именно свои крымские стихи он читал Пушкину. А Мицкевич знакомил Муравьева со своими «Крымскими сонетами»…

Вместе с армией он прошагал от Молдавии до Адрианополя и все свободное время тратил на изучение языков. В Стамбуле сделал несколько важных знакомств. И родилось решение ехать в Египет. Десять дней — и он в Александрии. Затем — Каир.

«И нельзя не плениться сею живою картиною Востока, иногда неприятной в частях, но всегда привлекательною в целом, ибо с юных лет воображение устремляет нас в сей чудный край, как бы на родину солнца, где все должно сиять особенным блеском, где мы привыкли черпать поэзию в речах людей, в их первобытных, неизменных нравах, в самой их дикости, которая нам, избежавшим оной, уже кажется дикостью и предметом занимательности… Для любителей Востока, напитанных его волшебными сказками, неоцененное сокровище Каир, в нем нет примеси европейской; каждая черта напоминает край и век халифов, ибо ничто не изменилось наружно».



Продажа рабов в Западной Африке


Муравьев посетил православный монастырь св. Георгия и патриаршее подворье в Каире, где был принят православным патриархом Египта. Его допустили в архив патриархии, где он увидел дарственные грамоты царя Алексея Михайловича и Петра I, его брата Иоанна и императрицы Анны Иоанновны. Далее путь его лежал в Иерусалим, где он тоже встретил африканцев-христиан. И потом — через много стран и городов — в Одессу.

В 1830 году он заканчивает двухтомное «Путешествие по святым местам», которое критики единодушно причислили к лучшим образцам географической литературы первой трети XIX века. За восемь лет книга выдержала четыре издания! Говорят, Пушкин посвятил ей какие-то не дошедшие до нас строки, а Лермонтов написал в доме Муравьева свою знаменитую «Ветку Палестины».

Через несколько лет он пускается в новое путешествие. Но на этот раз в Египет уже не заезжает.

Другое имя неразрывно связано с отечественной африканистикой — Авраам Сергеевич Норов. Судьба этого человека поразительна. 17-летним юношей он участвует в Бородинском сражении и теряет обе ноги. В плену за ним ухаживает личный лейб-медик Наполеона мсье Лярей. После войны Норов надолго остается в своей деревне в Саратовской губернии, учит языки, пишет стихи. Переводит «Божественную комедию» Данте! А с греческого — всего Анакреонта!

Невзирая на увечье, отправляется в первое свое путешествие — по Европе. Посещает Сицилию, где на него уже «дохнула Африка». Именно здесь, на стыке двух миров, в душе Норова зародилась страсть побывать на Черном континенте. В двухтомной книге о первом путешествии уже чувствуется зрелый исследователь, но, как Рокуэлла Кента манил север, Норова тянуло на юг. Однако до того было еще путешествие в Англию и несколько лет «безвылазной» службы в Петербурге. За это время он общался с Чаадаевым, Пушкиным, Вяземским, Сенковским, Одоевским. И вот — долгожданная поездка на Восток…

В 1834 году он буквально по камешку осматривает египетскую столицу, знакомится с важными чиновниками и даже с самим Мухаммедом-Али. Заслуга Норова в том, что ему удалось зарисовать и описать многие памятники прошлого, которые позже были разрушены.

Позже, в Иерусалиме, он наблюдает африканских христиан — коптов и эфиопов. «Службы разных исповедей не прекращались всю ночь и следовали одна за другой. Я засыпал при протяжном пении латинцев и под звуками тимпанов сириан и абиссинцев».

Вернувшись домой, Норов выпустил книгу о своем путешествии. Ее очень высоко оценили, перевели на немецкий. А вот второй книге — о поездке в Египет и Нубию — повезло меньше. Наверное, она показалась читателю перегруженной археологическим и историческим материалом. Но сегодня именно это и делает ее подлинным шедевром так называемой «литературы путешествий». И тем не менее вот уже 150 лет эта книга ни разу, не переиздавалась! Так же, как его замечательные исследования об Атлантиде, написанные под впечатлением поездки по Средиземноморью…

Вчитайтесь в строки, и вы почувствуете аромат Африки, воспетой Норовым:

«Первый шаг на этот берег Африки поразителен для европейца. Это раскаленное солнце и знойный песок, народ черных, их восточная одежда или нагота; эти уродливые и вместе с тем кичливые верблюды, влекущие меха с водой; женщины, подобно привидениям, завернутые в белые саваны, с завешенными до глаз лицами, с проницательными взорами; то с кувшином на голове, то с нагим младенцем, сидящем верхом на их шее; эти имамы, сидящие, поджав ноги, в глубокой задумчивости, с четками в руках и с молитвами пророку на устах; роскошные муселимы, едущие то на гордой арабской лошади, то богато убранном осле; слепые и изуродованные нищие, лежащие как бы без чувств и калимые солнцем; этот оборванный изнуренный народ, волнующийся туда и сюда, расталкиваемый палицами янычаров… эти ни на что не похожие переходы, называемые улицами, — все это вам кажется сном, и вы стараетесь увериться в истинности видимого вами».

Со второй четверти XIX века начинается изучение Африки в рамках Русского географического общества. Целая россыпь имен и путешествий! В 40-х годах в Египте работали русские врачи, направленные туда для изучения эпидемий чумы и способов обеззараживания, — А. Уманец, С. Врачко, Черников, Киселев и Полосухин (инициалы последних трех неизвестны). Вслед за ними в Северную Африку отправился молодой талантливый врач А. А. Рафалович, который работал в Алжире и Египте в 1846–1848 годах. В изданиях Общества регулярно печатались материалы о работе экспедиции. Его отчеты сразу перепечатывались в заграничных журналах. Тогда автор сообщений В. Григорьев заявил, что «Рафалович еще одарит русскую литературу и европейский ученый мир сочинением капитальным…» Но — увы… Успел выйти только первый том «Путешествия по Нижнему Египту и внутренней области дельты». В 1850 году путешественник и ученый скончался в возрасте 35 лет.

Одновременно с Рафаловичем по Северной Африке странствовал другой естествоиспытатель Э. И. Эйхвальд. В 1847 году он обследовал горные системы Северной Африки и пришел к выводу о геологической связи Северной Африки с Европой. Результаты его исследований были использованы в курсе географии А. Павловского.

Отдельной яркой страницей открытия и исследования Черного континента стало путешествие Егора Петровича Ковалевского. Инженер и дипломат, он оказался первым отечественным «специалистом» в Африке, предоставившим ей неоценимую помощь.



Е. П. Ковалевский,
автор книги «Путешествие во Внутреннюю Африку»

Возможность экспедиции появилась в 1846 году, когда в Россию приехали двое египетских инженеров, «чтобы познакомиться с постановкой золотодобывающей промышленности». Ковалевский повез их на Урал. Там-то и возник план — отправить русскую инженерную миссию в Судан, который в те годы принадлежал Египту…

К концу 1847 года состав укомплектовали: в группу вошли штейгер И. Бородин, золотопромывальщик И. Фомин, ботаник и этнограф Л. Ценковский. В том же году экспедиция уже была в Каире… По дороге, в Константинополе, русский посланник в Турции Титов попросил Ковалевского собрать, что возможно, о работорговле в Судане и Египте.



Деревня близ Бискары (Алжир)


Вторая половина XIX века наполнена самыми удивительными и замечательными экспедициями во все стороны света. Немалую долю в них занимал и африканский континент. Конечно, чаще всего ездили в северные его районы — с научной целью, как это сделал, например, И. И. Макшеев в 1868 году. Он сделал важные выводы о природном районировании в Алжире, верно оценил возможности гидрографической сети страны. К сожалению, результаты его экспедиции долгое время оставались в тени.

Для зоологов Африка была просто раем. А. А. Штраух побывал в Алжире, опубликовал в Петербурге монографию о земноводных и пресмыкающихся этой страны в 1862 году. Его книжка была событием в научном мире. Автор впервые показал, что вопреки установившимся взглядам, фауна Магриба отличается от средиземноморской и тяготеет к остальной Африке. Работу Штрауха тут же перевели на французский язык.



Сцена из жизни кабилов

Вслед за Штраухом в Алжире побывал Л. Ф. Костенко, забравшийся слишком далеко в дебри Сахары. Его этнографический этюд о туарегах на несколько лет предвосхитил описания А. В. Елисеева, к экспедициям которого мы еще вернемся. В книге Костенко «Путешествие в Северную Африку» есть интересное сравнение алжирской Сахары с киргизскими степями, то есть он подчеркивает близость природы внутренних районов Северного Алжира не к степям, а к полупустыням нашей страны. Это было окончательно признано в науке лишь в середине XX века!

По Алжиру путешествовал в 1874 году и капитан Генерального штаба А. Н. Куропаткин, прославившийся позже в русско-японской войне уже в качестве генерала и военного министра. Надо сказать, что труд Куропаткина о природе и людях этой страны был довольно высоко оценен Русским географическим обществом.

П. А. Чихачев ездил там же в 1877–1878 годах, и книга о его путешествии вышла на французском языке, но большой пользы не принесла. Куда больших успехов достиг другой исследователь Африки Георг Швейнфурт в 1868–1871 годах, изучая район западнее притока Нила — Бах-эль-Газаля. В 1872 году «Известия РГО» писали: «Недавно возвратился на свою родину, в город Ригу, из далекого путешествия молодой естествоиспытатель доктор Швейнфурт, успевший уже составить себе громкое имя в научном мире своими путешествиями и работами… в верховьях Нила».



Маршрут путешествия К. А. Вяземского в Марокко в 1881 г.

Действительно, он побывал в совершенно неисследованных районах, и его работы, изданные в основном на немецком языке, и сегодня представляют большую научную ценность.

Около 1860 года придворным врачом эфиопского императора стал грузинский врач Мерабишвили. Он написал интересный труд по народной медицине и этнографии Эфиопии. О его жизни подробно написал Г. Пицхелаури в статье «Вклад доктора Мераба в медицину Эфиопии», вышедшей в 1973 году.

Африка нередко входила в жизнь людей, обязанных славой другим континентам. Так было с уже упомянутым нами Афанасием Никитиным. Аналогичная история произошла и с Н. Н. Миклухо-Маклаем. В 1866 году он участвовал в организованной профессором Теккелем поездке на Канарские острова — изучал там губок и мозг акул. Возвращаясь обратно, совершил пешеходное путешествие по Марокко. А спустя три года, закончив университет, предпринял уже самостоятельную поездку на Красное море, работал в Суакине и Массауе. Доклады о путешествиях опубликованы в собрании его сочинений.

Дважды ездил в Северную Африку — в 1884 и 1898 годах — известный русский географ, исследователь Средней Азии, Дальнего Востока и Южной Америки М. И. Венюков. Одним из первых профессиональных русских путешественников оказался на Мадагаскаре. В нескольких номерах «Русской мысли» он остро пишет о колонизаторских замашках местных промышленников, ловкой эксплуатации дешевой рабочей силы.

Отдельная страница в истории русских исследований Африки — экспедиция Василия Васильевича Юнкера. Он провел здесь целых 11 лет! А если учесть время, которое понадобилось для обработки материалов и осмысления собранного и увиденного, то — полжизни. Ездил он на свои деньги и ни от кого не зависел. Может быть, именно поэтому его экспедиции столь широкомасштабны… С чего же все началось?



В. В. Юнкер, русский исследователь Африки

В 1873–1874 годах он участвовал в археологической экспедиции в Тунис и там выучил арабский язык. Это помогло ему в дальнейшем. В Париже, на международном географическом конгрессе в 1875 году, он познакомился с выдающимися путешественниками Г. Нахтигалем, Г. Рольфом и Г. Швейнфуртом. «Обмен мыслями с заслуженными исследователями направил мое внимание на страну Дарфур в Восточном Судане, которая тогда стояла в центре географических интересов. Я избрал эту покрытую дымкой опасной таинственности область целью своей будущей исследовательской деятельности», — писал Юнкер. В октябре 1875 года он высадился в Александрии. Началось первое великое путешествие.

Проведя небольшую тренировочную экспедицию по Ливийской пустыне, Юнкер двинулся в Судан. Первый этап — от Суакина до Хартума — принес пользу для географии: удалось нанести на карту нижнее течение реки Бараки. Потом, в ожидании разрешения властей двигаться дальше, в Дарфур, он на пароходе доехал до Хартума вверх по Белому Нилу и по его притоку Собату, таким образом, поправив неверные расчеты французов относительно местоположения этого самого Собата.



Песчаные смерчи в Сахаре

Узнав, что Дарфур уже основательно «пошерстили» египетские военные географы, Юнкер решает изменить маршрут — двигаться в Ладо, центральную экваториальную провинцию Судана, а потом в Макараку, слабо известную европейцам. Не вдаваясь в детали, отметим лишь, что Юнкер сделал целый ряд выдающихся открытий: доказал, что бассейн Нила не соединяется с бассейном Конго, открыл истоки реки Узле, выяснил истоки рек Ией и Поль. И — очень важно! — собрал обширную этнографическую коллекцию, которую и доставил в Россию, вернувшись сюда в сентябре 1878-го… (Правда, коллекция сильно пострадала при перевозке.)

Прошел год — и он снова ступил на африканскую землю в той же самой Александрии, что и четыре года назад. На этот раз Юнкер стремился узнать как можно больше о реке Уэле — принадлежит ли она к системе Конго или к Шари. В пользу Конго вроде бы говорили результаты исследований Камерона и Стенли.

Путь экспедиции проходил вдоль водораздела Нил — Конго. Сначала по нильской, а потом по конголезской сторонам. Вождь народности занде Ндорума встретил русского путешественника и помог ему основать базу для дальнейшего странствия. Именно отсюда, с берегов реки Вере, он совершил длительные маршруты в разных направлениях.

Пребывание в тропических лесах, перепады климата сказались на здоровье. «Вчера я с тяжелым сердцем понял, — записал он в дневнике, — что Непоко — конец моего дальнейшего продвижения. Больной организм потерял способность сопротивляться болезни…».

Он намеревался уезжать вслед за своим спутником, немцем Бондорфом, но дорога через Бахр-эль-Газаль была прочно перекрыта: в Судане разгоралось махдистское восстание. Лишь в октябре 1884 года ему, после нескольких лет скитаний, удалось выйти на побережье Восточной Африки на широте Занзибара. Прекрасным итогом его многолетних путешествий стал трехтомный труд, который в полном виде русский читатель до сих пор так и не увидел…

Немного в стороне — в прямом смысле слова — оказывается экспедиция С. Л. Шольца-Рогозинского, молодого мичмана первого флотского экипажа русского флота. Автору проекта экспедиции было всего 22 года, а у него за плечами имелось уже кругосветное плавание на крейсере «Генерал-адмирал» в 1879–1880 годах! И именно тогда он впервые побывал на берегах Африки, которые заворожили молодого поляка. Орбитой исследований он выбрал Камерун, одну из самых малоизученных — и сейчас! — стран экваториальной Западной Африки.



Мичман С. Л. Шольц-Рогозинский, исследователь Западной Африки

Покровительство над предприятием взяло на себя на два года Русское географическое общество, и ради этой поездки Рогозинский оставил флот, выступив как частное лицо. Но денег у него не было, и нужно было собрать средства по подписке и путем благотворительных взносов, что и было сделано. Немалую помощь молодому соотечественнику оказали писатели Б. Прус и Г. Сенкевич.

С ним в Африку отправились еще четверо поляков. Двое — Томчек и Янковский, геолог и метеоролог — остались с ним до конца, а двое других устранились по прибытии в Камерун.

В самом конце 1882 года на купленном во Франции паруснике вышли из Гавра. Шли с остановками на Мадейре, Канарах, в Либерии, Береге Слоновой Кости, Золотом Береге и бросили якорь в порту Санта-Изабель на острове Фернандо-По в Гвинейском заливе. Потом потихоньку перебрались на континент и сделали опорный пункт вблизи сегодняшнего города Виктория. На лодках поднялись по реке Мунго до области Букунду. Потом после пешего марша открыли большой водопад. Здесь Рогозинский поранил ногу, и путешественники вынуждены были исследовать окрестности без него.

«В глухих лесах слоны так изобилуют, — писал путешественник, — что походы в них всегда опасны… я вернулся в Букунду с такими израненными ногами, что раны до сих пор гноятся. Здесь очень тяжело. Я не в состоянии покинуть Букунду».

Обратный путь держали вдоль восточных склонов вулкана Камерун. На базу вернулись к новому, 1884-му году.

За время экспедиции Шольцу удалось установить дружеские контакты с местными племенами. «Сначала, — пишет он, — они в великой панике бежали перед неведомыми людьми, но потом становились нашими друзьями». Он отмечает, что никогда не сталкивался со случаями враждебного отношения.

Важным этапом стали топографическая съемка побережья и восхождение на вулкан Камерун. Больше оставаться в стране они не могли. От тропической лихорадки умер спутник Шольца — Томчек, началась тяжба с новыми хозяевами Камеруна— немецкими колониальными властями, аннексировавшими страну в июле 1884-го.

Рогозинский написал о своей экспедиции книгу и несколько статей, но, к сожалению, русскому читателю они неизвестны, ибо с польского не переводились.

Но он все-таки вернулся в Африку! Уже вместе с женой Еленой, снова поселился на Фернандо-По и прожил там около пяти лет, а тем временем его бывший спутник Л. Янковский изучал Хрустальные горы в Габоне. Материалы, собранные Шольцем-Рогозинским, использовал в работе знаменитый географ Э. Реклю при подготовке труда «Земля и люди».


Малоизвестная страничка исследования континента — деятельность эстонских африканистов.

Эстония и Африка… Контакты их, как это ни странно, начались достаточно давно — с конца XVIII — начала XIX века ведет свое начало эстонская африканистика, оставившая немало имен в созвездии первооткрывателей Черного континента.

Если вспомнить просветителей, Африкой интересовался крупный деятель эстонской культуры Ф.-Г. Крейцвальд, который регулярно выписывал и читал книги о путешественниках, например записки француза Лаба, повествующие о странствиях по Западной Африке в конце XVIII века. Первый том своих «Картин Земли и моря» Крейцвальд в 1850 году почти целиком посвятил Африке.

Но то были знания из вторых рук. Поехать в Африку тогда было делом совсем не простым. Из Эстонии туда вела только одна дорога — через миссионерские школы Базеля, Лейпцига и Хельсинки.

И все же они есть — дошедшие до нас имена эстонских исследователей Африки. Все они в какой-то мере явились первооткрывателями. Одни изучали языки, до сих пор неведомые европейцам. Другие собирали коллекции предметов быта, ставшие впоследствии украшением лучших эстонских музеев. Расскажем об этих людях подробнее.

На хуторе Туйсу имения Алло Эстляндской губернии маленький Ханс Тийсман, крестьянский сын, впервые прочитал об Африке в «Эстонской еженедельной газете». Тогда же зародилась у него мечта о дальних странствиях. Но едва мальчик подрос, ему пришлось отрабатывать в имении хозяина. Потом — аптека в Ревеле, служба в армии-. Тийсману было уже за тридцать, когда он смог, наконец, поехать учиться в Базель. Любимым учителем Ханса был выдающийся знаток африканских языков, путешественник Йозеф Людвиг Крапф, который основал первую миссионерскую станцию близ Момбасы, в прибрежном районе Кении.



Работорговля в Восточной Африке находилась в руках суахили с Занзибара и арабов

В конце 1865 года Тийсман впервые ступает на берег незнакомого континента. К сожалению, до нас не дошел архив исследователя, и мы не можем восстановить по крупицам африканский период жизни этого замечательного человека. Осталась написанная им книжка, изданная 17 лет спустя в Ревеле: «Цветок Африки, или блаженные дни одной девушки галла Паулийне Фатхме из Африки»…

«Та земля народа галла расположена в Восточной Африке. Та земля народа галла — это милая, родная и изборожденная реками и, благодаря горам и долинам, также очень красивая и здоровая земля».

«По росту это люди высокого телосложения, с приятным лицом, высоким лбом, кротким характером, немного тонкими губами и мягкими длинными кудрявыми волосами. У них суть мудрости — предприимчивая решимость и дружелюбие, но и гордость, читаемая также в их характере, лице и взоре». Как не вяжутся эти строки из книги Тийсмана с иными, более поздними свидетельствами первых европейцев, оставивших воспоминания о кровожадных безжалостных дикарях…

Вышеприведенные описания племени галла, тексты на их языке и сведения о религии стали первыми в России того времени, а нотная запись песни галла — первой в мире.

Одна из глав книжки называется «Немного об охотниках и похитителях людей и о работорговле». Этот рассказ о деяниях арабских купцов, торговцев живым товаром, о караванах, тянущихся из глубинных районов к побережью. «Рабов ставят в ряд, одного за другим, и приковывают цепью к длинному бревну, размещая на расстоянии 4–5 шагов друг от друга: возможность достать рукой до стоящего впереди или позади, таким образом, исключается». Тийсман был не одинок в наблюдениях за ужасными проявлениями эпохи работорговли, об этом писали многие русские путешественники…

Большое место в книге отведено истории девушки по имени Ганаме. Потерявшая отца в одной из племенных стычек, она была захвачена арабскими торговцами и уведена в рабство, двенадцать раз перепродана, обращена в мусульманство, подарена пашой заезжему барону и вновь крещена в Германии, где и умерла от чахотки на 24-м году жизни.

Как удалось выяснить историку А. Дридзо, Тийсман был единственным человеком в России того времени, кто владел тремя африканскими языками — суахили, киньика и галла. Он же стал пионером коллекционирования предметов быта этих племен. Собранная им коллекция хранится сейчас в Государственном историческом музее Эстонии, а книга «Цветок Африки» — в библиотеке Эстонского литературного музея в Тарту.



Воинственный танец масаев

Одновременно с Тийсманом в Африке побывал еще один эстонец — Юрий Юрисон. Совершая кругосветное путешествие на корвете «Аскольд» в 1865–1866 годах, он три недели провел в Кейптауне. В своих южноафриканских зарисовках Юрисон оставил интересные сведения о зулусах и готтентотах. Он стал родоначальником жанра путевого очерка в Эстонии. Предполагают, что Юрисон писал по-русски и что именно ему принадлежит статья в «Морском сборнике» за 1866 год, озаглавленная «От Лиссабона до Кейптауна» и подписанная: «Молодой моряк».

Тийсман и Юрисон — не единственные эстонцы, связавшие свои судьбы с Африкой. Их было еще четверо — Овийр, Блумен, Туттер и Рейш.

…Вот уж действительно странно: идея написать об эстонских африканистах родилась на Сааремаа, в средневековом замке Кюресааре, где расположился краеведческий музей. Нет, там не оказалось ни документов, ни схем маршрутов, ни рисунков, сделанных этими отважными людьми. Но там есть коллекция чучел перелетных птиц, гнездящихся на острове, — турухтан, вяхирь, саджа, дупель, галстучник. Большинство из них на зиму улетают в Африку, более того — в Сахару. И — о чудо! Розовый фламинго. Его добыли однажды неподалеку в заливе. Стаи этих грациозных птиц окрашивают в нежный розовый цвет поверхность кенийских озер. Кения, знакомая эстонцам по запискам соотечественника Эвальда Овийра.

Питомец миссионерской школы Лейпцига Эвальд Овийр избрал местом своей работы массив Килиманджаро, на склонах которого до сих пор живут племена джагга, занимающиеся земледелием. Летом 1895 года он ступил на африканский берег и скоро проявил себя незаурядным лингвистом и этнографом. Используя любую возможность, совершенствовался в суахили, опубликовал исследование о его глагольной системе, которое, кстати, не потеряло значения и до сих пор. Составил словарь языков банту, готовил сборник сказок и загадок. В августе 1896 года он погиб вместе с другим исследователем при нападении воинственного соседнего племени.

Прошло одиннадцать лет. В 1907 году в Африку прибыл другой эстонский миссионер — Леонхард Блумер, сын учителя из Куусалу. Он поселился южнее того района, где погиб Овийр. Прожив здесь 23 года, он изучил язык и нравы масаев. Он же составил букварь на языке этого народа. А. Дридзо в свое время предпринял поиски этой книжки Блумера, считавшейся безвозвратно утерянной: букварь не значился в каталогах ни одной крупной библиотеки мира, а тот, что имелся в одной из церквей Тарту, погиб во время фашистской оккупации. И вот обнаружилось два экземпляра. И в букваре там есть такие названия: Волга, Россия, Вильна, Ревель. Масаи знали о них! Умер Блумер в 1938 году на острове Сааремаа…

Рихарда Рейша, учителя из Тарту, изучавшего в Дерптском университете восточные языки, тоже поманила Африка. В 30-е годы он составил на языке суахили учебники арифметики и географии.

Хендрик Туттер стоит несколько особняком. Он жил и работал в Юго-Западной Африке. В 1903 году прибыл туда после окончания хельсинкской миссионерской школы. Собранные им данные о быте и нравах народа овамбо разбросаны по разным изданиям тех лет.



Вершина Килиманджаро — визитная карточка Черной Африки

На конец XIX века приходится целый ряд самых различных экспедиций в Северную и Северо-Восточную Африку. Несомненно, самым значительным событием в истории путешествий того времени стали поездки Александра Васильевича Елисеева и Александра Ксаверьевича Булатовича.

Итак, Елисеев. Сказать, что это имя у нас неизвестно, мало. В нашей стране, пожалуй, кроме Ливингстона и Стенли, вообще никаких путешественников, имеющих отношение к Африке, не назовут. Ну разве что Брема. Между тем, до революции его труды печатались в столичных журналах, а вышедшее четырехтомное сочинение «По белу свету» наделало много шума в читательских кругах. Но то было уже после смерти ученого и путешественника. За свою недолгую жизнь — а он прожил с 1858 по 1895 год — Елисеев предпринял целых пять путешествий в Африку. Конечно, он не был первым. И тут вот какое представляется уместным отступление. Детство Елисеева Прошло в Финляндии, в Свеаборге. Много колесил по Прибалтике молодой Саша Елисеев. Бывал в Эстляндии. Конечно, трудно допустить, что он встречался там с эстонскими африканистами, но кто знает— отчего пустился в неведомое? Кто толкнул на странствия? Может быть, Саше попалась в хорошей библиотеке кронштадтской классической гимназии «Прекрасная книга рассказов и поучений Ф. Г. Аврелиуса», вышедшая в Ревеле в 1781 году? Сведения там кратки и обрывочны, мол, есть такая страна — Африка и живут там люди с темным цветом кожи. Более подробно узнать о ней можно было из другой книги — «Ежегодника для селян», издаваемого просветителем С. Мазингом.



А. В. Елисеев, русский исследователь Северо-Восточной Африки

«Чтение географических сочинений, путешествий, чудные картины тропического мира, вольная жизнь сыновей природы, охотничьи приключения во всех странах света, — пишет А. Елисеев, — все это падало на богатую почву и давало плоды сторицей». Когда он оставался один на один со своими мыслями, то жил среди всех этих героев, вместе с ними бродил по девственным лесам, носился по морям и океанам. И по мере возможностей старался осуществить свои мечты, предпринимал небольшие экскурсии.

Все почерпнутое из книг он старался увидеть и изучить на деле, «Я стал естественным с головы до ног», — признается' молодой человек. Ему была чужда политика. Его влекла лишь жажда странствий. «То чувство, та идея, какие влекут человека в таинственную даль, на нужды и лишения, должны быть не выжиты из него насильно, они должны родиться с ним, быть взлелеянными им «от младых ногтей» и наполнить все его существование…»

По окончании гимназии он поступил в Петербургский университет на естественно-историческое отделение, потом занимался врачебной практикой, опять много ездил. «Ему (путешественнику— Авт.) кажется, — говорил Елисеев, — что, скитаясь по пустыням, он исполняет свой долг, исполняет то, что ему назначено судьбою, с чем связано все его существование. Не слава, не гордость, не авантюризм влекут его вперед: эти чувства и не должны владеть отправляющимся в дальний путь; он должен быть трезв мыслью, далек от всяких других побуждений, кроме чистой идеи, в пользу которой он несет все свои лучшие силы, весь свой ум, часть своей жизни…»

И вот начинаются странствия. Впрочем, они не прекращались с детства. Еще студентом, с 400 рублями в кармане, он отправился в Египет: дошел до первых порогов, посетил Фивы, затем вернулся в Каир. Через пустыни дошел до Палестины по маршруту древних евреев, стремившихся в землю обетованную. Длилась эта экспедиция семьдесят дней и в результате появилась книга «Путь к Синаю».

После окончания Медицинской академии в 1882 году он едет в Северную Европу, проезжает всю Скандинавию, поступает на службу и опять отправляется, только теперь уже в качестве врача, сначала на Кавказ, потом в Туркестан, затем — в Финляндию и Эстляндию…

Проходит время, и он по поручению Палестинского общества отправляется с паломниками в Палестину и пишет подробную книгу о мытарствах русских мужиков во время странствия. Невзирая на трудности этого путешествия, он добился еще одного: через Грецию, Италию и Сицилию добрался до Триполи, оттуда попал в Тунис и Алжир. Провел 65 дней в Сахаре, исследовал туарегов, собрал интереснейший антропологический материал и потом уже вернулся через Испанию и всю Европу домой, в Россию.

Надо сказать, что сведения, собранные Елисеевым о туарегах Сахары, до сих пор остаются важным источником информации для современных ученых, ибо после Александра Васильевича никому из наших соотечественников не удавалось добыть такой уникальный экспедиционный материал о племенах Алжира.

За Африкой в его планах снова следует Азия. И опять по поручению Палестинского общества: отыскивать пути пешеходных странствий в Священную землю. Но было задание и от Географического общества — антропологические наблюдения за народами Востока. Выполняя оба поручения, Александр Васильевич не преминул посетить и те места, где не был раньше, например, древнюю Трою, где как раз в те годы вел раскопки легендарный Шлиман, а также гору Афон.

На этом география странствий Елисеева не закончилась. Весной 1889 года министерство внутренних дел предложило ему в качестве врача сопровождать переселенцев из Одессы во Владивосток. Так Елисееву удалось посетить Уссурийский край, Японию и даже… Цейлон! А в следующем году была Персия и многочисленные поездки по России.

Два последних вояжа Елисеева навсегда связали его с Африкой. В 1883 году он попытался обследовать в Судане плато Дарфур и Кордофан, а также некоторые районы Ливийской пустыни. Но из-за военных действий экспедиции пришлось буквально спасаться бегством.

Последнее сафари — экспедиция в 1894–1895 годах в Эфиопию вместе с Н. Леонтьевым и К. Звягиным. Из неофициальных удач можно назвать контакты с расом Маконеном, наследником негуса Менелика, который весьма радушно отнесся к Елисееву и его спутникам. Он поручил ему отвезти в подарок русскому государю свой большой портрет и живого льва, что тот и выполнил. А что касается официальных научных результатов, то можно упомянуть успехи в картировании некоторых районов, богатые коллекции зверей, птиц и насекомых, этнографические, антропологические и метеорологические наблюдения.

Александр Васильевич вернулся из Абиссинии несколько раньше своих спутников и очень хотел побыстрее отправиться обратно. В мае 1895 года он сделал в Географическом обществе доклад о последней поездке, а позже почувствовал себя плохо. Думали, что это обычная простуда, но дело обстояло иначе. Заразный круп передался от ребенка, которого доктор Елисеев обследовал накануне. 21 марта он скончался в возрасте 37 лет…

Нашлись люди, которые попытались обвинить Елисеева в том, что за свою жизнь он будто бы ничего не сделал, только ездил и наблюдал. И ставили в пример того же Пржевальского, добившегося больших результатов. Но разве вообще можно сравнивать этих людей? Один пробирался сквозь африканские дебри и пески, что называется, без рубля в кармане, а другой получал щедрые суммы от военного ведомства… Вот как ответил этим людям сам Елисеев:

— Невольная ошибка этих и подобных критиков заключается в том, что они привыкли иметь дело с богато организованными во всех отношениях экспедициями, привыкли пользоваться многочисленными результатами и коллекциями, добытыми затратой значительных денежных средств, и совершенно не представляют себе того способа, которым я совершал и буду, вероятно, совершать свои экскурсии в самых отдаленных и негостеприимных странах. Пробираясь обычно в одиночку или с одним проводником, нередко неся на себе весь багаж, делая целые сотни верст пешком, частенько голодая, не говоря уже о полном отсутствии всякого комфорта… я, разумеется, не мог и думать вести с собой разные инструменты для производства тех или иных научных наблюдений…

Исследователь умер, не успев выполнить задуманных планов. За свой неустанный поиск он награжден золотой медалью Общества естествознания и медалью РГО. Он немного не дожил до вершины своей карьеры путешественника, но его дело было суждено продолжить другим.


Для Н. С. Леонтьева, который сопровождал Елисеева в экспедиции 1894–1895 годов, эта поездка была далеко не последней. Он неоднократно бывал в Абиссинии. Негус даже назначил его военным советником во время итало-абиссинской войны 1895–1896 годов. К сожалению, сведений о более поздних его странствиях не осталось, разве что некоторые документы в рукописном отделе Института востоковедения АН СССР, которые еще ждут своих исследователей. Но был и дневник, который впоследствии превратился с помощью одного журналиста в книгу «Император Менелик и война его с Италией. По документам и походным дневникам Н. Леонтьева». Журналист, добросовестно описавший ход войны, однако, переусердствовал, оценивая «выдающуюся роль в ней Леонтьева». Впрочем, у него имелись для этого кое-какие основания. Дело в том, что император назначил его не больше-не меньше правителем присоединенных экваториальных областей. Благодаря этому Леонтьев мог совершать интересные поездки к озеру Рудольфа в 1899 году.

В состав этой его экспедиции вошли помощник Н. Н. Шедевр, лейтенант Багичев, несколько казаков из конвоя миссии и драгуны. Главный отряд экспедиции обследовал область Уба, среднее течение реки Омо, а отряд Шедевра направился на запад от озера Рудольфа. Сам Леонтьев вплотную занялся делами управления в провинциях, размещал там гарнизоны абиссинских стрелков, строил крепости. Попутно собирал этнографические коллекции. Часть их сейчас находится в Музее антропологии и этнографии. Особенно много в ней оружия — и это неудивительно, ведь путешественник по долгу службы общался в основном с военными…

Сейчас мы обратимся к центральной фигуре русско-эфиопских отношений, российскому путешественнику по Абиссинии № 1 — именно так называют этого человека географы.

Его имя стоит в ряду исследователей Африки особо, и биография его заслуживает большой неторопливой книги, а не места в калейдоскопе событий, имен и дат. Александр Ксаверьевич Булатович. Мы лишь прикоснемся к эфиопскому периоду жизни этого замечательного человека. Хотя вернее было бы назвать «эфиопским периодом» всю его жизнь!



А. К. Булатович, исследователь Абиссинии (Эфиопии)

Впервые он познакомился с Африкой в 1896 году, когда прибыл сюда вместе с отрядом Русского Красного Креста, чтобы оказать помощь раненым в итало-эфиопской войне. Перед поездкой обратился к В. В. Болотову[4]. По прибытии он попросил у властей разрешения обследовать западные районы и совершил три поездки, которые описал в книге «От Энтото до реки Баро». Было положено начало обследования рек Омо, Баро, Аваш, Голубой Нил. Уточнилась схема водоразделов между бассейнами притоков Голубого Нила, Собата, а также рек Омо и Аваш.

Булатович входит в состав первой русской дипломатической миссии. Удивительно то, что все ее члены оказываются исследователями и оставляют много ценных трудов по этнографии, географии, антропологии и медицине Эфиопии.

Сопровождая армию, Булатович — проходит по неизведанным областям страны. Результаты этих походов находят выражение в книге «С войсками Менелика II». Первым из европейцев он пересекает Каффу и составляет оригинальную карту области… Новые поездки, планы, записки. Жизнь складывается необычно. Булатович оставляет военную службу и науку и уходит в религию. Но это не мешает ему вновь отправляться в Эфиопию — и не однажды!

На закате жизни известный отечественный историк И. Кацдам третьего и четвертого путешествий Булатовича в Эфиопию. Ученый не успел довести их до конца, но собрал многие документы, относящиеся к 1899–1900 годам, когда путешественник уже завершил вторую, поездку и прочитал в Петербурге блестящий доклад «Из Абиссинии через страну Каффу на озеро Рудольф». Напутствуемый лично Николаем II, Булатович выехал 10 марта 1899 года в Одессу, а в апреле снова оказался в Эфиопии. В мае после удачного караванного перехода он уже въехал в Аддис-Абебу.

На закате жизни известный отечественный историк И. Кацнельсон предпринял интересные архивные розыски — по следам третьего и четвертого путешествий Булатовича в Эфиопию. Ученый не успел довести их до конца, но собрал многие документы, относящиеся к 1899–1900 годам, когда путешественник уже завершил вторую, поездку и прочитал в Петербурге блестящий доклад «Из Абиссинии через страну Каффу на озеро Рудольф». Напутствуемый лично Николаем II, Булатович выехал 10 марта 1899 года в Одессу, а в апреле снова оказался в Эфиопии. В мае после удачного караванного перехода он уже въехал в Аддис-Абебу.

Обстановка в те годы в Северо-Восточной Африке была тяжелая. Англичане основательно закрепились в Судане и вынашивали планы строительства трансконтинентальной железной дороги Каир — Кейптаун. Правда, самой Эфиопии они не угрожали. Однако опасность в воздухе витала. Русские военные советники давали императору Менелику II действенные и умные советы, как избежать конфронтации на границах страны. Император решительно возражал против того, что через его земли пройдет линия железной дороги.

Булатовичу удалось с одним из отрядов отправиться в Бени-Шангул, чтобы заняться геофизическими съемками района — настоящего белого пятна на карте страны. Пробыл он в той поездке четыре месяца, много писал, но большинство записей до сих пор не обнаружено. И. Кацнельсону удалось выяснить, что после трагической гибели Булатовича в ночь с 5 на 6 декабря 1919 года бумаги из его имения пропали, а архивы прусского посольства в Эфиопии оказались разными путями в Париже и в 1940 году сгорели во время налета фашистской авиации.

Те обрывки, что уцелели, свидетельствуют о бесконечных трудностях, которые приходилось преодолевать Александру Ксаверьевичу в его странствиях. И еще — о глубоком его интересе к жизни населения самых различных районов государства. Его симпатии неизменно были на стороне эфиопов.

Нельзя не упомянуть одной примечательной черты Булатовича — он был человеком увлекающимся, в чем-то идеалистичным. Это наиболее явно проявилось во время его четвертого путешествия в 1910–1911 годах, о котором известно ничтожно мало. Мы знаем лишь, что он совершил его уже будучи постриженным в монахи. К сожалению, донесения его дошли до нас лишь в копиях, которые делал начальник русской дипломатической миссии П. Власов.

Придерживаясь линии на невмешательство ни в какие африканские дела, Власов писал в Петербург о Булатовиче, что тот «задался, на первый взгляд, безумными и неосуществимыми планами, навеянными ему объездами крайней западной границы Эфиопии и личным знакомством с положением дел в оной». О самом путешественнике русский дипломат писал:

«…он… обладает большим запасом, вернее, избытком как смелости, решимости и терпения, так и сил физических и интеллектуальных и энергии; независимо от этого он усвоил хорошо как эфиопский язык, так и нравы, и обычаи, образ жизни эфиопов…»

В одной из бесед с Власовым Менелик лично выразил восторг и удивление деятельностью штаб-ротмистра Булатовича, его не знающей утомления жизненной энергией, выносливостью и привычкой ко всяким лишениям. «Нельзя не заметить, — писал Власов, — что указанный офицер… всецело удержал среди абиссинцев установившуюся за ним заслуженную репутацию замечательного лихого кавалериста, неутомимого, бесстрашного и беззаветно преданного делу и тем самым доказал блестящим образом не одним абиссинцам, но и всем европейцам, находящимся здесь, на какие подвиги самоотвержения способен офицер, вышедший из русской школы».

Кроме дельных политических рекомендаций Булатович — и это особенно ценно — собрал огромный этнографический и географический материал. Большая часть его, к сожалению, до нас не дошла.

Работа русского путешественника не могла остаться незамеченной в Европе. Англичане неотступно следили за каждым шагом Булатовича. В прессе сообщалось о «французско-русских агентах», которые толкают императора на захват части долины Нила. Вернуться, на родину через Судан британцы ему не позволили. «Этот человек, штаб-ротмистр Булатович, очень энергичный и знающий, его следует остерегаться», — писал английский резидент в Эфиопии Гаррингтон.

