КулЛиб - Скачать fb2 - Читать онлайн - Отзывы
Всего книг - 402873 томов
Объем библиотеки - 530 Гб.
Всего авторов - 171448
Пользователей - 91546

Впечатления

kiyanyn про Вязовский: Я спас СССР! Том II (Альтернативная история)

Очередной бред из серии "как я был суперменом"...

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).
Colourban про Александр: Следующая остановка – смерть (Альтернативная история)

А вот здесь всё без ошибки, исправлено вовремя.

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).
Colourban про Александр: Счастье волков (Боевая фантастика)

RATIBOR, это я лопухнулся. Библиотека сама присваивает имя великого собирателя сказок всем современным сказкам для взрослых с авторством Афанасьева. То же и на Флибусте и на ЛибРуСеке. Обычно я проверяю и исправляю, в этот раз на CoolLib вовремя не исправил. Большое Вам спасибо!

Рейтинг: +1 ( 1 за, 0 против).
Любопытная про Олие: Целитель [СИ] (Юмористическая фантастика)

Чего ж здесь суперовского?? Это я на предыдущий отзыв..

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).
Serg55 про Вязовский: Я спас СССР! Дилогия (Альтернативная история)

пока не ясно, кто же и как будет спасать...

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).
Serg55 про Вязовский: Властелин Огня (Фэнтези)

перечитал, думал произведение больше чем старое.

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).
RATIBOR про Александр: Счастье волков (Боевая фантастика)

С автором точно не ошиблись?

Рейтинг: +1 ( 1 за, 0 против).

Евангелие от Магдалины (fb2)

- Евангелие от Магдалины (и.с. Современная проза) 2.11 Мб, 491с. (скачать fb2) - Валерий Георгиевич Попов

Настройки текста:



Валерий Попов ЕВАНГЕЛИЕ ОТ МАГДАЛИНЫ (Загадочная история)

И, закрыв Его, ударяли Его по лицу и спрашивали: прореки, кто ударил Тебя?

Евангелие от Луки, 22, 64

Убийц по осени считают

Мы стоим с Митей на краю шумной бомбейской площади. Как часто бывает во сне, я не вижу его, а лишь чувствую, что он здесь. Перед нами — факир в грязном бурнусе, и под его вытянутыми вперед костлявыми руками — кобра в боевой стойке и худая облезлая обезьянка. Обезьянка смело лупит кобру прямо «по очкам». Та лишь лениво отклоняется от ударов, и взгляд ее страшных бусинок возвращается к нам.

Себя во сне я тоже не вижу и вдруг понимаю: я и есть эта обезьянка. И тут кобра прыгает, и я слышу Митин хрип.

Нет — для сна это слишком, на фиг нам такие сны! Я резко просыпаюсь, с колотящимся сердцем, и снова слышу Митин хрип — но гораздо тише, чем во сне. Где он? Я выбежала из квартиры. Он лежал возле лестницы — связанный так, что, опуская уставшие ноги, сам себя душил. Я растянула петлю.

Потом он сидел на кухне и осторожно глотал воду из чашки, прислушиваясь к себе: не порвал ли где глотку своими жуткими всхлипами?

— Что ж такое? — сипло проговорил он. — Честно шел по улице... схватили сзади за горло...

Месть моего прежнего мужа Гуни? Он может! Я была одной из главных опор его величия, живым экспонатом, подтверждающим его благородство, — теперь он успокоится не скоро.

Пока не отомстит... желательно чужими руками.

Поддерживая миф о своем благородстве, он не уставал повторять, что взял меня с самого дна и поднял до себя. Но думаю — этим я его и привлекла. Всегда была орально неустойчива. Тьфу, опечатка! «Дном», откуда он меня взял, были языковые курсы при «Интуристе». Действительно, там были в основном девчонки, нацелившиеся на древнейшую профессию. Как раз за окнами класса видна была могучая, как крепость, гостиница «Астория», где жили красивые (особенно они выделялись в те годы) и богатые иностранцы, и нам эту крепость предстояло взять. Но в молодости всегда влечет романтика, а судьбы складываются по-разному. Например, одна из тех девчонок, самая неприметная, теперь директор банка. Я тоже не особенно выделялась среди прочих — те же юбочки, губки, чулочки. Все отличия пока были невидимы и заключались лишь в моих планах, идущих гораздо дальше «Астории», — и в характере. Кстати, и все девчонки учились толково — им без языка что без рук. Гуня, что интересно, оказался самый тупой, и когда он величественно провалился, то, покидая наш вертеп, надменно пригласил меня «к себе в дом» (типичное их выражение) на чашку чая. Чая не помню. И ничего такого особенного в их доме, как бы хранящем традиции, я не заметила. Но я должна была, видимо, обомлеть от счастья, и я обомлевала, сколько могла. Я человек очень терпеливый и улыбаюсь очень долго, насколько хватает сил, и потом еще немножко — и только после этого, продолжая улыбаться, сообщаю, что все — конец.

Когда на моей памяти в первый раз собрались «у него в доме» гости (свадьбы не было), я сразу поняла по их взглядам, что он сообщил им, откуда он меня «спас».

В основном я находилась на кухне. Плача от чада духовки, я вытаскивала противень с печеной картошкой, разрезанной пополам и покрывшейся по срезу оранжевыми пузырями, потом раскладывала картошку по тарелкам — и уходила. К беседам я не допускалась — Гуня выпихивал меня взглядом. И так проходили для меня все встречи Гуниных друзей, интеллектуалов и интеллектуалок, обсыпанных перхотью и очень важных. Не все, кстати, будучи бедными, они очень бравировали бедностью и печеной картошкой — но большего они и не стоили. Сначала он прятал меня на кухне по причине моей глупости, а потом — по причине прямо противоположной: появившись пару раз, я с улыбкой посадила его проверенных интеллектуалок в лужу, так что лучше было ему поддерживать слух о моей невероятной глупости.

— Все! Кончилось ваше болтливое время! — злорадствовала я, слушая доносящиеся на кухню их абсолютно пустые речи.

Гуне я была нужна для того, чтобы унижать меня и самому на этом фоне казаться величественным. Иногда он приподнимал меня с пола, но невысоко — до той высоты, где моей голове было место. И текст: я тебя поднял, и ты должна быть благодарна мне... Но за что? Сцена эта, как правило, происходила на кухне, в чаду духовки, — после ухода гостей и мне находилось место. Но невысоко.


Однажды после такого «праздника духа», с дымом духовки и сигарет, я, улыбаясь, сказала Гуне: «Сам убирай все это» — и пошла из дома, а чтобы удаляться от него еще быстрей, вскочила в автобус. Видно, чуя мое состояние, ко мне привязались двое ханыг: — Смотри, как титьки торчат! Видно, хочет! Пойдем, рыжая, с нами! Не гляди, что у нас одежда поганая, зато под одеждой — о-го-го!

«А пойти, что ли?» — в отчаянии подумала я. После «интеллектуалов» (сейчас таких «салонов» больше нет) мне было ничего не страшно.

Увидев мои колебания, они стали прихватывать меня прямо в автобусе, абсолютно нагло. Я заметила краем глаза, что вслед за мной в автобус вошел какой-то парень, но он сразу ушел вперед: кому охота связываться? Двери с дребезжанием открылись возле Гостиного двора, ханыги стали тащить меня, почему-то за ноги, я вцепилась в никелированную трубу и отбивалась ногами молча. И вдруг налетел вихрь — я даже толком ничего не успела понять. Ханыги мелькнули своими опорками и вылетели на тротуар. Рядом со мной, дрожа от ярости, стоял стройный синеглазый блондин с тонкими побелевшими губами. Двери закрылись, автобус дернулся, и я качнулась к нему.

— Спасибо вам!

Он глядел куда-то в пространство.

— Боже! — пробормотал он. — На моих пальцах королевская кровь, а я прикасаюсь к этому дерьму!

«Откуда королевская-то?» — с некоторым удивлением подумала я. Однако загадочность эта завлекла бедную девушку.

На остановке у «Катькиного садика» он сошел, и я преданно побежала за ним. Передо мной был крутой шанс изменить мою жизнь, и я уже чувствовала, что — в сторону сладкого ужаса. Без сомнения, он был исчадием ада — но как любопытной девушке в аду-то не побывать, раз подвертывается такой случай?

— Спасибо вам! — лепетала я, семеня за ним, и наконец он повернулся.

— У меня несколько необычное имя — Март! — проговорил он, гордо усмехнувшись.

Мы встречались с ним почти год — я смиренно подавала картошку интеллектуалам и, дрожа мелкой дрожью, бежала «на курсы». В его полупустой квартирке была уникальная коллекция всяких штучек, начиная с плеток и удавок вплоть до некоторых чудес электроники, но на эту же тему. Тут я впервые остро и сильно почувствовала то, о чем раньше лишь пугливо грезила: смертельный ужас и самое острое наслаждение ходят вместе. Из туманных намеков Марта (он продолжал со мной общаться как с малознакомой, каждый раз все было как бы впервые) я усвоила, что он работает лишь «штучно», по заданию какого-то абсолютно законспирированного комитета, правящего миром. Правда, короли, к которым он наведывался, были в основном азиатские, дряхлые, их столицы заросли джунглями. Но разочарование мое пришло не от этого — а от того, что он был такой же узкий педант, как и Гуня, — только наоборот. В нем не было ни капли лихости, а тем более веселости, он двигался как заводной, а когда завод ему не подкручивали, он был почти мертв.

Неужели это и есть весь диапазон жизни — от Гуниной правильности до этого «робота зла», — и ничего больше нет на свете?

Помню, я была в отчаянии: неужто это и есть весь простор, в котором мне разрешено двигаться?

Даже хаты их были рядом: у Гуни — в коммунальных трущобах Мучного переулка, у начала Сенной толкучки, у Марта — высоко над этой же самой толкучкой, в угловом доме на углу Сенной площади и Московского проспекта.

И единственный глоток свободы между двумя пытками занудства — кишение людей, в основном грязных и рваных, на Сенной; но потолкаться среди них, посмотреть, понюхать, послушать — это было долгое время единственной вольностью и радостью в моей жизни. Надо было найти спасение где-то здесь, другого в то время не было — и я нашла. Не помню даже, от кого к кому я шла, — настолько долго я болталась в толпе, что даже забывала, куда двигалась. Март обожал «утренники», сеансы ужаса в самые невинные и свежие утренние часы, — от него ли я шла или к нему — но время было не позднее, самая жизнь. Хотя погода была мерзкая, тот промежуток между зимой и весной, грязный и слякотный и, главное, гораздо более продолжительный, чем сама зима и весна. Ноги чавкают в болоте из грязи и снега, небо лежит прямо на крышах темным одеялом. И тем не менее я чувствовала ликование: сейчас, сейчас что-то произойдет! Хотя что можно найти среди этих оборванцев, прижимающихся к тебе, чтобы вытащить кошелек? И тем не менее предчувствие счастья нарастало. Наверное, я уже увидела ангелов и все поняла, но заторможенное реальное сознание еще не врубилось, не усвоило того, от чего уже возликовала душа.

— Девушка! Купите рыбки! — услышала я наконец и лишь тогда обернулась. Вот ангелы — старичок и старушка, бедные, но чистенькие, улыбаются мне.

— Последний пакет остался, ровно полкило! — светло улыбаясь, произнесла старушка, одетая в какую-то детскую курточку. — Хорошая корюшка, хорошая! — Для убедительности она важно кивала маленькой головкой, одновременно утирая сухонькой ручонкой губы. Старичок, сияя, влюбленно смотрел на нее: надо же, какая у меня супруга проворная, умеет дела вести!

Правда, причины сияния его взгляда были очевидны и не совсем безгрешны, но и причина эта, помню, наполнила меня умилением: надо же, в таком возрасте и так любят друг друга, не могут глаз отвести и все прощают!

— А свежая? — Присев к ящику, служившему им прилавком, я подтянула целлофановый пакет к лицу; за мутным целлофаном, прижавшись серебристыми боками к стенке, светились рыбки. Прикрыв от наслаждения глаза, я глубоко вдохнула огуречный аромат свежей корюшки, этот первый весенний запах в нашем городе.

— Свежая, свежая! — обрадовался старичок. — Только что сын вернулся... ночью на лед ходил!

Ликование наполнило меня до кончиков пальцев — все приближалось, причем стремительно!

— Но сейчас ведь лед слабый, наверное? Не боитесь за сына?

Я услышала свой голос слегка со стороны... правильно идешь!

— Вот такой он у нас! — проговорила старушка. — Не спорь, мама, — и весь разговор! Всю ночь Богу молимся, когда он уходит!

— А можно мне увидеть его? — проговорила я, замирая. Иначе как с ангелами, путь этот мне не пройти.

— А что ж? Можно, — рассудительно кивая, сказала старушка.

— Вот это характер!,— имея, очевидно, в виду меня, но радостно глядя на свою супругу, воскликнул старичок.

— Тогда денег не надо, не надо! — Старуха замахала темной ладошкой. — Мы тебя угостим!

Счастливые таким удачным завершением торговли, они запихнули пакет в клеенчатую потертую сумочку, и мы пошли.

Оказалось, что и за домом Марта жизнь существует, о чем я, правда, и раньше робко догадывалась. Мы свернули с шумной Садовой, прошли через сквер Никольской церкви мимо молящихся и нищих, под сенью огромной голубой колокольни на тихий Крюков канал.

И тут меня нагнал новый шквал счастья, заставивший даже вспотеть, — наконец-то разум догнал душу и все объяснил, расставил по местам — но и припугнул до дрожи. Конечно, я уже бывала здесь, но в качестве Гуниной прислуги, и здесь пекла картошку... А прийти сейчас так, одной, с согласия старичков — то было уже полной и окончательной счастливой капитуляцией, тут не стоит уже лепетать: «А не одолжите ли спичек, у нас вдруг закончились» — тут уже полная «явка с повинной». Ну и пусть! Все правильно! Я даже обогнала старичков и с колотящимся, прыгающим сердцем подождала их у арки — не стоит и их роль принижать, показывать, что путь мне известен — сколько уже раз я пролетала его в мечтах, — и неужели мы идем по нему на самом деле?

Мы вошли через кривую трубу арки, через двор, обтянутый нежным мхом, словно ложа бархатом, в темную, сырую дыру лестницы, три ступеньки вниз, потом вверх. Такой узкой и крутой лестницы я не видела больше нигде. Дверь, ослепив светом, открылась не на площадке, а прямо посреди лестницы — в длинный и узкий коридор. Потом батя лихо и слегка даже воинственно распахнул дверь в комнату — и Митя, сидевший за столом под абажуром, вскочил так резко, словно испугался. Потом он сказал мне, что тайно ждал этого и боялся, — но, видимо, больше боялся — ежели пришла я, а не он!

— Вот — невесту сторговали тебе! — радостно сообщил батя.

Мы с Митей вдруг ухватили друг друга за одежду, словно боясь, что один из нас растает.


И вот — батя отбушевал за столом, а мамаша тихо отликовала — не зная, к счастью, некоторых тонкостей ситуации (в толпе гостей Мити они не запомнили меня, да я и была совсем другой — Гуниной прислугой) — ...а теперь...

Мы удалились наконец в Митину комнату, продолжая пребывать в некотором шоке. Трусость, к счастью, приходит ко мне уже после действия, и вот она меня охватила, но ничего уже не могла изменить — теперь уже пришла пора Митиной смелости.

— Э... э... — пробормотала я изумленно, — что это мы?

«Ку де фудр» — удар молнии, как называют французы такой род любви.

Сколько времени она тлела, накапливалась, брезжила. Да нисколько не брезжила, все было ясно с первой нашей встречи, но мы были не одни... и если бы я не пришла... все бы и осталось грезой?

Началось это так давно... сколько же мы мучились?

Мы — я, Гуня и Митя — сидим на валунах у тихой, удивительно спокойной в тот день Ладоги и ждем проводника, который должен провести нас в заповедную зону, которую, по слухам, активно осваивают инопланетяне, — птицы там совершенно не поют, а коровы, напротив, непрерывно мычат. Но путь туда очень непрост, требуется проводник.

Мы сидим на валунах, греясь на тихом солнышке... официально я с Гуней, а сердцем... сердце, молчи! И вот приходит, весь в веснушках и цыпках, пастушок Ваня, словно бы сбежавший с картины Нестерова, и смотрит на нас своим ясным и пустым взором. Митя накануне уговорил его — за две банки тушенки.

— Здрасте! — робко произносит пастушок, потирая одной босой ногой другую.

Гуня презрительно оглядывает пастушка, потом, устало вздыхая, смотрит на Митю. Господи — даже мелочи нельзя поручить? Неужели же нельзя было сделать это умней! Гуня, видимо, представлял себе обветренного, сурового, крепкого человека в комбинезоне, стетсоновской широкой шляпе и с трубкой во рту... а тут — какой-то сопливый недомерок ведет такую экспедицию. Гуня всегда капризно добивался, чтобы все соответствовало его представлениям, и иного не терпел.

Однако надо было вставать и следовать за пастушком. Глухая дорога все чаще перегораживалась упавшими соснами — с засохшими острыми сучьями во все стороны, они напоминали скорее машины для колесования — перебираться через них было трудно и опасно: пики впивались в самые нежные места. Гуня брезгливо морщился: «Неужели нельзя было это как-то убрать?»

К закату солнца мы вылезли из бурелома на сравнительно чистое место, заросшее, правда, лиловым иван-чаем. Никаких особых аномалий, в том числе и зловеще молчащих птиц, не наблюдается: птицы, не ведая о наших замыслах, бойко разноголосо чирикают. На лице Гуни — обида: снова недобросовестные, неумные люди загубили очередной его светлый замысел! Митя вздыхает — не он это затевал, но он-то как раз не может допустить, чтоб все заканчивалось злобой и унынием. Яркие головки иван-чая уходят куда-то вниз — Митя, несмотря на усталость, спускается туда. Узкая, быстрая, темно-коричневая речка.

— О! Речка! — восклицает Митя: должен ведь быть хоть какой-то результат, и он решает его изобразить!

Он как бы радостно раздевается, раскидывая одежду, и с размаху кидается в стремительную темную воду, неизвестно что таящую в своей глубине.

— Ф-фу! Отлично!

Он выныривает, снесенный течением, с расцарапанной грудью, но, слава богу, живой. Бодро выскакивает на берег, носится, согреваясь, и его моментально облепляют крупные, с металлическим отливом слепни, особенно густая полоса их уселась на царапине.

— Шикарно! — как ни в чем не бывало говорит Митя, одеваясь. Отличная прогулка, и вообще все хорошо! Вся моральная ответственность за нелепую эту экспедицию, придуманную Гуней, полностью перешла на Митю. Он должен наполнить счастьем весь этот абсурд. И он наполняет.

За это я его и люблю.

Но только теперь — внезапно, как во сне, оказавшись у него дома, я могу этого не скрывать... Наш первый поцелуй был не самым безмятежным: тут же раздался грохот в стену.

— Петрович! Отстегни пятерочку! А то в гости приду! — донесся к нам глухой голос.

Митя, вставая, пробормотал:

— Сосед... он, вообще, неплохой мужик!

Мы вышли в столовую. Полупустая бутылка сияла на столе.

Митины родители, умиленно улыбаясь, спали сидя, склонив друг к другу седенькие головки.


Мы с Митей долго шатались под дождем (или снегом?) среди патриархальных облупленных домиков петербургской Коломны, но холод и мразь окружающей жизни никак не охладили нас — наоборот, становилось все ясней, что мы не расстанемся. Когда мы снова оказались возле его дома, я, в последней надежде соблюсти приличия, ухватилась за фонарь.

— Подожди, — проговорила я жалобно. — Не так сразу!.. Может быть, существует какой-нибудь ночной музей?

— Есть! У меня дома! — неумолимо произнес Митя.

Некоторая борьба развернулась еще на лестнице.

— Мы греемся... или мы что?

— Мы что, — страстно промычал Митя.

К Марту я испуганно продолжала приходить и, когда он желал этого, позволяла ему провожать себя — но до Гуниного, прежнего дома — и, постояв с колотящимся сердцем на лестнице, летела сюда.

— Может, все же надо тебе... мужу позвонить? — однажды вздохнул Митя.

— Уже! — бодро ответила я. — Вещички-то мои тута — гляди!

— Как-то все больно динамично. — Митя озадаченно-счастливо чесал в затылке.

Однажды я выскочила из подворотни дома, нырнула в образовавшееся рядом такси — и захрипела: сзади мне накинули на горло жгут. Задыхаясь, я косилась в зеркальце: он?.. Он, родимый! Дыхание почти прервалось, но жгут никак не слабел. Обычно мы останавливаемся с ним на самой грани отключки, но я не знала, докуда он пойдет сейчас... Сердится за мою «измену»? Выгнувшись, как только могла, встав ногами на сиденье и светя коленями, как фарами (водитель меланхолично рулил), я достала сзади возбужденно распахнутый рот, забегала пальчиками по мокрому языку.

— Г-гут, Алена... г-гут! — шли мне в ухо горячие хрипы.

В столь неловкой позе я делала все, что могла (он обожал неловкие позы).

— Гут... Алена! — Март буквально задыхался, словно это я душила его. Потом пошли содрогания. Удавка ослабла.

Фонд «Осирис»

Работая с Гуней — а теперь уже, скорее, вместе с Митей в их Военгидромете, — я стала замечать, что веселые и даже нахальные (особенно в буфете) сотрудники начинают заикаться и бледнеть, когда речь вдруг касается их работы. Я работала в экспедиционном отделе, организовывала их поездки, доставала им железнодорожные и авиабилеты и чисто из вежливости иногда спрашивала: как съездили? Двое так и не вернулись из поездок на испытания, но не было и их фотографий с некрологами, как это бывало в случае чьей-то обычной смерти.

— Нет... это оружие массового уничтожения будет признано немарксистским! — Мите хватало духу еще шутить.

В бывшем монастыре на Ладоге, где «жил» тогда филиал Военгидромета, в часовне, где раньше покойные проводили свою последнюю ночь на земле, был небольшой архив. Там хранились, например, куски танковой брони, пройденные насквозь шаровой молнией, — ее пытались тут «ваять». Институт интересовали те уникальные явления природы, которыми можно воевать.

В уголке стенда лежала слегка оплавленная красноармейская звездочка и рядом с ней табличка, рассказывающая о «необъяснимом явлении природы»: «2 июля 1971 года лейтенант Зорин стоял на обрыве с солдатами и ждал начала надвигающейся грозы, чтобы продемонстрировать солдатам явление молнии и грома. В этот момент молния ударила в звездочку и убила его».

— «Молебен о дожде» по-коммунистически! — язвил Гуня.

— Ох, чую, ждет меня судьба лейтенанта Зорина! — дурашливо восклицал Митя, хотя боялся по-настоящему.


Мы сидим у окна часовни, и я уже с Митей, но его сейчас здесь нет. Больше всего Гуню бесило, что я ушла так недалеко — от одного младшего научного к другому. Такому же? Нет! Гуня был серьезный, принципиальный, ставил проблемы крупно и дерзко их решал. А Митя был шалопай, которого все любили — и начальство, и подчиненные. Гуня так и изобразил: от серьезного, принципиального борца — к приспособленцу, дамскому угоднику (мне, во всяком случае, угодил)... Однако судьба лейтенанта Зорина ждала именно Митю. В часовне сейчас адмирал Цыпин, рядом с ним его шикарная и ослепительная жена Мара (они еще вместе). Тут же и я, тоже принаряженная, — после испытаний намечен небольшой банкет, мы с Марой уже раскладываем по тарелкам дольки малосольного ладожского сига. Но взгляды наши устремлены в небо, где наш маленький серебристый самолетик таранит тучи и прячется во тьму (щекотать тучи зарядами полагается с теневой стороны). Цыпин, директор института и адмирал, довольно морщит свой абсолютно лысый череп, шевелит седыми пушистыми усами и бровями (наш славный «морж»!):

— Не-е! Молодцы! Говны так не летают! Я тоже так летал!

Тучи вдали над мысом продолжают гулко «катать шары». Мара кидает туда страстный, взволнованный взгляд. Я знаю, за кого она волнуется. Я уже наблюдала не раз, как она смотрит на Митю. Мара уже считала его своей собственностью, и тут появилась я.

Я заметила, что, когда мы провожали в полет Митю, Гуню, а также Митиного аспиранта Апопа, Мара вдруг залезла своей ручкой в перстнях под крышку стенда, взяла в кулачок «звездочку Зорина» и протянула Мите. Поймав мой яростный взгляд, она как бы виновато улыбнулась: мол, глупость, конечно, дурацкий институтский амулет... но женщины так слабы — во все верят!

И теперь Митя со звездочкой в руке там. И вдруг в черноте вспыхивает ветвистая молния, целое светящееся дерево — и самый толстый сук упирается в наш самолетик! Вырывается общий крик ужаса — правда, Цыпа успевает его облечь в более мужественную форму. Туча, как клякса, размазывается вниз — там, над измерительным полигоном, рушится дождь, приборы фиксируют: испытания принципиально новых зарядов йодистого серебра идут с блеском. На чистое солнечное место выскакивает наш сверкающий самолетик... Ура-а-а!

Потом появляются Митя, Гуня, Апоп — радостные, уже где-то нализавшиеся.

— Странно, — растерянно говорит Митя, — вдарило еще до того, как мы выстрелили!

Он с опаской возвращает «звездочку Зорина» обратно Маре, но та кокетливо отталкивает ее ладошкой — мол, возьми себе, «награда нашла героя».

— Спасибо, — вздыхает Митя и аккуратно кладет звездочку обратно на стенд.

Но уже ему было не отвязаться!

Однажды зимой, как всегда ерничая и балагуря, он уехал в Москву и, против своего обыкновения, не позвонил ни в первый, ни во второй день. Вечером второго дня непонятная организация сообщила, что меня ждет в кассе номер восемь билет на Москву.

На перроне в Москве меня встретили какие-то странные люди, не смотрящие в глаза.

— Что с ним? — спросила я.

— Случайное разбойное нападение, — пробормотал один, не поднимая глаз.

Машина наша вырулила за город, зашуршала по удивительно ровному и тихому шоссе — машины тут проносились крайне редко и, как я поняла, только правительственные.

Мы въехали в железные ворота с пятиконечными звездами, поехали по плавно изогнутой аллее среди удивительно ровных, аккуратных, ослепительно белых снежных отвалов по краям. Это после «случайного нападения» он попал сюда?

Мы вошли в палату. В центре стояла единственная койка. На ней лежал абсолютно белый Митя, облепленный контактами. Он был мертв. Потом глаза его открылись.

— Значит... обратный билет еще оплачивают? — пролепетал он.

— Зачем ты делаешь это? — спросила я его на обратном пути, в шикарном СВ. Мне удалось-таки вытрясти из уклончивых медиков суть работы. Престарелые члены Политбюро, растеряв с остатками здоровья и остатки материализма, вдруг очень стали интересоваться: что там? И щедро оплатили это исследование (щедро — кому?)... А «канатоходцем» оказался, конечно, Митя!

В институте и до этого было известно, что не из-за дождика лейтенант Зорин погиб — «командирован» туда... но никто не слышал, чтоб он вернулся.

— Зачем ты делаешь это? — спросила я Митю на обратном пути.

— Так я же... получаю зарплату, — гениально ответил Митя. Молодец! Правда, зарплата довольно скромная! «Продам материалистические убеждения. Дорого!» — уже сияя улыбкой в купейные зеркала, он завершил «пресс-конференцию» своей любимой, но дурацкой шуткой...

«Дорого»? Я этого не заметила.

Потом силы государства растаяли вместе с силами «кремлевских старцев», и они ушли друг за другом вереницей, проторенной тропкой, и финансирование зловещей этой программы умерло вместе с ними.

Год мы прожили с Митей хоть и бедно, но сравнительно спокойно. И вдруг финансирование возобновилось. Но уже вовсе не из Москвы.

— Международный фонд «Осирис», — однажды буркнул мне Митя после долгих моих расспросов.

Школу, слава богу, я успела закончить — но по этому случаю открыла учебник снова. «Сет, бог зла, принес на праздник в дом Осириса сундук. Все гости, захмелев, пытались в него ложиться, но впору он пришелся лишь Осирису (мерка была заранее снята). Сет заколотил ящик с Осирисом и бросил в Нил. Безутешная Исида нашла тело мужа и пыталась его оживить. Но тут появился Сет и разрубил тело Осириса на четырнадцать кусков и раскидал по всему Египту. Однако любящая Исида разыскала все его куски, кроме четырнадцатого, самого лакомого, который, оказывается, попал в Нил и был проглочен рыбой (ну и замашки у этой рыбки!). Однако Исида сделала недостающую часть из глины и даже сумела забеременеть и родить сына Гора». Для того мифы и существуют, чтобы брать пример с их героев. «Делать жизнь с кого»... Оказывается, я работаю Исидой уже давно!

Институт теперь ожил. Хотя слово «ожил» по отношению к Мите звучало издевательски.

Теперь я поняла, почему от так часто ходит на лед! Однажды, когда он ушел туда в воскресенье, институтский вертолет с медицинским оборудованием, обычно дежурящий над бухтой, в воздух не поднялся. Не все определяется лишь платой, особенно у нас: наши люди ширше и вольней. Митя перепрыгивал трещину и, не долетев, ударился своей мощной челюстью о край — и почти без сознания так держался и покрывался льдом. Его спасли совершенно случайно проходившие мимо пьяные рыбаки. Хотя «спасли» — это не совсем точно. Вытащив Митю из полыньи, они посадили его, обледеневшего, на автобусной остановке на пустом шоссе, а сами уехали... Действительно, не тащить же такого к себе домой! Посмотрев весь «исход» рыбаков со льда, я злобно решила, что Митя там и не был, и легла спать. И вдруг что-то ледяное и невидимое нырнуло под одеяло. Я выскочила из нашей избушки, в которой мы жили на Ладоге. И абсолютно безошибочно пришла на остановку!

Когда я навестила его в реанимации, он шепнул:

— Как вурдалак со стажем, скажу тебе: ничего хорошего!

Я уже догадывалась о том, кто именно «возобновил финансирование». Атеф! Аспирант Мити из далекой арабской страны. То был самый загадочный и наверняка самый богатый аспирант в мире. Когда он звонил нам домой своим глухим, лишенным всякого выражения голосом, по тону — да и по разговору — невозможно было понять: звонит ли он из своего роскошного дворца «Сердце пустыни», или с виллы на Сейшелах, или из обшарпанной научной общаги на Халтурина. Загадочная его неспособность сделать что-либо четкое с диссертацией о химии облаков настораживала даже простодушного Митю. Явно химичит! Но чего хочет?

По его бесстрастному пористому лицу, закрытому дымчатыми очками, ничего нельзя было понять.

Когда институт наш опустел почти на год, он подкармливал Митю разными грантами и конференциями, проводимыми обычно в принадлежащих Атефу «Шератонах» в разных концах света. В разных странах они были очень похожи — вся светская жизнь во внутреннем гостиничном саду, на островках и мостиках среди водных зарослей. Иногда только по типу бани — восточный хамам или финская сауна — можно было вспомнить, в какой стране ты находишься... хотя конференции посвящались именно окружающей среде. Атеф раскручивал гигантскую экологическую программу, собирая в своих «Шератонах» сливки научного общества — в основном горькие сливки: то были люди, лучше всех других представляющие, как прекратить всякую жизнь на земле, они же, естественно, могли ее и не прекращать — смотря какое угощение и какой комфорт. Атеф скромно объяснял, если очень упорно домогались, что деньги на все эти конференции дает его богатая, но патриархальная семья, предпочитающая по старинке вести прежнюю жизнь в шатрах. Но умные люди (а тут их бывало множество) с усмешкой объясняли, что это какая-то богатейшая нефтяная фирма, загадившая бензином всю планету, хоть как-то пытается отмыться, а Атеф лишь посредник, очень удобный, — ведь, действительно, их семьи и вообще их корни зачастую отыскать невозможно.

Однажды нас повезли на сафари в пустыню. Изнурительная роскошь, сопровождающая всю конференцию, шла по нарастающей, и на прощание нам готовили «фаршированного верблюда»: кур набивали рыбами, баранов — уже начиненными курами, и все это запихивалось в голого мертвого верблюда, который выглядел ужасающе неприлично и страшно эротично. Все сразу почувствовали это и смущенно стали переглядываться, перемигиваться, стараясь взбодриться, но скорее все же это было страшно, нежели весело. От духоты и перевозбуждения мне стало плоховато, и я вышла из шатра на воздух. Вокруг во все стороны расходились мертвые и абсолютно одинаковые барханы высотой чуть повыше человека. Поняв, что и снаружи воздух отсутствует, я стала карабкаться на четвереньках на ближний бархан — освещенный, как и все волны этого мертвого моря, яркой луной. Может быть, хоть на верхушке словлю какой-либо ветерок? Я вскарабкалась на вершину бархана, вдохнула и так и застыла, боясь выдохнуть. Внизу, под барханом, стоял Атеф в длинной белой галабее с головной накидкой и смотрел, не двигаясь, вверх. И вдруг луна, висящая в небе, стала головокружительно приближаться, увеличиваясь прямо на глазах... Потом я вырубилась и очнулась в шатре — толстые женщины натирали мне верхнюю губу солью. Кто доставил меня в шатер? Атеф при встрече со мной смотрел на меня теперь задумчиво и внимательно... Луна ли это была?

Однажды он скромно позвонил нам с Митей, и Митя даже не спрашивал, где сейчас Атеф, в Египте или на Сейшелах, настолько это было безразлично Атефу, а в конце концов — и нам тоже. Он бубнил про его диссертацию, которая опять в связи с «делами семьи» откладывается на неопределенный срок.

— Ну что же, — бормотал Митя, строя мне зверские рожи, — заходите как-нибудь... побеседуем! — Митя согнал глаза к переносице. — Ах, сегодня... так вы здесь? Заходите... Алена что-нибудь приготовит!

В то время от любви к Мите я готова была запечься в духовке сама!

Для встречи с загадочным миллионером был созван весь наш, вернее, Гунин интеллектуальный бомонд — худосочные интеллектуалы и покрытые легкой перхотью интеллектуалки. Я их недолюбливала, увы, со времен сборищ у Гуни, когда тот держал меня в черном теле и не допускал к столу, разве что только с подносом. С Митей, конечно, все было по-другому — теперь я сидела в центре компании, внимая то одному, то другому напыщенному монологу об эзотерике, мистике или христианской математике, время от времени страстно кивая, почти что с восторгом — блядь, но с элементами мистики. Печь картошку, однако, по-прежнему приходилось мне — интеллектуалки по-прежнему до такого не опускались. Единственной переменой в наших отношениях было то, что они перестали называть меня «девушкой», — видимо, я должна была их всячески благодарить хотя бы за это. Мой статус — в том числе и финансовые дела — за это время переменился, и я могла бы подать к столу и кое-что получше, но упорно пекла картошку, ведь главное для них всех — это духовная пища! Не правда ли? Картошка была подана, и я с выражением тупого восторга уселась слушать. Разговор сбивчиво, повторяясь, колотился обо все то, обо что он колотился в последнее время в таких салонах, — о древних мистериях и секретных обществах, о Лемурии и Атлантиде, об астрологии и каббале, картах Таро и дереве Сефирот — в общем, обо все то, что бурно заполняло место, оставленное исчезающей наукой. Все бывшие бездельники НИИ и КБ стали практикующими магами и волшебниками, успешно и небескорыстно творя чудеса, которые невозможно было увидеть, а тем более — проверить.

Мы с Митей зверски переглядывались, но бултыхание это и не собиралось заканчиваться, хотя была уже глубокая ночь.

Наконец Митя, надеясь, может быть, даже на ссору, повернулся к Атефу, скромно сидящему среди прочих в темной комнате (лампу мы не включали), и спросил его прямо в лоб: что же это такое — «Осирис», откуда он взялся и чем занимается?

— Осирис? — проговорил Атеф изумленно. — Вы не знаете, что такое Осирис?

Он медленно поднял руку, и вдруг в углу нашей комнаты появился неясный столб света — словно прохудился наш потолок и к нам проник лунный луч.

Столб этот начал вращаться то в одну, то в другую сторону... И вот в углу возникла высокая светящаяся фигура, руки ее внахлест сложены на груди. Глаза были живые, но видящие сейчас что-то такое, чего мы не видим.

Все потрясенно молчали.

У Осириса было лицо Мити.

Громко скрипнула половица, и все испуганно (оказывается, можно было испугаться еще) обернулись.

В двери темным силуэтом стояла Мара. Наша соседка. Пиковая Дама.

Пиковая Дама

— А вот кому Нефертити! — сипел простуженный Митя.

После разоблачения гнусной деятельности нашего института в Нью-Йорке аж на сессии ООН жизнь наша резко пошла на убыль. И до этого наша жизнь с Митей в «коммунальном раю», с буйными соседями, да и с Митиными благостными, но сильно пьющими родителями, была не сладкой... но теперь, когда исчезли зарплаты и премии!

Мите, как человеку «беспробудно талантливому», предлагали время от времени работу в разного рода секретных точках, намекая, что разоружиться-то мы, конечно, разоружились, однако... дело умному человеку найдется.

— Нет! — говорил честный Митя. — Я на статуе Свободы поклялся!

Между тем и даже в нашем институте можно было неплохо жить, что и делал мой бывший муж Гуня — кстати, тоже отчаянный борец за все новое и светлое. Из закрытых дел нашего института он настругал массу делишек, только теперь все это из разработок строгой секретности перешло в разряд эзотерических, мистических и прочих старинных тайн и широко распродавалось в этой упаковке. Гуня появлялся теперь в институте то в короне египетского фараона, то в лохмотьях шамана. Митя вполне мог бы участвовать в этом «празднике духа» где-то на уровне жреца (с его-то знаниями!), но он решительно отказывался. После долгих моих уговоров согласился участвовать лишь на самом нижайшем уровне — продавал на Сенной площади голографическое изображение «Нефертить», которых на институтском оборудовании штамповал Гуня. «Нефертить» брали: всего за пятерку — погрузиться в янтарные глубины истории и искусства!

— Да! Не бодряк. — Я подошла к Мите, поцеловала его. Губы его были сухие и горячие.

Дома я намешала отвратительную смесь, измельченный чеснок с медом, и заставила его глотать, запивая горячим чаем.

— Хорош-шо! — довольный, булькал Митя.

Нарвав тряпок из ветхой простыни, я утирала ему сопли:

— Поганенький ты мой!

Раздался громкий стук в дверь. Я открыла. Отпихнув меня пузом, в комнату вошел наш участковый Ткачук. За дверью маячила в засаленном своем халате Сима, подруга соседа, «хорошего человека» Толяна.

— Говорят — вы музейные ценности распродаете? — прохрипел Ткачук. — Покажьте!

Очевидно, он имел в виду «Нефертить», вызывающих ревность безумной Симы.

Я захлопнула дверь перед носом соседей: с властями разберемся без них.

— А этот чего лежит? Помирает? — Ткачук так шутил.

Через час, откушав всех настоечек — и лимонной, и полынной, и померанцевой, и на березовых почках, получив в благодарность за визит одну, благосклонно им принятую «музейную ценность», Ткачук убыл.

Потом мы лежали в темноте, вздыхая. Митя очень переживал за свою научную деятельность: неужто все, что он успел сделать, бесследно пропадет?

— Беда не в том, — сипел он, — что тебя спросят и ты не сможешь ответить, а в том, что тебя и не спросят!

— Спросят! Обязательно спросят! — утешала его я.

За стенкой послышался грохот: то честнейший Толик в очередной раз убивал свою подругу Симу — в этот раз, видимо, за то, что она на нас настучала. Надо заметить вскользь, что принципиального Толика, не расстающегося с ножом, мы боялись гораздо больше, чем его верную подругу. Когда грохот слегка утих, я приблизила губы к Митиному уху и прошептала:

— Клянусь: через полгода мы будем жить тут с тобой одни!

Так все и вышло, хотя случилось все гораздо страшней, чем я планировала.

Вскоре Ткачук упаковал Толю, скрутив его в момент очередной расправы над его боевой подругой.

Родители Мити, застеснявшись, уехали в Новгород — «к сестры», как они это произносили.

Подруга Толяна Сима стала подолгу пропадать... и совсем исчезла.

Оставалась Пиковая Дама.


Наш длинный коммунальный коридор, обшарпанный и скособоченный, упирался в конце в высокую белую резную дверь. За ней начинались барские покои, а те, где жили мы, прежде были комнатами слуг.

Ясно! Мы люди «черного хода». Деление это четко соблюдалось и в советское время. Когда Военгидромет, еще всемогущий, давал площадь своим работникам, то барские покои получил директор, адмирал Цыпин с супругой, а холуйские комнаты дали научному сотруднику Дмитрию Варихову с родителями, а также слесарю Толику, чтобы приглядывал за гнилой интеллигенцией.

Теперь все несколько изменилось. Толик приглядывал за интеллигенцией из тюрьмы, а в барских покоях осталась лишь несчастная старуха Мара, бывшая жена адмирала, от которой он ушел жить к Сиротке, резко вдруг ворвавшейся из какой-то горячей точки в размеренную жизнь нашего института и с ходу закинувшей свои тоненькие ножки на плечи нашего старого «моржа».

Кругом лишь «обломки империи», и, видимо, чтобы строить новую жизнь, надо сначала их убрать?

Хотя, честно сказать, я поражаюсь выбору адмирала. Мара была ослепительной, знаменитой красавицей, и вокруг нее — а не вокруг Цыпы — кучковался советский бомонд — самые крутые партийцы, под этим кровом цинично-очаровательные артисты кино, знаменитые спортсмены и просто неизвестные, но холеные личности — видимо, послы или разведчики. И Мара ими командовала, не только салонной их жизнью, но и делами. Я пару раз была к ней приглашена — и успела почувствовать это. А теперь адмирал (или время?) разрушили эту жизнь, казавшуюся столь мощной, устойчивой и великолепной. Ради какой-то хорошенькой дурочки... Хотя, может быть, насчет дурочки я не права.

Я довольно тесно общалась с Марой, особенно после ухода Цыпы. Мы частенько выпивали с Марой у инкрустированной ширмы, сидя низко, почти у мохнатого ковра на ее «гробике» — так она называла настоящий египетский саркофаг из тяжелого дерева, с остатками раскраски, крыльями каких-то птиц, проступающими скрещенными руками фараона... Там, где когда-то было его лицо, верхний слой был вырезан, как неохотно рассказывала об этом Мара, одним из их всемогущих друзей, унесших портрет с собой. Впрочем, всемогущие ее друзья, разгулявшись, устраивали и не такое: однажды разгромили, хохоча, все витрины на улице, а примчавшаяся милиция их же почтительно развозила по домам. Да, бурлила тут прежняя жизнь... а теперь мы сумерничали с Марой на ее «гробике», в который она завещала ее положить, а пока что прятала грязное белье. Египетской своей коллекцией — статуэтками, посудой из древних захоронений — Мара гордилась особенно и любила... служба с красавцем мужем в Египте, молодость, азарт, успех!

И вот все, что осталось... пыльный музей. До многих бесценных вещиц, не поднимаясь с «гробика», можно было дотянуться рукой: ширмочка, вырезанная из слоновой кости, охота на львов, Иран, XII век; лампа на столике у кровати, с финифтью и позолотой — XVIII век, Франция. Какая жизнь заканчивалась тут, у меня на руках! Бокал граненого хрусталя с серебряными накладками из захоронения какого-то фараона, сделанный в XI веке до Р. X.

Мара за свою жизнь успела побывать и роскошной кафешантанной дивой в Варшаве, где ее завербовал после войны красавец разведчик, и, как я понимаю, разведчицей от Лондона до Аргентины, и хозяйкой салона, где решалось все. Теперь она лишь хотела в этот ящик — и то не удалось!

Теперь она была лишь мишенью для бандитов, интересующихся искусством, а также благоустроенными квартирами в центре.

Из бокала с серебряными накладками она пила теперь водку, а фарфоровой ложечкой в виде лежащей на животе обнаженной рабыни из захоронения XII века до Р. X., Египет, выскребала остатки сгущенного кофе из банки.

На пальце у нее при этом тускло сверкал перстень с камеей — Иосиф и братья, сардоникс, Флоренция, XV век.

Захмелев, Мара сначала лишь поносила Цыпу: «Да что толку от него было в последнее время! Только подштанники менял!» Потом начинала поносить все, особенно она почему-то ненавидела демократию... Впрочем, Мару можно было понять — именно новая свобода, позволяющая адмиралам, членам партии и директорам уходить от своих заслуженных жен, причем безнаказанно, и погубила ее жизнь. Тут я ей сочувствовала.

Но когда она начинала восхвалять революцию как единственное счастье на земле, тут я взвивалась змеей:

— Что ж в этом хорошего? Ну, положим, вы с Цыпой, — тут я объединяла их, — благодаря «завоеваниям революции» награбили себе второй Эрмитаж, но как тебе покажется новая революция, которая все у тебя отнимет, а тебя убьет?

— Это сейчас, что ли? — хрипела Мара. — Да это не революция, а говно!

— А что — бывают другие?

— Бывают — представь себе! — В ее огромных глазищах зажигался как бы святой огонь.

Тогда я спрашивала ее, какое отношение роскошь, в которой она жила, да и продолжает жить, распродавая понемножку мелкие безделушки, имеет отношение к революции?

— Какое? — Глаза ее зажигались яростью. — Да это все... дерьмо! — Она отпихивала лампу работы Палисси с ящерицей, ползущей вверх, к свету и теплу (Палисси заливал своей знаменитой темно-синей глазурью живых ящериц, а также других зверьков, и это в нем Маре явно нравилось). Но сейчас она ненавидела все. — Только революционное искусство имеет цену, остальное все... крем, от которого охота блевать!

«Особенно после водки с портвейном», — подумала я. Как раз в вопросах выпивки Мара, тем более в последнее время, придерживалась революционных, пролетарских традиций!

— А разве есть оно... революционное искусство? — съязвила я.

Меня тоже подмывало на драку. Обычно наши посиделки с Марой заканчивались диким ором, если не дракой... но до убийства, слава богу, не доходило... до убийства дошло потом.

— Что? Революционное искусство? — Мара вскинулась. — Ты не знаешь революционного искусства? Пошли!

Слегка пошатываясь и хватаясь по пути за бесценные бронзовые статуэтки, она перешла в гостиную — огромную комнату за высокой аркой, с большим дубовым столом посередине и старинной медной люстрой с цепями, позволяющими поднимать ее и опускать.

— Вот! — Она раздвинула зеленые тропические заросли у высокой стены. — Это, по-твоему, не искусство?

Когда-то я училась в детской художественной школе... Да, есть такие художники... «которые потрясли мир», — остроугольные линии Малевича, Татлина, яркие, грубые рисунки Лебедева — «Панель революции», и дальше такие же жопастые бабы и губастые матросы — наброски и эскизы Пахомова, Дейнеки, над ними кубистские тарелки, расписанные Анненковым.

«Тоже мне... революционерка! Коллонтай! — думала я, глядя на Мару, восхищенно взирающую на эти шедевры. — Но стоят эти штуки, наверное, здорово... мода на революцию регулярно вспыхивает то здесь, то там».

Далее. Однажды, когда мы сидели с Марой и выпивали, вдруг появился участковый Ткачук и сообщил «горячую новость». Осушив старинный «монастырский» стакан водки, он благодушно решил выдать ведомственную тайну: оказывается, в лагере «замочили» нашего соседа Толика, причем замочили как-то странно: он был на хорошем счету и у блатных, и у начальства, и вдруг — его находят в промзоне с удавкой на шее.

— Словно какой заказ с воли. Не твой ли? За квартирку борешься?! — Ткачук вдруг впился в меня пронзительно-пьяным взглядом.

— Ну, прям уж... Вы мне льстите! — сказала я.

Информация эта меня встревожила. В наши дни, дни гигантских боев за недвижимость, событие это могло быть и не случайным.

Хотя, может быть, это сам Ткачук спьяну решил похвастаться своим подвигом: в наши дни участковые все чаще становятся квартирными «риелторами».

Вскоре после этого Митя переходил дорогу и чуть не погиб. Он быстро прошел перед носом трамвая, и вдруг на него буквально кинулся синий джип, который, как сказал Митя, словно бы затаился за трамваем — и прыгнул. Митя успел отшатнуться назад. К счастью, вагоновожатый вроде был ни при чем: резко навалился на тормоз и лишь боднул Митю слегка. Из удаляющегося синего форда через заднее стекло спокойно глядел какой-то стриженый... «Великое расселение» нашей квартиры в разгаре?

На другой день после этого я заехала в офис к моему старому другу Михалычу — бандиту, наложившему лапу на торговлю квартирами:

— Проверь!

— Адрес?

Я сказала.

Он застучал своими пальцами-бревнами по клавишам «пентиума» — выплыли зелененькие буковки на экране: «Крюков канал».

— Метраж? — спросил Михалыч.

— А это тебе зачем?

Михалыч пожал могучим плечом:

— Ну, как хочешь, гляди... В общем, эта хата у нас в разработке!

Что значит — «в разработке»? С каких пор?

Думаю, что с тех, как отсюда съехал, бросив Мару, адмирал Цыпин, — его боялись. А теперь тут осталась людская «мелочовка» — спивающаяся Мара, нищий, беспомощный Митя. Их убрать — без проблем!.. Ну а что скажете насчет меня?

Сразу я пришла к Гуне, ныне вполне благополучному, и сказала, что надо поговорить о личном. Гуня глядел на меня надменно, уверенный, что я пришла с повинной, проситься к нему назад. Челюсть у него отпала, когда я попросила развод.

Потом мы с Митей записались, обвенчались в Никольской церкви, и я прописалась в его квартирке. И сразу же позвонил Михалыч, видимо, моя фамилия всплыла у него на экране в «разработке» этой квартиры.

— Тебе что — жить надоело?

— Наоборот, только начинаю! — дерзко ответила я.

— Не круто ли начинаешь?

— Но мы же, кажется, друзья? — пропела я.

— Таких друзей — за ... и в музей! — ответил Михалыч любимой присказкой и повесил трубку.

Теперь надо переходить улицу крайне осторожно.

Следующий удар был получен с неожиданной стороны. Мите позвонили из Большого дома — наш старый друг чекист Едушкин, курирующий наш институт, и попросил Митю зайти, «кое в чем разобраться». Сердечко мое радостно прыгнуло: неужто узнали о «наезде», решили защитить?

Вернулся Митя расстроенный:

— Вообще, озверели! Требуют, чтобы я сблизился с Марой и вытряс у нее все тайны! Она как бы Пиковая Дама, а я — инженер Германн, по ее душу! Намекали, что она знает «три карты», что должно стать достоянием государства. Обещали вознаграждение! — Митя усмехнулся.

Ну, ясно: раньше адмирал Цыпин «работал с ней», а теперь она осталась бесхозной.

— Ну что ж... она женщина еще в соку! — усмехнулась я.

Митя отозвался жалобным стоном.

Была ли Мара Пиковой Дамой? Не знаю. Знаю, что она потрясающе гадала на кофейной гуще — переворачивала чашечку и по потекам на стенках все видела. Будучи наполовину цыганкой, часто раскидывала карты Таро, придуманные, говорят, еще в Египте. Однажды, раскинув их, подняла бровь:

— Через год у вас, демократов, возьмут кровь на анализ!

Это было сказано за год до путча 19 августа 1991 года.

Не за такими ли тайнами приходили к ней дипломаты и генералы?

Но меня эти сложности, как говорится, не доставали. Обычно я лишь скромно выпивала с Марой из маленьких рюмочек и мирно советовала ей, пока не поздно, уехать в Париж «к сестры».

— Не дождешься! — усмехалась Мара.

Зато она «дождалась»!

Когда я рассказала ей про наезд на Митю, Мара лишь усмехнулась:

— Не бзди! С меня начнут!

И оказалась права.

Ее отчаянная, уже слегка засохшая красота и бесстрашие — вот что запомнилось.


Тот страшный день начался... с вечера накануне. Мы с Митей собирались к Маре на ее день рождения. Так не хотелось туда идти, но что делать? Вдруг раздался звонок в дверь. Проклятье! Одно дело — испытывать муки самому, но вдвойне тяжело, когда на них кто-то смотрит!

— Кого черт принес?

Митя пошел открывать и вернулся, усмехаясь.

— Кто?

— Там какой-то... тибетствующий монах! — в отчаянии проговорил Митя, хотя, конечно, узнал этого «тибетствующего монаха».

Медленно вошел Гуня. Выглядел он теперь, конечно, гораздо значительней, или, как выражаются, репрезентативней Мити: сияющий лысый череп, отражающий лампочки, пронзительный взгляд черных глаз, тяжелый подбородок. Сегодня он был завернут в серо-бурую тогу.

Удивительно, как это время, столь неблагоприятное для настоящей науки, оказалось столь плодотворным для Гуни! Его астральный салон в мрачном здании Военгидромета процветал. К появлению Гуни перед дверьми салона скапливалась огромная очередь, с первого до третьего этажа, и, как только он появлялся и «отверзал врата», толпа устремлялась внутрь, надеясь немедленно приобщиться к тайнам магов и обрести спасение! От чего-то их Гуня лечил, видимо от слабоумия. Однажды, заглянув туда, я услышала его надменную фразу:

— ...Только, разумеется, ни в коем случае не обращайтесь к врачам! Люди, которые учились на трупах, не имеют права прикасаться к Духовному Существу!

Помню, я захлопнула дверь в ярости:

— Если тебя прихватит, небось в поликлинику побежишь! А людей морочишь!

Тем не менее салон приносил ему изрядный доход — все жаждали чудес, не желая больше думать и работать. Ну что за жизнь такая, о господи? Есть ли справедливость?!

Но чего-то все же Гуне не хватало для полного счастья — он то и дело приходил к Мите и вещал. Митя сидел всклокоченный, завернувшись в рваный халат, а перед ним разглагольствовал гладкий, благостный Гуня. Картина эта напоминала, как подметил Митя, известное полотно Репина «Отказ осужденного от исповеди».

Уже почти забылось то время, когда они бились из-за меня на лестнице на шпагах. Теперь Гуня приходил подчеркнуто к Мите, беседуя с ним почти что как с равным: то о египетских мистериях, то о скором конце света, к которому надо начинать готовиться уже сейчас. Митя страдал, извивался буквально ужом, выслушивая очередные Гунины «видения» — например, о необходимости бросить все и поскорей транспортироваться в кремниево-астральное невидимое тело.

Митя, «бывший ученый», как он сам себя называл, не мог выслушивать весь этот бред спокойно, но и выгнать гостя не мог. Он вообще никого не мог выгнать, переживая за всех.

— Продам материалистические убеждения. Дорого, — мучительно отшучивался Митя.

Но Гуня давил, предлагая дематериализоваться немедленно!

На этот раз он явился с другой программой: Жезл Силы!

И я должна была выслушивать эту чушь, кидая восхищенный свой взгляд то на одного, то на другого, оценивая их эзотерические, мистические знания!

Гуня вдруг поднял ладони и стал двигать ими то влево, то вправо, подобно локаторам на летном поле.

— Я чувствую, где-то рядом, — он зашевелил загребущими пальчиками, — находится один из мощнейших Жезлов Силы, способный управлять миром!

При этом он тянул ручки явно в сторону апартаментов Мары!

Все это можно было бы слушать, если бы мы не торопились в гости.

— Ну и что? — вспылил Митя. — И на хрена тебе этот Жезл? Дай тебе силу, ты всех... загонишь куда-нибудь в пустыню — и будешь горд!

Гуня не реагировал на столь гнусные выпады: уж он-то знает, куда вести!

Тут у нас под форточкой завелся какой-то дряхлый «хорьх», и в форточку пошла струя выхлопного газа. Митя мог терпеть это долго — «надо же человеку разогреть машину», — но если терпение его иссякало, стоило ему только встать — автомобиль, испуганно хрюкнув, выезжал со двора. Митя стеснялся этого своего таланта, как и многих других, и эту тему мы никогда не обсуждали. Изгнав со двора очередную «вонючку», Митя стыдливо отводил глаза: мол, так, ничего особенного — встал, хотел обматерить его через форточку, но тот сам почувствовал вину и заткнулся. Материалистическая трактовка. Зачем без крайней на то нужды прибегать к мистике?

Наконец Митя поднялся — и мотор утарахтел. Гуня, естественно, не обратил на это внимания: он слушал лишь Себя!

— Но Жезл Силы... будет работать лишь на того... кто убьет его старого обладателя! — прохрипел он.

Ничего себе программка.

— Надеюсь, это не у нас намечено? — поинтересовался Митя.

Но Гуня продолжал лишь самоуглубленно вещать:

— ...иначе в новых руках Жезл будет лишь куском железа!

— Железа? — корыстно поинтересовался Митя. — А может, золота?

— Я вижу этот предмет! — вдруг совсем утробным голосом заговорил Гуня, глаза его потускнели и перестали что-либо выражать. — Он... небольшой... пятиконечной формы... бронза... сверху — красная яшма... лучи, расходящиеся из центра, — гелиотроп, свернувшийся двадцать столетий назад... из капель Христовой крови!

Та-ак... Мы с Митей невольно переглянулись: знакомая вещь!.. Снова появляется?

— Так кто... убивать-то будет? — поинтересовался, нерешительно покашляв, Митя.

Но Гуня не отвечал. Вот сейчас он ухватит Жезл Силы — и начнет «ковать добро»!

Мы молчали. Снова брякнул звонок. Митя пошел открывать — и вернулся гораздо более ошарашенный, чем в первый раз. На мой немой вопрос Митя лишь в отчаянии махнул рукой: мол, увидишь, недолго осталось ждать!

Появился Апоп, наш кавказский друг и (теперь уже, наверное, бывший?) аспирант Мити.

— Ты что... покрасился, что ли? — не удержалась я. Кончики его волос, усов и бороды из черных сделались рыжими, местами палевыми.

— Сгорел! Подожгли мой магазин! — вращая очами, произнес Апоп.

В этом не было ничего удивительного — родная его республика вела сейчас войну и находилась в довольно напряженных отношениях с Россией. Несмотря на это, Апоп притулился здесь, как бы мирно занимаясь торговлей... полагаю, что у себя на родине он считается гениальным разведчиком. Раскусили, однако!

