КулЛиб электронная библиотека
Всего книг - 604508 томов
Объем библиотеки - 922 Гб.
Всего авторов - 239611
Пользователей - 109518

Впечатления

Stribog73 про Соколов: Полька Соколова (Переложение С.В.Стребкова) (Самиздат, сетевая литература)

Зае...ся расставлять в нотах свою аппликатуру. Потом, может быть.
А вообще - какого х...я? Вы мне не за одни ноты спасибо не сказали. Идите конкретно на куй.

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).
pva2408 про Грицак: Когда появился украинский народ? (Альтернативная история)

Конечно не существовало. Если конечно не читать украинских учебников))
«Украинский народ – самый древний народ в мире. Ему уже 140 тысяч лет»©
В них древние укры изобрели колесо, выкопали Черное море а , а землю использовали для создания Кавказских гор, били др. греков и римлян которые захватывали южноукраинские города, А еще Ной говорил на украинском языке, галлы родом из украинской же Галиции, украинцем был легендарный Спартак, а

подробнее ...

Рейтинг: +4 ( 6 за, 2 против).
Дед Марго про Грицак: Когда появился украинский народ? (Альтернативная история)

Просто этот народ с 9 века, когда во главе их стали норманы-русы, назывался русским, а уже потом московиты, его неблагодарные потомки, присвоили себе это название, и в 17 веке появились малороссы украинцы))

Рейтинг: -6 ( 1 за, 7 против).
fangorner про Алый: Большой босс (Космическая фантастика)

полная хня!

Рейтинг: +3 ( 3 за, 0 против).
Stribog73 про Тарасов: Руководство по программированию на Форте (Руководства)

В книге ошибка. Слово UNLOOP спутано со словом LEAVE. Имейте в виду.

Рейтинг: +1 ( 1 за, 0 против).
Дед Марго про Дроздов: Революция (Альтернативная история)

Плохо. Ни уму, ни сердцу. Картонные персонажи и незамысловатый сюжет. Хороший писатель превратившийся в бюрократа от литературы. Если Военлета, Интенданта и Реваншиста хотелось серез время перечитывать, то этот опус еле домучил.

Рейтинг: +1 ( 3 за, 2 против).
Сентябринка про Орлов: Фантастика 2022-15. Компиляция. Книги 1-14 (Фэнтези: прочее)

Жаль, не успела прочитать.

Рейтинг: 0 ( 1 за, 1 против).

Алый король [Грэхем МакНилл] (fb2) читать онлайн

- Алый король (а.с. Warhammer 40000 ) 2.18 Мб, 449с.  (читать) (читать постранично) (скачать fb2) - Грэхем МакНилл

Настройки текста:



Warhammer 40000: Ересь Хоруса

Грэм Макнилл Алый король

Действующие лица

Примархи
Магнус Красный — примарх Тысячи Сынов

Лоргар — примарх Несущих Слово

XV Легион, Тысяча Сынов
Азек Ариман — главный библиарий

Амон — советник примарха

Хатхор Маат — адепт Павонидов

Собек — советник Аримана

Менкаура — адепт Корвидов

Санахт — адепт Атенейцев

Толбек — адепт Пирридов

Игнис — адепт ордена Погибели

VI Легион, Космические Волки
Бёдвар Бъярки — рунный жрец Тра

Свафнир Раквульф — творец скорби Тра

Ольгир Виддоусин — щитоносец

Гирлотнир Хельблинд — щитоносец

Харр Балегюр — берсерк

Граждане Империума
Малкадор Сигиллит — регент Терры

Йасу Нагасена — Избранный, Гончая Малкадора

Дион Пром — Странствующий Рыцарь, бывший главный библиарий Ультрамаринов

Антака Киваан — бывший библиарий Гвардии Ворона


Умвельт Икскюль — кибертеургист[12], Тагмата Омниссия

Креденс Аракс — магос Механикума, повелитель «Урсараксов»

Зайгман Виденс — магос Механикума, статистик-прогностикатор

Виндикатрица — инфокузнец боевых автоматонов-вораксов


Цезария Лавентура — страж Камити-Соны

Госпожа Веледа — картомант

Ямбик Сосруко — мигу, сын госпожи Веледы

Лемюэль Гомон — бывший летописец

Камилла Шивани — бывший летописец

Чайя Парвати — выжившая с Просперо

Однажды вечером в этт аскоманнов пришел годи-изгой. Хотя вслед за вороньими провидцами неизменно являлись бедствия — бедовые звезды, — вождь, разумеется, не выгнал жреца, а пригласил к своему очагу и преломил с ним мозговую кость. Взамен годи поведал старейшине племени о битве, что ярится в сердце каждого воина ледорожденных.

Он сказал: «Слушай внимательно, владыка этта, и знай, что внутри любого из нас сражаются два волка. Имя первому — Зло. Суть его — гнев, зависть, ревность, скорбь, сожаление, корысть, высокомерие, жалость к себе, чувство вины, обида, ложь, гордыня и самолюбие. Имя второму — Добро. Суть его — радость, любовь, надежда, безмятежность, скромность, милосердие, отзывчивость, правда, сострадание и вера.

Вожак аскоманнов думал над словами гостя весь переход луны. Наконец, когда тени убежали от солнца и паковый лед заблестел подобно стеклу, он спросил: «Какой же волк побеждает?»

Годи ответил просто: «Тот, которого ты кормишь».

Из «Былины вышнеземца», неопубликованной книги Ахмада ибн Русте
Время вышло.

Ночь опускается на Империум, но эта Новая Ночь не станет эпохой тьмы. Она принесет безжалостное просвещение, что заполыхает погребальными кострами обреченного человечества. Столь грозное сияние уже отбрасывает две тени, воюющие между собой в каждой душе. Тиранический мрак борется с освобождающим светом, и исход подобной схватки служит истинным мерилом для любого героя.

Что же насчет меня?

Хороший ли я?

Верю, что да, но могу ли я полагаться на веру?

В промежутках между расспросами Малкадора и требованиями Дорна я брожу по берегам подземного озера за особняком, явно построенным для существа моих размеров, и гляжу на свое отражение в темных водах.

Но действительно ли то меднокожее создание, что смотрит в ответ, есть я?

Такой вопрос занимал меня большую часть времени, прошедшего с тех пор, как я сломал золотые двери и затем попытался исправить нанесенный ущерб.

Данная сущность — ипостась меня, Магнуса.

Хотя бы в этом я не сомневаюсь.

Приятно думать, что здесь находится моя хорошая часть — пожалуй, даже лучшая. Тот, кому принадлежит это отражение, наделен гордостью, благородством и интеллектом в идеальных пропорциях. Пыл его души смягчен пониманием того, что всегда есть чему поучиться и всегда найдется кто-нибудь умнее тебя.

Со временем мне стало ясно, что я — лишь один из аспектов Магнуса Красного.

Мое тонкое тело, сокрушенное Волчьим Королем, подобно рухнувшей статуе разлетелось множеством осколков по волнам Великого Океана. Интересно, прочие фрагменты Алого Короля думают о себе так же? Известно ли им вообще о существовании других ипостасей? Или же любой из них мнит себя единственным и, что следует из подобной интерпретации, исключительным?

Возможно. Но, несомненно, все они должны признавать, что тот, кто обитает на вершине циклопической башни в безымянном мире на просторах эмпиреев — именно то целое, от которого откололся каждый из нас.

Высокоумные вопросы, на которые нет простых ответов… Так или иначе, мне больше нечем занять себя, пока я в одиночестве сижу на стылом озерном берегу и обдумываю последовательность событий, приведших меня сюда.

Мыслями я неизменно обращаюсь к Хорусу.

Мой брат превратился в нечто чудовищное, совершенно нечеловеческое, однако мне хочется увидеть его. Я мечтаю, чтобы над головой у меня светились звезды, а не слой биолюминесцентной породы во много километров толщиной. Я жажду вернуться в уютную реальность эпохи, где вселенная подчинялась логике.

Но мне становится все сложнее отделять реальность от вымысла, и с каждым днем я все сильнее сомневаюсь, что между ними есть разница.

Мы смотрим на бытие через мутную завесу.

Мы воображаем, что подчиняем наши убеждения строгим принципам — говорим себе, что верим лишь тому, в истинности чего вполне убедились сами. Это добровольный самообман. Чем шире становится наш кругозор, тем больше та часть представлений о Вселенной, которую мы неизбежно принимаем из чужих рук. Наши воззрения почти в каждом аспекте определяются позицией научных или иных авторитетов.

Я разжевываю данную тему, чтобы вы безошибочно поняли, почему мы — легион Тысячи Сынов — решили, что познали истинную суть реальности.

Мы поверили в это, потому что так нам сказал Император.

Какими наивными мы кажемся теперь.

Но легко догадаться, почему мы доверились Ему.

Мой отец творил жизнь из безжизненного, из ничего создавал нечто. По Его воле фантомы сознания возникали вокруг потенциальных центров мышления, которых не существовало до того, как Он велел им появиться. Великолепное достижение, не имеющее аналогов в истории человеческих свершений.

Однако великолепие само по себе не означает непогрешимости.

Даже память, самый ненадежный из рассказчиков, зависит от воспоминаний других. Настоящая истина вторична по сравнению с истиной общепринятой. Все это я говорю затем, чтобы вы, будущие читатели мемуаров о нынешней великой войне, оградили себя от излишней доверчивости осознанием того, что не все правды равны меж собой.

Но мне удалось отыскать одну неопровержимую истину:

«Из старых друзей получаются злейшие враги».

Часть первая: Взвешивание сердца[13]

Глава 1: «Торкветум»[14]. Темелуха[15]. Выбирай с умом

С горизонтом что-то не так, — сообщил Хатхор Маат, и Ариман ощутил давление пси-силы адепта Павонидов. Тот изменил биологические процессы в своем организме, чтобы лучше приспособиться к дезориентирующим видам на изумительной орбитальной станции.

— О чем ты? — уточнил Азек.

— О том, что его тут нет.

Хатхор лишь немного покривил душой: горизонт здесь имелся, но его не сразу удавалось найти.

«Торкветум» представлял собой открытую решетчатую сферу из девяти сцепленных, непрерывно движущихся колец диаметром от тридцати шести до пятидесяти четырех километров. Ранее, при наблюдении через окулюс на мостике «Кемета»[16], объект показался невероятно хрупким, однако по размерам он не уступал орбитальным верфям Калта.

Сейчас шестеро легионеров стояли на краю мерцающего леса варп-лопастей, что тянулся по внутренней поверхности экваториального кольца. Сюда их доставила «Грозовая птица» с ястребиными крыльями, пилот которой удачно выбрал вектор подхода и выровнял скорости.

Отсюда воинам казалось, что ореол, дугой уходя ввысь, утончается над ними и, достигнув высшей точки, начинает утолщаться на спуске. Все кольца имели совершенные пропорции, а в центре медленно вращающихся концентрических кругов находилась бронзовая сфера, скрепленная с ними стержнем, который проходил через ее полюса.

Теоретически пост-людям в силовых доспехах не грозило головокружение, но невозможная структура орбитальной базы испытывала этот тезис на прочность. Даже Люций из Детей Императора и атенеец Санахт, оба превосходные мечники, двигались с осторожностью.

Толбек, адепт Пирридов, напоминал сжатую пружину; его растущая мощь стремилась вырваться наружу. Собек, корвид-практик Аримана, держался рядом с господином, стараясь скрыть свои затруднения с ориентацией в пространстве.

Похоже, трудностей не испытывал только Менкаура: почтенный боевой провидец наслаждался пребыванием в столь беспокойной обстановке.

— Восхитительный объект, — заявил он, когда на километровой высоте бесшумно проскользнула конструкция из хрусталя и бронзы — линзы-окулюсы, покрытые слоем пси-резонаторов.

Кивнув, Азек прочел мантру Корвидов и направил свое сознание в нижние Исчисления. Неприятные ощущения в животе ослабли, но не сильно.

— Верно, — согласился он, подняв взгляд к исполинскому круговороту варп-энергии посреди межзвездной пустоты, на фоне которого неподвижно висела сетчатая громада «Торкветума». — Однако его хозяева выбрали для наблюдения исключительно опасный феномен.

— Око Ужаса, — прошептал Менкаура, и его слова отдались в шлеме Аримана подобно проклятию.

— Удивительно знакомое название, хотя я точно уверен, что не слышал его до сих пор.

— Именно так, — отозвался провидец. — Как будто данная область космоса всегда носила такое имя, но решила объявить его лишь теперь.

— Интересная теория, — сказал Ариман. — Думаю, лучше обсудить ее после завершения миссии.

Казалось, что кольца «Торкветума» открыты пустоте. На деле же их окружало сдерживающее поле невиданных для Азека размеров, которое не позволяло улетучиться воздушной оболочке станции и в какой-то мере укрывало ее от воздействия Ока. На каждой поверхности сверкали эфирные призраки — мерцающие образы, различимые только боковым зрением. Они исчезали, как только воины замечали их.

— Саму структуру назвали неправильно, — произнес Собек, в омедненном визоре которого отражался тошнотворный варп-свет. Багряный доспех легионера напомнил Ариману о бликах заката на пирамидах Тизки — настоящих, а не тех каркасах-скелетах, разбросанных по истерзанным молниями пустыням их нового убежища.

— То есть? — спросил Толбек. Опустившись на одно колено, он приложил ладонь к металлической обшивке. Вокруг черной латной перчатки вспыхнуло голубое пламя, и его языки поползли вперед, словно змеи в поисках добычи.

Собек взмахнул посохом-хекой из слоновой кости с резным навершием в виде множества глаз.

— Она больше похожа не на торкветум, а на колоссальную армиллярную сферу[17]. Примитивную гелиоцентрическую модель небосвода из нескольких колец, служащую для расчета звездной долготы и широты.

Азек обошел своего практика и встал на колени у пятиметрового фокального отверстия в экваториальном кольце. Несмотря на километровую ширину и стометровую толщину, оно выглядело безумно хрупким при стремительном движении в пустоте.

Проем со вставленными в него линзами идеально точно обрамлял бронзовый шар в далеком центре «Торкветума». Вокруг сферы, имевшей ровно пятнадцать километров в диаметре, грациозно вращались геоцентрические кольца станции.

Ариман видел, что шар находится под ним, но желудок воину скручивало так, словно он падал вверх.

— Если это наблюдательный пункт, где же наблюдатели? — Толбек погасил огонь на латной перчатке. — Мы в условленном месте, но нам нельзя долго оставаться в открытом космосе, где псы Русса могут почуять наш след. Защититься от них мы не сумеем.

Искусство Пирридов было самым неизящным из всех пси-дисциплин легиона, однако неизбежные перемены в Великом Океане возвышали этот орден. Пока пророческий дар Корвидов слабел, повелители пламени набирали силу.

Но, при всей бесцеремонности Толбека, Азек мысленно соглашался с ним. Ранее станция ответила на приветствие «Кемета» только двоичным сигналом, без вокс-передачи или пикт-канала.

Им передали набор координат и точное время встречи.

Испытав резкое предощущение, Ариман выпрямился. Тут же в изгибе кольца открылась панель, до сих пор сливавшаяся с обшивкой, а за ней стала видна идущая под странным наклоном лестница из полночно-темного мрамора с сапфировыми прожилками. Санахт выхватил клинки из ножен; Шакал и Сокол блеснули черным и белым. Люций обнажил меч на долю секунды быстрее, и его омерзительный кнут рассек воздух, извиваясь подобно змею.

— Может, это они? — спросил Собек.

Моргнув, Азек преодолел иллюзию того, что ступени в проеме каким-то образом вогнуты. Из отверстия меж тем появилась группа созданий, сверкающих хромом и черным глянцем. Их яйцевидные керамические головы не имели отличительных черт, кроме печатей-клейм по центру, отливающих ярким ртутным блеском. Знаки не повторялись, и Ариман заметил в их композиции примитивные готические нотки.

«Возможно, это имена, взятые у семидесяти двух демонов из Свитка Бафомета[18]

— Ну, конечно же, — произнес Менкаура, обернувшись к Санахту. — Теперь понятно, почему твоим Атенейцам не удалось прочесть мысли тех, кто отправил сигнал.

— Роботы? — Хатхор Маат окинул взглядом автоматонов с фарфоровыми черепами. — Они прислали роботов?

Издевка в его тоне Азеку была знакома даже слишком хорошо: после сожжения Просперо она, казалось, стала неотъемлемой частью этого голоса.

Машины направились к легионерам; плавность движений автоматонов указывала, что создавали их с любовью и мастерством. Абсолютная целеустремленность роботов напомнила Ариману о поединке Люция с Санахтом — о мгновении перед решающим ударом покрытого шрамами мечника.

Внутри существ пылал черный огонь, открытый для пророческого взора Азека.

Он покачал головой:

— Это не роботы.

«Ёкай»[19].

В одном из символов Ариман распознал термин, который в языке давно сгинувшей империи Старой Земли обозначал какое-то мифическое создание, но глубинное значение сигила ускользало от воина.

Атхарва подсказал бы ему. Противоречивый брат-корвид всегда живо интересовался легендами Драконьих Народов. Он поведал бы товарищам все, что касалось ёкаев: этимологический анализ слова, народные предания и разнообразные любопытные мелочи, известные лишь посвященным.

Но Атхарва покинул легион десятки лет назад, чтобы присоединиться к Крестоносному Воинству, и сейчас почти наверняка сидел в каком-нибудь каземате на Терре. Возможно, ему еще повезло — он избежал унизительного урока, преподанного Волками. Остальные бойцы Тысячи Сынов носили позор поражения, будто саван, и Алый Король пока не приказывал им снять траур.

«Да и прикажет ли вообще?»

Понятно было, почему Хатхор Маат презрительно окрестил девятерых ёкаев «роботами». Творец придал им идеальный человеческий облик, но тела, каким позавидовал бы мифический царь мирмидонян, все же оставались механическими, выполненными из вороненой стали. Помимо эфирных энергий, что пылали в черепах созданий, Азек видел неудержимую силу, сокрытую в их изящных руках и стройных ногах.

— Если они не роботы, то кто же? — поинтересовался Люций, неспособный разглядеть мощь варпа внутри ёкаев.

— Может, нечто вроде гойлемов Шести Разделов[20]? — предположил Собек.

— Они не примитивные и не бесформенные, — возразил Ариман.

— Нечто гораздо большее, чем роботы, — добавил Санахт. В полированном серебре его маски-черепа отражался потусторонний огонь автоматонов. — Скорее похожи на тутелариев, которых поместили в совершенные тела-сосуды.

— Тутелариев? — злобно переспросил Толбек, крепче сжав рукоять меча, обтянутую змеиной чешуей. Линзы его шлема полыхнули нематериальным пламенем.

— Что такое «тутеларий»? — поинтересовался Люций. Его кнут подергивался в предвкушении скорой расправы.

Амон не советовал брать сына Фениксийца на нынешнее задание. Последнее время Азек редко поддерживал приближенного Магнуса, но в этом случае поначалу согласился с ним. Лишь затем, наблюдая, как чудовищный мечник прорубается через хрустальный лес к башне Санахта, Ариман понял, как тесно судьба Люция связана с уделом Тысячи Сынов.

«Любая деталь имеет значение».

— Варп-сущности, — пояснил Менкаура. — Доброжелательные спутники, по крайней мере, таковыми мы их считали, призванные из Великого Океана, чтобы усилить наши способности, помочь в прозрении будущего или разгадке тайн.

— Дай угадаю: они обернулись против вас?

Адепт Корвидов кивнул.

— Совершенно верно. Как ты узнал?

— Пес сидит на привязи, пока не вспомнит, что он волк, — сказал Люций, сжав пальцы на рукояти клинка. — Нам ждать неприятностей?

— Не думаю, — ответил Азек, изучив формулу-инвокатус, вытравленную вокруг ярких символов. — Наши тутеларии могли появляться и уходить по своей воле, а эти духи принуждены к подчинению.

— Значит, наблюдатели с «Торкветума» намного осторожнее нас прежних, — заметил Менкаура.

Когда ёкай остановились перед гостями, Ариман подавил желание подняться в одно из более воинственных Исчислений: после событий на Просперо его природное любопытство сменилось подозрительностью. Азек ждал приветствия в той или иной форме. Системы доспеха могли переводить двоичный язык достаточно быстро для нормального общения, но, пока легионер готовил фразу на машинной речи Механикума, из проема в кольце появилось еще одно существо.

Невысокая женщина обладала точностью движений, недоступной даже Санахту. Носила она простую храмовую рясу шафранного цвета, перетянутую черным кушаком. Черты открытого андрогинного лица выдавали в ней схимницу; с затылка выбритой наголо головы спускались три заплетенные пряди, достигавшие колен.

Один глаз незнакомки закрывало бельмо, в другом кружилось разноцветье, схожее с топливной пленкой на воде. Выходит, женщина практиковала искусства — она владела могучим даром, но потусторонние энергии все равно изменили ее тело.

Ёкай расступились, и отшельница низко поклонилась.

— Приветствую, странники, — произнесла она. — Я — Темелуха, госпожа тартарухов[21].

Командир легионеров вернул поклон.

— А я — Азек Ариман… — Он едва не добавил «достойный сын Магнуса Красного», но удовольствовался другим вариантом: —…воин Алого Короля.

Женщина улыбнулась, сделав вид, что не обратила внимания на запинку.

— Моему ордену ведомо о тебе и Магнусе Красном. Имя твоего владыки разносится по Великому Океану.

Насторожившись, Азек постарался скрыть удивление.

— Тебе известно, зачем мы прибыли сюда?

Темелуха вновь поклонилась и указала на оставшийся открытым проход.

— По той же причине, что и все путники, которых интересует «Торкветум». — Ее глаз под пеленой варпа сверкнул колдовским огнем. — Вы ищете ответов у Железного Окулюса.


Шагнув за ведьмой и автоматонами в проем, Ариман испытал мучительное чувство смещения — всплеск желчи в животе, как при резком выходе звездолета из Великого Океана. Авточувства брони завизжали помехами: доспех пытался вывести на визор хоть какое-то изображение. Восприятие Азека исказилось в каждом аспекте.

Охваченный неистовым головокружением, легионер крепче вцепился в посох-хеку. К глотке подступил рвотный спазм; разомкнув крепления шлема, Ариман сорвал его с горжета и судорожно втянул воздух.

— Восстанови равновесие своих элементов, и ощущение уйдет, — сказала Темелуха.

Азек просто кивнул, опасаясь брякнуть какую-нибудь глупость: его мысли рассыпались, будто брошенные кости для гадания. Легионер направил разум в упорядоченные формы нижних Исчислений и только затем открыл глаза.

У него сразу же перехватило дыхание. Он стоял в центре стеклянной платформы, что висела внутри бесконечно развертывающегося тессеракта хрустальных лестниц. Ступени поднимались, спускались или пересекались под немыслимыми углами, нарушая все законы перспективы, как на мифических картинах Нидерлантийского Рыцаря[22].

Где-то вдали по лестницам нескончаемо взбирались усталые люди, но Азек быстро потерял их из виду, запутавшись в искаженных ракурсах и головокружительных отражениях. Картина вызвала у Аримана неясную меланхолию; стряхнув ее, воин огляделся.

На каждой из девяти сторон прозрачной площадки возвышался ёкай. Такое их расположение создавало символ Тутмоса — действенный оберег от пси-прозревания, прикрывающий тех, кто находится внутри.

Азека окружали его спутники. Все они, кроме Люция, так же тяжело перенесли внезапную смену обстановки. Собек стоял на коленях, широко распахнув глаза и закаменев всем телом. Шлем он стянул.

+Собек?+ мысленно окликнул его Ариман.

Практик кивнул и поднялся на ноги, помогая себе посохом с резным навершием. Лицо воина перекосилось и оплыло, кожа побледнела.

+Собек?+ повторил Азек. +Ты готов к бою?+

+Да,+ подтвердил легионер, нагибаясь за шлемом.

Ариман отвернулся от него, услышав в сознании вкрадчивый, неуловимый пси-шепот Санахта.

+Видишь письмена у нас под ногами?+

Азек опустил взгляд. В толще стекла вились золотые строчки, дрожащие, словно под водой.

+3аклинания?+ предположил Ариман. +Я не знаю таких.+

+Посмотри внимательнее,+ не отступал мечник.

Усилием воли Азек попытался удержать внимание и изучить формулы, плавающие под стеклом, но они не поддались прямой интерпретации. Медленно выдохнув, он поднялся в третье Исчисление и вновь обрел ясность, мысленным взором различая знакомые фрагменты.

+Начертания атенейцев?+

+Применяя вариации подобных чар, мы создаем иллюзии в сознании врагов,+ с почти незаметным кивком ответил Санахт. +В настолько невероятном месте нам не следует принимать за чистую монету даже то, что кажется неоспоримо реальным.+

+Хороший совет.+

Подняв глаза, Ариман увидел за краем платформы колоссальные парадные лестницы, каждая ступень которых возникала именно в то мгновение, когда на нее падал взгляд.

В отличие от перекрывающихся соседок, они тянулись прямо, как стрела, на несколько сотен метров вперед и сходились к восхитительному зданию — пышно расписанному храму с многоярусной башней, уровни которой разделялись перевернутыми карнизами. По центру главного фасада, монолитного, серебристо-нефритового, украшенного колоннами, находились черные ворота из лакированной древесины. На всех этажах в каждом углу крыши несли стражу каменные драконы, и при виде их Азек еще раз пожалел, что не разделял энтузиазма Атхарвы в отношении культур Старой Земли.

— Что это? — спросил Ариман.

— Перед тобой Киаунг, Серебряный Шатер, где пребывает Железный Окулюс, — пояснила Темелуха. — Вы здесь ради него.

Женщина сама не подозревала, насколько она права, но Азек предпочел не раскрывать ей, зачем именно направил сюда своих воинов Алый Король.

Легионер кивнул ей.

— Мы готовы.

Взбираясь по ступеням рядом с Темелухой, он пытался развеять чары, наведенные письменами в площадке внизу, но по-прежнему видел только бесчисленные изменчивые лестницы и нависающий над ними храм. Для создания подобной фантасмагории требовалась великая мощь, и Ариман внимательнее пригляделся к предполагаемому творцу иллюзий.

Кожа схимницы давно не видела солнца. Ее загадочный глаз служил доказательством превосходного контроля над псионическим даром: чтобы сохранить человеческий облик и рассудок после такой мутации и ее неизбежных последствий, требовалась неописуемая сила воли.

Вслед за Азеком поднимались двумя колоннами его бойцы. Слева шли Собек, Хатхор Маат и Санахт, справа — Менкаура, Толбек и Люций. С боков их окружали ёкай; варп-сущности, скованные с механическими телами, трепетали подобно пламени в присыпанном горниле. Несмотря на ужасающее предательство тутелариев, разрушившее оборону Тысячи Сынов в битве за Просперо, Ариман до сих пор скучал по утешительным касаниям Аэтпио.

— Можно задать вопрос?

— Конечно, — отозвалась женщина, — но все нужные тебе истины хранит Железный Окулюс. Боюсь, я не способна заменить его.

— Честный ответ, — с кратким поклоном отозвался Азек, — однако я не готов его принять.

Темелуха улыбнулась.

— Спрашивай, и я постараюсь тебе угодить.

— Ты назвалась «госпожой тартарухов», — произнес Ариман, указывая на здание вверху. — Такое имя указывает на то, что ты играешь роль стража.

— Значит, магистр Азек, ты читал «Ахмимский завет Ездры»[23], — сказала женщина.

— В сириакском переводе, много лет назад, — пояснил легионер, осознав, что собеседница говорит утвердительно. — Жаль, но эта копия погибла.

— Когда Волки принесли огонь?

Ариман кивнул.

Падение Просперо оставалось кровоточащей раной в его сердце, однако боль Азеку причинял не сам факт разрушения планеты, а понимание кошмарной величины утраты. Бездонные хранилища жизненного опыта и сведений, добытых тяжким трудом, обратились в пепел так же, как бесценные тексты Персеполя[24]. Тысячелетия накопленной мудрости исчезли, вырванные из бытия умышленным актом интеллектуального вандализма.

— Гибель Просперо — потеря не только для Тысячи Сынов, но и для всего человечества, — заявил воин, и мучительная скорбь едва не разбила ему сердца во второй раз.

— Железный Окулюс учит нас, что знание не исчезает бесследно, — не сбиваясь с шага, отозвалась Темелуха. — Порой оно тускнеет, как давние предания, утонувшие в трясине памяти и забытые всеми, кроме редких виршеплётов, но затем нужда в нем возвращается, и знание вновь воспаряет в грезах людей.

— Весьма поэтично, однако ты не ответила на мой вопрос.

— Ты ни о чем не спрашивал, — заметила женщина.

— Ладно, — признал Ариман. — Так что же, Железный Окулюс — твой пленник?

Темелуха улыбнулась.

— Ездра в своих писаниях утверждает, что тартарухами когда-то называли ангелов, которых мстительный бог расставил у врат адской тюрьмы, чтобы запертый там могучий дьявол не вернулся на землю.

Сказав это, женщина взглянула на Азека с видом исследователя, который прочел слишком много приукрашенных историй, и преувеличения древних его уже не впечатляют.

— И снова ты уходишь от ответа.

По лицу Темелухи промелькнула тень раздражения: очевидно, схимница не привыкла к гостям, въедливо изучающим каждое ее слово. Судя по всему, легионеры-ученые Тысячи Сынов сюда еще не заглядывали.

— Да, Железный Окулюс прикован к «Торкветуму», но не нашими руками.

— Выходит, кто-то заточил его здесь?

— Возможно, однако Железный Окулюс никогда не рассказывает о себе.

— А вы спрашивали?

— Зачем нам это?

— Чтобы узнать, — произнес Ариман. — Превратить неведомое в известное. Мне кажется немного неосторожным доверять речам настолько могучего узника, не имея представления о том, почему его посадили в темницу.

— Мы верим, что наше дело правое, — возразила Темелуха.

— «Верите»? — переспросил Азек, не скрывая яда, что копился в нем со дня гибели Просперо. — Да любая религия твердит, что добродетель состоит в отказе от вопросов, слепом принятии догм и признании чего-либо священным лишь потому, что так решили в прежнюю эпоху более просвещенные души!

— Ты не веришь, что обретешь ответы на свои вопросы? Тогда что привело тебя сюда?

— Дело не в вере.

— Тогда в чем же?

— Я здесь по воле Алого Короля, — бросил Ариман в тот момент, как они добрались до верха лестницы, приблизившись к величественному Серебряному Шатру.

Вымощенную булыжником площадь перед храмом покрывал иней, откуда-то летели шквалы блестящего снега. Оседая на броне Азека, белые хлопья сверкали еще одно неуловимое мгновение и таяли, слезами стекая по керамиту.

Гостей ждали еще восемь тартарухов, адептов в просторных темно-синих рясах с вышитыми над сердцем знаками. Ни один сигил не повторялся. По обнаженным рукам жрецов вились татуировки: смешения фрактальных спиралей, числовых последовательностей и рекурсивных лабиринтов.

Их, как и Темелуху, коснулся варп. Каждый из тартарухов ослеп на один глаз, но другое око стало всевидящим. Уловив символизм такой мутации, Ариман спросил себя, известно ли адептам о том, какое значение ей придавали на Просперо. За первой мыслью мгновенно пришла вторая: «Не появлялся ли тут Магнус Красный?»

Слева и справа от легионеров, выстроенные, будто на плацу, стояли четкими рядами сотни ёкаев. Автоматоны не двигались, лишь пылало эфирное пламя внутри их корпусов. Темелуха зашагала между шеренг механических тел-носителей, и другие жрецы присоединились к ней.

Представляться никто не стал, что нисколько не разочаровало Азека.

Черные лакированные ворота распахнулись перед женщиной. За порогом, в колонном зале из порфира и нефрита, плясали отраженные блики холодного света.

Последовав за госпожой тартарухов, Ариман увидел, что внутри Серебряного Шатра расположено множество хрустальных витрин; обстановка напоминала выставку трофеев в музее завоеваний. Легионеры разошлись по чертогу, с научным интересом изучая образцы. Порой им попадалось искусно сработанное оружие или артефакты нечеловеческого происхождения, по основу коллекции составляли уродливые скелеты.

Пробираясь между стендов, Азек поражался непредставимому разнообразию экспонатов. Интуитивно он понимал, что в зале находится лишь малая доля объектов, собранных на станции.

Ариман углубился в храм, переводя взгляд с одной удивительной редкости на другую. Вот поблескивает эндоскелет, увенчанный серебряным шлемом-черепом со светящимися зеленью глазами и руной из геометрических фигур на лбу. А вон там расставлены несколько членистоногих созданий с биомеханическими конечностями-ходулями. Здесь, в инкрустированных самоцветами вакуумных сосудах, мерцает сияющая дымка. Чем дальше проходил воин, тем очевиднее ему становилось, что внутренние пропорции Шатра чуточку неправильны.

Словно сады Кериады из камней и выбеленного песка, созданные по точным указаниям из «Сакутэйки»[25], выставка показывала или скрывала части себя в зависимости от позиции наблюдателя. То, что Азек замечал с одной точки, он не видел с другой, но там перед ним представали совершенно новые экспонаты.

Возможно, здесь все-таки располагалась полная коллекция Киаунга. Требовалось лишь найти нужное место в мультипространственном зале, чтобы разглядеть ее целиком.

Ариман задержался перед стендом с изысканными латами бело-костяного цвета. Судя по гладкости очертаний доспеха, его изготовили эльдары; легионер чувствовал безмолвную, нестареющую ярость, запертую внутри брони. Кроваво-красный плюмаж шлема, сделанного в виде морды воющего призрака, свивался на одном из наплечников, как приготовившаяся к броску змея.

За другим плечом создания висело длинное трепещущее копье, а в окровавленной латной перчатке оно сжимало трехклинковое метательное оружие. Даже не прибегая к провидческому зрению, Азек догадался бы, что для связанного с доспехом существа нет ничего страшнее неподвижности.

— Что это за место?

— Напоминание о том, что не всем искателям знания суждено его найти, — ответила Темелуха.

Постучав по хрустальной панели посохом-хекой, Ариман ощутил, как сильно жаждет его смерти остервенелый дух внутри.

— У вас тут эльдар.

— Верно, — согласилась женщина. — Неупокоенный мститель, пожиратель душ из ранней эпохи Грехопадения. Эльдарские колдуны, хозяева этого существа, направили его сюда с приказом уничтожить Железный Окулюс. Они потерпели неудачу.

— Вы убили их?

— То, что живет в сем доспехе, никогда не сгинет по-настоящему.

Азек достаточно хорошо изучил мифологические циклы эльдаров и знал, что их боги-воины неизменно возвращаются в час нужды.

Наклонившись к прозрачной камере, он произнес:

— Твои сородичи вымирают, и тебе не спасти их.

Дух брони забился в оковах, но варп-чары тартарухов усмирили его неистовство.

В сопровождении Темелухи легионер направился по спирали к центру Серебряного Шатра. Одним глазом он приглядывал за товарищами, которые также двигались в глубь помещения.

С каждым его шагом обстановка вокруг менялась. Одни артефакты пропадали из виду, на их месте возникали другие.

Добравшись до центра храма, Ариман задержался перед закостенелыми останками орка с чудовищно раздутым черепом гидроцефала.

— Откуда у вас такие экспонаты?

Женщина переплела пальцы рук, держа их перед собой.

— Все тайны Серебряного Шатра неведомы даже нам. Моя предшественница считала, что Киаунг показывает нам объекты, извлеченные из тех областей Великого Океана, где прошлое сталкивается с грядущим. По ее словам, каждый посетитель увидит здесь что-то уникальное.

Легионер уловил ложь в ее словах, но времени на расспросы не осталось — они уже вошли в сердце храма.

Над ними возвышалась башня, которую Ариман рассматривал со ступеней. Из восьмиугольной шахты в ее центре струились дрожащие потоки радужного света. Ввысь уходила пара винтовых лестниц, переплетенных двойной спиралью: одна их прозрачного хрусталя, другая из обсидиана.

— Железный Окулюс ждет на вершине, — пояснила Темелуха. — Но по сдвоенным ступеням взойдем только ты и я.

— Мы пойдем одни?

— Так поступают все гости.

Азек оглянулся на собратьев по легиону, ёкаев и адептов-тартарухов в рясах. Воины знали, что делать, и Ариман не нашел причин возражать против того, чтобы в одиночку подняться к плененному оракулу.

Он кивнул Менкауре и Собеку. Практик ответил тем же; его мышцы чуть ли не гудели от едва сдерживаемого напряжения.

Подойдя к винтовым лестницам, Азек понял, что на них выгравированы золотые письмена. Но если начертания на платформе внизу ему почти не удалось разобрать, то этот текст сиял ярко, как люминофор, и читался с легкостью.

«Еще один отголосок Просперо».

На сей раз — напоминание о проспекте, что вел к Дворцу Мудрости в сердце погибшей Тизки. На мраморных плитах той улицы были вырезаны афоризмы самых прославленных участников Великого крестового похода.

Первая хрустальная ступень гласила: «Чем выше мы стоим, тем скромнее должны ходить»[26].

Прочтя надпись на ее обсидиановой соседке, легионер невесело усмехнулся.

«Учась на ошибках других, мудрец исправляет собственные промахи»[27].

— Выбери свой путь, Азек Ариман, — сказала Темелуха. — Но выбирай с умом.

Воин посмотрел вверх, на водопады разноцветного сияния.

И пошел по черной лестнице.

На каждой ступени его ждали новые глубокомысленные изречения. После четвертого шага Азек перестал изучать их — здесь для него не было ничего нового. В какой-то момент музей внизу скрылся из виду, но Ариман этого и ждал — он сразу заподозрил, что его ждет восхождение не только в буквальном, но и в переносном смысле.

Вокруг развернулось уходящее в бесконечность пространство, наполненное углами, неведомыми геометрам, и изгибами, формулу которых не определил бы ни один расчетчик. Азек стал центром обращения для триллиона галактик — горсточек алмазной пыли, растертых по бархату. Мимо них текли реки из света, рожденного на заре самого бытия.

Ариману открылась сокрытая суть Вселенной, тайный лик Творения. Некоторые называли его обителью богов, но Тысяча Сынов именовала это царство «эфиром». Оно было огромным и пустым, однако воин ощущал, что из-за пелены звезд его с рептильной холодностью оглядывают исполинские злобные разумы. Какой-нибудь язычник счел бы, что к нему обратилось божественное око, но не Азек. Уже нет.

Теперь его связывала с материальным миром только лестница, которая спускалась в невообразимые бездны и возносилась к головокружительным высотам. Ступени тоже не были настоящими в привычном понимании слова, но всё, что возможно постичь разумом, следовало относить к миру реального, несмотря на любые возражения со стороны законов физики.

Темелуха поднималась по хрустальной лестнице, и они с Азеком огибали друг друга, как танцоры, отзывающиеся первым нотам аккомпанемента.

«Или гладиаторы в самом начале боя насмерть».

Второй образ вспыхнул очень ярко — хотя варп сейчас благоволил Пирридам, Ариман не полностью утратил провидческий дар. Спрятав эту мысль, псайкер рискнул взглянуть на женщину. Заметила ли она проблеск его предвидения? Похоже, нет.

Продолжая подъем, легионер наблюдал за круговоротом звезд, их жизнью от рождения в гравитационных колыбелях до взрывной смерти. Он видел искорки светлячков — космических цивилизаций, владения которых расширялись и сжимались в мгновение ока; эти расы гибли и забывались еще до того, как Ариман отводил глаза. Древние боги и их бессмертные противники вели по всей Галактике жестокие войны, после которых на ткани пространства-времени оставались кровоточащие рубцы. До того как уплотнилось облако частиц, давшее начало Солнечной системе, возвысилась и рухнула тысяча империй.

— Всё — прах, — почти прошептала Темелуха.

— Это то, о чем я думаю? — спросил Азек, указав на полотно звезд, воплощение красоты природы. — Урок об энтропийной сути бытия? О том, что все в мире гниет и распадается?

— Слишком банально, — с ноткой искреннего упрека ответила женщина.

— Тогда что же?

— Можно сказать, эхо из будущего. Отголосок предупреждения, которому не внимут.

Ариман похлопал себя по наплечнику, где резную голову ворона окружало кольцо со змеевидными отростками — герб Тысячи Сынов.

— Согласно Первому принципу Корвидов, прошлое высечено в камне, а будущее — бесконечно разветвляющаяся река.

— Нет, — возразила Темелуха. — Ты неправ.

Азек остановился и посмотрел госпоже тартарухов в глаза.

— И это говорит мне та, кто стережет оракула?

Потянувшись со своей лестницы, женщина положила ладонь на символ ордена прорицателей. Свет Вселенной угас; пропало и ощущение того, что за легионером наблюдают нечеловеческие разумные создания.

Путников окутала жуткая тишина небытия.

— У меня лишь несколько секунд, Азек Ариман, — обратилась к нему Темелуха. Судя по голосу, она только что осознала нечто и преисполнилась страха. — Не стоило тебе появляться здесь. Уходи и никогда не возвращайся.

— Не могу, — сказал воин, удивленный ее настойчивостью. — Я обязан повиноваться воле Алого Короля.

— Так будет не всегда. Однажды он станет твоим врагом.

— Ты видела такой вариант будущего?

— Да, в числе многих, что показал нам Железный Окулюс.

— Это к делу не относится, — проговорил Ариман, теряя терпение. — Подобные «отголоски грядущего» бессмысленны вне контекста. Прекращай спектакль. Отведи меня к вашему оракулу — поглядим, заслуживает ли он такого звания.

— Как угодно, — отступила женщина, и звезды вновь засияли триллионами немигающих глаз.

— Всё — прах, — повторила Темелуха. — Вспомни это, когда у тебя не останется ничего, кроме пепла и отчаяния.

Глава 2: Оракул. Ёкаи. Проклятие

Люций бродил по залу среди колонн, почти не интересуясь удивительными экспонатами, бездумно обшаривая глазами внутреннюю обстановку храма. Иногда он натыкался взглядом на образцы оружия, но даже лучшие из них казались мечнику слишком чужеродными или безвкусными. Тело воина жаждало действия.

Обычно он превосходно ориентировался на местности, но в Серебряном Шатре пространство словно бы растягивалось, не позволяя выстроить в уме точную схему помещения. Будто бы случайно легионер выбирал дорогу между стендами и время от времени останавливался, делая вид, что изучает какой-нибудь артефакт. Менкаура, Толбек и Хатхор Маат занимались тем же, но с искренним интересом. Собек с того момента, как Ариман ушел наверх, стоял неподвижно, однако Люций чувствовал, что тело практика вибрирует, словно туго натянутая струна.

Увидев, что к нему подходит Санахт — воин, которого он стремился убить на Планете Чернокнижников, мечник широко улыбнулся. Из-за шрамов на лице, нанесенных им же самим, ухмылка превратилась в застывший оскал.

— Ты не разбираешься в здешних экспонатах, — сказал Санахт. — Зачем же рассматриваешь их?

Этот воин Тысячи Сынов был безукоризненным фехтовальщиком, таким же убийцей, как Люций, и мечник поднес ладонь к клинку. Заметив его движение, Атенеец наклонил голову и кончиками пальцев коснулся оголовий своих мечей: левой рукой — правого, правой — левого.

— Однажды мы вновь сойдемся в поединке, сын Фулгрима, но не здесь.

— Тебе повезло, — напомнил Люций. — Если бы не Ариман, твоя голова уже слетела бы с плеч.

Отпрыск Магнуса не попался на удочку.

— Здесь нам ничего не угрожает. Я бы заметил.

— Согласен, видимой враждебности нет. — Воин Третьего легиона повел плечами, не желая ослаблять бдительность. — И это настораживает меня еще больше.

Якобы указывая на особенно впечатляющие экземпляры оружия, Атенеец махнул в сторону ёкаев и безмолвных адептов, которые стояли у основания сдвоенной винтовой лестницы.

— Думаешь, тартарухи опасны?

— Не для меня. — Люций кивнул, подыгрывая соратнику. — А вот сотни роботов снаружи — вполне возможно.

— Это не роботы.

— Уже слышал. Так или иначе, я могу разломать все созданное людьми. — Мечник презрительно фыркнул. — Они даже не вооружены.


Яркий свет, как от вспышки сверхновой, потускнел, и Азек понял, что находится в подземной пещере. Кто-то идеально воссоздал здесь обстановку усредненного храма прорицателей, вплоть до серных паров, струящихся из трещин в обсидиановом полу.

Каверну, словно обитель Спящего-в-Н’кай[28], озарял красным сиянием широкий столп вулканического дыма, который вздымался из центрального отверстия, окруженного рунической резьбой.

По краям проема на фоне адского свечения были видны силуэты коленопреклоненных фигур: тридцать или около того. Алые клубы мешали Ариману точно сосчитать их, но воин видел, что все существа обнажены, если не считать клювастых масок, как у чумных докторов Старой Земли. Ручейки пота стекали по изможденным телам людей — в таком пекле они медленно поджаривались заживо.

— Кто это?

— Писари Ужаса, — ответила Темелуха.

Лишь теперь Азек разглядел, что справа и слева от каждого человека лежали раскрытые книги, в которых жрецы лихорадочно строчили угольными палочками, зажатыми в обеих руках.

— Пси-проводники, через которых Железный Окулюс делится своими видениями, — добавила женщина.

— И где же ваш могучий оракул? — поинтересовался Ариман.

Я ЗДЕСЬ.

Пси-контакт оказался таким внезапным и интенсивным, что легионер рухнул на одно колено. В тот же миг он призвал кин-щит[29] и поднялся в восьмое Исчисление, собирая силы для битвы. Слова оракула прозвучали так, словно их принес царящий вокруг ураган визжащих голосов, безумных от нескончаемого одиночества.

Азек поднял голову. Идущий из колодца дым развеялся, и перед воином предстал Железный Окулюс — громадный саркофаг, висящий над отверстием на нескольких закопченных цепях.

Примитивная домовина состояла из множества кусков листового металла, скрепленных спайками-рубцами и стальными лентами с заклепками. Она больше напоминала не гроб, а орудие пытки из темнейших эпох массовых гонений.

Ариман ощутил, что в железной клетке заключено мерзостное соединение двух родственных душ, словно бы сплавленных в единое чудовищное целое. В черепе легионера раздавались вопли безумцев — вихрь голосов, отчаянно пытавшихся докричаться. Писари Ужаса еще неистовее заскребли угольными стержнями по страницам; будто одержимые, они исступленно переносили на бумагу толкования видений оракула.

Из глубин безысходности он восстает, блудный сын и падший отец!

Двуликий воин, что поведет рыцарей тени!

Тихо! Сам Изгнанник стоит пред нами!

Еще не в ссылке; но здесь разветвляется немало дорог.

По какому пути он пойдет?

Мы знаем! Мы знаем! Скажи ему, скажи ему!

Голоса сводили с ума, торопливо и неразборчиво бормотали, перекрывались и надрывались. Они несвязно бредили, как скорбные рассудком, и Азек не уделял им особого внимания.

ДОЛГО Я ЖДАЛ ТВОЕГО ПРИХОДА, АРИМАН.

Ураган голосов стих до шелестящего шепота: главенствующая душа подавила все прочие, смела их, как осенние ветра — охапку листьев.

— Кто ты? — спросил легионер.

Я — ЖЕЛЕЗНЫЙ ОКУЛЮС.

— Так тебя назвали другие создания. Скажи мне свое истинное имя.

ТЫ НАДЕЕШЬСЯ СРАЗУ ЖЕ УЗНАТЬ ТО, ЧТО ТВОЙ ГОСПОДИН УСЛЫШАЛ ИЗ МОИХ УСТ ЛИШЬ ПОСЛЕ ТЫСЯЧЕЛЕТНИХ УСИЛИЙ?

— Алому Королю известно твое имя?

РЕЧЬ НЕ О БАСТАРДЕ, ИЗ ГЕНОВ КОТОРОГО СОТВОРЕНА ГРУБАЯ МАТЕРИЯ ТВОЕЙ ПЛОТИ… НО О ТВОЕМ ИСТИННОМ ГОСПОДИНЕ.

Оскорбляя Азека, существо пыталось вывести его из себя, разъярить и побудить к необдуманным поступкам. Ариман уже много раз выслушивал лесть, угрозы и ложь нерожденных, а потому не попался в столь очевидную ловушку.

— Ты говоришь об Императоре?

ДА, ОБ ИПСИССИМУСЕ, О КЛЯТВОПРЕСТУПНИКЕ.

Еще одна откровенная издевка. Впрочем, даже после Никеи и Просперо, даже после того, как стало понятно, что Владыка Людей скрывал от всех настоящую природу Великого Океана, воина покоробило, что тварь из варпа дурно говорит о повелителе Империума.

ПОКА ЧТО МОЖЕШЬ НАЗЫВАТЬ МЕНЯ… АФОРГОМОН[30].

Азек дернулся: услышанное как будто ободрало его изнутри. Двое Писарей Ужаса повалились наземь, из-под их клювовидных масок потекла кровь.

— Это не твое истинное имя.

НО СЕЙЧАС Я НОШУ ЕГО, ИБО ОНО ОТВЕЧАЕТ МОЕМУ ЗАМЫСЛУ.

— Я выведаю, как тебя зовут, демон, — пообещал Ариман.

О, КАК ЖЕ МНЕ ПРИЯТНО СЛЫШАТЬ НАШИ СТАРИННЫЕ ПРОЗВАНИЯ, откликнулся Железный Окулюс, и легионер ощутил его удовольствие — оно будто бы ржавыми крючьями впилось в хребет. МЕНЯ РАДУЕТ, ЧТО ТЫ БОЛЬШЕ НЕ МОЖЕШЬ ОТРИЦАТЬ НАШУ ИСТИННУЮ СУТЬ.

— Я прекрасно понимаю, кто ты такой.

Воин снова почувствовал веселье создания.

ОЧЕНЬ СИЛЬНО В ЭТОМ СОМНЕВАЮСЬ. ТЫ ХИТРОУМЕН, АЗЕК, НО ДАЖЕ ТВОИ ЗНАНИЯ НЕ БЕСПРЕДЕЛЬНЫ.

— Мне известно больше, чем ты думаешь.

НУ-НУ, ПРИЗНАВАТЬСЯ В НЕВЕЖЕСТВЕ ВОВСЕ НЕ ПОСТЫДНО. РАЗВЕ ПЕРВЫЙ ПОСТУЛАТ МУДРОСТИ НЕ ГЛАСИТ: "Я ЗНАЮ, ЧТО НИЧЕГО НЕ ЗНАЮ"[31].

— Между полным незнанием и недостаточным знанием огромная разница, — возразил Ариман, насыщая свою плоть энергией имматериума. Наполняясь силами эмпиреев, он испытывал свирепое торжество. — Но я пришел сюда не обсуждать учения мертвеца.

В пещере загремел раскатистый хохот. Дым потянулся из трещин в земле, извиваясь подобно змею-искусителю. Писцы Ужаса разом прекратили царапать стилами и повернули к Азеку птичьи маски с варп-линзами глаз.

МЫ ВЕДАЕМ, ЗАЧЕМ ТЫ ПРИШЕЛ, сказал оракул. А ОНА?

За спиной Аримана полыхнул мощный эфирный разряд. Собственная броня сковала воина, и у его незащищенной глотки возник смертоносный клинок пси-огня.

— Теперь она знает, — произнесла Темелуха.


Менкаура с растущим восхищением разглядывал старинный гримуар, запертый в хрустальной витрине. Тонкие, словно калька, древние страницы скреплял кожаный переплет, распавшийся на куски. Когда-то восхитительный цветной рисунок на обложке необратимо потускнел, однако легионер сразу узнал енохианские[32] имена ангелов, выведенные внутри перекрывающихся геометрических фигур.

— Sigilium Dei Aemaeth[33], — выговорил Менкаура, подозревая, что изучает последнюю сохранившуюся копию «Tractatus Astrologico Magicus»[34]. — Подлинные догмы астролога королевы.

Приложив ладонь к стеклу, воин ощутил слабую дрожь энергетического поля, которое не позволяло книге рассыпаться в прах. Чтобы прочесть трактат, не погубив его, потребовались бы самые искусные чары опытнейших адептов Рапторы и Павонидов.

— Ах, Фозис Т’Кар, мне бы пригодились твои умения, — пробормотал легионер, вспомнив, каким был капитан Второго братства до того, как перерождение плоти сотворило из него монстра.

Хотя Менкаура обучался кин-ремеслу Рапторы, как и любой, кто прошел испытание Доминус Лиминус, по призванию он был корвидом и не обладал даром, необходимым для столь деликатной работы.

После гибели Просперо таких мастеров вообще осталось немного.

Выбрав другой способ, воин освободил свое тонкое тело из каземата плоти и поднялся в четвертое Исчисление. Записи мага обладали собственным могуществом, и, возможно, их секреты удастся разгадать, не переворачивая страницы. Преодолев хрустальную преграду, сознание легионера вдохнуло силу в отголоски прошлого внутри гримуара, как люди раздувают затухающие угли костра. Над книгой, словно озерной туман, поднялась отпечатавшаяся в ней духовная суть давно умершего волхва.

Менкаура воспринимал присутствие прежнего владельца трактата как память о призраке или нечто, замеченное уголком глаза. Несомненно, этот человек практиковал искусства-, возможно, именно он был автором гримуара. Искатель знаний, воин-мистик, похожий в этом на боевых братьев XV легиона. Странник между мирами, не привязанный к своей эпохе. Прирожденный триумфатор. Высокомерный и всецело уверенный в том, что никогда не падет. Космодесантник покачал головой, удивляясь безрассудству чародея.

Тысяча Сынов лучше кого бы то ни было понимали, что даже величайшие могут пасть — и пасть во прах.

Воин судорожно вздохнул, испытав жаркий укол симпатической боли — далекое эхо минувшего. Опустив глаза, Менкаура на долю секунды увидел, как пламенный кин-клинок, сразивший мага, вырывается из раны в изуродованной груди фантома.

Тогда в сознании убитого чародея неверие боролось с мукой и почти детским возмущением тем, что его лишили чего-то желанного.

Переживая гибель мистика, легионер пошатнулся; его разум, как будто отдернувшись от гримуара, понесся по выставке. На объятого ужасом Менкауру обрушились новые образы смерти. Агония хозяина шестиствольного пистолета, которому отрубили конечности. Ощущение нестерпимого жара, испытанное существом со множеством рук, что сгорело заживо в раскалившейся добела броне.

Меч, зеркало, шлем с орлиным клювом, филигранная шкатулка для украшений… Тьма небытия окутывала каждый экспонат. Неисчислимые богатства храма были вовсе не сокровищами, а трофеями, взятыми с трупов жертв «Торкветума».

— Все они — могильные камни, — произнес воин. — Памятники отнятым жизням.

Тонкое тело Менкауры рывком вернулось в плоть. Легионера охватило привычное чувство клаустрофобии — мерзкое осознание того, что он снова заключен в темницу из мяса, обреченного на распад и разложение. Моргнув, псайкер справился с головокружением и сделал глубокий вдох.

Он ощутил резкие запахи железа, машинной смазки, хрома и нагретой пластмассы.

Рядом с ним стоял ёкай.

Из кулаков автоматона вырвались клинки голубого, нестерпимо горячего пси-пламени. Первый меч пронзил доспех Менкауры, рассек основное сердце, рванулся вниз и разрубил легкие. Второй рванулся по дуге к шее.

Но встретился с другим клинком — из серебристой стали, которую окружало жужжащее фотонное поле. Над ухом воина оглушительно громыхнул болт-пистолет, и голова ёкая взорвалась.

— Вы же вроде как предвидите будущее? — съязвил Люций.


— Ты хочешь забрать у нас Железный Окулюс, — сказала Темелуха.

— Да, — признал Ариман, чувствуя жар эфирного меча у глотки.

— Почему?

— Того требует Алый Король.

Женщина обошла Азека по кругу, направляя на него потрескивающий разрядами огненный меч цвета индиго. Броня не спасла бы легионера от такого оружия.

Ариман ощутил, что стремление прикончить его борется в Темелухе с глубоким непониманием того, почему она до сих пор так не поступила.

— Я же просила тебя уйти, — напомнила жрица. — Давала тебе шанс покинуть храм живым.

— А гостям, личные вещи которых выставлены внизу, ты тоже предлагала такую возможность? — поинтересовался воин. — Может, мои братья и не догадались, что там за экспозиция, но я узнал реликварий-мортис с первого взгляда.

— Все они походили на тебя. — От желания всадить клинок в шею Азека у Темелухи дрожала рука. — Им недостаточно было изведать свое будущее — они хотели изменить его. Как и ты, пытались похитить чужое знание и применить его силу в собственных целях.

Вновь почуяв ложь, Ариман спросил:

— Тогда зачем ты предупредила меня? Не для моего блага же, верно?

— Послушав меня, ты обрел бы иную судьбу.

В многоцветном глазу женщины яростно смешивались оттенки пси-света. А из грубого подвесного саркофага, как осознал Азек, подняв на него взгляд, сочилась мощь демона. Неизвестно, какие обереги сдерживали Железный Окулюс, но, похоже, жрица напрасно на них полагалась.

— Ты хотела поменять не мой удел, — проговорил Ариман, вновь обретая контроль над доспехом, — а свой.

Вскрикнув от облегчения, Темелуха провела выпад в сердце легионера. Резко опустив хеку, Азек парировал удар во вспышке эфирных энергий и, крутанув посох, вытянул руку по направлению к противнице. Огненный клинок погас, будто свеча, задутая ураганом.

Взмыв на бесшумных ветрах, женщина устремилась к воину. По ее конечностям побежали переливчатые разряды варп-мощи, и вокруг Аримана с визгом запылал сам воздух. Моргнув, легионер окружил себя оболочкой из газов с отрицательной температурой; во все стороны от Азека ринулось ревущее облако перегретого пара.

Влетев прямо в него, жрица до костей обварилась жгучей дымкой и жалобно закричала, но, даже падая наземь, подавила боль благодаря контролю над Исчислениями и поднялась. Кожа слезала с нее, обнажая мокнущую плоть под обгорелыми лоскутами окровавленной рясы. Женщина слишком страдала, чтобы применять высшие чары, и с ее пальцев сорвались лишь искристые зигзаги обычных молний.

Ариман взмахнул хекой и, разбив потоки энергии на стеклянистые осколки, хлестнул жрицу ее же отраженной силой. Объятая мукой, Темелуха отшатнулась, крепостные стены ее разума осыпались. Она превратилась в легкую добычу для адепта вроде Азека — умелого, безжалостного, способного растерзать жертву изнутри.

Легионер осыпал женщину градом фантомных видений, заполнил ее мозг бессчетными жуткими образами сожжения Просперо. Все кошмарные деяния, виденные Ариманом, все невообразимые утраты, понесенные им, сплелись в ментальную шпагу, которой воин беспощадно пронзил сердце и душу Темелухи.

Она взвыла от невыносимой телесной боли и духовного ужаса, что соединились в мареве непредставимого страдания. Единственным убежищем для жрицы осталось безумие, и остатки разгромленных армий ее рассудка бежали во тьму помешательства, неспособные более выносить муки реальности.

Темелуха безвольно повалилась на пол, словно кусок мяса. Ее грудь вздымалась и опускалась в неестественном ритме — автономные функции мозга отказывали, как при эпилептическом припадке. На месте загадочных глаз женщины теперь зияли бесформенные воронки, выжженные буйным псионическим огнем.

Воин, безразличный к страданиям жрицы, встал над ее содрогающимся телом. Он наяву пережил то, что погубило Темелуху в мыслях, но разум и тело легионера справились с горем и болью, каких не вынес бы ни один из смертных.

— Тебя обманули, — сказал Ариман, хотя женщина уже совершенно утратила самосознание. — Железный Окулюс никогда не был вашим узником.

— Но и тебе он… не достанется…

Черты жрицы обмякли, и осталось неизвестным, какой мудростью она хотела поделиться. Азек поднял взгляд на саркофаг оракула; тот втянул щупальца своей энергии обратно и свернулся в металлической темнице, словно хищный змей, утоливший на время чудовищный аппетит.

— Я прав, не так ли? Ты находился здесь по своей воле.

РАЗУМЕЕТСЯ.

— Ты не дал Темелухе перерезать мне горло. Разбил ее оковы на моей броне.

ДА.

— Почему?

ОНА СОБИРАЛАСЬ УБИТЬ ТЕБЯ, А МЫ С ТОБОЙ ЕЩЕ НЕ ЗАКЛЮЧИЛИ СДЕЛКУ.

Ариман подошел к висящей над колодцем домовине. Заскрипев цепями, Железный Окулюс качнулся в сторону воина. Из разошедшихся швов в отверстие внизу закапал беспримесный эфир.

— Какую сделку?


— О, Фулгрим, да что такое «мандала»?! — выкрикнул Люций. Сплевывая кровь, он поднялся из груды щепок и хрустальных осколков на месте одного из стендов. Вокруг мечника порхали распадающиеся обрывки бумаги и выделанной кожи.

Рядом с ним распластался Менкаура; казалось, псайкера больше тревожит состояние парящих лоскутков, чем страшная рана в груди. От ёкая, который чуть раньше свалил Люция пси-шоковой волной, осталась лишь оплавленная горка металла и пластмассы.

Новое подтверждение того, как заметно возросла безыскусная мощь Толбека.

— В наших ритуалах мандала обозначает Вселенную, — пояснил Санахт, блокируя клинок-косу из вибрирующих молекул воздуха. — Ее космический символизм помогает практикам сформировать сакральное построение для боя.

— То есть встать в убойный круг? — уточнил Люций.

— Ты упрощаешь суть мандалы, но… да.

— Вы, Сыны, слишком любите красивые слова, — отозвался мечник.

Крутнувшись на пятках, он щелкнул своим мерзостным кнутом и обезглавил другого автоматона в фарфоровой маске. Упав на одно колено и взмахнув серебристым мечом, воин разрубил тонкие керамостальные икры третьего противника. Существо рухнуло на металлический пол; к грохоту примешался визг черного, как деготь, нематериального пламени, что рванулось из отформованного черепа.

Ёкай окружили легионеров, будто орки, напирающие на стену щитов последних выживших. Сразу же после нападения на Менкауру остальные воины Тысячи Сынов, включая Санахта, построились мандалой вокруг адепта Корвидов. Мгновением позже армия автоматонов, ждавшая снаружи, хлынула в черные врата и обрушилась на космодесантников. Их атаковало больше двух сотен механических солдат, вооруженных смертоносными пси-клинками, встроенными орудиями, кинетическими и пиромантическими чарами.

Санахт успел схватиться лишь с несколькими из них, поэтому еще не определил, связаны ли способности ёкаев с готическими начертаниями на их масках. Вскочив на ноги, он отразил Соколом направленный сверху вниз удар псионического меча. Противник с ошеломительным проворством взмахнул пламенеющим оружием в обратном направлении.

Сын Магнуса наклонился вперед, подставив пси-клинку наплечник. Нематериальное лезвие рассекло серебристо-багряный керамит, но легионер, развернувшись, оказался вплотную к автоматону и всадил Шакала в центр безликого черепа. Вдоль меча хлынула струя темного огня; выдернув клинок, Санахт парировал очередную атаку.

Сражение развивалось головокружительно быстро, неприятели обменивались выпадами в темпе, недостижимом для смертных фехтовальщиков. В ёкаях механическое проворство сочеталось с коварством варпа, но воины-псайкеры не уступали им, полагаясь на сверхчеловеческую скорость реакции и отточенную ментальную дисциплину.

Братья Тысячи Сынов, соединив разумы в общее ментальное ноле и заняв определённые позиции в известной им всем мандале, бились плечом к плечу; боевое построение идеально помогало воинам дополнять друг друга.

Толбек прикрыл товарищей пламенными щитами от сокрушительного залпа пушек в кулаках автоматонов. Керамические пули на лету превратились в облачка жгучего пара и развеялись, коснувшись доспехов Астартес.

Следом адепт Пирридов метнул во врагов дротики из ослепительного сияния, которые пробили броню ёкаев и вонзились в их скованные чарами сердцевины. Запертые там порождения имматериума сгинули, пожранные вихрями раскаленного белого пламени.

Хатхор Маат меж тем вступил в схватку с тартарухами: адепт Павонидов замораживал тела жрецов, и Со-бек тут же разбивал их кинетическими волнами, более мощными, чем удары громового молота в руках элитного бойца Сехмет[35]. Практик Аримана ворчал от напряжения, жилы у него на шее пульсировали, будто гибкие трубопроводы. Менкаура, несмотря на тяжелейшую рану, при помощи дара Корвидов помогал собратьям заранее реагировать на угрозы.

Каждый воин отдавал все силы ради выживания, и только Люций, казалось, наслаждался свирепостью и мастерством врага.

— Шустрые они для роботов, — заметил мечник, извращенно гордясь тем, как плохо он разбирается в неприятеле. Щелкнув кнутом, он шипастым кончиком расколол гладкий череп ёкая и довольно усмехнулся. Из пробоины взлетел гейзер черного огня, а легионеры, открытые касанию Великого Океана, услышали пронзительный вопль боли и освобождения.

— Я же сказал, они не роботы, — напомнил Санахт. Вращая клинками, он шагнул вбок и уклонился от выпада в пах. — Ты не слышал объяснений Аримана?

Ударив ногой вбок, легионер сломал колено наступавшему на него автоматону. Тот зашатался, и воин срезал ему голову двумя мечами, как ножницами.

Отойдя от хлынувшего из шеи темного пламени, Санахт заметил:

— Прискорбно разрушать артефакты столь восхитительной работы.

— Говори за себя! — рявкнул Люций.

Он оттолкнулся от расколотой груди падающего ёкая, взмыл над полом и срубил в одном прыжке три эмалированных черепа. Ловко приземлившись, мечник раскинул руки и с рептильной ухмылкой, прорезавшей сетку шрамов на его безволосой голове, прокрутился на месте. Следом отпрыск Фулгрима дернул запястьем, и мерзкий кнут обвился вокруг своей эбеновой рукояти.

Санахт с неприязнью подумал, что это оружие слишком напоминает живое существо.

— А без театральщины нельзя?

— Я ведь убил их, разве нет? — парировал Люций.

— Лучше побереги силы для следующей сотни.

— Хватит разговоров, — вмешался Хатхор Маат. Раскинув руки, он выпустил в автоматонов конус ледяного воздуха. — Оставайтесь на шестом Исчислении. Менкаура? Если не можешь сражаться, войди в сознания тартарухов. Перебей их; возможно, тогда ёкай утратят связь с Великим Океаном.

Санахт рискнул оглянуться через плечо. Менкаура сидел на корточках в целом озере своей крови, опираясь спиной на обломки выставочного стенда. Не открывая глаз, он кивнул, и мечник почувствовал, как разум провидца ныряет в Имматериум, чтобы отыскать там путь к победе над неприятелем.

— Вы что, не видите? — гневно выкрикнул Собек, шагая к передней линии мандалы. Посох и свободную руку в латной перчатке он вытянул перед собой, словно какой-нибудь пророк древней эпохи. — Наш брат при смерти!

— Стой! — гаркнул Толбек. — Что ты творишь?

— Завершаю битву! — взревел практик.

Его кожа покраснела и туго натянулась.

— Нет! Так ты разрушишь мандалу! Четырех адептов не хватит, чтобы удержать конфигурацию!

He обращая на него внимания, советник Аримана выпалил слова силы, которые Санахт не осмеливался даже читать с близкого расстояния. Каждое из них вколачивалось в череп мечника, будто ржавый гвоздь. Слоги коварного заклятия отравляли сам воздух, проявляясь вокруг Собека рваной призрачной пленкой, полотном оживших кошмаров.

Нечто с потрескавшимися рогами. Что-то с обломанными клыками.

Теневые негативы ужасов, которые не стоило бы вытаскивать на свет.

Вскрикнув, практик втянул их в свое тело, и каждый воин Тысячи Сынов потрясенно вздрогнул, ощутив тошнотворные отголоски их жутких прикосновений.

— О, Погибель, да что он делает? — спросил Люций.

— Перестроить мандалу, — скомандовал Хатхор Маат, игнорируя мечника.

— Войды Дрех’йе, — произнес Санахт, и из его глаз потекли кровавые слезы.

Одновременно с тем, как атенеец безрассудно поименовал призывное заклятие, из посоха Собека вырвались кометы, испускающие темное свечение. Завывая, словно почуявшие кровь боевые псы, они понеслись мимо орды автоматонов с гладкими корпусами к живым, дышащим тартарухам.

В «Хрониках Урша» и других поэтических гримуарах упоминалось о запретной скиамантии[36], применявшейся для вызова войдов — пагубных духов варпа, которые расплетали души своих жертв и поглощали их по кусочкам.

До сего дня Санахт считал такие истории зловещими небылицами.

Как только теневые кометы поразили жрецов, мечник понял, что ошибался.

Стражей оракула в буквальном смысле вывернуло наизнанку. Их хребты ломались, как хворостинки. Разматываясь метр за метром, падали наземь влажные трубочки вен и артерий. Внутренние органы детонировали подобно гранатам, зубы и осколки костей разлетелись, словно шквал пуль, а чудовищные объемы испарившейся крови повисли в воздухе омерзительным алым туманом.

Тела тартарухов перестали существовать, но эхо их воплей еще долго разносилось по храму. В криках звучала животная обреченность жертв, которых разрывают в клочья злобные, жадные до чужой жизни хищники.