По прибытии в Петербург он очень скоро был откомандирован на Дальний Восток в распоряжение командующего войсками Квантунской области. Душевный кризис и какие-то неведомые нам обстоятельства побудили офицера постричься в монахи, не дали ему возможности опубликовать последние собранные материалы…

Кроме Булатовича, в составе первой русской дипломатической миссии в Эфиопии находился еще один путешественник и географ — Л. К. Артамонов, член Географического общества, исследователь Кавказа и Средней Азии. В начале своего африканского путешествия он исследовал район Джибути, а в 1908-м отправился из Аддис-Абебы на Запад, чтобы проделать картографическую рекогносцировку бассейна реки Собаты — от границ Эфиопии до впадения ее в Нил. Он проделал буквально титаническую работу, в результате чего был выяснен весь гипсометрический профиль Северо-Восточной Африки — от Красного моря на широте Джибути до Белого Нила близ устья Собаты. Материал поместился в 22 книжках-дневниках.

Подводя итог работы Артамонова, сотрудник Географического общества А. Большов написал, что на реке Джубе он оказался первым европейским путешественником, а на реке Собате, на развалинах крепости Наср его работы примыкают к исследованиям Юнкера, бывшего здесь в 1876 году.

В Петербурге Артамонов выступил перед Географическим обществом с рассказом о странствиях и был удостоен золотой медали имени Ф. П. Литке.

В 1899 году Артамонов обратился в совет Географического общества с ходатайством наградить его помощников по экспедиции Василия Щедрова и Василия Архипова, которые «оказали широкое содействие при сборе разного рода сведений о стране и населении», а также участника первой русской дипмиссии К. Н. Арнольди. «В период с марта по декабрь мы считались погибшими, — писал Артамонов, — на розыски наших следов вызвались отправиться в Абиссинию некоторые из офицеров, уже бывших в этой стране». В их числе оказался и Арнольди.

Просил Артамонов отметить и отставного казака Ивана Демченко, и переводчика галла Ато Фаиса. И все они были награждены!

Артамонову удалось напечатать только одну короткую работу— «Русские в Абиссинии» в журнале Общества ревнителей военных знаний в 1899 году, а вот Арнольди выпустил в 1907 году очень интересную книгу «Военные очерки Абиссинии», в которой, в частности, есть такие строки: «Можно даже сказать, что любовь к родине и привычка гордиться своей народностью отличают абиссинцев среди всех народов Африки… Амарагань — я абиссинец! — говорит он, подразумевая всех живущих на Абиссинском плоскогорье и владеющих эфиопскими наречиями, и это слово «амара» звучит в его устах как символ всего хорошего, храброго, разумного… Недаром сложилась песня у ашкеров Менелика: У тебя есть дочь Заудиту, у тебя есть страна Итиопия, чего же лучшего ты хочешь желать?»


В наших связях с Африкой — множество белых пятен. И вовсе не обязательно загадки задают там только древность и средневековье. Как много тайн хранят архивы о временах не столь уж отдаленных! Фонды министерства юстиции, иностранных и внутренних дел, контор великих князей, Александро-Невской лавры, Синода — там находятся уникальные материалы о том, как зарождались русско-эфиопские связи в середине XIX века, главным образом, на основе общей религии. Но не только это было поводом для тесных контактов.

В Центральном государственном военно-историческом архиве, в фондах Военно-медицинской академии, Красного Креста, Военно-учетного архива и Главного артиллерийского управления имеются послужные списки врачей, работавших в Эфиопии, отчеты о деятельности санитарного отряда Шведова. Трехтомное дело департамента полиции Центрального государственного архива Октябрьской революции хранит обширные данные об экспедиции Ашинова в 1889 году… Да мало ли еще уникального, нетронутого материала!

Ну вот хотя бы дело казака Николая Ашинова. Он был тесно связан с торговыми кругами Нижнего Новгорода, а нижегородские купцы усиленно интересовались эфиопским рынком — хотели наладить торговлю с Африкой! Они-то и финансировали его поездки, которые, кстати, долгое время подвергались сомнению, пока в архивах не обнаружили дело «По отношению министерства иностранных дел о прибытии в Россию из Абиссинии иеромонаха Григория и дьякона Михаила. Здесь же о деятельности вольного казака Николая Ашинова в Абиссинии». Донесение коллежского асессора Щеглова из Каира в 1888 году. По его сведениям, Ашинов просил разрешения представиться негусу. Но тот затребовал рекомендательное письмо российского правителя. Не получив такого, негус выслал Ашинова из Абиссинии.

Вернувшись после неудачной попытки установить контакты, тот, недолго думая, начал готовить вторую экспедицию. В том же, 1888, году отряд Ашинова живописно расположился лагерем на берегу Таджурского залива, необычайно встревожив французские колониальные власти. Французы с крейсеров обстреляли лагерь, было убито несколько человек. Ашиновцы снова вынуждены были вернуться — через Порт-Саид на русских судах в Севастополь и Одессу.

По возвращении неугомонный Ашинов издает абиссинскую азбуку и абиссинско-русский словарь. И то и другое неважное с научной точки зрения. Впрочем, имелись и более ценные сведения, например записки участника экспедиции капитана Нестерова о племени данакиль, которые жили в восточных районах Эфиопии. Записи эти хранятся в рукописном отделе Института востоковедения АН СССР. Нестеров тепло пишет о миролюбивых жителях, их радушии: «Французы держат себя надменно, наводят страх на местное население: аресты, кандалы и кнут — вот атрибуты европейского насилия над безоружным населением…»

Другому члену экспедиции — поручику Машкову удалось проникнуть в глубь страны и даже побывать у императора Менелика. Вернувшись в Россию, он под псевдонимом «В. Федоров» опубликовал очерк «Абиссиния». В 1891 году с новой экспедицией он отправился в Эфиопию, чтобы «наладить контакт с эфиопской церковью», изучить политическое устройство страны, отношение к соседним туземным племенам и европейским государствам». Кроме того, ему поручено было передать Менелику II письмо Александра III в ответ на доставленное тому послание Менелика. Вернувшись из поездки, Машков привез в Петербург просьбу прислать в Эфиопию артиллериста. Хотели послать офицера М. Грум-Гржимайло, но почему-то не послали никого. Эта поездка Машкова оказалась плодотворнее первой. Он привез обширный этнографический материал об амхара, галла, дакакиль, харари. 85 предметов быта, доставленные им, хранятся сегодня в фондах Музея антропологии МГУ. В нескольких номерах газеты «Новое время» Машков напечатал свои путевые заметки под заголовком «Путешествие в страну черных христиан».

Никак не закончим XIX столетие Столько имен!

1891 год. По ходатайству Географического общества в Северную Африку отправляется инженер путей сообщения Х. В. Гельман — для ознакомления с местной ирригацией и сбора сведений о летучих песках. «Это важные вопросы и для наших среднеазиатских районов», — пишет Гельман. Его отчет опубликован отдельной книжкой.

1889–1891 годы. С. Ю. Раунер путешествует по Египту. Тоже интересуется ирригацией. Тоже прикладывает к нашим реалиям: «Экскурсия в оазис Фаюм очень поучительна, так как оазис напоминает Мервский…»

Но то все ученые. А люди искусства? Вернемся немного назад. Две страсти соединил в своей жизни Александр Андреевич Чикин — к рисованию и странствиям. Соединил в Африке. В архиве Географического общества, в Санкт-Петербурге, сохранились документы, подтверждающие два путешествия. Первое — в Египет, к пирамидам, в 1887 году. И второе, главное, в Восточную Африку. В архиве сохранилась даже записная книжка с надписью на обложке «Немножко Африки». И дневник, никогда также не публиковавшийся… «Перед нами лежала Африка, экваториальная Африка, полная чудес…» — мелкие строчки дневника, кажется, вмещают все — и ароматы базаров, и шелест банановых листьев, и говор местных жителей суахили… «Пароход наш бросил якорь и грянул пушкой». В архиве сохранились и рисунки Чикина, некоторые из них — перед вами. «Итак, сегодня предстоит трудный переход до горы Маунгу, о которой я уже наслышался от словоохотливых носильщиков. Путь предстоит почти в 70 верст по безводной пустыне…»

Быть может, вместе с П. Г. Щербовым они первыми из русских увидели сказочную Килиманджаро (хотя достоверность этого факта мы гарантировать не можем!)? Громадным массивом поднимается этот фиолетовый двуглавый великан, увенчанный блестящей диадемой вечных снегов, сверкающей на голубом фоне неба.

После Кении он побывал на Занзибаре, видел караваны невольников. По возвращении публиковал рисунки в разных изданиях, но нашим современникам имя этого художника неизвестно. Он умер в 1924-м, но и незадолго до смерти, будучи уже пожилым преподавателем, сделал доклад о своей поездке, вспомнив все…

После Чикина и Щербова, собравшего большую этнографическую коллекцию, в Восточной Африке побывал еще один художник — Поляков. К сожалению, его имени нам пока установить не удалось. Известно лишь, что в феврале 1897 года его вместе с географом Н. К. Дмитриевым приняло под свое покровительство Географическое общество и они отправились в Эфиопию. Один — для изучения флоры и фауны, другой — собрать материал для «картин из африканской жизни». Сопровождали их двое казаков. К сожалению, об этой экспедиции известно мало, знаем лишь, что в Музее антропологии и этнографии хранится картина Полякова — портрет Негуса Менелика, а в Государственном Эрмитаже— «Прибытие абиссинского посольства в Россию».


В самом конце XIX — начале XX века в Африку стали часто ездить наши ботаники, зоологи, почвоведы и другие специалисты. В 1895 году одна такая экспедиция, в состав которой вошли агроном И. Н. Клинген и видный географ и ботаник А. Н. Краснов, посетила Нижний Египет. Клинген по возвращении написал большое исследование, где есть слова о том, что народы Египта со временем создадут великое и славное отечество.

Мы не случайно упомянули ботаника А. Н. Краснова. Это родной брат Петра Николаевича Краснова, писателя и белого генерала, сложной и противоречивой фигуры в истории России, да и не только России… Судьба связала его и с Африкой…

Имя Краснова относилось к числу тех, кого долгое время предавали забвению. Хотя нет, белогвардейского атамана знали все. «Упрямый и решительный монархист, писатель и публицист» — так характеризует его американский справочник «Белые генералы». Он заявил о себе как командир третьего кавалерийского корпуса’белой армии во время корниловского наступления в августе 17-го, а в октябре участвовал в походе на Петроград. В мае 18-го избран донским казачьим атаманом, боролся против большевиков под Царицыным. После гражданской войны поселился в Германии, где занялся политической деятельностью, примкнув к правым силам, начал активно писать мемуары и эссе. Во время войны организовывал казачьи сотни в Италии. Захвачен в плен англичанами, передан в Линце, Австрия, «Смершу» и казнен 17 января 1947 года в Лефортовской тюрьме.

Эта линия жизни Краснова сравнительно хорошо известна. Как, впрочем, и то, что он — автор многих романов и повестей. Нам же интереснее другое: он был энтузиастом-путешественником и талантливо описывал свои странствия. Писал о Сибири, Маньчжурии, Китае, Японии, Индокитае, странах Ближнего Востока, Европы, Африки…

Африканские сафари атамана Краснова! А вернее тогда еще — начальника казацкого конвоя при царской дипломатической миссии, направленной к абиссинскому императору Менелику в 1897 году. Краснов написал об этом книгу, которая имела большой успех и вышла в разные годы под двумя названиями — «Казаки в Африке» и «Казаки в Абиссинии».

Однако документальное описание путешествия не удовлетворило Краснова-писателя… Уже в эмиграции, в Берлине, он закончил две повести — «Крунеш» и «Аска Мариам», начатые еще в 1898-м и 1900-м годах. Использует эфиопскую тему и в сказке «Мантык — охотник на львов», вышедшей во Флоренции в 1931-м. Но давайте вернемся к «Казакам в Абиссинии». «Выпуская в свет настоящий сей труд, я считаю долгом предупредить читателя, что это не более как дневник, в который я с полной добросовестностью заносил все то, что меня поражало, и трогало, и восхищало дорогой», — говорит автор в предисловии к книге и продолжает: «Не найдут в моем описании и научного исследования малоизвестной страны, потому что я имел слишком мало времени для этого, не обладал достаточными знаниями и не был снабжен нужными для этого средствами. Мой дневник — это момент фотографии глаз моих. Чего не видел, того не пишу».



Петр Николаевич Краснов был не только белым атаманом, но и путешественником

Казацкий конвой пропутешествовал из Петербурга до Черного моря, потом через море Средиземное перебрался в Египет и далее по Красному морю — до Джибути. Затем миссия проследовала до Харара, в Аваш и Аддис-Абебу. В последних трех главах дневника рассказывается о помощи русских в обучении гвардии Менелика.


Но век еще не кончился! И в канун нового столетия едет в Южную Африку Софья Изъединова, сестра милосердия, участница одного из санитарных отрядов, отряженных Русским Красным Крестом на поля сражений англо-бурской войны.

Англо-бурскую войну и события рубежа нашего века в Южной Африке мы знаем, увы, лишь благодаря роману. Луи Буссенара «Капитан Сорви-Голова». А ведь предки наши следили за происходившими тогда на далеком африканском Юге событиями с неослабевающим вниманием! «Буры и все бурское интересует теперь решительно все слои общества… даже в извозчичьем трактире только и слышны разговоры о бурах и африканской войне», — эти строки писали в далекой России в 1900 году. «Я всецело поглощен войной Англии и Трансвааля…» — это из письма Николая II сестре Ксении.

«Утром, взяв в руки газету, я всякий раз страстно желаю прочесть, что буры добили англичан», — говорил Лев Толстой в том же 1900-м. Весь мир сопереживал маленькому народу буров, осмелившемуся противостоять великой Британии. Их идеализировали, понятно. Буры стали символом свободолюбия. В Трансвааль отправлялись добровольцы со всего света. С одним из российских санитарных отрядов, созданных осенью 1899 года, ехала в далекую Южную Африку сестра милосердия Софья Изъединова… После возвращения в Россию она написала книгу о месяцах, проведенных среди буров.

В Южной Африке о русских добровольцах помнят до сих пор. Не так давно там вышла книжка «Иностранные добровольцы. Они воевали на стороне буров» и в ней глава — о российских волонтерах. В том числе и о врачах и медсестрах. Есть и о А. С. Гучкове, воевавшем на стороне буров и впоследствии ставшим военным министром Временного правительства. Кого только не забрасывала судьба на далекий Кап! Партийную кличку «Бур» дали соратники по большевистской партии Александру Эссену, который в 20-х годах был зампредгосплана РСФСР. Так же до конца дней именовали грузинского князя Николая Багратиони. Молодой инженер Владимир Семенов, побывавший в Трансваале на рубеже столетий, стал главным архитектором Москвы.

Имелись и, что называется, «обратные связи». Недавно в ЮАР издана история пяти буров, которые были взяты в плен англичанами и увезены в лагерь военнопленных на Цейлон. Из лагеря они благополучно бежали и после приключений попали в Россию. Жили в Санкт-Петербурге, а потом снова отправились в Южную Африку. Автор книги И. Бернард использовал главным образом материалы старых российских газет…

И еще один штрих к теме нашей помощи Африке. Но это уже — столетие двадцатое.

Столетие двадцатое

10 августа 1903 года российский министр-президент (посланник) в Аддис-Абебе К. Лишин отослал в свое министерство телеграмму: «В стране Уаллага абиссинцами найден богатый золотоносный участок, который Менелик намерен сохранить для эфиопского правительства. Сегодня он спешно пригласил меня к себе, чтобы обратиться к государю-императору с просьбой помочь ему присылкой горного инженера для разработки и разведок в упомянутой местности».

Выбор Горного департамента пал на Н. Н. Курмакова, талантливого геолога с богатым опытом полевых работ. Перед поездкой он долго изучал сведения о золоте в Восточной Африке, правда, мало что обнаружил. Разве только то, что египтяне добывали его еще при фараонах в реках. Помощников набирал главным образом на Урале, который знал преотлично.

После недолгих сборов выехали. В Джибути их встретил старший фельдшер Сергей Эрастович Сасон, работавший в Эфиопии много лет, прекрасно знавший амхарский язык. Все Вместе в апреле 1904-го прибыли в Аддис-Абебу. Там их тепло принял император.

До Уаллаги добираться было сложно — мешали проливные дожди. Но добрались и проработали там пять месяцев. По окончании работ на аудиенции у Менелика, где присутствовали все участники экспедиции, Курмаков зачитал отчет, который синхронно переводили на амхарский. Историкам повезло: его текст — рукопись на нескольких страницах — полностью сохранился.

— Не считаю необходимым сказать, — замечал Курмаков после подробного рассказа о проведенных работах, — что теперь добыча в значительной мере облегчена и увеличено пространство, где можно добывать золотые руды…» После этого инженер подарил Менелику небольшое количество платины, рассказал об этом металле. Менелик наградил всех участников экспедиции орденами и медалями. В ноябре 1904 года они уехали на родину.

Рекомендации русского горного инженера были с воодушевлением приняты эфиопским правительством, и негус стал просить у царя прислать технический персонал и оборудование дробильной фабрики. Но министр финансов отказался выполнить просьбу Горного департамента и выделить средства, сославшись на только что закончившуюся русско-японскую войну. Курмакову не дали даже обработать материалы экспедиции, срочно назначив начальником Иркутского горного управления. Вторая геологическая экспедиция в Эфиопию не состоялась…


К началу нашего столетия главные географические проблемы Африканского континента были в целом решены. На повестку дня выходили вопросы углубленного изучения природы, и среди путешественников все чаще стали встречаться профессиональные натуралисты.

Зоолога С. В. Аверинцева привела в Африку… сломанная нога. В 1911 году он получил стипендию для работы в Бейтензоргском ботаническом саду на Яве и в Красном море, по дороге на свой остров, сломал ногу, пытаясь выяснить причину свечения воды. Ему пришлось месяц лечиться в госпитале в Дар-эс-Саламе. Оказавшись в Восточной Африке, грех было не использовать редкую возможность и не побывать в биологическом сельскохозяйственном институте в Усамбарских горах. И опять не повезло — свалила дизентерия. Тогда-то и решил остаться. Обследовал территорию нынешней Танзании, побывал на Занзибаре, а на обратном пути — вокруг Африки — заезжал почти во все важные порты континента. Научный отчет опубликовал в 1913 году, а чуть позже и научно-популярную статью в журнале «Природа», где проявил недюжинный литературный талант.

Охотничья экспедиция А. К. Горчакова, к которой был прикомандирован и З. Ф. Сватош, побывала в Восточной Африке в 1911 году. Они собирали главным образом зоологическую коллекцию для музеев, а маршруты их пролегали по территории Кении.

В 1910 году еще студентами естественного отделения Московского университета трое молодых биологов — В. Никитин, И. Пузанов и В. Троицкий решили совершить поездку на свои средства на Красное море, исследовать его фауну. Никитину не удалось получить загранпаспорт из-за политической неблагонадежности. Пузанов и Троицкий поехали вдвоем. Материалы по фауне Северо-Восточной Африки, собранные ими, использовались в Учебниках и в советское время.



В. А. Догель, русский зоолог, исследователь Восточной Африки

Троицкому удалось в 1912–1914 годах добраться из Момбасы до озера Виктория и Танганьика и заняться изучением их водной фауны, а также вопросом миграции водных организмов. Его книжка «Путешествие в страну чернокожих» вышла в 1928 году.

А Никитину все же удалось попасть в Африку в 1912 году! Он провел зоологические исследования на берегах озера Виктория.

Немалый вклад в изучение природы Восточной Африки внес В. Догель. В двух своих книгах — «Натуралист в Восточной Африке» и «Полгода в тропиках» он описывает зоологические экспедиции, прошедшие под его началом от Момбасы на побережье до Энтеббе на озере Виктория.

Ездили по Северной Африке ботаник В. Ланский (ботанические сады Алжира и Туниса), С. Синельников (лесотехнические работы на неудобных землях тех же стран), Д. Драницын (почвообразовательные процессы в Северной Африке), Е. Павловский (зоологические материалы) — будущий президент Географического общества СССР. Многие из них привезли домой обширные коллекции животных и растений, этнографические материалы.

Из врачей нельзя не вспомнить А. Кохановского, работавшего в 1909–1912 годах в Эфиопии. Он собрал любопытные материалы по этнографии народов галла и амхара, тепло отзывался об императоре Менелике II, который сумел ограничить феодальную власть и способствовал ассимиляции различных племен. Кохановский прославился еще и тем, что привез ценнейшую коллекцию абиссинской живописи, подробно проанализированную востоковедами Б. Тураевым и Д. Айналовым в сборнике «Христианский Восток» в 1913 году.

Можно много рассказывать о Николае Степановиче Гумилеве. Но о нем уже столько писали, и его «Африканский дневник» уже настолько известен нашим читателям, что мы со спокойной совестью двинемся дальше, адресуя особо интересующихся к книге «Цветок мэскэля» (Слово об Эфиопии), где о своих странствиях по следам поэта и путешественника рассказывает журналист В. Лебедев.



«Африканский дневник» Н. С. Гумилева хорошо известен отечественному читателю

Из русских поэтов в Эфиопии побывал также Владимир Нарбут, однако сведения о его поездке исчезли в архивах НКВД, а сам поэт сгинул в лагерях в середине 30-х.

Прекрасную книгу о Египте — «Край Озириса» — оставил Константин Бальмонт.

Кто-то из современников назвал образ жизни Константина Бальмонта кочевым. «Бальмонт путешествовал больше, чем все русские писатели, вместе взятые», — писал Вяч. Иванов. Действительно, охота к перемене мест одолевала поэта всегда. Если не брать поездки внутри России, то можно назвать такие страны — Франция, Голландия, Бельгия, Швейцария, Мексика, США, Норвегия, Япония. В 1912 году он совершил кругосветное путешествие, был на Канарских островах, у мыса Доброй Надежды, на Тасмании, в Полинезии, Индии. А подробности этого одиннадцатимесячного вояжа описал в очерке «Острова Счастливых».

В письме С. А. Полякову Бальмонт сообщал: «Как скучны наши столицы после такого интересного странствия, как мое!.. Гунны были правы, называя дома гробами».

Путешествуя, поэт впитывал новую неведомую культуру, язык, обычаи тех народов, с которыми знакомился. Собираясь в очередную поездку, он брался за изучение языка той страны, куда ехал. Умел отличать в литературе о том или ином государстве наносное от истинного. Прочтите его египетские записки, и вы найдете, как он пропускает через себя все увиденное, не веря поверхностным туристским зарисовкам.

Бальмонт оставил после поездки в Египет книгу «Край Озириса», вышедшую в Москве в 1914 году.

Пески Сахары помнят женщину, нашу соотечественницу, правда, с «иностранным» именем Изабелла. Изабеллу Эберхард.

70-е годы прошлого века, Петербург. У дочерей генерала Мар-Дера появляется новый воспитатель — Александр Трофимовский. Дети буквально влюблены в эрудированного человека, бывшего священника, владеющего несколькими языками. Неравнодушна к нему и мать, жена генерала. Она бежит с Трофимовским в Женеву, и у нее рождаются еще двое детей. После смерти генерала Натали оформляет с Александром брак. Младшую девочку называют Изабеллой. Она вся в отца — независимая, своенравная. Семья перебирается в Алжир, родители вскоре умирают, и Изабелла покидает европейский мир, поселяясь в уединенном оазисе Эль-Уэнд, в Сахаре. Она учит арабский язык, принимает мусульманство и полностью порывает с европейской цивилизацией.

«Теперь я одна на земле ислама в пустыне, вдали от цивилизации, от лицемерных комедий, я свободна и мне хорошо», — пишет она в дневнике. Она ходит в мужском костюме, берет имя Махмуд, увлекается литературой. Традиционное сахарское общество принимает ее в свои ряды, она постигает мистические обряды мусульманского братства Кабырия.

В 1901 году фанатик нападает на Изабеллу и наносит ей несколько ударов саблей. После длительного лечения она выступает на суде в защиту нападавшего, но колониальные власти вмешиваются в судебный процесс и высылают экстравагантную Изабеллу из Алжира.

За пределами пустыни она живет недолго. В Марселе Изабелла встречает алжирца Слимана, выходит за него замуж и вновь возвращается на вторую родину. Становится постоянным корреспондентом алжирских газет, посылая в них сообщения из отдаленных уголков пустыни. Трогательно, что в ее произведениях, в частности новеллах, персонажами выступают соотечественники Изабеллы: например, Андрей Терентьев ищет новой жизни именно в Сахаре…

Изабелла Эберхард прожила всего 27 лет. Она погибла в оазисе Айн-Сафра от нелепой случайности: ее сбило потоком мутной воды, захлестнувшей высохшее русло одного из вади во время паводка…


«Получил заказ на несколько икон для небольшой греческой церкви», — писал в 1921 году из Каира своему товарищу Иван Яковлевич Билибин. Русский художник приехал в Египет в 1920-м, покинув Крым на пароходе «Саратов» с последними беженцами. Пять лет прожил в Каире на улице Антикхана, 13. Там писал иконы, они сохранились а вот картины «Двор университета аль-Азхар», «Улочка Каира», «Пирамиды в сумерках», «Феллах» и другие утеряны. Работал он и для балетной труппы Анны Павловой, которая гастролировала в Каире — делал эскизы декораций и костюмов. Остались только иконы… А сам Билибин все же вернулся на родину — в 1936-м, чтобы через шесть лет умереть в блокадном Ленинграде от голода и холода.

Мы подошли к разговору об эмиграции и русской диаспоре в Африке. Разговору неполному и незаконченному, ибо мы только начинаем перелистывать страницы Одиссеи наших соотечественников…

Ждет своих биографов русская колония в тунисском городе Бизерта, ведущая свое начало с 1820 года (о ней надо писать отдельную книгу), и русские в Кейптауне, на самом юге континента, — колония, сложившаяся из бог знает каких составляющих. Наверное, там есть и потомки беглых матросов всех времен, и добровольцев англо-бурской войны. А сейчас к ним прибавятся и недавние выходцы из нашей страны: немногие из наших соотечественников, которым посчастливилось просеяться сквозь иммиграционное сито и получить право на постоянное местожительство в ЮАР… И об этом тоже нужно писать отдельно!

Нет, похоже, наш список не исчерпан. Еще один россиянин, которого поманила Великая пустыня. Николай Николаевич Меньшиков. Инструктор радиотелеграфной школы оказался в отступающих белых войсках. На борту плавучего дока «Кронштадт» прибыл в Тунис. Учился в Сорбонне на отделении естествоведения. В 1924 году отправился с группой военных топографов в оазис Бенниабес — в Сахару. И остался здесь. Пустыня захватила его навсегда. Он изучил Сахару от Атлантики до Нила, и там его застала война. Союзное командование поручило важное задание — найти источники воды на пути следования союзных войск. Расчеты Меньшикова о наличии артезианской воды в меловых отложениях подтвердились! Колонны могли идти. А Меньшиков основал в Бенниабесе научно-исследовательский центр по изучению пустыни. Но центр — алжирский… Слава ученого Николая Николаевича Меньшикова множит славу чужой страны.


Мы назвали десятки имен, но все равно это лишь часть наших соотечественников, в разные годы и по разным причинам оказавшихся на Черном континенте. Мы, как вы заметили, совершенно не коснулись дня сегодняшнего — это тема особого интересного разговора, и не брали имена слишком известные, например Николая Ивановича Вавилова, о котором написано и так очень много.

Мы будем весьма признательны читателям, которые смогут рассказать нам о ком-то из своих родных или знакомых, кого судьба связала с Африкой. И мы продолжим наш рассказ.

КНИГА ЦИВИЛИЗАЦИЙ

Большой Зимбабве

В междуречье Замбези и Лимпопо, со всех сторон окруженный тропическими лесами, поднимается гранитный кряж. В этой высокогорной области, возвышающейся на 1000–1300 метров над уровнем моря, большую часть года свежо и прохладно. Тысячелетия эрозии превратили ее в плоскую равнину. Северо-восточная ее часть, где выпадает 760 мм осадков в год, покрыта светлым лиственным лесом. Нижняя, юго-западная, более сухая, и здешние дожди не столь обильны. Но здесь растет густая трава, идеальная для выпаса скота. Само плато — остров плодородия, богатый минералами. На севере река Замбези течет десятки километров через долину на высоте в 1300 метров. Края этой равнины изрезаны ущельями и трудно доступны. В ее ложе жарко и сухо. Оно покрыто бесплодной, песчаной почвой. Человек здесь селился редко и не надолго.

Река Лимпопо и ее приток Шаши ограничивают плато с юга и юго-запада. На западе плато переходит в сухие луга крупных скотоводческих племен тсвана. А эти луга, в свою очередь, упираются в совсем сухие земли — пустыни Калахари и Намиб.

На северо-западе плато высятся тиковые леса, которые произрастают на песках той же пустыни Калахари, принесенных ветром. Эту землю трудно расчистить, и грубая почва быстро теряет свою плодородность. По своему агрономическому потенциалу она не идет ни в какое сравнение с почвой на плато.

Теплые, влажные низины прибрежной полосы, между плато и Индийским океаном, были идеальным местом обитания мухи цеце, разносчика трипаносомиаза, а это препятствовало развитию скотоводства.

На плато и в прибрежных долинах на востоке ныне живут племена, говорящие на шона, это ветвь банту из семи языков, чей оригинальный характер указывает на то, что они развивались независимо от других языков банту на протяжении последней тысячи лет. Археология и устная традиция показывают тот же самый возраст поселениям шона на плато. Это и есть время появления первых царств и империй на юго-востоке Африки.

В конце раннего железного века

Хотя общины раннего железного века были вполне самодостаточными образованиями, примерно в конце I тысячелетия нашей эры почти все они имели средство обмена: стеклянные бусы и раковины каури из Индийского океана. Их медные безделушки часто происходили из довольно далеких мест. Для поддержания обмена начал развиваться экспорт золота. Арабский географ X в. Масуди первым упомянул о торговле металлами с Софалой, расположенной на побережье. Это золото, вероятно, намывали из гравия и наносов множества рек, которые протекали через золотоносные участки плато.

Намывка — простой процесс, один из тех, что крестьяне используют до сих пор, чтобы чуть увеличить свой доход. Иностранные колонисты в XIX в. обнаружили, что древние грубо устроенные открытые выработки руды затронули почти все золотоносные участки на плато. Даже для неискушенного наблюдателя они были четким признаком наличия золота. И большая их часть была непоправимо разрушена во время лихорадочного возобновления золотодобычи. Однако маловероятно, что хоть один из этих древних рудников датируется ранним железным веком. При раскопках этих поселений не был найден ни один рудник или рудокопный инструмент. Мало того, ни одна экономическая модель такого поселения не совпадает с добычей золота. И ни одно из них не находилось поблизости от месторождений!

Тем не менее, ближе к концу этого периода появились признаки того, что золотые прииски начали жить, и за контроль над ними возникла конкурентная борьба. Некоторые поселения теперь основывались на вершинах холмов. Одно из них, в Макстонфарм, в нескольких километрах к северо-востоку от Солсбери (бывшее название столицы Южной Родезии, сейчас страна называется Зимбабве, а ее столица — Хараре), полностью окружено каменной стеной — хотя она и слишком низка, чтобы обеспечить настоящую защиту.

Это поселение, которое дало имя последней фазе раннего железного века на северной части плато, было ориентировано на холмы Тафуна, богатое скопление золотоносных месторождений, где когда-то проводились серьезные рудные разработки. На склонах Тафуна стояла деревня из другой группы того же периода. Пустоты в скалах, следствие дробления руды, до сих пор видны вокруг этого места.

И в позднем железном веке

В первые столетия II тысячелетия закончился ранний железный век. Его широкая культурная общность распалась. Общества этого периода были более сложными и разнообразными. Кажется, что они и развивались в сильной изоляции друг от друга. Каждое общество создавало свой собственный, отличный от других вариант развития земледелия, ремесла и торговли. Конкретная область, откуда начался поздний железный век в юго-восточной Африке, неизвестна. На сегодня мы располагаем очень шатким предположением — на основе сравнения стилей двух-трех скудных коллекций керамики из западной и северной Замбии, — что он мог развиться из культур раннего железного века соседнего южного Заира.

Поздний железный век расцвел на сухих лугах юго-запада плато к XI в. Маленький холм, Леопарде-Копье, рядом с городом Булавайо, впервые раскопанный в 1947 г., дал имя всей его культуре.

Скот теперь впервые приобрел важное экономическое и социальное значение. Загоны во многих деревнях, статуэтки длиннорогого безгорбого скота и церемониальные захоронения рогов — все это указывает на возросшую роль животных в хозяйстве. Это усилило и углубило этническую обособленность и сплоченность групп людей. Возможно, скот уже передавали как приданое. Он создавал престиж и систему взаимоотношений покровитель — вассал. Скот вынуждал накапливать, демонстрировать и обменивать богатство. Антропологи часто высказывают мнение, что скотоводство можно связать с зарождением централизованной формы управления. Животным нужны просторные пастбища. Часто стада поручаются детям и, следовательно, уход за ними не слишком тщательный. Неизбежно вспыхивают конфликты из-за выпаса и борьба за луга. Отсюда появляется необходимость в арбитраже и, следовательно во власти, которая имеет достаточно силы, чтобы заставить выполнять свои решения.

Деревни ранней фазы развития ремесла в эпоху Леопарде-Копье, как и в предшествующий период раннего железного века, легко найти по зонам вспаханной земли между гранитными холмами. Поздняя же фаза характеризуется тем, что ее поселения возникают уже на почвах, прорезаемых золотоносными жилами — то есть там, где пахота затруднена и где никогда раньше поселений не было. Некоторые маленькие деревни располагались поблизости от одного золотоносного участка, и многие из них оказывались достаточно долговечными, чтобы успеть накопить такие большие курганы из золы и разного мусора, что они проникали на территорию самой деревни. К тому времени золото уже точно разрабатывалось. Рудники порой находятся в местах ранее разработанных шурфов и несут все неоспоримые признаки того, что в эту эпоху из породы извлекали именно золото. Самый ранний золотой рудник расположен на юго-западе плато.

Дерево, которое жгли в кострах, чтобы расколоть золотосодержащие куски скал, дает три даты по радиоуглеродному методу: две относятся к XII — началу XIII вв. и одна к XIII–XIV вв.

Стеклянные бусины, которые находят в ранних поселениях Леопарде-Копье, не отличаются по форме, обработке и количеству от тех, что изготавливали в раннем железном веке. В поселениях эпохи Вуландаль обнаружено гораздо больше стеклянных бусин — маленьких, строго сферической формы, из прозрачного или почти прозрачного стекла разных цветов. Они сильно отличаются от ранних образцов. Это должно означать, что производство бусин усовершенствовалось, или что местные торговцы привозили бусины из других, новых земель, или что на побережье утвердились новые торговые отношения.

На юге, вдали от золотоносных областей, в бедной крестьянской стране, пригодной только для экстенсивного скотоводства, тоже вдруг произошли значительные социальные изменения. Мапунгубве — это крупная изолированная область известняковых пород, окруженная утесами, вблизи от реки Лимпопо. Ее плоскогорье покрывает несколько сотен квадратных метров. Достигнуть его можно лишь через два крутых узких ущелья в скалах. Деревня, которая выросла в подобных условиях, — одно из самых богатых поселений культуры Леопардс-Копье. Некоторых покойников хоронили в ожерельях из золотых бусин, с золотыми блюдами и деревянными скульптурами в золотых окладах. Этой далекой деревни достигли даже блюда из китайского селадона, сделанные в XIV в., равно как и другой товар — стеклянные бусы. Месторождения Мапунгубве были почти целиком выработаны в 1930-х гг. Предубеждения того времени и отсутствие каких-либо знаний об обществе железного века помешали разумной интерпретации находок.

Поселение, очень похожее на Мапунгубве, было найдено в 1967 г., в 75 км вверх по течению реки Шаши. Здешний холм Мапела, тоже с плоской вершиной и окруженный утесами, был заселен примерно в XII в. В деревне имелись постройки резко различающихся друг от друга видов. На краю располагались тонкостенные хижины-мазанки с полами из утрамбованной земли. У вершины, на террасах, которые поддерживали облицованные камнем стены, возвышался ряд зданий, чьи глиняные стены были столь толстыми, что не нуждались в деревянных подпорках. Полы были щедро покрыты тем же материалом. Эти жилища окружали декоративные бордюры. Вероятно, внутри них были глиняные печи, сиденья и полки для посуды. Длинные крутые склоны холма были разбиты на террасы. Каменные стены удерживали почву и обеспечивали дополнительное, одинаковое по уровню, пространство для зданий. Эти же стены контролировали путь вверх по склону. Масштаб этого строительства и его единая планировка показывают, что здесь трудились кем-то хорошо организованные многочисленные рабочие.

В это время в Леопардс-Копье происходят значительные культурные изменения. Само скотоводство вынуждало к созданию новой социальной и экономической модели. Золото добывали из рудников и экспортировали. Торговля с другими областями приобрела невиданный размах, вероятно, при стремлении установить контакты с новыми прибрежными торговыми центрами. Поселения распределяются по разным природным ландшафтам и специализированно занимаются их эксплуатацией. Большие поселения с ярко выраженным ядром вырастают из деревень, выбранных для защиты области. Их укрепления — такого же уровня, что и у крупных объединенных, хорошо организованных общин. Конкуренция, войны и военные договоры стали управляющим фактором в устройстве поселений. Социальная дифференциация очевидна и по различию в типах жилищ, что не может быть объяснено их разными функциями или природным окружением. Крупнейшие поселения — Мапунгубве и Мапела — расположены у больших рек вдоль нескольких важных артерий. Вероятно, преимущества социального неравенства отражаются и в большом количестве прекрасно отполированной декоративной мелкой керамики, найденной в Мапунгубве и предназначенной специально для сервировки еды. Также в Мапела и Мапунгубве развились свои собственные, характерные только для этих центров, формы мисок. Все эти изменения указывают на совершенно отличное и более сложное социальное образование, нежели все бывшие до сих пор. Это наиболее очевидно в Большом Зимбабве. Прежде чем поговорить о нем. более подробно, нужно рассмотреть чуть поближе традиционную экономику шона.

Крестьяне и рудокопы

Сорго, просо, бобы и тыквы были здесь главной пищей. Скот нередко мог оказаться, как это было у вождей шона в Розви в XVIII в., основой власти и создания системы патронажа, особенно когда скот стал главным элементом в брачных ритуалах, похоронах и жертвоприношениях. Земля находилась в собственности у всей общины и была доступна для любой семьи. Железо для инструментов, сельскохозяйственные орудия и оружие производились кузнецами, создавшими особую касту и работающими сдельно и временно в каждой деревне. Это не мешало поселениям, находящимся особенно близко к богатым месторождениям, развивать широкую торговлю железом, как в Нжанжа, рядом с горой Ведза. Медь с севера и льняная одежда из долины нижней Замбези были двумя товарами, которые сформировали основу местной торговой сети. Иначе было бы слишком мало стимулов для взлома автономии и самодостаточности местных общин.

Золото было основой торговли с другими странами. Для столь далекого времени сложно проследить, как менялись модели его добычи и обработки или организация этого процесса. Археология и устная традиция говорят об этом мало. Приходится синтезировать сведения, данные мимоходом в португальских хрониках и правительственных отчетах, написанных с XVI по XIX вв. Большей их части свойственно чрезмерное доверие слухам, часто исходящим от предвзятых источников и невежественных, легковерных чиновников.

Гранит на плато — это старый пласт в еще более древних и перемешанных слоях лавы и скальных осадочных пород. Последние выветрились до состояния почвы, богатой темно-красной глиной, но слишком тяжелой и сложной для обработки без тягловых животных или плуга. Эти области внутри или за границами гранитного ядра плато содержат много золота.

Гранитным давлением металл был вытеснен, когда гранит остыл, в кварцевые жилы окружающих скал. Эти жилы узки — толщиной от нескольких сантиметров до полутора метров, прерывисты и их трудно проследить. Многие сильно разорваны, разломаны и содержат трещины. Их размер меняется резко и непредсказуемо. Источники золота на плато, таким образом, широко разбросаны, скудны и ненадежны. Вследствие этого его добыча всегда была трудной и дорогостоящей и связана с риском.

В июле, августе и сентябре, когда урожай был еще в земле, но никаких сельских работ уже не оставалось, наступали постные месяцы, особенно в засушливые годы. Еды не хватало, и люди искали дополнительного, неземледельческого приработка. И как раз к этому времени уровень воды в реках падал и в речных ложах оставались лишь лужи. Теперь гравий и осадки, принесенные реками, которые протекали через золотоносные пояса, промывали в поисках чистого металла. Целые общины передвигались, как единый организм, к берегам основных рек и, работая семейными бригадами, промывали золото. Реки Ангва, Руенья и Мазоэ, которые текли к северу от Замбези (и использовались купцами для передвижения по долине Замбези во время торговли с поселениями на плато), были особенно важными источниками осадочного, аллювиального, золота.