Теперь Апоп довольно успешно пытался разжечь в нас чувство вины: те установки «Град», к которым имел отношение Митя (а Апоп, кстати, защищал по ним диссертацию!), палили теперь не по облакам, проливая дождь для колхозов, — а по самим колхозникам!

И вот настал, видимо, час расплаты?!

— Чем мы можем помочь? — смущенно произнес Митя, глядя на Апопа... видимо, это и есть тот персонаж, который, убив, захватит Жезл Силы?

Мы молчали. Что-то грохнуло в стену — зашуршал, осыпаясь, сухой клей под обоями. Это Мара жахнула, очевидно, бронзовой китайской собакой-драконом, стоящим на столике у нашей стены... напоминая, что ждет нас.

Ну что же — пора!


Мы, уже без стука, вошли.

Ситуация там была ужасной. В старинных резных креслах сидели грязные, заросшие бомжи неразличимого пола и возраста и пили из драгоценных бокалов с гербами какую-то дрянь. Такие «хождения в народ» сделались в последнее время для Мары насущной потребностью: я частенько встречала ее у метро в подобной компании в абсолютно расхристанном виде! Все развивается быстро — теперь, значит, приволокла свою погибель сюда: да они задушат ее за один такой бокал, а потом на эти деньги будут пить месяц. И не выгнать их: хозяйка вела с одним из них страстный спор.

На нас она не обратила никакого внимания, считая, видимо, нас плодом белой горячки. Один из бомжей, с грязной спутанной шевелюрой, лежал харей в блюде... но ухо его вдруг показалось мне знакомым. Мне вдруг даже померещилось, что это... Атеф? Шейх-миллиардер — бомж? Видимо, у меня тоже галлюцинации.

Видения неожиданно стали плодиться: вдруг заскрипела парадная дверь, и явилась... Сиротка с группой каких-то плечистых мужиков. На это видение Мара среагировала четко: привстала в кресле, и ее черные очи засияли ненавистью. Сиротка с амбалами за спиной как ни в чем не бывало расхаживала по квартире. Ключи, видимо, дал ей Цыпин, бывший хозяин квартиры и муж Мары, а теперь — ее.

— Вот в таком духе все комнаты, — тоненьким голоском вещала Сиротка, показывая обделанную мореным шпоном арку, ведущую в спальню.

— Ах ты, с-сука! — Мара кинулась на нее с огромным узбекским ножом, украшенным цитатами из Корана.

Я еле успела перехватить руку и завалить Мару в кресло.

— Успокойте свою подругу... если не хотите, чтобы мы ее забрали! — Усатенький крепыш с яркими губками показал мне бордовое удостоверение с мечом и щитом.

Так... ясно. Давно я подозревала Сиротку — теперь, значит, удостоверилась!

Я подошла к ней вплотную:

— Ты что? О...ла — сюда пришла?

— А что такое? — пропищала она. — Показала ребятам из хозуправления отделку — хочу такую сделать везде!

— Где?!

Кинув несколько изучающих взглядов, гости вместе с Сироткой спокойно удалились. Мара рычала. Да, большего плевка в душу, чем появление Сиротки на Марин день рождения, не придумаешь. Потом вдруг Мара подняла свою прекрасную полуобнажившуюся руку (она выскользнула из широкого рукава халата) и выдвинула ящик орехового комода, стоящего рядом с креслом. Там что-то брякало и гулко каталось. Не удержавшись, я вытянула шею и заглянула туда. Ого! Вот это наборчик! В гулком ящике грохотали несколько шприцев в стеклянном «боксе», штук десять каких-то ампул с узкими горлышками и еще — я заметила с удивлением — та самая оплавленная звездочка лейтенанта Зорина. Вот это да! В едином порыве приватизировали даже и это, «антенну для связи с Богом»? Молодцы! Не зря Цыпин, много раз подряд открывая мне душу в своем служебном кабинете, все время подчеркивал, что, уходя, «оставил Маре буквально все»! Намекал на это?

Я быстро отдернула взгляд... Ну ее!

Когда я снова повернулась к Маре, она спокойно курила, зажав мундштук в зубах. В левой руке у нее была ампула, в правой — стеклянная коробка со шприцами.

— Ну, мальчики, — проговорила она, обводя всех взглядом, от которого у каждого мужика, я думаю, должен зашевелиться змей-искуситель. — Кто сделает мне укольчик? Очень хочу! — Она повернулась к Мите и, дерзко улыбнувшись, добавила: — Диабет замучил!

Что она еще и колется, об этом я не знала — считала, что ей и так хватает пороков. Надо же! Она не сводила своих горящих очей с Мити. Уши Митины запылали. Этот может пойти ей навстречу, как всем он идет... Потом не расхлебаешь!

К счастью, нас выручил Апоп (от каждого может быть польза!) — он вдруг резко поднялся:

— Она так нас принимает, да? Она так нас уважает, да?

Он кинулся из комнаты. Как бы из солидарности с нашим другом, мы тоже откланялись. Уходя, я обернулась. Мара вольно раскинулась в кресле, в зубах у нее зажат драгоценнейший резной мундштук из слоновой кости с воткнутой в него копеечной вонючей «беломориной».

От дыма Мара щурит один глаз и нагло, как всегда, улыбается каким-то неведомым мыслям. Вспоминает свою бурную жизнь? Наверно.

Один из бомжей, молодой и кудрявый, за все время так и не снявший пальто с прилипшим к спине окурком, сидит за старинной фисгармонией и играет Баха.

Дурдом. Мы закрыли дверь. Иногда дверь закрывается, как крышка гроба: больше мы этого не видели.

Мы вернулись в свои комнаты. Апоп демонстративно спал — естественно, на нашем супружеском ложе. Как еще он мог выразить свой протест против несправедливости и притеснения?

После Мары все здесь у нас выглядело нищенским. Мы — люди черного хода, что же делать? С парадного входят адмиралы, дипломаты. Ничего, настанет время — и мы войдем с парадного.

Неожиданно оказался зверски пьяным Гуня — пришлось оставить его на скрипучей раскладушке.

Мы с Митей легли на раздвижном кресле. Апоп дергался и крутился на кровати так, словно плясал лезгинку. Сколько силы в нем, не туда, наверно, направленной и потому гибнущей. Порой вдруг «лезгинка» обрывалась, дыхание менялось и во тьме — еще чернее ее — появлялся черный глаз.

Если захрипит сейчас, как когда-то в купе: «Сними, сними... Пусть тело дышит!» — без всякого уже разговора пойду прямым ходом в ванную и повешусь.

Хотя Апоп и молчал, лишь учащенно дышал во тьме, я не выдержала, встала и пошла — пока что на кухню. Митя пришел за мной. Мы молча курили, глядя во двор. Вьюга помыла окна. Висела огромная луна.

— Ничего... — вздохнул Митя. — Все в общем-то двигаются к добру!

— Да, но с разной скоростью, — заметила я.

— И главное — в разные стороны! — с отчаянием сказал Митя.

В комнатах Мары продолжался гвалт... «А Германна все нет»! Мы нежно поцеловались, вернулись в комнату и под храп и бульканье наших собутыльников улеглись.

Меня охватило вдруг острое желание, я стала быстро целовать Митину шею — но тут дверь в нашу комнату со скрипом отъехала... и в ясном лунном свете появилась Она. Словно не было многомесячной пьянки и, более того, долгой жизни. Сейчас она казалась юной и прекрасной — огромные глаза, кудри на плечах, тонкие, изящные руки и ноги. На ней было почти девичье серое платьице повыше колен, ажурные черные чулки и такие же перчатки.

Левая рука ее была сжата в кулачок, в правой что-то сверкало... то ли нож... то ли маленькая пика... шприц!

Она медленно, глядя на луну за окном, подошла к нашей лежанке и вдруг, покачнувшись, стала падать на нас — я еле успела перекатиться через Митю, и она упала на спину рядом с ним, высоко закинув длинные ноги бывшей кафешантанной дивы. Потом повернулась к ошарашенному Мите и подала ему шприц:

— Скорее! Укол! Я умираю!

Плавно изогнувшись, она подставила Мите бедро — выпуклое пространство ослепительно белой плоти между окончанием кружевного чулка и такими же трусиками.

Она ткнула острие в точку и закрыла глаза.

— Скорей! — еле слышно прошептала она.

Митя с отчаянием глянул на меня. Я кивнула. Митя стал медленно двигать поршень.

— А-а-а! — Со сладострастным стоном Мара откинулась, открыв прекрасные свои зубы.

Мы смотрели на ее лицо, а она в это время разжала кулачок и что-то опустила в ладонь Мите. Он быстро, словно ожегшись, сунул это в тумбочку.

— Все! — Она гибко вскочила и, подняв руку со сверкнувшими кольцами, приложила ее к своим губам и откинула: — Привет!

Каблуки ее четко простучали по коридору. Хлопнула ее дверь, отозвавшись чуть запоздалым стуком нашей форточки.

Я оглянулась. Апоп и Гуня мирно спали. А может, и я спала?

Мне помнится: я вроде кинулась вслед за Марой, но коридор наш оказался удивительно долгим — наконец я добежала до ее двери — высокой, белой — и услышала, как в ней скрипит, закрываясь, замок.


Утро было солнечное и ясное. Сосульки над окном, просвеченные солнцем, были слегка наклонные — сдувались по мере намерзания ветром.

Начиналась весна.

Под форточкой во дворе затарахтел очередной «бензокозел». Митя лишь повернулся в ту сторону — и он, испуганно закашлявшись, мгновенно умчался... Возросла наша мощь?

Митя испуганно глянул на меня — но я отвернулась: хватит думать о чепухе!

— Все! Собирайся! Поехали!

— Чемоданы?

— Да.

— Значит, вместо моральных страданий предстоят физические?

— Ничего, моральные еще тоже предстоят!

Мы засмеялись и пошли одеваться.

Гуня и Апоп храпели на удивление дружно.

— Ладно, — подумав, сказала я.

Уже на выходе Митя дернулся к двери Мары, поднял руку, чтобы постучать. Там была мертвая тишина.

— Не надо! — крикнула я.

На честном слове и на одном крыле

Мы проехали через Литейный мост и свернули направо. Вдоль замерзшей Невы промчались до Охты.

Наш огромный серый Военгидромет возвышался на берегу, как крепость. Пятиэтажное здание, по фасаду разукрашенное звездами и якорями, с двумя каменными гигантами — летчиком и моряком, стоявшими у входа. Летчик недавно упал — и без моей помощи вряд ли поднялся бы. Впрочем, все тут падало и ничего бы без меня не стояло.

Мы вошли внутрь — мимо часового с винтовкой, оставшегося, как и каменные скульптуры, от прежних времен, и нового охранника — этот был уже более подвижный, вступал в вольные переговоры с входящими, особенно с девушками. Меня, однако, он приветствовал почтительно.

Осмотрев себя в огромном зеркале в фойе, я подумала, что черные чулки в военном учреждении смотрятся вызывающе. Но ничего, скушают... Не такое уж оно теперь военное.

Огромный вестибюль и гигантская лестница словно и были рассчитаны на гигантов, моряков и летчиков, после полярных и тропических исследований приходящих сюда с новыми открытиями... однако публика теперь здесь была в основном другая.

Встречались, правда, и прежние сотрудники института, уже пожилые, и все здоровались — причем многие кланялись именно мне, а не Мите. Все уже понимали, что теперь я главней.

Когда-то, выйдя замуж за Гуню, я сидела под этой самой лестницей в каморке, называющейся «Экспедиционный отдел». В ту пору ученые ездили много, особенно часто в глухие уголки нашей Родины, — это считалось особенно престижным. Сложные билеты, которые я им тогда доставала (тогда билеты надо было доставать), были изрезаны мелкими зубчиками, как бумажные кружева.

— Аленушка! Что бы мы делали без вас!

Потом замерцал призрак свободы, в том числе и свободы передвижений, пошли зарубежные поездки (пока еще не полностью разворовали и истратили деньги), поездки те были необходимы как нашей науке, так и зарубежной, но вызывали у наших зубров священный ужас: визы! провокации! проститутки!

Жалея их, непутевых, я соглашалась сопровождать их.

Однажды, помню, летели в Индию — и у Мити еще в нашем аэропорту сперли чемодан. Первые три дня по дикой жаре он ходил, веселя народ, в душном черном костюме, а после, и сам уже развеселившись, в моей блузке и мини-юбке.

Летали даже и в Аргентину (благо самолетик был свой!). Там как раз случилась вспышка «мышиной лихорадки», распространяемой мышами. Неделю не выпускали из гостиницы. «Главное — не ловить мышей!» — шутили мы. И дошутились.

За границу теперь летали совсем другие, новые люди. Могучий Военгидромет, некогда флагман советской науки, тонул быстро, как гордый «Варяг», и если бы не мое туристское агентство, из жалости открытое мною здесь, в не очень-то уютных стенах, то у них отключили бы за неуплату и свет и воду: тони без воды!

Поднявшись на второй этаж, мы с Митей не разошлись в разные стороны, как раньше, а вместе пошли в мой офис, бывший партком.

Первое время наши адмиралы, зайдя по привычке сюда, нервно вздрагивали, увидев голову Ильича, задвинутого носом в угол, — такое им не мерещилось раньше даже в кошмарах, потом они научились подмигивать, похохатывать: адмиралы у меня толковые, технических наук, дуболомов среди них не водится — сориентировались быстро.

Теперь у нас тут — в огромном парткоме и гигантском предбаннике, где некогда провинившиеся в ужасе ждали решения судьбы, — выговор или исключат? — размещалось не только туристское агентство с белыми компьютерами и глянцевыми плакатами, а также и тренажерный зал, и солярий, и сауна, помещения для шейпинга и фитнеса, ультразвуковые противоцеллюлитные аппараты, способные восстановить межклеточный обмен и вернуть твоей попке утраченную юность.

Тут же был салон нетрадиционных и эзотерических методов здоровья — им вполне толково командовал мой бывший муж Гуня, — и жены и подруги «новых русских», разнежась в руках опытного массажиста, с удовольствием наблюдали на беспристрастном компьютере, что по гороскопу им необходимо в ближайшие дни оказаться в Египте... как раз группу в Египет мы сейчас набирали.

А началась вся эта роскошь с пустячка. Однажды сюда, в бывший партком, где я еще только разворачивалась, заглянул директор института адмирал Цыпин. Как офицер и джентльмен, долго говорил комплименты, согнув стан, целовал пальчики и наконец разродился:

— Алена Владиславовна! Могу я иметь с вами доверительный разговор?

— Ну, если это не военные тайны, пожалуйста.

— Ну что вы!.. Скажите, среди ваших клиентов... ну, тех, что с вашей помощью летают на один день на Канары, есть люди, которым можно доверять?

— Сергей Иваныч! Смотря что доверять!

Посмеялись.

— Скажу прямо, Алена Владиславовна, нам надо продать наш лайнер!

Вздрогнуло сердце патриотки.

— А разве... для наших исследований... он больше не нужен?

— Алена Владиславовна! Какие исследования? Коллектив восемь месяцев не получает зарплату!.. Конечно, хотелось бы отдать нашу «аннушку» в скромные руки. Человеку, который понимал бы роль науки... позволял бы и нам «аннушкой» пользоваться, время от времени... в научных целях! Но чтобы человек этот и выложить мог прилично: две тысячи сотрудников с разинутым ртом стоят!

— Ясно. Богатый, но скромный.

— Редкость, конечно... Но ведь «аннушка» наша и доход может приносить! По всему свету ее можно гонять! А «крыша» наша!.. Пусть она так у нас и стоит! Экипаж, профилактика... чем плохо? Не обязательно же перед домом ему ставить?

— Ясно, Сергей Иванович! Нам нужен скромный человек, понимающий роль науки, но при этом очень богатый. И желательно — преступник, прячущий свои доходы и собственность от государства. Я правильно поняла?

Цыпин расхохотался:

— Правильно... но как-то уж больно беспощадно! Восхищаюсь вашей жесткостью... и умом! Ну что... существуют такие люди?

— Ну, как вы сами понимаете: одним из самых циничных буду я.

— Конечно, конечно! — воскликнул он даже с некоторым облегчением... Если как я, то это еще ничего. Бывают хуже!

Вдохнув побольше воздуха, для начала, для разгона я пошла в отдел к Мите. Там я застала такую картину: лучшие умы в области физики атмосферы — Котин, Столкер, Дронов и Митя — сидели за бутылкой дрянной водки и пытались решить сложную математическую задачу: как разделить крохотную окаменевшую сушку на четыре части?

— Алена! Садитесь к нам! — вскочил галантный Столкер. — Только, к сожалению, угощение не ахти.

— Какой пример показываете молодежи! — Улыбаясь, я села к ним.

— А водка же прозрачная, и стаканы — прозрачные! Никто и не увидит, что мы пьем! — радостно произнес Митя. Вылитый батя!

— К сожалению, других задач в настоящий момент общество перед нами не ставит! — резюмировал Дронов, старый пьяница.

Бодро глотнув их дряни и слегка растрепав Митин чубчик, я вернулась к себе в офис, решив: все! Этот «Рим периода упадка на пол» надо брать на себя — иного выхода нет.

Первый покупатель самолета, к счастью, был совсем рядом. Я набрала всего две цифры.

— Гунечка! Зайди.

Теперь Гуня, наблюдая происшедшие со мной изменения, восхищенно трясет головой: «Надо же — что потерял!» Но я-то вовсе не собираюсь его терять. Антипатия не должна мешать способности трезво оценивать людей. Гуня, при всей его склонности к романтизму, диссидентству, а ныне к эзотеризму, человек удивительно практичный и цепкий. Еще в студенческих стройотрядах он сколотил «шарашку» и начал делать дороги — и успешно занимался этим по сей день. Плюс еще доходы от эзотеризма. Но то, как он глухо скрывает свои доходы, позволяет надеяться, что и самолетом он будет пользоваться столь же бережно и незаметно.

Другим «единственным и неповторимым», и тоже «под страшным секретом», стал Апоп. Когда-то они с Митей у Апопа в горах, используя установку «Град», «пропивали облака», предварительно продавая их съехавшимся на метеостанцию председателям колхозов. «А вон то облачко нравится тебе?.. Чистый Пушкин!»

Теперь слово «Пушкин» вряд ли можно произносить в горах так звонко. Население там разорено войной, но зато Апоп стал гораздо богаче.

— Вы разорили нашу страну! — воскликнул он, когда я завела речь о туризме. — Теперь вы должны привозить к нам иностранных туристов — наши курорты пусты!

— Ну давай — слетаем, посмотрим, — скромно предложила я.

Апоп ошалело посмотрел на меня:

— Ты можешь?

— Я все могу!


И вот опять, как когда-то, мы стояли на горячих плитах аэродрома, и над горизонтом в мареве плавали снежные вершины. Но жизнь здесь была уже не та — горячим кофе, душистым мясом уже не пахло. Пахло другим.

Апоп «заодно» нагрузил самолет довольно тяжелыми ящиками. Что бы там могло быть? Не оружие ли это? При его-то страстной ненависти к войне?


На следующий день, выйдя из почти пустой гостиницы, мы поехали на место наших прежних пикников, на берег реки. Плетеные шалаши с круглыми столами — срезами могучих деревьев — частично сгорели, частично обгорели. Мы молча шли по руслу высохшей реки. Темных зеленоватых гильз было под ногами почти столько же, сколько гальки.

— Ты думаешь — это понравится туристам?

— Мы все это уберем!

...По-моему, наоборот — еще несколько ящиков привез.

Мы подошли к белой вилле. Колонны были сколоты пулями.

— Здесь миллионеров будем селить!

К воротам подошли трое амбалов в камуфляже, обвешанные оружием.

— Этих мы уберем!

Те слушали его слова с легким недоверием.

Крутя ногами круглую гальку, перемешанную со звонкими гильзами, мы вернулись к машине и поехали в гостиницу, объехав на подъеме ржавый перевернутый бронетранспортер.

— Ты понимаешь, что «Аэрофлот» сюда летать не будет, — сказала я. — Надо тебе купить самолет.

— Нам, за нехорошее наше поведение, никто не продаст! — усмехнулся Апоп небритой щекой.

— Я продам, — произнесла я, чувствуя холодок ужаса.

— Сколько? — спросил Апоп.

Я назвала. Он не дрогнул.

— Но я надеюсь: это останется между нами, — произнес он так же тихо и страстно, как тогда в вагоне шептал: «Сними... пусть тело дышит!»

Боюсь, что его израненная республика так и не узнает, что у нее есть этот самолет!

Мы прилетели на нем обратно в Питер — и когда я спросила его, когда мы на его собственном самолете снова полетим к нему на родину, он задумчиво промолчал.

Честно переведя деньги, Апоп резко исчез и не появлялся: «Не твое дело, женщина, знать о моих планах!» Кстати, они меня и не интересовали... По-моему, их и не было. Отдыхай, мой «единственный».

...Атеф рассеянно выслушал мое предложение, перевел за самолет деньги. Но помнит ли?

Теперь я вздрагиваю от каждого международного звонка. Какой из «единственных»?

Но похоже — пока им не до меня!


Однажды Сиротка вошла ко мне в кабинет без вызова и, сев неожиданно вольно, предложила «просто поболтать». Я изумленно смотрела на нее: что творится?

— Вообще-то на болтовню нет времени.

— Тогда к делу. Институт, я слышала (откуда она могла это слышать?), продает самолет. Хочу его купить.

«Ага, — поняла я. — Деньги «моржа». Сколотил, Значит, кое-что за свою долгую безупречную службу! Но светиться не желает — не позволяет партийная совесть. Скромность, скромность и еще раз скромность. И это хорошо. Думаю, что ее дури он особо разгуляться не даст».

— Цена тебе, я думаю, известна?

— Разумеется! — с достоинством ответила она.

С этого взноса удалось выплатить задолженность по зарплате и даже слетать с группой приближенных в Болгарию, в Несебр.

Только взлетев, мы все крепко клюкнули (кроме, разумеется, автопилота) и под руководством старого «моржа» Цыпина заорали песню его боевой молодости, когда он был в Америке морским атташе:

Мы летим, ковыляя, во мгле,
Мы к родной подлетаем земле,
Нос подбит, хвост горит,
И машина летит
На честном слове и на одном крыле!

Я взмахнула руками — и все грянули хором (каждый тайно ликовал — какой он «скромный» и хитрый):

Нос подбит, хвост горит,
И машина летит
На честном слове и на одном крыле!

...Когда-то, во времена моей буйной молодости, у меня одновременно в одном крохотном южном городке было пять... скажем так: поклонников. Выходя на бульвар с одним, я каждый раз дрожала от страха: вдруг встретятся и подерутся?.. Не подрались! И даже — не встретились!

Так и тут.


А самолетик мой между тем понемногу летал. И теперь я ждала его из Парижа. Поэтому, войдя в офис, я сразу кинулась к факсу... Летит!

Я набрала номер:

— Зайди!

Через некоторое время дверь открылась — и вошел Март. Он был весь с ног до головы в черной коже, его льняные кудри струились по плечам, его огромные синие глаза задумчиво сияли.

Теперь он был водителем нашего автобуса.

Все же лучше иметь дела... как бы помягче это сказать... со знакомыми. Во всяком случае, заранее уже знаешь, что делать, чтобы он чувствовал себя сильным и значительным.

Март стоял, поигрывая «нунчакой» (можно ею жахнуть, а можно придушить).

— Едем в аэропорт, — сказала я.

Он вел ослепительно белый автобус «тошиба» легко, стремительно и как бы слегка брезгливо, еле касаясь рычагов.

Три месяца назад я выскочила из здания ФАС — Федеральной авиационной службы на Московском проспекте, уладив наконец дела насчет полетов нашего самолетика. Что было нелегко. ФАС, как известно, на собачьем языке означает «взять!»... а именно собачий язык наиболее распространен в наши дни.

Наконец с помощью Цыпы я внедрила туда свою подругу по туризму Вероничку Федоровну. И первый чартер сразу был подписан — Цыпа, как директор института — солидная фирма! — арендовал свой же самолет на льготных условиях для полета в Болгарию с научной целью отдыха.

Подписав это дело в ФАС, я вышла из мрачного его здания на проспект, нырнула в свою «маздочку», повернула ключ зажигания — и тут почувствовала на шее тугую удавку.

«Так, — подумала я, задыхаясь. — Знакомая рука!»

Теперь он участвовал в моем бизнесе и даже завел себе глянцевую визитку «Кар-менеджер», где, правда, был сфотографирован не он, а его красавец автобус, купленный, кстати, тоже не без моей помощи. Первое время Март пытался даже командовать. Я покорно подчинялась, но вскоре выяснилось, что он на своем гордом автобусе не знает, в сущности, куда рулить.

Похоже, прежняя его работа по удушению королей в экзотических странах тоже сошла на нет, как и многое другое.

И теперь он вел свою «тошибу» по кругу у международного аэропорта, ища, куда бы припарковаться. Не бывает людей без недостатков — но не бывает и без достоинств. Март оказался человеком очень аккуратным, щепетильным, что в нашем деле — самое то!

Наконец он нашел самую лучшую парковку — он признавал только самое лучшее, — и мы причалили.

Потом я стояла у стеклянной стены и смотрела в небо... Вот сейчас он, по времени, должен появиться. И вот далеко в небе замелькали огоньки, стали стремительно приближаться — и вот сверкающая огнями «рождественская елка» промчалась вдоль полосы. Вот он, мой красавец! Многоженец!

Я стала спускаться вниз, к выходу из таможни.

Ждать пришлось совсем недолго; самолетик наш небольшой, освобождается быстро... и вот в конце зала, под огромной рекламой бутыли «Смирновской», преобразующей своей «лупой» корягу в страшного крокодила, появились мои чуть помятые французы. Я, подпрыгивая, радостно замахала им. Все они были в одинаковых рыжих шапочках с торчащими ушками — и все были настроены весьма бодро и воинственно и, увидев меня, издали наш фирменный крик. «Койоты»!

Рациональные и законопослушные французы к отдыху относятся с полной ответственностью — задумывая и планомерно осуществляя необходимые, как кажется им, отпускные безумства. В отпуске положено безумствовать, переживать приключения — а уж у нас в России этого навалом. В прошлый прилет их крепко пошерстили на таможне — накупили оружия, правда поломанного, — и теперь они были настроены весьма воинственно. Ко мне уже прилетали и «тигры», и «шакалы», а эти вот, «койоты», мои любимцы, прилетали уже второй раз.

Руководитель группы — мой друг Роже — тоже старался скалиться радостно и вопить вместе со всеми, однако на вспотевшем его лице мелькала некоторая грусть и озабоченность: он-то понимал, что все безумства их навалятся в конце концов на его шею. Но что делать — в туристском бизнесе спокойной жизни не жди. Выражение лица его все время менялось: он то изображал свирепость и бесшабашность истинного вожака своей стаи, то законопослушно-подобострастно поворачивался к пышной блондинке таможеннице, отсекающей их от общей толпы и ведущей к своему таможенному терминалу — как я знала, снабженному самой придирчивой техникой. «Койоты» воинственно шумели: вот оно, полицейское государство! Будем сражаться! Однако Ольга — так звали таможенницу — пропустила их довольно быстро, увидев за стеклянной стеной меня.

— Твои? — Она ткнула в мою сторону пальцем.

Я кивнула.

И через несколько минут они уже неслись к моим широко распахнутым объятиям.

Впереди всех летела Доминик Донон — маленькая, не больше воробушка, отважная женщина, в обычной ее буржуазной жизни — мэр маленького городка Мизинэ, спутника Парижа, в который можно доехать из центра на скоростном метро РЭР за полчаса. Но сейчас она была не мэр, а путешественница, смело кинувшаяся в эту страну, где сплошь и рядом требуется ее бесстрашие.

Подлетев ко мне, Доминик с разбегу запрыгнула на меня своими крохотными ручками и ножками, и мы закружились с ней по полированному мрамору. Тут же накинулись на меня и облепили со всех сторон другие отважные «койоты» и «койотши» — в обыденной жизни сотрудники и сотрудницы мэрии тихого и уютного французского городка, прилетевшие сюда, в эту дикую Россию, биться с силами зла. Первая их битва — с таможней — оказалась слишком легкой и лишь распалила их азарт. Они приехали помогать мне, зная, что я тут почти одна борюсь за справедливость, и стали сразу же спрашивать: ну, как тут? Чего? В чем может понадобиться их помощь? Мы вышли из павильона наружу — и сразу раздался дикий вой: какой холод! Ничего! То ли еще будет! Весь день впереди.

Митя грузил их чемоданы с тележки в багажник автобуса. Гости радостно хлопали его по спине. Нахохлившиеся, как воробьи, музыканты-халтурщики наконец-то опомнились и задудели «Марсельезу». Гости ответили ликующими воплями. Затем, ворвавшись в автобус, стали тискать и целовать Марта — многие из них еще с прошлого раза были влюблены в этого холодного красавца.

Думаю — они бы не ласкались, если бы знали, кто он.

До того как мы тронулись, Доминик торжественно, под аплодисменты публики, вручила подарки. Я заглянула в пакет, зажмурившись, вдохнула любимые запахи — мои сыры! Любимые нормандские камамберы — «Президент», «Левасер» и «Ланкето», а также бутылочка бургундского «Беллевью» 1972 года со щегольски оставленной на бутылке пылью.

Мужчинам были вручены наборы мужской косметики «Ив Роше».

— Поехали!

Вдоль шоссе мелькали освещенные изнутри стеклянные рекламные щиты наших финансовых гениев — Горячев, Дубинский, Крац: все подряд уже или за решеткой, или в розыске — и даже наш аккуратнейший Ленечка Крац в розыске, увы! Лишь щиты сияют!

Мы привезли дорогих гостей в нашу замечательную гостиницу «Советскую», где после неизбежных, увы, трений удалось всех расселить так, как дорогие гости хотели. После этого я зашла в номер к Роже.

Роже подарила мне Мара, хотя что-либо дарить — не в ее характере. Но сказать, что я украла у нее Роже, — язык не поворачивается. Как всегда, истина где-то посередине. У Мары встречались люди самые разные, немало было и иностранцев, и с ними ее тоже связывали дела: людей бессмысленных она не терпела. Я застала уже лишь остатки их прежней роскошно международной коммунистической деятельности, но и это впечатляло. Роже, как рассказала мне Мара, был сыном знаменитого международного деятеля-коммуниста, действительно много сделавшего для рабочего движения, но не забывавшего при этом и себя. Ясное дело! Будь он дурак — так высоко бы не поднялся. Роже, как пренебрежительно заметила Мара, был лишь жалким слепком отца, хотя некоторые его свойства все же унаследовал. Перешел ли к нему революционный пыл? Я бы не сказала, чтоб это так уж бросалось в глаза. Но коммерческую жилку он, похоже, у папы взял: сюда приезжал по делам, которые они подолгу обсуждали с Марой: порой до глубокого вечера я слышала за стенкой его слегка гнусавый голос. После ухода адмирала к молодой жене Роже стал задерживаться у Мары и до утра.

Однажды, не совладав с девичьим любопытством, я спросила у Мары за нашим утренним чаем, после того как Роже ушел:

— Ну и как этот... революционер?

— Какой он революционер? Он импотент! — яростно ответила Мара. (Видимо, по ее понятиям, революционер импотентом быть не мог.)

Я скромно промолчала, хотя знала, что импотент — понятие относительное. Все в наших руках.

— Кстати, займись им, маленько подработаешь! — сказала Мара.

— Спасибочки, — скромно сказала я. — Когда приступать?

Рай с милым Митей в шалаше мне уже слегка приелся — не Митя, но шалаш. Я была абсолютно уверена, еще на курсах, что мой французский до Парижа меня точно доведет. Идея превращения моего жалкого экспедиционного бюро в туристскую фирму брезжила давно. Знала бы я тогда, что мой французский доведет меня не только до Парижа, а гораздо дальше — почти до могилы! В бюро я сказала, что буду бегать по делам в городе (что было чистой правдой), и встретилась с Роже и его партнером Бертраном.

Три дня подряд я возила их в Усть-Ижору на фанерный комбинат, удачно переводя на классический французский пояснения мастера, состоящие в основном из непереводимых словосочетаний. Надменный Бертран был со всеми холоден. Маленький Роже с длинными воинственными усами тоже лаской меня не баловал, направляя всю страсть на фанеру.

Потом — на институтской, кстати, машине с мудрым водителем Ануфричем, любившим подхалтурить, — я отвозила их в гостиницу «Советская», где начала завязывать, кстати, знакомства в администрации, передаривая колготки, которые щедро дарили мне французы (как я позже выяснила, такими мелочами фирма снабжает их бесплатно, специально для подарков).

На третий день злой Бертран (не нравилась ему наша фанера) сразу вышел из машины, сухо простившись, а Роже задержался и вдруг спросил, не может ли он еще мною воспользоваться — разумеется, за дополнительную плату.

— Может быть, вы хотите в театр? — предложила я.

Роже глянул на меня с какой-то затаенной страстью, но страсть эта, оказывается, относилась не ко мне.

— Скажите, — проговорил он взволнованно, — а мы не можем посетить с вами сейчас... квартиру Ленина?

— Наверно! — ответила я.

Роже благоговейно ходил по ленинской квартире, слушая разъяснения старушки экскурсоводши по-русски (переводить я принципиально не хотела), тем более по-русски он немного знал. После Ленина он сильно растрогался, пригласил меня к себе в номер, но вместо грубых посягательств на мою честь часа примерно два открывал мне душу. При этом он испуганно поглядывал то на дверь, то на окно, то на стены — хотя ничего противозаконного, на мой взгляд, в его речах не было.

Он страстно рассказывал мне, что он человек маленький, всего лишь хозяин небольшой транспортной конторы, а по сути, он пролетарий и ненавидит эксплуатацию, особенно когда встречает ее в России, которая раньше казалась ему страной сбывшейся мечты трудящихся всего мира. Но еще больше, чем эксплуатацию, он ненавидит обман, когда под знаменами коммунизма и интернационализма некоторые занимаются грязными делишками! То был явный камешек в огород Мары. Оказывается, не так уж ладно они сотрудничали. И не воспользоваться этим было бы глупо.

— Тогда давай займемся туризмом! — предложила я. — Привози к нам в Россию туристов — разумеется, лишь настроенных прогрессивно. У нас, в стране трех, а теперь уже, кажется, четырех революций, есть что показать!

— Верно! — Роже вскочил с кровати, на которую мы, увлекшись разговором, случайно присели. — Прогрессивно настроенные люди всего мира должны видеть Смольный и квартиру Ленина!

— И не только это! — добавила я. — У нас есть много другого, не менее удивительного.

Однако, уехав во Францию, Роже как-то заглох, а когда я звонила ему, разговаривал как-то испуганно и отрывисто. Между тем идею турагентства я понемногу раскручивала — то было время, когда шустрым людям можно было все. Идея развала крупных организаций на мелкие родилась в чьей-то умной голове — так развалился и гигант «Интурист», — а иностранцы хотели к нам ехать, и кто-то должен был их принимать. Только Роже все никак не проявлялся, а мне почему-то казалось, что он и люди его партии должны ездить к нам чаще. Наконец я позвонила и просто сказала, что лечу в Париж, чтобы увидеть его. В ответ из трубки донесся какой-то странный клекот — то ли смех, то ли рыдание, то ли просто он чем-то подавился от неожиданности.

Он встретил меня в аэропорту Шарль де Голль, среди роскошных витрин... и это, пожалуй, была единственная роскошь, которую я видела в ближайшее время вблизи. Затем роскошь мелькала лишь вдали: шикарные улицы, женщины, выходящие из сверкающих ресторанов... Нам, коммунистам, все это ни к чему.

Он провез меня через весь блистающий Париж в суровый рабочий квартал на северной окраине, в низкоэтажный и обшарпанный «красный пояс» Парижа. Чтобы оправдаться, зачем он меня сюда завез, Роже, зверея, показал даже свой партийный билет... ну, перед этим действительно трудно устоять.

Затем на какой-то промышленной улице мы подъехали к двухэтажной мыльнице, называемой отелем, похожей на дома быта, какие строили у нас на окраинах в семидесятые годы.

— Я заказал тебе отель, — пышно выразился Роже, выволакивая мою сумку. Стало быть, дома у него, где он живет якобы только с дочерью, побывать не удастся.

Однако восторг мой при виде этой роскоши (два ободранных кресла в холле) был настолько неподдельным, что Роже растаял и, проведя меня в комнатку под самой стрехой, где приходилось сгибаться, торжественно объявил, что он заедет за мной вечером, ровно в восемь, и мы пойдем в ресторан. Ура!

Вечером он действительно пришел расфранченный, я тоже, не ударив в грязь лицом, надела платьице от Лагерфельда. Ресторан, увы, оказался неподалеку — и примерно в такой же «мыльнице», как гостиница. Ресторан назывался «Рио» и оказался бразильским: там было тесно и шумно, причем большинство посетителей оказалось бразильцами, и, глядя на лилово-шафранные щеки Роже, я вдруг заподозрила: а не бразилец ли он? Так и вышло. Скромность стола — в основном вегетарианского — Роже восполнял обилием эмоций... Да — он бразилец, бразилец, бразильский политический беженец во Франции, в этой чужой, в сущности, стране (блеснула слезинка). Родители его бежали из пылающей Бразилии при очередном перевороте, оставив там большую часть имущества... ну и что теперь? — он был уже на грани рыданий — я должна его презирать? Скромный ужин был сдобрен обильными слезами. Честно говоря, к такой сложной программе я была не готова: голова моя гудела и разламывалась. Бразилец, вылупившийся из француза, окончательно сбивал меня с толку. Ну и что теперь?

— У меня есть средства... правда, небольшие! — спохватившись, добавил Роже (ко всему прочему, настоящее его бразильское имя оказалось не Роже, а Жейру!). — Но я достаточно обеспечен, чтобы содержать себя и...

Девичье сердечко екнуло. Ну как сейчас отказать такому красавцу, который к тому же потратился на гостиницу? «Я люблю другого, другому отдана и буду век ему верна»? Но, боюсь, тогда и без того хлипкие наши отношения совсем прервутся! Что делать? Но, оказывается, это я поспешила, раскатала губу, никакого предложения руки и сердца не последовало.

— И дочь! — гордо закончил Роже.

Ну, слава богу! Значит, хотя бы за нее можно быть спокойной: не пойдет, гонимая нищетой, на фабрику или на панель.

— И я отказываюсь участвовать в грязных делах! — вскричал он неожиданно.

Так вот на что была направлена его воинственность. Но почему именно я напомнила ему о грязных делах? Раньше он их как-то связывал со старушкой Марой. У меня нет ни богатства, ни тайн — все это у Мары. А я-то здесь при чем? Тогда я плохо еще знала местные нравы, но опасность сразу почуяла... Однако чтобы уехать и избавиться от этих смутных наваждений — такой мысли не возникло в моей прелестной головке. Нет! Полезу дальше! «Во всем мне хочется дойти до самой жути» — не могу удержаться.

Ну, где она, эта жуть? Я нетерпеливо оглянулась.

Кроме нескольких немолодых бразильцев и бразильянок, танцующих огненную самбу на площадке перед оркестром, я никого не увидела. Они, во всяком случае, на злодеев не похожи. Впрочем, злодеев, как таковых, я в своей жизни почти и не видела: у каждого есть благородная, а иногда и великая идея. Эти как раз самые опасные.

Мы с Роже тоже сплясали несколько танцев, после чего внезапно оказались в моем крохотном номере. Пошли жаркие бразильские объятия — но в решающий момент Роже вдруг подскочил как ужаленный и, прыгая по номеру со штанами в руках, закричал:

— Нет, нет! Коварные женщины! Я понял, что вы хотите со мной сделать! Я не позволю вам этого!

И каким-то непостижимым образом, мгновенно оказавшись в брюках, убежал.

Я сидела у зеркала, меланхолично расчесывая свои зазря только растрепанные рыжие кудри.

В чем, интересно, он меня (ну пускай даже — нас) подозревал? Что мы, стащив с него брюки, хотим его кастрировать, дабы от него не произошли наследники его богатств? Или что мы собираемся использовать его честные грузовики для перевозки героина? Явно ничего хорошего он про нас не думал. Чувствовалось, что его компартия не привыкла к столь решительным действиям, как наша.

Итак, Роже исчез, не сказав ни о какой следующей встрече. Может быть, сыграла роль жадность, и его не оставлял в покое прошедший вегетарианский кутеж, и он разыграл обиду, чтобы скрыться?

Интересно, на сколько дней пламенный революционер оплатил отель? Наутро, проснувшись, я долго смотрела через мансардное окно в хмурое небо. Вспоминалось их знаменитое: «На сердце растрава. И дождик с утра. Откуда же, право, такая хандра? О дождик туманный! Твой шепот — предлог душе бесталанной всплакнуть под шумок». Стих этот крутился, наверное, еще и потому, что после побега Роже-Жейру я еще полночи смотрела по телевизору знаменитый французский фильм — как раз про автора этого гениального стиха и его молодого друга, тоже гения. Мало того, что они были убежденные гомосексуалисты, — у них еще время от времени случались глубокие запои. В общем, женщине к ним нелегко было подступиться. Молодой и более гениальный все время требовал у старшего, чтобы тот порвал наконец со своей мещанкой женой... Да. Блестящие тут перспективы.

И с Митей, кстати, все шло ни шатко ни валко. Он потерял фактически работу и тем не менее бешено вспыливал, когда я пыталась перевести его от высоких мечтаний к конкретным усилиям. Интеле-хент! Революцио-нэр! Да, знатные у меня кавалеры!

«Хандра ниоткуда. На то и хандра — что и ни от худа, и ни от добра».

Все! Стихотворение окончено. Стихотворение может быть грустным, поскольку оно короткое, но жизнь не может быть насквозь грустной, поскольку она длинная.

Я встала, слегка намазалась и временно покинула этот отель.

Кстати — интересная подробность, — в нем имелся лишь один туалет на этаж, причем одноместный и, как я поняла, не связанный почему-то с городской канализацией (дорого?). Во всяком случае, те полчаса, что я провела в ожидании возле него, на двери горели красная лампочка и яркая табличка: «Самоочищение». Как он «самоочищался» — для меня осталось загадкой.

Офис Роже отзывался лишь пиликаньем факса, включенного на автомат. Поглядев адрес на визитке — Монмартр, я решила прогуляться пешком. Я поднялась туда по моим любимым длинным лестницам, время от времени оборачиваясь и оглядывая Париж все с большей высоты. Я побродила по монмартрскому холму, не слишком рьяно разыскивая офис. Вот — маленький уютный домик с короткой, но грустной надписью: «Здесь жила Далида». Тоже, говорят, любила морочить любовников... но и они обходились с ней не лучше.

Вот длинный дом — знаменитый «Корабль-умывальник» — по длинному коридору этого дома к единственному имеющемуся умывальнику ходил когда-то Пикассо и другие гении. Офис Роже неожиданно обнаружился в старом деревянном доме — но внутри он оказался весьма респектабельным, даже шикарным. То, что я увидела мельком в светлых комнатах, открыло мне, что тут не только командуют несколькими грузовичками, как говорил Роже, но и перевозят кое-что интересное — например, дивные произведения живописи и скульптуры, которые теснились тут, как на складе. В кабинете зама (вайс-президент) меня принял высокий мужественный Бертран. (Надеюсь, они с Роже не поэты?) Он сообщил мне, что Роже внезапно занемог, но смог позвонить ему, Бертрану, и сообщил, что я, возможно, зайду к ним в офис. «Зачем?» Этого Бертран не знал. «Могу ли я навестить занемогшего Роже дома?» — «О, разумеется!» И Бертран нарисовал его домашний адрес.

Спускаясь с Монмартра по длинной лестнице, я жадно вздыхала почти деревенские запахи — сырой теплой земли, угольного дыма: многие старые домики на склоне отапливаются печками. А вот и знаменитый монмартрский виноградник — самый северный во Франции.

Наконец я отпустила перила. Давно я в последний раз была в Париже — а кажется, недавно. Адресок Роже кое-что мне напоминал. Эта улица Ткачей находилась отнюдь не в рабочем поясе, где он меня поселил, а в одном из фешенебельнейших районов Парижа, где ткачей сейчас вряд ли разыщешь. Выйдя на домик Роже, я слегка покачнулась. В холле, где меня встретил учтивый лакей, стояли две высокие японские вазы эпохи Мин, от которых, я думаю, не отказался бы Эрмитаж. Да, родители Роже сбежали из Бразилии не с пустыми руками!

Потом по мраморной лестнице спустился Роже, взметнул ладони, как бы отодвигая от себя все эти богатства, находящиеся у него на сохранении, не более того... «Не мое, не мое... Все партии, партии!»

Потом мы сидели с ним на крайне неудобных стульях знаменитого французского модерниста, и Роже, покуривая длинный кальян (чем, интересно, заряженный?), сообщил мне, что он собирается в деловую поездку на юг Франции на собственном автомобиле, — и не хочу ли я составить ему компанию? Хочу, конечно! Если он думает, что запугал меня «красным поясом» и загадочным самоочищающимся клозетом, — то, значит, он плохо знает русских девушек-комсомолок.

Получив мое согласие, Роже заметался по гостиной с выражением одновременно ужаса и восторга. Чувствовалось, что в связи со мной он влип в какую-то жуткую, но чем-то важную для него переделку... по лицу его бежали волны — и их было не остановить. Чтобы хоть отчасти сгладить их, я сказала, что за все буду платить сама, — это успокоило Роже, но лишь частично. Похоже, причина его волнений была не в этом. А в чем же тогда?

То была странная поездка. Мы ехали целую неделю, обедали в простецких, но очень сытных кабачках у проселочной дороги, ночевали в корявых деревенских гостиницах. Подтверждалась моя порочная теория — что мужчин никогда не бывает много, потому что все они абсолютно разные — и иногда трудно без смеха познавать их удивительные привычки, пытаясь найти им хоть какие-то объяснения. Роже возникал надо мной исключительно на рассвете, когда алели лишь верхушки гор, он воровато вбегал в мою комнату и быстро, с лету, приступал к делу — я фактически не успевала проснуться... но, может быть, это и устраивало его? При этом в акте участвовала лишь одна часть его тела, самая необходимая, все остальные были заняты какими-то другими самостоятельными движениями: ноги, семеня, словно куда-то испуганно бежали, обе руки отчаянно чесали макушку, пытаясь выцарапать какую-то спасительную идею, глаза бегали по комнате, словно проверяя: есть ли запасный выход на случай опасности? Смех мне удавалось сдерживать лишь до того мгновения, когда он убегал.

Так мы путешествовали. Я страстно, но тщетно пыталась понять: в чем же опасность и, главное, в чем смысл этого безумного путешествия? Видно, этого мне не дано понять: будем считать, что в дивных французских сырах и винах.

Мы посещали все достопримечательности по пути, Роже останавливал автомобиль, распахивал передо мной дверцу, протягивал руку, как бы вежливо скалился. Похоже, что кто-то заставлял его это делать. Но кто? Мы поднимались на горы Прованса, осматривали холмистые зеленые долины — и не было видно до горизонта никого, кто бы мог привести нас в такой ужас. Но он был — достаточно посмотреть на Роже. Давно никто не ухаживал за мной так тщательно — и с такой ненавистью. Пожалуй, последний раз такое я испытывала еще в школе, в танцевальном кружке, когда в пару ко мне был поставлен Юра Галанин, знаменитый впоследствии танцор-виртуоз, известный также и своей ненавистью к женскому полу. Думаю, что ненависть Юры ко мне была тогда такой отчаянной еще и потому, что он еще не понимал тогда ее причин... А Роже? Похоже, что он попал в какую-то крутую переделку, — при этом — из-за меня. И к тому же не мог ничего мне объяснить. Почти как Юра!

Устав от его кривой рожи, я спросила наконец: не хочет ли он вообще прекратить со мной всяческие отношения, в том числе и деловые? Он посмотрел на меня с ненавистью, наибольшей за всю поездку, и выкрикнул с отчаянием:

— Нет!

Эхо гулко прокатилось по ущелью.

Мы как раз стояли на самой высокой горе Прованса, в местечке Во, и под нами, как на ладони, открывался весь Прованс: кругленькие, как капли воды, насквозь просвеченные солнцем крохотные кроны масличных деревьев, бесконечными рядами и колоннами на всем пространстве.

Роже воскликнул с таким отчаянием, словно собирался броситься с этой отвесной горы, похожей на столб, на острые грани предгорий.

Такого ужаса в людях я пока еще не встречала — даже у моего отца, когда его везли на заведомо безнадежную операцию и он знал на девяносто пять процентов, что сейчас вот заснет под наркозом и — почти точно — больше не проснется.

Я шла рядом с каталкой, и отец, давая мне последние жизненные наказы: не кури... больше чем с двумя мужиками сразу не живи, успевал цепляться ко всем, кто встречался в коридоре.

— Пахомыч... Пахомыч! «Зенит»-то твой — все!..

— Римулька! Слышь, Римулька! Зря тогда отшила меня: Гольштейн-то твой теперь знаешь с кем?!

— Слушай, ты, Вася! Если ты моей дочери — вот она — долг не отдашь, то я с того света за ним приду, понял?!

Коридор бурно реагировал: вокруг отругивались, возмущались, злились — такие бурные проводы себе мало кто мог устроить, включая президента!

— Да заткнешься ты или нет?! — наконец в конце коридора не выдержал даже бывалый санитар с засученными рукавами, разрисованный татуировкой по локоть.

— Все! Все! Умолкаю! — проговорил папаша.

Разъехалась дверь лифта — и он умолк навеки...

Нормально, считаю я.

Здесь же, по непонятным мотивам, Роже собрался кидаться со скалы.

Вместо этого, однако, мы вернулись в машину и поехали по плавным серпантинам вниз. Миновав ущелья, оранжевые горы, утыканные соснами (см. Сезанна), мы въехали в круглую впадину, подобную кратеру, в которой лежал Марсель. Мы постояли над обрывом: город белыми террасами, красными черепичными крышами спускался к морю: в лазурной глубине торчал замок Иф, где любил проводить время небезызвестный граф Монте-Кристо. Сбоку, на скале, стоял знаменитый храм Нотр-Дам де ля Гард с громадной, выше храма, Мадонной... В этом храме молятся моряки, набираясь доблести перед долгими плаваниями. Заехали и мы. Потом мы начали плавными зигзагами съезжать в Марсель, выехали на широкий проспект. Толпа была яркая, веселая, в майках и шортах — а у нас в Питере уже лежал снег.

— Ле Канбьер — главная улица! — счел нужным объяснить Роже. — На ту сторону ходить опасно — там арабы.

— Слушаюсь! — Я отдала честь. В юности я занималась художественной гимнастикой и умела отдавать честь даже ногой.

Роже недовольно покосился на меня. Похоже, долгая эта поездка вовсе не утомила меня — как он почему-то рассчитывал.

После мы выехали на площадь с ослепительно ярким квадратом лазурной воды посередине, с белыми мачтами по краям.

— Старый Порт!

Мы отлипли от потных сидений и прошлись вдоль мокрых прилавков марсельского рыбного рынка — мимо огромного кальмара, распростертого на метр, с нежно-фиолетовыми волнами, бегущими по жидкому телу, мимо мохнатых бородавчатых рыб — и мимо горы мелкой морской нечисти, кишащей, словно вулкан.

В углу площади мы вошли по старой деревянной лестнице, мимо дощатой вывески «Морская звезда», на второй этаж, с грубыми деревянными стульями и столами, украденными с картин Ван Гога.

Старая худая женщина, крутя медную ручку, поднимала из кухни еду — она открыла дверцу и поставила пред нами глубокие тарелки темного южнофранцузского «буйабеса» с ракушками, моллюсками и кусками рыбы. И только мы занялись супом, как на нас от высокого готического окна упали тени. Мы подняли головы. Перед нами стояли двое: худой, высокий тип с орлиным носом, в черном костюме, в черной рубашке глядел на нас строго, без тени улыбки, но ужас я почувствовала не из-за него.

Рядом с ним стояла высокая, бледная, гладко причесанная рыжеволосая женщина... Из-за нее!

— Мои друзья, — проговорил Роже. — Юге и Мадлен.

Они чопорно поклонились и уселись на ту сторону грубого деревянного стола, напротив нас. Ни о какой знаменитой французской учтивости речи не было — речи вообще не было, мы сидели абсолютно молча. Пришлось первой заговорить мне — у меня вдруг появилось страстное желание доказать, что не в таком уж я ужасе — вполне владею собой. Голос мой оказался слегка хриплым, но вполне узнаваемым. Я с улыбкой смотрела на Юге (на Мадлен смотреть было страшно). Я спрашивала: откуда у него столь редкое во Франции имя — Юге? Очевидно, от испанского Хьюго?

Юге и не думал мне отвечать, лишь спокойно и внимательно меня разглядывал — теперь я уже поняла почему!

Не распространяясь о тех контактах, могу только сказать, что я выдержала тогда все и сумела не рехнуться — а теперь, всячески стараясь об этом забыть, запихиваю те воспоминания в самый дальний угол памяти и за прошедший год почти уже успокоилась. Но о Роже этого не скажешь — дергается до сих пор, а тогда, после наших контактов с Мадлен и Юге, он сломался абсолютно, и, когда мы спустились после совместной с ними поездки в горы обратно в Марсель, он дико загулял, исчез из гостиницы, и я с трудом разыскала его в одном душном местечке как раз в той арабской части Марселя, которую он так мне не рекомендовал.

На обратном пути в Париж он почти не просыхал, и весь обратный путь по прямой, как стрела, «Дороге солнца» от Ниццы до Парижа машину вела я.

Короче, он стал привозить в Россию группы, хотя... лучше бы он их не привозил!

И вот появился вновь. По пути из аэропорта в отель он вел себя бодро, я бы даже сказала, непривычно развязно, глушил вместе с «койотами» дешевое бордо, воинственно распевал песни, хохотал — видно, родной ЦК постановил: держаться смело! И когда я поднялась к нему в номер, он тоже повел себя смело... Ого!

...Еще раз жадно прильнув к нему — теперь уже в одежде, — я порывисто отпрянула. Увы, надо бежать.

— Через двадцать минут в автобусе!

Я обернулась и вдруг увидела вместо Роже какого-то каменного идола, мрачного, сурового и властного. Другое лицо!

— Ты сейчас пойдешь со мной!

— Куда я пойду сейчас с тобой? У нас же группа!

— Вызови свою помощницу!

— С какой стати?

Меня уже начинала душить ярость. Что он о себе возомнил? Что он может мною командовать? Надо же, как неудачно заканчиваются некоторые рандеву!

— Ты что, забыла все... что было тогда в Провансе?

Ну почему? Помню кое-что. Болотистые пастбища — абсолютно черные, местной породы, лошади и быки носятся туда-сюда... мы проносимся на машине. Дико сдавливает голову — это дует невидимый и почти неслышный мистраль. Впрочем, у всех женщин в этот период болит голова. Мистральный цикл... Что же еще?

— Ты что, забыла... как мы были в замке?

— Ах, в замке!

Да, что-то такое припоминаю. После встречи в ресторане с загадочным Юге и Мадлен мы действительно ездили вчетвером по головокружительным горным дорогам над крутыми пропастями в замок, стоящий на высокой скале.

Это был замок ордена розенкрейцеров, как пояснил мне Роже сдавленным шепотом, когда мы вошли через ворота в глухой каменный двор и завернули в храм. Храм был гулкий, высокий. Но меня так укачало тогда на виражах, что я мало соображала. Помню, меня поразил барельеф над входом: два рыцаря едут на одной лошади. Странно. Еще, помню, меня удивило, что крест на алтаре был какой-то необычной для протестантских храмов формы — и на четырех его концах было выцарапано по-латыни: «Вера», «Надежда», «Любовь», «Терпение». Вот оно как. «Веру», «Надежду», «Любовь» я считала всегда нашими, родными — но вот, оказывается, откуда это идет! В комплекте с «Терпением» я их прежде не встречала — здесь мне послышалось что-то особое, незнакомое. Но что сказать? Что хотят — то и пишут. В чужой монастырь со своим уставом не ходят. Помню, что мне было все время дурно: то ли неудачно пообедали в дорожном ресторанчике, то ли укачало. Особенно плохо сделалось мне, когда меня, явно уже подталкивая, повели по узкой каменной лестнице вниз, — спускаться в такой глухой каменный мешок мне абсолютно не хотелось. Я оборачивалась назад с робким желанием вернуться, подняться наверх — но видела на винтовой лестнице вверху, на уровне глаз, лишь надменные остроконечные туфли Юге. Я делала вниз по стершимся каменным ступеням несколько безвольных шагов, оборачивалась — и видела в аккурат перед глазами опять острые туфли — словно пики, направленные мне в глаза. В ужасе я спускалась дальше. Наконец пошел ровный каменный пол. Холодное сводчатое подземелье. Я бы назвала это запасником музея — но было гнетущее чувство, что никакого музея, где бы это показывали людям, не существует — только этот мрачный запасник. Мы переходили из склепа в склеп (так это я назвала про себя). Да, богатства здесь были собраны огромные... но как-то не радовали. Привычным глазом гида (не зря я закончила эрмитажные курсы гидов с отличием) я определяла шедевры, висящие на стенах и стоящие по углам: египетские фаюмские портреты румяных, чернобровых красавцев и красавиц, далее — металлический, с эмалевыми рисунками сундучок-реликварий с эмалевыми же картинами из жизни святых, тончайшей резьбы шкатулки из слоновой кости со сценами охоты и уборки урожая, далее — ранние лиможские эмали с религиозными сценами... все это я бубнила, как автомат, — больше для того, чтобы не отключиться.

— Все это святая собственность нашего ордена! — надменно проговорил Юге.

«Однако, насколько мне помнится из эрмитажных лекций, розенкрейцеры развернулись где-то в 1600-х годах, а эти вещи значительно более ранние. Так почему такая уж «святая их собственность», сделанная вовсе не ими?» — подумала я.

Дальше я смутно помню, как мы оказались все вместе — стояли почти вплотную, я задыхалась — в тесной, освещенной мертвенным синим искусственным светом комнате, абсолютно пустой: в ней были лишь торчащие из стен мощные крюки и в углах — пустые подставки. Тут все они стали орать на меня, с гулким эхом, на каком-то, как мне показалось, старинном диалекте французского языка — из схваченных мной отрывков я поняла, что это комната была ограблена врагами розенкрейцеров то ли в Первую, то ли во Вторую мировую войну... Тут были предметы священнодействия, начиная с древнейших религий, — это все было священной собственностью розенкрейцеров, но было похищено и оказалось в Германии, после чего все это — тут я с изумлением подняла ушки — оказалось в России, благодаря коварной акции НКВД, и теперь... большая часть того уникального собрания оказалась в руках... моей соседки Мары — и я теперь просто обязана помочь этим ценностям вернуться сюда!