Как только изуродованные трупы расползлись наподобие мокрых тряпок, яростные ёкай мгновенно успокоились. В момент гибели жрецов исчезла духовная сила, управляющая автоматонами. Они застыли, будто фаланга боевых роботов Кибернетики с отказавшими контрольными ошейниками. Исторгнутые из них сущности, гневно визжа, снова влились в Великий Океан.

Замысел практика удался, но он не успел ни произнести формулу завершения призыва, ни пассами начертить руну отсечения. Возжаждав еще больше душ, потусторонние твари, извиваясь в полете, понеслись к космодесантникам.

— Собек! — позвал Хатхор Маат. — Останови их сейчас же!

Но легионер не двинулся с места; его сокрушили мощь, высвобожденная им самим, и договор, который воин так бездумно заключил. Из застывших пальцев Собека выпал посох, разинутый рот начал растягиваться с треском лопающихся сухожилий и рвущихся хрящей.

— Знак Аматэрасу[37]! — внезапно крикнул Менкаура из центра мандалы. На его губах и из раны в груди выступила ярко-алая пена. — Все вы! Сейчас же сотворите этот сигил!

Санахт попытался мысленно представить комплексные символы и соматические формы защитных чар Аматэрасу, но вой и невнятное брюзжание призраков, казалось, заполнили битым стеклом его разум.

Затем мечник ощутил в своем сознании присутствие адепта Корвидов: тот направлял товарища, как поступал со многими другими братьями в прежние десятилетия. Менкаура обучался своему ремеслу у храмового магистра Аматэрасу, который достиг мудрости под началом самого магуса Фанека — питомца Алого Короля.

Но даже его умений не хватило.

Войды обрушились на мандалу и разбили ее, вереща от упоения. Удар сбил Санахта с ног, фильтры его шлема забились под натиском зловонных ветров, смердящих порченой кровью.

Сакральное построение распалось. Теперь каждому воину приходилось биться в одиночку.

Но, хотя со жрецами войды расправились мгновенно, теперь им противостояли Легионес Астартес.

Практик, по-прежнему отрезанный от собратьев и запертый в собственной броне, неподвижностью напоминал статую. Чувствуя, что плотью Собека попировать не удастся, фантомы облетали его стороной. Хатхор Маат, возвышаясь над Менкаурой, пока что сдерживал призраков кружащимся ореолом биомантической энергии. Толбек, дав волю своему дару, скрылся в столпе ослепительного пламени.

Перерождение плоти все так же угрожало Тысяче Сынов, поэтому Магнус Красный не советовал воинам столь безудержно применять варп-способности.

Но разве у них имелся выбор?

Бормочущие призраки окружили Санахта подобно стае разъяренных акул, и он совершенно забыл о Сигиле Аматэрасу.

Монстры накрыли его волной полночно-черных когтей и леденящих теней, атакуя проворнее, чем любые иные враги на его памяти. Всякое их касание вонзалось в сердце морозным клинком, замедляло легионера, делало его уязвимым. Вскоре Санахт обнаружил, что бьется спиной к спине с Люцием; вполне естественно, что два мечника по призванию оказались рядом.

И тот, и другой вертелись в маленьком убойном круге, вынужденно полагаясь на спутника, которому не доверяли по-настоящему.

Но у них не осталось выбора.

— Твое желание исполнилось, — заметил Санахт.

— Какое желание?

— Найти врага, способного убить тебя.

Рубя и стегая войдов, Люций рассмеялся.

— Эти твари? Нет, меня прикончат не они.

Увидев в ауре союзника вспышку абсолютной уверенности, атенеец задумался о ее причинах.

Позже — гораздо позже — Санахт задастся вопросом, знал ли в тот момент Люций о ждущем его неизбывном проклятии.

«А если и знал, мог ли он что-либо изменить?»


Никто из них не погиб в тот день.

Сражаясь, мечники Третьего и Пятнадцатого показывали мастерство, какое последний раз видели многие тысячелетия назад, в схватках героев, враждовавших на стенах забытой Тровы. Если бы судьба распорядилась иначе и их легионы сохранили лояльность, своей отвагой воины заслужили бы место в легендах Империума.

Хатхор Маат пал на колени, Менкаура сползал в бездну смерти, и лишь Толбек бился с войдами на равных. Потоки ликующего огня развеивали тьму фантомов, раскаленные копья света опаляли их, заставляя отступить.

И даже этого не хватало.

Варп-тени, будто стая воронов, окружили и повергли Хатхора Маата. Кусачий холод войдов безжалостно затушил пламя Толбека. Вихрь когтистых пятен мрака пробил оборону Санахта, вонзился ему под ребра и заморозил сердца. Мечник рухнул, словно утопая в бездонном источнике с ледяной водой.

Но никто из них не погиб в тот день.

Об этом позаботился Ариман.


Азек заключил нежданную сделку, и кровь, что едва высохла у него на губах, теперь отдавала горечью, но ее богатый вкус обещал многое. В тот же миг, как воин поклялся исполнить договор, пещера оракула исчезла, словно и не существовала никогда.

С определенной — реалистической — точки зрения, так оно и было.

Советник Магнуса испытал чувство стремительного снижения. Он мельком заметил расколотые выставочные стенды и торжествующее воинство тьмы, что осаждало его товарищей.

Легионеры сражались порознь, проигрывали и умирали.

Металлический пол рванулся навстречу Ариману, хотя тот понимал, что не падает ни в каком смысле слова. Он ощутил мрачное присутствие Железного Окулюса, подобное свинцовому грузу, который тянет утопающего к гибели.

Вместе они обрушились на пол храма с такой силой, что в нем возникло углубление. Стоя на коленях, Ариман с размаху опустил эбеновый посох на металл, и псионическая волна разметала темноту, как ветер — горстку мякины.

Покрытие зала растрескалось и вздыбилось от колоссальной, сейсмической мощи удара. Громадные плиты раскололись, словно промерзшее стекло, из разломов взмыли гейзеры эфирной энергии, лучащиеся звездным блеском. Под потолком они собрались в радужные облака.

Железный Окулюс, что замер на полу в центре воронки, напоминал святотатственного идола какой-то давно сгинувшей и никем неоплакиваемой империи. Запертое в этой жуткой темнице создание, именовавшее себя Афоргомоном, ждало приказов Азека.

Ариман кивнул, утверждая их соглашение:

— Давай.

По залу пронеслась буря, в завываниях которой звучали раскаты хохота. Она согнала клубящиеся тучи варпа к наклоненному саркофагу — показалось, что тот делает глубочайший бесконечный вдох. Пока войды собирались с силами для новой атаки, грозный оракул «Торкветума» выдохнул.

Во все стороны от него ринулось потрескивающее разрядами кольцо чрезмерно яркого света, нимб божественного возмездия. Ни одна тень не могла укрыться от подобного сияния, и духи имматериума в мгновение ока рассыпались визжащим пеплом.

Смоляно-черный прах собрался в крошечные пылевые смерчи, тщась удержаться в измерении людей, но его время истекло. Мечник Люций стоял посреди тускнеющих силуэтов последних тварей, с отвратительным самодовольством наблюдая за тем, как рассеиваются призраки. Он вел себя так, словно в одиночку одолел всех войдов.

Расслабляясь, Азек выпустил воздух из легких и поднялся на ноги. Закрыв глаза, Псайкер направил восприятие вовне, чтобы проверить, уцелели ли его товарищи.

Все они находились в зале. Все выжили.

Толбек, Хатхор Маат, Менкаура, Санахт. Собек… Ариман распахнул веки.

— Перерождение плоти! — воскликнул он и бросился к своему практику.

Приступ ясновидения заволок Азеку глаза пеленой пульсирующей боли. Собек стоял перед ним неподвижно, великолепный в своей серебристо-багряной броне, равный по благолепию изваяниям, что некогда украшали собой пирамиды Тизки. Поверх его облика раздражающе мерцал эфирный фантом — отголосок грядущей судьбы легионера. Он содрогался в корчах гнусной трансформации: из призрачного нагрудника, лопнувшего подобно яичной скорлупе, буйно лезла пронизанная опухолями плоть, месиво неуправляемых мутаций и злокачественных наростов.

— Хатхор Маат, ко мне! — воззвал Ариман.

Ментально коснувшись Собека, он почувствовал пугающую тягу организма к изменению. Угроза распада чудесного творения Императора мечом висела над головой каждого воина Тысячи Сынов.

— Помоги. Мне… — выдавил практик сквозь сжатые зубы.

Его черты застыли в гримасе крайнего ужаса. Лишь однажды Азеку доводилось видеть столь неприкрытый страх на лице брата-легионера; несомненно, осознание того, что твое тело взбунтовалось и хочет отринуть идеальную форму ради нового, монструозного обличья, было хуже любого кошмара.

— Что случилось? — требовательно спросил Ариман у Хатхора Маата, когда тот подошел и положил ладонь на бритый наголо затылок Собека. — Кто сделал это с ним?

— Сам виноват, чертов глупец, — ответил адепт Павонидов. В глубине его глаз вспыхнул световой ореол — воин сдерживал собирающуюся внутри собрата череду мутаций.

— Он спас нас, — произнес Санахт, незаметно подошедший к Азеку.

— Поясни.

— Войды Дрех’йе, — сказал мечник. — Собек призвал их из бездны, чтобы сразить тартарухов.

— Потом они обратились против нас, — хмыкнул Хатхор Маат, выдыхая ледяной туман.

Ариман покачал головой.

— А как же Сигил Аматэрасу?

— Мы понятия не имели, какие чары творит Собек, пока не стало слишком поздно, — признался Санахт.

— Он своевольно вышел из мандалы, — добавил павонид.

Глаза практика покрылись слоем инея, с кожи исчезли пестрые пятна. Использовав свой дар, Хатхор Маат подверг Собека мгновенной заморозке.

— Ты остановил болезнь? — уточнил мечник.

Адепт Павонидов отнял заиндевелую руку от промерзшего насквозь тела соратника. Глаза Хатхора тоже поголубели, затянулись паутинкой ледяных узоров.

— Нет, — сказал Маат. — В лучшем случае задержал ее. Начавшееся перерождение плоти так не прервать, но я замедлил процесс.

— Возможно, мы успеем вернуть нашего брата на Планету Чернокнижников, — предположил Азек.

— Или не успеем. — Хатхор развернулся к Ариману. — При всей твоей изобретательности ни одно из твоих исследований и теорий не приблизило тебя к победе над проклятием.

«Проклятие».

Секрет, о котором не говорят вслух из страха пробудить изменника, засевшего в твоем теле. Один из очень многих жутких изъянов Легионес Астартес — пороков, наличие коих никто не решался признать.

Фантомы, что обитали в скелетах пирамид, ржавеющих под девятью солнцами, невнятно шептали о подобных вещах, но их речи слушали только стаи обезумевших зверей.

— Я могу исцелить тебя, — пообещал Азек своему практику. — И я исцелю тебя.

Люций меж тем обошел Собека по кругу, зачарованный тем, что сотворил Хатхор Маат. Его извращенное любопытство возмутило Аримана.

— Как? — просто спросил Менкаура.

Не найдя столь же элементарного ответа, Азек обернулся. Тяжко израненный провидец с трудом держался на ногах, опираясь на плечо Толбека.

— Ты знаешь как.

Менкаура покачал головой:

— Нет. Алый Король не разрешает этого.

— Значит, я должен дать Собеку умереть? — Ариман поочередно заглянул в глаза каждому из братьев. — А вдруг подобное случится с тобой, Санахт? Или с тобой, Хатхор Маат? Я не имею права спасать никого из вас? Ни одного? А ты, Менкаура? Твоя аура угасает, твоя жизнь висит на волоске. Что, если бы я был апотекарием, но Алый Король запретил бы мне использовать врачебные навыки для помощи раненым?

— Тут есть разница, — возразил другой корвид. — Ты рискуешь…

— Нет никакой разницы! — огрызнулся Азек. — В той ситуации, как и сейчас, у меня имелись бы средства для спасения твоей жизни, но бессмысленные ограничения и бездумная преданность обрекли бы тебя на мучительную смерть. Вы забыли, что сталось с Фозисом Т’Каром? Да? Не помните, как он превратился в чудовище? Как переродились Хегажа, или Хафед, или Гастар?

— Я помню их всех, — ответил Менкаура, булькая кровью. — Еще я помню Астенну и то, как из-за твоего высокомерия он у меня на глазах сгинул в муках, пожранный огнем.

— Да, Астенну погиб, — признал Ариман. — Но я хотя бы попытался. Если бы ты сам поддался перерождению, то предпочел бы умереть или дать мне шанс исцелить тебя?

— Когда перерождение придет за мной, убей меня, как Русс покончил с Гастаром — быстро и безжалостно.

Менкаура, как обычно, не говорил прямо, но Азеку подумалось, что его брат-провидец узрел отрывки своего будущего. Неужели его ждет судьба, при которой смерть предпочтительнее жизни?

— Довольно, — вмешался Хатхор Маат. — Я не могу вечно сдерживать плоть Собека. Надо перевезти его на «Кемет» и отправляться домой.

Ариман резко повернулся к павониду.

— Мир Девяти Солнц для нас не дом!

Глава 3: Неназываемая. Братья. Афоргомон

Планета была упрямой.

Она неизменно сопротивлялась любым попыткам дать ей имя. Некоторые окрестили ее Миром Девяти Солнц, однако мерцающие светила, кружась в небе, то исчезали, то разделялись надвое, своенравно опровергая подобный титул. Другие предлагали названия на мертвых языках, но такие варианты быстро забывались.

Немногочисленные третьи, следуя примеру звездочетов старины, пытались соотнести изменчивую суть планеты с характерами богов из древних мифов и легенд. Всякий раз, когда они находили имя, отвечающее тому или иному аспекту многоликого мира, небесное тело стремительно преобразовывалось, и номен оказывался бессмысленным.

В итоге осталось единственное подходящее название. Раньше Люций насмехался над его грубым буквализмом, но даже мечнику пришлось согласиться, что оно вполне уместно.

Планета Чернокнижников.


Среди переливчатых грозовых туч дрейфовала колоссальная пирамида из покрытых бронзой механизмов — позолоченный собор в океане цветов, который не существовал прежде и никогда не появится снова.

По скрежещущим шестерням на гранях исполина скользили, переплетаясь между собой, блистающие разряды эфирных молний. В кильватере громады возникали пси-вихри, которыми насыщались призрачные исчадия варпа.

К пирамиде слетались многотысячные стаи тварей с острыми, как бритва, крыльями; их привлекало отраженное сияние далеких светил. Создания, похожие на украшенных самоцветами морских дьяволов, порхали над боками титанического здания и нежились в испускаемых им ярких лучах, напевая мотивы незабываемой красоты.

Наблюдая за варп-мантами с широкого балкона, Амон изыскивал мистические смыслы в их спиральных траекториях. Разумные зефиры, залетавшие в алхимическую мастерскую легионера, неумолчно болтали, изучая ее тайные уголки, и несли с собой резкий запах, как перед бурей или сразу после нее.

— Все в этом мире противоречиво, — сказал легионер, всматриваясь в облака. — Его душа еще не сформировалась.

Небо не ответило ему, однако серокожие големы за спиной воина заплакали: злобные ветры, пройдя сквозь их тела, на мгновение распахнули двери тюрьмы воспоминаний.

— Он рождается заново с каждым вдохом, — продолжил Амон, повернув к себе ладони, залитые красной артериальной влагой. Душа жертвы улетучилась в варп, как струйка дыма. — Вероятно, проблема таится здесь.

Очередное гадание завершилось ничем.

Очередное окно в будущее раскололось.

Легионер гадал на астрологических часах, насыщенных эфиром флектах, больных печенках, сожженных сердцах, неочищенных глазах, но грядущее оставалось неуловимым. Корвиды ослепли, их дар невиданно ослабел, а безмозглые Пирриды меж тем упивались мощью в лучах величия примарха.

Скрупулезно вычерченные Амоном звездные карты оказались совершенно бесполезными: небеса говорили загадками, к которым воин не мог подобрать ключа.

На руинах Тизки, где рыскали демоны, он ценой ужасных потерь собрал песок для несравненных провидческих линз, но стоило настроить их на Терру, как стекло разлетелось в мелкое крошево, а легионер почти окривел. Менее притязательный ученый счел бы случившееся добрым знамением, однако Амона не интересовало ничего, кроме истины.

Любые его усилия завершались ничем. Светила тонули в блеске с востока, где воссиял новорожденный бог в смертном теле. По крайней мере, так утверждали огненные образы, но даже глупцы знали, что пламени нельзя доверять.

Корвид мысленно поднялся в третье Исчисление, ища ясности и понимая, что не обретет ее. Только не здесь и не сейчас.

Только не в одиночку.

Легионер искал ответы, необходимые для выживания Тысячи Сынов. Ответы, которые его господин мог найти за один удар сердца, но не хотел. Азека выводило из себя бездействие Магнуса, но Амон и после гибели Просперо считал, что примарх разбирается в происходящем лучше, чем его отпрыски.

Даже в сравнении с Ариманом.

Особенно в сравнении с Ариманом.

Алый Король недавно упомянул об успехе главного библиария за гранью реального мира. Известие о скором возвращении Азека не обрадовало Амона: советник и без прорицания видел, что они ступают по разным дорогам, которые неизбежно приведут к кровопролитию.

Над балконом промчалась стайка переливающихся демонических скатов. На бледном брюхе каждой варп-манты шевелились влажные нарывы; раскрываясь, они превращались то в пучки глаз, то в невнятно бормочущие рты. Песня созданий дразнила восприятие легионера — казалось, если правильно вслушаться в нее, тебе откроются великие и ужасные тайны.

Далеко внизу под летающей пирамидой расстилалась изломанная поверхность планеты, уходящая к бесконечно далеким горизонтам. Амон еще не видел двух одинаковых участков ландшафта, и, насколько он понимал, пейзажи в этом мире вообще не повторялись. На мощных ясновидческих приборах советника возникали неистовые алмазные океаны, что обрушивались сверкающими приливами на громадные острова из окостеневших тел божеств; извилистые лабиринты, которые с головокружительной стремительностью убегали вниз, к самому ядру; водопады из визжащих лиц, извергающиеся в небеса.

Движением мысли легионер повел свою исполинскую обитель вниз. Громада пробила облачный слой, и Амон узрел безумный рельеф планеты, на которую их перенес примарх.

В небо, расчерченное эфирными штормами, били молнии, исторгаемые непрерывно меняющимся миром. Каждый его вдох сулил новые свершения, любой выдох казался актом могучей силы. Воин видел черные горы, железные пустыни, металлические руки и невнятно лопочущие леса, где тени рассказывали валунам истории о стародавних богах.

Ландшафт испещряли рифленые башни из серебра и золота, хрусталя и камня, стали и стекла — гигантские шпили, воздвигнутые псионическими умениями и волей их хозяев. Тот, кто мог запомнить расположение и внешний вид твердынь, вскоре обнаруживал, что они находятся в других местах и выглядят немного иначе.

Одни башни уходили в кору планеты так же глубоко, как высоко вздымались к небесам. Другие парили на гребнях световых волн или держались на иных невероятных конструкциях, возможных только в измерении, где законы природы значили меньше, чем ничего.

Амон смотрел на колдовские шпили своих братьев — последних воинов когда-то славного XV легиона, уцелевших после нападения Волчьего Короля.

«Но не самых последних…»

Под пепельными тучами на пустошах, где скрывались ожившие кошмары и ужасные жертвы перерождения плоти, избежавшие очистительного пламени фанатиков-павонидов, искрились развалины Тизки. Там же высились пирамиды Пяти Братств, вернее, их ржавые каркасы, груды изъеденной стали и битого стекла. По выжженным дотла зданиям плясали зловещие разряды молний, отражаясь в миллиардах зеркальных осколков, разбросанных среди руин.

В сердце воина жарко вспыхнул привычный гнев.

— Вы заплатите за то, что сделали с нами, — произнес Амон, переведя взгляд на единственный неизменный объект этого мира.

На фоне измученного неба четко вырисовывался грозный силуэт лишенной окон цитадели из обсидиана. Самой высокой в Галактике.

Приливы эмпиреев разгладили ее поверхность касаниями невидимого света.

Башня Циклопа.

Обитель Магнуса Красного.


Слово «библиотека» не передавало всего великолепия Галереи Пергама.

Ее освещенные стены тянулись вширь и вдоль, не подчиняясь топологии реального мира. Отделанные серебром и золотом книжные шкафы ломились от гриму-аров, кристаллических пластин, блоков деревянных гравюр, резных костей и перетянутых шнурками рукописных свитков.

Сияние множества солнц ртутью изливалось на отполированные полы, блистая на исполинских статуях богинь с медными манускриптами и радужно сверкающими перьями в руках.

Если бы существовал рай на земле, там построили бы именно такую библиотеку. И создать ее могли бы как раз те два непостижимых великана, что шагали сейчас по изукрашенным залам галереи.

Они беседовали, как старые друзья при случайной встрече, но их появление здесь не имело ничего общего с совпадениями. Обоих окутывали коронные разряды — исполины присутствовали тут не во плоти. Их тела состояли из света, мглы и огня, ставших вместилищами душ. Форму им придавала несравненная воля, подкрепленная общим стремлением.

Магнус Красный сбросил материальную оболочку еще на Просперо и, согласно всем применимым определениям, стал самотворящим божеством. Облаченный в иллюзорные одеяния бледно-голубого оттенка, он все же сохранил ярко-красный цвет лица, алые волосы и знакомый образ одноглазого гиганта.

Во всех иных аспектах он претерпел обновление.

Примарх-воин исчез, остался лишь Магнус-ученый.

Лоргар Аврелиан, напротив, выглядел как боевой король. Его багряный доспех с золотыми строчками текста переливался в лучах многочисленных солнц. В руке он держал булаву на длинной рукояти: эта палица уже вкусила крови его братьев и жаждала еще. Несущий Слово держался подобно воину, но при виде бездонных запасов мудрости в Галерее Пергама его глаза светились искренним восторгом.

— Сложно поверить, что ты спас столь многое… — сказал Лоргар.

— А, это? — отозвался Алый Король, борясь с печалью, что грозила поглотить его. — Тут около шестидесяти миллионов воссозданных по памяти томов, малая доля каталога средней тизканской библиотеки. Из-за Волков мы лишились знаний в объемах, которые на множество порядков превосходят собранные здесь.

— Но у вас есть что-то еще? Другие книгохранилища?

— Надеюсь, они появятся.

— «Надеешься»?

— Я немало выведал об этой планете, но еще не раскрыл всех ее секретов, — пояснил Магнус.

Аврелиан застыл, пораженный его словами.

— Кажется, я никогда прежде не слышал от тебя чего-то подобного.

— А именно?

— Того, что тебе известно не всё.

Печально улыбнувшись, Алый Король зашагал дальше.

— Времена изменились, брат. Изменился и я.

Лоргар последовал за ним, и Магнус ощутил, что родич осторожно изучает его. Повелитель XVII легиона тоже переродился, хотя Циклоп и не вполне понимал, насколько серьезно. В нем еще сохранились черты самодовольного фанатика, с которым Алый Король разговаривал на борту «Фиделитас лекс», но потери смягчили характер Аврелиана, а победы возвысили его.

Несущий Слово вновь остановился и взял какой-то роман с золотой полки.

— «Янтарный регент»[38]. Не слышал о нем.

— Осторожно, брат, — предупредил Магнус. — Это проклятая история внутри другой истории. Легенды гласят, что первая же ее строчка сведет читателя с ума.

— Правда?

— Кто знает? Я даже не открывал эту книгу.

— Тогда зачем хранишь ее?

— Потому что могу и потому что должен, — ответил Алый Король с задумчивыми, менторскими нотками в голосе. — Брат, накопление знаний — непрерывный процесс, и я обязан поддерживать его ради тех, кто придет после меня.

— Грандиозно мыслишь. Но для чего возиться с романом, который нельзя прочесть? — спросил Аврелиан, возвращая томик на место.

Циклоп сокрушенно вздохнул.

— Боюсь, общение с Заветом убило в тебе радость познания. Жрецы всегда страшились книг как источников новых радикальных идей и неисчислимых возможностей. Видя такую опасность, священники пытались запрещать литературу, скрывать ее от населения. Я смотрю на вещи иначе. Для меня каждое произведение — хранилище мудрости, существованием которого нужно восхищаться. Владение любой книгой само по себе награда, а достойная история способна облагородить ее читателя.

— Все так же наставляешь меня, — отозвался Лоргар, но Магнус понял, что родич не уловил сути урока.

Отвернувшись, Алый Король пошел между стеллажей. Касаясь переплетов кончиками сияющих пальцев, он на ходу впитывал содержимое томов. Изящная поэзия Галлаброса, вопросы небесной механики «Sidereus Nuncius»[39], работы великих драматургов Альбиона, повествования о давно сгинувших краях, родословные царей и императоров… Все новые знания вливались в Магнуса, и его черты разглаживались. Но стоило Циклопу задержаться у сборника трудов несравненного трагика и уловить отрывок внутреннего монолога Безумной Королевы, как лицо примарха вновь омрачилось. Строчки, шепотом слетевшие с его губ, казались написанными только что:

Я сплел силки: умелым толкованием
Снов, вздорных слухов, лживой болтовни
Я ненависть смертельную разжег
Меж королем и моим братом…[40]
— О чем ты? — не понял Аврелиан.

— Это цитата. Из пьесы, которую я видел много лет назад.

— Ты как будто не вполне уверен.

— Отнюдь. — Алый Король опустил руку. — Я все помню. Подмостки возвели у пирамиды Фотепа. Дневной свет угасал, и сцену озарял единственный прожектор. Роль самой Безумной Королевы исполняла Коралин Асеник, играла она исключительно талантливо.

Хорошее воспоминание из лучших времен.

«Почему же мне кажется, что я узнал о том событии, а не пережил его?»

— Жаль, что ее направили во флот Фениксийца, — пробормотал Лоргар. — Его воины дурно обошлись со смертными.

— А твои — нет? — бросил Магнус, избавляясь от странного ощущения.

— Ты действительно изменился, — с ухмылкой произнес Аврелиан, игнорируя вопрос брата. — Твоя внешность всегда была непостоянной, зависела не только от тебя, но и от наблюдателя, однако сейчас ты выглядишь каким-то… незавершенным.

Циклоп кивнул. Как легко он забыл, что пылкий и ревностный в вере Лоргар, непрерывно изрекающий апокалиптические пророчества, зорко подмечает сокрытую суть вещей. Впрочем, сейчас Магнусу не хотелось рассуждать о своей мгновенной слабости.

— После гибели Просперо я больше не желаю постоянно пересоздавать себя, — сказал он вместо объяснений.

— Твою логику можно назвать порочной.

— Почему?

— Поступая так, ты отвергаешь свою истинную природу. Ты живешь на планете безграничного потенциала, но цепляешься за единственную ипостась, отрицая законы своего существования.

— Очередная проповедь, брат?

— Нет. Просто напоминание о том, что ты знаешь и сам.

Лоргар помолчал, собирая все те же избитые аргументы для речи, которую уже не раз произносил в Обсидиановой Башне.

— Пантеон может помочь тебе, — начал он. — Изначальный Уничтожитель всемогущ, его триумф неизбежен. Уж ты-то должен это понимать? Я странствовал дальше, чем кто-либо из царства смертных. Я узрел правду о Вселенной, что едва не стоило мне жизни. Брат, я знаю, что ты тоже видел истину. Так зачем же хранишь верность бренному миру, если мир потусторонний предлагает тебе гораздо больше возможностей? Магнус, мы с тобой вестники нерожденных владык. Мы — грядущие божества.

Алый Король продолжал идти. Он неоднократно слышал эти доводы и их вариации, но не собирался спорить, чтобы не спровоцировать фанатика на новую вспышку прозелитизма.

Осознав, что Аврелиан остался позади, Циклоп обернулся. Несущий Слово стоял в потоке серебряного света, его броня влажно блестела в сиянии ложных звезд. Перед собой Лоргар держал Иллюминариум; по скипетру-булаве, сработанному Феррусом Манусом, бежали разряды энергии.

— Хорус переродился! — провозгласил Аврелиан, словно с кафедры. — Луперкаль вошел в царствие богов, и они возвысили его. Твой родич вознесся, и ты можешь последовать за ним. Я вижу трещины в твоей душе и знаю, что сочится из них. Русс нанес тебе могучий удар, брат. Никто не понимает, насколько глубока твоя рана — никто, кроме меня.

Вернувшись, Циклоп встал перед Лоргаром. Единственный глаз примарха заволокло эфирное свечение.

— Ты видишь то, что я позволяю тебе видеть, — произнес Магнус, устремив на Аврелиана сияющий взор. — Да, я ощутил перерождение Хоруса. Эта планета пропела о вновь обретенных силах Луперкаля, и небеса раскололись от радости, когда он вернулся из края бессмертных. Но никто из нас никогда не узнает, чем Хорус заплатил за подобную мощь, и не изведает ужаса от потери того, что он так легко отдал за бесценок.

Отвернувшись от Лоргара, он зашагал к только что возникшей хрустальной арке, сквозь которую виднелось еще больше ярко светящихся дугообразных стеллажей. Брат последовал за Циклопом и, проходя под сводом, повесил булаву за плечо.

Алый Король услышал, как другой примарх затаил дыхание, лихорадочно пытаясь осознать масштабы этого колоссального помещения. Невозможно было поверить, что столь громадное сводчатое хранилище находится внутри башни. Его внешние стены терялись в дымке на невообразимом расстоянии, а изящно выгнутый купол крыши напоминал звездную карту, светящуюся огоньками далеких галактик.

Встав на колени, Аврелиан прижал ладони к зеркальному полу и замер, будто боялся выпустить его. Магнус положил руку на спину родичу, немного подержал и отнял. За дланью Циклопа потянулся извилистый шнур яркого серебряного света, похожий на волокнистую прядь.

— Что ты видишь? — спросил Алый Король, продолжая вытягивать сияющую нить из фантомного тела Несущего Слово.

— Так много звезд… — произнес тот, задыхаясь от волнения в бездонных глубинах небесного зала. — Кажется, что если я разожму руки, то буду падать вечно.

— Возможно, я дам тебе упасть, — промолвил Магнус, туго натянув серебристый шнур. — Еще не решил.

Лоргар вскрикнул, и Циклоп насладился отчаянием родича, который лишь теперь понял, что вытаскивают из него. Аврелиан попытался втащить свою душу обратно в непредставимо далекое реальное тело, однако Алый Король покачал головой и поднял кулак, обмотанный серебряной нитью.

— Нет, брат, ты не сбежишь из моих владений, пока не выслушаешь — и очень внимательно — то, что я намерен сказать.

— Брат, что ты творишь? — прошептал Лоргар, не отрывая взгляд от непрерывно расширяющегося небосвода.

Обойдя Аврелиана по часовой стрелке, Магнус вытянул из его духовного обличья еще несколько пядей серебристого шнура и выложил на полу вокруг родича clavis argentum[41]. Из наставника Циклоп превратился в магистра, который бранит нерадивого ученика.

— А ты побледнел, Лоргар. Уже не такой «Золотой».

— Магнус, ты совершаешь ошибку.

— Нет, брат, это ты ошибаешься. Насчет всего. Один раз совершил наугад паломничество за пелену и сразу решил, что только ты способен познать варп во всей его бесконечной сложности? Мельком заметив темное сердце Вселенной, ты наивно поименовал его Изначальным Разрушителем, но эти слова и отдаленно не передают поистине космической злобы Хаоса.

— Я пришел к тебе как брат. Как друг.

— Ты пришел, чтобы переманить меня под знамя Хоруса.

— Да, и за этим тоже. Что, напрасно? — огрызнулся Аврелиан. — Император предал тебя, приставил тебе к горлу клинок Своего палача, сжег твой мир. Почему ты вообще сомневаешься? Ты мог бы воссесть по правую руку Хоруса как принц Пантеона.

Циклоп рассмеялся.

— Предлагаешь мне стать принцем? Я ведь уже король.

— Король чего? — выкрикнул Несущий Слово. — Мира, где твоя душа медленно умирает, где все твои знания обратятся в прозе, и ты последуешь за ними? Пантеон в силах восстановить тебя, превратить в божество! Развеять проклятие, что губит твоих сынов, и вытащить твой легион из пропасти бесславного угасания!

— Ты торгуешь чужим товаром, братец, так что слушай и запоминай, — сказал в ответ Магнус. — Твоя душа еще здесь только потому, что я терплю ее присутствие. С твоим плотским телом в невообразимой дали она связана лишь тончайшей нитью. Ты возишься с пси-дарами, едва понимая их, как ребенок с новой игрушкой. Неужели тебя не волнует, что ты выпустил свой окровавленный дух в океан, полный хищников? Ты — добыча для созданий столь яростных и голодных, что даже Красный Ангел задрожит перед их мощью.

Посмотрев вверх, Алый Король увидел, что его словам отозвались призраки с колышущимися силуэтами и неутолимым аппетитом. Они продавливались в галерею — сгустки нечеловеческой сути, слепые твари, разевающие клыкастые пасти на мордах, схожих с кусками сырого мяса. Заливавший библиотеку свет бежал от них, и безупречно чистый глянцевый мрамор обратился в изъеденные от древности развалины города мертвой расы, что утонула в собственной крови.

Глядя, как собравшиеся на пир монстры спускаются с высоты, Аврелиан беспомощно слушал Циклопа. Тот поднял серебряную нить, связующую дух с плотью, наклонился и прошептал на ухо брату:

— Если я рассеку прядь, они разорвут твою душу на куски.

— Нет, Магнус. Не надо.

— Я пощажу тебя, Лоргар, но отныне не появляйся на моей планете. — Посмотрев на созвездия, мерцающие за силуэтами кровожадных монстров, Алый Король увидел «сыновнее схождение». — Мое любимое дитя возвращается ко мне, и я не желаю больше терять время с посланцем магистра войны.

Циклоп выпустил нить, и серебряный круг расплелся быстрее мысли. Духовное воплощение Аврелиана развеялось, уносясь сквозь время и пространство к физическому телу примарха. Хищные призраки заголосили, лишенные несравненного пира.

— Возвращайся к Хорусу, — произнес Магнус. — Хотя он и зовет себя богом, я в него не верю.


Планета Чернокнижников приветствовала вернувшийся «Кемет» бурей. Присев на краю посадочной палубы правого борта, Ариман смотрел на пылающий горизонт вокруг Обсидиановой Башни. Изумрудный огонь пожирал тысячи блистающих варп-мант, их пепел осыпался каскадами высвобожденной энергии, похожей на северное сияние. Вскоре скаты воскреснут в каком-нибудь ином обличии.

В этом мире царил непрерывный цикл смертей и воссозданий.

— Завершаясь, одна жизнь порождает другую, — проговорил Азек.

Алый Король учил его, что вымирания не следует бояться — оно просто освободит место для чего-то нового.

Слабое утешение для гибнущего легиона.

На пусковых рельсах за спиной Аримана сидел «Громовой ястреб» с носом-клювом и загнутыми крыльями хищной птицы. Изначально десантный корабль выглядел иначе, но на Планете Чернокнижников имена обладали силой, и даже машины не могли сопротивляться трансформации.

Люций и Санахт уже покинули звездолет, прыгнув с посадочной палубы на спины поющих варп-мант. Мечники отправились в увенчанную пламенем башню атенейца, чтобы отточить фехтовальные навыки для будущего смертельного поединка.

Как только легионеры скрылись в облаках, на палубу вышел Хатхор Маат. Он хорошо переносил воздействие этого мира. Даже чересчур хорошо.

Павонид вырос, стал могущественнее… и опаснее.

За Хатхором следовал десяток сервиторов, которые тащили стеклянные стазис-контейнеры с неподвижными телами Собека и Менкауры.

Встав рядом с Азеком на краю палубы, Маат, разумеется, посмотрел на цитадель примарха.

— Ты уверен, что хочешь идти один? — спросил павонид.

Он старался показать, что беспокоится за Аримана, но тот без груда понял, что собрата сжигает желание оказаться рядом с Магнусом, окунуться в ореол великолепия и мощи их прародителя.

— Уверен, — ответил Азек. — Доставь Собека и Менкауру ко мне в башню. Пошли за Пентху — он позаботится о корвиде. Практика держи в стазисе.

— Еще что-нибудь? Мне нужно… все подготовить?

— Нет. Начнем, когда я вернусь от Алого Короля.

Кивнув, Хатхор изобразил пальцами символ Тутмоса и направил разум в четвертое Исчисление.

— Ты веришь в то, что сказал Менкауре? На самом деле считаешь, что тебе удастся спасти Собека?

Услышав в голосе Маата нотки личной заинтересованности, Ариман с большой неохотой признал, что испытывает то же чувство. С тех пор как перерождение плоти поглотило Ормузда на глазах у Азека, лежащее на Тысяче Сынов проклятие страшило его сильнее смерти.

— Точно я не знаю, но обязан попробовать.

— Невзирая на прямой запрет отца?

Ариман вспомнил о предупреждении Темелухи, данном во время подъема к Железному Окулюсу. Что, если непокорность приказу генетического отца — первый шаг по дороге с единственным возможным концом?

— Да ведь если не я, то кто же?

Хатхор Маат кивнул, и в его ауре возникло почти ощутимое облегчение.

— Полетишь на поверхность со мной? — уточнил Азек.

— Нет, у меня свои средства передвижения. — Хатхор усилием воли потянулся вовне, к ближайшему косяку демонических скатов, привлеченных блеском пустотных двигателей «Кемета».

Мотив их песни тут же изменился, нематериальные кости захрустели, а переливчатая плоть смялась, как глина в пальцах безумного скульптора. За считанные секунды несколько десятков существ обратились в первичную материю, словно некий зловредный бог в приступе досады решил пересоздать свои творения.

Чары Маата сплели вещество облаков с составляющими элементами варп-скатов, породив гигантский разукрашенный паланкин из плоти и костей. Выглядел он претенциозно и комически вычурно, но для павонидов такое было обычным делом.

— Помнишь, что я сказал тебе на Сорокопуте? — поинтересовался Ариман.

— Нет.

— Лжешь.

— Конечно, помню, — вздохнул Хатхор Маат. — «В первую очередь мы Астартес, а потом уже — Псайкеры».

— Забывать об этом опасно, — добавил корвид.

— Ты все еще советуешь сдерживаться, Азек?

— На этой планете и после всего, что случилось с нами? Больше, чем когда-либо. Не позволяй здешним искусам ослепить тебя. Да, потенциал Мира Девяти Солнц почти безграничен, но он может обратиться против тебя, как Волки обратились против нас. Ты же видел, как наши братья тут превращаются в живые кошмары порченой плоти, и нам приходится уничтожать их. Неужели ты хочешь, чтобы с тобой случилось то же самое?

— Нет, брат, но я уверен, что ты исцелишь всех нас, — отозвался Хатхор Маат, поднимаясь в живой паланкин вслед за сервиторами, занесшими туда стеклянные контейнеры. Когда громадный транспорт начал снижение, легионер кивнул в сторону «Громового ястреба».

— Ты цепляешься за старые привычки, Азек, — бросил павонид, — но прошлое мертво.


«Прошлое мертво…»

Хатхор Маат обожал язвить, и Ариман уже привык к его утомительным дерзостям, но эта небрежная издевка глубоко засела в душе.

Он прошел в десантный корабль, где находились трофеи с «Торкветума»; раньше пассажирский отсек заполняли бы боевые братья, но в последнее время такое происходило редко. Внутреннюю поверхность фюзеляжа, согласно давнему обычаю легиона, покрывали вырезанные острием ножа строчки — тысячи заклинаний, которые воины копировали из личных гримуаров во время перелетов к полям битв.

По центру отсека вертикально стоял Железный Окулюс, закрепленный в сети проволочных растяжек. Ближе к носу в бронированных ковшеобразных креслах неподвижно сидели три ёкая и дюжина сервиторов с позолоченной кожей. Киборги слепо таращились в переборку напротив, автоматоны не смотрели ни на что. У каждого из них голова свесилась на грудь, сигилы призыва безжизненно потускнели.

Ариман сам не до конца понимал, зачем привез ёкаев с «Торкветума». Без движущей силы эфирных сущностей от автоматонов остались только почти бесполезные доспехи-оболочки.

Преодолев тревогу, вызванную видом саркофага, Азек прошел в кабину пилотов. Турбины запустились быстро — машина жаждала вознестись на ветрах эмпиреев. Заработали пусковые рельсы, поднимая ее корму с соплами двигателей и опуская нос к проему в борту космолета.

Легионер толкнул рычаг управления, и «Громовой ястреб» ринулся в пустоту. Резко бросив его вниз, Ариман совершил разворот на 180 градусов, чтобы не столкнуться с выступающими варп-лопастями и блоками пассивных ауспиков. То, как головокружительно перевернулся горизонт планеты, напомнило Азеку о вызывающих дурноту видах «Торкветума».

Удалившись от борта, Ариман решил немного развлечься и направил машину по траектории, совпадающей с вектором движения «Кемета».

Фрегат типа «Нова», украшенный золотом и слоновой костью, обладал чертами, характерными для кораблей с верфей Сатурна: отклоненной назад верхней частью корпуса и более узким профилем, чем у других легионных звездолетов. Между рогами раздвоенного носа, изогнутыми подобно мечу-хопешу, выступал прикрытый лучевыми щитами ствол лэнс-орудия. Очень немногие корабли легиона могли сравниться с обтекаемым «Кеметом» в изяществе.

Раньше на его палубах располагались полдюжины специализированных библиотек с незаменимыми текстами, но сейчас книгохранилища пустовали — их содержимое перевезли в запасники Обсидиановой Башни. Азека печалила мысль о том, что его корабль утратил накопленную мудрость.

Ариман отвалил в сторону от фрегата, который взял курс на причалы в нижних слоях атмосферы. Там стояла на якоре флотилия Тысячи Сынов — жалкие остатки прежней армады. Слегка отклонив ручку управления вниз, воин повел «Громового ястреба» через облака и направил восприятие вовне.

Кто знает, как поменялся рельеф планеты за время его отсутствия?

Дополнительную опасность при снижении представлял тот факт, что границы владений чернокнижников непрерывно сдвигались. Братства всегда подчеркивали различия между собой, но после того как Магнус уединился в своей цитадели, начали открыто и свирепо бороться за территорию. Так, после усиления огненных течений Великого Океана адепты Пирридов перебрались ближе к твердыне примарха и агрессивно защищали недавно обретенные позиции.

Машинный дух «Громового ястреба» потянул ручку управления, настойчиво предлагая Азеку дать полную тягу и устремиться ввысь. Десантный корабль хотел полететь прямо к Алому Королю, будто сокол, возвращающийся на руку хозяина, но Ариман твердо вел машину прежним курсом.

Обсидиановая Башня господствовала над пейзажем, но определить расстояние до цели не удавалось — земля и небо вокруг нее жили по законам снов. Иногда, подняв взгляд от приборной панели, легионер видел, что черный шпиль заполняет весь фонарь кабины. В другие моменты о цитадели напоминала только черная трещинка на мерцающем горизонте. Как обычно, пристанище Магнуса само выбирало, когда позволить посетителю войти.

Под десантным кораблем тянулся беспокойный ландшафт. Отвесные ущелья и скалистые регионы кишели новыми обитателями, которых, словно обломки кораблекрушения, выбросили сюда псионические ударные волны, до сих пор терзающие Просперо. Впрочем, уцелевшие жители сожженного мира были не единственными смертными, что поселились на Планете Чернокнижников.

Присутствие Циклопа влекло сюда изгоев Галактики: обездоленных, преданных, брошенных, заблудших и проклятых. Каждый день здесь появлялись беженцы из неведомых мест и эпох.

На горизонте вышагивала стая громоздких охряных исполинов — титанических богомашин с атомными сердцами, которым удалось отомкнуть замки на своих душах и ожить. Скорбному реву их боевых горнов, что разносился над пустошами, отвечали прямоходящие звери.

Эти покрытые мехом клыкастые чудовища обитали в исторгнутом из недр мира гигантском городе мегалитов, напоминавшем развалины Рамессеума[42]. Твари в броне из кусков металлолома били себя в грудь когтистыми кулаками: они салютовали богомашинам, подражая угрюмым безымянным легионерам из базальтового оплота, расположенного высоко над примитивным поселением мутантов.

Никто не знал, кто такие эти воины или откуда они взялись. Однажды сотни их выступили из шторма ужасающей силы и возвели на иссеченном молниями нагорье черную крепость. Провидцы распознали в пришельцах космодесантников, но всевозможные символы на рваных знаменах и поврежденных в боях наплечниках незваных гостей не были известны Тысяче Сынов.

Заметив, что из фрактального тумана выплывает башня Амона, Ариман совершил крутой разворот влево. Честно говоря, слово «башня» здесь не подходило, так как советник примарха создал для себя колоссальную механическую пирамиду, увенчанную кристаллическими лопастями, комплексами искрящих линз-окулюсов и замысловатыми хронометрами.

Амон, как и Азек, принадлежал к ордену Корвидов. Раздосадованный тем, что их провидческий дар слабеет, помощник Магнуса изучал все более хитроумные способы предсказания будущего.

ТЫ ДОЛЖЕН ПОНИМАТЬ, ЧТО ОН ЗРЯ ТРАТИТ ВРЕМЯ.

На протяжении обратного перелета с «Торкветума» захваченный оракул безмолвствовал, но Ариман почувствовал, что теперь их беседы возобновятся.

— Амон редко применяет свою силу напрасно, — возразил легионер. Хотя они с советником все чаще расходились во мнениях, Азеку не понравился насмешливый тон Железного Окулюса.

АМОН? ТЫ ХОТЕЛ СКАЗАТЬ, НАУМ?

— Нет, — бросил воин, уже сожалея, что поименовал брата.

Из саркофага донесся скрипучий смех.

МАРКИЗ АДА[43]… Я ЗНАЮ ЕГО ИМЯ, ДАЖЕ ЕСЛИ ТЕБЕ ОНО НЕВЕДОМО.

Ариман ничего не ответил. Летающая пирамида меж тем скрылась из виду, и пестрые облака разошлись, открыв взору громадное вулканическое плато. Под его растрескавшейся поверхностью колыхался зловещий оранжевый свет, схожий с подземным океаном магмы.

Из центра плоской возвышенности росла Обсидиановая Башня — стройный пик, в равной мере восхитительный и монструозный, по которому влажно извивались ручейки огненно-жидкого сияния. Потянув ручку на себя, Азек набрал высоту и облетел цитадель своего владыки. Точек входа при первом осмотре не обнаружилось, поэтому Ариман кружил над цитаделью, дожидаясь, когда грандиозный разум внутри разрешит посадку. Твердыня казалась ему неоконченной, будто кусок кремня для наконечника копья, отколотый от камня со дна реки.

ТЫ ПОНИМАЕШЬ, ЗАЧЕМ ПРИВЕЗ МЕНЯ К НЕМУ?

— Конечно.

СКАЖИ МНЕ.

— Ради знания.

И КАКИМИ ЖЕ ЗНАНИЯМИ, ПО-ТВОЕМУ, Я НАДЕЛЕН?

— Это должен выяснить примарх. Знание суть единственное благо, и единственное зло есть невежество.

ТЫ ГОВОРИШЬ ИСКРЕННЕ?

— Да.

ЗНАЧИТ, ТЫ ТАК ЖЕ СЛЕП, КАК И ТВОЙ ГОСПОДИН, ИБО НЕ ВСЕ ЗНАНИЯ БЛАГОТВОРНЫ. РАСКРЫВ ПРЕДАТЕЛЬСТВО, ТЫ ИСПЫТЫВАЕШЬ БОЛЬ. ИЗОБРЕТАЯ БОЛЕЕ ЭФФЕКТИВНЫЕ СПОСОБЫ ПЫТОК, ТЫ СЛУЖИШЬ ЗЛУ. СОЗДАВАЯ НОВОЕ ОРУЖИЕ, ТЫ ПОМОГАЕШЬ УБИВАТЬ. КТО ЖЕ СОЧТЕТ ПОДОБНЫЕ ДОСТИЖЕНИЯ БЛАГОМ?

— Знание суть орудие и сила, — сказал воин. — Сила, способная причинять вред или исцелять. Зло таится лишь в том, кто применяет ее в эгоистичных целях.

ТЫ ВЕДЕШЬ СЕБЯ КАК ЗАНОСЧИВОЕ ДИТЯ, АЗЕК АРИМАН. СУЩЕСТВУЮТ СКВЕРНЫЕ ЗНАНИЯ, И ОНИ НЕ ЗАБЫВАЮТСЯ, ЕСЛИ ПОЗНАТЬ ИХ ОДНАЖДЫ. ВСПОМНИ ЭТО, КОГДА ОТКРОЮТСЯ ХРАНИМЫЕ МНОЮ ТАЙНЫ.

— Все твои секреты скоро достанутся Магнусу. Он опустошит тебя и затем, познав все, что возможно, вышвырнет твою суть обратно в варп.

ТОЧНО ТАК ЖЕ ОН ИЗБАВИТСЯ ОТ СВОИХ СЫНОВ, КОГДА НАДОБНОСТЬ В ВАС ИСЧЕЗНЕТ.

Азек рассмеялся.

— Примешивай к своей лжи хоть щепотку правды, демон. Магнус едва не погиб, спасая легион от кровожадных отродий Волчьего Короля, а ты утверждаешь, что он бросит нас?

ЕДВА НЕ ПОГИБ?.. ТЫ ВЕСЬМА ВЫСОКО СТАВИШЬ СВОЙ ИНТЕЛЛЕКТ, НО НА САМОМ ДЕЛЕ ПОСТИГАЕШЬ ОЧЕНЬ МАЛО.

— Я знаю моего отца.

НИ ОДИН СЫН НЕ ЗНАЕТ СВОЕГО ОТЦА ПО-НАСТОЯЩЕМУ. ХОРУС ТЕБЕ ПОДТВЕРДИТ.

— Мне надоели твои речи, — заявил Ариман. — Сущности вроде тебя — воплощения фальши и злобы, что с наслаждением плетут обольстительные вымыслы ради лжи и интриг. Если избавить от вас Галактику, всем будет лучше.

ГАЛАКТИКУ НИКОГДА НЕ ИЗБАВЯТ ОТ МЕНЯ.

Легионер вновь усмехнулся.

— Ну и кто здесь «заносчивый»?

МЫ СВЯЗАНЫ С ТОБОЙ. ТЫ ОБЕЩАЛ МНЕ ДУШУ, И ДУШУ Я ПОЛУЧУ.

Отвечать Азеку не пришлось: из шишковатого выроста на боку цитадели выдвинулись блоки черного базальта, образовавшие кривую лестницу. Заложив вираж, воин подвел десантный корабль к башне и выключил тяговые двигатели; машина зависла над последней ступенью.

— Мы на месте, — произнес Ариман. — Теперь всё, что составляет тебя, принадлежит Алому Королю.

Глава 4: Зал Амун-Ре. Один-один. Возмущения

Постоянным в Обсидиановой Башне было только непостоянство. Азек много раз посещал чертоги отца, и обстановка в них никогда не повторялась. Сейчас, шагнув в треугольный разлом на внешней стене из вулканического стекла, воин почувствовал, как меняется геомантическая структура мира.

Ариман мгновенно перенесся в другое место.

Планета Чернокнижников исчезла.

Азек стоял в развалинах огромного притвора из оранжевого камня. Крыша и стены, поверженные временем и войнами, по большей части обрушились. По обеим сторонам от легионера высились расколотые обелиски и гигантские известняковые колонны, основания которых утопали в наметенном ветрами песке. Между ними виднелась тянущаяся до горизонта пустыня; ее барханы озаряло экваториальное солнце, безжалостно сияющее с голубого неба.

Уцелевшие остатки стен представляли собой исполинские каменные блоки палевого цвета. Вырезанные на них полустертые иероглифы повествовали о деяниях государей. Рядом на нефритовых и мраморных пьедесталах стояли эбеновые статуи божков с шакальими головами и андрогинных царей-небожителей в замысловатых дешретах[44].

— Аль-Уксур, — проговорил Ариман, узнав великий гипостильный зал в районе Амун-Ре[45].

Меж изваяний шептали жаркие ветра, ведающие о секретах заброшенного в глубине пустыни города колонн. Маленькие песчаные вихри царапали броню Азека.

Оглянувшись, он убедился, что позолоченные Сервиторы никуда не исчезли. Киборги держали на плечах недвижную громаду Железного Окулюса, будто готовились нести павшего воина к месту упокоения. Эфир, что струился из сварных швов саркофага, льнул к металлу тускло светящейся дымкой.

Ариман повернулся и зашагал ко входу в зал. Пылевые смерчи следовали за легионером, бормоча о хранимых ими грандиозных тайнах. Азек игнорировал их бредни — это «знание» было чушью, золотом дураков.

Сервиторы не отставали от хозяина, и в беспощадном сиянии солнца их кожа таинственно поблескивала. Сняв шлем, Ариман вдохнул горячий воздух. Здесь пахло специями, экзотическими мясными блюдами, подгоревшим хлебом и заиленной водой из плодородной дельты.

Продолжая идти, Азек миновал множество дверей как из сбитых воедино досок, так и из стали-серебрянки, неуместной в ту эпоху. Двери распахивались, стоило воину подойти к ним, а изнутри доносились расчетливые призывы, проникающие Ариману в самое сердце.

Его звал Магнус Красный.

Поначалу воплощения примарха льстиво упрашивали его войти, но ласковые уговоры быстро сменились властными требованиями. Другие ипостаси молили Азе-ка не проходить мимо, обещая показать ему нечестивые чудеса или алхимические формулы, но, как и в случае с песчаными вихрями, эти посулы ничего не стоили. Третьи бранили Аримана за неповиновение, требуя исполнять приказы господина.

Некоторые просто плакали.

Легионер понимал, что настоящего Магнуса среди них нет. К нему обращались или отголоски необъятной сущности Циклопа, заполнявшей башню, или обычные эфирные призраки с опытом мимикрии. Впрочем, даже не внимая их мольбам, Азек невольно заглядывал в каждую дверь.

За одной из них бурлил завывающий круговорот обреченных звезд, и Ариман разом ощутил ужас всех созданий, что населяли бесконечно далекую гибнущую Галактику. Вторая вела в рушащуюся библиотеку, которую завоеватели с факелами спалили дотла. С расколотых полок валились сожженные тома, переплеты из выделанной кожи и сусального золота обращались в пепел на глазах у Азека.

Следующая дверь открылась в безлюдное книгохранилище, где бушевала метель из пустых страниц. Над ними вился дым улетучивающихся чернил, и слова выкрикивали сами себя. За предпоследним порогом обнаружились покои Магнуса в пирамиде Фотепа — окровавленный пол покрывали осколки стекла, в каждом из которых отражался немигающий глаз.

Последние двери перед началом гипостильного зала, выкованные из темного адамантия, были стянуты цепями, скреплены замками из заклятой стали и ограждены символами, вырезанными из живой копии «Arbatel de Magia Veterum»[46].

В их створки бились создания чудовищные и безумные, но Ариман не представлял, что именно заперто внутри.

Он в кои-то веки обрадовался тому, что тайна останется нераскрытой.

С боков от входа в зал Амун-Ре возвышались две одинаковые статуи, черные, как смоль, изображавшие бога с крокодильей головой. По бронзовым доспехам изваяний ползли пятна ярь-медянки, из трещин в резном камне сыпалась темная пыль. Как только Азек осознал, насколько уместны здесь эти скульптуры, по спине у него пробежали мурашки.

Ощутив всплеск накапливаемой энергии, Ариман вскинул хеку. Из теней между идолами-близнецами выступил легионер.

— Брат Азек, — произнес он.

— Амон, — отозвался Ариман, узнав другого корвида по сиянию в ауре, отвращающему беду. Облаченный в багряную броню советник примарха стоял неподвижно как истукан, выставив перед собой серебряный посох, увенчанный солнцем с извивающимися лучами. Казалось, он перекрывает Азеку проход.

Амон выделялся патрицианскими чертами лица, не исказившимися даже во время тяжкого перерождения в Астартес, а также ястребиным носом, темными, как нефть, глазами и коротко стрижеными волосами серо-стального цвета. Настоящий царственный претор или консул.

Он был — и оставался — помощником Магнуса, хотя Ариман, раньше занимавший пост главного библиария, формально превосходил его в чине. Пока что воины не пытались серьезно проверить, остался ли у прежних званий какой-либо вес.

— Я принес трофей для примарха, — сказал Азек, видя, что Амон не собирается пропускать его в зал Амун-Ре.

— Да, вижу, — кивнул другой корвид. Пройдя мимо Аримана, он осмотрел саркофаг оракула, затем слегка стукнул посохом по металлу. Раздалось чересчур громкое эхо, которое не утихало слишком долго.

— И что там? Еще один раздутый от эфира труп? Очередные книги?

— Провидец, — ответил Азек. — Разве ты не знал?

Обернувшись, советник вперил в него взгляд глубоководного хищника.

— Твои глаза… — промолвил Ариман.

— Мои глаза? Что с ними?

— Они всегда были такими темными? Не могу вспомнить.

— Такие же, как обычно.

— Нет. — Азек подошел вплотную к нему. — Когда-то твои глаза видели дальше, чем позволяло зрение любого другого адепта Корвидов. Их взор пронизывал завесы судеб и случайностей, непреодолимые даже для меня. Как же сильно, должно быть, тебя уязвляет то, что Пирриды возвысились, а твое предвидение сейчас не лучше, чем у незрячего смертного, чьи глаза залеплены грязью.

— Ты такой же слепец! — огрызнулся Амон.

Улыбнувшись, Ариман отступил.

— Вовсе нет, брат. Я вижу очень многое. Например, то, как ты цепляешься за фалды Магнуса, будто вернувшийся блудный сын, и боишься покинуть его.

— Страх тут ни при чем, — возразил советник. — Примарх нуждается во мне.

— Тогда ответь мне, братец, почему с тех пор, как мы оказались здесь, ты ни разу не странствовал по Великому Океану в тонком теле? Опасаешься того, что тебе откроется?

Пришел черед Амону улыбаться.

— Ты весьма высоко ставишь свой интеллект, Азек, но на самом деле постигаешь очень мало. Ослепленный гордыней, ты не замечаешь того, что у тебя под носом.

Вспомнив, что оракул говорил ему буквально то же самое, Ариман вздрогнул. Амон меж тем отошел в сторону.

— Входи, — пригласил он. — Примарх ждет тебя.


Лишенный крыши громадный зал Амун-Ре, в прошлом игравший роль читальни, больше напоминал открытую плазу. Его пол из красного мрамора поблек до розового, выжженный непрерывно блистающим светилом. На сотнях широких столов, в случайном порядке расставленных в чертоге, лежали стопки пергаментов. Сидевшие за конторками писцы в капюшонах лихорадочно скрипели перьями, выводя строчку за строчкой.

Когда Азек с Амоном вошли в зал, никто из служителей не поднял головы.

В центре лектория пребывало величественное существо, окруженное сферой из тысячи парящих томов. Текст на их пустых страницах появлялся с быстротой, недостижимой для обычных переписчиков.

Но Магнус Красный и не был смертным мастером слова.

Алый Король, облаченный в развевающиеся одеяния бледно-голубого цвета с золотым шитьем, не только купался в лучах солнца, но и испускал собственное сияние.

Пышные волосы Циклопа охватывал бронзовый венец. Раскинув руки, примарх жестикулировал, словно дирижер в разгаре грандиозного концерта. Как только Магнус заполнял очередную книгу, та исчезала, и на ее месте возникала новая заготовка.

— Мой господин, — обратился к нему Ариман.

Циклоп поднял глаз, и в зале мгновенно наступила тишина. Летающие книги, рванувшись во все стороны, пропали в яркой магниевой вспышке. При виде этого легионер на мгновение ощутил боль утраты.

Амон занял место сбоку от господина.

— Азек, сын мой, — сказал примарх. — Ты вернулся к нам с победой.

Кивнув, Ариман понял, что утратил дар речи. Он довольно долго пробыл в материальном измерении, и теперь его пьянило само присутствие Магнуса.

— Это так, — наконец выговорил Азек, жестом приказывая сервиторам пройти вперед. Опустив несимметричный саркофаг на каменные плиты, киборги поставили вместилище оракула вертикально. По металлической оболочке потекли ручейки черной влаги, но создание внутри молчало, усмиренное феноменальной мощью Алого Короля.

Примарх подошел к трофею, захваченному у тартарухов.

— Это и есть Железный Окулюс? — спросил он, обходя домовину по кругу и осматривая ее, будто ланиста[47], изучающий мышцы гладиатора. — О нем упоминается в «Аркане Скёйена»[48]?

— Верно.

Магнус ухмыльнулся.

— В описании Скёйена он выглядел более внушительно, не гак ли?

— Да, — согласился Ариман. — Но его сила велика. Циклоп заинтересованно взглянул на легионера.

— И как ты это узнал?

— Обитатели «Торкветума» не захотели отдавать своего провидца без боя. Они сражались, применяя силы эфира, и перебили бы нас, если бы Собек не призвал войдов Дрех’йе.

— Сложное заклинание для обычного практика, — заметил Амон.

— На той станции очень крепка связь с Великим Океаном, — ответил Ариман, обращаясь к примарху. — Собек… поддался искушению.

— Но какое отношение его чары имеют к твоим словам о могуществе Железного Окулюса? — уточнил Магнус.

— Собек потерял контроль над заклятием, мой господин, и войды обратились против него. Демон внутри саркофага отправил духов обратно в варп, усилив сотворенный мною Сигил Аматэрасу, — объяснил Азек.

— Демон помог тебе? — вмешался Амон. — Почему?

— Не знаю, — без запинки солгал Ариман. Он говорил кратко, опасаясь невзначай проболтаться о сделке, заключенной в пещере оракула.

— Любопытно. — Наклонившись, Циклоп прижался к саркофагу щекой. — И неожиданно.

Примарх закрыл глаз и начал водить руками по кованому металлу, медленно расплываясь в улыбке. Азек почувствовал, как тварь внутри сжимается, будто побитая шавка, ощутившая на себе длань нового всевластного хозяина.

— Афоргомон? — прошептал Магнус, иронично усмехнувшись. — Что ж, на первых порах это имя тебе подойдет.

Отступив от Железного Окулюса, он снова повернулся к Ариману.

— Войды — безжалостные изверги, — сказал Алый Король. — Собек уцелел?

— Он выжил, мой господин, но, как и Менкаура, тяжко пострадал в бою.

— Где они сейчас?

Азек помедлил с ответом.

— Хатхор Маат сейчас везет обоих в мою башню.

Циклоп наклонил голову, и Ариман почувствовал, что его господин охватывает неводом своего разума весь мир. Освобожденное сознание прокатилось по континентам Планеты Чернокнижников.

— Перерождение плоти настигло Собека, — произнес Магнус. Кожа примарха потемнела, одеяния ученого мужа превратились в багряный доспех, отделанный по краям слоновой костью и серебром. Туловище великана охватила украшенная рогами кираса с гравировкой в виде извивающихся змей, которые окружали неколебимое пламя; к броне крепился килт из полос вываренной кожи. На поясе ручной работы повисли золотой хопеш и скованный цепью гримуар древних заклинаний.

— Да, мой господин, — признал воин, с трудом оторвав взгляд от «Книги Магнуса».

— И что ты задумал для несчастного практика?

Соврать Ариман просто не мог, поэтому сказал правду:

— Я попробую спасти его.

Алый Король разочарованно вздохнул.

— Ты не забыл, что я повелел тебе, Азек? Помнишь, как на вершине этой самой цитадели я предупредил, что твое неповиновение вызовет у меня великое неудовольствие?

Легионер ощутил, как пси-мощь его генетического прародителя возрастает, нависая над Ариманом, как подошва над насекомым. Он проявил детскую наивность, решив, что сумеет утаить случившееся с Собеком.

— Помню, мой господин.

— Видно, не слишком хорошо, — бросил советник.

По-отечески взяв Азека за плечо, Циклоп повел его к рядам столов, занятых безмолвными писцами. Амон следовал за примархом на расстоянии пяти шагов.

— Сын мой, — начал Магнус, — ты нарушаешь мой эдикт, считая его ошибочным и думая, что тебе по силам исцелить Собека. Тебе кажется, что ты способен излечить всех падших, но это не так. Ты обречешь их на удел более жуткий, чем нынешнее проклятие.

— Я не могу просто махнуть рукой на моих братьев, — возразил Ариман.

— Поверь мне, Азек, выстрел в голову будет милостью для твоего практика. Когда-то давно я едва не разрушил себя, стараясь исправить заложенный в нас изъян, но любое лекарство оказывалось хуже болезни. Даже то, что я счел избавлением, в действительности было погибелью, целую вечность ждавшей своего часа.

— Но ведь здесь мы, несомненно, отыщем способ снять проклятие. — Азек обернулся к Железному Окулюсу. — Разве не ради этого вы прочесываете Галактику, отправляете нас за артефактами, безумцами и прорицателями? Разве не ради этого мы собираем сведения?

Алый Король с грустью покачал головой.

— Нет, сын мой. У ваших поисков иная цель.

— Какая же? — требовательно спросил воин.

— Следи за своим тоном, Ариман, — предупредил Амон, взявшись за рукоять хопеша.

Магнус вскинул ладонь, призывая советника успокоиться.

— Я предполагал, что ты уже понял, — сказал Циклоп. Переписчики в капюшонах возобновили работу, и по залу Амун-Ре разнесся скрип перьев. — Вы трудитесь на благо самого знания. Ради сохранения накопленной мудрости я собираю здесь всевозможные истины, ибо то, что я изведал однажды, не должно забыться никогда. Мы обязаны сберечь информацию для грядущих поколений, ибо в ней кроется надежда на светлое будущее для всего человечества.

Примарх вел Азека все дальше по лабиринту столов, дотрагиваясь до лежащих на них пергаментов. Там, где его пальцы касались чистых листов, растекались строчки воплощенного знания и просвещения. Но никто из писцов не поднимал глаз от своей работы, что неожиданно и глубоко обрадовало Аримана.

— Будущее? — переспросил он. — Наш легион на краю гибели. Если вы не поможете мне спасти Тысячу Сынов, мы не увидим грядущего!

Вскипев от раздражения, он смахнул с ближайшего стола кипу пергаментов. Страницы рассыпались по мраморному полу.

— С ведением хроник можно подождать до окончания войны между Императором и Хорусом! Тогда у всех остальных будет достаточно времени, чтобы отстроить разрушенное и заново изучить утраченное!

— Остальных, говоришь? — Магнус щелкнул пальцами, и разлетевшиеся листы вернулись на место. — И кому же среди моих братьев или граждан Империума ты доверишь столь судьбоносный труд? Льву? Да, в душе он ученый, но слишком любит тайны. Он начнет делиться знанием выборочно, оставляя важнейшие сведения в секрете от простых людей. Робаут? Слишком консервативен, чтобы признать пользу неограниченной свободы познания. Ни Рогал, ни Джагатай, ни Корвус не разделяют моих идей. Вулкан слишком прочно врос в землю и камень, чтобы поднять взор к звездам. Прежде я дал бы шанс Сангвинию, однако ныне он ступает по дороге, что ведет к кровопролитию и безумию.

— Вы перечислили только наших врагов, — указал Азек. — Тех, кто желает уничтожить нас.

— К сожалению, да. — Циклоп остановился рядом с одним из переписчиков. — Хорус вступил в союз с заблудшими и сломленными братьями. Разве подобных существ интересует познание?

Ариман безмолвно наблюдал за тем, как перо писца мечется по странице, выводя пугающе знакомые фразы. Он сам много лет посвятил изучению этих текстов, что хранила висевшая на поясе Алого Короля книга.

— Кто эти создания? — спросил воин. — Что они пишут?

— Незабытые осколки моей сути, — объяснил Магнус. — Каждая часть меня вспоминает здесь книги и послания, прочтенные мною на Просперо. Все, что я увидел и изучил, по-прежнему остается со мной. Сведения нужно записать до того, как сядет солнце и забудется все, что составляет меня.

— Нет, — буркнул Азек, заметив, что писец поднимает взгляд. — Я не хочу видеть его.

— Ты должен, ибо примириться с нашей бедой для тебя важнее, чем для прочих моих сынов.

Легионер покачал головой:

— Нет.

— Смотри, — приказал Циклоп, и Ариман повиновался.

Откинув капюшон, переписчик открыл свое лицо, во всем схожее с лицом Магнуса Красного, но опустошенное и исхудалое, лишенное жизненных сил. Создание в обличье отца Азека бездумно воззрилось на воина единственным немигающим глазом. С трудом оторвав взгляд от чудовищного призрака-двойника, Ариман увидел, что и остальные существа в зале сбросили маскировку. За столами сидели ипостаси расколотой души Алого Короля.

От картины разбитой на куски сути примарха, когда-то прекрасной и божественной, у Азека разрывались сердца.

— Мне нужно вспомнить все, — произнес Магнус. В его голосе отдавалась усталость, укоренившаяся в глубине души. С каждым вздохом она звучала все громче. — Пока я еще жив.


Тишина.

Обычно атенейцы не испытывали ничего подобного. На любого телепата каждую секунду каждого дня обрушивалась какофония блуждающих мыслей. Величайшим адептам удавалось вычленять из подобного месива значимые отрывки, не сходя при этом с ума — по крайней мере, окончательно.

Тут, в кристаллическом лесу, царило нечто очень близкое к безмолвию. Именно поэтому Санахт возвел здесь свою башню, грациозный шпиль с рифлеными стенами из жемчуга и слоновой кости, похожий на рог нарвала.