Масштабы работ могли быть значительными. Лужи осушали или вычерпывали, или же мужчины ныряли в воду и набирали со дна осадочные наносы. На берегу их перекапывали и по мере того, как извлекалось все золото с их нижних слоев, прорывали глубокие шурфы уже во внутренние слои.

Соответствующие навыки могли быстро развиться у опытных крестьян. Наличие золота в породе легко распознается тренированным глазом, по виду почвы и даже по изменениям в растительном покрове. Его количество можно было легко выяснить пробными промывами. Там, где работы казались достаточно перспективными, часто просто снимали почву на значительную глубину или даже прорезали шурфы в гранитных скалах. Шурфы нередко достигали глубины в 25 метров и более. Однако с примитивным оборудованием было сложно прорывать боковые штольни вслед за жилой. Проблемой была и вентиляция шахт, что усугублялось использованием открытого огня — его использовали для разламывания и расшатывания кварцевых скоплений. Потолки туннелей и штолен подпирали столбами. Извлечение пустой породы было весьма трудоемким, а вся работа — утомительной и весьма опасной. На поверхности руду часто прогревали на огне, перед тем как раздробить и измельчить. Наконец ее промывали в реках или прудах, чтобы извлечь само золото. Обработка руды отнимала больше времени, чем ее добыча. Необходимые инструменты были весьма просты. Железная мотыга земледельца развилась в кирку и зубило. Каменные долеритовые молотки использовались для раскалывания руды. Точильный камень, того же размера, что и домашний ручной жернов, употреблялся для измельчения. Корзины и пустые тыквы-калебасы служили для транспортировки и промывки руды.

Работа в шахтах, как и промывка руды, была семейным делом. В обрушившихся шахтах ранних разработок были найдены скелеты женщин и девушек. Дробление руды напоминало обычную домашнюю работу, которую женщины выполняли, перемалывая зерно, и, вероятно, поэтому тоже входило в их обязанности. Имеется слишком мало доказательств того, что существовали профессиональные группы шахтеров, занятых только этой работой для себя или для других. Многие ранние записи настойчиво указывают, что шахтерское дело было весьма непопулярным. Это было неприбыльное и тяжелое занятие, за которое неохотно брались лишь те, кто был очень голоден.

Добыча золота контролировалась главными правителями областей, где не было шахтерских общин — Муну-Мутапа на севере плато и Чангамире-Мамбо на юго-западе. Новые шахты обязаны были подавать отчет правителям, но они контролировали напрямую только некоторые из них. Очень часто работы по производству золота нуждались в дополнительном стимулировании. Существуют записи, говорящие, что Муну-Мутапа дарил скот шахтерским общинам в знак того, что пора начинать работу.

В ответ иностранные торговцы — и африканцы, говорящие на суахили, и португальцы — выработали особую стратегию для того, чтобы получать золото по более низкой цене. Они часто выказывали сильное желание получить прямой доступ к шахтам, производить добычу самостоятельно или, если это понадобится, взять на себя политический контроль над производством. Они постоянно изыскивали новые пути изменить свой статус, измеряемый богатством в необходимых товарах. Товары иностранного производства импортировали и использовали для стимулирования нового спроса. Они также раздавали подарки в качестве кредитов, пользуясь традицией так называемого встречного одаривания, чтобы превратить золотодобытчиков в своих должников, и требуя расплаты исключительно в золоте.

Как они торговали

Торговля не была монополией центральной власти. Рынки или ярмарки функционировали по всей стране, часто в столицах областей. Один из самых ранних торговых центров мог быть близ Большого Зимбабве. Также найдены и исследованы археологами позднейшие португальские ярмарки в Дамбараре и Луанзе. Каждый подданный короля мог выйти на ярмарку и начать торговать. Они находились под властью и юрисдикцией местных вождей, которые устанавливали цены — часто произвольно, безо всякого изучения спроса или предложения.

Время от времени торговцев пускали не только на ярмарки, но и в столицы и даже к правителю.

Суахилийские купцы пользовались значительным политическим влиянием, по крайней мере, на Муну-Мутапу. В течение XVII в. португальцы превратили его в настоящую марионетку. Когда Муну-Мутапа потерял власть, ее захватил правитель розви — Мамбо. В 1693 г. он прогнал португальцев с плато. Осознав, какую политическую угрозу несут с собой иностранцы, правители запретили им доступ в страну. Тогда португальцы стали нанимать африканских торговцев, вашамбадзи, своими агентами. Однако вашамбадзи не образовывали настоящее сословие купцов. Дело в том, что торговля, как и золотодобыча, была сезонным занятием, и к ней обращались только в сухое время, когда можно было легко путешествовать. Остальную часть года вашамбадзи обрабатывали землю и перегоняли свой скот по плато. Мамбо могли бы ограничить передвижения несколькими маршрутами и рынками в определенных городах, но они этого не сделали, и торговля не стала более подконтрольной.

Тем не менее, правители присваивали часть прибавочной стоимости, производимой, золотодобычей, в виде натуры и дани. Одним из способов, которым это достигалось, было объявление всех самородков, в отличие от золотого песка и «нечистого» золота, собственностью правителя.

Масштабы торговли золотом в те времена впечатляют. До сих пор на ярмарке в Луанзе существует твердое тому доказательство. Здесь, вдали от каких бы то ни было месторождений, по-прежнему можно намыть реальное золото и добыть из наносов и жил прямо с поверхности земли. В Большом Зимбабве имело место подобное озадачивающее положение в XIX в. Источник золота был неизвестен. Это вызывало слухи о том, что руины стоят на особых золотоносных месторождениях в холмах.)

Золото экспортировали в города на побережье Индийского океана, оттуда — в Аравию, в порты Персидского залива или в Индию. Таким образом, внутренняя экономика Юго-Восточной Африки была интегрирована в мировую. В XI в. исламский мир принял золотой стандарт. Первые золотые монеты были отчеканены альморавидскими правителями в Марокко. Христианский король в Толедо последовал этому примеру в 1173 г. С конца XIII в. по начало XIV в большинстве торговых городов Европы сделали то же самое. Средневековой Европой овладела стойкая страсть к желтому металлу. Из него изготавливали украшения, запасали и копили как сокровище.

Если медь и серебро были валютой купцов, то золото стало валютой правительств, знати и церкви. Им финансировали войны и исправляли политические ошибки. Монгольские завоеватели Китая, Индии и Персии в первой половине XIII в. объединили Азию; в конце столетия образование крестоносных государств установило шаткий мир между исламом и христианством.

Возобновилась европейская торговля с Востоком. В Европе возрос спрос на восточные шелк и пряности. В свою очередь, Европа могла предложить Востоку только золото, так как во всем остальном он был самодостаточным. Многие другие товары, в любом случае, были слишком громоздкими, чтобы их возить и торговать ими. До тех пор, пока богатства Америки не были интегрированы в европейскую экономику после испанских завоеваний XVI в., Африка оставалась самым важным источником золота, обеспечивая две трети его мировых поставок. Но спрос на золото в Индии был просто неутолимым. Происходил постоянный и безвозвратный отток металла из Европы на Восток. И Юго-Восточная Африка тоже играла значительную роль в удовлетворении этого спроса, хотя и находилась на периферии торговой сети…

Порты Могадишу и Килва на побережье Восточной Африки давали пример будущих свободных и равноправных торговых отношений. Народы областей, что лежали южнее, какие бы они меры ни предпринимали, так и не смогли занять собственного места в мировой экономической системе. Они были лишь субъектами, пассивными партнерами. Они обменивали редкое и ценное сырье и излишнюю готовую продукцию, золото и слоновую кость, на предметы роскоши, безделушки и престижные для знати товары. Возможности для внутреннего, независимого развития были потеряны. Международные отношения не давали никакого стимула или перспективы для развития местного производства или экономического роста. Обмен был неравным. С самого начала их отношений с иностранцами государства Восточной Африки оказались замкнутыми в этаком кольце недоразвитости. Образование и расширение королевств и государств, новых общественных институтов, нового социального сознания и сплоченности не могли скрыть хрупкости, нестабильности и неустойчивости экономики, возникших из-за внешнего экономического давления…

Большой Зимбабве

Только в это время и появились экономические условия для развития Большого Зимбабве. Он находился в уникальной по своему расположению области на юго-восточном краю плато. Крутой склон улавливает влажные юго-восточные пассаты с прибрежной равнины Мозамбика. Соответственно, эта область получает постоянный и надежный уровень осадков. Неподалеку отсюда проходит одна из золотоносных жил плато, но руда в этом месторождении необычайно бедная и, вероятно, никогда не добывалась в доисторические времена. Жирные плодородные почвы у золотой жилы встречаются с легкими гранитными почвами холмов. Покрытая густым лесом и пересеченная местность, весьма удобная для охоты, переходит в обширные пастбищные луга в низине.

Большой Зимбабве также занимает стратегическую позицию на пути к побережью. Воды с верховьев реки Лунди вливаются сразу за поселением в бассейн реки Саби. Саби обходит с фланга горный хребет Чиманимани и течет прямо и легко к равнине и морю.

Большой Зимбабве включает в себя несколько отдельных комплексов стен. Отдельно стоящая огромная ограда, называвшаяся «Храмом» у европейских любителей древностей, ныне известна под менее романтическим именем «Эллиптическое здание» и доминирует над лесной долиной. Она окружена примерно двенадцатью меньшими оградами, которые повторяют ее базовую форму. Через долину тянется гранитный утес, который укрывает другую постройку с высокими стенами. Валуны на соседней вершине заключены в лабиринт меньших стен — «Акрополь», или «Руины на холме».

Слово языка шона «зимбабве» означает дом уважаемого человека, жилище вождя. Этим и был Большой Зимбабве. Мощь и протяженность огромных полуразваленных каменных стен, которые производят огромное впечатление на всех, кто их видит, возвышающихся в одиночестве посреди ныне безлюдных африканских чащоб, не должны сбивать с толку. Если теперь они служат памятником власти и славы древнего царства, когда-то они играли более приземленную, бытовую роль.

Вне оград короткие отрезки стен кажутся беспорядочными и бессмысленными. Раскопки и тщательный архитектурный анализ показали, что все эти стены изначально стояли вокруг круглых глиняных хижин. Каждая группа стен и хижин образовывала семейный жилой комплекс, отдельно с хижинами для жен и детей, для сна, приготовления еды и встречи гостей. Между ними были дворы, где женщины могли заниматься домашней работой в некотором уединении, и другие участки для ремесленного труда. В самых крупных оградах некоторое пространство и постройки, вероятно, были отведены под церемониальные цели. Но они были поставлены в частный, домашний контекст.

Поразительной чертой Большого Зимбабве является то, что его планировка повсюду соотносится с домашним пространством и структурами, предназначенными для проживания людей, их работы или укрытия скота. Нет улиц, а есть просто тропинки между отдельными жилищами; нет площадей для общих собраний, никаких монументальных зданий, рынков или бараков, никаких торговых или производственных зон.

Здания росли бессистемно, в ответ на спрос в жилье, а вовсе не в соответствии с неким общим, навязанным архитектором, планом. Здесь не было городских стен (исключая более поздние, рудиментарные пограничные стены) или укреплений. Не было даже специальных зданий, предназначенных для военных целей. Входы не защищались. Не имелось и внешних укреплений. Наверху стен— никаких перекрытий, препятствующих входу или проникновению за них. Здания не расположены так, чтобы поддерживать друг друга. Единственный случай, когда использовались природные оборонительные черты местности, можно найти в Руинах на холме, построенных на краю утеса. Их планировка явственно напоминает о Мапунгубве и Мапеле и, вероятно, совпадает по времени с ними и самыми ранними зданиями в Большом Зимбабве. Но здесь утес не окружает поселения. На остальные склоны холма можно легко взобраться — они не защищены стенами.

Выбор строительной техники Зимбабве продиктован изобилием глыб, которые сами откалывались и падали с голых гранитных холмов, что окружают поселение. Отолоение — это естественный процесс, следствие слабости кристаллической структуры скал и резких перепадов температуры, но его можно и стимулировать, если разжигать и тушить костры на скалах. Глыбы с параллельными сторонами можно выламывать и в результате получать удобные блоки для строительства. Уложенные с некоторым старанием, они придают фасаду вид почти ровной поверхности, тогда как их внутренние стороны могут оставаться более разнообразными. Отсутствие скрепляющего раствора и толщина стен дают конструкции гибкость, которая позволяет подлаживать ее к соседним структурам и передвигать, не нарушая порядка укладки. Такие методы возведения стен имеют глубокие, вековые корни в местной традиции.

В течение всего раннего железного века для жилья выбирались именно такие холмы, усеянные валунами, столь характерными для ландшафта плато. Разрывы между валунами заполнялись упавшими камнями, чтобы улучшить их природные защитные свойства. Позже каменные стены все еще рассматривались просто как внешние заслоны. Их не воспринимали как структуры, несущие нагрузку. На них не было крыш. Они не были частью жилых домов. Стены не соединялись друг с другом, им позволяли граничить, с чем и где угодно. Фасады стен не приводили в соответствие с внутренним заполнением. Общий планировочный базис зданий покоился на долгих и постоянно изменяющихся изгибах. Они воспроизводили формы заслонов и оград, которые можно найти в любом рабочем африканском поселке. В них не было ни намека на регулярность или повторяемость. Это базовая и необычная концепция каменных стен, столь сложно воспринимаемая западным умом, отражает полную культурную изоляцию строителей.

Хотя в техническом оснащении каменщиков за годы и века мало что изменилось, растущая элегантность их построек и улучшение в обработке материалов очевидны. В более поздних стенах блоки пригнаны тщательнее и лежат горизонтальными рядами, регулярность которых можно проследить на значительных расстояниях. Фасады этих блоков обработаны так, чтобы придать им вместе вид единой поверхности. Каждый ряд чуть отступает назад по сравнению с нижним; таким образом, вся стена постепенно склоняется назад в элегантном изгибе. Эти уступы образуют изящную и совершенно оригинальную, чисто местную систему составных, постепенно увеличивающихся изгибов. В углах дворов строились террасы с платформами. Возводились башенки и низкие цилиндрические алтари: Входные проемы удлиняли и делали более узкими за счет добавления низких, полукруглых «бастионов» внутри них, часто с пазами для деревянных дверных косяков.



Руины Большого Зимбабве

Несколько стен были украшены линиями наклонных блоков, образующих зубчатые или стропильные узоры. Один вход имел ряды разноцветных камней. Наверху внешних стен ставили цилиндрические башенки и вертикальные монолиты из естественного или обработанного камня. В жилых хижинах были толстые глиняные стены с отполированным до состояния глянцевой глиняной кожи фасадом. Очаги, платформы, сиденья и полки для посуды внутри были сделаны точно таким же способом. Были и закругленные бордюры, которые защищали подножия вне стен от разрушения и эрозии.

Глину использовали так же щедро и для тех же целей, что и камень. В обоих случаях целью было произвести впечатление, а не защитить или создать удобства для жилья.

Обитатели каменных зданий Большого Зимбабве могли исчисляться сотнями, но не тысячами. Если Эллиптическое здание, как самая крупная и наиболее внушительная постройка, была дворцом правителя, то другие ограды можно рассматривать как жилища его придворных: родственников, управителей, жрецов и чиновников, узкого круга ближайших администраторов. Остальную часть поселения, занимающую примерно 100 квадратных метров, населяли крестьяне, ремесленники и мастеровые, жившие в мазанках, от которых не осталось следов на поверхности. Сохранился только мусор от них в виде золы, костей и осколков посуды. Широкомасштабные раскопки вне оград, которые могли бы пролить свет на демографию, экономику, технику земледелия и социальную структуру комплекса, до сих пор еще не проводились…

Ремесло и торговля

Археологическая реконструкция развития Большого Зимбабве по-прежнему целиком основывается на воспоминаниях тех, кто рылся в руинах этого поселения в конце XIX в. Их находки показывают, что Большой Зимбабве был центром ремесел и производства. Здесь работали с золотом, медью и железом. Тигли и инструменты, которые использовали для превращения металла в тонкую проволоку для ручных и ножных браслетов, нашли среди мусора в Руинах на холме и Эллиптическом здании. Золотые бусины, золотая проволока и тонкие золотые пластинки, которыми покрывали деревянные вещи с резьбой, тоже были обнаружены в большом количестве. Железные желваки были найдены на полу пещеры в Руинах на холме. Также неподалеку находились остатки плавильных печей.

Из мыльного камня местные жители вырезали плоские широкие блюда. Их бока украшались резным узором: витые пересекающиеся нити или — по фризу — изображения длиннорогого скота, зебр или бабуинов. Монолиты увенчивались резными изображениями стилизованных птиц. Все это представляло собой зарождающийся скульптурный стиль. У него не было явных предшественников и последователей.

Терракотовые статуэтки домашних животных похожи на те, которые находили в поселениях Леопарде-Копье. Изо льна пряли и предположительно ткали, если судить по многочисленным веретенам, сделанным из черепков. Непохоже, чтобы лен рос поблизости. Скорее всего, он поставлялся из таких далеких мест, как равнина Замбези.

Похоже, что Большой Зимбабве находился прямо в центре торговой сети значительных масштабов. Здесь продукция со всего плато собиралась и перерабатывалась и многое из этого затем продавалось чужеземным купцам.

Уникальный склад самых разнообразных и экзотических товаров, был раскопан в 1902 г. в ограде прямо за Эллиптическим зданием. В нем можно найти много примеров контактов между областями плато и богатой заморской торговли. Так, на складе был большой запас железных мотыг местного производства, широко используемых в качестве дани и религиозных подношений среди шона. Там имелись во множестве витая проволока из железа, меди, бронзы и золота; золотые платины и бусины; медные слитки; медные украшения. Были найдены три железных гонга, каждый сделанный из двух металлических пластин, сплавленных по краям. Гонги — типичные музыкальные инструменты Западной Африки. Но также они — знак отличия вождя среди многих бантуязычных племен. Местные произведения, таким образом, состояли из экстравагантных украшений, весьма редких знаков отличия, престижных товаров и типичных культовых предметов.

Вместе с ними на складе хранилось небольшое, но весьма примечательное собрание чужеземных безделушек. Многие из этих вещиц относились к тем видам, которых не находили больше нигде во внутренних частях Африки. В их число входят железная ложка, железный же подсвечник, кусочки коралла, бронзовые дешевые колокольчики, медные цепочки, раковины каури, гравированное и эмалированное сирийское стекло, персидская фаянсовая миска с арабской надписью, китайский селадон и каменные сосуды. И еще были десятки тысяч стеклянных бусин. Действительно, довольно странное собрание, и при этом едва ли имеющее цену того золота, которое за него, вероятно, заплатили.



Статуэтка птицы из Большого Зимбабве

Этот склад, изначально принятый за тайник, который скрывали от иностранных торговцев, скорее всего был просто данью, которую преподнесли правителю Большого Зимбабве. Чем бы ни была эта коллекция, она хорошо иллюстрирует выдающееся значение Зимбабве как центра торговли, сбора дани и продуктов местного производства на плато.

Первое постоянное поселение в Большом Зимбабве появилось в XI в. и продолжало существовать весь XII в. Из того немногого, что мы знаем о нем, можно заключить, что оно сильно походило на поселения ранней фазы культуры Леопарде-Копье, которая уверенно датируется именно этим периодом. Единственная радиоуглеродная датировка дает 1075 г. плюс-минус 150 лет для конца этой фазы поселений Зимбабве.

Первые каменные стены в Большом Зимбабве строили относительно грубо. Камни укладывали в рудиментарные ряды и их фасады были едва обработаны. Деревянные перемычки, поддерживавшие водоотвод под такой стеной в Эллиптическом здании, — самый ранний образец, подходящий для радиоуглеродного анализа, проведенного в то время, когда в лабораториях только осваивался этот метод. Три полученные даты, относящиеся к VII и VIII в., были подозрительно ранними. Можно было ожидать, что эта фаза окажется современной поздней фазе культуры Леопарде-Копье, которая датируется XIII–XIV вв. Образцы недавно перепроверили и получили две даты, относящиеся к концу XIII — началу XIV в. Другой кусок дерева из подобной перемычки стены в Руинах на холмах, показал ту же дату. Также имеются два образца из кучи ремесленного мусора, датирующиеся XIV в. — один из них явно относится к тому же периоду, что и ранние стены. Контекст другого остался невыясненным.

Поздние стены в Большом Зимбабве демонстрируют возросшее мастерство каменщиков. Они сложены из регулярных рядов блоков с обработанными фасадами. Вероятно, они являлись современниками строительных работ в конце XIV — начале XV в. Это был период наибольшего процветания Большого Зимбабве. Все импортированные товары из селадона, фаянса и эмалированного стекла как раз датируются XIV в.

Большой Зимбабве, скорее всего, перестал играть значительную роль в экономике где-то в XV в. Это было единственное поселение во внутренней Африке, которое могло получать китайский селадон в любом количестве, но хранило всего по два-три образца голубого и белого китайского фарфора. А на побережье в середине XV в. эту посуду импортировали в таком же количестве, как и селадон. В конце столетия ввоз фарфора даже превысил ввоз селадона. Поскольку в комплексе фарфор в больших количествах не был найден, можно заключить, что это поселение прекратило свои торговые контакты с побережьем, по крайней мере, в середине XV в.

Одна из последних мазанок в Руинах на холмах датируется 1440 г. плюс-минус 150 лет. Эта датировка совпадает и с результатами анализа товаров.

Другие… Зимбабве

Большой Зимбабве существовал не в изоляции. Ограды из каменных стен строили по всему гранитному плато. Некоторые, находившиеся на золотоносных месторождениях или просто далеко от открытого гранита, возводились из известняка или аспидного сланца. По крайней мере, 80 оградных поселений, со своим стилем строительства стен, своими типами жилищ, керамикой, металлическими изделиями и импортными бусинами, были современны Большому Зимбабве и схожи по уровню культурного развития. Многие из них разграбили искатели сокровищ в конце XIX в. Некоторые исследовали археологи. Не более семи имели стены, несущие отпечаток того же уровня развития техники каменного строительства, что и в Большом Зимбабве, и, следовательно, должны были иметь долгую историю. Так оно и было в Леккеруотере, Мтоко и Чумнунгве.

Леккеруотер широко исследовали в начале 1960-х гг., но полные результаты никогда не были опубликованы. Это — одно из немногих поселений, где нашлись образцы для радиоуглеродного анализа сразу нескольких культурных слоев. Двенадцать образцов датируются разным временем от XII в. до XVI в., но только пять — XIII и XIV вв. — точно связаны с основным занятием обитателей каменных оград.

Раскопки в Мтоко, проводившиеся в 1920-х гг., открыли некоторое количество селадона XIV–XV вв. — это единственное поселение, кроме Большого Зимбабве, где были сделаны такие находки.

Чумнунгва, расположенная в 160 километрах к юго-востоку от Большого Зимбабве и, как и он, стоящая на краю склона плато, возможно, была самым ближайшим из могучих соседей и вероятным соперником столицы. В 1898 г. здесь были сделаны богатые находки золота из захоронений в пределах ограды.

Более мелкие поселения, как кажется, имели стены в том же стиле, что и поздний стиль Большого Зимбабве. Они, вероятно, относятся к периоду наивысшего его расцвета в конце XIV в. — начале XV в. Может быть, они — пример колониальной экспансии столицы в этот период.

Распределение поселений с каменными оградами очень широко, но вовсе не беспорядочно; однако его пока невозможно привязать к золотым залежам, торговым маршрутам или каким-то особенным природным условиям. Эта тема требует более тщательного изучения и анализа.

Многие маленькие поселения, часто до шести рядом, возводились на расстоянии одного дня пути от большого — такого, как Чумнунгва или Большой Зимбабве, или же друг от друга. Это заставляет предположить, что в них жили или зависимые от правителя люди — семья, родичи, придворные, или что каждый последующий правитель строил свою собственную ограду и, таким образом, она была населена не дольше времени жизни одного поколения. Тонкий слой производственного мусора во многих поселениях подтверждает такую гипотезу.

Явственно новый стиль каменного строительства развился на юго-западе. Все ограды этой группы находятся в пределах 90 километров от Кхами, самого крупного поселения этого типа. Новая фаза культуры Большого Зимбабве названа по его имени. Местные каменные стены были, как и у их предшественников, сделаны из блоков, уложенных в регулярные ряды и с тщательно обработанными фасадами. Однако они все были обращены к земляным террасам и платформам, на которых возводились жилые хижины. Только некоторые из стен стояли свободно, не будучи привязаны к другим постройкам. Таким образом, изначальная функция стен: обеспечивать людям уединение и укрытие, теперь была заменена другой. Но первейшая цель возведения стен все же осталась: продемонстрировать мощь и богатство правителя.

Многие стены были искусно украшены. Шахматные узоры, образованные попеременным пропуском блоков в строго регулярных рядах, встречаются довольно часто и являются характерным украшением для этой фазы. Вместе с этими узорами были найдены фризы и панели с узорами зигзагом, «елочкой» и косыми рядами. Ряды цветных камней, обычно плит из железняка, часто монтировались внутрь стен.

Керамика этих поселений демонстрирует похожее стилистическое развитие. Образцы также явно отличаются по стилю от керамики предшествующей фазы. Их декор использует основные мотивы Большого Зимбабве, но при этом комбинирует их в гораздо более сложные узоры, к тому же с полихромной отделкой.

При раскопках самых важных поселений, Кхами и Дхло-Дхло, были найдены китайский голубой и белый фарфор XVII–XVIII вв., европейское стекло, украшения и серебряная посуда, португальские ружье и пушка. Это были подарки, дань или подношения новой правящей династии и центру экономической власти, преемнику Большого Зимбабве. Они приходили из Португалии, новой торговой силы в Индийском океане, которая вытеснила суахильских купцов с плато.

Многие из изменений, характерных для фазы Кхами, особенно в архитектуре, сильно обязаны влиянию культуры Леопардс-Копье. Каменные стены, которые располагаются под террасами и поддерживают искусственно выстроенные платформы, впервые были обнаружены во многих поселениях Леопарде-Копье, но эта их функция наиболее ярко выражена в Мапеле.

На самом дальнем краю мира шона, близко к побережью моря в южном Мозамбике раскопки проводились совсем недавно. Они доказали, что и здесь дворы и столицы правящих династий шона следуют образцам престижных зданий и придворная изысканность утвердилась и на плато. Манеквени — это простое поселение, огражденное каменной стеной из известняковых блоков, единственного вида камня, который можно найти на прибрежных равнинах, и не обладавшего превосходными строительными качествами гранита. Каменные и толстые глиняные стены жилищ демонстрируют здесь власть правителя, как и на плато. Здесь были найдены и традиционные регалии вождей шона — железные колокольчики и серьги из конусовидных раковин. Имелись и шарики из золота, ближайшее месторождение которого — это рудники в восточных горах плато, отстоящие на 320 километров, что подтверждает экономические связи с внутренними частями страны. Стекло, китайский голубой и белый фарфор и бусины указывают на иностранную торговлю. Местные товары несут признаки новых мотивов Большого Зимбабве и явной оригинальности в русле общей традиции.

Манеквени столь же древен, как и Большой Зимбабве. Двенадцать образцов для радиоуглеродной датировки показали, что его стены были построены примерно в XII в. и что он был населен до XVI–XVII вв. Судя по его местоположению, Манеквени, в отличие от других каменных дворов, мог процветать только за счет дальней торговли. На песчаных низких равнинах, которые его окружают, дожди идут не часто, и тонкий слой неплодородной почвы, полное отсутствие наземных источников воды в течение большей части года превращают земледелие в очень трудную или даже невыполнимую задачу. Даже сегодня сельское хозяйство здесь может прокормить только отдельные поселки. Деревень здесь сейчас нет, по крайней мере, таких постоянно и густо населенных поселений, каким когда-то был Манеквени…

Закат Большого Зимбабве

Великий Зимбабве испытал внезапный экономический спад в XV в. Этому можно предложить несколько объяснений. Есть причины эмоционального и психологического характера: экспансионистские амбиции правителя, основанные либо на его личных устремлениях, либо на советах чужеземцев. Экономические причины можно усмотреть во вмешательстве государства во внешнюю торговлю, что принесло контроль над рудниками и маршрутами экспорта, которые развивались на северном краю плато. Общая деградация природной среды — исчезновение дичи, уменьшение лесных ресурсов, истощение почвы под пастбищами и полями, возникшее в результате необычайно распространившихся крупных постоянных поселений, также могло стать причиной упадка.

Ни одна из этих гипотез не была проверена археологическим путем.

Для этого периода можно обратиться и к данным, полученным помимо раскопок. Устная традиция шона, подтверждаемая почти современными описанным событиям отчетами португальцев, говорит, что в середине XV в. первый Муну Мутапа покинул свой дом на юге и переселился в долину Замбези «из-за недостатка соли». Такое экзотическое объяснение можно воспринять как намек на некоторые земледельческие или экономические проблемы в столице, которые оказались неразрешимыми.

Это событие явно совпадает по времени с неожиданным упадком торговли в Большом Зимбабве. Великий Зимбабве как раз и мог быть той столицей, которую покинул Муну Мутапа, переселившись на север. Это событие также могло просто отражать политическое напряжение, вероятно — династические споры, возникшие внутри правящей верхушки. Следствие — раздел династии и переезд «диссидентов» во главе с Муну Мутапой на север. Далее люди Муну Мутапы быстро подчинили себе все группы шона между плато и побережьем. Принцев из этой династии посылали править областями Маника, Теве и Седанда. Это и была «империя Муну Мутапы», чья слава в основном покоится на описаниях португальцев, которые стали ее торговым партнером в XVI в. Они знали, но говорили много меньше того, что знали, о другом королевстве, которое возвысилось в юго-западном конце плато.

Здесь традиция столиц с каменными стенами, зародившаяся в Большом Зимбабве, продолжилась. Из этих истоков выросло новое государство шона, теперь уже от ветви розви, возглавляемое династией Чангамире. Оно обязано своим возвышением особенному богатству юго-западных областей золотом и скотом. В 1693 г. правитель из династии Чангамире, Мамбо, выкинул Муну Мутапу и его португальских союзников с плато. Государство розви, пока оно не пало под натиском захватчиков-нгуни (зулусов) в 1803 г., было настоящим наследником Большого Зимбабве и неоспоримой силой на плато.

Необходимые объяснения

Такова вкратце история Большого Зимбабве и государства — его преемника. Множество вопросов все еще ждут ответа. Какова была структура государства? Из чего она развилась? На какой власти было основано государство? Откуда взялась эта власть?

Многие ошибки в интерпретации истории Зимбабве объясняются тем старомодным воззрением, что все археологические комплексы должны представлять единую культурную общность, относящуюся целиком к одному племени или народу. Но это неверно. Что касается Большого Зимбабве, достаточно поглядеть только на один срез общества, правящий класс, который удерживал власть благодаря контролю над производством товаров, интересующих иностранных купцов. Особая природа этого общества проявлялась не только в его архитектуре. Она также заметна в керамике, домашней утвари и диете. Изысканно отполированные сосуды для питья и огромные емкости для хранения и изготовления напитков преобладают во всех коллекциях здешней керамики. Не было мисок для сервировки блюд из хлебных злаков или гарниров и очень немного посуды, пригодной для приготовления твердой пищи. Очень редки находки ручных мельниц для перемола зерна. Анализ коллекций костей из куч пищевого мусора говорит о том, что, в основном, это были кости крупного скота. И каждое раскопанное поселение «зимбабве» показывает то же самое. Ни в одном поселении позднего железного века не было признаков столь скудной диеты.

Особенно значимо, что многие аванпосты культуры Большого Зимбабве были слишком маленькие по размерам, чтобы вести независимое существование. В большинстве из них могло проживать не более одной семьи. Они явно не были жизнеспособными единицами в экономическом смысле. Их безопасность и жизнеобеспечение должны были зависеть от более крупных групп населения, живущих в непосредственной близости. В действительности, они должны были быть лишь потребителями значительных внешних трудовых и товарных ресурсов. Кто обеспечивал их? Кто, кроме правящего класса, входил в состав общин позднего железного века?

Кроме людей культуры Леопарде-Копье на юго-западе, были определены по крайней мере три отдельные археологические группы позднего железного века. Эти группы занимали разные территории в северной половине плато. Они различались только стилем своей керамики. Их вполне можно рассматривать как отдельные этнические группы — кланы — одного народа шона. Все жили в обширных деревнях посреди сельскохозяйственной области. Недостаток всех импортируемых товаров, кроме малого выбора бусин; бедность их украшений; простота их жилищ; отсутствие любых указаний на дифференциацию по благосостоянию или статусу владельца, или специализации в архитектуре или планировке их деревень — все это доказано раскопками. Все указывает на то, что эти деревни представляли собой сообщества равноправных членов, живущих продуктами земледелия. Время существования всех поселений — период с XII по XVI вв., и таким образом, они являются современниками каменных оград. И каменные ограды были рассеяны по территориям всех этих трех групп (так же, как и по территории поселений культуры Леопарде-Копье). Не может быть никаких сомнений в том, что они сосуществовали. Эти люди были, предположительно, крестьянами и рудокопами, которые и поставляли правителям еду, рабочую силу и богатство. Они представляли собой устойчивый, почти автономный, производственный сектор традиционной африканской двойной экономики. Отношения между крестьянами и их правителями еще предстоит изучить.

Только два раскопанных поселения имеют признаки того, что в них проживали, и по близости друг от друга, обе основные группы общества. Руанга, здание XV–XVI вв. у реки Мазоэ, стоит на холме, который был занят общиной земледельцев начиная с XII в. Распределение археологических находок указывает на то, что обе группы сосуществовали. В Манеквени, поселении, с каменной оградой в южном Мозамбике, была найдена большая коллекция керамики, стиль которой и ее распределение указывают на подобную ситуацию.

Но одним контрастом между жизнью правителей в их дворах с каменными оградами и их подданных соплеменников из различных групп вся история не ограничивается. Некоторые люди были чем-то большим, чем простыми крестьянами. Те, кто проживал на северном крае плато, добывал медную руду в холмах Урунгве. Слитки, которые они делали, с бороздками и в форме «крыльев мельницы», как описывали их португальцы, были найдены на юге, в районе Большого Зимбабве. В захоронениях этой группы в Ингомбе-Иледе, на берегу Замбези, найдены инструменты для протягивания медной проволоки, из которой изготавливались ручные и ножные браслеты. Также обнаружены слитки, бруски и пруты, представляющие собой разные стадии этого процесса. Высокий социальный статус этих металлообработчиков демонстрируют спаянные железные гонги и серьги из конусовидных раковин, которые также находились в их захоронениях. Их власть символизируют наборы мотыг такой особенной формы, что они скорее походят на ритуальные, чем на реальные земледельческие инструменты. Их богатство продемонстрировано золотыми бусинами, которые они носили в ожерельях, и золотыми окладами их серег.

Основой силы металлообработчиков Ингомбе-Иледе было то, что им удалось объединить две главные медепроизводящйе области Центральной Африки в широкомасштабную торговую сеть, которая протянулась от Заира до Зимбабве.

Эта группа, судя по всему, пришла в упадок с переездом Муну Мутапы на север. Их торговля только единожды упоминается португальцами в начале XVI в.

Однако, если династии Зимбабве правили над несколькими отдельными группами из маленьких, отдаленных и беззащитных аванпостов, возникает вопрос: как они добились такого контроля? Как поддерживали свою безопасность, и как подчиняли людей и присваивали себе продукты их труда? Ведь их дворы были слишком малы и беззащитны, чтобы быть, частью военной системы…

Роль религии

В африканской жизни политическая и экономическая власть редко отделены от религии. И то и другое связаны почти неразрывно и часто олицетворены в одном человеке — правителе. Нынешняя археология не позволяет точно определить значение религии в зарождении и структуре власти Большого Зимбабве. Тем не менее, нет никаких сомнений, что многие другие структуры отражают это значение. Башенки, монолиты, алтари и ряды скульптурных изображений птиц из мыльного камня, которые ставились и на стены, и на алтарь, — все это должно было иметь некое сверхъестественное предназначение. Центральную роль ритуала в подтверждении политической власти в культуре Зимбабве теперь можно проиллюстрировать и археологически — находками из раскопок в Нгунгузе, малом поселении с каменной оградой недалеко от Руанги. Над всей деревней доминировало очень большое, круглое в плане глиняное здание — одно из самых больших, известных среди такого типа поселений. Оно было разделено на большой зал, который вел в маленькую комнату, где имелось только сиденье. За этим «троном» была стена, а за ней уступами поднималась платформа с низким каменным цилиндром наверху, заключенным в глину и имеющим желобок для установки вертикального монолита или какого-то резного изображения. Это был своего рода алтарь с платформой, которую и описывали ранние отчеты европейских любителей древности. Какие бы предметы ни были запечатаны в этой скрытой комнате, они были реальной, равно как и символической опорой для того человека, кто сидел на «троне» перед ними и представлял собой власть в этом «зимбабве». Ранние формы религии шона были местными культами. Они были широко распространены, независимы друг от друга, совершенно децентрализованы и связаны с земледелием и военными делами местных общин. Это, судя по всему, были реликты верований древних земледельцев, которые жили в самодостаточных общинах без сильной или постоянной формы власти. Вероятно, они зародились еще в раннем железном веке. И совершенно точно, что они предшествовали централизованным формам правления позднего железного века.

На плато доминировал культ Мвари, единственного высшего божества, далекого от забот простых людей, чьи жрецы, однако, озвучивали его волю в посвященных ему святилищах. Это — централизованный культ с простой, ясно очерченной системой святилищ, жрецов и чиновников. Правители розви воспользовались единством культа. Мвари как основой своей политической власти. Жрецы культа обеспечивали правителю розви Мамбо информацию, и их агентурная сеть охватывала страну. От памятников этого культа теперь осталось лишь одно святилище в холмах Матопо, к югу от Кхами. Традиционно его центр находился при дворе Мамбо.

На северном краю плато и в долине Замбези основными были культы мгондоро. Мгондоро — это духи предков-королей, основателей и героев, которые стали полусвятыми. Иногда они овладевали духом медиумов и вещали через них. Это участие духов прежних правителей в принятии актуальных важных решений — одна из форм внедрения религии в политическую жизнь. Одержимость духами употреблялась на нужды общества или государства.

Юго-запад пошел дальше севера. Здесь, как предполагается, были найдены альтернативные источники экономического богатства. Зависимость государства от чужеземной торговли была сведена к минимуму. Богатые пастбищные земли на юго-западе возвысили экономическую роль скотоводства. Владение всем скотом дало Мамбо альтернативный источник дохода, а развитые сельскохозяйственные технологии сделали королевство относительно свободным от давления соседей. В XVIII в. военная организация и доблесть розви, а также разумное устройство и постоянная поддержка армии позволяли чиновникам Мамбо путешествовать по стране и собирать дань напрямую в зависимых центрах. Дань больше не проходила через иерархию деревенских и провинциальных вождей. Она стала независимым и важным источником дохода, который шел напрямую к центральному правителю.

Зимбабве простоял бы вечно, если бы не европейская экспансия, против которой местные правители оказались бессильны…

Древняя Гана

Аукар, Вагаду, Сонинке, Кайа Маган… Если эти названия звучат для нас совершенно незнакомо, то в этом вина историков и школьных учителей. Аукар, или Вагаду — так называли огромную древнюю империю, основанную чернокожим народом сонинке в Западной Африке. Главу этого государства называли «кайа маган» — король золота, или «гана» — военный вождь.

С течением времени, когда слава о богатстве Аукара широко разошлась по Африке, слово, которым обозначали его могучего короля — гана — стало синонимом названия всей страны. Даже сегодня это слово сохранилось в названии западно-африканской страны Республики Ганы в Гвинейском заливе. Народ, обретший независимость в 1960 году, намеренно выбрал такое имя, чтобы причаститься к славе богатой и могучей империи прошлого, хотя, на самом деле, у современной Ганы нет никакой исторической связи с древней Ганой. Та, первая, была создана другим народом далеко на юго-востоке и процветала с 200 по 1075 год, когда была разрушена в результате вторжения чужаков.

Первоначальная Гана возникла в западной части Билад-ас-Судан — Земли Черных, как арабы называли тот «пояс», что соединял Атлантику с Красным морем, с севера ограниченный пустыней Сахарой, а с юга — тропическими лесами. Первая империя Западного Судана разместилась на широкой U-образной территории, образованной мощной рекой Сенегал на западе и истоками Нигера на востоке.