Как же, разбежалась! Уговорили! Все ваше! И коллекция русского революционного искусства — тоже ваша?

Встрепенулась душа комсомолки... хотя комсомолкой я никогда не была — и впервые почувствовала себя ею в мрачном этом подземелье, с напирающими со всех сторон розенкрейцерами!

Каким счастьем, помню, было оказаться на воздухе, на высокой скале, дышать ветром, долетающим со Средиземного моря, любоваться долинами, усеянными блестящими «капельками» — круглыми мокрыми кронами оливковых деревьев, и словно расчесанными ровным гребнем темными виноградниками на красных склонах!

Однако самое страшное началось потом, когда я, окруженная со всех сторон бритыми храмовниками в черных балахонах, оказалась наверху и они стали теснить меня к алтарю, единственному светлому месту в храме. Тут же рядом оказался Роже, теперь во фраке и «бабочке». Потом монахи расступились, и к нам приблизился Юге, весь в черном. На вытянутых его руках лежало ослепительно белое пышное подвенечное платье. Для меня? Я повернулась к Роже. Он был белее подвенечного платья! Так, значит, этого он так боялся? «Не бойся, милый, — этого не будет. Я уже обвенчана с Митей!» — сказала я Роже, улыбаясь.

Похоже, Юге понимал по-русски или просто оценил интонацию и сделал движение рукой — и в освещенный небесным лучом круг перед алтарем вошла, уже одетая в подвенечное платье... я! Теперь я окончательно поняла, почему я так сразу испугалась Мадлен... это была Мадлен — и была я! Раньше — почему я сразу не испугалась до смерти тогда, в ресторане, — прическа была другая, странная, незнакомый наряд, но сейчас — совпадало все: это была ОНА — Я! Я чуть было не упала и ухватилась за Роже! Юге с надменной улыбкой поглядывал то на меня, то на Мадлен, то снова на меня, и взгляд его был понятен без всякого перевода: «Ну что... Не хочешь быть с нами? Тогда заменим на более послушную!» Он снова поглядел на бледную, дрожащую Мадлен, которую, видимо, встреча с «близняшкой» подкосила еще сильней, чем меня. Юге сделал жест, и Мадлен, трепеща, стала приближаться... Так... А меня куда же?!

— Нет! Я согласна! — закричала я и ухватилась за Роже.

Юге, довольный, кивнул — и появился священник. Обряд нашего венчания я помню смутно, поскольку была почти в отключке, — помню, как у меня на пальце появилось кольцо — но не гладкое, а какое-то витое: вернувшись наконец домой, я сразу же запихнула его подальше. Вообще, венчание это носило явно какой-то дьявольский оттенок: священник был почему-то мулат, почти черный и как-то гнусно усмехался. Потом — то ли его бормотание, то ли тихое пение вокруг совсем как-то свели меня с ума. Я стала смеяться, и дальше начался совсем уже шабаш. С ужасом вспоминаю теперь — а тогда мне было совершенно не стыдно: обратно из храма по дороге вниз мы ехали с Роже абсолютно голые, верхом на одной лошади — и обозначало это, как я поняла, совсем не разнузданность здешних обычаев, а, наоборот, аскетизм и скромность ордена розенкрейцеров: члены ордена не имеют даже средств на одежду и по бедности вынуждены вдвоем ездить на одной лошади. Мне, впрочем, обычай этот кажется слегка извращенным — особенно теперь, когда поездка та отодвинулась в памяти... и вот снова явился Роже! Мы ехали тогда голые очень долго — и лишь когда появились внизу первые черепичные крыши, Юге посадил нас к себе в машину и вернул одежду!

Помню, проснувшись наутро в отеле, мы с Роже не смотрели друг на друга: от страха и от стыда. Так... Ну а теперь что? Я глядела на Роже с вызовом. Теперь на одной лошади вдвоем, да еще голой я не поеду! И не надейся! Тут не ваши горы!

Роже надменно (научился у своего друга?) процедил, что ИХ терпение кончилось — и в этот свой приезд он НАМЕРЕН забрать у Мары похищенные сокровища розенкрейцеров и вернуть их в храм!

«Опоздал, милый! — вдруг пришла в голову мысль, которую я гнала от себя с самого утра. — Ничего уже НЕТ! Тут тебе не Франция, тут Россия. Тут уже другие законы. Вернее, другие беззакония! Тут ты испугаешься покрепче, чем у себя в горах!» Неясные страхи соединились, как ручейки, в один глубокий и полноводный ужас. Я вдруг почувствовала ясно, что Мары уже нет и ей ничем не поможешь... а Роже, как обычно, опоздал — как и тогда с венчанием, так теперь и с убийством... припозднился!

Все это мелькнуло в душе на какое-то мгновение — я не колдунья, не ведьма и никогда не буду участвовать в этом маскараде, как Гуня, — но некоторые вещи ощущаю довольно ясно, через время и пространство... Да! Я закрыла глаза... потом снова открыла и посмотрела на Роже... Опоздал, мальчик! Нам остается только заняться работой: нас уже ждут внизу нетерпеливые «койоты»! Роже, однако, бормотал свое: ему, очевидно, его средневековые бредни были важней.

Ну что ж... Чао!

Не дождавшись лифта, я сбежала по лестнице. К тому же я забыла (и, может, правильно забыла?) сказать, что Мара все завещала Мите!

Вот так.


Март и Митя на заднем сиденье автобуса играли в «подкидного», как лучшие друзья. Вот умненькие мальчики!

Так, я надеюсь, и пойдет: все будут лучшими друзьями — на путаницу и неприятности с врагами, да тем более в нашем коллективе, у меня абсолютно нет времени.

Когда была трудная группа, как сейчас, склонная к эскападам и неожиданностям, я брала с собой Митю. Во-первых, потаскать тяжести, размяться, посмотреть на свежих людей, чтобы не засиживался дома.

Во-вторых, и от него случалась польза: иногда, когда по ходу дела что-то менялось, возникали неясности, можно было с упреждением послать его вперед, навести шороху, уточнить и исправить.

...Но в тот жуткий день ничего уже ни уточнить, ни исправить не удалось.

Теперь Митя относился к своей роли «мальчика на побегушках» почти игриво, иногда только шутливо утрируя мои задания и тем самым слегка себя развлекая. Это позволяло ему чувствовать себя не униженным, а, наоборот, веселящимся. Так, однажды, когда я просила его посмотреть в Пушкине расписание электричек (автобус Марта сломался), Митя приволок под аплодисменты туристов всю доску расписания. Несоответствие между его возможностями и конкретными делами уже не угнетало меня. Помню, я возила по городу ученых парижской «Эколь нормаль», которые интересовались у нас в основном живописью и балетом, и я, глядя на них, красивых, веселых и благополучных, вдруг не выдержала и сказала: кстати, у меня муж тоже ученый, кандидат наук, крупный специалист в математике и физике атмосферы.

— О-о! — загомонили они на весь автобус, но я чувствовала, что это их мало колышет.

— К тому же он красавец! — добавила я.

На этот раз они загомонили погромче, но чувствовалось: или не верят, или им все равно. Короче, достали!

Я позвонила Мите по мобильнику, тем более он уже почти не ходил на работу, и сказала ему, чтобы он оделся во все лучшее и стоял через полчаса у входа в «Европейскую».

— Зачем? — удивился он.

Я отключила трубку.

Через полчаса, когда мы сворачивали с Невского, просвеченного солнцем, к входу в «Европу», я увидела Митю — и сердце патриотки наполнилось гордостью: он был высокий, кудрявый, красивый, интеллектуальный, одетый в блейзер с золотыми пуговицами.

— Вот мой муж. Мы договорились с ним встретиться: идем в гости, — доложила я.

Наконец-то их прошибло! Теперь они загомонили с искренним восхищением. Дверь автобуса открылась, французские ученые стали выходить. К несчастью, я на минуту задержалась с шофером, объясняя, куда он завтра должен подъехать.

— Смотри-ка, что твой делает! — проговорил шофер.

Я обернулась и чуть не рухнула.

Входя в гостиницу, французы переговаривались с Митей, улыбались ему, он отвечал им на отличном французском (три языка)... это то, что я видела до того, как повернулась к шоферу. Когда я увидела его второй раз, он, продолжая переговариваться и улыбаться, стал жадно хватать целлофановые яркие пакеты, которые французы, выходя из автобуса, кидали в урну у входа.

— А что? Почти новые! — счастливо улыбался он, когда я оттаскивала его.

Теперь я уже не говорю никому, что он кандидат наук, — а он зато не выхватывает их урн пакеты.

Вот и договорились.


Слегка отдохнувшие, переодевшиеся с дороги гости снова садились в автобус, и он снова наполнился Францией — дивными запахами духов, сигарет, одежды из хорошей кожи и шерсти... Сладкие запахи, сладкая жизнь!

Мы ждали еще минут десять — но Роже так и не спустился: решил, видно, все же пойти другим путем.

Под лихие французские шутки о сексуальных происках русской контрразведки мы покатили. Уже изучивший наклонности гостей Март поставил знаменитый международный шлягер «Ши из Кей-Джи-Би». Всплеск аплодисментов. Обстановка сделалась совсем теплой.

Мы переехали через Египетский мост с литыми грудастыми сфинксами. Митя, сидящий на переднем сиденье рядом с Доминик, рассказал на безупречном французском о сфинксах — кто они такие и откуда.

Затем мы выехали в начало Гороховой, и Митя сообщил, что здесь, на месте нынешнего детского театра, был раньше Семеновский плац, где однажды по горячке чуть было не казнили молодого Достоевского.

Затем он показал дом Распутина и кратко и непринужденно рассказал и о нем.

Покуда мы приближались к Адмиралтейству, Митя рассказывал о гениальном градостроительном плане архитектора Еропкина, позднее казненного временщиком Бироном, — об этих вот прямых и ослепительных лучах-улицах, расходящихся от сияющего Адмиралтейства. Французы смотрели на Митю с восхищением и изумлением... Вот такие у нас грузчики!

Я думаю, при всем при том — это не хуже прежней Митиной работы, когда приходилось то и дело умирать, и даже без премии!

Оживленные французы высадились на Певческом мосту, на краю Дворцовой площади, рядом с капеллой. Завспыхивали блицы. Набежали юные продавцы танкистских шлемов и морских бескозырок: «Милитэри форм!» В сущности, тем же самым — распродажей воинского барахла — занимается теперь и Военгидромет.

С гулким цокотом подков из-под арки Главного штаба выкатила кавалькада экипажей и прицокала к нам. Я сделала приглашающий жест. Французы радостно стали рассаживаться. Экипажи слегка клонились, скрипели. Некоторые гости после оживленных переговоров с ямщиками усаживались на облучок, получив вожжи, кнут и даже извозчичий картуз. Счастье полное! Что может быть приятней для измученного западного человека, чем послать все нудные дела подальше и удариться в детство?

Я взмахнула рукой. Мы процокали, экипаж за экипажем, по брусчатке Дворцовой и выкатились на Неву под восторженный рев французов. Самое красивое место в Петербурге: слева Адмиралтейство, справа Эрмитаж, впереди острый шпиль кунсткамеры с шаром, Ростральные колонны с торчащими из них носами кораблей, справа, за широкой Невой, летящий в тучах шпиль Петропавловки.

Мы промчались через мосты и въехали в гулкий двор Петропавловки. Погода стояла типичная для нашего города: ни лето ни зима, неясный гибрид осени и весны.

Здесь, внутри Петропавловки, гости стали соскакивать с притормозивших тачанок, фотографироваться у лошадей, лихо хватая их под уздцы.

Кстати, романтическая эта кавалькада была детищем бандита и мецената Михалыча. Взгляд его, уставший от череды кровавых разборок, требовал чего-то светлого — и вот набрел на эту детскую конно-спортивную школу — душа Михалыча возликовала: он закупил сено, минеральные добавки, седла, уздечки и вот теперь и экипажи — и дети из малообеспеченных семей могли уже не иметь столь трудное воровское детство, как у Михалыча. Сам он нередко посещал конюшню, и глазки его сверкали слезой... Вот такие у нас бандиты!

Затем я повела доблестных французов на штурм Трубецкого бастиона. Здесь их ждал роскошный вид на Неву с Эрмитажем на том берегу, а также выпивон-коктейль: девицы-красавицы в кокошниках подносили им на расписных хохломских подносах синие гжельские чарки.

Тут ко мне подошел Митя и шепнул:

— Если ты не против, я сгоняю домой. Что-то меня беспокоит.

— Ну давай. — Я передала ему второй мобильник. — Если не сможешь сразу вернуться — позвони.

Оставив гостей, радостно напивающихся на фоне прекрасного раздолья, мы спустились, вышли из крепости, перешли деревянный мостик... Марта с его белым автобусом в условленном месте не оказалось.

Я набрала номер офиса... Сиротка взяла трубку с некоторым опозданием и разговаривала как-то странно, нараспев, словно поддатая.

— Март не звонил?

— Не-ет.

— Билеты в Мариинку получила?

— Не-ет.

— Как — нет? Что, Исаака Давыдовича нет на месте?

Молчание. Да, богатая информация. Мы вернулись в крепость, и я подрядила главную красавицу кавалькады — румяную пэтэушницу Мальвинку — свозить Митю туда-сюда. Они укатили. Я вернулась на бастион.

Потом мы с гостями спустились вниз и имели ленч в ресторане «Аустерия» прямо в крепостном равелине, оформленном в морском «петровском» духе — штурвалы, канаты. После ленча автобус Марта был уже на месте. Достаточно было моего взгляда, чтобы он понял свою ошибку, и мы покатили в Эрмитаж. В Эрмитаже, слегка отстав от всех в Павильонном зале, открытом с одной стороны на Неву, с другой — в Висячий Зимний сад, я попыталась дозвониться Мите. Глухо! Что у них там? Роже тоже не прорезался. Где гуляет? Не у меня ли в квартире? Потом мы поехали на обед в ресторан «Дворянская усадьба». Каждому гиду известно, что там нет своей кухни, еда приносится со стороны и разогревается в СВЧ-печках. За эту тайну гидам платит хорошие чаевые хозяин. Между собой мы называем это заведение «Высокочастотная дворянская усадьба». Отсюда я снова позвонила Мите, и после долгой паузы телефонистка произнесла каким-то замогильным голосом: «Абонент находится вне пределов досягаемости». Это где?

Тут, не выдержав, я позвонила Сиротке и сказала, чтобы она ехала на квартиру Мары, раз уж она туда вхожа, судя по вчерашнему визиту, и посмотрела: не там ли застрял наш друг Роже? Земляки скучают. «Я мужчин из чужих постелей не вытаскиваю!» — хихикнув, сообщила Сиротка. Да? А как же адмирал Цыпин, которого она вытащила как раз из той постели, где сейчас предположительно находился Роже? «Так будь любезна: съезди и вытащи!» — сказала я. Французы могут начать роптать без своего руководителя. Плохое настроение — нет чаевых. Я думала о Роже и вдруг представила в той постели Митю. Уж больно разгулялась вчера Мара, особенно ночью, подставив Мите для укола свое крутое бедро. Дикие фантазии. Хватит! Все! Надо улыбаться моим французам.

После обеда был Павловск, и, глядя в большое окно Голубого зала на живописные изгибы реки Славянки, я снова звонила Мите: «Вне пределов досягаемости». Теперь зато исчезла и Сиротка. В какую там яму сваливают их?

Поскольку с театром сорвалось, я повезла моих наполеонов в кабак «Казачий хутор», расположенный как раз между Пушкином и Павловском. Все, как и положено у нас в России: тын, на нем сушатся горшки, работающая кузница — можно подковаться, шалаши — курени для влюбленных парочек и в глубине — двухэтажный дом. Когда мы еще подъезжали к хутору, обстановка вокруг несколько напрягла меня. Охрана, всегда необходимая при нынешних клиентах подобных заведений, была явно усилена: мигало сразу шесть милицейских машин. Кроме того, стояло несколько огромных машин наших городских властей, тоже с синими мигалками на крыше. Французы загомонили между собой: «Президент, президент!» Оказывается, именно в этот день в нашем городе находился с однодневным визитом их президент, и, надо же, угодили вместе. Вот так вот работаем! Вот такой у вас гид-переводчик: на ужин президент!

Нас встретили «половые» с перекинутыми через руку рушниками, кланяясь чуть не до самых половиц. Как и положено Маркизу Карабасу, владельцем этого заведения тоже был Михалыч.

Люба, администраторша хутора, провела нас в угол главного зала.

— Французы твои не нападут на своего президента? Какие-то уж больно разгульные.

— Постараюсь угомонить.

Мы расселись на тяжелых деревянных скамьях за длинными столами у стены. Тут же нам подали в деревянных плошках простецкие закуски: сало, картошку, чеснок и горилку в глиняных жбанах с глиняными же расписными чарками.

Тут же раздался лихой свист, и в центр зала высыпали казаки и казачки в шароварах, жупанах и плахтах. Пошла медленная, тягучая, грозная песня, поначалу вроде бы не сулившая ничего особенно страшного. Всего лишь «как на терский берег, как на Черный Ерик выгнали казаки своих резвых лошадей».

— А где же наш президент? — вопил Поль, шеф финансового отдела мэрии своего маленького городка, огромный багроволицый тип, по работе занимающийся законами и налогами, но сейчас разгулявшийся.

— Мы не можем попасть на прием к нашему президенту во Франции, но здесь он от нас не спрячется! — воскликнула Доминик.

— Нам надо спеть «Марсельезу», чтобы он нас услышал! — воскликнула Аннет, красавица мулатка, уроженка острова Ренюньон, ныне заведующая отделом культуры этого маленького городка.

— «Любо, братцы, любо! Любо, братцы, жить! С нашим атаманом не приходится тужить!» — мощно пели казаки.

Французов сначала не было слышно за казаками, но французы заводились все больше, вставая один за другим:

— «А-лон зон-фан де ля патри!..»

Когда-то и мы так пели наш гимн.

Торжественно подняв голову, я вдруг увидела, где прячется их президент: наверху, на галерее, была маленькая дверка и за ней комнатка, где обычно кормили водил.

Теперь у этой двери слонялись двое амбалов, один из них темнокожий... Там!

Однако, услышав звуки родного гимна, президент их вовсе не выскочил, как кукушка из часов. Наоборот, та дверка была чуть-чуть приоткрыта, а теперь она резко захлопнулась изнутри.

Вот так. Видимо, президент их хотел хотя бы в глухой России немножечко передохнуть от своих энергичных соотечественников.

Увидев, как дверь захлопнулась, «койоты» гневно заулюлюкали.

Доминик уже собиралась вести своих друзей на штурм новой Бастилии, где засели враги Свободы, Равенства и Братства, но, к счастью, в это время казаки и казачки громко грянули разудалую плясовую:

— «Ах, не ходи, Грицю, та на вечерницю!»

Я крикнула Любе, чтобы скорее несли кулеш в горшочках, иначе новой французской революции не избежать. И постепенно государственные интересы стали уходить на второй план — и вот уже главные люди далекого французского городка лихо отплясывали в обнимку с казаками и казачками. Это напоминало знаменитое сражение на Березине, точнее, братание французов с казаками заместо сражения.

Вдруг я заметила, как из тяжелой деревянной двери в углу зала с силуэтом писавшего мальчика на ней выскользнул удивительно знакомый господин и с улыбкой стал наблюдать общую пляску. Я быстро выдернула из разгулявшейся толпы самых главных — мэршу Доминик, финансиста Поля и культуристку Аннет.

— Президент!

И пока они, еще находясь во власти танца, с трудом соображали, что к чему, я кинулась к президенту и грудью встала на его пути, не сводя с него восхищенных глаз, протягивая к его плечам свои дивные обнаженные руки. Он своих рук мне на плечи упорно не положил, но глядел на меня с улыбкой: почему бы не поглядеть на «гарную русскую дивчину», видимо казачку.

И тут подскочили мои французы: Доминик, Поль, Аннет. Президент по инерции продолжал радостно улыбаться: не мог же он, только что с улыбкой глядя на русскую, тут же скорчить кислую мину при виде французов! Мои друзья бурно поздоровались, энергично представились, успели выкрикнуть свои проблемы — президент дал Доминик свою карточку: теперь никуда от них не денется! Наобнимавшись с землячками, умчался к себе наверх: видно, щи остывали.

— Мерси! — поблагодарила меня Доминик.

Рады стараться!

— Он тут без жены и без дочери — видимо, с любовницей! — заметила проницательная Аннет.

Расставание с казачками и казаками было бурным, пересыпанным клятвами на двух языках — встретиться как можно скорее, уже во Франции.

Лишь бы не на Березине!

Получив от Любы, администраторши хутора, пока гости бурно усаживались в автобус, по семь долларов за клиента, как у нас с ней договорено, и приплюсовав эту сумму к той, что была мной получена в «Высокочастотной дворянской усадьбе», я пришла к выводу, что день получился вполне удачный. Славно сплясали казаки!

Галантные французы — галантность их сильно зависит от настроения — дружно подсадили меня в автобус, потом так же дружно настояли, чтобы Март сначала довез до дому меня, а после уже их.

Вот оно — счастье и дружба народов! «Вив ле Франс»!

Когда мы подъехали к дому, я посмотрела наверх: все окна были темные. Арка тоже была темная — и мои друзья храбро рвались проводить меня до порога — с трудом я смогла от них отбояриться.

Я вошла в темный двор, поднялась по темной лестнице, нащупав ключом скважину, открыла дверь и вошла в темную квартиру.

И сразу была схвачена с двух сторон.

Явление Христа в милицию

Пейзаж за окном был угрюмым — впрочем, после ночи в камере, где вообще не было пейзажа, и от этого было глаз не отвести.

Сначала ржавые крыши — на краю самой ближней выросла довольно крупная елка. Под окнами столь серьезного учреждения. Непонятно, как допустили?

За крышами был обрыв. Там, по идее, протекала Нева, если, конечно, за эту ночь ничего не изменилось. Виден был только тот берег — стеклянная стена и шпиль Финляндского вокзала и упрямый Ленин на броневичке. Не хотелось видеть его в таком ракурсе, как, впрочем, и в любом другом. Тюрьма, примыкающая к Большому дому, говорят, старше его, он как бы и вырос уже приложением к тюрьме. Камера, где сидел Ленин, наверняка сейчас превращена в музей. Моя камера была попроще. Но смущало меня не это, а следователь.

Это был куратор нашего института от органов, сопровождающий нас во всех зарубежных поездках, Станислав Николаевич, которого мы вкратце звали СН. Фамилия его была весьма подходящая — Едушкин. «А Едушкин едет?» — «А как же без него?» Впрочем, мужик он был довольно толковый и в Лондоне быстро разыскал Митин иностранный паспорт, который тот выронил — не помнил где, и даже, кажется, не настучал — проблем потом с поездками не было. Может, он четко сообразил, что без Мити не поедет и он.

Сейчас, что было очень странно, он вроде меня не узнавал и, не здороваясь, смотрел в какую-то папку. По делу ли Мары меня притащили сюда?

Этот чекист вроде бы всегда был «чисто научным» и уголовных дел вроде бы не касался.

Зачем же меня, схватив дома и продержав ночь в камере, приканали сюда?

Папка, которую он так внимательно изучал, явно была из далекой советской древности — таких безобразных псевдомраморных корочек и настоящих ботиночных шнурков с железными кончиками я, пожалуй, не видела никогда.

Интересно, как бы оценил эту «канцелярскую принадлежность» Митя?

Единственная роскошь, которая его влекла, — это ручки, папки, скрепки, кнопки, тетради, блокноты — он их тщательно выбирал и потом с любовью разглядывал. «Могу я позволить себе хотя бы чисто канцелярские радости?» — говорил Митя.

Где он теперь? Видимо, тут же.

СН, похоже, не собирался ничего говорить и даже спрашивать.

Хорошо сидим.

Говорят, прием опытного следователя — растревожить! И этой загадочной папкой он меня растревожил. К такой древней папке каким я боком? Вспоминалась вся моя непростая жизнь. Тревожно.

Наконец он вытащил из папки и положил прямо передо мной три фотографии — типичные «фото из бабушкиного альбома». При чем здесь я-то? Когда они делались, я еще не родилась.

— Посмотрите, пожалуйста, и подумайте, — мягко проговорил он.

Я аккуратно разложила их перед собой. Ну и какое я могу иметь к этому отношение? Вот такие толстые, с тисненым клеймом в углу делались только до революции. Вот и вдавленное клеймо: «Фотография бр. Груберъ. Керчь, 1904 год». Да, СН глубоко копает — никакого света не видать!

Второе фото уже явно было сделано в революционную эпоху — почти выцветшее, покоробленное — такие пожелтевшие фото с зубчиками я видела только в альбоме у мамы. Третья фотография была не такой старой, но самой неразборчивой — паспортное фото с уголком.

Все трое относились к разным эпохам и к разным жизням — дворянин, деревенский парень и советский воин... Между фотографиями, даже по их фактуре, чувствовалось лет тридцать... И в то же время на них был изображен один мужчина — не похожий, не сын-отец, а один — такое взгляд сразу понимает. У меня не было родных ни в Белой, ни в Красной армии... Отец был во флоте... но это был человек гораздо более близкий, чем отец... Кто это мог быть... и как он мог фотографироваться в 1904-м? Ощущение необъяснимой тревоги и счастья, как во сне. Продолговатое лицо, вытянутые, словно выстреливающие вбок ноздри, ласковые насмешливые глаза домиком, с опущенными уголками... Во снах я, что ли, так тесно общалась с ним? Только во сне счастье бывает полным и безмятежным.

— Вам не кажется, что на этих разных фотографиях... один и тот же человек?

Я покорно кивнула.

— И, несмотря на разрыв во времени... приблизительно в одном возрасте?

Я вгляделась. Плавно и настойчиво он втягивал меня в какую-то странную игру.

Ну да. Одно лицо. На первом снимке, где он, как это принято в старину, стоит на фоне занавеса с помпонами, опираясь на колонну, сильный, подтянутый, в офицерской форме, в фуражке с овалом на околыше, какие носили царские офицеры...

На втором — он же, без сомнения, был в мохнатой папахе и заскорузлой кожаной куртке... Здесь чувствовалась некоторая вызывающая деревенская бойкость: мол, знай наших!

Про третий снимок трудно что-то сказать: оцепенение паспортного фото. Лицо, без сомнения, то же. Фуражка — уже с красной звездой, сбоку выставлен кудрявый лихой чуб... но выражение глаз не перепутаешь! Я недавно совсем рядом видела их!

— Вот это, — следователь щелчком ногтя придвинул ко мне паспортную фотографию, — лейтенант Зорин Антон Митрофаныч, погибший от удара молнии в 1971 году.

— Так вот откуда я его знаю! — воскликнула я с облегчением и тут же осеклась. Попалась все-таки — непонятно пока во что, но во что-то страшное. С опозданием я вспомнила, что на стенде «Необъяснимые явления природы», где когда-то лежала оплавленная молнией звездочка лейтенанта Зорина, никакой фотографии его не было! Не видела я фотографии Зорина и ни в каком другом месте, да и не стремилась к этому! Откуда же эти глаза?

— Между прочим, — следователь плотно сдвинул три карточки, — все из комода... покойной Тамары Александровны!

Я вздрогнула. Пиковая Дама! «Три карты». Я вдруг вспомнила, что Митя рассказывал, как его вызывали в секретный отдел, трясли, не знает ли он — а если не знает, пусть узнает — тайну «трех карт». Вот они! Но что они означают? И откуда эти совсем близкие глаза?

Господи!

— Наконец-то вы увидели! — благожелательно улыбнулся следователь. — Согласен: настолько странно, что нелегко осознать. Вы, конечно, обратили внимание на удивительный временной разрыв в этих фотографиях. — Он поочередно перевернул каждую из карточек, показывая рубашку. — 1904-й. 1927-й. 1971-й. Абсолютно одно лицо. Это установлено нашей экспертизой. Первый — Воронцов Аристарх Дмитриевич, прапорщик Фанагорийского полка, 1904 год. Столбовой дворянин. Второй — Сероштан Петр Опанасович, уроженец Харькова, из семьи бондаря. Никаких сомнений. Дело в том, что преподаватель пулеметной школы Козловский, в которую поступил Сероштан, узнал в нем Воронцова! Но в том-то и дело, что узнал в точности. Через двадцать пять лет — без изменений. Тщательная проверка, проведенная НКВД, — а вы сами понимаете, как тщательно тогда проверялось происхождение! — полностью подтвердила бедняцкое происхождение Сероштана. Не только родители, но и соседи подтвердили, что Петька безотлучно рос тут, а мать поклялась, что никогда не «гуляла». И теперь — Зорин. То же лицо — без изменений. Через двадцать пять лет. И опять тщательнейшая проверка нашего ведомства, хоть с другой уже аббревиатурой, — он усмехнулся, — установила полное отсутствие каких-либо родственных и других связей. Но у всех — мученическая смерть. Воронцова утопили матросы в Керчи. Сероштан не стал стрелять в крестьян... Расстрелян. Зорин... вы знаете. Лицо одно. Это, наверное, одно из самых длительных и загадочных дел нашей организации... Ну... наконец-то? — Он подвинул мне фотографии.

Господи!

— Ну вот. Вы не можете пожаловаться, что я вас торопил! — Он вынул из стола и подложил четвертую фотографию... улыбающийся... в толстом свитере... Митя! Хорошая компания! — Так что же общего у этих... скажем, людей? — закончил следователь.

Да, видимо, клонирование копий проводилось уже давно... Но кем? Я потрясенно молчала.

— Копии Осириса... Но я бы сказал — Христа! — закончил СН.

— Митя... у вас? — наконец выговорила я.

Он мягко кивнул, что, видимо, надо было воспринимать радостно: у нас, вам нет смысла беспокоиться!

Он выложил еще одну фотографию. Совсем другое лицо, но тоже знакомое.

Атеф? Аспирант Мити, восточный миллиардер.

— Вот тут уж у нас... есть точные основания считать... что это — не человек. И также у нас есть основания ждать, что ОН скоро вам позвонит. В вашей квартире только что произошло чрезвычайное, с ЕГО точки зрения, событие: передача Жезла Силы, одного из самых мощных... из рук в руки. Когда ОН вам позвонит, постарайтесь разговаривать с ним спокойно... и соглашайтесь на все, что бы он вам ни предложил... конечно, не без доли некоторого женского кокетства! — Он ободряюще улыбнулся. — А мы всегда будем с вами!

Он протянул мне визитку: Едушкин Станислав Николаевич. Никакой должности — лишь телефон... надо понимать, круглосуточный?

Как шутили у нас в институте: где были — у Едушки!

— Станислав Николаевич! (Раз мы уж так близки.) А что это за... Жезл Силы? И как... состоялась его... передача?

— Да не совсем, видимо, добровольно. Цыпина Тамара Александровна была найдена у себя на диване, с проломленной головой... рядом с диваном валялся шприц с остатками дозы инсулина, смертельной для нормального человека, не больного диабетом: сразу же происходит резкое снижение сахара в крови, и наступает кома, чаще всего со смертельным исходом. Видимо, кто-то сделал ей, спящей, укол, а потом для верности ударил чем-то тяжелым по голове! Инсулин, видимо, остался там от прежнего мужа, Цыпина Сергея Ивановича.

— Какой ужас!.. И как выглядит этот... Жезл Силы? — спросила я.

— Этого мы не знаем. Именно он, разумеется, и похищен! — страстно, но уклончиво ответил он.

Я вспомнила вдруг сбивчивые рассказы Мары о том, что лейтенанта Зорина погубила она: слишком много выпендривался! И когда после удара молнии принесли лейтенанта Зорина, еще живого, она произнесла цыганское заклятие, и он «отошел». А звездочка «отошла» ей в руки, хотя числилась при музее... Бр-р! Вот так вот приходит Жезл Силы!.. И так же уходит теперь. Куда? Снова к «лейтенанту Зорину»? Или к кому-то другому?

— А скажите, Станислав Николаевич, — осторожно спрашиваю я, — кто-нибудь арестован? Не считая меня?

— Да арестованных-то много!.. — добродушно-сокрушенно произносит он. Мол — а что толку?

Ну — как же? Арестованы — уже хорошо!

— Арестованных-то много... да окончательной ясности пока нет. Когда ваша сотрудница Сиротко Жанна Матвеевна, по вашему, как она утверждает, указанию, прибыла в квартиру Тамары Александровны...

Не рассказывая дальше, он вопросительно смотрит на меня: было указание?

Я киваю.

— Войдя в квартиру, Сиротко Жанна Матвеевна увидела на диване труп хозяйки. После чего она сразу же связалась с нами.

Ах, с «вами»? А не с милицией? Давно подозревала в этом Сиротку — но приятно лишний раз убедиться. А он еще мне говорит: «ваша сотрудница». Скорее она «ваша»!

— А вы ее, кстати, не подозреваете? — не в силах сдержать злобу, проговорила я. — Она, как молодая жена, считает, что все по праву ее!

— То же самое она говорит про вас! — любезно улыбается Станислав Николаевич.

— Но я, как известно, весь день неотлучно была с туристами.

— Ой ли? — ласково произносит он. Он озабоченно роется в своем столе: «проклятая рассеянность, вечно забываю, куда что положил!» И наконец выковыривает оттуда маленькую белую кассету... Из моего автоответчика?

Он вставляет ее в свой телефон (государства с враждебной идеологией, надо сказать, неплохо снабдили их техникой) и, подложив по-бабьи палец под щеку, с умильной улыбкой слушает. Слушать пока особенно нечего... Вот звонок. Потом пауза — идет мой текст: «оставьте сообщение», и вот врывается звонкий, гулкий голос Доминик, руководительницы французской группы... Надеюсь, Сиротка с ее основными занятиями не забыла и о побочных и проводит сегодня с французами полагающиеся экскурсии?

«Алло! Алло! — звонко кричит Доминик (видимо, с набережной: слышен гул проносящихся машин). — Алин! (Так зовут меня французы.) Где же ты? Мы не знаем, что нам делать дальше! Мы ждем тебя у автобуса уже сорок минут!»

Звук обрывается.

— А, да... было такое, — вспоминаю я. — потерялись в Эрмитаже... я задержалась, чтобы как раз позвонить домой — никто не брал трубку... потом рванула за ними — и они исчезли!

— Как-то не верится, чтобы такой специалист, — расплывается в сладкой улыбке Станислав Николаевич, — сдавший на «отлично» ведение экскурсии по Эрмитажу (мол, все знаем про вас), не мог найти группу в течение... сорока минут.

— Но они... почему-то ушли в зал... куда мы обычно не водим иностранных туристов! Мне в голову не пришло искать их там!

— В каком же зале, если не секрет?

— В Египетском! Не понимаю, что их туда завело! Сплошные вещички из могил! — Я зябко передергиваю плечами.

— И они смогут подтвердить, что там были?

— Разумеется!

— Вот и ладушки! — ласково говорит СН, выковыривает из аппарата кассету, но почему-то не отдает ее мне, а снова укладывает в ящик.

Ну хорошо.

— Станислав Николаевич!

— Да.

— Так кто же все-таки задержан?

— Вообще-то, конечно, это не для разглашения. — Он сокрушенно кряхтит (мол, нельзя, но перед вами не устоишь). — Сначала мы грешили на вашего «кавказского гостя»... Апопа. Вели его довольно давно. Имеем сведения, что это... далеко не «мирной князь».

— Так. И что же?

— Ну, так было... примерно до девяти часов утра. — СН взглядывает на свои часики: половина одиннадцатого. — Потом, абсолютно случайно, ваш муж Митя встретил в коридоре Апопа, которого как раз вели с допроса... Ну, может быть, ребята слегка погорячились.

— Так.

— После этого ваш муж немедленно потребовал бумагу и написал, как мы говорим, «признательные показания». О том, что у Тамары Александровны было завещание в его пользу, а затем она, ревнуя к вам, грозилась его изменить... и он «вспылил».

«Да! Молодец Митя! Здорово сработал! Из полного ничтожества теперешней своей жизни решил все-таки показать, что он выше всех! Молодец!»

— Кроме того, Сиротко Жанна Матвеевна, обнаружив труп Тамары Александровны, заметила, что дверь на вашу половину открыта. Она прошла к вам и в вашей спальне на тахте увидела вашего мужа, Дмитрия Варихова. Он сидел, обхватив голову руками. Вид его был ужасный, и объяснить ей ничего толком не мог.

Еще ей объяснять!

— На ее вопрос, вызвал ли он милицию, покачал головой. Но то, что он остался в квартире, придя в нее после происшествия, сначала сняло подозрения опергруппы — увезли его больше для страховки. Но там он встретил вашего «кавказского гостя», которого вели после «интенсивного допроса», — и тут же ваш муж попросил бумагу и дал, как мы говорим, «признательные показания». Была версия, что он прикрывает гостя из сострадания, но скоро следаки «почуяли след». Так, он сказал, что сразу же вызвал «скорую», проверили: с этого телефона вызовов не было! Ну, тут уж они, как водится, озверели, засучили рукава! Это они могут!

Будто вы этого не можете!

Молодец Митя! Выручил друга! Дурак-дураком, а понимает, что в правду верят не всегда и даже неохотно, но в то, что ложь — это ложь, верят свято, и в такой упаковке можно втюхать все!

Герой! И в теперешней своей жизни показал, что он выше всех! Молодец! Хорошо упаковался! Выручил друга! Но отблагодарит ли тот?

— Но вы-то, Станислав Николаевич, надеюсь, понимаете, что Митя ни при чем, выручал друга?

— Да, — он поднял красные глазки, — я тоже теперь думаю, что ваш горец ни при чем! Вот! — Он разложил пасьянс фотографий. — Произошла передача эстафеты... четвертому лицу, — он щелкнул ногтем по Мите, — а для этого, видимо, потребовалась смерть Мары! — Он вздохнул, словно хорошо ее знал.

— Но Митя не убивал?

СН развел маленькими пухлыми ладошками.

— Мы думаем, что инициатор — вот! — Не ответив на мой вопрос, он показал фотографию. Тоже знакомый, но другой... загадочный Атеф. — Если ОН вам позвонит, соглашайтесь на все, что бы он ни предложил! — СН обвис в кресле уже почти обессиленно, явно показывая, что истратил на меня слишком много сил и секретной информации.

— Так я... свободна? — робко пролепетала я.

СН устало кивнул. Я встала.

И только я вышла из грозного учреждения, сразу же заверещал в кармане телефон.

— Ты где шляешься?!

Апоп. Довольно-таки грубо. Впрочем, кажется, считается у них, что грубость с женщинами — признак силы. Но мне сейчас не до их признаков!

— Не хочу с тобой разговаривать! — Я отключила трубку.

Взбегая, с замиранием сердца, к себе по лестнице, я вдруг вспомнила полусон-полубред... среди ночи появляется в нашей комнате Мара в каком-то юношеском платье (в чем, интересно, ее нашли?) и заставляет, умоляет Митю сделать ей укол в бедро!

Инсулин? Или это был сон? Вспомнился Гуня: «Новый владелец должен убить старого, тогда Жезл будет подчиняться!»

Да, молодец Мара: как взяла Жезл своими руками, так своими руками же его и отдала!

Задохнувшись, я стояла на площадке. Но, значит, Жезл Силы теперь у Мити? С ним, думаю, полегче будет и в тюрьме? Впрочем, не Мите! Я вспомнила с отчаянием, как он подолгу глотает выхлопной газ, стесняясь выглянуть в форточку и заорать на «козла»: да — не в те руки!..

Расстроенная, я вошла в квартиру... Вот я в ней и одна! Дверь Мары была запечатана печатью на веревочках, дверь наша — свободна. Я вошла быстро в спальню, выдвинула ящик тумбочки и услышала, как что-то громко корябнуло, проехавшись по фанере. Запустила туда руку... Звездочка — Марин «подарок» — в ящике!

Не счел нужным!

«Явление Христа в милицию», кисти художника-самоучки!

Я пошла в ванную.


Я так и предполагала, еще с самого начала, что в нечто подобное мы с Митей влипнем! И та тройная фотография одного человека в разные эпохи, наверное, еще не самое страшное, что может быть.

Я вспомнила СН: «...соглашайтесь на все, что бы он вам ни предложил!» А вдруг — экскурсию в преисподнюю?


Веселое дело: в пустой квартире, рядом с опечатанной после убийства дверью, ждать этого звонка!

Была глухая, беззвучная ночь. Даже сигналы угона на авто, которые обычно взвывали вдруг ни с того ни с сего, испуганно молчали. Я чувствовала абсолютно ясно: ОН надвигается! Лампу на столике я не гасила, хотя уже третий час. Для него — самое время!

Телефон задребезжал все равно неожиданно. Я чуть было сразу не хапнула трубку, но вспомнила лицо СН (тоже не очень приятно вспоминать его ночью) и отдернула руку. Спокойно!.. Сердце прыгало. Никакой спешки. Я, вообще, сплю. Поднявшись, я надела сперва правый рукав халата, долго попадала в левый...

— Алле... — достаточно сонно.

Господи! Гуня! И этот туда же! Голос, впрочем, глухой, как из преисподней!

— Вы не знаете меня...

Хорошее начало.

— Я Вова, из Симферополя.

Молодец. Конспиратор.

— Я заходил к вам...

Не уточняя куда.

— Но никого не видел. Ни-ко-го! Вы понимаете меня? Я сейчас улетаю. Но не в Симферополь! Прощайте.

Короткие гудки.

Первые несколько секунд я чертыхалась, но потом успокоилась и даже обрадовалась. Все поступки надо соотносить с людьми, их совершившими. Для Гуни этот звонок — мол, ничего не видел и ничего не скажу — поступок смелый и даже отчаянный. Спасибо ему!

После этого я даже успокоилась и стала засыпать. Ну их всех, с глобальными проблемами! Могу я отдохнуть?

Только Мара бы не зашла — запросто, по-соседски. Я проверила запор.


Мне приснился Митя. Я укоряю его: зачем ты участвуешь в проекте «Голгофа»? А он, улыбаясь, говорит: «Не дергайся! Погоди! Я и так вхожу в смертельный холод, а ты еще брызгаешься!»

Телефон, оказывается, трезвонил уже давно. Вот теперь уже у меня не было никаких сомнений, что звонит ТОТ!

Я посмотрела в окно — ночь. На часы: полпятого утра. Самое время!

Я сняла трубку, но не могла ничего произнести.

— Здравствуйте. — Его голос донесся откуда-то издалека.

Я не отвечала. Я помнила лишь слова: «...соглашайтесь на все, что бы он вам ни предложил!» Я согласна!

— Я узнал, что у Мити неприятности, — не дождавшись ответа, тихо продолжил он. — Я могу чем-то ему помочь?

— Да, — проговорила я хрипло.


Похороны Мары были ужасными. Я все время представляла, каково ей, прожившей в неге и роскоши, было бы увидеть все это!

Это был «эксклюзивный участок», как уверили нас. Больше всего он походил на поле Курской битвы, ближе к окончанию ее.

Абсолютно раздолбанная, раскиданная поляна, с какими-то рвами и воронками, все криво и косо, грязь перемешана со снегом. И по этому полю, воняя и тарахтя, то и дело переваливаясь с боку на бок, наискосок, в разных направлениях пробираются какие-то подбитые танки, с сорванной броней, с вращающимися на виду ремнями и шестернями, между танками, оскальзываясь, мечутся и орут какие-то грязные, оборванные люди... солдаты? Командиры? Наши? Не наши? Ничего невозможно понять.

Наконец отыскались «наши»: они прятались на том краю поля, за трухлявым вагончиком, от леденящего ветра.

— Ребята! Вперед! — размахивал перед ними руками, пытаясь увлечь в атаку, такой же рваный, как и они, политрук (бригадир). — Ребята! Не подведи! — уже отчаявшись, крикнул он и выскочил из-за вагончика на смертельный ветер.

И ребята, как у нас и водится, не подвели: выскочили, матерясь и оскальзываясь, и потрусили через поле, вслед за каким-то раздолбанным танком, захлебывая разинутыми ртами сизый дым выхлопа.

Ур-ра-а!

«Танк» резко остановился и, сотрясаясь так, что на него страшно было смотреть, стал бить ковшом мерзлую землю. Ребята, отворачиваясь от ветра, стали окапываться.

Когда мы стали выдвигать гроб Мары из спецавтобуса, задняя защелка щелкнула и разлетелась, крышка приподнялась, и прямо перед своим носом я увидела подошвы ее туфель. Господи, совсем новые, ничуть не стертые!

— Да, всю дорогу у них эти защелки ломаются! — равнодушно проговорил водитель, вышедший из автобуса поглазеть, но отнюдь не помочь.

Да, не сбылась даже ее «похоронная мечта» — лечь в любимом саркофаге. Все как-то забыли об этом... обыкновенный халтурный гроб!

Бойцы доцарапали яму, потом спустили Мару на полотенцах, покидали с нашей помощью смерзшиеся комки вниз; потом сверху опрокинули тележку песка, охлопали лопатами, сровняли. Мы выпили вместе с тружениками лопаты. Бумажный стаканчик, даже нагруженный водкой, рвало ветром из рук, приходилось левой рукой перед ртом делать экранчик.

Цыпа, с которым Мара прожила сорок лет, на кладбище так и не появился... говорят, прихватило. Зато Сиротка — в роскошной шубе и с огромным венком — была всюду на первом плане, словно родная дочь.

Гуня появился внезапно со стороны леса с проволочной рамкой в руке, сосредоточенно глядел, как рамка в его руке вихляется, и сообщил, что душа отходит плохо: что-то ее удерживает... или кто-то?

Мы двинулись обратно... Вот компания какая!

Март надменно курил у своего белоснежного автобуса, к могиле не подошел. Куда он, интересно, отлучался с автобусом в тот день, когда ее убили?

Митю уже ждали у «персональной машины» с мигающим хохолком. «Там» оказались люди душевные: отпустили Митю на похороны.

Мол, раз убил старушку, пусть покается. Шутка.

— У нас есть еще что-то выпить ребятам? — всполошился Митя, когда мы приблизились к «воронку». — Они ж в выходной со мной поехали!

К счастью, нашлось. «Душевные ребята» высунули лапы из «воронка» — стаканчики в них казались крохотными.

Крякнули, утерлись овчиной.

— Ну, нам пора! А то ворота закрываются! — озабоченно проговорил Митя.

Всюду вникает!

В прощальной суете я незаметно вложила ему в ладонь звездочку... пригодится в тюремном быту. Митя глядел не на нее, а мне в глаза. И я услышала, как она брякнула о камень.


Зато теперь стали передавать от него записки. Спасибо Станиславу Николаевичу — и если он даже и сует в них свой нос, то кое-что узнать ему полезно.


«Здорово!

Поздравь меня — я тут сделал бешеную карьеру. Неожиданно пригодились знания, полученные во Дворце пионеров, в картонажном кружке: меня назначили главным по восстановлению макета тюрьмы в их музее. Распознали-таки культурного человека! Интересные тут экспонаты! Например, фотография: Набокова-отца везут в заключение из Государственной думы как раз сюда, и восторженная толпа его приветствует! Поучительно. Восстановление макета, созданного еще до революции, начали, как настоящие гуманисты, с макета больницы и морга. Больницу, кстати, удалось мне перед этим изучить изнутри. Но абсолютно случайно. Рвали больной зуб, и врач вдруг сказал, что блатные презирают обезболивание, и начал рвать так. Я хотел сказать, что я вовсе не блатной, но не успел, вырубился. На койке почему-то оказался с переломом ребра. Чудеса медицины! Зато изучил больницу изнутри, что сыграло важную роль при работе над макетом. Кстати, находясь в койке, выиграл у соседа-старичка в шахматы два раза подряд. А ты еще говорила, что я слабоумный!»


Да, судя по этой бодрой корреспонденции, его там усиленно «прессуют»!

Я позвонила.


Мы абсолютно приватно-доверительно сидели с СН в его маленькой машинке — мне с моим ростом пришлось сложиться почти вдвое. Коленями я доставала до своего подбородка. Могла бы, кстати, дотронуться и до его: такая вот озорная мысль. Каждый мужик хочет от секса чего-то своего, затаенного... интересно, чего хочет он? Могла бы коснуться его коленкой, особенно когда он наклонялся ко мне, демонстративно приглушая голос. Машинка его наверняка была напичкана связью, как космический корабль, и, когда он так понижал голос, сотрудникам его наверняка приходилось подкручивать ручки и чертыхаться: конспиратор херов!

«Не надо так, Станислав Николаич! — хотелось мне сказать. — Там тоже люди!»

СН, прилежно шевеля губами, как малограмотный, и усердно тараща глаза, дочитал письмо до конца (надо думать, впервые).

— Да, — сухо пожевав губами, произнес он. — Судя по всему... имели место случаи... избиения его в камере уголовными элементами. Но чем я могу помочь? Абсолютно другая епархия! Единственное, чего мне удалось добиться, — конфиденциальной переписки! Но видите... больше расстройства! Может быть, вы что-то посоветуете ему? Или, может быть, вы хотите что-то ему передать? Я гарантирую полную конфиденциальность!

Ну да — «полная конфиденциальность»: я, Митя и КГБ!

Хочет, чтобы я через их «чистые руки» передала Мите Жезл Силы!

Не возьмет! Он и из моих-то не берет! Что такое Жезл Силы? Антенна связи с Богом, попросту говоря. Не возьмет. Он может все, даже проходить сквозь смерть, но в жизни никогда не сделает ничего такого, чего не могут все! «Продам материалистические убеждения. Дорого!» Любимая его шутка. И его страдания за решеткой, видно, не стоят для него так дорого, как «материалистические убеждения», — желание быть как все, не выделяясь ничем!

«Ибо кто возвышает себя, тот унижен будет, а кто унижает себя, тот возвысится».

Только боюсь, не доживет он до креста, сгниет незаметно!

— Да нет, он ничего не просит. Даже колбасы! — с отчаянием проговорила я, будто выше колбасы мысли мои никогда не простирались.

— Тогда у меня к вам просьба, Алена Владиславовна... Вот у меня тут опись вещей из коллекции Тамары Александровны... особенно ценных, составленная по ее просьбе Эрмитажем. Не могли бы вы просмотреть ее и сказать, к какой из этих вещей она относилась с особым пиететом? Вспомните, ведь у вас же корочки гида по Эрмитажу! А то лишим!

Я приблизила список к глазам.

Ширма, вырезанная из слоновой кости, — охота на львов, Иран, XII век; фаянсовое блюдо с синими кобальтовыми цветами и рыбами, Иран, XV век.

Перед глазами у меня всплыла, как райское видение, роскошная и комфортабельная квартира Мары. Как сладко было в ней быть! Теперь никогда — уже никогда — у нас не будет такого. Только евростандарт.

Я вернулась к списку.

Бокал, граненый хрусталь с серебряными накладками, Египет, не позже XI века до Р. X.

Египтом она очень гордилась, любила его. Еще бы — собирали вместе с Цыпой, когда служили там... Еще молодые, красивые!

Фарфоровая ложечка в виде лежащей на животе обнаженной рабыни из захоронения, XII век до Р. X.

Помню ее. «Как увижу, — Митя признавался, — сразу встает! Если получится, в гроб ее ко мне положите!» — «А зачем она тебе в гробу?» — «Пусть стоит!»

Помню рабыню...

Щипцы для орехов бронзовые в виде любовной пары — Египет, из захоронения, IX век до Р. X.

Теперь нашей любовной парой тоже пытаются расколоть орех!

Будда из мыльного камня, Индия, V век н. э.

Помню и Будду — дымный, прозрачный, словно растворяющийся.

Реликварий с изображением распятия, лиможская эмаль, IX век н. э.

Выпуклое блюдо, желто-зеленое, Венера с играющими ангелами, Бернард Палисси, XVIII век.

Лампа, с поднимающейся по ножке лампы статуэткой ящерицы, Бернард Палисси, Франция, XVIII век.

Камея — Иосиф и братья, сардоникс, Флоренция, XV век. Это она, если не ошибаюсь, носила в перстне.

Прекрасная Лаура, камея, сардоникс, Флоренция, XV век. Это тоже в перстне.

Дельфтское блюдо бело-синее, XVII век, фаянс, кобальт.

Продолжение списка читала уже быстрей... Ничего особенного!

— Нет. Ничего такого сказать не могу. По-моему, Мара в последнее время относилась с особенным пиететом только к рюмашкам! — Я вернула ему список.

Неужели они не знают, что есть Жезл Силы?

— Ну что ж. — Вздохнув с разочарованием, он вернулся к последнему аргументу — Митиному письму:


«...еще кстати, нечаянная радость! Знаешь, кого я здесь встретил? Р. Т.! На радостях, вспомнив с ним нашу бурную молодость и Солнечное, пытались с ним играть во время прогулки в регби — но защита оказалась слишком тренированной. В результате мы с ним очутились в одной камере вдвоем, довольно надолго. Пока азарт не остыл, продолжали соревноваться: по очереди читали стихи — сперва наши, потом заграничные. Трое суток подряд, пока не охрипли...»


— Да, — сухо проговорил СН, складывая и передавая мне письмо и пряча в пиджак очки. — Печально! Вы, конечно, догадываетесь, что это за «камера на двоих»? Штрафной изолятор! В день кусок хлеба и стакан воды. Помещение не отапливается. — Он кашлянул. — А может быть, вы не знаете, кто такой Р. Т.? — спросил СП.

Знаю, увы! Давний друг Мити Рудик Тихомиров! Гениальный физик, красавец, регбист! Помню, как они с Митей на пляже таранили защиту! «Я — форвард таранного типа», — шутливо говорил о себе Рудик.

Красавец, гений, весельчак. Премии, поклонницы, международные академии! И вдруг сцепился с властями. Незаконно уволили его лаборанта. Рудик вступился. И, как говорится, слово за слово! И вышел с плакатом. Четыре года в Сибири. Потом вернулся, снова вышел с плакатом, и снова — в тюрьме! Но не зря он страдал: жизнь медленно, но менялась. Теперь уже люди ходили с любыми плакатами, и их уже не сажали. И все были уверены, что суд, который скоро должен состояться, оправдает Тихомирова... Если раньше его не убьют.

— Кстати, вы знаете, что там за «регби» приключилось у них? — СН тяжело вздохнул. — Я случайно оказался в курсе. Каждый поступающий в следственный изолятор дает подписку, что он уведомлен о том, что в проволоку, окружающую территорию, пропущен ток высокого напряжения, опасный для жизни. Тихомиров и по странному стечению обстоятельств ваш муж (хотя они тогда еще и не виделись) отказались это подписать. Сочли это, видите ли, нарушением какой-то там международной конвенции. И в общем, встретившись на прогулке и, видимо, предварительно сговорившись, пытались «протаранить» охрану и коснуться проволоки! Как это прикажете понимать? — СН, отдав мне письмо окончательно, мял пальцами усталые закрытые глаза. Потом снова открыл их и глянул, как ему думалось, мне в душу. — Мы гуманно относимся к человеку, если он оступился. Но если он встает в ряды противников нашего строя, тут мы беспощадны! — СН даже выпрямился, насколько позволяла машина. — Вы домой? — Он счел уместным закончить беседу.

— Нет, почему же. В офис.

— Я отвезу вас, — вздохнул он.

Он довез меня до гордого здания Военгидромета на берегу Невы. Каменный летчик, стоящий у входа, снова покосился — надо подправлять.

— Подумайте, — проговорил он. — А то свобода, за которую так яростно борются ваши, уже дает свои плоды! Деньги не приходят — бывают дни, когда хлеба заключенным не на что купить! Да и я боюсь, до них доберутся... они, знаете ли, не любят «политиков»!

— Вашими молитвами! — проговорила я и вышла.

Насчет уголовников. В тот же день я заехала в офис к Михалычу. Он пощелкал своими пальцами-бревнами по клавишам, посмотрел на экран:

— Ну да. Квартирка ваша в «горячий список» перешла. Уже и в газетах предлагается! Вот текст: «...шесть комнат... окна на тихий Крюков канал».

Шесть комнат? Значит, нас с Марой уже «объединили». Это пугает.

— Все правильно? — Михалыч поднял свои красненькие, кровавенькие глазки.

— Почти. За исключением того, что мы еще живы!

— Ну, это не проблема, особенно в тюрьме. Еще вопросы?


Гуня был гордым и принципиальным. Он сидел в позе лотоса в окружении своих, тоже медитирующих, учеников и был крайне недоволен, когда я вырвала его из этого блаженства.

— Его там убивают! — сказала я.

Гуня пренебрежительно глянул на меня и «загунил» (за что он и получил свое прозвище):

— Какие вульгарные, низменные слова ты произносишь. Слушая тебя, я не могу даже поверить, что мы когда-то были духовно близки!

— Физицки, только физицки! Духовно не были!

— То, что происходит с Митей, элементарно, и говорить о каких-то там убийствах — значит вставать на точку зрения необразованного плебса. Просто, видимо, там окружают его какие-то самоучки, считающие себя жрецами, и пытаются провести обряд духовной инициации — хотя, видимо, ни у них, ни у Мити не имеется для этого ни малейших оснований. Нечто подобное происходило со жрецами и инициируемым в Древнем Египте, но там это было на действительно высшем уровне!

— А что это — «инициация»? — похолодев, спросила я.

— Жрецы укладывали инициируемого, то есть человека, достигшего высочайшего уровня духовного развития, в саркофаг — специальное сооружение, которое использовалось не для похорон усопших, а для инициации! Это поняли лишь недавно. Такой «саркофаг без покойника» стоит, например, в Великой Египетской пирамиде в Гизе, и вульгарные материалисты до сих пор ломают свои тупые головы: где же покойник? В нем никогда не лежал покойник — только инициируемый! Жрецы по команде окружали инициируемого и лишали его дыхания. Душа как бы в момент смерти слушается жреца, ее выпустившего, подобно воздушному змею на нитке, и направляется им в те области высших тайн, которые интересуют жреца. Поскольку в астрале нет понятия пространства и времени, душа может побывать в любой точке мгновенно и, обогатившись любыми знаниями, вернуться. В этом и состоял смысл инициаций, проводимых жрецами. Но часто нить обрывалась, и душа улетала навсегда!