На вершине цитадели плясал синий огонь, и среди блистающих деревьев у ее основания резвились тени. Тонкие стволы из лучистого стекла качались на певчих ветрах, мелодично бренчавших прозрачными ветвями. Среди сучков прыгали хихикающие искорки ignis fatuus[49] — безмозглой мелочи, пси-отголоски которой жужжали в сознании атенейца.

— Ты серьезно надеешься спрятаться от меня? — выкрикнул Санахт.

Мечущиеся духи разнесли его слова по лесу, но ответа не последовало. Впрочем, мечник его и не ждал.

Люций был слишком хитер, чтобы попасться на столь очевидную уловку.

— Твои мысли выдают тебя, мечник, — продолжил атенеец. — Я слышу, они ревут в твоем черепе. Как ты выносишь такой шум?

Легко ступая между деревьев, Санахт держал мечи у бедер остриями вниз. За парными клинками, черным и белым, тянулись светящиеся полосы разрядов. Заросли расступались перед воином, облегчая ему путь, тогда как перед его добычей ветви смыкались.

Перемещаясь, атенеец сохранял идеальное равновесие и бдительно выискивал в лесу подозрительные мелочи. Он пристально глядел вперед, но и боковым зрением мог уловить любое движение.

В прошлой дуэли мечников победу одержал Люций. Способность Санахта читать мысли оказалась бесполезной против нечеловеческого проворства его оппонента. Ариман вмешался в поединок, не позволив отпрыску Фулгрима убить атенейца, но спор их клинков остался неразрешенным.

Возможно, он закончится сегодня?

По зарослям прошуршала волна веселья. Раздался злорадный смех. Кто это — Люций или какой-нибудь своенравный дух? Медленно поворачиваясь вокруг своей оси, Санахт неторопливо поднял клинки и направил свое восприятие в глубину леса.

«Вон там. Впереди и слева».

Зазубренный шип стремления отнять жизнь. Сознание, настолько приспособленное к убийствам, что само превратилось в клинок. Люций мастерски истреблял врагов, но при этом излучал колоссальное высокомерие, замешанное на эгоизме, нарциссизме и любви к смерти.

— Попался, — прошептал атенеец.

Он задышал реже, повел плечами и мысленно поднялся в третье Исчисление. Некоторые легионеры выбирали для схваток восьмое, однако Санахт предпочитал ясность, даруемую нижними ментальными уровнями. Окружающий мир тут же стал болезненно контрастным, каждая его деталь — до крайности четкой и реальной.

Атенеец оценил иронию происходящего.

Тонкие, как волос, ветви превратились в смертоносные моноволокна из крошечных твердых фракталов — перекрывающихся геометрических плоскостей. Легионер увидел, что каждый его выдох приводит к бесконечно сложным изменениям в микроклимате этого участка леса. Пылинки, кружащие в лучах света под деревьями, потащили за собой кометные хвосты вытесненных фотонов.

— Я и не прячусь от тебя, — донеслось из зарослей.

Казалось, голос звучит сразу со всех направлений, из ниоткуда. Приняв боевую стойку, Санахт продолжил идти вперед. Разворачиваясь на пятках, он выискивал среди деревьев признаки присутствия мечника — всё, что могло указать ему местоположение Люция.

— Я хочу, чтобы ты нашел меня.

— Тогда покажись, и покончим с этим, — отозвался атенеец.

— Показаться? — Люций рассмеялся. — У меня предложение получше. Ты хотел заглянуть мне в голову, так давай же!

Его кошмарные мысли врезались в разум Санахта, сминая и раздирая его образами раскаленных ножей, острых крючьев и изуродованной плоти. Перед глазами атенейца пронеслась кавалькада извращений, маскирующихся под чувственную страсть. За ней последовали гротескные, ободранные до костей твари — злобные чудища, что уродовали сами себя и наслаждались новым обличьем. Их сопровождали картины адских ужасов, которые прежде считались омерзительными, но теперь виделись приятным разнообразием на фоне унылого бытия.

…женщина со скрытыми шрамами…

…осколок стекла, полосующий лицо мечника…

…освежеванные создания, упивающиеся своими муками…

…изумрудно светящиеся призраки из обреченного мира чужаков…

…воин на крыльях ворона, вонзающий клинки в его тело…

Боль, принесенная последним видением, заставила Санахта рухнуть на колени. Два копья невыносимого жара, миновав ключицы, вошли ему в грудную полость.

— Как ты выжил? — прохрипел атенеец. — Мечи Ворона должны были прикончить тебя!

Поднявшись в Исчислениях, он закрылся от тошнотворных прикосновений искаженного рассудка Люция.

— Я затем и пришел сюда, чтобы разобраться!

Выпрыгнув из яркой дымки за спиной Санахта, отпрыск Фулгрима взмахнул серебристым мечом по дуге. Обезглавливающий удар.

Надменный и претенциозный.

Увернувшись, атенеец вскинул парные клинки, поймал ими, словно лезвиями ножниц, меч неприятеля и крутанул его в сторону. Отскочив вбок, Люций удержал оружие и уклонился от ответного выпада.

— Отлично, — похвалил Санахт. — Ты почти достал меня.

— Тебе понравилось увиденное? — спросил тот, отшатываясь. Соперники закружили среди деревьев.

— Весьма… поучительное зрелище. Что произошло с твоим легионом? Я насмотрелся такого…

— Долгая история. — Испещренное шрамами лицо легионера подергивалось в свете деревьев.

— Ты ведь сам порезал себя, верно?

— Да, — признал Люций, выписывая мечом восьмерки. — В тот момент это показалось мне хорошей идеей.

— Почему?

— Поверишь, если я отвечу, что из-за женщины?

— Той художницы?

— Верно.

— Потом ты убил ее?

— Ты же видел мое прошлое, так что найди ответ сам.

Чужое скверное воспоминание всплыло в сознании Санахта, и он тряхнул головой.

— Тебе не пришлось: она уже готова была покончить с собой.

— Что тут скажешь? Вот так я действую на…

Атенеец не дал ему договорить. Он бросился вперед, направляя Шакала к шее Люция. Тот шагнул в сторону и заблокировал черный кристаллический клинок. Крутнувшись на пятке, Санахт с треском впечатал локоть в скулу противника.

Сын Фулгрима пошатнулся; не давая ему опомниться, атенеец отбил меч соперника вбок и с размаху ударил его в лицо крестовиной своего оружия. Раздался хруст костей.

Отпрыгнув назад, Люций обильно сплюнул кровью и, ухмыльнувшись, облизнул заостренные зубы раздвоенным языком. Но атенеец еще не закончил. Он не собирался обмениваться солдатскими подначками между выпадами — только не сейчас. Развивая успех, Санахт проник в рассудок неприятеля, стер грязь осознанных мыслей и изучил низкоуровневые рефлексы, управляющие телом неприятеля.

Когда они скрестили клинки в прошлый раз, атенеец недооценил соперника. Больше такого не повторится.

Люций отступал — проворство и самоконтроль не помогали ему справиться с отточенным натиском Санахта, который дополнял свое мастерство фехтования псайкерскими навыками. Пока еще сын Фениксийца отражал выпады темного и светлого мечей, но вечно так продолжаться не могло.

Закончилось все очень быстро.

Шакал вонзился Люцию в бок. Тут же Санахт подсек противника ногой под колено, и легионер Третьего рухнул навзничь, не успев сгруппироваться. В следующий миг атенеец навалился на соперника, прижал его правую руку одним наколенником и надавил другим ему на шею.

Санахт поднес клинок к горлу Люция так близко, что силовое поле обожгло кожу.

— Говорил же, что одолею тебя.

— Если ты тоже умрешь, это засчитают как победу? — уточнил отпрыск Фулгрима.

Опустив взгляд, атенеец увидел, что острие серебристого меча упирается ему в самый тонкий участок доспеха, чуть ниже ребер. Стоило Люцию нанести удар, и клинок вышел бы из глотки, пробив по пути сердца и легкие.

— Ну что, Санахт, погибнем вместе? — спросил легионер Детей Императора, давя на рукоять меча. — Однажды я уже умер, но вернулся обратно. Повезет ли тебе так же?

Атенеец выпрямился, прокрутил клинки и убрал их в ножны. Вскочив на ноги, Люций потер опаленную кожу на шее.

— Итак, один-один, — заключил он.

Санахт не ответил. Он смотрел ввысь, где с расколотого неба спускались сквозь облака три исполина, похожие на готические соборы. Их серповидные носы окутывало варп-свечение, а сигилы, вырезанные на бронированных бортах, пылали эфирным огнем.

— «Фотеп», — произнес атенеец, едва осмеливаясь верить своим глазам. — «Анхтауи» и «Киммерия»…

— Знакомцы твои? — поинтересовался Люций.

— «Фотеп» был флагманом Алого Короля, — пояснил Санахт. — Его отослали с Просперо перед нападением Волков.

К трем боевым баржам присоединялись все новые корабли: ударные крейсеры, фрегаты, эсминцы, целые стаи «Грозовых птиц» с красными корпусами и вставками оттенка слоновой кости — геральдическими цветами Тысячи Сынов.

— Потерянные флоты вернулись, — заключил атенеец.


Магнус и Амон наблюдали за снижением легионной армады с балкона мастерской советника у вершины его механической пирамиды. Десятки звездолетов с полнокровными боевыми ротами Пятнадцатого прорывались через грозовые тучи, уверенно держа курс на Обсидиановую Башню.

— Никогда не думал, что увижу нечто столь прекрасное, — сказал Амон.

— Я тоже, друг мой, — отозвался Циклоп. — Я тоже. Советник вопросительно посмотрел на примарха.

— Разве не вы призвали их?

— Нет. Я здесь ни при чем.

— Тогда как они оказались здесь?

Алый Король не ответил. К удивлению Амона, он отвернулся от кораблей и ушел в мастерскую. Немного задержавшись на балконе, советник пересчитал боевые космолеты и прикинул, сколько космодесантников вернулись к собратьям.

Как минимум три тысячи. Возможно, даже пять.

Оторвав глаза от славной картины возрожденного флота легиона, Амон последовал за Магнусом.

Хотя покои советника состояли из эфирного вещества, измененного псионическими силами, все в них было не менее реальным, чем любой объект материального мира. Для каждого чувства здесь имелся стимул, пробуждающий воспоминания: текстура латунных поверхностей, тиканье за отформованными медными панелями, запахи и вкусы алхимических составов.

С наклонных стен свисали чародейские гороскопы, соседствующие с переполненными книжными полками, печатными астрономическими таблицами и противоречивыми схемами наблюдений за девятью солнцами. На верстаках в беспорядке валялись сломанные астролябии, экваториумы[50] и чудовищно сложные астрариумы[51]. На деревянных досках с резными символами прорицания лежали рядами целые уродливые скелеты и отдельные гадальные кости.

Посреди мастерской покоилась плоская овальная глыба, вырезанная из кристаллов Отражающих пещер. Черный участок шпинели в ее центре казался расширенным зрачком.

— Потоки варпа все так же настроены против тебя? — спросил Циклоп.

Стоя на коленях перед сакральным камнем, примарх неотрывно смотрел в его глубины.

— Да, мой господин, Великий Океан по-прежнему благоволит Пирридам, — подтвердил Амон, развернув свиток с чертежами небесных течений, напоминающий карту древних мореходов. — Но силы Корвидов еще вернутся.

— Я тоже ожидаю этого, — согласился Магнус.

Он поднялся и зашагал по мастерской, иногда останавливаясь, чтобы изучить тот или иной разбитый инструмент прозревания. Заметив какой-то хрустальный шар, Алый Король с ухмылкой поднял вещицу, сдул с нее пыль и потер ладонью.

— Мой господин?..

— Что? — Магнус положил прозрачную сферу на место.

— Вернулись только три из отосланных вами флагманов.

— Да, я видел. — Циклоп подошел к скелету существа, порожденного необъяснимой эволюцией. — С ними нет «Наследника Просперо».

— Вы знаете, где он?

— Призраки Тизки утверждают, что больше мы не увидим его. Говорят, что кораблю суждено погибнуть в мире Самовластной Королевы.

— Не слышал о такой планете.

— Я тоже. — Отодвинув костяк, Алый Король поднял проволочную модель планетной системы. — Тебя это удивляет?

— В любой иной ситуации я поразился бы, — признал Амон. — Сейчас, зная, какую тяжкую рану нанес вам Русс, я не удивлен, но напуган тем, что из этого следует.

— Для меня?

— Для всех нас. — Легионер взял с полки из черного ясеня толстую конторскую книгу. — Именно поэтому я просил вас прийти сюда.

Смахнув с ближайшего верстака расколотые линзы и хрустальные лупы, советник положил на него гроссбух. Подойдя к Амону, примарх взглянул на бесконечные столбики цифр и зашифрованных слов.

— Это «Liber Prospero»? — уточнил Магнус.

— Да, указатель всех знаний, спасенных нами с Просперо. И всех сведений, которые, как я верю, нам удастся спасти.

— Зачем ты показываешь мне каталог? — спросил Алый Король.

— Даже если мы вернем каждую мелочь, перечисленную в нем, то обретем лишь толику накопленной нами мудрости. — Воин поднял глаза. — Но вы и так это сознавали, верно?

Вздохнув, примарх закрыл «Liber Prospero».

— Разумеется, сознавал.

Амон вернулся к Алтарю Корвидов и обошел вокруг камня, держа ладонь на включении темной шпинели в его центре. Над поверхностью возникло изображение колоссального строения из переливающегося стекла, хрома и стали, настолько реалистичное, что к нему хотелось прикоснуться.

— Пирамида Фотепа, — сказал Циклоп.

На ее мерцающих скатах играли солнечные лучи, и стекло казалось янтарным, как в часы заката на Просперо. Когда по зеркальным граням скользнули тени облаков, легионер увидел в отражении чудесные здания Тизки из мрамора и золота.

Сейчас та же самая пирамида — ее ржавеющий стальной каркас — оседала и рассыпалась в пустошах, заселенная призраками и грустными воспоминаниями о погибшей родине.

Советника пронзила боль потери, какой он не испытывал с момента прибытия на эту жуткую планету. До сих пор Амон занимался восстановлением библиотек, что помогало ему справляться с горем.

— Я помню, как ее возводили, — сказал воин, и в мастерской зазвучали крики морских птиц, а диаграммы на стенах затрепетали, потревоженные теплым сирокко. — Вы, мой господин, могли бы сотворить пирамиду за одну ночь, но, как обожает говорить Азек, полезно бывает поработать руками.

Магнус обошел мираж по кругу. Фокус изображения сместился к фундаменту, где исполинские наклонные балки из посеребренного адамантия скреплялись огромными болтами и стальными скобами.

Корвид поднял фантомную пирамиду над камнем, поворачивая ее изящными движениями пальцев.

— При постройке любого огромного и сложного объекта тщательнее всего следует вычислять расположение и фиксацию опор в его основании. Допустимый предел погрешности здесь минимален. Любая неточность на данном этапе — например, отверстие, просверленное в паре миллиметров от нужной точки, или угол схождения, определенный с ошибкой в долю градуса, — приведет к серьезнейшим проблемам.

Легионер перенес точку обзора вверх по зданию, туда, где поперечные распорки нивелировали компрессионное воздействие основных элементов конструкции.

— Пятьюстами метрами выше эти незначительные огрехи превратятся в двадцатиметровые расхождения. Порой мы игнорируем или не замечаем крошечные возмущения, считаем мелкие изъяны несущественными… Но все они имеют далеко идущие последствия. «Как вверху, так и внизу».

— С пирамидой Фотепа ничего подобного не произошло, — указал Циклоп. — Она была идеальна.

— Да, была, — согласился Амон. По его жесту изображение сложилось внутрь себя и исчезло.

— Тогда к чему твои рассуждения?

— Я знаю, что с вами происходит, — ответил советник. — Мне известно, что вы умираете.

Глава 5: Спаситель. Переписывание кода Завеса скорби

За время отсутствия Аримана его башня из эфирного вещества изменила свою форму. Изначально Азек создал витой белокаменный рог, но оставленная без присмотра цитадель превратилась в уродливое напластование невозможных многогранников.

Внутри нее возник запутанный лабиринт с бесконечными переходами, ведущими в пустоту дверями и неисчислимыми фрактальными залами, которые гнездились один в другом, нарушая все законы перспективы.

Ариман медленно ходил по кругу в самом верхнем помещении твердыни, атамом с черным клинком вычерчивая на стенах символ Тутмоса. Если ему удастся совершить чудо, пусть оно пока что останется тайной.

С плеч корвида ниспадал вороновый плащ его братства; помимо него, Азек использовал в ритуале все накопленные им артефакты прорицания: алую рясу, вытканную ийялаво[52], матерями-оракулами; агат из Отражающих пещер; деревянное око, вырезанное из корпуса левантийского барка, и восковую печать с текстом из «Mirabilis Liber»[53].

Отполированный базальтовый пол прорезали девять концентрических кругов. Хатхор Маат и Санахт, облаченные в одеяния своих братств и скрывавшие лица под капюшонами, передвигались по этим бороздам в противоположных друг другу направлениях и от внешних колец к внутренним. Они засыпали в углубления порошок «адского камня».

В центре защитных кругов стоял заиндевелый стазис-контейнер. Помещенный туда Собек не изменился с тех пор, как Ариман последний раз видел его на «Торкветуме». Искаженное ужасом, замороженное чарами павонидов, лицо практика застыло, могучей технологией принужденное замереть в бесконечном мгновении.

Возле откидной дверцы в боку контейнера стоял на коленях апотекарий Пентху, только что закончивший лечить Менкауру. Изолированные кабели соединяли его нартециум с внутренними системами устройства.

— Готово. — Санахт отряхнул руки от последних крупинок порошка. Все девять окружностей, озаренные пламенем парящих над полом хрустальных кадил, сверкали подобно алмазной пыли.

— Ты уверен? — уточнил Азек, убрав атам в ножны.

— Это же простой защитный круг, — ответил атенеец.

— Ошибки здесь недопустимы.

— Сказал адепт, который нарушил собственный защитный круг, — вмешался Хатхор Маат. — Помнишь, как легко Астенну спровоцировал тебя?

Ариман кивнул, признавая правоту собрата. В прошлом Азек действительно совершил глупый промах, недооценив воина, искаженного перерождением плоти.

— Больше такого не повторится.

— Надеюсь, — отозвался павонид. — Иначе я велю Санахту всадить тебе в брюхо пару его прелестных мечей.

Пропустив угрозу мимо ушей, Ариман повернулся к Пентху.

— Апотекарий?

Тот щелкнул последним рычажком и кивнул, увидев, что ряды гемм-индикаторов сменили цвет с зеленого на янтарный.

— Все готово. — Выпрямившись, он обернулся к Азе-ку. — Встроенный медицинский модуль заработает сразу же после отключения поля, но имей в виду, что я не одобряю твой план.

— То есть ты не хочешь участвовать?

— Напротив. Если тебе не удастся остановить деградацию Собека, я подарю ему легкую смерть, избавив от гибели в огне Пирридов.

— Я одобряю твои намерения, но до такого не дойдет, — заверил его Ариман.

Хмыкнув, Пентху все равно вытащил из кобуры болт-пистолет.

— Санахт, Хатхор Маат, вы готовы? — спросил Азек.

— Да, — подтвердил мечник, вставая прямо перед контейнером.

— Пора начинать, — бросил павонид. Заняв позицию слева от Санахта, он повел плечами, как будто готовился к бою.

Ариман остановился справа от атенейца. Мыслительный процесс корвида стал более плавным и абстрактным: он старался покинуть то-что-есть и воспринять то-что-будет.

— Вы оба, переместите разум во второе Исчисление, — скомандовал мечник. Дымка варп-энергии заволокла ему глаза, заструилась изо рта.

— Не третье? — переспросил Азек.

— Нет, во втором мы сможем почти мгновенно обмениваться мыслями. Я так понимаю, что действовать нужно быстро, да?

— Совершенно верно, — согласился Ариман. — Скорость жизненно важна. Хатхор Маат, ты должен немедленно следовать полученным от меня образам.

— Показывай дорогу, и я проведу Собека к нам.

Все три псайкера наполнили свои тела мощью Великого Океана, и серебристые круги на полу задрожали, словно оказались под водой.

— Апотекарий, выключай стазис-поле, — скомандовал Азек.

Пентху нажал несколько генокодированных рун на боку контейнера, и темпоральный пузырь исчез. В зал вырвался воздух с «Торкветума» — последний выдох практика. Хатхор Маат заворчал от напряжения: теперь сдерживать гиперэволюцию пациента приходилось ему.

Собек резко открыл глаза, полные страха.

— Ариман! — крикнул практик. — Оно здесь. Останови…

По полу раскинулись узоры голубой изморози. Резные сигилы на стенах вспыхнули, не позволяя энергии Хатхора Маата выйти наружу.

— Быстрее, — выдавил адепт Павонидов сквозь сжатые зубы.

— Начали, — велел Азек. — Объединяемся.

Санахт положил ладони на плечи соратникам, став проводником между корвидом-прорицателем и павонидом-биомантом. Ариман втянул воздух, пропитанный холодной мощью атенейца; она напоминала острый, как бритва, стальной клинок в ножнах изо льда. По стенам заскользили тени потусторонних созданий, ощутивших нарастание чародейской силы. Пока что символ Тутмоса мешал им проникнуть в зал, но вечно он не продержится.

— Скорее открывайте сознание, — произнес Санахт голосом, похожим на журчание чистой воды, текущей по сглаженному временем камню. — Я — ключ и врата, конец и начало, извилистый путь двух умов к единению.

Азек ощутил, как неописуемо сложные рассудки братьев сливаются с его разумом. К превосходно упорядоченному сознанию атенейца присоединились вечно меняющиеся запутанные образы — мысли Хатхора Маата. Готовясь к схватке с перерождением плоти, адепт Павонидов уже высвободил свой непостоянный, многогранный ум.

— Мы едины, — промолвил мечник.


Ариману показалось, что он прыгнул с прибрежного утеса.

Когда Псайкеры покидали настоящее, устремляя восприятие в будущее, они без всякой уверенности в успехе погружались в бескрайнее море, привязанные к реальности лишь тончайшей нитью.

Очень легко было унестись прочь от знакомых берегов на стремительных волнах Великого Океана, который завлекал образами возможного грядущего, настолько далекими, что пловцы срывались с якорей, закрепленных в «сейчас».

И освобожденные разумы уже не возвращались в тела.

Переместив свой рассудок в плоть Собека, корвид почувствовал, что организм практика надрывается, пытаясь разорвать оковы мощи, наложенные Хатхором Маатом. Тело самого Азека отозвалось этим усилиям, тоже возжелав избавиться от косного постоянства. Ариман свирепо подавил стремление к переменам внутри себя и начал изучать миллиарды вариантов будущего, порожденного генетической анархией в клетках пациента. Каждый возможный исход разветвлялся на миллионы последующих вероятностей, число которых ежесекундно возрастало в геометрической прогрессии.

В некоторых случаях практик раздувался от опухолей, и его пропитанная варпом бесформенная плоть расступалась под натиском новых конечностей. Иногда тело Собека принимало обличье какого-то существа — крылатого, странным образом похожего на птицу и рептилию одновременно. При этом оно всякий раз слегка видоизменяясь.

С каждым ударом сердца Азек отметал десятки путей в грядущее, установив, что они ведут к смерти пациента, и переводил мысленный взор на соседние ответвления. В его разуме мелькали сотни потенциальных исходов, но любой из них распадался на невообразимо кошмарные картины вздувшихся вен, лопающихся органов и плоти, пересоздающей себя во все более чудовищных формах.

Ариман смутно осознал, что обливается потом. Даже величайшие адепты его братства с огромным трудом находили единственно верный вариант судьбы среди потенциально бесконечного множества уделов. Однако Азек провел немало экспериментов с тех пор, как попал на эту планету, и, пусть ему не удалось обнаружить средство от проклятия, ценой больших жертв он точно установил границы выносливости постчеловеческого организма. Теперь корвид сразу отбрасывал гибельные для Собека исходы и изучал лишь те, что дарили крошечную искорку надежды. Братья Аримана проливали кровь и умирали во время опытов, но легионер извлек уроки из их страданий; возможно, обретенная мудрость поможет ему спасти практика.

Если же получится исцелить его, получится исцелить всех.

+Дай мне подходящий образ,+ передал Хатхор Маат.

+Пока ничего нет,+ ответил Азек.

Будущее ветвилось и разделялось быстрее, чем воин успевал анализировать его. Он просматривал все больше вариантов, хотя и понимал, что их слишком много.

+Должно же найтись хоть что-то!+

+Каждое увиденное мною изменение убивает его.+

+Я больше не могу сдерживать болезнь!+ отправил павонид. +Просто отыщи лучшее из того, что есть.+

+Мельчайшая промашка приведет к непредсказуемо чудовищным последствиям.+

+Он все равно умрет! Выбирай уже, чтоб тебя!+

Ариман собрался с силами, готовясь принять непростое решение. Он уже отбросил миллионы вероятных сценариев, но все равно оставалось еще поразительно много возможных исходов. Не видя другого пути, Азек рассчитал генетическую конфигурацию, которая давала пациенту наибольшие шансы на выживание, и отправил ее образ Хатхору Маату.

+Вижу!+ сообщил тот.

Поток направляемой павонидом биомантической энергии излился на самые глубинные уровни организма Собека, разбивая клетки и составляющие элементы самой сути легионера.

Практик, терзаемый мучительной болью, забился в фиксаторах внутри контейнера. Направляемая Хатхором мощь изменяла его тело, разрывала в клочья и перестраивала с фундаментальных слоев. Ощутив раздирающее душу страдание воина, Азек сбросил его в бездонную пропасть подсознания.

Он не смог бы перенести то, что сейчас испытывал Собек.

+Прекратите!+ мысленно закричал апотекарий. +Вы убиваете его!+

+Мы его спасаем!+ прорычал Маат.

+Ариман, останови его!+ потребовал Пентху.

+Нет. Мы пойдем до конца,+ отрезал корвид.

Судьба уже изменялась в соответствии с его предвидением. Вслед за глубинными сдвигами в организме практика по телу самого Азека прокатывались отголоски боли.

+С меня хватит,+ отправил апотекарий, поднося болт-пистолет к виску Собека.

Ариман выбросил руку вперед, и оружие мгновенно развалилось на составные части. Снаряды, затвор, магазин, приклад, ствол и спусковая скоба с лязгом рассыпались по базальтовому полу.

+Мы пойдем до конца,+ повторил корвид.

+Будь проклята твоя гордыня, Азек!+

Тот оставил вспышку Пентху без внимания. Ариман не имел права отвлекаться: всякий раз, когда Хатхор Маат вносил новое изменение, варианты будущего разветвлялись вновь. Заметив, что в их сплетении резко уменьшилось число сценариев, завершающихся жуткой смертью практика, Азек воспрянул духом.

+Получается!+ крикнул он.

Собек мучительно взвыл и забился в адских конвульсиях. Медицинский модуль контейнера издал пронзительные сигналы тревоги, на всех его экранах вспыхнули символы биологической опасности.

+Продолжаем!+ отозвался павонид, разум которого словно бы стонал от напряжения — Хатхор Маат переписывал сотворенный Императором код жизни. Упиваясь мощью своего дара, адепт преобразовывал пациента, обрубая все аномальные ветви противоестественной эволюции.

Человечество уже многие тысячи лет управляло развитием нижестоящих форм жизни, но никогда не получало мгновенных результатов. Благодаря искусственной селекции люди с незапамятных времен одомашнивали растения и диких животных, но пересоздание Собека, несомненно, было величайшим достижением в области генетики.

Удел практика с каждой секундой становился все очевиднее. Ариман трудился на пределе возможностей, и у Санахта дрожали руки от усилий по поддержанию телепатического моста. Хатхор внутренне ликовал, зная, что первым в истории совершает столь восхитительное деяние.

Павониды обладали чудесным даром биомантии, но польза от ее применения часто оказывалась преходящей. Жизнь по природе своей стремилась поддерживать устоявшиеся формы и функции. Обычно она сопротивлялась навязываемым изменениям, но сейчас… сейчас Маат необратимо перестраивал самую сложную из существующих биологических структур — генетический код, написанный Повелителем Человечества.

Кто, кроме Тысячи Сынов, дерзал вмешиваться в устройство Его творений?

Даже страдая от боли перерождения Собека, корвид ухмыльнулся.

После такого успеха Хатхор станет просто невыносимым.

Наконец Азек получил то, что искал со дня прибытия на Планету Чернокнижников, — средство обратить необратимое вспять. Судьба практика, освобожденная из-под ярма безудержных мутаций и кошмарных мучительных метаморфоз, вновь принадлежала только ему. Ответвления грядущего отмирали и осыпались подобно кусочкам сброшенного кокона.

+Готово,+ послал Ариман павониду.

Санахт уронил ладони на рукояти мечей и стиснул руки на эфесах, будто черпая из оружия силу.

Азек вздрогнул, ощутив, как распадается связь между ним и Маатом. Корвида охватило странное чувство, нечто среднее между облегчением и сожалением. Ему не хотелось без нужды задерживаться в своеобразно устроенном разуме Хатхора, однако в контакте с павонидом Ариман познал силу, способную преобразовывать жизнь и управлять ее развитием. Божественную мощь.

Она опьяняла и неприкрыто искушала. Неудивительно, что павониды все время перестраивали свои тела. Неудивительно, что все они были напыщенными фанфаронами.

Отрывисто усмехнувшись, изможденный Маат опустился на колени. В погоне за восхитительным свершением он едва не отдал всю жизненную энергию.

— Сработало! — хрипло, но радостно воскликнул он.

Азек кивнул и заморгал, избавляясь от чудовищных послеобразов — картин несбывшегося будущего, ужасов, каких он не видел даже в безднах Великого Океана или на планетах чужаков.

Собек безвольно висел внутри контейнера, опустив голову на грудь. Его бледная кожа лоснилась от маслянистого пота. Воин судорожно, сипло дышал, и жилы у него на шее вздувались, будто рассерженные змеи. Даже с расстояния в несколько шагов Ариман ощущал постчеловеческий жар, исходящий от практика.

— Апотекарий, Собек в порядке? — спросил корвид. — Он выживет?

Пентху на протяжении всей операции не отключал нартециум от медицинского модуля и сейчас быстро переводил взгляд с экрана на экран, впитывая огромные объемы данных.

— Все биометрические показатели опасно высоки, но, похоже, вы каким-то образом не прикончили его, — с неохотой признал апотекарий.

— Не прикончили его? — повторил Хатхор Маат. — Трон, мы спасли его! Ни одному апотекарию на свете не повторить того, что сделали мы!

— Еще неясно, что именно вы сделали, — заметил Пентху.

— Ты бы предпочел, чтобы он умер?

— Я бы не стал так рисковать чужой жизнью! — огрызнулся медик. — Особенно если истинная цена успеха неизвестна.

— Значит, ты трус.

— Довольно, — вмешался Азек. — Сойдемся на том, что мы добились желаемого результата. Теперь нужно…

Собек вскинул голову.

— Все… прах… — произнес он.

Последние сигилы на стенах вспыхнули и обратились вихрем эфирного пламени. Могучие волны Великого Океана хлынули в зал со злостью ревнивца, явившегося забрать то, что принадлежит ему.

Глаза практика вылезли из орбит, рот неимоверно широко растянулся под треск лопающихся хрящей и сухожилий. Выдох рванулся из глотки Собека с ревом раскаленного дуновения плавильной печи.

Ариман развернул Хатхора Маата к себе.

— Что происходит?

— Я ничего не делал! — рявкнул павонид, отстраняясь.

В глазницах практика блеснул вишнево-алый свет, и его плоть запылала таким жаром, что Пентху пришлось отступить. Пока Собек бился в конвульсиях, сотрясая контейнер, его лицо обугливалось изнутри; легионер жалобно вопил, претерпевая невозможные страдания. Кости срастались вместе или ломались от жара, следуя плану нового жуткого преображения. Огонь, горящий в глазах несчастного, достиг ослепительной яркости.

Воин испустил последний пронзительный стон — крик, что разнесся по всей Планете Чернокнижников.

В зале воцарилась тишина, нарушаемая только тихим шелестом, с каким песок пересыпается в часах.

Подняв взгляд, Азек познал отчаяние.

Собек исчез. Остался лишь доспех, разбитый и расколотый силами, которые уничтожили его хозяина. Из трещин в броне струился прах настолько мелкий, что ни в одном крематории не смогли бы так тщательно сжечь человеческое тело.

Когда все содержимое лат высыпалось, вокруг сабатонов образовались серые наносы. Своенравные ветра разметали их, и духовное присутствие Собека в этом мире утихло, будто виноватый шепот.

— Не понимаю… — проговорил Ариман.

— Что тут непонятного? — бросил Пентху. — Вы убили его.

— Нет, у него была иная судьба, — возразил Азек, не желая признавать поражение. — Я бы прозрел подобное, но видел только преобразование плоти Собека и то, как он возвращается к нам.

Ариман почувствовал, что в башне возник кто-то могущественный, за мгновение до того, как гость заговорил.

— Тебя обманули, сын мой, — сказал Магнус.

Он внезапно возник среди легионеров — Алый Король во всем блеске своей мудрости, в сиянии золотых одеяний, в пернатом плаще. Красная кожа, пронзительный взгляд… и то же одеяние, в котором он встретил сожжение Просперо.

Азек понимал, что должен рухнуть на колени, пасть ниц перед отцом и молить о прощении, но остался на ногах. Разве самоуничижение поможет избежать гнева примарха? Успех оправдал бы поступок воина, но неудача обрекла его на гибель так же неотвратимо, как и Собека.

— Мой господин, — произнес Ариман.

— Ты ослушался меня, Азек.

— Господин, нам почти удалось. Мы едва…

— Молчать! — взревел Магнус, и ураган его ярости обрушил стены цитадели. Небо до горизонта заполнили грозовые тучи, небесные воплощения неистовства Алого Короля. — За измену я должен казнить тебя на месте!

— Если я совершил предательство, пытаясь спасти жизни моих братьев, обреченных вами на смерть, то вы вольны называть меня изменником, — отважно парировал Ариман, сознавая, что ему нечего терять. — Поступайте со мной, как вам угодно.

Корвид ощутил, как его окружает безграничная мощь примарха — мощь, способная в мгновение ока раздавить легионера и вышвырнуть из бытия.

— Азек, ты еще поплатишься за гибель Собека, — пообещал Циклоп, — но сейчас Амон нуждается в помощи твоего… кабала.

Уяснив, что сегодня он не умрет от руки отца, Ариман облегченно выдохнул. Убийственная сила Великого Океана схлынула, и воин кивнул.

— Как прикажете. Мы отправимся в Обсидиановую Башню.

— Нет, Амон не там.

— Тогда где же?

— Идите в руины Тизки, — велел Магнус. — К последним мгновениям рока Просперо.


«Громовой ястреб» приземлился на засыпанное черным пеплом кладбище.

Посадочные полозья взметнули костяную муку и пробудили шепотки, что дремали под ржавыми каркасами сгорбленных пирамид. Двигатели, выдыхая синее пламя из сопел, недовольно ворчали, упрямо стараясь поднять машину в воздух.

Транспортник не желал находиться здесь.

Как и Ариман, но у того не было выбора.

Неудача с Собеком лежала у него на душе тяжким грузом: воина мучила не столько смерть практика, сколько тот факт, что поражение настигло их уже после кажущейся победы над перерождением плоти.

«В чем он ошибся? Где следовало бы поступить иначе?»

Корвид уже много раз воспроизвел в уме мрачную картину превращения Собека в груды косного праха, но ответов так и не нашел. Во время ритуала Азек следовал всем указаниям «Книги Магнуса», применял каждую крупинку сведений, полученных в ходе опытов на мутировавших телах предыдущих жертв проклятия.

Очевидно, он что-то забыл или не учел какой-либо решающий фактор. Какая-то крошечная неточность в базовой подготовке критично повлияла на исход обряда.

Так или иначе, с анализом придется подождать.

Десантная аппарель неохотно опустилась, и в корабль ворвались жаркие, гонящие песок ветра. В сумеречном небе сражались молнии; Ариман почувствовал вкус озона и запах горелого металла, ощутил на языке сухой человеческий прах.

При виде разрушенной Тизки у легионера защемило в груди.

По истерзанной бурями пустоши, покрытой черной пылью, были разбросаны изъеденные ржой развалины — пирамиды братств, заброшенные руины, где обитали призраки воспоминаний о гибели города. После колдовского перемещения с Просперо их взаимное расположение изменилось. Раньше каждое исполинское здание находилось в собственном районе, но сейчас они сбились в кучу, словно решили умереть вместе.

Над всеми ними возвышалась пирамида Фотепа.

Даже разгромленная, она сохранила величие.

Обнаженный стальной каркас двухкилометровой высоты покорежился и смялся во время беспощадной переброски. Что примечательно, большая часть стекол уцелела, и теперь сверкающие прозрачные клинки, прикипевшие к скелету строения, отражали тошнотворные блики заточенного в здании света.

Кроме пирамид, после гибели Просперо здесь возникли и другие сооружения, но их уже замело грудами золы и стонущего пепла, из которых торчали лишь выветренные обломки мраморных колонн.

Азек представил себе прежнюю Тизку. Перед его мысленным взором возник залитый солнцем мегаполис из отполированного камня и стекла, просвещенный и преуспевающий город, населенный десятками тысяч образованных, здоровых и довольных жизнью людей. Ариману вспомнились продуктовые рынки на площади Оккулюм, где пахло свежей жареной дичью с горных склонов, медовыми чаями и всевозможными специями, вручную собранными в экваториальном поясе Просперо.

Образы прошлого потоком хлынули в сознание воина.

Вот он делится свежей выпечкой с Лемюэлем в «Войсане» на улице Тысячи Львов.

Разглядывает запыленные полки в лавке торговца старинными книгами в мьюзе Занони[54]; на каждой странице томов скрывается целая неведомая вселенная.

Медитирует в бескрайнем парке Фиоренто, глядя на отражение вечернего солнца в океане.

Помогает жителям Тизки развить латентные пси-способности, делясь с ними советами и добиваясь взаимного доверия. Возвышает людей, показывая им мир за пределами пяти земных чувств.

Все погибло. Все разрушено палачами с Фенриса.

— Похоже, сюда призвали не только нас, — заметил Менкаура. Прошагав по десантной аппарели, он встал рядом с Азеком.

Картины утраченной Тизки потускнели, и Ариман подавил скорбь, грозившую захлестнуть его. Кивнув, он оглядел продуваемые всеми ветрами участки между пирамидами. Только теперь воин заметил, что среди руин рассредоточена целая стая «Громовых ястребов» и «Грозовых птиц».

— Настоящий конклав, — сказал Азек. — Знаешь, для чего мы здесь?

— Нет. — Менкаура ответил не сразу, что обеспокоило Аримана. — Но ничего хорошего из возвращения в Тизку не выйдет. Именно тут погиб наш легион, однако мы не пытаемся забыть горе, а таскаем его на шее, словно жернов.

Доспех провидца блистал, как новый, и полученная им на «Торкветуме» рана затянулась, но Азек чувствовал, что Менкаура поддался глубокой меланхолии — смирился с уделом, которого прежде старался избежать любой ценой.

— Тогда зачем же мы прилетели? — спросил Толбек, закрепив шлем на горжете. Вместе с ним из корабля вышли Хатхор Маат и Санахт; в ауре павонида читалось раздражение, вызванное их общей неудачей.

— Алый Король приказывает, мы исполняем, — отозвался мечник. — Какие еще причины тебе нужны?

— Говоришь как истинно верующий, — бросил Хатхор. — Не устал от рабского поклонения примарху?

— А ты не устал от своих ребяческих выходок?

— Кстати, куда делся твой учитель фехтования — тот, со шрамами? — поинтересовался Маат. — Уже научил тебя всему, что можно?

— Люций мне не учитель, — огрызнулся Санахт. — Но, пожалуй, я передам ему, что ты усомнился в его мастерстве, и полюбуюсь, как он покромсает тебя на кусочки.

— Пусть попробует!

— Хватит препираться, — обратился к ним Менкаура. — В этих развалинах обитают фантомы, кормящиеся раздорами.

— Куда идти? — уточнил Толбек.

— Вон туда, — Ариман указал в сторону языка эфирного пламени, вспыхнувшего в полумраке у основания пирамиды Фотепа, и с огромной неохотой сошел на землю, зная, что ему придется ступать по костям павших братьев. Соратники последовали за ним в клубы черного пепла.

В шуме ветра, на грани восприятия, звучали захлебывающиеся голоса — едва слышное эхо криков, брани, прощаний и жалобного плача. Под ногами воинов хрустело стекло, повсюду в пыли и прахе лежали напоминания о кошмарной гибели их мира: обломки доспехов, забитое песком оружие, хопеши с искореженными клинками и волчьи лапы-талисманы. Злобные вихри сметали пепел с расколотых черепов, в пустых глазницах которых тлело пламя, а из провалов ртов доносились фантомные отголоски насмешливого шепота.

Глядя строго вперед, Ариман пробирался к путеводному огню сквозь облака пыли, по колено утопая в наносах праха. Где-то во тьме передвигались исполинские силуэты, и с каждым грохочущим шагом этих созданий земля содрогалась, как от удара молотом.

— Богомашины маршируют куда-то, — сказал Толбек.

— Желательно бы от нас, — произнес Азек.

— Смотрите, слева, — указал мечник.

Вокруг кулаков пиррида вспыхнуло пламя.

— Справа тоже, — сообщил он.

Ариман крепче сжал посох-хеку, разглядев за пеленой пыли сотни нечетких силуэтов Астартес. Клубы пепла скрывали воинов, но в их аурах отчетливо светилась настороженность.

Потом завеса отдернулась, и все сомнения исчезли.

Эти воины Тысячи Сынов составляли не единое подразделение, а несколько зловещих боевых банд разной численности. Они шагали под неведомыми гербами-тотемами и знаменами с символикой, каких не видели на Просперо.

Легионеры двигались к разбитому арочному проходу, который некогда вел в пирамиду Фотепа. У его свода, на высоте пяти метров над расколотой мраморной плитой, парил Амон. Ореол огня вокруг тела советника служил маяком для необычного воинства.

Под Амоном стояли Тайные Скарабеи в терминаторской броне; у всех девятерых правую линзу шлема рассекала напополам вертикальная борозда — знак верности Магнусу. Каждый из воинов держал в руках древко-вое оружие с пламенным клинком и открытую книгу, из которой читал составные заклинания призыва, разработанные им самим. Прежде эти космодесантники подчинялись Ариману, но теперь исполняли только распоряжения примарха.

— Когда наши братья в последний раз собирались в таком количестве? — спросил Хатхор Маат.

— Еще на Просперо, — ответил Азек. Расширив зону пси-восприятия, он ощутил неподалеку присутствие чего-то иного — и враждебного.

— На встречу родичей это не очень похоже, — заметил Толбек, и огонь вокруг его латных перчаток запылал жарче.

— Какая проницательность, — отозвался Менкаура.

— Ты слишком нарочито удивляешься.

— Толбек прав, — вмешался Ариман. — Сюда словно бы пришли для переговоров воюющие между собой короли, и мечи их наполовину обнажены.

Вновь прибывшие легионеры, по меньшей мере три сотни, выстроились дугой перед обвалившейся аркой. Их агрессивные ауры столкнулись, и от напряжения в эфире у Азека заныли зубы.

Подняв руки, Амон заставил стонущий ветер умолкнуть.

— Братья, я радуюсь всем сердцем, что столь многие из вас откликнулись на зов. — Величественный голос советника с легкостью перекрыл бормотание шепотков среди праха. — Поверьте, лишь тяжелейшая нужда вынудила нашего генетического отца призвать вас в этот жуткий склеп.

Бессмысленные банальности Амона не трогали Аримана: что-то иное тревожило его чувства.

Нечто знакомое и все же совершенно чуждое.

— Где Магнус? — крикнул один из военачальников, и Азек перевел взгляд с советника на того, кто перебил его.

Воин в терминаторском доспехе с замысловатой резьбой возглавлял отряд, располагавшийся в общем строю на позиции, которая оказалась бы наиболее выгодной в случае начала боевых действий. Больше того, размещение легионеров относительно друг друга значительно усиливало их псионические способности.

«Игнис, самопровозглашенный магистр Погибели».

— Где он? — повторил Игнис, не дождавшись ответа от Амона.

— Алый Король неустанно трудится ради спасения всего, что мы утратили в тот день, когда фенрисийские дикари предали наши великие библиотеки огню, — произнес советник. — Он не отрывался от сего занятия с тех пор, как мы прибыли на эту проклятую планету.

— Примарх вызвал нас сюда, — вмешался легионер по имени Мемуним, с грубой аурой, указывающей на его задиристость. Хотя он и носил титул хранителя печати Пятого дома Просперо, Ариман знал о нем только по историям с полей битв. — Пусть помучается в этом месте, как и мы.

Пламя Амона разгорелось ярче; Азек понял, что советник с огромнейшим трудом сдерживает гнев. Тайные Скарабеи, разделявшие чувства командира, взяли оружие наперевес.

— Мемуним, твой господин мучается так, что ты и представить себе не можешь, — сказал Амон. — Ты думаешь, он бежал с Просперо невредимым? Это не так. Леман Русс сокрушил его. Повелитель Волков раздробил душу Магнуса на мелкие осколки, и каждый из них умирает.

Как только воины прочли в ауре советника, что он говорит правду, на них как будто обрушилась ударная волна ужаса. Эмоциям легионеров отозвался прах Тизки: Ариман ощутил, как земля под ним содрогается, словно потревоженная надвигающейся бурей.

На Амона посыпался град вопросов, но помощник Циклопа проигнорировал их. Хлопья тлеющей золы закружились в просветах между балками разрушенных пирамид.

— Алый Король не щадит себя, возрождая наследие Просперо! — возвысил голос советник. — Он извлекает из сплетений Великого Океана каждую нашу легенду, манускрипт и свиток — все сведения, записанные с того момента, как мы впервые коснулись пергамента стилем, и переносит их на осязаемую материю физического мира.

С каждой фразой Амон сиял все ярче. Его скорбь передавалась все новым воинам, и они осознавали, насколько колоссальная задача стоит перед Циклопом и чем для примарха оборачивается ее выполнение. Прах мертвецов Тизки еще раз всколыхнулся, воспламененный могучими эмоциями, что набирали силу в сознании Астартес.

— Но у способа, которым Магнус сохраняет нашу мудрость, есть изъян, — продолжал советник. Он то ли не замечал, какой эффект его речь оказывает на мир вокруг, то ли не беспокоился из-за этого. — Создавая что-либо, примарх слабеет. Осколки его расщепленной души ослепительно сверкают, вспоминая утраченные знания, но однажды их свет угаснет, а с ним — и жизнь Алого Короля.

Собравшиеся у пирамиды легионеры Тысячи Сынов разразились криками, в которых звучало нежелание верить услышанному и вновь вспыхнувший гнев на воинов Лемана Русса.

Где-то среди руин разнесся волчий вой. Азек почувствовал, что в пепле пробуждается нечто могущественное, рожденное дурными воспоминаниями и еще более скверными кошмарами.

— Магнус понимает, что губит себя, — добавил Амон. Подлетев к беспокойным клубам пыли, советник понизил голос. — Понимает лучше любого из нас, но что еще ему остается? Пожертвовать всеми нашими знаниями ради вечной жизни в этой темнице? Алый Король так не поступит. Отец жаждет вернуть нам потерянное величие, но если он не найдет иного пути к цели, то постепенно разрушит себя.

Ариман увидел, что на лице Амона заблестели слезы. Голос советника звенел от напряжения — он пытался как можно точнее объяснить, насколько грандиозно это добровольное самопожертвование примарха.

— Мы не можем допустить такого исхода. — Помощник Циклопа стиснул кулаки. — Тысяча Сынов должна предотвратить его.

— Что нам делать? — выкрикнул незнакомый Азеку воин — атенеец, судя по его эманациям.

Обернувшись к Амону, Ариман вдруг заметил искорку в его глазах.

Корвид узнал в ней свет надежды на лучшее.

Выйдя вперед, Азек поднял посох-хеку.

— У примарха есть план, — сказал он. — Не так ли?

— Верно, главный библиарий, — подтвердил советник. Волчий вой донесся снова, теперь со всех сторон сразу. — Но воплощение замысла потребует от нас огромной жертвы.

— Выкладывай уже, Амон, — потребовал Мемуним.

— Мы должны отдернуть завесу скорби, — промолвил советник, и Тайные Скарабеи заняли позиции вокруг него. — Чтобы восстановить Алого Короля, нам нужно еще раз пережить день сожжения Просперо.

И тогда пепельно-огненные волки зарычали из праха.

Глава 6: Демоны из праха. Осколки. Диссипативные системы[55]

Город-кладбище вокруг Аримана словно бы взорвался, и воин тут же направил разум в восьмое Исчисление. Земля извергла стаи зверей с телами из потрескавшейся вулканической породы и лавой вместо крови — обугленных чудовищ, полных неутолимой жажды убийства, которая окружала их облаком ядовитых паров.

В первые же секунды атаки монстры повалили два десятка легионеров. Закопченные лапы выдирали конечности из суставов, базальтовые клыки без труда раскалывали броню. Ветер поглощал крики павших воинов, вплетая их в свой адский хор.

Азек задыхался от гари с дурманящим смрадом паленой плоти транслюдей.

Из шквалов пепла неотчетливо проступали силуэты тварей. Среди них попадались как могучие четвероногие создания с изогнутыми спинами и заостренными волчьими черепами, так и человекоподобные существа с алыми углями на месте глаз и тлеющей золой между клыков из отвердевшего дыма. Глядя на огромных полулюдей-полузверей, Ариман отмечал в их обличье сохранившиеся черты Астартес.

— Что они такое? — спросил Санахт.

Мечник уже выхватил оба клинка.

— Волки Фенриса, — прорычал Азек, бесстрашно взирая на пепельных призраков тех, кто погубил его мир. — Явились убить нас еще раз.

Воздух над руинами Тизки расчертили огненные потоки снарядов и эфирных молний. Разряды пси-энергии выбивали воронки в пыли, а над полем боя кружили, словно стервятники, мерцающие демонические скаты.

Игнис спокойно шагал в самую гущу бойни, точно следуя пути, который видели только он и другие магистры Погибели. Сакральные геометрические узоры, вырезанные на доспехе воина и вытатуированные на его коже, словно бы растягивались от напряжения, пока он прозревал варианты развития битвы. Параметры сражения менялись быстро, но для Игниса — предсказуемо. Сила варпа струилась в его плоти, перед мысленным взором появлялись все новые последовательности событий.

Адепты Рапторы крушили пепельных оборотней кинетическими волнами, более мощными, чем удары громовых молотов; павониды замораживали магму в каменных жилах демонов.

Господствовали на поле брани пирриды, возвышенные по воле Великого Океана. Они испаряли потусторонних волков или гасили их внутреннее пламя, после чего другие легионеры разбивали застывших врагов на куски.

Дар атенейцев оказался почти бесполезным: демонические твари воплощали собой голод и смерть, в их разумах жила лишь разнузданная кровожадность. С каким-то изяществом бились только корвиды, несмотря на то что их пророческие способности ослабли.

— Все так беспорядочно, — прошептал Азек себе под нос. Вскинув комбиболтер, он снес голову бегущему вприпрыжку пепельному волку. Существо взорвалось фонтаном неземного пламени и каменных обломков, которые разлетелись по идеальным параболам.

Одно из чудищ с магматическим сердцем, пылающим в клетке почерневших ребер, нависло над Игнисом и взмахнуло когтями, целясь в голову. Развернувшись, воин перехватил лапу силовым кулаком, раздавил ее и всадил парные стволы комбиболтера в обугленную грудь неприятеля.

Пять снарядов, двигаясь по идеально рассчитанным траекториям, пробили тело демона и лишили его возможности поддерживать осязаемую форму. Монстр тут же рассыпался в прах. Игнис тут же отошел на три шага вправо, и на то место, где он стоял секундой раньше, рухнула ржавая адамантиевая балка толщиной десять и длиной пятнадцать метров.

Небо расколола вспышка варп-молнии. Подняв голову, насколько позволил горжет доспеха, Игнис увидел грозовые тучи размером с континент. Облачные громады с головокружительно высокими утесами, бездонными ущельями и отвесными склонами надвигались на поле битвы, пока все боевые банды Тысячи Сынов старались пробиться к своим десантным кораблям и спастись.

Точнее, не все боевые банды.

Девяносто три легионера отступали в арочный проход к пирамиде Фотепа. Ведомые плачевно маленьким кабалой Азека Аримана, они пытались соединиться с Амоном и Тайными Скарабеями. К отряду корвида уже примкнули другие группы — отделения адептов Рапторы под началом Киу и Мемунима, а также воины юного Никтея.

— Ах, так вот с чего все начнется, — пробормотал Игнис.


Сынов Магнуса окружали мерзостные отродья в обличьях зверей и легионеров. Из пыли выстреливали струи дыма с огненными прожилками, которые сплетались в пепельных демонов, рожденных бесконечным кошмаром Тизки, — Космических Волков в броне из праха и с топорами из оплавленного обсидиана. Завывая, чудовища выдыхали пламя.

— Вот вы и показали свои истинные лица, — пренебрежительно усмехнулся Азек, выводя посохом смертоносные колдовские узоры. В воздухе сверкали после-образы жарких вспышек, которыми Ариман изгонял врагов одного за другим: демоны заимствовали внешность бойцов с Фенриса, но не их воинское мастерство.

Санахт сражался рядом с Азеком, каждым ударом мечей разрубая пепельные доспехи. Толбек разил противников и хохотал, наслаждаясь своей возросшей мощью: огонь Пирридов испарял даже созданий из праха и пыли. Менкаура и Хатхор Маат бились спина к спине, их неожиданный союз оказался эффективным.

Под сводами пирамиды Фотепа метались по развалинам пятна света и тени, скользя над барханами из кусков мраморной кладки и стальной арматуры озерами разбитого стекла и проходя круговороты горящих обрывков страниц. Разрозненные отряды легионеров Тысячи Сынов дрались под сенью ржавеющего каркаса, но их мандалы непрерывно таяли. Ариман держал в поле зрения воинов Мемунима и безмолвного Киу, бойцов Никтея и Игниса.

«Их слишком мало…»

— Зря мы вошли в пирамиду, — заявил мечник. Шакал в его руке пламенел смертоносным сиянием. — Теперь нас отрезали от «Громового ястреба».

Азек качнулся в сторону, и острые когти высекли искры из его наплечника. Нематериальный кулак кинетической энергии раздробил угловатую башку волка, и обитавшая в нем демоническая сущность завизжала, издыхая. При виде ее огненной смерти Аримана посетило прозрение.

— Наше спасение не в десантном корабле.

— Нет? А в чем же? — требовательно спросил Хатхор Маат, одновременно исцеляя ожоги у себя на лице.

— В них, — указал Азек на Тайных Скарабеев, которые орудовали алебардами, блистающими эфирным пламенем.

Выстроившись клином с Амоном на острие, терминаторы прорывались к целому кургану обломков точно под верхней точкой колоссальной пирамиды.

Советник примарха истреблял противников выпадами клинкового посоха и выстрелами из плазменного пистолета с рифленым стволом. Двигаясь изящно, словно в балетных па, он наносил удары с непоколебимой уверенностью в том, что каждый из них станет смертельным.

— Значит, твое ясновидение не затуманено, — тихо произнес Ариман.

— Что они делают? — Хатхор Маат показал на Скарабеев, которые окружали Амона, будто воины языческого племени, формирующие стену щитов.

— Нет, — прошептал Азек. — Не заставляй нас пережить это снова.

— О чем ты? — вмешался Толбек. — Пережить что?

Не успел Ариман ответить, как воздух задрожал от оглушительного рева. Он сотряс верхние уровни сожженной пирамиды, и фантомы Космических Волков прервали наступление. Запрокинув головы, они хором издали приветственный вой.

Гигантский монстр ворвался в здание, разметав арочный проход. Тело чудовища, превосходящего ростом «Рыцарей» из армий Механикума, испускало пар, словно только что вышло из кузни. Его увешанная черепами броня, прежде серовато-белая, словно иней, стала чернее смолы; изнутри ее озаряло свечение лавового сердца.

Кровожадный палач, исполинский Волчий Король… Призраки Тизки слишком хорошо запомнили Лемана Русса.


Хотя все шло в соответствии с планом Амона и Магнуса, при виде демонического примарха у советника замерли сердца.

Стоя на груде обломков в геомантическом центре пирамиды Фотепа, он читал головокружительно могучие заклятия призыва, которые узнал от Алого Короля. Само тело Амона стонало от напряжения.

Пепельные демоны с рычанием и лаем окружали сынов Циклопа. Потусторонние создания надели украденные обличья, сути которых не понимали, но советник ненавидел их почти так же сильно, как настоящих воинов Фенриса. Твари бросались на Тайных Скарабеев, но их мандала — кольцо клинков и эфирного огня — держалась незыблемо.

Амон не удивлялся тому, что кабал Аримана сражается внутри пирамиды. Судьба своевольного главного библиария всегда переплеталась с уделом его примарха.

Сотворенный из праха Волчий Король сметал с дороги легионеров Тысячи Сынов. За его клинками, черными как угли и ночная тьма, тянулись пламенные дуги. Ни доспехи, ни кин-щиты не спасали от мечей из отвердевшего вещества имматериума.

Громадный демон разбрасывал бессильных перед ним космодесантников, как детей. Убивая, монстр завывал, и на его пылающих боках рассеивались выбросы эфирной энергии. С каждым шагом великана его тлеющее лицо теряло частичку человечности, все больше превращаясь в звериную морду.

— Ко мне, сыны Магнуса! — воскликнул советник, ощутив, как раскрылись последние замки на чарах призыва. Мощь варпа хлынула в его жилы рекой темного эликсира, обжигающего, словно фосфекс, но более холодного, чем жикзот.

Амон с размаху ударил посохом по своему алтарю из обломков.

Земля под ним исторгла копья невыносимо яркого света, пронзившие тело советника. Он закричал, наполняясь невообразимой силой — силой огня и боли.

Из вихря энергии на Амона смотрело бесконечное множество глаз примарха.

Советник не мог шевельнуться: ослепительные лучи не пускали. Он услышал вопрос, заданный Циклопом при первой их встрече в Розовом Граде набатеев[56].

— Умрешь ли ты за меня, друг мой?

Легионер дал тот же ответ, что и много лет назад:

— Охотно.

Еще один мимолетный миг он оставался просто Амоном, воином и верным сыном.

В следующее мгновение он стал вместилищем Алого Короля.


Азек увидел, как советника охватывает пламя Великого Океана. Непредставимая мощь переполняла Амона: он рос ввысь и вширь, на его теле вздувались мускулы. Облик космодесантника сменился очертаниями иного, всесильного существа, рождающегося подобно новой звезде.

Грозным ангелом взмыло оно над землей.

Создание блистало темным золотом и насыщенным багрянцем, копна распущенных волос обрамляла прекрасное лицо с единственным глазом.

— Магнус… — выдохнул Ариман.

То был примарх на пике могущества, Алый Король во всем его великолепии, Циклоп той эпохи, когда в каждом уголке Империума славили его благородное имя и подвиги.

Тогда и люди, и постлюди считали его примером для подражания.

Из тела Магнуса хлынул свет. Демонические волки, попав под его опаляющие лучи, растаяли, как изображения на передержанных пиктах. Созданные из праха, в прах они вернулись, завывая от досады и муки.

Заметив извечного заклятого врага, огненный исполин в обличье Лемана Русса исполнился звериной ярости. Пирамида задрожала вокруг чудовища, и воспоминание о прошлой схватке братьев-примархов жгучей болью полоснуло Аримана. Боль, скорбь и чувство вины вонзились в него подобно клинкам, превосходящим остротой даже творения сынов Вулкана. Азек ощутил ледяное касание черного дождя и ужас, который источали спущенные Руссом волки-что-не-были-волками.

Аватары примархов бросились друг на друга — светоносный ангел сошелся с порождением пепла и оскверненного праха. При их столкновении по разрушенной пирамиде с громовым раскатом прокатилась ударная волна, сбившая всех легионеров с ног, будто сейсмический толчок. Раздался стон металла: по всей высоте здания деформировались громадные балки каркаса. С верхних ярусов посыпался смертоносный стальной град из разломившихся сварных опор и болтов метровой толщины.

Ариман увернулся от бруса, который пробил пол, словно копье, брошенное разгневанным богом. Легионер поднял кин-щит, и на нем тут же засверкали вспышки соударений. Куски металла разлетелись во все стороны, рикошетя от силового барьера. По занемевшей от ударов руке Азека прямо в череп понеслись импульсы мучительной боли.

Подняв глаза, он увидел, что каркас пирамиды раскачивается и изгибается. Прочнейшие балки ломались, будто хворост; обрушение стало неминуемым.

+Надо выбираться отсюда!+ мысленно прокричал Санахт.

Атенеец закрывался от падающих обломков, направляя кин-силу в парные клинки.

+Нет,+ отправил в ответ Ариман, перекрывая пси-речью оглушительный шум сражения примархов и треск стальных брусьев.

+Вся чертова пирамида сейчас развалится!+ заорал Толбек, воздух над которым дрожал от плазменного жара. Фрагменты каркаса мгновенно испарялись в мареве, не долетая до пиррида.

+Мы здесь ради этой битвы,+ сказал Азек.

Ему претило, что воинов вызвали в Тизку не ради того, чтобы Амон сообщил им дурные вести, а затем, чтобы они вновь стали свидетелями величайшего позора легиона. Но так боевые братья узнают, как вернуть их господину целостность.

Леман Русс разрубил Магнусу бок ударом меча, и из раны хлынуло звездное сияние. В ответ Циклоп всадил кулак в грудь Волчьего Короля: наружу заструился вулканический жар, а чудовище взревело от неописуемого страдания.

Примархи взлетели над полом — на десятки метров, потом на сотни.

Исполины рвали друг друга, словно звери. Их окружали вихри горящей пыли и завесы радужного блеска; легионеры уже не могли различить противников, охваченных ураганом света и тьмы. Свирепую битву сопровождали раскаты грома, из вихря вырывались разветвленные молнии.

Ариман с трудом выпрямился. На кончиках пальцев у него играли разряды эфирной энергии, но воин подавил желание использовать пси-способности, почувствовав, что подвергнет себя неизмеримой опасности.

— Слушайте все! — крикнул он. — Только первое Исчисление!

Пошатываясь, к нему подошел Хатхор Маат. Лицо павонида с одной стороны покрывали сморщенные мокнущие ожоги. Влажное красное мясо уже зарастало розовой кожицей.

— Прекрати, — велел Азек. — Сейчас никаких заклятий.

— Хочешь, чтобы у меня остался шрам?

— Ты нужен мне живым! — огрызнулся Ариман. Он смотрел только на схватку, бушующую в километре у них над головами. — Здесь мощнейшее псионическое давление. Мы словно в прометиевом резервуаре, где испарения взорвутся от любой искры. Ты серьезно решил чиркнуть спичкой?

— Азек прав, — заявил Игнис, выступая из облака пыли. На его громоздких терминаторских доспехах не было ни царапинки. — Все знаки указывают на то, что применять чары в настоящий момент весьма неразумно.

Ариман взглянул в сторону от пси-урагана, внутри которого бились аватары примархов. Важнейшие элементы стального каркаса выгибались в сторону круговорота, и уже ослабленная конструкция пирамиды находилась на грани распада.

— Игнис, что еще тебе известно? — уточнил Азек.

— Только то, что нам пока нельзя уходить — численные предсказания слишком расплывчаты. Вопрос в том, что известно тебе.

— О чем ты говоришь?

— Неужели ты не чувствуешь этого? — искренне удивился магистр Погибели.

— Чего именно? — не отступал Ариман. — Игнис, у меня нет времени на твои загадки!

— Верно, так как пирамида развалится через семьдесят три целых и шесть десятых секунды. Но это почти не относится к делу. — Толкователь чисел указал стволами комбиболтера на пояс Азека. — Речь о твоем недавнем приобретении.

Посмотрев вниз, корвид не поверил своим глазам.

На бедре у него, прикованный цепью к броне, висел запертый на золотые замки увесистый том, полный величайших тайных знаний. Корешок бордово-алого переплета украшали осыпавшаяся позолота и потертая медь.

— «Книга Магнуса», — проговорил Ариман, положив ладонь на мягкий кожаный переплет.

Азек не видел гримуар с тех пор, как Циклоп приказал вернуть его в Обсидиановую Башню. Даже не открывая книгу, корвид почувствовал, что к нему вернулась уже забытая ясность понимания сути вещей.

Вокруг Аримана собрались уцелевшие воины Тысячи Сынов, залитые кровью после сражения с эфирными волками. Амон сгинул, поэтому и простые легионеры, и Тайные Скарабеи ждали распоряжений Азека, обладателя книги Алого Короля.

— Теперь я понял, зачем мы здесь, — сказал корвид.

— И зачем же? — поинтересовался Хатхор Маат. Основание пирамиды залил свет, и Ариман поднял глаза.

— Мы должны лицезреть не гибель Магнуса, но то, что случилось после…

Примархи истратили слишком много сил и теперь падали, словно борющиеся ангелы. Окружавшие их огонь и прах исчезли, сметенные ударами божественной мощи, и стало видно, как ужасно пострадали они оба.

Циклоп истекал сиянием из десятка смертельных ран; его блеск потускнел, омраченный предчувствием неминуемой гибели. Темный аватар Русса выглядел не лучше: его материальное тело раскололось, и в трещинах бурлила тошнотворная демоническая энергия.

Они рухнули наземь в том самом месте, где Амон сотворил Алого Короля из собственной плоти. Пирамида вновь содрогнулась, над полом взмыло грибовидное облако пыли и мелких обломков. Ударная волна взаимной ненависти примархов обрушилась на ментальную защиту Азека, и кровь потекла у него из носа и ушей.

Первым поднялся окутанный тьмой Повелитель Волков — вернее, существо, которое уже не пыталось изображать Лемана Русса, — искалеченное создание, полное демонической ярости. Нагнувшись, тварь глубоко впилась в шею врага обугленными когтями и вытащила Циклопа из развалин.

Терминаторы взяли алебарды наперевес, готовясь к атаке, но Ариман знал, что произойдет дальше, и поднял руку, останавливая их.

— Нет! — крикнул Азек, ощутив, что Тайные Скарабеи накапливают мощь варпа. — Это не второй шанс спасти его!

Раскинув руки, Ариман заблокировал связь воинов с Великим Океаном. Легионеры упали на колени и тоскливо взвыли, впервые познав беспомощность. Эфирный свет терминаторов хлынул в Азека, и он взревел, а «Книга Магнуса» монотонно загудела, впитывая отчаяние Тысячи Сынов.

Глаза Аримана сверкнули, его пророческие способности обрели невероятную силу, и восприятию корвида открылась вся бесконечность времени. Перед мысленным взором Азека пронесся поток неразборчивых образов, бесчисленное множество еще не написанных историй, посвященных заветам предательства и надежды, вечностям войны и страданий, рождению всего сущего и окончательной гибели Вселенной.

Чудовище-Русс подняло противника над головой. Алый Король безвольно висел в хватке демона. Мгновение растянулось, и Азек, заглянув в глаз примарха, увидел там одобрение.

+Найди меня. Восстанови меня.+

Повелитель Волков с размаху опустил Магнуса на свое колено.

Первая смерть Циклопа была для Аримана мимолетным кошмаром — болезненным и глубоким, но милосердно быстрым ударом.

Сейчас все изменилось.

На глазах у Азека спина Алого Короля выгнулась так, что даже примарх не пережил бы подобной раны. Легионер скорее увидел, чем услышал, как ломается позвоночник его отца. Магнус, вдруг утратив естественную гибкость, в буквальном смысле сложился пополам.

Даже сознавая, что перед ним не настоящий генетический прародитель, Ариман закричал от горя и гнева. Тело Циклопа разбилось на кусочки, словно бесценное изваяние, сброшенное с пьедестала неразумными дикарями. Останки примарха блеснули ослепительным светом.

Азеку открылась самая суть Магнуса, кристаллическая конструкция из непредставимо сложных геометрических объектов. В ней, будто узоры в калейдоскопе, вертелись немигающие глаза, поворачивались шестерни и энергетические спирали, которые переплетались так туго, что казались неразделимыми.

Смерть и вознесение Алого Короля слились воедино.

Его душа разлетелась кружащимися осколками стекла. Видя, что добыча ускользнула, Повелитель Волков завыл от досады, не ведая, что нанес врагу поистине смертельный удар.

Ариман мысленно проследил пути тысяч аспектов Циклопа, умчавшихся от центра его духовного притяжения. Подавляющее большинство осколков, следуя алхимическому принципу «подобное тянется к подобному», остались подвластны воле Магнуса и сплавились воедино на вершине Обсидиановой Башни.

Но пятеро унеслись очень далеко от породившего их источника.

Повинуясь темному замыслу, они удалились от разрушенного тела примарха и покинули Просперо. Азек наблюдал за фрагментами, пока они не исчезли в нахлынувших волнах Великого Океана, и запечатлел у себя в памяти связанные с ними эфемерные образы.

Затерянная библиотека странствующего государя, где книжные полки стонут под тяжестью десяти тысяч томов, чьи страницы заполнены строками финикийского письма[57].