Что же было такого великого в Гане? Благодаря сохранившимся до наших дней арабским хроникам и устным преданиям ученым удалось кое-что узнать о прошлом этого региона. То была страна честолюбивых и способных чернокожих людей, которые правили огромной территорией внутренней, саванной Африки при помощи хорошо разработанной сети управления и разветвленной системы налогов. Это была процветающая страна, чья внешняя и даже заморская торговля далеко распространилась по всем регионам, причем не только в Африке, но и в Азии. Правители Ганы сформировали чрезвычайно большую армию. Оснащенные оружием с железными наконечниками, ее воины раздвинули границы империи и поддерживали в стране такой порядок, что военной инициальной организации удивлялись и друзья и враги.



Жители Западной Африки. Слева направо: рыбак, крестьянин и раб. (Рисунок 1603 г.)

Из-за того что письменные сведения не затрагивают ранних веков истории Ганы, нам придется положиться на данные археологии, отчеты чужеземных наблюдателей и устную традицию (хроники, передаваемые из поколения в поколение профессиональными «рассказчиками» гриотами). Отчеты часто бывают фантастичны и сильно озадачивают, потому что вызывают к жизни множество дополнительных вопросов. Некоторую часть этих отчетов подтверждают археологические находки. И можно надеяться, что в будущем мы будем получать все более и более достоверную информацию — когда больше ученых займется раскопками руин древней Ганы, и больше письменных отчетов (ныне находящихся в частных коллекциях) будут переведены и опубликованы.

То, что Гана была страной золота, отрицать невозможно. Желтый металл изобиловал в Гане и особенно на юге страны. Благодаря тому что правитель контролировал добычу и продажу золота, Гана и была богатой. Торговля с севером и югом превратила империю в обширный торговый центр и поставила на перекрестье множества караванных путей.

В своей знаменитой истории «Тарик аль-Фетташ» сонинке-мусульманин по имени аль-Кати под датой «1050» рассказывает об одном правителе, Канисса’ай, который правил Ганой в дни ее величия.

Правитель…

Аль-Кати пишет, что Канисса’ай был «одним из хозяев золота». У него была привычка — каждый вечер выходить из своего дворца, чтобы послушать, что о нем говорят его подданные. Однако он делал это только после необходимой подготовки. «Поджигались тысячи вязанок дров, так, чтобы повсюду было светло и тепло». Огонь был весьма живописен, казалось, что «языки пламени освещают пространство между землей и небом». После этого Канисса’ай выходил в своем церемониальном платье и занимал место на балконе «из блистающего красным золота». Оттуда он отдавал приказ: «Принести еду для. десяти тысяч человек».

По словам аль-Кати, король Канисса’ай вполне мог позволить себе такую щедрость. Даже его лошади жили по-царски. А лошадей у Канисса’ай была тысяча, как доносит аль-Кати, и каждая спала на собственной подстилке, и недоуздок у нее был из шелковой веревки, а в их стойле было так же чисто, как и у правителя во дворце. Каждый жеребец имел свой собственный медный ночной горшок, и три слуги должны были заботиться о нем круглые сутки!

Что можно сказать о таком сообщении? Насколько оно точно? Даже если допустить, что здесь есть некоторые преувеличения и искажения величин, по-прежнему нет особых причин сомневаться в достоверности сведений аль-Кати в целом. Что касается необычной заботы Канисса’ай о лошадях, то этому мы можем поверить полностью. Во времена Канисса’ай лошади символизировали богатство во всех частях света. Таким образом, для него было престижно владеть таким их числом, во-первых, как свидетельством богатства и процветания; во-вторых, чтобы лучше контролировать своих людей и защищать свою власть. В своем обширном государстве король нуждался в конных патрулях для поддержания порядка и проверки караванов. Затем, как это было повсюду до изобретения двигателя внутреннего сгорания, тот, у кого больше кавалерии, и был самым, сильным.



Золотая маска правителя. Гана

В-третьих, раз его лошади были столь ценными, они заслуживали и соответственно получали, самый тщательный уход.

В-четвертых, необходимость заботиться о лошадях давала работу многим людям, создавая ядро из верных слуг.

Что насчет приемов у Канисса’ай? Принимать своих подданных было частью королевского устава во многих частях Африки, хотя дел у правителя было столько, что даже каждая ночь тщательно расписывалась. Описание аудиенции Канисса’ай соответствует тому, которое дал другой историк, чья книга была опубликована в Кордове в 1067 г.: «Король, который правит (Аукаром или Ганой) ныне… зовется Тенкаминен; Тенкаминен — хозяин большой империи и имеет невероятную власть… Король Ганы может привести на поле битвы двести тысяч воинов, и более сорока тысяч будут вооружены луками и стрелами… (заметьте, что это был тот самый год, в который нормандский герцог Вильгельм привел с собой около десяти-пятнадцати тысяч воинов на битву при Гастингсе и завоевал крошечную Англию).

Когда он дает аудиенции своему народу, чтобы выслушать жалобы и рассудить обо всех делах людей, то садится в павильоне, вокруг которого стоят десять лошадей в вышитой золотом сбруе. За королем стоят десять пажей, держащих щиты и мечи с золотыми окладами; справа — сыновья принцев его империи, блестяще одетые и с золотом, заплетенным в их косы. Правитель города сидит на земле перед королем, а вокруг него располагаются его визири. Дверь павильона охраняется собаками прекрасной выучки, которые никогда не покидают короля и носят ошейники из золота и серебра, украшенные теми же металлами. О начале королевской аудиенции объявляют, ударяя в некий барабан, сделанный из длинного куска полого дерева, который здесь называется «деба». Люди собираются, когда слышат его бой…»



Золотые диски — украшения вождей ашанти


Это сообщение дано ученым географом-мавром аль-Бекри в его монументальной «Книге дорог и королевств». То была компиляция самых свежих и достоверных сведений об Африке того времени. Сам аль-Бекри никогда не ступал на землю Ганы. Информация приходила к нему от вожатых каравайов, мусульманских купцов и путешественников, которые объезжали земли, а он передавал их описания, скрупулезно сохраняя детали. Мы можем доверять его отчетам, потому что археологи уже подтвердили многие из его заявлений. Кроме того, вся статистика в его книге тоже была проверена и оказалась замечательно точной.

…и его империя

Географ описывает столицу Ганы как состоящую из двух городов, расположенных в одной долине. В первом жил правитель и его двор, а в другом, примерно в девяти километрах, мусульманские купцы и торговцы. Мусульманский город, согласно аль-Бекри, имел двенадцать мечетей с целым штатом чтецов Корана и ученых мужей. Город окружали «колодцы с пресной водой, из которых они пили и рядом с которыми выращивали овощи». Город короля, продолжает географ, состоял из «дворца и множества жилищ в форме купола и весь он был окружен оградой, как защитной стеной города».

В 1914 г., в месте, известном как Кумби-Сале, примерно в трехстах пятидесяти километрах к северу от столицы республики Мали, в современной Мавритании, были найдены руины некоего города. Французские археологи занимались там раскопками в 1950-х гг. и обнаружили многочисленные каменные здания, многие из которых были двухэтажными. Ученые были убеждены, что это — город мусульманских торговцев, и сегодня ищут второй, город-близнец королей Ганы. Его найти будет потруднее, так как ганцы использовали для своего строительства обожженную глину и деревянные балки — материалы, более подверженные разрушению, нежели камень у мусульман.

Зачем потребовалось разделять города? Короли Ганы не были мусульманами, хотя они и поддерживали дружественные отношения с арабскими купцами, и между мусульманами и ганцами царило взаимное уважение. Очевидно, короли Ганы приветствовали торговцев и купцов, так как те платили налоги и соблюдали законы, но они не желали иноземного влияния в своей столице. Она была, кроме всего, еще и крепостью с богатой казной, и они не хотели, чтобы чужаки заходили за стены и плели заговоры против монарха или поднимали мятежи. Кроме того, было безопаснее держать их на расстоянии, чтобы приглядывать за порядком.

Одним из главных достижений ганцев была их организация империи. От аль-Бекри и из других источников известно, что к середине XI в. король Ганы правил через иерархию чиновников. У него была группа главных исполнителей, его визирей; у него было правительство, которое занималось делами столицы; а часть его двора составляли дети и родственники вассальных королей и принцев. Нет никаких сомнений, что этих принцев держали в столице не только для того, чтобы те наслаждались придворной жизнью, они еще служили заложниками и гарантией того, что их отцы останутся верными «королю королей».

Так маленькие, но энергичные племена, которые начали с того, что в 200 г. воспользовались преимуществами металлообработки и оружия с железными наконечниками, построили сказочно богатую, громадную империю, которая просуществовала до самого конца первого тысячелетия. Ее стратегическое местоположение давало контроль над торговлей севера с югом. С юга шли рабы и слоновая кость, так же как и золото для западного мира. Торговцы и купцы обменивали все это на продукцию Северной Африки: соль (этот основной продукт потребления, недоступный жителям внутренней Африки), медь, сушеные фрукты и раковины каури (использовавшиеся как деньги или средство обмена).



Воины султаната Борну. Западная Африка

Эта торговля обогащала не только купцов, но и короля и его правительство. Аль-Бекри объяснял: «Король брал ‘себе (налог) динар золота с каждого груза соли, который помещался на одном осле и ввозился в его страну, и два динара золота с каждого груза соли, который вывозился из его страны. Груз меди приносил ему пять миткалей, а груз товаров — десять миткалей».

В дополнение к этому доходу с налогов на экспорт и импорт король имел другой значительный источник доходов. Аль-Бекри продолжает: «Лучшее золото в стране приходило из Гьяру, города, расположенного в восемнадцати днях пути от столицы в области, густо населенной чернокожими и покрытой деревнями. Все куски местного золота, найденные в рудниках империи, принадлежали верховному суверену, хотя он и позволял своим людям владеть золотым песком. Без такой предосторожности золота могло стать слишком много, и оно бы практически потеряло бы свою ценность…»

Другими словами, ганцы понимали эффективность монополии для поддержания цены на товар — в данном случае, золото. Они контролировали самородки и препятствовали тому, чтобы золота становилось так много, чтобы цена на него снизилась. Современные монополисты делают то же самое, идет ли речь об алмазах (их контролирует маленькая группа компаний, выпускающая их на рынок небольшими порциями, что держит цену на высоте) или о нефти (так, например, специальная регуляционная комиссия в Техасе следит за тем, чтобы нефть добывали только три дня в неделю, и даже сокращает и это время, когда избыток продукта грозит снизить цену).



Правитель и воины султаната Канем-Борну. Западная Африка

Не все золото Ганы шло с ее собственных рудников. Был путь, например, из Вангары, района, расположенного прямо на юг от Ганы, где местные племена мандинго обменивали золото на соль и другие необходимые продукты. Это делалось при помощи системы «молчаливой торговли» или «тихого бартерного обмена». Ганские купцы приходили на определенное место на берегу реки, клали на землю свои товары и уходили, целиком исчезая из виду. Затем подходили золотодобытчик^ и осматривали товары. В стороне от них вангарийцы клали то количество золотого песка, которое они считали достаточной платой. Затем они уходили, а купцы возвращались. Если их устраивала количество оставленного золота, они запаковывали его и уходили. Однако если они считали его недостаточным, то снова чуть отходили в надежде, что вангарийцы добавят.

Хотя эта система и выглядит примитивной, она работала столетиями. И стоит заметить, что западно-африканские области служили главным источником золота для европейских рынков до тех пор, пока испанские конкистадоры не обнаружили новые запасы в Америке. Африканские рудокопы в той же самой области сейчас, используя методы своих предков, производят 140 000 унций золота в год! Средневековые золотые монеты Италии, Франции и Англии, вероятно, начинали свой путь именно в Гане как продукт «тихого бартера» — золото, обмененное на соль.

В начале XI века в Западной Африке наступили большие перемены. Поток арабов прокатился по Северной Африке, все сокрушая и грабя на своем пути и вытесняя людей оттуда, где они жили веками до этого. Одной из групп, буквально сбежавшей со своих земель, были берберы. За их приходом последовали трения с ганцами на границах. Город сонинке Аудагост на неустойчивой границе между двумя народами был захвачен одним берберским племенем почти сразу. Они превратили Аудагост в торговый центр, конкурирующий со столицей Ганы. Когда же ганцы захватили город обратно в 990 году, то все берберы объединились против сонинке.



Всадник из Багирми, государство Борну. Лошадь и всадник защищены «доспехами» из хлопчатобумажной ткани

Вожди берберов приняли ислам весьма пуританского вида. Но простые берберы, однако, отвергли эту жесткую, узкую интерпретацию мусульманской религии. Но затем появился один страстный, фанатично суровый религиозный лидер по имени Абдулла ибн Ясин. Согласно традиции, Ибн Ясин удалился от мира в отшельничество на островке посреди реки Нигер. Здесь он и раздувал огонь священной войны, джихада, среди своих последователей, которых называли «людьми отшельнических монастырей» (альмурабитун — по-арабски), позже ставших известными как альморавиды.

Альморавиды

Эти фанатики-мусульмане, возглавляемые ибн Ясином, медленно обращали в свою религию берберов, пока наконец большая часть их деревень и городов не превратились в укрепления альморавидов.

У них было две цели. Первая: вынудить мусульман Северной Африки и Испании принять реформированный, «чистый» ислам. Второй целью было обратить всех неверующих и мимоходом их завоевать. Хотя главным направлением для альморавидов был север, одно крыло, под руководством Абу Бакра направилось на юг и восток. Абу Бакр захватил город Аудагост в 1054 году и через 22 года жестоких схваток с ганцами — и их столицу. Хотя он претендовал на всю империю, но вскоре обнаружил, что с трудом справляется и с уже захваченной частью. Против альморавидов вспыхивал мятеж за мятежом, и им с трудом удавалось удерживать равновесие, пытаясь смирить этих «беспорядочных» людей Ганы. Собственно говоря, сам Абу Бакр был убит в 1087 году, как раз когда он пытался подавить одно из восстаний.

Однако за тридцать три года сражений с альморавидами сильный централизованный контроль правителя Ганы над своей империей был поколеблен. Все бывшие провинции, кроме двух, возжелали независимости и образовали свои королевства. Одно из них, Каньяга, выделялось из всех благодаря умелому руководству членами клана Со народа фульбе. Еще до начала XIII в. Каньяга удалось присоединить другое королевство, Дьяра. Затем, в 1203 г., король Сумангуру повел своих единоплеменников на успешный штурм столицы Ганы, Кумби-Сале. Он воцарился над всеми землями и территориями бывшей империи и обратил ганцев в рабство.

Но Сумангуру повезло не больше, чем альморавидам, в попытке склеить империю заново и контролировать ее. Вскоре после захвата Кумби-Сале мусульманские торговцы упаковали все свои вещи и ушли. Они построили новый торговый центр в Балата, далеко на севере, вне досягаемости для солдат Сумангуру. Уход мусульманских купцов был серьезным ударом для торговли древней империи Гана.

Но завоевания Сумангуру подготовили возникновение в Западном Судане новой империи, еще более великой, чем Гана — империи Мали…

МАЛИ. ЦАРСТВО СУНДИАТЫ[5]

Малинке — «люди Мали»

Новое государство складывалось в верхнем течении Нигера, где невысокие скалистые холмы Мандингских гор отделяют Нигер от истоков другой большой реки — Сенегала. Уже очень давно жили здесь предки современного народа малинке, одного из самых известных и распространенных в Западной Африке. Как и сонинке, создатели Ганы, они принадлежали к большой семье народов, говорящих на языках манде; поэтому их иногда называют и мандингами. Но в этом имени — малинке — навсегда запечатлелось название государства, слава которого в XIV–XV вв. гремела по всему Средиземноморью: «малинке» означает «люди Мали».

Люди, жившие в междуречье Нигера и Сенегала, издавна занимались земледелием. До сих пор один из самых распространенных мотивов в устном поэтическом творчестве жителей этих мест — расчистка под посев участков леса или саванны. На таком участке растительность сначала вырубали, а потом срубленные растения сжигали. При посеве зола служила удобрением. Такая система земледелия носит название подсечно-огневой. Ее недостаток в том, что она требует частой смены обрабатываемых участков, так как почва под посевами истощается очень быстро. Но свободных земель в саваннах Западного Судана было очень много, так что этот недостаток не причинял земледельцам больших забот.

С незапамятных времен в этих местах сеяли дурру — она и служила основным пищевым злаком, сажали маниоку — травянистое растение с толстым мучнистым корнем, содержащим много крахмала. Довольно широко распространены были и посевы хлопка. Меньшее значение имело скотоводство. Как и повсюду в Западном Судане, здесь существовало разделение труда между жителями земледельческих местностей и скотоводами-кочевниками, разводившими скот дальше к северу, в Сахеле. Кочевники обменивали свой скот на продукты земледельческого труда оседлых людей.

Большое место в жизни древних малинке занимала охота. И сейчас еще видно ее хозяйственное значение: охота служит заметным подспорьем и в современном хозяйстве народов этого района, а к тому же у них сохранилось множество древних легенд, верований и обрядов, связанных с духами охоты. И хотя сюда давно пришел ислам, он так и не смог вытеснить из народного сознания эти древние традиции.

Но все же основой хозяйственной жизни оставалось земледелие. Оно требовало очень больших затрат труда. Ведь до самого недавнего времени народы Западной Африки не знали плуга: вся обработка земли велась мотыгами. И хотя многовековой производственный опыт африканских земледельцев привел к созданию множества особых, очень специализированных видов мотыг, прекрасно приспособленных к самым разнообразным видам земледельческих работ, все же при такой технике обработки земли производительность труда земледельца оставалась очень низкой. В одиночку крестьянин не смог бы справиться и с расчисткой участка, и с рыхлением почвы, и с посевом или посадкой. И поэтому основой хозяйства мандингских народов, т. е. народов, говоривших на языках группы манде, мог быть только коллективный труд.

Первичной ячейкой организации общества у этих народов была большая семья. В нее входили не одни только кровные родственники: отличительной особенностью большой семьи в Западном Судане было то, что в нее включались люди, не связанные с нею узами родства — вольноотпущенники и рабы. Рабы составляли часть общей собственности семьи — такая собственность включала помимо них постройки, орудия труда и скот.

Но не нужно преувеличивать тяжесть положения рабов у малинке, да и у других родственных им народов. Дело в том, что настоящими рабами, такими, которые, по классификации римских юристов, считались бы «говорящим орудием», а не человеческим существом, были только те, которых захватывали для того, чтобы впоследствии продать. Их участь действительно была незавидной. Но значительная часть пленников, особенно в ранний период, когда еще не вполне завершилось сложение у этих народов общества с антагонистическими классами, либо оказывалась посаженной на землю и работала на ту семью, в собственность которой попадала, либо же включалась в состав царского войска.

Очень важная особенность: рабство само по себе не считалось неизменным состоянием. Ребенок раба, рожденный в доме господина, уже пользовался некоторыми привилегиями по сравнению со своими родителями — его, в частности, уже ни при каких условиях нельзя было продать. А в четвертом поколении раб и вовсе переставал быть рабом, превращаясь в «дьонгорон» — вольноотпущенника. И как вольноотпущенник он продолжал считаться членом той большой семьи, к которой принадлежали его предки-рабы.

Хотя вольноотпущенник и не был вполне равноправен со свободными членами семьи, отличие его от низших категорий свободных — а сюда относились все ремесленники, которые образовывали касты, т. е. группы людей, наследственно занятых какой-нибудь одной профессией и могущих заключать браки лишь внутри своих групп, — почти не ощущалось. А уж когда речь шла о вольноотпущенниках царской семьи, их положение почти всегда оказывалось лучше положения рядовых свободных малинке. Из царских «дьонгорон» составлялись отборные части войска, вольноотпущенники, а зачастую и просто рабы правителей ставились наместниками городов и целых областей. И в конечном счете царь стремился к тому, чтобы все важнейшие должности в государстве оказывались заняты его рабами или бывшими рабами: ведь эти люди были связаны только с царем и его семьей, зависели только от них и только им были обязаны своим положением. А это на первое время давало некоторую гарантию, что «дьонгорон» и рабы будут верно служить своему господину.

Не. нужно думать, что внутри большой семьи у мандингских народов не возникало противоречий. Это была патриархальная семья — она называлась «тун», или «тон». Во главе ее стоял самый влиятельный, обычно старейший, мужчина. Ему принадлежала очень большая власть над всеми остальными членами семьи — он распоряжался их трудом, он был их командиром в военных предприятиях, он же был и жрецом местного божества. Власть его, таким образом, имела и светский, и духовный характер. И потому уже на ранних стадиях развития у главы семьи появлялись возможности эксплуатировать труд не только рабов «тун», но и свободных членов семьи — как полностью свободных и полноправных, так и не вполне полноправных: ремесленников и вольноотпущенников.

Среди неполноправных каст, в которые входили все ремесленники (свободный полноправный малинке мог быть только земледельцем или охотником), выделялись своим авторитетом и своей ролью в обществе гриоты. Это была каста певцов-сказителей, которые хранили народные предания, передавая их из поколения в поколение, от отца к сыну. Очень часто гриоты, в особенности царские (ведь каждая семья имела своих гриотов), занимали исключительно высокое положение в государственном аппарате.

Из нескольких больших патриархальных семей складывалась «дугу» — сельская община. Она распоряжалась землей, причем на практике эту функцию осуществлял глара той семьи, которая в данной местности поселилась первой. Внутри общины существовало уже несколько слоев. Выше всех стояли главы отдельных патриархальных семей; они пользовались преимущественным правом занимать высокие должности в войске и в управлении. За ними следовали рядовые свободные общинники; из них, особенно в раннее время, составлялось войско. Ниже стояли ремесленные касты, среди них тоже существовал определенный порядок старшинства: выше всех были кузнецы, дальше шли кожевники, ткачи и остальные ремесленники. Самой «младшей» из неполноправных каст считались гриоты, но и у них была градация: гриот кузнецов, например, оказывался выше гриота ткачей. И наконец, на нижней ступеньке общественной иерархии стояли «дьонгорон» и рабы.

Положение главы «дугу» — он назывался «дугу-тиго» — создавало еще большие возможности для накопления богатств в одних руках, чем положение главы отдельной большой патриархальной семьи. Он распределял земли между отдельными «тун», и все, кто входил в их состав, обязаны были отдавать главе общины часть своего урожая. Точно так же облагался налогом любой доход, полученный во владениях общины с чего бы то ни было — от охоты, рубки леса или добычи полезных ископаемых. Считалось, что налог этот принадлежит всей общине и должен расходоваться на ее нужды по указаниям совета глав отдельных «тун». Первоначально это так и делалось, но уже довольно скоро «дугу-тиго» стал распоряжаться налогом единолично, все меньше обращая внимания на совет.

Более того, глава общины имел возможность по своему усмотрению использовать и труд свободных людей, объединявшихся в так называемые возрастные классы. Эти объединения лиц одного возраста создавались первоначально для взаимной помощи в хозяйстве, в частности для обработки полей будущих или настоящих родственников жены каждого из входивших в такое объединение. Создание возрастных классов относилось к очень давнему времени, они составляли часть системы воспитания молодежи и ее подготовки к исполнению, так сказать, гражданских обязанностей. Но впоследствии труд возрастных классов стали использовать и верховная власть, и местные вожди для выполнения различных тяжелых работ, в особенности ирригационных. И труд этот фактически превращался в разновидность барщины.

Такими путями выделялся сильный в имущественном отношении слой вождей, так складывалась родовая аристократия.

Несколько общин объединялось в союз — этого требовали и интересы военной безопасности, и торговые дела. И в результате военных столкновений, под влиянием караванной торговли, которая способствовала накоплению богатств в руках знати «дугу», какой-нибудь из этих союзов начинал возвышаться. В конечном счете под его властью оказывалась более или менее обширная область, которую населяли не только разные союзы общин, но часто и разные народы.

Считалось, что входящие в союз люди происходят от некоего общего предка. Но союз «дугу», особенно осуществлявший главенство на более или менее значительной территории, включал не одних только кровных родственников; в него входили многочисленные категории зависимых свободных людей, вольноотпущенников и рабов. И все же представление о родственной связи сохранялось, хотя она уже давно была чисто условной. Такой союз носит в науке название «клан» — и так мы его и будем называть дальше.

Возвышение какого-нибудь клана прямо зависело от того, каким количеством рабов он распоряжался. Ведь их можно было использовать и как рабочую силу в земледелии, и как воинов. При этом очень часто разница между свободным общинником и рабом клана не только стиралась, но и обращалась не в пользу свободного. И поэтому нередко многие общинники добровольно становились рабами клана. Французский ученый Шарль Монтей имел все основания писать, что для свободного бедняка счастьем было попасть в число клановых рабов (особенно в более поздние времена, когда понятие «клановый раб» стало равнозначно понятию «царский раб»): с одной стороны, он таким способом избавлялся от произвола и вымогательств этих же самых рабов, занимавших в клане привилегированное положение, а с другой — сам приобретал их права и привилегии.

Опираясь на войско, составленное из рабов, глава правящего клана мог себя чувствовать более или менее независимым от старой родовой знати. К тому же караванная торговля давала в его руки немалые богатства, а они тоже помогали укреплению некоторой независимости правителя. Торговля заметно ускорила процесс сложения классов у малинке и родственных им народов: от нее основные выгоды доставались знати (мы уже видели это — в меньшей, правда, степени — в Гане). В руках главы клана — у малинке он носил титул «манса», т. е. «царь», — и его ближайшего окружения находилась основная масса товаров, которые больше всего интересовали купцов с другого «берега» Сахары, — золота и рабов. Эта же верхушка клана покупала и дорогие товары, которые везли в Судан из Северной Африки, — ткани, утварь, оружие, украшения. А рядовые общинники, не говоря уж о рабах, мало чем могли воспользоваться из египетских или североафриканских товаров. Их из статей «большой торговли» интересовала по существу одна только соль.

Так у малинке складывалось классовое общество. С одной стороны, была аристократия клана — родовая и новая, сложившаяся из царских и клановых рабов. С другой — рядовые общинники, ремесленники и посаженные на землю рабы, из которых постепенно образовывался единый общественный класс — зависимое крестьянство.

А вслед за классовым обществом появлялись и первые государства. Сейчас нельзя точно сказать, когда они сложились на Верхнем Нигере. Письменных сообщений о раннем Мали нет, а исторические предания народов Западного Судана не могут нам дать представления о времени: для гриота, сказителя, передававшего такие предания, разница в несколько сот лет не имела никакого значения. Только очень приблизительно можно установить, что первые княжества существовали здесь уже к IX в., если не раньше. Именно во второй половине IX в. арабский историк и географ ал-Якуби впервые упомянул «царство Маллил», одно среди многих царств Западной Африки. Сам он никогда не выезжал южнее Верхнего Египта. И сообщение его отразило многолетний опыт египетских купцов, участников никогда не прекращавшейся древней торговли через пустыню.

Это Мали, самое раннее, состояло из двух областей. Одна из них лежала в верхнем течении реки Бакой, а другая — между нынешним городом Сигири и селением Каба, в северо-восточной части современной Гвинейской Республики. Первая называлась «До», вторая носила название «Кири». И слова «До ни Кири» — «До и Кири» — и поныне обозначают в малийских исторических преданиях древнейшее государство Мали.

Область До знали уже те, на чьих сведениях основывал ал-Бекри свою «Книгу путей и государств»: он называл До «большим царством» и даже отметил его протяженность: восемь дней пути. Ал-Идрис и в XII в. тоже упомянул Мали — он описал столицу его и указал расстояние между нею и городом «Великая Гана». Это расстояние, по словам ал-Идриси, составляло двенадцать дневных переходов.

Сундиата, сын Соголон

Когда во второй половине XI в. нашествие Альморавидов подорвало могущество Ганы и бывшие вассалы ее стали понемногу освобождаться от зависимости, между ними сразу же вспыхнула упорная борьба за первенство. Победитель в этой борьбе определился далеко не сразу, и Мали пришлось еще раз испытать на себе все тяготы, которые мог возложить на своих вассалов могущественный сюзерен. На сей раз им оказался Сумаоро Канте, царь государства Сосо — тот самый, что нанес Гане окончательный удар.

Сосо занимало оба берега Нигера в районе нынешней столицы Республики Мали — Бамако, а столицей Сумаоро была Кань-яга. Народ сусу, также один из народов группы манде, сейчас живет в Гвинейской Республике, в прибрежных ее областях; между прочим, столица Гвинеи — Конакри — стоит как раз в местности, населенной преимущественно сусу. Но пока наука не располагает данными, которые бы позволили отождествить современных сусу с народом, управляемым Сумаоро Канте. Скорее всего подданные царя Сосо были только одним из народов, которые после многих веков развития образовали в конце концов нынешний народ сусу.

Из нескольких кланов малинке, оспаривавших друг у друга верховную власть в древнем Мали, в конце XII — начале XIII в. выделился клан Кейта, занявший в течение второй половины XII в. господствующее положение. На долю правителей из клана Кейта, особенно же Сундиаты, национального героя народа малинке, а отчасти и родственного малинке народа бамбара, выпала трудная задача: освободиться от власти царей Сосо и создать крупное и могущественное малийское государство.

Мало кто из исторических деятелей средневековья, и западного и восточного, окружен таким количеством легенд, как Сундиата. Первоначальный вариант рассказа о подвигах великого воина и правителя оброс множеством подробностей; очень немногие из них могли появиться при жизни героя или даже хотя бы при жизни его ближайших преемников. Содержание рассказа при передаче из поколения в поколение профессиональными сказителями-гриотами неизбежно, хотя и очень медленно, изменялось, теряя одни детали и приобретая другие. Со временем сложилось несколько вариантов сказания о Сундиате, и варианты эти порой очень отличаются друг от друга.



Так выглядели деревни в царстве Сундиаты

И тем не менее Сундиата Кейта — лицо несомненно историческое, реально существовавшее и действовавшее. И когда удается очистить легенду от позднейших напластований, когда исчезают из нее пусть интересные и живописные, но, увы, совершенно сказочные подробности, в особенности подробности, связанные с разного рода магическими верованиями и обрядами, — тогда остается очень реальная фактическая основа: рассказ о подлинных исторических событиях, волновавших Западный Судан в начале XIII в.

Европейские и африканские исследователи приложили много сил и трудов, чтобы как можно полнее записать разные варианты сказания о Сундиате. Лучше всего это удалось гвинейскому ученому Нианю: в 1960 г. он смог опубликовать перевод полной записи сказания, сделанной в селении Каба, где издавна селились гриоты клана Кейта.

Сундиата, рассказывает легенда, был сыном Фа Мцгана Кейта, правителя Мали. После смерти отца совет старейшин клана отстранил Сундиату от наследования престола и мансой стал сын Фа Магана от другой жены — Данкаран Туман Кейта. От рождения Сундиата был парализован и не мог ходить. Только в 17 лет он впервые встал на ноги, когда понадобилось защитить мать от насмешек соседок (по другому варианту, Сундиата смог подняться, как только прикоснулся к царскому жезлу своего отца). После этого он вместе со своим любимым братом Манде Бори занимался охотой, нимало не заботясь о судьбах государства. Легенда наделила Сундиату сверхъестественными способностями к охоте: он будто бы унаследовал их от матери, существа совершенно легендарного — полуженщины-полубуйвола. Здесь нашли свое отражение широко распространенные у малинке и родственных им народов представления об охотничьих божествах: Сундиату считают посвященным в их таинства.

Однако Данкаран Туман и его мать боялись Сундиаты и замыслили от него избавиться. Сундиате пришлось бежать из Мали вместе с матерью — Соголон, братом и сестрой. После долгих скитаний он добрался до государства Мема — на левом берегу Нигера, к западу от Томбукту, встретил там дружественный прием и занял высокое положение при дворе правителя — Мусы Тун-кара.

Тем временем Данкаран Туман после неудачной попытки оказать вооруженное сопротивление Сумаоро Канте, царю Сосо, бежал из Мали. Страна оказалась во власти Сумаоро, и Сундиате предстояла тяжелая борьба за восстановление независимости своего государства.

Легенда изображает Сумаоро великим волшебником, обладателем многочисленных талисманов. Его не могло поразить простое оружие. Лишь хитростью удалось сестре Сундиаты, выданной за Сумаоро замуж, выведать у мужа его тайну: убить Сумаоро можно было только стрелой с наконечником из шпоры белого петуха.

Сундиата начал собирать силы для войны. Ему помогли войсками правители Мемы и Ганы, постепенно к нему присоединились, гласит предание, двенадцать вождей, в том числе вожди сильнейших кланов малинке — Траоре, Дабо, Сисоко. Когда войско было наконец собрано, Сундиату избрали царем — мансой. После этого он выступил в поход и принялся подчинять себе прежние владения Мали, отпавшие от него после разгрома Данкаран Тумана войсками Сосо.

Сумаоро, сначала не обращавший на Сундиату никакого внимания, теперь двинулся с войском ему навстречу. Противники несколько раз встретились, но никому не удавалось одержать решающей победы. Наконец оба войска сошлись около селения Крина, недалеко от нынешнего города Куликоро. Исход боя долго оставался сомнительным. Но в конце концов Сундиата смог поразить Сумаоро стрелой с наконечником из шпоры белого петуха, и царь Сосо обратился в бегство. Спасаясь ют преследовавшего его Сундиаты, Сумаоро скрылся в пещере и исчез. И сейчас еще около города Куликоро показывают огромную скалистую гору, одиноко стоящую посреди равнины, а в этой горе — пещеру, где, по преданию, скрылся Сумаоро.

Воины царя Сосо рассеялись, частью они были перебиты, а частью взяты в плен — после окончательной победы Сундиаты им суждено было стать рабами. Сосо перестало существовать.

Победой при Крине Сундиата заложил основы последующего могущества Мали. Но в 1235 г., когда битва произошла, Мали занимало все еще сравнительно небольшую территорию на Верхнем Нигере. После Крины Сундиата начал быстро и неуклонно расширять свои владения. Егб ближайшими помощниками были талантливые полководцы. Предание сохранило нам имена самых выдающихся из их числа — Манде Бори (брата Сундиаты), Тирамахана Кейта и Факоли Курумы. Они предводительствовали войсками, которые еще при жизни Сундиаты подчинили его власти не только земли по обоим берегам Нигера в его верховьях, но и такие области, как плато Фута-Джаллон в нынешней Гвинее, плато Фута-Торо в Сенегале, и многие другие. Малийские воины покорили Бамбук — одну из главных областей добычи золота в Западной Африке, лежащую между притоками Сенегала — Бафином и Фалеме. Другие отряды упорно продвигались вниз по течению Нигера.

Если взглянуть на карту, станет понятно, почему именно эти два направления сделались основными в завоевательной политике Сундиаты и его преемников. Наступая на юг и юго-запад от раннего центра государства, мандингские государи подчиняли своей власти главные области золотодобычи. А движение на север и на северо-восток позволяло овладеть важнейшими центрами большой караванной торговли с Северной Африкой и Египтом — торговыми городами Томбукту и Гао, а в более позднее время — и Дженне. Если бы удалось добиться успеха на обоих направлениях, во власти правителей Мали оказалась бы вся южная половина транссахарской торговли — от золотых россыпей до сухопутных «портов» на южной окраине Сахары. Правители из клана Кейта не были новичками в этой торговле и хорошо понимали, какие огромные выгоды она может принести.

На вновь завоеванных землях обычно не происходило серьезных изменений в жизни населения. Признав верховную власть Мали, оно платило дань, но во внутреннюю его жизнь мандинги не вмешивались. Наместниками таких земель становились те военачальники, которые командовали покорившими их отрядами. Они собирали дань, часть ее отправляли маисе в столицу государства, а остальное становилось их собственностью — из этой второй части оплачивалось содержание воинов и личные нужды наместника и его семейства. Вероятнее всего, зависимость наместников от центральной власти и ограничивалась отсылкой маисе дани да предоставлением в его распоряжение воинских сил.

Но даже такая форма зависимости очень скоро показалась чрезмерной самым могущественным из наместников. Всего спустя год после Крины, говорит легенда, Сундиате пришлось отобрать владения у одного из самых близких своих соратников — Факоли Курумы. Племянник Сумаоро Курума, перешедший на сторону Сундиаты и оказавший ему очень важные услуги во время войны с Сосо, повел себя настолько независимо, что практически не приходилось говорить о признании им верховной власти мансы. Этот эпизод предвещал многие тяжелые потрясения в последующей истории Мали. Но в середине XIII в. он пока оставался только эпизодом — слишком силен был Сундиата, слишком велик был авторитет победителя Сумаоро.

Деятельность Сундиаты не ограничилась завоеваниями. Много внимания он уделял развитию сельского хозяйства, основы экономики своего государства. Сказание приписывает ему создание множества земледельческих поселков на вновь завоеванных территориях. Земли раздавались воинам для обработки. Часто вместо малийских воинов на таких землях селили пленников, обращенных в рабство; но этот способ расширения площади обработанных земель особенное распространение получил позднее, когда в середине XV в. Мали сменила сонгайская держава.

Сундиата перенес и столицу государства. До него столицей Мали было селение Дьелиба на правом берегу Нигера, там, где в него впадает река Санкарани. Но в середине XIII в., в последние годы правления Сундиаты, на Санкарани выше Дьелибы был основан новый город — Ниани. Этот город оставался столицей во все время существования великого малийского государства. Только три столетия спустя, в 1545 г., аския Дауд, правитель Сонгай, взял Ниани. После этого центром Мали довольно скоро стало селение Каба, у слияния Нигера и Санкарани.

«Муса Мали — государь негров Гвинеи»

В 1250 г. Сундиата умер. Впрочем, по другим вариантам легенды, он погиб на охоте от случайной стрелы, и произошло это будто бы в 1255 г. Как бы то ни было, своему сыну и преемнику, которого великий арабский историк Ибн Халдун называл «маиса Уле», а легенда — «йерелинкон», он оставил сильное и процветающее государство с мощной армией и налаженной торговлей с Северной Африкой.

При маисе Уле завоевания продолжались. Их размах был настолько велик, что в правление этого государя были созданы три новых крупных наместничества. Как сообщает Ибн Халдун, Уле совершил паломничество — «хадж» — в Мекку. Отсюда видно, что новый государь Мали был уже мусульманином, тогда как Сундиата в исторических сказаниях народа малинке почти никогда и никак не связывался с исламом.

В 1270 г. мансу Уле сменил на престоле другой сын Сундиаты — маиса Уати. Но уже через пять лет он был свергнут своим братом Халифой. Однако Халифе суждено было продержаться шу власти еще меньше: через несколько месяцев командиры гвардии, составленной из рабов клана Кейта, сместили его и убили. Так выступила на сцену новая политическая сила — рабская гвардия и ее начальники. Этой силе предстояло сыграть важнейшую роль во всей последующей истории Мали. В конечном счете она совершенно оттеснила от власти старую родоплеменную аристократию, причем произошло это очень быстро. Между первым вмешательством гвардии в политику и захватом верховной власти в государстве одним из ее руководителей прошло всего десять, лет: в 1275 г. рабы решили судьбу мансы Халифы, а уже в 1285 г., после смерти мансы Манде Бори, брата Сундиаты, царем провозглашен был некий Сакура — «клиент», или вольноотпущенник, клана Кейта.

При этом правителе завершился территориальный рост Мали. Сакура окончательно подчинил себе главный центр караванной торговли с Египтом — Гао. Этот город был столицей полунезависимого княжества, население которого составлял народ сонгаев, и сейчас живущий по обоим берегам Нигера вдоль всей средней дельты его и ниже по течению. Сонгай были покорены уже в правление мансы Уле. Однако во время смут, которыми сопровождалось свержение Халифы в 1275 г., двум сонгайским царевичам — Али Колену и его брату Слиман Нару — удалось бежать из Ниани, где они содержались заложниками при малийском дворе. Они восстановили независимость Гао, но продлилась эта независимость недолго. Уже через пятнадцать лет войско Сакуры вновь подчинило правителям Мали и город Гао, и прилегавшие к нему сонгайские земли — на сей раз на полтораста лет, до конца XIV в.

В правление Сакуры очень вырос и укрепился международный авторитет молодого государства. Ибн Халдун рассказывал, что как раз в это время в Мали стало прибывать множество купцов из Магриба и Ифрикии, т. е. из Северной Африки. Это свидетельствовало об успехе внешней политики малийских царей в главном — стремлении взять в свои руки главные торговые пути и города Западной Африки.

Сакура погиб в 1300 г., возвращаясь из хаджа в Мекку. К этому времени владения Мали простирались от Гао до побережья Атлантического океана, от Уалаты до тропических лесов, прилегающих к Гвинейскому заливу. Бывший вольноотпущенник оказался крупным и талантливым государственным деятелем и полководцем, его царствование подготовило ту славу Мали, которая широко распространилась после поездки в Египет мансы Мусы I, одного из ближайших преемников Сакуры.