Все ясно! «Мы гоняли вчера голубей», завтра душу загоним в полет!

— И не втягивай меня в политику, в этот низший уровень сознания! — брезгливо проговорил Гуня.

Тут я хотела ему сказать, что втягивала его не в политику, а в чисто уголовное дело в обычной тюремной камере... Но это наверняка показалось бы ему слишком низменным — и я промолчала.


Неожиданно позвонил Дженкинс, Митин американский коллега, спросил, не нужна ли помощь. Да, страшные люди поспешают к Мите. Видно, смерть и вправду близка.

Помню, как мы прилетели с Митей в Нью-Йорк на спецсессию ООН, посвященную чистоте планеты, ликвидации вооружений, особенно самых позорных для человечества: химического, психотронного, метеорологического... чтоб больше никаких торнадо!

С их военного аэродрома мы проехали через город-каньон Манхэттен к скучной, официальной Первой авеню с высоким стеклянным ящиком-зданием ООН на берегу дымной Ист-Ривер.

Американцы не любят пускать пыль в глаза, все у них просто и примитивно: прямо напротив здания разгружалась баржа, и какая-то мелкая пыль, вроде бы известь, струилась по ветру. Если и пыль в глаза, то только в буквальном смысле.

Усталые, мятые, мы вылезли из автомобиля у знаменитой ооновской скульптуры «Взорванный шар». Нас встретил хмурый русский. Его глазки-буравчики ввинтились в меня.

— Ну, думаю, девушку мы пожалеем... Ты кто — переводчица?

Да. Переводчица. Денег.

— Переводчиц, слава богу, у нас хватает. Иди. Вот тебе адрес, — накорябал на бумажке, — нашей служебной квартиры. Ключ внизу, у дежурной. Давай!

Друзья мои оказались за стеклянной стеной — и я увидела, как огромный негр-полицейский ошлепывает бока Мити громадными, удивительно светлыми ладонями, заставив Митю задрать руки вверх.

Я еле успела прибрать в пыльной казенной квартире, как ввалились мои, злобные и поддатые, да еще и с бутылками. С ними прибыли американские коллеги... бывшие коллеги? Точнее, «бывшими» теперь были наши. Тучный, лысый Кокс и статный, седобородый, похожий на викинга из мифов Дженкинс. Какой-то тревогою повеяло на меня, когда он вошел. Как человек ставит ноги, двигает пальцами... это абсолютно неповторимо у каждого — и абсолютно все у него, абсолютно, мне знакомо, хотя я была уверена на двести процентов, что никогда его не видела в этой жизни. Нечто похожее бывает во сне, когда ты видишь, как что-то ужасное происходит у тебя дома, и в то же время ты не можешь объяснить, откуда ты знаешь, что это у тебя дома, — ни мебели, ни лиц! Так и тут — абсолютно достоверное ощущение знакомости при полном, пугающем отсутствии каких-либо реальных объяснений. Да, непростые люди занимаются этим делом, которое сегодня запретили в ООН. Не только плохую погоду они делали, но и что-то еще с сознанием и с жизнью. Какой близнец Дженкинса — из какой-то моей тайной, подспудной жизни — меня мучил и почему я так сейчас боюсь этого статного, красивого старика?!

— Да, — разливая, говорит веселый Кокс. — Наше правительство тоже нередко бросает нас на растерзание... но так, чтобы, как ваше, бросить совсем! Такого у нас не будет никогда!

Мы торжественно — неизвестно, правда, за что — выпили.

Они церемонно проводили нас в аэропорту, в уютном зальчике их тайного ведомства мы на наш самолетик проходили без контроля. И это чуть было не погубило нас. Дженкинс сделал подарки: мужчинам — футболки, мне — пеструю баночку пепси и транзистор. Улыбаясь, Дженкинс включил транзистор, и баночка вдруг завихлялась в ритме шейка.

Мы висели над Гренландией — мрачные горы тянули к нам острые пики, как вдруг сиденье подо мной словно исчезло.

Зажглось: «Не курить! Пристегнуть ремни!»

Но вряд ли кому-то хотелось курить: мы падали!

Я вырубилась, потом снова очнулась. Митя и Цыпин, скорчившись в проходе, курочили мою баночку пепси: Цыпа в черных резиновых перчатках удерживал ее, а Митя бил ее десантным ножом. Потом ее удалось разломить, и они стали вытаскивать из нее какие-то бесконечные блестящие «бусы». Самолет снова ухнул вниз, я снова вырубилась.

«Вытащило» меня ровное, мерное жужжание двигателя. Митя, утирая запястьем пот, сидел рядом — пальцы его были окровавлены.

— Наш же дифференциатор давления... но как упакован! — увидев, что я очнулась, проговорил он.

Дома мы стали разглядывать другие «подарки» Дженкинса. Я отклеила скотч от свертка, вытащила две футболки — белую и черную. Четкая английская надпись «НЭВИ»[1] на той и другой.

— НЭВИ... морская авиация! — пояснил Митя.

— Наденешь? — Я приложила футболку к его груди.

— Ну нет уж! — Митя упал от футболки в кресло. — Это все равно что Наполеону надеть футболку с надписью «Ватерлоо»!

Вряд ли он и теперь захочет их «подарков»!

В записке я так и написала ему: «Помощь из Ватерлоо».

...Не захотел!

Позвонил Атеф: как всегда глухо, издалека. Он сказал, что может оказать тюрьме помощь продуктами, — согласно ли тюремное начальство? Начальство было согласно — и вскоре в тюремные ворота стали въезжать длинные трейлеры с надписью «ТРИР», и черные люди непонятной национальности, на первый взгляд почти одинаковые, сидели в кабинах.


«Снова неожиданно попал в больницу. Дело было так: выиграл в камере шахматный турнир, и меня, поздравляя, три раза подбросили, два раза поймали. Жертва восторга. Но теперь уже все в порядке: я снова в камере...»


Хорош «порядок». Полгода ему не могли сформулировать обвинение... Слишком необычный клиент. Общественная обстановка за стенами тюрьмы менялась так быстро и непредсказуемо, что и суды, чувствуется, были в тихой панике: как бы не опозориться.


«Да. Чуть не забыл. Пришли мне плавки и пляжные тапки. Потом объясню. Еще у нас, кажется, открывают церковь. Большой успех!»


Снова в больнице — это понятно. С ужасом я уже научилась бороться, а с любопытством — еще нет. Я позвонила Станиславу Николаевичу и попросила рандеву. При чем здесь плавки и церковь? Не начинает ли он сходить там с ума? Правда, была у Мити байка, как однажды его дед во время паводка шел по пояс в воде, держа штаны в поднятой руке, и так, задумавшись, вошел без штанов в церковь... Но сейчас, мне кажется, случай не тот.


С тех пор как я стала подругой врага народа, СН принимал меня только официально.

— Почему плавки? — прямо спросила я.

— Жара, как видите, — сухо усмехнулся СН.

Он сидел в распахнутой бобочке, а вентилятор на окне пытался закружить воздух с Невы. Но безуспешно. Воздуха не было. То был самый жаркий май за сто лет.

— Они там как в трамвае: стоят, а не сидят! Единственное спасение — купить у вертухая ведро воды и облиться. Искупаться, — пояснил СН.

Господи, даже ночью, одна в огромной квартире, я не знала, куда деться от духоты! Вдруг я услышала тихий шелест босых ног — это Митя шел босиком по коридору. Я полежала, сжавшись, потом пошла на кухню. Митя, полупрозрачный, стоял у крана и ловил мутной ладошкой капли, но капли пролетали сквозь нее. Я закричала.

Наутро я была у тюрьмы. Потрогала рукой стену — кирпич горячий! Пышет, как печь! Угодил, как Жихарка из сказки, в русскую печку! Но Жихарка хоть упирался ручками и ножками, расставлял их, а этот сложил лапки!

Через комки грязного желтого пуха, иногда намотанного на «пули», свернутые в трубку послания с пластилином на конце, которые выплевывали в трубку из-за стены, я прошла по тротуару и, оглядевшись направо-налево, перешла напротив и стала у разогретой гранитной набережной в условленную точку. Похоже, Мите действительно нужна помощь, раз... явился. Прозрачные тела, говорят, легко перемещаются... у не совсем живых?

Но может, еще не поздно? Я держала в потном кулачке ЭТО. Сейчас подъедет — по договоренности — Станислав Николаевич и, может быть, передаст Мите? Хотя бы на время, прежде чем заграбастать себе? Звездочка лейтенанта Зорина впивалась в крепко сжатый кулак. Придется разжимать. Было не вздохнуть! Тучи хмуро и неподвижно застыли над тюрьмой, над Невой, над гранитным Большим домом за водной гладью... и ни капли уже больше месяца, ни глотка свежего воздуха — лишь сладкий угар машин. Видно, Митя уже не мог устоять в камере, упал... Но не умер? Почему же он явился ко мне?

Заскрипел тормоз. Шикарный белый «мерс»! Неужто СН уже поддался коррупции и ездит на «мерсе»? Дымчатые стекла долго и задумчиво отражали мой облик, потом дверца распахнулась, и выступила нога сорок пятого размера.

— Ну, ты, красавица! — высовываясь, просипел Михалыч. — Ты бы хоть... поскромнее немножко оделась, идя сюда... А то вся тюрьма небось дрочит, глядя на тебя.

— Думаю, им сейчас не до этого. Жить не хочется, — проговорила я.

Михалыч заинтересованно вылез, пораженный, видимо, моим знанием тюремной действительности.

— Знаешь, что ли, каково там? Одному другу тут... привез харч. Могу и твоему Митьке что хочешь передать.

Я разжала кулак и протянула звездочку.

— Пулей, что ли, ее? — задумчиво произнес Михалыч, разглядывая звездочку на своей ладони.

Потерявший всякую бдительность Станислав Николаевич опоздал на целых полчаса, и, когда он подъехал, все уже произошло.

Сначала я провожала взглядом Михалыча, потом считала вслух... Что, интересно, я считала? И вот — я видела чудо в первый раз — тучи стали скапливаться над тюрьмой, словно нанизываясь на огромную кирпичную трубу... Они густели, синели, а вдали, словно из-под стянутого одеяла, засинело небо — все тучи сгрудились здесь, словно труба кочегарки обратно втягивала свой дым.

Дышать стало еще трудней. И вдруг прилетел ветер, зашелестев мусором. Первая молния — я это видела своими глазами — ударила снизу вверх, из тюрьмы в облако, и за мгновение перед этим проволока над стеной засветилась, как спираль плитки!

Через секунду я была мокрая насквозь. Вода словно выпала из ящика, у которого убрали дно: отдельных струй было не различить.

И я услышала за каменной стеной радостный вопль тысячи глоток и увидела руки, вылезшие из-под ржавых оконных козырьков, ловящие воду!

Скрипнули тормоза. После паузы — машина его сияла, как новая, — СН свинтил стекло.

— Ну что, с-сука? Довольна? Обугленную мумию получишь!

О боже, где же корректность?

Сусанна и старцы

Больше всех был потрясен чудом Михалыч: в тот же день примчался ко мне в офис, взволнованно тягал мои сигареты одну за другой (недавно бросил).

— Это ж надо, а? Только передал ему эту... он во дворе стоял... тут же он сжал ее в кулаке... и вдруг проволока над стеною огнем налилась... и вверх, целое огненное дерево... прям похоже! И тут хлынуло! Это надо же, а? Вся тюряга от счастья орала! Скока раз сидел — такого не видел!

Счастливый Михалыч метался по кабинету. Очи его сияли! Его можно было брать голыми руками! Но куда нести? Это знал, наверное, Митя... Но где он?

— В лазарете опять! Сперва стоял вроде без изменений... потом посинел слегка, вроде... и упал! Но живой был: рот раскрывал, водичку хлебал!

Заверещал телефон. СН сообщал уже деловито и сухо, что его терпение иссякло. Что он всеми силами пытался найти смягчающие обстоятельства. Но теперь, после этой «хулиганской выходки», означающей полное нежелание сотрудничать с правоохранительными органами (а ведь как хорошо начинал — макет тюрьмы реставрировал), их терпение иссякло, и они дают «добро» на передачу дела в суд. «Добро», значит, тоже им не чуждо. И он должен заметить, продолжил СН, что дело не сулит ничего хорошего. Один из главных документов в деле — завещание Мары в пользу обвиняемого. Мотивы убийства очевидны: в связи с общим обнищанием интеллигенции не выдержал, срочно понадобились средства на поддержание жизни!

Вот оно как! Заодно всю интеллигенцию привлекает! Крепко сляпали. Только меня чуть-чуть не учли, а у меня как раз есть и средства, и все остальное, чего у интеллигенции нет!

— Суд уже назначен на двадцать шестое. Вы тоже привлечены, пока что свидетельницей.

Ну что ж, это тоже немало!

— Благодарю вас! — Я повесила трубку.

Пока, значит, по-вашему шло. КГБ и интеллигенция. А дальше как раз начнутся неожиданности, новые веяния, незнакомые вам! И первая для вас неожиданность, что рядом на стуле Михалыч сидит. По моим отрывистым репликам Михалыч понял, откуда звон, и возбудился еще больше.

— Чего будем делать? Судью купим?! — радостно заговорил он. Седые волоски, оставшиеся у него за ушами, возбужденно топорщились: он даже не зашел в фитнес-салон, где его холили и лелеяли, — прямо ко мне.

— Нет, погоди судью... Судья абсолютно честный в этом деле должен быть... лучше адвоката.

— Ну так Карена! Нет проблем!

Тут же позвонил Карену Мартисяну, адвокату модному, но очень дорогому, и тот сразу врубился в дело и с ходу дал толковый совет: Мите немедленно отказаться от наследства, передать его в какой-нибудь детский фонд — отсутствие корыстных мотивов сразу резко изменит дело.

— Так это — в мой фонд передать можно! — обрадовался Михалыч, хотя это предложение не вызвало у меня восторга. Михалыч при детской конно-спортивной школе создал какой-то фонд помощи. Вообще теперь все, что касалось детства, вызывало повышенный интерес у городских бандитов. Они понимали, что криминал и наркотики когда-то кончатся, а дети будут всегда!

Затем вбежал радостный Гуня:

— Ну все! Теперь это станет известно всему миру — в наших тюрьмах убивают людей, пропуская ток через проволоку!

Уже начинался победный марш демократии в нашем городе. Дрожа от холода (с того дня жара и духота резко сменились холодом и дождем), возбужденные, радостные пикетчики шумели то у тюрьмы, то у Большого дома:

— Свободу Дмитрию Варихову, талантливому ученому, борцу за права человека!

Время от времени к пикетирующим подъезжали пикапчики с едой и выпивкой. Михалыч скромно сиял.

Даже и я, при всем моем цинизме, была захвачена общим экстазом и даже однажды подралась в бане с голыми антидемократками, восхваляющими сталинизм.

Апоп, Гуня (что делает с людьми история!) явились к СН и торжественно заявили, что не будут давать показаний против Мити. Когда каждый из них появился в той комнате, Мара была уже мертва, а Митя явился гораздо позже. Что делали они сами возле трупа, об этом они скромно умалчивали: речь шла лишь о невиновности Мити. Настоящий способ передачи Жезла (укол, который Мара заставила сделать Митю в ночи), по-моему, от них всех ускользнул, включая Митю... Забыл? Посчитал страшным сном? Спасая Апопа, сказал, что ударил Мару гантелью, оставшейся от Цыпы на память Маре. Экспертиза решающей роли гантели тоже не отрицала. Самое глупое, что на этой же версии, как на наиболее эффектной, остановился и СН. Что его и погубило... Так же как и знакомство со мной.

Оскорбленный до глубины души, Станислав Николаевич (не воспользовался их «чистыми руками» для передачи Жезла, предпочтя чужие, бандитские) решил теперь действовать резко. «Раз вы без правил, то и мы тоже».

Теперича я понимала, что они тщательно готовили в «сменщицы» Маре свою Сиротку, подкрепляя, так сказать, высокие интересы материальными (наследство, квартира), но что-то они недоучли в древней природе Жезла, и передался он не им.

СН теперь резко отвергал «светлых свидетелей» — в «светлые» набивались теперь Гуня и Апоп («но в деле уже записано, что вы ничего не видели»), СН решил привлечь к этому делу «темных». И его взгляд, взгляд тонкого знатока темных глубин человеческой психологии, безошибочно остановился на мне.

И я предстала перед ним в его скромном кабинете. Ленин все так же бычился на своем броневичке за рекой, но Дзержинский со стены таинственно исчез, видимо разоблаченный в злоупотреблениях (разоблачения сейчас шли сотнями) или припрятанный до лучшей поры. СН изменился мало (да, собственно, что на абсолютно пустом, голом лице, лишенном признаков, может измениться?). Стал разве что более откровенен и, я бы сказала, циничен.

В кабинете его я застала какого-то смутно знакомого юношу, гладкого и мускулистого, как и положено в этих стенах.

— Узнаете? — цинично усмехнулся СН.

Господи! Март! Вот такие у нас водители! Брезжили у меня догадки, конечно, что он бывает в этих стенах... но чтоб так не вовремя! И в такой компании!

— Вы узнали, надеюсь, водителя вашей турфирмы?

Я кивнула слегка виновато... Мол, знаю, никуда не денешься!

— Вот он, вызванный нами, утверждает, что в день убийства Цыпиной Тамары вы послали его из Петропавловской крепости, где находились с группой туристов, к себе домой, дав ему свои ключи, поскольку вы забыли театральные билеты. — СН поднял связку неплохих, видимо, копий ключей, и даже с моим брелком — Вандомской колонной... аккуратная работа. — Март Иннокентьевич утверждает, что, войдя в вашу квартиру, услышал пронзительный женский крик и, кинувшись в комнаты Мары, увидел ее лежащую на диване с разбитой головой, а над нею стоял ваш супруг Варихов Дмитрий с гантелью, занесенной для нового удара!

СН откинулся на спинку стула с выражением настоящего страдания на лице.

— А что, театральные билеты... он так и не взял? — Я посмотрела на СН, после на Марта.

Март сидел с отрешенным видом. В глазах СН вспыхнул гнев.

— Не все обладают... вашим цинизмом... и выдержкой, кстати! Март Иннокентьевич выскочил на улицу... и лишь оттуда уже по телефону... позвонил нам!

Опять «вам», а не в милицию! А кто же в милицию будет звонить?

— У вас есть лишь один разумный выход: признать перед судом, что это ваш Дмитрий исчез из Петропавловки и больше дома вы его не видели! Мотивов убийства вы не знаете... но предполагаете, что может быть нетерпение в получении наследства, завещанного ему Марой... Если откажетесь, Митю вы все равно не спасете... но вы погубите себя!! И квартиру, — скромно закончил он.

Я всхлипнула.

Чего не сделаешь ради квартиры, да еще под угрозой!

— Что надо сказать? — пролепетала я.

— Всего лишь что ваш муж покинул группу туристов, с которой он находился, ничего вам не сказав при этом... где-то около тринадцати часов.

Пряча лицо в платок, я послушно кивнула.

Забыв обо мне, Март и СН склонились уже над какой-то другой бумагой.

— Я могу идти?

СН, не оборачиваясь ко мне, протянул подписанный пропуск.

В дверях я, не удержавшись, зарыдала.

— Я сука, да?! Я сука!!

Никто этого не отрицал.


Любителям совершенных художественных произведений могу порекомендовать одну притчу из Библии — «Сусанна и старцы».

Помню, как мы с Митей, смеясь, читали ее на Ладоге, на пляже, прохладным летним днем. Кто мог подумать тогда, что она пригодится? Впрочем, пригождается все.

Похотливые старцы, получив от молодой и роскошной Сусанны отлуп, решили оклеветать ее перед судом, сказав, что она была сразу со всеми ними разом. Суд негодовал. Сусанна была обречена.

Тогда перед судом выступил праведный Даниил. Он спрашивал у каждого старца в отдельности, удалив остальных: под каким именно деревом сада все произошло?

Старцы, растерявшись, назвали абсолютно разные деревья. Сусанна была оправдана.

Кто я в этой притче — можно лишь догадываться. Увы, не Сусанна!.. И даже не Даниил.


Толпа, штурмующая здание суда на Фонтанке, напротив поникшего под проливными дождями Летнего сада, брезгливо расступилась. Все уже знали, что я — в судьбоносный момент Истории! — согласилась выступить свидетелем обвинения, на ИХ стороне!

Под охраной милиционера (чтобы не быть растерзанной толпою), я поднялась в зал. Даже милиционер молчал осуждающе, брезгливо меня разглядывая с головы до ног (с моей чудной головки до дивных ног!).

Вскоре вверх по лестнице хлынула толпа. Злобные мильтоны и еще более злобные парни в штатском отпихивали возбужденных демократов, пропуская их лишь тоненькой струйкой. Зальчик был крохотный (мол, нечего тут раздувать сенсацию — обычная «уголовка») — и вскоре все скамьи были заняты, и возбужденные атмосферой судилища зрители толпились в проходе.

— Встать! Суд идет!

Те, кому удалось усесться, с шумом поднялись.

Цепочкою прошли судьи. Я жадно вглядывалась в них — тут-то все и решалось! Заседатели: седой ветеран, неподкупная красотка комсомольского вида и судья — сухая, строгая женщина в стальном пенсне. Самое то!

Она сразу же дала понять, что ни у кого на поводу она идти не намерена: не те времена. К столу пробился СН и пытался всучить ей какую-то бумажку, но судья отклонила ее гордым жестом: нет! Дело завершено и передано в суд, никаких произвольных дополнений она не примет, даже от НИХ!

Злобный СН уселся.

Далее судья направила струю своей принципиальности в зал:

— Я не начну суд, пока не будут созданы условия для нормальной работы! Предупреждаю сразу: при таком зале я работать не буду! Стоять у меня в зале никто не будет!

— Все будут сидеть! — дерзко воскликнул Гуня, и его реплика была встречена смехом и аплодисментами!

«Свобода на баррикадах!»

— Я жду! — тоже торжествуя по-своему, произнесла судья. Ей тоже нравился этот бой. — Пока не очистится проход, суд не начнется!

Она демонстративно углубилась в книгу... надеюсь, не в Библию?

Радостно гомоня, «лишние» стали выходить. В сущности, они уже одержали моральную победу, показали свое бесстрашие — можно временно отступить. С другой стороны, они уже сделали все возможное, чтобы настроить суд против Мити. Он как раз появился из дверцы за решеткой и радостно глянул на меня. Я отвернулась.

Ну что ж. Начнем.

Митя сотворил «алмаз» своего дела из собственного пепла, склеив его самым надежным клеем — разоблаченной ложью. В ложь — что она ложь — верят всегда! «Спохватился, вызывал «скорую»... Не вызывал ты никакой «скорой», сволочь! Сиди!

Ну что ж: клей этот — универсальный.

— А почему свидетели в зале? Кто вам разрешил присутствовать здесь? Отведите их в комнаты для свидетелей!

Нас с Мартом отвели.

Тугие сочные листья фикуса, украшавшего мой закуток, казались неестественно зелеными рядом с рваными листьями, прилипшими к стеклу. «Какая холодная осень!» И главное — ранняя.

Я увидела в приоткрытую дверь, как повели Марта в зал. Лицо у него было какое-то... просветленное... К чему бы это?

Я направила ухо. Ничего отсюда не расслышать, и вдруг — бурные аплодисменты?! Что там произошло? Что-то радостное для Мити? От Марта? Исключено! Так что же?.. Разоблачили его? Как жаль, что ухо не вытягивается, как хобот.

— Турандаевская!

Я вошла в зал и сразу почувствовала счастье в зале и ненависть ко мне. Как раз ее-то я и добиваюсь!

— Подойдите сюда!

Я пошла... «Сусанна и старцы».

Судья презрительно оглядывала меня.

Вот она — «верная подруга»! — явно явилась в суд между двух блядок: черная ажурная блузка, обтягивающая острую грудь, крохотная юбчонка, тугие черные чулочки с выступающей из-под юбки круговой черной резинкой... Явилась!

Отрок Даниил (на эту роль я назначила седого ветерана) смотрел на меня с неприкрытой ненавистью:

— Вот из-за таких мужики и садятся! — Сочувственный взгляд на Митю.

Заседательница-комсомолка, надо отметить, была одета примерно так же, как я, и из-за того, что нас могли заподозрить в каком-то родстве, ненавидела меня со своей высоты с удвоенной силой.

— Извините! — Я попыталась прикрыть распах на груди ладошкой. — Но прямо отсюда я должна бежать на работу!

«Ясно, что это за работа!» — подумали все.

— Скажите, — проговорил прокурор, — когда обвиняемый Варихов... покинул группу французов, которую вы сопровождали... вы знали об этом?

— Нет... не знала... он сам... вдруг уехал, — пролепетала я.

— И не сказал зачем? — проговорил прокурор.

— Нет, — потупилась я.

— Далее, — продолжил прокурор, — в показаниях следователю вы утверждаете, что, кроме подсудимого и... потерпевшей, больше никого в доме не было?

— Да. Никого...

— Разрешите мне, — приподнялся адвокат. — А как вы объясните тот факт... что ваш знакомый, Апоп Парадиванов, заявил, что в ночь перед убийством ночевал у вас дома и остался после того, как вы ушли с Дмитрием Вариховым?

— Ах... Апопчик? — растерянно пробормотала я. — А разве он это сказал... сказал? — Взгляд мой заметался в поисках Апопа.

Зал радостно загудел. Я уже чувствовала сладостную перемену в воздухе. Суд вместе с ликующим залом шел уже новым, свежим, демократическим путем: не выискиванием вины, а, наоборот, разоблачением этих мерзких и фальшивых свидетелей обвинения, среди которых, несомненно, блистала я: пыталась по нераскрытому преступлению засадить своего честного интеллигентного мужа в тюрьму лишь для того, по всей видимости, чтобы спекульнуть квартиркой! В мерзость все верят свято, и моя мерзость сомнений тоже ни у кого не вызвала, даже бескомпромиссная судья радостно поверила в это. А суд — это доска качелей: чем ниже опускаются свидетели обвинения, тем выше поднимается обвиняемый.

— И Он ее любил! — скорбно проговорил адвокат.

Я заметила, что имя Мити они уже стесняются произносить всуе... Он! Причем явно, на слух — с большой буквы!

— Можете идти! — скорбно проговорила судья.

Радостный рев «Оправдан!» я услышала уже в коридоре. «Освобожден в зале суда»! Все, радуясь наступившей наконец эпохе справедливости и свободы, ломились в зал, но, хотя я стояла фактически у двери, все умудрялись не прикоснуться ко мне. В борьбе за звание «лучшего старца» победила я!

Но и тута я обмишулилась. Когда я, окончательно поняв, что к Мите не пробиться, спустилась в фойе по лестнице, ждущая тут толпа смотрела мимо меня. И вдруг глаза у всех засияли, вспыхнула овация... На общем восторге я тоже обернулась... Митя? По лестнице спускался Март! Восторженно встречали его! Он, оказывается, «лучший старец», и оправдание Мити обеспечил он, заявив еще до моего появления в зале, что он по заданию КГБ, сотрудником которого является уже давно, должен был выступить свидетелем обвинения. Но он давно уже в душе не согласен с деятельностью этой гнусной организации и сейчас заявляет о своем лжесвидетельстве перед судом: никакого убийства, совершенного Митей, он не видел — и пусть теперь его наказывает суд, мстят соответствующие органы: теперь он очистился. Так вот к чему относились те бешеные овации — и вот эти тоже. Раскаяние человека из этой организации, которая десятилетиями лишь убивала, но никогда не каялась... и вот! Первая ласточка? Ну как тут было не возликовать? Март смущенно пробился через толпу на улицу. Да, старец из такой организации, как КГБ, всегда будет пользоваться большим весом.

Неплохо был встречен и Апопчик. Его тоже пытались обвинить, втянуть в грязное, но Митя, взяв вину на себя, освободил Апопа, а тот нашел в себе мужество разрушить клевету, возводимую на Митю. Славно, славно. Тоже овации, хоть и потише... саморазоблачение КГБ было эффектней.

Всех хуже, конечно, выглядела я. Но к этому я и стремилась. Суд не может никого не осудить, гнев должен в кого-то ударить... Вот она я!

Но тут на лестнице явился «окончательный ангел» — Митя. Толпа, оттеснив меня к стенке, кинулась к нему. Митя был смущен. Его, наверное, слегка мучило, что так чествовали «не убийцу», об убийстве как бы забыв. Но правильно говорили тогда: важнее освободить одного невиновного, чем посадить сто виновных!.. Сегодня торжествует добро, а зло накажем как-нибудь после, когда отпразднуем! Митя плыл в море восторга. Так, наверное, встречали из заключения только Набокова-отца, депутата Думы. Не знаю, не присутствовала. Мне достаточно и этого.

Внизу лестницы Митю торжественно встречал сам Тихомиров, за неделю до этого тоже с триумфом освобожденный. Бывшие узники обнялись. Многие вокруг, даже мужики, утирали слезы. Более пронзительного момента в жизни я просто не помню!

Я стыдливо стояла в сторонке... Роль надо доигрывать до конца. Митя шагнул ко мне, и мы обнялись. Толпа зааплодировала... Еще один подвиг Иисуса! «Пусть кинет в нее камень тот, кто сам без греха»! Потом толпа стала расступаться, и к крылечку суда подъехала колонна из четырех «кадиллаков». Лысина Михалыча скромно сияла в последнем. Когда почетные гости были рассажены в них, для менее почетных, но уважаемых гостей Март подал свой белоснежный автобус. Март тоже сиял (приятно принадлежать к классу-победителю), но при этом строго следил, чтобы входили лишь достойные — им он подавал руку помощи.

Я, как избранница Иисуса, видимо, имела право войти? Кроме этого, между прочим, я была начальница Марта по туристским делам, которым он уделяет сейчас большую часть времени и сил, надеюсь. Но руки наши почему-то не встретились: я вошла сама.

Торжество — торжество справедливости! — происходило недалеко от суда: торжественный кортеж двигался всего минуты четыре — и все стали высаживаться. Полуподвальный ресторанчик «Серенада» — один из первых тогда частных ресторанов города. Принадлежал он сами понимаете кому. Окна его выходили на уровень асфальта, обустроен он был фальшивым мрамором и такой же зеленью... Зато частный, вырвавшийся из гнета государства, как и Митя!

Нас с Митей посадили во главу стола... Наконец-то вместе! В общем гвалте о нас скоро забыли. Время менялось буквально у нас на глазах, и вперед выходили другие герои... Михалыч!

Поначалу он держался скромно, чуть в стороне, лишь давая обслуге краткие, но точные распоряжения. Но по мере выпивания он все ясней понимал свою историческую роль и наконец показался!

В ресторанчике был еще один зал, в котором скромно отмечала свой очередной круглый юбилей певица Сумарокова, наша вечная молодость!

Михалыч якобы сначала хотел лишь вежливо с ней поздороваться (этого этапа мы с Митей не заметили), но, приторможенный у дверей, стал бурно рваться к Сумароковой через ее охрану, выкрикивая:

— Да что она изображает!.. Да я ее давно!.. Да она у меня!.. Падла буду — она у меня возьмет!

Напрасно мы с Митей, кинувшись в эту заваруху, пытались отвлечь его внимание на гораздо более юных и прелестных леди, сидящих в баре... Нет! Подай ему непременно Сумарокову! Сколько лет не уважали его — но теперь уважат!

Михалыч, хозяин новой жизни, раскидал охрану Сумароковой, затем свою, и в этом богоугодном заведении началось такое, что официантам пришлось вызвать ОМОН.

Михалыч провожал нас с почтением и лично усаживал в «кадиллак», но был при этом весь изорван и окровавлен.

— Она у меня возьмет!..

Видно, наши проводы были лишь небольшим перерывом в бою, хотя Сумарокова, что интересно, давно уехала.

И наконец мы вошли домой.

— Что-то первый день свободы меня утомил, — пробормотал Митя.

И мы рухнули.

Победа

Нам оставалось только выиграть городские выборы. Первые по-настоящему свободные городские выборы! И как их было не выиграть! То был недолгий момент истории, когда все — почти без исключения — любили нас. Да, мы, наверное, что-то такое излучали: наше время пришло!

Помню, как — единственный раз в жизни! — меня пропустила вперед очередь стариков и старушек.

— Иди, девонька, бери, что надо тебе! Спешишь, наверное! И то — ваше время пришло! Делайте все по-молодому теперь, по-новому — без этих душегубов!

Большего счастья в жизни я не помню.

Я вернулась с куском колбасы в автобус, и мы, весело разрывая ее руками, поехали дальше.

Так получилось, что автобус Марта стал нашим штаб-вагоном, мы мотались по всему городу из конца в конец.

Мы ехали через длинный, широкий безликий мост над широким разливом железнодорожных путей.

На пивоваренном заводе имени какого-то там съезда нас уже ждали. Невысокая деревянная трибуна перед старинными корпусами, радостная толпа. Как слоны, стояли, закинув гофрированный хобот на спину, пивные машины-цистерны... Вот из этих огромных резервуаров, нависающих над нами, они наполнялись и везли пиво в народ. Одна продавщица пивного ларька мне жаловалась, что более наглых типов, чем эти развозчики пива, в природе не существует: обязательно сдерут, если приедут, а если не сдерут — не приедут больше никогда. Но сейчас их было буквально не узнать: светлые, радостные лица. Конец угнетению! Начало новой эры!

Мы вскарабкались на трибуну. Впереди Митя и Рудик Тихомиров, чуть поодаль — Март, Гуня, Апоп, как, наверное, Антонов-Овсеенко, Луначарский, Орджоникидзе.

Рудик и Митя говорили по очереди, но примерно одно и то же:

— Хватит терпеть угнетение и обман! Теперь должно быть настоящее право производителей на средства производства!

— Ур-ра-а!

В воздух летели восторженные вопли, промасленные кепки.

Мы с большим трудом проталкивались к нашему автобусу через толпу — каждый норовил пожать руку, хотя бы прикоснуться к плечу.

— Не хватает только Фанни Каплан! — пригнувшись к моему уху, прошептал Митя.

— Можешь рассчитывать на меня! — горячо шепнула я.

Нас всех немного смутило, что на обратном пути возбужденный Апоп завез нас в далекий Веселый Поселок, где, как он утверждал, имелись случаи притеснения его земляков как властями, так и населением, мы долго ехали вдоль проспекта Большевиков, Дыбенко и других улиц с веселыми названиями, и нам немножко казалось, что мы вдруг приехали в Бомбей или Каир: кругом, насколько хватает глаз, только черные жгучие головы. Продавцы в ларьках, в магазинах, водители такси и пассажиры, просто прохожие и зеваки, в характерных южных позах сидевшие на корточках с папиросой в руках — все соплеменники Апопа, — больше, в сущности, никого. Вот к одному из них, сидевшему на корточках, подошел русый милиционер и, смущенно зардевшись, что-то потребовал от него — похоже, что встать и предъявить документы. Тот лениво отвечал, с корточек так и не приподнимаясь.

— Видели? Видели? — завопил Апоп. — Унижают каждый день!

Повис невольный вопрос: зачем они приехали унижаться в таком количестве и так далеко?

Мы ехали дальше — царство темных голов не прекращалось. Вот двое соплеменников Апопа — видимо, продавец и клиент — яростно трясли друг друга за грудки... Но это не в счет. От своих — это не обидно.

— Ты понял, да? — проговорил Апоп, когда мы повернули.

Митя смущенно кряхтел. Но такой пункт: полное равноправие всех национальностей, населяющих город, крепко уже стоял в его программе. Не вырубишь топором. Когда мы выезжали на очередную встречу, Рудик суеверно спрашивал у Мити:

— Блямбу взял?

Митя показывал звездочку.

И она помогала.

За две недели до городских выборов вдруг раздалась глубокой ночью беспрерывная трель телефона.

— Все! Кончено! — Французский коммунист Роже радостно вопил у себя в Париже. По-моему, он был вдупель пьян. — Кончено у вас с властью буржуазии! Конец!

Неужели так быстро? И не побыли совсем.

Я врубила «Голос». Путч!

На следующий день по Москве шли танки. Наш любимый «Горби» загадочно молчал, якобы заточенный у себя на вилле в Крыму.

Мы все дни и ночи проводили на Исаакиевской площади. Народу было множество, все были заодно.

После такого «подарка» выиграть городские выборы не стоило ничего!

Митя в тот день даже забыл «блямбу»... все равно победа! Мы отмечали ее в нашей «Серенаде», в нашем подвальчике, и вдруг в самый разгар веселья распахнулись окна на уровне тротуара и всунулись мощные гофрированные хоботы. Пивовозы! Хозяйственный Михалыч приволок ведра, и хлынуло пиво! Мы пили его прямо из ведер, смеясь, утираясь, «пуляя» пивом друг в друга... Победа!

Тайная вечеря

«Отдам все материальное задаром!» — мученически улыбаясь, говорил Митя.

Казалось бы, пришла полная победа. Митя заседал в Городском собрании, в отделе культуры, где пытался отбивать от излишне активных «торговцев урюком» выставочные залы и книжные магазины. И пока это ему удавалось. Однако то и дело проникали в кулуары слухи о наследстве Мары, оставшемся этому «рыцарю демократии» после загадочного убийства хозяйки.

Наш новый друг Михалыч, обеспокоенный Митиной репутацией, в которую, как он уверял, вложил всю душу и не только душу, привел к нам в дом знаменитого адвоката Карена Мартисяна, который советовал отписать все барахло какому-нибудь детскому фонду, но какой угодно тут не годился: многие, хоть и детские, были по уши в дерьме. Все как-то запутывалось или кто-то специально все запутывал? Почему-то активное участие во всем этом принимала Сиротка, которая вроде бы была всего лишь моей секретаршей в турфирме, но почему-то все бумаги Карена пошли через нее — у Карена, по ее словам, было мало времени, и он попросил ее помочь. Наследницей Мары она себя вроде не выставляла и даже обиделась, когда Митя пошутил, что страстная ее любовь к посторонним детям подозрительна.

— Что вы такое говорите, Дмитрий Федорович! — вспыхнула она. — Какие же дети «посторонние»? Мы все — будущие матери!

— Ну ладно, ладно, пошутил. — Митя пошел на попятную.

Явившись к нам в очередной раз, она сообщила, что Карен якобы сказал, что если Митя сам подарит свое наследство детям, то ему придется платить (?!) за это большой налог. Надо сделать по-другому: основать собственный «фонд» с этим имуществом, и потом уже передача из одного фонда в другой обойдется значительно дешевле.

— Какой еще фонд? — простонал Митя. — Кто будет этим заниматься?

— Есть такой человек. Вполне надежный. И вы его знаете! — сияя, сообщила Сиротка.

— Кто же этот энтузиаст?! — поинтересовался Митя.

— Станислав Николаевич! — радостно сообщила Сиротка.

А! СН! Славный чекист Едушкин.

— Он уже больше не чекист! — углядев некоторый наш скепсис, гордо сообщила она.

Выяснилось, что Едушкина уволили из органов, причем именно за либерализм, проявленный в «разработке» Мити, и сейчас он ходит без работы, хотя, будучи человеком гордым, нам даже об этом не сообщил. Но наш долг, оказывается, связаться с ним и как-то его трудоустроить... тем более дело-то святое.

Я поняла уже, что задвигалась такая машина, против которой ничего нельзя сделать. Почти...

— Ну хорошо... Давайте СН, — сказал Митя и, обернувшись ко мне, добавил: — Он мужик вроде неплохой.

— Я не знала, что вы так быстро согласитесь! — слегка уколола нас Сиротка. — Но бумаги все уже готовы, промежду прочим!

Она вытащила папку и разложила все на столе. Митя, старательно морщась, стал вчитываться... Трехсторонний договор.

— Как-то неловко вроде, — пробормотал Митя, — «Фонд имени Варихова»... что я — герой Гражданской войны?

— Да, вы герой... нашей войны, — взволнованно проговорила она.

— А почему «имени»? Я вроде бы еще жив?

— Ах да... это странно, — слегка смутилась она, после чего ушла в кухню, откуда названивала по мобильнику, потом вернулась и сказала твердо: — Нет. Так звучит лучше!

Смотря для кого. Мы с Митей тоже посовещались, пока ее не было.

— Но другого способа избавиться от всего этого, видимо, нет, — вздохнул Митя.

— Боюсь, что таким способом ты и от жизни своей избавишься!

— А это мы поглядим! — гордо ответил Митя.

Постоянный оптимизм — это признак ума или глупости?

— Ладно, давай... глянем еще раз! — сказал он, когда Сиротка вернулась. — «Фонд имени Варихова в лице его президента Варихова Дмитрия Федоровича и директора Едушкина Станислава Николаевича передает безвозмездно фонду «Конек-горбунок» при детской конно-спортивной школе № 14 все материальные ценности, полученные в наследство от Цыпиной Тамары Александровны, и не имеет возражений против того, чтобы эти материальные ценности были проданы международному фонду «Осирис» с целью получения для детской конно-спортивной школы сена и минерализованных кормовых добавок».

И «Осирис» тут!

— А кто этим «Осирисом» командует? — спросила я.

— Не знаю... араб какой-то! — невинно вытаращив глазки, проговорила Сиротка. — А какая нам разница? Главное — сено, чтоб дети... могли животных любить!

Далее следовало подписать перечень основных ценностей, безвозмездно передаваемых...

Ширма из слоновой кости, резная. Сцена охоты на львов, Иран, XII век.

Лампа настольная с финифтью и позолотой, XVIII век, Франция.

Бокал граненого хрусталя с серебряными накладками, Египет, не позже XI века до Р. X.

Фарфоровая ложечка в виде лежавшей на животе обнаженной рабыни из захоронения XII века до Р. X., Египет.

Эта ложечка Мите очень нравилась... Ладно.

Всего перечень занимал 14 страниц.

— На каждой подпишитесь, — пискнула Сиротка.

— Как-то странно, — пробормотал Митя, — что такие все-таки ценности — за сено. И потом... мне не нравится, что за границу это уходит.

— Так довели страну — сена своего нет! — строго произнесла Сиротка.

Против детей, несчастных животных, а также страны, оставшейся без сена, что-либо сказать было невозможно. Вздохнув, Митя стал подписывать.

— Такое святое дело обмыть надо! — сказала Сиротка, когда он закончил, и вытащила из своей торбы бутыль шампанского.

В результате мы даже не заметили, как она ушла. Крепко угостила! Все предметы в комнате вдруг стали казаться далекими, а голос Мити еле слышным и каким-то сиплым.

— Пойду выброшу мусор! — просипел он.

Всегда в это время, вернувшись из собрания, он выбрасывал мусор, не разрешая этого делать мне: должны же и у него быть домашние обязанности? Но в этот раз приход Сиротки сбил нас с обычного расписания, и, как выяснилось, сбил довольно капитально.

Я впала в какое-то забытье и, когда очнулась, с испугом поняла, что Митя не возвращается слишком долго. Попыталась подняться с кресла, меня качнуло, я пролетела по коридору и уперлась ладошкой в дверь. Она почему-то оказалась запертой, хотя Митя, уходя на помойку, ее не запирал. Потом вдруг пошли звонки в дверь и даже удары. Я быстро открыла ее, но там был не Митя, а какая-то растрепанная девчонка в ватнике, вроде знакомая, но я никак не могла сразу сообразить, кто она. Потом сообразила — необходимость заставила — это была Мальвинка, юная командирша кавалькады, на которой мы возили туристов, из той самой детской конно-спортивной школы «Конек-горбунок»...

— Там Дмитрий Федорович... — Невыносимо долгая пауза, сбивчивое дыхание... — Лежит!

Мне показалось, что сначала она хотела употребить какое-то другое слово, но не решилась, а слово «лежит» ей показалось помягче. При этом я с ужасом увидела в ее руке нож, который она даже не подумала спрятать.

Я сбежала вниз — мусор был рассыпан по всей лестнице. Митя лежал внизу, а на горле его была стянута петля с коротким, явно обрезанным концом; другой конец обрезанной брезентовой вожжи свисал сверху.

— Это... ты? — Глянув на Мальвинку, я показала на разрез.

Прерывисто дыша, она кивнула, петля на шее Мити была растянута, он дышал.

— Спасибо... как ты смогла? — Приподняв Митю, я глядела на обрезанный кусок петли... Мальвинка сняла... а ее же коллеги и распяли?

— Нас в нашей... конно-диверсионной школе всему учат! — усмехнулась Мальвинка и чуть было не подтерла сопли ножом, но вовремя переложила его в другую руку. Тут явно прозвучала гордость: мол, учат не только снимать, но и... Однако не было никакого сомнения в том, что она и спасла его, совершив «снятие с креста» без моего участия.

— Взяли! — скомандовала я, и мы отнесли Митю в квартиру и положили на кровать.

— О... черт! — Не открывая глаз, Митя потрогал горло, подвигал головой.

— Не разлеживаться! Валить надо! — рявкнула Мальвинка. — Сейчас сюда посерьезнее люди придут!

— Куда же серьезнее... — Митя с усмешкой, но и с тенью ужаса глядел на нее: явно она принимала участие не только в «снятии», это было ясно: иначе как бы она могла тут очутиться настолько вовремя? Но тут уже не до разбирательств! В нашем гулком дворе вдруг нетерпеливо заржала лошадка.

— Ну... долго вам еще толковать? — проговорила Мальвинка.

Оцепенев от ужаса, я явственно слышала, как парадная дверь в покои Мары со скрипом отъехала, затем там раздались уверенные шаги и голоса, звук двигаемой мебели. Мальвинка мгновенно погасила у нас свет.

Быстро покидав какие-то вещи в сумку, мы на цыпочках спустились по лестнице. При этом Митя пытался еще нагибаться и собирать в поднятое на лестнице ведро рассыпанный мусор, я пихала его: иди!

Мы вышли в темный двор, и Мальвинка сразу же натянула на морду Зорьки мешок с овсом, перед тем свисающий, как слюнявчик. Зорька захрумкала.

— Падайте под сиденья! — шепнула Мальвинка.

Мы как-то там скорчились. Запрыгали на выбоинах.

Изогнувшись под сиденьем, я сумела увидеть, что все окна в квартире Мары горят... люди там спокойно работают... и лучше пока на это время спрятаться под сиденьем.

— Из-за вас придется сегодня в городе ночевать: на базу не успею уже, а с утра работа! — простодушно болтала Мальвинка. — Ну ничего... у одного мена тут переночую. Он и вас, может, припрячет — а там глядите!

Мальвинка явно была в упоении, что, мол, в таком возрасте — на вид ей было не больше шестнадцати — уже крутит такие дела! Сама вешает, сама снимает...

— А кто вас десантно-диверсионным делам-то учит? — Я наконец выбралась из-под скамейки. Вылез и Митя. Пролетка дребезжала вдоль Невы.

— Нам Март Иннокентьевич все показывает! — с гордостью проговорила Мальвинка. Хорошая школа! — Если он узнает! — Она, глянув на нас, шутливо покачала головой: мол, влетит мне!

— Спасибо! — прохрипел Митя.

— Клевый мужик! — доверчиво сообщила мне Мальвинка. — У меня давно на него стоит!

Тут хлынул дождь, мы как раз ехали через Неву по мосту Лейтенанта Шмидта, и Мальвинка, очевидно считая уже Митю своей собственностью, надела на него бурку и папаху, в которых так любили сниматься туристы. Однако Митя не забыл и меня и пригрел под буркой и папахой. Мальвинка накинула прозрачный дождевик, потом вдруг выхватила саблю, стала лихо размахивать ею, как бы отбивая дождь, и мы с криком «Ур-ра!» понеслись над Невой.

Мальвинка прочно взяла над нами шефство: ей явно нравилась такая взрослая роль.

— Ну, выходим! — скомандовала она. — К мужику не приставать! — строго приказала она мне: при этом, я надеюсь, имелся в виду какой-то другой мужик, не Митя?

К счастью, другой. Мы, разминая ноги, подошли к одному из огромных домов-кораблей на морской набережной Васильевского острова, взлетели на лифте.

Митя наотрез отказывался снимать бурку и папаху. Более того, вдруг вынул из сумки ту самую звездочку, приколол на папаху и гордо выпрямился:

— Вот так!

Разгулялся мужик — после смерти-то! — но мне при нашей юной разбойнице явно не стоило поднимать дебош, не надо ей даже намекать, что это не просто блямба.

— Ладно... герой... соображай маленько-то! — только и сказала я.

— Маленько-то я соображаю! — лихо проговорил Митя.

Чем именно он хвастался — я так и не сумела понять.

В таком наряде он и поднялся к художнику, другу Мальвинки, на двадцать первый этаж!

— Не испугаешь хозяина-то? — сказала я.

— Его не испугаешь! — гордо проговорила Мальвинка. И была права.

Только утром с большим трудом, когда Мальвиночка уезжала и забирала обмундирование, я заставила Митю сколоть звездочку с папахи и отдать мне — так спокойнее. Яша, хозяин мастерской, вывел нас с Митей на плоскую крышу, где стояли две раскладушки. Мы смотрели вниз — и вот Мальвинка на своем кабриолете скрылась за углом длинного, растворенного в теплом тумане дома.

— Прикармливаю ее — но пока дикая! — проговорил улыбаясь Яша. — Ну, я пошел. Отдыхайте. Две картины должен сегодня кончить!

Он похромал к лесенке, и голова его, покачиваясь, скрылась за краем.

Симпатичный человек. Хотя разглядеть его было невозможно: буйная черная челка, почти до бровей борода, и там, где могло быть видно что-то, — черные очки. Ничего не видно! Но при всем этом он мне кого-то напоминал. Но это, видимо, стало уже у меня сумасшествием: во всех кого-то узнавать! Что тут могла я узнать, когда лица не видно?!! Уймись!

Вчера поздним вечером, когда мы согрелись наконец пельменями и чаем и блаженствовали в глубоких креслах Яшиной мастерской, ласковая Мальвиночка называла Яшу «мой снежный человечек» и с гордостью демонстрировала нам густые заросли шерсти на его плечах и груди.

Яша скрылся. Постояв, мы с блаженным стоном, не разнимая рук, рухнули на раскладушки — каждый на свою. Наконец-то покой и блаженство! Мы касались друг друга лишь мизинцами, но и этого было довольно для счастья. Раскладушка громко скрипела, когда мы чуть-чуть поворачивались, устраиваясь поудобнее.


Осеннее солнце, оказывается, самое приятное: не жжет, не сдирает кожу, а только греет.

— Симпатичный человек этот Яша, — промычала я, не открывая глаз. — Кто он, интересно?

— Цыган, говорит, — тоже не открывая глаз и не двигаясь, промычал Митя.

Мы чувствовали друг друга, как никогда, и вместе с тем плавно погружались в сладкую, необоримую дрему. Может быть — впервые в жизни! — удастся оказаться в общем сне?

Но Яша не был бы собой, если бы в скором времени не появился снова... Вообще, сон наш казался нам вполне заслуженным: несмотря на долгий и тяжелый прошедший день, и ночью-то мы не особенно спали. Оказалось, что вспышка активности приходится у Яши именно на ночь... так мы тогда подумали... но оказалось, что и на день тоже. Мастерская его оказалась безграничной! Весь чердак огромного дома над заливом, раньше, естественно, занятым какими-то секретными морскими службами, теперь отдали под мастерские двум художникам — Яше и его другу. Теперь тут обнаруживались то и дело какие-то новые замурованные комнаты, коридоры, площадки — и теперь они вели со своим другом и соперником Зуем за это пространство войну, возводили в неожиданных местах стены, рискуя замуровать друг друга навечно, ставили железные решетки... «Вот он, звериный оскал собственника!» — сказал Яша.

Мы только задремали в эту короткую ночь, как были разбужены громким звуком пиления.

Всего за полчаса до этого Яша, несмотря на внешнюю немощь и хромоту, унес пышную Мальвинку на поднятых ладонях в спальню, находящуюся, как ласточкино гнездо, где-то в верхнем углу огромной мастерской, за тремя идущими по стенам лестницами.

Но только раздались звуки пиления, Яша в длинных трусах (к чему бы они ему, такие длинные?) мгновенно скатился вниз.

— Зуй, падла, на третьей лестнице решетку пилит!

Определил даже, на какой лестнице... Во слух!

Через минуту он появился во всеоружии: в мерцающей мутно-радужной слюдой сварочной маске и со сварочным жезлом в руке — и, кивком накинув на лицо откинутую маску, умчался.

Всю ночь, причем с самых разных сторон — слева, справа, снизу, сверху, доносился его победный хохот, звон ударов по арматуре, вспыхивали судорожные блики сварки, перемежаемые звуками пиления. Так они бурно фехтовали всю ночь, наконец Яша победил (или это нам уже приснилось в коротком сне, продолжении реальности, что Яша наконец заварил коварного Зуя наглухо в крохотном пространстве среди арматуры?), но сон был, естественно, недолгим: мы проснулись от звона и грохота. Яша под потолком бегал по арматуре, как маленький лохматый паук, то пилил, то сваривал прутья, то загибал их огромным молотом. Увидев внизу наши изумленные лица — на нас немножечко летели искры, — Яша на секунды приостановил труд и любезно объяснил нам, что он «плетет» там из арматуры специальную «комнатку для гостей». А мы, интересно, где же ночевали? В гостиной? Яша снова начал сыпать на нас железные опилки и яркие искры. Спать в такой обстановке было трудновато. Яша упоенно продолжал работать, и, даже когда Мальвинка уходила на работу, к своей кобылке, оставленной внизу, Яша не спустился, а лишь приветственно потряс огромным молотом. У Мальвинки, кстати, в повозке имелся серп.

Но спать мы, естественно, в эту ночь не спали. Поэтому, оказавшись на крыше на параллельных раскладушках, на теплом солнышке, перемежаемом прохладным ветерком с залива, мы сразу стали сладко задремывать, погружаться в светлый и, кажется, — впервые в жизни — общий сон!

— Хорошо! — почти неразборчиво бормотал Митя, не открывая глаз. — Наверху перистые облака... тема моей докторской диссертации, рядом... — Тут он собирался сказать про меня, но голос его оборвался... то ли из-за охватившего его вдруг волнения, то ли... из-за появившейся над кромкой площадки всклокоченной головы хозяина.

Яша вскарабкался сюда, подтянув за собой огромную и, как видно, тяжелую хозяйственную сумку,

Мы не открывали глаз, упорно притворяясь спящими, — тем более притворяться было нетрудно: мы вообще-то спали. Единственной ниточкой, связывающей нас с реальностью, был тихий треск невидимого вертолетика, то четкий, то затуманенный, исчезающий...

— Вот... тут кое-какие интересные старые книги вам приволок! — донесся до нас вместе с ветерком голос Яши. — Посмотрите, чтобы не скучать!

Мы не отвечали, выжидая, когда энергичный хозяин мог бы уже исчезнуть — учитывая, что мы не отвечаем ему, а, наоборот, спим. Ну вот, наверное, достаточно? Митя приоткрыл глаз и пробормотал:

— Да, вот только книг нам сейчас и не хватает!

Голова хозяина как раз скрывалась за краем. Лежа на раскладушке, мы видели вообще одно небо... Высоко же мы залетели!

Но потом, вдруг унесенные неизвестно каким ветром, мы оказались с Митей на одной раскладушке... крепко, оказывается, их делают!.. Потом разделились, лежали рядом... оказывается, можно и на одной! После этого, однако, почувствовав легкий укол совести, решили поинтересоваться хозяйскими книгами — раз уж он их приволок!

Мы залезли в кошелку.

Вот это старина!..

На обложке самой толстой книги с металлическими застежками был выдавлен какой-то необычный, пухлый короткий крест... где-то я такой видела! По четырем его концам стояли четыре слова. Пользуясь французским, я их перевела: Вера. Надежда. Любовь. Терпение. Часто приходилось слышать в жизни: Вера, Надежда, Любовь... Терпение... в этом сочетании как-то не попадалось. Впрочем, совсем недавно я где-то слышала именно это сочетание... от какого-то очень важного для меня человека. Я помню, очень удивлялась и волновалась: откуда он еще и Терпение приплел? Вспомнила! Эти четыре слова повторял все время в своих выступлениях Тихомиров. «Только это нас и спасет, друзья! — повторял он по телевизору и просто так — Вера, Надежда, Любовь... и Терпение!»

Во время последних своих выступлений он уже выглядел очень плохо: черные круги под глазами, глаза блестят, но именно благодаря этому издалека, с трибуны или в телевизоре, он выглядел вдохновенно, необыкновенно.

Терпения-то ему, на мой взгляд, как раз и не хватило! Впрочем, то не его вина. Лагерь. Психушка. Болезнь.

— Вера. Надежда. Любовь. Терпение, — сказал Митя. — Девиз розенкрейцеров, на их кресте.

Ах, вот откуда эти слова и почему они так взволновали меня! Я видела их с Роже в храме розенкрейцеров... где я, кажется, что-то обещала.

Мы отвернули тяжелую обложку. Дальше был русский текст, лишь на старинных портретах, идущих в самом начале, были латинские надписи.

Портрет мучительно знакомого человека с выпуклыми глазами, втянутыми щеками, гладким лбом и острой ухоженной бородкой.

— Шекспир? — воскликнула я, хотя понимала, что человек на портрете гораздо ближе мне, чем английский классик.

— М-м-м... Шекспир — это, видимо, всего лишь одно из проявлений этого человека. Лорд Фрэнсис Бэкон. Происхождение таинственно. Упрощенная, на мой взгляд, версия — незаконный сын королевы Елизаветы и графа Лейчестера. Но навряд ли! Член многих тайных обществ своего времени... и нашего! Этот же портрет — Иоганн Валентин Андреа, один из высших эмиссаров ордена розенкрейцеров — а в наши дни...

— Господи! Дженкинс! Седые кудри, борода! Да — славная личность!

— И... — Митя с волнением смотрел на меня.

— Господи!.. Гуня!.. Да — Шекспир нынче мелкий пошел!

Митя перевернул страницу.

— А что это за фараон?

— Рамзес Второй. И...

— Ужас! Что же, совсем простых среди нас совсем, что ли, нет?

— Да... маловато, — вздохнул Митя и перевернул страницу.

— А это?! — Такого ужаса, как этот портрет, предыдущие не внушали мне...

— Александр Македонский. И это же лицо — у его предшественников... и продолжателей!

— Он — Александр Македонский?!!

Митя вздохнул. И следующая страница убила меня еще сильней. Я горестно поглядывала то на лист, то на Митю.