Тюрьма с бесчеловечными условиями, холодная и враждебная эфиру. Острог, неведомый Ариману, но пропитанный болью, чувством вины… и исключительной ненавистью.

Божество на вершине жадной до душ горы, прежде охранявшейся исполинскими ангелами.

Место суда и предательства.

И, наконец, сияющий мир в центре всего, некогда блиставший золотом великой мечты, а ныне угасающий вслед за ее гибелью.

Теряя осколки из виду, Азек ощутил, что их рассредоточение подчиняется некой важной цели. От него требовалось разгадать тайные причины и смыслы случившегося.

+Я найду вас,+ поклялся Ариман. +И восстановлю вас.+


Как только легионер принес обет, растянувшийся миг закончился. Вытесненный воздух с ревом обрушился на Азека, куски стального каркаса и битое стекло лавиной посыпались с верхних ярусов, громыхая подобно артобстрелу.

Перед глазами корвида стояла картина застывших фрагментов души, быстро уносящихся прочь сквозь пространство и время. Моргнув, Ариман вернулся в настоящее.

В голове у него раздался крик:

+Азек! Беги оттуда!+

Кто обращался к нему? После пребывания в Великом Океане, где мысли текли стремительно, воин соображал медленнее обычного.

+Игнис?+

+Верно,+ отозвался магистр Погибели. +По моим расчетам, через тридцать шесть секунд тебя засыплет десятками тысяч тонн металла.+

+Где ты?+

+Уже снаружи,+ сообщил нумеролог. +Там, где и ты должен оказаться через двадцать семь секунд, если хочешь жить.+

Ариман кивнул: он все еще не опомнился после возвращения в реальность. Русс и Магнус исчезли, но после их беспощадного поединка пирамида Фотепа окончательно утратила структурную устойчивость.

Легионеры, которые ранее последовали за Азеком внутрь, выбирались в безопасное место. Возглавлял их Менкаура — полагаясь на свои ограниченные провидческие способности, корвид направлял братьев между падающих обломков. Санахт нес кого-то из раненых, и Аримана как никогда обрадовало, что мечник однажды согласился служить ему.

Игнис уже вышел наружу. Мемуним, Киу и Никтей прорывались через каскады стали и стекла, кое-как прикрываясь слабеющими кин-щитами.

Рядом с Азеком остались только Тайные Скарабеи, и он лишь через пару секунд понял почему.

— Амон, — произнес Ариман, заметив искалеченное тело советника на вершине громадного завала в центре пирамиды.

— Уходите! — скомандовал он терминаторам, но воины не двинулись с места.

Тогда Азек бок о бок с ними бросился к Амону под градом обломков, понимая, что не успеет выбраться до обрушения пирамиды. Больше того, если бы не кин-щиты Тайных Скарабеев, каждый из которых обладал рангом философа, корвид бы уже погиб.

Ариман взобрался по склону из спекшихся, остекленевших камней и пыли. Советник лежал в тошнотворно неестественной позе, явно со сломанной спиной. Вот чем он заплатил за право стать носителем фантомной сущности примарха.

— Чертов глупец, — буркнул Азек, зная, что на месте Амона поступил бы точно так же.

Когда Ариман поднял собрата, с тела раненого осыпались сплавившиеся фрагменты брони. Под кожей советника, серовато-желтой, покрытой кровоподтеками, заскрипели раздробленные позвонки.

Амон глухо застонал от мучительной боли, его веки затрепетали.

Грохот падающих конструкций усилился.

Подняв голову, Азек увидел, как стальным градом несутся к земле куски верхних уровней пирамиды Фотепа. Тайные Скарабеи построились вокруг Аримана и советника, но надежды на спасение уже не оставалось.

— Это ты чертов глупец, — прохрипел Амон. — И всегда им был.

Закрыв глаза, корвид зарычал от бессилия.

Но смерть не пришла за ним.

Снова посмотрев вверх, Ариман понял, что огромная масса металла подрагивает, замерев в метре над ними, и не подчиняется капризной силе притяжения Мира Девяти Солнц.

— Почему мы еще живы? — вымолвил Азек.

Он взглянул на терминаторов, но даже Тайные Скарабеи не обладали талантами, необходимыми для такого свершения. Судя по аурам, воины изумились не меньше самого Аримана.

— Амон, твои чары? — спросил корвид.

Скрипнув зубами от боли, советник покачал головой.

— Вас защитил не Амон, а я, — произнес мелодичный голос, эхом отдающийся внутри черепа Азека; казалось, двое близнецов говорили хором.

Обернувшись, Ариман увидел одного из ёкаев. Тот стоял, подняв тонкие изящные руки, и каждый участок его искусственного тела покрывали резные спиральные символы invocatus и diabolus. Автоматон напоминал воина маори, которому нанесли племенные метки та-моко инструментом «ухи»[58].

— Невозможно, — сказал Азек. — Мы очистили автоматоны тартарухов от обитавших в них варп-сущностей.

— Совершенно верно, — согласился ёкай. — И это тело, пусть новое и холодное, очень удачно подошло мне.

— Я уничтожу тебя, чем бы ты ни был, — пообещал Ариман, направляя разум в боевые Исчисления.

Автоматон отступил на шаг, не опуская рук.

— И нарушишь волю твоего примарха?

— О чем ты? — требовательно спросил корвид: у него зарождалось жуткое подозрение. — Что ты такое?

Ёкай усмехнулся.

— Не узнал меня, Азек? Я обижен и немало разочарован.

— Ты — Железный Окулюс, — выговорил Ариман, придя в ужас при мысли о том, что провидец «Торкветума» освободился из темницы-саркофага.

— Я — Афоргомон, — возразил демон. — Одаренный новым обличьем, благословленный новой целью.

— И какая же у тебя цель?

— Та же, что и у тебя, Азек. Я намерен спасти Магнуса Красного.


С вершины своей пирамиды Амон наблюдал за тем, как «Кемет» движется навстречу буре. Дождавшись, когда фрегат скроется в облаках, советник усилием воли направил летающий трон жизнеобеспечения обратно в мастерскую.

Форма золотого сиденья Амона идеально повторяла очертания его искалеченного тела, а поднимающийся над затылком пси-капюшон позволял воину управлять всеми функциями своей передвижной темницы.

Спина советника так и не исцелилась.

Созданный из праха демон в облике Волчьего Короля расколол позвоночник Амона, как стекло, от шейного до поясничного отдела. Если бы великое предательство не перевернуло Галактику с ног на голову, советнику наверняка дали бы умереть или заточили бы его в саркофаг дредноута.

Магнус ждал его внутри, изучая схему движения планет с начерченными поверх нее предсказаниями течений варпа — лучшими из тех, что удалось составить корвидам. Взглянув на Амона, примарх слегка растянул губы в виноватой улыбке человека, ставшего причиной мучений ближнего.

— Ты страдаешь, сын мой?

— У меня раздроблен хребет. Ниже шеи я ничего не чувствую, — напомнил советник.

— Я говорил не о телесной боли, — произнес Алый Король с искренним раскаянием в голосе. — Когда в тебя вселился мой дух, ты ощутил то, что испытал я, когда Русс сокрушил меня. Мою горечь утраты, чувство вины… вообще все.

— И я не задумываясь сделал бы это вновь, мой господин.

Примарх кивнул.

— Да, я знаю. Вот почему ты всегда будешь самым верным из моих сыновей, Амон. Но муки плоти еще вернутся: ты готов к ним?

— Да, но Хатхор Маат заверил меня, что его павониды сумеют ослабить боль, когда начнут пересоздавать мои кости.

— Хатхор Маат отбыл вместе с кабалом Азека.

Советник хотел кивнуть, но вспомнил, что не может.

— Да, — сказал воин. — Все они улетели.

— Течения благоприятны, — заметил Магнус, постучав пальцем по диаграмме на столе. — Их походу будет сопутствовать удача.

— Мне следовало отправиться с ними.

— Нет, ты нужен мне здесь, — возразил Циклоп. — У нас впереди еще очень много работы.

— Но какой из меня помощник, мой господин? — Амон остановил свой трон перед верстаком, заваленным треснувшими линзами, оловянными оправами и кипами шлифовальных шкурок. — Мое тело бесполезно, а пси-способности слабеют вслед за отливом Великого Океана.

— Тебя беспокоит, что мощь твоего братства на спаде. Но оно восстанет вновь, раньше, чем ты думаешь.

— Когда же?

He отвечая, Магнус перешел к другому столу, на котором стояла антикитера — хрупкий механизм, сочетающий в себе гадательный телескоп, армиллярную сферу и барометр для имматериума.

— Однажды мой брат смастерил для меня подобное устройство, — сказал Алый Король, поворачивая винт на центральной пластине. Линзы и эфирные видоискатели заняли новое положение. — Создал его на планете, которая пережила Долгую Ночь, но затем сгинула из-за того же безумия.

— Помню, как вы рассказывали мне о той вещице. Прекрасный артефакт — совершенный, даже уникальный. И утраченный навсегда.

— Утраченный? Что ж, пожалуй, можно и так сказать, — отозвался Циклоп. Снова повернув винт, он увеличил напряжение пружин, скрытых внутри механизма.

— Я восстанавливал устройство для вас, но оно не выдержало переноса с Просперо, — пояснил советник. — Линзы искривлены, пластины сместились. Вы ничего не увидите.

— Ты не знаешь, на что я хочу посмотреть.

Заглянув в визир, Магнус вытянул шпенёк, который удерживал движущиеся части антикитеры. Пружины высвободили накопленную энергию, и бронзовые пластины с выгравированными на них аллегорическими изображениями небосвода завертелись без помех.

— Скажи мне, Амон, ты знаешь, что такое диссипативная система в механике?

— Нет, господин. В кузню легиона меня никогда не примут.

Примарх ухмыльнулся, по-прежнему глядя в видоискатели.

— Точно. Что ж, технодесантник ответил бы, что в диссипативной системе энергия расходуется на трение. Затем добавил бы, что в большинстве данных структур такие потери происходят равномерным и полностью предсказуемым образом. Но некоторые диссипативные системы не соответствуют подобному шаблону: они хаотичны и бесконтрольны. Какое-то время они расходуют энергию стабильными темпами, затем потери вдруг ускоряются и опять становятся прогнозируемыми без каких-либо видимых причин или ритмов.

— Не совсем понимаю, о чем вы, мой господин.

— Если ты представишь жизнь как хаотичную диссипативную систему, то сразу разберешься, — ответил Циклоп. — Знаешь, что за процесс является наиболее ярким примером таких структур?

— Нет, господин.

— Война, Амон. Война — чрезвычайно неравномерный и совершенно непредсказуемый процесс. Даже величайшим ясновидцам редко удается прозреть ее развитие, и зачастую события на поле брани застают их врасплох. Мы убедились в этом на горьком опыте.

Магнус поставил антикитеру обратно на верстак. Судя по лицу примарха, увиденное понравилось ему.

— Противостояние Хоруса и Императора вылилось в войну, невиданную с самых ранних эпох Галактики. Величайшую из хаотичных диссипативных систем, встречавшихся мне.

— Но зачем вы говорите мне все это, мой господин?

— Я не могу предсказать, чем закончится война, — сказал Магнус. — А то, чего нельзя избежать, следует приветствовать.

Часть вторая: Ладья Ра

Глава 7: «Живаго». Охотник на провидцев. Ледяные люди

— Это точно он? — спросил Дион Пром.

— Да, если принять, что последняя выгрузка Икскюля точна, — ответил Зайгман Виденс. Прокрутив на инфопланшете список пассажиров «Живаго», магос сверил данные с буквенно-цифровым кодом, нанесенным на переборку через трафарет. — Палуба шестьдесят девять-альфа, Медике Астартес, пункт сортировки номер двенадцать-ноль-ноль?

— Да.

— Значит, перед нами Варэстус Сарило.

— Какой у него серийный код электротату?

— Девятнадцать, корвус-лямбда, двадцать семь, шестой-из-десятого, пятьдесят первый, один-ноль-три-пять.

Кивнув, Пром критически воззрился на кандидата.

Космодесантник лежал без сознания на стальной каталке в отсеке «Живаго», который во время перелета к Терре отвели для пострадавших Легионес Астартес. Каждый из них получил ранения слишком серьезные, чтобы полевые апотекарий могли своими силами подлатать воина, но не настолько тяжелые, чтобы помещать его в корпус дредноута.

При этом никто не мог дать таким ценным бойцам просто умереть.

В сводчатом помещении находились еще шестьдесят четыре легионера. Некоторые из тяжелораненых недавно скончались, большинство пребывало в пороговом состоянии, где не ощущалась разница между жизнью и смертью.

Обнаженное тело Варэстуса Сарило до диафрагмы прикрывала заскорузлая простыня. Все его раны, многочисленные и глубокие, пришлись в грудь и живот. На туго натянувшейся коже воина выступали капли пота: его трансчеловеческий организм творил непостижимые чудеса, сращивая сломанные кости, восстанавливая разорванные внутренности и заново сплетая плоть.

Татуировка, нанесенная поверх сросшихся в единый панцирь ребер бойца, изображала хищную птицу со скошенными крыльями. Впрочем, Пром и без нее по одной лишь бледной коже раненого догадался бы, что перед ним Гвардеец Ворона.

— Сколько бы чужих солнц ни увидели сыны Коракса, они никогда не загорают, — произнес Дион. — Интересно, это изъян или замысел создателя?

— Наследие их прародителя, — ответил Виденс.

— Точно. — Пром надавил пальцами на бицепс Сарило, словно бы вырезанный из слоновой кости. — Еще один повод порадоваться тому, что в моих жилах течет кровь владыки Жиллимана.

Применив толику псионической силы, библиарий направил в тело раненого биоэлектрический импульс. Мышцы Варэстуса задрожали, и под кожей, повинуясь невидимым вставкам, проявились временные рубцы электротату.

— Девятнадцать, корвус-лямбда, двадцать семь, шестой-из-десятого, пятьдесят первый, один-ноль-три-пять, — прочел Дион.

— Я мог бы воспользоваться своей гаптикой, — заметил магос. — Мне известно, как неприятно вам…

— Не надо. Если я побрезгую коснуться кожи брата-легионера, то уж точно не вынесу соединения с его разумом.

— Как пожелаете, — коротко кивнул Зайгман.

Хромированная маска-шестерня статистика тускло блестела в приглушенном свете медпалубы. Ротовое отверстие магосу заменяли две вертикальные прорези динамика-аугмиттера, на месте глаз располагался поворотный селектор линз в латунной оправе. Под складками доходящей до пола рясы угадывался силуэт, который не имел ничего общего с привычной человеческой анатомией.

Отставив в сторону посох с черепом наверху, Пром разгерметизировал шлем. На легионера немедленно обрушился смрад госпитального судна — ядовитая смесь из запахов свернувшейся крови, гниющего мяса, перепачканных бинтов, грязи с десятка планет, контрсептика и пота.

Но Дион ощутил и нечто похуже вони.

Гораздо хуже.

— Отойди, Виденс, — велел он.

Магос подчинился, зная, что в такие моменты лучше не стоять вплотную к библиарию.

Пром снял шлем, и мир вокруг него поблек — воин теперь смотрел своими глазами, а не авточувствами начищенного серого доспеха. Следом потускнела мерцающая кристаллическая матрица пси-капюшона, встроенного в заднюю пластину выпуклой кирасы.

И в разум Диона тараном врезалась боль.

Жестокая мука, рванувшаяся вверх по хребту.

Она раскаленными гвоздями вонзилась в суставы, заполнила легкие кровавой пенящейся жижей. Она растерла кости в порошок пополам с крошевом битого стекла. Она разворотила конечности, как плуг взрезает землю, и вытекла наружу обжигающим ручьем расплавленного воска. Она захрустела на мгновенно обгоревшей коже и проросла в теле гангренозной гнилью порчи.

Фантомные ощущения, ментальные отголоски… травмировали они по-настоящему.

В списке пассажиров госпитального судна числилось чуть меньше семи тысяч раненых, и Пром добровольно испытал боль каждого из них до последней капли.

Казалось, кричит сам рассудок Диона. Его разум превратился в искрящую печатную схему, которая обсчитывала страдание во всех его формах — от чисто физических мучений до отчаяния, вызванного потерей конечностей, утратой чувств или неописуемыми увечьями, полученными от шквалов раскаленной шрапнели.

Пром впечатал кулак в переборку, и на стальной пластине толщиной в несколько сантиметров появилась вмятина. Широко распахнув глаза, воин скрипел зубами так, будто его челюсти стали тектоническими плитами, на стыке которых возносятся горные хребты. Напитанные кровью сосуды и натянутые жилы рельефно выступили на шее легионера.

Дион мог бы рассеять боль, направив ее в пси-капюшон, и оградить себя от терзаний окружающих, но не хотел. Мучения были для него даром: воин пестовал их в себе, готовя саму свою сущность к исполнению тяжких и жутких, но необходимых обязанностей. Пром охотно платил страданием за успех.

Шумно выдохнув, легионер разжал кулаки. Боль никуда не ушла, но стала частью его. Стала терпимой.

Больше того, она открыла для Диона проход.

— Библиарий? — обратился к нему Зайгман.

Пром кивнул и судорожно выпустил воздух из легких.

— Говори, — велел он.

Виденс сверился с инфопланшетом.

— Когнитивная диагностика указывает, что психологическая стабильность легионера Сарило с высокой степенью вероятности соответствует требуемому уровню. Однако у нас слишком мало сведений о нем.

— Ничего удивительного, — сказал Дион. — Девятнадцатый очень неохотно делится данными такого рода. Последняя проверка?..

— Последнее достоверное тестирование проведено за пять стандартных лет до Иставаанского Бесчестья.

— Твои выводы?

— Мой предварительный статистический прогноз остается в силе, — сообщил магос. — Латентные пси-способности и генетические метки легионера Сарило характерны для личности, практически лишенной воображения, склонной к догматическому мышлению и почти рабской верности долгу.

— В бойцах Девятнадцатого нет ничего «рабского».

— Просто фигура речи. И набор его врожденных склонностей подтверждает мои слова.

— Гены не определяют судьбу, — возразил Пром. — Лишь деяния воина приносят ему славу или позор.

— Так или иначе, я уверен, что легионер Сарило — достойный кандидат для проекта Сигиллита, — заключил техножрец.

Дион призвал свою внутреннюю мощь. Когда-то, будучи главным библиарием легиона Ультрамаринов, он с гордостью применял пси-силы, но теперь из-за этого дара его считали опасным. Псайкер приложил ладони к вискам Варэстуса, и раненый застонал: его разум сразу ощутил присутствие незваного гостя.

По опыту Пром знал, что сознание любого космодесантника — капкан со стальными зубьями. Деликатность тут не сработает.

Выдохнув, Дион всадил в рассудок Сарило таран собственных мыслей и забросил свою душу, будто цепкий невод, в глубины подсознания Гвардейца Ворона.

На библиария с ревом хлынул вал воспоминаний и впечатлений.


Былые кампании, сраженные враги.

Павшие братья, запятнанная честь.

Мир черных песков, Иставаан V.

Проклятое название, новый синоним измены.

Льет кровавый дождь. Сталь и огонь стремительно падают с небес. Клич вероломства — в десять тысяч палящих стволов. Верные друзья оборачиваются ненавистными врагами. Мука и страдание: падает отец-примарх.

Мертвый или пропавший? Кто знает…

Боль сражается с чувством утраты и жаждой отмщения. Все затмевает резня в Ургалльской впадине. Отчаянное бегство. Тянутся безнадежные сутки. Он проводит дни в западне, на планете, где все и вся жаждут убить его. По ночам воин скрывается от щелкающих клыками темных кошмаров, которые понимают мрак гораздо лучше него.

Но вдруг из пустоты возникают звездолеты — освободители издалека.

Возрождается надежда на победу. Сгорая, она сменяется безысходностью.

Разбитые легионы дерутся до последнего вздоха.

Можно надеяться лишь на гибель в бою… и на возмездие. Да, возмездие!

Возмездие! Возмездие! Возмездие!

О, беспримесная чистота мести… Воин разит и истребляет, омывается кровью тех, кто предал Императора. Такой голод не унять, такую жажду не утолить.

Возмездие!


Пром покинул сознание Варэстуса Сарило.

Библиарию как будто обожгло руки — он отдернул ладони. В черепе ревела буря кровожадных стремлений. Запрокинув голову, Дион испустил могучий звериный вой, какому позавидовал бы и легионер Стаи.

Его ментальное единение с Гвардейцем Ворона распалось. Матрица пси-капюшона вспыхнула, как горящий фосфор, сбрасывая опасные излишки псионической энергии. Сердца Прома бешено стучали, словно отбойные молотки; усмирив скачущий пульс, он избавился от прилива агрессии, выведя ее из организма ручейками пота и судорожными выдохами.

Перед глазами стоял алый туман, дыхание пылало яростью.

Но желание убивать постепенно спадало.

Наконец легионер покачал головой.

— Ты ошибся.

— «Ошибся»? — переспросил Зайгман. — Все факторы, учтенные по статистическим вероятностям, указывали, что Варэстус Сарило идеально подходит нам.

— Возможно, подходил раньше, но после Истваана он изменился. Варэстус морально надломлен, поглощен жаждой мщения.

— Как и почти каждый из вас, — заметил Виденс.

— Моя месть свершится, когда труп Хоруса рухнет под ноги Императору, — сказал Пром. — Я не исчисляю воздаяние в повергнутых врагах. Сарило, напротив, так алчет возмездия, что оно становится для него соблазном, то есть слабостью.

— Но ведь не очень значительной?

Дион снова покачал головой.

— Способности воина бывают выдающимися или скромными, однако малозначимых слабостей не существует. Особенно сейчас, когда на кону столь многое. Избранные Титана должны стоять превыше искусов. Превыше любых соблазнов.

Убрав инфопланшет в карман рясы, магос поклонился космодесантнику.

— Мои извинения, библиарий Пром. Я питал большие надежды относительно данной вылазки, но, похоже, оказался неправ.

Резко обернувшись, Дион схватил Зайгмана и вздернул его над палубой. Остаточные болевые ощущения распалили гнев легионера, вызванный промахом Виденса.

— Ты понимаешь, чего стоила твоя ошибка? А? Только представь, какие еще подвиги мог совершить этот воин, скольких изменников убить? Нет, скажи, ты понимаешь?!

Нечеловеческое тело Зайгмана, скрытое под длинным балахоном, дергалось и извивалось над полом. Из динамика его маски вылетел отрывистый испуганный крик.

— Библиарий Пром, успокойтесь! Статистическое прогнозирование, при всей его эмпирической точности, не идеально!

— Прежде ты утверждал иное, — напомнил Дион, крепче сжимая пальцы. — Если результат тебя устраивает, цифры не лгут, но в случае твоей ошибки оказывается, что формулы были несовершенными. Как удобно!

— У каждого метода прогнозирования есть изъяны, — быстро проговорил Виденс. — Пророчества, гадания по птицам или внутренностям, картомантия… все они зависят от различных интерпретаций и отклонений!

Не желая выслушивать подобные оправдания, Пром еще сильнее сдавил глотку получеловека. Металлическая гортань смялась под скрежет пластали и шипение напрягающейся пневматики. На лицевой пластине техножреца лихорадочно завращались линзы в латунной оправе.

— Библиарий, он просыпается! — завопил магос.

Осознав, что его гнев неуместен и отчасти принадлежит не ему, Дион выпустил Зайгмана. Лицо легионера отразилось в маске из матированной стали; увидев его, Пром с омерзением отвернулся.

Варэстус подергивался на каталке. Веки воина подрагивали — вторжение в его воспоминания привело к сбою биологических механизмов, не позволявших Сарило проснуться. В кровь космодесантника хлынули мышечные стимуляторы, и он застонал, сжимая кулаки.

Дион почти нежно положил ладонь на голову раненого.

— Прости меня, брат, — сказал библиарий.

И выжег мозг легионера огненным импульсом.


Выйдя вместе с техножрецом из отсека Медике Астартес, бывший Ультрамарин запер за собой дверь. Окутанный тенями зал, превратившийся из палаты исцеления в склеп, омрачился и затих.

— Будь ты проклят, Малкадор… — с глубокой скорбью прошептал Дион, коснувшись холодной металлической створки.

Посмотрев на свою руку, он увидел тускло-серебристую броню — округлый наруч оттенка оружейной стали, а не насыщенного синего колера Тринадцатого. Пром тяжело перенес то, что с доспеха стерли геральдические цвета родного легиона, но в подобных ситуациях воина скорее радовало их отсутствие. Его братья в Ультрамаре никогда бы не одобрили бездушно логичного плана Сигиллита.

Товарищи сочли бы поступок Диона гнусным предательством, но они не ведали того, что знал библиарий. Они не видели того, что узрел он. Они не слушали высокопарную речь Магнуса Красного в Никейском амфитеатре, где примарх отверг выдвинутые против него обвинения в колдовстве.

Дион слишком хорошо помнил тот день.

Вулканический жар, игра отражений в лабиринтах из остекленевшего камня.

Ощущение своей правоты, что росло в груди Прома, когда он стоял плечом к плечу с другими воинами-мистиками.

Эликас, Умойен, Зарост… все — главные библиарии.

И Таргутай Есугэй, старший грозовой пророк Белых Шрамов.

Чогориец говорил мудро, как сам Птолемей[59], и слова его не звучали менее разумно от того, что их произносили на ломаном готике с дикарским акцентом. Каждый адепт Библиариума тогда выступил с речью в поддержку Есугэя, выстраивая защиту их дела на основании логики, здравого смысла и неопровержимых доказательств.

Но их обманули.

Даже Таргутай, умнейший среди них, не разглядел, что скрывал Циклоп под маской благих намерений.

Пром сжал латную перчатку в кулак.

— Ты солгал нам, — прошептал он сквозь сжатые зубы.


Командир «Аретузы», магос Умвельт Икскюль, ждал их в украшенном витражами притворе медицинских палуб. Оставаясь в тени статуи, которая изображала Императора подле раненого солдата, техножрец наблюдал за тем, как автоматоны-вораксы с тонкими конечностями рыскают по сводчатым палатам «Живаго».

Точнее, здесь находилось кибернетическое прокситело Умвельта с корпусом цвета стальной пыли.

Эта модель типа «Урсаракс», собранная из модифицированной экзоброни «Лорика-Таллакс» и деталей «Кастеляна»[60], представляла собой механизированного солдата-штурмовика с поршневыми конечностями и связками искусственных мышц. Даже обычные «Урсараксы» не являлись роботами: их усовершенствованным для боев шасси управляли отделенные от тела мозг и нервная система крепостного-технотрэлла.

Сам верховный магос — полумертвец с атрофированными из-за нейродегенеративных болезней мышцами — пребывал на борту «Аретузы» в мобильной клетке-фиксаторе. Не имея возможности присутствовать на «Живаго» лично, Икскюль транслировал свое сознание в массивный корпус воина-«Урсаракса», применяя сокровенное искусство кибертеургии.

Заметив Диона и Виденса, покрытый оранжевым лаком киборг повернулся к ним, и по его металлическому телу пробежали блики рассеянного света электрофакелов. На блестящем доспехе поверх пневматического шасси извивались нарисованные змеи, с лицевой пластины смотрел намалеванный кем-то багряный череп. По удлиненному затылку тянулись косицы кабелей мыслеуправления, соединявшие сенсориум Умвельта с головным мозгом искалеченного создания внутри.

Пром ненавидел прокси-тело магоса. Оно непрерывно излучало агонию запертого в нем живого раба, которую библиарий ощущал как резкий кровавый привкус во рту; Диону казалось, что он жует осколки стекла.

— Где кандидат? — спросил Икскюль. От его когда-то богатырского голоса сохранились только компиляция образцов речи, использующаяся теперь в динамиках киборга.

— Не подошел.

— Прискорбно, — отозвался Умвельт. — Активирую протоколы зачистки. Отряды вораксов уже заблокировали экипаж на нижних палубах для последующего устранения, а я выгрузил в логические устройства «Живаго» программу случайных варп-прыжков.

Прома охватил тот же гнев, что и в ту минуту, когда он едва не задушил Виденса, но пси-капюшон быстро рассеял энергию его чувств. На звездолете, полном раненых, где царствовали скорбь и муки, яркие эмоции приманивали тварей из-за пелены, словно кровь в воде.

Вздохнув, Дион отвернулся от прокси-киборга.

— Делай, что должен. Я здесь закончил.

— Отнюдь, — возразил техножрец. — К нам приближается корабль.

Хотя по тону речи, склеенной из кусочков фраз, нелегко было понять настроение Икскюля, воин сразу ощутил, что магос недоволен появлением другого космолета.

— Почему мы не обнаружили его раньше?

— Потому что это «Дорамаар», — ответил Умвельт. — По слухам, им командует легионер Девятнадцатого.

Пром выругался про себя.

— Значит, и Нагасена здесь, — произнес он вслух.


«Кемет» отвернул нос от Планеты Чернокнижников, и затянутая дымкой сфера выскользнула из окулюсов обзорной палубы. Ариман наблюдал за этим с непонятной ему самому печалью.

— Я ненавижу мир, в который ты перенес нас, — сказал Азек себе под нос, — но, улетая, я всякий раз боюсь, что уже не вернусь сюда.

Капитанский мостик фрегата сужался вперед, к эллиптическому окулюсу. Над полом, выложенным плитами черного сланца, изгибались толстые перекрытия из брусьев просперинского змеедерева, пропорции которых соответствовали золотому сечению. Под хрустальными колпаками стояли, будто надгробия, отполированные гранитные бюсты предыдущих командиров звездолета. Любой их преемник, ощущая на себе горделивые взоры этих изваяний, осознавал, как почетно управлять этим превосходным кораблем.

Легионеры и трэллы в бронзовых доспехах занимали позиции перед мраморными обелисками, на которых выведенные резными иероглифами формулы перемежались рядами светящихся инфопланшетов. Каждый служитель выставлял напоказ пустую глазницу — увечье, нанесенное самому себе острым осколком тизканского стекла в знак истовой верности Алому Королю.

В центре мостика, перед обзорной палубой, располагался пророческий пруд «Кемета» — резервуар, выложенный кафельной плиткой. У его края возвышались Менкаура и Санахт; что-то шепча, они смотрели сверху вниз на бритоголовых послушников, окруживших емкость сплошным кольцом.

Эти возвышенные над собратьями трэллы, Грезящие, прозревали течения Великого Океана по отражениям в беспокойных водах пруда и прокладывали маршрут для космолета. Измененные чарами Павонидов, служители лишились глаз и срослись между собой костями рук, образовав неразрывный круг ясновидения.

— Вектор курса готов? — спросил Ариман.

— Мы знаем, по какому направлению выходить из Ока, — ответил Менкаура, по-прежнему внимательно глядя в пророческие воды. — Но Грезящие, как и я, не видят пункта назначения, что весьма огорчительно.

Азек кивнул и вернулся к капитанскому трону, где лежала «Книга Магнуса», прикрепленная цепью к пюпитру управления.

Положив руку на гримуар примарха, он ощутил немыслимую мощь внутри тома. Кроме нее, Ариман почувствовал жажду к цельности, неразрывно связанную с уделом смертного, который в прошлом записывал текст книги.

— Махавасту Каллимак, — прошептал воин. — Неужели на первой из пяти дорог мы встретим тебя?

— Азек? — позвал его Менкаура.

Ариман поднял взгляд.

— Пока что достаточно направления, — сказал он. — Образы, увиденные мною в пирамиде Фотепа, направят нас к первому из осколков души нашего прародителя.

Корпус «Кемета» уже гудел от напряжения — по всему звездолету от носа до кормы заструился поток эфирной энергии, направляемый кристаллами из Отражающих пещер и заклинаниями Атенейцев, вырезанными на каждой переборке.

— Твой корабль чувствует то же, что и ты, — произнес Афоргомон. Выступив из теней у дальней стены мостика, одержимый ёкай остановился за троном Азека. — Его стальные кости поют от важности момента. Ему не терпится отправиться в путь.

Появление скованной сущности отозвалось в душе Аримана тупой болью, от которой он безуспешно попытался закрыться. В первую секунду Азеку захотелось разбить покрытый рунами призыва череп автоматона и изгнать демона, но он не мог нарушить волю Алого Короля.

— Твоя ненависть ко мне осязаема, но ты знаешь, что без меня вам не добиться успеха. Можно ли сказать то же самое о ком-либо еще из собранного тобой лоскутного воинства? Вероломный мечник Фулгрима, несколько боевых банд, связанных только тем, что все они повторно увидели падение их отца, и пара помешанных богомашин. Ах да, еще отступники и зверолюди. Если Циклоп искренне считает, что подобный сброд спасет его, то Владыки Погибели поступили мудро, выбрав своим поборником Хоруса Луперкаля, а не Магнуса.

— Не называй его имени, — потребовал Ариман. — Я не позволю тебе говорить об Алом Короле в моем присутствии.

— А что насчет остальных — тех, кого ты предашь? — игриво прошептал Афоргомон. — Как насчет Мемунима и Киу, Менкауры, Санахта и Хатхора Маата? Их имена мне произносить можно?

— О чем это ты? Они — мои братья, я никогда не предам их.

— Сейчас они твои братья, — согласился демон. — Но кто знает, кем они станут для тебя через несколько месяцев? Что изменится за год, за десятилетие или же за десять тысяч лет? Ты ведь не настолько высокомерен, чтобы считать себя вечным любимчиком примарха? Уверен, тебе известно, что кое-кто завидует твоему высокому положению.

Обойдя трон, ёкай сел рядом с Азеком на каменную скамью, предназначенную для первого помощника «Кемета». Обычно эту должность занимали адепты Атенейцев.

— Помнишь Сорокопут? — поинтересовался Афоргомон.

Ариман удивился неожиданной смене темы.

— Ты о Гелиосе?

Демонический автоматон пренебрежительно махнул рукой. Азек заметил, что на пальцах существа отслаивается краска: скверна обитавшей в нем твари просачивалась наружу.

— Пресное название. «Сорокопут» звучит гораздо кровожаднее и больше соответствует тому, что случилось там. Но, да, я о Гелиосе. Планете, где Магнус и Леман Русс едва не схватились у Великой библиотеки.

— Разумеется, я не забыл тот мир. А что такое?

— Он обладал уникальной пышной флорой и фауной. Сейчас там только пыль — через год после вашего отбытия планету разбомбил флот Несущих Слово.

Новость привлекла внимание Аримана.

— Лоргар уничтожил Гелиосу?

— Да. Разве ты не знал?

— Нет.

Афоргомон пожал плечами так, словно разрушение целой планеты было чем-то не особенно важным.

— Значит, тебе будет интересно послушать. Среди множества прочих видов, ныне исчезнувших, тот мир населяли исключительно свирепые хищные птицы, которые селились на вершинах Утеса Феникса, горного хребта у северного побережья. При каждой кладке их самки сносили три яйца, не больше и не меньше. Когда проклевывались птенцы, мать наблюдала за тем, какой из них окажется самым крепким. В течение нескольких дней один из новорожденных нападал на других отпрысков, стараясь вытолкнуть их из гнезда. Конечно, более слабые малыши сопротивлялись, но рано или поздно падали с кручи и погибали.

— И самка не мешала одному из птенцов убивать остальных?

Ёкай кивнул.

— Она хладнокровно следила за их борьбой насмерть. Не вмешивалась, выжидая, когда решится, кто из отпрысков заслуживает права летать рядом с ней.

Намек демона вышел настолько прозрачным, что Ариман улыбнулся.

— Хотя Магнус подарил тебе новое тело, твои старания посеять раздор по-прежнему смехотворны.

— Я до сих пор не разобрался в тонкостях общения смертных, — бесстыдно расхохотался автоматон. Смех получился омерзительно живым для механического существа, абсолютно противоположного биологическим созданиям. — К несчастью, всякая тварь верна своей природе.

— Тебе не запутать меня фальшью, — предупредил Азек.

Афоргомон поводил пальцем по линиям резьбы на своем искусственном теле, словно обдумывая, к какому обману прибегнуть теперь.

— Ты должен знать, что моя сущность — грозная ипостась Пантеона, которую провидцы нерожденных называют Сплетением Судьбы. Беспримесная непредсказуемость и хаос. Любая эпоха грандиозных перемен представляет собой цепочку Сплетения, и ее звенья — ключевые моменты, в каждом из которых самый малозначимый выбор приводит к последствиям колоссальных масштабов. Что-то, считавшееся дурным, оборачивается прекрасным; нечто, казавшееся непреходящим, оказывается конечным; то, что смертные мнили вечным, неожиданно исчезает без следа. Даже ты наверняка видишь, что в нынешние времена Сплетение Судьбы проявляется как никогда ярко.

Демон наклонился к Ариману так близко, что воин ощутил горький смрад сковывающих чар и рассмотрел безупречные узоры бороздок на керамическом корпусе.

— Моя хаотическая суть лишает провидцев их дара, — сказал ёкай, — поэтому, если ты столкнешься с моментами Сплетения, разумно будет не сопротивляться и позволить им пересоздать тебя. Тогда то, что сначала покажется тебе кошмарным и извращенным, станет восхитительным.

— Мне надоело выслушивать твою ложь.

Хотя у автоматона не было лица, Азеку показалось, что демон раздосадован неспособностью воина осознать какую-то фундаментальную истину.

— Что ж, ладно, — произнес тот, поднявшись со скамьи. — Но лучше вспомни все Сплетенные Судьбой мгновения твоей жизни и подумай, когда и как ты мог бы отдаться на волю рока и познать чудо.

— В твоих доводах есть изъян. Ты говоришь, что я должен принимать изменения, но они очевидны лишь в ретроспективе. Мне кажется, в критической ситуации не так просто распознать определяющий момент.

— Посмотрим, — ответил Афоргомон. — По-твоему, я собираюсь предать тебя? Возможно, но имей в виду, что я не единственный скорпион в твоей постели.

Ариман отвернулся от ёкая.

— Убирайся с моего чертова мостика.


Ямбик Сосруко поставил на столик четыре изящные чашечки, по две с обеих сторон от раскрашенного керамического кувшина. По его окружности тянулись картины из жизни героев, выведенные тонкими, как волосок, штрихами бледно-голубой окиси. Художнику удались настолько плавные переходы, что казалось, будто возвышение и низвержение персонажей повторяются в бесконечном цикле.

Нагасена рассматривал эти эпические сцены, пытаясь скрыть, насколько сильно изумила его внешность хозяина «Аретузы». Сигиллит, разумеется, предупредил Йасу о болезни и уродстве магоса, однако ничто не могло подготовить агента к личной встрече с Икскюлем.

Сейчас парализованное тело Умвельта напоминало мумию, но Нагасена помнил его совершенно иным. Последний раз он видел Икскюля четыре года назад, и за это время дегенерация моторных нейронов лишила техножреца власти над собственным организмом.

Клетка-экзоскелет охватывала бесполезные теперь конечности магоса, а жизнь в его дистрофичном теле поддерживала комплексная система из проводков электростимуляции, механических легких и булькающих трубочек внутривенного питания. Затылочную половину черепа Умвельта заменял гудящий БМУ[61], благодаря которому техножрец мог контролировать свою «упряжь» и передвигаться, пусть и не с прежней ловкостью. На лице Икскюля застыла невыразительная гримаса, но в его глазах, после всех невзгод оставшихся человеческими и живыми, пылал неистовый разум.

— Приветствую, Йасу. — Синтетический голос Умвельта тоже оказался лишь тенью прежнего рыка. — Для гостей есть одно правило: не жалеть меня. Да, мое тело сильно изменилось, но личность все та же. Если ты начнешь относиться ко мне иначе или хотя бы подумаешь, что я — больше не я, то нанесешь мне тяжкое оскорбление.

— Как угодно. — Нагасена перевел взгляд на Диона Прома, который весьма внушительно смотрелся даже без доспеха, в хитоне цвета серого сланца поверх обтягивающего комбинезона. Воин жестко и неотрывно взирал на агента, однако Йасу не чувствовал страха. В прошлом они сталкивались дважды, и ни тот, ни другой не горели желанием встречаться в третий раз, но Малкадора не волновали их трения.

По-прежнему безмолвствуя, Дион принялся изучать трио спутников Нагасены.

Первым из них был легионер с черными волосами, тень которых падала на алебастровую кожу, покрытую нанесенными в детстве ожогами-клеймами. Воин по имени Антака Киваан когда-то служил библиарием в Гвардии Ворона, но теперь носил некрашеные доспехи оттенка матовой стали — цвета рыцаря без легиона. Он не уступал Прому в росте и сложении, но почему-то казался стройнее бывшего Ультрамарина.

Йасу прищурился, заметив, что Дион избегает взгляда Антаки. Пром ощутил, что его рассматривают, и глаза легионера блеснули льдом.

Второй и третий компаньоны агента, хотя и были отдельными созданиями, вполне могли считаться единой сущностью.

Госпожа Веледа, карлица от рождения, несомненно происходила с Индуа-Куша[62], на что указывали открытые черты ее морщинистого лица и орехово-коричневая кожа. Точного возраста женщины не знал никто, но она утверждала, что видела, как Несущий Молнию поднял орлиное знамя при Провозглашении Единства, и Нагасена верил ей. Веледа сидела слева от Йасу и выбивала короткими пальцами какой-то неровный ритм по отполированной столешнице, будто внимая музыке, которую слышала только она.

Охранял госпожу последний спутник Нагасены, Ямбик Сосруко — великан с кожей охряного цвета, облаченный в меха и искореженные железные кольца. Генетически он относился к мигу из Ней-Монггол[63], однако его сноровку и умственные способности усиливала громоздкая синаптическая корона, придающая гиганту облик государя древних варваров.

Пассажирский салон «Аретузы» считался просторным, но двое космодесантников и огр занимали в нем почти все свободное место. На стенах и потолке из гладкого мрамора и хромированной стали мерцали гололитовые изображения производственных планов. Каюту рассекал вдоль блестящий стол, похожий на поваленный монолит из черного оуслита с прожилками.

Бездушное, но функциональное помещение. Владение Механикума.

Когда Йасу со свитой высадились на одной из верхних летных палуб, их встретила и проводила сюда когорта таллаксов в позолоченной броне. Внутри звездолет напоминал завод: в его тесных, шумных залах скрежетали промышленные подъемники, а вдоль стен тянулись целые манипулы боевых автоматонов, выстроенных подобно статуям в гробнице первого теарха Драконьих Земель[64].

Следуя за таллаксами, гости прошли несколькими отделанными эмалью коридорами, расписанными по трафарету символами лингвы-технис, и оказались в верхнем пассажирском салоне, где их ждали хозяева «Аретузы».

У дальней стены зала держалась группа трэллов-биологис. Один из них — худощавый техножрец в алой рясе и маске с жужжащими линзами — привлекал внимание тем, что стоял в стороне от медиков Икскюля. Нервно поглядывая на Прома, он перебирал пальцами, которые щелкали и трещали, будто счетная машинка чиновника-экзактора.

«Магос Зайгман Виденс. Статистик-прогностикатор».

— Что тебе здесь нужно, Нагасена? — спросил Пром, все-таки нарушив молчание.

— Ты как всегда прямолинеен, Дион. — Йасу поправил на бедре меч с длинным, элегантно изогнутым клинком; ножны из лакированного дерева украшали нефрит и жемчуг. Оружие звалось Сёдзики, что на давно уже мертвом языке означало «честность».

— Жизнь сейчас такая.

— Да, верно. — Нагасена указал на ароматные струйки пара, вздымающиеся над кувшином. — Но прямолинейность — не повод забывать о правилах хорошего тона.

Пром покачал головой.

— У меня нет времени на твои обряды.

Йасу подался вперед и произнес:

— Так найди его.

Видя, что Дион и Икскюль осознали, почему он говорит так властно, агент начал разливать чай. Сначала он наполнил чашечки хозяев, потом обслужил себя и госпожу Веледу. Разумеется, техножрец не мог пить, но Нагасена грубо нарушил бы правила этикета, если бы не предложил ему освежающий напиток. Дождавшись, пока Пром сделает глоток, Йасу последовал его примеру.

— Хороший чай, — заметил легионер. — Очень хороший.

— Неудивительно, — сказал Нагасена. — Госпожа Веледа синтезировала заварку, основываясь на отрывке из «Кисса Ёдзёки»[65].

— Мне представлялось, что данный текст утрачен.

— Да, долго считалось, что все экземпляры сожгли в Ночь Забвения, устроенную Нартаном Думом, — подтвердил агент.

— Как же ты раздобыл копию? — поинтересовался Умвельт.

— Команды хранителей, — ответила госпожа Веледа на ломаном готике. — Работать на границе театра войны, Беотия. Найти части книги, пока Йеселти совсем не вывести Императора из себя.

Ухмыльнувшись Диону, старушка добавила:

— Страницы принести Малкадору перед тем, как твои родичи пойти в бой. Удача для нас. Легионы не беречь прошлое.

Хмыкнув, библиарий поставил чашечку на стол.

— У тебя нет более важных дел, чем возрождать утраченные сорта чаев?

— Есть, конечно, — признал Нагасена. — Но иногда необходимо отвлечься, оздоровить тело и душу. Уж ты-то после событий на Никее должен понимать, как важно равновесие. Нельзя все время думать только о смертоубийстве.

— Похоже, ты не следил за ходом кампаний, ведущихся Хорусом и другими изменниками, — проворчал Дион.

— Совершенно неверное предположение, — возразил Йасу.

— Так ты прибыл с вестями? — вмешался Икскюль. — Император сделал ход против магистра войны?

— Да, — кратко ответил Нагасена, не желая рассказывать об операции на борту «Духа мщения» и ее цене.

— Но здесь ты не поэтому, так? — спросил Пром.

— Так. Мне нужно ваше содействие в другом деле.

— Каком именно?

— Сигиллиту нужно, чтобы мы отправились в орбитальную тюрьму Камити-Сона[66] и допросили троих заключенных.

— Камити-Сона? — повторил Дион, и его лицо с четко выраженными чертами исказилось от омерзения. — Думаю, я откажусь.

Вздохнув, Йасу отпил еще немного бодрящего чая рёкуча, который, как утверждалось, оказывал омолаживающее воздействие на пять важнейших органов. Использовав эту паузу, агент собрался с мыслями и тщательно подобрал следующие слова.

— Это не простые узники.

— Легионеры? — предположил Пром.

— Смертные. Но исключительно важные для нашего дела.

— Зачем тебе «Аретуза»? — уточнил магос. Подняв руку, он с шипением приводов клетки-экзоскелета указал на Киваана и Сосруко. — У тебя уже есть корабль и воины.

— «Аретуза» располагает гарнизоном механических солдат, которые наиболее подходят для данной миссии.

— Почему?

— Малкадор уверен, что не только мы хотим получить информацию от заключенных.

— Кто еще заинтересован в них?

— Уцелевшие воины Тысячи Сынов, — ответил Нагасена.

Дион невесело фыркнул.

— Пятнадцатый легион мертв. Волчий Король позаботился об этом.

— Леман Русс тщательно подошел к делу, но, похоже, Циклоп избежал высшей меры наказания.

— И откуда же тебе известно об этом? — требовательно спросил Пром.

— Сигиллит заверил меня, что сведения получены из достоверного источника, — произнес Йасу, который поинтересовался у регента о том же самом и получил такой же расплывчатый ответ.

— «Из достоверного источника»? Больше ты нам ничего не откроешь?

— Больше я ничего не знаю.

— Любовь Малкадора к секретам погубит всех нас. — Библиарий покачал головой. — Ладно, Йасу, расскажи подробнее об этих узниках. Кто они вообще такие?

— Насколько я понимаю, в прошлом они были летописцами, — сообщил агент. — Их судно захватили, когда они бежали с Просперо перед разрушением планеты.

— Если так, то заключенные — слуги Алого Короля, — резко сказал Дион. — Как думаешь, что за информацию они скрывают?

— Точно не отвечу, но могу предположить, что она касается истинной сути примарха Магнуса. Если сыны Циклопа тоже жаждут получить эти сведения, нам определенно следует добраться до узников первыми, согласен?

Магос Икскюль подался вперед.

— Сигиллит хочет довершить то, что начал Волчий Король.

— Возможно, ты прав, — проговорил Нагасена.

— Тогда тебе понадобятся не только кибернетические воины. — Поднявшись, библиарий оперся кулаками о стол. — Тут не хватит железных людей, отвага которых выкована в кузне.

— Да, — кивнул Йасу. — Поэтому я привел ледяных людей.

Глава 8: Планетарий. Камити-Сона. Равноценный обмен

Боль — неизменная спутница любого воина, неизбежный аспект жизни, проводимой в боях. В прошлом Амон уже познавал муки плоти, терзаемой когтями и клинками, огнем и пулями, но страдания тела, перестраивающего себя изнутри, стали для него новым и неприятным ощущением.

Хатхор Маат обещал, что советник не испытает боли. Он солгал.

Пока адепт Павонидов восстанавливал раздробленный хребет Амона, тот отчетливо чувствовал, как трутся друг о друга все кусочки позвонков. Ни одно химическое или псионическое средство не могло ослабить пылающее внутри советника пламя страдания; казалось, его тело от основания шеи до таза пробили раскаленным добела железным прутом.

Все мышцы Амона напрягались, по заново выращенным нервам проносились электрические токи мучений. Легионер говорил себе, что страдание — хороший знак: его мозг понемногу начинает чувствовать тело ниже шеи.

Но теперь он видел в павонидах не целителей, а пыточных дел мастеров. Усилием воли советник вывел свой золотой трон жизнеобеспечения из «Грозовой птицы», и терзатели потянулись за ним, словно прихвостни.

Высадив его, десантный корабль взмыл над Обсидиановой Башней, вокруг которой увивались жаркие, как лихорадка, эфирные ветра. Зефиры строили козни, судача между собой.

Вершина цитадели примарха из объятого огнем шипа превратилась в плоский диск глянцевитого черного камня, словно кто-то снес шпиль одним стремительным ударом клинка. На обнажившейся поверхности Амон увидел вырезанные сигилы и линии, пересекающиеся между собой. Он не узнал эти мистические фигуры, но при взгляде на них искалеченное тело советника вдруг сотрясли мышечные спазмы.

Магнус, облаченный в одеяния Храмового Магистра всех культов, стоял на коленях спиной к гостю.

— Мой господин, — позвал Амон.

Выпрямившись, примарх повернулся к нему.

В пирамиде советника Алый Король вел себя отрешенно, рассеянно, но сейчас все изменилось. Перед Амоном стоял Магнус, которого воин знал и любил в лучшие годы. Тот самый Магнус, что завоевал Гору народа агхору и гордо отвечал Императору Человечества на Никейском Совете.

Легионеру неодолимо захотелось преклонить колени, и он заворчал от боли, когда изломанное тело попыталось подчиниться этому укоренившемуся в сознании требованию.

— Мой сын, мой верный помощник, — произнес Циклоп. Подойдя к трону, он взял советника за плечо. — Мой друг.

— Мой господин, — повторил Амон.

— Сегодня мы начинаем заново, — сказал примарх.

Отвернувшись, он начал обходить вершину по румбам розы ветров. Пока Магнус перемещался между четырьмя основными точками, воин все яснее видел структуру чар, вплетенных в само вещество башни. Мощь заклинания потрясла советника.

— Начинаем что? — уточнил Амон, перелетев на золотом сиденье к центру площадки.

— Ты был прав, — сказал Алый Король. Шагая по кругу, он изящно огибал рунические символы, чтобы не нарушить их взаимного расположения, наполненного геомантической значимостью. — Так продолжаться не может. Стараясь сохранить знания любой ценой, я слишком углубился в процесс и не сознавал, что творится со мной. Но теперь мне понятно, как следует поступить.

В цитадели накапливалась энергия, потоки которой струились вверх и пронизывали каждое живое существо внутри твердыни. В некий момент нематериальные камни ее кладки завибрировали от эфирных резонансов, и у советника заныли зубы. Тут же Амон ощутил болезненные прострелы в спине: костная ткань его позвоночника начала срастаться быстрее.

На краю поля зрения мелькнули открывшиеся вещему взору картины, фантомные образы несостоявшегося будущего. Город из черного стекла, где чья-то душа билась с самой собой; важные, но нежеланные обязанности и цель, рожденная в смерти; бесконечный горизонт покрытого океаном мира, вид которого пробуждал глухую тоску…

Вновь обретя провидческий дар после долгой слепоты, корвид не желал отворачиваться от панорамы грядущего, но все же заставил себя. Его внимания требовало настоящее, ибо будущее творилось сейчас.

— Что происходит? — спросил он.

— Пробуждаются силы нового начала, — ответил Магнус. — Возможное бурлит в эфире, жаждая стать реальным.

— Но что мы начинаем? — вновь уточнил советник.

— Друг мой, когда мы в последний раз вместе странствовали по Великому Океану?

— Еще до того, как Волки погубили Просперо.

— Слишком давно, Амон, слишком давно! — произнес Циклоп, охваченный лихорадочным возбуждением. Он предвкушал исполнение своего плана, подробностями которого так упрямо отказывался поделиться. — Прежде мы с тобой шествовали среди звезд подобно богам, помнишь? Кочевали по эпохам и мирам, как коллеги-исследователи самых дальних берегов. Созерцали рождение галактик и наблюдали за тем, как тускнеют и угасают последние звезды — танцоры на краю времени. И мы испытаем все это вновь, сын мой, — я видел грядущее!

Энергичность примарха оказалась заразительной, и при мысли о том, что он с отцом еще раз помчится по Великому Океану, покинув хрупкую, гниющую клетку из мяса и разбитых костей, у советника радостно забились сердца.

— Куда мы полетим? — поинтересовался Амон. Он уже поднимался в Исчислениях, готовясь высвободить тонкое тело из физической плоти.

Вернувшись к воину, Магнус опустился рядом с ним на одно колено.

— Лоргар был прав, — сказал примарх. — Ты был прав. Труды по воссозданию запасов мудрости Просперо убьют меня. Я уже умираю. Но, думаю, есть другой путь.

— Что за путь?

— Такой, который мы проложим вместе, — ответил Циклоп, отойдя в центр мистических начертаний. — Начнем с одного места в глубине Великого Океана.

Амон моргнул, неожиданно заметив вокруг сотни существ. По окружности вершины стояли писцы, которых советник последний раз видел в фантомном Зале Амун-Ре, — слабейшие осколки души его прародителя.

Некоторые пылали ярко; многие трепетали, как догорающая свеча. Все они разом направились к центру диска — туда, где ждало целое, некогда ими утраченное. Одни ступали широко и уверенно, другие ковыляли, будто калеки.

Создания уже не скрывали лица под капюшонами. Рассмотрев их, Амон почувствовал, что уверенность покидает его. Перед советником предстала каждая ипостась Магнуса: его величие и злоба, благородство и высокомерие. Воин узрел корыстность и добродетельность, дикость и просвещенность — все, что таилось в темных уголках сущности примарха.

— Теперь ты видишь, кто я на самом деле, — произнес Циклоп.

Легионеру хотелось отвернуться, сохранить в памяти непогрешимый идеал Алого Короля. Разве есть на свете сыновья, желающие убедиться, что их отец — не бог, каким они воображали его?

— Я больше не могу оставаться раздробленным, — продолжал Магнус, пока писцы сжимали кольцо вокруг него. — Больше не могу отрицать собственную смертность. Если Ариман добьется успеха, я обрету цельность; если же он потерпит неудачу, я обращусь в ничто.

Осколок души, первым добравшийся до примарха, шагнул в него и снова превратился в неотъемлемую часть Циклопа. Тот запрокинул голову; сияющие, как звезды, создания продолжали вливаться в Алого Короля. Поглощая их, Магнус становился выше, оживленнее, реальнее.

Кусочек за кусочком он обновлял себя.

Вскоре к примарху вернулись все фрагменты его сути, заброшенные на Планету Чернокнижников. Он вновь принял обличье бога-воина и короля-мудреца, блистательного в своих багряных доспехах и пятнистой горностаевой мантии. Кожа Циклопа светилась жизненной силой, и, если бы не ореол бледного сияния и разительное ощущение опасной уязвимости, незавершенности, Амон мог бы поклясться, что перед ним стоит прежний Магнус.

— Господин, — произнес советник, не стыдясь текущих по щекам слез, — как мне послужить вам?

Вновь опустившись на колено перед легионером, примарх взял его за парализованные руки.

— Мы с тобой создадим величайшую в истории библиотеку, с которой не сравнятся даже творения Ашшурбанипала или Птолемея Сотера[67]. Ее не будут ограничивать каменные стены или строгие законы евклидовой геометрии. Мы оставим миру наследие, превосходящее в грандиозности даже легендарное Акаша[68]. Поможешь ли ты мне в работе?

— Да, — ответил Амон, продолжая плакать. — Помогу.

— Тогда летим со мной, сын, — велел Магнус, направляя свою энергию в воина. — Вместе мы построим Планетарий!

Кости советника затрещали, сухожилия напряглись. По новым нервам пронеслись импульсы боли, и Амон взвыл, запрокинув голову.

Его тонкое тело взмыло над плотью и устремилось в небеса.

Отец и сын вместе воспарили над миром, и Великий Океан открылся перед их душами, счастливыми и свободными от оков.


«Камити- Сона».

Пром, как и почти все адепты Библиариума, слышал байки о ней. Безмолвное Сестринство никогда не подтверждало и не опровергало самого факта существования данной тюрьмы, храня ее секрет, как любовники скрывают постыдную тайну. И все же сейчас «Аретуза» приближалась к острогу для псайкеров, о местоположении которого знали только наиболее высокопоставленные Сестры и сам Император. Никто не записывал жуткие истории этого узилища: о его заключенных с радостью забывали.

Тюрьма на самых дальних задворках безымянной захолустной системы вращалась вокруг умирающей звезды с периодичностью в двести сорок три года. Агенты Малкадора нашли ее с огромным трудом, хотя у них имелись координаты, переданные трэллом с меткой ордена Белых Когтей — живым самоочищающимся носителем информации.

«Аретуза» бесшумно висела в пустоте рядом с «Дорамааром». Обоим зведолетам не разрешили стыковку с комплексом, что злило Диона, пока он не увидел Камити-Сону из кабины своей «Грозовой птицы».

Свет местного солнца почти не достигал окраин системы, и сначала Прому показалось, что тюрьма построена на обломке исполинского астероида. Но, когда десантный корабль приблизился к цели, библиарий понял: этот объект создан отнюдь не силами природы вроде гравитации, течения времени или давления.

Громаду величиной с город породил катаклизм, произошедший в одну из ранних эпох Галактики. Выброшенная в пространство взрывом, она дрейфовала среди звезд, пока могучий Империум не обуздал Камити-Сону, стабилизировав ее орбиту.

Проанализировав изгиб внешней поверхности объекта, Дион предположил, что тот отломился от невообразимо гигантской сферы — пустотной станции величиной с небольшую луну. Неровный корпус, покрытый наростами черного льда, состоял из почти неразличимых угловатых блоков стали и камня. Сквозь многометровую вечную мерзлоту на верхней стороне колосса пробивались осыпавшиеся шпили башен-склепов и других погребальных построек слегка нечеловеческих очертаний.

«Труп какого-то порождения чуждого разума».

Из обломанных боков Камити-Соны выступали заиндевелые металлические балки. Другие фрагменты стального каркаса, словно ветки, торчали из основания выпотрошенного великана.

Тюрьма была не только мрачной, но и мертвой.

Дион не чувствовал ничего внутри ее. Ни мыслей, ни признаков жизни, ни даже намеков на то, что в Камити-Соне есть что-то, кроме холода и пустоты. Такое явление, пусть и вполне ожидаемое для острога Сестер Безмолвия, все равно обескураживало и раздражало псайкера.

Для подавления высших пси-функций заключенных здесь применялись мощные обереги, нуль-излучатели и блокирующие поля. Вероятно, в комплексе содержали арестантов, казнить которых было бы слишком опасно или невозможно.

Прому очень не хотелось входить в Камити-Сону, но того требовали приказы с самого верха, подписанные Малкадором.

— Кто же эти узники? Что им известно? — прошептал Дион, глядя в боковое стекло покрытого изморозью фонаря.

Модифицированный челнок «Аквила» Нагасены держался в верхней части передней полусферы «Грозовой птицы». На матово-черных загнутых крыльях транспортника извивался змееподобный дракон.

Йасу и Пром не разговаривали после встречи в пассажирском салоне, если не считать согласования промежуточных пунктов маршрута и координат точки встречи «Аретузы» с «Дорамааром». Агентов по-прежнему разделяла тень принесенного в жертву «Хёлькенберга»: каждый винил другого в том, что произошло над злобным красным глазом Юпитера.

«Грозовая птица» устремилась вверх, следуя выгруженному со станции вектору подхода. Условия содержания в Камити-Сона диктовали жесткий порядок высадки на нее, особенно строгими правила были для псайкеров.

Десантный корабль вошел в глушащее пси-поле, и Дион судорожно вздохнул, почувствовав его воздействие — библиария словно бы окутал липкий, непроницаемый туман. Обычное восприятие Прома не ослабло, но в момент подавления псионического дара воину показалось, что его разом опустили под воду на глубину в несколько километров. Звуки утратили тональность, тактильные ощущения потеряли отчетливость, мир вокруг стал пресным и размытым, лишенным цветов и яркости.

Дион изо всех сил вцепился в бока ковшеобразного сиденья, будто испугавшись, что реальность угаснет окончательно, если он не удержит ее. Библиарий, как и другие Легионес Астартес, почти не страшился смерти, однако от утраты шестого чувства у него пересохло во рту и скрутило живот.

Под «Грозовой птицей» пронеслась обледенелая вершина Камити-Соны, испещренная метеоритными кратерами. Из нее вылетали струи пара, как при извержениях миниатюрных криовулканов. Дальше замелькали штыревые антенны, параболические отражатели и блоки нуль-лопастей, словно бы дымившиеся рассеиваемой энергией имматериума, но Пром не обращал на них внимания. Он в оцепенении смотрел на звездолет, пришвартованный к неосвещенной стороне комплекса.

Корабль — безмолвный охотник пустоты — обладал почти невидимым силуэтом. На его абсолютно черном корпусе, не отражающем свет, отсутствовали опознавательные знаки. Даже без пси-восприятия Дион почувствовал, что космолет источает страдание.

Пром не знал названия судна, только его пункт назначения.

Перед ним был один из Черных кораблей, сборщик колдунов для Терры.

Следуя загруженному в нее летному плану, «Грозовая птица» переключила двигатели на обратную тягу и быстро сбросила скорость. Отвернувшись от мерзостного силуэта, Дион увидел, что под его зависшим транспортником бесшумно раздвинулись взрывозащитные двери толщиной в несколько метров. Из проема, достаточно широкого для одновременного снижения двух машин, сверкнули лучи прожекторов. Развернувшись вокруг центральной оси, «Аквила» и «Грозовая птица» начали вертикальный спуск в недра тюрьмы. Черный корабль пропал из виду; безнадежная картина угрюмых ледяных наростов на чужеродном камне сменилась стальным колодцем с закопченными от двигательных выхлопов стенками, полосами сигнальной разметки и натриевыми проблесковыми лампами.

Библиарий охнул — его разум словно бы зажали в холодных тисках. Если наружные пси-обереги Камити-Соны были просто мощными, то внутренние подавляли ментальный дар с безграничной жестокостью.

Дион почти не ощутил соприкосновения посадочных стоек с отшлифованной скалой и резкого возвращения силы тяжести. Вес брони вдавил Прома в кресло, конечности налились свинцом.

Даже воздух здесь казался тягостным, как будто неизменная, косная обстановка темницы вытянула из него всю жизненную энергию.

Поднялся Дион только волевым усилием. Любое движение давалось библиарию с трудом, словно пучки искусственных мышц в доспехе сопротивлялись ему на каждом шагу. Пром кое-как пробрался в пассажирский отсек, где ждали его подчиненные, получившие разрешение войти в Камити-Сону.

Дюжина боевых автоматонов-вораксов под началом инфокузнеца Виндикатрицы стояли, сцепленные с палубой магнитными подошвами. В противоположном конце помещения, как можно дальше от хищно сгорбившихся роботов, сидел магос Виденс. Техножрец прижимал к груди пару инфопланшетов.

Креденс Араке, полубезумный магистр «Урсараксов», уже инспектировал своих кибернетических воинов-трэллов, резко выкрикивая команды на лингве-технис. Его броню типа «Лорика-Таллакс», красную с темно-золотыми вставками, венчал не стандартный куполовидный шлем, а кристалфлексовый колпак, под которым виднелся освежёванный череп.

Дион прошагал мимо них, не говоря ни слова. От жажды у него слиплись губы и пересохло во рту. Опустилась десантная аппарель, у выхода заклубился парок — в относительно теплый отсек проник воздух шлюза, пронизанный холодом пустоты. Подавив отвращение, библиарий сошел по рампе так, будто его ждала встреча с самим Мстящим Сыном, Робаутом Жиллиманом.

Спустившись по колодцу, «Грозовая птица» и «Аквила» попали в прямоугольный ангар с тусклыми металлическими стенами. Под вырезанными на них двуглавыми орлами угадывались какие-то древние угловатые символы, из-за чего гербы Империума напоминали спешно нацарапанный палимпсест[69]. На охлаждающихся корпусах машин скапливалась влага, где-то вверху лязгали огромные клапаны — завершалась процедура декомпрессии.

«Аквила» Нагасены еще не открыла люки. Ее глянцевито-черный фюзеляж потрескивал, расширяясь, турбины по-прежнему вибрировали. Пром подметил, что челнок Йасу длиннее и шире стандартной модели для смертных сановников и офицеров.

Отвернувшись от транспортника, Дион увидел, как в ангар из бронированного тамбура входит подразделение боевых автоматонов «Кастелян» с куполообразными шлемами. Киборги шли в идеальном строю, гулко печатая шаг. Установленные на их панцирях фосфорные бластеры источали жар, в перфорированных стволах всесжигателей шипело голубое пламя.

Возглавляла «Кастелянов» женщина в облегающем бронзовом доспехе. На спине у нее покоились в перекрещенных ножнах два меча, на сгибе левой руки она держала шлем в форме головы охотничьего ястреба с плюмажем цвета слоновой кости.

Заметив боевых роботов, вораксы рассредоточились позади Прома. Напружинив конечности, они качнулись взад-вперед всеми своими гибкими, подвижными телами. Вокруг Виндикатрицы в темно-синей рясе быстро развернулась механическая разгрузка с пультами ручного управления и светящимися инфоплатлетами; отправив несколько команд, инфокузнец на время усмирила враждебность подчиненных.

Аракс и его «Урсараксы» в синей броне выстроились за спиной Диона, будто спринтеры, ждущие выстрела из стартового пистолета. Автоматоны готовились начать атаку в любую секунду.

«Кастеляны» с лязгом остановились всего в пяти шагах от библиария. Тот внимательно рассмотрел их хозяйку — женщину неопределенного возраста, с упругой кожей и изящной линией подбородка. Ничего необычного, но ее глаза… Пустые и непроницаемые глаза выдавали ее. Даже здесь, в тюремном комплексе, специально созданном для нуллификации псайкеров, она выделялась как брешь в материи бытия.

Бездушная пария.

От одного ее вида у Прома по коже побежали мурашки. Он ощутил безрассудную ненависть, за которой последовала агрессивная реакция организма. Доспех тут же запустил боевые системы, но Дион отключил их, осознав, что испытывает чисто животную неприязнь к существу с пустотой вместо души.

Судя по плюмажу на шлеме, женщина была старшим офицером своего ордена, однако Пром сделал вывод, что она не приносила Клятву Спокойствия.

Что ж, пария хотя бы будет общаться голосом, а не знаками.

— Сестра Цезария, — представилась она. — Я — комендант Камити-Соны, и я не рада принимать здесь кого-то вроде вас.

— Меня зовут Дион Пром, — начал воин. — Я тут по пору…

— Мне известно, кто ты такой, — перебила Цезария. — Неужели тебе кажется, что я допустила бы вас в этот комплекс, не проверив ваши личности?

— Тогда, полагаю, ты знаешь, зачем мы прибыли?

— Она знает, йа. — Краткая фраза, произнесенная грубым голосом, донеслась со стороны челнока Нагасены. — Ей не очень это нравится, но она знает. Йа, знает.

Библиарий узнал этот акцент; в речи говорившего звучали ярко выраженные тональности, характерные для народа с богатыми традициями сказителей.

Теперь Дион понял, зачем Йасу модифицировал «Аквилу» со змием на крыльях.

Нагасена вышел из челнока вслед за стаей из пяти самодовольных легионеров, облаченных в меха и броню цвета утренних сумерек в середине фенрисийской зимы.

— Так твои «ледяные люди» — Космические Волки? — спросил Пром.

Йасу ухмыльнулся и кивнул.

— Позволь представить тебе воинов Бёдвара Бъярки.


Для большинства странников путешествие по Великому Океану превращалось в суровое испытание, настоящее мытарство, но Хатхору Маату оно давало возможность напрямую подсоединиться к источнику пси-способностей.

Сейчас даже братства, звезда которых клонилась к закату, обретали новую мощь.

Изменчивые течения эмпиреев превратили Пирридов в божеств адского огня, и переборки «Кемета», несущегося к неопределенной цели, потрескивали языками пламени. Адептам Рапторы досталась частица этой воинственной энергии, тогда как с провидческого взора корвидов не желали спадать шоры неведения. Атенейцы пребывали в равновесии, но павониды… Их дар усиливался или ослабевал с каждым ударом корабельного колокола.

И в данный момент течения были против Маата.