Муса вступил на престол в 1312 г. Он был внучатым племянником Сундиаты, внуком его брата Манде Бори. Манса Муса, или Канку Муса, как его называли по имени матери, получил наибольшую известность из всех государей клана Кейта, если не считать Сундиату. Впрочем, между славой этих двух царей существует довольно интересное различие: хотя оба они считаются национальными героями малинке и некоторых родственных народов, все же мусульмане особенно выделяют Мусу, тогда как немусульмане предпочитают Сундиату.

Именно Мусе посвящены наиболее подробные рассказы арабских авторов, именно его изображения помещены на самых ранних европейских картах Западной Африки. Между тем славой своей Муса I обязан был вовсе не военной или административной деятельности, а главным образом пышности, которой был обставлен его хадж в 1324 г. и которая произвела в Египте совершенно ошеломляющее впечатление.

К этому времени трудами таких предшественников Мусы I, как Сундиата, Уле и Сакура, Мали достигло апогея своего могущества. И следует отдать мансе Мусе должное: он с большим достоинством представлял свое государство в сношениях с другими правителями, в частности с султанами Египта. В тогдашних исторических условиях самый хадж царя превращался в важнейшую внешнеполитическую акцию — он демонстрировал устойчивость и могущество государства. С этой задачей Муса справился превосходно, проявив незаурядные дипломатические способности.

Он выступил из Ниани во главе огромной свиты: кроме восьми тысяч воинов его сопровождало от восьми до девяти тысяч рабов. Манса вез с собой сто вьюков золота весом по три кинтара[6] каждый. Помимо того что пышность свиты должна была поддержать авторитет Мали в далеких странах, численность ее определяли и другие мотивы — более близкие и практические. Маршрут мансы проходил через восточную часть малийских владений, в частности через Гао. Сонгайские вассалы никогда не внушали государям из клана Кейта особого доверия, и такая демонстрация военной силы должна была лишний раз воззвать к их благоразумию. Да и путь на север через пустыню был далеко не безопасен: кочевники фактически ничьей власти не признавали, и маисе, рассказывает арабский историк ал-Омари, младший современник этих событий, приходилось раздавать немалые суммы тем племенам, через земли которых ему пришлось проходить во время движения по Сахаре.

Ибн Фадлаллаху ал-Омари, крупному египетскому чиновнику, бывшему одно время начальником финансового ведомства в Сирии, мы обязаны подробным описанием пребывания мансы Мусы в Каире. Но ал-Омари не ограничился этим. От людей, проживших в Мали долгое время и хорошо знавших это государство, от тех, кому по должности пришлось часто встречаться и беседовать с мансой в Египте, он узнал множество сведений о Мали. Его сухой и бесстрастный рассказ содержит массу интересных подробностей, освещающих самые разные, иногда очень неожиданные, стороны жизни средневекового Мали. Здесь есть и перечисление главных земледельческих культур, и политическая характеристика страны, и описание церемониала приемов при дворе мансы, и конечно же многочисленные детали золотой торговли и добычи драгоценного металла, вплоть до сообщения о золотоносных растениях.

Именно с добычи золота начал свой рассказ первый из тех, к кому обращался ал-Омари за сведениями, — мусульманский богослов шейх Абу Сайд Осман ад-Дуккали. И рассказ этот вполне заслуживает того, чтобы его привести здесь полностью — настолько хорошо в нем отразилась своеобразная обстановка, веками существовавшая на границах золотоносных областей Западной Африки в средние века. «Султан этого царства, — рассказывал шейх, — имеет в своем подчинении страну пустынь самородного золота. Жители ее — дикие язычники, и если бы султан пожелал, то он бы их покорил. Однако правители этого царства узнали по опыту, что, когда кто-нибудь из них завоевывает один из золотых городов, утверждает там ислам и велит огласить там призыв к молитве, сбор золота падает и сходит на нет, в то же время возрастая и увеличиваясь в соседних языческих областях. Когда опыт подтвердил это наблюдение, они оставили страну золота во власти ее обитателей-язычников и удовольствовались тем, что обеспечили себе их повиновение и получение дани, которую они наложили на тех».

Такая система отношений сохранялась на всем протяжении средневековой истории Западного Судана. Ни одно из великих государств этого времени не имело своих наместников в золотоносных районах на границе с тропическим лесом. Каждый год после окончания дождей из важных торговых городов и из столицы государства отправлялись на юг и юго-запад большие караваны. Сотни рабов несли на головах драгоценный груз — сахарскую соль. Когда такой караван достигал местности, где добывалось золото, соль обменивали на металл, и караван отправлялся в обратный путь. Купцы, хозяева такого каравана, выполняли во время этих торговых экспедиций роль царских сборщиков дани. Ведь все полученное золото они были обязаны сдавать мансе: в Мали порядки были строже, чем в Гане, — даже золотая пыль считалась монопольной собственностью государя.

Этот порядок вполне устраивал обе стороны. В самом деле, мирные торговые караваны были куда приятнее военных экспедиций, а купцы гораздо лучше справлялись со сбором дани, чем это бы смогли сделать наместники-генералы. Не случайно Муса рассказывал своим каирским собеседникам, что на западной и юго-западной границах его державы царит вечный мир.

Но так было не везде. Сам же манса Муса говорил одному из принимавших его сановников египетского султана, что у малийцев был злейший враг: народ, который для них то же, что татары для египтян. Сомнительно, чтобы малийский государь слышал что-нибудь о татарах; скорее всего сравнение принадлежало самому собеседнику мансы — эмиру Ибн Амир Хаджибу. Ведь за несколько десятков лет до хаджа Мусы египетским султанам пришлось столкнуться в Сирии с полчищами монголо-татарских завоевателей. Египтяне, правда, сумели отразить их натиск, но самое название татар надолго закрепилось в памяти современников столкновения и их сыновей как обозначение опасного и сильного врага, постоянной угрозы египетским владениям в Азии: ведь столкновения между войсками каирских султанов и монгольских ильханов, властителей Ирана и Месопотамии, продолжались многие годы. А манса Муса имел в виду, вероятно, воинственный народ моей, который и ныне живет в Западной Африке в республике Буркина-Фасо. В средние века моей не раз совершали успешные набеги на владения Мали и Сонгай, и нам еще не раз придется с ними встретиться.

Канку Муса держал себя в Каире как правитель могущественного, ни от кого не зависящего и никому ничем не обязанного государства. Он старался это подчеркнуть на каждом шагу. Арабский ученый XV в. Таки ад-дин Ахмед ал-Макризи в одном из своих исторических сочинений рассказал, как мансе было предложено поцеловать землю при представлении его египетскому султану ал-Малику ан-Насиру. Это было обязательное требование церемониала во время приемов при дворе мамлюкских султанов. Но малийский государь наотрез отказался выполнить это требование протокола. «Я мусульманин-маликит (один из четырех толков суннитского ислама. — Авт.), — гордо ответил он, — и падаю ниц только перед Аллахом!» Придворным чинам ал-Малика ан Насира пришлось уступить.

На каждом шагу подчеркивал манса и свое мусульманское благочестие: ведь этим он тоже утверждал свое равенство с любым другим властителем мусульманского мира. Ал-Омари рассказывал даже, будто манса Муса поднес султану трактат о приличиях, написанный по-арабски специально для этого случая по его, Мусы, повелению.

Этой же цели служила и баснословная щедрость, с которой манса тратил привезенное с собой золото. Все, с кем пришлось беседовать ал-Омари, наперебой восхищались широтой натуры малийского высокого гостя. Манса не торгуясь платил любую цену, которую с него запрашивали. Он раздавал огромные суммы просто как милостыню: ведь раздача милостыни бедным — это одна из основных обязанностей благочестивого мусульманина, Немало золота оставил Муса и в Мекке, пожертвовав его на «дела веры». В итоге нескольких месяцев пребывания малийского царского каравана в Каире курс золота в городе резко упал — так много драгоценного металла выбросил на рынок манса Канку Муса, сын мансы Бубакара. Так укреплял он репутацию своей державы.

Надо сказать, что каирские купцы и ростовщики неплохо нажились на мандингском государе и его придворных. Используя доверчивость гостей, их незнаие многих товаров, они сплошь и рядом продавали им втридорога самые ходовые и дешевые вещи. И как ни велики были запасы, привезенные мансой, но и их в конце концов не хватило: на обратном пути из Мекки Мусе пришлось взять у каирских купцов много золота взаймы, притом под огромные проценты. Все тот же Ибн Амир Хаджиб рассказывал, что многие из купцов получили за триста динаров ссуды до семисот динаров чистой прибыли. А ведь уже при отправлении в хадж пришлось обложить особой данью все население государства, так как царская казна не могла обеспечить мансу достаточным количеством золота, для того чтобы достойно представлять Мали за его рубежами. Что и говорить, поддержание международного престижа государства всегда обходилось дорого…

Впрочем, Муса мог рассчитывать не только на уже накопленные сокровища. Беседуя с сановниками каирского двора, он рассказал им историю, которая хоть и не была, мягко говоря, чистой правдой, но все же показывала, на какие экономические возможности могли опираться правители Мали в пору расцвета своей державы. Мусу спросили, как он пришел к власти. И он ответил на этот вопрос так: «Мы происходим из дома, где власть передается по наследству. Мой предшественник не хотел поверить, что невозможно достигнуть конца Окружающего моря[7]. Он желал его достичь и упорствовал в своем намерении. Он велел снарядить двести судов, полных людьми, и другие, в таком же количестве, — наполненные золотом, водой и съестными припасами, которых бы хватило на годы. Тем, кто командовал судами, он повелел: «Возвращайтесь лишь тогда, когда израсходуете продовольствие и воду!». Они отправились, прошло долгое время, но ни один из них не возвращался. Наконец один корабль появился, и мы расспросили капитана о их приключениях. «Царь, — ответил он, — мы плыли долго, пока не встретили в открытом море как бы реку с сильным течением. Мой корабль шел последним. Другие продвигались вперед, но как только какой-нибудь из них достигал этого места, он исчезал и больше не появлялся. Мы не знали, что с ними случилось, и я возвратился обратно — я в это течение не входил вовсе…» Но правитель ему не поверил. Он снарядил две тысячи судов: тысячу — для себя и для людей, что его сопровождали, и тысячу — для воды и съестных припасов. Он передал мне власть и отправился в море со своими товарищами. То был последний раз, что мы видели его и остальных. И я остался неограниченным государем…»

В этом рассказе — на его основании некоторые ученые пытались доказывать, что подданные средневекового Мали будто бы открыли Америку за триста лет до Колумба, — поражает число «две тысячи». Чтобы построить такое количество судов, нужен был сравнительно высокий уровень развития судостроительного ремесла на берегах Нигера и на океанском побережье. Ведь позднейшие европейские мореплаватели — такие, например, как венецианец на португальской службе Альвизе да Мосто, возглавлявший морскую экспедицию к побережью Западной Африки в 1455–1457 гг., — рассказывали о пирогах, не уступавших по длине португальским каравеллам и вмещавших до 30 человек. Правда, к тому времени на побережье, у устья реки Казаманс, где видел такие суда венецианец, давно уже не признавали власти царей Мали. Но в начале XIV в. здешние правители беспрекословно подчинялись повелениям мансы и аккуратно выплачивали ему дань. И при всей неправдоподобности рассказа мансы Мусы — а он наверняка преувеличил число судов второй экспедиции раз в десять — нужно согласиться, что и двести больших пирог были бы неплохим доказательством экономической мощи Мали.

В правление Мусы I оживленные и дружественные отношения поддерживались не только с Египтом. Ибн Халдун подробно рассказал о том, как Муса обменивался посольствами с Абул-Хасаном — султаном Марокко из династии Меринидов. Когда 1 мая 1337 г. Абул-Хасан одержал победу возле города Тлемсена, у нынешней алжиро-марокканской границы, манса направил ему свои сердечные поздравления. Нет сомнения, что в Ниани постоянно и внимательно следили за событиями, происходившими на другой стороне пустыни.

Да и в самой Сахаре кочевникам приходилось действовать с оглядкой на силу малийских гарнизонов в пограничных пунктах. Племена, кочевавшие вдоль северной границы державы Кейта, вынуждены были признать верховную власть мансы. Ход истории изменчив: в число этих новых вассалов мандингских царей входили как раз потомки тех грозных племен, которые двумя с половиной веками раньше сокрушили могущество Ганы. Авторитет правителей Мали был настолько высок, что к мансе Мусе I обратился за помощью один из многочисленных мелких вождей, что непрестанно дрались между собой на северных окраинах Сахары. Этот авантюрист почтительно просил мансу дать ему отряд малийских воинов для сведения счетов со своими противниками.

Если царствование Канку Мусы и не богато было громкими военными победами и завоевательными походами, то, пожалуй, никто из малийских правителей не сделал больше его для укрепления международного авторитета государства. Упорно и последовательно развивал он дружественные отношения с соседями, добившись блестящих успехов. «Он оставил после себя, — говорит современный английский исследователь, — империю, примечательную в истории чисто африканских государств своим богатством и протяженностью, равно как и впечатляющим примером способности африканца к политической организации».

Свидетельством полного успеха внешней политики Мусы 1 стали и те сведения о средневековой великой державе Кейта, которые очень ярко и недвусмысленно отразились в трудах европейских картографов того времени. Сведения эти распространились очень быстро — конечно, по тогдашним понятиям.

Муса совершил свой знаменитый хадж в 1324 г. Спустя 13 лет этот хадж описал по рассказам очевидцев и по документам правительственных канцелярий Каира Ибн Фадлаллах ал-Омари. А еще через два года, в 1339 г., на карте мира, составителем которой был житель острова Майорки на Средиземном море Анжелино Дульсерт, в середине Сахары был изображен «Rex Melli» — «Король Мелли», облаченный в царские одежды и корону, со скипетром в руке. Дульсерт не ограничился показом местоположения Мали, как оно ему представлялось, но и обозначил путь, ведший в Мали: на его карте Атласские горы рассекает «долина Сус, ведущая к королю черных».

Понятно, что своими представлениями о географии Западного Судана картографы обязаны были главным образом купцам. Это, естественно, отразилось и в их трудах. Через 28 лет после Дульсерта венецианец Пиццигани нашел нужным пометить на своей карте возле той же дороги, что по ней «проходят товары, идущие от короля Мали».

И наконец, в 1375 г. другой житель Майорки — Авраам Крескес, старший в знаменитой семье картографов, — изобразил в центре великой пустыни правителя Мали с золотым самородком в руке; ниже его был показан «город Мали». А около фигуры правителя Крескес дал следующее пояснение: «Этого государя зовут Мусой Мали, государем негров Гвинеи. Золото, находимое в его землях, столь обильно, что он — богатейший и самый знатный король во всей стране». Пожалуй, более убедительного доказательства того, что цель всей внешнеполитической деятельности Мусы Кейта — Канку Мусы, мансы Мусы I — была блестяще достигнута, быть не может.

Рассказывает Ибн Баттута

После смерти Мусы в 1337 г. на престол вступил его сын Маган. Царствование его было коротким — всего четыре года, и славы Мали оно не прибавило. Скорее даже наоборот: сразу же после смерти мансы Мусы, в том же самом 1337 г., войско моей, предводительствуемое вождем Насеге, выбило малийский гарнизон из Томбукту, разграбило город и сожгло его. Правда, моей и не помышляли о том, чтобы закрепиться в Томбукту; сразу же после своего неожиданного и блестящего успеха они ушли. И все же этот набег был уж очень неприятным симптомом начинавшегося ослабления державы Кейта.

Впрочем, когда в 1341 г. Магана сменил последний из крупных правителей средневекового Мали — Сулейман, ему удалось на время задержать этот опасный процесс. Но даже самое восшествие Сулеймана на престол произошло при условиях, которые свидетельствовали о неблагополучии внутри правящего клана.

Сулейман был братом Мусы, и к власти он пришел в обход сыновей своего племянника Магана. По всей видимости, не обошлось без применения силы: нараставшее могущество рабской гвардии обеспечивало ей последнее слово в вопросах престолонаследия. И тот, кому удавалось привлечь на свою сторону «начальников рабов», мог рассчитывать на успех своих честолюбивых замыслов, даже не имея, казалось бы, прав на малийский престол. После смерти мансы Сулеймана в этом пришлось убедиться на собственном опыте его сыну и преемнику, продержавшемуся на престоле всего девять месяцев, а затем свергнутому сыном Магана I при поддержке гвардии и ее командиров.

Но первое время после прихода к власти Сулейман сумел восстановить спокойствие в стране. Манса отстроил разрушенный Томбукту и смог установить мирные отношения с южным, самым опасным соседом. Во всяком случае в его правление моей на малийские владения не нападали. Так царствование Сулеймана оказалось последним этапом расцвета Мали; после него наступил стремительный упадок.

В 1352 г. меринидский султан Марокко Абу Иная, сын султана Абул — Хасана, с которым обменивался посольствами манса Муса I, послал в Мали с официальным дипломатическим поручением одного из самых интересных людей восточного средневековья — знаменитого путешественника Мухаммеда ибн Аб-даллаха ал-Лавати ат-Танджи, больше известного под именем Ибн Баттута. Этот человек уже успел к тому времени объездить всю восточную половину тогдашнего мусульманского мира, но оставался, несмотря на немолодые уже годы, в душе молодым и любознательным, живо воспринимая все новое. Ибн Баттута преодолел с караваном Сахару, проехал до Ниани и прожил в столице Сулеймана несколько месяцев. Записки Ибн Баттуты, продиктованные им на склоне лет, — не только ценнейший источник для исследователя, но и очень занятный человеческий документ. И притом единственный в своем роде: ни один человек, кроме Ибн Баттуты, не оставил нам свидетельств очевидца о Мали начала 50-х годов XIV в.

Выехав из Сиджилмасы, Ибн Баттута направился с караваном в Тегаззу. В этом захудалом поселке внимание его привлекли соляные разработки. Он так описал соляную торговлю, которой жила Тегазза, ради которой она, собственно, и существовала: «Черные приезжают из своей страны и увозят из Тегаззы соль. Соль из Тегаззы продается в Уалате по цене от 8 до 10 мискалей за вьюк, а в городе Мали[8] — от 20 до 30 мискалей, часто же доходит и до 40. Соль служит черным средством обмена, как служат средствами обмена золото и серебро. Черные режут соль на куски и торгуют ею. И, несмотря на ничтожность селения Тегазза, в нем продают и покупают много кинтаров золотого песка». Наблюдательный Ибн Баттута верно определил главную особенность совершавшегося на его глазах обмена: для африканцев золото не было деньгами. Это был товар, очень нужный и полезный товар — ведь он обменивался на столь необходимую соль! — но все же только товар.

Ибн Баттута подробно рассказал о своем пути через пустыню. Когда караван из Марокко достиг селения Тасарахла, он там задержался на несколько дней для отдыха. А вперед, в Уалату, выслали гонца — «такшиф». Так поступали всегда, и делалось это не просто из вежливости. На долгий и трудный путь через Сахару требовалось столько воды, сколько не мог взять с собой никакой караван — если бы, конечно, он не вез воду в качестве единственного полезного груза. Поэтому и отправляли вестника, который должен был позаботиться, чтобы из Уалаты выслали навстречу путникам воду. Случалось, такшиф запаздывал; и тогда к многочисленным костям, рассеянным вдоль всего великого торгового пути через Сахару, добавлялись новые — в таких случаях помощи ждать было неоткуда.

Понятно, что купцы не жалели золота на оплату услуг гонцов. Тому, который шел с караваном Ибн Баттуты, заплатили 100 мискалей золота — больше 400 рублей на наши деньги. Эти люди настолько хорошо знали дорогу, что даже слепота не мешала некоторым из них продолжать водить караваны: через полтораста лет после Ибн Баттуты такой слепой проводник спас заблудившийся караван, определяя его местонахождение по запаху песка, который ему давали понюхать через каждую милю пути. Но у Ибн Баттуты все обошлось благополучно: через два месяца после выхода из Сиджилмасы он оказался в Уалате, малийском форпосте в Сахаре.

После нескольких дней отдыха он двинулся дальше, в столицу Мали. На сей раз можно было не ждать, пока соберется караван. «Когда я решился на путешествие в Мали, — рассказывает Ибн Баттута, — а между этим городом и Уалатой 24 дня пути для едущего быстро, то нанял только проводника из племени мессу-фа, так как из-за безопасности этой дороги нет нужды путешествовать большим караваном». Именно безопасность дороги больше всего заинтересовала Ибн Баттуту, достаточно насмотревшегося за свои странствования по восточной части мусульманского мира на разного рода дорожные неприятности. Спокойный путь, богатые селения вдоль дороги, где можно было закупить все необходимое путешественнику продовольствие, — такое не столь уж часто можно было встретить в первой половине XIV в. где-нибудь в Иране или мусульманской Индии.

Манса Сулейман прилагал большие старания к тому, чтобы торговля с Северной Африкой развивалась спокойно и беспрепятственно. А безопасность главных караванных дорог— Ибн Баттута двигался как раз по одной из них — была для этого жизненно необходима. Мало того, малийское правительство внимательно следило, чтобы никто не чинил притеснений приезжим купцам. Этим поддерживалась высокая деловая репутация царей Мали, сложившаяся при предшественниках Сулеймана и особенно окрепшая в царствование все того же Мусы I.

«Однажды в пятницу я присутствовал на проповеди, — рассказывал Ибн Баттута, — как вдруг один купец из числа ученых мессуфа, которого звали Абу Хафс, встал и сказал: «Присутствующие в мечети! Призываю вас в свидетели моей жалобы на маису Сулеймана…». Когда он это сказал, из-за загородки, за которой сидел султан, вышли несколько человек и сказали ему: «Кто твой обидчик? И кто у тебя что взял?». Купец ответил: «Мансадьон Уалаты — то есть ее правитель — взял у меня ценностей на 600 мискалей, а заплатить за все хочет 100!». Султан сразу же послал за правителем. Через несколько дней тот явился, и государь отправил их обоих к судье. Последний подтвердил правоту купца и взятие у него ценностей. И после этого султан сместил правителя с его должности».

Из этого рассказа Ибн Баттуты очень хорошо видно, как заботился Сулейман об интересах транссахарской торговли. Терпеть в таком важном пункте, как Уалата, самоуправство и вымогательство наместника — значило поставить под угрозу хорошие отношения с богатым и влиятельным североафриканским купечеством. И Сулейман без колебаний пожертвовал своим доверенным рабом.

А экономические возможности и влияние купцов, ведших караванную торговлю, и в самом деле были огромны. В такой торговле, требовавшей колоссальных затрат на снаряжение караванов и транспортировку товара, только очень богатые люди могли принимать участие. За многие столетия, предшествовавшие правлению Сулеймана, сложились настоящие купеческие династии, чьим главным занятием была торговля между Северной и Западной Африкой. Эти династии в конце концов молчаливо поделили между собой весь великий торговый путь от торгово-ремесленных городов Марокко или Египта до глухих углов на границе саванны и тропического леса, путь, по которому двигался непрерывный поток: соль и ремесленные изделия — на юг, золото и рабы — на север.

Могут возразить: но какое значение имела эта торговля для простых земледельцев или охотников Мали и подчиненных ему княжеств? Ведь все выгоды от торговли золотом получали крупные купцы и знать.

Верно, конечно, что от золота огромное большинство жителей страны никакой непосредственной пользы получить не могло. Но нельзя отделять в этом товарообороте золото от соли — в ней нуждались все без исключения, а получить соль в достаточном количестве можно было только в обмен на золото. Торговый поток был единым целым, так что разрывать его нельзя.

Северную половину торгового пути обслуживали североафриканские купцы. Они доставляли ремесленные изделия и соль в города Судана — Гао, Томбукту, Дженне. Здесь грузы переваливали на речные суда или на головы рабов-носильщиков и торговля переходила уже в руки местных, суданских, купцов. Чаще всего это были «диула» — так в Западной Африке и сейчас еще называют малинке, занятых торговлей. Это были те самые «ванга-ра», или «ванджарата», с которыми мы уже встречались в древней Гане. Именно они возглавляли сбор золота. И именно они собирали и дань с подданных государей из династии Кейта, о чем недавно у нас шла речь.

Крупный филолог XVII в. Ахмед ибн Мухаммед ал-Маккари рассказывал, что его старшие родственники, пятеро братьев ал-Маккари, занимали видное место в транссахарской торговле. Двое жили в Тлемсене, где получали европейские или марокканские товары. Эти товары они отправляли двум другим братьям, сидевшим в Уалате. Те обменивали их на золото и слоновую кость и переправляли полученные в обмен ценности на север, А старший брат, глава всего этого крупного торгового дома, поселился в Сиджилмасе — она оставалась важнейшим центром и рынком караванной торговли, и отсюда удобнее всего было следить за движением цен и давать необходимые инструкции остальным участникам дела.

В Мали североафриканские купцы занимали очень видное положение. Им принадлежали особые кварталы в главных городах страны, и в пределах этих кварталов пришельцы с севера пользовались полнейшим самоуправлением — старая традиция сохранялась. Вес купцов в общественной иерархии столицы государства был настолько велик, что манса Сулейман выдал свою племянницу за сына одного из старейшин североафриканской торговой колонии в Ниани.

И все же главной силой в Ниани были не мусульманские купцы, как ни велико было их влияние. Первое место среди окружения мансы Сулеймана занимали командиры гвардейских отрядов, сформированных из рабов клана Кейта. Ибн Баттута называл всех этих «начальников рабов» тем словом, которое ему было более привычно: «эмир».

И весь его рассказ подтверждает, насколько выросла сила этой новой аристократии. И мансе она причиняла немалое беспокойство.

Среди сановников малийского двора самой видной фигурой был человек, которого Ибн Баттута называл «дуга»; сам он разъяснял, что это слово означает «переводчик». На самом же деле это был личный гриот мансы. Дело в том, что старинный обычай не позволял мансе непосредственно общаться с подданными. Тот, кто желал испросить у повелителя какую-нибудь милость или же подать ему жалобу, должен был обратиться к гриоту; только тот мог говорить с государем. И когда манса желал обратиться с речью к своим подданным, то гриот его выслушивал, а затем громким голосом повторял его слова присутствующим. Ибо «манса не кричит, как глашатай», поясняет сказание о Сундиате. Высокое положение царского гриота было у малинке твердо устоявшейся традицией. В сказании о Сундиате видное место занял верный гриот героя, его наставник и советник Балла Фасеке. Не раз этот умный и проницательный певец выручал своего господина из беды. Это он возглавлял посольство к Сумаоро и, сбежав от царя Сосо, который пожелал сделать его своим гриотом, неизменно сопровождал Сундиату в его походах. А после окончательной победы Сун-диата назначил Баллу руководителем всех обрядов, так сказать, «начальником протокола» при своем дворе.

Вот как раз в этой роли и видим мы «переводчика» при мансе Сулеймане. Только влияние его еще больше возросло по сравнению с временами Сундиаты. И теперь уже манса должен был делать подношения своему гриоту. Ибн Баттута рассказывал, что в дни больших торжеств «дуга» оказывался центральной фигурой. Он, правда, как настоящий гриот пел хвалебный гимн, превознося доблести мансы и его славные деяния. Зато после этого он получал от мансы кошель с двумястами мискалями золота. Но поток милостей на этом не кончался: на следующий же день после этого пожалования все высшие сановники обязаны были сделать гриоту подарки — «в меру своих возможностей», поясняет Ибн Баттута. Другими словами, могущественного советника царя приходилось задабривать всем — сам манса тоже не избежал этой малоприятной обязанности. По всей видимости, ему приходилось задабривать не одного только своего гриота. Еще ал-Омари сообщал со слов своих собеседников, бывавших в Мали при Мусе I, что тот жаловал своих особо отличившихся военачальников золотыми браслетами или почетными одеяниями — чем выше была степень заслуг, тем шире должно было быть одеяние. А Ибн Баттута уже по собственным впечатлениям сообщал, что приближенные мансы Сулеймана попросту требовали от него признания их заслуг и вознаграждения.

Но полного спокойствия Сулейману не могли уже обеспечить даже богатые подачки знати. Удовлетворить всех недовольных было невозможно, а опасность они представляли немалую. Ибн Баттута оказался свидетелем довольно любопытного заговора, который пыталась организовать против мансы его жена и соправительница. Такие соправительницы существовали во многих африканских государствах до колониального раздела Африки; с ними могли встретиться европейские ученые даже в начале нашего века. Обычно такая жена была одновременно и сестрой царя; она считалась повелительницей всех женщин страны, имела свой царский двор и располагала большой властью. В некоторых случаях эта власть равна была власти ее мужа.



Могила знатного жителя племени ибибо, Нигерия

С такой вот соправительницей и оказался связан заговор, о котором нам на страницах своих записок повествует знаменитый путешественник. Вот его рассказ.

«Случилось так, что в дни моего пребывания в Мали султан разгневался на свою главную жену, дочь своего дяди по отцу, именуемую Каса («каса» обозначает у них «царица»). По обычаю черных, она — его соправительница в делах верховной власти, и имя ее упоминают в молитве вместе с именем царя… Каждый день Каса выезжала верхом со своими невольницами и рабами; их головы посыпаны были прахом. Она останавливалась перед помещением совета, а лицо ее было закрыто покрывалом и невидимо. Эмиры много говорили о ее деле. Но султан собрал их в помещении совета, и дуга сказал им от имени султана:

«Вот вы много говорите о деле Касы. Но ведь она совершила великий грех!». Затем привели одну из невольниц царицы со связанными ногами и с колодкой на шее и сказали ей: «Говори, что у тебя!». И невольница рассказала, что Каса посылала ее к Дьяте, сыну дяди султана по отцу, бежавшему от государя… что она призывала Дьяту свергнуть султана с престола и говорила ему: «Я и все войска покорны твоему приказу!». Когда эмиры услышали это, они заявили: «Это великое преступление, и за него она заслуживает смерти!». Каса испугалась этого и укрылась в доме хатиба (проповедника): обычай черных таков, что они ищут убежища в мечети, а если это невозможно, то в доме хатиба».

На сей раз Сулейману удалось заблаговременно раскрыть заговор и предотвратить покушение на свою власть. И однако же именно этот самый Дьята, о котором шла речь при допросе, все-таки впоследствии сверг с престола сына Сулеймана и воцарился в 1361 г. под именем Мари Дьяты II.

И все же время визита Ибн Баттуты в Мали было относительно спокойным. Наверное, поэтому он так высоко оценил Достоинства жителей Мали. В записках его целая глава посвящена тому, «что он одобрил из поступков черных», и тому, «что ему у них не понравилось». Нужно сразу сказать, что достоинств оказалось намного больше.

«К их добрым качествам относится малое число несправедливостей. Они самый далекий от несправедливости народ, ее их султан никому не прощает! — говорит Ибн Баттута. — К добрым качествам относится и полная безопасность в их стране: ни путешественник, ни оседлый житель в ней не боится ни вора, ни притеснителя…».

Среди прочих достоинств жителей Мали Ибн Баттуту больше всего восхитило их благочестие, их усердие в отправлении обрядов и исполнении предписаний ислама. Собственно говоря, первыми сообщениями об исламе в Мали мы обязаны еще ал-Бекри. По его рассказу, обращение царя этого государства в ислам произошло таким образом: «Их царь известен под именем ал-Мусли-манш Называется он так потому только, что его страна год от года страдала от голода. Жители просили о дожде, принося в жертву коров, так что почти их уничтожили, но неурожаи и несчастья только множились.

У царя жил гость-мусульманин, читавший Коран и знавший сунну, священную книгу мусульман-суннитов. Царь ему пожаловался на их несчастья, а тот ему ответил: «Царь, если бы ты уверовал в Аллаха всевышнего… признал бы книгу Аллаха и твердо усвоил бы все предписания ислама, то я просил бы Аллаха утешить тебя и разрешить твои затруднения, чтобы на народ твоей страны снизошла милость и чтобы завидовали тебе враждебные тебе и удаленные от тебя!». Он продолжал это говорить, пока царь не принял ислам и не очистил свои помыслы».

Эти события произошли, по-видимому, в первой половине XI в., и, таким образом, ислам мог ко времени Ибн Баттуты быть хорошо известен и распространен в Мали.

Но Ибн Баттута одновременно многое и не одобрил. Очень не понравились ему ни свобода, которой пользовались африканские женщины, ни, еще того пуще, обряды, которые ему довелось видеть во время мусульманских праздников при дворе мансы Сулеймана. Относительно этих обрядов Ибн Баттута, который мог себя считать не только правоверным, но и достаточно образованным мусульманином — во время путешествия по Индии ему даже пришлось одно время исполнять в Гуджерате функции мусульманского судьи, кадия, — ограничился несколько пренебрежительным недоумением. Он назвал их «смешными обстоятельствами». Но так ли это было на самом деле?

Действительно, многое в рассказе марокканского путешественника как будто создает впечатление, что в правление мансы Сулеймана Мали было такой же мусульманской страной, как, скажем, Марокко или Египет. Ибн Баттута много говорит о пятничных молитвах, называет имена многочисленных мусульманских законоведов и проповедников. Он, например, с большим уважением поминает некоего кадия Абдаррахмана — черного африканца по происхождению, человека, по его словам, очень достойного и преисполненного добрых качеств. Манса Сулейман устроил поминальный пир по меринидскому султану Абул — Хасану, и на этом пиру был целиком прочтен Коран..

Но как только дело доходит до описания церемониала торжеств или до рассказа о жене-соправительнице мансы, сразу же оказывается, что распространен ислам был вовсе не так широко, да и в самом исламе при малийском дворе много было такого, что в сознании Ибн Баттуты никак не вязалось с его представлениями о том, каким должен быть настоящий ислам.

Объяснение этого несоответствия заключалось в том, что Ибн Баттута в Мали имел дело с очень ограниченным кругом людей — точнее сказать, довольно широким количественно, но очень ограниченным социально. Он встречался главным образом, или даже почти исключительно, с верхушкой малийского общества — сановниками двора мансы, его наместниками в провинции, крупными купцами, мусульманскими богословами и законоведами. А с основной массой населения великой державы Кейта он в общем-то и не сталкивался. Между тем как раз оно-то, это население, и служило фоном для нарисованной путешественником картины процветания мусульманства в Мали. Причем фон имел с картиной крайне мало общего…

Даже несколько сот лет спустя после пребывания Ибн Баттуты в Западной Африке население того района, где некогда находилась столица великой державы Кейта — Ниани, оставалось при своих прежних верованиях и в ислам обратилось не раньше XVIII в. По выражению французского ученого Шарля Монтея, посвятившего всю жизнь изучению истории и культуры народов, живущих на территории средневекового Мали, это произошло потому, что «мусульманская организация в Мали не превышала своим размером двора мансы».

И даже при дворе сохранялись очень многочисленные следы старых верований и обычаев. Только задолго до ислама в условиях, когда еще сильны были пережитки родового строя, могла появиться фигура жены-соправительницы царя, совершенно немыслимая в «обычном» мусульманском государстве. Предание упорно сохраняет древние охотничьи прозвища царей, восходящие в конечном счете тоже к верованиям родового общества. Танцы, которые видел Ибн Баттута и которые он посчитал смешными, — это танцы масок тайных союзов. А такие союзы (их задачей была подготовка молодежи к исполнению обязанностей взрослых членов общества) также сложились внутри родового общества, задолго до того, как появился ислам. Европейские авторы начала XVI в. рассказывают о сохранении древних трудовых обрядов — и эти обряды тоже восходят еще к той эпохе, когда глава большой семьи или общины принимал участие в коллективном труде вместе с рядовыми общинниками.

Все это сохранялось при дворе мансы, где и сам правитель, и его ближайшее окружение уже считались мусульманами. А вдалеке от столицы и от больших торговых городов крестьяне продолжали верить в тех же самых духов, которым поклонялись их предки задолго до появления в Западном Судане первых мусульман. И главными представителями новой религии были для этих крестьян не законоведы и богословы, а все те же купцы-вангара, приходившие обменивать соль на золото и слоновую кость, а иногда и прихватить рабов. Конечно, и эти торговые экспедиции не проходили бесследно — отдельные люди могли принять новую религию и объявить себя мусульманами. Но, во-первых, делалось это очень медленно и ни о каком массовом обращении населения Мали в ислам ко времени Ибн Баттуты не могло быть и речи. А во-вторых, даже если кто-то из крестьян-малинке и объявлял себя Мусульманином, то его ислам непременно оказывался «разбавлен» огромным количеством верований и обрядов, обычаев и суеверий, уходивших своими корнями. в очень и очень отдаленные времена.

И дело было здесь совсем не в том, что вновь обращенные плохо представляли себе основы мусульманского вероучения. Нет, причины были гораздо проще — и в то же время гораздо глубже. Сравнительно просто было произнести мусульманский символ веры: «Нет бога, кроме Аллаха, и Мухаммед — посланник его!». Но ведь и потом, когда эти слова, достаточные для того, чтобы иметь право считаться мусульманином, были произнесены, человек оставался в своей общине — «дугу». Он просто не мог из нее уйти: вести хозяйство в одиночку ему было не под силу. А раз оставалась община, значит, оставались и все связанные с ней и освященные многовековой традицией обычаи и порядки. Человек мог себя считать мусульманином, но для его соседей земля по-прежнему оставалась собственностью духа — покровителя Местности. И перед духом представлял общину, а значит, и каждого из ее членов все тот же дугу-тиго — следовательно, и землей распоряжался он. И значит, все обряды, нужные, чтобы духа умилостивить, ты обязан выполнить — а ведь обряды-то эти никакого отношения к исламу не имеют. Подавляющее большинство новообращенных простых земледельцев и охотников выходило из этого затруднения просто: считая себя мусульманами, люди продолжали исправно выполнять все свои общинные обязанности, связанные с прежними верованиями. И так как традиционный порядок ведения хозяйства не нарушался, то соседи не протестовали против таких новообращенных мусульман, и, в конечном счете, принятие ислама оставалось их частным делом.

Не мог не считаться с устойчивостью общины и нарождавшийся в Мали феодальный класс. В самой системе управления кланом оставалось очень много традиционного, так что дань в пользу мансы и его наместников во многом сохраняла и характер, и форму старых общинных повинностей, и потому обычно отдельные дугу выплачивали их беспрекословно. До поры до времени такое положение устраивало и верхушку малийского общества. Она не видела нужды вводить насильственно новую религию среди своих подданных, хотя сама по большей части уже стала мусульманской.

Торговля золотом и солью, пронизывавшая всю жизнь западноафриканских государств средневековья, и здесь сыграла очень важную роль. Она давала в руки верхушки правящего клана Кейта и связанных с ним аристократических кланов огромные по тем временам количества золота. Ведь в главных золотоносных районах, откуда металл поступал в Мали, средняя годовая добыча, по очень осторожным подсчетам французского ученого Раймона Мони, составляла от 4,5 до 5 тонн. Это золото позволяло знати получать все необходимые ей товары (главным образом предметы роскоши), не прибегая к усиленному нажиму на данников-земледельцев. Царские сборщики дани довольствовались сравнительно немногим.

А раз так — у общинников не возникало необходимости добиваться того, чтобы их хозяйство стало более производительным. И поэтому экономика оставалась почти на одном и том же уровне, внутренний обмен развивался очень слабо — ведь внутри каждой дугу ремесленники производили все самое нужное: Единственным предметом торговли, который очень требовался общине, была соль. Но в основном хозяйство почти всей огромной территории от Гао до Атлантики оставалось натуральным, и никаких внутренних экономических связей внутри государства между разными его частями практически не существовало. И может показаться парадоксом, но, к сожалению, совершенно несомненно: богатство Мали золотом принесло государству больше вреда, чем пользы, так как золото стало одной из главных причин хозяйственного застоя.

И все же принятие ислама большинством правящей верхушки было свидетельством того, что в малийском обществе происходят определенные изменения. Конечно, мансе и его приближенным было бы гораздо выгоднее взимать дань с подданных по нормам, предусматривавшимся мусульманским правом: эти нормы были выше, намного выше, чем традиционные. Но поскольку в то время у правящего класса еще не было достаточно сил для того, чтобы резко усилить эксплуатацию крестьянства, не опасаясь его сопротивления, и о широком распространении новой религии, которая могла бы послужить идеологическим оправданием такого усиления, речи еще не было, вся малийская знать — и старая, родовая, и новая, вышедшая из рабов, — стремилась на первых порах использовать новую религию во вполне определенных внешнеполитических целях.