— Да... Устроился!! — проговорила я.

— Да, ничего... спокойно! — забормотал Митя. — Это не Иисус тут изображен!

— Ты, что ли?

— Да нет, куда мне! Это — предшественник. Не только мой, но даже и Христа. Бонифатий. В Древнем Риме, еще до христианства. Раб, благодаря своей красоте и уму ставший фаворитом Цезаря, любовником его жены. Однажды в богатстве и славе проходил через площадь, где казнили беглых рабов — отрубали им головы. И вдруг он пошел на плаху, сказал, что он тоже беглый раб, и потребовал своей великой властью, чтобы ему тоже отрубили голову. Что и было сделано! Это... куда уж мне!

— Да... заманчивая перспектива! — проговорила я.

— Да ладно... Чего раньше времени дергаться! — Митя торопливо перевернул страницу. Там была изображена роскошная резная рама, парик, жабо, букли — но овал лица был пуст. — Предположительно известен, — заговорил Митя, — как аббат Варт, но настоящее ли это имя? Навряд ли. Портретов не сохранилось... или не сохранено. Но он тоже рядом... Я чувствую это. Братья эти обладали секретом продления человеческой жизни до большого срока. Они могли восстановить каждого брата, умершего даже много лет назад. Вначале их было пятеро, умерших еще задолго до Рождества Христова. Именно они, воскреснув в нужный год, ведомые звездой Вифлеема, нашли Спасителя на руках матери и рассказали всем людям, кто это. Эти пятеро снова стали молодыми людьми через много сотен лет... Что-то теперь зачастили, — добавил Митя. — Конец света, что ли, грядет? Непонятно — я-то, безродный, тут при чем?

— Бывают случаи... когда и безродные... при чем! — сказала я.

«Ведь у меня тоже где-то бродит «близняшка»!» — вспомнила я с ужасом.

В кармане у меня заверещал телефончик. Господи — и здесь нашли! Впрочем, не надо преувеличивать: никто не знает, где «здесь», знают только — там же, где и телефончик!

— Слушаю! — проговорила я.

Знакомое сопение... Михалыч! И сюда залез! Словно смрадом каким-то повеяло из трубки! Для чего такие люди живут?

— Ты где? — пробулькал Михалыч в трубке.

— В гнезде! Тебе-то что? Дома!

Молчание. Дома, значит, уже проверяли! Все? Сомкнулся круг? Пытают Мальвинку?

— Ты... это... — Михалыч еще громче засопел. — Небось... серчаешь на нас... за Митю?

Это смотря за что.

— В морг, что ли, его увезла?

— Ну, положим.

— Напрасно. Лишние хлопоты. Мы схоронили бы его — все нормально!

Ах, вот что подразумевает он! Тогда совсем другой разговор.

— Ну не серчай. Хлопцы погорячились. Но я, сука буду, выясню кто! Митя мой друг!

Ну конечно. Особенно это заметно по слову «погорячились» — довольно слабый глагол.

— Мы все тут скорбим, — деловито проговорил Михалыч.

— Рано! — пробормотала я.

— Чего ты там шепчешь? — проворчал Михалыч.

— Да тут...

— С мужиком, что ли, новым? Ну, молодец! Я всегда тебя уважал! Ты не рассыплешься. Тогда к делу. Тут у нас заявочка одна... на зачистку твоей квартирки... от посторонних. Запарился, честно... И операторша куда-то умотала. Не могу тут вскрыть — заказчик под кодом... Скажи честно... это не ты? Тогда, с Божьей помощью, и закрываем дело — принимай заказ!

— Ладно... сам разбирайся... не могу об этом говорить сейчас. Понял?

— А... с мужиком сейчас барахтаешься? Ну, понял! Хорошего стоя твоему жеребцу!

Короткие гудочки.

— Вообще, хорошее пожелание. — Митя почесал в затылке. — Гляжу я на тебя... и восхищаюсь! И чувствую: ой, не по себе дерево рублю!

— Ой, по себе! — Я нежно его поцеловала.

— Чего там... душегубы-то эти? — добродушно поинтересовался Митя. — Скучают, что ли? Волнуются, что со мной?

— Да нет! Уже не волнуются! Уже уверены, что ты... — Я показала на раскладушке, за кого его принимают: откинув челюсть, пригасив глаза, раскинув ручки и ножки.

— Еще чего! — гордо воскликнул Митя.

— А ты забыл, в каком виде... ты вчера покинул дом? Аккурат в таком!

— Так... где это мы остановились? — стал искать Митя в книге. — Ах да! Вот. «Они умели становиться невидимыми и передвигаться по воздуху...» Не понимаю — на самолете, что ли? — дурачился он.

— Ну ты и туп! — Я улыбалась, глядя на него. Быстро развеселился!

— О... летят! — Митя поднял палец.

Как раз над нами сейчас, в светлой туче, полностью растворившей в себе солнце, тихо дребезжал самолетик.

— Во, смотри! — Перелистывая тяжелую книгу, теперь я наткнулась на интересное — лечебный перстень пифагорейцев... с магической пятиконечной звездой... взятой ими, очевидно, из Древнего Египта. — Гляди! — Я вытащила нашу звездочку, приложила к картинке. — Копия! «Поверхность из красной яшмы... лучи из гелиотропа, священного камня, образовавшегося, говорят, из запекшейся крови Христа...» Копия!

— Почему «копия»? — проговорил серьезно Митя. — Оригинал.

Он вздохнул.

— Слушай, — читала я, — «помогал от многих болезней...»

— А! — Митя махнул рукой. Он, при всех своих необыкновенных, скажем так, данных, ненавидел чудеса. Называл их «выкидышем ленивого мозга» и просто трясся от ненависти, когда какой-нибудь разгильдяй или идиот начинал разглагольствовать на эту тему. «Зачем? — орал Митя. — Нам и так даны колоссальные возможности, без всяких чудес. Мы существуем — непонятно почему, непонятно как, — думаем. Что надо еще? Тем, что всем дано, многие пользуются? Да никто! Как следует почти никто не думает, да и не живет! А при этом нагло требует того, что нельзя! Тупость!.. Тьфу!» — На хрена им это от меня понадобилось?! — Митя злобно уставился на звездочку. — На хрена? Ведь это только так... открывашка! А что они пить собираются? Собственный яд? То и без открывашки можно!.. Подай им, сволочам, кровь Христа!

Заверещал телефончик. Михалыч! В этот раз я отвела телефончик от уха Мити: хватит яда! Но он, словно и не проклинал только что их, с блаженно-добродушной улыбкой тянулся к трубке, пытаясь подслушать.

— Где я, что ли, спрашивают? Да скажи ты им: все нормально, пусть не волнуются!

Я покачала головою. Речь шла несколько о другом.

— Ты где?

— А что?

— Ну, ты это... входишь.

— Куда?

— Ну... это... в число «заказанных»... для очистки квартиры. Другой заказчик, не ты... так что тебя тоже надо убирать. Объявился заказчик-то! Ну сука! Ваш, кстати, с покойным Митей... близкий приятель!

Слава богу, хоть Митю-то я устроила в тишину, покой! А сама пока побегаю.

— Кто... заказчик?

— Да этот, сука... сын гор!

Я заткнула трубочку.

Честнейший Апоп?! Не ожидала от него! Так вроде дружили когда-то!.. Нет: ожидала, вообще, если честно... но меньше, чем от других! Впрочем, и от других бы не хотела... с каждым что-то связано, какая-то жизнь!

Митя из подслушанного сделал совершенно неправильный вывод:

— Что, все «звездочки» домогаются? И кто заказчик?

— Не стоит тебе расстраиваться! — Я махнула рукой.

Митя подумал почти слово в слово то же, что и я: такое случалось у нас порой.

— Да, не важно, в сущности, — согласился он. — Вообще, нет из них никого... из-за кого бы я не расстроился совсем. СН и тот... паспорт мой в Лондоне нашел. С каждым что-то хорошее связано...

— А помнишь, как Апоп нас принимал! — вспомнила я.

— Воду в бассейне велел менять каждые полчаса, когда мы на вилле у него были. А Гуня... со студенческой скамьи! Что они все задергались? Новые времена? Что они получат, даже если меня убьют? Чудеса им подай! Но что за чудеса у них будут? Тьфу! — Он плюнул вниз, и слюна неожиданно с попутным ветром улетела в залив.

Митя ненавидел чудеса, считал, что каждому впору дано для счастья и так... Один лишь раз, и то после долгих моих уговоров, он согласился на чудо. Жалко было мальчика. Внук знакомой моей, очень нужной, Веронички Федоровны, в десять лет вдруг полысел абсолютно, непонятно отчего. Митя поддался на мои уговоры и десять минут поговорил с ним по телефону — и у того выросли волосы. Но Митя, этот обалдуй, как всегда все перепутал: до облысения мальчик был светлым блондином, а после этого у него пошли черные кудри. А может, то была Митина шутка? Шутка гения — чтобы не требовали чудес.

Заверещал телефончик. Михалыч:

— Слушай... я тут узнал... кто Митю нашего отдельно заказал!

Кто же это такой шустрый, интересно?

— Ну и кто же?

— Ну, близкий друг его! — Михалыч усмехался: приятно узнать, что не ты один сволочь. — Ну, прямо он, ясное дело, не говорит, но держится круто. Заявил, что он теперь наш духовный лидер!

Кому же еще быть.

— Говорит, кстати, что наследство Митькино надо в Египет везти. Там есть такой гуманитарный фонд «Осирис», безналоговый... Правда — нет?

— Н-н-не знаю, — сказала я.

— Ну... я ему будку начистил, чтоб не высовывался!

Ай-ай-ай! Не очень хорошее начало! «Тайная вечеря», «снятие с креста»... в бодром современном темпе!

— Короче, у нас тут проблемы, технические... Сиротка тебе перезвонит!

А я-то здесь при чем? Я живу теперь на крыше, и никакие ваши дела — ни технические, ни химические — меня больше не интересуют! Будете меня помнить!

— Значит, мы уже в раю? — Митя поднялся.

Солнце немного распихало туман, и далеко-далеко внизу на водной глади были видны несколько корабликов, стоящих косо друг к другу и вроде бы неподвижно — каждый размером не более спички.

Совсем вдали, словно бы в небе, что-то сияло, пускало золотые лучики... Пожалуй, это все же не в небе, а на воде... Кронштадт! Купол собора Иоанна Кронштадтского... Далеко видно!

Мы молча любовались картиной, грея щеки и лоб кротким осенним солнцем. Но рай этот продолжался недолго. Заверещал телефончик. Сиротка:

— Алена Владиславовна... мы тут... долго не могли вас найти!

Не там искали!

— Тут нам позвонил Атеф... Он уже знает, что Митя пожертвовал нам Марино наследство...

Сиротка вдруг всхлипнула. И ледяное сердце растаяло вдруг?

— Он говорит, что возьмет у нас этот дар... и очень хорошо нам заплатит из своего фонда «Осирис».

И теперь я вдруг почувствовала ледяной озноб... Снова те же руки?

— Так что Митя... вовремя подписал! — Она, похоже искренне, всхлипнула. — И также он приглашает... нашу делегацию... для церемонии как бы вручения... нашего... и его дара нам!

Это сена, что ли?

Сколько, интересно, Атеф положил за сундук тети Мары? Думаю, что много: ему без разницы! А я что ж здесь сижу?..

— Да вы не волнуйтесь, Алена Владиславовна! Занимайтесь своими делами! (?!) Я тут все уже устроила почти! Завтра вылетаем! Ну ценности, добровольно пожертвованные в фонд Варихова... Ну и мы... сопровождающая группа... правление фонда «Конек-горбунок». Как вы думаете... к нам будут придираться?

К вам — обязательно! К вам я и сама бы придралась.

— А кто... в этом правлении? — спросила я.

— Ну... директор. Ковальчук... В смысле — Михалыч.

Достойная кандидатура.

— Ну, Мальвина Ковальчук... дочка его. Фонд-то детский!

Мальвинка — дочь его? Выходит, и ему человеческое не чуждо?

— Ну, и ближайшие друзья... которые помогали ему... Гурий Феликсович...

Гуня.

— Ну, Март... Апоп... Кто был с Митей в трудную минуту. И Станислав Николаич согласился!

Да, широко у нас живут!

— Ну что ж... — сказала я. — Достойнейшие люди!

Сиротка вдруг всхлипнула.

— Алена Владиславовна! А вы считаете... что мы с Сергеем Ивановичем не были Митиными друзьями?

— Конечно! Как я могла забыть!.. Ну и какие проблемы?

— Мы послали Атефу факсом список... а он добавил туда... еще двоих!

— Ну и кого же, интересно?

— Вас... Вы разве можете?

— А почему бы и нет?

— Но ведь Митя...

— Когда вы вылетаете?

— Завтра... в семь тридцать утра.

— Буду. Еще кто?

— Еще... он Митю вписал... Живого! А где я его возьму?

Да, поторопились маленько.

— Что ж мне ему сказать? — захныкала Сиротка.

— Ничего не говори. Подтверди прибытие!

— Ну вы даете, Алена Владиславовна! — вдруг воскликнула она радостно. — Буду у вас учиться!

Только вот, боюсь, не тому.

Вообще, это редкий пример единения, как бы над телом Мити... а обычно мы с Сироткой общаемся так, что слушать противно. Всячески стараемся уесть друг друга, искренне в общем-то ненавидя. И будь Сиротка моей начальницей, она бы, конечно, мгновенно меня бы уволила, а я — не увольняю. Терплю. Понимая, что именно благодаря своим мерзким чертам характера она довольно успешно ведет дела. Она бы уволила такую подчиненную, а я — не увольняю. Поэтому у меня есть подчиненные, а у нее — нет. Почувствуйте разницу.

— Вы правильно решили... не вычеркивать Дмитрия Федоровича, — растроганно проговорила она. — Пусть он как бы... будет с нами!

«Как бы» — другое дело. Тут все полны чувств!

— Видишь, как все тебя любят! — закончив связь, сказала я Мите.

— Только свидетельства о смерти не хватает, для полного счастья, — вздохнул он.

— Ну... здесь будем сидеть... или едем? — спросила я.

— Ну, уж представить... как Гуня там будет рассказывать про меня, — выше моих загробных сил! А так... может быть, что-то и получится... хоть единственный шанс!

— Хочешь сказать... их единственный шанс — быть хорошими?

— Примерно да.

«Я пришел звать не праведников, а грешников к покаянию»!

Мы снова открыли книгу.

— О! «Апулей превратился в осла — и вернулся в человеческий облик, поедая священную розу, подаренную ему египетскими жрецами»! Ты — моя роза.

— А ты — мой...

Мы засмеялись.

— Вот интересно. — Я открыла книгу. — «Эмблема розенкрейцеров — роза, распятая на кресте. Крест — это символ фаллоса, а роза — символ йони...»

Мы с Митей зарделись, как Роза и Шиповник. Какая нескромная книжка!

— Гора, — читал Митя, — на которой стоит дом Розы и Креста, всегда в облаках...

Уже глухо — туман! — заверещал телефончик.

Роже! Неужто из Парижа пробился? Но — оказался здесь.

— Я сейчас... у вас в квартире! — кричал Роже. — Тут... все разгромлено... какие-то бандиты все выносят! Как вы могли бросить все это? Я сейчас буду у вас!

А он, интересно, зачем пришел туда, ни слова не говоря? А приехал зачем, не сказав ни слова? И как он, интересно, будет у нас, если мы не сказали ему адреса?

О господи! Куда же деться нам? И главное — что делать в этом мире с Митей? С моря шла тьма.

«Преданы будете также и родителями, и братьями, и родственниками, и друзьями, и некоторых из вас умертвят»!

Веселенькая перспектива! Может быть, все же, как это ни противно, запустить Митю по зарубежным университетам читать лекции «О нашей победе»? Но он уже пробовал! Но, увы, не может врать! Когда Тихомирова забирали там в больницу, он горячо, даже страстно, рекомендовал на свое место Митю... но какое доверие внушает осторожным иностранцам рекомендация больного, а тем более — сумасшедшего?! Однако Митю все же пригласили — «страдалец за идею», невозможно отказать! И сперва Митя всем нравился, веселил всех, как только умел. Но долго в столь неестественной для него позе не продержался: сперва неправильно выступил перед секс-меньшинствами, потом повздорил со всемогущими феминистками — вернее, они с ним повздорили: поймали в автобусе на «сексуальном изнасиловании», как они называют короткий взгляд на любую женщину... Нет!

Но здесь-то что делать нам? Эти сволочи ничего уже не боятся: разграбили квартиру, а потом убьют и нас. Митя почему-то надеется исправить их. Тупица! Их даже могила не исправит!

Вдруг мы услышали тихую, но прекрасную музыку откуда-то сверху. В испуге мы подняли глаза. В пяти метрах над нами висел... вертолет? Дирижабль белого цвета? Ярко светился открытый люк, там был уютный свет, слышались веселые голоса, хохот... Мы тоже были так беззаботны когда-то. Окруженный мелкими лучиками сияния, в люке появился темный силуэт, высокий и стройный, такой знакомый! Тихомиров!

— Эй, ребята! — крикнул он. — Давайте сюда! Здесь хорошо!

Голос у него был легкий, озорной, как когда-то на темном пляже, где мы пили ночью вино.

— Он умер три дня назад, — шепнул мне Митя. — Спасибо, Рудик! Скоро увидимся! — весело крикнул он.

Стараясь больше не смотреть вверх, мы стали спускаться.


В мастерской оказалось тепло, даже жарко. Пришли какие-то гости... и я бы сказала — гостьи! Бедная Мальвиночка! Ну ничего! Дело молодое. У нее еще все впереди. Яша слегка удивился нашему появлению сверху — видимо, забыл.

— А! Ну давайте, выпьем! — проговорил он.

Все смешалось. Я лишь слышала в общем гвалте, как они с Митей заговорили о розенкрейцерах... Был ли Пушкин? А Суворов? Мелькали незнакомые пышные имена: Филалет... Роберт Флудд! «Ну, этот был лишь в теоретическом градусе», «а этот — в высоком, как минимум в тридцать первом». При этом они активно выпивали и вступили, похоже, уже в градус сороковой.

— А где-то фонд моего имени... дико трудится! — Митя захохотал.

Тут появились Яшины соплеменники с бубнами и гитарами, и все пошло колесом. Заверещал телефончик. Сиротка! И сюда пробилась!

— Алена Владиславовна? — неуверенно проговорила она, видимо изумленная столь забубенным весельем в день скорби.

— Да. Я слушаю! — под гитарные переборы проговорила я.

— Алена Владиславовна! Звонил человек. Из Казани. Он сказал, что он ваш брат.

— Да. Ну и что же?

Цыгане запели.

— Он говорит, что у него еще один брат.

— Прелестно!

— И что это они владельцы нашего самолета.

— Так. И что?

«Пей, чавалы!» — кричали цыгане.

Сиротка молчала — не в силах, видимо, справиться с изумлением. Оперетта «Веселая вдова»?

— Они сказали, что он им понадобится завтра! — справившись с изумлением, доложила Сиротка. — Они прилетают завтра!

— Во сколько?

— В девять утра.

— А мы во сколько вылетаем?

— В семь!

— Ну — вот и хорошо!

...Да, было такое дело с казанскими братьями — продала им самолетик... забыла рассказать!

Цыгане с гиком пустились в пляс. Сиротка безмолвствовала, пытаясь пронзить взглядом пространство и увидеть, в какой сказке я нахожусь.

— А нас... выпустят? — Она вдруг всхлипнула.

Совсем расклеилась.

— А ты, что ли, сомневаешься? — удивилась я.

Конечно, не выпустят.

Цыгане тут завели коронную: «К нам приехал наш любимый, Дмитрий Федорович да-ра-гой!» Если Сиротка расслышала здравицу, то, наверное, у нее волосы всюду стали дыбом: уж не на тот свет ли дозвонилась она?

— Ну... едем в Египет? — крикнула я Мите.

Цыгане упоминание Египта, древней своей родины, встретили радостным гвалтом.

— С теми-то? — крикнул Митя. — Ну, если я — единственный их шанс быть хорошими... Едем! — И он присосался к кубку.

— Ну, ты... «единственный шанс»... не напивайся! — сказала я Мите. — Завтра рано!

— А кто напивается? — удивился он.

В общем шуме и гвалте вдруг появился испуганный Роже, он вызвал нас с Митей на кухню (похоже, он все тут знал) и стал шептать, что мы отдаем магическую коллекцию розенкрейцеров из рук дьяволицы Мары прямо в руки Сатаны, — но он, Роже, может еще устроить, чтобы самолет наш посадили в Марселе, а коллекцию отправили в храм.

— Я с вами! — шепнула ему я.

Спали мы в эту ночь из-за обилия гостей, конечно, не так вольготно, как в предыдущую. Тогда мы занимали цельную тахту, а сейчас приладились на какой-то доске на ножках, типа гладильной, ухватив друг друга, как классические борцы. Тем не менее, Митя храпел вольготно. Заснула и я. Проснулась я резко: Митя с закрытыми глазами бормотал что-то на незнакомом языке. Так, находясь в ужасе, я снова заснула. Проснулась я снова резко оттого, что Митя тряс меня. Глаза его были широко открыты и смотрели на меня... Не признал?

— Слушай! — проговорил он.

— Слушаю.

— А батяню моего мы не можем в Египет взять?

— Нет.

— Пач-чему?!

— С батяней твоим мы окончательно запутаемся.

— Ясно!

Он снова резко заснул.

Проснулся он свежий и радостный, как, впрочем, и всякий раз.

— О!.. Где это мы?

Я вкратце объяснила. Он восхитился. Мы оглядели «поле битвы»: все еще спали, кроме Роже. Вместе с ним мы отловили такси.

— А сейчас куда? — спросил Митя.

— В Египет.

— О! То-то я во сне видел зал с колоннами, трон, и я... — Он смущенно осекся.

— Да я уж слышала ваши «тронные речи»! — не удержалась я.

— Что-то такое общее... о детях говорил, — вспомнил Митя. — И там я, получается, друг детей! — Он улыбался.

Но в глазах Роже я заметила ужас.

Может быть, потому, что мы подъехали к нашему дому?

Мы поднялись на этаж. Роже остался в тачке. Только-только светало. Рискнем! Надо бы разжиться бельишком — если, конечно, осталось кое-что.

Дверь наша была элементарно распахнута, вырванный замок валялся на полу. В комнатах наших все было перевернуто — но в общем оставлено. Был только выдвинут и опустошен ящик с носками.

— Это даже трогательно, — сказал Митя.

— Ну... едем? — Я кинула на кровать чемодан. — Не боишься?

— А чего бояться? — сказал Митя и стал вколачивать замок. В комнатах Мары все двери были распахнуты — и не было ничего! Даже тяжелого дубового стола и громадного буфета. Надеюсь, это они не пихают в самолет?

В спальне Мары была оставлена драная тахта, повернутая косо... последняя память о жизни, которой не будет здесь больше никогда.

Перелет

Наше появление в аэропорту было сенсационным, но, главное, своевременным. Стеклянные двери разъехались, и мы вошли в зал. Наши друзья размещались на скамейках у входа на таможню, и Михалыч как раз душил нового «духовного лидера» Гуню.

— Ты говорил: мировая общественность с нами, а нас, как котят, тут топят!

— Прям нельзя спокойно помереть, — пробормотал Митя, и все повернулись к нему.

— Чего надо? — окрысился Михалыч. — Ты ж все нам отписал? — Но Гуню отпустил.

— А что толку-то? — Митя кивнул на Гуню, горделиво «поправляющего перышки».

— Он обещал, что нас городские власти будут провожать, а нас вообще не выпускают! — наябедничала Сиротка, ткнув пальчиком в Гуню.

— Так врубайся в дела... раз жив! — Михалыч добродушно обнял Митю.

Гуня смотрел на Митю с ужасом, как на вурдалака.

— Ну шо... мальчики кровавые в глазах? — добродушно произнес Митя.

— Ты сам завещание подписал! — злобно пробормотал Гуня. — Так что тебе надо еще?

— Да вот решил проветриться... после могилы, — весело сообщил Митя. — Что-то вроде неладно у вас?

— Значит... мы теперь не поедем? — Глазки Мальвинки набухли.

Вся ее кавалькада приехала ее провожать с лошадьми и колясками.

— Покажите... бумаги-то, — проворчал Митя.

Гуня надменно вручил ему папку.

— Предупреждать надо, хотя бы за неделю! — проговорил Гуня, непонятно что имея в виду.

Да, бумаги были на загляденье!

«Академия духовного развития», учрежденная Гуней, настоятельно просила все ветви власти воспоспешествовать международной благотворительной акции обмена добровольных пожертвований граждан России, жертвующих на развитие Детского фонда имени Варихова, знаменитого правозащитника, внесшего первый вклад в этот фонд.

В глазах у Мити сверкнули слезы.

— А ведь он может духовным лидером! — Митя с восхищением глянул на Гуню. — Мне так в жизни не написать!

Большой сумрачный зал нерастаможенных и, наоборот, «затаможенных» вещей напоминал запасник музея. Особенно меня поразила знаменитая картина Репина «Бурлаки на Волге», скромно притулившаяся в уголку... Неужели подлинник?

«Гроб тети Мары», специально, что ли, такой грязный и неухоженный, стоял на постаменте, словно при прощании. Он был обмотан полупрозрачным скотчем, под верхним мутным слоем виднелись всяческие разрешительные бумаги с печатями, включая эрмитажную. Неужели там все: и старинный реликварий, лиможская эмаль, изображающая «Снятие с креста», и живая ящерица, залитая эмалью, на бесценной лампе Бернарда Палисси, и ложечка в виде обнаженной египетской рабыни, так возбуждавшая Митю (и напоминающая, говорят, молодую Мару), и серебряные «щипцы для орехов в виде любовной пары», похожей на нас? Да, здесь жизни Мары гораздо больше, чем в том фанерном ящике, что мы закопали.

Молодой таможенник с длинными кудрями, выбивающимися из-под фуражки, кинулся к нам. Он схватил Митину руку и начал трясти.

А где же «бездушный бюрократ», которого обещал нам Гуня?

— Живой Варихов! — восторженно заговорил он. — Видел вас только издалека, когда учился в университете! Вы моложе, чем я думал!

— А я и есть моложе, — радостно согласился с ним Митя.

— А то мне приносят всякую чушь! — Он взял из моих рук папку. — Во... ваше завещание... «Свидетельство о смерти» обещали принести... что они — рехнулись?

— Да, немножко обмишулились, — проговорил Митя.

— Так вы хотите... все это вывезти? — Таможенник глянул на список. — Скажите! Если вам это надо — я все сделаю! Вам я верю!

Митя резко вспотел, начал лихорадочно чесаться:

— Э-э...

Думаю, этот праздник любви и дружбы пора кончать.

— Так. Вы нагляделись на него? — Я улыбнулась таможеннику, потом повернулась к Мите: — А теперь молчи.

И через полчаса «второй гроб Мары» выкатился из сумеречного зала. Грузчик катил его к воротам, ведущим на поле.

— Пустили?! — выдохнул Михалыч. Я кивнула, и он запсиховал еще больше: — А зачем везем, не спросили? А сами мы знаем это? Товар... на эту вот... портянку меняем! — Он кивнул на лист факса в руках Сиротки. — Ну, если это лажа, — он глянул на Гуню, потом почему-то на Апопа, — то по земле вам не долго ходить!

Михалыч кинулся за тележкой, что-то втолковывал грузчику — тот не реагировал. Михалыч хлопотал и кудахтал, словно наседка в инкубаторе, где от нее, в сущности, ничего уже не зависит. Гроб вкатился в ворота мимо двух солдат с автоматами. Михалыч остановился, тяжело дыша.

Все двинулись к «чистилищу» — узким прорубям паспортного контроля. Сиротка впереди, как со знаменем, с факсом вызова от фонда «Осирис». Мы с Митей, приотстав, смотрели на них. Апоп — дикий, всклокоченный, всегда чем-то оскорбленный... Тик Михалыча, в обычной жизни почти незаметный, в предчувствии контакта с пограничниками резко усилился — дергалось все лицо. Коренастый Цыпа рядом с тощей остроносой Сироткой напоминали бобра и лису из мультфильма. Стройный Март с его картинными жестами походил даже не на героя мультфильма, а на персонажа какой-то компьютерной игры. СН зачем-то полностью побрил лицо и голову — для того, видимо, чтобы стать более неприметным?

Мы подошли с Митей к бару, где пил кофе Роже.

— Мы улетаем! (Ну ну зан волен!) — сказала ему я.

— By наире па люан! (Далеко вы не улетите!) — зловеще произнес он.

Я не стала переводить это Мите — бесполезно, его не остановишь.

— Теперь, может, уже не полетим?! — спросила я.

Митя вздохнул.

— Группа депутатов Городского собрания с помощниками! — гордо сообщил Гуня, входя в «расщелину» паспортного контроля, хотя, собственно, депутатом Городского собрания был лишь Митя.

Потом мы смотрели, как по наклонке в самолет вкатывают контейнер... грузчики были гиганты, в оранжевых комбинезонах... Оплачено!

Сейчас с неба свалятся эти «казанские черти» — двоюродные мои братики, — им наверняка уже донесли, что мы взлетаем!

— Квикли, квикли! — невольно подражая Мальвинке, которая была тут же (расфуфыренная, не узнать), я подгоняла своих «жеребчиков».

Все расселись нормально. Я сразу прошла к нашему пилоту Агапову в кабину. Ближе к телу! Сколько раз летала на этом «борту» — интересно посмотреть, наконец, как это делается.

— Не помешаю?

— Ты — нет.

— Расскажи, что делаешь! — попросила я Агапова.

— А я уже и не думаю, — проговорил Агапов, лысый крепыш. — Как бы не сбиться теперь. Знаешь, как дедушку спросили: «Когда ты спишь, ты бороду поверх одеяла кладешь или вниз?» После этого дедушка вообще спать перестал! Ну, значит, так... включаем бортпитание, бортовые преобразователи. — Он щелкнул тумблерами. — Разогреваемся. Режим рулежки на малом газу. Ну вот, не дают взлет! — Он прижал левой рукой наушник.

— Это плохо. — Я поглядела на часики.

Из-за горизонта вдруг вырос и понесся по дальней дорожке, обмигивая себя лампочками, длинный самолет с буквами «Татарстан» под иллюминаторами. Вот и братики!

Мы, слегка разворачиваясь, медленно покатились дальше.

— Разрешили? — воскликнула я (уже становилось шумно).

Он кивнул. Мы медленно покатились.

— Знаешь, вообще, почему самолет летает? — поворачиваясь ко мне, прокричал он.

— Одна женщина мне объяснила, что так быстро летит, что земной шар теряется под ним, вниз уходит — и не успеваешь упасть.

— Нет, а серьезно? — спросил Агапов.

Мы вырулили в начало уходящей вдаль бетонной дороги. Солнце било в левый глаз.

— Серьезно? Из школы помню... закон Бернулли!

— Правильно! — Агапов кивнул, и мы покатили, чуть «прихрамывая» на стыках плит. Он снова посмотрел на меня.

— Там что-то про скорость обтекания воздухом крыла... с одной стороны выпуклее, и воздух, чтобы захлопнуться за крылом, с этой стороны вынужден обтекать быстрей. Поэтому давление с этой стороны крыла больше... или меньше? — Я посмотрела на Агапова, но он смотрел вперед, на взлетную полосу. — Из разницы этих давлений возникает подъемная сила на крыло!

— Точно. — Агапов кивнул. Кабину уже сильно трясло на скорости. — Что мы сейчас и делаем: меняем хорду крыла, сдвигаем щитки-закрылки... Обычная скорость отрыва — двести тридцать — двести пятьдесят!

Мелькали белые столбики, начиная сливаться. И тряска вдруг оборвалась, повисла сладкая тишина, блаженство подступало откуда-то снизу живота... легкий склон на правое крыло, и внизу уже — не громады новостроек, а крохотные коробочки. Вон длинно пылится дорога, но с нашей безумной высоты не видно, кто ее пылит.

Затем мы вошли в белый пар, и высота перестала ощущаться вообще.

Агапов повернулся на кресле и зевнул.

Я вернулась в салон и села к Апопу. Его-то как угораздило в эту поездку? Он сердито отвернулся к иллюминатору и молчал. И вдруг его ухо стало насквозь красным, как роза! Вырвались к солнцу!

Я пересела к окошку на другой ряд и, приплюснувшись к стеклу, смотрела. Облака под нами были абсолютно одинаковые, лежали плотными, сомнутыми ватными валиками, словно снег. Солнышко грело слабо, но вполне ощутимо, как ранней весной. Глядя туда, хотелось беззаботной лыжной прогулки по этим снежным валикам, перед этим выйти с Митей на крыльцо, гулко постучать лыжами, снять шапку с головы и почувствовать, как пригревает солнце. Потом сойти с крыльца, весело переглядываясь, пристегнуть лыжи, как когда-то... «Когда-то» — это, скорее всего, относится к будущему, а не к прошлому. А может, так и останется лишь в душе... где в реальной жизни найдешь такое ровное солнечное поле? В этой сладкой неге я и задремала, и, кажется, такая прогулка с Митей мне и снилась. Иногда я «подпитывалась» из окна, открывая глаза и набирая неги от белого ровного поля.

Я сонно приоткрыла веки в очередной раз и вздрогнула: какие странные впереди облака: острые, торчащие в ряд, мощные, ярко-розовые!.. Горы!! Чуть было не проспала!

Я пошла в кабину.

Агапов и штурман Вася тоже любовались.

— Да... Альпы! — проговорил Вася. — Сегодня хороши!

И вот они уже были всюду — и сзади, и сбоку, со всех сторон, и даже вокруг, почти наравне.

Самолет вдруг странно хрюкнул и затих. Стало непривычно легко в животе.

— Включаю дубль-систему! — проговорил Агапов, самолет ощутимо встряхнуло, словно злобной рукой: что еще за шуточки?!

Снова ровно гудело. И снова обрыв, долгая тишина — с нарастающим тихим свистом.

— Переключаю опять на первую! — произнес Агапов.

Самолет стукнулся, словно встал на что-то твердое, и пошел ровно.

— Видимо, что-то с насосом! Какой-то блевотиной нас заправили! — сказал Агапов куда-то вниз.

Кому это он рассказывает! Черному ящику, который на самом деле желтый, чтобы потом его было легче найти в этих ущельях!

— Курс? — повернулся Агапов к Васе.

Они были удивительно спокойны. Во мужики!

— В этих горах, — ответил Вася, — какой-то «Хаос вместо музыки»! Вместо Ментоны вышли на Марсель!

Марсель!

— Запроси аварийную посадочку. А ты, Ален, объяви им посексуальней посадочку в Марселе!

Я вышла в салон.

— Господа пассажиры! — играя одну свою знакомую, прогундосила я. — Перед броском через Средиземное море пилот принял решение совершить профилактическую посадку в аэропорту города Марселя! Просьба не курить и пристегнуться!

Михалыч мужественно выругался. Я села к Мите и пристегнулась. Мотор еще раз «чихнул». Снова выровнялся. И снова оборвался!

Пугаешь, дяденька Роже?!

— Дай-ка... открывашку! — шепнул мне Митя. «Открывашкой» мы называли нашу звездочку.

Мы слегка споткнулись, но продолжали полет.

— Проклятие! — пробормотал Митя.

К счастью, мы снижались. Под нами — о радость! — были уже не дикие Альпы, а уютные долины Прованса: кроны масличных деревьев повсюду, словно множество рассыпанных капелек. Но все равно высоко!

Дверь в кабину со стуком откинулась, стала видна голова Агапова. Из щелки между наушником и головой неслась дребезжащая, возбужденная французская речь.

Аэропорт Марселя вытянулся на узкой полоске между морем и крутым оранжевым обрывом страшной высоты. Поэтому мы заходили на посадку со стороны лазурного, насквозь прозрачного Средиземного моря, сейчас в иллюминатор было видно лишь воду.

— Замок Иф! Где Монте-Кристо сидел! — крикнул Митя.

Внизу, в далекой синеве, — мрачная глыба. Потом снова море... край суши... Замелькали аэродромные башни, полосатые «чулки», надутые ветром. Деревья... Удар! Продребезжав, мы поехали медленней. Остановились. Покачиваясь, я пошла в кабину.

— ...В эту самую Марсель! — пробормотал Агапов, откидываясь в кресле. — Кстати, если договаривать, — он повернулся ко мне, — самолет садится не так, — он ровно вытянул руку, — а так, — он резко, до побеления оттопырил ладошку, — хвостом вниз, как птица... Причем сначала на задние колеса, а там, если уж повезет, грохнется на передние!

— Спасибо! — сказала я.

Подкатился трап, и на нем, как на трибуне перед торжественным выступлением, стояли рабочие в синих комбинезонах и тучный полицейский.

Я отвинтила запоры, открыла дверцу. Трап причалил.

Рабочие вошли весело, полицейский мрачно.

— Всем пассажирам выйти и пройти паспортный и таможенный контроль!

Здравствуй, Франция! Мы спустились по трапу. Ветер дул с моря, но сухой и горячий, как из печи. Из Африки!

Опухший, умотанный перелетом Михалыч, шевеля губами, злобно смотрел, как наш саркофаг увозят в зеленый ангар, — над ним, как огромная черная улитка, поднимался спиральный гараж.

Дальше — до неба — вздымался ровный оранжевый срез с кривыми сосенками на краю. А вон оранжевая, острая и загнутая, как круассан, знаменитая гора Виктуар.

Саркофаг скрылся во тьме ангара.

— Все! Накрылись! — прохрипел Михалыч, вытирая пот.

Гуня вскинул голову, как петушок, и, взяв под мышку папочку с нашими прошениями, двинулся к двери.

— Оставь! — Михалыч выдернул у него из-под мышки папку. — Эти все песни только для наших годятся! А тут будет серьезный разговор! — Мрачно, но с надеждой он навел свои буравчики на меня: — Ну, Алена... твой час!

Опять?

— Сделаешь... что хочешь проси!

Я молча двинулась в темноту ангара.

Старшим дежурным по таможне по странному стечению обстоятельств оказался мой знакомый — друг Роже по имени Юге. Тонкие его губы змеились в усмешке.

— Же сви контан де ву вуар![2] — произнес он.

Думаю, не настало еще время рассказывать о том, что происходило в эти полчаса во тьме ангара, освещенной лишь узкими лучами специальных таможенных ламп. Могу лишь сказать, что Юге, может быть, пережил самое сильное потрясение в жизни.

И вот я снова вышла на яркий свет и зажмурилась. За мной на дребезжащей тележке выкатили саркофаг: он был обмотан посередине белым полотном, «склеенным» большой сургучной печатью. Юге проводил меня до выхода из ангара и поцеловал руку на виду у всех.

Михалыч был менее сдержан, залепив мне все лицо мокрыми губищами.

Но лишь когда мы взлетели, я вздохнула легко. Словно гора Виктуар с плеч свалилась! Я глядела в иллюминатор. Невидимый катерок внизу развернул белый хвост по широкой дуге, но при этом словно бы не двигался, застыл в неподвижности на гладкой лазури.

Да, вон тот белый домик на зеленом мысу мне бы подошел.

Уже по границе ночи мы влетали в Африку, в Египет, словно в жерло гаснущего вулкана, — ни земли, ни воды, ни неба, лишь черные и темно-красные жаркие круги, и мы целим в середину.

Потом была тихая провинциальная площадь, словно в какой-то давней-давней, детской-детской Алупке. У нас тоже были когда-то такие вечера: спокойные, душные, неподвижные.

— Стр-р-р-р-растфуйте! — Появившийся из чернильной мглы мальчонка — встречающий — был в майке и в трусах.

Все-таки путешествуем мы больше во времени, чем в пространстве.

Я оглядела наших. У всех были словно детские, растерянные лица. Потом был глухой, странно тихий проезд по тихому городу (уши еще не откупорились).

Потом мы, одетые, а вернее, раздетые, подобно нашему босоногому гиду, сидели, сладко почесываясь, в душном номере у распахнутого окошка, смотрели на затихающую в ночи каирскую жизнь. Прямо под нами (ногой подать) на плоской крыше своего дома мирно укладывалась под белыми балдахинами простая каирская семья: тучный, отливающий потом мужчина и три разного возраста женщины... Его жены? Мы для них вовсе не существовали — не более чем звездные пришельцы... прилетят-улетят. Они тихо переговаривались о чем-то своем, постоянном, незыблемом, иногда похохатывали. Окна высоких отелей смотрели на них со всех сторон, но волновали семью не больше, чем далекие звезды.

Умиленные этим спокойствием, этим их блаженным растворением в теплом темном воздухе, мы стали почти такими же, как они, и плавно перетекли на кровать.

Вскоре, однако, послышались и голоса наших. Михалыч, видно приняв с устатку, исполнял соло. Потом, судя по коротким, отрывистым репликам, дрались Цыпин с Сироткой... Куда ж тут денешься? Как правильно говорил Митя: «Глупо думать, что будут выданы какие-то золотые кирпичи. Строй из тех, что имеются».

У пирамид

— Не!.. Здесь лучше, чем в тюрьме! — От этого радостного восклицания Мити я проснулась. А раз уже проснулась — открыла глаза. Номер был маленький, чистенький, но не более того.

Меня поражала способность Мити восхищаться абсолютно всем. Даже когда я была у него в больнице, он бахвалился всем, что было вокруг. Оказалось, что он там даже загорел. «Вот не верит мне, что я загорел в больнице!» — обижался он.

Меня также удивляла способность Мити каждый раз просыпаться бодрым и свежим, что бы ни происходило накануне.

— Конечно, если по ночам быть сразу в трех магических коронах, как я тебя видела, конечно, отдохнешь! — высказала я ему свою обиду.

Митя, тараща зенки, стал уверять, что в эту ночь в аккурат был не в трех коронах, а всего в двух. И вообще спал плохо, какими-то урывками...

— Урывками?.. Но очень большими, — вздохнула я.

— Как это?

Митя накинулся на меня, мы стали бороться и не успокоились, пока со всеми постельными причиндалами не оказались на полу.

— Я тебе покажу... урывками! — пыхтел Митя.

Вообще-то урывков было семь — несколько больше, чем в обычную ночь... но ведь Египет же!

Я со своей стороны рассказала, что, когда просыпалась, грустная и одинокая, подходила к окну. Семейство на крыше под окном вело себя довольно раскованно: женщины, несмотря на пресловутую восточную таинственность, ходили абсолютно голые по краю крыши... Одна из них хороша — даже я возбудилась. К «паше» своему они заходили по очереди, не стеснялись в стонах, а под утро — я это видела уже в дреме — точно устроили «групповуху»!

— Вот это уж тебе точно приснилось! — захохотал Митя.

— Уже восьмой час! — увидела я.

Мы стали одеваться.

— Неужели жара? Не верю! — восхищенно проговорил Митя, надевая шорты. — Вот... еще в Тарту их купил... когда Тарту был еще нашенским!

— Все когда-то было нашенским, — сказала я.

По указаниям, полученным от портье, мы поднялись на крышу... Завтрак. Оказывается, на крышах тут не только спят, но и завтракают.

Белые столики стояли в зелени, на краю бассейна. Было еще пустынно — лишь несколько пожилых французов. К счастью, они не ведали, что я знаю французский... Отдыхаем!

— Я знаю, для чего я тебе нужен, — веселился Митя. — Чтобы всем восхищаться. «В белом венчике из роз впереди»! Чтобы отели вообще без звезд превращать в пятизвездочные.

— Да, это не «Шератон».

Но в общем-то все было мило и уютно. Шведский стол с едой и питьем стоял под перилами. Он был, может быть, не такой «шведский», как во Франции, но зато более шведский, чем в Швеции, — к такому выводу мы пришли. У перил мы вышли из-под навеса, и воздух, сухой и жаркий, потер кожу, как наждак.

— А где пирамиды? — Митя свесился за перила.

Пирамид с высоты не было видно — лишь густые кроны деревьев. Зато было видно то, что, наверное, нельзя видеть: быт и распорядок египетской воинской части, расположенной через дорогу, за невысоким забором. Впрочем, что мы такого видели? Лишь темно-красные береты, толчками — видимо, церемониальным шагом — пересекающие двор.

Вот два берета сошлись, попрыгали друг против друга и разошлись — первый, если мы не ошиблись, пошел в ту сторону, где был второй, а второй — где первый. Смена караула?

Вдруг мы увидели, что через двор идет кто-то знакомый. Береты почтительно застывали, встречаясь с ним. Откуда знакомый? С такой-то высоты! Но движения рук, повороты головы (больше мы ничего не видели) у каждого человека неповторимы. Март! Мы это сразу раскумекали с Митей.

— Что это он там делает? — удивился Митя.

Да мало ли что! Известно, что он готовил головорезов в разных жарких странах, как видно, и здесь.

Зачем они сейчас ему?.. «Друзья вспоминают»?

— Да пропади он пропадом! — воскликнула я. — У меня свадебное путешествие!

— Поздравляем! — послышалось рядом.

У стола стояли Цыпин с Сироткой. Сиротка в это утро была воздушно-прелестной, Цыпа вырядился настоящим колонизатором: шорты времен Киплинга, грубые башмаки, френч, пробковый шлем. Усы гордо топорщились.

— Надеюсь, мы первые, кто вас поздравил! — галантно произнес Цыпа, подвигая своей красавице стул.

— Смотрите... какая-то воинская часть! — Как бы заводя приличный разговор, я кивнула за перила. — Что у них там?

Цыпа заглянул за перила и поднял бровь:

— О! Это серьезно!

А может быть, просто кокетничал, важничал, напускал туману на свой жизненный опыт?

Не думаю.

— А мы уже прогулялись! — сообщил Цыпа. — Прелестные лавки!

— А где пирамиды? — закапризничала Сиротка.

— Пирамиды нас еще измучают! — рассмеялся Цыпа. — Кстати, вчера вечерком вы обещали к нам заскочить, на бутылочку. Переоценили свои силы?

— Недооценили! — сказала я.

Мы вчетвером гнусно хихикнули.

По моей работе я заметила давно, что советские (русские) туристы забираются в самолет дерганые, замученные-задроченные, дико терзают гида и себя, но постепенно, путешествуя по незнакомой стране, по мере нарастания благодати мягчеют, светлеют и даже вполне законченная, казалось бы, сволочь здесь становится игривой и легкомысленной.

— У меня есть чудный крем от загара! — Сиротка погладила меня по руке, как лучшая подружка.

И так мы счастливо курлыкали вчетвером, и действительно, что может быть лучше: снова лето, жара, зелень — и две счастливые влюбленные пары!

Однако размагнититься за ночь удалось не всем. Михалыч появился вроде бы еще более намагниченный, все в той же душной черной «тройке», опухший и всклокоченный. За ним, как барашек, обреченный на заклание, плелся Гуня. Михалыч, не здороваясь и, может быть, даже не узнавая нас, подошел к краю крыши, к самым перилам, и стал тыкать своим толстым пальцем в жалобно попискивающий телефончик. Потом гневно запихнул его в пиджак.

— Они обещали мне тут связь, ну и где она? — Он злобно уставился на Сиротку.

Да, свадебное путешествие, но с производственным оттенком!

— А где Агапов твой? Запил, что ли? — Теперь он навел свои глазки-буравчики на меня.

Агапов прямо на летном поле был встречен благодарными учениками — когда-то он тут учил их летать — и увезен в неизвестном направлении вместе со штурманом Васей.

— Местные не пьют... тут другое! — многозначительно произнес опытный Цыпин.

— Еще не легче! — проворчал Михалыч. Глазки у него были красненькие, кровавенькие, топорщилась светлая щетина, похожая на свиную.

Настоящий «командир производства».

Рубашка была белая, но грязная и мятая. Видно, как принял вчера «с устатку», так и рухнул и спал, не раздеваясь, до утра. Да, неухоженный. В этом плане единственная надежда на дочь Мальвинку — но где она? Что-то не верится, чтобы она, с ее энергией, так просто прожила душную южную ночь.

Где, вообще, все? Ну, Марта я видела — там, внизу... но это как раз и внушало наибольшую тревогу. В советские времена в каждой группе был стукач, который всех пас, поэтому все были под руками... Теперь свобода.

Помню, французские мои группы всегда «крепил изнутри» такой псевдоинтеллигент Мотя, с горделивой осанкой, грассирующей речью, в дымчатых очках... Стукач-романтик, как мы называли его... Действительно, заграницу он знал и любил, и, если группа, скажем, прилетала в Париж и, абсолютно дохлая, расползалась отдыхать, возбужденный Мотя летел по номерам, всех поднимал: «Да вы что? Разве можно спать в Париже? Это пгеступление!» — и мчался впереди всех, прихрамывая, в «дивные места». Славный был старикашка. Но утром, как водится, обходил всех: «Извините, у вас не найдется пасты для бритья — у меня кончилась», «Извините, не у вас я вчера оставил портсигар?». И к завтраку все сходились без опозданий. Теперь — другое!

Михалыч продолжал мучить телефончик, стоя над бездной.

— Да ты хоть поешь маленько! — отечески пожалел его Цыпа.

Михалыч устало махнул телефончиком, Гуня тем временем набрал на поднос дивных закусок, три сорта сыра — «камамбер», «бри», «рокфор», два бокала с соком, ветчина с вкрапленными цукатами, круассан... Как раз Мотю, стукача-романтика, он мне и напоминал — потому и вспомнила.

Но насладиться изысканным завтраком ему не удалось: замученный Михалыч уселся рядом на стульчик и вперился в Гуню.

— Контейнер растаможивать надо! Каждый час бабки летят! Где твой получатель?! Ты говорил, все тут схвачено!

Я сочувственно посмотрела на Гуню: да, там, где витает Атеф, ни о какой определенности нельзя и мечтать... он сам — сплошная загадка.

«Делайте все, что он ни скажет», — учил меня в свое время Станислав Николаевич. Где он, кстати? Тоже «витает»? Как-то все тут смутно связано-перевязано между собой, но как? Впрочем, в последнее время это меня волнует меньше, гора Виктуар с плеч у меня свалилась, можно резвиться и отдыхать.

— Вы замечательно выглядите! — вполне искренне сказала я Цыпе.

Человек вроде бы жил в самые мрачные годы — и был барственным, благородным и всеми любимым всегда. Сиротка, правда, немножко подпортила концовку — но это с нашей точки зрения, а не с его. Пожилые султаны всегда, для бодрости, спали в компании молодых наложниц.

— Я приехал сюда работать! — рявкнул Михалыч.

«А вот это зря! Отдыхай! — подумала я. — Неявка получателя — твое счастье». Но вслух, естественно, ничего не сказала.

Как часто люди гонятся за призраком!

— Кофе? Тии? — Темный иссушенный метрдотель в белой куртке склонился над столиком.

Михалыч тряс телефон, как градусник, но он, как нынче говорит молодежь, «не фурычил».

— Он звонил мне перед самым вылетом! — сообщил Гуня и взялся за «камамбер».

Михалыч не отвечал. На лице его одна забота сменялась другой, не менее тяжкой. Где дочурка? И весьма странно ее отсутствие одновременно с этим... иноверцем. Среди вычислений, которые все время потрескивали в голове Михалыча, это, видимо, было из самых сложных.

Дочурка наконец появилась — но не порадовала отца; даже не поздоровавшись, села у лестницы и сразу же задымила. Кстати, наметанным женским взглядом я заметила, что выглядит она не лучше папашки: грязное джинсовое обмундирование, всклокоченные кудряшки — ночь, похоже, тоже провела не лучшим образом. Где?

Обычно сонные, глазки Михалыча наполнились страданием: одно дело — дома привык, но здесь, на чужом Африканском континенте!

— Алло! Алло! Хэлло! — Михалыч даже перешел на английский, но трубка лишь тихонько чирикала, но ничего не сообщала. — Алле... — последний раз прохрипел Михалыч и, опустив трубку, уже с отчаянием уставился на Гуню: ну что?

Гуня величественно развел руками: ну что здесь можно сказать?

Появился Апоп, поначалу всеми принятый за восточного принца: белый костюм, соломенная шляпа, великолепные желтые мокасины.

У Михалыча временно отлегло от сердца. Судя по виду дочки — и Апопа, — у них разные взгляды на комфорт.

Михалыч, уже устало, мысленно пересчитал присутствующих и взвился, как на пружине, и правильно взвился.

— Так... А где Март, эта сука? Какую-то подлянку опять соображает?

Все безмолвствовали, кроме французов, благожелательно взглянувших на бешеного русского, парившегося в тропическую жару в черном костюме. Национальный обычай?

Я хотела было сказать Михалычу, где мы только что видели Марта, но затем передумала: к чему еще одно лишнее расстройство?

Март в этой стране, душной и коварной, наверняка был как рыба в воде: хищная рыба в мутной воде.

Но ловить-то тут уже нечего! Я внутренне ликовала. Ай да умница я!

— Тии? Кофе? — снова возник перед нами благожелательный метр.

— За кого они меня тут держат, вообще? — бушевал Михалыч. — Передо мной ваще весь Питер на цырлах ходит! А тут они что, не врубаются, что ли?! — Он расстроенно тыкал в кнопочки телефона.

И тут — о чудо и счастье! — Мальвинка вдруг пересела к нему и пригладила его растрепанные волосики.

— Поешь хоть что-нибудь!

Расстроенный Михалыч накидал на тарелку колбасы, налил молока — заботливая дочь заменила ему молоко соком.

— Кто, вообще, тут встретил-то нас! Какой-то сопляк босой? — страдал Михалыч.

Появился голоногий и гололицый СН, всем благожелательно улыбаясь, взял подносик.

— А сегодня вообще никто не врубается!.. Ты где была? Марта этого... дурного... не встречала? — обратился Михалыч к Мальвинке, как к самой близкой.

Мальвинка продолжала разглаживать ему волосики — Михалыч, не замечая что, кидал в зубы, думая, видимо, сразу обо всем и всех.

Да, тяжело теперешним нынешним: приходится быть и за директора, и за парторга, и за профорга, и за комсомольского вожака!

— Вот! Вот он! — закричал он, словно Борис Годунов, увидевший окровавленного мальчика. — Опять он — и больше никого!

Да, мальчик действительно был — но, к счастью, не окровавленный. Просто то был вчерашний босоногий мальчонка, в той же мятой майке и трусиках, надевший, правда, по случаю посещения отеля чернильного цвета тапочки.

— Во! Опять он! — Местами переходя уже на истерический хохот, Михалыч указывал телефончиком на хлопца. — Хие е босс? — рявкнул он.

— Ай эм босс хие! — гордо ответил юный пионер.

Михалыч захохотал, и мы тоже — слишком нахален был этот пионер. Может, он действительно босс, а одет так бедно из-за жары или экономии? А Михалыч еще переживает, что «в трусах». Хорошо еще, что не без трусов!

— Ваня, Ваня! Хватит кушать! — Он нахально обходил наши столики. — Надо музей!

— Когда я тут служил, на барахолке они приставали: «Ваня, Ваня, купи ...ню!» — поделился своими воспоминаниями ветеран.

— А про нас сейчас можно сказать, — усмехнулся Михалыч, — «таких друзей — за ... и в музей!»

Мы с Сироткой сконфуженно прыснули. Кажется, наши мужчины слишком увлеклись фольклором. Мы пошли к лифту.

— Ваня! Ваня! Хватит кушать! Давай! — Пионер напирал на Апопа, который пытался высказать свое возмущение, но было некому.

— Считается, что здесь один из богатейших музеев мира! — Легко и непринужденно СН присоединился к нашей компании.

На нашем девятом этаже дверь вдруг сама собой открылась.

— Спускайся! Я сбегаю за очками! — сказала я Мите и выпорхнула.

Я быстро пошла по длинному коридору. Возле нашего номера стояла трехэтажная тележка со свежими полотенцами, губками и шампунями. Я сладострастно вдохнула заграничные запахи. Хоть что-то новое.

Наша дверь была приоткрыта. Вместо горничной в номере оказался высокий седой мужчина, правда в форменном белом френче. Он как раз аккуратно вешал в шкаф Митин пиджак, второпях брошенный им на кресло. Тщательно вешает. Он повернулся и спокойно улыбнулся. Это был европеец, абсолютно цивилизованный, интеллигентный и спокойный. И опять же абсолютно знакомый, но опять так, что я совершенно не могла понять откуда. Французский турист? Нет, это не француз, французов я отличаю. Опять эта мучительная ситуация, похожая на тихий, солнечный, но почему-то страшный сон. Французы это называют «дежавю» — ложная память о том, чего не было, но почему-то видится и кажется очень важным. Страшнее этого я не знаю ничего. Я люблю опасность, обожаю ситуации, когда на меня со всех сторон надвигаются разные михалычи, а я в последний момент ловко уклоняюсь и они гулко сталкиваются лбами. Я не боюсь, когда противник снаружи, — но когда внутри! Когда ты чувствуешь, что нечто происходит с твоей душой и разумом, и ты не можешь с этим справиться и даже не можешь понять, что же это!

Однажды у меня было такое страшное. Ненастной темной зимой, лежа в теплой душистой ванне, я, блаженно жмурясь, вспоминала отпуск в Болгарии, на Золотых Песках. Абсолютно ясно я видела, как выбегаю из стеклянных дверей отеля, по выложенной плиткой дорожке наискосок пробегаю коротко стриженную полянку, на ней с тихим сипением кружится фонтанчик, выписывая тонкими струйками восьмерки. В конце полянки плиты начинают опускаться, я прыгаю по ним, сверкая коленками, длинные мои кудри прыгают на спине, я счастлива и спокойна. Я выбегаю на маленькую площадь, обсаженную толстыми обнаженными «бесстыдницами» с тонкой облезающей розовой кожей, на которую словно накинута зелеными пятнами маскировочная сеть. С бега я перехожу на шаг, счастливо и глубоко вздыхаю... делаю этот шаг... и исчезаю!