— Ты уверен, что у тебя получится? — уточнил Люций.

— Да, — ответил Хатхор.

— Я ничего не чувствую.

— Потому что мы еще не начали.

— Ну так начинай.

— Начну, если ты прекратишь мешать мне! — огрызнулся павонид.

Легионеры сидели лицом друг к другу в центре покоев Хатхора Маата — выложенной зеркалами каюте, где в каждом уголке рыскали отражения. На коленях облаченного в доспехи Люция лежал его меч. Павонид вместо брони надел бледно-голубую рясу своего братства.

Воины находились в круге Урании из растолченного в порошок цветка umbilicus veneris. Стороны света на нем помечались кристалликами розового кварца.

— Учти, после того как мы приступим, пути назад уже не будет, — предупредил Хатхор.

— Я никогда не возвращаюсь назад, — ответил Люций, и сеть жутких шрамов на его бритой голове зашевелилась, будто под кожу мечника заползли черви. — Всегда иду только вперед.

Адепт Павонидов кивнул, признавая очевидное.

Аура Люция постоянно изменялась и бурлила, словно неугомонный адский вихрь противоречивых эмоций и острых неутолимых желаний. В нем боролись жизнь и смерть: мечника ждало или бесконечное бытие, или вечное проклятие. Лишь стальное самообладание воина не позволяло внутреннему урагану окончательно поглотить его. Подобной решимостью обладали только настоящие безумцы.

— Почему ты вообще жив? — поразился Хатхор Маат.

— А ты сам не знаешь? — спросил Люций. — Мне казалось, твоему ордену известны все секреты плоти.

— Павонидам ведомо очень многое, но мы не боги.

— Забавно, а мне казалось, что ты как раз считаешь себя небожителем, — заметил мечник, указав на зеркальные стены движением почти рептильных глаз. — Поверь, я повидал столько безудержных нарциссистов, включая самых ярких, что определяю их с первого взгляда.

— И это говорит человек, жаждущий вернуть себе приятный облик.

— В нашей серой Галактике слишком мало дивной красоты, — с жеманной улыбкой произнес мечник. — Миру так не хватает моей прелести, что ты совершаешь преступление, задерживая начало сеанса.

— Ты сам порезал свое лицо, — напомнил Хатхор Маат. — Объясни, зачем ты так старательно искалечил себя, и говори честно; если солжешь, мне будет гораздо сложнее все исправить.

— Я хотел превратиться в урода, — безо всякого сомнения или стыда ответил Люций.

— Почему?

— Потому что один мертвец испортил мою совершенную красоту ударом кулака. Тогда я решил: если не могу быть идеально прекрасным, стану идеально безобразным.

— Значит, мы родственные души, — произнес павонид.

Мечник кивнул.

— Тебе пора начинать, брат.

Хатхор Маат размеренно выдохнул и направил разум в седьмое Исчисление.

— Представь себя прежнего, каким ты хочешь стать снова, — велел он. — Очисти сознание от всех прочих мыслей и стремлений.

— Зачем?

— «Как внутри, так и снаружи».

— Готово.

Усилив свое восприятие функций плоти, павонид ментально проник в тело мечника. В первую секунду он испытал отвращение.

Маслянистая кожа, плотные скелетные мышцы, мясо и хрящи, заизвесткованные кости и отливающие синевой органы, чуждые даже для гротескно увеличенного постчеловека…

Все они гнили, разлагались с каждым вдохом.

Внутри Люция шла неудержимая энтропийная деградация, обратный отсчет до полного разрушения.

Медленно спустившись в шестое Исчисление, Псайкер увидел истинную гениальность Императорского замысла, и его омерзение ослабло.

В мирное время любой космодесантник мог протянуть тысячу лет или больше, но не целую вечность.

Бессмертие легионеров оказалось мифом.

Рано или поздно их биологические механизмы откажут, и начнется кошмарное сползание к дряхлости. Стандартные медикаменты и операции, продлевающие жизнь, не подействуют на постчеловеческий организм.

Да, догмы воинских культов утверждали, что боец не умирает, пока помнят его свершения, но Хатхор Маат хотел большего. Смерть как таковая не ужасала его, но старческая немощь, слабость угасающего тела неизменно пугали павонида. В прошлом чары его братства помогли легионеру сохранить красоту, избежать усреднения черт — безликости, характерной для Астартес.

Благодаря заклинаниям он остался уникальным, но однажды это изменится.

Раньше Хатхор надеялся, что Ариман спасет его, спасет каждого.

Но Азек потерпел неудачу. Несмотря на все их старания, Собек погиб, рассыпался мелким прахом. Маат знал, что Ариман считает его виновником провала: великий главный библиарий не видел собственных недостатков и уверенно возлагал ответственность на павонида. Со дня смерти практика Хатхор начал чувствовать спиной косые взгляды Азека, подозрительные и завистливые…

Сообразив, что выпустил из-под контроля свое тонкое восприятие, Маат раздраженно выдохнул. Он выбросил из головы мысли об Аримане и заставил себя сосредоточиться на текущей задаче.

Люций глубоко покромсал себя. Плоть обладала долгой памятью, и боль от калечащих разрезов до сих пор не угасла. Она отразилась в чертах самого Хатхора, и воин поморщился, ощутив жгучие отголоски страдания.

Что ж, ничего страшного. Маат приступил к делу, воссоздавая наяву банальный до нелепости образ из сознания мечника: точеный подбородок и скулы, большие глаза, высокий лоб и орлиный нос. Лицо самого распрекрасного героя в мире.

Люций закричал, чувствуя, как кости его черепа трещат под натиском преобразующих чар павонида. Давно отмершие клетки вернулись к жизни, по усохшим венам и артериям вновь заструилась кровь с огромным содержанием кислорода. Скверно зажившие рубцы исчезли, поврежденные мышцы разгладились, а мягкие ткани приобрели новые очертания. Мечник становился красивее, чем когда-либо.

Как только восстановилась костная структура, податливая плоть затянула борозды шрамов, и маска из мертвой кожи распалась, обнажив лицо, которое Хатхор Маат в последний раз видел на центральном возвышении Улланорского Триумфа.

Связь между воинами оборвалась, и павонид застонал от боли. После такой траты энергии его телу требовалось восстановить эфирный баланс, и оно содрогалось от спазмов.

— Сделано, — выдохнул Хатхор.

Подняв руки, Люций, словно слепец, ощупал измененные черты кончиками пальцев. Его грудь вздымалась от учащенных вдохов и выдохов, которые быстро сменились булькающим истеричным смехом.

Мечник выпрямился, и из множества блестящих зеркал на него воззрились новые отражения, бесконечно уменьшающиеся mise еn abyme[70] прекрасные и идеальные в каждой мелочи.

Обличья самого Фулгрима.


Люций давно уже ушел, и по палубам «Кемета» разносился вой сирен, сзывающий легионеров, но Хатхор Маат не покидал своих покоев. Среди всех дисциплин братств именно биомантия требовала от практикующих ее псайкеров наибольших жертв.

И павонидский закон Равновесного Обмена звучал недвусмысленно.

«Если хочешь что-то получить, отдай нечто равноценное».

Мечник обрел новое лицо, и Хатхор расплачивался за это, но мучения того стоили: теперь этот исключительно умелый воин был в долгу перед Маатом.

Адепт Павонидов по-прежнему чувствовал, как отпрыск Фениксийца кромсает себя осколком стекла, ощущал, как острое лезвие рассекает кожу и мышцы. Хатхору показалось, что по щекам у него течет кровь, и он коснулся скул. Пальцы остались сухими.

Маат боязливо вздохнул.

Руки легионера тряслись, будто его разбил паралич.

— Негативный эффект нормален, — произнес он, сжав кулаки и поднявшись в первое Исчисление. — Его стоило ожидать.

Хатхор направил в ладони поток восстанавливающей энергии, которая исцелила лопнувшие клетки. Дрожь утихла, рубцы от мнимых порезов на тыльной стороне рук и средних пальцах растворились в обновленной коже.

Маат медленно выдохнул, и тут же у него в голове раздался голос Аримана. Даже опустошенный от напряжения, павонид уловил, что главный библиарий взволнован.

+Хатхор Маат, ты нужен мне на десантной палубе. Братства уже собираются.+

+Ты нашел пункт назначения?+

+Лучше. Я привел нас в нужное место.+

+Сейчас же явлюсь,+ отправил было Хатхор, но Азек уже прервал ментальный контакт.

Павонид встал, оправил рясу… И покачнулся от тошнотворного головокружения. В восприятие Маата хлынула волна бесчисленных образов, полупрозрачных картин, накладывающихся друг на друга. Воин упал на колени, оперся ладонями о пол, и атака на его пять чувств мгновенно прекратилась.

Объятый паникой, Хатхор судорожно вздохнул и заморгал, стараясь избавиться от ошеломительного воспоминания — собственной каюты, увиденной одновременно со множества немыслимых углов. Ощутив волнообразное давление в ладонях, он сел на корточки, вновь стиснул кулаки и положил их на колени.

Медленно повернув руки в запястьях, Маат разжал кулаки.

— Только не это… — прошептал он.

С ладоней и кончика каждого пальца на него смотрели немигающие близорукие глаза.

Глава 9: Послушник. Звёздное искусство Алый планетарий

Плач был не самым худшим аспектом Камити-Соны. Узник то приходил в себя, то вновь утопал в состоянии фуги, вызванном химическим и психическим воздействием, но уже не обращал внимания на приглушенные звуки скорби. В стерильном полумраке непрерывно раздавалось хныканье, стоны, порой болезненные, порой рожденные тем, что здесь сходило за наслаждение, жалобные крики, просьбы о помощи и ритмичные удары кулаками или головами по неподатливым железным стенам камер.

Любой заключенный, достаточно долго пробывший в Камити-Соне, уже не думал о муках других людей. Узник не знал, как давно он сам находится за решеткой. Ход времени здесь не ощущался, но, пожалуй, минули годы с того дня, как желтоглазые воины в жутких масках швырнули его в острог Сестер Безмолвия.

Насилие тоже не было самой худшей гранью происходящего. Да, многие арестанты проявляли жестокость, несмотря на успокоительные средства и риск оказаться в ошейнике ментальной перегрузки. Ежедневно случались избиения, часто со смертельным исходом, но узник скрывался от неприятностей, принимавших обличье занесенного кулака или грубой заточки. До сих пор ему удавалось выжить, однако уберечься получалось не всякий раз. Подтверждением тому служила зажившая рана на месте левого глаза.

Дело было и не в тюремщиках. Обшитые металлом коридоры и камеры-склепы Камити-Соны патрулировали Сервиторы — полулюди, полумашины — и Сестры в отделанных бронзой доспехах. Силу они применяли только при необходимости, быстро, сокрушительно и совершенно безжалостно, но всегда с понятной целью.

И не в кошмарах.

В часы сна на комплекс опускалось абсолютное безмолвие. Когда умолкал скорбный плач, когда прекращалось насилие и уходили тюремщики, воцарившейся бесшумной пустотой овладевали кошмары.

Узнику являлись образы череполиких дознавателей с заплетенными бородами и желтоватыми глазами, беспощадно вторгавшихся к нему в разум. Он вспоминал, как вопил и ходил под себя от страданий, как ему в голову непрерывно вгоняли одни и те же вопросы, подобные раскаленным гвоздям, — вопросы, на которые у него не имелось ответов.

Против узника выдвигали одно и то же обвинение. «Малефикарум».

Снова и снова, как бесконечные удары молотом.

«Малефикарум. Малефикарум. Малефикарум. Малефикарум».

Эти существа, их вопросы, оскорбления и пытки сломили узника. Его лишили чувства собственного достоинства, превратили в нечто меньшее, чем человек.

Но в какой-то момент мучения прекратились. Допросчики удовлетворились тем, что узник открыл все, известное ему; что из него вырвали все до последнего секреты.

И, когда дознание закончилось, пленник возблагодарил палачей.

Полюбил их за то, что они перестали терзать его.

Но даже кошмары о боли и созданиях в накидках из волчьих шкур были не худшей частью жизни в Камити-Соне.

Хуже всего оказалась беспримесная ненависть, переполнявшая узника.

Ненависть к тому, но чьей вине он попал сюда.

К Азеку Ариману.


Бёдвар Бъярки, более поджарый, чем его братья по Влка Фенрика, был на полголовы ниже шагавшего рядом с ним легионера в броне без знаков различия. Крючковатым носом и ясными глазами он напоминал орла.

— Ты из воинов ярла Жиллимана, йа? — спросил Бёдвар.

— Уже нет, — ответил другой космодесантник.

Следуя за Цезарией Лавентура и ее громоздкими боевыми роботами, воины прошли через адамантиевые ворота. За ними начинался длинный коридор с ребрами жесткости и темными стенами, которые влажно блестели, словно только что воздвиглись со дна океана.

Бъярки кивком показал на смертного бойца в лакированных доспехах и с отлично сбалансированным мечом. Сопровождаемый воинами-трэллами из железа и плоти, он шел возле сестры Цезарии, коротко и расплывчато отвечая на ее вопросы.

— Йасу Нагасена говорит, что тебя зовут Дион Пром.

— Верно.

— Ты похож на каменных людей, которых вышнеземцы ваяют на Фенрисе, — продолжил Бёдвар. — Они миленько смотрятся один сезон, потом рушатся, когда корни земли ослабевают.

— А ты похож на статую Бардила, что высечена над Вратами Цивитас на Макрагге.

— Кто такой Бардил? Один из ярлов Пятисот Миров?

— Нет, варвар, которого лорд Жиллиман одолел в молодости.

Фенрисиец усмехнулся, показав клыки.

— Если он убил Бардила, почему же заказал ему памятник?

— Он не убил, а пощадил Бардила, — объяснил Дион. — Взамен тот поклялся лорду Жиллиману в верности на Пеоническом Собрании. Как видно, даже дикари способны распознавать величие в других.

Космический Волк с деланой ухмылкой обернулся к товарищам.

— Похоже, он только что оскорбил меня.

— Ну так прикончи его, — ответил Свафнир Раквульф на гортанном вургене.

Бъярки кивнул, как будто принимая совет воина к сведению.

— Что он сказал? — поинтересовался Пром.

— Спросил, владеешь ли ты звездным искусством, как я.

Бёдвар понаблюдал за тем, как Дион осматривает его броню — подмечает рунические узоры вокруг сердечной клетки, нагрудный амулет из клыков, талисманы на волчью тематику, свисающие с железных петель на предплечьях.

— Да, я Псайкер, — подтвердил Пром. — Как и ты. Если не ошибаюсь, у вас это называется «рунный жрец»?

— Мне думается, мы оба весьма могущественны, — кивнул Бъярки. — Но здесь? — Он сплюнул на темный металлический пол. — Здесь это ничего не значит. Братьям по вюрду тут приходится несладко.

— «Вюрду»?

Развернувшись на пятках, Бёдвар пошел спиной вперед и лицом к товарищам.

— Фенрис хьольда! — воскликнул он, недоверчиво покачав головой. — Дион Пром не знает о вюрде!

— Он вышнеземец и странствует с железными людьми, а не клановыми братьями, — отозвался Харр Балегюр, враждебно прищурив единственный глаз. — Откуда же ему знать?

Легионеры вошли в высокий зал, стены которого, покрытые резными символами, сходились где-то далеко вверху. Бъярки повернулся обратно к Диону.

— Ты служишь Сигиллиту, верно? Как Йасу Нагасена?

— Я служу Императору, — ответил Пром. Мысленно представив себе Варэстуса Сарило и многих других, он добавил: — Но не как Нагасена.

— Ты убиваешь врагов Всеотца?

— Да.

— Значит, ты служишь Ему, как мы.

— Зачем ты здесь, Бёдвар Бъярки? — спросил Дион.

Из шестиугольных проемов в стенах по обеим сторонам от легионеров вышли и присоединились к группе несколько отделений Сестер Безмолвия. Вораксы и «Урсараксы» настороженно развернулись к ним, но Пром покачал головой.

— А как ты думаешь?

— Следить за мной и казнить, если я окажусь предателем?

— Возможно. А может, и нет, — сказал Бёдвар, постучав пальцем по обгорелому лоскуту клятвенной ленты, прикрепленному к броне восковым кружком с печатью Малкадора. — Нас не радуют такие поручения, но мы исполняем любые приказы Волчьего Короля.

— Я польщен, — отозвался Дион, — однако мне казалось, что ваш господин отправляет наблюдающие стаи только в чертоги своих братьев-примархов.

Фенрисиец нетерпеливо пожал плечами.

— Нет, мы не настоящая дозорная стая. Подобной чести нам не выпало. Но мы все равно наблюдаем, так? Ты, как и я, понимаешь, что наши злейшие враги среди предателей — звездные искусники.

Бъярки посмотрел бывшему Ультрамарину в глаза.

— Мы выучили это на Просперо.

Дион остановился и встретил взгляд Бёдвара. Замыкавшие отряд вораксы зашипели на двоичном коде, недовольные задержкой.

— Ты был там? — спросил Пром. — Сражался против Тысячи Сынов?

Космический Волк кивнул.

— В том бою мы потеряли многих братьев, но перебили отпрысков Демонического Владыки.

— Демонического Владыки?

— Йа, Магнуса. Короля-в-алом, — сказал Бъярки, для наглядности прикрыв глаз ладонью. — Вот он, Свафнир Раквульф, уложил своим чертовски огромным нуль-копьем столько багряных колдунов, что и не сосчитать. А он, Ольгир Виддоусин, единственный из целой стаи выжил в последней битве перед гигантской стеклянной пирамидой.

Затем Бёдвар показал на легионера с бочкообразной грудью, раздвоенной бородой и пощелкивающим красным имплантатом в глазнице.

— Когда вожак чернокнижников наслал на Харра Балегюра гибельный малефикарум, он спасся тем, что вырвал себе глаз.

— Ага, и скальды вечно напоминают мне об этом! — прогромыхал Харр, и Сестры обеспокоенно оглянулись на него. Воин постучал по протезу костяшкой пальца. — Как будто я могу забыть.

— А это, — продолжил Бъярки, указав кивком на легионера, обе ноги и одна рука которого поблескивали некрашеным металлом аугментаций, — Гирлотнир Хельблинд, щитоносец Тра. Он оборонил раненого Виддоусина, когда исчадия Подвселенной хотели перерезать нить воина.

— В нем больше бионики, чем плоти.

Бёдвар наклонился к Диону, будто решив сострить.

— Вот почему мы прозвали его Приглашающим Копья. По-моему, он чрезмерно радуется боли.

— Как и все мы, разве нет? — спросил Пром.


— Лемюэль?

Он поднял голову и заморгал, вглядываясь в полумрак.

Два силуэта. Смутные очертания женщин в дверях его камеры. Узник невольно стиснул в руках керамическую урну, которую бережно хранил на протяжении всех этих лет. Все арестанты знали, что ее лучше не трогать, и даже Сестры Безмолвия, по неведомым Лемюэлю причинам, не стали отбирать у него сосуд.

Женщина, обратившаяся к узнику, переступила порог. Когда-то ее кожу украшал чудесный загар, но, как и все обитатели Камити-Соны, от нехватки света она стала бледнее мертвеца. Длинные темные волосы сменились седым «ежиком», и только разные глаза — изумрудно-зеленый и карий с золотыми искорками — по-прежнему сияли жизненной силой.

Ее темнокожая спутница всегда была тонкокостной, но тоже осунулась и словно бы потускнела за годы в тюрьме.

— Камилла? — произнес Лемюэль Гамон. — Чайя?

— Да, — ответила Шивани. — Ты готов?

— К чему?

— Мы решили пройтись вместе, помнишь?

— Правда? — прохрипел он пересохшим горлом. — Точно, пройтись. Вместе.

Воспоминания Лемюэля о Камилле и Чайе были неполными и ненадежными, как и всё, что сохранилось в его разуме. Гамону казалось, что прежде — очень давно и весьма далеко отсюда — их связывала дружба. Вероятно, он не ошибался, поскольку женщины припоминали то же самое.

Думая о жизни до Камити-Соны, узник словно бы чрезмерно быстро листал книгу с пропусками в тексте. Самые заветные моменты его прошлого исчезли, вырванные из памяти или разбитые на бессмысленные фрагменты.

Но, несмотря на всё, что сотворили с тремя людьми череполикие дознаватели, сокрушившие им рассудок, они не забыли о своей дружбе.

— Точно, — повторил Гамон. — Неплохо бы нам пройтись.

Улыбнувшись, он кое-как поднялся с лежащего у стены матраса. Вся дозволенная меблировка камеры состояла из этого тюфяка и обрезиненного горшка, до середины заполненного мочой.

Лемюэль помедлил секунду, удерживая равновесие. Он помнил себя толстяком, но за несколько лет на тюремных пайках исхудал до дистрофии.

— Где погуляем сегодня? — уточнил он.

— Может, побродим по Елисейским полям? — предложила Шивани. — Оттуда к Асфоделевым лугам[71] и там закончим?

— Ты всегда воображаешь лучшие места, — похвалил Гамон.

Женщины расступились, пропуская его. Камилла улыбнулась и кивнула урне в руках Лемюэля:

— Привет, Каллиста!


Спустившись с верхних уровней, где тянулись ряды камер, они вышли на первый этаж Камити-Соны — громадный куполовидный зал шириной в несколько сотен метров и высотой почти в километр. К сводчатому потолку уходили гладкие стены из черного камня, равномерно усеянные нишами, которые напоминали ячейки-усыпальницы в каких-нибудь исполинских катакомбах. Темная кладка испускала свет, непрерывное и неизменное сияние, не просто безжизненное, но высасывающее жизнь из всех, кого оно касалось.

Здесь находилось больше тысячи арестантов. Как и Гамон, Шивани и Парвати, они носили грязные робы-комбинезоны, а шею каждому из них натирал черный металлический ошейник, более тяжелый, чем казалось со стороны. Эти устройства не давали заключенным сбросить умственное оцепенение.

Одни узники собирались небольшими группами, другие апатично блуждали по залу, безразличные ко всему, кроме своих страданий. Большинство арестантов оставались в камерах: сломленные и изможденные, они уже не поднимались с изгаженных матрасов.

Камилла опустилась на одно колено, чтобы поговорить с грустной женщиной, матерью мальчика лет шести. Рожать детей в Камити-Соне строго запрещалось, поэтому ее, очевидно, привезли сюда вместе с ребенком.

— Кажется, я видел его еще грудничком, — заметил Лемюэль.

— Неужели мы так давно здесь? — спросила Чайя.

— А как его зовут? — поинтересовался Гамон. — Я забыл.

— Не знаю, — ответила Парвати, и на глазах у нее выступили слезы.

В памяти Лемюэля сохранился нечеткий образ Чайи из прежних, лучших времен. Он помнил женщину сильной и хладнокровной — сейчас Парвати была такой же потерянной, как и Гамон.

— Ферет, — сказала Камилла. Выпрямившись, она взяла Чайю за руку. — Ну, вспоминай! Маму зовут Медея, а сына — Ферет.

Точно, Ферет. Болезненное дитя, с хрупкими косточками, часто и подолгу капризничает, заливаясь слезами. Непросто полюбить такого ребенка, но разве мог он вырасти иным в столь отвратительном месте?

— Да, — произнесла Парвати, и Лемюэль понял, что она старается удержать имя в памяти. — Да, Ферет.

— Так, пойдем дальше, — велела Шивани, уводя Чайю от мальчика и угрюмой матери. — Мы шагаем по золотистым полям Элизиума — по землям, где нет ни голода, ни нужды, только блаженство.

Гамон улыбнулся, пытаясь представить себе благословенный край. Только Камилла могла создавать столь яркие образы одними словами. Возможно, на таком поприще она и трудилась до Камити-Соны? Кем была Шивани — рассказчиком, драматургом или поэтом?

— Золотые лучи солнца касаются нашей кожи, — продолжала Камилла, пока узники брели по залу. — Воздух здесь теплый и небо синее, как океанская гладь. Ветер шевелит ниву, все пронизывает аромат срезанных колосьев и собранного зерна.

Над головами арестантов пролетали сервочерепа в омедненных корпусах, жужжа смертоносными разрядами на шоковых захватах. Лемюэль игнорировал их, погружаясь в чудесный вымышленный мир.

— Куда мы направляемся? — уточнил он.

— Перед нами особняк, — ответила Шивани, и в ее голосе появились нотки неизбывной тоски. — В его дворике растут фиговые деревья с ветками, согнувшимися под тяжестью плодов, и дети играют в их тени. На столе расставлены тарелки со свежей едой с полей и глиняные кувшины со сладким вином, которое вот-вот разольют по кубкам. Все наши друзья ждут нас.

Говоря, Камилла не выпускала руку Чайи.

Они любили друг друга еще до того, как попали в Камити-Сону, и ничто, пережитое здесь, не смогло разрушить их связь. Сам Гамон цеплялся за обрывок воспоминания о женщине с печальными глазами, которая махала ему на прощание с террасы на крыше дома, но не мог определить, кто она такая.

«Малика?»

Так ее звали? Кем она была для Лемюэля?

Вспомнить не получалось, и эта утрата тоже мучила его.

Но у Гамона еще оставалась Каллиста.

Конечно, он знал, что девушка мертва.

Ее прах лежал в урне, которую хранил Лемюэль.

Он не помнил деталей гибели Каллисты, только лицо и имя убийцы.

«Азек Ариман».

Имя, лишенное смысла, не связанное ни с чем; объект свирепой ненависти, живущей внутри Гамона.

Ненависти, которая поддерживала Лемюэля в промежутках между отрадными выдумками Шивани, когда ему не удавалось справиться с кошмарами о боли и воинах в накидках из волчьих шкур.

— Прочь!

Визгливый голос вырвал Гамона из грез о синем небе и сияющем солнце, о сладком вине и свежей еде. Он вздрогнул, заметив выскочившего им навстречу мужчину — бритоголового, почти обнаженного.

— Отвали, Принн, — бросила Камилла. — Мы просто гуляем.

— Нет! Вам сюда нельзя! Тут выход для Принна! — завопил арестант, поглядывая то на них, то на летающие сервочерепа. — Не стойте тут! Они увидят! Увидят!

Все тело узника покрывали струпья и расчесанные до крови, загрязненные рубцы. Он метнулся вперед; Лемюэль отшатнулся и упал, едва не выронив вазу с останками Каллисты.

— Убирайтесь! — заорал Принн, брызгая слюной. Нависая над Гамоном, он царапал воздух окровавленными ногтями. — Сюда они придут за мной. Они придут и заберут меня с собой в назначенный час!

— Сказала тебе, отвали, — повторила Шивани.

Отпихнув безумца, Камилла погрозила ему кулаком. Тот принялся еще отчаяннее когтить пустоту, потом опустился на колени и разодрал себе щеки до крови, после чего замотал головой и разрыдался.

— Но я еще не достоин, и они такого не простят, — хныкал Принн. — Знаете, что случается с недостойными?

— Не знаю и знать не хочу! — огрызнулась Шивани, проталкиваясь мимо помешанного.

— Они обещали! — завывал тот. — Я старался без передышки. Изрекал слова, нашептанные мне, а они так и не ответили! Они обещали, что придут за мной сюда!

Чайя подала Лемюэлю руку, но он поднялся сам, прижимая к груди урну с прахом Каллисты. Друзья зашагали дальше, оставив Принна плакать и полосовать себя ногтями, однако блаженные картины Елисейских полей развеялись безвозвратно.

— Двинутый ублюдок, — выругалась Камилла.


Цезария и ее «Кастеляны» провели агентов в недра тюрьмы через несколько помещений геометрически правильной формы — чего-то среднего между производственными храмами техножрецов и заброшенными часовнями-криптами. С первого же взгляда на этот ненадежный симбиоз человеческих технологий и чуждой архитектуры становилось понятно, насколько громадные усилия потребовались для переделки комплекса.

Долгий переход завершился перед колоссальными металлическими вратами, отполированные створки которых покрывали неприятные на вид символы, явно вырезанные не людьми. От двух громадных ручек-колец отходили массивные цепи из темного железа, тянущиеся к неосвещенным нишам с обеих сторон от входа. Внутри каждого углубления с трудом угадывались очертания гигантских бронзовых статуй с матовой поверхностью.

Раздался лязг автозагрузчиков, подающих снарядные ленты в казенники орудий на турелях.

При виде этих автопушек с широкими дулами у Прома слегка пересохло во рту, и он облизнул губы. Дион не сомневался, что установки предназначены для стрельбы по беглым псайкерам, но имелась ли у них программа, запрещающая открывать огонь по псионикам, которые не были заключенными?

Будто прочитав его мысли, Бъярки ухмыльнулся и сказал:

— Сейчас узнаем, видят ли они тут разницу между звездным искусством и малефикарумом.

Индикаторы на устройствах наведения, моргнув, сменили цвет с красного на зеленый. Пром облегченно вздохнул.

Усмехнувшись, Бёдвар хлопнул его по наплечнику.

— Ты на секунду заволновался, — произнес фенрисиец.

— Я не вполне доверяю оружию без души.

— Однако ты окружил себя подобными созданиями.

— Они подходят для моей текущей цели.

— И что же это за цель?

— Моя собственная.

Бъярки обернулся к своим воинам.

— За ним надо внимательно присматривать, — заявил Бёдвар с зубастой улыбкой. — Он хранит секреты, словно годи.

— Скажи ему, чтобы хранил и дальше, — отозвался Свафнир Раквульф. — Незачем нам узнавать его тайны.

Другие Волки согласно забормотали, и Дион ослабил хватку на рукояти гладия, висящего у него на бедре.

Подойдя к воротам, сестра Цезария положила обе руки на створки, как будто собиралась толкать их.

— Двери большие, а ты очень уж маленькая! — крикнул ей Бъярки. — Помощь нужна?

Не обращая на него внимания, Лавентура простояла так еще несколько секунд, пока из ниш по бокам от входа не донесся басовитый рокот. От оглушительного шума, похожего на гудение охотничьих рогов, с верхних ярусов зала посыпалась пыль.

— Фенрис хьольда! — воскликнул Гирлотнир Хельблинд, заслоняясь щитом: из углублений грохочущими шагами выступали изваяния. Волки сплотились вокруг рунного жреца, хотя в бою они ничем бы не повредили таким великанам.

— Богомашины… — изумленно произнес Бёдвар.

Автоматоны с «Аретузы» и железные трэллы-воины отступили, подавленные царственным величием этих высших хищников.

— «Гончие», — добавил Пром.

Пара титанов враждебно зарычала на двоичном наречии. Из их тел струились нефтехимические выхлопы. Исполинские орудия были готовы разить насмерть, а с отделанных бронзой доспехов благословенным дождем падали капли ароматических масел.

Развернувшись к воротам, гиганты уперлись ногами в пол и под напряженное жужжание огромных сервоприводов надавили плечами на створки.

Пару секунд казалось, что неимоверно тяжелые двери не уступят мощи «Гончих».

Затем раздался протяжный скрежет камня о камень, и врата сверху донизу рассекла тонкая полоска света. Титаны продолжали толкать створки по миллиметру, и стены зала непрерывно содрогались.

— Что-то не так, — вдруг сказал Ольгир Виддоусин. Сорвав шлем, он упал на одно колено.

— В чем дело? — спросил Дион, глядя, как Волк закрывает единственный глаз и прикладывает ухо к полу, положив бритую татуированную голову между ладоней.

Бъярки вскинул руку:

— Ольгир Виддоусин вернее любого лозоходца определяет, насколько ослабли корни земли.

— «Корни земли»?

— Йа. Они размягчаются, когда Фенрис хочет утянуть какой-нибудь край в Мировое Горнило под океанами.

Пром лишь отдаленно представлял, о чем речь, но сообразил, что начались неприятности. Нагасена меж тем побежал к легионерам, держа одну ладонь возле уха, а другую — на рукояти меча.

Виддоусин поднялся на ноги.

— Что изречешь? — обратился к нему Бёдвар.

— На тюрьму напали, — произнес Волк. — Снаружи.

— Напали? — переспросил Дион.

В вокс-динамике его шлема затрещали помехи, сквозь которые пробился искусственный голос магоса Умвельта:

— Пром… дру… кор… ль на… де!

— Повтори, Икскюль! — приказал космодесантник. — Повтори сообщение!

Шипение стихло, и во второй раз предупреждение техножреца прозвучало отчетливо:

— Пром, другой корабль на подходе!

— Слышал, да? — уточнил Йасу, заметив изменения в позе Диона.

Легионер кивнул.

— Другой звездолет.

— Это они, — вмешался Бъярки. — Багряные колдуны.


— Еще раз, — скомандовал Игнис, передавая идеально точные данные наведения в усиленную носовую лэнс-батарею «Кемета». Обзорную палубу залил актинический свет, и в борту космического острога распустился огненный цветок. Именно там, где ожидал магистр Погибели.

Гейзер голубого пламени, вырвавшийся из пробоины, быстро потух в глубоком вакууме. Из эпицентра взрыва на сотни километров расползлось облако мелких обломков. Две разветвляющиеся башни, похожие на безлистные деревья зимой, стремительно унеслись в пустоту.

Сидя на капитанском троне звездолета, Игнис не сводил глаз с окулюса обзорной палубы и впитывал невероятно быстро меняющиеся данные: траектории снарядов, координаты точек перехвата, векторы тяги и углы отклонения. Потоки информации переплетались так плотно, что показались бы невразумительными любому человеку, несведущему в калькуларкане[72] ордена Погибели, но магистру они казались безмерно прекрасными.

Для Игниса пустотная война, ведущаяся по канонам его братства, — безупречная синергия точных математических расчетов и статистически выверенных исходов — сводилась к манипулированию поразительно элегантными уравнениями, обладающими нумерологической значимостью. Безошибочно обрабатывая бесконечные цепочки цифр, магистр с ошеломительным проворством передавал экипажу четкие огневые решения, коррекции углов наводки и приказы на изменение курса.

— Блок маневровых левого борта, ускорение на тридцати шести процентах, две точка семь секунд. По завершении скомпенсировать эквивалентным реверсом на правый борт. Исполнять по сигналу «старт». Старт!

Отозвавшись команде Игниса, словно объезженный жеребенок, «Кемет» скользнул через космическую тьму с напором и рвением, характерными для кораблей гораздо меньшего тоннажа.

Каменные плиты пола задрожали в такт бортовым залпам макропушек на нижних палубах. Просто отвлекающий огонь, крупнокалиберный блеф, чтобы два звездолета на дальней орбите под нижней частью Камити-Соны держались в стороне.

+Фронтальная лэнс-установка заряжена и к стрельбе готова,+ передал Толбек с носовой артиллерийской палубы.

Находившиеся там адепты Пирридов усиливали энергетические лучи пламенем Великого Океана и отводили излишнее тепло, что позволяло увеличить темп огня могучего, но склонного к перегреву орудия.

+Выстрел только по моему сигналу,+ отправил магистр. +Огневое решение «Игнис-три-девять-шесть», будь так любезен.+

+Мы уже можем врезать им!+

Нумеролог поморщился, ощутив грубое, неистовое желание Толбека дать залп.

+Только по моему сигналу.+

+Угол наводки на цель меняется!+

+Только по моему сигналу.+

+Игнис, во имя всего…+

+Пли!+

Жгучий пучок лазурного света, вырвавшись из носа фрегата, вспорол верхушку комплекса, как нож мясника, срезающего слой жира с туши. Содранные пластины, будто кожура, отвалились от корпуса, по обнажившимся отсекам чередой пробежали вспышки бесшумных детонаций. Внутрь хлынула мощь Великого Океана, и эфирные разряды озарили космос, словно Mechanicum Borealis — рукотворное сияние над зараженным радиацией миром-кузницей.

Улыбнувшись, Игнис сплел пальцы перед грудью.

+Владыка Ариман?+ передал он на десантную палубу.

+Исполнено?+

+Как я и обещал,+ подтвердил магистр Погибели. +Проход для вас открыт.+


В Камити-Соне тревожно взвыли сирены и засверкали аварийные проблесковые лампы. Как только тюрьма сотряслась от новых попаданий, по залам пронеслась могучая волна свежести; казалось, в ее атмосферу влился некий жизненно важный газ. Узники замерли, изумленно моргая. Вдохнув полной грудью, они посмотрели друг на друга глазами, с которых упала завеса пси-подавления.

Лемюэль почувствовал, что вновь обретает ясность рассудка. Мир вокруг него поразительно изменялся, с каждым вдохом становясь все более осязаемым и реальным. Ошейник холодил кожу и покрывался бледными узорами инея, но при этом испускал пар, как будто (его только что вытащили из калильной печи.

— Что случилось? — спросил Гамон, видя, как зал погружается в анархию.

— Ничего хорошего. — Камилла потянула их с Чайей в относительно надежное укрытие под выступающей из стены каменной лестницей. — Не будем лезть на рожон.

В ту же секунду к ним с жужжанием понеслась стая сервочерепов, оснащенных подвесными лазкарабинами и шоковыми захватами.

— Ложись! — рявкнула Шивани.

Гамон упал ничком рядом с Парвати.

Шквал лазерных лучей прожег воздух. Услышав крики нескольких заключенных, Лемюэль оглянулся через плечо. Арестанты в загоревшихся робах размахивали руками, как помешанные, пока не рухнули от нестерпимой боли. Один мужчина остался на ногах, словно не обращая внимания на то, что его пожирает свирепое пламя. Рассмеявшись, он подчинил огонь своей воле и метнул обратно в виде пылающей струи, которая разнесла сервочерепа на костяные осколки.

Сразу десяток дронов разом атаковал горящего человека, и тот исчез, поглощенный вихрем жикзота и ярких электроразрядов. Его безумный хохот резко оборвался.

К оглушительной какофонии добавились резкие хлопки, в которых Гамон распознал болтерные выстрелы. Откуда-то сверху рванулись ветвящиеся разряды, похожие на горизонтальную молнию, в голове Лемюэля зазвучали отголоски набирающего силу смеха. Почувствовав на языке вкус крови и горькой желчи, Гамон ощутил, что впивается зубами в железо.

Ошейник заледенел так, что его касание причиняло боль. Изморозь опадала с него хлопьями вроде золы, кружащимися по замысловатым спиралям.

— Держимся вместе, — сказала Чайя, вжимаясь в ступени. Зажмурившись, она крепко обняла Камиллу. — Да, вместе, как принято на Просперо.

«Просперо?»

У Лемюэля перехватило дыхание: это слово вонзилось ему в разум, как нож под ребра. Содрогаясь всем телом, он вспомнил фантастический город из белого мрамора, обсаженные деревьями аллеи и запахи далеких земель, доносящиеся со стороны океана.

Гамону хотелось плакать, но он не понимал почему.

— Тизка? — произнес Лемюэль, и в памяти у него возник новый образ. Гамон покидал город и, глядя на него с воздуха, думал, что улетает навсегда — но с какой-то необъяснимой уверенностью знал, что еще вернется.

— Как ты сказал? — Темные глаза Чайи подернулись поволокой воспоминаний. — Повтори.

— Тизка. Мы были там, верно?

— Да, Лемюэль, да! Ты прав, мы были там! — По впалым щекам Парвати покатились слезы. — Это… это же моя родина?.. Я жила в Тизке!

— О, Трон, нет… — пробормотал Гамон, сцепив воедино обрывки фраз, которые он слышал, пока истекал кровью и потом в земляных ямах, воняющих дикими зверями. — Тизки больше нет… Волки сожгли ее, чтобы… добраться до… Магнуса.

Всех троих передернуло при звуках этого имени. Оно стало ключом к двери, из которой хлынули, расталкивая друг друга, болезненные воспоминания. Узники потеряли дар речи, захлебнувшись в потоке мучительных мыслей, образов утраченного и пережитого ими.

Глаз Лемюэля закололо от едких испарений. Пахнуло жареным человеческим мясом, и рот Гамона, к его омерзению, наполнился слюной. Воздух опаляли лазерные выстрелы и полыхающие струи прометия, а над грудами сгорающих заживо арестантов клубился маслянистый дым. Но, несмотря на буйство пламени, каждый вдох обжигал грудь Лемюэля морозом.

Преисполнившись новых сил, заключенные Камити-Соны безудержно применяли свои способности. Воплощенные кошмары рвали воздух когтями, ураганные ветра свивали из столпов дыма бормочущих фантомов с острыми зубами и безжалостными глазами. Тела смертных раздувались от мощи варпа, приобретая чудовищные, неописуемые очертания. Их плоть искажалась, а сознания раскалывались под натиском имматериальных вампиров, которые овладевали призвавшей их добычей и преобразовывали одержимых по своему подобию. Вихри псионической энергии то ли ревели, то ли мрачно хохотали, пока шепчущие тени утаскивали людей в стены и пол.

В круговорот безумия бесстрашно шагнули воительницы в отделанных бронзой доспехах, с красными и белыми плюмажами на шлемах. Рядом с париями бури высвобожденных чар мгновенно унялись, но таких островков было слишком мало.

Произвольно разбившись на отделения, Сестры прижали болтеры к плечам и открыли огонь, казня арестантов с каждым нажатием на спуск.

— Они убивают всех подряд, — прохныкала Чайя.

Сотни узников ползли по лужам крови, надеясь пробраться в безопасное место, или же укрывались за изрешеченными телами мертвецов. Найдя взглядом Медею, Гамон увидел, что мать и сын обнимают друг друга, а к ним подступает отделение Сестер Безмолвия с огнеметами.

— Надо помочь им, — сказала Шивани, вставая.

— Не будь дурой, Камилла! — крикнул Лемюэль. Вцепившись в запястье женщины, он потянул ее обратно. — Погибнуть хочешь?

Шивани попыталась оттолкнуть его, но безуспешно — страх за ее жизнь придал Гамону сил.

— Что, дашь им умереть?

— Лучше уж они, чем ты!

С ужасом и стыдом Лемюэль понял, что говорил совершенно искренне. Полный разочарования взгляд Камиллы пронзил его до самого сердца. Женщина разжала руку, которой до этого схватила Гамона за робу, и отдернула, словно обжегшись. Следом Шивани испустила вопль ужаса, и ее расширившиеся глаза затянула пленка образов, невидимых другим.

— Ты ранена? — закричала Парвати. — В тебя попали?

Камилла покачала головой. Она смотрела на Лемюэля так, будто встретила его в первый раз и преисполнилась отвращения.

— В чем дело? — произнес Гамон.

— Он резал глотки невинных и пил их кровь, — изрекла Шивани. — Он убивал прорицателей, чтобы похитить их видения.

— Что?! Нет! — рявкнул Лемюэль. — Ничего подобного!

— Не ты, — сквозь слезы пробормотала Камилла. — Предыдущий арестант…

— Какой предыдущий арестант?

— Тот, что носил робу до тебя, — объяснила Шивани.

— Откуда ты знаешь?

Но не успел Гамон задать вопрос, как сам узнал ответ. Промерзшее кольцо металла на его шее треснуло, рассыпалось почерневшими ледяными осколками…

И могучий порыв вернувшейся псионической энергии развеял туман, в котором последние пять лет блуждали мысли Лемюэля.

Он совершенно четко понял, откуда Камилла узнала о владельце робы.

Шивани владела психометрией — способностью определять историю объекта через прикосновение к нему.

Также Гамон вспомнил, что Чайя — низкоуровневый телепат, а познакомились они в больнице на Просперо, когда Лемюэль прибежал к Камилле с новостью о личинках пси-хищника у нее в мозгу.

Сам же Гамон умел читать ауры и прозревать истины, а научил его владеть этой силой…

Казалось, даже воздух смялся от рева боевых рогов, рвущего барабанные перепонки. Разум Лемюэля как будто ободрало воздействие исполинских воинственных аур, переплетенных с хищными духами машин. Эти создания толкали створки огромных врат в дальнем конце зала; как только двери откроются, гиганты сметут все внутри яростным шквалом огня.

— Надо убираться с первого этажа, — сказал Гамон, когда створки раздвинулись еще немного. — Вернемся в камеры.

Шивани кивнула, судорожно дыша. Руки она сцепила в замок, опасаясь ненароком коснуться еще чего-нибудь. Кошмарам Камити-Соны не было числа, и женщине не хотелось узнавать даже о самых мелких из них.

— За мной, — велел Лемюэль, ползком огибая нижние ступени каменной лестницы. У ее основания лежали изуродованные тела — сплавленные, сросшиеся воедино, изогнутые и вытянутые, они полностью утратили человеческие пропорции. Гамон пробирался по грудам колышущейся плоти, что вздувалась миножьими ртами и моргающими глазами. Обливаясь слезами, он начал взбираться на уровень камер, держа на сгибе руки урну с прахом Каллисты.

Трое узников поднимались над всеобщим помешательством и какофонией воплей, над грохотом выстрелов, треском молний и хохотом тварей, что захватили людей изнутри. Добравшись до верхней площадки, Лемюэль испытал могучее дурное предчувствие, заставившее его обернуться и посмотреть на царящий внизу хаос.

В эпицентре кровопролития стоял Принн с невменяемым взглядом, окруженный кольцом завывающих варп-безумцев. Каким-то чудом арестант не получил ни одной раны, кроме тех, что нанес себе сам. Истинный король умалишенных, он продолжал раздирать свое тело обломанными ногтями.

— Они здесь! — с диким восторгом заорал Принн. — Молю, заберите меня! Я сделал все, как вы просили! Теперь я один из вас!

И его мольбам наконец ответили.

Из-под каждой полоски кожи, содранной Принном, засочился тошнотворный свет. Внутренности и кровь узника вспыхнули божественным сиянием.

Происходившие с ним изменения ускорились: эпидермис, артерии и мышцы распустились, словно измочаленная нить. Органы лопнули, а кровь, превратившись в аэрозоль, тут же собралась в несколько шаров, которые завращались вокруг тела Принна, как небесные тела в гротескном алом планетарии. Силуэт заключенного исчез в вихре расходящейся на волокна плоти, но его крики не умолкали.

Красная дымка из останков узника повисла над полом, будто завеса.

За ней возникли какие-то громадные создания.

У Лемюэля свело живот — он увидел, как через пелену, сотворенную гибелью Принна, в зал выходит ангел смерти в доспехах, сверкающих багрянцем и окровавленной слоновой костью.

Легионер и с ним еще многие, подобные ему.

Покрытые алой влагой — всем, что осталось от Принна, — они рассредоточились по нижнему этажу. Бесконечно сложная аура каждого космодесантника блистала, словно лучезарный нимб святого.

Ярче всех сиял их командир.

— Азек?..

Глава 10: Высвобожденные. Непостижимо. Немыслимое

Ариман знал это место.

Никогда прежде он не входил в Камити-Сону, не имел понятия ни о названии, ни о самом существовании тюрьмы. И все же легионер узнал ее, как только выступил из porta rubrum[73], открытых Хатхором Маатом во вспыхнувшем теле провидца-призывателя.

Тюрьма с бесчеловечными условиями, холодная и враждебная эфиру. Острог, неведомый Ариману, но пропитанный болью, чувством вины… и особенной ненавистью.

— Да, — сказал Азек, — именно сюда они посадили бы Каллимака.

Воин ощутил вкус крови, что покрывала его доспехи, и в мгновение ока познал жизнь сгинувшего псайкера.

Людек Принн, смертный с настолько истово пылающей душой, что даже стены ненавистного острога не скрыли ее от тех, кто умел видеть подобное пламя.

Чего он добился бы под покровительством умелого наставника? Какие славные деяния совершил бы? Неизвестно. Ростки величия в Людеке растоптал Империум, который боялся и притеснял тех, кого не понимал. Скорбя о загубленном потенциале Принна, легионер чувствовал, как душу псионика рвут в клочья хищники Великого Океана.

Потом Людека не стало, и Ариман резко осознал, что находится в гуще свирепого сражения — круговорота выстрелов и криков, огня и безумия. Варп-фантомы царапали обереги, которые защищали авточувства брони; помехи, трещавшие на визоре, перетекали в неразборчивые влажные хрипы. Озираясь, Азек всюду видел беснующихся арестантов: они безудержно применяли эфирные силы, будто умалишенные дети, залезшие поиграть в оружейную.

Над полом висели мерцающие тела, пожираемые ослепительно ярким огнем, — Псайкеры, не справившиеся со своим даром. Мимо них проносились горящие черепа, которые метали лазерные лучи и электрические разряды из подвесного оружия. В воздухе мерзостно извивались клубы черного, как смоль, дыма; с вытянутых рук беспощадных убийц срывались целые шквалы молний.

Человек с зеркальным лицом стоял на коленях в груде собственных лоснящихся кишок, и пылевое торнадо разрывало его на куски, орган за органом, конечность за конечностью.

Тогда Ариман кивнул.

— Я видел образ этого зала в руинах пирамиды Фотепа, — произнес он, держа ладонь на «Книге Магнуса».

Из красной дымки вышли Тайные Скарабеи с алебардами наперевес. На клинках плясало белое пламя. Командир терминаторов Онурис Гекс, называемый также Держателем Неба, с сарказмом посмотрел на Азека.

— Что, вот тут мы найдем осколок Алого Короля?

— Сюда нас направил примарх.

— И как же нам отыскать цель? — требовательно спросил Онурис.

Развернувшись, он выпустил из алебарды сверкающий поток огня в группу узников, которые преобразились в обезьяноподобных, но покрытых чешуей созданий. Пламенное копье сожгло чудовищ дотла.

— Точно не знаю, но для начала неплохо бы отыскать Махавасту Каллимака.

Гекс одарил Аримана еще одним испепеляющим взглядом. Именно из-за них воин удостоился прозвища, которым его именовали только шепотом и за глаза.

— По-твоему, летописец примарха здесь?

— Я так думаю.

— Ты так думаешь? И мы только поэтому пришли сюда?

— Мы тут потому, что душа Магнуса жаждет вернуть себе цельность.

Меж тем все новые легионеры Тысячи Сынов проходили через porta rubrun: Оперенные Никтея, Солнечные Скарабеи под началом Киу и Клинки Анкхару, воины Мемунима. Космодесантники немедленно разбирали сектора обстрела, вскидывали болтеры и экономными очередями расчищали участки зала вокруг себя.

Появился Менкаура в сопровождении Санахта и Люция. Мечник III легиона большую часть странствия провел у себя в каюте, но сейчас стало очевидно, что его биополе серьезно изменилось. Оно лучилось великолепием и даже большим, чем прежде, высокомерием — если подобное вообще было возможно. Между фехтовальщиками шагал ёкай, покрытый резными узорами; как только он вошел в зал, аура прикованного к нему демона засверкала от наслаждения.

— О, какие чудеса творятся пред нами! — вымолвил Афоргомон.

Материальное измерение расползалось по швам, пока Великий Океан забавлялся в нем с податливой плотью смертных.

— Тюрьму скоро разнесут на куски, — заметил Мемуним.

Легионеры его культа построились вокруг лидера сакральной мандалой и сдерживали взбесившихся арестантов болтерным огнем.

— Ну и пусть, — отозвался Киу. — Вы все чувствуете, для чего она использовалась, чем тут занимались наши враги. Чем скорее рухнет острог, тем лучше.

— Найдем то, ради чего пришли, и разнесем все остальное, — предложил Мемуним. — Ариман?

Азек прижал ладонь к обложке гримуара. «Книга Магнуса» обладала невообразимой мощью, каждый чернильный штрих ее безупречно выведенного текста — громадной значимостью и силой. Осколок души точно находился здесь: воин ощущал присутствие отца как призрачную, мельком замеченную тень, нерешительно цепляющуюся за край его поля зрения.

— Где ты? — прошептал Ариман. — Покажи мне…

Могучую сущность гримуара не потребовалось просить дважды. Восприятие Азека мгновенно распространилось по всей структуре Камити-Соны. Он почувствовал все огорчения, обиды, унижения и страдания, причиненные каждому узнику. Ему открылись души старожилов и новичков, слепцов и безумцев — души незнакомые и знакомые…

Ариман резко поднял взгляд на верхний ярус, где трое арестантов — мужчина и две женщины — карабкались по лестнице, спасаясь от хаоса. Заключенные несли на себе метку Просперо, благой знак всякого путника, побывавшего на тех когда-то прекрасных берегах.

Ползущий впереди мужчина обернулся, и Азек, узнав его, застыл от изумления.

— Лемюэль?..


В пустоте парили два исполина.

Подобно первым космопроходцам, они двигались со сдержанным изяществом, но не имели ничего общего с мягкотелыми смертными, облаченными в поразительно ненадежные костюмы жизнеобеспечения.

Они были «Разбойником» и «Гончей», богомашинами, принцепсы которых срослись с внутренними системами титанов. Их безумный интеллект словно бы родился из худших кошмаров создателей первых образцов думающей техники. В прошлом верные механические воины Легио Темпестус, теперь они служили куда более скверным повелителям.

«Залголисса» и «Геркулес фуренс»[74] пересекали безвоздушную тьму по пути к Камити-Соне, направляемые кин-хорами адептов Рапторы с борта «Кемета». За гигантами тянулась настоящая флотилия из герметичных цистерн с горючим, угловатых грузовых контейнеров и прочих объектов, не боящихся глубокого вакуума.

Все они неслись по дуге к громадной рваной бреши в верхней части острога, следуя траекториям, рассчитанным орденом Погибели.

«Гончая» приземлилась первой, обрушившись на вздыбленное палубное покрытие по миделю Камити-Соны. Многократно превосходящий ее по массе «Разбойник» коснулся станции несколькими мгновениями позже, сгибая ноги с растопыренными лапами-ступнями и рыча боевым горном. «Геркулес фуренс» уже шагал в недра комплекса, словно охотничий пес, ведущий более могучего собрата по кровавому следу.

В этой секции тюрьмы произошла взрывная декомпрессия, однако павониды создали здесь пригодную для дыхания атмосферу.

Титаны могли обойтись без нее, в отличие от тех, кто следовал за ними.

Когда великаны отправились за добычей, в пробоину влетели первые грузовые модули. Промчавшись через облако кружащихся обломков, контейнеры закрепились магнитными захватами на палубах и дополнительных опорных стойках.

С грохотом пироболтов рухнули запечатанные борта контейнеров, и наружу ринулось отребье Планеты Чернокнижников: табуны слюнявых зверолюдей из города поваленных менгиров и поклявшиеся на крови отступники, лишенные всякой надежды на искупление.

Тщательно рассчитанные лэнс-залпы «Кемета» не повредили хребет Камити-Соны, поэтому на станции, несмотря на громадную дыру в обшивке, сохранилась искусственная гравитация.

Выбранная Игнисом точка прорыва находилась в трех целых шести десятых километра от местоположения Аримана и его кабала. Захватчики планировали овладеть посадочными отсеками комплекса.

Во всяком случае, так казалось со стороны.


— Блок верхних маневровых, полное ускорение, три секунды; правый носовой блок, вектор семьдесят градусов вниз, — приказал магистр Погибели. — Заходим над брешью. Возьмем эти корабли в вилку.

По колоннам с иероглифами струились потоки данных, такие стремительные, что даже аугментированные трэллы не смогли бы обработать их. Поэтому, хотя звездолетами обычно управляли смертные, на мостике «Кемета» находились легионеры-атенейцы, которые со скоростью мысли передавали информацию Игнису. Тот распределил свой разум между несколькими Исчислениями, чтобы одновременно анализировать все параметры боя.

Пространство вокруг космической тюрьмы пылало от детонаций боеголовок и жгучих атомных вихрей. Пикт-изображения противников дрожали, искаженные ЭМИ-помехами. Абляционная защита разлеталась лавинами мелких фрагментов, искрящих наподобие алмазной пыли; замерзшие выхлопы реактивных снарядов змеились в черноте вакуума, словно бы пронизывая ее серебряными нитями.

При виде такого математически прекрасного зрелища Игнису хотелось плакать от радости.

— Батарея левого борта, огонь через пять секунд, — распорядился он. — Шесть залпов пустотными дробителями, два — бронебойными.

Магистр перешел на мыслеречь.

+Толбек, выстрел из носового лэнса по моему сигналу. Огневое решение «Игнис-девять-пять-восемь».+

+И куда мне палить?+ уточнил пиррид.

+По второму кораблю, корвету.+

+Какому еще корвету?+

Игнис вздохнул. С адептами ордена Погибели ему работалось гораздо проще.

+В одиннадцатом квадранте, никчемный ты…+

Взглянув на обзорный окулюс, воин осекся и вздрогнул. Хотя отслеживание маневров неприятеля во время активной фазы баталии представляло собой отдельную сложную дисциплину, Игнис провел достаточно исследований на тему тактического реагирования и рекурсивного принятия решений, благодаря чему с неизменной точностью предсказывал местонахождение целей в пустотных сражениях.

До сего дня.

Череда мощных взрывов сотрясла «Кемет» от носа до кормы. На приборных обелисках вспыхнули иероглифы-символы критических повреждений, пустотные щиты схлопнулись с блеском, отразившимся в окулюсе. Сервиторы и трэллы завопили, но тут же умолкли — энергетический выброс обратной связи выжег им мозги.

— Непостижимо, — выговорил Игнис.

Магистр одновременно не мог поверить, что враг оказался настолько виртуозным, и восхищался им. Нанести внезапный удар по звездолету любого адепта Погибели удавалось только величайшим флотоводцам легионов.

Корвет укрылся от фрегата Игниса с помощью полей, которые неизвестным образом отражали внутрь все детектируемые излучения, наделяя корабль почти абсолютной невидимостью.

Он стал заметен только после залпа.

В последние мгновения перед гибелью «Кемета» его командир перебросил сознание на огромную дистанцию, чтобы познать разум на мостике звездолета-убийцы.

Его мысли окутывала ночь; он умел отыскивать тени на свету. Знаток эфирных искусств…

— Легионер Девятнадцатого, — произнес Игнис, уже зная, что сейчас последуют безжалостные, непрерывные залпы орудий, обслуживаемых превосходно обученными канонирами.

Как по команде, множество торпед врезались в нижнюю часть бронированного корпуса фрегата. Атомные боеголовки глубокого проникновения вгрызлись в брюхо «Кемета» и детонировали, породив бури огня и света.

Удар, выпускающий кишки.

Заряды, казнящие корабли.


— Стоп! — приказала сестра Цезария. Отступая от гигантских ворот, она прижимала пальцы к вокс-бусине в ухе. — Закрыть двери! Запереть их сейчас же!

Услышав, что им велят дать задний ход, «Гончие» злобно зарычали, но прекратили толкать створки. Как только титаны взялись исполинскими кулаками за цепи, идущие к ручкам-кольцам, по спине Диона пробежал холодок — ощущение глубинной неправильности такого решения.

— Погоди, что ты делаешь? — вмешался Йасу. — Мы должны немедленно войти туда.

Лавентура враждебно уставилась на него.

— На Камити-Сону напали, — заявила она. — Посадочные отсеки кишат зверями и предателями. Враг доставил сюда боевые машины, и наши «Гончие» нужны для борьбы с ними.

— Сначала открой врата, потом отошли титанов, — потребовал Пром.

— Времени нет, и мое решение окончательно.

Глаза Бъярки словно бы подернулись инеем.

— Абордаж — отвлекающий маневр, — произнес воин. — Изнутри тянет малефикарумом.

— Чего еще ты ждал от острога Псайканы? — Цезария насмешливо улыбнулась, но Бёдвар покачал головой.

— Мне ведомо, как смердит малефикарум Просперо, — глухо, по-звериному прорычал он. — Теперь открывай эту andskoti[75] дверь, пока я тебя не заставил!

Сестры Лавентуры вознегодовали в ответ на столь неприкрытую угрозу, а «Кастеляны» активировали оружие в конечностях, готовясь стрелять по команде хозяйки.

— Здесь распоряжаешься не ты, Волк, — сказала Цезария.

— Именно так, — согласился Нагасена, поклонившись ей в знак уважения, — но все же он прав. Нужные нам узники там, за порогом. Противник знает это и пытается отвлечь нас.

Обдумав доводы агента, Лавентура кивнула.

— Что ж, ладно, но я не отправлю с вами воительниц, кроме тех, кто уже внутри.

Бъярки усмехнулся. У него вышел низкий, сиплый рык.

— Не бойся, — ответил фенрисиец. — Мы знаем, как истреблять малефикарум.


Изумленный и запыхавшийся Лемюэль выбрался на верхний ярус зала. Лестница заканчивалась в середине уровня с камерами, и по обеим сторонам от нее тянулся ряд из пятидесяти неосвещенных дверных проемов.

Гамон опустился на колени, парализованный страхом, и спрятал лицо в ладонях. Его сердце билось слишком часто и громко: казалось, кто-то стреляет над ухом арестанта. Лемюэль старался отвлечься от доносящейся снизу жуткой какофонии — воя кошмарных монстров в похищенных телах, маниакального хохота безумцев и тошнотворных звуков, с которыми чудовища пожирали людей.

— Идем! — крикнула Шивани. На гладких каменных стенах у нее за спиной бешено плясали отсветы огня. — Вставай!

— Зачем он здесь? — простонал Гамон. — Что это значит?

Лемюэль трясся всем телом. Азек Ариман пришел сюда!

«Неужели Тысяча Сынов никогда не оставит нас в покое?»

Парвати опустилась на колени рядом с ним.

— Я не знаю, — произнесла женщина, и Гамон не совсем понял, на какой вопрос она отвечает — произнесенный вслух или заданный в мыслях.

Чайя положила руку ему ниже затылка и осторожно надавила. Паника почти сразу же отступила — Лемюэль судорожно втянул горячий воздух с жирным привкусом.

— Ничего это не значит. — Камилла нависла над ним, все так же держа руки на бедрах во избежание лишних касаний. — Просто совпадение.

Гамон покачал головой:

— Совпадений не бывает. Он сказал мне это на одном из первых наших уроков.

— Думаешь, он пришел за нами?

— Не знаю и знать не хочу.

— Тогда двигаем отсюда.

— И куда мы пойдем? — злобно бросил Лемюэль.

— Куда угодно! — Парвати в ужасе оглядывалась через плечо.

Поднявшись с помощью Чайи, Гамон обернулся и увидел то же, что и она.

Вверх по лестнице мчались создания в залитых кровью робах арестантов. Прервав подъем, они запрокинули головы, словно принюхиваясь. Стоило Лемюэлю разглядеть их лица, как ему скрутило живот от невероятной омерзительности зрелища.

С окровавленных черепов заключенных свисали клочья кожи, содранной заострившимися ногтями. Из алых дыр на месте глазниц медленно вытекала клейкая жижа.

Гамону вспомнилось слово, которое однажды обронил Ариман.

«Демон».

— Бежим, — прошептал Лемюэль, и трое узников рванулись по галерее, уже понимая, что спрятаться им негде. Шивани нырнула в камеру ближе к концу этажа, Лемюэль и Парвати вбежали туда следом за ней… и резко остановились.

Камера уже была занята.

На грязном матрасе в углу съежились Медея и Ферет. При виде людей мать и сын на мгновение расслабились, но вынужденная неприязнь к окружающим так глубоко въелась в арестантов, что черты женщины тут же застыли, словно гранитное изваяние.

— Пошли вон! — заверещал Ферет. — Чудища придут за вами и убьют нас!

Из галереи донеслись влажные животные хрипы искалеченных существ. Гамон покачал головой.

— Уже поздно, нам некуда идти.

— Вон! — еще раз провизжал мальчик и уткнулся носом в шею матери.

Лемюэль посмотрел Медее в лицо, искаженное от плача и горя.

— Пожалуйста, не надо… — вымолвила она. — У меня больше никого нет. Я простила его.

Гамон не понял, что женщина имела в виду, поэтому промолчал.

Камилла и Чайя присели в углу рядом с матерью и сыном. Из коридора вновь послышались звуки, издаваемые безликими, безглазыми преследователями. Шум напоминал хрюканье свиней, уткнувшихся пятаками в глинистую землю.

Паника вернулась, подкатив к горлу Лемюэля горькой желчью, но он прислушался к ласковым фразам, которыми успокаивали друг друга Шивани и Парвати, и увидел, что беспримесный страх в их аурах ослабевает.

Встав на колени возле женщин, Гамон взял обеих за руки. В памяти всплыли новые воспоминания о занятиях с Ариманом. В самом начале обучения воин рассказывал послушнику о населяющих Великий Океан созданиях, враждебных всему живому. О том, как они питались, что приманивало их.

И о том, как они охотились.

— Эти твари хотят убить нас, — сказал Лемюэль. — Но если вы сделаете, как я скажу, они, возможно, не найдут нас.

— Почему? — спросила Чайя.

— У них нет глаз, — торопливо произнес Гамон. — Им не нужно зрение. Думаю, они чувствуют наш страх, как… темный свет у нас в аурах… Кажется, он говорил, что боязнь привлекает их, будто кровь в воде. Если мы одолеем ужас, то станем невидимы для них.

— Прости, что разрушаю твой замысел, Лем, но я слишком испугана, чтобы успокоиться, — возразила Камилла.

Шлепки босых ног по камню раздавались все ближе к камере.

— Тебе и не нужно. Помнишь, что я могу? Какой у меня дар? Помнишь, как в порту Тизки я заставил контролера поверить, что мы есть в списке пассажиров «Селены», и он пропустил нас?

— Да, помню! — воскликнула Парвати. — У тебя получится.

— Ты можешь отогнать чудищ? — переспросила Медея.

Лемюэль кивнул.

— Да… наверное. Точно не знаю, но попробую.

Он глубоко вздохнул. Кусочки его воспоминаний об уроках Аримана еще только сцеплялись воедино, но Гамон всю жизнь умел воздействовать на ауры. Азек просто научил его сосредотачиваться.

Лемюэль направил сознание на верхний уровень… «Исчислений»?

И в мгновение ока словно бы обрел цельность — как будто расшевелил воду в застойном озере или вдохнул незагрязненный воздух, поднявшись на самый высокий шпиль в улье.

Гамон с восхищением понял, что видит, как изменяются эмоции сокамерников. Дерзкая отвага Камиллы лазурно-пурпурным щитом прикрывала ее от желтоохряного облака страхов и комплексов, переплетаясь с темно-оранжевыми ростками материнских инстинктов Чайи, которая всегда хотела лишь одного: оберегать близких людей.

Негативный эффект на них оказывали ауры Медеи и Ферета.

Застарелое желтушно-зеленое возмущение, вызванное необходимостью рожать порченого ребенка, смешивалось с черным негодованием на несправедливость Вселенной, равнодушной к желаниям обитающих в ней смертных. Лемюэль жестом целителя-шарлатана возложил руки на женщину и ребенка, передавая им храбрость Шивани и заботливость Парвати.

Как только Гамон оплел мать и сына этими чувствами, их напряженные черты разгладились. Такая расслабленность помогла Лемюэлю очистить биополя узников — страх вытек из них, будто вода в спускной канал.

Услышав ворчание и нечто вроде бычьего фырканья, Гамон понял, что убийцы уже на пороге. Он медленно обернулся и тут же прикусил губу, чтобы не вскрикнуть от омерзения.

В дверях камеры стояли две слепых, сгорбленных твари с разодранными мордами. Стуча красными от крови зубами, они дергано водили туда-сюда освежеванными черепами. Робы арестантов покрывали черные пятна, словно нечто ядовитое сочилось из их одержимой демонами плоти.

Чудовища недоуменно захныкали, как избалованные дети, которым не досталось сладостей. Одно из них шагнуло внутрь, и Лемюэль затаил дыхание.

Приближаясь к людям, создание мотало изуродованной головой. Из его разорванного рта тянулись толстые нити темной слюны.

Из безгубой пасти выскользнул язык-присоска.

Монстр попробовал воздух в поисках страха, но не нашел его.

Зашипев от досады, тварь развернулась к выходу.

Гамон бесшумно, облегченно выдохнул.

Но тут заплакал Ферет.

Одержимый узник в дверях остановился…

И Лемюэль сделал то единственное, что еще могло спасти их.


Пламя и кошмары стегали имперских воинов, перерезая их нити.

Каждый выдох пылал имматериальными энергиями; любой предсмертный вопль расцветал коронными разрядами.

Трепещущие всполохи колдовского огня метались в неестественной тьме от одного безумца к другому. В зале плясали рогатые силуэты, фантомные скелеты когтили стены изнутри, прорываясь в реальность.

На полу тлели обломки четырех вораксов. Два павших «Урсаракса» валялись в лужах крови и машинной смазки, от которых тянуло покойницкой.

Да, заключенные Камити-Соны были могучими, но необученными. Они сражались без всякой дисциплины, поодиночке.

«Агнцы под ножом забойщика».

Пром всадил увенчанный черепом посох в грудь мужчины, глаза которого пылали огнем. Ребра и позвоночник узника раскололись, ударная волна превратила внутренние органы в кашу, а пси-импульс Диона уничтожил овладевшую человеком варп-сущность. Визг твари опалил наруч библиария — выжег с металла защитный оберег, начертанный самим Птолемеем в былые светлые времена.

На имперцев наступали сотни арестантов с обугленной кожей, пронизанной магматическими жилами. Они пытались сбежать из терзаемого ураганами зала, тогда как легионеры пробивались внутрь. Заключенные ревели от нечеловеческой кровожадности: они превратились во вместилища чудовищных кукловодов, которые с неутолимым, изначальным голодом алкали людских душ.

Глядя в лица смертных, Нагасена не находил нужных ему узников — приземистого мужчину и стройную женщину с тропически темной кожей, а также девушку с мягкими чертами лица и глазами разного цвета.