Это очень хорошо продемонстрировал манса Муса, стараясь везде, где только можно, подчеркнуть свое правоверие. Речь шла об укреплении международного престижа Мали — о том, чтобы показать соседям, что они имеют перед собой не каких-то там дикарей, а могущественную мусульманскую страну, которая им ни в чем не уступает, а по богатству намного превосходит.

Поэтому и появились пышные царские титулы, относящиеся к правлению Мусы I. Ал-Омари рассказывал, что малийский государь называл себя «Опорой повелителя верующих», — правда, сам повелитель верующих, номинальный духовный глава всех правоверных мусульман, был к этому моменту всего лишь марионеткой, которую мамлюкские султаны для придания своей светской власти большего авторитета содержали на иждивении.

Эти титулы включали и упоминание золотоносных растений, которые будто бы существовали в Мали.

Принятие ислама обеспечивало малийской верхушке преимущества и в торговле с североафриканцами: дела велись между двумя равными партнерами. Малийские государи пошли даже на то, чтобы вести разбор дел между малийскими подданными и североафриканскими купцами не по обычному праву малинке, а по мусульманским правовым нормам. И среди иностранцев-мусульман первое место по численности после купцов занимали кадии.

Впрочем, как это нередко бывало, законоведы, призванные блюсти чистоту нравов и следить за честным характером торговых сделок, иногда сами оказывались отъявленными мошенниками. Мы встречались уже с шейхом ад-Дуккали, прожившим в Мали 35 лет и поведавшим ал-Омари множество подробных сведений о Мали, его жителях, их обычаях и занятиях. Но едва ли он рассказал историку о неприятном происшествии, в котором ему, шейху ад-Дуккали, пришлось сыграть не самую почетную и благовидную роль. Однако через четверть века после этого Ибн Баттута простодушно изложил эту историю в своих записках.

Как рассказал Ибн Баттуте один из малийских наместников в восточной части государства, ад-Дуккали получил в подарок от майсы Мусы I четыре тысячи мискалей золота. Когда караван мансы прибыл в Мему, шейх пожаловался государю, что золото у него украли. Муса повелел наместнику Мемы под страхом смертной казни найти и доставить к нему вора.

Расследование долго не давало никакого результата. Ибн Баттута поясняет: «Эмир искал укравшего, но никого не нашел, ибо в той стране нет ни одного вора…» Наконец, допросив слуг кадия, наместник дознался, что их хозяин попросту зарыл свое золото, рассчитывая, несомненно, получить от Мусы возмещение мнимой потери: щедрость мансы по отношению к мусульманским законоведам была хорошо известна, а из-за четырех тысяч мискалей золота можно было и рискнуть. Когда, золото было извлечено из тайника и доставлено мансе, тот разгневался и изгнал кадия из пределов Мали, как говорит Ибн Баттута, «в страну неверных, которые едят людей». В изгнании ад-Дуккали провел четыре года, потом Муса его простил. При этом Ибн Баттута добавляет совершенно серьезно:

«Черные же не съели кадия только из-за белого цвета его кожи, ибо они говорят, что поедать белого вредно, так как он не созрел».

Закат державы

В 1360 г. умер манса Сулейман. И снова вопрос о том, кому стать мансой, решала гвардия — это уже превращалось в традицию. Камба, сын Сулеймана, почему-то не устраивал ее командиров. И Дьята, претендент на престол, о заговоре в пользу которого рассказывал Ибн Баттута, получив поддержку рабской знати, выступил против мансы. Камба погиб в бою, и Дьята стал мансой йод именем Мари Дьяты. Обычно его называют вторым, так как в некоторых преданиях и у части арабских историков именем Мари Дьята обозначается основатель державы — Сунди-ата Кейта.

Мари Дьята пробыл на престоле четырнадцать лет — с 1361 до 1375 г. За эти годы упадок Мали стал уже совершенно очевиден. Конечно, отблески прежней славы еще падали время от времени на царствование Мари Дьяты II. Например, в 1366 г. мансу посетил претендент на марокканский престол Абд ал-Халим, потерпевший неудачу в борьбе с соперниками. Он, вероятно, надеялся получить от мансы помощь для дальнейшей борьбы. Но тот уже не располагал для этого никакими возможностями.

Историк Ибн Халдун очень резко отозвался о правлении Мари Дьяты II: он-де был извергом и тираном, он промотал сокровища, накопленные предшественниками. Что этот манса был не слишком симпатичной личностью, вполне возможно. Но дело, конечно, было не в этом. Просто ко времени его правления многие внутренние пороки политической и общественной организации Мали, не выступавшие прежде на поверхность, проявились с полной силой. И это было вполне закономерно. А залезать в казну мансе приходилось потому, что доходы резко уменьшились, данники начинали отпадать от Мали.

Главной причиной все ускорявшегося упадка государства было то, что крупные сановники и отдельные вассальные правители упорно старались освободиться от зависимости, стремились превратиться в самостоятельных государей. Основы этого заложил еще Сундиата, хотя, конечно, он не мог предвидеть такого развития событий. Предание рассказывает, что после победы над Сумаоро Сундиата на общем сборе всего своего войска роздал целые области своим ближайшим сподвижникам, обязав их только платить дань и выставлять по требованию мансы вспомогательные военные отряды. К чему это повело почти немедленно, мы видели на примере Факоли Курумы, которого пришлось лишить владения всего через год.

Но пока продолжался территориальный рост государства, у высшей малийской знати (да и у военных чинами поменьше) не было особых причин выступать против центральной власти. Ведь сильная центральная власть была необходима для успешного осуществления широкой завоевательной программы. А завоевания увеличивали фонд свободных земель, и за счет этого фонда мансы жаловали своим воинам земельные участки, население которых обязано было платить дань уже не казне, а новому владельцу. Здесь, в Западной Африке, на краю тогдашнего цивилизованного мира, историческое развитие шло тем же путем, как, скажем, в Египте или в Европе. Оставались, конечно, местные особенности — ими были прежде всего многочисленные следы родового, доклассового общества, которых давно уже не оставалось ни в Западной Европе, ни у большинства народов Ближнего Востока. Особенности эти замедляли развитие, часто они маскировали совершенно новые явления, прикрывали их древними формами общественной и хозяйственной организации. Но смысл развития оставался тот же: возникало, росло и крепло классовое, феодальное по своей сущности общество. И внутри него действовали те же законы, что и в любом другом феодальном обществе.

Одной из таких закономерностей и было стремление отдельных владетелей обособиться, раздробить единое государство на множество мелких княжеств. И как только прекратились завоевания, отпала надобность в существовании единого государства и центробежные стремления аристократии немедленно проявились во всей их полноте. А завоевывать было больше нечего: на юге захват золотоносных Областей сулил прямые невыгоды из-за сокращения добычи металла, а кроме того, Мали и в лучшие-то времена бессильно было справиться с моей; на севере и на востоке соседей надежно прикрывала от малийских войск пустыня, да к тому же как раз в конце XIII и в XIV в. очень усилился восточный сосед — государство Канем-Борну, центр которого лежал на западном берегу озера Чад.

Раздача земель военачальникам еще больше увеличивала влияние верхушки клановых рабов: они превращались в настоящих феодальных владетелей. А став ими, «начальники рабов» стремились сделаться самостоятельными ничуть не меньше, чем, скажем, родня мансы. И в итоге власть царя делалась все более и более призрачной, а сам он понемногу превращался в игрушку в руках дравшихся между собой группировок знати.

И когда Мари Дьята II умер, его сын и преемник Муса II оказался фактически пленником одного из своих военачальников, которого тоже звали Мари Дьята. Манса находился под стражей и ни к какому участию в делах государства не привлекался — Мари Дьята вершил все дела один. Вероятно, его вдохновлял при этом пример почти столетней давности — Сакура. Так, он, следуя примеру своего предшественника, попытался вновь подчинить малийской власти отпавшие было владения на востоке. Увы! Времена были уже не те: Мали очень ослабло, войска было недостаточно, да и боевые качества его резко упали. И попытка возвратить под власть номинального мансы медные рудники в Такедде, к северо-востоку от Гао, закончилась полным провалом. А ведь еще при Ибн Баттуте вывоз меди составлял важную статью доходов казны!

Но Муса II оставался мансой хотя бы по видимости. А вот его преемнику, Магану II, повезло гораздо меньше: на престол он вступил в 1387 г., а всего через год некий Сандиги, которого Ибн Халдун называл арабским словом «везир», т. е. «помощник, министр», сверг мансу с престола и сам занял его место. Здесь интересно вот что: «Сандиги» — не собственное имя, как полагал Ибн Халдун, а название должности. Малинкское слово «сан-тиго» означает «начальник» — в данном случае «начальник рабов».

Как видите, пример Сакуры продолжал вдохновлять честолюбцев из числа командиров рабской гвардии — они по-прежнему рвались к царской власти. Но у узурпатора оказалось много соперников: продержаться у власти он смог всего несколько месяцев. По истечении этого срока его убил какой-то «человек из числа родных Мари Дьяты», сообщает Ибн Халдун, причем так и остается неясным: то ли идет речь о мансе Мари Дьяте, то ли о временщике Мусы II. Однако после этого убийства прошло не меньше года, прежде чем на престоле Мали оказался манса Маган III — династия Кейта была восстановлена (Ибн Халдун считал Магана потомком Сундиаты). Но для достижения такого благого результата понадобился год или даже полтора. И в течение всего этого времени «начальники рабов» клана Кейта дрались между собой: каждый надеялся захватить царскую власть.

Несмотря на упадок авторитета и военно-политического могущества Мали, к началу XV в. в составе государства еще сохранялись почти все важнейшие его области. Даже беспокойные сонгайские вассалы еще считали себя номинально зависимыми от Ниани, хотя на самом деле давно уже были вполне самостоятельны. Но малийское государство уже не в состоянии было удержать под своей властью все эти земли.

С начала XV в. Мали начало терять одну область за другой. Вновь оживились моей: в 1400 г. район озера Дебо подвергся их опустошительному набегу. Сонгайские правители Гао теперь сами перешли в наступление. Почти одновременно с моей предводитель сонгаев Мухаммед Дао совершил набег на малийские владения. Несколько лет спустя другой сонгайский царь, Сулейман Дама, разоряет область Мема. Наконец, в 1433 г. туареги, которых уже не сдерживала больше угроза малийских карательных экспедиций, захватывают Уалату, Араван и Томбукту — это означало, что участию Мали в транссахарской торговле приходит конец. А окончательно вытеснил Мали из этой торговли сонгайский царь — сонни[9] Али Бер, с которым мы не раз еще встретимся в дальнейшем. Через 35 лет, в 1468 г., его отряды овладели Дженне и Томбукту. В руках сонгаев оказался весь торговый центр Западного Судана: ведь Ниани имел торговое значение лишь пока был столицей великой державы, которой подчинялся весь Западный Судан.

Теперь уже мало кому из местных правителей могло прийти в голову соблюдать верность ослабевшим мансам, неспособным ни защитить от опасных соседей, ни наказать за попытку отделиться. Один из более поздних западносуданских историков рассказывал о довольно любопытной фигуре: некоем Мухаммеде Надди. Этот человек управлял важнейшим торговым и культурным центром — городом Томбукту. Сначала он это делал от имени мансы Мали. Потом, когда туарегский вождь Акил аг-Малвал выгнал из города малийский гарнизон, Мухаммед Надди остался правителем, но уже от имени Акила. Это не помешало ему впоследствии обратиться к сонгайскому сонни Али с предложением передать последнему город при условии, что он, Мухаммед Надди, останется его наместником. И, рассказав об этом, автор хроники совершенно спокойно, как будто речь идет о чем-то само собой разумеющемся, пояснил: «А при перемене державы менялся его титул».

С начала XV в. Мали упоминают чаще всего как цель походов сонгайских царей или их полководцев. Правда, на западе, в прибрежных местностях, куда не могли дойти сонгайские отряды, авторитет Мали более или менее сохранялся. Ранние европейские мореплаватели получали от жителей побережья такие сведения, как те, которые передает нам в своей записке уже знакомый да Мосто. О жителях местностей, что прилегали к реке Гамбия, венецианец писал: «Их главный синьор — форофанголь. Этот форофанголь подчинен императору Мелли, который и есть великий император черных…». Но даже в этих областях власть Мали заметно ослабла. Европейцы отметили, что многие из местных вождей, с которыми им приходилось иметь дело, носили во второй половине XV в. титул «манса». Веком раньше этот титул принадлежал исключительно верховному владыке Мали и никто из мелких вассальных владетелей и помыслить не мог о том, чтобы его принять. Но теперь все изменилось. И распад великой державы Кейта проявился в ее западных областях прежде всего в такой форме.

Со второй половины XV в. набеги моей и сонгаев участились. Оказывать им сопротивление не было сил. И в 1483 г. Мали спас от набега моей другой его враг — все тот же сонгайский сонни Али. Столкнувшись во время набега с сонгаями, моей потерпели жестокое поражение и были обращены в паническое бегство.

Мали приходилось искать союзников. В Западной Африке это было бы бесполезно: здесь в тот момент не было силы, которая бы посмела попытаться противостоять победоносным армиям сонни Али и его соратников. Сонгайская держава уверенно шла к зениту могущества. И в Ниани, видимо, не без интереса присматривались к тому, как внедрялись на побережье Гвинейского залива португальцы. Со своей стороны и португальцы не прочь были завязать непосредственные сношения с таким могущественным государем, каким представлялся им манса Мали по рассказам прибрежных жителей.

И вот в 1481 г. португальский король Жуан II отправил посольство к «королю Мандиманса» — к этому времени название «Мали» все чаще начало вытесняться словом «Мандинг», или «Мандинга». Об этом посольстве мы знаем по рассказу португальского чиновника Жуана де Барруша, который в 30-х годах XVI в. был королевским уполномоченным в главной португальской фактории на берегу Гвинейского залива — Сан-Жоржи-да-Мина. Эта фактория, которую чаще называли просто Эльминой, находилась в районе современного города Аккры — столицы Республики Гана.

Послы благополучно прибыли к «королю» по имени «Маха-мед бен Манзугул», т. е. Мухаммед, сын мансы Уле. Этот государь выразил послам свое удивление по поводу такой невиданной вещи, как посольство от христианского короля. Держался манса весьма независимо и всячески старался показать древность своей династии и ее могущество: по его словам, до него царствовали из нее 4404 правителя! Помощи у португальцев он не просил: к этому времени становилось уже ясно, что столкновение между моей и сонгаями неизбежно, а для Мали это на какое-то время означало передышку.

Но зато, когда в 30-х годах XVI в. народы фульбе и тукулер двинулись вверх по Сенегалу в область Бамбука и при этом вытеснили, а частично и перебили мандингское население, жившее вдоль течения реки Фалеме, манса Мамаду, внук того государя, что впервые принял португальское посольство, сам обратился к Баррушу за помощью. С ответным посольством Барруш отправил одного из своих подчиненных — Перу Фернандиша. Тот прибыл к малийскому двору; во время переговоров выяснилось, что в Ниани помнили о предыдущем посольстве и даже выразили удовлетворение по случаю возобновления связей. Конечно, португальцы были бы не в состоянии оказать реальную военную помощь, но к тому времени обстановка на западных окраинах Мали немного разрядилась: в 1535 г. тукулеры и фульбе ушли за Фалеме и нашествие прекратилось.

Весь XVI в. продолжались опустошительные походы сонгайских царей на Мали. Они сопровождались жестоким разграблением страны и угоном в рабство многочисленных пленных. Единственной передышкой было время между 1509 и 1545 гг. Обстановка тогда была настолько спокойная, что малийское правительство даже могло себе позволить предоставлять убежище свергнутым правителям Сонгай. Но зато с 1545 г. страна подверглась нескольким нападениям подряд. Не раз сонгай брали столицу и разоряли ее. А в 1558 г. победитель, аския Дауд, женился на дочери царя Мали и тем закрепил свои права на малийский престол. Ведь хотя власть в Мали передавалась от отца к сыну, но родство и здесь считалось по матери, и даже такого благочестивого мусульманина, как Муса I, называли «Канку Муса», по имени его матери — местный обычай оказался сильнее норм мусульманского права, для которого просто немыслим материнский счет родства.

К концу XVI в. Мали уже окончательно превратилось в третьестепенное государство. Ему не могло принести пользы даже и нашествие марокканцев, разгромивших Сонгай, — не было сил для того, чтобы воспользоваться удобной обстановкой. Правда, манса Мамаду III попытался было захватить часть сонгайского наследства и даже на очень короткое время занял Дженне. Но возвратились марокканские войска, и мансе пришлось со всей возможной поспешностью оставить город. В 1598 г. Мамаду попытался в союзе с правителем Масины овладеть районом Томбукту — и снова безуспешно. И наконец в 1599 г. марокканцы и жители Дженне нанесли Малийским войскам жестокое поражение около этого города.

Так плачевно завершились последние попытки возродить великодержавную политику династии Кейта. Причиной неудачи, не говоря уж о неблагоприятной общей обстановке, было в немалой степени то же самое обстоятельство, которое вызвало еще в предшествующие столетия фактический распад Мали на множество мелких феодальных владений. Из трех наместников важнейших областей государства только один откликнулся на требование мансы явиться к нему на помощь с войсками. Двое остальных даже не сочли нужным хотя бы как-то ответить мансе. Феодальное раздробление бывшей великой западноафриканской державы завершилось.

В руках правителей из клана Кейта остался только район селения Каба. Здесь власть правителей из этого клана просуществовала до начала XX века. А на месте центральных областей средневекового Мали в 40-х годах XVIII в. сложились два сильных государства народа бамбара, родственного малинке. В новых исторических условиях и на измененной этнической основе продолжалось развитие тех традиций государственности, ярким выражением которых стала великая держава Кейта в XIII–XIV вв.

Держава аскиев, или Сонгай — наследник Мали

К середине XV в. в Западном Судане существовало несколько более или менее независимых княжеств. Пришло в упадок могущество Мали, территория его сократилась очень заметно: в северо-западной части бывших малийских владений возникло сильное государство народа диавара с Центром в городе Диаре. В прибрежных областях множество мелких местных вождей с трудом соглашались признавать хотя бы номинальную зависимость от Царей Ниани. Туареги подчинили себе важнейшие торговые центры — Томбукту и Уалату, а третий торговый город — Дженне, прикрытый от любого противника бесчисленными протоками и островами средней дельты Нигера, давно уже считал себя независимым. Через 200 лет автор одной из исторических хроник Западного Судана писал об этом печальном периоде в истории Мали: «Каждый на своем клочке земли со своим отрядом считал себя султаном…». А на востоке вырастал новый страшный противник — сонгайское государство со столицей в Гао.

На протяжении столетий эти города оставались важнейшими пунктами обмена между Западной и Северной Африкой и все время были как бы опорными точками целой сети торговых маршрутов. В средние века, так же, впрочем, как и много позднее — в некоторых местах до начала XX века, — по всему огромному пространству Западного Судана существовало много местных рынков. Каждый такой рынок обслуживал селения в радиусе примерно 20 км от него — так, чтобы можно было за один день сходить на рынок и вернуться домой. Между отдельными рынками почти не существовало связи, потому что натуральное хозяйство тысяч замкнутых общин не испытывало надобности в широком обмене продуктами, а ремесленники, входившие в состав таких общин, могли их обеспечить всеми необходимыми изделиями.

Единственным исключением из этого общего правила была, как мы видели, соль. В ней нуждались все, и именно соль сделала все эти рынки «исходной точкой целой цепи обменов», по выражению современного французского исследователя. А большие торговые города как раз и были главнейшими узловыми точками этой цепи.

Если взглянуть на карту, становится ясно, почему именно в этих городах сосредоточилась вся внешняя торговля средневекового Западного Судана. Дженне служил тем центром, в который стекались отдельные ручейки золота — того золота, что добывали в обмен на соль в глубинных районах купцы-вангара. Пока Ниани был столицей великой державы, он мог соперничать с Дженне в этом отношении. Но как только наступил упадок Мали, Ниани еще быстрее потерял торговое значение. И скоро Дженне остался без конкурентов. Тем более что географически он расположен гораздо удобнее: ближе к северным «портам» Судана — Томбукту и Гао.

А эти два города были главными соляными рынками Западной Африки, и через них проходила вся торговля со странами Средиземноморья. Из Томбукту караваны шли через Уалату на север, в Марокко; из Гао — в Египет или Триполитанию через Такедду или Тадмекку.

Все ранние европейские источники, с которыми приходится иметь дело исследователю этой эпохи, в один голос твердят об огромном значении торговых городов Западного Судана. Наш старый знакомый Барруш рассказывает, что торговля первых португальских факторий на Гвинейском побережье во многом зависела от положения дел на рынках Дженне и Томбукту. Другой наш знакомый, венецианец на португальской службе Альвизе да Мосто, а также португальский офицер Диогу Гомиш, плававший к берегам Западной Африки в начале 60-х годов XV в., и чех (или моравский немец) Валентин Фердинанд, известный больше под именем Валентин Фернандиш, — один из интереснейших людей португальского Возрождения, собравший в начале XVI в. рассказы португальских моряков о их плаваниях к побережью Гвинейского залива, — все они восхваляли богатства Дженне, Томбукту и Гао, их роль в экспортной торговле.

Сами жители Западного Судана того времени рассматривали эти города прежде всего как торговые центры. Именно во всемерном развитии торговли видели они основу их процветания и единственно верную политику для их правителей. Историческая хроника «Тарих ас-Судан», написанная в Томбукту в середине XVII в., передает нам легенду о том, как после принятия ислама султан Конборо, правитель Дженне, собрал у себя всех мусульманских законоведов города и предложил им обратиться к Аллаху с молитвой о даровании Дженне благоденствия. И вот просьбы, с которыми они обратились к Аллаху, настолько любопытны, что стоит, пожалуй, их привести здесь целиком. Вот они: «Чтобы каждому, кто бежит со своей родины в Дженне из-за бедности и нищеты, Аллах их заменил достатком и богатством, так, чтобы тот человек забыл свою родину. Чтобы, кроме коренных жителей города, в нем жило бы приезжих больше, чем этих коренных горожан. И чтобы Аллах отнял терпение у приезжающих в Дженне для торговли тем, что они имеют, дабы эти люди быстро уезжали из города и продавали бы свои товары его жителям по низкой цене, а жители бы получали от этого прибыль!». Яснее, кажется, сказать трудно….

Все рассказы португальских моряков и купцов основывались на сведениях, относившихся к самой середине XV в. К этому времени гегемония Мали давно уже была в прошлом, а сонгайская держава еще не достигла полного расцвета. Торговые города как будто не пострадали от распадения государства Кейта: торговля продолжалась, традиционные хозяйственные связи сохранились. И все же у купеческой верхушки этих городов были достаточные основания для недовольства политической обстановкой, для того, чтобы желать решительного ее изменения.

Да, конечно, торговля продолжалась: ведь она была жизненной необходимостью для всех ее участников. Но после того как исчезла устрашающая мощь малийского войска, трудности и опасности торговли намного увеличились, а прибыли крупного купечества заметно упали. Ведь когда Ибн Баттута восхищался безопасностью дорог в Мали, он отлично понимал: это возможно только потому, что Сулейман, так же как и его предшественники из династии Кейта, считает важнейшей задачей царской власти поддержание и охрану интересов торговли. А о какой безопасности можно было говорить в условиях непрерывных столкновений между десятками мелких вождей? И к тому же каждый из них требовал свою долю за «обеспечение» этой самой безопасности… Действительно, первое время города не пострадали; как и в былые времена, они принимали и отправляли десятки караванов в обоих направлениях. Но когда из городов ушли малийские военные гарнизоны, сразу же оживились воинственные соседи-кочевники. Они совсем не прочь были подчинить себе богатые торговые города, так же как подчинили земледельческие оазисы пустыни. И после признания верховной власти туарегского вождя Акила аг-Мал вал а над Томбукту городской верхушке довольно скоро пришлось убедиться, что аппетиты новых хозяев города непрерывно растут и что туареги все меньше и меньше проявляют желания делиться доходами.

Многовековой опыт научил купцов непреложной истине: торговля требует для своего процветания сильного и более или менее централизованного государства. Так было везде: и в Африке, и в Азии, и в Европе. В хаосе великого множества дравшихся между собой мелких владений только сильная царская или королевская власть могла обеспечить купцам спокойную торговлю и высокие прибыли. И поэтому, когда в Гао пришел к власти сонни Али Бер и начал одно за другим подчинять себе мелкие княжества вдоль среднего течения Нигера, он определенно мог рассчитывать на поддержку крупного купечества: новое политическое объединение становилось экономической необходимостью. А обстановка в Западном Судане к этому времени тоже благоприятствовала сонгайским завоеваниям — разрозненные противники, неспособные объединиться против общего врага, не представляли серьезной угрозы широким завоевательным планам нового сонгайского правителя. Так с 1465 г. началась новая страница истории областей по среднему и верхнему течению Нигера — их объединение в составе сонгайской державы, которая во второй половине XV в. и до последнего десятилетия XVI стала господствующей политической силой в Западном Судане.

На протяжении всего среднего течения Нигера по обоим его берегам с незапамятных времен живет народ сонгаев. Первоначально сонгай населяли район Денди, уже после поворота течения реки на юго-восток, немного выше порогов возле нынешнего городка Буса, а затем распространились вверх по течению, так что сейчас сонгайские селения в большом количестве встречаются в районе озер Дебо и Фагибин, к западу от Томбукту.

Вдоль обоих берегов реки лежат заливные луга, покрытые водяной травой «боргу» — прекрасным кормом для скота. На землях, которые река заливает в половодье, прекрасно растет рис; всегда он был главной продовольственной культурой, которую разводили сонгай. Как раз поливное рисоводство и рыбная ловля и были основными отраслями хозяйства сонгаев. Гораздо меньшее значение для хозяйства имело скотоводство: ведь за пределами заливных земель по обеим сторонам реки простирается пустыня, где кочуют туареги со своими стадами. Обычное разделение труда между кочевниками и земледельцами действовало и здесь: туареги пригоняли в прибрежные районы скот и получали за него от сонгаев зерно и рыбу. Конечно, не всегда отношения носили такой идиллически мирный характер. Случалось туарегам и нападать на беззащитные сонгайские селения, и угонять в рабство их жителей. Но и туареги не в состоянии были установить прочное господство на берегах Нигера: здесь очень много было проток, травяных зарослей и островов, а к передвижению по ним кочевники совершенно не были приспособлены. Поэтому набеги оставались неприятными эпизодами, а господствующей формой взаимоотношений всегда был обмен продуктами скотоводства и земледелия.

Условия, в которых жила основная часть сонгаев, сильно отличались от тех, что определяли формы общественной организации у малинке и родственных им народов. Все хозяйство сонгаев связано было с рекой, от нее одинаково зависели и рисоводы, и рыбаки. Подсечно-огневая система земледелия почти не применялась в местностях, населенных сонгаями. Поэтому не было особой нужды в существовании более крупных объединений, чем большая патриархальная семья, похожая на ту, с которой мы встречались у малинке. И делились сонгай на две большие группы соответственно двум главным отраслям хозяйства: рыбаки носили название «сорко», а земледельцы — «габион». А внутри этих двух групп существовали многочисленные патриархальные семьи.

В самом центре сонгайских областей, чуть ниже излучины Нигера, к реке выходит долина Тилемси. По ней проходила главная караванная дорога на север — к Гадамесу и Кайруану. И совершенно естественно, что у выхода Тилемси к Нигеру возник большой торговый город — самый старый из западносуданских городов. Это был Гао, с которым мы встречались уже не раз. И как мы видели, в 70-х годах IX в. ал-Якуби уже называл Гао столицей большого и могущественного царства.

Точно сказать, когда это государство возникло, мы, конечно, не можем. Если верить рассказу хрониста, то до принятия ислама царем сонгаев (а это произошло в 1010 г.) на престоле сменилось 14 правителей. Считая продолжительность жизни одного поколения в 25–30 лет, можно предположить, что первый сонгайский царь правил примерно в первой половине VII в. (а такой подсчет возможен потому, что у сонгаев сын наследовал отцу). Конечно, этот подсчет очень и очень приблизителен. Но во всяком случае можно с уверенностью сказать, что в конце VIII в. мусульманские купцы, принадлежавшие к секте ибадитов, о которой у нас уже шла речь, торговали с Гао.

Едва ли можно довериться хронистам в том, что касается происхождения первой сонгайской династии. Дело в том, что, после того как ислам утвердился в Западной Африке, многие местные правители принялись создавать себе родословные, возводившие их либо прямо к пророку Мухаммеду, либо к его ближайшему окружению, либо, уж на худой конец, просто к арабам, народу, давшему миру основателя мусульманской религии. Легенды эти сложились довольно поздно, никак не раньше XVI–XVII вв., а затем их просто прибавили к устному историческому преданию народов Западного Судана. Так и получилось, что династию Кейта в Мали позднейшие сказители стали возводить к некоему Билалю, любимому черному рабу Мухаммеда, а первого сонгайского царя хронист объявил пришельцем из Южной Аравии — из Йемена. Конечно же, принять такие легенды всерьез-нельзя. Поэтому некоторые исследователи, стремясь найти в них «рациональное зерно», решили, что основой для таких преданий послужило якобы северное, берберское происхождение первых сонгайских царей. В конечном счете дело опять-таки сводилось к попытке объявить создателями государства «белых» африканцев, а не негроидное население Судана. И только сравнительно недавно французский ученый Жан Руш неопровержимо доказал, что сонгайское государство создали сами сонгай, а вовсе не пришельцы с севера.

В Гао, пожалуй, раньше, чем в других местах Западного Судана, занял прочные позиции ислам. Вероятно, первыми, кто принес сюда новую религию, были купцы-ибадиты. И эта новая религия довольно долго просуществовала в Гао в своей сектантской форме. Любопытно, что во время раскопок в Гао обнаружили надгробные плиты с надписями на арабском языке, относящиеся к XI–XII вв. Причем тексты надписей удивительно похожи на те, что хорошо известны науке по мусульманским погребениям Испании. Очень могло быть, что и изготовляли такие надгробные плиты для Судана сначала в Испании и только позднее их изготовление перешло в руки местных мастеров. На одной из царских могильных плит был выбит пышный титул: «защитник веры господней». Это достаточно ярко рисует и размах международных связей Гао, и претензии сонгайских царей еще задолго до появления на исторической арене великого сонгайского государства, созданного трудами сонни Али и его преемника, основателя второй сонгайской династии, цари из которой носили титул «аския», — ал-Хадж Мухаммеда I.

Но до того как это государство было создано, сонгаям пришлось пройти через стадию вассального государства, подчиненного мансам Мали, В конце XIII в., после неудачной попытки царя Али Колена освободиться от мандингского владычества, войско Сакуры, тогдашнего правителя Мали, надолго привело царей Гао к покорности. Правда, попытки проявить независимость бывали и после этого — не случайно мансе Мусе пришлось пройти через Гао с большим войском на обратном пути из Египта. Но до наступления периода смут в Мали в последней четверти XIV в. сонгаям все же приходилось считаться с волей правителей Ниани. Зато когда это смутное время настало, сонгай довольно быстро и безболезненно избавились от необходимости признавать малийскую верховную власть. Уже в последние годы XIV в. Гао окончательно стал фактически независимым владением. А став самостоятельными, сонгайские цари немедленно принялись опустошать своими набегами восточные владения Мали. С этого момента начался неудержимый рост военной мощи сонгайского государства. Для его соседей наступало мрачное время.

Хроники Сонгаи

Прежде чем приступить к разговору о правлении сонни Али, нам, пожалуй, будет полезно познакомиться с теми источниками, которые позволят нам получить о государстве Сонгай гораздо больше интересных сведений, чем мы имели до этого, когда говорили о Гане и о Мали. Полезно еще и потому, что это покажет, насколько высок был уровень культуры в главных центрах Западного Судана и какую большую роль играли местные уроженцы.

Речь идет о двух исторических хрониках, написанных в XVI и XVII вв. Первая из них носит довольно обычное для средневековой поздней арабской литературы пышное название: «История искателя сообщений о странах, армиях и знатнейших людях». Ее автора звали Махмуд Кати. Этот первый известный нам западноафриканский историк принадлежал к народу сонинке и родился в знатной семье в 1468 г. Знатное происхождение открыло перед молодым человеком широкие возможности. Он получил превосходное по тому времени и тем условиям образование и еще очень молодым занял один из самых важных по значению постов в сонгайской администрации — пост кадия, мусульманского судьи, в Томбукту. Но и помимо этого Махмуду могли позавидовать многие: он вошел в число ближайших советников аскии ал-Хадж Мухаммеда I и сохранил это положение и при его преемниках.

Махмуд Кати прожил очень долгую жизнь — он умер в 1593 г. в возрасте 125 лет. За эти годы перед его глазами прошла вся история головокружительно быстрого подъема и такого же падения сонгайской державы. И по своей должности, и по своим обширнейшим личным связям он превосходно знал жизнь тех областей Западной Африки, которые входили в состав государства Сонгай. А то, что в судейской своей практике Кати сталкивался непосредственно и ближе всего с имущественными отношениями, делает его хронику совершенно бесценным источником: немного найдется в средневековой арабской исторической литературе трудов, которые бы содержали такое количество подробностей жизни и положения настоящих творцов истории — крестьян, ремесленников, рабов, — как «История искателя».

Писать книгу Махмуд начал в 1519 г. На протяжении всей остальной своей жизни он неустанно собирал все новые и новые дополнения. В конце концов ему удалось написать полностью только первые главы — жизнеописание своего покровителя — аскии ал-Хадж Мухаммеда I. Остальную часть хроники дописал уже в XVII в. один из его внуков по материалам, которые собрал дед. Внук этот оказался настолько скромен, что даже не оставил нам своего имени, как бы подчеркнув этим: вся заслуга принадлежит Махмуду Кати.

Автор второй хроники, носящей очень краткое и простое название: «История Судана», родился и жил уже в совсем другое время, в другой исторической обстановке, чем Махмуд Кати. Его звали Абдаррахман ас-Сади, и родился он уже после покорения Западного Судана марокканцами — в 1596 г. в Томбукту. На его личной судьбе смена правителей Судана не слишком отразилась. Он был родом из знатной фульбской или мандингской семьи, и это ему обеспечило должность имама — настоятеля мечети — сначала в Дженне, потом в Томбукту. А с 1629 г. ас-Сади стал одним из главных чинов в административном аппарате марокканского наместника Томбукту. В этой должности он и умер в 1655 г.

И все же благополучная личная судьба, высокое служебное положение при марокканцах не вытравили из души Абдаррахмана ас-Сади патриотических чувств. Весь текст хроники пронизан гордостью за великую сонгайскую державу, за крупнейших ее государей. С любовью рассказывал хронист о своем родном городе Томбукту, о его высокой культуре, о выдающихся и прославленных ученых, живших в этом городе. Недаром мог сказать об этой книге первый ее европейский издатель: «Этот народ, которому пытались отказать во всякой инициативе в деле прогресса, имел собственную культуру, не навязанную ему народом другой расы… Хроника связывает со всеобщей историей человечества целую группу народов, которые до сего времени были почти совершенно от этой истории отстранены».

Положение ас-Сади в марокканской администрации все же сказалось на его книге. Она, наверно, и задумана была благодаря тем возможностям, которые предоставляло автору исторического труда место активного участника «большой политики» Западного Судана во второй четверти XVII в. Именно политической стороной событий ас-Сади интересовался в первую очередь, здесь он широко пользовался и собственными наблюдениями, и какими-то не дошедшими до нашего времени документами.

«Великий колдун»

Имея в своем распоряжении эти две хроники, мы можем теперь возвратиться к правлению первого из великих сонгайских царей — сонни Али Бера, «Али Великого». Впрочем, и Махмуд Кати, и Абдаррахман ас-Сади, хоть и признавали Али видным полководцем и крупным правителем, никаких теплых чувств к нему не питали. «Притеснителем, лжецом., проклятым» именует его Кати. «Был он притеснителем, порочным, несправедливым, кровожадным тираном», — поддерживает его ас-Сади. Оба они рассказывают разные ужасы о преступлениях, которые якобы совершались по повелению Али. «Он приказывал бросать дитя в ступку, а матери — толочь его. И мать толкла ребенка живьем, и его скармливали лошадям», — рассказывает Кати. Особенное неудовольствие у обоих хронистов вызывало враждебное отношение Али к мусульманским законоведам и богословам. Они так и кипят благородным негодованием, когда речь доходит до бесчинств, действительных или мнимых, которые совершались по приказанию сонни Али и были направлены против благочестивых ученых. В чем же все-таки было дело? И действительно ли сонни Али был таким страшным извергом? Попробуем в этом разобраться.

Что касается жестокости правителя, то нам, право же, трудно судить, насколько правы или не правы авторы хроник. Не надо забывать, что речь идет о второй половине XV в. — времени, когда представления о гуманном довольно основательно отличались от нынешних. Очень может быть, что сонни Али и впрямь виноват был во многом из того, что ему приписывали. И все же, если бы дело заключалось только в личных качествах Али, едва ли Кати и ас-Сади обратили бы на них такое большое внимание. Ведь в конце концов аския ал-Хадж Мухаммед I, которого оба они описывали с почтительным восхищением, тоже не отличался чрезмерной мягкостью и перед пролитием крови противников не останавливался, когда это бывало необходимо.

Нет, главная причина враждебности хронистов к сонни Али заключалась именно в его неприязни к богословам и юристам. Оба они принадлежали как раз к этой социальной группе. А Кати был к тому же еще и приближенным аскии ал-Хадж Мухаммеда I, который отнял престол у законного наследника — сына сонни Али. И положение его обязывало…

Было и еще одно обстоятельство, которому Али был обязан ненавистью к себе факихов[10]. Обе хроники старательно подчеркивают: ислам сонни Али был-де очень поверхностен. Он исполнял многие обряды, связанные с прежними, домусульманскими культами; ас-Сади даже назвал его «великим колдуном». Но даже и в этом не было ничего необычного: ведь так по всему Западному Судану поступало великое множество новообращенных мусульман, и мы уже говорили об этом. Но говорили и о том, что первыми проповедниками ислама в Судане были сектанты-ибадиты, а Гао стал главным центром сектантства в Западной Африке. И вот как раз хариджитские симпатии первой сонгайской династии и возбуждали непримиримую ненависть у правоверных мусульман Дженне и Томбукту, а отсюда и ответные репрессии, направленные в особенности против Томбукту — признанного центра мусульманского правоверия в Западной Африке.

И все же за сонни Али нельзя было не признать многих достоинств. Кати рассказывает: «Был он победоносен и разорял любую страну, к которой обращал лицо. Войско, при котором он находился, никогда не бывало разбито: это был победитель, а не побежденный». Ас-Сади добавляет к этому отзыву: «Он располагал великой мощью, и большой твердостью». Всю свою жизнь Али провел в походах. За 27 лет ему пришлось помериться силами со многими противниками. Первыми среди них оказались моей — опасный южный сосед, против которого в свое время были бессильны армии государей Мали. Вскоре после своего вступления на престол сонни Али встретился в поле с царем моей Комдао, разбил и обратил в бегство его войско. Так началась целая серия походов на южных соседей, которая в конечном счете привела к полному спокойствию на южных рубежах Сонгай.

Но успехи в борьбе с моей имели лишь второстепенное значение. Главное внимание сонни Али и главные его усилия были обращены на запад и юго-запад: во второй половине XV в. сонгайский царь стремился к тому же, что за 200 лет до него удалось Сундиате и его ближайшим преемникам, — объединить под одной властью весь торгово-ремесленный центр тогдашнего Судана, лежавший вдоль среднего течения Нигера. Только на сей раз завоевание шло в обратном направлении — вверх по реке.

В 1468 г. правитель Томбукту призвал сонгайские войска в свой город. За 35 лет своего владычества туареги, возглавляемые Аки-лом аг-Малвалем, сумели достаточно убедительно продемонстрировать жителям все неудобства, которые влекло за собой господство кочевников над большим торговым городом. При этом они не делали особого различия между простым народом и городской знатью. И поэтому именно верхушка города — правитель и окружавшие его крупные купцы и факихи — проявила инициативу, призвав сонгайского царя принять город под свою высокую руку.

Однажды к султану поступили три тысячи мискалей золота, и он палкой, что была у него в руке, разделил их на три части для своих людей (их обычай — не касаться золота руками). И сказал султан: «Это — доля ваших одежд, это — доля ваших бичей, а это — вам в подарок!». Они ответили ему: «Но ведь это, по обычаю, принадлежит томбукту-кою…»[11]. Султан возразил: «А кто такой томбукту-кой? Что он значит? И в чем его преимущество? Унесите это — оно ваше!».