Полежав в ванне в ужасе и неподвижности, я попыталась сказать себе: спокойно! Ничего страшного. Это бывает. Случайный сбой! Перегрелась в ванне. Поехали сначала! Я выбегаю из стеклянных дверей отеля, по выложенной плиткой дорожке наискосок пробегаю коротко стриженную полянку, на ней с тихим сипением кружится фонтанчик, выписывая тонкими струйками восьмерки. В конце полянки плиты начинают спускаться, я прыгаю по ним, сверкая коленками, длинные мои кудри с тихим шуршанием прыгают на спине, я спокойна и счастлива. Я выбегаю на маленькую площадь, обсаженную толстыми обнаженными «бесстыдницами» с тонкой, облезающей розовой кожей, на которую словно накинута зелеными пятнами маскировочная сеть. С бега перехожу на шаг, счастливо и глубоко вздыхаю... делаю этот шаг... и исчезаю! Не просто пропадает изображение, нет — я чувствую, что лечу в какую-то вселенскую тьму, все теплое и солнечное, что только что было, исчезло навсегда, и я все быстрей, с какой-то уже космической скоростью падаю в пустоту, и я уже не человек! Я быстро подняла веки. Фу! Ванна на месте! Но, пожалуй, по этой каменной лестнице я больше не стану так легкомысленно сбегать! Но что же за этой площадью? Наверняка там море, пляж, ведь я наверняка была там сотни раз! Ведь я же приехала гладкая, загорелая, до сих пор — вытягиваю руки и ноги — красивый шафрановый загар. Но сейчас за той площадью нет ничего: ни пляжа, ни моря — сразу тьма. Куда там все вдруг делось? Не важно. Больше туда не пойду. Что-то случилось со мной — пока только с этой площадью... но намек какой-то страшный. Может быть, кто-то специально занимается мной? Не знаю.

Что-то похожее (по ужасу) я испытала и сейчас. Явно я видела этого улыбающегося сейчас человека в какой-то очень важный и волнующий момент, как-то, мне померещилось, связанный с Митей. Волнение за любимого человека всегда сильнее, чем волнение за себя. Но где это могло быть? Я хорошо помню не только свою жизнь, но и Митину жизнь со мной, и этого человека там не было. Откуда же он так знаком? Он смотрел, спокойно улыбаясь, словно подсказывая: «Ну... узнавай... узнавай!» — и в то же время в движениях его была некоторая настороженность, готовность в случае опасности — какой? — мгновенно превратиться в уборщика номера... если здесь у них номера убирают мужчины. Я стояла не шевелясь. Эта встреча, видимо, была каким-то знаком — но знаком чего? Он не мог ждать меня — или Митю — в номере: мы свободно могли бы сюда и не зайти. Похоже, что-то искал в одежде — готовясь при случае, если мы вот так встретимся, напомнить о нашем знакомстве. Но тут он, видимо, передумал: слишком долго, видать, я стояла, вылупившись на него. Он снова сделался уборщиком, переведя дружескую улыбку в холодно-казенную, зашел в ванную, вынес мокрые скомканные полотенца и внес новые. Дальше тут находиться было глупо: человек работал, и дальнейшее мое пребывание здесь смахивало лишь на сексуальное домогательство. Повернувшись к нему спиной, я покрасила губки, взяла с трельяжа очки и вышла. Сердце колотилось. Опять началась в моей жизни полоса, когда меня обступают страшно знакомые лица, которых я боюсь, но не могу вспомнить. Но в прошлые разы я как-то с этими призраками расправлялась — расправлюсь и сейчас. У меня даже мелькнула мысль: закрыть призрака на ключ и привести Митю. Но на фига нам призрак в свадебном путешествии? Вряд ли он сулит что-то хорошее. Что он мог искать в Митиной одежде, я догадывалась. Но почему он так знаком?

По возможности легкомысленно я сбежала по лестнице, не вызывая лифт, чтобы постепенно успокоиться, но все равно Митя сразу заметил тень на моем лице. Я улыбнулась, но, видимо, мучительно.

— Что с тобой? Съела чего-то не то? — взволновался Митя.

«Чего-то не то увидела», — хотела сказать я, но не сказала: все были здесь, цепочкой стояли в тени узкой полосатой маркизы — высунуть оттуда руку или ногу было все равно что в печь, а ведь было лишь полдевятого утра! Что же будет дальше? Жарко, жарко!.. Хорошо! Меньше мистики, больше жизни! Квикли, квикли!

— Так где этот сука Март? Что он там кроит? — Михалыч с отчаянием и тоской озирал абсолютно пустую, жаркую и неподвижную улицу.

Сказать, что Март как раз тут, через улицу, за этим вот железным забором? Но не стоит помогать собакам грызть друг друга. Пусть передохнут. Тем более, что Михалыч наконец переоделся — в расписанные пальмами бермуды чуть ниже колен, столь же содержательную футболку и в панамку.

Мальвиночка, презирая все, гордо и независимо парилась в джинсах.

Справа донесся протяжный скрип. Да, такие автобусы с торчащим вперед мотором в нашей стране удалось изжить в конце пятидесятых. А здесь они, оказывается, вовсю функционируют. Правда, не в «Шератонах», но в нашем отеле с пышным названием «Корона», всего с тремя звездочками, он вполне был уместен. Все уставились на него с некоторой надеждой — может, оттуда наконец выйдет солидная встречающая группа: ведь дело-то делаем какое!.. Но оттуда выскочил лишь все тот же расторопный хлопчик. Я даже начала сомневаться: Атеф ли нас сюда пригласил? Зачем ему, имея в личной собственности сеть шикарных «Шератонов», еще тратиться дополнительно на этот чахлый отельчик? А кто же еще? Тот загадочный «коридорный», который, видимо, со спокойной душой теперь продолжал поиск в нашем номере? Или кто?

Мы влезли в автобус. Такого запаха разогретой пыли я не чувствовала очень-очень давно, со времен босоногого деревенского детства, которого, кстати, и не было. Но запах горячей пыли с волнением вспоминается. Такое бывает. Чтоб далеко не ходить — только что в нашем номере. Загадочный уборщик, которого я с волнением вспоминала, хотя видеть раньше не могла. Я села рядом с Митей на потрескавшееся дерматиновое сиденье с торчащим клочком ваты, но тут же вскочила, потирая самые нежные места: сиденье было раскалено, видно, автобус ждал встречи с моей голой ногой, стоя на солнцепеке. Со второго раза я все же уселась на эту печь, и мы поехали.

Прохожие были редки и торопливы, стараясь перебежать солнцепек как можно быстрей. Женщины шли в длинных балахонах, с закрытыми чадрой лицами. Хотя и говорят, что фундаментализм наступает активно, в том числе и в некогда светском Каире, но спрятанность здешних женщин объясняется, как я поняла, не только законами шариата, но и элементарной опасностью воспламениться на этом солнце. Мы проехали мимо нескольких глухих блочных заборов (неужели все военные?) и выехали наконец на простор.

Мы плыли высоко над городом по широкому длинному мосту, который, как сообщил по-английски мальчонка (я перевела), был построен в честь их победы в войне с Израилем (было, оказывается, и такое).

Город внизу тянулся по берегам узкого Нила в обе стороны до горизонта и состоял в основном из новостроечных домов, довольно обычных, разве что с плоскими крышами для летней жизни... я вспомнила прошедшую знойную ночь и сладко потянулась. Неужто такое тут на каждой крыше? Вон их сколько, в каждую из сторон. Можно позавидовать. Древних руин старого Египта вокруг что-то не наблюдалось, это разочаровывало, навевало спокойную южную скуку. Но жителей можно понять: жить в руинах лишь для того, чтобы развеять нашу спокойную скуку, им не хочется. Юный гид, убивая тягучее время, повторил, что мост этот — самый большой во всей Африке (мы ведь в Африке! Но это не осознать), называется «Мост Шестого Октября» в честь дня решающей победы над израильскими агрессорами.

Шестое октября... Опять какое-то волнение. Что-то все мерещится и двоится — перегрелась, видно, надо успокоиться... Нет, не мерещится! Мост Шестого Октября — и сегодня как раз шестое октября! Я это уловила зачем-то, а остальные как-то не врубились: что здесь такого? И тут же я вспомнила уборщика: главное — не бояться непонятного, не шарахаться, а медленно, тщательно разбираться. И я не могла его помнить по жизни, состоящей в памяти из больших блоков: детство, школа, работа, долгая тягомотина с женатым мужиком, потом свое замужество... Нет, в этих главных блоках «коридорный» не ночевал, не играл, как говорится, большого значения. Запомнился из другого: я видела его всего один раз, но раз этот был действительно очень важный, нервный, решающий, перевернувший, можно сказать, Митину жизнь кверху тормашками, а значит, и мою. Нью-Йорк! Дженкинс — вот это кто! В тот раз Митю с его работами и его коллег принесли в жертву на алтарь разрядки... Но ведь это бывший Митин коллега, ничем таким Митя больше не занимается. Так зачем Дженкинс здесь? Со всем тем покончено, еще тогда! Какая такая еще может быть «метеорологическая война»? Что еще такие за психологические методы ведения войны, тем более с уклоном в бессознательное и даже невероятное? Геть! То ли дело простой и честный разрывной снаряд! Митю и всех наших публично высекли, а этот высокий поджарый Дженкинс и его тучный кореш, кажется Хукс, как видно, продолжают тянуть старую лямку, не прерываясь ни на минуту, — иначе с чего бы ему оказаться тут, да еще в нашем номере? Ведь не уборщик же он! Ведь при всем ужасе «звериного оскала капитализма» и царящей на Западе (хоть тут и Восток) безработице превращение специалиста такого класса, как Дженкинс, в каирского уборщика вряд ли возможно... Такое возможно только у нас!

Сердце сжалось. Да, неприятно. Вот тебе и приехали, в свадебное путешествие! И хоть «апостолы», окружающие сейчас Митю, все достаточно хороши, но хоть наши, в основном понятные. А тот — загадочный и чужой.

Расстроившись, я нашла и пожала Митину руку. Он тоже сдавил мою руку в ответ, решив, видимо, что меня охватило желание. И кстати, был абсолютно прав: ощущения страха и желания у меня почему-то взаимосвязаны, часто вызывают одно другое, взаимно обостряются и усиливаются.

Надо бы срочно уединиться, нырнуть в это бешенство, где уже ничего не страшно... Хуксы... Дженкинсы... Налетай!

Мост этот, похоже, был самый длинный не только в Африке: рыдван наш все скрипел и скрипел, а мост и не думал кончаться, а город одинаковыми плоскими крышами разлетелся во все стороны, от горизонта до горизонта. Солнце — горячее не было никогда — слегка растеклось в белесой дымке (или в пыли).

Михалыч использовал простор по-своему, по-простому: торопливо насиловал свой телефончик, который, однако, на связь не выходил.

— Где этот сука Агапов? Я ему глаз на жопу натяну!

— Прекрати, папа! — пробасила Мальвинка.

Взаимное облагораживание.

Наконец мы съехали с этого моста, и постепенно пошел уже другой город — помпезный, пышный, так называемого «колониального» стиля.

Цыпа тут бешено оживился, стал что-то жарко нашептывать Сиротке, указывая то на один, то на другой шикарный дом, — видимо, то прежде были Дома офицеров, но не в том смысле, как у нас.

Сиротка сконфуженно хихикала, «морж» победно расправлял усы.

«Бойцы вспоминают минувшие дни». И ночи, ясное дело.

Толпа на улицах становилась все гуще, причем население, как я заметила, не делало особого различия между мостовой и тротуаром — море темных курчавых голов заполнило все.

Автобус двигался еле-еле, звучно сигналя, рывками останавливаясь при слишком тесных контактах с пешеходами, потом так же рывком двигаясь с места.

Наконец мы выбрались на круглую площадь среди высоких помпезных домов. Посередине был сквер, толстые, как бы сплетенные из колючих серых волокон стволы пальм. Фонтанчик крутился над высохшей травой, выписывая струйками восьмерки. Однажды я была уже в Египте с туристами примерно в это же время, но такой жары не помню. За красивой оградой был виден в зелени высокий желтый дворец — Музей истории Египта, куда мы и пытались пробиться в сплошной толпе посредством длинных гудков и коротких рывков. Впрочем, гудели сразу все машины вокруг, двигаясь черепашьим шагом. Но пешеходное население это волновало мало. Все шли вольготно — многие в длинных белых бурнусах, — не торопясь, переговариваясь, улыбаясь. Вот перед нашим автобусом прошла толпа школьников, одетых по-европейски — в джинсы, футболки. Некоторые из них радостно подпрыгивали, заглядывали в окно, их смуглые мордашки сияли дружелюбием и весельем. Однако ощущение какой-то необузданности, неуправляемости этой жизни за окном вызывало некоторую тревогу. Не так все лучезарно на этом континенте. Тут мы как раз увидели покореженный белый автобус с выбитыми стеклами, стоящий у ограды. Языки копоти, расходившиеся от пустых окон, казались лепестками огромных черных цветов. Да, тут особенно не расслабишься! Наш мальчонка не без гордости сообщил, что автобус этот оставлен как памятник туристам, погибшим тут от брошенной в автобус бомбы фундаменталистов, борющихся с иностранным нашествием на их земли. Вдохновляющее заявление!

Мы тормознули у входа — надо высаживаться, от греха. В музейном дворике я быстро, на ходу, показала нашим бюст знаменитого египтолога Мариета, а также два монумента: конический гранитный столб, изображающий папирус — символ Верхнего Египта, и два каменных зеленоватых цилиндра, изображающих лотос — символ Нижнего Египта... Или наоборот. Наш юный пионер, почему-то сияя, торопил нас к подъезду.

Мы вошли в холл. Наконец-то! Мраморная прохлада и свет, приглушенный, рассеянный, не слепящий.

В холле, к нашему удивлению, нас ждали: стояла целая группа вальяжных, я бы даже сказала, утонченных египтян в светлых костюмах и при галстуках. Рукопожатия, вспышки блицев. Лицо Михалыча помягчело. Ну наконец-то что-то. Он оглядел нас — мы приосанились. Однако оба «духовных лидера» — и Митя, и Гуня — предпочли стушеваться, поэтому Михалыч солидно вышел вперед и встал в полукруг встречающих — как бы стоячий президиум. Он кинул сокрушенный взгляд на свои пальмово-попугайские бермуды, потом — яростный — на меня: не могла подсказать, как следует одеться? Из этого я поняла, что в будущем правительстве, которое возглавит Михалыч, мне светит должность начальника протокольного отдела. Самый импозантный, с тонкими усиками, как я поняла, представитель музея, если не директор, поблагодарил знаменитых (?!) русских политиков за то, что они выкроили время и посетили Египет. Я подошла к Михалычу и стала бубнить ему в ухо перевод. Далее он поблагодарил за дар (?!), преподнесенный Россией, находящейся, как известно, в тяжелом экономическом положении, особо поблагодарив за «подарок» известный во всем мире Вариховский фонд (Варихов’с фаундейшн).

А где же овес? Кстати, и самого «дара» поблизости было что-то не видать. Однако отсутствие конкретности, видимо, не особо смущало изысканных восточных дипломатов — слова для них были слаще дел. Впрочем, то же распространяется и на западных: несколько подобных же торжественных визитов я переводила, когда после долгих речей становилось все более не ясно: а где же те конкретные вещи, о которых тут так долго шла речь? Так и тут: народ собрался утонченный и искушенный, мастер поговорить. Впрочем, о лживости и коварстве восточной дипломатии нас предупреждали еще в университете. По мере произнесения речей Михалыч то небрежно подманивал меня пальцем, то величественно отстранял жестом. Пока что я одна как-то изображала свиту, которая, как известно, и поднимает короля. Михалыч все больше входил в роль государственного деятеля и требовал пиетета. Родная же дочь Мальвинка стояла в первом ряду нашей официальной делегации в развязной, вызывающей позе и демонстративно жевала резинку. Михалыч кидал на нее гневные взгляды, но это не помогало. «Туфта все это!» — говорила небрежная Мальвинкина поза. А что же тогда не туфта? Лишь в моем взгляде читалось восхищение нашим бесподобным лидером — это восхищение, я надеюсь, хоть частично передалось встречающим?

Я старалась по возможности в переводе смягчать сказанные речи: так, слово «дар» я перевела Михалычу как «сюрприз», а то от слова «дар» его, несмотря на бычье здоровье, могла бы хватить кондрашка... «Дар»!.. А где же овес? Или, кажется, сено? Что там стояло в договоре на обмен? И где, кстати, сам «дар»? Михалыч, несмотря на внешнюю туповатость, думал о многом.

— Где товар?! — процедил он, не разжимая оскаленных в улыбке зубов. Видимо, он решил окончательно полагаться во всем на меня, не надеясь на остальных помощников.

— Не волнуйся. Не все так просто, — шепнула ему я.

По-прежнему было не ясно, кто же конкретно нас пригласил и куда ведет. Официальные лица с улыбками растворялись, считая, видимо, что главное дело сделано... ну, ясно, не «товар» же им грузить?

В заключение директор (?!) музея, белозубый и стройный, похожий на Омара Шарифа, поцеловал мне руку, затем прижал ее к своей груди и спросил сердечно: имеем ли мы время для посещения музея?

«А куда нам еще деться-то?» — чуть было не сказала ему я, но ответила, разумеется, что мы будем счастливы. Тогда и он со своей сахарной улыбкой растворился, как сахар. Толпа туристов перестала нас почтительно огибать, и мы стали лишь ее частью, причем самой растерянной: куда? К счастью, тут к нам приблизилась, возвышаясь над толпой, шафранноликая египетская царица, у нее были огромные, сонные, как бы отсутствующие глаза, оставшиеся там, где-то там, в страстно проведенной ушедшей ночи, абсолютно не интересующиеся бессмысленной дневной суетой: скорее бы она кончилась. От медленной ее походки мужчины наши, по-моему, одеревенели и набухли всеми своими видимыми и невидимыми частями, включая языки. Вблизи мы разглядели твердые скулы и огромные, словно вывернутые губищи. Она сонно оглядела нас, и губы ее приоткрылись:

— Прошу вас следовать за мной!

— Вы знаете русский? — первым опомнился Гуня, как бы самый светский из нас.

— Я дочь русского офицера! — глубоким, волнующим голосом прохрипела она.

Ай, молодец, неизвестный русский офицер! Цыпа приосанился. Неужели это был он?

«Дочь» повернулась. Да, сзади она была не менее волнующей. Она поплыла вперед, наши мужики пошли за ней, возбужденно переглядываясь, — есть ситуации, в которых мужчины разных социальных слоев и рас абсолютно едины.

Каждый хотел бы иметь такую дочь!

— Узнай, когда товар брать будут! — прильнув ко мне, прошипел Михалыч.

Узнать? У нее?!. Ну нет! Первые минуты я глядела на нее с самым настоящим ужасом. Вся моя бодрость, переходящая в наглость, мгновенно улетучилась, как только я увидела ее. Достали-таки и здесь! Не только в розенкрейцеровском монастыре возле Марселя — но и здесь, в далеком Египте!.. Врешь — не уйдешь! А если будешь ерепениться — заменим! Как тебе твоя близняшечка?! Я смотрела на нее, как в страшное зеркало, где видишь себя — и не себя... На пальчике ее было витое кольцо, такое, как мне надели в монастыре розенкрейцеров, такое же было и у Роже, и у той моей французской копии, и у этой слегка потемневшей и огрубевшей под солнцем юга; она (я!) смотрела злобно и презрительно — и специально, чтобы я заметила, глянула мне на пальчик... Сняла колечко-то?.. Все равно не уйдешь! Лишь постепенно ко мне стало возвращаться сознание, и первая мысль была сразу же четкой (все-таки я молодец!): «Не пялься так! Похоже, завороженные египетской царицей, наши еще не осознали, что тут твой дубль». Слишком та ослепительна — им не до меня. Но вдруг догадаются, и прежде всего по моему остекленевшему взгляду? Все! Я отклеила свой взгляд от нее, но ужас еще не прошел: появилась даже дикая идея — начать кривляться, делать гримасы, чтоб не увидели... Тьфу! Я быстро исподлобья оглядела наших — и не очень успокоилась. Цыпа глядел благодушно, но явно гордо демонстрируя ее мне: «Ну как тебе она? Мы тоже тут в свое время не лаптем щи хлебали!» Но явно она уже работала не на Цыпу. На кого? На меня. Меня может заменить, если понадобится, — и никто не вздрогнет, особенно она. Апоп тоже все понял: пронзительно глядел то на нее, то на меня. Он лишь прикидывается темным — а все сечет! Наконец я оторвала свои подошвы и двинулась за ней.

Вот знаменитый розеттский камень. Она рассказала нам, что русский офицер нашел копии в горящем Берлине и, сравнивая иероглифы с другими письменами, перевел, правда, кажется, не первый в мире. Но все равно. Всюду — наши! В общем, «дочери русского офицера» есть чем гордиться. Она и выглядела гордо. Может быть, сама офицер?

Закончив с камнем, она волнительно повернулась и пошла вверх по лестнице. Все, естественно, смотрели не на экспонаты на лестнице, а на нее. Мы пошли по светлым залам второго этажа.

— Ой, какая чудная ванна! — воскликнула Сиротка.

— Это гроб, милочка! — уточнил Цыпин.

Мы шли через залы и приближались к сиянию. Вот оно! Так называемый «второй», золотой саркофаг фараона Тутанхамона в форме соблазнительного юного тела. И — юное чистое золотое лицо фараона с прекрасными, задумчивыми, обведенными синей краской глазами. Выше, на лбу, стояла кобра, злобно сверкающая драгоценными глазками, — это был «урей», священный символ фараонов.

Вот уж от этого никто не мог оторваться, все стояли потрясенные — и Михалыч, и Сиротка, прошибло и их.

— Да... не слабо! — пробормотал Михалыч.

Даже с лица Гуни исчезло, в первый и в последний раз в жизни, выражение спесивой надменности. Руки Тутанхамона были скрещены на груди, и в них были символы власти: пастушеский посох и унизанный синими и золотыми кольцами изогнутый кнут.

И в этот момент, когда все наши взоры были прикованы к Тутанхамону, я почувствовала, что кто-то смотрит на нас. Я осторожно подняла ресницы: в стеклянном ящике над гробницей отражались дома с улицы, поэтому лицо Атефа, глядевшего с той стороны ящика, казалось висящим над домами. Мы смотрели друг на друга сквозь два стекла. Не выдержав, я кивнула. Атеф, помедлив, ответил мне, но абсолютно без прежней «аспирантской стеснительности», медленно и важно. Я чуть было не кинулась к нему через два стекла и поперек Тутанхамона: «Ну, наконец! Если ты, миллионер проклятый, пригласил нас сюда и все оплатил, то скажи хотя бы, зачем и что нам здесь, бедным, робить. Наконец-то явился!..» Но оказалось — не «наконец-то»! Атеф приложил палец к губам, стал отступать и таять и быстро исчез. Может, его и не было там — а это было лишь отражение с улицы или даже — с неба? Я оглянулась, но голубое небо за окном было абсолютно чистым и невинным.

Еще одно «прекрасное видение»? Не много ли для одного дня?

Остался лишь сияющий Тутанхамон. Атефа, нашего египетского хозяина и, может быть, даже «получателя», никто не разглядел. Митю я хотела толкнуть, но не успела. Гуня (знающий Атефа по научной работе — теперь это казалось удаленней, чем египетские времена) по сторонам никогда не глядел и, оторвавшись от лика фараона, немедленно и с наслаждением погрузился в самосозерцание. Сиротка знала о могущественном Атефе лишь из факса, обещающего все... но теперь, похоже, она могла спокойно достать его из сумочки и промокнуть им пот на верхней хорошенькой, слегка мохнатенькой губке, — вряд ли что-нибудь от него еще получишь! Взгляд Апопа был слишком прикован к «дочери офицера», и, даже если бы золотой фараон вдруг поднялся вертикально, это отвлекло бы Апопа от созерцания земных прелестей не больше чем на секунду. Странно, что явление «получателя» пропустил и пристальный взгляд наших бдительных органов: СН казался абсолютно довольным и спокойным и сиял своим вспотевшим оголенным личиком, почти не уступая Тутанхамону.

Выходит, только почему-то мне показывают главное?

Почему? Вычислили мою роль в каких-то событиях?

В каких?

«Дочь офицера» между тем своим страстным, но равнодушным голосом сообщила: имеется гипотеза, что Тутанхамон не просто так скончался столь юным и прекрасным — то было ритуальное убийство, совершенное жрецами с его согласия: таким образом, Тутанхамон сразу перенесся в ранг богов.

— Ох, чую, ждет меня судьба юного Тутанхамона! — приблизившись ко мне, шепнул Митя. — Пойдем-ка, что я тебе покажу!

Он отвел меня в дальнюю темноватую комнатку, где был лишь один экспонат — короткая, серо-зеленая от древности палка, из которой, словно заплывшие глаза, тускло светились камни: выделялись два крупных граната и несколько фигурных врезок из красной яшмы. Надпись по-английски гласила, что найденный в додинастическом захоронении предмет не может быть точно идентифицирован, поскольку сведения о той эпохе крайне скудны, однако ему дано название «Посох Осириса».

— Отсвечивает от окна... зайдем отсюда, — сказал Митя.

Мы обошли стеклянный ящик и приникли к витрине.

— Смотри! — Митя вытащил из очечника звездочку и поднес к витрине. Точно такой формы пустая вмятина зияла на жезле. — Просят вернуть! — сказал Митя.

— Погодим! — шепнула я.

Мы помолчали. Для переполненного музея зал этот оказался удивительно пустым и тихим. Тут в стекле ящика мелькнуло лицо, но на этот раз точно не что иное, как отражение в стекле человека, стоящего сзади нас. Я обернулась, но из пустого прилегающего коридора донесся лишь стук шагов. Человек этот снова был похож на Атефа.

Но человек ли это был?

Когда мы вернулись в большой сияющий зал, наши уже разбрелись, разглядывая отдельные «осколки сияния» из гробницы Тутанхамона: позолоченные статуэтки богинь-хранительниц, миниатюрную статуэтку «Тутанхамон на черном леопарде», тронное кресло с инкрустацией на спинке, изображающей нежную влюбленную пару: самого восемнадцатилетнего фараона и его прелестную, юную, тонкую жену Анхес-ан-Амон.

Тяжело, поди, было расставаться?


Когда мы спустились наконец вниз, Михалыч уже нетерпеливо ходил у выхода, нервно разглядывая от нечего делать витринку с вынутыми из захоронения фигурками «загробных слуг» — «ушебти».

— Что за люди? — потребовал объяснения он.

— Ну... жнец... музыкант... писец! — переводила и показывала я.

— Вот именно — писец! — горько усмехнулся Михалыч.


— Обед, обед! — Наш юный пионер радостно скликал нас к автобусу.

«Дочь русского офицера» простилась с нами спокойно и даже как-то сонно, несмотря на все усилия нашего Апопа раздеть ее силою взгляда, увлечь и потом грубо бросить, как он любил. Увы, все напрасно! «Дочь русского офицера» покинула нас. А ведь, как «дочь русского», могла бы и не покидать!

Михалыч, как новый государственный деятель, был ныне озабочен другим: он оглядывал свои кривые мощные ноги, нагло торчащие из пестрых бермудов, и бормотал озабоченно:

— Надо, наверное, заехать в отель, переодеться к обеду?!

Казалось бы, в своей жизни только и делал, что нарушал законы, однако оказался рабом условностей.

Он еще верил, что нас примут наконец-то на достойном дипломатическом уровне, оценят его вклад в мировую культуру. Сколько еще, оказывается, в этом чудовище чистого и наивного! Как и во всех нас! Благодаря этому, глядишь, мы еще и живы!

Однако в забегаловке под полотняным тентом, где нас быстро кормили, его бермуды выглядели в самый раз. Наш пионер достал из своей торбы какие-то талоны с ржавыми потеками и сдал их в кассу. Еда, кстати, полностью им соответствовала.

Но зато, выйдя из забегаловки, мы вдруг увидели пирамиды.

Они мощно и хмуро уходили в небо из-за военного или промышленного забора и, конечно, по своей странности и просто величине явно были больше принадлежностью неба, чем земли.

Они были не из этой жизни — это ясно чувствовалось при взгляде на них. Что еще за другая жизнь была на этой земле, теперь занятой несущимися автомобилями?

Мы сели в автобус и поехали вдоль однообразного этого забора, через равные промежутки украшенного поблекшими пятиконечными звездами.

— НЭВИ? — спросил Митя, кивая на звезды.

— Наши! — с гордостью и страданием выговорил Цыпа. — Наши казармы тут были, а теперь... — он махнул ладошкой, — конечно, они!

Наконец мы обогнули это прибежище военщины, не важно какой, и вырулили на извилистую дорогу — асфальт среди песка, — тянущуюся к пирамидам.

Мы вылезли из автобуса у самой большой, закрывающей небо, и не успели еще поправить на наших потных телах сбившуюся одежду, как к нам со всех сторон своим «нырящим», но стремительным ходом направились целые кавалькады огромных, слегка облезлых верблюдов, «застеленных» пестрыми попонами с кисточками и колокольчиками. Повинуясь воле как бы бесстрастных, но властных наездников, верблюды склонялись перед нами в поклонах, вытягивая передние ноги — предлагая и нам стать их всадниками, погрузиться в древность, дикость!

Наш юный предводитель, однако, гортанными криками разогнал верблюдов, те, слегка качнувшись, вставали и задирали свои надменные морды, презрительно забывая о нас.

Мы полезли на пирамиду. Каждый ее уступ, грязно-желтый и шершавый, был чуть выше человеческого роста, приходилось карабкаться. Чтобы залезть на вершину, надо было несколько сот раз взбираться, раз за разом, словно бы на плечи какому-то гиганту. К счастью, нескольких сот раз не понадобилось: вход в пирамиду находился на пятом этаже. К счастью ли? Мы слегка отдышались и посмотрели в узкую, освещенную призрачным светом наклонную щель. Оттуда как раз выползали маленькие японцы, бледные и молчаливые: впервые я видела их столь бледными и потерянными, без традиционных японских улыбок, с которыми, как утверждают анекдоты, японцы сообщают даже о смерти любимой жены. Они чуть отходили от этой страшной щели, из которой, не надеясь уже на спасение, каким-то чудом все-таки выползли. Потом они чуть не со слезами на глазах глубоко и сладко вдыхали, потом постепенно успокаивались, робко улыбались, роняли первые японские звуки. Теперь, значит, нам туда?

А японцы-то, поди, половчее нас будут. Пройдем ли мы туда и, главное дело, выйдем ли?

Митя грустно глядел в наклонную, освещенную искусственным, мертвым светом щель, уходящую вниз.

Какой-то феллах перед втискиванием в щель отбирал билеты.

Митя огляделся.

— А сюда ведь билеты, наверное, нужны? — проговорил он с надеждой.

— Есть билеты! Оплачено! — Пионер, оказывается, знал одно из самых любимых русских слов. Он выхватил из школьного ранца бумажную гармошку и расправил ее.

Оплачено? Кем? Загадочным Атефом, который так и не предстал перед нами тут? Он, помнится, уже однажды оплачивал Митины «командировки» на тот свет, когда Митя уходил по тонкому льду, проваливался и потом его, покрытого льдом, забывали на автобусной остановке, а научные вертолеты, которые должны были после всего этого померить у него кровяное давление, где-то задерживались.

Спасибо!

— Ну что же, раз оплачено — надо лезть! — проговорил Митя.

Примерно так же он отвечал тогда, когда я спрашивала его, почему именно он, столь трогательно заботясь о подходящих к роковой черте членах Политбюро, так часто ходит в «разведку» за эту черту? «Но я же ведь получаю зарплату!» — бесподобно отвечал он.

Но тогда-то он хотя бы получал зарплату — а сейчас что?

Поползли! И Митя, конечно, первый!

Я полезла замыкающей — вернуться за помощью, если что. Хотя, бросив последний взгляд через плечо перед погружением, я увидела лишь жаркую ровную пустыню, слегка затянутую песчаной поземкой, абсолютно равнодушные морды верблюдов и еще более равнодушных наездников.

Поехали!

С колотящимся сердцем, сдавленная в плечах и бедрах, я спускалась по наклонной доске с поперечными рейками, и там, в глубине, я увидела поднимающееся по этой же доске множество народу! Ни фига себе, нашли магистраль. Стань здесь плохо одному, застрянь он тут мягкой мертвой пробкой, и не пропихнешь его ни вниз, ни вверх, и остальным, стремящимся оттуда к воздуху, тоже, стало быть, станет нехорошо. В такой цепочке, где все смертельно связаны, надо, чтобы всем было хорошо! Расходиться можно было только на площадках, где отдыхивались и те, кто стремился вверх, перед последним броском, в страстной надежде вдохнуть воздуха и увидеть солнце, но так же уже отдыхивались и мы, еще только уходящие на погружение... на что надеемся-то?

К счастью, после одной из площадок коридор пошел вверх и сильно расширился. Дышать стало легче, но карабкаться вверх по наклону трудней. И вот мы вылезли на плоскость. Это была маленькая комнатка, перегороженная тяжелой плитой, нависшей низко над полом. Чтобы пролезть к саркофагу, надо было проползти в эту щель. Специально, чтобы унизить нас, поставить на четвереньки?

— Во! Как раз я сегодня зарядку не делал! — бодро произнес Митя.

Он согнулся и полез под плиту.

Что безусловно объединяет людей, так это отвага. Все полезли за ним.

И вот мы стояли в Царской камере. Да, казалось бы, царь мог захотеть себе камеру и получше. Темная, чуть вытянутая, с гнетущим ощущением толщины стен — толще этих стен нету на свете. Самая глухая в мире могила. И вот где бермуды Михалыча действительно были неуместны — неподвижный, вечный холод, и притом невозможность вдохнуть глубоко — воздуха нет. В конце камеры, как сгусток тьмы, стоял гроб — выдолбленный тяжелый камень, самый тяжелый гроб в мире. Особенно вдруг испугало меня отверстие, которое уходило за гробом в темную стену и кончалось близким тупиком, словно кто-то хотел вырыться, вырваться из этой тьмы, но сил в этом камне хватило ненадолго. Мы сгрудились возле этого страшного гроба... как будто бы гробы бывают нестрашные! Но, глядя на этот, думаешь, что все-таки бывают повеселей! Мы молча стояли вокруг него, словно на похоронах близкого человека, а в сущности, на похоронах самого себя — там, глядишь, уже не будет времени все обдумать, а тут вроде бы еще есть!

— Говорят, тут не был похоронен фараон. — Звук голоса Мити не летел, а падал тут же, здесь звуки не летали. — Говорят, жрецы использовали это для инициации. Человек ложился вот сюда, и жрецы, сойдясь над ним, мгновенно лишали его дыхания. В точке смерти, говорят, слетаются все твои прошлые и будущие жизни, и все знания входят в тебя, и дух твой становится божеством! Потом жрецы пытались вернуть инициированному жизнь, и, если это удавалось, он вставал из гроба богом!

Митя вздохнул.

— Но сейчас, как вы понимаете, инициации здесь уже не проводятся, так что не бойтесь! — счел необходимым вставить свою ироническую реплику Гуня, и все усмехнулись бледно и криво.

— Тогда я хочу отсюда уйти! — прохрипел Апоп и, упав на четвереньки, стал протискиваться под тяжелой плитой в узкую, оставленную кем-то щель, словно специально для бегства за секунду до того, как выход отсюда закроется навсегда. Наверное, уже много тысячелетий существует этот лаз... и на китайскую чайную церемонию, символизирующую переход в небытие, тоже лезут по узкому лазу, привыкая к тесноте последнего твоего жилища. Так же и тут. И сразу, если кто-то запаникует, начинает чудиться, что лаз этот вот-вот закроется глухо и навсегда.

Вслед за Апопом Михалыч пихнул Мальвинку: лезь, спасайся хотя бы ты. Мальвинка уползла. Пошла неподвижная, давящая тишина — вдруг не стало совсем никаких голосов приближающихся или удаляющихся туристов. И эта глухая тишина пронизывала насквозь. Не паникой — ужасом: становилось ясно, что ты не выберешься из этой каменной горы никогда: слишком длинный и узкий лаз, а силы и мужество вытекают из тебя стремительно, как вода из дырявого ведра. Звук и тепло не проходят сквозь эту толщу, а ужас, идущий неизвестно откуда, вдруг пронзил всех от головы до пят. В такие минуты и выясняется настоящая сила: кто будет стараться по-прежнему улыбаться, а кто полезет без очереди, всех окончательно испугает и погубит.

Вслед за Мальвинкой нырнула в лаз соблазнительная Сиротка: мы долго наблюдали ее прелестный круп, который никак не мог втиснуться в лаз, хотя сюда, когда все было спокойно и мы еще не прониклись ужасом камня, она проскользнула сравнительно легко. Наконец попка ее исчезла. Если дальше действовать по тому же закону, то следующей должна спасаться я. Я посмотрела в полутьме на застывших, поблескивающих от пота, как восковые фигуры, Митю, Цыпу, Гуню и Станислава Николаевича. Мне почему-то страстно захотелось, чтоб список людей, остающихся после меня в этой Камере Смерти, был бы другой: этот состав никаких хороших предчувствий во мне не вызывал.

— Ну... так ты лезешь или нет? — проговорил Гуня. Судя по голосу, его значительно больше устраивал бы вариант «или нет».

Весело подмигнув Мите — надеюсь, глаз мой задорно поблескивал в темноте, — я нырнула. Протискиваться в щель стало вроде бы гораздо трудней: неужели действительно камень медленно опускался? Страх переходил в ужас: туда пролезала свободно, а теперь не могу! Гуня громко сопел сзади, и его страх добавлялся к моему, уж лучше бы Гунин страх удалялся бы спереди, а не давил сзади. Наконец я все же «выдернулась» из-под плиты и, так и продолжая стоять на четвереньках, подняла правую руку и вытерла пот. Эта камера была как батарея парового отопления изнутри, с прорезающими боковые стены непонятными вертикальными пазами, в самом крайнем пазу и застряла каменная плита, медленно опускающаяся, перекрывающая лаз... или много тысячелетий назад уже застывшая в неподвижности? Оборачиваться туда совершенно не хотелось, хотя Гуня уже яростно бодал меня головой в мягкое место: пусти, пусти, дай же вылезти, я боюсь: вдруг эта страшная каменная плита окончательно опустится. Тысячелетия не опускалась — и вдруг специально, по случаю нашего появления, опустится? Не слишком ли большая честь? Я старалась уже успокоиться и даже, покачиваясь, поднялась с четверенек... да, все-таки лицезрение самого тяжелого в мире гроба не проходит бесследно!

На ватных ногах я подошла к спуску, к высокой, освещенной тусклыми лампами Большой галерее, на конце ее снова вдруг переходящей в узкий лаз. Объяснить эти пытки, которые древние египтяне устроили таким образом для всех, кто пытался сюда проникнуть, было невозможно — оставалось лишь давящее чувство какой-то силы, какой-то высокомерной тайны, которая не считает нужным хоть что-то объяснить тебе, но заставляет беспрекословно подчиняться: ползти на четвереньках, выпрямляться, идти и снова сгибаться и ползти — без объяснений, по причинам, известным только Им. И в сравнительно высокой галерее Гуня звонко сипел мне в затылок, однако сдвинуть меня, протиснуться вперед и умчаться он не решался: мешали остатки то ли самолюбия, то ли приличий, то ли просто боялся, что я его не пропущу и он лишь понапрасну «потеряет лицо». Набрав воздуху — хотя тут его почти не было, — я сошла в узкость.

Все же это не лаз, а коридор — можно почти и не сгибаться, и бока лишь немного трутся о каменные стены. За любую милость, которую дарила тебе эта каменная могила, хотелось благодарить униженно, чуть ли не целовать эти холодные стены: спасибо, спасибо!

И вот снова поворот, перегиб коридора вверх — тут уже была какая-то тайна, в этих необъяснимых сужениях-расширениях, поворотах, — но теперь уже думать об этом не хотелось: высоко-высоко вверху этого поднимающегося скользкого лаза мелькнуло небо! Тут уж можно было лезть хоть и на четвереньках, что я, кажется, и делала, хотя свод позволял разогнуться, но на четвереньках животный, атавистический страх, подгоняющий сзади, казался как бы более внятным — и преодолимым. И вот я выпала наружу. К счастью, эта ступень пирамиды была довольно широкой: можно было усесться, свесив ноги, и даже откинуться на теплый шершавый камень, и дышать, дышать!

Апоп, сидевший поблизости, все еще не отдышался и, увидев меня, оглянулся растерянно и жалко, и губы растянулись в бледной улыбке. Это был момент, когда мы были с ним почти близки: более такого не повторялось. Гуня, рухнувший рядом, тоже улыбнулся растерянно, как мальчик-отличник, схлопотавший двойку. В этот момент рядом со мной были близкие и понятные люди, но момент тот, увы, миновал. Мальвинка и Сиротка уже хихикали внизу, по очереди примеряя костяное ожерелье, снизанное, кажется, из человеческих зубов, — им продавал его пыльный, иссушенный дервиш.

— Нет, это не мой стиль! — кокетничала Сиротка.

Да нет. По-моему, как раз самый ее! Правильно говорят, что женщины значительно крепче мужчин.

Однако я не спорхнула к ним «примерить зубы»: темная впадина за моей спиной тянула меня обратно. Больше почему-то оттуда никто не выбирался — ни японцы, ни наши... Впрочем, японцев там при нас уже, кажется, не было — в Камере царя были лишь мы... Куда же все теперь провалились? Сиротка, кстати, тоже могла бы побеспокоиться, почему задерживается, да еще в таком вот сооружении, пронизанном, говорят, тайными ходами, ее муж! Нет! Кокетничая, расплачивается с дервишем за зубы.

Меня тащило опять во тьму уже неудержимо, хотя я и представить себе не могла, что опять проползу через все эти каменные щели, узкие коридоры, словно бы захлопывающиеся в конце... Нет! Достаточно! Хватит с меня!.. Но где Митя? Похоже, та зловещая компания, оставшаяся с Митей в узкой Камере царя, с нависающим над головой самым тяжелым потолком в мире, для того и приехала в Египет, чтобы оказаться там с ним! Я последний раз глянула на солнышко, как раз затянувшееся какой-то очень странной треугольной тучкой, и, обернувшись, полезла вниз. Я лезла все быстрей, и ужас мой все нарастал и нарастал из-за того, что во всех коридорах, и в маленьких тамбурах, и даже в Большой галерее не было никого. Явно что-то произошло — и сейчас продолжает происходить, — раз вдруг в этой гигантской пирамиде, где обычно теснятся сотни, не оказалось вдруг никого. И наши не попались навстречу... Где же они? Ни звука! Тысячелетняя глухая тишина.

Я буквально пролетела Большую галерею по положенным под ногами ступенькам-полешкам, запыхавшись гораздо меньше, чем тогда, когда лезла вниз... не встретив при этом ни души... и даже не услышав ни шороха... впрочем, любая душа или даже шорох повергли бы меня в еще больший ужас.

И вот я стояла в «предбаннике» (вспотев в этом каменном холодном мешке), в узкой камере с необъяснимыми ровными пазами... Ведь не может же быть, чтобы столько каменных дверей было когда-то здесь вдето в каждый паз? И такой толщины, как паз! Зачем это? Впрочем, тут все кругом непонятно зачем, и главное — тяжелая каменная купель, непонятно как и зачем втиснутая сюда. Лежал ли когда-нибудь в ней покойник? Или она использовалась, как говорил Митя, для «инициаций»... что еще страшней.

Я зажмурилась... вдохнула... выдохнула... и полезла в щель у пола. И пока я была с закрытыми глазами, неожиданно мелькнула даже бодрая мысль: а все-таки я вернулась сюда!

Я выпрямилась в Царской камере. И открыла глаза... Не знаю, что было бы страшней: если бы тут что-то было или — ничего?

В камере было пусто. Неясный свет, падающий сюда через две наклонные шахты, видимо замусоренные, выхватывал из тьмы лишь глыбу высокого саркофага. И вдруг пустота в камере стала казаться обитаемой. Вздрогнув, я подошла к саркофагу... в нем, «утонув», лежал Митя... но он ли это был?

Я быстро схватила его за лицо — и рука соскользнула. Вместо лица у него была плоская, приплюснутая и тускло поблескивающая маска. Что с ним произошло? Под полупрозрачной пленкой, покрывающей и стягивающей его лицо, были открытые глаза — они смотрели в мою сторону, но не на меня, а куда-то дальше. Куда?

Я выдернула из своего «хвоста» пластмассовую шпильку...

«Жрецы, сойдясь над ним, мгновенно лишали его дыхания».

Отломав один рог, я пыталась другим рогом шпильки то проткнуть, то процарапать скотч напротив его расплюснутых, побелевших губ. Кто-то обмотал его лицо скотчем! Поверхность скотча оказалась мылистой, шпилька соскальзывала. Но мылистость постепенно соскребалась, я терла и терла, и наконец шпилька провалилась, и я выдернула ее. Уже поздно? И вдруг ошметки вокруг дырки втянулись внутрь... потом, выскочив наружу, затрепетали, как флаги!

Ура-а!

Когда мы с Митей наконец выбрались на солнце, все уже были там!

— Куда же вы пропали? — капризно воскликнула Сиротка.

О, как, оказывается, сладок воздух даже в раскаленной пустыне! Наконец-то все участники экскурсии выбрались из пирамиды и стояли, жадно вдыхая, особенно жадно — что можно было понять — вдыхал Митя.

Тут как раз подрулил наш автобус, и мы, как к спасению, кинулись к нему.

— Гони! — воскликнул Апоп.

Уже зная жажду жизни, охватывающую всех после этой гигантской могилы (где, как я теперь поняла, не один, а много людей встречались со смертью-инициацией), — зная эту жажду жизни, наш гид, юный циник, помчал нас на узкие, переливающиеся манящими огоньками торговые улочки.

Уже темнело. Мы врывались в эти крохотные лавчонки, хватали шубы (подзамерзли маленько!), ковры, кувшины и блюда, набивали огромные клетчатые сумки, купленные тут же и раздувшиеся прямо на глазах. Потом просто обматывали свертки скотчем, когда они уже не лезли в баулы, и все это пихали в автобус. Скотч необходим для упаковки товара... Но кто-то не пожалел его и для другого дела... Но кто? Митя не видел.

Затем наш юный циник привез нас в ювелирный магазин к своим более зрелым друзьям, где каждый из нас заказал и быстро получил по овальному «картушу» на цепочке — с именем каждого, написанным по-древнеегипетски и обведенным «спасительным» овалом. Тут же, абсолютно не таясь, наш юный предводитель взял у хозяина магазина комиссионные и сунул небрежно в свой ранец — мог бы при таких заработках справить себе ранец и получше!.. Но, видимо, большая семья!

Потом мы оказались в салоне духов, где стены состояли из маленьких разноцветных, насквозь просвеченных ампул и флакончиков, и развязный приказчик (судя по всему, закончивший наш вуз) страстно нас обольщал.

— А вот это эссенция, — он поднял маленькую ампулу, — называется «Тайна пустыни»... и если вы внесете лишь каплю вот сюда, — он коснулся стеклянным кончиком ложбинки меж грудок Сиротки, — то, — он вдруг заорал, — ваш мужчина всю ночь будет работать без остановки, как конь!

Мы с Митей вышли на улицу, и тут, расхаживая по тротуару, он мне все рассказал. Уходил из пирамиды по Большой галерее вместе со всеми и вдруг заметил, что Цыпы нет! Не стало ли ему плохо в Камере царей? Хотелось скорей выйти из пирамиды, но заставил себя вернуться: все же старший друг, учитель! На этом «светлом порыве» вернулся обратно и, пролезая под плитой в камеру, был схвачен, не увидел кем, и замотан скотчем. Очнулся — и увидел меня!

Мы еще погуляли с ним по этой тесной торговой улице в дрожащем свете рекламных трубок. На одной витрине стояли большие пластиковые сумки и лежали мотки скотча.

— Во! На широкую ногу поставлено! — Митя захохотал.

По улице, как шум проливного дождя, вдруг стал надвигаться клекот множества копыт: начался исход гужевого транспорта, весь день до темноты катали тут «гостей пирамид», — и вдруг, как по команде, все отхлынули от надвигающейся тьмы в город. Разукрашенные повозки, лошади с кистями и помпонами, всадники с пристегнутыми по бокам еще несколькими конями под седлом — все это катилось с дробным стуком, как обвал. Верблюды, уходя своими гордыми головами во тьму, выше освещенного витринами пространства, тоже бежали, забыв о своей величественной неторопливости: домой, с работы — не то что на работу!

Вал этот прокатился, стало тихо.

И наконец, полностью уже обессиленные (самый длинный в жизни день!), мы вскарабкались, с трудом поднимая ноги, в наш автобус.

— Ваня, карашо? — спрашивал у каждого наш юный гид.

— Карашо!

И наш Ганимед нас покинул. Тучный и малоподвижный наш водитель, выбравшись из центра, где народ еще клубился, погнал наш рыдван легко и стремительно. Потом, оглянувшись, погасил в салоне свет, и мы оказались рядом с Митей, не видя никого и не видимые никому. Только глаза наши блестели.

— Во! Окосела даже! — шепнула я.

Глаза мои от усталости начинали косить.

— Зато у тебя... уши богатые! — нежно шепнул Митя.

В номере мы долго плескались в душе. Правда, шел лишь кипяток, но после событий сегодняшнего дня это выглядело пустяком. Только вот зеркала запотели — ничего не видать. В клубах пара мы вывалились в номер. Трельяж тут же начал запотевать от пара, но еще не запотел.

Митя гордо оглядывал себя в зеркало, оглаживая щеки.

— Отлично! — воскликнул он. — Все одно, что побрился! А может, это просто была реклама скотча? — Он захохотал.

— Откуда у тебя такой оптимизм? — Я шлепнула его по заду, он отпрыгнул. — Не иначе как от старцев, с которыми ты якшаешься на том свете!

— Точно!

Он подпрыгнул, достав ладонью до потолка. Взбодрившись после очередной смерти, полез вдруг в шкаф, гулко заговорил оттуда:

— Слушай... а где тут мои плавки... купленные в городе Тарту... когда город был еще нашенским? А? — Взъерошенный, он вынырнул на свет. — Пойдем охладимся... туда? — Он кивнул вверх.

Прямо в одних купальниках мы подошли к лифту — никто, может, не встретится?

Никто не встретился. Мы вышли из лифта прямо на крышу и, не разнимая рук, плюхнулись в бассейн.

Потом, блаженствуя, сидели в шезлонгах, молча глядя на оранжевые гирлянды улиц, раскиданные в разные стороны...

— Та-ак! — Митя поежился, набросил полотенце. — Колотун!

Это подул наконец знаменитый каирский бриз, что в переводе означает «дыхание». Днем, видимо, бриз отдыхал, а ночью, в холоде, вдруг подул.

Мы пошли к лифту. У двери горел красный глаз циклопа: «Занят»!

Мы терли ладошками друг друга, прыгали. Циклоп продолжал смотреть на нас кровавым глазом. Митя нетерпеливо заколотил в дверцу. Никакого ответа. Глаз горел. Потом вдруг послышался мерный скрип откуда-то сверху. Мы вздрогнули, подняли глаза.

Оказывается, и здесь, на крыше, была белая лесенка, ведущая куда-то совсем вверх — в небеса, что ли? Но, наверно, на какой-то навес?

Эта белая лесенка и скрипела медленно. Мы, оцепенев, глядели туда. И вот сверху медленно появилась нога в широкой белой штанине. Она постояла одна, словно спрашивая: может, хватит пока? Потом тишина сменилась протяжным скрипом, и вторая нога наступила на ступеньку пониже. Пауза — скрип, пауза — скрип. За штанами явился такой же белый китель. Все это вместе наконец спустилось с лестницы и медленно двинулось в темноте к нам — белые брюки и белый китель... А есть ли лицо?

Есть! Глаза блестели и смотрели на Митю — не на меня. Дженкинс! Узнал ли Митя его? Подсказывать в такой ситуации, подумала я, наверное, бестактно, а может быть, и опасно. Мы стояли молча. Дженкинс смотрел на Митю спокойно и слегка вопросительно: может, что-то скажешь? А хочешь, я буду всего лишь служащий отеля? Как тебе?

Они молчали. Потом усики Дженкинса зашевелились, обнажились зубы — наверное, сейчас пойдет звук? Но в этот момент моргнул глаз циклопа и яростно взвыл лифт. Он завывал все ближе к нам. Мы все трое внимательно прислушивались: он шел все выше, все ближе. Теперь уже может остановиться лишь на последнем живом этаже, что было бы логично: кому, на ночь глядя, сюда? Лифт потянул выше последнего этажа — и вот дверцы его разъехались, и свет озарил всю нашу компанию. Из него бодро вышел СН в халате и с полотенцем через плечо.

— Ну что, голодранцы? — проговорил он бодро. — Замерзли тут? А я тыкаю, тыкаю... пришлось в ресепшн звонить! Ну, как водичка?

Он сбросил халат. Дженкинс спокойно пошел вдоль бассейна и, тихо брякая, стал составлять посуду со столиков на поднос.

«Жрецы, сойдясь над ним, мгновенно лишали его дыхания».

Пропавший гроб

Второй день в Египте начался с землетрясения. Я проснулась оттого, что все ходило ходуном. Я открыла глаза: дребезжала прямо надо мной люстра. Резко села. Стукались, как в поезде, флакончики на трельяже, в том числе так и не опробованный конский возбудитель, тренькали стекла в окнах. Я спрыгнула на ковер — пол вроде бы не качался. Тут я увидела, что все сотрясение исходит от входной двери — кто-то со страшной силой лупит в нее ногой.

Я все еще была заторможена после сна, движения мои были медленны, каждое отзывалось наслаждением. Я с трудом выходила из сна, счастливого и светлого. Светлого потому, наверное, что он начал сниться, когда в комнате было уже светло? Сон такой: в синее небо поднимаются грязно-желтые пирамиды, но все пространство меж ними и вокруг покрыто белым пушистым снегом, сверкающим на солнце... Давно я не видела такого радостного снега. Он искрится, сверкает — и мы с Митей, румяные и веселые, идем по нему, счастливо переглядываясь. «Давай к той!» — Митя показывает рукавицей на дальнюю, третью, пирамиду, и мы поддаем ходу. Изо рта вылетает пар. На Мите желтый пуховик, на мне, кажется, красный: себя я не вижу, как часто бывает во сне, только чувствую счастье, буквально задыхаюсь от него.

И тут началось землетрясение. Я открыла глаза, но некоторое время еще думала — а стоит ли просыпаться в эту мерзкую реальность, может, лучше вернуться в сон, где все так спокойно и прекрасно... А главное — реально, так же как снег между пирамидами.

Я открыла дверь. Михалыч как раз занес свою ножищу для нового удара. Я посмотрела на него и увидела, что, к счастью (счастье, оказывается, бывает и в этом мире, хотя и относительное), гнев его направлен не персонально на меня, а на всех сразу...

— Все наверх! — рявкнул капитан.

Это означало, видимо, приглашение к завтраку на террасе.

— А что случилось? — сладко зевая и потягиваясь, спросила я.

— Товар с...или! — сжато сообщил он.

«Как это могло быть? — удивилась я про себя. — Ведь, как сказано у поэта: «Кто сгорел, того не подожжешь»?»

Он уже был у соседней двери, где почивал наш куратор от органов Станислав Николаевич. Михалыч сначала сгоряча тоже размахнулся ножищей, но потом нога его почтительно замедлилась... но и почтительно костяшками он не стал уже стучать (не те времена — избавились от сатрапов), а забарабанил кулаком.

Я вернулась к Мите, привалилась к нему. Митя открыл глаза.

— Налет? — Он улыбнулся.

— Да так, пионерский слет! — успокоила я его.

— А мне такой сон снился! — Он покачал восхищенно головой.

— Снег?.. Пирамиды? — воскликнула я.

— А откуда ты знаешь? — изумился он.

«Как в счастливом сне, в котором мы наконец-то были вместе», — как сказано у классика.

Митя ускакал в ванную, потом появился оттуда голый, держа в двух пальцах вчерашнюю «посмертную маску», кем-то из наших друзей второпях слепленную из скотча.

— Может, надеть ее к завтраку? Порадовать скульптора? А то человек старался, и все коту под хвост?

— Есть через нее неудобно. Давай! — поторопила я его.

— Понятно. Большой спортивный день! — Митя исчез в ванной.

Да, второй наш египетский завтрак не отличался той томностью и неторопливостью, как первый. Неудобно чавкать и глотать, когда, возможно, происходит трагедия.

Кое-кто робко клевал с тарелок, воровато подносил ко рту вилку с сосиской, но под тяжелым взглядом Михалыча рука тяжелела.

Официант вкатил тележку, но не решался, чувствуя накал, предложить нам чай или кофе, лишь иронически издалека поглядывал: «Ох уж эти русские — всюду они устроят партком, даже в этом раю».

Кроме воды и зелени, здесь еще были райские птички в огромном вольере, которых я раньше не заметила, сидя ближе к краю... Чудные, веселые райские птички! Но рай, увы, не для нас!

— Короче, прорезался наконец Агапыч, вчера полный день бухал! Короче, нету товара! Налетели, увезли! — сообщил Михалыч.

— Кто же, интересно? — спросил, но уже как бы чисто познавательно, мудрый Цыпин, старый мастер всяческих международных налетов, теперь уже, как я надеюсь, не практикующий.

— Да какие-то вояки местные, — прохрипел Михалыч. — Хрен их разберет! Агапыч до сих пор лыка не вяжет! В каких-то бордовых беретах, что ль!

Цыпа лукаво и весело показал глазами за ограду, за улицу, где как раз у себя на плацу эти самые бордовые и маршировали... но зачем это Михалычу? Что это теперь изменит? Одно лишнее расстройство! Куда нам против беретов?

— Да, этот «гроб тети Мары» такой шустрый оказался... — легкомысленно пошутил Апоп.

Михалыч гневно повернулся к нему:

— Ты бы лучше не хрюкал! С тебя же все снимем — с кого же еще? Этот, — он кивнул на Гуню, — научную крышу нам делал. Этот, — на Митю, — современную прогрессивную общественность нам давал (сказано не без доли уважения), эта, — кивок на Сиротку, — официально все оформляла, этот... — Он повернулся к СН и, напоровшись на его стальной взгляд, осекся.

Михалыч снова оделся как раньше: строгий, изнуряющий партийный костюм, жилетка и даже галстук. Этим душным нарядом он как бы истязал себя и корил: вот расслабился на сутки, бермуды натянул — и потерял полностью контроль!

Я могла бы ему сказать, что контроль он потерял несколько раньше, еще до бермудов, но зачем расстраивать хорошего хлопца?

«Он хату покинул, пошел воевать, чтоб землю в Гренаде крестьянам отдать», — а земля-то в Гренаде давно, оказывается, была уже у крестьян!