Дион свалил десяток арестантов выстрелами в голову; хлынули фонтаны едкой крови. Опустив плечо, космодесантник врезался в толпу неприятелей. Он вращал посохом, разбрасывая тела налево и направо. Расчищал себе место. Плавно ступая вперед, истреблял новых врагов и получал еще больше пространства для маневра. Пром видел битву на пять ходов вперед, как будто тысячу раз отрабатывал ее в теории, тренируясь в клетках для спарринга.

Фенрисийцы сражались рядом с ним, все больше углубляясь в толпу варп-одаренных узников. Бёдвар, воплощавший собой первобытную ярость и неистовство стихии, напускал на противников вихри ледяных осколков и черные, как угольный прах, аватары древних волков. Всех, на кого падал зловещий взор рунного жреца, разили зимние молнии.

Свафнир Раквульф оборонял его слева, отсекая неприятелям конечности чем-то вроде гарпуна с длинным зазубренным клинком. От одного вида глянцевито искрящихся лезвий нуль-оружия Диону хотелось переломить его древко о колено.

Справа от Бъярки бился Виддоусин, который прикрывал командира баклером[76] с потрескивающим энергополем. Харр Балегюр и Гирлотнир Хельблинд бились поодаль от них, как волки-одиночки; они разили врагов с остервенением берсерков, распевая очажные баллады Этта.

Йасу Нагасена, даже не имея пси-даров, дрался плечом к плечу с легионерами. Большинство смертных недолго бы протянули здесь, но охотник на провидцев обладал настолько быстрой реакцией, что оставался невредимым.

Позади него инфокузнец Виндикатрица руководила смертоносными вораксами — хищными роботами, которые истребляли людей с тошнотворным наслаждением. «Урсараксы», трэллы Креденса Аракса, рыскали по залу стаями и атаковали, заметив подходящую цель. Взмывая над полом на прыжковых ранцах, киборги приземлялись возле врагов и крушили их с кровожадным исступлением, перенятым у безумного господина.

Припав на одно колено, Дион испустил боевой клич XIII легиона, который воплотился в расширяющееся кольцо темно-синего огня. Четыре десятка вопящих безумцев сгорели в одно мгновение, и на их месте возникли фантомы с клыкастыми пастями, но визжащая ведьма с татуировками в виде змей, извивающихся под ее клейменой кожей, осталась невредимой.

В окровавленных до локтей руках она держала кинжалы из бедренных костей. Вокруг колдуньи вертелись покрытые алой влагой черепа; под ними болтались куски хребтов, отсеченные этими ножами.

Выпрямившись, Пром развернулся на четверть оборота и выстрелил ей в голову.

Один из стайных черепов, приняв болт на себя, разлетелся осколками костей и серого мяса. Прочие мертвяки помчались на Диона, словно бойцовые псы. Следующим снарядом легионер сбил вторую освежеванную голову, но остальные подобрались вплотную и защелкали челюстями с заострившимися по-звериному зубами, стремясь вцепиться в плоть врага.

Раздражающая помеха, ничего более. Дион поочередно взорвал черепа мыслями об огне, и пар от вскипевшего мозгового вещества окутал его. Космодесантник снова навел болт-пистолет на ведьму.

— Зачем ты убиваешь родичей? — взвизгнула та.

Когда Пром только входил в эти терзаемые призраками чертоги безумия, его на миг посетила жалость, но при виде оскверненных трупов Сестер он ожесточился и забыл о милосердии.

— Ты мне не родич.

— Я говорила не о себе, — захихикала колдунья.

Легионер выпустил в нее специальный масс-реактивный болт, заряд которого состоял из смеси химической взрывчатки с благородными металлами, гибельными для восприимчивых к варпу существ. Туловище ведьмы разлетелось в клочья, но ее слова глубоко запали Прому в душу.

Из упавшего тела заструилась птицеподобная тень; сотворенная из непроглядной тьмы, она все же блистала множеством режущих глаза оттенков. Сущность хрипло кричала от ярости, расправляя оперенные крылья; с каждым вдохом она росла вширь и ввысь. Из черепа, украшенного растоптанными мечтами, вытянулся загнутый клюв, схожий с крокодильей пастью.

В зале появился один из темных повелителей эмпиреев.

Посох Диона извергнул поток свирепого пси-огня, но пламя впиталось в тело создания. Встретив взгляд твари, воин застыл — на него смотрели два солнца, освещавшие мертвые галактики, а за ними жил разум, сплетавший замыслы, которые дадут плоды лишь через десять тысяч лет. Разжав змееподобные пальцы, чудовище выдернуло посох из хватки Прома неодолимо могучим рывком кин-силы.

— Нет! — вскрикнул он, увидев, что демон раздробил жезл на мелкие осколки.

Броня Диона задымилась, внедренные в нее обереги вспучились и выгорели. Легионер пытался отвести глаза, не позволить монстру проникнуть к нему в голову, но колючие мысли врага с легкостью отперли хранилище рассудка Прома. Забравшись внутрь, чудовище прошептало слово, бывшее именем и проклятием.

Смерть тебе и всему твоему роду.

Увидев, что хранится в памяти библиария, демон со смехом отвернулся и, подняв голову, прошептал эти тайные истины вовне.

Разум Диона расходился по швам, однако рядом с ним уже встали два избавителя в инеисто-серых доспехах. Бъярки пнул Прома в спину, тот упал ничком и с треском ударился лбом о каменный пол, но освободился от власти жуткого взора.

Сквозь кровавую пелену Дион увидел, как Свафнир отклоняется назад и бросает зазубренный гарпун, словно Тэштиго со Старой Земли, заметивший добычу-альбиноса[77]. Длинный клыкастый клинок полетел верно и поразил крылатого монстра прямо в грудь.

Тварь исчезла во вспышке ослепительного света и оглушительного клекота, бесследно истребленная нуль-оружием Раквульфа. Бёдвар помог библиарию встать: болезненные послеобразы демонических видений никак не исчезали с сетчатки Прома.

— Я же говорил: мы знаем, как истреблять малефикарум, — сказал рунный жрец.

Дион кивнул, ощущая во рту привкус желчи и пепла. Моргнув, он избавился от кошмарных картин — ему мерещились трупы планет с язвами на месте городов, изглаженные погребальными ветрами, которые касались мертвенно-бледных звезд и гасили их одну за другой.

Неестественная тьма в зале развеялась, и Пром посмотрел наверх. Под высоким сводом извивались столпы черного дыма: там будто бы устроил логово клубок маслянистых змей. Из-за этого верхние ярусы окутывала тень, однако Дион заметил на уровне камер постчеловеческих воинов в багряной броне, пылающих эфирным светом.

— Там… — выдохнул он, силясь поднять руку.

Тоже подняв глаза, Бъярки напрягся, словно волк со вздыбленным загривком. Его охватила почти ощутимая ненависть, дикая и чистая.

— Я вижу тебя, — прорычал Бёдвар.


Солнечные Скарабеи Киу пошли направо, Никтей с его Оперенными остался сторожить лестницу на случай, если что-нибудь выберется из хаоса кровавой бойни внизу. Терминаторы Онуриса и Клинки Анкхару под началом Мемунима последовали за Ариманом налево.

Быстро шагая по галерее, легионеры держали оружие наготове и зачищали каждую камеру. Тайные Скарабеи выпускали в дверные проемы струи огня, адепты Рапторы запечатывали проходы кин-заслонами. За воинами тянулась череда догорающих склепов, где клубился дым, смердящий жареной плотью псайкеров.

По верхнему ярусу рыскали безглазые хищники, наделенные примитивным чутьем на страх: вынюхивая его в переплетении ярких эмоций, твари отыскивали и пожирали жертв. Склоняясь над телами, они рвали мертвецов голыми руками. Из окровавленных пастей монстров свисали лоснящиеся кишки.

Азек даже не доставал пистолет из кобуры. Он убивал чудовищных каннибалов резкими ударами сфокусированной кин-силы, словно всаживал им ледорубы в лобные доли мозга.

— Ты точно узнал в нем прежнего ученика? — спросил Менкаура, переступая через трупы пожирателей плоти со смявшимися лицами.

— Да, Лемюэля. Он близко.

— И все еще жив?

Ариман кивнул.

— Удивительно, — заметил Менкаура.

В одной руке он держал посох, в другой — пышно украшенный пистолет с коническим стволом. Легионер выстрелил, и раскаленный синеватый поток плазмы вонзился в грудь лязгающего зубами людоеда. Тварь с головы до пят вспыхнула факелом испепеляющего огня и повалилась за край этажа.

— Ты обучал этого Лемюэля боевым чарам? Созданию охранных кругов?

— Нет.

— Крайне удивительно.

Менкаура тут же прижался спиной к стене: из соседней камеры вырвался пламенный вихрь.

Азек не ответил. Он все так же прижимал ладонь к «Книге Магнуса», ощущая, как страницы под обложкой нетерпеливо дрожат. Сам Ариман настолько же отчетливо чувствовал, что здесь легионеры найдут нечто важное.

— Ты действительно веришь, что и он здесь? — поинтересовался Менкаура, кивком показав на гримуар. — Каллимак жив?

— Да, — сказал Азек. — Разумно предположить, что примарх поддерживает связь с человеком, записывавшим его величайшие открытия.

— А тебе не кажется чуточку странным, что Безмолвное Сестринство не обнаружило в нем осколка души Магнуса? — вмешался Афоргомон, который шел позади Аримана.

— Уверен, даже частица моего примарха исключительно умело скрывалась от них.

На самом деле Азек задавался тем же вопросом, но не желал признаваться в сомнениях демону.

— Но ты воспринимаешь еще кое-что, не так ли? Образ спящего дракона, ожидающего, когда его разбудят верной песней.

Они подошли к очередной камере, и Ариман вскинул ладонь. От волнения у него перехватило дыхание.

— Мы на месте. Я иду один.

Развернувшись, Азек ворвался внутрь. Посох он держал перед собой, готовясь атаковать или защищаться.

Камеру занимали пять заключенных: трое женского пола, двое мужского.

Ариман узнал Камиллу Шивани, психометриста немалых способностей, и Лемюэля Гамона, своего бывшего послушника. Еще одну женщину он прежде не встречал, но строение скелета выдавало в ней уроженку Просперо.

«Ни следа Махавасту Каллимака…»

Забившаяся в угол узница средних лет плакала, крепко сжимая локтем шею малолетнего арестанта.

Ее сына?

Впрочем, степень их родства уже не имела значения. Мальчик был мертв. Судя по следам в быстро угасающей ауре ребенка, его задушила собственная мать.

Лемюэль сидел, прислонившись спиной к стене, и неудержимо всхлипывал. Высоко задрав колени, он бережно прижимал к груди керамическую урну. Камилла и ее спутница с Просперо стояли на коленях возле рыдающей женщины; горе искажало лица узниц.

— Что он наделал, Чайя? — выкрикнула Шивани, сжимая кулаки. — Во имя Трона, Лем, что ты наделал?

Гамон не ответил, но Азек узрел истину.

Биополе матери покрывали отметины неумелого ментального воздействия. Лемюэль извлек из запертого тайника ее разума застарелое негодование и досаду на сына, после чего грубо усилил их во много раз.

— Он спас вас, — сказал Ариман.


Плачущая женщина не рассталась бы с убитым сыном, но она и не интересовала Тысячу Сынов. Легионеры вытащили из камеры только Гамона, Камиллу и Парвати.

— Где Каллимак? — спросил Менкаура.

— Не здесь, — с нескрываемым разочарованием ответил Азек.

Он хотел что-то добавить, но осекся от кинжальной боли в сознании, псионического вызова на связь. Его отправил воин, мысли которого подчинялись строгим конфигурациям евклидовой геометрии. Все остальные тоже ощутили сигнал, даже демон.

+Игнис?+ отправил Ариман.

+Он самый.+

Голос магистра Погибели, слабый и искаженный, словно бы доносился через громадную пропасть, но Азек отчетливо услышал в его тоне нетерпение.

+В чем дело?+

+Владыка Ариман, у нас тут… происшествие.+

+Какое именно происшествие?+ уточнил корвид, уже чувствуя в животе свинцовую тяжесть ужаса — ощущения того, что их поход закончился, не успев начаться.

+«Кемет» погиб, горстка выживших перебралась в Камити-Сону. Звездолеты неприятеля обстреливают комплекс. Они готовы уничтожить тюрьму, лишь бы мы не сбежали.+

Азек надеялся, что неправильно понял Игниса, но знал: все действительно так.

+Где вы?+

+В зоне бреши на верхних посадочных палубах. Ведем бой, стараясь открыть альтернативные пути отхода.+

+Какие пути отхода?+

+Они тебе не понравятся. Просто выдвигайтесь к нашей позиции, как только сможете. Направляю вам подкрепления+

Игнис разорвал связь, но в последний миг Ариман заметил образ чего-то безнадежного и темного, как пустота. Как черная гробница, где вопят заблудшие призраки.

— Противник! — крикнул Никтей со стороны лестницы.

Корвид выругался.

«Куда уж хуже?»

Не успел он выбранить себя за глупость — столь неосмотрительные вопросы не стоило задавать даже мысленно, как ощутил касание свирепых ледяных душ.

— Волки, — произнес Азек.

Глава 11: По льду. Сломанный клинок. Не отпущу

Разумеется, Нагасена уже видел легионеров в бою, но все равно восхищался нечеловеческим проворством Бъярки и его воинов. Йасу со всех ног мчался за ними по ступеням, однако ледяные люди с каждой секундой отрывались от агента.

Космические Волки неслись на верхний ярус, словно терранские бегуны-со-смертью. Эти аугментированные психи, в нарушение всех законов физики и здравого смысла, прыгали по выступам зданий на вершинах исполинских ульевых шпилей, стимулируя острыми ощущениями свои нейроимплантаты.

Харр Балегюр бежал с резвостью берсерка, завывая от дикой ярости. Бёдвар скакал через ступени так, словно ноги ему заменяли сжатые пружины. По бокам от него рвались к цели Ольгир Виддоусин и Свафнир Раквульф; могучего охотника не замедляло даже зажатое в руке копье с длинным зубчатым клинком. В темпе Нагасены поднимался только Хельблинд, обладатель наполовину железного тела.

Фенрисийцы на ходу палили короткими очередями, и болты крошили каменные перила верхнего этажа. Из вихря грохочущих разрывов вели ответный огонь воины в багряных доспехах; судя по характерным резким хлопкам вытесненного воздуха, стреляли они из стандартного легионного оружия.

Масс-реактивный снаряд врезался в стену рядом с Йасу. Ударная волна отбросила его в сторону, вышибла воздух из легких. Нагасена выронил Сёдзики и рухнул на лестницу. Жгучая боль в груди не давала ему вдохнуть.

Механические руки из темной стали подняли агента со ступеней.

— Стой смирно, — велел Гирлотнир Хельблинд, подхватив упавший меч Йасу.

— Погоди! — крикнул Нагасена.

Стремительным взмахом Сёдзики фенрисиец разрезал кожаные ремешки, на которых держался лакированный нагрудник агента. Абляционные пластины на керамитовой подложке, посеченные дымящимися осколками, распались волокнистыми клочьями. Вернув клинок хозяину, Гирлотнир презрительно взглянул на разбитые латы:

— Мог бы и не надевать их. Оставайся здесь: еще одно такое попадание перережет твою нить.

— Ничего, рискну, — огрызнулся Йасу.

Хельблинд пожал плечами.

— Тебе умирать.

Отвернувшись, космодесантник продолжил подъем.

Он дал агенту дельный совет, но Нагасене изначально приказали взять троих узников живьем, а обычные люди редко где погибали столь быстро, как в гуще сражения между Астартес.

Как только Йасу последовал за Гирлотниром, наверху бешено завыл ветер. Вскинув голову, агент увидел, что в воздухе на уровне камер бушует вьюга. В затянувшей весь этаж морозной дымке сближались нечеткие силуэты; они сошлись, раздался грохот легионных доспехов.

Сверкнули пурпурные молнии, завыли угольно-черные фантомы волков. Рокотали выстрелы, лязгала сталь, рычали бойцы, металл скрежетал по металлу. Нагасена ринулся вверх, перепрыгивая по три ступени разом и рывком поворачивая на площадках между маршами. Лестница покрылась изморозью, и Йасу, несколько раз поскользнувшись на обледенелых участках, вынужденно замедлил бег.

Завернув на последний пролет, Нагасена выхватил волкитный пистолет с серебряной отделкой — оружие, более чем способное уложить легионера. Последний раз агент стрелял из него в Лунного Волка, который ныне вернулся на службу Императору.

Йасу отчетливо почувствовал на губах горький вкус прокисшего молока. Имперцы надеялись, что в построенных чужаками стенах Камити-Соны враги лишатся пси-способностей, но судьба распорядилась иначе.

По коридору и обломкам расколотого парапета ползли коронные разряды. Над полом висела пелена мерцающего тумана, и от каждого вдоха у Нагасены кружилась голова.

В широкой галерее повсюду валялись куски тел. Никто не сосчитал бы трупов — настолько неистовыми были убийцы. Агенту попадались на глаза обломки костей, торчащие из рваных лохмотьев плеча; разрубленные шлемы, из которых текла ярко-алая влага и размозженные мозги; груды растоптанных кишок и фрагменты брони, разорванной голыми руками.

Ни один из множества фрагментов плоти, лежащих в лужах крови с резким химическим запахом, не принадлежал космодесантникам Шестого.

Хотя битвы между легионерами всегда превосходили в жестокости даже самые беспощадные схватки между смертными, при виде подобной свирепости Йасу почувствовал себя запятнанным. Казалось, он заплатил за союз с фенрисийцами частичкой своей души.

Нагасена побежал по уровню камер туда, откуда доносились племенные боевые кличи и грохот стрельбы. Стены вокруг него, прежде гладкие, покрылись воронками от разрывов болтов и напоминали прибрежные утесы, а пол был скользким от крови и тающего льда.

Как только агент вбежал в густую дымку, зал сотрясся от чудовищных раскатистых ударов, похожих на непрерывный звон исполинского колокола. Оступившись, Йасу упал на одно колено.

В этот же миг туман как будто вздрогнул, и что-то вылетело из него. Агент бросился наземь, и треснувший баклер Виддоусина, просвистев над ним, врезался в стену. До половины войдя в камень, щит застрял и мелко завибрировал. На мгновение Йасу испытал дурноту — ему показалось, что он видит кладку сквозь металлический диск. Только по лязгу доспехов Нагасена понял, что случится в следующее мгновение.

Из мглы вывалились трое легионеров — двое в багряной броне, один в инеисто-серой. Они налетали на стены, как разъяренные быкогроксы, непрерывно молотили друг друга кулаками, впечатывали в животы локти и колени.

Осознав, что он всего лишь жучок под ногами безразличных великанов, Нагасена метнулся в ближайшую камеру.

У дальней стены лежали два обугленных скелета, сплавленные вместе яростным, нестерпимо жарким огнем. Из покрытых золой черепов на Йасу с невыносимым обвинением взглянули живые глаза. Отпрянув, он потер лицо рукой и снова посмотрел на останки, но увидел только черные провалы глазниц.

Поднявшись на ноги, агент прижался спиной к стене у входа. Снаружи донесся звериный рев, и в камеру влетел воин Тысячи Сынов. Врезавшись в скелеты, легионер раскрошил их.

Он немедленно попытался встать, однако в помещение уже ворвался Ольгир Виддоусин, заняв собой оставшееся свободное место. Фенрисиец с размаху всадил сабатон в лицо врагу, и его подошва уперлась в стену — череп колдуна разлетелся на куски в фонтане крови и костяных осколков.

Ольгир тут же развернулся, но недостаточно проворно. Другой отпрыск Магнуса вошел в камеру, выставив руку перед собой; невидимая сила отшвырнула Виддоусина к стене и намертво прижала.

Волк завыл, стараясь высвободиться из-под незримого гнета, на шее у него вздулись жилы. Легионер в багряной броне сделал еще шаг вперед, неотрывно глядя на Ольгира с такой ненавистью, что Нагасена побледнел.

Лицо воина, коричневато-красное, как у нордафрикейцев, покрывали кровоточащие ссадины. Волосы на голове он подбривал, оставляя треугольный выступ, и носил туго заплетенную «озирисову» бороду.

Сын Магнуса повел другой рукой вбок. С фенрисийца слетел нагрудник, за которым быстро последовали наплечники и оплечья.

— Я вырежу тебе сердца, — пообещал чернокнижник. Подступив еще ближе, он снял с пояса изогнутый нож-хопеш. — И ты увидишь каждый кровавый разрез моими глазами.

Йасу затаил дыхание и стиснул пальцы на обтянутой кожей рукояти Сёдзики. Пристально глядя на врага, он представил, как должен пройти клинок.

Нагасена позволил колдуну еще на шаг подойти к Ольгиру.

Затем развернулся на четверть оборота, занес меч и опустил его идеальным взмахом саю-мен[78].

Клинок отсек легионеру кусок черепа от макушки до нижней челюсти. Йасу одновременно расслабил обе руки, выполнив движение сибори, и меч выскользнул из раны. Противник повернулся к нему; изумленно глядя на агента уцелевшим глазом, он шевелил губами, пытаясь произнести какие-то последние слова.

Но прощальная речь не удалась: Виддоусин схватил чернокнижника за подбородок и свернул ему шею.

— Не давай им говорить, — сказал Волк. — Даже мертвецам.


Пурга улеглась, осколки камня и льда осыпались на пол искрящимся дождем. Горстка уцелевших Клинков Анкхару наконец справилась с бешеными атаками рунного жреца — воины Мемунима оградили товарищей кин-заслоном. Санахт и Люций наблюдали за расплывчатыми фигурами, что расхаживали с другой стороны барьера. Оба мечника поводили плечами, готовясь продолжать бой.

Ариман чувствовал, как феноменальная мощь псайкера VI легиона вгрызается в щит, словно дикий зверь. Фенрисиец черпал силу в своих товарищах, что никогда не удавалось адептам братств.

— Подумать только, чему бы вы смогли научиться друг у друга при иных обстоятельствах, — заметил Афоргомон. — Представь, как ярость и могущество Фенриса сплелись бы с выучкой и мастерством Просперо.

— Такому никогда не бывать, — отрезал корвид.

Ёкай с символами на корпусе покачал головой:

— Азек, ты вроде не настолько глуп, чтобы бросаться категоричными заявлениями.

— Однажды я пробовал создать такой союз, — с неохотой признал Ариман. — Но порой нечто разбитое уже не собрать воедино.

— Извини за выбор слова, но я молюсь, чтобы ты ошибался. — Менкаура кивком указал на перепуганных узников, державшихся за Азеком и автоматоном. Демон поддерживал вокруг них низкоуровневый кин-щит, но чары рассеивались так же стремительно, как Афоргомон наводил их. Причин происходящего Ариман не понимал.

— Прости, брат, — отозвался Азек. Летевший в него сплошной заряд обратился в струйку пара, которая зашипела на металле наплечника, и воин пригнулся. — Новая битва с Волками изменила пропорцию моих соков, пробудив меланхолию[79].

— Странно.

— Почему?

— В наших братьях преобладает холерический настрой, но в тебе я вижу обратное.

— Волны Великого Океана по-разному разбиваются о берега каждой из душ, — ответил Ариман. — Сейчас эфирный прилив обрушивается на эту тюрьму с такой силой, будто жаждет уничтожить то, что столь долго сдерживало его.

— Ты приписываешь злой умысел измерению, не обладающему разумом, — указал Менкаура.

— Так, поэтическая вольность.

— Как же вы оба наивны, — вмешался Афоргомон. Ёкай постучал себя пальцем по груди, где под резными спиралями оберегов светилась чернотой сущность демона. — С того дня, как один человек впервые проломил череп другого камнем, люди засеивали варп семенами и злого умысла, и разума.

Азек подавил желание схватить автоматона и выбросить за край галереи. Тварь почуяла ненависть воина и рассмеялась, словно провоцируя его.

Тонкие, как карандаш, лучи волкитной энергии вонзились в кладку над ними. Ариман отошел в сторону, подальше от летящих сверху капель расплавленного камня. Он мельком взглянул на осыпающиеся перила, возле которых Солнечные Скарабеи и Оперенные бились с закованными в железо врагами. Легионерам противостояли отряды насекомообразных роботов с конечностями-крюками и выпуклыми глазами, а также летающие кибернетические воины-трэллы.

Воздух дрожал, будто мираж в пустыне: его искажали кин-щиты краткосрочного действия и пузыри перегретого кислорода. Неприятели обменивались болт-снарядами, высокомощными волкитными пучками и разветвленными молниевыми разрядами; казалось, идет свирепая битва между двумя жилблоками города-улья.

Под прикрытием товарищей Онурис Гекс и его Тайные Скарабеи кромсали пол галереи светящимися кин-клинками. В первой, неописуемо жестокой рукопашной стычке и в продолжающейся перестрелке уже погибли одиннадцать воинов Тысячи Сынов. Вероятно, еще многие братья не переживут эту вылазку.

— Есть что-нибудь от Игниса? — спросил Менкаура.

— Ничего.

— Значит, деремся? — поинтересовался демон.

— Нет, спасаемся.

— Но вы превосходите врага в численности и варп-мастерстве, — возразил ёкай. — Ты же понимаешь, что вы способны перебить все живое на станции.

— Может, и так, но тогда эти смертные наверняка погибнут, — указал Азек. — Мы не нашли Каллимака, однако они — важное звено цепочки, и я не пожертвую ими ради мести и утоления жажды сражений.

Менкаура кивнул.

— Тогда мы…

Закончить фразу ему не довелось.

Кин-щиты Клинков Анкауры рухнули с оглушительным хлопком вытесненного воздуха. По коридору промчались клубы леденящего тумана, и за ними пришли дикие создания.

Беспощадные убийцы с самыми холодными сердцами на свете.


В разум Санахта с ревом ворвался неистовый шквал агрессии, рожденный кроваво-красными волчьими рассудками, и легионер пошатнулся. Следом на них с Люцием стремительно обрушилась метель; вскинув руку, атенеец прикрыл визор от твердых, как алмаз, льдинок.

Мечники шагнули в разные стороны, освобождая друг другу место для боя.

На крыльях бури к ним мчались воющие создания — темно-серые, синие, огненно-алые. Лишенные собственных личностей, они подчинялись стайному менталитету, единому рычащему сознанию, что сплачивало их ненавистью.

Когда существа рванулись в атаку, их оказалось слишком много даже для Санахта.

Смердящая псиной тварь с пеной на клыках кинулась на него и пала с рассеченным Соколом горлом. Клинок прошел через тело, неплотное, как морозный дым, и от неожиданности воин на миг потерял равновесие.

Сзади его атаковала тень с черно-багряными глазами.

Опустив плечо, Санахт вонзил Шакала в подмышку фантома, и тот с завывающим хохотом распался на куски. Тут же бок мечника обожгло болью — зазубренное копье пробило его доспехи.

— Бейтесь в открытую, чтоб вас! — выкрикнул легионер, стараясь удержаться в нужном Исчислении и отыскать в свирепом вихре отдельный разум.

Ветер протяжно заулюлюкал. Неужели буря насмехается над ним?

— Так, как бьешься ты, колдун? — произнес кто-то у плеча Санахта.

Крутнувшись на пятках, мечник взмахнул клинками крест-накрест.

Никого, только вой внутри разума. Атенеец сорвал шлем.

Нечто массивное тут же врезалось в Санахта, и противники неуклюже рухнули. Ударив наугад эфесом Шакала, отпрыск Магнуса услышал приятный хруст и звериное ворчание. В ответ враг с треском впечатал кулак в скулу мечника, расколов кость.

Над Санахтом навис воин с черными, как смоль, волосами. Пышную гриву и бороду он заплетал в косицы, пропуская их через железные и костяные кольца. Физиономия Волка больше напоминала звериную морду: с неровных острых зубов под растянутыми в усмешке губами капала алая слюна, зрачки обоих глаз — бионического и живого, с медно-красными искорками, — расширились так, что занимали почти всю склеру.

Мечник двинул неприятеля лбом в лицо.

— У Балегюра башка твердая, как Этт! — хмыкнул фенрисиец, отвечая таким же ударом. — А вот у колдуна голова мягкая.

Перед глазами Санахта сверкнула ослепительная вспышка; ему померещилось, что кусок черепа вдавился в мозг. Острая боль парализовала мечника. Выронив оба клинка, он беспомощно задыхался, пока Космический Волк голыми руками сдавливал ему глотку.

Воин Магнуса неотрывно смотрел в глаза своего губителя, не понимая, как столь примитивный варвар одолел его — лучшего мечника среди Астартес, несравненного бойца. То, что Санахту выпала такая банальная смерть, казалось ему чудовищно несправедливым.

Потом раздался треск, как при разряде молнии, и Балегюр перестал ухмыляться.

Его голова откинулась назад, как у пса, которого дернули за поводок.

Здоровый глаз Волка выпучился, и Санахт увидел, что шею противника захлестнул кнут, словно змея стянула кольца. Фенрисиец вцепился в удавку, но та продолжала затягиваться омерзительными волнообразными рывками. Аркан вгрызся в плоть, между пальцев Балегюра заструилась кровь.

За спиной дикаря возник легионер без шлема, неописуемо прекрасный, будто пришедший из грез. Мечник узнал эти аристократичные черты и копну выбеленных волос, но тут же с уверенностью понял, что видит предсмертную галлюцинацию. Как еще объяснить появление здесь Фулгрима?

Самый идеальный представитель Легионес Астартес подошел к ним плавными движениями опытного убийцы.

Убийцы, знакомого Санахту.

— Нет, этого ты не убьешь, — сказал Фулгрим голосом Люция и туго натянул кнут. — Он мой.

Фенрисиец, крутнувшись на месте, вскочил, выхватил увешанный талисманами пистолет и выстрелил навскидку. Люций, оттолкнувшись ногой от стены, ударил сверху; его клинок опустился, как лезвие гильотины. Рука Балегюра упала на пол, отрубленная в локте.

Еще в воздухе Люций провел второй выпад и приземлился на три точки, отклонив меч в сторону.

Волк рухнул на колени уже без верхушки черепа выше лба. Он потянулся было к Люцию, но с грохотом повалился ничком, и его мозги вытекли на каменные плиты.

— А без театральщины нельзя? — прохрипел Санахт.

— Я ведь убил его, разве нет? — парировал Люций.

Признав его правоту, атенеец поднялся на локте. Внимательно глядя на перерожденного мечника, он лишь смутно замечал доносящиеся из-за спины Люция выстрелы, лязг стали и блеск эфирных энергий.

— Твое лицо… — произнес отпрыск Магнуса.

— Тебе нравится? — ухмыльнулся Люций. — Я планировал обнажить голову с большим эффектом, но один из чертовых зверей подобрался так близко, что сумел повредить мне шлем.

Санахт хотел что-то ответить, но резко вскинул голову, ощутив внезапный укол ментальной боли. Он почувствовал неподалеку яркий разум убийцы — рассудок, совершенно свободный от дикости Волков. Когда-то его почти разрушили годами унижений и горя, но затем отточили до гибельной остроты жизнью в аскезе и тренировками, не уступающими циклу обучения легионеров.

— Слева от тебя! — выкрикнул атенеец и выбросил руку вперед, воздействуя остатками своей мощи на изогнутый клинок, который устремился по дуге к крошечному просвету в горжете неотразимого мечника.

Легионеры обладали нечеловечески быстрыми реакциями, но этот выпад совершил истинный мастер, который выбрал кратчайший путь к цели.

Даже Люций не успел бы увернуться.

Из-за сотрясения мозга и того, что Санахт не поднялся в Исчислениях, его кин-толчок вышел слабым и лишенным фокусировки, как у послушника.

Он изменил траекторию клинка всего на три миллиметра.

Но вместо плоти Люция меч, рассыпая искры, пробороздил горжет. У сына Фулгрима расширились зрачки, и атенеец прочел в выражении его лица досаду на то, что вопрос остался без ответа.

Люций пируэтом ушел от быстрого обратного взмаха. Его клинок заблистал, блокируя поразительную серию смертоносных выпадов. Мечник закружил по коридору, парируя и блокируя удары; теперь он наслаждался состязанием.

Туман рассеился, явив Санахту того, кто осмелился выйти против Люция.

Смертный из Драконьих Народов. Мужчина был облачен в свободные, хорошо подходящие для фехтования одежды, не носил брони, что дополнительно подтверждало его умопомешательство, и бился клинком почти совершенной балансировки и плавности изгиба.

— Он кое-что умеет! — бросил Люций, отбивая идеальные выпады, любой из которых рассек бы менее одаренного мечника на куски.

— Прикончи его, не теряй время!

— Сначала преподам ему пару-тройку уроков.

Понемногу придя в себя после травмы, Санахт направил разум в высшие Исчисления и вонзил в сознание человека ментальный шип.

Мужчина покачнулся и едва успел отвести в сторону сокрушительный удар, едва не разрубивший его пополам.

— Не смей! — рявкнул Люций, бросив на атенейца злобный взгляд. — Не смей трогать его. Он мой.

Санахт извлек шип. Он узнал все, что нужно.

«Йасу Нагасена, агент Императора».

«Направлен сюда Сигиллитом с распоряжением…»

Мечник XV легиона поднялся на одно колено. Оба клинка буквально прыгнули ему в руки.

Блаженно улыбнувшись, Люций поменял хват — скопировал позу противника, который держал оружие двумя руками и наклонял вперед. Противники обменивались ударами в течение нескольких секунд — на целую вечность дольше, чем продержалось бы против мечника Фулгрима большинство оппонентов.

Но, каким бы мастерством или смелостью ни обладали смертные, дуэли между ними и легионерами всегда заканчивались одинаково. Парировав безупречный выпад, Люций повернул предплечье и, зажав меч Нагасены в локте, резко дернул; блистающий клинок аккуратно разломился надвое.

По гримасе боли на лице мужчины могло показаться, что он только что потерял первенца.

Заметив ужас Йасу, легионер рассмеялся и, вздернув смертного над полом, поднес его ближе, изучая внимательно, словно какого-то особо гениального идиота.

— Ты хорош, — сообщил мечник, — но не настолько, как тот вороненок.

Нагасена забился в хватке Люция, однако тому уже надоела игра. Сын Фулгрима не почтил врага чистой смертью, а просто бросил его за перила.

Из ледяной дымки выступил новый неприятель, но уже не одаренный человек, а воин Астартес, чей доспех цвета матовой стали едва сдерживал грандиозную мощь своего хозяина.

— Возможно, со мной будет интереснее? — произнес Дион Пром.

Его пси-капюшон вспыхнул эфирной энергией, и Санахт прозрел в разуме врага несокрушимую ментальную структуру учений Ультрамара.

— Беги, — велел он Люцию.


Псионический буран накрыл Тайных Скарабеев, и воющие Волки обрушились на них, словно древние варвары — на строй римейского легиона. Снаряды взрывались и рикошетили от брони, инеевые топоры рубили серебристо-стальные рукояти пси-клинков Сехмет.

Коридор полосовали болтерные очереди, детонирующие гранаты разлетались осколками раскаленного металла. В относительно узкой галерее воины Тысячи Сынов не могли воспользоваться перевесом в численности, но у них имелись другие, более важные преимущества.

По крайней мере, так раньше казалось Ариману.

Теперь он видел, как эфирные молнии беспомощно рассыпаются искрами, а огненные бури угасают в пасти фенрисийской метели. Отпрыски Магнуса пытались вскипятить кровь противников, но их чары расплетались, а призванные ими смертоносные кошмары рассеивались, как утренний туман.

В арьергарде Солнечные Скарабеи и Оперенные бились против визжащих автоматонов. На фланге горстка уцелевших Клинков Анкхару кин-ударами и болт-снарядами сбивала на лету скачущих бойцов-трэллов Механикума.

Стены содрогались, как при землетрясении: неприятельские корабли обстреливали комплекс залпами макропушек и рельсотронов. Где-то с исступленной яростью проревел боевой горн титана; непонятно было, союзный он или вражеский, далеко или близко от зала.

Азек своим телом прикрывал спасенных узников от свистящих осколков. Все трое истекали кровью из десятков порезов, но легионеры получали гораздо более серьезные раны.

И четверо Тайных Скарабеев уже погибли.

Вина за это лежала на Онурисе Гексе, который повел терминаторов в битву, полагаясь на обычную тактику совместного применения эфирных сил: провидческий взор для метких ударов, кин-поля для дополнительной защиты, биомантию для увеличения стойкости и направленный огонь Пирридов для выжигания всего живого.

Но их враги носили обереги от заклятий. Инеевые доспехи Волков покрывали резные символы отвержения, с пластин брони свисали талисманы — волчьи лапы, меховые амулеты и бусы, которые изготовил какой-нибудь размалеванный синей краской шаман.

Безыскусное прикрытие, но пока что действенное.

«Легионеры Тысячи Сынов вечно забывают главную доктрину Аримана».

+В первую очередь мы — Астартес, только во вторую — Псайкеры!+

Онурис мгновенно внял команде Азека и перешел от псионических атак к фехтовальным выпадам. Зацепив крюком алебарды ногу противника, Гекс дернул его на себя, и легионер слева нанес удар в неприкрытое горло фенрисийца. Другой Волк перехватил опускающийся клинок, всадил его в пол и выпустил масс-реактивный снаряд в лицевую пластину воина Сехмет.

Металл смялся от разрыва болта, но выдержал.

Однако в строю терминаторов на мгновение возник просвет.

Заметив его, фенрисиец с телом и конечностями из некрашеной стали бросился вперед, будто таран. Тайные Скарабеи отступили под сокрушительным натиском.

Волки только этого и ждали. В брешь ворвался завывающий безумец, который вертел двухклинковым валочным топором так, словно тот ничего не весил. Сверкнув холодной молнией на лезвии, оружие рассекло доспех терминатора, и другие сыны Русса ринулись в атаку.

Двое из них — один с зубчатым копьем-гарпуном, другой с льдистым мечом — вклинились в стену щитов Тысячи Сынов, и сражение превратилось в беспорядочную свалку.

Ариман заметил увенчанного бурей вожака фенрисийцев, воина с изображением черепа на шлеме. Корвид уже видел такой знак прежде и кивнул, приветствуя равного себе.

Рунный жрец указал на него, как будто заявляя права на добычу.

+Я вижу тебя, Азек Ариман,+ передал Космический Волк.

Его голос звучал, как шелест сухого ветра над суровой тундрой.

Пока двое псайкеров общались со скоростью мысли, между ними бесконечно медленно падали хлопья снега, а легионеры вокруг бились тягуче, как во сне.

+Откуда ты знаешь меня?+

+Читаю твой вюрд. Он плохо кончается.+

+Кто ты такой?+

+Бёдвар Бъярки, рунный жрец ярла Огвая Огвая Хельмшрота из Тра и кровный брат Улвурула Хеорота, прозванного Длинным Клыком.+

+Рунный жрец,+ язвительно повторил Ариман. +Я встречал одного из вас, его звали Охтхере Судьбостроитель. Он тоже говорил мне о вюрде, но теперь спит на красном снегу Просперо.+

+В тот день я почувствовал, что ты распустил его нить,+ отправил Бёдвар. + Знаешь ли ты, чем это обернулось для тебя?+

Азек мельком взглянул на свой посох. Он помнил, как сине-золотая хека через несколько секунд после смерти Охтхере потемнела до эбеновой черноты.

+С тобой я поступлю так же,+ пообещал Ариман.

+Нет, у меня иной вюрд.+

Не успел Азек ответить, как по залу разнеслись грохочущие удары, схожие со звоном громадного парламентского колокола, что сзывал членов Совета Терры в башню Гегемона. Под сводами прокатился рев обезумевшей богомашины, и связь между псиониками внезапно разорвалась.

Пробив стену, «Залголисса» шагнула на нижний этаж. Воины на верхней галерее прервали бой при виде титана: из-под панциря «Разбойника» текла смазка цвета ржавчины, он затрудненно выдыхал пары ядовитых выхлопов. Колосс издал громоподобный рык, какому позавидовали бы высшие хищники допотопных эпох, и поднял левую руку. В когтистом кулаке он сжимал массивную цепь, на конце которой висела оторванная голова «Гончей» с бронзовой отделкой брони.

Следом «Залголисса» воздела правую руку. Залязгали податчики снарядов, пневматические автозагрузчики загнали огромные снаряды в казенник гатлинг-бластера.

+В укрытие!+ гаркнул Ариман.

Подхватив Лемюэля и Камиллу, он ринулся в ближайшую камеру. Афоргомон потащил за собой другую женщину, и в тот же миг «Разбойник» открыл огонь.

Мир сотрясла адская буря оглушительных взрывов. Выпущенная титаном очередь растерзала верхний ярус, грохот ударных волн сейсмической мощи слился в единый непрерывный рев. Взметенные ураганом каменные осколки рикошетили от каждой стены. Один из них зацепил Гамона; тот вскрикнул, обливаясь кровью из раны в ноге. Азек заслонил смертного своим телом, но в камеру ворвался пламенный вихрь, который выжег и высосал обратной тягой весь кислород до последней молекулы. У троих узников началось удушье, но Ариман искусством Павонидов создал вокруг голов людей пригодную для дыхания газовую смесь.

Потом все успокоилось. Внезапно наступившая тишина оказалась не менее ошеломительной, чем безудержно яростный залп.

+Шевелитесь!+

Азек еще не отошел от сенсорной перегрузки.

+Ну же, вперед!+

+Игнис, это ты?+

+Да. Сейчас же уходите оттуда!+

Подняв Лемюэля и Камиллу с пола, Ариман заковылял к выходу. В ушах у него звенело, реальность казалась выцветшей и приглушенной. Остатки коридора затянуло пеленой токсичной пороховой гари. Перила почти исчезли, едва ли метр каменного барьера еще торчал из стены. Осторожно выбираясь из задымленных камер, воины XV легиона видели перед собой чудовищный пейзаж, какой могли сотворить только разрывы артиллерийских снарядов.

Внизу стоял «Разбойник» с вытянутой рукой. Из вентиляционных щелей на верхней части его панциря с шипением поднимались завитки голубоватых выхлопов. Азеку никак не удавалось отделаться от ощущения, что титан смотрит прямо на него.

+Где ты, Игнис?+ отправил корвид.

Исполин качнулся всем телом, словно отдавая поклон.

+Я позволил себе спроецировать мое сознание в «Залголиссу», чтобы осуществить безошибочно точный залп.+

+Ты подчинил себе титана?+

+Да, и впоследствии поплачусь за это жестокими муками, но сейчас… Ухватитесь за что-нибудь.+

Ариман хотел было спросить: «Зачем?», однако тут же понял, что задумал Игнис, и, развернувшись, шагнул обратно в камеру. «Разбойник» на нижнем этаже раскрутил кулак, и голова «Гончей» на цепи завертелась, как било старинного кистеня. Темп вращения все возрастал; наконец, титан опустил правое плечо и выбросил руку вперед.

Останки «Гончей», словно шаровой таран, обрушились на галерею с раскатистым грохотом металла о камень. Посыпавшиеся обломки раздавили горстку тех несчастных, кто еще оставался в живых на нижнем уровне.

Афоргомон все еще держал на руках незнакомую узницу. Азеку сейчас было не до сантиментов, и он не собирался спасать даже уроженку Просперо. Воин протянул демоническому ёкаю Камиллу.

— Возьми госпожу Шивани, а эту брось, — велел Ариман.

Автоматон отшвырнул женщину с Просперо и схватил Камиллу, заломив ей руку за спину.

— Нет! — закричала Шивани. — Не надо! Трон, нет! Чайя! Прошу вас, не надо! Чайя!

— Камилла! — Упавшая арестантка попыталась встать, но получила удар наотмашь от Афоргомона, распласталась на полу в углу камеры и уже не поднялась.

Азек вышел из камеры в удушливое облако пыли, что сыпалась откуда-то сверху. Быстро шагая по рушащейся галерее, воин добрался до застрявшей в стене головы «Гончей». От нее к «Разбойнику» внизу уходила туго натянутая дрожащая цепь.

Ёкай следовал за Ариманом, толкая перед собой Шивани. Камилла плакала и отбивалась.

— Пожалуйста, Азек, возьми и Чайю, — взмолился Гамон.

— Женщину с Просперо? Она спутница госпожи Шивани?

— Да.

— Она бесполезна, — ответил легионер. Вокруг него плавно опадали хлопья несгоревшего пороха, напоминавшие светляков.

— Бесполезна? — потрясенно повторил Лемюэль. Край расстрелянной галереи осыпался, сошла новая лавина обломков. — Нет бесполезных людей!

— Отчасти верно, — согласился Ариман, — но одни все же полезнее других.

Впереди воины Тысячи Сынов уже лезли к «Разбойнику» по натянутой цепи со звеньями метровой ширины и двухметровой длины. Санахт уже стоял, пригибаясь, на верхушке панциря «Залголиссы»; рядом Азек заметил легионера с лицом, не соответствующим его ауре.

Последними до импровизированного моста добрались Ариман и ёкай. Менкаура ждал их, прижимая латные перчатки к черепу «Гончей», которая скрежетала, сдвигаясь с места.

— Успехи ордена Погибели не перестают изумлять меня, — произнес адепт Корвидов сквозь сжатые зубы. Бронзовая голова вновь дернулась, кладка вокруг них раскрошилась. — Но вам лучше бы поторопиться.

Цепь вибрировала под ногами бойцов Тысячи Сынов, понемногу вытягивая останки титана из пролома, как гнилой зуб из десны.

Если бы не чары легионера, она бы уже выпала.

— Менкаура… — начал Азек, когда Афоргомон запрыгнул на мост. Создание несло Камиллу с легкостью, словно ребенка. — Тебе необязательно жертвовать собой.

— И все же я жертвую, — буркнул провидец.

— Волки и сын Жиллимана сказали бы, что подобное совершенно необходимо, — заметил ёкай. От цепи срикошетили несколько масс-реактивных снарядов, и автоматон развернулся, прикрыв Шивани своим корпусом. Космодесантники, столпившиеся на панцире титана, ответили огнем на разрывные болты, которые проносились между «Разбойником» и галереей. Оглянувшись, Ариман увидел легионеров в запыленной броне: те на краткие мгновения выглядывали из камер, чтобы выстрелить по мосту.

— Воин Ультрамара сражается вместе с Волками?

Афоргомон кивнул.

— Да, но он далеко ушел с прежнего пути.

Азек мысленно коснулся противников и почувствовал, как сознание рунного жреца словно бы когтями цепляется за его рассудок, подобно бешеному псу. Но среди прочих ощущалось также присутствие еще одного разума, идеально дисциплинированного. Так обучали только жителей Просперо и Пятисот Миров.

— Топор палача не ведает, куда упадет, — промолвил Азек. — Он — просто оружие, направляемое чьей-то дланью.

— Передай мне другого смертного, — предложил ёкай, протягивая руки за Гамоном.

Ариман покачал головой.

— Нет, он останется со мной.

Убрав оружие в кобуру, Азек повернулся к Менкауре:

— Брат…

Другой корвид мотнул подбородком.

— Мое странствие по дороге судьбы заканчивается.

— Нет, ты должен…

— Я сказал, уходи! — заорал Менкаура. Через него струилась такая кин-сила, что эти слова в буквальном смысле оттолкнули Аримана.

Азек кивнул и, отвернувшись, шагнул к краю галереи. Сжав стальной хваткой запястье Лемюэля, он пригнулся, как штурмовой десантник перед запуском прыжкового ранца. И, мощно оттолкнувшись от пола, без труда перескочил на цепь.

Гамон закричал от страха — зажатый в руке воина, он раскачивался подобно маятнику на высоте пятидесяти метров над полом. Пока Азек наполовину слезал, наполовину съезжал по звеньям, вокруг них свистели болт-снаряды, но воин крепко держал Лемюэля, а тот в свою очередь прижимал к груди керамическую урну. Вражеские снаряды проносились мимо, отброшенные кин-импульсами, или сгорали на пиро-щитах, не долетев до цели.

Натяжение колоссального моста вдруг ослабло — голова поверженного титана вырвалась из стены.

«Менкаура уже погиб?»

Некогда было оборачиваться и проверять.

Ариман закачался на провисшей цепи, едва удерживая равновесие. Афоргомон спрыгнул на панцирь «Разбойника» и повернулся к воину: демонический огонь внутри ёкая вспыхнул ярче от предвкушения.

Перед внутренним взором Азека мучительно засверкали картины, открывшиеся его провидческому дару. Он пошатнулся и едва не выпустил Гамона.

…боец, взращенный в Пятистах Мирах, ведомый поистине невыносимым чувством вины. Облаченный в броню цвета стальной пыли, а не темно-синюю, он больше не зовет Жиллимана господином. Легионер знает, что бремя нового долга погубит его…

Корвид резко повернул голову в ту же секунду, как бывший Ультрамарин выпустил в их сторону призрачного воина, сотканного из пси-огня. Аватар в золотом доспехе, воплощение древних героев Макрагга, был вооружен длинным пилумом[80] с наконечником из ослепительного эфирного света.

Фантом промчался между Ариманом и Лемюэлем, словно пылающая комета.

Варп-пламя сожгло руку Гамона вниз от локтя. Ощутив отголосок его боли, Азек подавил крик и потянулся к бывшему неофиту, сознавая, что уже опоздал.

Вопя от ужаса, Лемюэль свалился с цепи.

Голова «Гончей» дернулась в последний раз и, скрежеща сталью о камень, рухнула вниз. Ариман прыгнул, отчаянно надеясь, что достанет до края панциря «Залголиссы».

Нет, слишком далеко. Не дотянуться.

Начавшееся падение увлекало его вниз, к мертвецам.

Металлическая кисть сомкнулась на его наруче. Керамит раскололся, словно зажатый в тисках.

Подняв глаза, Ариман увидел, что его поймал Афоргомон.

— Не отпущу, — сказал демон.

Глава 12: Первые признаки. Отдыхай и ржавей. Разбитая башня

Амон несся по волнам Великого Океана, вздымаясь на гребнях эмоций и валах беспокойных сознаний. +Вот она, жизнь в ее истинной форме!+ воскликнул Магнус, мчавшийся над ним. +Свободная от оков материального мира, ограниченная только нашим воображением.+

Примарх и его советник стремительно летели по имматериуму, блистая подобно метеорам. Воина переполняла радость: в этом царстве законы физики не имели власти, и раздробленный позвоночник не сдерживал его.

Здесь не было ничего доброго или злого, благого или дурного.

След путников пламенел, как ярчайший маяк, приманивая всевозможных тварей варпа — от стай атавистичных птицеподобных падальщиков до титанических левиафанов, само существование которых не поддавалось человеческому осмыслению.

Но странников никто не трогал.

Обитатели эмпиреев знали Циклопа и не решались досаждать ему, даже расколотому. Дерзкие порождения самой беспримесной ярости тоже уступали дорогу примарху: инстинкт выживания, пусть ослабленный, предупреждал их о гибельной угрозе.

Легионер держался рядом с отцом. Так неприкрыто сверкая в полете, они серьезно рисковали, что и очаровывало, и ужасало Амона. Да, эфирные сущности боялись Магнуса, но не его помощника.

Если он слишком далеко оторвется от Алого Короля, то сгинет.

Тонкое тело советника, сплетенное из материи грез, воплощало его идеализированное представление о самом себе. Броня воина мерцала, как прозрачный кристалл, лучась насыщенным багрянцем и расплавленным золотом.

+Ну же, Амон!+ воскликнул Циклоп и завертелся вокруг своей оси, рассыпая несущиеся по спирали сгустки вдохновения. +Отринь эту подражательную ипостась. Стань тем, кем пожелаешь, — богом в обличье смертного, крылатым духом или изменчивым огненным драконом!+

Движением мысли советник превратил себя в поток ослепительной энергии, сверхплотную двойную спираль из вращающихся шестерён, глаз и логических цепочек, более изящных, чем лучшие рассуждения величайших философов человечества. Амон осознал свою красоту, и его слезы восхищения рассыпались по небосводу эмпиреев невиданными прежде светилами.

Алый Король парил возле него в образе искрящегося феникса, чьи крылья блистали янтарем, глаза горели звездным пламенем, а сердце воплощало собой сверхновую. Мощь и интеллект Магнуса слились воедино; он воспарял на эфирных ветрах, прожигая в варпе тропу из света. Там, где сияние Циклопа просачивалось в материальный мир, людей с восприимчивым разумом посещали сказочные мечты и таинственные сны.

Путники оставили Мир Девяти Солнц далеко позади. Направляясь к месту, которое примарх назвал Планетарием, они мчались за пределами времени и пространства. В одно мгновение пилигримы совершали деяния, доступные лишь горстке одаренных личностей. Магнус и его советник прорвались сквозь варп-бури печальной красоты, скользнули по краю капризной тьмы Гибельного шторма Лоргара и преодолели медленно растущие круговороты возрожденной надежды.

Всюду царил хаос, но Амон пытался найти в нем упорядоченные последовательности. Отзываясь на его желания, Великий Океан преобразовывал себя, ткал гобелены истории из прядей забытых, памятных и невозможных событий.

Здесь, в смятении варпа, путники находили маршрут по подсказкам, кроющимся в геометрически правильных конфигурациях космических объектов, которые с идеальной синхронностью выстраивались в нескольких измерениях сразу. Перед воином и примархом возникали области пересечения реальностей и зоны благоприятных совпадений, что искушали проследить их развитие до конца. Исследуя самые дальние уголки Великого Океана вместе с отцом, Амон испытывал неописуемое упоение. Оно дурманило легионера, напоминая о славных днях, когда такие странствия происходили ежедневно.

В эмпиреях им встречались миры, сам воздух которых полнился знанием, — в их атмосфере поместились бы тексты всех томов воображаемой библиотеки Борхеса[81]. Здесь кружили планеты сложнейшей фрактальной формы, где хватило бы поверхностей для каждого росчерка пера с начала времен. Увидев новорожденную галактику, звезды которой испускали лучи с закодированными в них тайнами Акаша, советник омылся в лучах чистейшего просвещения.

Но в конечном счете Магнус уже выбрал место для будущего Планетария — там, где Великий Океан безграничных возможностей мог влиться в физическую вселенную, где метафорическое море грез стало бы реальным. Примарх нашел мир, скрытый от посторонних взоров особым расположением галактик, подходы к которому он собирался запереть небесными замками, открывающимися только при уникальном сочетании созвездий.

+При виде подобной красоты легко забыть, что магистр войны разорвал Империум надвое,+ отправил Амон, когда они задержались, чтобы полюбоваться находкой Алого Короля. +Мысли о битвах кажутся столь далекими…+

+Да, беспредельность имматериума производит такой эффект,+ согласился Магнус. +Любые дела смертных на его фоне меркнут до полной ничтожности.+

+Но, если наши дела не отражаются на великом гобелене творения, зачем же мы так мучаемся и страдаем, пытаясь изменить ход событий?+ спросил легионер. +Хоть одно свершение в истории оказалось настолько грандиозным, что его последствия для космоса были различимы при взгляде с такой возвышенной, вселенской перспективы?+

Расплавив пламенные крылья, Циклоп-феникс устремился к разгорающемуся пожару энергий — невыносимо яркой туманности, сотканной из кричащих эмоций. Ее породила какая-то незримая катастрофа в материальном измерении.

+Амон, все мы следуем велениям лучшим аспектов наших личностей. Никто из нас не способен оставаться в стороне, когда разворачивается главная битва нашего времени. Наши братья вгрызаются друг в друга с ненавистью, какая возникает лишь из погубленной любви. Разве сумеем мы жить в мире с собой, если не попробуем смягчить нынешний кошмар?+

+Даже если не сможем повлиять на его исход?+ уточнил советник.

+А кто сказал, что мне это не удастся?+

+Некоторые назвали бы подобное заявление само-уверенным.+

+Тогда позволь спросить у тебя кое-что,+ передал Алый Король. +Представь, что ты в одиночку охранял берега Просперо, когда пришли Волки. Как бы ты поступил? Отошел бы в сторону, опустил бы руки, зная, что никак не изменишь исход вторжения?+

+Нет, я сражался бы.+

+Вот почему я не бездействую. Пусть мы осуждены, пусть наши имена и деяния останутся очерненными, пока не угаснут звезды, но, поверь, Утизаар, в любых поступках я руководствовался честью. Да, и гордостью, но неизменно…+

Магнус умолк, и Амон почувствовал дрожь, разошедшуюся от примарха по варпу. Эфирные твари тоже ощутили ее и впились в путников голодными глазами.

+Мой господин, что-то не так?+

Образ Циклопа замерцал, его пылающие крылья потускнели и угасли. Из затухающего огня возникло прежнее физическое обличье примарха. Исчез Алый Король, увиденный советником на вершине Обсидиановой Башни; создание перед Амоном было тенью того могучего воина-монарха. Цена их вояжа по имматериуму оказалась гораздо выше, чем опасался легионер.

Великий Океан таил в себе много опасностей, включая искусы, манящие путников удаляться от тел на небезопасное расстояние. Магнус и Амон, словно послушники в первом полете, недопустимо углубились в варп, пока искали нужный им мир.

Враждебные сущности во тьме подняли головы, учуяв нежданную возможность для атаки, и собрались вокруг странников, будто стервятники у свежего трупа.

+Балек?+ нерешительно, с легким беспокойством спросил примарх. +Балек Утизаар, это ты? Твоя аура как-то… изменилась.+

+Нет, мой господин, это Амон.+

+Амон из Корвидов? Зачем ты здесь? Я вызывал к себе Балека.+

Советник задержался с ответом, увидев, что по биополю Магнуса, словно яд, расползается жуткая неуверенность. Она вытекала наружу, образуя бурлящие вздутия и завихрения в эфире — первые признаки надвигающейся бури.

+Балека тут нет, мой господин,+ передал воин. +Он… он мертв.+

+Мертв? С чего ты взял? Балек жив, вот только утром я беседовал с ним в Отражающих пещерах.+

+Нет, мой господин,+ повторил легионер. Вид растерянного отца причинял ему страдание, как от удара ножом в сердце. Полная беспомощность Амона перед коварной, неуловимой болезнью примарха давила на воина сокрушительно тяжким грузом. +Не беседовали.+

Колебания расколотой души Магнуса распространялись по варпу, как кровь, пролившаяся в воду. Амон давно подозревал, что в имматериуме деградация раздробленной личности Циклопа усилится, но предполагал, что ради надежды на восстановление ее цельности стоит рискнуть.

+Да нет же, беседовал,+ возразил примарх. +Я… Это ты, Амон?+

+Верно, мой господин.+ Легионер прослезился, заметив в ауре отца страх. +Нам нужно вернуться в Обсидиановую Башню.+

+Обсидиановую Башню? Не знаю такого места,+ отрезал Магнус. +Ты говоришь загадками, Амон. Во имя Императора, объясни мне, почему Утизаар не пришел!+

Воин просто не мог открыть Циклопу правду о том, какая судьба постигла Балека Утизаара. Амон не хотел ранить отца напоминанием о том, что сам примарх своими чарами убил телепата Атенейцев, когда тот проник в его мысли. Подобная истина разрушила бы Магнуса, и хищные твари варпа безжалостно пожрали бы их обоих.

+Мы возвращаемся на Просперо,+ объявил Циклоп. +И там я разберусь, почему ты лжешь мне, Амон.+

+Мой господин, я не лгу. И на Просперо нам не вернуться.+

+Почему же?+

Легионер понял, что придется отвечать правдиво, и существа во мраке обнажили имматериальные клыки, словно заточили ножи.

+Просперо больше нет. Волки сожгли его дотла.+

Магнус словно бы взорвался горем — по всем направлениям от него понесся выброс простейшей эмоции, усиленной невообразимо могучим чувством вины и тяжким бременем знания. Эмпиреи вспыхнули, и миллионы смертных в десятках тысяч миров увидели кошмарные сны.

Эфирный огонь опалил тонкое тело Амона, и воин закричал, чувствуя, как страхи и тайны примарха выжигают клейма на его душе. Броня легионера рассыпалась пеплом, оставив его обличье из света ужасающе беззащитным. Взмыв к высшим Исчислениям, разум советника инстинктивно поднял ментальные щиты и перекрыл мучительным ощущениям доступ к вопящему сознанию.

Как только Амон подавил боль, его варп-взор пронзил завесу псионического пожара, разожженного Магнусом.

Алый Король исчез.

Легионер остался один.

И создания из тьмы набросились на него.


В Камити-Соне воцарилось нечто вроде спокойствия. Битва закончилась, шел подсчет потерь. Йасу Нагасена одиноко стоял в развалинах главной галереи камер, среди обугленных трупов заключенных. Вораксы рыскали по залу, добивая тех узников, в которых еще теплилась жизнь. Смрад горящей плоти окутывал агента плотным саваном.

Вероломные Астартес бежали, оседлав чудовищную богомашину. Никто не знал, где они скрываются: поднявшаяся ведьмовская буря не позволила сразу же погнаться за ними. Сейчас «Урсараксы» под началом Аракса прочесывали верхние уровни тюрьмы в поисках багряных колдунов.

Нагасена подошел к телу первого человека, убитого им сегодня, и, заворчав от жгучей боли в боку, опустился на колени, словно верующий в храме, готовый пасть ниц перед своим богом. Кожу над треснувшими ребрами покрывали кровоподтеки, но агент выжил, и такие травмы казались ему мелочью.

Когда прекрасный мечник с лицом примарха Фулгрима презрительно сбросил Нагасену с галереи, один из «Урсараксов» перехватил его в полете и опустил на землю.

Йасу выжил, но Сёдзики погибла.

Агент поднял ее: клинок заканчивался ровным изломом на расстоянии ладони от круглой гарды. Поднеся оружие к губам, Нагасена поцеловал блестящую сталь, повернул рукоять и всадил сломанный меч в мертвеца.

— Тебя зовут Сёдзики, что означает «честность», — произнес Йасу, кланяясь вертикально стоящему клинку. — Ты была моей добродетелью и моим бременем. Ты спасала мне душу и жизнь, и за это я благодарю тебя.

Сложив руки перед собой, Нагасена умолк и прислушался: в зале трещало пламя, догорали трупы арестантов.

— До того как обрести тебя, я был глупцом и бахвалом, человеком дурного нрава и скверных привычек. Но, когда мастер Нагамицу соединил нас, живущая в тебе праведность стала частью меня. С тех пор я не изрекал лжи и не позорил твоего имени.

Подняв голову, Йасу тихо запел на ритмичном языке родного края:

Сломанный меч, упокойся же здесь,
По рукоять во враге сокрушенном.
Новый клинок мои ножны примут,
Ты же взирай на закатное солнце,
Серп, заостренный для жатвы смертной.
Тут отдыхай и ржавей ты без грусти,
Быстрый, как молния, меч мой верный,
Что возвышал и свергал государей,
Сроднившись с рукою моей недостойной.
Прощай же навеки, носитель истины!
Закончив петь, Нагасена почувствовал, что утратил еще одну частицу души, и замок, на который он запер прежние пороки, рассыпался в прах. Клятва, однажды принесенная агентом на клинке Сёдзики, служила ему жизненным якорем и нравственным ориентиром в те времена, когда подобные качества ценились превыше всего.

Йасу ощутил чье-то присутствие; кто бы ни стоял за спиной Нагасены, ему хватило такта не вмешиваться в ритуал. Волоски на шее агента встали дыбом, и он понял, что к нему подошел Бёдвар Бъярки.

Оставив Сёдзики в трупе, Нагасена одним плавным движением выпрямился и развернулся на пятках. Рунный жрец осматривал картину бойни с безразличным видом человека, совершенно не впечатленного подобным кровопролитием.

— Починить не сможешь? — спросил фенрисиец, кивком указав на сломанный меч.

— А ты сможешь вернуть павшего брата к жизни? — огрызнулся Йасу.

Он тут же пожалел о своих словах. Волк обнажил клыки, и, если бы не властные полномочия Нагасены, агент немедленно поплатился бы головой за дерзкий ответ.

— Нет, — сказал Бъярки, — но оружие ведь не живое.

Йасу сцепил перед собой пальцы рук.

— Извини меня, Бёдвар, — произнес он. — Объятый печалью, я говорил необдуманно. Просто… просто мне казалось, что ты понимаешь, как важна для меня Сёдзики.

— Клинок был мастерской работы, — согласился легионер, положив огромную руку на плечо агенту. — Его с умением и любовью выковали из острейшей стали и драконьего дыхания. И я точно знаю, как ты относился к мечу. Но даже такое оружие порой удается восстановить.

— Только не Сёдзики, — возразил Нагасена.

— Может, да, может, нет, — отозвался Бъярки. — Но не путай клинок с его хозяином. Один сломался, другой выдержит.

— Надеюсь, ты прав, друг мой.

— Это ведомо лишь вюрду. — Фенрисиец отвернулся.

— Мне жаль, что Харр Балегюр погиб, — промолвил Йасу.

Воин помедлил и кивнул, не оборачиваясь.

— Пришел его час, — сказал Бёдвар, фаталистически пожав плечами. — Мы устроим Харру проводы, когда уберемся подальше отсюда.

— «Проводы»?

— Обряд прощания, вроде того, что ты провел для меча, — пояснил Бъярки. — Харр должен вернуться на Фенрис, но если нити судьбы уведут нас от Асахейма, то подойдет любая планета с океаном. Балегюр был из племени ваттъя — ловцов многоруких ваттердарков. Его нужно похоронить в волнах.

— Могу я присутствовать на проводах?

Бъярки оглянулся через плечо.

— Нет. — Зашагав прочь, он добавил: — Идем.

Агент последовал за рунным жрецом.

— Сестра Цезария связывалась с тобой? — поинтересовался Йасу.

— Нет, и это скверно, но мы не в ответе за нее.

Космические Волки собрались у погребального костра из горящих тел. Густой дым немного прикрывал уродства мутантов, но смотреть на них все равно не хотелось. Стая обернулась к подошедшим бойцам; судя по враждебности в запавших желтых глазах воинов, они с трудом сдерживали агрессию.

Не успел Бъярки заговорить, как к нему обратился Свафнир Раквульф:

— Позволь мне убить пленника. Надо, чтобы он ушел вместе с тенью Харра Балегюра. Каждый воин должен знать, почему вюрд перерезал его нить.

Взглянув за спину Свафниру, Нагасена увидел, что Ольгир Виддоусин держит на цепи какого-то нордафрикейца, болезненного, худого и со множественными переломами ног. У мужчины осталась только одна рука, которой он прижимал к груди обколотую керамическую урну. Нижнюю часть его лица скрывала маска позора — кляп из кожаных лент с узлами. На Волков он смотрел широко раскрытым от ужаса глазом, и Йасу отлично понимал почему.

— Лемюэль Гамон, — произнес агент, и мужчина уставился на него с безмолвной, почти безнадежной мольбой. Нагасена долго изучал труды этого летописца и знал его лицо не хуже собственного, однако за пять лет в Камити-Соне узник состарился на целых пятнадцать и лишился всего жира на когда-то округлом теле.

Подойдя к нему, Йасу опустился на одно колено и протянул руку к застежке маски.

— Неразумно, — предупредил его Бёдвар. — Ты говорил, что он — ученик Аримана. Наверняка в нем малефикарум.

— Как ему отвечать на вопросы с кляпом во рту?

Бъярки ухмыльнулся.

— Я вырву из него правду так, что нам не придется слушать порченые слова, — пообещал рунный жрец.

Пленник захныкал от страха и попытался отползти, невзирая на жуткую боль в раздробленных ногах.

— Не надо, Бёдвар, — твердо сказал Нагасена.

Пожав плечами, Бъярки забрал у Виддоусина цепь-поводок и дернул за нее, заставив Гамона поднять голову.

— Мы снимем узду, летописец, — сказал воин, — но учти: ты сдохнешь, если хотя бы набздишь колдовством.

Как только Лемюэль кивнул, Волк выпустил натянутую цепь. Узник дернулся, обломки костей в ногах заскрежетали друг о друга, и он приглушенно застонал сквозь маску.

Агент посмотрел Гамону прямо в лицо.

— Меня зовут Йасу Нагасена, — начал он. — Я хочу вынуть кляп, чтобы допросить тебя. Отвечай честно, и мы исцелим твои раны, однако имей в виду, что лгать мне чрезвычайно опасно. Кивни, если понял меня.

Лемюэль опустил подбородок. Осторожно расстегнув крепления кожаной маски, агент вытащил кляп, и летописец судорожно втянул воздух. Зрачки у него расширились от боли, на коже от испуга выступил холодный пот.

— Они забрали Камиллу, — быстро проговорил Гамон. — Прошу вас, верните ее. И еще Чайя — она в одной из камер наверху. Та штука, вроде сервитора, ударила ее. Может, убила, я не знаю… Пожалуйста, посмотрите, что с Чайей. Помогите ей…

Вскинув ладонь, Нагасена остановил лепет узника.

— Легионеры Пятнадцатого схватили госпожу Шивани?

— Да.

— А что с Махавасту Каллимаком? Его тоже увели?

Летописец исподволь взглянул на Бёдвара, и Йасу осознал: пленник боится, что ответ будет стоить ему жизни.

— Нет.

— Каллимака не забрали?

— Его здесь никогда не было.

Йасу покачался на корточках, обдумывая новую информацию. Он поднял глаза на Бъярки, затем снова повернулся к Лемюэлю.

— Насколько я понимаю, факты таковы. Ты, госпожа Шивани и Махавасту Каллимак находились на борту грузового транспорта «Киприа Селена». В системной точке Мандевилля его перехватил «Храфнкель». Мои сведения верны?

Гамон кивнул.

— Да. Нет. То есть не совсем. Чайя тоже была с нами.

— Кто такая Чайя?