Это было уже слишком. Стерпеть — значило навсегда лишиться всех огромных выгод, с которыми связано было положение верхушки томбуктского купечества. И вот, говорит ас-Сади, правитель города «тайком послал к сонни Али, дабы тот пришел, а он-де сдаст ему Томбукту, и сонни будет им править. Он описал ему слабость Акила во всем — слабость его власти и его тела. И в доказательство своей правдивости послал сонни сандалию Акила — ведь Акил был человеком очень маленьким и щуплым. А сонни ответил ему согласием».

В конце января 1469 г. сонни Али вступил в Томбукту. Туареги не оказали сонгаям никакого сопротивления. Больше того: узнав о приближении войска сонгаев, Акил заблаговременно пригнал множество верблюдов и вывез из города виднейших мусульманских богословов. Ушли многие: отношение сонни Али к этой категории людей было достаточно хорошо известно. И в самом деле, войдя в город, Али довольно круто обошелся со многими из оставшихся там факихов. И все-таки эти преследования, наверняка, не были так ужасны, как потом расписали их хронисты. Во-первых, сонгайский царь обвинял факихов, в значительной части выходцев из североафриканских городов, в пособничестве туарегам, традиционным нарушителям порядка и тишины в караванной торговле. А поведение мусульманской верхушки Томбукту во время туарегского владычества давало к такому обвинению предостаточно оснований. Во-вторых, довольно скоро после эвакуации в Уалату очень многие из беглецов проделали этот же путь в обратном направлении и спокойно водворились на прежних местах, не испытав со стороны сонгаев никаких притеснений. В-третьих, те из факихов, кто честно сотрудничал с новым хозяином Томбукту, и вовсе не имели оснований жаловаться на его дурное отношение. И вообще ас-Сади, не связанный придворным положением, как Махмуд Кати, добросовестно описав жестокости, которые будто бы чинил сонни Али, вдруг совершенно неожиданно заявил: «Но при всех несчастьях, что причинил он ученым, сонни Али признавал их превосходство и говаривал: «Если бы не ученые, жизнь не была бы ни сладка, ни приятна!». Иным из них он оказывал благодеяния и почитал их. А когда выступил против фульбе племени санфатир, то послал много своих женщин в подарок старейшинам Томбукту и некоторым ученым и праведникам». Кстати, сам ас-Сади был правнуком одной из этих женщин.

Так мало-помалу объективная оценка деятельности последнего сонгайского государя из династии ши[12] пробивала себе дорогу через густой туман предубеждения. При всей нелюбви купеческо-мусульманской верхушки Томбукту к сонни Али она не могла не признать, что, подчиняя себе среднее течение Нигера, этот, по выражению Махмуда Кати, «могущественный султан, жестокий сердцем», делал нужное ей дело.

Вслед за Томбукту наступила очередь Дженне. Этот город имел то преимущество, что стоял в самом центре средней дельты, среди бесчисленных рукавов реки Бани, озер и болот. Обилие воды облегчало доступ в город купцам и надежно прикрывало его от врагов. Хотя во времена расцвета Мали царь Дженне — «дженне-вере» — и считался вассалом даже не самого мансы, а его жены, которой и платил дань, но хроники утверждают, что жители Дженне выдержали 99 осад! Цифра, конечно, совершенно невероятная, но в таком предании очень хорошо отразилось уважение к богатому и самостоятельному городу, которое испытывал даже такой патриот Томбукту, как автор «Истории Судана».

Надо сказать, что ас-Сади вообще описал Дженне очень подробно и красочно. «Дженне, — говорит он, — крупный рынок мусульман. В нем встречаются обладатели соли из рудников Тегаззы и хозяева золота из рудника Биту. Эти благословенные рудники не имеют себе равных во всем этом мире. Люди находят в торговле в этом городе большую выгоду; в нем сложились крупные состояния, которые может счесть только Аллах.

Из этого благословенного города в Томбукту прибывают караваны со всех сторон света — с востока и запада, с юга и севера… Дженне окружен стенами, а в них было одиннадцать ворот; впоследствии трое ворот заложили и их осталось всего восемь. Когда ты находишься вне города и в отдалении от него, он тебе кажется всего лишь рощей из-за обилия в нем деревьев. Но когда войдешь в город, то кажется, будто в нем нет ни единого дерева…

Земля Дженне плодородна и возделана; она полна рынками во все дни недели. Говорят, в этой земле имеется семь тысяч семьдесят семь селений, прилегающих одно к другому. Чтобы доказать тебе их близость, достаточно сказать, что когда султану понадобится присутствие какого-либо человека, что живет в селении близ озера Дебо, то посланный выходит к воротам в стене и зовет того, чьего присутствия желает государь. Люди передают призыв от селения к селению — он достигает нужного человека в течение часа, и тот является».

Человек своего времени и своего круга, ас-Сади твердо усвоил, что Дженне и Томбукту составляли две половины единого торгового центра всего Западного Судана, что, следовательно, благоденствие одного из них было неразрывно связано с богатством и процветанием другого.

Но не хуже ас-Сади в середине XVII в. понимал эту истину и сонни Али во второй половине XV в. И в начале 70-х годов сонгайское войско подступило к стенам Дженне. Осада тянулась долго, и осажденные, и осаждающие испытывали жестокую нужду в продовольствии. А взять город приступом сонгай не могли: мешала вода, окружавшая город со всех сторон. Наконец, истощенные защитники города сдались — это произошло в 1473 г. Победитель обошелся с Дженне в высшей степени милостиво: оказал почтение правителю города (ас-Сади объяснял: «Это и есть причина того, что до сего времени султан Сонгай и султан Дженне сидят на одном ковре») и женился на его матери — вдове прежнего дженне-вере, умершего во время осады. Этим Али закрепил за собой права на верховную власть над городом и прилегающими местностями. После этого он мог спокойно возвратиться в коренные сонгайские владения.

Взятием Дженне сонни Али завершил воссоединение экономического центра Западного Судана под верховной властью царей Гао. Вместо власти мелких царьков установилась сильная, централизованная и обладавшая поддержкой крупного купечества власть сонгаев. Это и было результатом всей деятельности последнего ши, этим важнейшим достижением и заслужил он ту высокую оценку, которую неохотно, так сказать сквозь зубы, дал ему даже Махмуд Кати: «Он не оставил ни одной области, ни одного города, ни одного селения, куда бы он ни пришел со своей конницей, воюя с жителями этих местностей и совершая нападения на них».

Теперь, когда сонгайское государство заняло на политической арене Западного Судана то место, которое перед этим почти два века занимала держава Кейта, произошло передвижение к северо-востоку центра всей караванной торговли. С падением Мали пришел в упадок и экономический центр, сложившийся вокруг Ниани, когда этот город был политической столицей страны. А так как возник этот новый узел торговых путей на искусственной основе, без прочных хозяйственных предпосылок, то совершенно закономерным оказалось и последующее возвращение торгового центра Судана в те места, где его существование было оправдано и географией торговых путей, и древними устойчивыми хозяйственными связями: в треугольник, который образуют на карте три города — Гао, Дженне и Томбукту.

Неукротимый воитель, сонни Али и умер в походе. В ноябре 1492 г., возвращаясь из победоносной военной экспедиции в область Гурма, на правом берегу Нигера выше Гао (в языке сонгай слово «гурма» и сейчас обозначает правый берег Нигера, так же как слово «хауса» — левый), он утонул в одном из рукавов реки. Многочисленные его недоброжелатели, конечно, сразу же объявили такую смерть карой Аллаха за недостаточно почтительное отношение к мусульманскому духовенству.

Ко времени смерти сонни Али сонгаям подчинялась вся долина Нигера, от Денди до озер Дебо и Фагибии. Всем было ясно, что в Западном Судане складывается новая великая держава. И завершить работу сонни Али досталось другому великому правителю— ал-Хадж Мухаммеду I, основателю новой династии.

После кончины Али престол перешел к его сыну Бубакару, по прозванию «ши Баро». Войско, сопровождавшее Али в его последнем походе, провозгласило Бубакара царем. Но ему пришлось царствовать всего четыре месяца — даже добраться до столицы государства новый ши не успел.

Создатель династии

Среди ближайшего окружения сонни Али выделялся своими военными и дипломатическими способностями некий Мухаммед Туре. Сонинке по происхождению, он выдвинулся во время непрерывных походов сонни Али и достиг высшего военного звания в сонгайском государства — «аскии». Он и возглавил заговор против ши Баро.

Хронисты всячески превозносят личные достоинства Мухаммеда. Его называют счастливейшим, праведнейшим, ведомым прямым путем и многими другими эпитетами такого же характера. Несомненно, это был незаурядный человек, опытный и смелый военачальник и не менее опытный и ловкий придворный. Как деликатно рассказывает ас-Сади, аския «в глубине души замыслил добиться халифской власти и ради того прибегнул ко многим хитростям. А когда завершил укрепление веревки тех хитростей, то выступил вместе со своими приближенными против Бубакара Дао и напал на него…» Если учесть, что между смертью сонни Али и открытым выступлением аскии против преемника Али прошло всего два месяца, то придется признать, что интриганом новый претендент на сонгайский престол был выдающимся.

Первое нападение окончилось неудачно: ши Баро, правда, обратился в бегство, но захватить его не удалось. Теперь нужно было собрать войско и решать спор о власти в большом сражении. И тут вдруг обнаружилось, что силы претендента совсем не так уж велики, чтобы можно было быть уверенным в победе. Почти все вассальные князья остались верны сыну Али, а с претендентом пошел только один из них: наместник области Бара, который носил сразу два титула: сонгайский — «бара-кой» и мандингский — «манса».

В этой сложной обстановке и проявились политические таланты Мухаммеда Туре. Он сумел привлечь на свою сторону очень сильного союзника — мусульманскую верхушку торговых центров страны. При войске Мухаммеда находились многие видные факихи, они входили в состав его совета, им пришлось выполнять сложные дипломатические поручения аскии. Формальной причиной оттяжки решающего сражения были неоднократные посольства от претендента к ши Баро. Таким путем аския достигал сразу трех целей: во-первых, оттягивая время столкновения, занимался подготовкой своего войска; во-вторых, демонстрировал свое миролюбие; в-третьих, доказывал свое мусульманское благочестие. Ведь главным предложением, которое он делал своему законному государю, было: «Прими ислам и подчинись!». По всей вероятности, ши Баро продолжал держаться отцовской линии в делах веры, а это играло на руку Мухаммеду.

Одним из послов Мухаммеда к сыну сонни Али во время этого почти двухмесячного стояния обеих армий друг против друга неподалеку от Гао стал автор «Истории искателя» Махмуд Кати, несмотря на свою молодость — ему тогда было всего 25 лет. Он довольно красочно описал свое посольство: «И аския послал меня к нему — меня, то есть нуждающегося бедняка альфу[13] Кати. Я отправился к ши и нашел его в местности Анфао, а это поблизости от Гао. Я передал ему послание повелителя верующих, аскии, и обратил к нему речи, сколь я мог красноречивые, как приказал повелитель верующих аския ал-Хадж Мухаммед. Я был с ним любезен, страстно желая, чтобы повел его Аллах благим путем. Но ши отказался наотрез, разгневался и приказал в тот же момент ударить в барабан, начав собирать войско. Он грозил и метал молнии, чтобы запугать меня. А я к себе самому прилагал слова поэта: «И погибну сегодня, побеждая людей креста и его почитателей!». Факихи из окружения аскии отлично понимали, что победа претендента обеспечит им небывалые до того привилегии в государстве, и старались не за страх, а за совесть.

Как и следовало ожидать, переговоры не привели ни к какому результату: слишком крупной была ставка в той игре, которую вели оба противника. И 12 апреля 1493 г. произошло решительное столкновение. Ши Баро был разбит наголову, обращен в бегство и больше не предпринимал никаких попыток вернуть себе отцовское наследие. Аския Мухаммед стал неограниченным повелителем сонгайского государства.

За 37 лет своего царствования аския Мухаммед совершил не меньше походов, чем сонни Али. Его военачальники небывало расширили пределы государства: власть сонгаев пришлось признать городам нынешней Северной Нигерии, брат и ближайший помощник аскии Амар Комдиаго положил начало заселению сонгаями областей к юго-западу от Томбукту, на западе сонгайские генералы со своими отрядами доходили до плоскогорья Фута-Джаллон. И все же не это оказалось главной заслугой первого царя из династии аскиев (прежнее высшее военное звание Мухаммед сделал царским титулом) перед государством. В отличие от великого воителя сонни Али аския Мухаммед I может считаться великим устроителем сонгайской державы. Именно ему она была обязана своим государственным строем в пору наивысшего расцвета.

Одним из первых законодательных актов нового правителя Сонгай было разделение народа на две категории: на «подданных и войско», рассказывает хроника. Так определилась одна из главных особенностей, отличавших Сонгай от его предшественника Мали. В государстве аскиев войско состояло преимущественно из свободных сонгаев; рабы в его состав не включались (особенно в первое время), их использовали либо для продажи, либо сажали на землю. А это имело и дальнейшие последствия, причем немаловажные: раз не было рабского войска, значит, не могло быть и рабской аристократии, сыгравшей такую грустную роль в истории Мали.

Аския Мухаммед I создал и систему управления государством. Конечно, многое в ней досталось сонгаям в наследство от Мали. И конечно же, у всех предшественников аскии, у всех царей, носивших титул «ши», тоже был какой-то административный аппарат. Но настоящую продуманную и централизованную администрацию создал только Мухаммед.

Обе хроники — и «История искателя», и «История Судана» — полны названий должностей — государственных и придворных. Причем эти должности охватывали самые разнообразные области жизни государства. Здесь были и «канфари», или «курмина-фари», — высший сановник державы, наместник ее западных областей; и следующий за ним по значению «балама» — начальник управления и армии в центральной части государства; и «хи-кой» — начальник царских кораблей; и «уандо» — начальник дворцовой полиции; и великое множество наместников отдельных областей и городов с самыми разными титулами. Среди этих названий часть составляли сонгайские, часть — мандингские, и это вполне понятно. Многие местности, до того как попасть под власть сонгаев, были провинциями Мали, и правители Гао, точно так же как и их предшественники, старались не разрушать, а использовать прежнюю систему управления новыми владениями. К тому же новая династия — у нас уже была об этом речь — происходила из народа сонинке, относящегося к той же группе, что и малинке. И при дворе аскии не слишком задумывались над происхождением того или иного титула или звания; в этом отношении там не страдали национальной ограниченностью.

Участие мусульманского духовенства в борьбе аскии Мухаммеда против ши Баро заставило нового правителя подчеркнуто демонстрировать свою почтительность в отношении факихов. Но одними внешними знаками почтения дело не обошлось. Одним из первых шагов, которые аския предпринял, придя к власти, стало назначение кадиев, мусульманских судей, во все мало-мальски заметные города страны, не говоря уж о таких центрах, как Дженне или Томбукту. А кадии пользовались многими преимуществами, имели очень реальную власть в своих городах. Правда, аския и в этом случае проявил себя трезвым и практичным политиком. Большинство привилегий дано было в начале его царствования, а впоследствии он их мало-помалу отобрал. Махмуд Кати, человек, чья осведомленность не вызывает ни малейшего сомнения, так же как и его преданность аскии, очень хорошо понял смысл этого. «Все это было, — рассказывал он, — в начале его деятельности ради согласия сердец его народа. Когда же его власть укрепилась и государство утвердилось, аския от всего этого отступил». Но все-таки если отнять ту или иную привилегию в церемониале было несложно, то гораздо труднее было отобрать у факихов реальную их власть там, где они ее получили.

Вот как обстояли, например, дела в Томбукту. Здесь кадий Махмуд ибн Омар возымел такую силу, что аскии пришлось специально приехать к нему для выяснения животрепещущего вопроса: кто же все-таки хозяин в городе?

Махмуд Кати очень живо рассказал, как аския, помянув своих предшественников и предшественников кадия, Спрашивал: «Разве же эти кадии препятствовали государям свободно распоряжаться в Томбукту и делать в нем то, что им хотелось: повелевать, запрещать, взимать дань?!». Махмуд ибн Омар хладнокровно ответствовал: нет, не препятствовали. «Так почему же ты, — возмутился аския, — мешаешь мне, отталкиваешь мою руку, выгоняешь моих посланцев, которых я отправлял по своим делам, бьешь их и велишь гнать из города?!». В ответ кадий сослался на то, что в начале своего правления аския попросил у него, Махмуда ибн Омара, духовного покровительства и заступничества, дабы спасти его от адского пламени.

Интереснее всего то, что, хотя произвольный характер такого расширенного толкования просьбы аскии был совершенно очевиден, Мухаммеду пришлось уступить: он сделал вид, что вполне удовлетворен объяснениями кадия, и уехал. Даже на вершине своего могущества он не мог себе позволить вступить в открытую борьбу с городской знатью Томбукту, которую представлял кадий Махмуд.

Через четыре с половиной года после своего вступления на престол, в октябре 1496 г., аския Мухаммед I отправился в хадж. В истории средневековых западносуданских государств такое путешествие всегда было важнейшей внешнеполитической акцией — мы видели это на примере хаджа Мусы I. Для аскии же совершить хадж значило, кроме того, еще и подтвердить ту репутацию борца за мусульманское правоверие, которой он добился во время войны против «безбожной» династии, ши.

Оформление хаджа на сей раз было несравненно более скромным, чем во времена мансы Мусы. Аскию сопровождали всего полторы тысячи воинов — пятьсот конных и тысяча пеших. И ни о каких ста вьюках золота не было и речи: караван вез всего триста тысяч мискалей, которые в свое время оставил сонни Али на хранение хатибу мечети в Томбукту. Конечно, и это были немалые средства: на треть этой суммы аския смог купить в Медине большие участки земли, которые затем пожаловал в пользу мусульман-паломников из Западной Африки. Но все же экономические возможности Мухаммеда Туре оказались меньше возможностей Мусы Кейта. Западный Судан, разоренный беспрерывными войнами на протяжении всего XV в., не мог обеспечить первого аскию такими же богатствами, как его прославленного предшественника.

Как и следовало ожидать, и Кати, и ас-Сади много рассказывают об образцовом благочестии аскии Мухаммеда, о его многочисленных беседах с богословами и потомками пророка в Каире, Мекке и Медине. Во всех этих рассказах почти неизменно присутствуют два ближайших советника аскии — факихи Салих Диавара и Мухаммед Туле. Многое в рассказах о пребывании Мухаммеда— откровенная легенда, так же, как и в сообщениях о чудесных встречах его приближенных со сверхъестественными существами — джиннами. И причина здесь одна (не говоря уж, конечно, об обычном стремлении хронистов приукрасить личность и заслуги любимого героя): не было ничего более существенного, о чем стоило бы рассказывать. Хадж сонгайского государя не вызвал на тогдашнем Переднем Востоке почти никакого отклика. На этот район надвигалась страшная турецкая угроза, и в Дамаске или в Каире было попросту не до хаджа царя далекой страны, лежавшей где-то позади великой пустыни.

Единственным существенным результатом паломничества аскии оказалось то, что он был провозглашен халифом, т. е. не только светским, но и духовным главой мусульман Западной Африки. Никто из его предшественников этого титула не имел. Впрочем, внешнеполитического значения этот акт не имел никакого, никто не собирался считаться с мнением мекканского шерифа[14]. Зато внутри своей державы Мухаммед мог надеяться извлечь из нового титула некоторую пользу: титул делал его более независимым от мусульманской верхушки Западного Судана, позволял как-то ограничить ее постоянно растущие аппетиты.

В августе 1498 г. аския Мухаммед — теперь уже ал-Хадж Мухаммед— возвратился в Гао. И сразу же отправился в поход на моей. А на следующий год последовал второй поход — на запад, в Тендирму, а за ним другие с редкими перерывами. Государство росло, и хлопот у аскии не убавлялось. То один, то другой «мятежник» выступал против сонгайской власти. Большинство из них терпело жестокие поражения от самого Мухаммеда или от его генералов. Но одному все же удалось освободиться от зависимости, отразив все сонгайские карательные экспедиции. Случай этот заслуживает того, чтобы о нем рассказать поподробнее.

В 1516 г. аския возвращался из похода на Агадес; в походе этом его сопровождал правитель города Кебби, расположенного на севере современной Нигерии. Этот правитель, носивший титул «канта», выставил вспомогательный отряд и по окончании похода рассчитывал получить свою долю добычи. Время шло, но никто не торопился выделять союзнику его долю. Тогда канта обратился к «денди-фари», наместнику провинции Денди, которая граничила с его владениями, но тот ответил ему грубой насмешкой. Между тем войско царя Кебби взволновалось, угрожая мятежом. Но и на повторную просьбу канты денди-фари ответил отказом. И тогда жители Кебби открыто выступили против сон-гайского владычества.

Наместник Денди попытался справиться с восстанием своими силами, но это не привело ни к какому результату. Не больше успеха выпало и на долю самого аскии Мухаммеда, явившегося на следующий год на выручку своему наместнику. Жители Кебби успешно отразили все приступы сонгаев и отстояли свою независимость — «до конца державы Сонгай», как пояснял ас-Сади.

Но поражение в Кебби осталось пока что единственным темным пятном на блестящем общем фоне, какой представляло собой царствование ал-Хадж Мухаммеда I.

«Описание Африки, третьей части света»

Между 1511 и 1515 гг. Западный Судан дважды посетил молодой араб по имени ал-Хасан ибн Мухаммед ал-Ваззан аз-Зайяти. Даже для богатого интересными человеческими судьбами времени Возрождения его жизнь оказалась на редкость своеобразной, можно даже сказать — удивительной.

Он родился в Гранаде в 1493 или 1494 г., через год-два после падения последнего мусульманского княжества в Испании. Вскоре после его появления на едет родители увезли мальчика в Фее. В столице султанов Марокко — сначала из династии Бану Ваттас, а потом шерифов-саадитов — ал-Хасан получил блестящее образование и рано начал успешную карьеру при дворе. В Западную Африку он ездил вместе с отцом в составе официальных марокканских миссий султана Мулай Ахмеда ал-Касима. Затем ал-Хасан отправился в хадж и несколько лет провел на Востоке. И когда в 1520 г. он возвращался из этого путешествия, его судно было захвачено сицилийскими пиратами у побережья Туниса. Молодой образованный араб, превосходно говоривший по-испански — ведь это был его второй родной язык! — произвел на морских разбойников такое большое впечатление, что, вместо того чтобы продать его на невольничьем рынке где-нибудь в Генуе или в Пизе, они подарили его папе Льву X вместе с таким диковинным зверем, как жирафа. Папа, сын известного покровителя гуманистов Лоренцо Медичи, прозванного Великолепным, сумел оценить подарок по достоинству. По его поручению пленник, получивший при крещении имя Джованни Леоне, преподавал арабский язык в Риме и Болонье. В 1526 г. он закончил свой самый известный труд: «Описание Африки, третьей части света, и примечательных вещей, какие там есть». Как автор этого «Описания» он и приобрел мировую славу под именем Льва Африканского. Около 1528 г. ему Удалось вернуться в Северную Африку, там он снова принял ислам и спокойно закончил свои дни в Тунисе в 1552 г.

Рассказ Льва Африканского о Западной Африке был создан в пору самого расцвета сонгайского государства. И поэтому в нем нарисована, по словам современного английского исследователя, «картина одной из величайших политических организаций, какую когда-либо создавали негры». Но надо сказать, что экономическая сторона увиденного гораздо больше интересовала автора «Описания Африки», чем политика. Он впитал в себя многовековую традицию, рассматривавшую страны по южную сторону Сахары как постоянных торговых контрагентов купцов Северной Африки. В начале XVI в. эта традиция была ничуть не менее живой, чем в середине XIV в., когда о Западном Судане писал Ибн Баттута.

Подробнее всего описал Лев Африканский великие торговые города — Гао и Томбукту. Однако он обратил внимание и на Ниани, где тоже побывал. И его описание малийской столицы очень выразительно показывает, насколько упало могущество правителей из династии Кейта к этому времени, хотя хозяйство Мали все еще сохраняло достаточно высокий уровень развития. Вот это описание.

«В этой стране есть крупное поселение, где находится почти шесть тысяч очагов. И по этому селению Мелли названа остальная часть королевства. В том селении живут король и его двор.

Страна изобилует зерном, мясом и хлопком. В селении Мелли есть множество ремесленников и купцов — туземцев и иноземных; но иностранцы гораздо более любезны королю. Жители богаты от торговли, которую они ведут, снабжая многими вещами Гвинею и Томбутто. У них есть много храмов и священников, а также преподавателей, читающих в храмах, ибо коллегий они не имеют.

Именно эти люди — те, кто более всего культурен, более всего разумен и более всего прославлен из всех черных, тем более что они первыми примкнули к вере Махумета. С того времени они находились под владычеством великого государя… И власть оставалась у его потомков до времени Аскии, который их сделал данниками, так что ныне этому сеньору[15] нечем прокормить свое семейство из-за тягот, которые на него возложены».

Лев Африканский был объективным и трезвым наблюдателем. Блеск победоносной сонгайской державы и жалкое состояние, к какому сведен был в эту пору авторитет государей Мали, не могли скрыть от него той роли, которую сыграли малинке и родственные им народы в политической и культурной истории Западной Африки.

Гораздо мажорнее звучит описание Томбукту — города, который к этому времени переживал самый расцвет, хозяйственный и культурный. И Лев при рассказе об этом городе не пожалел ярких красок.

«В этом городе, — говорит он, — много лавок ремесленников, купцов и в особенности ткачей, изготовляющих хлопчатобумажные ткани. Попадаются также европейские ткани, привозимые берберийскими купцами… Жители очень богаты, особенно чужестранцы, что здесь поселились. Так что нынешний король выдал двух своих дочерей за двоих братьев-купцов из-за богатства последних.

В упомянутом городе есть много колодцев с пресной водой, хотя, когда Нигер разливается, вода доходит до города по нескольким каналам. Имеется величайшее изобилие зерна и скота, поэтому жители потребляют много молока и масла. Однако очень не хватает соли, так как она доставляется из Тегазы, отстоящей от Томбутто примерно на пятьсот миль. И один раз, когда я оказался в Томбутто, вьюк соли стоил восемьдесят дукатов.

Королю принадлежит большое богатство в пиастрах и золотых слитках, один из которых весит тысячу триста фунтов. Двор короля хорошо устроен и великолепен. Когда король отправляется со своими придворными из одного города в другой, то едет верхом на верблюде, а лошадей конюхи ведут под уздцы. Если же приходится сражаться, то конюхи стреноживают верблюдов и все солдаты садятся на лошадей.

Всякий раз, как кто-либо хочет говорить с этим королем, он становится перед ним на колени, берет горсть земли и сыплет ее себе на голову и на плечи: это знак почтения. Но его требуют лишь от тех, кто не говорил с королем раньше, или же от послов.

Король содержит около трех тысяч всадников и бесчисленных пехотинцев, которые вооружены луками… и обычно стреляют отравленными стрелами. Король часто воюет с недружественными соседями и с теми, кто не желает ему платить дань. Одержав победу, он приказывает продать в Томбутто всех взятых с боя, вплоть до детей.

В этой стране не водятся лошади, исключая некоторых мелких иноходцев — на них ездят в своих путешествиях купцы, а также некоторые придворные в городах. Хорошие же лошади доставляются из Берберии. Как только они приходят с берберийским караваном, король приказывает записать их количество. Проходит двенадцать дней, он выбирает ту, которая ему больше нравится, и оплачивает достаточно честно…

В этом городе есть много судей, ученых и священников. Все они получают хорошее жалованье от короля. Король весьма почитает людей ученых. В городе продаются также многие рукописные книги, которые приходят из Берберии. И они дают больше дохода, чем остальные товары.

Вместо монеты они обычно используют куски чистого, без примесей золота, а для мелких покупок — привозимые из Персии раковины, четыре сотни которых оцениваются в дукат. Шесть и две трети их дуката составляют римскую унцию[16].

Эти жители — люди приятного нрава. Они имеют обыкновение проводить время с десяти часов вечера до часу ночи, почти непрерывно играя на музыкальных инструментах и танцуя по всему городу. Горожане держат в услужении много рабынь и рабов…».

И уж совсем восторженным гимном западноафриканской торговле звучит рассказ о рынках Гао: «Здесь есть исключительно богатые купцы, и сюда постоянно приезжает большое количество черных, которые здесь покупают ткани, привезенные из Берберии и из Европы… Здесь есть также определенное место, где должны продаваться рабы, особенно в такие дни, когда обыкновенно собираются купцы. И молодой раб в возрасте пятнадцати лет продается за шесть дукатов; также продают и детей…

Удивительно видеть, какое множество товара доставляется сюда ежедневно и сколь дороги и великолепны все предметы. Лошади, купленные в Европе за десять дукатов, перепродаются по сорока, а иной раз и по пятидесяти дукатов за штуку. Нет такой грубой европейской ткани, которую бы здесь не продали по четыре дуката за локоть. А если бывает что-нибудь толкое, они дадут за локоть и пятнадцать дукатов. Локоть же венецианского пурпура или турецкой ткани стоит здесь тридцать дукатов. Меч здесь оценивают в три или четыре кроны, равно как и шпоры, уздечки и прочие подобные товары. Пряности тоже продаются по высоким ценам. Но из всех других товаров наиболее, до крайности, дорога соль».

И вот, когда читаешь эти отзывы умного и наблюдательного современника аскии Мухаммеда, все настойчивее возникает желание спросить — так что же лежало в основе всего этого великолепия? На чем держалась в конечном счете вся держава аскиев? Проще говоря, что служило экономической базой сонгайского государства в период недолгого его расцвета — практически меньше ста лет, с середины 90-х годов XV в. до того страшного мартовского дня 1591 г., когда разгром марокканцами отборных сил аскии Исхака II при Тондиби решил судьбу Сонгай?

И здесь нам приходится снова обратиться к хроникам Махмуда Кати и Абдаррахмана ас-Сади. Очень многое становится понятным при чтении отдельных рассказов, которые сами-то хронисты считали в лучшем случае просто юридическими казусами.

Крестьяне и рабы

В начале этой главы нам уже привелось говорить, что поливное рисоводство и рыболовство были основой хозяйства народа сонгай еще в очень отдаленные времена. Так было и в течение XV–XVI вв., то же остается и в наши дни. Говорили мы и о том, что при поливном земледелии не было надобности в таких многочисленных по своему составу объединениях людей, каких неизбежно требовала подсечно-огневая система обработки земли, господствовавшая в средневековом Мали. К тому же поливное земледелие вообще, а рисоводство в особенности гораздо более продуктивная форма хозяйства, чем подсека, и дает оно гораздо большие урожаи. Но зато и требует оно намного больше труда, как всякая вообще интенсивная форма хозяйства. И поэтому в сонгайских селениях никогда не бывало излишка рабочих рук.

В течение всего XV в. сонгайские цари, от ши Мухаммеда Дао до сонни Али Бера, вели непрерывные войны. До правления аскии ал-Хадж Мухаммеда I военнообязанным считалось все мужское население царства. Это, несомненно, очень тяжело отзывалось на состоянии земледелия, так же как и всех остальных отраслей хозяйства: народ сонгай немногочислен, даже недавно, в 60-х годах XX в., он насчитывал всего около 800 тысяч.

А 500 лет назад эта цифра была намного меньше.

Поэтому, когда аския Мухаммед разделил народ на «войско» и «подданных», обязав подданных заниматься крестьянским трудом, он руководствовался прежде всего хозяйственной необходимостью: войны требовали людей, способных сражаться, но людей этих надо было кормить. А для этого требовалось поддерживать на каком-то минимальном уровне сельское хозяйство.

Впрочем, можно предположить, что не только эти соображения заставили основателя новой династии осуществить такую капитальную реформу общественного устройства сонгаев. В XV в. войны стали не только традиционным занятием правителей, знати и войска, но и огромным источником доходов для них всех. Ведь вся добыча подлежала разделу. А отсюда следовало простое рассуждение, что в таком случае правящей верхушке выгоднее содержать сравнительно немногочисленное профессиональное войско, так сказать, военное сословие, чем созывать ополчение для каждого набега, — выше военные качества солдат и меньше недовольных при разделе добычи. Тем более, что реформа ал-Хадж Мухаммеда I отстраняла от военной службы беднейшие, самые беспокойные и потенциально самые «опасные» слои сонгайского населения.

Но даже реформа ал-Хаджа не могла бы обеспечить быстрый подъем разоренного хозяйства. Рабочих рук не хватало. Выход же из этого затруднения был один, давно уже известный и довольно широко применявшийся в Мали, — а для сонгаев Мали всегда служил образцом. Речь идет о сажании на землю рабов, захваченных в походах.

И с правления аскии ал-Хадж Мухаммеда I начинается стремительное увеличение числа рабских поселков на территории Сонгай.

Суданские хроники, особенно «История искателя» Махмуда Кати, полны рассказами о таких поселениях. Жителей их хронисты обычно называли «зинджами». У этого названия довольно любопытная история. В классической арабской литературе домонгольского времени, т. е. до середины XIII в., слово «аз-зиндж» обозначало чернокожих коренных жителей восточного побережья Африки, население же Западной Африки арабы называли просто «черными» — «ас-судан». А кроме того, «зинджами» называли и африканских рабов — их в большом количестве вывозили из Восточной Африки в Южный Ирак и там использовали на самых тяжелых оросительных работах. В XVI и XVII вв. это слово в первоначальном значении уже почти никто не применял. Но зато в лексикон западноафриканских чиновников и хронистов вошло вторичное, уже переосмысленное значение слова «аз-зиндж». И называли им любую из очень многочисленных зависимых и неполноправных групп населения Западного Судана.

Сам первый аския во время своих походов захватил у сонни Али 24 «племени» рабов[17], которых Али отобрал у царей Мали; ал-Хадж рассматривал эти «племена» как свое законное наследство. Каждая из этих рабских групп несла определенные повинности: часть из них должна была поставлять установленное количество зерна с каждой супружеской пары, часть изготовляла оружие для царского войска — это были кузнецы, некоторых использовали как личных слуг аскии и его родни или же в качестве прислуги при царских лошадях.

Повинности могли изменяться. Так, во времена правителей Мали с тех, кто обязан был поставлять зерно, брали урожай с 40 локтей обработанной земли. Во времена сонни Али было приказано объединять рабов в «бригады» по 100 человек каждая — такие бригады работали в поле под наблюдением надсмотрщиков с барабанщиками и флейтистами, а весь урожай уходил на прокормление воинов сонни. Когда же эти люди перешли в собственность аскии ал-Хаджа, он установил для них подать зерном, причем размер ее не мог превысить 30 мер. По сравнению с предыдущим периодом это могло показаться облегчением. Так бы оно и было, если бы аския одновременно не наложил на рабов гораздо более тяжкую дань. «И брал аския Мухаммед некоторых из их детей, обращая их в цену лошадей»[18], — спокойно поясняет Кати. Он оставался человеком своей эпохи и своего круга, и такие вещи были для него совершенно обыденным явлением.

Но помимо тех рабов, что достались аскии ал-Хадж Мухаммеду, так сказать, по наследству от прежней династии, он и сам в своих походах угонял в полон многие тысячи людей. Когда в 1495 г. его войско завоевало город Диагу, аския, рассказывает хроника, «захватил в ней 500 строителей и 400 увел в Гао, дабы использовать их для себя… вместе с их строительным инструментом. Брату же своему, Амару Комдиаго, он пожаловал оставшуюся сотню». Амар в эту пору строил город Тендирму, будущую резиденцию наместника западных областей — «канфари», и опытные строители ему были очень кстати. При этом, когда захваченных людей, перегоняли в назначенные им для жительства местности, им приходилось проходить зачастую не одну сотню километров: одну из местностей возле Тендирмы заселили моей, угнанными аскией после одного из походов на их страну, а в то же время царские земли, находившиеся в затопляемой части Масины, обрабатывали люди, которых захватили в области Галам, на верхнем течении Сенегала.

Основой политики аскии ал-Хадж Мухаммеда I в этом отношении было создание развитой сети рабских поселков, принадлежавших короне и размещенных по всему пространству Сонгай. Если отметить, на карте земледельческие рабские поселки, принадлежавшие самому заметному из преемников ал-Хаджа — аскии Дауду (1549–1583), то они разместятся от Денди почти до Ниоро. «Во всех подчинявшихся ему землях, от Эрей-Денди… до окончания гаваней озера Дебо, были у аскии возделанные участки. В иные годы ему поступало продовольствия более 400 тысяч сунну[19]. Не было ни одного селения среди поселков, что мы назвали, где бы у аскии не было рабов и начальника над ними. Под началом некоторых из них возделывали землю до 100 рабов, а у других — 50, 60, 40 и 20». Так рассказал об этом Махмуд Кати. Но главная масса этих поселений находилась в средней дельте Нигера — рисовой житнице Сонгай, самой плодородной области государства. И это лишний раз показывает прямую связь между рисоводе вом и использованием рабского труда в сельском хозяйстве.

Широко распространено было обыкновение дарить рабов; делалось это как на вывод (если употребить русское выражение крепостного времени), так и вместе с селениями, где эти рабы жили. И делали это аскии не скупясь. Ал-Хадж Мухаммед I пожаловал одному из многочисленных шерифов своего окружения, по одному рассказу, 1700, а по другому — 2700 рабов за один раз. Уже знакомые нам факихи Салих Диавара и Мухаммед Туле получили в 1501–1502 гг. целых шесть «племен» рабов — по три на каждого. В 1581 г. еще один шериф получил сразу три поселка с рабами в дар от аскии Дауда. Не оставался обиженным и автор «Истории искателя»: тот же Дауд подарил ему поместье с рабами. В поместье, правда, числилось всего 13 рабов, но надо полагать, что это был не единственный подарок такого рода, полученный нашим знакомцем за время его долгой и преданной службы династии.

Но мало было обратить людей в рабство и посадить их на землю. Нужно было еще и закрепить их в этом состоянии: ведь никому из хозяев таких рабских деревень не хотелось терять рабочие руки. Для этого существовала целая система ограничений, которой подчинялись все без исключения рабы. В основе системы лежало запрещение людям рабского состояния заключать браки вне своих «племен». Другими словами, все такие объединения зависимых людей были строго эндогамны.

Что это значило на практике? Просто-напросто то, что свободный человек не мог жениться или выйти замуж за члена рабского племени, не обрекая себя самого совершенно автоматически на потерю свободы. Правда, существовало заметное различие между положением мужчины и положением женщины. Дело в том, что счет родства по линии матери — мы с этим встречались и в Гане, и в Мали — очень устойчиво держался и у сонгаев. В отдельных случаях счет родства по отцу уже сам по себе означал принадлежность человека к той или иной группе рабов. Особенно часто это случалось в кастах кузнецов — так было, например, с теми пятью «племенами» оружейников, которые унаследовал от сонни Али аския ал-Хадж Мухаммед I. Свободные же люди считали родство только по матери, хотя наследование имущества шло уже по отцовской линии (что свидетельствует о сравнительной давности сложения классового общества).

По всем этим причинам решающее значение имело социальное положение матери или жены. Сонгайские правители обеих династий строго следили за соблюдением соответствующих правил. При этом важную роль играло, конечно, желание обеспечить сохранение за собственником возможно большего количества рабов. Мужчинам из все тех же унаследованных ал-Хаджем 24 «племен» еще в ту пору, когда они были собственностью царей Мали, было строжайше предписано: жениться на свободных женщинах они могут только в тех случаях, когда внесут семье невесты большой выкуп. «Из опасения, как бы женщина или ее дети не потребовали себе свободы, и желая, чтобы они со своими детьми оставались в собственности малли-коя», — так разъяснил смысл запрета Махмуд Кати. Другими словами, зависимому разрешалась женитьба на свободной женщине только при условии, что родня этой женщины попросту согласится продать в рабство ее, а значит, и ее детей.

Аския ал-Хадж Мухаммед I после консультации с факихами внес изменение в форму запрета. По установленному им порядку при свободном отце и матери-рабыне ребенок безоговорочно признавался рабом; а при отце-рабе и свободной матери он считался рабом, только если оставался в семье отца и продолжал заниматься тем же, чем занимался отец. Уйдя в семью матери, он получал свободу. Легко заметить, что, несколько изменив правило в пользу хозяина раба, ал-Хадж все-таки вынужден был сохранить его основной смысл: социальное положение человека определено социальным положением его матери. Мусульманской правовой теории пришлось и здесь отступить перед древним обычаем.