Это бывает. «Бермуди», — как вполне самокритично называл свой вчерашний наряд наш вождь.

Однако держался он неплохо и, несмотря на удары, уверенно вел партком. Снова тяжелым своим телом повернулся к Апопу:

— Эти-то все так! — Он махнул на нас ручищей. — А дело кто обещал? Не ты ли, случайно? Не ты ли мазу держал, что, пока тут весь этот кипеш идет, местные воры по настоящей цене товар возьмут? Не ты говорил, что в международную их камарилью входишь? Ты — нет? — Он ввинчивал свои буравчики в Апопа.

Вот мы и воровская малина.

— Ты не глянулся местным ворам! Они сказали, что ты не вор! — отчеканил Апоп.

Все потрясенно молчали. Еще бы — такое, и сразу! Одно за одним! Буквально в одну минуту мы узнали, что все мы, оказывается, крупные международные воры, участвующие в крупном международном деле, и в ту же секунду буквально, что никакие мы не воры! Такие вот «ебипетские горки»! Михалыч буквально задыхался. Я уже просто боялась за него. Уж что-что, а уж профессия его, казалось бы, вне подозрений, чиста и понятна, и что же — последнее рушится?

— А кем же я им показался? — скривившись в улыбке, больше похожей на инсульт, вымолвил Михалыч.

— Фраером! — отчеканил Апоп.

Михалыч стал падать и, наверное, упал бы, если бы Станислав Николаевич вовремя его не поддержал своей твердой рукой.

— Что-то я не помню толковища! — слабым голосом проговорил Михалыч. — Где это они, интересно, определили меня?

— А ты не понял? — Апоп усмехался уже вполне презрительно. — В музее, где же еще?

Апоп вдруг полез в карман и вытащил толстую местную газету, раскрыл ее на середине и ткнул пальцем. Мы все сгрудились над нею. Действительно, наша фотография, на которой мы все радостно дыбились вместе со «встречающими», была врезана в центр небольшой статьи. К сожалению, она была на местном языке, и, разглядывая кишащие вокруг да около фото арабские червячки, невозможно было понять, о хорошем или плохом здесь пишется.

— И кто ж здесь «смотрящий»? — Михалыч горько захохотал. — Этот, что ли? — Он ткнул пальцем в хлыщеватого усатого «директора музея».

Официанты, стоя в сторонке, смеялись уже почти открыто (благо нам было не до них) — вот, мол, необыкновенные люди эти русские: приезжают на дорогие курорты, но не отдыхают, не купаются, не загорают и даже не едят, а лишь проводят непрерывные парткомы с чтением газет на местном языке!

Мы, и действительно сгрудившись над газетой, вдруг почувствовали какое-то горькое родство, несмотря на весь разброс наших взглядов и профессий... Но все же общего-то больше, особенно за границей это чувствуешь!

У нас хоть знаешь примерно, как тебя обманут и продадут, а тут — абсолютная лживость, туман, не на кого опереться!

Мы даже сгрудились все вместе, отсев от Апопа, тот остался один, вроде бы как в президиуме. Официанты, очевидно, решили, что это мы переизбрали парторга и теперь почтительно даем ему пространство для размаха.

— Ну и что же они... прикидывают теперь? — горько усмехнулся Михалыч.

— А ничего! — гордо ответил Апоп. — Решили вообще отдать это дело... на официальные рельсы... правительству как бы! Ну, тут как раз про это и написано. — Он небрежно ткнул грязным ногтем в газету.

Михалыч расхохотался:

— Правительству?.. На официальные рельсы? — Он булькал и задыхался. — Так это... по официальным рельсам у нас... ящик с...ли? — Он захохотал, утирая свои красные, свинячьи глазки. — По официальным рельсам! — Михалыч глубоко вздохнул, пытаясь успокоиться, но снова горько захохотал. Затем он снова уставился в фото, качая головой. — Да, правильно народ говорит, — вздохнул Михалыч, — «Таких друзей — за ... и в музей!»

Сегодня мы — и даже уже вчера — слышали эту народную мудрость.

Но шеф наш никак не мог смириться с поражением — все пытался найти опору хотя бы на стороне. Он подманил рукою официанта, и тот, вздохнув с облегчением, шагнул к нам с высоким эмалированным кофейником: наконец-то у этих неугомонных русских перерыв в заседаниях, или, иначе, «кофе-брейк», как это называется на научных конференциях, на которых мы с Митей неоднократно бывали в прошлую эпоху...

— Так официальные рельсы — они и есть самые кривые! — радостно сообщил Митя, опираясь, видимо, на свои впечатления от работы в «Варихов’с фаундейшн».

Официант склонил было кофейник над чашкой Михалыча, справедливо признав в нем главного. Но Михалыч своей мощной дланью отодвинул кофейник: не время еще кофеи распивать! Вместо этого он ткнул пальцем в фотографию в газете, прямо в лицо ненавистного усатого хлыща.

— Ду ю ноу хим? — повернулся он к официанту.

— Ай донт ноу хим, — с достоинством отвечал официант.

Ясно дело — у него совсем другое начальство.

Михалыч дал налить себе кофе и, с наслаждением отхлебнув его, позволил наконец-то себе расслабиться в кресле.

— Ха, смотрящий! — Михалыч презрительно оттолкнул газету. — Даже официант его не знает! У нас любой официант в самой гнусной забегаловке смотрящего по городу знает! А это кто? — Михалыч по-наглому вылил на лицо ненавистного хлыща плевок кофе.

Все отчужденно уставились на Апопа: ну что ж ты, христопродавец, врешь, что нас не уважают?

— Это... никто! — кивнув на залитую кофе фотографию, произнес наш горец. — Тут... нет смотрящего!

— Ха! — Михалыч жизнерадостно захрумкал салатным листом.

— Тут есть... смотрящая... и она заведует всем! — отчеканил Апоп.

Все оцепенели. «Смо-тря-ща-я?» Некоторые уставились на меня, я даже задергалась.

— Эта... «дочь русского офицера»? — первым догадался Митя.

Та шафранноликая, сонноглазая, волнующая плоть царица, которая вела нас за собой по музею?.. То-то она в музее ни уха ни рыла!

— Как же она могла нас так кинуть?! — с болью выговорил Михалыч. — «Дочь русского офицера»!

Апоп гордо поднял голову: вот так! «Дочь русского офицера», а полюбила его, простого горца! Все это напоминало продолжение «Героя нашего времени», а точнее, «Княжны Мэри», а еще точнее, абсурдизм сто шестнадцатой серии мыльного сериала, который трудолюбивые мастера экрана делают из «Княжны Мэри», вынуждая постепенно всех без всякого их желания переспать друг с другом и нарожать детей.

— Я вчера ночью кушал с ней кебаб! — поделился своею радостью Апоп.

— Ну и где ты с ней его кушал? — усмехнулся Михалыч.

— В их главном воровском месте, — сообщил Апоп, — и там все преклоняются перед ней! Там она царица!

— А ты, стало быть, царь? — усмехнулся адмирал Цыпин.

В сериале по «Герою нашего времени» он отлично бы изображал честнейшего Максима Максимыча, хотя сам Цыпа никогда особенно честным, а тем более «честнейшим» не бывал. Сиротка, наоборот, была нынче какая-то квелая... Выбилась из графика?

— И там меня помазали! — сообщил Апоп.

— Чем тебя помазали? — издевательски спросил Гуня.

Тут против общего противника мы все оказались заодно.

— Есть такой обычай — помазание! Теперь я самый главный среди вас! — сообщил Апоп.

Все неожиданно расхохотались, кроме Мальвинки, которая все это время подчеркнуто держалась особняком: «Меня ваши стариковские маразмы не факают». Остальные хохотали. Хорошо, что хоть смех может разрядить нелепую ситуацию!

— Ну, давай! Командуй! — Теперь, как уже частное, неофициальное лицо, Михалыч позволил себе расслабиться и развеселиться, растянуть удушающий галстук. — Ну... давай! Гуляй, Ваня, ешь опилки — я директор лесопилки! Чем ты командовать собираешься, если ящик, ты сам говоришь, — Михалыч сделал зигзагообразное движение ладонью, — по официальным рельсам ушел?

Апоп гордо молчал, не желая отвечать или не зная, что ответить. Видимо, он решил, что страсть, связывающая его с «дочерью русского офицера», важней каких-то корыстных делишек, и поднял голову еще более гордо.

Тут прибыли, бледные и опухшие, — словно мы не на юге! — пилот Агапов и штурман Вася и рассказали о своих, а точнее, наших злоключениях. Вчерась, проснувшись в летной гостинице с большого бодуна, после встречи с местными «учениками», не обнаружили в комнате ничего и направились к самолету, надеясь его подоить, как это умеют летчики. «Открываем все крантики — сухо! — воскликнул Агапов. — Видать, заходили с корешами вчера! В общем, атас! И тут еще (больше всего меня умилило слово «и еще» — так, маленькая добавка к крупной неприятности) тормоза заскрипели (представляю, как это — по больной-то голове!)! Джипы — сразу со всех сторон, выскочили какие-то черные черти в красных беретах, подкатили трап, влезли в самолет... Улыбаясь, что нас с толку и сбило! Мы с Васей еще замедленные были... а те скалятся! Быстро скатили по нонпарели саркофаг на платформу и покатили. А командовал этот ваш... альбинос!

— Март, с-сука! — выговорил Михалыч. — Чего ж вы пялились-то? Вы же вооружены!

— Во-во! Точно! Март! — обрадовался Агапов, хотя неясно, чему тут было радоваться. Но хоть имя вспомнил — уже какое-то облегчение для больной головы. — Так улыбки их нас с толку и сбили! Мы думали: это ты насчет растаможки с ними договорился, тебе везут! Мы-то за ними пошли. Они как раз перед воротами задержались — или, может, задержали их. Подхожу к твоему этому... ну... забыл...

— Не важно, — сухо проговорил Михалыч.

— Прошу у него закурить, и вдруг он, улыбаясь, — хлобысь! А второй, что с ними был, Васю вырубил... Потом сквозь сон какая-то стрельба там вроде слышалась... — Он вздохнул.

— Молодцы! — подытожил Михалыч.

Повисла тяжелая тишина. Даже райские птички, проникнувшись серьезностью момента, перестали щебетать.

— Ну и что? Так и не похмелились? — сочувственно проговорил СН.

— Нет, ну почему? — рассудительно проговорил Вася. — Смерть, что ли, пришла? Достали!

— Когда это было? — перебил лирическую тему Михалыч.

— Ну... В одиннадцать мы на борт явились, — ответил Агапов, кстати герой и отличник всех необъявленных войн. — У нас еще с советского времени рефлекс на одиннадцать!

— Точно! — горько захохотал Михалыч. — Это как раз когда твоя, — он глянул на Апопа, — нас за ... взяв, по музею водила! Да, верно народ говорит — таких друзей!..

Все горько хохотнули вместе с ним. Тяжело нашему человеку на чужбине! Мы вдруг почувствовали себя гораздо более близкими, чем были до прилета сюда. У нас хоть примерно ясно, как напарят тебя, — но чтобы в музее!.. Такого не водилось!

— Дайте чего-нибудь — соку, что ли, — прохрипел Агапов. — Моторюга не метет! — Он ухватился за сердце.

Я наставила им на поднос разных ветчин, сыров, соков, и они жадно стали есть.

— О! А вот и наш Павлик Морозов! Чего скажешь?! — Михалыч уставился на появившегося юного гида.

— Аэропорт! — звонко выкрикнул мальчик. — Оплачено!

— А еще бы нет! — усмехнулся Михалыч.

— Так сразу? — Сиротка капризно повернулась к Цыпину. — Я только вхожу во вкус! Ну сделай что-нибудь, поговори! Ты же тут работал!

— Для официальной делегации вполне достаточно! — строго произнес Цыпа, которому нередко, наверное, приходилось, работая здесь, выдворять слишком разнежившиеся делегации.

— Ну а теперь, — радостно вскочил Митя, — когда мы избавились наконец от всех материальных проблем, предлагаю всем устроить массовое купание... — Он стянул через голову рубаху, и все с разной скоростью следовали его примеру. Потом мы все встали по краю бассейна, взялись за руки и, когда Митя крикнул: «Хоп!», кинулись в воду, так что весь бассейн выплеснулся наружу, но, к счастью, рухнул обратно. Даже райские птички всполошились, взлетели тучей, заверещали: «Что это, что это?» Официанты, покачивая головами, смотрели на этих «крейзи», которые сначала долго заседают, а потом дружно падают в бассейн.

В аэропорту нас долго продержали в зале ожидания, пока всячески заправляли и заряжали самолет. Полет далекий, на этот раз без Марселя...

Потом нас всех почему-то поставили на платформу, прицепленную к трактору, и так повезли.

— Хорошо провожают! — проговорил Михалыч.

Пионер все не покидал нас, ехал с нами, радостно улыбаясь, — ожидая, видимо, чаевых. Причем поглядывал он почему-то на Митю... как на самого слабохарактерного?

— Ну нет... Не такой уж я друг детей! Хватит! — проворчал Митя.

Мы грустно поднимались по трапу. Перед тем как согнуться и нырнуть в наш летающий гробик, каждый поворачивался и подставлял лицо горячему солнцу. Прощай! В самолете с нашими сумками стало тесно, душно и глухо — звук угасал в мягкой рухляди.

Михалыч поставил свой распухший баул на сиденье, потом прикинул, влезет ли в верхний шкафчик, и оставил на сиденье.

— Не, как кинули, а?! Ну шо, валенки, что ли, вынимать? — глухо произнес он.

Шутка не нашла отклика. Все мрачно распихивали узлы.

Из кабины вдруг вышел Агапов, уже подтянутый и причесанный, и стал с какой-то папкой в руках пробиваться в нашу сторону.

— Не пойму ничего! — Он открыл карту Египта с проведенной жирной ломаной линией. — Гляжу летное задание — и не врубаюсь! Асуан, что на Ниле, через неделю — Хургада, Красное море. Перепутали? Или нам, что ли?

— Все оплачено! — радостно доложил пионер.

— Не все, видать, обошли музеи! — Михалыч глухо захохотал.

Все зааплодировали. Остаемся в Египте. Ура!


Ярко-желтая пустыня за иллюминатором так сияла, что сразу пришлось опустить на стекло темно-оранжевый фильтр. И все равно Митя не отлипал от него, радуясь, как дитя, подарку.

И вдруг, издав радостный вопль, сдвинул фильтр. Все, сидящие рядом, зажмурились от света, какого не видели еще никогда.

— Нил! — воскликнул Митя.

На абсолютно ровной, ярко-желтой, чуть дымящейся под ветром плоскости извивалась — необыкновенной яркости — длинная голубая полоска!

Митя, счастливо вздохнув, на секунду отпрянул, потом расстегнул карман рубашки, вытащил очечник, накинул на нос очки, потом вдруг, помедлив, зашарил пальцами в очечнике.

— А где... открывашка-то? — Он растерянно повернулся ко мне.

Вот теперь начнутся «чудеса»!

Жестокие дети

Мы вышли из приземистого здания аэровокзала на площадь, окруженную «слоновыми пальмами». Вроде бы жарой и сухостью после Каира нас было уже не испугать! Но тут! Мы моментально отпрянули «к стенке», «под козырек», дающий от вертикального солнца хоть узкую, но все же защиту!

Тут же со всех сторон к нам стали, скрипя, брякая, позвякивая, благоухая дегтем, съезжаться конные упряжки — на облучках сидели молодые ребята в грязных бурнусах. У нас детки теперь под руководством Мальвиночки и Михалыча тоже промышляют извозом, но поскольку Египет — страна более древняя, то, видно, и промысел этот здесь более древний — лошади и коляски были разукрашены не в пример щедрей: экипажи были с красным атласным нутром, с откидным навесом, с кисточками, бубенчиками, бляхами и прочими «прибамбасами», как сказала бы Мальвинка. Да она в общем-то не промолчала, а с радостным ревом прыгнула на облучок первой же подкатившей коляски — там сидел хлопец с угреватым лицом грязновато-оливкового цвета, он радостно подвинулся, они быстро залопотали на смеси французского с немецким, и через минуту Мальвинка уже оказалась в его расшитой жилетке, с кнутом и вожжами в руках. Выходит, возрастной союз важнее национального: все взрослые для них — идиоты и враги! Мальвинка гикнула, взмахнула кнутом, и повозка, забрякав и задребезжав, умчалась по прямой асфальтовой дороге меж слоновых пальм. Растерянный ее папаша остался дурак-дураком с двумя толстыми баулами в руках — своим и дочкиным — и лишь пробормотал молодежное ругательство, оставшееся на память от нее:

— Во блин горелый!

И стал торопливо впихивать свои узлы в следующую повозку, дабы скорее устремиться в погоню. Забрякала, убегая, и эта повозка. Молодожены — Сиротка и Цыпин — вальяжно уселись в третью повозку. Далее уже начал комплексовать Апоп: снова угнетают его нацию и его лично. Его я усадила с другим комплексующим — Гуней. Укатили. Станиславу Николаевичу, как почти генералу, была предоставлена отдельная карета. Оказавшись «смотрящей», я села с Митей в последнюю повозку. Круглолицый бровастый мальчик, видимо, тоже был среди них «смотрящим», поэтому подкатил последним, когда уже со всеми прочими наладилось, и тогда лишь, причмокнув, дернул вожжи.

Видимо, это дело было у них разработано до мелочей, так же как и ритуал приветствия. Убедившись, что мы катим нормально, он обернулся, оскалил гнилые зубки и произнес по складам:

— Здра-стуй, Ле-на! У ме-ня член до ко-лена, хо-чешь по-кажу?

Он гордо улыбнулся, как и любой бы из нас, выучивший трудное приветствие на незнакомом языке.

Дело тут, думаю, не в моей красоте — такую же форму вежливости он применил бы и к любой другой.

Митя, правда, был склонен преувеличивать личностные мотивы в этом деле, поэтому, тронув юного ямщика за плечо, сказал:

— Если он у тебя и правда такой — тормозни им, мы выйдем!

Но Митя явно переоценил его знания в русском: кроме ритуального приветствия, тот вряд ли что знал. Поэтому, приняв Митины слова за одобрение, радостно гикнул, и мы понеслись. Дорога плавно изгибалась, и меж «слоновыми» стволами видны были все скачущие повозки. Да, бизнес тут был поставлен и отрежиссирован умело. Все наездники как бы ярили своих лошадей, как бы страстно стремясь обогнать предыдущих, показывая пассажирам свое мастерство и азарт, желание выложить все до донышка ради клиента, но при этом никто никого не обгонял: кавалькада летела почти слитно, только Мальвинка со своим кабальеро сильно вырвалась вперед, но тут уже дело, видимо, в ее личных качествах. Кто так срежиссировал этот спектакль, идущий, видимо, по нескольку раз в день с неизменным успехом?

Неужели это наш «смотрящий», «мальчик с поленом между ног»?

Тогда он действительно мастер!

Похоже, тут туристским бизнесом действительно овладели юные пионеры, и таким старухам, как я, тут не нашлось бы местечка. Но, слава тебе господи, мы живем и работаем в другой стране!

К тому же оказалось, что спектакль в этом детском театре поставлен хитро, с тонкой интригой и, как положено, с элементами коварства!

Казалось бы, тут ничего и не надо объяснять: в Асуане одна дорога — от аэропорта к пристани, куда же еще? И вот она: прекрасная, ровная, обсаженная пальмами и чуть в отдалении — кустами с огромными желтыми цветами. Но не тут-то было. Без обмана и спектакль не спектакль! Вдруг первая повозка с Мальвиночкой и ее кавалером свернула с прекрасной этой дороги на какую-то зачуханную боковую и, сразу скрывшись в густой пыли, помчалась к какому-то невзрачному поселку у горизонта. Может быть, что-то случилось с Мальвинкой? Естественно, взволнованный папашка велел повернуть туда же, и остальные тоже: не бросать же попавшую в переделку русскую семью!

...Всего-навсего — село.

Мы недоуменной толпой сгрудились в центре раскаленной площади. Неужто нас в заложники к фундаменталистам? Но те вроде бы не берут в плен, а кидают бомбы.

Давно я уже чуяла, что наша загадочная экспедиция не к добру! Какая ее цель? Придушить Митю? Но это можно было сделать и дома! Впрочем, — тьфу, тьфу, тьфу! — что я такое говорю! Здесь гораздо приятней.

Наконец наш «мальчонка с поленом» медленно направился к нам. Нам уже было просто худо, многие из нас еле стояли в этой печи. Цыпа намочил платок последней водою из фляжки и прижал платок к сердцу под рубашкой. Наш хозяин приблизился к нам. Сначала он насмешливо глядел в наши лица, потом вдруг таинственно поднял палец и приложил к губам. Мы покорно побрели за ним. Хоть бы куда-нибудь, лишь бы из этой испепеляющей жары, а наш «спаситель», он же «погубитель», ведет нас, кажется, к определенному домику — там есть хотя бы крыша, и, может быть, удастся попить? Цыпа вытащил платок из-за пазухи — за минуту платок сделался абсолютно сухим!

Перед домиком наш властитель снова таинственно поднял палец.

Куда мы сейчас попадем? В пещеру Аладдина? В неразграбленную могилу неизвестного фараона? Мы были согласны на все! Конечно, обычный холодный питерский подвал с капающей с труб влагой был бы наилучшим раем, но где же тут и за какие деньги такое возможно? Каменная короткая лесенка оказалась довольно прохладной, и каждая ступенька была ступенькой к счастью. Но ступенек было всего шесть, и вскоре мы спустились в небольшой зал с пыльными столбиками света из окошек, расположенных у земли. Чуть отдышавшись, мы огляделись.

Господи! Папирусная мастерская — только и всего!

Да, азартно и с напором работают тут юные гангстеры туризма — за такими не угонишься!

На большом столе были грубые инструменты для выделки папируса. На стенах сплошняком красовалась готовая продукция. В основном классические сюжеты. Вот Осирис на ладье переправляется через священный Нил — мертвый, но стоя. Спереди, на носу ладьи, изображен знаменитый глаз со слезой — священное Око Уаджет. В лодке и на берегу его провожают и встречают другие боги — бог смерти Анубис с головой шакала, бог солнца Амон-Ра, в двух коронах, похожих на початки кукурузы, бог мудрости Тот — с остроклювой головой ибиса, сын Осириса — Гор с головой ястреба... и другие официальные лица. Глядя на их загадочные, зловещие головы, я постепенно чувствовала все больший ужас, но не такой, как от хлопцев на площади, а какой-то другой — более древний, глубинный, непреодолимый и безысходный.

А вот тут Осирис плывет, уже лежа на столе, и над ним усердно трудится, освобождая его от внутренностей и от мозга, шакал Анубис. Когда они приплывут наконец на берег мертвых, произойдет обязательный для всех умерших обряд «открывания рта»: умершему жрец откроет рот специальным теслом, сделанным почему-то обязательно из вещества Бья — метеоритного железа. Я вдруг почувствовала холодный озноб ужаса — ужаса существования после смерти, и даже не в саркофаге, а в фанерном гробу!

Теперь раем, причем недостижимым, казалась раскаленная площадь наверху. Вот как жизнь швыряет — вверх-вниз!

Надо отдать ему должное — первым сориентировался в этой ситуации решительный Михалыч:

— Так! Опять, значит, нас в музей!

Все с облегчением захохотали. Наваждение ушло. На хохот, умильно улыбаясь, вышел в длинном фартуке папирусных дел мастер, ловя наши взгляды: какие хорошие господа, сейчас он им покажет древний священный способ изготовления папируса, а потом недорого — совсем недорого — продаст таким симпатичным гостям бесценные папирусы! Тоже мастер своего дела, актер и режиссер. Разве что седые его кудри немножко успокаивали, может быть, он не так жесток, как юнцы наверху? Он стал, священнодействуя, колоть на плоские щепочки зеленый стебель папируса и бережно их укладывать в чашечку с водой. Потом, когда они размокнут, он тщательно перемелет все это, из кашицы скатает папирусный лист и, когда он высохнет, нарисует на нем страшный, таинственный сюжет. Но впрочем, хорошим господам не обязательно ждать так долго — вот на стенах много прекрасных работ! Сделанных, хотелось бы добавить, вовсе не на папирусе, а на спрессованных, высушенных листьях бамбука, но это уже не столь важно, так даже прочней.

— Все ясно. Пошли отсюда! — скомандовал Михалыч, и мы с радостью и облегчением один за другим стали подниматься из этого царства смерти к солнцу и жизни.

Но жизнь оказалась, увы, ничуть не менее жестокой, чем смерть, и наш седой мастер тоже в этой жестокости участвовал. Как только мы вышли из подвала и направились к нашим повозкам, хозяева, нахально загоготав, подстегнули своих лошадей, укатили на дальний конец бесконечной этой площади и оттуда показывали на нас пальцами и хохотали.

— Пошли обратно! — Мудрый Цыпин взял под руку Михалыча. — Эти сволочи не повезут, пока мы тут эти портянки не купим! Ничего!

И они: седой благородный Цыпа и грузный Михалыч, отяжелевший, растерявшийся, на негнущихся ногах, — снова спустились по лестнице.

Цыпа первый показал пример, купив за доллар огромный папирус «Суд Осириса»: бог смерти Анубис вводит грешную душу на суд Осириса, сидящего в двух своих коронах на троне, и два маленьких шакаленка взвешивают душу грешника на весах: на одну чашу кладут душу, а на другую — перо богини справедливости Маат. Что перетянет? Душа должна быть легче — тогда умерший направляется в рай... Когда-то так будут взвешивать и наши души.

Впрочем, и жестокость тоже имеет свои объяснения. Когда мы, снова усевшись в повозки к этим не совсем хорошим мальчикам, ехали мимо дырявых мазанок, к повозкам со всех сторон кидались грязные, тощие, шелудивые дети, вопили, клянчили, а наши отроки, свесившись с облучка, азартно хлестали детишек, хватающихся прямо за вращающиеся спицы, кнутом. Единственное объяснение, которое я смогла найти этому, состояло в том, что и этих отроков, когда они были детьми, так же хлестали старшие. Преемственность поколений. Да, на суде Осириса легче перышка вряд ли будет хоть какая-то душа!

Мы вырвались из удушающего коридора пыли на главную дорогу, и — вот оно, счастье: наконец-то повеяло прохладой, можно было вдохнуть хоть какой-то воздух... Близко Нил!

И вот наша кавалькада цокала по широкой нарядной набережной — Нил был внизу, за перилами, но его не было видно — только по свободному, ничем не закрытому небу с той стороны чувствовалось, что там простор, вода!

Наконец мы свернули на круглую площадку, нависшую над водой. Вот он, Нил, — под обрывом внизу. Ярко-синий, каким он и казался с высоты, с торчащими там и сям из воды яркими мокрыми скалами: чтобы поднять здесь воду и плавать, и строилась Асуанская ГЭС.

И сразу же — без перерыва — пошла новая напасть. Какие-то дикие, встрепанные, запыленные люди подскочили к повозкам и стали вытаскивать наши баулы и куда-то уносить. Опомнившись, наши вцеплялись в свое богатство, те, смеясь, тащили к себе. Самое ужасное, что и наши конные бандиты были с ними заодно: ногами выталкивали из своих кибиток наши баулы и при этом еще радостно хохотали. Никак не привыкнуть к здешнему сервису — даже грабят с улыбкой! Что делать, вокруг ни полиции, ни вообще никаких людей в форме: только бредут по аллее вдоль берега меланхоличные египтяне в белых бурнусах с капюшонами да идут, напряженно улыбаясь, крохотные японцы с фотоаппаратами — ни к кому толком не кинуться с криком: ратуйте!

Да, тяжело русским на чужбине.

Пришлось, как и всегда, надеяться лишь на себя и решать все самой. Я пригляделась к грабителям, отнимающим и уволакивающим наши узлы куда-то вниз, и вдруг заметила, что в форме именно они, грабители. Хотя форма какая-то неказистая — выцветшие бледно-голубые робы, но что-то это значит? А вдруг — матросы? Чем черт не шутит? Похоже на то. Я крикнула: «Отдавайте, они с корабля!» — и, кажется, не ошиблась: наши красно-клетчатые и сине-клетчатые баулы поплыли вниз, по направлению к воде. Но что же получается: они знают нас и наш корабль, на котором мы поплывем? У нас с нашими компьютерами наверняка бы все перепутали. А тут — как несется впереди нас весть о нашем маршруте, если даже мы сами его не знаем? Но все впереди нас всё знают про нас. Каким ветром это доносится?

Красные дьяволята теперь не отпускали нас, цепляли за руки:

— Бакшиш, бакшиш!

Кроме того, что им заплатили при посадке, они требовали еще. Но много ли ласки мы видели от них?

— Нет, не такой уж я друг детей! — пробормотал Митя, вырывая рукав из цепких грязных пальцев юного ямщика.

— Если ты не дашь каждому по десятке, ты меня больше не увидишь! — наседала Мальвинка на папу.

Михалыч мялся. Мальвинка буквально дрожала от страсти. Ей, конечно, казалось, что именно сейчас — ее звездный час, что именно сейчас она борется за справедливость и что эти вот грязноватые хлопцы — самые угнетенные и самые лучшие люди на земле.

Как объяснить ей, что все иначе? Не объяснишь, пока не опалится в этом огне! Михалыч со вздохом протянул ей «полтинник». Мальвинка радостно схватила пятидесятидолларовую бумажку, вскинула ее над головой, как знамя свободы, затем издала победный клич и — вдруг вспрыгнула на облучок к своему «кабальеро», ухватила вожжи, стеганула лошадь, и их коляска помчалась. Вся кавалькада со свистом и улюлюканьем исчезла. Мы смотрели им вслед.

— Боюсь, это она украла звездочку! — шепнул мне Митя.

Корабль дураков

Мы стали спускаться по лестнице. Спустившись до половины, с промежуточной площадки мы увидели корабли. Первый был прижат прямо к бетонной набережной. Чувствовалось, что штормы и волны никогда не колотят этот берег: так спокойно, безмятежно корабль прижался к нему. К первому кораблю прижался второй, к нему — третий. Всего их было шесть — с плоскими крышами. На крышах — лазурные бассейны с белыми шезлонгами вокруг них. В некоторых, зажмурившись и вытянув ноги, сидели люди и загорали.

Ближайший к берегу корабль был в тени, остальные — уже на солнце. Блаженством и безмятежностью веяло от этой картины.

Мы спустились по лесенке к воде и по пружинистому трапу вошли в холл первого корабля, потом вошли во второй, из второго — в третий, из третьего — в четвертый... каждый холл, а значит и корабль был сделан в духе какой-то страны с ее символом: холл с Эйфелевой башней, со статуей Свободы, Биг-Беном... наш теплоход, самый последний, оказался именно «египетским»: в углу холла стояла небольшая, но, судя по обколотости и обшарпанности (не было половины головы), подлинная скульптура египетского бога плодородия Мина с довольно внушительным символом плодородия наперевес. Но то, что это наш теплоход, я поняла не по этому, а по сваленным в холле нашим баулам: не все еще успели сюда спуститься, некоторые шли следом за мной. Но, к счастью, символ плодородия был не таким уж гигантским (кому это нужно?) и проходу не мешал. Мы подошли к стойке. Портье смотрел на меня каким-то странным взглядом, как бы восторженным и в то же время обращенным как бы внутрь. Может быть, наркоман? Его дело! Выглядел он, тем не менее, довольно импозантно: белый морской сюртук, высокий лоб, решительный нос, густые брови. Несмотря на свой несколько отрешенный вид, он оценивал каждого довольно цепко: брал паспорт, потом смотрел в какой-то список (кто ему, интересно, его прислал?), но окончательное решение он принимал, глядя на лица... и не только на лица. Меня, например, оценивал долго — явно не только по лицу. Зато оценил, видимо, высоко, дав ключ от первой каюты по коридору (царственно приблизил к себе). Не сам ли это бог Мин во плоти? А боги, как известно, не ошибаются. Правда, египетские боги в своей мифологии наделали ошибок немало.

Митю он, наоборот, оценил слишком низко (или слишком высоко), сослав его в дальний конец коридора, да еще с противоположной стороны. Видимо, в заботы портье входят и заботы о нравственности, и ему не понравилось, что мы с Митей стояли перед ним, слегка прислонясь друг к другу. Правда, в паспортах у нас стоял брачный штамп, но в иностранных паспортах брак не отмечается, и это, видимо, насторожило портье... Так что бог Мин стоит тут, видимо, лишь для красоты! Хотя под покровом ночи, когда усталый портье смежит веки, может быть, мне удастся прокрасться в каюту Мити... или наоборот. Будем молить бога Мина!

Митя доволок мой баул до моей каюты, впихнул, но под бдительным взглядом портье войти не решился и поплелся к себе.

Я села во вращающееся кожаное кресло перед столиком, щелкнула тумблером кондишна... Сверху пошел прохладный ветерок. Уф!

Чуть-чуть отдохнув и расслабившись, я решительно встала и снова пошла на штурм суровой реальности, пинками вбила баул в узкий шкафчик у входа, подняла пластинчатые жалюзи. Да, открывшаяся передо мной картина египетской жизни была далеко не полной. Бетонная стена набережной заканчивалась барьером, поднимающимся над плоскими корабельными крышами. На барьере том сидел старик египтянин в грязно-белом бурнусе, одну ногу подложив под себя, а другую выпростав и повесив над водой, направив в мою сторону. Ничего не могу сказать про первую ногу, но эта вторая нога, которую удалось мне увидеть, была исключительно грязной. Я даже ненадолго задумалась: а видела ли я в своей жизни когда-нибудь такую исключительно грязную ногу? Да пожалуй что и нет! Не напрасно съездила! Кто он был? Покинувшая нас — надеюсь, навсегда! — советская идеологическая машина с ходу назвала бы его безработным. Но почему-то хотелось ей возразить: а искал ли он когда-нибудь настоящую, серьезную работу, любил ли ее? Может быть, это просто портовый босяк, один из любимцев раннего Горького? Скорее всего! К тому же он не просто гордился своей ногой, но и был занят кое-каким делом: перед ним стоял сложный прибор, состоящий из длинной, торчащей из седой бороды изогнутой трубки и находящегося внизу устройства, напоминающего плоский заварной чайник. Из «чайника» вился дымок. Видимо, это и был популярный на Востоке кальян. Я вспомнила, что кальян был у Мары, иногда она им баловалась и давала затянуться мне. Но тот-то был драгоценный, из какого-нибудь эбенового дерева, с подставкой из перегородчатой эмали... Где теперь все это?.. Вопрос чисто лирический и к тому же риторический. Я-то как раз знала где!

Ну хорошо. Полюбовалась на ногу, и хватит. До бесконечности это продолжаться не может. Надо найти силы оторваться от этого. Для начала принять душ. Наполовину подняв платье, я глянула на кальянщика: может, неловко раздеваться перед представителем чужой страны, к тому же перед человеком, видимо, почтенным? А, ладно, решила я, он, мне кажется, слишком самоуглублен. Решительно стянула платье, потом, глянув на неподвижное его лицо, сняла все остальное и сунулась в душ.

Я вышла из него и некоторое время ходила по каюте в чем мать родила. Курильщик не реагировал. Видимо, я не входила в круг его интересов. Вот и хорошо.

Правда, окончательно убедиться в бесстрастности египетского населения мне не удалось: опровержение поступило буквально через минуту. Походив по каюте, я натянула на себя чисто условный сарафанчик, чуть-чуть, скорее условно, прикрывающий самые выдающиеся места. Ну что ж, если все египтяне так же бесстрастны, то наряд этот будет в самый раз — хоть немного подзагорю в октябре, если не удалось это сделать летом. Я намазала лицо, руки и ноги кремом, потом нашла розетку и воткнула фен — хоть и жара, но волосы просушить надо. Некоторое время я веяла на свои длинные рыжие кудри феном, словно улетая. Унесенные феном. Потом, пригнувшись, рассмотрела себя в зеркале над туалетным столиком. Странно, сколько было веснушек, и вот, видимо, от напряженной жизни лицо стало ровным и гладким, от веснушек остались лишь тени. Ничего, веснушек еще наловим!

После фена я почувствовала, что во рту очень сухо и горько: пустыня, мать твою! Надо пойти попросить у портье, этого земного воплощения бога Мина, какой-нибудь минеральной водички и заодно — что уж лукавить — проверить его реакцию (чуть было не подумала — эрекцию!). Вообще, проверить, как я сейчас гляжусь, на фоне роскоши, на мировом курорте. Результаты проверки превзошли все ожидания. По бобрику босиком, вся на босу ногу, на голое тело, в чисто условном сарафанчике, лишь прикрывающем божественные выпуклости, я плавно приблизилась к стойке. Портье за стойкой не оказалось — лишь торчали невостребованные ключи, которых оказалось довольно много. Порожняком поплывем? Очень хорошо. Все вдруг стало радовать меня. Все отлично! Любимый человек рядом, в десяти шагах, и скоро мы с ним поплывем вместе по солнечному Нилу. Солнце попадало в салон косо, срезанное дверью, и освещало и грело лишь ноги повыше колен. Я убедилась в этом, оглянувшись в большое, до пола, зеркало, которое оказалось сзади меня. Да, на ноги солнце и светит, и их же греет. И это необыкновенно приятно. В Питере никогда не поймаешь такой жаркий, веселый луч! По-прежнему через плечо я разглядывала себя. Не!.. Вполне! Не уверена, что я войду в мировую культуру, но прекрасные мои ноги точно там прозвучат: недавно один знакомый скульптор лепил их, как, впрочем, и все остальное, как он уверял, для скульптуры на станции метро «Молодежная».

Так я тайно, слегка возбуждаясь, любовалась через плечо в зеркало своими голыми ногами и вдруг обнаружила, что в этом наслаждении я не одинока. Вдруг до меня донесся тихий хрип, перешедший в бульканье. Я резко повернулась в ту сторону и увидела портье, откинувшегося на низком кожаном диванчике в углу холла, голова его была безжизненно откинута, глаза были приоткрыты и мутны.

Снова донеслось хрипение, перешедшее в какое-то бульканье. Что с ним? Зарезан? Задушен? Я решительно двинулась к нему, но, на третьем шагу кое-что сообразив, приостановилась.

Тельце его было откинуто на подушки, голова отброшена, глаза затуманены. А ручонка-то где? Правая ручонка? Странная форма местного приветствия! Я отвернулась.

Сзади послышался совсем уже смертный хрип, потом дикий вопль, потом что-то вроде рыданий. Повременив, я обернулась. Портье, упав с диванчика, просто и честно лежал ничком поперек ковра, теперь уже, видимо, абсолютно ко всему равнодушный, в том числе и к выполнению официальных своих обязанностей.

Да, своеобразный тут сервис!

Но не могу сказать, чтобы он оставил меня абсолютно равнодушной. Я перешагнула через портье, честно погибшего в бою с самим собой, и полетела к Митиной каюте.

Этот меланхолик сидел, грустно уставясь в точку, хотя за его окном вид простирался гораздо более богатый, чем за моим.

Голубой, весело плещущий Нил, торчащие из воды крупные гладкие камни, целые острова — «луды», как называют их у нас на Ладоге, за лудами вдали — крутой, поднимающийся вверх оранжевый берег с мавзолеем Ага-хана на самой вершине, где он почти сливался с ярким синим небом.

Ага-хан был знаменитый богач и похоронен там вместе с красавицей женой, которую всю жизнь холил, лелеял, осыпал драгоценностями.

— Вот бы нам так похорониться! — сказала я, глядя туда.

— Ни к чему это! — сказал Митя.

Взгляд его был устремлен к другому: над его койкой был на стене папирус в рамочке — суд Осириса, сидящего на троне, в окружении богинь Исиды, Маат и Нефтиды. На весах лежит сердце покойного — на одной чаше, на другой — перо богини справедливости Маат. Если отягощенное грехами сердце тяжелее — пожалуйте в ад.

— Любуешься? — садясь ему на колени и обнимая, спросила я.

— Да нет, — вздохнул он. — После сегодняшнего посещения папирусной мастерской я как-то стал недолюбливать папирусы.

— Думаешь, где сейчас эта Мальвинка носится?

— Да. — Митя вздохнул.

— Да угомонись, сердца на всех не хватит! — Я лизнула его лоб. — О, какой ты... сладколобый!

— Да, кстати, — он слегка отстранился, — ты уже не первая здесь гостья!

— О! — Я восхищенно глянула на Митю. — И кто же?

— Сиротка.

— Ну ясно.

— Предлагала всю себя, без остатка — умоляла отдать ей звездочку! Говорила, что только так можно спасти Цыпу, у которого тут, оказывается, обострился диабет... Неужто и Цыпа поверил в это? — Митя вздохнул. — Ведь мы же всегда с ним были «бойцы материализма»! «Продам материалистические убеждения. Дорого!» — ведь это его шутка.

— Да, Бога приватизировать все хотят! И звездочку, антенну для связи, все ловят. Только боюсь, что лечением Цыпы Сиротка не ограничится... Дальше пойдут более крутые дела! — Я вздохнула.

— Да, кстати... а где, интересно, звездочка-то? — Митя почему-то смущенно глянул на меня. — Сиротка сказала, что Жезл Силы — так сделали жрецы — переходит от одного владельца к другому только после смерти и... только по любви. Причем любовь, сказала она, обязательно должна быть разнополая: а то жезлом долго гомики владели.

— Так Сиротка себя, значит, преемницей выставляла? — Я усмехнулась. — Не знала, что у вас любовь!

— А... кто тогда, если не она? — Митя уже с явным подозрением глядел на меня.

— Я! Держись! — Я опрокинула его на кушетку.

— М-м-м! — промычал Митя. — Окно закрой!

— Не надо! — прошептала я.

Пусть Ага-хан со своего холма вместе со своей красавицей женой завидуют нашему счастью!

Вдруг я услышала какой-то легкий стук в окно. К счастью, Митя, находящийся в это время в полях елисейских, его не услышал.

Я покосилась туда одним глазом и обомлела: за окном, во всю его — и свою — высоту, висел портье. Как он там оказался? Видимо, держался за леера на палубе и свисал? Видимо, методика эта была у него разработана до мелочей и практиковалась во всех рейсах. Он встретил мой изумленный взгляд, но не прореагировал. Вернее, среагировал по-своему: опустил правую руку по назначению и висел лишь на одной левой! Виртуоз! При этом на лице его холодно поблескивало пенсне. В холле он, насколько я помню, обходился без него, но теперь он отнесся к делу более ответственно. Я тоже, со своей стороны, не могла прервать столь увлекательного своего занятия, да он бы этого и не хотел. Я только подмигнула ему одним глазом и в наслаждении закрыла оба: так сосредоточенней! Мы с Митей с общим стенанием отлетели в рай и лежали, откинувшись в разные стороны. Через некоторое, довольно долгое время я сумела разлепить один глаз. Портье в окне не было.

«Отлепился?» — равнодушно подумала я.

Митя победно вскочил, поправил штаны, уставился в зеркало.

— Вот так! — Он оскалился. — Зубов нет, а считаюсь красавцем!

Митя подошел к окну, рывком сдвинул стекло вниз. Хорошо, что вуайер отчепился. Подул легкий, прохладный ветерок — завершение блаженства. Потом я встала рядом с Митей... Ого! Колоссальный успех! Со своего вольного речного простора к нам бешено гребли в каких-то скорлупках черные белозубые дети с бодрой песней. Слова я поняла, лишь когда они подгребли ближе:

Ай эм притти бой.
Гив ми литтл той!

...Я симпатичный парень, дай мне маленькую игрушку!

Победители гонки сгрудились у окна, прыгали в своих скорлупках, протягивали темные свои ручонки с розовыми ногтями.

— Привет вам, дети Юга! — рявкнул Митя.

Дети Юга ответили восторженным гвалтом. Мы стали кидать вверх монетки, которых нам полно надавали на сдачу в папирусной мастерской, и каждая монетка, несколько раз перевернувшись и сверкнув на солнце, попадала в свой черный кулачок.

— Все! — Митя опустил стекло. — Мне нравится, что мы все же ведем благотворительную работу с детьми!

— А как же! — воскликнула я.

Тут раздался сдержанный стук в дверь. Я распахнула ее — теперь нам уже нечего бояться!

За дверью стоял портье — теперь уже строгий, корректный, холодно поблескивая пенсне.

— Диннэ![3]

Сенкс!

По пути мы зашли к Цыпину с Сироткой — стукнули, и дверь отъехала, и мы в темноте увидели запрокинутого на койке Цыпу, над ним колдовала Сиротка. Сверкнул шприц. Инсулиновый укол? Мы прикрыли дверку. И почти на цыпочках пошли в столовую на корме. Большая, уютная, с широкими стеклами. Стояли накрытыми всего два стола — за одним уже колготились веселые французы, второй был, видимо, наш.

Посередине уже стояло дымящееся длинное блюдо — рис, кажется, с мясом. Подошел портье — здесь он был строг и корректен, видимо являясь одновременно и метрдотелем, лицом важным и ответственным, а некоторые вольности позволял себе только в должности портье.

Теперь, после всего, что было, надо бы с ним поговорить. Оказывается, он еще и метрдотель. Вдруг еще окажется и капитаном? И если и судном будет управлять одной левой рукой при занятой правой, то нам несдобровать!

— Парле ву Франсе? — поинтересовалась я.

— Уи, — с достоинством ответил он.

Тогда я поинтересовалась у него, кто это уже съел уголок в нашем блюде риса и почему накрыто на десять приборов, когда нас прибыло всего девять? Десятая тарелка, кстати, была уже грязная — кто-то покушал.

— Вас десять! — сказал метр.

— Девять! — с тревогой сказала я. — Кто же десятый?

Тут как раз начали появляться наши, свежие и расфранченные: Цыпа с Сироткой, СН в рубашке апаш, ослепительный Апоп, хмурый, хотя и в рубашке с акулами, Михалыч, слегка шелушащийся на лицо Гуня.

— Вы видите: нас пока даже восемь! — сказала я метру. — Одна еще должна скоро появиться!

— Десять! — холодно возразил метр. — Один ваш джентльмен уже покушал! — Он показал на грязный прибор.

Мы с Митей тревожно переглянулись: кто же это? Хмурый Михалыч сел рядом, с надеждой глянул на грязную тарелку.

— Кто-то уже подхарчился? — спросил он.

— Увы... какой-то джентльмен! — разочаровала его я.

— Да это Атеф, наверное, появился, миллионер драный! — в сердцах произнес Михалыч. — Вообще, ведет себя как капитан Немо! Нигде не появляется! Не уважает, видно... Товар-то хоть у него? — с тоской произнес Михалыч. — Или... в музее уже? — Он нашел в себе силы усмехнуться.

Да, появление Атефа устроило бы всех нас — столь отчужденное его поведение раздражало.

— Хрена два он у меня диссертацию защитит! — произнес Митя.

— А ты думаешь, это так нужно ему? — усомнилась я.

Мы стали накладывать рис. После первых ложек, кинутых в рот, на многих лицах появилась задумчивость. Какой-то необычный вкус. Видимо, какие-то местные экзотические, египетско-асуанские добавки? Все взгляды обратились ко мне — мол, это так надо? Я хотела спросить об этом портье, но тут перебил Михалыч с больной его проблемой:

— Спроси его, когда отплываем-то?

Подтекст был всем ясен: явится ли дочь?

Я спросила.

— Завтра утром, — с достоинством ответил метр, он же портье... неужто он же и капитан?.. не одноногий, но однорукий... Но может, шалости позволяет себе только портье, что и нравится пассажирам? Надеюсь.

— Завтра утром! — перевела я Михалычу.

Тот вздохнул с облегчением, вытер пот... Но эта лахудра и завтра может не явиться!

Пока мы проясняли этот вопрос, рис был полностью доеден — спрашивать, собственно, уже не о чем было. Ничего, русскому все здорово! Подали шербет.

Но кто же тут был десятый?..

Портье, он же метр, сообщил приятную новость: сразу после обеда состоится поездка на парусниках, но неподалеку — на остров Егелика, к храму Исиды. Радостно загомонив — приятно, черт возьми, отдыхать! — все стали подниматься.

Я зашла в свою каюту переодеться перед экскурсией. Портье, слава богу, временно не висел. Но зато я разглядела папирус, который, оказывается, висел и над моей койкой. Бог Мин со своим инструментом, абсолютно синий, видимо от напряжения, стоял на берегу, а вокруг кипела работа: египтяне насыпали в чашки какие-то зерна, ловили сетями уток, взлетающих из зеленых камышей, били гарпунами рыбу, то есть наконец-то занимались делом!

...Остров с храмом Исиды был каменистый, с колючими кустами.

Яркая синь и знойная желтизна — и ничего более вокруг. Не верится, что совсем недавно мы стояли в изморози и темных облаках. Не может быть такого! Зачем? Вокруг только радость, и яркий свет, и синее с желтым! Ярко-желтый был и храм — из чего же его было строить, как не из этого камня?

Мы выпрыгнули из фелюг на берег, подвигались, разминая суставы. И двинулись к храму. Какой-то босоногий гид начал что-то сбивчиво излагать, но с парусом у него получалось лучше. Пришлось мне его поблагодарить и отправить к лодке.

Все египетские храмы со стороны напоминают огромные запыленные степные элеваторы.

По мере нашего приближения закрывали небо пилоны — огромные серо-желтые башни с крохотными окошками и дверками, дабы в святилище входило меньше яркого солнца и меньше людей, грешных и недостойных. На стенах были выцарапаны размашистые барельефы в двадцать раз выше человеческого роста: стройная, прекрасная Исида с длинными красивыми рогами над головой, в которых каким-то чудом держится шар — не наша ли это Земля? В таком случае ей нелегко балансировать такой игрушкой. Рядом с ней — такого же роста ее сын, бог Гор, с головой сокола.

Через узкие двери мы буквально протискивались в сумрачный колонный двор. Многие колонны тут треснули и развалились, крыша местами исчезла, в дырах торчали листья и цветы. Уцелевшие верхушки колонн, как и всюду в Египте, имели форму связок папируса и бутонов лотоса. Мы как бы плыли — в аллегорическом смысле — по священному Нилу, символу приходящей и уходящей жизни, В конце зала была темная комнатка, куда имели право входить лишь жрецы и фараон, и то лишь несколько раз в году. Раньше здесь была священная статуя богини этого храма — Исиды. Но сейчас тут нет ни жрецов, ни богини — только мы.

Потом мы пошли вдоль длинной стены, на которой до сих пор еще довольно ясно видна выцарапанная в камне история Осириса и Исиды. Вот бог зла Сет с головой бегемота приносит на пиршество гроб, заранее сделанный по мерке Осириса. Пьяные гости, хохоча, один за другим пытаются туда улечься, но вот ложится Осирис, и все замирают от ужаса: изделие как раз на него! Пользуясь общим ужасом и оцепенением, Сет заколачивает гроб и кидает его в Нил (самая сохранившаяся картинка).

— Что же Осирис-то так прокололся? — произносит Михалыч расстроенно. — Надо было сказать сразу: мой сайз, но не мой прайз!

Сет, угробив Осириса, берет Жезл Силы и кует лихие дела, но недолго! Исида находит Осириса в камышах. Но Сет, оказавшийся тут же, рубит Осириса на четырнадцать частей и кидает в Нил. Исида в папирусной ладье собирает по заводям и болотам обрубки Осириса. Она нашла всего тринадцать частей своего мужа — с тех пор «тринадцать» считается числом несчастливым. Четырнадцатая часть — фаллос — так и не была ею найдена. Поскольку, как самая лакомая, была сразу же проглочена тремя нильскими рыбами: лепидот, оксиринх и фраг с той поры считаются несъедобными. Однако Исида из тринадцати кусков снова соединила тело Осириса, а недостающую часть вылепила из глины, приладила на место и даже сумела таким образом забеременеть и родить неслабого сына Гора, изображенного вот здесь с головой орла. Орел парень! Вот он здесь, на последней фреске этой длинной стены, убивает с лодки длинным копьем убийцу своего отца, бога Сета, в образе бегемотика. Четырнадцать рисунков на эту тему, словно кадрики в мультипликационном кино: сын Гор убивает Сета четырнадцать раз — ровно столько, на сколько кусков он разрубил его отца. Жезл Силы вернулся к ожившему Осирису. Так кончилась эта история. Так что не надо унывать, особенно женщинам, надо, по примеру Исиды, брать дело в свои руки, и все получится.

Обычно эта история, умело рассказанная, с нужными акцентами, веселит туристов. Так было и тут.

Все развеселились. Улыбалась и я — хотя быть все время Исидой — дело нелегкое.

От камней на воде уже шли длинные тени, когда мы плавными полукругами, то склоняя, то вздымая длинные мачты с узкими парусами, плыли обратно.

Единственным странным происшествием за все плавание был случай с Михалычем. Он уже вошел с лодки на корабль, потом вдруг, оттолкнув входящего Апопа, снова прыгнул назад на фелюгу, согнулся над водой, и его бурно вырвало. Он посидел, согнувшись, потом поднял на всех изумленные, но честные глаза: не понимаю, что такое со мной? Ведь и выпил-то с устатку всего ничего — и вдруг такое? Перегрелся, видно. Или водка была несвежая?.. Или привет от капитана Немо?

Я обратила вдруг внимание, что все смотрят на Михалыча не осуждающе, а скорее задумчиво, будто слыша нечто подобное и в себе. Не все вроде в порядке? Я тоже почувствовала, что, когда ступала с лодки на борт, меня качнуло, причем гораздо сильнее, чем качало корабль. Что же это такое?

Тем не менее, на ужин все явились в полном составе, видимо решив разобраться в вопросе: что же с ними происходит, и с этой целью быстро умяли поданные с кухни остатки того же риса с тем же самым привкусом. Таинственная десятая тарелка на этот раз стояла в углу стола нетронутой.

Все задумчиво разошлись по каютам. Михалыч догнал меня в холле, схватил за плечо:

— Спроси у этого... Моя лахудра тут не появлялась?

Ответ был получен негативный. Мы горестно посидели с Михалычем. В это время мимо нас прошествовал Апоп, вырядившийся, видимо, для вечерней прогулки по набережной. Михалыч слабым голосом окликнул его:

— Слышь, генацвале. Увидишь Мальвинку мою — волоки сюда без разговоров.

— У нас такого не допускают, чтобы девушка ходила одна! — гордо произнес Апоп.

«В том-то и беда, что она не одна!» — подумали мы с Михалычем.

Михалыч сник еще больше. Оставив его горевать, я, слегка покачиваясь (волны начались, что ли?), прошла в Митину каюту.

Он сидел на кровати, держа голову в руках.

— Что-то я плохо себя чувствую! — пробормотал он.

— А меня? — Я жарко придвинулась к нему.

— Тебя лучше. Но, вообще, — он махнул рукой, — звездочку мою взяли, теперь лишь осталось, — он рубанул ладонью по шее, — секир-башка, и — полное счастье. Остается только разрубить на четырнадцать частей! Или на сколько надо? Посчитай заказ! Братиков твоих считаем — нет? С ними сколько?

— Вот уж братиков моих тут нет — это точно! — с неожиданной горячностью (мол, хоть что-то есть во мне хорошее!) воскликнула я.

Потом я вдруг увидела себя в своей каюте, раскинувшейся на койке, плашмя на спине, полностью одетой. Руки казались какими-то чужими, ладони и пальцы — очень далекими. Я, соответственно, была очень-очень длинной: ступни свои я видела в страшной дали. Тем не менее, я ощупала себя всю: одета так, как ходила к ужину. И ужин, судя по всему, удался. Голова была моя задрана, и, кроме серого ската набережной, я увидела полосу черного неба. В нем висел тонкий месяц — далеко-далеко, даль эта как-то ощущалась. Месяц был непривычно тонкий и, главное — абсолютно необычно для северных широт, — лежал выгнутой спиной вниз, на спинке. Месяц на спинке! Это созвучие вдруг вызвало у меня совершенно другие, остросексуальные ощущения. «Месяц на спинке»! Размечталась. Вдруг месяц подернулся каким-то облачком или тенью. Тень эта вдруг взволновала меня. Она была прозрачной... но это стоял Митя, абсолютно голый, вернее, в одних своих тартуских плавках, которыми он очень гордился, и смотрел на меня.

Что с ним? Я приподнялась. Голова закружилась. Я посидела, опершись на локти, потом, качаясь, встала. Да, кажется, наша ладья медленно поплыла на Берег Мертвых. Я сумела выйти из каюты, как в качку, ударяясь о стены, прошла к Митиной каюте, с размаху ударилась о Митину дверь. К счастью, она оказалась незапертой — видно, Митя уже не мог ее запереть, и я влетела в каюту и споткнулась о Митю, упала и сильно, на некоторое время потеряв сознание, ударилась об угол столика. Но вскоре я открыла глаза и, как ни странно, почувствовала себя бодрее и яснее, чем раньше, видимо, как раз эта встряска мозга как-то помогла. Приподнявшись, нашла взглядом Митю — он лежал возле двери, ногами на койке, головой на полу. Рот его был открыт, на губах появлялись и лопались пузыри. Глаза его были и не открыты, и не закрыты — это самое страшное, что может быть. Между веками не было зрачков. Так. Я уже знала, что надо делать. Я поняла, что нас с Митей крепко траванули. Только нас с ним, интересно, или всех? Таинственный капитан Немо, не появлявшийся за обедом, или кто? Впрочем, для того, чтобы разгадать эту тайну, надо бы для начала элементарно выжить. Я уже представляла, что надо мне сделать, но сделаю ли?

Пятясь, как рак, я переползла через Митю и задом открыла дверь. Потом в той же позиции, не поднимаясь с четверенек, ухватила Митю за волосы и выволокла в коридор. Дальше, по ворсистому скользкому полу, тащить его уже было легче. Правда, продолжалось это довольно долго, временами я отрубалась, и мы лежали с Митей голова к голове, состояние становилось почти блаженным, мы отплывали, но каждый раз диким усилием, приходящим в мою голову словно откуда-то издалека, я открывала глаза, поднималась на четвереньки, запускала свои пальчики с маникюром и неслабыми колечками в Митины кудри и тянула рывками, потому что плавно он с места не сдвигался, только рывком. Или сниму с него скальп, или доволоку до каюты. Наверное, не все я делала правильно — можно, наверное, было закричать, позвать помощь, — но я почему-то решила не тратить времени и сил на вопли, а полностью сосредоточиться на рывках и прерывистом сопении.