— Уроженка Просперо, — объяснил летописец, и Космические Волки сплюнули, услышав название родины врага. — Они с Камиллой любили друг друга, поэтому Парвати улетела с нами. Сейчас она наверху, в галерее. Помогите ей, пожалуйста.

— Только если ты сообщишь все, что мне нужно знать, — сказал агент. — Где сейчас Каллимак? Он поднимался с вами на «Киприа Селену»?

— Да, Махавасту отправился с нами, — задыхаясь, произнес Лемюэль. Его черты словно бы застыли от постоянно усиливающейся боли. — Но мне неизвестно, что с ним произошло, клянусь вам. Нас разделили. Захватчики допрашивали нас, пока мы лежали лицом в грязи, с красной глиной во рту и на глазах. Там были воины вроде него, в кожаных масках, с желтыми очами и ледяными ножами.

Узник неудержимо расплакался.

— Они разрезали нас на куски, вскрыли наши разумы и вытащили оттуда все тайные мысли! Заставили кричать и молить о пощаде, а потом, когда закончили, бросили нас во тьме. Троном клянусь, я не знаю, что случилось с Махавасту! В тюрьме он мне не попадался.

Нагасена заглянул в полный муки глаз Лемюэля Гамона, ища там признаки обмана, но ничего не отыскал. Вздохнув, Йасу принял решение.

— Если Чайя жива, я приведу ее к тебе.

— Спасибо, — прошептал летописец, сотрясаясь от рыданий.

— В обмен на спасение ваших жизней ты поможешь мне найти Азека Аримана, — добавил агент.

— Что?! — выкрикнул Лемюэль, и надежда в его взгляде угасла. — Нет, прошу вас! С меня довольно, я не желаю приближаться к этим чудовищам! Молю вас, лучше убейте меня, но не вынуждайте снова встречаться с Ариманом!

Заворчав от нетерпения, Бъярки присел на одно колено возле Гамона, оскалил зубы в свирепой усмешке и выгнул бровь. При виде громадного Волка пленник съежился от ужаса.

— Я — Бёдвар Бъярки, рунный жрец ярла Огвая Огвая Хельмшрота из Тра и кровный брат Улвурула Хеорота, прозванного Длинным Клыком, — промолвил фенрисиец. — Скажи, смертный, кого ты сейчас боишься сильнее — меня или Азека Аримана?

— Тебя.

— А кого из нас ты ненавидишь сильнее?

— Его, — мгновенно ответил Лемюэль.

— И хочешь его смерти, йа?

— Да.

Космический Волк ухмыльнулся.

— Ну, вот и договорились. Ты поведаешь нам все, что тебе известно о багряных колдунах и о том, где их найти. Потом скажешь мне, почему враги пошли на такой риск, чтобы освободить тебя.

— Но я ничего не знаю.

— Увидим, — отозвался Бёдвар.

Выпрямившись, рунный жрец снова сплюнул, как будто запятнал себя этим обменом фразами, и повернулся к Ольгиру Виддоусйну.

— Ты разбираешься в телах смертных, — произнес Бъярки. — Проследи, чтобы он выжил, и доставь его на борт «Дорамаара».

— Будет сделано.

Ольгир нагнулся, поднял Лемюэля и буквально закинул себе на плечо. Пока космодесантник уносил летописца, тот непрерывно кричал от боли.

— Гамон говорил правду? — спросил Йасу.

— Да. Или, по крайней мере, думал так.

— Ты думаешь, кто-то повлиял на его сознание?

— Они уже не раз такое проделывали. — Бёдвар постучал пальцем по окровавленному лбу. — Чернокнижники весьма коварны. Возможно, мы не вправе доверять никому из тех, кто общался с сынами Магнуса.

— Искренне надеюсь, что ты ошибаешься, — заявил Нагасена. — У нас нет лучшего способа отыскать Тысячу Сынов.

— Может, и есть, — сказал кто-то позади них усталым голосом.

Бъярки зарычал, учуяв знакомый запах. Крутнувшись на месте, он схватился за оружие и резко выбросил свободную руку вперед. Его латную перчатку окружил ореол бледного света.

Последовав примеру рунного жреца, Йасу потянулся к Сёдзики, но нашарил только пустые ножны. Волкитный пистолет тоже пропал, однако агент уже понял, что стрелять ему не в кого.

Дион Пром подошел к ним, волоча за собой бессознательного воина в багряном доспехе, с кровавым месивом на месте лица.

— Его зовут Менкаура.


Амон втянул ртом воздух, жаркий, как в топке, и эфирная энергия обожгла ему легкие. Резко открыв глаза, советник увидел перед собой темное сердце колоссального варп-шторма, ярящегося над Обсидиановой Башней. Око бури кипело мощью имматериума.

Вокруг легионера сверкнули разветвленные молнии, и несколько разбитых шпилей рухнули с боков твердыни, рассыпаясь каскадами остекленевшего камня.

Приступ мучительной боли едва не ослепил Амона. Воин закричал, вспомнив, как его тонкое тело исступленно рвали кошмарными клыками и жуткими когтями свирепые твари эмпиреев.

Целые стаи чудовищ собрались для пира, и советник не мог биться с ними. Он едва успел сбежать в свое материальное воплощение.

Легионер хотел встать, но не сумел даже пошевелиться.

Его парализованное физическое тело находилось внутри золотого трона жизнеобеспечения. После недавней безграничной свободы полная неподвижность вновь, словно впервые, ужаснула Амона.

— Отец! — крикнул воин, но вихрь лишь захохотал в ответ.

Космодесантник закрутил головой, озираясь по сторонам, однако примарх исчез бесследно.

Он неуловимо слабо ощущал конечности и пытался пошевелить ими, напрягаясь так, что на шее вздувались жилы. Как долго длилось странствие по Великому Океану? Насколько исцелилось тело Амона в отсутствие духа?

«Недостаточно».

Буря меж тем усиливалась. Раскаты грома отразились от исполинского горного хребта, которого еще не существовало, когда советник в прошлый раз смотрел вдаль с вершины цитадели. Ураганные ветра сотрясали Обсидиановую Башню, и с ее стен падали обломки камня — громадные, будто айсберги, отколовшиеся от ледника.

Амон заставил себя перейти в нижние Исчисления, изгнать неупорядоченность спокойствием. Тело воина, пусть изломанное, по-прежнему подчинялось его командам — если не биологическим, то псионическим.

В завывающих шквалах бесновалась мощь варпа. Легионер вобрал ее в свою плоть и вновь закричал, чувствуя, как измученный организм начинает распадаться изнутри. Втолкнув кин-силу в скелет, Амон приказал себе встать на ноги. Твердыня продолжала содрогаться, разваливаясь на куски.

Медленно, очень медленно, сражаясь за каждый миллиметр, воин поднялся с трона.

— Магнус Красный! — рявкнул он в пасть шторма. — Покажись!

Шаги давались Амону ценой жутких страданий: казалось, его кости состоят из постепенно трескающегося стекла. Подавив муки, легионер прошел к центру вершины и усилием воли встал на колени. Он приложил ладонь к площадке с резными символами, надеясь отыскать какие-нибудь следы генетического прародителя.

Ничего.

Примарх покинул Обсидиановую Башню.

Выпрямившись, Амон глухо простонал от боли и осознал, что теперь даже искусство Павонидов не исправит вреда, который он сам причинил своему телу. Направив в бурю ментальный призыв, советник заковылял к осыпающемуся краю цитадели.

По всей линии горизонта алели огненные смерчи — Планета Чернокнижников пылала, охваченная хаотическими изменениями. Легионер чувствовал, как внутреннее неистовство мира окончательно выходит из-под контроля. Мощь творения сбрасывала оковы, надетые на нее разумом.

— Куда же ты ушел? — спросил Амон.

Ответа не прозвучало, но воин по-прежнему ощущал присутствие отца — далекое, слабое и безнадежно потерянное.

— Разум, лишенный цели, обречен блуждать во тьме, — произнес советник.

В ту же секунду оглушительный хруст кладки утонул в грохочущем реве турбин.

Легионер поднял глаза к небу, где его «Грозовая птица» стремительно вырвалась из силков бури, словно феникс в полете к своему последнему костру. Сделав круг над вершиной, транспортник завис перед Амоном и опустил десантную аппарель.

Стоило воину подняться на борт, как Обсидиановая Башня рухнула внутрь себя лавинами косного камня и бездушного стекла. На ее месте возникла пирамидальная груда мерцающих черных осколков — темная насмешка над всеми утратами Тысячи Сынов.

Когда «Грозовая птица» отвернула от руин цитадели Алого Короля, легионер окинул взором пейзаж безумной планеты, стараясь отыскать своего примарха.

— Я верну тебя домой, отец, — пообещал Амон.


Битва за Камити-Сону окончилась, но в ее разваливающихся недрах еще тлели угольки жестоких схваток. Под гигантскими сводами орбитальной тюрьмы ухали и ворчали стаи зверолюдей. Мстительные Сестры Безмолвия охотились на них и истребляли в свирепых стычках.

Йасу Нагасена сдержал слово и отыскал в одной из камер на верхнем ярусе женщину, внешность которой подходила под описание Лемюэля. Она выжила, но страдала от перелома челюсти и тяжелого сотрясения мозга.

Большинство узников погибли, поэтому, взяв пленников под охрану, имперцы приняли решение оставить комплекс. Пром, Нагасена и Бъярки возглавили переход отряда по полосе разрушений, отмечавшей путь «Разбойника» изменников.

Они пробирались к зоне эвакуации через расколотые ворота и коридоры с осыпавшимися каменными стенами. В тенях таились бормочущие призраки, и Бёдвар порой изрекал слова-обереги от новосозданных вигхтов[82] Подвселенной.

Наконец Дион вывел группу к верхним посадочным отсекам. Там их ждала картина такой резни, что даже самые стойкие из имперских воинов побледнели. Повсюду среди обломков полностью разрушенной палубы лежали сотни разорванных тел: Сестры в доспехах с бронзовой отделкой, целые манипулы роботов и вражеские легионеры без гербов или иных знаков различия на латах.

Каждого из них, не разбирая врагов и друзей, убил предательский «Разбойник».

Сам титан стоял на коленях, безжизненно свесив голову на расплавленные остатки туловища. В черепе исполина мелькали всполохи жаркого голубого пламени, из разбитого корпуса лилась горящим дождем машинная кровь.

Под гигантом лежала имперская «Гончая» с раздавленными ногами; ее плазменная бласт-пушка еще светилась после финального убойного выстрела. Магос Виденс и прочие адепты Механикума сломя голову бросились через поле боя к павшей богомашине, хотя ее уже ничто бы не спасло.

Союзники последовали за ними с большей осторожностью, добивая раненых изменников и проверяя, нет ли в отсеке выживших Сестер. Вскоре имперцы установили два факта.

Среди убитых не было воинов Тысячи Сынов.

Вражеских десантных кораблей на палубе тоже не имелось.

— Антака Киваан уничтожил звездолет противника? — уточнил Пром.

— Он — Гвардеец Ворона, — сказал Йасу, и другого ответа не потребовалось.

Дион выругался.

— Значит, предатели удрали в пустоту и попытаются захватить другой транспорт! — Библиарий открыл вокс-канал к «Аретузе»: — Магос Икскюль, говорит Пром. К вам направляются десантные корабли неприятеля. Приготовьтесь к отражению абордажа.

— Абордажа? — повторил командир «Аретузы». — Пустота бурлит от ЭМИ-помех, но к нам определенно не приближаются никакие аппараты.

— Они улетели не на штурмкатерах, — раздался женский голос, наполненный болью.

Доспех сестры Цезарии от наплечников до поножей заливала кровь, нагрудник сверху донизу рассекала пробоина, а голова воительницы блестела красной влагой. Стояла Лавентура только потому, что опиралась на руку Свафнира Раквульфа.

— Ты видела, как они бежали? — спросил Нагасена.

— Враги захватили «Озирис-Пантею». — Цезария отхаркнула сгусток крови. — Прямо у нас из-под носа, вместе с грузом…

— «Озирис-Пантея»? — вмешался Дион. — Это еще что?

Лавентура хмыкнула с горькой иронией:

— Черный корабль.

Глава 13: «Озирис-Пантея». Нечто огромное и ужасное. Найди его!

Другие легионеры возненавидели Черный корабль, но Хатхор Маат нашел благословенное облегчение в отсеках-склепах под темным, как пустота, корпусом. Многослойные стены из железных пластин холодной штамповки и нуль-углепластика ослабили связь псайкера с Великим Океаном, и его восставшая плоть присмирела.

Пока Хатхору удавалось сдерживать бунт тела чарами Павонидов, однако рано или поздно все откроется… и что тогда?

Столь опрометчивая мысль побудила его пальцы зашевелиться. Маат хлопнул по металлической переборке с такой силой, что в ней появилась вмятина. Он уже сотню раз ломал себе кисти, но, даже залив латные перчатки кровью, ничего не добился. Ладони неизменно исцелялись и перерождались, предавая хозяина: их покрывали мутные глаза, кривые зубы или языки-присоски.

Сейчас они оставались руками Хатхора Маата, но кто знает, как долго это продлится? И когда мятеж плоти распространится на весь организм?

Уже скоро, но, возможно, Маату хватит времени.

Здесь, в недрах Черного корабля, стены и палубу покрывали грубые, прямолинейные обереги. Не настолько мощные, чтобы лишить чернокнижника Тысячи Сынов его умений, но вполне способные держать несчастных псиоников в трюмах.

Нижний транзитный коридор «Озирис-Пантеи», частично освещенный мигающими люмен-полосами, тянулся на километр по прямой линии. По обеим его сторонам располагались камеры с пси-защитой, закрытые секционными ставнями. Звездолет перевозил живой груз из ведьм, мутантов и колдунов; Толбек хотел вышвырнуть их всех в пустоту, однако Ариман решил, что для псайкеров еще найдется применение.

Разумеется, звезда Азека клонилась к закату после провала в космической тюрьме. Погибли десятки воинов кабала, а спасти удалось только женщину-летописца с незначительной ментальной силой. Каллимака они не нашли, и Ариман даже умудрился потерять бывшего послушника, которого захватили Волки.

Главный библиарий редко приходил в ярость, но после незаметного побега на Черном корабле он бесновался уже несколько дней. До налета на станцию Азек был совершенно уверен, что найдет там один из осколков примарха.

Ариман уже четверо суток не выходил из каюты, где заперся с Афоргомоном и «Книгой Магнуса»: корвид старался определить, куда им плыть дальше. И, пока воины ждали распоряжений, плоть Хатхора Маата злоумышляла против него.

Следуя по коридору, он подмечал угловатые символы-коды, начерченные мелом на ставнях камер. Сестры Безмолвия прекрасно понимали, что в словах таится сила, поэтому обозначали степени угрозы, пси-ранги, процент заполнения и вероятный коэффициент выживаемости только примитивными пиктограммами.

Через полкилометра пути Хатхор увидел поврежденный ставень с именно той комбинацией обозначений, которую он искал. Набор символов указывал, что здесь содержатся опасные мутанты. Поднявшись в четвертое Исчисление, Маат заметил в нижнем углу секционной двери недавно вырезанный сигил, почти скрытый за направляющим желобом.

— Тутмос, — заинтригованно произнес воин.

Он для проверки дернул за цепь ставня и не удивился, когда створка с лязгом поехала вверх. Изнутри хлынула волна ментальной боли; Хатхор отшатнулся, почуяв зловоние человеческих отходов и безумия. С неохотой он поднял дверь до упора.

Прерывистый свет из коридора проникал во тьму грузового трюма только на десять метров. Дальше начинался почти осязаемый мрак, непроницаемая угольно-черная стена. Вдоль переборок сидели примерно девяносто смертных, закутавшихся в длинные покрывала. Когда Маат вошел, все они отвели взгляд; в их позах читалась униженная покорность.

Опустив глаза, Хатхор увидел на пороге еще несколько защитных сигилов магистра Тутмоса. Здесь их уже не пытались спрятать.

— Кто-то не хочет, чтобы посторонние узнали о происходящем здесь. — Голос легионера звучал так громко, что по отсеку раскатилось эхо. — Почему?

Из темноты выступил мечник со снежно-белыми волосами и лицом, которое Маат сделал прекрасным.

— Люций? — удивился павонид. — Что привело тебя сюда?

— Увидишь, — сказал сын Фулгрима. — Обещаю, тебе понравится.

— Я знаю, что ты не мог начертить Знак Тутмоса, — сказал Хатхор. Он расширил зону восприятия, но ощутил только новые очаги боли, телесной и духовной. — Так кто же еще здесь?

— Тот, кто способен помочь тебе, — ответил Афоргомон, возникая из мрака. При его появлении узники корабля вжались в стены. Заметив их ужас, Люций ухмыльнулся, и даже красота Фулгрима не скрыла гнусности воина.

— Помочь в чем?

— Ну же, тут нас никто не услышит, — произнес демон, подойдя ближе. — Тебе не нужно утаивать свою патологию.

— Нет у меня никакой «патологии».

Как только автоматон вышел на свет, Маат понял, что на его эмалированном корпусе прибавилось меток: звезд из перекрывающихся стрел, по-змеиному извилистых спиралей, что притягивали взор, и формул, написанных исключительно иррациональными числами. Эфирное пламя в яйцеобразном черепе ёкая мерцало, словно искажаясь в треснувшей линзе.

— Знаешь, на секунду мне отчетливо показалось, что у тебя в голове пылают два огня.

— Ты ошибаешься, — возразил Афоргомон.

— А ты лжешь.

— Как и ты.

Хатхор Маат развернулся на пятках.

— Все, я ухожу.

— Подожди, — вмешался Люций. Мечник грубо поднял с пола испуганного юношу в лохмотьях, симпатичного по меркам смертных. — Выслушай эту штуку. Я знаю, на что способен демон; у него впечатляющий дар.

Обернувшись, Хатхор с сожалением взглянул на Люция.

— Ты что же, теперь на побегушках у «этой штуки»? — поинтересовался Маат и усмехнулся, видя, как помрачнел мечник. Тот крепче сжал пальцы, и подросток захныкал в его хватке.

— Ты оказал мне услугу, — напомнил Люций. — Я возвращаю долг.

— Как?

— Смотри, — велел мечник. Сорвав с узника тряпье, воин передал его автоматону. — Потом решишь, уходить или нет.

Хатхор скривился: красивым у юноши было только лицо. Его тело покрывали шишковатые хрящи и вздувшиеся наросты, симптомы какого-то недуга обычных людей.

Потом одна из опухолей зашевелилась.

Над грудью паренька поднялась уродливая голова, в разбухших глазницах которой вращались незрячие слезящиеся буркалы. Другие кисты оказались бесформенными конечностями или органами чувств на разных стадиях неестественного развития.

Афоргомон провел по ним металлизированными руками, как будто извлекал сведения о жизни узника из структуры его плоти.

— Это Дориан, — начал демон, приложив ладонь к колеблющемуся животу юноши. — На тринадцатую годовщину своего прихода в бытие он впервые уловил мысли окружающих. Сначала потекла струйка шепотков — случайное раздумье там, истовое желание здесь, но вскоре она усилилась до оглушительно ревущего потока.

Ёкай зажал пареньку уши.

— Можешь представить, каково это — внимать каждой глупой мыслишке и бездумному бормотанию в тупых головах смертных? Бедный Дориан ничего не знал о братстве Атенейцев, не понимал, что с ним творится. Думаю, он немножко сошел с ума, но… с людьми точно не скажешь. Чем больше слышал мальчик, тем заметнее перерождалось его тело, и однажды происходящее с ним открылось. Сородичи, конечно же, испугались способностей Дориана и донесли о нем ведьмознатцам. Когда Безмолвное Сестринство пришло за юношей, он уже превратился в настоящее чудище.

— Лучше бы мать вытравила его из лона, — произнес Хатхор Маат, с отвращением взирая на уродства Дориана. — Таких монстров и тех, кто их породил, ждут одни лишь страдания.

— Возможно, — сказал демон, — но не обязательно.

Погрузив кисть в живот паренька, Афоргомон сжал и повернул кулак. Дориан завопил и попробовал вырваться, но ёкай держал его крепко. Из тела автоматона хлынула беспримесная энергия варпа; проникнув в юношу до мозга костей, она разрушила кошмарные искажения плоти.

Гротескные опухоли и жуткие выросты рассосались один за другим, и скверна мутации покинула мальчика. Однако за исцеление пришлось заплатить.

Дориан избавился от безобразия, но с ним ушли молодость и красота. Узник одряхлел и высох: его тело очистилось от порчи ценой утраты всех жизненных сил. Он испустил дух, и, когда ёкай разжал хватку, на палубу рухнул обтянутый кожей скелет.

— Ариман заявляет, что справится с перерождением плоти, но он лжет, — заключил Афоргомон. — Такое подвластно лишь мне.

Рассмеявшись, Хатхор Маат указал на груду мощей.

— Твой метод не годится, — заявил воин. — Я найду иной способ.

— Ах, это? — отозвался демон. — Просто демонстрация моих умений. Я покажу тебе, как использовать смертных в качестве гомункулов, живых хранилищ для жутких проявлений твоей хвори. Благодаря моим знаниям ты снова станешь цельным.

— И чего же мне будут стоить твои знания? — уточнил павонид.

— О, сущей мелочи, — пообещал ёкай.


Менкауру содержали на самой незначительной из взлетных палуб «Аретузы». Облаченный только в простой балахон для тренировок, он стоял, разведя в стороны увитые мышцами руки. Туго натянутые адамантиевые цепи приковывали пленника к двум крепежным кольцам, предназначенным для фиксации сверхтяжелых боевых танков. Еще десяток цепей отходили от надетого на воина нуль-ошейника с резными оберегами.

Сняв с Менкауры шлем сенсорной депривации[83], сестра Цезария встала позади легионера и направила ему в затылок мелта-пистолет. Окружавшие их вораксы активировали молниевые орудия и ударили себя плоскостями силовых клинков по грудным отделам. Над головами присутствующих носились сервочерепа, которые записывали изображение и звук пиктерами и вокс-ворами.

Колдун быстро заморгал, ослепленный яркими прожекторами, и болезненно вздохнул — энергия, излучаемая парией, лишила его псайкерского дара.

Дион и Бёдвар наблюдали за тем, как чернокнижник озирается по сторонам, изучая спартанскую обстановку палубы, ее автоматические орудийные установки и боевых роботов. Опустив взгляд, Менкаура прищелкнул языком: Бъярки разложил вокруг его ступней птичьи черепа, кости животных, меховые талисманы и племенные амулеты.

— Серьезно? — поинтересовался узник.

— Осторожность не повредит, — влажно рыкнул фенрисиец.

Сын Магнуса хотел обернуться к Лавентуре, но ошейник и цепи не позволили ему даже взглянуть на парию через плечо.

— Из-за ее мутации вы в той же мере, что и я, лишены связи с Великим Океаном, — произнес Менкаура, — но, учитывая тему нашей беседы, это, вероятно, к лучшему.

— Зачем воины Тысячи Сынов прибыли в Камити-Сону? — начал допрос Пром.

Чернокнижник внимательно посмотрел на него. Хотя дар пленника ослаб, под его испытующим взором у Диона забегали по коже мурашки. Он ждал, что ощутит в Менкауре ненависть или желание отомстить Космическому Волку, но корвид казался совершенно спокойным.

— Сразу к делу, без многословия, прямолинейно, просто и эффективно — как и все, что связано с Тринадцатым, — прокомментировал Менкаура. — Скажи мне, главный библиарий Пром, почему ты отказался от цветов примарха Жиллимана? А ты, Бёдвар Бъярки, рунный жрец Тра, как относишься к тому, что больше не увидишь Фенрис?

— Откуда он знает вас обоих? — требовательно спросила Цезария.

— Он — один из их готи, — ответил рунный жрец. — Тех, кто читают еще не прожитый вюрд.

— Мы называем себя корвидами, — вставил колдун.

— Но мое имя известно ему по другой причине, — сказал Дион.

Бёдвар покосился на него с таким видом, что бывший Ультрамарин вспомнил: порой Волки исполняют обязанности палачей Астартес.

— Ты не рассказал им, что участвовал в Никейском Совете? — широко ухмыльнулся Менкаура. — Не поведал про то, как выступал в защиту Алого Короля?

Бъярки повернулся к соратнику.

— Это правда?

— Да, — кивнул тот.

— Именно так, Пром поддержал Таргутая Есугэя из Белых Шрамов и других братьев по Библиариуму, — продолжил чернокнижник, наслаждаясь моментом разоблачения. — Услышав речь, в которой ты требовал не наказывать нас, я преисполнился гордости.

— Может, тебя приковать рядом с ним? — спросил Бёдвар у Диона.

— Ну, попробуй.

Рунный жрец посмотрел Прому в глаза, и тот встретил суровый взгляд Волка. Пауза затянулась, но затем Бъярки медленно кивнул.

— Ты понял свою ошибку и постарался ее исправить. Кроме того, Магнус обманул великое множество людей поумнее тебя.

Стараясь не обижаться на небрежно брошенное оскорбление, Дион снова повернулся к Менкауре.

— Зачем воины Тысячи Сынов прибыли в Камити-Сону? — повторил он.

Вздохнув, корвид покачал головой.

— Говори! — приказал Бёдвар. Подступив вплотную, он ударил пленника кулаком в лицо.

Хрустнули кости, зубы со стуком рассыпались по палубе.

Менкаура поперхнулся и обильно сплюнул кровью.

— Если ты собираешься задавать вопросы, на которые уже знаешь ответ, то твой Волк прикончит меня раньше, чем ты услышишь что-то полезное.

— Отвечай на вопрос! — велел Пром.

— За тем же, зачем и вы! — резко произнес Менкаура. — Найти Махавасту Каллимака, бывшего писца Магнуса Красного.

— Для чего?

Склонив голову набок, колдун перевел взгляд с Диона на Бъярки.

— Так вам еще не известно… — пробормотал он себе под нос.

— Что именно? — вмешался Бёдвар.

— Скажи, магистр Пром, зачем туда прибыли вы?

— Чтобы остановить вас.

Чернокнижник горько усмехнулся, что прозвучало нелепо из уст человека, скованного цепями и нуль-ошейником.

— Вы ничего не понимаете, верно? Вы отправились туда, исполняя команду, а не потому, что догадались, в чем дело. Разве вам неясно, что самый главный вопрос всегда звучит одинаково: «Почему?» Все прочие — «что?», «когда?», «как?» — просто мишура. Обязательно спрашивайте: «Почему?»

Корвид посмотрел на Бъярки.

— Ответь, рунный жрец, знаешь ли ты вообще, почему вас отправили на Просперо? Представляешь ли, почему вы истребили мой легион?

Дион заметил, что теперь Менкаура испытывает настоящие эмоции — подвластные рассудку, поглощенному раздумьями о возможных вариантах будущего, но тем не менее. При этом колдун не чувствовал ненависти к врагам, только досаду наставника, ученик которого никак не ухватит вроде бы очевидную концепцию.

— Малефикарум, — произнес Бёдвар.

— И всё? — злобно бросил провидец, когда фенрисиец не стал продолжать. — Вот так ты обосновываешь сожжение планеты и убийство всех ее жителей? Одним словом?!

— Главной проблемой твоего легиона всегда было многословие, — парировал фенрисиец.

Менкаура взглянул на Прома так, словно ожидал увидеть, что воин настолько же ошеломлен кратким доводом Бъярки в пользу геноцида целого мира.

— Тебе нужно нечто большее? — спросил Дион. — Понимаю тебя. Мне тоже требуется узнать, почему происходят некоторые события, поэтому один раз я сыграю роль оратора. Я назову тебе истинную причину гибели твоего легиона. Вы сгинули, потому что ваш господин нарушил клятву, данную Императору, и решил, что это сойдет ему с рук. Ваш повелитель и наставник посмотрел в глаза своему сеньору и солгал Ему. Солгал всем нам.

Повернувшись к Бёдвару, бывший Ультрамарин продолжил:

— И знаешь почему? Можешь догадаться, как он объяснял и оправдывал такой поступок? Учти, Магнус даже не отрицал, что странствовал по запретным краям. Нет, он гордо отстаивал правильность своих деяний, говоря: «Все в порядке, все просто превосходно — мне ведь лучше знать». Вот все его доводы и отговорки — ему лучше знать.

Ему лучше знать, потому что он так эрудирован, так ментально развит, так безупречно разбирается в сложных космологических нюансах чародейских искусств. Ему лучше знать, потому что Магнус просвещеннее всех, а мы недостаточно развиты, чтобы узреть истину. Мы не видим Вселенную так, как он, не воспринимаем нюансы ее существования. Мы слишком тупы, чтобы понять общее положение дел!

Пром отступил на шаг и развел руками, нарочито изображая благостное смирение и великодушие.

— Но все правильно. Ему лучше знать. Он настолько многоумен, что готов узнавать все за нас, а нам нужно лишь верить, что ему ведома истина. В общем и целом он говорит следующее: «Я разбираюсь в этом лучше, чем кто-либо из вас, включая Императора». Императора, который приказал ему остановиться. Он вынес прямой запрет, но… Магнусу было лучше знать!

Прервав диатрибу, Дион опустил голову и медленно кивнул.

— Хуже всего здесь то, что он, возможно, прав. Возможно, Магнусу действительно лучше знать. Не зря ведь утверждают, что ему с рождения предначертано видеть дальше, чем всем нам. Но мы верим только сотворившему нас Императору, с которым никто не сравнится в могуществе. Он понимает, насколько мрачен, адски чудовищен и вековечен Имматериум; если Он говорит, что есть места, где даже Ему опасно появляться, и есть шаги, которые даже Ему опасно предпринимать, с этим должны согласиться мы все. Любой из нас.

Взглянув на Бъярки, сын Жиллимана с удивлением заметил в глазах рунного жреца искреннее сожаление. Волки были кровавой дланью Императора, своего рода ручными чудовищами, и многие видели в них только дикарей: боялись топора, не замечая скрытого кинжала.

Пром снова обратился к Менкауре.

— Вы хоть раз задумывались, что там, вовне, может оказаться нечто иное? — спросил он, и риторическим его вопрос не был. Диона по-настоящему интересовал ответ. — Неужели вы не представляли, что в темных, безумных глубинах варпа таится некий… малефикарум? Нечто, наблюдающее за вами и шепчущее: «Вот так, любители, барахтайтесь дальше, не сомневайтесь, что у вас все под контролем… Верьте, что вам лучше знать».

Бывший Ультрамарин вдруг понял, что стискивает и разжимает кулаки в ритме своего пульса.

— Воины Пятнадцатого играли с огнем, не заботясь, что в итоге обожгутся не только они. Вас вразумляли и предупреждали. Вам запрещали. Вы не слушали и не собирались. Поэтому вас потребовалось осадить. Спасти от самих себя.

Библиарий развернулся к Бёдвару, который по-новому взглянул на него.

— И, если необходима акция таких масштабов против целого легиона, ее должны проводить самые беспорочные и смертоносные воины в нашем распоряжении. Здесь нужно быстрое, чистое, тотальное истребление: удар острейшим оружием в вернейшей руке, которую направляет безжалостная решимость, рожденная в самом бесстрашном сердце. Убить легион — немалое дело; для него требуются безотказные палачи, свободные от колебаний. Такие, что никогда не позволяют сомнениям удержать их от исполнения приговора.

Пром отошел от колдуна.

— Вот почему Шестой спустили с цепи, — заключил он. — Вот почему вы погибли.

Менкаура размеренно покачал головой.

— Вы не представляете, как жестоко вас всех обманули. — Лицо корвида выражало лишь скорбь об упущенных возможностях. — Алый Король трудился на благо всего человечества. Магнус надеялся, что с его помощью смертные отведут взор от теней, пляшущих на стене пещеры[84], и увидят всё, что видит он; познают то, что знает он. Столько крови пролилось из-за непонимания… Я спрашиваю себя, могло ли все сложиться иначе?

— Вюрд ведет нас, куда пожелает, — сказал Бъярки. К удивлению Диона, фенрисиец шагнул к пленнику и положил руку ему на плечо. — Порой свершения могучих героев немного преобразуют его, но что остается нам? Мы — листья, взметаемые их порывами. И любой, кто способен прозревать вюрд, благословлен и проклят, ибо знает, что не в силах ничего изменить.

— Я не приемлю таких идей, — произнес Менкаура. — Тот, кто видит будущее, обретает силу поменять его.

— Но, если твое видение не сбудется, что же тогда тебе открылось? — поинтересовался Бёдвар. — Сам Фенрис учит нас, что грядущее не предопределено. Прочные земли с глубокими корнями вдруг тонут в океане, тогда как крошечные скалы, едва скрепленные с сердцем мира, стоят на протяжении сотни Великих Лет. Мы способны замечать лишь предупреждения — темные пути, каких лучше избегать. Так скажи мне, Менкаура с Просперо, при виде какой дороги ты направился в Камити-Сону?

Чернокнижник вздохнул.

— Согласно учениям Корвидов, возможен любой вариант судьбы, а каждое наше деяние подобно маленькому порогу в безбрежной реке. Но даже крошечный камень со временем способен повлиять на ее течение. Вот почему я пришел к вам.

— Пришел к нам? — повторил Дион. — Тебя захватили в плен.

— Да, — согласился Менкаура. — Я сдался в надежде, что мой поступок окажется порогом, который изменит течение реки. Вы хотите знать, почему мы прибыли в Камити-Сону? Я скажу вам то, что вы должны услышать, — то, что я увидел и скрыл даже от моих братьев.

— Что именно? — спросил Пром.

— Вы были правы, когда сжигали Просперо, — выговорил корвид, — хотя исходили из неверных соображений. Вы атаковали Магнуса за то, что он уже совершил, но вам следовало убить примарха за то, что он сделает в будущем.

— О чем ты?

— Никто из нас не подозревал, насколько тяжкую рану Русс нанес Алому Королю, сокрушив его о колено. Душа моего отца разбилась на осколки, разлетевшиеся по космосу. Сейчас Азек Ариман пытается воссоединить их, чтобы вернуть примарху былое величие, но мне открылось, во что превратится Магнус в случае успеха…

— Во что же? — нарушил молчание Бъярки.

— В нечто огромное и ужасное. — Менкаура заговорил с лихорадочной поспешностью, словно у него истекало время. — Он станет могущественнее, чем вы можете вообразить. В огне его перерождения сгорят дотла и рассыплются прахом те крупицы хорошего, что еще остаются в душах Тысячи Сынов. Циклоп возвысится на вершине темной пирамиды из закопченного стекла и золотых шестерен, и все сущее в пределах Великого Океана подчинится ему. И новый Магнус, глухой к велениям совести или сострадания, наконец сделает выбор между светом и тьмой.

— Почему ты рассказываешь нам все это? — уточнил Дион.

— Потому что вы должны остановить его.


Горизонт почернел от столпов дыма и копоти. Токсичный смог над воспламенившимися реками углеводородного сырья и химикатов опалял глотки и жег глаза. Густой ядовитый туман, смертельный для любого человека, сотворили сами люди — защитники нефтеперегонных комплексов запалили их, чтобы не отдавать имперским войскам.

В факелах чудовищно жаркого огня плавились титаны, неподвижные, словно исполинские статуи. Они замерли в тот миг, когда в подземных хранилищах прометия детонировали сейсмические мины, — Камилла ощущала страдания и ужас экипажей, заживо сгорающих в стоячих гробах без надежды на спасение.

Колоссальные трубопроводы сминались и лопались, извергая миллионы, литров пожароопасных смесей. Топливные резервуары с грохотом взрывались, выбрасывая грибовидные облака пламени. Траки бронетехники размягчались от жара, и водители вслепую тыкались между пылающими зданиями в поисках выхода, но находили только огонь и смерть. Крылатые машины-копьеносцы, затянутые к земле термальными вихрями, проносились по спирали среди руин; раскаленные докрасна турбины разлетались осколками, как фосфексные бомбы воздушного подрыва.

Шивани скользила в загустелом воздухе, словно призрак: чувствовала жар пламени, вдыхала едкие пары, но оставалась невредимой.

Ее окружали кошмары наяву, и Камилла не сдерживала слез.

Она видела солдат, объятых пламенем с головы до ног. Броня прикипала к их телам, плоть растекалась, как воск, кости трескались от перегрева. Десять тысяч мужчин и женщин обратились в химический пепел за один обжигающий вдох.

К счастью, затем картина адской бойни отдалилась. Шивани взмыла над полями перерабатывающих комплексов — десятками тысяч квадратных километров буровых вышек, извивистых мостков для труб, насосных станций и топливных хранилищ. С высоты огненно-дымное море показалось ей вратами в ад, придуманный древними.


Обычно Камилла смутно узнавала представшие перед ней места, поскольку часто применяла свой дар, находясь в их руинах, но территорию пожара она никогда раньше не видела.

Способности к психометрии приносили Шивани немалую пользу, когда она служила археоисториком в ордене летописцев. Касаясь раскопанных артефактов, женщина считывала с них остаточные пси-отпечатки и мысленно переживала воспоминания их хозяев.

Раньше она решалась дотрагиваться только до различной домашней утвари: горшков, одежды, ремесленных инструментов и так далее. Никакого оружия или вещей, связанных с кровавыми делами или жуткими событиями.

Цепочка в ладонях Камиллы выглядела вполне безвредно, но по выражению глаз Азека она заранее поняла, что сеанс будет болезненным. Золотые звенья тянулись к проклятому гримуару огромных размеров, уже знакомому женщине: когда-то примарх использовал Махавасту Каллимака, словно марионетку, чтобы заполнять страницы этого тома.

«Книга Магнуса».

— Найди его, — велел Ариман, и Шивани сразу поняла, о ком речь.


Улетев прочь от пылающих полей, она помчалась на крыльях памяти над местностью, облик которой менялся вслед за ходом истории. Кровопролитные войны тысячелетиями преобразовывали израненный ландшафт.

За морем огня Камилла разглядела военный лагерь, где располагались десятки полков Армии в странной архаичной броне, под бессчетными знаменами с орлом-и-молнией. Воздух над ними рассекали стремительные, искусно изготовленные десантные корабли в обличье хищных птиц, с носами в форме наконечника стрелы и лопастными пропеллерами на хвостовых секциях.

Все расплывалось за пеленой расстояния и времени.

Подобное могло происходить на любой планете Империума, но Шивани совершенно точно знала, что перед ней воспоминание о Терре.

Правда, она не представляла, где или когда находится. Камилле не попадались знакомые ориентиры, и сама местность сильно отличалась по рельефу от ее родных краев. На юге поднимались морщинистые хребты, серовато-пыльных пиков, у горизонта на востоке и севере виднелись полосы загрязненной жижи — вероятно, остатки громадных озер или далеких океанов.

Направившись к горам, Шивани снизилась и нырнула в расселину меж двух вершин. Ущелье выглядело так, будто возникло в результате падения какого-то исполинского объекта. Вокруг Камиллы замерцали осадочные полосы обнажившихся пород, которые последний раз видели небо миллионы лет назад, и сердце женщины забилось быстрее. Она разглядела цель своего путешествия.

Устье пещеры на высоком узком плато.

Тут же Шивани поняла, что ошиблась. Входом служил рукотворный трилитон[85]: две каменные плиты стояли вертикально, третья лежала на них, как перемычка.

Влетев в глотку горы, Камилла помчалась по тесным коридорам с лицевой кладкой и по более широким галереям, увешанным люменами в защитной сетке. Странница замечала палаты со статуями в нишах, где по кругу были расставлены чаши для жертвоприношений, но они слишком быстро проносились мимо. Казалось, воспоминание изнывает от нетерпения, желая скорее открыть Шивани свою суть.

Что же это, усыпальница? Склеп, обнажившийся после орбитального удара?

Камилла ворвалась в широкую пещеру с высокими сводами, где стояли гигантские скульптуры, золотые и нефритовые, с глазами из лунного камня и обсидиановыми зрачками. Миновав исполинских стражей, Шивани устремилась вниз, все дальше и дальше, к самому сердцу горы. Ее безудержный спуск закончился лишь в глубочайшем зале, шестиугольной библиотеке, вдоль стен которой, всех, кроме одной, располагались книжные полки.

Точно в центре помещения стоял круглый рабочий стол, заваленный грудами открытых томов. За ним, спиной к Камилле, сидел чтец в багряных одеяниях с золотой отделкой. Кольчужный капюшон из серебристых чешуек лежал у него на плечах, будто снег на вершине пика.

Незнакомец повернулся к женщине, и она увидела смуглое, царственно красивое лицо, обрамленное пышными темными волосами, что спускались до середины спины. Бороду неведомый чтец стриг коротко, за исключением участка под губами, где косица с тремя медными кольцами свешивалась до страниц книги.

— Госпожа Шивани, — произнес он. — Добро пожаловать в библиотеку Кадма[86].


Декоративные подсвечники в покоях Веледы почти не рассеивали бархатную тьму. В деревянных горшках курились благовония, из скрытых вокс-динамиков доносился неуместный здесь шум воды, журчащей по камням.

Переборки и пол каюты украшали огромные ковры с повторяющимися геометрическими узорами и закольцованными спиралями. На окутанных тенями книжных полках древние гримуары соседствовали с резными статуэтками из зеленого мыльного камня, странными и неприятными на вид.

Лемюэлю уже встречалась такая мистическая обстановка. В своем обреченном походе за эзотерическими знаниями, необходимыми для спасения жены, Гамон побывал в сотнях комнат и салонов подобного рода. Большинство из них принадлежали шарлатанам или безумцам; летописец еще не решил, к какой из двух категорий относится госпожа Веледа.

Хозяйка каюты была сморщенной худощавой карлицей, и мебель в покоях соответствовала ее размерам, что дополнительно подчеркивало контраст между Веледой и нечеловечески громадным огром, маячившим у дальней стены.

Он стоял, сложив руки на мускулистой груди, будто идол бога войны в языческом капище, и похрюкивал на каждом вдохе. Лемюэль раньше сталкивался с подобными недолюдьми, но никогда не подходил к ним так близко. От великана исходил мощный, почти невыносимый запах маслянистого пота, схожий с вонью скотного двора.

— Ямбик Сосруко есть первый мигу ты смотреть? — спросила госпожа Веледа, которая сидела, скрестив ноги, возле пары столиков из темно-красного дерева. Говорила она с сильным акцентом, и голос ее казался немыслимо глубоким для столь маленького создания.

Гамону смутно вспомнилось что-то, но пока он не стал углубляться в прошлое.

— Нет, — ответил Лемюэль. — Целые их бригады ворочали балки или дробили камни в трудовых лагерях вокруг Императорского Дворца, однако таких больших я там не видел.

— Мой сын самый большой кто угодно когда-нибудь видеть, — сообщила карлица.

— Ваш… сын? — переспросил Гамон. Слово далось ему с огромным трудом; оно пронзило летописца острым, как нож, приступом чувства вины.

— Приемный сын, — с ухмылкой произнесла госпожа Веледа, и в глазах у нее блеснули озорные искорки. — Он народился в лавине, когда горы Сагамартха[87] и Аннапурна столкнулись много мировых эпох назад, чтобы поднять Гималазию в небеса для Императора.

— Тем лучше, — вставил Ольгир Виддоусин, слоняющийся у входа в каюту. Волк теперь повсюду сопровождал Лемюэля, что одинаково не нравилось им обоим. — Я совсем немного знаю о смертных женщинах, но даже мне ясно, что двергер помрет, если попробует родить ётуна[88].

— Не забывайся, Ольгир из балтов, — предупредила карлица, не поднимая головы. — Мои карты слушают. Смотри, не то положу на тебя дурной глаз.

— Картомантия… — Виддоусин сплюнул и дотронулся до амулета из мохнатой лапы, прицепленного к наплечнику. — Говорят, Ночной Призрак верит в такие штуки.

— Как и Сигиллит, — заметила госпожа Веледа. — В нем тоже сомневаешься?

Не ответив, Ольгир снова перевел взгляд на Ямбика. Вероятно, легионер представлял, какой получится схватка с мигу.

— Сядь, мэтр Гамон, — предложила гадалка. Указав на один из столиков, где стояли три хрупкие фарфоровые чашечки и чайник тончайшей работы, она добавила: — Хочешь пить?

— Нет, спасибо, — отказался Лемюэль.

— Уверен? Мэтр Нагасена одолжил мне заветный набор для чая. Досадно, если не попробуешь.

— Да, уверен, благодарю вас.

Пожав плечами, женщина разложила на пустом столике засаленные карты с загнутыми уголками.

— Иди, мы поговорим, расклад послушает.

Гамон опустился на толстый ковер и постарался удобно устроиться за слишком низким столиком. Задача усложнялась из-за отсутствия у него одной руки и наличия металлических стержней, что удерживали кости в недавно подлеченных ногах. Целебные средства смягчали телесные и духовные муки летописца, но и те, и другие по-прежнему вгрызались в края его восприятия.

Госпожа Веледа сдала еще несколько карт, и Лемюэль увидел ряд знакомых ему изображений: разбитую молнией башню, короля, пажа и мага[89]. Перед тем как гадалка забрала козыри со стола, Гамон успел заметить зловещую улыбку скелета с косой.

— Однако ты уже видел подобную колоду раньше? — поинтересовалась карлица.

— Да, у Аримана, — подтвердил Лемюэль. — Он называл ее «Триумфы Висконти-Сфорца». Мне казалось, другой такой колоды не существует.

— Правда, — кивнула Веледа. — Та книжка дьяволовых картинок сделана для людей с золотом и властью. Эта есть колода де Жебелена[90], волшебника второго тысячелетия. Он считал, рисунки на картах придумали древние жрецы Гипта в «Книге Тота»[91].

— Когда-то я искал этот том, — заметил Гамон.

— Лучше для тебя, думаю, не находить его.

Гадалка сдала новую комбинацию. Пробежав взглядом по картам, она покачала головой и убрала листки в колоду.

— Впервые де Жебелен узнал о картах в земле франков, куда их занесли катерические владыки Римея. Он подумал, что колода есть божественная, и написал о ней «Monde Primitif»[92], которая временно погибла в кострах кардинала Танга.

— Временно погибла?

— Воины Тысячи Сынов найти копию в руинах Аккада[93].

— Значит, и ее нужно сжечь, — заявил Виддоусин, шагнув в каюту. Ямбик Сосруко низко заворчал, и басовитый гул отдался в позвоночнике Лемюэля.

Не обращая внимания на воина, карлица продолжила:

— Де Жебелен обнаружить мистическую связь между колодой из двадцати одного Триумфа с Шутом и древним языком ангелов из двадцати двух букв.

— Енохианским, — кивнул Гамон. — Читал в «Liber Loagaeth»[94].

— Не в «Claves Angeliсае»[95]?

— Так и не сумел отыскать ее.

Госпожа Веледа кивком указала на книжные полки.

— Возьми мою.

У Лемюэля отвисла челюсть. Он хотел встать, но Ольгир Виддоусин схватил его за плечо и удержал. Гамон даже не почувствовал, как Волк подошел к нему.

— Никаких книг.

— Но…

— Никаких книг, — повторил фенрисиец и надавил на ключицу Лемюэля так, чтобы тот ощутил боль.

Летописец поднял руку.

— Хорошо, никаких книг.

Ольгир своим вмешательством напомнил Гамону, что он живет под постоянным наблюдением. По сути, с ним обходились, как с пленником.

Карлица пожала плечами и как ни в чем не бывало снова сдала карты.

— Скоро потом безликий предсказатель по имени Эттейла[96] разгадать последние тайны колоды — как заставить ее говорить, но, больше важно, заставить ее слушать.

— Карты не умеют слушать, — возразил Лемюэль.

— Нет? — Гадалка выложила на столик еще восемь листков: семь лицом вниз, один — вверх. — Тебя они уже слушают. Глянь.

Потерев плечо, на котором уже проступил синяк, летописец посмотрел на верхнюю карту. Она прежде не встречалась ему ни в одной колоде, но изображение на ней Гамон узнал сразу же.

Гигантский пик из пыльно-желтого камня. Его вершина пронзает облака яркого коричневого неба.

— Гора, пожирающая людей, — сказал Лемюэль.

Глава 14: Поход. Вдоволь Скорбей. Гора

«Сколько времени прошло?»

Первыми среди систем доспеха отказали хорологи, поэтому Амон не знал, сколько времени уже разыскивает отца на Планете Чернокнижников. Если судить по скрежету сервоприводов и ржавчине, разъедающей броню, — целые годы.

«Или я только недавно покинул развалины Обсидиановой Башни?»

Время в пределах Великого Океана текло странным образом, и многие легенды повествовали о путниках, сгинувших в темпоральном хаосе. Одни странствовали по волнам эфира лишь день, но по возвращении обнаруживали, что империи, знакомые им, уже рассыпались в прах. Другие, напротив, появлялись из имматериума за века до своего рождения и оказывались чужаками в прежде родном краю.

Заскорузлое от пыли тряпье, которым советник покрыл сбоящие доспехи, затрепетало на ледяном ветру, как только Амон вышел из руин кристаллического храма Гноф-Кеха[97].

До него здесь побывал Циклоп, одинокий и потерянный.

И всюду, где проходил Алый Король, начинались чудеса.

Каждый раз, когда Магнус творил заклятия, эфирные ветра разносили вести о них тем, кому хватало сил и умений понять шепот варпа. Воин шел по следам каждого из подобных слухов, мучимый не только болью в искалеченном теле, но и чувством вины. Амон сознавал, что это из-за него отец поддался безумию.

В своем, казалось, бесконечном походе легионер повидал немало великого и ужасного. Ему открывались грехи прошлого и разнообразные варианты будущей гибели; он видел картины несравненной доблести и страдал, внимая отголоскам невообразимо чудовищных деяний. Амон сражался в бессчетных битвах и повергал орды монстров, но неизменно оставался в двух шагах позади Алого Короля.

Порой в самые мрачные часы советнику казалось, что отец не хочет, чтобы его нашли. Всякий раз, когда подобные мысли всплывали из непроглядных глубин разума, воина охватывало отчаяние, но затем какой-нибудь свежий слух дарил ему новую надежду и побуждал идти вперед.

Так Амон пришел к Гноф-Кеху, младшему павониду, который прежде владел лишь немногими из чар своего братства. Теперь же ветра эмпиреев шептали о том, как он поднял из мертвых десятки тысяч древних кристаллических трупов, чтобы построить титанических размеров оссуарий[98] из переливающегося стекла. Зефиры рассказывали, как Гноф-Кех развязал войну против братьев с Просперо, атаковав их армией неуязвимых существ — ихити, созданных изо льда и дыхания.

Стараясь не поддаваться слепой надежде, Амон счел такие известия ложными, но все же направил «Грозовую птицу» к их источнику, следуя за бормочущими ветерками. Десантный корабль, как и его хозяин, понемногу менялся в этом диковинном мире: силуэтом штурмовик уже напоминал ястреба, а манерой полета — не стремительного хищника, а терпеливого охотника.

Увидев кристаллическую костницу, легионер немедленно узнал в ней творение эфирного искусства Циклопа. Его мощь сверкала во всех отражениях и ярких, как звезды, искорках света на гранях здания.

Гноф-Кех закрыл врата перед пришельцем, поэтому советник призвал свою колоссальную силу и начал разрушать блистающую твердыню по кусочкам. Тогда из распадающейся крепости выступило многотысячное воинство ихити, но помощник примарха оскорбительно легко разделался с этими бесталанно созданными тварями. Их направляла слабая воля, и Амону не составило труда развеять чары, наделившие существ жизнью.

Пройдя через ряды рассыпающейся армии, советник заковылял к башне из чистого сапфира. Гноф-Кех попытался дать ему отпор, но, по сути, только проявил непокорность — он никак не смог бы одолеть адепта с навыками и хитроумием Амона.

Когда советник приставил ритуальный кинжал к горлу врага, тот напоследок поведал о встрече с магом в красном облачении, хранившим при себе серебряный ключ на разорванной цепочке. Чародей прятал лицо под переливчатой завесой и явно обладал невообразимым могуществом, но павонид не знал ни его имени, ни того, откуда он пришел.

Обливаясь слезами, Гноф-Кех рассказал Амону, как лгал безымянному магу о дружбе и братстве, чтобы задержать гостя у себя и раскрыть тайны его дара.

— Слепой глупец, ты ничему не научился, — произнес советник, глубже надрезав глотку неприятеля. — Ты заполучил в союзники бога, и все же я разрушил твои заклятия в одно мгновение.

— Кто это был? — с мольбой спросил павонид; при каждом слове из-под клинка, поворачивающегося в его шее, брызгала струя крови. — Я должен знать.

— Тот, кто породил нас всех.

— Нет! — Вместе с криком изо рта Гноф-Кеха вылетел глянцевито-красный сгусток пенящейся мокроты. — Я его сын… Я узнал бы его…

— Он не узнает сам себя, — возразил Амон, крепче сжав рукоять атама. — И ты — не сын Магнуса.

— Подожди… — взмолился павонид. — Он еще здесь…

— Где? — требовательно спросил советник, ослабив давление на кинжал.

— Ушел… глубже… в долину… — произнес Гноф-Кех, применяя свое жалкое искусство, чтобы остановить поток крови, хлещущей из горла. — Следует… течению… реки звезд…

Советник, не дав павониду возможности исцелить рану, резким движением разрезал ему шею до хребта и бросил труп на поживу кружащим над головой варп-скатам и многоглазым червям, которые уже вылезали из земли. При жизни Гноф-Кех был никчемным адептом, но все же его тело пропиталось эфирной энергией, и твари не стали отказываться от столь редкого мяса.

Покинув расколотую костницу, советник зашагал по тропе, змеящейся в глубь долины — мерзлого лабиринта стенающих ледников и промороженных теснин, где разносились отголоски воя вендиго[99].

Он ощутил, что из сокрытого сердца гор вытекает невидимая река беспримесной энергии Великого Океана. Когда мощь варпа замерцала перед глазами воина, он мгновенно понял, почему Магнус решил отыскать ее источник.

Нигде не задерживаясь, легионер болезненно хромал к упирающимся в небо вершинам. Спустя много дней, коим Амон потерял счет, он вскарабкался за облака, но боль в позвоночнике стала настолько невыносимой, что ему приходилось ползти на окровавленных ладонях и саднящих коленях. И все же он не останавливался, пока силы не оставили его.

Мерзлое плато — пороговая область, где преграды между мирами были тоньше мысли, — открылось ему как раз в ту минуту, когда он подумал о возвращении. Стеклянистую поверхность площадки, усеянную поваленными мегалитами, расчерчивали колоссальные геометрические фигуры. Нечто подобное в старину создали насканцы[100] — вымерший народ, который неразумно жаждал привлечь к себе взоры богов.

По плато текла пенящаяся река, сиявшая в свете звезд; начало она брала в развалинах громадного дворца, неприятно знакомого Амону. Когда-то грандиозные чертоги и внушительные колоннады с течением немыслимого не-времени осыпались настолько, что прежние их очертания едва угадывались.

Река струилась по вырезанным в скале линиям — то резво и прямо, то лениво петляя. Где-то ее поток образовывал маленькие озерца, а где-то стремительно несся, вспоротый обломками кладки.

«Неужели Магнус здесь?»

Страдая от боли, советник поднялся на ноги и вдохнул полной грудью воздух, напоенный энергией. Амон заковылял по плато, чувствуя, что каждый изгиб тропы может открыть ему нечто новое, нечто непознаваемое. Фантомы иных миров мелькали на краю поля зрения, дразня Амона миллионами картин неведомых мест и эпох. Единственный неверный шаг унес бы воина за пределы всего, известного ему прежде.

«И кто знает: возможно, этот шаг уже сделан?»

— Я ищу Магнуса Красного! — воскликнул легионер, и эхо его голоса провалилось в трещины между мирами. Каких пределов достигнут слова Амона? Кто услышит их, как поступит под их влиянием? Люди создавали целые религии на основе гораздо более скромных откровений. Осознав, чем могут отозваться бездумные речи в месте, наполненном подобной мощью, советник замолчал.

Он сосредоточился на ходьбе, следя за тем, как его стопы поочередно поднимаются и вновь опускаются на твердую поверхность. Левая нога искривилась, правая твердо и уверенно отталкивалась от промерзшей скалы. В корке льда отразилось исхудалое лицо Амона: за десятилетия поисков опустошенный воин почти утратил надежду и превратился в тень себя прежнего.

«Десятилетия? Скорее века…»

Ветер принес тихий протяжный стон — или причитания?

Подняв глаза, легионер увидел, что из руин дворца выходит похоронная процессия. Создания в присыпанных пылью траурных багряных рясах, скрывающие лица под капюшонами, несли на плечах громадный одр из щитов. С каждой стороны носилки держали по семь участников скорбного хода, еще один возглавлял шествие.

У его лица парил массивный гримуар, страницы которого переворачивались сами по себе, и, пока группа шагала вдоль течения реки, ее лидер читал вслух. За процессией тянулись эфирные призраки, воплощавшие раскаяние; когда Амон захромал вперед, муки от ран впились в него с прежней яростью.

Плакальщики остановились возле крутой излучины, где над бурлящим потоком висела пелена водяной пыли. В речной пене мерцали образы иных мест и других времен — светлых краев, что не ведали войн и страданий.

Подойдя ближе, Амон понял, что на щитах покоится тело космодесантника в багряной броне с отделкой цвета слоновой кости. Руки ему скрестили на груди, поверх них возложили шлем.

— Утизаар, — произнес советник.

Существа вскинули головы, и под их клобуками легионер увидел разные лица Магнуса: бледнокожие или покрытые рубцами, отмеченные татуировками или клеймами. Объединяло созданий лишь то, что каждому из них в наказание за убийство вырвали и второй глаз. Пока слепцы оборачивались к Амону, он подступил к лидеру процессии и сдернул с него капюшон.

У воина перехватило дыхание.

Перед ним предстал Алый Король. Не ипостась, не осколок примарха, но он сам. И все же советник не заметил во взгляде отца ни проблеска узнавания, только ужас.

Нечесаная копна волос Циклопа свалялась, как у дикаря, кожа посерела: горечь потери лишила его жизненных сил. Он единственный из существ-аспектов сохранил зрение и смотрел на Амона со злобой, ошеломившей легионера.

— Отец… — начал тот.

— Ты! — рявкнул примарх, ткнув его пальцем в грудь. — Рыцарь Магнуса! Из тех, кто возомнили себя богами! Вы обещали людям просвещение, но принесли только тьму и погибель! Что за высокомерие! Что за гордыня! Как вы смели поставить себя выше всех остальных?

— Нет, всё не так…

— Я потерпел неудачу, — сказал Циклоп, и его гнев сменился усталостью, проникшей до глубины души. — Зашел слишком далеко, не послушал предостережений тех, кому было лучше знать. И погубил всех нас.

— Мой господин!.. — вскричал Амон.

Меж тем плакальщики сняли с плеч одр из щитов, готовясь спустить тело Балека Утизаара в реку.

— Никакой я не господин, — отозвался примарх, опустившись на колени у кромки воды. — Может, в прошлом я и был достойным человеком, но теперь я никто.

— Нет! — Легионер встал на колени рядом с прародителем. — Вы — Магнус Красный, повелитель Тысячи Сынов. Вы — Алый Король, мудрейший среди нас, и вы нужны нам больше, чем когда-либо. Вернитесь, пожалуйста!

Примарх взглянул Амону в глаза, и на долю секунды воин увидел в нем прежнего отца.

— Его больше нет, — сказал Магнус, указав на павшего. — Скоро мы тоже уйдем, и Вселенной будет спокойнее без нас.

Осколки Циклопа выпустили носилки, и поток унес их вместе с мертвым Утизааром. Пока легионер смотрел вслед телу, водовороты поглотили добычу и утащили ее в неизведанные пучины.

— Я убил его, — промолвил Алый Король. — Так же, как убил всех моих сыновей.

— Нет, — повторил Амон. — Вы и только вы можете спасти их.

— Раньше — да, но теперь эта задача выпала другому.

— Ариману?

Магнус поднялся, но не ответил. Плакальщики окружили советника; прочтя на их безглазых лицах свой удел, воин попытался встать, но примарх удержал его, взяв за плечи.

— Лучше нам всем без промедления покинуть сей мир, — произнес Магнус. — Сойти в забвение, пока мы не причинили еще больше вреда тем, кого любим. Пора нам умереть.

Присыпанные пылью существа обступили Амона, схватили его за руки и шею. Легионер забился, стараясь применить пси-способности, но его дар исчез, сгинул в завывающей пустоте.

— Молю, отец, вернись к нам! — прокричал советник. Слепые осколки бросили его в реку.

Воину показалось, что он пробил своим телом стену льда.

Резкое погружение в стылую воду парализовало Амона, мгновенно заморозило легкие, а течение закружило его, спеша позабавиться с новой игрушкой. Жадные руки вцепились в него снизу и потащили на дно, к мертвецам.

Посмотрев наверх сквозь бурлящий хаос воздушных пузырьков, советник увидел, что отец провожает его взглядом.

Потом все исчезло.


Ольгир Виддоусин пришел к Лемюэлю в самый темный час ночной вахты на «Дорамааре» и велел немедленно следовать за ним. Фенрисиец не извинился за поздний визит, но Гамон все равно не спал.

Сон не шел к нему, а когда летописец все же смыкал веки, ему являлись кошмары из Камити-Соны. Лемюэля посещали образы безглазых созданий, пыток и утраченных друзей, но чаще всего ему снился мальчик, чьего имени Гамон не помнил. Ребенок, который не вырос, не познал любви и теперь не давал летописцу забыть, что он — убийца.

Потерев глаз, Лемюэль неловко натянул перепачканные армейские штаны и майку.

Волк повел его с жилых палуб вниз, в инженерные отсеки.

Оттуда в трюмы, смердящие льяльными водами[101].

Через забытые подпалубные коридоры и сочащиеся влагой огромные трубы, где воняло затхлым воздухом, обводненным топливом и, что казалось нелепостью, домашним скотом.

Уже через пару минут Гамон совершенно потерял представление о том, в какой части звездолета они находятся. Ольгир не отвечал на его вопросы и не раскрывал, куда ведет Лемюэля, заявляя только, что летописцу пора «отработать прокорм».

За недели, прошедшие после сеанса у госпожи Веледы, Гамон общался только с воинами VI легиона. Сколько бы Лемюэль ни просил их о встрече с Чайей или Йасу Нагасеной, Волки безразлично молчали или кратко отказывали.

С другой стороны, его поочередно посетили все фенрисийцы. Воины приходили, когда им заблагорассудится; легионеров не волновало, ест Гамон или моется, бодрствует или беспокойно спит.

Если они хотели поговорить, Лемюэль обязан был слушать.

Любой из Волков садился напротив него и заводил речь о брате, которого они потеряли в Камити-Соне. Порой космодесантники рассказывали забавные истории, где почти не упоминался Харр Балегюр. Иногда звучали эпические повествования о тех или иных кампаниях, полные подробностей вроде того, какая стояла погода или что именно побудило Стаю (летописец быстро понял, что так звучало одно из самоназваний VI легиона) отправиться на войну.

Одни фенрисийцы рассуждали о сильных сторонах Харра, другие — о его слабостях. Гамон узнал, как Балегюр проходил испытания на Фенрисе и какие племенные обычаи соблюдал. Лемюэлю поведали об излюбленных боевых стилях павшего, его физической мощи и полном отсутствии чувства юмора.

Порой летописцу казалось, что Волки описывают совершенно разных людей.

Когда он сообщил об этом Раквульфу, который пришел к нему последним, Свафнир пожал плечами и произнес: «Такое верно для всех нас, разве нет? Человека определяет не только его личность, но и то, как его видят окружающие».

Сначала Гамона раздражали подобные вторжения, но вскоре он понял, что легионеры неспособны иначе выказать свое горе перед смертными. Когда Волки желали облегчить душу, их совершенно не заботили проблемы Лемюэля.

Виддоусин меж тем добрался до арки в конце радиального туннеля. Откуда-то сверху мелкой моросью падала вода; когда Ольгир пригнулся и нырнул в проход, крошечные капельки влаги забрызгали его броню и намочили меховую шкуру на плече.

Темнота снаружи поглотила Волка, и Гамон остался в одиночестве у выхода из полуосвещенного гулкого туннеля. Из полумрака за порогом доносилось ворчание и скрежет затачиваемых клинков. Запах дыма от костра боролся с металлической сыростью в воздухе.

Глубоко вздохнув, Лемюэль ощутил вкус смерти.

Летописец ждал казни с той самой минуты, как Космические Волки взяли «Киприа Селену» на абордаж и захватили ее пассажиров. Гамон рискнул оглянуться через плечо, хотя понимал, что при попытке к бегству его поймают и прикончат на месте.

— Что ж, снова ринемся в пролом, — выговорил Лемюэль.

Закрыв глаз, он шагнул под брызжущую моросью арку и почувствовал, что переступает порог не только в буквальном смысле.

Войдя во тьму, летописец заморгал, сплюнул попавшую в рот воду с химическим привкусом и вытер лицо уцелевшей рукой. В сумраке резко смердело мокрой псиной, сырым мясом и гарью. Со всех сторон раздавалось низкое, тяжелое дыхание. Уловив эти звуки, организм Гамона отреагировал, как полагалось добыче; на лбу у него выступил пот.

О размерах отсека Лемюэль не мог даже догадываться, но счел, что помещение обширное. Ему представился длинный чертог с резными деревянными стойками — опорами для закопченных балок, на которых держится потолок из досок и соломы, а с него свисают огромные бивни и прочие трофеи, взятые в океане.

На гостя обрушилась волна жара от груды вишневокрасных углей, тлеющих в яме посреди палубы. Их трепещущие отсветы смутно очерчивали силуэты в паре шагов от него.

— Ты — Лемюэль Гамон из Сангхи, рожденный седьмым сын Векеса и Екуи? — спросил Волк, в котором летописец по голосу узнал Бъярки.

— Да, — ответил он.

Тьма вздрогнула, и рунный жрец внезапно встал перед Лемюэлем — воздвигся над ним, громадный и варварский, в увешанном пушниной доспехе и волчьим черепом на голове. Глаза Бёдвара мерцали в полумраке желтыми огоньками; в руке он держал рог для питья с резным узором, заполненный вязкой жидкостью с едким запахом.

— Понимаешь, зачем мы привели тебя в наш этт?

— Не вполне, — признался Гамон. — Я думал, что вы, наверное, хотите убить меня, но теперь уже не уверен.

Бъярки ухмыльнулся, показав зубы. Они выглядели гораздо острее и опаснее, чем обычно.

— Да, я хочу убить тебя. — Фенрисиец показал нож с костяной рукояткой, покрытый голубоватым инеем, который сжимал в другой ладони. — Но у тебя иной вюрд.

— Вы должны убить меня! — вдруг заплакал Лемюэль в приступе раскаяния. — Трон, я… я… погубил его. Я заставил мать задушить ее ребенка! Я более чем заслуживаю удара кинжалом во тьме.

— Верно, — отозвался Бёдвар. — Но то было лишь первое твое убийство.

— Что? Нет!

— Я вижу, со временем ты станешь новым человеком с новым именем, и оно будет вселять ужас в тех, кто услышит его. Ты принесешь смерть целым планетам.

Гамон покачал головой.

— Нет же, я никогда…

— Таков твой вюрд. — Фаталистически пожав плечами, Бъярки провел ножом себе по ладони. Потекла кровь. — Но здесь ты не из-за этого.

— Тогда зачем я вам?

— Ты ведь летописец, так? — Подняв руку, Волк провел алыми кончиками пальцев по мокрому от слез лицу Лемюэля.

— Был им, — ответил Гамон, прикусив губу. Он чувствовал острый аромат крови рунного жреца, ощущал ее маслянистые потеки, смутно видел плавные движения в тенях…

— Тогда рассказывай летопись, — велел Бёдвар, отступив к костру.

— Какую?

— Ту, которую мы поведали тебе, — ответил Бъярки.

Он надолго приложился к рогу, после чего выплеснул остатки питья в костер. Угли взревели, будто их полили прометием, и желтые языки пламени взметнулись к сводчатому потолку.

Зал осветился на краткий миг, и Лемюэль прикрыл глаз рукой от слепящего сияния, но успел заметить, что Волки окружили его.

— Харр Балегюр был моим братом, — сказал Ольгир Виддоусин, стоявший на расстоянии ладони слева от Гамона. — Если ты опозоришь его память, я оторву тебе голову.

— Харр Балегюр был моим братом, — произнес Свафнир Раквульф, подошедший справа. — Если ты дурно отзовешься о его свершениях, я сожру твое сердце.

— Харр Балегюр был моим братом, — изрек Гирлотнир Хельблинд. — Если ты неверно опишешь его деяния, я…

— Выдернешь мне хребет? — отозвался Лемюэль. — Только обрадуюсь.

— Нет, я собирался раздробить тебе череп, но твоя идея получше. — Гирлотнир широко улыбнулся с таким видом, что летописец занервничал еще сильнее.

— Начнем же проводы, — вымолвил Бёдвар.

Фенрисийцы расступились, и Гамон увидел, зачем его привели сюда и почему воины приходили к нему с историями о Харре. Они не пытались облегчить душу; Лемюэль сглупил, приписав постчеловеческим воинам мотивы простых смертных.

В дальнем конце отсека стоял деревянный трон с высокой спинкой. На нем сидел мертвый Балегюр, военный король-варвар, облаченный в меха и снаряженный для битвы в инеисто-серые доспехи. Меч Харра, выщербленный в сражениях, лежал у него на коленях. Несмотря на линию разреза вдоль лба и сшитые веки, легионер выглядел так, словно мог сию секунду броситься в бой.