«История искателя» включает довольно любопытный рассказ, в котором очень хорошо видно отношение и самого ал-Хаджа, и его преемников к соблюдению таких запретов. В местности Анганда, к востоку от озера Дебо, рассказывает хронист, некогда обитало смешанное население, состоявшее из свободных сонгаев, «зинджей» и диам-кириа (так называлась одна из каст). Сонни Али завоевал Анганду, сонгаев перебил, а части «зинджей» и кузнецов сохранил жизнь. Когда воцарился ал-Хадж Мухаммед I, уцелевшие мужчины этой местности обратились к нему с покорнейшей просьбой: дать им жен. Аския выполнил эту просьбу, но довольно своеобразно. В жены они получили женщин, тоже принадлежавших к «зинджам», а кроме того, новобрачным предписано было сохранять эндогамию внутри потомства каждой пары.

Что интересно в этой истории? Во-первых, то, что аския согласился на смешение разных зависимых групп только при условии, что сохранится их зависимое положение. А во-вторых, создав новые неполноправные группы, он сразу же постарался их сделать еще более замкнутыми.

Но на этом дело не кончилось. Очень много лет спустя, когда аскии ал-Хадж Мухаммеда I давно не было в живых, к его внучатому племяннику, аскии Исхаку II, обратились трое мужчин, прося его принять их в свое владение. Исхак поначалу обошелся с просителями милостиво, но когда узнал, что все трое родом из Анганды, то не только возвратил зависимых — «зинджа» и кузнеца — хозяину Анганды, но и объявил его собственностью также третьего просителя. А тот был свободный сонгай, имевший неосторожность взять в жены женщину из Анганды. И при этом в обоснование своего решения Исхак сослался на указ ал-Хаджа Мухаммеда!.

Большое число поселений такого типа сильно расширяло экономическую основу центральной власти. Изобилие продуктов, которое поразило на западносуданских рынках Льва Африканского, во многом именно этим и объяснялось. Ведь помимо посаженных на землю рабов в сонгайской державе существовало и свободное крестьянство. И рабы сильно облегчали его положение. Их эксплуатировали гораздо сильнее, чем это делалось в Мали; и свободные благодаря усилению эксплуатации рабов имели возможность сохранить большую долю плодов своего труда, которую иначе постаралась бы у них отобрать «своя» же сонгайская знать.

И все же, даже если учесть усиленное использование рабского труда, положение тех, кого мы на всем протяжении этой главы называем рабами, очень сильно отличалось от того, что мы привыкли видеть в классических, если так можно сказать, странах рабовладения — Древней Греции и Древнем Риме. В сущности, так же как и в Мали, рабы в сонгайском государстве были скорее полурабами-полукрепостными. Они сохраняли какое-то собственное хозяйство. Настоящая барщина (единственную попытку ввести ее предпринял сонни Али) просуществовала очень недолго: просто не по силам было царской администрации обеспечить тот жесткий контроль, который один только и мог сделать успешной такую форму использования труда зависимого населения. Но кое-что и отличало полурабов-полукрепостных времен аскиев от их малийских предшественников: прежде всего то, что они были ближе к крепостному, чем к рабу. Зато в сонгайской державе не существовало тех довольно широких рамок, в которых могло меняться положение раба в Мали, хотя и признавалось, что рабы, рожденные в доме господина, имеют преимущества перед «новенькими». Но в целом все здесь было намного жестче, сословное неравенство между свободным и несвободным сохранялось гораздо строже, а следов рабства патриархального, домашнего, оставалось куда меньше!

Хроника Махмуда Кати содержит очень любопытный рассказ, из которого хорошо видно, насколько различались взгляды на положение раба в Мали и в Сонгай. Один из начальников рабских поселков сумел накопить немалые богатства, так что не только покрыл за счет своих запасов риса от предыдущего урожая взнос следующего года, но и роздал в виде благочестивой милостыни тысячу сунну зерна. Аскии Дауду это очень не понравилось. «Этот раб при его положении, бедности и ничтожестве, — сказал аския своим советникам, — дает милостыню тысячу сунну! А что же буду раздавать милостыней я?! И чего он этим добивается, как не прославления своего имени?». Но советники успокоили Дауда. «Все рабы одинаковы, — пренебрежительно ответили они, — ни один из них не возвысится иначе, как через возвышение своего господина, а его достояние — собственность его господина. Ведь когда царь, подобный тебе… возгордится тем, что раб, который ему принадлежит, подарил-де то-то и то-то, ему отвечают: «Раб аскии подарил бедным тысячу сунну»…» Иными словами, как бы ни был богат зависимый человек (а таких начальников рабов, как герой этого рассказа, было немало), он и думать не мог сравняться со свободным сонгаем в социально-политическом отношении.

Конечно, непрерывное усиление сонгайской знати должно было сопровождаться и таким же непрерывным ухудшением положения свободного сонгайского крестьянства, хотя сохранение большой патриархальной семьи и замедляло этот процесс. Не исключено, что какая-то часть аристократии уже в начале XVI в. использовала на своих землях труд свободных сонгаев напряду с рабским. Свободное трудовое население, так же как и в Мали, постепенно попадало в зависимое состояние, когда отличие его от рабов становилось почти исключительно правовым, а экономическая разница и вовсе переставала чувствоваться. Всегда и повсюду в истории сложение общественного класса крупных земельных собственников неизменно сопровождалось другим явлением: постепенно рождался и противоположный класс — зависимое крестьянство, причем в этой общей массе поначалу совсем разных, по выражению одного исследователя, «категорий свободы, полусвободы и несвободы» мало-помалу пропадала разница между бывшим рабом и бывшим свободным. С разных сторон и тот, и другой приходили к одному и тому же зависимому состоянию. Об этом нам уже приходилось говорить в главе о Мали, а в Сонгай развитие шло в том же направлении. Только в первый период после прихода к власти династии аскиев, в конце XV и начале XVI в., на некоторое время в этом непрерывном процессе усилилась его рабская «составляющая».

Но вот наступило царствование аскии Дауда, сына ал-Хадж Мухаммеда I. Оно оказалось вершиной расцвета сонгайской державы. И все тот же Махмуд Кати рассказывает о Дауде: «Он был первый, кто начал получать наследство воинов, говоря, что они-Де его рабы. Раньше так не бывало и после воина наследовались только лошадь, щит, копье — не более того…». И желая как-то оправдать Дауда, хронист сокрушенно добавляет: «А что касается захвата аскиями дочерей воинов и превращения их в наложниц, то эти прискорбные случаи предшествовали его правлению. Все мы принадлежим Аллаху, и к нему мы возвратимся…». Так к середине XVI в. господствующий класс начал наступление на права и интересы свободных сонгаев, стремясь понемногу уравнять их со своими рабами и вольноотпущенниками.

Царевичи и факихи

Но и для господствующего класса изменение условий по сравнению с Мали имело очень существенные последствия. Только что у нас шла речь о сравнительной жесткости сословных границ у сонгаев. А отсюда следовал совершенно недвусмысленный вывод: рабы, захваченные сонгайскими армиями в непрестанных военных экспедициях, могли быть либо использованы для продажи, либо посажены на землю. Ни о каком рабском войске не было речи до самого конца 80-х годов XVI в., когда хронисты впервые рассказывают об отряде евнухов-телохранителей при особе аскии Исхака II. И сонгайская военная знать могла не бояться опаснейшего конкурента — военачальников и прочих вельмож рабского происхождения.

И главный наш источник, суданские хроники, целиком такой вывод подтверждают. Они называют множество высших государственных, военных и придворных должностей, но напрасно стали бы мы искать на пятистах с лишним страницах арабского текста обеих хроник — а там названы не одни только должности, но и имена тех, кто их занимал в разные годы и при разных царях, — хоть что-то похожее на всесилие «ближних рабов», малийских «дьон-сандиги». Нет, на всех этих постах сидели свободные люди. И не просто свободные, а, так сказать, сливки сонгайского общества: царевичи всех рангов и всех степеней родства с царствовавшими особами — сыновья, братья, дядья. Пожалуй, единственным исключением был пост «кабара-фармы» — наместника города Кабары, гавани Томбукту: по традиции его всегда занимал доверенный раб аскии. Да еще аския Дауд, пришедший на царство с должности «канфари», дважды назначал на эту важнейшую должность государства своих вольноотпущенников.

Царевичи были очень многочисленны. Махмуд Кати постарался как можно аккуратнее перечислить всех детей аскии ал-Хадж Мухаммеда I, но и он, насчитав 31 имя сыновей основателя второй сонгайской династии, вынужден был закончить перечисление такими словами: «…и прочие, кого не счесть из-за их многочисленности. Это были те, кто мне сейчас вспомнился, но большая часть их пропущена».

При таком количестве лиц, которые, по крайней мере теоретически, имели право на престол — ведь в Сонгай, как и во всех мусульманских государствах средневековья, не существовало твердо урегулированного порядка наследования престола, — интриги и склоки между претендентами были совершенно неизбежны. В этом пришлось убедиться даже самому аскии ал-Хаджу Мухаммеду I; а последние дни сонгайского государства были омрачены мелкой и смешной в тогдашних трагических условиях усобицей между претендовавшими на престол аскиев царевичами. Как ни странно, но среди десятков этих царских родственников очень мало оказывалось в нужные моменты не то что талантливых и мужественных, а и просто мало-мальски распорядительных людей. Зато вся история царской семьи полна заговоров, предательств, подлостей и выглядит на редкость несимпатичной. В этом смысле отсутствие рабской аристократии вполне «компенсировалось» существованием многочисленной царской родни, к которой примыкала сонгайская военно-административная аристократия и правители вассальных княжеств.

Но правящий класс державы аскиев отличался не только отсутствием рабской знати. Второе важное его отличие было заложено уже в той поддержке, что оказали аскии ал-Хадж Мухаммеду влиятельные мусульманские круги во время его борьбы с ши Баро. Они не ошиблись в выборе: аскии пришлось расплачиваться за их помощь такими уступками, что очень скоро внутри господствующего класса мусульманская аристократия (кадии, хатибы, имамы мечетей крупных городов, а особенно шерифы, которых к тому времени по всему Судану развелось довольно много) — эта самая паразитическая группа знати — почти догнала по силе и влиянию военное окружение государей. Может быть, аскии и хотели таким путем столкнуть лбами две группировки знати, чтобы свою власть обезопасить от обеих. Но эта надежда не оправдалась, феодалы духовные оказались для центральной власти не лучше военных. Во всяком случае они им не уступали ни своевольством, ни жадностью. А в конечном-то счете именно духовные феодалы предали предпоследнего аскию — Мухаммеда Гао, отдали его в руки марокканских захватчиков, в то время как высшие военные чины остались ему верны до конца и готовы были продолжать сопротивление.

Мы познакомились уже с томбуктским кадием Махмудом и его притязаниями на объединение в своих руках светской и духовной власти в городе. Но аппетиты столпов правосудия этой торговой столицы Судана вовсе не ограничивались только городом. Еще отец Махмуда, кадий Омар, публично обругал не кого-нибудь, а самого аскию ал-Хадж Мухаммеда I только за то, что тот своей властью назначил кадия в один из соседних с Томбукту городков. С годами отношения между кадиями Томбукту и царским двором в Гао не делались лучше. Последние десятилетия существования сонгайского государства духовные князья Томбукту вообще были чем-то вроде молчаливой оппозиции — а впрочем, совсем не всегда такой уж молчаливой. Недаром один из последних правителей династии, потерпев поражение во время карательной экспедиции в Гурму, больше всего огорчался тем злорадным шушуканьем, которое-де поднимется в Томбукту, когда туда дойдет весть о его неудаче.

А открыто ссориться с томбуктской знатью, в руках которой была добрая половина всей внешней торговли государства, — этой роскоши аскии себе позволить не могли. Особенно последние. Вот и пришлось аскии ал-Хаджу II в 80-х годах XVI в. покорнейше просить у кадия ал-Акиба разрешения принять участие в расходах на перестройку большой мечети Санкоре в Томбукту.

Сила «князей церкви» заключалась, конечно, не только, да и не столько в их духовном авторитете. В их руках скопились огромные богатства. Мы только что видели, как аскии раздаривали им целые области с сотнями и тысячами душ зависимого населения. В начале марокканского нашествия на Западный Судан один из шерифов владел 297 «домами» зависимого населения. Слово «дом» скорее всего обозначало здесь патриархальную семью, жившую в одной усадьбе, — речь, следовательно, шла о нескольких тысячах человек. А ведь шериф Мухаммед ибн ал-Касим, которому все они принадлежали, не был самым богатым человеком! И притом раздавали не только земледельческое население, но и ремесленников. Не раз уже упоминавшиеся на страницах этой книги факихи Салих Диарара и Мухаммед Туле, самые ближайшие советники ал-Хадж Мухаммеда I, получили от своего покровителя в дар целые «племена» кузнецов.

Томбукту был только самым ярким примером. И вовсе не единственным. Еще при мансах Мали, рассказывает «История искателя», города Диаба и Кундиоро, первый из которых находился в самом центре коренных малийских земель, а второй — в районе Каньяги, бывшей столицы Сосо, управлялись своими кадиями и пользовались полным административным и налоговым иммунитетом. Другими словами, верховная власть не имела права вмешиваться в какие бы то ни было дела управления в этих городах, отдавать распоряжения кому бы то ни было или собирать налоги. Все это могли делать только кадии — единственная правомочная власть в городах.

В результате окончательно стиралась граница между военно-административными сановниками и высшим мусульманским духовенством: князья духовные превращались одновременно и в светских князей. Но все же оставалась область, где духовенство в истории Сонгай всегда оказывалось сильнее высших военных чинов и высших сановников двора аскиев, — внешняя, т. е. караванная, торговля. Здесь у духовенства существовали давние и прочные традиции, оно располагало обширными налаженными связями и немалым опытом. За несколько веков факихи настолько переплелись с купечеством, что порой их очень трудно бывало отличить друг от друга, особенно когда эти, казалось бы, довольно разнородные занятия совмещал один и тот же человек.

Абдаррахман ас-Сади, автор «Истории Судана», с глубоким уважением относившийся ко всем благочестивым мужам, когда-либо жившим в Томбукту, выделял в числе особо почтенных шерифа Сиди Яхью ат-Таделси, по имени которого названа одна из трех больших мечетей в Томбукту, сохранившаяся до наших дней. И все же он не заметил в своем почтительном рвении, что одна из историй, которую он рассказал в доказательство святости шерифа, может показаться постороннему наблюдателю довольно ехидной насмешкой над святым.

«Вначале, — рассказывал хронист, — Сиди Яхья… воздерживался от торговых дел, но впоследствии в конце концов ими занялся. И рассказывал он, что, до того как занялся торговлей, видел пророка во сне каждую ночь… Потом стал он его видеть только раз в неделю, затем — раз в месяц и, наконец, раз в год. Его спросили, что же тому причиной. Он ответил: «Я полагаю — только те торговые дела…». Тогда ему предложили: «Почему же ты их не бросишь?». Но Сиди Яхья ответствовал: «Нет, я не люблю нуждаться в помощи людей!».

Так впервые в истории Западного Судана в державе аскии ал-Хадж Мухаммеда I и его преемников появился единый господствующий класс, который сумел объединить в одних руках руководство всеми сторонами жизни общества — хозяйственной, военно-политической и идеологической. Восторжествовала новая идеология, которая больше соответствовала тогдашнему уровню развития производительных сил и производственных отношений. В Сонгай уже безраздельно господствовали феодальные отношения — тоже в их ранней форме; это не был, конечно, высокоразвитый феодализм Западной Европы или Ирана. Но все же это были именно феодальные отношения, пусть раннефеодальные, но зато уже окончательно утвердившиеся и неуклонно шедшие к дальнейшему укреплению крепостнических форм эксплуатации. Поэтому мы можем сказать, что с точки зрения уровня социально-экономического развития государство Сонгай оказалось высшим достижением народов Западной Африки в доколониальный период.

Цена расцвета

Общий подъем сонгайского государства отразился и на росте местного ремесла. Собственно, отделение ремесла от земледелия, второе великое разделение труда, началось в Западной Африке довольно давно. Здесь уже в глубокой древности умели обрабатывать различные металлы, в том числе и железо, что было особенно важно для развития хозяйства. Существовало в Западной Африке и гончарство. При этом, когда в Гао при археологических раскопках найдены были черепки местного производства, их качество оказалось намного лучше того, что выделывают в этом городе современные гончары. Но больше всего было развито текстильное производство.

О нем рассказывал еще ал-Бекри. Из описания Томбукту, оставленного Львом Африканским, мы видели, что в Томбукту было много ткачей. А по словам Махмуда Кати, в этом городе было даже 26 больших портновских мастерских, и в каждой из них под руководством опытного мастера работало от 50 до 100 подмастерьев и учеников. Хлопчатобумажные ткани и грубые шерстяные покрывала, изготовленные в Западном Судане, довольно хорошо знали на многих зарубежных рынках. Мандингское название этих тканей — «биринкан» — было подхвачено арабскими купцами, а от них попало в средневековую французскую литературу. Что же касается спроса на местных рынках, то интересно вот что: в XV и начале XVI в. португальцы усиленно скупали в одних районах хлопчатобумажные ткани местного изготовления, с тем чтобы в других местностях той же Западной Африки получить за них золотой песок.



В таких сооружениях до сих пор хранят зерно

В сонгайское время сохранялось на высоком уровне и изготовление речных судов — мы говорили уже об этом производстве, когда вспоминали рассказ мансы Мусы I о заокеанской экспедиции его предшественника.

Так что с внешней стороны все как будто обстояло благополучно. Но если повнимательнее вчитаться в описания западноафриканских рынков, которыми мы обязаны Льву Африканскому, то рано или поздно привлекает внимание деталь, которая сначала удивляет, а потом начинает беспокоить.

В самом деле, если так развито было текстильное производство, то почему и зачем на рынках крупных городов было столько европейских и берберских, т. е., проще говоря, североафриканских, тканей? А главное, почему за них платили такие высокие, а подчас и просто бешеные цены? И отчего Лев Африканский подчеркивал: «…сколь дороги и великолепны все предметы»? А начав единожды вспоминать, мы дойдем и до рассказов Ибн Баттуты и ал-Омари о том, как высоко ценили в Мали парчу и другие дорогие ткани… Так в чем же было дело?!

Беда западноафриканского ремесленного производства была в том, что оно не могло соперничать с европейским или ближневосточным по качеству своих изделий. Поэтому все, что мало-мальски превосходило обычную местную ремесленную продукцию своим качеством, приходилось покупать в Северной Африке или через нее. Ввоз изделий иноземного ремесла в Западный Судан был невелик количественно, но зато сравнительно очень дорог. А значит, и покупать привозные товары могла только верхушка общества. Но раз так, то эта верхушка, располагая большими-запасами золота и большим числом рабов на продажу (а в сонгайское время эта статья вывоза стала особенно важной, в то время как поступление золота в руки сонгайских царей и их окружения несколько уменьшилось), не испытывала никакого интереса к расширению местного ремесла и повышению качества его изделий. В конечном счете здесь, как и в сельском хозяйстве, золотые запасы Западной Африки содействовали не процветанию, а застою. И те цифры, которые приводит Лев Африканский, говорят только о количественном росте ремесла. Этот рост был вызван некоторым общим оживлением хозяйственной жизни в первые годы правления династии аскиев и частичным Увеличением спроса на ремесленные изделия. Но этого было явно недостаточно, чтобы ускорить технический прогресс местного, западно-суданского ремесла. А пускаться вдогонку за европейским производством, которому великие географические открытия и первоначальное накопление капитала дали небывалый стимул к ускорению темпов развития, и вовсе было безнадежно. При отсутствии же потребности в таком ускорении ремесло Западного Судана было обречено на застой.

В какой-то мере относилось это и к культурной жизни Сонгай. Конечно, ислам и связанные с ним арабский язык и арабская литература способствовали приобщению Западного Судана к средиземноморской культуре. И действительно, мусульманская культура, как ее обычно, хоть и не вполне правильно, называют, достигла в сонгайской державе, в таких городах, как Гао, Дженне и особенно Томбукту, блестящего расцвета. И в этот расцвет достойный вклад внесли местные уроженцы. Очень недвусмысленно рассказывал об этом ас-Сади. Некий факих Сиди Абдаррахман ат-Темими, которого манса Муса I привез с собой из хаджа с намерением поднять при его помощи уровень преподавания в мечети Санкоре, поселился было в Томбукту. Но тут он сразу обнаружил пренеприятное обстоятельство: в городе и при мечети оказалось множество «суданских факихов» — другими словами, местных африканцев, которые намного его, Сиди Абдаррахмана, превосходили знаниями. Приезжему пришлось отправиться в Фес и там доучиваться. И лишь после этого он смог, возвратясь в Томбукту, не ударить лицом в грязь перед здешними коллегами.

Конечно, уже одно то, что в Западной Африке могли быть написаны такие книги, как обе хроники — «История искателя» и «История Судана» — и многочисленные труды видного ученого Ахмеда Баба, которому одно время приписывали и создание «Истории Судана», может доказать, что уровень развития науки и литературы в Судане той эпохи был не ниже, чем в Марокко того же времени. Беда только в том, что для арабской культуры XV и XVI века были уже периодом упадка. Литература ограничивалась в большинстве случаев перепевом классических образцов, юристы и богословы старательно комментировали труды своих именитых предшественников — а живого движения мысли почти не наблюдалось. А в Марокко к тому же установилась еще и обстановка фанатической нетерпимости ко всему, что хоть как-то выходило за рамки канонов многовековой давности. Западносуданская же мусульманская ученость была в первую очередь отражением того, что в этой области происходило в Марракеше или в Фесе. Так что на этом фоне достижения культуры Западного Судана, бесспорно довольно значительные сами по себе, все же выглядят более скромно, чем это себе иногда представляли иные писатели, говоря о «блестящем расцвете» культуры в Дженне или Томбукту. Но вместе с тем не следует и забывать, что культурная жизнь все же была в более выгодном положении, чем хозяйственная: те условия, которые тормозили прогресс западноафриканской экономики, на культуру непосредственно не воздействовали. Поэтому и возможно было появление многих интересных сочинений, созданных в Западном Судане местными авторами-африканцами.



Саманный кирпич — древний строительный материал

Устроителю великой сонгайской державы аскии ал-Хадж Мухаммеду I пришлось на себе испытать некоторые недостатки созданной им системы. К концу жизни он ослеп и превратился в больного, немощного старца. Вокруг него почти не осталось старых боевых соратников. Самой тяжкой потерей была смерть канфари Амара Комдиаго, младшего брата аскии. Больше четверти века Амар оставался первым помощником повелителя. Он управлял государством, когда тот находился в хадже; он заселил огромные территории в западной части средней дельты Нигера и организовал их хозяйственное освоение; он успешно отражал нападения фульбе и, нанеся им жестокое поражение на их собственной земле, в Фута-Джаллоне, надолго обезопасил западную границу Сонгай. Но когда на склоне лет аскии Мухаммеду стало известно, что его сыновья, возглавляемые Мусой, который носил высшее военное звание — «аския» уже при жизни отца, составили заговор, чтобы отстранить отца от власти, опереться ему оказалось не на кого. Правда, ал-Хадж вызвал из Тендирмы преемника Амара Комдиаго на посту канфари — другого своего брата, Яхью. Но заговорщики сумели подстеречь Яхью на прогулке, когда он оказался без охраны, и убили его. А через несколько дней после этого, 15 августа 1529 г., во время праздничной молитвы, Муса заставил отца отречься от престола и объявить его, Мусу, своим преемником.

Махмуд Кати, оставшийся верным ал-Хадж Мухаммеду I даже после его свержения, очень невысоко оценивал личность аскии Мусы. «Царской властью у сонгаев, — писал он, — и саном их аскии не распоряжался никто более ничтожный и низкий, чем он!». Эти же слова можно было бы приложить к очень многим из участников династических смут, ставших в истории Сонгай после смещения ал-Хадж Мухаммеда I почти обыденным делом. Пример Мусы оказался заразителен: сразу же после захвата власти ему пришлось отбиваться от собственных восставших братьев. Вначале он одержал над ними верх. Но уже в апреле 1531 г. Муса был убит, и власть перешла к племяннику аскии Мухаммеда — Мухаммеду Бенкан-Керей, которого молва наделила прозвищем «Мар-Бенкан».

В переводе это прозвище означало «порвавший узы родства», рассказывал Мухаммед Кати. И в объяснение приводил такую легенду. Когда Мухаммед Бенкан-Керей родился — это случилось еще в царствование сонни Али, — он своим громким криком потревожил царя. Тот призвал аскию Мухаммеда и его брата, будущего канфари Амара, и повелел им убить ребенка, родившегося той ночью в их покоях и притом родившегося со всеми зубами во рту. Братья стали упрашивать царя оставить новорожденного в живых. Али в конце концов согласился, но сказал при этом, обращаясь к аскии Мухаммеду: «Этот ребенок жалкий и беспутный. Однако я его оставляю в живых, но ущерб потерпишь ты, только ты! И ты еще увидишь, что он принесет тебе и твоим детям!». Хронист полагал, что предсказание сонни Али полностью оправдалось: ведь Мухаммед Бенкан-Керей действительно сослал бывшего аскию ал-Хадж Мухаммеда I на пустынный остров неподалеку от Гао, хотя Муса, выдворив отца из царской резиденции и оставив себе всех его жен и наложниц (Махмуда Кати это особенно возмутило), все же разрешил ему оставаться в Гао. На этом острове ал-Хаджу и пришлось провести все шесть с лишним лет царствования Мухаммеда Мар-Бенкана. И лишь когда Исмаил, сын аскии ал-Хадж Мухаммеда I, в 1537 г. восстал против двоюродного брата и сверг его, основатель династии был возвращен из ссылки в Гао, где вскоре и умер.

После девятилетнего правления аскии Исхака I (1540–1549), который ничем, кроме благочестия, не прославился, на престол вступил еще один из сыновей ал-Хадж Мухаммеда I — аския Дауд. Обстоятельства его прихода к власти довольно туманно изложены у Махмуда Кати: Исхак-де назначил было преемником своего сына, «но жители Сонгай согласились только на аскию Дауда». Довольно сомнительно, конечно, чтобы мнением «жителей Сонгай» особенно интересовались, — скорее всего Дауд просто захватил власть. Но его правление, бесспорно, оказалось апогеем державы, которую создали сонни Али и аския ал-Хадж.

Современники Дауда почувствовали это очень хорошо. Вот как отзывался о его царствовании Махмуд Кати, человек очень осведомленный и имевший, так сказать, базу для сравнения: «Этот свет ему споспешествовал: он получил власть и главенство, каких желал, и к нему пришли обширные мирские богатства. Он следовал за своим отцом, аскией Мухаммедом, и братьями своими. Они посеяли для него, он же пришел и собрал урожай; они выровняли землю, а Дауд пришел спать на ней. И в стране Текрур, от Мали до Лоло, не было никого, кто смел бы поднять руку: в день восшествия своего на престол Дауд нашел людей послушными покорными рабами».

Собственно говоря, у аскии не было даже особой нужды совершать завоевательные походы: никому не приходило в голову оспаривать, его военное и политическое первенство в Западной Африке. И цели его военных экспедиций были главным образом чисто грабительские: захват рабов и прочих богатств у соседей. Эти захваты сопровождались внутри Сонгай раздачей огромных земельных владений с рабами и рабов без земли. Больше всего таких даров получала верхушка факихов. Пожалуй, в этом отношении аския Дауд превзошел даже своего отца, ал-Хадж Мухаммеда I. Не мудрено, что «История искателя» восторженно оценивала благочестие аскии и его благоговение перед факихами! Кстати, сам «альфа Кати» не стеснялся просто выпрашивать подарки у государя: именно так обстояло дело с пожалованием ему поместья Диангадья с 13 рабами и надсмотрщиком при них — об этом у нас уже шла речь несколькими страницами раньше. Причем имение пришлось отобрать у очень важного сановника — кабара-фармы, наместника Кабары, гавани Томбукту. «Из-за этого, — комментирует хроника, — альфа поссорился с кабара-фармой Алу». Как после этого было потомкам Махмуда Кати не говорить о «славных свойствах и прекрасном поведении» аскии!

Конечно, кроме религиозного благочестия — а эту причину никогда нельзя сбрасывать со счетов, когда мы имеем дело с людьми средневековья, будь то в Африке, на Ближнем Востоке или в Европе, — Даудом руководил и трезвый политический расчет. Он старался еще больше укрепить одну из социальных опор своей власти — мусульманское духовенство. При Дауде государство не знало никаких серьезных внутренних неприятностей — ни восстаний вассалов, ни усобиц.

Дауд, по-видимому, был и в самом деле фигурой незаурядной по тем временам: он — единственный из сонгайских царей, о котором сообщали, что он обучался Корану и другим мусульманским дисциплинам. Он первый устроил книгохранилище и держал переписчиков, которые для него переписывали книги.

Преемникам своим аския Дауд оставил сильное и богатое государство. Но его блестящее правление не могло преодолеть коренных пороков социальной и политической организации державы аскиев. Это проявилось сразу же после смерти Дауда: сам он попытался сделать своим наследником своего сына Мухаммеда-Бани, но власть захватил другой его сын, правивший под именем аскии ал-Хадж Мухаммеда II. Его царствование продолжалось всего три года с небольшим, с августа 1583 г. по декабрь 1586 г., и не отмечено было ничем особо примечательным, не считая склоку, вспыхнувшую между верхушкой факихов Томбукту из-за должности кадия, которая освободилась после смерти кадия ал-Акиба. При этом любопытно, что аския старался как можно дольше остаться в стороне от этой истории. Только под сильным, очень сильным нажимом назначил он в Томбукту нового судью — сына того самого кадия Махмуда, который еще в правление аскии ал-Хадж Мухаммеда I претендовал на всю полноту власти в Томбукту.

В самом конце 1586 г царевичу Мухаммеду-Бани наконец удалось-таки свергнуть аскию. ал-Хадж Мухаммеда II и провозгласить себя царем. Но его царствование оказалось еще короче — меньше полутора лет. Зато именно в это время вспыхнула самая крупная из всех междоусобных войн, какие знала история сонгайского государства. Она началось ссорой между наместником Кабары, тем самым кабара-фармой Алу, у которого отобрали имение для передачи Махмуду Кати, и Садиком, сыном аскии Дауда, занимавшим второй после канфари пост в государстве — наместника и командующего войсками в центральных областях страны, «баламы». Вернее всего, ссора послужила только поводом для выступления баламы Садика против власти брата-аскии. Балама собрал войска и после неудачной попытки привлечь на свою сторону еще одного из сыновей аскии Дауда — канфари Салиха — двинулся на Гао. Аския Мухаммед-Бани выступил ему навстречу, но неожиданно умер в походе еще до столкновения с противником.

И встретиться с мятежниками в поле, нанести им поражение и закончить войну пришлось уже новому аскии — Исхаку II, тоже сыну аскии Дауда. Матерью Исхака была вольноотпущенница, поэтому царевичем он носил прозвище «дьогорани» — так звучал в сонгайской передаче. малинкский термин «дьонгорон» — «вольноотпущенник».

В апреле 1588 г. усобица была ликвидирована. Но она сильно подорвала мощь государства, и сказалось это уже очень скоро, в начале 1591 г., когда Исхаку II пришлось встретиться с куда более опасным врагом, чем балама Садик, — марокканским экспедиционным корпусом паши Джудара. И самый приход Исхака к власти был отмечен все той же печатью интриганства, склоки и борьбы мелких честолюбий. Дело в том, что, когда умер аския Мухаммед-Бани, несколько сановников попытались воспользоваться тем, что произошло это на стоянке, и провозгласить аскией одного из сыновей аскии Исмаила до того, как о смерти Мухаммеда-Бани узнают находившиеся в лагере сыновья и внуки аскии Дауда. Последних — а их там было около семидесяти — предполагалось просто-напросто перебить, так сказать, во избежание смуты. Исхак случайно узнал об этом плане и сумел его сорвать, заставив заговорщиков под угрозой смерти провозгласить царем его, Исхака.

Махмуд Кати довольно высоко оценивал личность нового аскии. Исхак-де «был благороден, добр, щедр и приятен лицом». Но это не помешало авторам хроники оценить царствование Исхака совсем по-другому. «Исхак, — говорит хроника, — пробыл у власти три года. В его дни обнаружился упадок их державы и стали очевидны в ней смута и потрясение».

Гроза с севера

Мы подходим к завершающему этапу истории Сонгай — его падению под натиском марокканских завоевателей. Поход паши Джудара имел довольно долгую предысторию. Мы не раз уже говорили, что главным источником соли для Западного Судана были копи Тегаззы. Тот, кто держал их в руках, мог практически держать в руках и всю золотую торговлю с Западной Африкой. По обе стороны Сахары это прекрасно понимали. Но до начала XVI в. Тегазза оставалась подчинена кочевникам-мессуфа, тем самым, о которых писал Ибн Хаукал еще в X в. Только после создания великой сонгайской державы кочевникам пришлось признать верховную власть аскии. Так цари Гао сделались хозяевами соляных копей.

Саадитские султаны Марокко тоже попробовали проявить активный интерес к Тегаззе. В 1546 г. султан Мухаммед аш-Шейх обратился к аскии Исхаку I с просьбой уступить ему соляные копи. Аския холодно ответил, как рассказывал Абдаррахман асСади, что он — не тот Исхак, который станет выслушивать подобные предложения: такой-де Исхак еще не родился на свет. И в подтверждение своих слов приказал своим вассалам-туарегам выслать двухтысячный отряд: пограбить Доа, южную пограничную провинцию Марокко. Только 10 лет спустя марокканцы смогли ответить на эту обиду, послав в Тегаззу отряд, который убил сонгайского правителя поселения и нескольких туарегов, грузивших соль, а затем ушел назад.

После этого в соляных делах больше 10 лет стояло полное затишье. Марокканцам было не до сахарской торговли: угроза турецкого и португальского нашествий заставляла все усилия обращать соответственно на восток и на север. И только после блистательной победы над португальцами при ал-Ксар ал-Кеби-ре в 1578 г. и последовавшего за ней объединения Марокко под властью молодого султана Мулай Ахмеда, принявшего почетный титул «ал-Мансур» — «Победоносный», в Марракеше стали снова подумывать о захвате золотой торговли: это могло бы сильно поправить дела разоренной страны.

Первая попытка захватить Тегаззу не принесла успеха: черные невольники-горняки бежали еще до появления марокканцев, и победа оказалась бесплодной — добывать соль все равно было некому. Тем временем аския Дауд, строжайше запретивший своим подданным возвращаться в Тегаззу, открыл на полпути из нее в Томбукту, в Таотенни, новые соляные разработки. Позднее сонгай мало-помалу вернулись к разработке соляных месторождений в Тегаззе, но и на этот раз аския — теперь уже ал-Хадж Мухаммед II — наотрез отказался выполнить требование марокканцев об уплате им пошлины в размере одного мис-каля золота за каждый вьюк соли.

В середине 80-х годов XVI в. у Мулай Ахмеда не было еще возможности сразу же предпринять крупную военную акцию. Поэтому до 1589 г. ничего не изменилось. Но в столице султана все больше убеждались: нельзя стать хозяевами торговли суданским золотом, пока в Судане существует сильное сонгайское государство. К тому же Мулай Ахмед был неплохо осведомлен о смутах в Сонгай после низложения аскии ал-Хадж Мухаммеда II, ослаблявших некогда непобедимую державу. Да и слабость сонгайского войска в сравнении с марокканским, которое имело огнестрельное оружие, тоже не составляла секрета. Так постепенно вызревала мысль: попытаться разгромить сонгайское государство или подчинить его своей власти — и тем самым стать безраздельными хозяевами суданского золота.

В 1589 г. нашелся и повод для вторжения. Некий авантюрист, по имени Улд Киринфил, сосланный Исхаком II в Тегаззу, сбежал в Марракеш, объявил себя там старшим братом аскии, которого тот будто бы отстранил от власти, и обратился к султану Мулай Ахмеду за помощью. Конечно, и сам султан, и его советники превосходно понимали, что имеют дело с самозванцем. Но это их не остановило, так же как не остановили подобные соображения и польского короля Сигизмунда III и его советников полтора десятилетия спустя, когда они «признали» беглого монаха сыном царя Ивана IV — уж слишком удобен был случай. Началась срочная подготовка военной экспедиции через Сахару.

Марокканцы ясно представляли себе, с какими трудностями будет сопряжен переход через великую пустыню. Такая операция требовала тщательнейшей подготовки. И надо отдать должное организационным способностям самого Мулай Ахмеда и его помощников: армия была укомплектована лучшими солдатами, получила лучшее снаряжение, каким только могло снабдить ее правительство, — специально для этой цели делались крупные закупки за рубежом. И притом всю эту подготовку сумели провести с максимальным сохранением тайны.

К октябрю 1590 г. экспедиционная армия была сформирована. Она состояла из 4 тысяч солдат — 2000 пеших и 500 конных аркебузиров и 1500 человек легкой конницы, вооруженной только копьями, — с шестью пушками. Ее сопровождали 600 землекопов и тысяча погонщиков вьючных животных. Самое, пожалуй, интересное, что почти все аркебузиры были не марокканцами, а либо бывшими христианами, принявшими ислам, которых в Испании называли «ренегадос», либо же мусульманами, эмигрировавшими из Испании, где в эти годы особенно усилилась католическая реакция; их так и называли «андалусцами». А кроме того, в состав армии входили еще несколько десятков аркебузиров-христиан — из пленников, взятых при ал-Ксар ал-Кебире, кто был слишком беден, чтобы из плена выкупиться. Во главе всей армии султан поставил евнуха Джудара — тоже испанца, захваченного в плен еще ребенком.

В последних числах октября 1590 г. войско Джудара выступило из пограничной области Дра и углубилось в пустыню. А через четыре месяца, в начале марта 1591 г., марокканцы появились в окрестностях Гао.

Решающее сражение произошло в окрестностях селения Тондиби, в 50 с небольшим километрах от Гао. Сонгай были разбиты наголову, хотя Джудар после труднейшего перехода мог выставить против них всего тысячу человек, а у аскии Исхака одной конницы было 18 тысяч. Сказалось решающее военно-техническое преимущество марокканцев: огнестрельное оружие, которого не знали в Западной Африке. Так проявился один из главных результатов общей экономической отсталости Западного Судана, в особенности — ремесла: военная слабость огромной сонгайской державы, оказавшейся колоссом на глиняных ногах. — Войско аскиев еще годилось для того, чтобы держать в страхе слабых соседей, чтобы успешно осуществлять многочисленные походы за рабами, но первое же столкновение с настоящим, хорошо организованным и обученным противником дало совершенно катастрофические результаты.

Аския Исхак II бежал с остатками войска на юг. Остановившись, он выслал навстречу врагу тысячу всадников во главе со своим братом, баламой Мухаммедом Гао, и приказал им нападать на марокканцев, где бы они их ни повстречали. Но вместо этого Мухаммед Гао предпочел, отойдя на два перехода от лагеря аскии, провозгласить царем себя самого.

Исхак II не проявил ни удивления, ни возмущения, ни желания наказать мятежника. Когда до него дошло известие о том, что брат провозглашен аскией, он попросту снялся с лагеря и с небольшим отрядом отправился в Гурму. Ранее сопровождавшие его сановники во главе с хикоем, начальником царских кораблей, заставили аскию передать им все царские знамена, барабаны и лошадей. Эти вещи, заявили они Исхаку, принадлежат не какому-либо одному аскии, а всему государству. Хотели у него отобрать и сына на этом же основании, но здесь уж Исхак воспротивился, и его оставили в покое. После этого бывший государь прибыл в Гурму и там через несколько дней был убит в. мес-те со всеми своими спутниками: в пору своего могущества он не раз хаживал в эту область с карательными экспедициями и за рабами. Теперь жители не преминули воспользоваться возможностью свести с ним счеты.

Для характеристики моральных достоинств нового аскии, Мухаммеда Гао, любопытно будет вспомнить рассказ Махмуда Кати. Однажды ал-Хадж Мухаммед II, сидя в своем совете, предсказал, что к нему должен вот-вот войти кто-то из его братьев, которому суждено быть последним царем династии и чье царствование продлится всего 41 день, причем-де «гибель народа сонгай произойдет при его посредстве». Вошедшим оказался Мухаммед Гао и на вопрос аскии, пожелал бы он царской власти всего на 41 день и такой ценой, после недолгого колебания ответил утвердительно. Это скорее всего просто легенда, но облик беспринципного властолюбца и карьериста в ней виден очень ясно.

Видимо, именно поэтому первым действием нового правителя Сонгай было обращение к паше Джудару: Мухаммед Гао просил пашу принять его в марокканское подданство и оставить его правителем с выплатой дани султану. Джудар ответил, что сам принять решение по такому поводу он не может, будучи всего лишь рабом султана, но что просьбу аскии он-де султану непременно сообщит.

Тем временем марокканцы продолжали завоевание страны. Они заняли Гао и Томбукту, причем столица аскиев поразила их своим жалким обликом в сра