Закрыв глаз, Гамон сделал глубокий затяжной вдох и заговорил, пересказывая услышанные истории. Он ничего не пропускал, и воспоминаниям каждого воина нашлось достойное место в повествовании о павшем брате.

Летописец не умолкал, даже почувствовав мучительную боль в связках, пока не закончились проводы. Они продолжались двенадцать часов.

Завершив последнее предание, Гамон опустился на колени возле угасающих углей и поднял взгляд, желая узнать, довольны ли слушатели или намерены исполнить свои угрозы.

Но зал уже опустел.


По Великому Океану плыли семь островов из сгустившейся материи, связанные искрящей паутиной дуговых молний. Самый крупный из них, настоящую материковую плиту, покрывали засыпанные пеплом пустоши, реки магмы и утопающие в прахе руины, настолько громадные, что в прошлом их, несомненно, населяли великаны. Что до самого маленького, то он представлял собой неосвещенную обитель, которую сорвали с фундамента реальности и небрежно бросили в волны эмпиреев.

Среди других островов встречались как огненные горные хребты, вздымавшиеся из дрожащих озер варпа, так и нечто вроде колоссальных живых существ, размеры и облик которых не позволяли отнести их к какому-либо виду биологических созданий. Остальные ежесекундно пересоздавали себя — менялись так бурно и беспорядочно, что уловить их очертания удавалось лишь на мгновение.

— Семь Спящих, — произнес Афоргомон, стоя возле окулюса. Ёкай напоминал какого-то жуткого конферансье, объявляющего о пополнении в его цирке уродов. — Как я и обещал.

Ариман постарался сохранить спокойствие, что давалось ему все сложнее с каждым днем, проведенным на закрытой от эфира «Озирис-Пантее». Само пребывание на Черном корабле действовало воинам на нервы, и любая, даже самая добродушная фраза превращалась в смертельное оскорбление. Толбек уже подрался с Киу, многие другие находились на грани срыва.

Каждый звездоплаватель знает, что все космолеты по-своему уникальны и обладают собственной личностью. Среди них встречаются самовлюбленные, непоколебимые или безрассудные корабли, полные агрессии, перенятой у прежних капитанов.

Но в душе «Озирис-Пантеи» жил позор.

В иную эпоху ее окрестили бы «гвинейцем»[102] — рабовладельческим судном, увозившим людей против их воли на бесконечную каторгу в чужие края. Хотя характер груза с тех пор изменился и псайкеров в трюмах ждала мучительная смерть во имя Империума, а не пожизненная работа на его неисчислимых заводах, конечный результат оставался тем же.

Черный корабль знал, что его создали для бесчестного дела, и за века страданий пропитался стыдом до мозга костей. Все системы «Озирис-Пантеи», особенно те, что контактировали с энергиями варпа, вели себя вспыльчиво и угрюмо сопротивлялись командам.

По пустым коридорам разносилось чье-то бормотание, в тенях на каждой палубе мелькали фантомы. Казалось, подобное невозможно на звездолете с такими мощными оберегами, но каждый боец в поредевшем отряде Азека верил своему чутью.

Сам Ариман со дня побега из Камити-Соны чувствовал, что призраки стоят у него за плечом. Воина безмолвно обвиняли братья, которых он мечтал спасти от перерождения, но лишь сжег своим пламенем. Хуже того — их уже набирался целый легион, гораздо больше, чем тех, кто уже рассыпался прахом и пылью в башне Азека.

Корвид старался не думать о том, что это значит, и в кои-то веки радовался ослаблению своего провидческого дара.

— Игнис? — спросил Ариман.

— Благоприятных чисел здесь нет, — отозвался нумеролог, не поднимая головы от своего пульта. Он досадливо изогнул бровь. — Я не нахожу ни евклидовых углов, ни связанных векторов. Упорядоченность данных объектов нестабильна.

— Говоря по-человечески, ты понятия не имеешь, что это за место, — подытожил Санахт, который с мрачной решимостью полировал клинок Шакала.

— Острова безопасны? — поинтересовался Азек. — Мы можем высадиться на них?

— Здесь? — вмешался Толбек. Он сжимал кулаки в латных перчатках, на кончиках пальцев вспыхивали искры. — Тут мы найдем не отца, а безумие и гибель.

Адепт Пирридов метался по мостику, словно возбужденный зверь — воин-вожак, раньше правивший стадом, а ныне выхолощенный.

— На сей раз соглашусь с тобой, Толбек, — отозвался Игнис. Магистр водил пальцами над комплексом наблюдательных приборов правого борта, как будто хотел навести порядок среди нестабильности. — Вслепую мы шагнем в какой-нибудь капкан, расставленный на нас этим существом.

— Ох уж вы, смертные, — сказал ёкай. — Вы настолько недоверчивы, что даже мои сородичи могут вам позавидовать. Я же говорил, что острова — врата в нужное место.

— Да, ты так говоришь, но верим мы тебе или нет — другой вопрос, — заметил Ариман. — Ты из нерожденных, и я склонен сомневаться во всех твоих речах.

— Но зачем мне лгать, Азек?

— Причины тебе не нужны, демон, ты обманщик по природе своей, и только глупец бездумно последовал бы за тобой. Перед тем как мы ступим на этот варп-архипелаг, я должен узнать, что перед нами.

— Тебе следует понять только одно, Ариман: ты обязан высадиться, — заявила эфирная сущность. — Единственный путь к спасению твоего отца пролегает здесь.

— Как удачно, что именно тебе известен нужный нам маршрут.

— Азек, твой собственный отец связал меня с этим телом и отправил к тебе, — напомнил Афоргомон. Он провел черными металлизированными пальцами по символам призыва, выгравированным на корпусе ёкая, и от визгливого скрежета у Аримана заныли зубы. — И ещё, помнишь мои слова о том, что без меня ты обречен на неудачу?

— Еще ты называл себя скорпионом в моей постели.

Демон рассмеялся.

— Фиглярство, Азек, ничего более. Никто из нас не устоит перед шансом поиграть со смертными.

— Зачем мы вообще слушаем эту штуковину? — бросил Хатхор Маат, который стоял в задней части мостика с таким видом, словно предпочел бы оказаться в любом другом месте. Скрестив руки на груди, он выстукивал пальцами по предплечьям тревожную дробь, как будто отбивал телеграфный код.

— Возможно, ваш повелитель видит дальше вас, — предположил Афоргомон. — Возможно, ему открылось, каким образом я помогу спасти его. И, вероятно, он понял, что я знаю, куда вы должны попасть.

Толбек покачал головой.

— Итак, мы пойдем за демоном, основываясь на невероятном видении смертной женщины-психометриста и надежде, что наш отец все предусмотрел. Черный день для Тысячи Сынов.

— Жаль, Менкауры тут нет, — заметил Хатхор. — Он узрел бы истину.

Ариман резко повернулся к Маату.

— Придержи язык! — рявкнул Азек, вновь горько раскаиваясь в том, что бросил старого товарища. — Мен-каура не командовал нашей экспедицией. Это бремя с самого начала лежит на мне.

— И ты просто великолепно справляешься, — съязвил в ответ павонид. — Половина группы погибла, наш величайший провидец захвачен врагом и наверняка претерпевает какие-нибудь чудовищные пытки. Если, конечно, Волки еще не убили его!

Разгорячившись, Хатхор Маат вышел к центру мостика.

— А что же мы забрали из той орбитальной богадельни? Какой грандиозный трофей показался могучему Ариману достойным возмещением за огромные потери? Смертная пророчица с совершенно нелогичными видениями. Нет, Азек, я не прикушу язык, так что слушай: ты позволил этому монстру затащить нас в край воплощенного помешательства, где мы все и сгинем!

Ариман обратился к своему пси-дару, собираясь разорвать Хатхора на куски изнутри, но понял, что энергии ему едва хватает на слабейшие чары. На переборках, пульсируя, разгорелись геометрические узоры, образованные мощными нуль-сигилами, и даже те жалкие остатки сил, что еще оставались у воина, скрылись в недрах его существа.

Он чувствовал, что за тирадой Хатхора Маата кроется нечто большее, чем обычное раздражение. Возможно, адепт Павонидов хуже других переносил давящую обстановку на борту «Озирис-Пантеи».

Черный корабль досаждал псайкерам многими способами: болезненным пчелиным гудением в черепе, горьким железистым привкусом во рту, жгучими прострелами в суставах и позвоночнике. Азек страдал от всего этого, как и другие; он немного помолчал, заставляя себя успокоиться.

— Все вы видели, что открылось госпоже Шивани, — сказал корвид. — Сожжение перерабатывающих комплексов Йеселти и библиотека Кадма. По-другому эти образы не интерпретировать. Санахт, ты находился в ее разуме и можешь подтвердить, какие воспоминания она пережила, когда взялась за цепь гримуара.

Мечник пожал плечами.

— Азек, с уверенностью могу сказать только одно: я видел то, что хотела показать смертной «Книга Магнуса».

— Так или иначе, — вмешался Толбек, — исследователи не успели по-настоящему проникнуть в ту библиотеку, потому что ее разрушили, помните? Магнус пришел в жуткую ярость, когда узнал об этом.

— Да, хорошо помню, — отозвался Ариман, выходя на открытый участок перед командирским троном. Он медленно двинулся по кругу, подчеркивая фразы ударами кулака по ладони. — Но еще я помню то, что видел в пирамиде Фотепа. Книжные полки, гнущиеся под тяжестью томов со строчками финикийского письма — алфавита, который принес в Беотию государь Кадм Путешественник.

— Ты забываешь о двух вещах, — произнес Хатхор Маат язвительным тоном человека, знающего, что его доводы положат конец дискуссии. — Во-первых, то, что она якобы видела, уже произошло. Во-вторых, произошло на Терре. Предлагаешь нам лететь за столь хрупкой надеждой в самое сердце владений Императора? Сторожевые флотилии Дорна уничтожат нас еще возле спутников Нептуна.

— Вот почему я привел вас сюда. — Афоргомон повернулся к переливающемуся скоплению невозможных островов безумия. — Вы так ничего и не поняли. Ох уж вы, смертные, и ваше прискорбно линейное восприятие времени. А я-то считал, что воины Пятнадцатого, когда-то прозревавшие пути в грядущее, должны понимать: пространство и время едины. Нет ни прошлого, ни настоящего, ни будущего. Всё и вся суть одно мгновение грез, просто на него смотрят с разных точек зрения.

— И эти Семь Спящих откроют для нас дорогу в место, указанное «Книгой Магнуса»? — уточнил Ариман.

— Если вам хватит горестей, чтобы расплатиться, — предупредил демон.

— Поверь мне, скорбей у нас вдоволь.


Жара…

Лемюэль уже забыл, какое здесь свирепое пекло.

Разбухшее солнце молотило своими лучами наковальню пустыни, будто плавящийся молот. В его сиянии все казалось обесцвеченным, и волны раскаленного воздуха дрожащим маревом поднимались над безжалостно выбеленной равниной, отнимая силы у путников. До высадки Гамон считал, что Волкам, уроженцам ледяной планеты, здесь придется тяжко, но они переносили палящий зной так, словно происходили из племен бедуинов-мусарей, кочевавших по радиоактивной зоне токсичных песков в нордафрикейской «Земле великой жажды»[103].

Прома и Нагасену окружала свита из киборгов, изготовившихся к бою. Сами агенты смотрели вверх, задрав головы и не веря своим глазам.

Позади них на краю скалистого выступа находилась «Грозовая птица». Выхлопы ее вибрирующих турбин вздымали облака мелкой соли. Точку приземления Гирлотнир Хельблинд заметил еще с орбиты — ему не потребовались ни карты, ни бортовые приборы, ни указания Лемюэля.

— Ты знаешь, что тут было раньше? — спросил Бъярки, подойдя к паре рухнувших мегалитов. За ними начиналось окутанное тенями ущелье непривлекательного вида. Бёдвар провел рукой над спиральными узорами, вырезанными у основания одной из громадин; рунный жрец хорошо понимал, что дотрагиваться до символов на выветренной глыбе не следует.

— Мы окрестили их «камнями мертвых», — ответил Гамон.

— Хорошее название, — заметил фенрисиец.

— Аборигены верили, что мегалиты — преграда на пути воинства злых духов, погребенных в горе, — продолжил Лемюэль. — Они утверждали, что этот край когда-то покоился на дне океана, и вершина увидела свет лишь после того, как бессмертный бог, дремавший под волнами, расправил плечи и опрокинул мир.

Бъярки покачал головой, дивясь истории летописца.

— Может, так все и случилось. — Он вытер запыленные ладони о пластины доспеха. — Объяснение не хуже любого другого. А потом Магнус и его сыны взяли и повалили камни, желая увидеть, что произойдет.

Дион повернулся к Гамону:

— Мы в нужном месте?

— Вы серьезно?

— Отвечай на вопрос.

Усмехнувшись, Лемюэль посмотрел на гору.

Такую колоссальную и поразительную, что природа просто не могла сотворить ее. Слово «гора» не передавало и толики величия этого устремленного ввысь чуда.

— Да, мы на Агхору, — сказал Гамон, глядя на великаншу среди вершин. — Именно тут все начало разваливаться на куски.

Глава 15: Счислитель. Здоровая, как Асахейм. Я расплатился тобой

«Озирис-Пантея» казалась ломтиком тьмы над снижающейся «Грозовой птицей». С нее видели толь-ко силуэт корабля на фоне пульсирующего калейдоскопического сияния имматериальных оттенков. На гранях звездолета мерцали варп-призраки, эфирные разряды гневно вспыхивали, разбиваясь о многослойные щиты из непроницаемых энергетических полей.

Учитывая, что за груз перевозил Черный корабль, неудивительно, что его снабдили одним из самых действенных камуфляжей, какие только встречались Ариману. Для сущностей Великого Океана транспортник был почти невидимым.

Но теперь воины покидали его защитную оболочку.

— Решение выйти за пределы активного поля Геллера можно заносить в учебники как явный симптом помешательства, — проговорил Санахт, напряженно сжимая рукояти парных мечей.

— Сам замысел нашего предприятия безрассуден, — отозвался Хатхор Маат, который крепко сцепил пальцы перед собой, будто в молитве. — Что с того, если мы утратим еще несколько крох здравомыслия?

Азек хотел было отчитать воина за ограниченность, но вдруг осознал, что в кои-то веки согласен с высокомерным адептом Павонидов.

— Нас ждет безумие. — Толбек катал между пальцами шарик голубого пламени, словно ярмарочный зазывала. — Безумие, какого не встретить в местах менее хаотичных, чем Великий Океан.

— Боишься, Толбек? — спросил Хатхор.

— А ты — нет? — парировал пиромант. — Тогда ты глупец.

— Нам всем следует бояться, — признал Ариман, направляясь через пассажирский отсек к кабине пилота, где сидел за штурвалом Афоргомон. Ёкай вел «Грозовую птицу» к самому большому из семи островов архипелага — неровному каменному клину непроглядно-черного цвета, напоминавшему обломок луны.

Громадину обвивали безумные потоки энергий, и у Азека резко закружилась голова — он разглядел картины, сплетающиеся внутри вихрей. Провидческий дар пробудился, отозвавшись болезненными прострелами в висках, и Ариман попробовал отыскать смысл посреди бессмыслицы.

Корвид сузил глаза: на кратчайший миг перед ним возник отчетливый образ, тут же расколовшийся во вспышке света.

— Что ты увидел? — поинтересовался демон.

— Я не уверен, — сказал Азек, пытаясь удержать исчезнувшее изображение в памяти. — Сбившийся с пути орел на фоне безлистного дерева…

— И что это значит?

— Вероятно, символизирует некое имя, место или индивидуума. Орел и дерево… Арвида[104]?

— Знаешь, кому принадлежит это имя?

— Нет, но у него скандийские корни.

— Вероятно, кто-нибудь из Волков.

— Пожалуй, — вздохнул Ариман. — На востоке свирепствует Гибельный шторм, и мне сложно интерпретировать видения. Почему, когда будущее настолько расплывчато, прошлое так часто вторгается в настоящее?

— Потому что лишь оно неизменно.

Азек кивнул, но затем вспомнил, о чем говорила ему Темелуха во время подъема к Железному Окулюсу, и слова ёкая показались уже не такими неоспоримыми. Выбросив неизвестное имя из головы, Ариман снова посмотрел в варп.

От удивления он широко раскрыл глаза. Перед ними уходил ввысь силуэт колоссальной мегаструктуры, огромной даже с расстояния в тысячи километров. Последний реликт погибшей цивилизации? Или же некое сооружение, возведенное без всякой цели, по мимолетной прихоти эмпиреев?

— Что это такое? — Азек кивком указал на гигантский объект.

— Наша цель, — с нехорошим весельем ответил Афоргомон. — Чертоги Вымирания.


Ёкай опустил машину на краю широкой равнины, усеянной остовами давно проржавевшей техники. Возможно, в далеком прошлом здесь бушевали сражения?

Высадившись из десантного корабля, воины Тысячи Сынов оказались у основания цитадели, настолько высокой и широкой, что Ариман не сумел даже примерно определить размеры слишком громадного для людей строения.

Афоргомон, Хатхор Маат, Толбек и Санахт стояли шеренгой рядом с Азеком и, запрокинув головы, изумленно смотрели на твердыню.

Она уходила так далеко ввысь, что даже легионеры отказывались верить своим глазам. Вне зависимости от того, кто — или что — создал башню, этот шедевр наверняка стал их величайшим творением. Каждый из элементов цитадели, от исполинского фундамента до высочайших шпилей, мог существовать только в измерении, неподвластном законам физики.

Воины направились к гигантской арке грубых очертаний, под которой даже самые могучие титаны не только прошли бы с легкостью, но и показались бы маленькими. Обдумывая название твердыни, Ариман испытывал ужас и благоговение в равной мере.

В прошлом Азек изучал важнейшие работы в области архитектуры и теперь понял, что бездумные свершения имматериума влияли на жителей реального мира, порождая эпохальные стили зодчества. Он осознал, откуда проистекало вдохновение создателей имперских городов, любых — от готических ульев Европы до величавой Магна Макрагг Цивитас.

Даже Императорский Дворец, огромный, вычурный и изысканный, не мог сравниться с этим зданием планетарных масштабов. Громоздя свои опоры на опоры и шпили на шпили, Чертоги Вымирания возвышались над легионерами с помпезностью, о которой и Повелитель Человечества не дерзнул бы мечтать, не говоря уже о том, чтобы воплощать ее в камне и стали.

Азека осенило. Оглянувшись на равнину, он увидел в ржавых остовах уже не боевые машины, погибшие в битве под сенью башни, а брошенную строительную технику, что применялась при возведении громадной структуры.

Корвиду стало ясно, почему цитадель находится на столь разрушенном небесном теле.

— Зодчие довели свою планету до вымирания, чтобы построить это.

Демон кивнул.

— Ради выполнения столь неподъемной задачи они сотворили целые расы слуг, которые разрыли корни мира и вынесли на поверхность обломки его коры.

— Но зачем? — вмешался Хатхор Маат. — И для чего здание используется теперь? Оно выглядит заброшенным.

— Так и есть, — подтвердил ёкай. — Демонические каменщики покинули сей панегирик исчезнувшей жизни, как только сплели его из костей планеты.

— Колоссальная и напрасная трата времени, — недовольно произнес Толбек.

— Это варп, — напомнил Афоргомон. — Время здесь не имеет значения.

Впрочем, какой бы грандиозной и восхитительной ни была башня, какие бы невообразимо тяжкие труды ни потребовались для ее создания, Азек подметил в ней странную неправильность. Необозримо громадная твердыня вдруг показалась ему хитроумной декорацией на театральной сцене.

Ощущение подделки ослабло, когда легионеры утонули в тени титанической арки и вошли внутрь строения. Они продолжали шагать, пока, спустя целую вечность, не добрались до бескрайнего круглого зала, над каменным полом которого кружилась пыль, а под сводами блуждали отголоски эха.

По стенам ползли колеблющиеся тени, тихо вздыхали кладбищенские ветерки, дующие изо множества арочных проходов, что вели в глубь цитадели. Перемычку каждого из них покрывали резные руны необычного вида, неизвестные Ариману. Воин порадовался своему неведению, что случалось редко; он не желал знать, о каких трагедиях повествуют надписи.

Каждый квадратный сантиметр стен занимали тщательно высеченные строчки текста. Чтобы понять их значение, Азеку не потребовался провидческий дар.

— Тут полный список обломившихся ветвей древа жизни.

— Именно так…

Афоргомон кивком указал на создание в светлой рясе с капюшоном, появившееся в центре зала.

— Кто это? — спросил Ариман.

Черное сияние, струящееся из символов на искусственном теле ёкая, настороженно моргнуло.

— Перед тобой Счислитель.


Сынам Магнуса потребовалось еще два часа ходьбы, чтобы дойти до существа в капюшоне. За все это время оно не пошевелило и мускулом, и Азек, воспользовавшись возможностью, изучил как самого Счислителя, так и переменчивые потоки эфирного света, которые льнули к нему, будто коронные разряды.

Вне всяких сомнений, создание обладало великой мощью, но обликом напоминало сутулого смертного мужчину. Линии золотого шитья на его бледно-голубых одеяниях складывались в знаки, полные мистических смыслов. Тень от капюшона полностью скрывала лицо Счислителя, и Ариман лишь мельком различил пару запавших глаз среди бездонной черноты.

В одной руке существо держало длинный посох, навершием которому служил птичий череп, обмотанный вываренной кожей и набитый смесями с тошнотворным запахом, как маски чумных докторов Старой Земли. Другая рука, скрытая во множестве складок рясы, имела смутно искаженные очертания; казалось, неестественность ее строения скрывается от глаз.

Счислитель ударил посохом о каменный пол.

Взметнулась пыль. Отголоски, унесшиеся к раззявленным арочным проходам, утихли позже, чем следовало бы. В ответ из коридоров послышались вздохи сожалений, и любопытные зефиры, прилетев в зал, взметнули маленькие смерчи праха.

Легионеры остановились, и создание поочередно осмотрело их, не снимая капюшона. Затем Счислитель кивнул, удовлетворившись тем, что увидел.

Афоргомон выступил вперед и поклонился; Азек даже не предполагал, что ёкай способен на подобный жест покорности.

— Я привел странников, исполненных исключительно сладостной скорби. Их души — бездонные пропасти печали и горечи утраты. Ты заполнишь их чувствами целые крылья своих чертогов.

— Какое вымирание им нужно? — спросило существо. Его омерзительный голос напоминал нечто среднее между хрипом ожившего мертвеца и клокотанием в глотке утопающего.

Ариман помедлил. Создание перед ними явно принадлежало к нерожденным, лжецам и обманщикам по природе своей.

— «Вымирание»?

Счислитель вздохнул.

— На каждую расу, идею, мечту или веру, что пускают корни, приходится миллион других, которые засыхают на лозе. Если они и сохраняются в памяти мира, то лишь в виде отпечатков их праха и костей на скалах.

— Но тут записано все? — уточнил Азек. Запрокинув голову, он взглянул на уходящие ввысь резные строчки. — Прямо на этих стенах, так?

— Здесь перечислено все, что когда-либо сгинуло. По любому корню можно пройти до точки, в которой перерезали нить его жизни.

— Почему тут столько пустых залов? — поинтересовался Толбек, указав на один из огромных арочных проходов. За ним виднелись гладкие стены из необработанного камня.

— Скоро они заполнятся, — пообещало существо. Развернувшись, оно заковыляло к ближайшей нетронутой стене. — Вымирание — не конечный процесс, а вечно текущая река.

Ариман и его соратники последовали за Счислителем, и порывистые пыльные смерчи завертелись вокруг них, словно бдительные псы, охраняющие стадо домашнего скота. Когда ветра обдували хозяина чертогов, его ряса шевелилась так, будто тело под тканью меняло очертания.

— Мы ищем дорогу в прошлое, в некий момент истории Старой Земли, — сказал Азек, пытаясь скрыть отвращение. — Нам сказали, что путь можно найти здесь.

— Все грани времени и пространства суть одно, — медленно кивнув, произнесло создание. — Все они связаны горем, ведь что такое жизнь, если не беспрерывная, непреложная вереница потерь? Таковы нити, что скрепляют бытие.

В прежние годы Ариману захотелось бы поспорить со Счислителем на данную тему, но жестокая печаль воина до сих пор не ослабла, и он не нашел возражений.

Они долго шли по колоссальному залу, пока не добрались до арки со сводом из каменных блоков величиной с «Лендрейдер». За ней уходил вниз коридор, откуда доносился далекий шум бурного потока.

Существо вперило взор в Азека, пылающие глаза под капюшоном расширились, и легионеру почудилось, что этот огонь объял его целиком.

— Покажи мне свои скорби, — приказал Счислитель.


Раньше вершину охраняли два гигантских стража, поставленных здесь древней расой, которая однажды держала Галактику на ладони, но позволила ей соскользнуть. Обломки этих исполинских машин лежали повсюду вокруг тропы, ведущей в прокаленную солнцем горную долину.

Глядя на неровные склоны пика, Лемюэль то и дело замечал разбросанные по ним осколки с плавно изогнутой поверхностью, которые блестели наподобие фарфора или переливчатого терраццо[105]. Когда отряд шел по каменному мосту, взметнувшемуся над глубоким ущельем, Гамон увидел внизу вытянутую головную секцию одного из громадных хранителей.

— Ты был прекрасным творением, — произнес летописец. Даже разбитая на куски, двуногая машина очаровывала его изяществом пропорций и изгибов. — А воины Тысячи Сынов разрушили тебя.

Линзы сужающегося кверху черепа-кабины изящно мерцали лазурью — такой же, что на акварельном пейзаже океанов древней Терры, висевшем на вилле Лемюэля в Мобаи.

— Хоть в чем-то они поступили верно, — заметил Ольгир Виддоусин, обильно харкнув вонючей мокротой с края моста. Плевок пролетел двести метров и шлепнулся точно в центр глаза поверженного великана.

— Серьезно? Даже твоему легиону не чуждо некоторое понимание эстетики. — Гамон показал на декоративные кожаные шнуры, обтягивающие шлем Ольгира, на его пояс и перевязь для меча с бронзовыми вставками, покрытыми резьбой в виде волков. — Уверен, ты способен оценить красоту машины.

— Ее сделали чужаки, — буркнул Виддоусин. — Меня радует, что она мертва.

— По-твоему, если что-то создано ксеносами, то уже не может быть прекрасным?

Кивнув, Ольгир пихнул Лемюэля между лопаток. Толчок, больше похожий на удар, отозвался в руке Гамона жгучими прострелами.

— Йа, ты правильно понял, — сказал фенрисиец. — Давай, лезь дальше.

Летописец потер плечо, воображая, какой синяк появится там после соприкосновения с кулаком Виддоусина. Еще один пункт мучений в длинном списке травм. Нервы в обрубке предплечья зажили скверно, и по ночам Лемюэль просыпался от фантомных болей, хватаясь за отсутствующую кисть. Хотя бы лангеты с ног уже сняли, но лечивший его Ольгир совместил кости немного криво, и они ныли даже при ходьбе по ровным поверхностям.

Подъем на гору обернулся для Гамона особенными страданиями. На каждом шагу раскаленные шипы боли вонзались ему в позвоночник и места, вроде бы никак не связанные с ногами.

Шаркая подошвами, летописец поднимал в сухой воздух облачка мелкой соляной пыли, от которой у него пересохла глотка и дыхание превратилось в череду хрипов. Солнце палило так же беспощадно, как и во время прошлого визита Лемюэля на эту кучу навоза в обличье планеты.

Тогда мир еще не сошел с ума, а Космические Волки и легионеры Тысячи Сынов, связанные узами братства, вместе взбирались на пик. Гамон едва мог поверить, что это случилось считанные годы назад. С тех пор произошло слишком многое, и Галактика преобразилась.

«Какие еще перемены ждут нас в ближайшие годы?»

Далеко впереди, во главе отряда, шагали Бёдвар Бъярки и громадный воин в матово-серебристом доспехе без знаков различия. Прежде летописец не видел таких Астартес, однако чувствовал исходящую от них колоссальную мощь. За ними брел скованный цепями космодесантник в простом обтягивающем комбинезоне, окруженный когортой таллаксов. Сопровождала его сестра Цезария.

Лемюэль не помнил, встречал ли он пленного легионера прежде, но по татуировкам в виде рукописных символов догадался, что перед ним адепт с Просперо.

«Возможно, Волки и его захватили в Камити-Соне? Скорее всего, так, но зачем брать узника на Агхору?»

По флангам группы маршировали раскрашенные автоматоны — сгорбленные создания с вытянутыми конечностями и гладкими черепными куполами. Киборги, готовые мгновенно броситься в атаку, грозно шипели прерывистыми помехами. Их погонщики в красных рясах Механикума, склоняясь над свободно закрепленными устройствами управления, переговаривались на щелкающем двоичном наречии. Гамон не знал их языка, но понимал, что техножрецы спорят между собой.

В ста метрах перед летописцем ступали Йасу Нагасена и Парвати. Некоторое время назад Лемюэль попробовал идти быстрее, чтобы догнать Чайю и поговорить с ней, но Ольгир схватил его за плечо и просто сказал: «Нет».

Потом Парвати оглянулась на Гамона с таким испепеляющим презрением, что он даже обрадовался нежеланию Волка отпускать его дальше, чем на метр.

— Думаю, ты ей не нравишься, — сделал вывод Виддоусин.

— Нет, — признал Лемюэль. — Уже нет.

— А раньше нравился? Она была твоей женщиной?

— Нет, Чайя была женщи… в смысле, она любила Камиллу.

Ольгир кивнул:

— А, ту ведьму, которую забрали багряные колдуны.

— Камилла не ведьма! — огрызнулся Гамон.

— У нее же имелись способности, йа? Как у тебя?

— Да, имелись, но не такие, как у меня.

— Значит, ведьма, — заключил Виддоусин, коснувшись мехового амулета, который болтался у него на горжете. — Что умеет?

Лемюэль вспомнил, как целыми часами сидел рядом с Шивани, пока она осторожно касалась найденных в том или ином раскопе артефактов и рассказывала их истории. Чтобы не наткнуться на опасные или болезненные образы, Камилла обычно дотрагивалась только до вещей повседневного обихода, различной домашней утвари.

— Она владела психометрией, — сказал летописец. — Просто прикладывала руку к любому объекту и говорила, откуда он взялся, кто и когда использовал его. Могла поведать о жизни каждого человека, прикасавшегося к этой вещи, и о том, что она для него значила.

Помолчав, фенрисиец ладонью прикрыл глаза от солнца.

— Так почему эта женщина теперь ненавидит тебя?

— Я совершил нечто очень скверное и неизбежно отвечу за это рано или поздно.

Вдаваться в подробности Лемюэль не стал — ему не хотелось вновь переживать тот момент, когда он заставил узницу убить ее собственного сына.

Отряд еще пять часов взбирался по склонам горы, раскаленным, будто котел на огне. Привалы устраивали только для того, чтобы неулучшенные люди попили воды и немного передохнули в тени автоматонов. Угольно-черная кожа Лемюэля блестела на жаре, он истекал потом и покрылся солнечными ожогами.

Наконец, в три часа пополудни группа достигла цели.

К тому моменту Гамон уже не ощущал почти ничего, кроме страданий. Обе ноги казались ему культями из беспримесной жгучей боли, а позвоночник — раскаленный добела штырь — причинял Лемюэлю мучения, от которых он почти ослеп. В висках у него стучало от теплового удара.

Ковыляя вперед, летописец врезался в спину Ольгира и недоуменно поднял глаз на инеисто-серую кирасу воина, ослепительно сверкавшую в лучах светила. Собрав во рту остатки слюны, Гамон спросил:

— Почему встали?

— Всё, пришли.

Оглядевшись, Лемюэль изумленно приоткрыл рот. Отряд стоял на краю широкой воронки из остекленевшего камня, похожей на неглубокое озеро. За ней начиналась исполинская борозда в отвесных скалах, уходящая далеко в толщу горы. Склон разделялся точно по продольной оси, так аккуратно, словно V-образную расселину выжгли в нем орбитальным лазером.

Но ни одно оружие, разработанное жречеством Марса, не обладало подобной точностью или мощью. Путникам открылась сердцевина пика, наглядная картина его геологической истории. На солнце блестели испещренные прожилками напластования породы, никогда прежде не видевшей дневного света. Окажись здесь саванты-геологикус Механикума, они со временем изучили бы недра горы и познали глубочайшие тайны Агхору.

В центре кратера возвышалась неуместная здесь колонна из черного камня, нечто вроде вулканической пробки[106], обнажившейся после того, как более мягкая порода вокруг нее рассыпалась за целые эоны эрозии.

На мгновение Гамону показалось, что на вершине темного шпиля замер великан с кожей цвета меди, держащий недвижимое тело павшего сына. От капель пота у летописца слиплись веки, он моргнул, и оба силуэта исчезли.

Бёдвар и легионер в матовой броне подозвали к себе Лавентуру и охраняемого ею сына Магнуса, после чего повели группу в воронку. Миновав черный обелиск, они направились к разлому в склоне.

Рассмотрев цель похода, Лемюэль напрочь забыл об усталости.

По расселине поднималась величественная лестница из белейшего мрамора с золотыми и голубыми прожилками. Вдоль ее ступеней выстроились изваяния воинов в доспехах, ученых в длинных одеждах, королей с венцами на головах и мудрых мыслителей.

— Раньше тут так же было? — уточнил Ольгир.

В прошлое свое посещение Агхору летописец не взбирался так высоко, но Ариман в мельчайших подробностях описал ему битву со стражами вершины. Ни в одном из рассказов главный библиарий не упоминал ни о чем подобном.

Гамон покачал головой, продолжая изучать лестницу, пронзившую сердце горы.

— Как ты думаешь, — спросил он своего стража, — что там, на вершине лестницы?

— Алый Король, — ответил Виддоусин. — Кто еще мог вырезать для себя трон из горы, здоровой, как Асахейм?


Пламенный ад расступился, и Ариман обнаружил себя в одиночестве посреди непроглядной тьмы. Его окружала пустота настолько абсолютная, что Азек даже не осознавал, где она начинается или заканчивается. Воин попытался отыскать какой-нибудь визуальный ориентир, чтобы определить свое местоположение на бескрайних просторах черноты, но безуспешно.

«Куда он попал?»

Учитывая, что отправили его сюда из чертогов не рожденных в глубинах эмпиреев, ответ мог оказаться каким угодно.

Ариман ощутил жаркое дыхание ветра, напоенного двумя неразлучными запахами войны: дыма и горелого металла. Второе дуновение понесло Азека вперед.

Возможно, так начинается его странствие в прошлое Терры, на руины Старой Земли? В легендах звездоплавателей упоминались экипажи, которых умчали в былое или грядущее бурные волны Великого Океана; даже самые достоверные истории гласили, что в таких странствиях человека ждут бури и безумие.

И плату за подобные путешествия берут вперед.

Ёкай предупредил, что мзду с них возьмут скорбью, но что это значило?

Легионер не задавал вопрос вслух, но сразу же получил нечто вроде ответа. Тьма мгновенно развеялась, и Ариман оказался под бронзовым диском солнца, знойные лучи которого пламенным молотом били по наковальне земли. Азек стоял в громадной толпе из тысяч мужчин, женщин и детей. Люди бесцельно бродили по временному лагерю, раскинувшемуся на холмах вокруг города с мраморными стенами, золотыми шпилями и куполами, выложенными глиняной черепицей.

Над горизонтом к востоку и югу висела дымная пелена. В тучах нефтехимического смога на севере мелькали молнии, а на западе слоистые облака радиоактивных выбросов сыпали ядовитый пепел на развалины поселений побежденного врага.

Окруженный войной город внизу каким-то образом избежал разрушительных последствий боев. Его врата уцелели, на стенах не появилось рытвин от разрывов снарядов или остекленевших участков от попаданий из высокоэнергетических лазеров. Перед мысленным взором Аримана встало воспоминание, сначала показавшееся ему чужим, — образ, который за века, прошедшие после трансформации Азека в легионера, стал эфемерным, будто легкая дымка.

— Я знаю это место, — произнес корвид.

— Конечно, знаешь, навозная башка. Мы же в Сузах[107], — сказал кто-то позади него.

Обернувшись, Ариман увидел возле себя мальчика примерно десяти вёсен от роду, черты которого воин знал не хуже собственных. Лицо ребенка, взявшего Азека за руку, выражало нечто среднее между надеждой и детской невинностью.

Ариман пораженно вздохнул; чувство вины и горечь утраты отозвались в нем болью, как от удара ножом в живот.

— Ормузд… — выговорил он.

Стоило ему произнести имя брата, как реальность исказилась и декорации поменялись вновь — древний город державы Ахеменидов исчез как пустынный мираж. На его месте возникли вершины со снежными шапками, подпирающие крышу мира. Азек и другие пареньки в тренировочных хитонах мчались по узкому отрогу. Разгоняясь на скользких обмерзлых камнях, они перескакивали трещины в скалах.

Корвид несся в общей стайке, чувствуя почти позабытую легкость и силу юного тела. Ариман смеялся на бегу, и его легкие пылали, отчаянно втягивая разреженный горный воздух.

— Ходу, Азек! — крикнул Ормузд, отлично чувствовавший себя на высоте. Брат уже опередил основную группу на десять шагов, а то и больше; его черные, как смоль, волосы и кожа цвета красного дерева ярко выделялись на фоне чисто-белого снега.

В гонке по утесам состязалась дюжина ребят, но лишь двое отделяли Аримана от Ормузда. Зачерпнув из резервов выносливости, Азек поравнялся с ближним соперником.

Противник неуклюже попытался столкнуть его с тропы, но Ариман ловко вильнул вбок и в своем настоящем вспомнил, что уже тогда заранее видел движения других юношей. Второй бегун предсказуемо захотел подставить ему подножку, но Азек без труда увернулся и догнал брата.

Лицо Ормузда сияло заразительной радостью, и Ариман расхохотался вместе с ним. Ноги мальчиков работали, будто поршни; впереди уже виднелась финальная преграда. Они были близнецами, лучшими друзьями и рекрутами XV легиона, однако оба хотели выиграть это братское состязание.

Кандидаты добрались до водопада над озером, покрытым ледяной коркой. Подростки могли пробить ее лишь в паре участков, в остальных же местах толстый слой замерзшей воды не уступал по прочности пластбетону. Здесь их ждало решающее испытание, последний барьер, отделяющий мальчика от мужчины.

Добежав до края водопада, братья взялись за руки и прыгнули вниз. Они падали вдвоем, истерически хохоча, и не ведали, какой лед встретит их — хрупкий, словно стекло, или твердый, будто сталь.

Теперь Азек знал ответ. Он проживал это мгновение уже второй раз.

Братья вместе раскололи тонкую пластинку льда и погрузились в мерзлую влагу.

Но сейчас Ариман не ушел с головой в черную воду, как тогда, а оказался в гуще какого-то сражения. Мимо него свистели разрывные болты, краска на едущих позади танках вспучивалась под шквалами лазерного огня, а в небе, расчерченном инверсионными следами ракет, рвались зенитные снаряды и кувыркались остовы подбитых самолетов.

Впереди пылал один из эскарпов последней крепости правителя этого мира, еще сопротивлявшейся XV легиону.

Корвид замер, не желая делать ни шага вперед. Он понял, в какой битве очутился и что за кошмар его ожидает.

Кто-то хлопнул Аримана по плечу рукой в латной перчатке.

— Шевелись, брат.

Он сразу узнал звучный интеллигентный голос Ормузда, несмотря на искажение от вокса боевого шлема. Близнец Азека воплощал в себе лучшие черты воина Космического Десанта: высокий и широкоплечий, он вызывал у людей благоговение, переходящее в страх, но обладал также царственным величием и авторитетом. Сейчас вокруг его правого кулака трещали разряды молний, и по багряному доспеху пробегали мерцающие отблески эфирного света.

— Нет, — прошептал Ариман, когда брат отвернулся от него, не дожидаясь ответа. — Ормузд, подожди. Твой дар… Не надо…

Его близнец молча направился в пламя.

Азек покачал головой, обессилев от горя.

Он всеми силами старался удержаться на месте.

Но собственное тело предало воина и последовало за Ормуздом через яркую завесу огня, как и в тот судьбоносный день. Авточувства брони вспыхнули, реагируя на свет и жар; Ариман ослеп лишь на долю секунды, но его мир успел измениться навечно.

Визор шлема очистился, и у Азека перехватило дыхание.

Ормузд стоял с воздетыми руками, содрогаясь всем телом от боли и ужаса.

Его обвивали искристые переплетающиеся потоки энергии. Способности псайкера вышли из-под контроля, и в него хлынула мощь Великого Океана. Доспех легионера раскалывался: плоть под ним начала разрастаться — внезапно, буйно и необратимо.

— Помоги… мне…

«Ту же самую мольбу я лишь недавно слышал от Собека».

Ариман потянулся к брату, зная, что не сумеет спасти его, и сердце воина разбилось во второй раз. Шлем Ормузда треснул, уступив натиску изнутри; из-под рассыпавшейся правой линзы показался распахнутый от испуга голубой глаз, быстро наливающийся кровью.

— Помоги мне, — повторил несчастный легионер, корчась в конвульсиях. Его кости срастались, дробились и вытягивались. Плоть исследовала любые возможности для роста, даже самые губительные. Лишь голубой глаз не менялся, застыв в отчаянном призыве.

Азек беспомощно смотрел, как другие космодесантники бросаются на выручку Ормузду. Павониды всеми силами пытались замедлить его взрывную гиперэволюцию, адепты Рапторы восстанавливали вспучившиеся латы, прижимая их к телу воина.

Ничего не помогало.

Ничто не могло остановить перерождение плоти.

Ариман закрыл глаза, но картина последних секунд жизни Ормузда навеки запечатлелась в его памяти. По щекам корвида катились слезы, в груди было тесно от горечи утраты, переполнявшей душу. Еще никогда Азек не страдал так тяжко, даже после смерти его родителей от вспышки нанофага в Ахеменидской зоне восстановительных работ; об их гибели он узнал опосредованно, прочитав имперское коммюнике.

Впоследствии проклятие Тысячи Сынов пробудилось и в теле самого Аримана. Его плоть взбунтовалась в тот день, когда Азек в присутствии Императора впервые встретился с генетическим отцом.

О том, что происходило дальше, воин сохранил лишь неясные осколки воспоминаний: образы невыносимой боли, рыданий, тоски и кратких странных прояснений. В такие моменты ему мерещились четыре создания, каждое из которых предлагало свой спасительный дар.

Но их чудеса имели цену.

И платить пришлось бы прародителю Аримана.

Выйдя из стазиса, словно бабочка из куколки, обновленный Азек узнал, что Ормузд мертв.

Разумеется, он ощутил это заранее, поскольку всегда чувствовал любую мелочь, случавшуюся с его близнецом. Такое потрясение, как гибель брата, не могло пройти незамеченным. Ариман вспомнил, что Магнус тогда пришел к нему и, сообщив, что перерождение плоти убило Ормузда, произнес следующие слова:

«Такова суть предательства. Оно всегда начинается изнутри».

Опустившись на колени, Азек скорбно склонил голову.

Его снова окутала тьма, безбрежная и непроницаемая…

Но нет, вот вверху блеснула серебряная искорка — лучик света, мерцавший, как звезда в безлунную ночь.

Ариман сосредоточил все внимание на нем.

Сияние усилилось; теперь оно казалось дырой в ночи, яркой, как ртутная лампа. Протянув руку, воин стиснул блестящий диск в кулаке. Он повернул кисть и разжал пальцы, уже догадываясь, что там.

На заскорузлой ладони переливалась серебряная монетка с неровными краями и штампованным изображением пучка дубовых листьев, немного смещенным от центра. Перевернув ее большим пальцем, Азек увидел профиль благородного государя с выступающими скулами, ястребиным носом и пронизывающим взглядом.

— Зуль-Карнайн[108], — сказал легионер.

Стоило ему произнести имя великого царя, как декорации сменились еще раз.

Перед Ариманом простерлась бурная холодная река, противоположный берег которой терялся в бесконечном мраке. Воин не видел границ окружающего мира, не замечал вообще ничего, кроме стремительного потока, струящегося неведомо откуда.

Счислитель, замерший у кромки воды, выжидательно смотрел на Азека похожими на тлеющие угли глазами.

Соратники Аримана, высадившиеся с ним на архипелаге Семи Спящих, находились здесь же и явно пребывали не в лучшем состоянии. Толбек метался по берегу, как разъяренный бойцовый пес, швыряя в воздух над непроницаемо-черной рекой сгустки звездного огня. Хатхор Маат то неотрывно смотрел на свои ладони и хныкал, как брошенное дитя, то сжимал кулаки и колотил ими по земле, как будто хотел изгнать одной болью другую. Санахт дрожащей рукой прижимал меч к собственному кадыку, словно обдумывал, не перерезать ли себе горло.

Азек не представлял, какие прежние скорби вновь пережили его товарищи, чтобы оплатить проход, но знал: им пришлось так же нелегко, как ему, а то и тяжелее.

Неподвижен был только Афоргомон. Демона не беспокоили ни сожаления, ни страдания, ни печаль. Нерожденные не ведали подобных чувств — вот и еще одна причина ненавидеть их.

Ариман опустил взгляд на серебряную монетку — копию той, которую он носил на шее. Его мать снабдила таким амулетом обоих сыновей перед тем, как они отправились на испытания кандидатов у стен Суз.

— Ормузд, я должен расплатиться тобой… — Выпрямившись, Азек зашагал к Счислителю.

На глаза наворачивались слезы, сердце ныло от боли потери.

И скорбь по брату была лишь одной из его ран.

Образы других трагедий боролись за место в сознании Аримана: тусклое воспоминание о сгинувшем мире, названном в честь оружия и ярчайшей звезды на заре; сожжение Просперо; утрата множества братьев, настигнутых перерождением плоти…

Все мучительные картины сплетались в непрерывно разрастающийся гобелен скорбей Азека, влияя на каждый аспект его существа. Любое из несчастий стоило того, чтобы залить мир слезами, но ни одно из них не было настолько личным, как то, символом которого служил серебряный кружок на ладони воина.

Он протянул монетку Счислителю.

— Если ты заберешь ее, я забуду Ормузда? — спросил Ариман.

— Нет. — Демон взял подношение длинными, суженными к кончикам пальцами с закрученными ногтями, покрытыми засохшей могильной землей. — Зачем же мне лишать тебя источника боли? Тогда ты перестанешь страдать.

Азек кивнул, и создание убрало амулет в складки длинных одеяний. По его телу пробежала дрожь удовольствия: в ту секунду легионер все бы отдал за возможность обрушить на вампирическую тварь боевые чары.

— Ты получил наши скорби, — сказал корвид. — Теперь пропусти нас. Исполни обещанное.

— Что ж, хорошо, — отозвался Счислитель. Обойдя воинов Тысячи Сынов, он взял у каждого из них какую-нибудь безделушку или артефакт, но к Афоргомону даже не приблизился. Собрав оплату со всех, демон отошел в сторону и указал на клокочущий ледяной поток: — Путь открыт, река ждет вас.

— Как нам пересечь ее? — требовательно спросил Толбек, печаль которого сменилась гневом.

— Никак. — Существо принялось болтать в воде основанием посоха.

Ариман мгновенно испытал мерзостное ощущение того, что реальность претерпевает грозные и жуткие изменения, и причина их — обыденные с виду действия Счислителя.

— Прекрати сейчас же, — произнес Азек.

Глаза демона сверкнули мрачным весельем, но от своего занятия он не оторвался.

— Вздымаясь во тьме, воды бесконечного потока втекают в вашу память… И вашу кровь. Вы чувствуете это, не так ли?

— Так, — признал корвид. — Теперь прекрати, или я убью тебя.

Счислитель рассмеялся.

— Нет, Азек Ариман, не убьешь. Ибо на стенах вверху отведено место под твое имя, и только от меня зависит, вытравлю я его в назначенный срок или сейчас.

— Я тебе не верю.

Демон вынул посох из речных вод.

— Тогда попробуй напасть на меня и увидишь, что произойдет.

— Сегодня не стану, но обязательно вернусь сюда и прикончу тебя.

— Может, так и случится. Но помни: нельзя дважды войти в одну и ту же реку, ибо притекают новые воды и меняешься ты сам.

— Что, цитируешь плачущего философа[109]? — поинтересовался Азек, направляя разум в пятое Исчисление. — Если твой запас мудрости ограничен подобными фразами, ты не настолько умен, как тебе кажется!

— Тогда ступи в реку, позволь течению унести тебя, и мы увидим, насколько в действительности умен ты.

Пройдя мимо Аримана, Хатхор Маат бросил:

— Ну же, зачем вообще тратить время на разговоры с этой тварью? Давайте просто нырнем в поток, и дело с концом.

Вслед за адептом Павонидов к кромке воды подошли Толбек и Санахт. Легионеры выжидающе оглянулись на Азека, и он вошел в реку вслед за ними, выбросив из головы мысли о нападении на Счислителя.

Темные волны заструились вокруг сабатонов воина, и Ариман даже сквозь броню ощутил пробирающий до костей холод. Это течение лишь казалось текучей водой: они стояли в самой эссенции Великого Океана, преобразованной в постижимую для смертных форму.

Азек повернул голову к Счислителю и задал ему последний вопрос:

— Как мы вернемся сюда?

— Когда вы найдете то, что ищете, прошлое вытолкнет вас обратно, — сообщила сущность.

— А если у нас не получится?

— Вы умрете, ибо минувшее неподатливо и всегда находит способ избавиться от того, чему не место в нем.

Ариман кивнул. Чего ждать от демона, если не загадочных фраз и зловещих предсказаний?

Отвернувшись, Азек отдал команду соратникам и повел их в непроглядную черноту потока. Вода поднялась ему до бедер, потом до живота; течение все сильнее толкало воина. Беспорядочные струи и невидимые быстрины словно бы вцеплялись в него, стараясь утянуть то в одну, то в другую сторону, но Ариман придерживался выбранного пути.

Вода дошла ему до груди, потом заплескалась вокруг наплечников. Азек шел все медленнее, чувствуя, как холод усиливается с каждым его шагом. Позади корвида судорожно дышали другие легионеры.

Когда Ариман погрузился в реку по шлем, перед глазами у него заплясали и завертелись огоньки, похожие на отблески костра. Воин продолжал идти, хотя вода уже накрыла его с головой.

Звуки стали приглушенными, поле зрения сузилось. Азек не слышал ничего, кроме рева ледяных струй, и видел только бешено кружащиеся частицы ила. Он ощущал вкус пепла и смрад горящего прометия, обожженной стали и растекшейся плоти. Собственное дыхание опаляло Аримана с такой силой, словно его легкие горели изнутри.

В груди легионера зашевелился страх — эмоция настолько чуждая и давно забытая, что Азек даже не сразу распознал ее.

Мощь потока росла по экспоненте, каждый следующий шаг давался все тяжелее. Воин ступил в реку под прямым углом к берегу, но сейчас будто бы шел строго против свирепого течения.

Наклоняясь вперед, Ариман упорно преодолевал глубинные быстрины. Злобные придонные токи врезались в него, пытаясь развернуть, били наотмашь и бросались под ноги, лишая равновесия, но он продолжал идти.

В шлеме у него раздавались искаженные голоса, паникующие и вопрошающие, но равно неразборчивые из-за грохота струй. Броня, возражая против такого обращения с ней, шипела сервоприводами и блокировала сочленения, но Ариман по-прежнему боролся с неодолимой силой реки.

Наконец ему пришлось сдаться.

Течение сбило Азека с ног сокрушительным ударом в туловище. Сорванный с якорей-сабатонов, он отдался на милость реки душ, и поток Счислителя увлек воина прочь.

Глава 16: Из пламени. Исключительная ненависть. Помутневшее зеркало

Всплыв на поверхность океана, Амон жадно втянул ночной воздух. Его грудь поднялась под доспехом, легкие расширились, и пляшущие перед глазами советника искры понемногу угасли. Он вдохнул еще раз; в посеревший мир вернулись краски, а световой туннель, словно бы втягивавший легионера, растворился.

Задышав более размеренно, Амон попробовал сориентироваться на местности.

«Где же я?»

Последнее, что помнил воин — лицо отца, который смотрел на него, пока текущая через плато река неумолимо утягивала советника в глубину. Призрачные руки тащили его на дно, легкие разрывались от удушья, по телу расползался могильный холод…

Амон бился с тварями, старавшимися утопить его, пока они не выпустили легионера.

«Я победил или просто надоел им?»

Советник выбросил посторонние мысли из головы и развернулся, ища глазами берег или какой-нибудь заметный объект.

Ничего.

Он дрейфовал в темных водах, поднимаясь и опускаясь на могучих волнах.

«Что это, Великий Океан? Так он выглядит на самом деле?»

Нет, Амона окружало нечто иное. Прежде оно существовало только в мечтах, но теперь воображаемое стало реальным, лишенным любых ограничений — кроме тех, которые люди сами накладывали на себя.

Над воином простирался усыпанный бриллиантами ночной небосвод, однако знакомых созвездий на нем не встречалось.

Легионер удерживался на плаву в массивной броне, подгребая руками и ногами, но уже начинал беспокоиться. Доспехи Астартес защищали хозяев даже от космического вакуума, поэтому Амон мог бы не бояться утопления… если бы его латы не были расколоты во многих местах.

Он чувствовал, что броня тяжелеет с каждой секундой. Поножи уже залило доверху, и влага громко булькала внутри доспеха, заполняя все его пустоты.

Нечаянно глотнув воды, советник сплюнул.

«Пресная, никакой соли. Значит, я не в обычном океане».

Перед мысленным взором Амона внезапно пронеслась неудержимая кавалькада образов, и он удивленно заморгал. Ему явились не видения потенциальных вариантов будущего, как это случалось с Корвидами, а собственные яркие воспоминания.

Легионер вновь пережил сражение с Волками на Просперо, испытал восторг от встречи с Императором на Никее — восторг, быстро сменившийся унынием. Он с гордостью вспомнил, как маршировал на передовой Великого крестового похода и исследовал все более замысловатые и прекрасные области знания. Смеясь от радости, Амон слышал музыку, которой внимал ребенком, видел перед собой страницы томов, прочтенных столетие назад, и картины, над которыми плакал в галерее на одной из планет чужаков.

— Так эта вода… память мира.

Воин не удержался на поверхности, и волны накрыли его с головой. Оказалось, что он ошибся — странный океан состоял не из воды в привычном понимании слова, а из гораздо более сложной жидкости. Эта шелковистая влага с неописуемо изящной структурой состояла из неисчислимых мельчайших частиц, поэтому любая молекула в каждой ее капле служила хранилищем бесконечных объемов информации.

Ближе ко дну в ней мелькали какие-то огоньки, перемещавшиеся парами. Они кружились и ныряли вместе, как птицы во время брачных танцев над землей.

«Что это такое?»

Советник воспринял концентрированную суть бессчетного множества судеб и канувших в лету воспоминаний — безгранично сложную систему взаимодействий между живыми душами. Он осознал, что погружается в океан вечно пополняющихся знаний.

«Я поплыву по этому морю грез, — подумал Амон. — Я изведаю все секреты, которые оно готово открыть мне».

Нырнув глубже, легионер по частям сорвал с себя доспехи. Латы утонули во мраке, и огоньки метнулись к пластинам брони. Воин понял, что океан жаждет изучить их — узнать, какие солнца иных миров согревали их, какие попадания сдирали с них краску и какие истории они расскажут о носившем их существе.

Освободившись от доспехов, Амон с наслаждением ощутил небывалую легкость бытия. Его тело наполнилось энергией, он больше не чувствовал боли от страшных ран. И, случайно выбрав направление, отправился в путь.

Воин не знал, как долго он плыл: с каждым гребком и всплеском воды к нему приходило новое понимание мира, открывались различные перспективы. Перевернувшись на спину, легионер смотрел на неподвижные звезды и о ходе времени судил лишь по тому, как расширились в его разуме горизонты познания.

Амон снова нырнул и, проглотив немного воды, познал свершения величайших архитекторов Юпитера; жизнь рабочего в трудовых лагерях, окружающих грандиозные постройки Императора на горных хребтах Гималазии; приятное волнение археологов, раскопавших затерянный город в районе пылевых бурь к югу от Тали.

Советник выплыл на поверхность, опьяненный беспримесной радостью; прежде он и не надеялся изведать нечто подобное. Но, уже собираясь продолжить странствие, воин заметил некую перемену в окружающем мире.

Впереди на линии горизонта нечто поднималось из воды.

«Остров?»

Легионер мощными гребками направился в ту сторону.

По мере приближения к берегу он все отчетливее ощущал подспудный ужас. Суша нагоняла жуть тем, что казалась единственной областью постоянства в текучем, вечно преобразующемся океане возможностей для роста и развития.

После свободы, дарованной волнами, Амон нисколько не желал ступать на землю, настолько враждебную изменениям, но разве у него оставался выбор? Твердь быстро вырастала перед ним; советник не мог определить размеров острова, но видел, что тот огромен.

Вскоре легионер понял, что плывет к целому архипелагу из нескольких тысяч кусочков суши. Соединявшие их арочные мосты чем-то напоминали стальной каркас пирамиды Фотепа. Расположение островков вызвало у Амона любопытство: он почему-то чувствовал, что обязан узнать эти узоры. Воин постоянно замечал новые аналогии, все более определенные, но не успевал разгадать их смысла — образы пропадали, стоило ему отвести взгляд.

«Возможно, эта твердь не такая уж постоянная».

Добравшись до отвесного берега, Амон полез вверх. Суша оказалась пористой, неровной и узловатой, как древний коралловый риф, поднявшийся со дна морского. Здесь хватало опор для рук, и советник без труда вскарабкался на десятиметровый утес.

Подтянувшись, он перевалился через край вершины, после чего встал и огляделся вокруг. Коралловый остров напоминал дюнное море[110] в черной пустыне; почва впивалась в ноги, словно осколки керамики или зернистый базальт.

Снизу донесся тихий шепот безбрежного океана бесчисленных чудес. Воин полуобернулся к воде, но ему все же хватило решимости, чтобы преодолеть стремление вечно плавать в глубинах памяти. Он двинулся вперед, взбираясь по пути на крутые склоны и увалы неестественных очертаний.

После чудесной легкости, подаренной водой, собственное тело казалось советнику чрезмерно грузным, гораздо более тяжелым, чем при возвращении в плоть из полетов по эмпиреям. Когда-то обтягивающий поддоспешник свисал с плеч — советник Алого Короля сильно исхудал за долгие годы странствий по тайным тропам в поисках пропавшего отца.

Никогда прежде Амон не чувствовал себя настолько слабым.

Он покачнулся и, хрипло дыша, опустился на колени. В грудь, казалось, насыпали битого стекла; поднятый ветром песок колол глаза.

Услышав скрип шагов по кораллам, советник устало поднял голову и разлепил веки, склеившиеся от едкого пота и пыли.

К нему ковылял высокий мужчина в рваном плаще с отделкой из темных перьев, опиравшийся на посох-хеку из плавника[111]. Его спутанные седые волосы, зачесанные назад, спускались до земли. Морщинистое лицо перехватывала грязная повязка, скрывавшая глаза; с одной стороны ее покрывала давно засохшая кровь.

— Кто идет? — спросил слепец. — Это ты, Ариман?

Легионер затряс головой, потеряв дар речи при виде того, какая судьба постигла его возлюбленного отца.

Облизнув губы, советник все же ответил:

— Нет, это Амон.

— Амон? — повторил старик. — Ах да, конечно, мой сын… Ты пришел. Все-таки ты пришел…

— Я пересек планету, чтобы найти тебя, — произнес воин. Осознав, что его одинокий поход наконец завершился, он опустил голову на грудь и залился слезами.

Магнус Красный дотронулся рукой до его плеча.

— Сын мой, добро пожаловать в Планетарий.


«Из тьмы к свету».

Когда-то Ариман читал истории спасенных утопающих, и во многих случаях выжившие рассказывали, что видели ослепительный свет за несколько мгновений до того, как их вытащили из воды. По утверждениям некоторых, им являлось нечто божественное, но Азек давно уже понял ложность подобных заявлений. Такие ощущения порождались обычными механизмами диссоциации — средством защиты разума, которое срабатывало в моменты чрезвычайной опасности, чтобы отвлечь человека от факта его неминуемой гибели.

И тем не менее, когда темные волны вынесли Аримана на поверхность, воину показалось, что он мчится по узкому туннелю к ярчайшему в мире сиянию.

В следующий миг чувство невесомости исчезло, а холод реки сменился опаляющим зноем. Непроницаемая тьма вокруг Азека так молниеносно сменилась мерцающим оранжевым светом, что объекты в его поле зрения размылись и посерели. Охваченный чудовищной дурнотой, Ариман рухнул на четвереньки.

Сорвав и отбросив шлем, легионер изверг наружу содержимое желудка — то немногое, что там оставалось. Обычно постлюди не страдали от подобных недугов, но сейчас у Азека дрожали руки и ноги, перед глазами все вращалось, а живот стискивали спазмы, как при отравлении.

Ариман простонал и сжал расставленные пальцы в кулаки, загребая черные жирные комья пропитанной нефтепродуктами земли. Осознав, что источник нестерпимого жара находится где-то сзади, воин оглянулся через плечо и увидел пустыню, объятую огнем до горизонта.

Вал оранжевого пламени и столпы канцерогенного дыма вздымались до небес. День превратился не просто в ночь, но в пылающую преисподнюю из верований древних. В пожаре плавились цистерны и хранилища из стали-серебрянки. Буровые вышки километровой высоты обмякали, будто слепленные из воска. Стены контейнерных складов гнулись, трескались и рушились под тяжестью крыш.

Посреди полыхающего комплекса стояли обугленные остовы брошенной техники — тысячи колесных грузовиков, бронетранспортеров, основных боевых танков и выгоревших бензовозов. Ощутив невыносимый смрад жженого металла и жареной плоти, Азек зажал нос и рот грязной ладонью. Он уже вдохнул целую горсть праха, словно стоял у трубы крематория.

Кое-как встав на ноги и подобрав шлем, он неуклюже поплелся от горящих развалин перерабатывающего комплекса. Из глаз воина катились едкие слезы, в глотке невыносимо першило от жара и смога. Он брел, пока от бессилия не свалился вновь за разбитым корпусом «Носорога», лежащего в закопченной от снаряда воронке.

Закашлявшись, Азек обильно отхаркнулся пенящейся черной мокротой и поневоле прикрыл глаза рукой от потоков жара и яркого света, которые расходились от этого пожара размером с город.

В дымном мареве Ариман заметил несколько силуэтов, но лишь после того, как те приблизились, узнал в них товарищей по легиону. Первым из пелены возник Хатхор Маат, опустошенный после недавних переживаний. Вторым появился Санахт: мечник чуть ли не впервые выглядел неуравновешенным. Последним до них добрался Толбек, и было заметно, что пламя досаждает даже адепту Пирридов.

Каждый из бойцов, зайдя в укрытие за подбитой бронемашиной, опускался на корточки рядом с Азеком.

— Куда мы?.. — с трудом произнес Санахт.

— Не знаю, — сказал Ариман.

Толбек потер обугленный остов «Носорога» рукой в латной перчатке. Он только размазал копоть, но легионеры все же сумели рассмотреть эмблему на борту: изображение великого государя, который разбрасывал нечто вроде зазубренных клыков.

— Знакомый рисунок? — спросил пиррид.

Азек кивнул.

— Царь Кадм, сеющий зубы дракона.

— Герб Йеселти, — вставил Хатхор. — Трон, это ведь значит, что…

Ариман поднялся на ноги и взобрался по «слону воронки. Выглянув над ее неровным краем, корвид увидел лагерь армии, способной завоевать всю планету: десятки тысяч единиц бронетехники, миллионы солдат, армады летающих машин.

Над воинством реяли знамена с орлом, держащим в лапах скрещенные молнии.

— Мы на Терре, — подтвердил Азек.


Пока отряд поднимался к вершине по пышной лестнице, Гамон разглядывал каждую из статуй. Лица изваяний оказались смутно знакомыми: Лемюэль уже видел многие из этих скульптур на мраморных постаментах вокруг площади Оккулюм в сердце Тизки.

— Ты знаешь, кто они? — поинтересовался Виддоусин.

— Когда-то знал, — ответил летописец, не скрывая нарастающей горечи, — но после пси-неводов ваших дознавателей и нескольких лет издевательств в той адской дыре посреди космоса их имена стерлись у меня из памяти.

Ольгир пожал плечами, как будто услышал что-то маловажное, и Гамон пришел в гнев.

— Моя жизнь и страдания для тебя ничего не значат, верно?

Услышав злость в голосе Лемюэля, воин остановился.

— Ты запятнан малефикарумом, — сказал Волк. — Тебя оставили в живых только потому, что Йасу Нагасена решил, будто ты поможешь нам уничтожить остатки души Красного Циклопа. Думал, тебе это понятно.

— Я… Мне казалось…

— Тебе казалось, что тебя помиловали? Нет прощения тем, кто якшался со злом, только покаяние.

— А как же это? — Гамон показал Ольгиру обрубок руки. — Разве такого наказания мало?

— Фенрис хьольда, нет! — рассмеялся Виддоусин. — Судя по тому, что говорит Бъярки, твое искупление только началось!

Легионер хлопнул себя по бедру и продолжил подъем, весело покачивая головой так, словно отпустил самую удачную шутку в своей жизни.

— Не стой! — крикнул он Лемюэлю. — Иди в моей тени, или я убью тебя.

Гамон заковылял по ступеням вслед за Ольгиром. Боль в искривленных ногах распаляла его ненависть к тюремщикам, хотя летописец понимал, что злиться бессмысленно. Чего он добьется, гневаясь на них? И все же Лемюэль не успокаивался, воображая, какими способами разделался бы с Волком.

На сто восьмом варианте казни Виддоусина пленник добрался до верха лестницы. Машинально переставляя ноги, Гамон вдруг обнаружил, что ступени закончились.

До пика горы было еще очень далеко, но воздух уже стал разреженным. Вокруг площадки располагались каменные шпили, идеально обрамлявшие солнце. Выступы имели угловатые очертания и разделялись равными промежутками; очевидно, возникли они не в результате природных процессов.

Кто-то придал внутренней части горного склона форму исполинского амфитеатра, похожего на ристалища, где древнеримейские монархи устраивали кровавые игры ради увеселения толпы. Над ареной почти пятисотметрового диаметра возвышались ярусы каменных скамей, уходящие на головокружительную высоту.

Здесь разместились бы десять тысяч зрителей.

Но гостей ждал только один.

У Лемюэля скрутило кишки, а мочевой пузырь неуправляемо сжался, пытаясь опорожниться.

— Нет, — сказал Гамон, как будто отрицание реальности могло изменить ее. — Нет…

Точно напротив поднявшегося на ристалище отряда на золотом троне, установленном в пышном императорском павильоне, сидел осколок души Магнуса Красного. На коленях великана, облаченного в доспех с бронзовой отделкой, лежал блистающий клинок.

Летописец никогда прежде не видел Алого Короля в такой ипостаси, но сразу понял, что примарх снарядился для битвы. Копну волос Циклопа охватывал золотой венец с красным самоцветом в центре, а сверкающий глаз пылал такой исключительной ненавистью, что Лемюэль повалился на колени, всхлипнув от ужаса.

Человеческая озлобленность самого летописца показалась ему ничтожной.

Гамон ненавидел Волков за то, что они на пять лет заперли его в чистилище и изуродовали ему ноги. За то, что Галактика полыхала огнем и по их вине.

Но подобные обиды ничего не стоили в сравнении с болью того, кто потерял сожженную родину и убитых сынов.

— Как вам нравится место вашей казни? — спросил Магнус.


Четверо легионеров шагали от разбитого «Носорога» к имперским позициям, изумленно озираясь вокруг. Все они уже десятилетиями не ступали на Терру и по большому счету не надеялись вновь побывать здесь. И пусть над землей висела густая пелена нефтехимической сажи и пепла, каждый вдох здесь казался особенным.

— Поверить не могу, — произнес Хатхор Маат. — Я всегда предполагал, что истории о путниках, переброшенных Великим Океаном во времени, — просто аллегории или метафорические отображения скрытых смыслов. Не представлял, что они правдивы.

— Думаю, каждый из нас так считал, — отозвался Ариман.

— Тогда почему мы поверили слову демона? — требовательно спросил Толбек. Пылающий ад вокруг них усиливал холерические черты пиррида. — Ухватились за соломинку?

— Другой надежды у нас не оставалось, — указал Санахт.

— Все поддакиваешь Азеку, так?

— Хватит! — рявкнул корвид, видя, что мечник потянулся за клинками. — Наше появление заметили.

К воинам приближался полуэскадрон кавалеристов на переливающихся металлом скакунах с огненно-красными вымпелами.

— Наш легион ведь участвовал в этом сражении? — уточнил Хатхор.

— По-моему, да, но все записи об этом погибли вместе с Просперо, — ответил Ариман, стараясь вспомнить краткие строчки информации о Беотийских кампаниях.

— Тогда нам стоит ожидать, что эти бойцы удивятся встрече с четырьмя легионерами, идущими из развалин вражеского комплекса? — поинтересовался Санахт, когда пятеро всадников опустили мерцающие пики со стальными наконечниками.

— Да, — согласился Азек и добавил с ноткой искреннего сожаления в голосе: — Но мы — космодесантники, а в те годы все Легионес Астартес были верны Императору.

Ка