Я боднула задом свою дверь — теперь предстояло самое трудное — переволочь абсолютно каменного Митю через высокий камингс (порог). К счастью (или, может, к несчастью), в коридоре было абсолютно пусто. Сосредоточенно сопя, я перебирала в пальцах Митины кудри, стараясь ухватиться покрепче сразу же для жима, толчка и рывка. Тут я услышала оскорбленный девичий голос и возмущенный мужской. Нельзя сосредотачиваться лишь на своих задачах, надо поинтересоваться, как и другие живут.

Неплохо. Апоп, ухватив за короткие волосики Мальвинку, примерно как я Митю, пинками толкал ее перед собой, пытаясь затащить в дальний угол коридора. Голоса их доносились все глуше. Да, неплохо Апоп гуляет: отец поручил ему найти дочурку, а он заволакивает ее в свою каюту! А еще считается, что наша поездка посвящена разрешению острых молодежных проблем! Хорошо же мы их разрешаем! У меня как раз было время для этих размышлений, одновременно я скапливала свои жалкие силы (все вдруг куда-то исчезло) перед решающим рывком через порог. Поймав, наверное, мой взгляд, Апоп в ярости обернулся. Ему, наверное, наоборот, наши позы и наше времяпровождение показались предосудительными, достойными резкого осуждения... мне показалось, во всяком случае, что губы его произнесли нечто неодобрительное. Возмущение, однако, придало ему новые силы — и он доволок Мальвинку в конец коридора за считаные секунды. Надо будет завтра поставить вопрос об этом возмутительном случае на комсомольском собрании. Однако, как тут же выяснилось, я недостаточно хорошо думала о людях. Апоп, вместо того чтобы открыть дверку ключиком, стал грохотать в нее кулаком... Не его каюта? Так и есть! Дверь со скрипом отъехала, и оттуда появились сперва ручищи, потом живот, а потом лысая, но одновременно всклокоченная голова Михалыча. Пробормотав что-то отрывистое, он схватил Мальвинку спереди, за руки, и они вдвоем — Апоп сзади, Михалыч спереди — пытались заволочь Мальвинку в каюту. Юное поколение при этом визжало, кусалось и, как мне даже почудилось, материлось — правда, с использованием английских корней. Наконец эта святая троица ввалилась в каюту, дверь с грохотом закрылась, и в коридоре повеяло покоем и тишиной. Но это в той половине коридора — в этой имелись еще некоторые проблемы. Михалыч, конечно, нас с Митей не увидел: во-первых, он был перевозбужден своими проблемами, а во-вторых, взгляд его в поисках друзей вряд ли мог обратиться столь низко, буквально к полу. Но главное — некоторое время отдыха, а может, и удаль только что происшедшей тут сцены придали мне небывалую силу, и я одним рывком перетащила Митю через порог в каюту. Затем, слегка передохнув, сидя на полу, одним махом выдернула из шкафа пухлую сумку, подволокла к помещенному в углу каюты санузлу и кинула Митю животом на нее. Держится. Вползая затем в ванную, я вытащила из туалетной сумочки небольшую трехведерную клизму — постоянную спутницу моих вояжей. Присев непринужденно на унитаз, наполнила клизму, потом зацепила ее за крючок для полотенец, скинув полотенца на пол. Потом, подползя к Мите, перевешенному через сумку, как похищенный через седло, я резко стянула с него брюки и трусы, затем послюнявила изящный наконечник трубочки и вставила Мите в зад. Полюбовавшись достигнутым, я снова перебралась в ванную и открыла крантик под баллоном. Резиновый баллон стал плавно сжиматься, а Митя, наоборот, на глазах надуваться. Затем я ухватила его за спущенные штаны и загривок и несколько раз тряхнула его, всполаскивая, как кефирную бутылку перед сдачей. Затем, выждав паузу, рассчитанную до секунд, я снова ухватила его за эти же точки и с размаху кинула на унитаз. Эффект не заставил себя ждать и был похож на взрыв огромного помидора изнутри. Митя уже что-то забормотал... Нравится?!

Затем, став уже почти разрядницей-самбисткой, я снова кинула его животом на сумку, наполнила сосуд живительной влагой и перелила его в Митю. И — рывком на унитаз. Эффект на этот раз был, наверное, не таким оглушительным, но тоже весьма значительным. Затем, раздев Митю окончательно, я перевалила его в ванну, заткнула пробку и включила душ. Митя, не открывая глаз, постепенно начал ловить струйки губами.

— Волшебно! — пробормотал он. — А что это было?

Я между тем пока что не разделяла его блаженства.

Пот, покрывший меня всю, от лба до пяток, был какой-то клейкий и необычно соленый и горький, в голове как бы ухал океанский прибой, а во рту становился все ощутимей вкус свинца. Пора заняться собой. Благодаря исключительной своей грации и гибкости, я проделала уже знакомую процедуру с собой — отдача также была интенсивной и освежающей. Я лежала на прекрасном холодном кафеле рядом с ванной, иногда закидывая руки в ванну, ловя ладонью отдельные струи и капли, украдывая их у Мити, с блаженством размазывая их себе по лбу, губам и щекам. Потом я затихла. Двигаться больше не хотелось. Надо слегка успокоиться, подвести итоги. Но, правда, итоги предварительные — кто-то, видимо, крепко взялся за нас и скоро не успокоится. Но пока что с моими остатками сил всю глубину человеческой подлости измерить не удастся, хорошо бы немного передохнуть — и желательно не на кафеле, а в койке.

Я вяло обмыла Митю, перевалила его через борт, потом одним полотенцем вытерла его и себя и, уже на чуть отвердевших его ногах, довела до постели и опустила. Ни разу еще ни одного мужика не доводилось мне укладывать в койку с таким трудом! Портье, видно сморенный трудным днем, за окном не свисал — и напрасно! Упустил лучшие кадры!

Мы лежали головами на одной подушке, отдыхиваясь, приходя в себя. Впрочем, он все еще недостаточно ясно воспринимал происшедшее.

— Что ж это я так напился? — пробормотал он.

Вдруг раздался сдержанный стук в дверь. Видимо, по расписанию на корабле наступило время светских визитов.

— Входите! — как можно более светским тоном произнесла я.

Открылась дверь — и мне стало мучительно стыдно за наше расхристанное пребывание в постели, да еще двумя головами на одной подушке. Фи!

Благоухая французскими духами «Герлен», в освещенном проеме двери появилась Сиротка, юная и свежая, одетая как для премьеры или светского раута: высокая прическа с бриллиантовыми заколками, черное длинное платье с ослепительно белыми воротником и манжетами. Веки блестели изысканным макияжем.

— Ой, вы уже спите? Извините! — фальшивым, как всегда, голосом проговорила она.

— Нет, почему же? Мы бодрствуем! Только прилегли! — жизнерадостно проговорил Митя. — А что?

— Ну, просто мы с Сережей... устраиваем небольшой вечер. Ну, просто сегодня как раз годовщина... — Сиротка замялась, — нашего...

«Сожительства?» — хотела было подсказать я.

— Сосуществования! — Сиротка, кокетливо улыбнувшись, нашла более удачную формулировку. — Ну, и мы приглашаем всех!

Как говорили в свете, кажется, в девятнадцатом веке: «у них сегодня будут буквально все!»

— Но ведь, наверное, уже поздно? — с надеждой проговорила я, не в силах двинуть ни рукой, ни ногой.

— Ну почему — поздно? — удивленно проговорила Сиротка. — Всего только половина девятого!

— Половина девятого? — воскликнула я. — Утра?!

— Ну почему же, вечера! — снисходительно произнесла Сиротка. — Мы вас ждем в течение получаса! — И она величественно удалилась.

Вот это да! Сейчас — лишь половина девятого вечера? Столько за это время произошло, что трудно поверить! Тому, кто побывал на том свете и сумел оттуда вернуться, присуще, видимо, преувеличивать значительность этих событий, считать, что для таких исторических дел требуется огромное время... Ан нет! Всего только лишь полдевятого — а мы уже тута!

Митя вдруг поднялся и, раскачиваясь, буквально летая по комнате, пытался попасть ногой в брюки.

— Ты куда?

— Но мы ведь идем!

— Зачем?

— Но нас же пригласили!

— Тебе что, очень хочется?

От возмущения Митя застыл и даже перестал раскачиваться:

— Что значит — хочется? Люди нас пригласили!

— Но не кажется ли тебе это нахальством с их стороны?

— Ну почему же? Они явно заранее готовились, волновались, тащили какие-то бутылки и закуски с собой. Нет! Вставай! Надо!

— Как-то у меня их пара не вызывает умиления.

— При чем тут умиление? Люди явно нуждаются в нас. Они хорошо понимают, что брак их считается несколько странным... вызывает осуждение окружающих, и поэтому они стараются окружить себя друзьями, чтоб почувствовать себя нормальной семьей. И время для сближения, для создания этакого салона они самое удачное выбрали. Всем по пять метров идти! Трудно, что ли?

Ну да: идти — это не ползти.

Вздохнув, я тоже стала подниматься. Да, первое, что появилось или вернулось к нему после возвращения с того света, — это гражданская совесть. Как хотелось бы мне, чтоб после путешествия на тот свет появились в нем какие-то новые черты, которых раньше не было. Но увы! Все по-прежнему. Думаю, и из гроба он встанет, если попросят его поднести чемодан. А владелец чемодана будет идти сзади и покуривать, а Митя, напрягая свою грыжу, будет еще улыбаться и отшучиваться, чтобы тот не подумал, не приведи господь, что ему тяжело!

У Сиротки и Цыпы стол был блистательный: шампанское, крабы, икра! — однако гости находились в каком-то квелом, я бы сказала, в предклизменном состоянии. Один Митя, внутренне очистившись, блистал и сверкал, был душой компании. Таким я не часто видела его: сыпал байками, анекдотами, комплиментами, потом с выражением прочел приличествующий случаю стих: «...о, как милее ты, смиренница моя, о, как мучительно тобою счастлив я, когда, склонясь на долгие моленья, ты предаешься мне, нежна без упоенья, стыдливо-холодна, восторгу моему едва ответствуешь, не внемля ничему, и разгораешься потом все боле, боле и делишь наконец мой пламень поневоле!»

— Ой, какой неприличный стих! Кто это написал? — Сиротка зарделась.

Цыпа, возбудившись, хищно раздувал ноздри — в общем, Мите осталось только держать над их постелью лампу, а так счастье молодоженов было сделано.

Митя, взбодренный трехведерной клизмой, блистал один за всех! Мальвинка сидела злая и отчужденная: оторвали от настоящей жизни и приволокли в этот маразм! Тем более, что ее батяня то и дело уходил в туалет и шумно там блевал. Каждая его громкая мучительная судорога вызывала лишь презрительную усмешку дочери: ну и что ты велел приволочь меня сюда и теперь так вот воспитываешь, на личном примере? Митя поглядывал на Мальвинку и вздыхал: ну что за молодежь растет — ни ума, ни сердца! Батя ее мужественно борется за свою жизнь, а дочурка лишь усмехается! Может, напрасно мы столько времени и сил уделяем их воспитанию? Сиротку, как ни странно, бурные излияния Михалыча возбуждали, с каждым доносящимся из ванной раскатом она сконфуженно, но звонко хихикала: ей все это казалось приметами настоящего лихого загула — будет что рассказать потом подружкам: «Ой, мы с Сережей юбилей наш справляли на Ниле, ну, на фешенебельном теплоходе. Ой, и там у нас в гостя-яах был один знаменитый бандит, ну о-очень знаменитый — не хочу его называть, — так он так на-апился, так на-апился, ну прям неудобно!»

Михалыч выходил из ванной с видом виноватым и одновременно возмущенным: много несправедливостей он встречал, прежде чем стать ведущим бандитом, но здесь что-то особое, выходящее за рамки: выпил-то всего ничего — и такая расплата! Может, Бог велит вообще бросить пить?

Гуня с некоторой натугой, но вполне удачно рассказал анекдот: «новый русский» заказывает матрас с морской водой Средиземного моря. Ложится на него — вдруг кто-то изнутри скребется. «Кто там?» — «Кто, кто!.. Кусто!»

СН приятным баритоном спел «Заботу», их профессиональную песню. Но я со своей стороны, если бы не торжественность момента, всем бы посоветовала пройти в туалет и срочно последовать примеру Михалыча. Все сидели бледно-зеленые, как поганки. Ясно было, что кто-то взялся за нас всерьез — не исключено, кстати, что кто-то из присутствующих. Сиротка, кстати, подозрительно цвела, как роза на помойке. Может, специально траванула всех нас, дабы подчеркнуть свое юное цветение? «Но она же искренне нас созвала, искренне переживала, придем ли мы!» — так сказал бы Митя, если бы я поделилась с ним подозрениями насчет Сиротки. Да, и при этом, вполне возможно, чуть не лишила нас возможности передвигаться вообще! Ну и что? Именно алогичность такого поведения и убеждает более всего в его подлинности. Полностью логично, да еще в отчаянных и двусмысленных ситуациях, редко кто поступает. Так, один мой друг, решив свести счеты с жизнью, одновременно хлобыстнул яда и стакан молока, чтоб яд нейтрализовать. Что здесь непонятного? Так и Сиротка вполне могла нас травануть — и при этом волноваться, придем ли мы в гости на ее семейный юбилей? Все так дико и нелепо, что похоже на правду.

Примерно о том же, я думаю, размышляли и гости, хотя у них в сознании, возможно, мелькали и другие кандидатуры. Однако — это поразительно, но очень похоже на людей — все старательно отрабатывали трогательное приглашение, старались бодриться, говорить молодоженам комплименты. Апоп, как настоящий сын гор, произносил длинные и цветистые тосты, прерываемые лишь порой короткими недоуменными паузами — видимо, позывами к рвоте, но, сглотнув, Апоп продолжал витиеватый свой тост и заканчивал его вполне воодушевленно. Я смотрела на все это, и слезы наворачивались у меня на глаза. Вот ведь стараются люди, пытаются сделать по своим понятиям, как лучше, себя не жалеют — еле на ногах держатся, однако приползли, чтобы морально поддержать славных молодоженов. И молодожены были растроганы... Так зачем же за это травить? Так вовсе и не за то! Тут как раз Сиротка искренне была рада и растрогана, что мы пришли, а траванула совсем за другое!.. За что? И почему всех? Может быть, потому, чтобы повесить все это на Митю? Вот, мол, потому что ты глупо упираешься и не хочешь уйти мирно, сдав кому следует свои дела, из-за эгоизма твоего и упрямства приходится всех травить, чтоб ты почувствовал наконец свою вину! Очень похоже на Сиротку — в самых низменных целях играть на высоких принципах и на совести (в основном на чужой). Я уплыла куда-то совсем далеко, голоса гостей доносились глухо, я словно видела все это с Марса: видно, яд продолжал еще действовать или, может быть, даже входил в лучшую свою пору, в наши мельчайшие поры? Однако действовала я четко, все учитывала, и, когда гости стали вставать и прощаться (как только все разместились в столь тесной каюте? Но было душевно), я тоже вскочила, как на пружине.

— Ну куда вы так рано? Посидели бы еще? Ну хотя бы по одному, не все сразу! — расстраивалась Сиротка. Она переживала вполне искренне: жаль, что такой чудный праздник заканчивается, при этом она с еще большим сожалением осознавала, что, возможно, все эти люди уходят навсегда.

«Да, жизнь — сложная штука!» — как любят сокрушенно говорить некоторые сволочи.

Я по-прежнему воспринимала все с некоторой отчужденностью и гулом в голове, но помню, что выходила за каждым из ушедших и страстно нашептывала ему, чтобы он, придя в номер, непременно поставил бы клизму как себе, так и всем своим близким. При этом горячо предлагала всем как свой инструмент, так и свои услуги. Все растроганно отвечали, что, если возникнет такая необходимость, непременно воспользуются знаниями, полученными от меня. В общем, расходились душевно. А когда, собственно, русские люди после таких посиделок расходились не душевно? Однако это вовсе не значило, что, придя домой, буквально каждый из гостей не вынимал из тумбочки маузер и с растроганной улыбкой, вспоминая приятный вечер, не начинал чистить оружие, готовясь к неизбежному, увы, бою!

Мы с Митей, как самые честные из честных, уходили последними. Объятиям и поцелуям не было конца. Мы клялись друг другу, что счастливы, что нашли друг друга и так подружились, и обещали любить друг друга вечно, до конца жизни... который, похоже, не так уж далек!

Кстати, Цыпа в этот радостный вечер был какой-то смурый, не выдавал свои обычные соленые морские байки, все больше слушал, улыбаясь мучительно. И его Сиротка тоже траванула? Ну, это она явно погорячилась. Цыпа — единственный ее ключ хоть к какому-то положению в обществе, кстати, и к нашей квартирке, которую она после кончины Мары явно пытается оттяпать.

«Я пришел звать не праведников, а грешников к покаянию».

Но если это ее преступление я просчитываю правильно, то, наверное, она так суетится неспроста? Видимо, она знает, где сундук, и красные береты во главе с Мартом работали на нее? Я остановилась. Интересная идея. Явно на корабле нашем кто-то плывет с нами — неожиданный, но очень близкий нам всем! Кто? Мы как раз стояли в холле (усталый портье дремал), и я видела все двери кают сразу. Профессиональной памятью гида я уже ухватила, кто где. Глухая и мертвая дверь была как раз следующая за моей, — на моей памяти никогда не открывалась. Кто же там находится? Он?

Наш, кстати, обратный путь с Митей из гостей до хаты по длительности и насыщенности почти не уступал «Одиссее» Гомера, ну, во всяком случае, «Улиссу» Джойса... ну уж точно — нашему возвращению с Митей от его друга Фимы Столкера, самого бессмысленного человека из всех, кого я знала, к тому же живущего в самом глухом углу Веселого Поселка. Проносящиеся мимо такси, пустыри, заросшие бурьяном, потом какие-то самосвалы, бензовозы и поливальные машины, подвозящие нас охотно и совсем недорого, но совсем не туда. Стоит только войти в зону абсурда — выйти из нее нелегко. Здесь нас задерживали жаркие и продолжительные контакты с французами, которые как раз расходились после какой-то своей пьянки и двигались в направлении противоположном нашему.

Наконец мы очутились возле моей каюты — до Митиной было еще переть и переть! Митя, надо отметить, был абсолютно счастлив от чувства исполненного гражданского долга и теперь то радостно пел, то хохотал. Яд, выведенный из организма клизмой, он успешно восполнил водкой «Столичной», самой чистой и огненной водкой в мире! Он с размаху приплюснул меня к двери моей каюты и зашептал, пуская пузыри:

— Ну что? Может быть, чашечку кофе?

Мы ввалились внутрь. Да, напрасно портье не свисал за окном, он бы увидел много интересного и понял бы наконец-то, что такое настоящая страсть!

Потом мы лежали, раскинувшись в разные стороны, лишь сладко покряхтывая, потом затихли, вроде бы засыпая, потом вдруг Митя абсолютно трезвым и каким-то странным голосом спросил:

— Зачем ты вернула меня?

Я вдруг вспомнила, как он, голый и полупрозрачный, стоял вот здесь, чуть туманя окно. И что же, это нравилось ему? Я снова представила это и содрогнулась: неужто ожидается продолжение? Дежурная по комнате ужасов! Блядь с элементами мистики. Неужели это еще не все? Я энергично привстала на локте и уставилась на его откинутое потное лицо:

— Ну и что? Ты считаешь, что я напрасно это сделала?

— Не знаю, — после паузы глухо проговорил он. — Если зовут, то, видимо, зачем-то им нужен?

— Мало ли ты кому нужен! Даже мне! — Я лизнула его соленое ухо. — Ну... и что ты видел там?

— Ну... как я и думал. — Митя закрыл глаза, снова прогоняя видеозапись. — Ну, что-то вроде ихнего Политбюро. Но почему-то видны только их руки. Лица не видны.

— И что же они?

— Ну... осторожно этак... выспрашивали о мировоззрении. Что я думаю о высших сферах, о жизни после смерти...

— Ну и что ты?

— Да, к сожалению, не вписался. Видимо, был слегка выпимши. Как раз незадолго до этого Апоп заманил меня к себе в каюту, хлебнули с ним коньячного спирта. Ну и раздраконил я их! Сказал, что ничего такого не существует! Во всяком случае, ничего более блистательного, чем люди, которых я при жизни встречал, — взять того же Цыпу, — там у себя им никогда не придумать! Цыпа! Четыре раза был женат, в двух латиноамериканских странах миллионером становился, а потом все это в партвзносы отдавал! И такой же веселый. Однажды мы плыли с ним с нашего Квадратного мыса, на Ладоге, и в шторм попали — расхерачило наш катер, мотор заглох, в каюте вода по яйца! И тут всплывает подводная лодка — на Ладоге их что сельдей, — и на мостике появляется капитан! «Здравствуйте, Сергей Иванович! У вас, кажется, какие-то проблемы?» Отдает честь. А мы как раз мотор разобрали по винтику, ищем поломку, аккуратно все детальки на клеенке разложили, руки в мазуте. Но честь отдали в ответ. «Нет, что вы? — Сергей Иванович говорит. — У нас все в порядке — так просто, профилактический ремонт!»

Капитан огляделся вокруг. Ну, ты осеннюю Ладогу знаешь: черная вода, неба нет, единственное, что видно, — вскипающие на волнах ярко-белые барашки, да и те срывает со свистом, несет. Воды уже по пояс, помпа не работает... А у нас «профилактический ремонт»! При этом нас уверенно сносит на луды, мелькают в волнах их голые лбы! Капитан снова посмотрел на Сергея Ивановича, усмехнулся: «Не сомневался, что вы именно так ответите. Мы сейчас в кают-компании пари заключали, как вы ответите. И я выиграл. Погружаюсь пить коньяк!» — «Погружайтесь!» Цыпа разрешил. Есть на флоте такой код: «Ничего для вас не имею. Спасибо за связь». И погрузился.

— Ну а вы что?

— А что мы! Собрали винтик к шпунтику. И завелись. И, как говорится, с комсомольским приветом! — Митя улыбался. — Рассказал это им. Очнулся — лежу в каюте. Короче, выгнали за атеизм!

Ну вот, а валит все на меня!

Мы лежали теперь валетом — ноги вместе, головы врозь. Над нами была бетонная набережная с полоской неба, но «месяц на спинке» уже уплыл, как несбывшаяся мечта, но теперь там зато горел фонарь, и граница тьмы и света шла поперек каюты: у Мити как раз было освещено пол-лица, до середины носа. Я смотрела на него и тихо улыбалась. Молодец. Храбро сражался с мистикой! Ведь что такое мистика? Это знания и умения, которые Бог зачем-то не захотел нам дать, и клянчить и рвать еще и это — значит быть неблагодарным за то, что дал. А дал ведь немало. Хотя бы это — наполовину темную каюту, наш тихий разговор.

Молодец, Митя! Как всегда, храбро сражается с мистикой — теперь уже и на том свете.

— Хотел уйти в вечность, немного передохнуть! Так не дала! Достала, как Исида Осириса! — проворчал Митя.

— И не пущу! Где твоя недостающая часть? Я — рыба лепидот, хочу ее проглотить! Ам!

Потом мы лежали молча. Фонарь на набережной погас, и в каюте стало абсолютно темно.

— Слышишь, — вдруг глухо сказал Митя. — А ведь мы сейчас почти в центре Африки? Веришь — нет?

— Не! — легкомысленно ответила я.

Мы полежали молча, потом все же ощущение необычности нашего местонахождения стало чувствоваться: рядом храм Исиды, где давным-давно люди разрисовали стены историями их жизни, и смерти, и снова жизни. Митя мерно и глухо начал читать:

Близ медлительного Нила,
Там, где озеро Мерида,
В царстве пламенного Ра,
Ты давно меня любила,
Как Осириса Исида,
Друг, царица и сестра.
И клонила пирамида тень на наши вечера.

«Ох, клонила!» — подумала я.

Вспомни тайну первой встречи,
День, когда во храме пляски
Увели нас в темный круг,
В час, когда погасли свечи
И когда, как в странной сказке,
Каждый каждому был друг.

«Это примерно как у нас сейчас», — подумала я.

Наши речи, наши пляски,
Счастье, вспыхнувшее вдруг.
Разве ты в сиянье бала,
Легкий стан склонив мне в руки,
Через завесу времен
Не расслышала кимвала?
Не постигла гимнов звуки?
И толпы ответный стон?
Не постигла, что разлуки
Кончен, кончен долгий сон!
Наше счастье — прежде было,
Наша страсть — воспоминанье!
Наша жизнь — не в первый раз!
И за временной могилой
Неугасшие желанья
С прежней силой дышат в нас,
Как близ Нила в час свиданья,
В роковой и краткий час!

Мы полежали молча, потом торжественно поцеловались.

Вздохнули.

— А может, зря ты там поругался, в ихнем-то Политбюро? Все-таки связи!

— Мне связей и тут хватает! — плюнул Митя. — Не прими на свой счет.

Мы помолчали.

Митя тронул меня за ногу:

— Слышь, что-то плохо себя чувствую!

Я перелезла к нему, голова к голове.

— Да? А меня?

— Тебя лучше! — Видимо проанализировав состояние организма, а также отдельных частей тела, сообщил он. — Ох, чую — заночую!

— Как скажете, хозяин! — прошептала я. — Если не понравится — вызовем такси!.. Так. Тут, чувствую, порядок! — Я временно отлипла от него. — Ну все! Надо спать! Завтрашний день, я чувствую, будет еще позатейливей, чем сегодняшний. Спать! — Я привстала и, помня о некоторых особенностях здешнего сервиса, опустила жалюзи.

— Правильно! По рюмочке — и спать! — уточнил Митя.

Проснулась я глухой ночью от разговора на палубе. Окно, для прохлады, было приспущено. Вот метеоритом пролетел вниз окурок. Щели в жалюзи вспыхнули розовым. Оба голоса были знакомые, и даже слишком... но — в таком сочетании!.. Это волновало.

Объявился, невидимый едок!

— Что ж ты делаешь, девочка? Мы о чем договаривались с тобой? А вместо этого все в гостях у тебя гуляют?

— Ну, прости! — судя по интонации, хотела нежно прильнуть, но была отвергнута. — Сегодня... день такой... Завтра все сделаю!

— Надо, чтобы он понял, что из-за его упрямства невинные гибнут! И — каждый день! И чтобы он сам в блевотине ползал у моих ног! И сам просил — взять его жизнь! Добровольно! И вместе с Жезлом! А ты что же? Порошку жалеешь?

Снова попытка прижаться — и снова толчок, обиженно-возбужденное дыхание Сиротки.

— Иначе ничего не получишь! — На этой фразе голос стал удаляться.

Тишина... А так она что получит? Ящик давно пустой! Только этот романтик, не знающий жизни, может что-то обещать!

Повздыхав, я уснула.


И было еще одно пробуждение, в глубокой тьме.

Какие-то странные, тягучие звуки летели с небес. Длинные — человеческие ли? — крики, одновременно страстные и равнодушные, монотонные, но переворачивающие душу.

Что это? Я приподнялась.

Сердце прыгало.

«А-а-а! — наконец сообразила я. — Это муэдзины кричат со своих минаретов, торчащих в темном небе, сзывая правоверных на утреннюю молитву».

Но поскольку эти призывы прямо ко мне не относились, я положила ладошки под щеку и снова сладко уснула. Будет еще время во всем разобраться: Нил — самая длинная река в мире. Все будет хорошо!

Проснулась я от тихого дребезжания. Чуть открыла веки: дребезжал стакан о бутылку хереса, тоненько звенели жестяные пластинки жалюзи... что еще за дрожь страсти? Тут я почувствовала, что тоже трясусь... Спросонья чуть не пропустила самое главное: действительно, получается какое-то свадебное путешествие! — заснув с Митей головами в разные стороны — иначе тесно, — проснулись мы почему-то головами вместе. Причем пальцы наши были переплетены, а головы активно двигались, особенно одна. Говорят, что ночь — время, когда нами управляют духи. Есть такие, что никак не могут отлететь — настолько их держат земные страсти. Духи эти называются «лярвы». Это я.

Оказывается, как далеко можно продвинуться во сне! Еще окончательно не проснувшись, я вдруг почувствовала, что совсем близка к самому сладостному моменту. Но так, не разобравшись?! Погоди. Я уронила голову набок, выдохнула вбок, отдельно от Мити. Он тоже застыл. Как приятно чуть-чуть отодвинуть пик наслаждения, почувствовать его медленное, неотвратимое приближение... и снова уклониться, поиграть с ним. Мы застыли без движения, но вибрация, однако, продолжалась: тренькали стакан и бутылка, дребезжали пластинки жалюзи... что это? Сознанием затуманенным, не совсем четким, я лишь могла уловить, что вибрации эти, идущие откуда-то снизу, придают новые тонкие, вибрирующие оттенки наслаждению... Ну все! Хватит! Я повернулась губами к Мите... Все!.. Сейчас!.. И вдруг сквозь щели жалюзи выпрыгнуло солнце, и у меня и у Мити появились на голых руках и ногах золотые капитанские нашивки. И вопль страсти смешался с воплем радости: плывем!!

Нил

Окно, однако, мы открыли не раньше, чем отпустили друг друга... Плывем! Ярко-желтый берег с полоской буйной зелени у воды.

Митя прыгнул, жахнул кулаком в потолок — к счастью, поролоновый.

— Пойдем искупаемся?

— Где? Там?! — Я посмотрела на голубой разлив Нила.

— Не, там аллигаторы! Хотя бы в бассейне!

Мы поцеловались и стали собираться. В руку Мити попался пояс-кошелек с валютой, что мы брали на мелкие расходы.

— Возьмем? — сказал Митя. — Вдруг там бар? Хорошо бы пивка, для полного счастья.

— Давай!

Мы взлетели на верхнюю палубу. Ого! Ширь! Левого берега почти не было видно — желтая полоска. Бассейн возвышался на корме, как трибуна, обложенная кафелем, — туда, вверх, к блаженству, вели широкие кафельные ступени.

— Ого! Как на трон поднимаешься! — У Мити были свои ассоциации.

Мы еще раз оглядели просторы с большей высоты и, взявшись за руки, прыгнули в яркую воду, слегка отдающую химией. Бассейн был маленький, играть-плескаться как раз для двоих. Блаженно лежа на спине, мы почти доставали головами до железной лесенки, уходящей в воду в начале бассейна, и пятками — до лесенки в конце его. Мы лежали неподвижно, чуть подгребая под себя, глядя в высокое ярко-синее небо без единого облачка.

— Да, как бывший метеоролог, скажу... нашему брату тут делать нечего! — сказал Митя.

— Ну и отдыхай.

Мы доплыли от края до края — всего четыре гребка, висели ногами в воде, локтями на кафеле, и тут, в легком сарафанчике на купальник, появилась Сиротка и, увидев нас с Митей, живых и сияющих, ойкнула и убежала.

Да, для нее это, ясное дело, неприятность. За такую работу сундука тети Мары ей не видеть, даже пустого. Зря, мать честная, всех отравит! Надо ей объяснить ее заблуждения, пока не поздно. Сколько же можно питаться ядом? Никаких клизм не напасешься!

— Она, наверное, думает, что мы уже завтракали! — пояснил ее испуг Митя.

Я полезла из бассейна, вышла наверх. Маленькие волны, поднятые мной, шлепались вниз по кафельным наружным ступенькам, как лягушки. Я постояла наверху, закинув руки, — хоть чуть-чуть просохнуть, — и вдруг после паузы, тихие и вкрадчивые, подошли сзади еще какие-то волны, пощекотав лодыжки. Откуда эти волны? Я оглянулась. Митя висел в воде абсолютно неподвижно. Откуда же в тихом бассейне взялись волны? A-а, наконец поняла я: это мои же волны, дойдя до задней стенки и отразившись, догнали меня, чтобы проститься, и теперь, после паузы, шлепались вниз по ступенькам так же звонко, как первые. И я сошла вслед за ними. Сиротка уже наполовину скрылась с палубы — не удержишь. Но тут ее что-то вытолкнуло назад.

Наши, с пестрыми полотенцами, в невероятных шлепанцах и футболках, в длинных халатах, в кепочках «Монте-Карло» и «Колорадо», в широких ковбойских шляпах, в панамках, перли на палубу. Не остановишь нашего человека, прущего отдыхать, даже если обстановка вокруг тревожная, а другой у нас, собственно, и не бывает, никогда не дождешься.

На топчаны стелились мохнатые простыни, голубые и пятнистые. Один раз живем!

— Ой... а вы уже позавтракали? — пискнула Сиротка. — Почему же меня никто не позвал?

Птицей налетела насмешка: а зачем тебя звать-то? Без тебя как-то аппетитней.

— Ой... ну кто со мной пойдет? — гнусила Сиротка.

— Ни у кого аппетита нет... после вчерашнего! — многозначительно произнес СН, как бы имея в виду юбилей молодоженов, но на самом-то деле — другое «угощение». Все отрывисто хохотнули: русский человек гораздо глубже, чем кажется и даже чем показывает это на работе.

— Серж, и ты не пойдешь?

И Цыпа «попал под сокращение»?

— Нет, спасибо, милая, мне не хочется, — спокойно ответил Цыпа.

«Естественно!» — подумала я.

— Ой, Апопчик! Вот Апопчик со мной пойдет, правильно? Он хороший мальчик!

Апоп только что скинул белоснежный халат, открыв свои небывалые мышцы, и, видимо, собирался сделать несколько атлетических упражнений, но... если приглашение исходит от очаровательной женщины... Мало ли что оно таит?

— Но я в халате!

— Это ничего. Зайдешь переоденешься! — Сиротка повисла на руке Апопа. Мол, не робей! Вместе переоденемся!

Апопчик нерешительно поволокся с ней по трапу. Надо подниматься, а я только что так уютно разлеглась!

Я догнала Сиротку с Апопом уже у трапа.

— Слушай... я хочу тебя спросить. Не подслушивай, — я ласково отпихнула Апопа, — когда девушки шепчутся!

Мы отошли в сторонку, на самый край палубы... Примерно тут, похоже, и звучал тихий ночной разговор? Ну что же, продолжим тему.

Мы плыли сейчас ближе к восточному берегу: плантации разлапистых бананов с огромными длинными листьями, над ними, тоже широко раскинувшись, финиковые пальмы. Мы плыли очень быстро, но пейзаж почти не менялся.

— Не суетись, — улыбаясь, сказала я Сиротке. — Зря стараешься! Там ничего нет!

— Ой, как же это?! — воскликнула Сиротка. — Он же... — Она осеклась и надула губки. Обманули хорошую девочку!

Потом, снова придя в движение, Сиротка несколько раз зыркнула туда-сюда и поспешила к трапу, совершенно даже забыв про красавца Апопа. Апоп оскорбленно рухнул на палубу и, поймав себя на мощные согнутые мохнатые руки, начал отжиматься.

Зато за Сироткой, демонстративно позевывая как бы — соснуть, — направился вразвалку Михалыч... Не я одна слушала ночной разговор?

Но все остальные, блаженно вытянувшись, перестали следить за борьбою добра и зла и, закрыв глаза, приносили себя в жертву богу Солнца — пламенному Ра, который действительно с каждым градусом подъема на небо становился все пламеннее. Порой, чуть поднимаясь из сладкого оцепенения, туристы взглядывали на зеленую роскошь берегов, остающуюся, в общем, без изменений, и снова блаженно падали.

Один раз живем!

Медленно и торжественно — сначала голова в уборе жреца, затем украшенный таинственными амулетами хитон, затем ноги — возник на палубе незнакомый прежде персонаж... Ах нет, знакомый — портье, только уже в другом каком-то образе. На все руки мастер... Тьфу, тьфу, что я такое говорю?

В левой руке его свисал ослепительный золотой диск, обозначающий, видимо, само солнце, а в правой был жезл в форме молотка. Он постоял довольно долгое время неподвижно, потом стал медленно приближать молоток к диску, и над широким сверкающим Нилом поплыл звон. Что бы это значило? Первый раунд? Однако более смекалистые (или более опытные?) наши попутчики-французы просто стали переворачиваться на своих топчанах с животов на спину или наоборот... Переворачивайся, берегись бога Ра!

Однако, именно когда истаял звук гонга, голова Михалыча окончательно скрылась внизу... Первый раунд?

Ладно! Обойдутся без нас. Я блаженно вытянулась на топчане. Я вовсе не предчувствовала тогда, что это блаженство может быть последним. Откуда? Солнечная река, тропические зеленые бухточки по берегам, тихие, сверкающие гладью, потому что там нет волн.

— Вы заметили? — Благодушная, милая беседа. Цыпа обращается к СН. — Абсолютно мертвая река. Ни лодки, ни катера!

— Так делом занимаются — пашут! — так же благодушно отвечает СН. — Это наш обалдуй может день просидеть ради дохлой плотвички!

Приятно слышать умные разговоры двоих опытных благожелательных людей, чувствуя всей накаленной кожей небесную ласку.

— И вы заметили — пустые берега. Только плантации — ни одного дома, даже самого бедного, не говоря уже о виллах! Наши бы уже тут поднастроили! — Мудрая усмешка СН.

— Ну, тут еще надо учитывать разлив. Дома строят там, подальше. Э-хе-хе! — видимо вспоминая далекую египетскую службу, да и вообще все, прокряхтел Цыпа.

Приподнявшись, я смотрела из-под кепочки на западный берег, к которому, видимо по причине изгиба фарватера, мы подплыли сейчас совсем близко. Берег Мертвых. Действительно, ни души. Но все ухожено. Двухэтажная зелень — внизу густо, как камыш, сахарный тростник, этажом выше — зеленые веера финиковых пальм. Я снова блаженно упала на спину.

— Верблюды! Белые верблюды! — вдруг дико завопил Гуня.

Все поднялись и повернулись туда, куда он показывал. Таким восторженным и счастливым я видела его в первый и в последний раз в жизни. Действительно, белые верблюды, причем они не просто так стояли в воде, а купались, очень своеобразно. Быстрой, слегка раскачивающейся и приседающей походкой они разбегались по склону воронкообразной песчаной бухточки и с размаху врезались в воду, как спущенный на воду корабль. Они неслись все глубже с огромной силой и скоростью, вздымая бешеные брызги, лишь слегка отвернув от них маленькую брезгливую мордочку. Потом вдруг шум и брызги резко обрывались, и наступала спокойная солнечная тишина, блаженство — верблюды плыли, как лебеди, изогнув гордые шеи.

Потом они один за другим, переплыв эту неширокую бухточку, снова вдруг вздымали шум и брызги, раскачиваясь, словно передние и задние ноги были у них от разных существ, выходили на берег и, постояв, пускали по телу сладкую судорогу, сияющие брызги летели, и даже у одного из них над горбом я вдруг заметила маленькую радугу и показала Мите.

— Ну что же. Неплохо. Но слабовато! — проговорил он снисходительно.

— Тебе все слабовато! — Я натянула его кепчонку на нос. — Ну все! — Мне надоело безделье, я поднялась. — Схожу в каюту. Принести тебе что-нибудь?

— М-м-м... хересу, пожалуй, — благожелательно промычал Митя, и это чуть не стало последним, что я услышала от него в этой жизни.

Но в ту секунду я абсолютно ничего плохого не чувствовала. Ни ветерка. Что плохого может произойти в этом сладостном зное, среди роскошных зеленых берегов? Да, конечно, люди не идеальны, но в этой атмосфере счастья, растворенного тут всюду, пора забывать уже наши северные болячки и не расчесывать их. Наслаждайтесь.

Я по дороге к лестнице глянула на наших, раскинувшихся на топчанах. Нега! Блаженство! И не будем прерывать их, пока не кончился наш земной, ну, во всяком случае, хотя бы наш водный путь.

Я стала спускаться вниз по лестнице, погружаясь во тьму: сначала длинные мои гладкие ноги, потом аккуратный мой живот, потом вольно раскинувшаяся моя грудь, еле сдерживаемая маленьким, почти детским сарафанчиком. Я так чувствовала свое тело, потому что по мере погружения в темноту его охватывал какой-то озноб. «Бывает! — Я пыталась успокоить себя. — Перегрелась! Слегка охлажусь!» Но что-то во мне предчувствовало, что будет не «слегка», а что-то серьезное. Нога вопросительно зависла над ступенькой, голова моя была еще над палубой, грелась солнцем, сейчас словно разлившимся по широкой воде.

Ну что ж: вон лежит счастливый, беспечный Митя, натянувший на нос кепочку и лениво рассматривающий французский, кажется, журнал, принесенный ленивым ветерком в его руки.

А вон раскинулись на солнышке счастливые и беспечные его друзья, они же враги — это смотря по обстоятельствам. Сейчас, распятые собственным благородством, прошедшие совместное крещение и очищение, они вроде бы безопасны. Пока. Пока не набегут тучи и не сгонят их с раскаленных топчанов. Но туч тут вроде бы не бывало — ни при фараонах, ни после.

Последний мой выдох в яркий свет и жару — и я спустилась в холод и темноту. Тут тоже был свет, косыми пыльными лучами, — сперва я видела только их, после проступило и все остальное. Первое, что я увидела, — потное самозабвенное лицо портье с высунутым языком и почти уже закатившимися глазами; пока я спускалась по частям с лестницы, не видя его и вообще ничего, он-то прекрасно видел меня: сперва — нерешительно болтающиеся на ступеньках голые ноги, потом — открытый живот, после — распахнутая грудь. Особенно, видимо, я его возбуждала, пока была без головы, словно специально — он, конечно, внушил себе, что специально, — медля на лестнице, как бы разглядывая пейзажи по берегам. И теперь, благодаря моей медлительности, а также его впечатлительности, он уже приближался к абсолютному блаженству: глаза его окончательно уплывали, снизу доносился глухой мерный стук, это рука его колотилась о стойку. Вот действительно случай, когда человек нашел свое место в жизни и пребывает там в наслаждении. Теперь, когда я приблизилась к стойке и почти исчезла из раскаленного поля его взгляда, его мутный взгляд зацепился за мои пухлые, слегка вытаращенные губы... Хоть что-то... хоть что-то! Глухой стук руки о стойку продолжался. Редко мне приходилось наблюдать столь полное и самозабвенное слияние человека с его рабочим местом. Сейчас, сейчас он оросит его сладким медом, и незабываемая сладость разольется по всему телу, по всем суставам! Конечно, спросить его сейчас, как я собиралась, о том, есть ли у него минеральная вода, было бы бестактностью и жестоким кокетством. Несмотря на полную его размазанность, он сумел прочесть в глазах моих какой-то вопрос и простонал в ответ. В стоне этом, кроме предчувствия подлетающего наслаждения, слышна была и легкая досада: не мешай!

Но что-то у него нынче не ладилось. Стоять тут и позировать до бесконечности я не могла. Может, ему следует сменить объект страсти? Рекомендую Сиротку. Свежа и юна! Навалившись на стойку, я сняла с гвоздика ключ Митиной каюты и неторопливо пошла по мягкой дорожке.

Мимолетно оглянувшись, я увидела один раскаленный глаз, буквально свешивающийся из-за угла. Нет! Не разлюбил!

Легкомысленно, слегка даже пританцовывая, я медленно уходила по коридору, местами даже приостанавливаясь... А сколько же, неуемный, еще нужно тебе?

Я обернулась уже резко и нетерпеливо, чуть уже не свихнув себе шею. Ну что? Сколько тебе нужно еще? Сколько тут еще нам мучиться? Хересу хочется!

И тут дверь каюты, соседней с Митиной, бесшумно растворилась, оттуда выпрыгнули белые (совершенно белые, абсолютно незагорелые, отметила я) руки и повернули мою повернутую голову дальше, до хруста.

Вот мы и встретились, Князь Тьмы! Я всегда была уверена, что ты тут! Все, все это уже знакомо и привычно мне: сиплое, горячее дыхание в моем ухе, моя почти до смерти передавленная гортань, мои хриплые, прерывистые ответы, когда ты, пожелав их услышать, даешь мне на мгновение вздохнуть! Ну, что ты сейчас хочешь? Ну, здравствуй!

Я закинула назад руку и пробежалась пальчиками по его языку.

Но он почему-то не разделял сегодня моих лирических чувств. Подпирая меня сзади коленом, он все туже затягивал уже столь знакомую мне удавку — предмет его гордости — и, похоже, никаких уже звуков, кроме моего предсмертного хрипа, не желал. Уже отключаясь, я смотрела с отчаянием в окно, но, кроме захламленных, затопленных джунглей, там ничего не было. В эту мутную воду, кишащую водорослями и гадами, сейчас и плюхнется мое юное тело, тщательно упакованное, как ценная бандероль. Я снова глянула. Где же мой жаркий друг, свисающий портье? Свисает в окне всегда, когда не надо, а когда смертельно нужно — его нет! Видимо, из-за излишней моей доступности он уже ко мне охладел и сейчас сжигает взглядом из-за стойки какую-нибудь пожилую пикантную француженку.

— Ну что, с-сука? Где товар? — прошептал мне в ухо Март.

Все же решил мне дать право голоса.

Горло приотпустил, но зато стал давить пальцами на глаза... Все-таки разнообразие. При этом он как бы машинально провел коленом по моим ягодицам и погрузил его в мягкую впадину. Полезное с приятным!

Ну что ему сказать? Ответ должен быть коротким. «Здесь, на корабле»? Ответ неправильный. Обидится и задушит. Нет здесь ничего на корабле, кроме пустого сундука, который Март с таким риском отбил и с такой предосторожностью заныкал. И тут, видимо, жадно распечатал... «Нет там ничего! Давно уже!» Ответ неправильный... Но какой же правильный?.. Вернее, не правильный, но верный? Спасительный? Есть один, если только он и его не проверил! Но когда мог успеть?

Устав держать меня на весу, он надавил мне на плечи и бросил на колени.

Это уже почти гуманно! Стоя на коленях, я жадно зашлепала своими слегка опухшими после пыток губками, как знаменитая нильская рыбка лепидот при виде любимой лакомой пищи. Но Март, хрипло хохотнув, тычком колена отпихнул мои жадные губки — мол, кончилась твоя блядская жизнь, готовься к смерти. Ну а как к ней готовиться? Я подняла свои влажные и жадные очи на Хозяина. Так вот он какой, Всевышний! Я смотрела на него с обожанием снизу вверх, и это, видимо, подействовало.

— Где товар?! — Решил дать мне секунду на последнее раздумье.

Но сам эту секунду зря не терял: достал, сладостно усмехаясь, из прикроватной тумбочки моток широкого скотча и сидел на корточках напротив меня, подкидывая моток на ладони и проникая своим безумным взглядом до глубины моей души: мол, скажешь хоть слово лжи или, не дай бог, крикнешь — заклею! И тебе соорудим посмертную маску, не пожалеем ценного скотча! Ну?

— В Марселе!

— В Марселе? С-сука!

Судя по силе и хлесткости удара в губы, поверил! Проведя по губам тыльной стороной ладони, я увидела на ней кровь и утерла ее светлым пикейным покрывалом. И все здесь чистенькое, светлое, аккуратное! Приятно в такой обстановке умирать.

Если только не появится мой «свет в окошке», мой дорогой, бесценный, мой свисающий портье. Я посылала в его сторону мысленные страстные, жаркие сигналы. Ну, приди! О, приди! Я здесь, распростертая молодецким ударом на кровати, жажду тебя, твоих жарких свисающих очей! Не слышит, сволочь! С француженкой изменяет мне! Или чувствует, гад, и серчает, что я порчу густой своей кровью подотчетное пикейное покрывало. Приди же! Не сердись! Брось ты все эти глупости со своей работой. Отдайся всепоглощающей страсти!.. Обиделся?! Трудно было тебе показать, сучке, что ты хоть частично разделяешь его страсть? Не обязательно вовсе задирать юбку — ты уж прекрасно знаешь, что есть тысячи мелких способов показать желание, не делая вроде бы ничего. Жалко было? Теперь глотай свою соленую кровь вместо другой, гораздо более сладкой липкости! Но правильно говорит народ: не все коту масленица — и кошечке тоже!

— В Марселе? У этих... масонов?

Ах да. Немного отвлеклась. О чем же это мы?

Ах да, Марсель! Город суеверий и наслаждений. Подумав, я с отчаянием кивнула, выдавая последнюю свою, самую страстную и жгучую тайну. В Марселе, все в Марселе! Летим?

Я вопросительно и страстно уставилась на него. Летим? Хорошо, что я на случай падения подстелила там соломки. Марсель, Марсель! Все там сгрузила любимым розенкрейцерам, а в ящик накидала не важно что... ты ведь уже видел, любимый! Летим? Я знаю тайные ходы в их подвалы, идущие от одного старинного портового кабачка, и проведу тебя этими тесными лазами на четвереньках! Летим?

— А где ваша звездочка?

Какой любопытный!

Где, где!..

— С...или! — грубо ответила я. — Еще в Каире. Много там кого шлялось!

Какая неожиданность — новый хлесткий удар. А как же скотч? Видимо, все попеременно. Как говорила моя трудолюбивая мама-татарка: «Лучший отдых — это перемена работы». Слегка перефразируя ее, скажу: «Лучший отдых — перемена пытки».

— Ты что ж, с-сука, не могла проследить? Не понимала, что у тебя в руках?!

Снова удар, но в этот раз не очень удачный: немножко увернулась. Если можешь, прости!

Так. Похоже, в Марсель мы не летим!

Ухватив меня пальцем в рот, под щеку, он стащил меня с койки на ковер, сел сзади верхом. Сидя на мне сзади верхом — но не так, повторяю, как мне хотелось бы! — он ткнул меня харей в покрывало, в мою собственную, слегка размазанную кровь и, задрав мои руки назад, стал с тихим шелестом обматывать их скотчем. Руки-то мои чем помешали ему?

Как каламбурил однажды Митя ясным апрельским днем: «Заскочим за скотчем?» Заскочили! Не похоже на то, чтобы я когда-то еще увидела Митю!.. Прощай!

Спеленав мои руки, мой сладостный мучитель поднял меня за них, как спортивную сумку, и поволок по каюте. Ах, вы еще и ножками понемножку перебираете? Совсем хорошо! Таким путем мы добрались до стула возле окна, и он обрушил меня на стул, вдев мои задранные назад руки, как хомут, на спинку стула. Техника у него неплохая! Ее бы да на какое-нибудь светлое дело. Но он, наверное, считает, что на нечто светлое ее и использует — например, освобождение Монголии от Намибии. Что-нибудь в этом роде! Я еще никогда не встречала человека, который признавал бы без оговорок, что служит злу, и только лишь ему. Никогда! Лишь столкновение благороднейших принципов с еще более благороднейшими — и уже под это дело удушения, — чтобы более благороднейшее дело победило бы просто-напросто благородное! Только так. Обидно, конечно, погибать за такую муть! Но, как говорится, выбирать не приходится. Но все же будем считать, что умираю я не за это! Умираю я за то, что жила, как хотела. Умирать надо по тому делу, по которому жил.

И я тоже умру сейчас по делу, совсем не так, как думает этот гордый козел, а по делу, от того, как я хотела жить и жила.

С шипением Март отодрал кончик скотча. Неужели не тот моток, которым заматывали Митю? Неужто новый? Какая честь! Но так скотча не напасешься — моток на каждого... Хозяйке на заметку.

Пошла лента — снаружи блестящая, мутная изнутри. Сейчас была последняя секунда, когда можно еще было заорать, раскачать и свалить стул — в общем, поднять панику... Не дождешься!

Март постоял в сторонке, любуясь «скульптурой». Нанося последний (предпоследний) штрих, сдвинул юбку с моих гладких, скользких колен значительно выше допустимого предела (забыла, извиняюсь, кое-что надеть — не знала, что предстану перед Всевышним). Но Марту, видимо, нравилась мысль, что я предстану в небесах в самом обольстительном виде. Решив, видимо, что совершенство все равно недостижимо, он решил заканчивать. Задрав мой рыжий «конский хвост», чтобы не мешался, он сделал первый моток ленты через губы и затылок. И тут я поняла, что игрища кончились. Где же ты, мой любимый портье? Так и не повис, когда надо! Теперь уже не увидимся! Палач, придавив набок мой нос, тщательно сделал второй виток. Да ты что? С ума, что ли, сошел? Вскинув грудь, страстно изогнувшись, я отчаянно попыталась втянуть воздуху. Ни-че-го! Забинтовано глухо! Я кинула на Марта первый за все это время отчаянный взгляд: хорошо было тут хорохориться и за его счет осуществлять свои тайные сексуальные мечтания, но зачем уж так уж? Совсем? Ты что? Опомнись! Но он лишь сладостно улыбнулся. Этого взгляда, жалкого и растерянного, он и добивался. Сейчас будет кончать. Поняв уже, что воздуха нет и не будет никогда, я вдруг страстно, остро захотела две вещи: жить — и писать.

Видимо, из двух этих роскошей мне уже доступна лишь вторая. Ну что ж... Услышав звонкую струйку, Март снова сладостно усмехнулся: видимо, эта дополнительная маленькая победа еще больше порадовала его. Извини, мой друг портье, что я немножко тут подпортила казенную мебель! Но похоже, уже не мне за это отвечать, а вот этому противному! Так ты и не появился, мой свет в окошке, мой свисающий портье! Ай-ай, нехороший! Все сделал без меня? Ошибся, миленький, промахнулся ты ручонкой своей, — со мной вместе было бы гораздо сладостней!.. Дурачок! Вот... в этих мыслях и хотелось бы отойти, думая о том, что мне нравится, умереть от сладостных мыслей, а не от тех идиотских, что сейчас в голове этого гордого козла! «Умру по делу», — решила я и стала умирать. Но и это, оказывается, нельзя сделать спокойно: стала нарастать совершенно дикая боль в легких — там стало ужасно больно и горячо. Кровоизлияние? Запоздалый семинар по анатомии собственного тела — но весьма запоминающийся! Надолго ли? Кажется, я сейчас изучу всю анатомию — во всем теле начались рези, как в переполнившемся мочевом пузыре. Я явственно почувствовала еще одно последнее желание, гораздо более большее, чем только что исполненное. Последнее самовыражение? Но, думаю, это слишком ярко даже для умирающей, — портье не простит. Где же ты, милый? Никогда бы не поверила, что буду так хотеть еле знакомого мне человека!

Я вдруг почувствовала, что у меня шевелятся волосы — на голове и даже на руках и ногах. Это, похоже, означает, что я в страхе и панике. Лоб вспотел, но вряд ли этот юноша разрешит мне его утереть! Козел этот равнодушно курил — не спросив разрешения у дамы! — иногда только равнодушно взглядывая на меня: когда же кончусь и можно будет с чистой совестью выкинуть за окно нильским крокодилам.

Тут я поняла наконец, что действительно умираю и шутить никто, по крайней мере в этом помещении, не собирается. Надо пытаться еще что-то сделать. Но что? Не поздновато ли забеспокоилась? Я стала бурно биться на стуле, стул запрыгал, но на стуле далеко не ускачешь. Результат — лишь одобрительная усмешка шефа.

Тогда я стала ловить его взгляд, пытаясь выкрикнуть ему взглядом, что все, я сдаюсь, согласна на все, что он хочет, все расскажу! Чуть раньше бы, когда рот был еще открыт! Зря, пожалуй, я так нагло отстаивала эту ложную версию с Марселем — он нагло решил, что уж с Марселем-то он разберется, и решил кончать. Но все не так просто — значительно все сложней! Я скажу правду — только дай воздуху! Я страстно замычала, запрыгала на стуле, пытаясь привлечь его внимание, и замотала отчаянно головой, стараясь наполнить свои глаза мыслью:

— Не Мар-сель! Не Мар-сель! Ты понял меня — совсем другой город! Все у нас на родине, и без меня не возьмешь!

Я чуть не оторвала голову, мотая ею, ну и пусть голова оторвется. Зато, может, воздух пойдет? С головой, без головы — какая разница, как хоронить?

Но он все мои отчаянные мотания и страстные взгляды понял лишь однозначно, как было приятно ему: мне не хочется умирать, но за мою подлую измену (чему? И кому?!) я сейчас задохнусь и умру, и он наконец получит полное моральное, а может быть, и полное физическое удовлетворение.

Я еще более отчаянно замотала головой: не то! Все — НЕ ТО! Не о смерти своей я пекусь и тем более не о жизни! Неверные сведения я тебе сообщила, а сейчас скажу верные, сейчас я уже, как ты понимаешь, не шучу и скажу тебе правду! Не Марсель! Не МАР-СЕЛЬ!

Но он сидел тупо и довольно, абсолютно неправильно понимая меня. В глазах у меня, видать, появилось отчаяние: умирать, да еще в компании такого идиота, который не хочет принять — и понять — последнюю исповедь лихой девчонки! Все! Конец!

И тут обрушилась тьма! Боже, что это была за тьма! Лучше этой тьмы я не видела ничего на свете! Я захохотала — в тех скромных пределах, которые мне были сейчас отпущены!

Март метнулся к окошку. Ага! К отчаянию и молению в моем взоре он относился благосклонно и даже благожелательно, но ликование встревожило его.

Портье! За окошком свисал мой портье! Где же ты так долго шлёндрал, любимый?

Март в отчаянии глянул в окошко, потом на меня. Портье свисал солидно и несуетно, уверенный в правоте своего дела. Видимо, он дал нам некоторое время на разговор (слишком большое — переоценил наши умственные способности!) и решил упасть, как сокол, на нас в самый острый и увлекающий момент, когда нам не до того уже будет, чтобы его отгонять! Момент действительно был удачный, я стала прыгать на стуле, выражая взглядом все больший восторг: «Хочу! Хочу! Приди ж!»

Сперва он свисал с абсолютно бесстрастным выражением, пенсне его холодно поблескивало — видимо, не вгляделся еще в нашу интимную полутьму после ослепительного африканского солнца. Ага! Похоже, вгляделся!

Он соскользнул одной рукой и чуть было не упал в Нил, но, как настоящий мастер, удержался и стал лихорадочно карабкаться вверх — и вот каюту снова заполнило солнце! Я запрыгала на стуле, поглядывая на Марта: «Отпусти! Отпусти, противный! Свидетель — он и в Африке свидетель!»

И Март это с отчаянием понял. Такая работа насмарку!

Одной идеально натренированной рукой он снял меня со спинки стула, протащил к двери и вышвырнул в коридор: иди теперь куда хочешь, из каюты я вышвырнул тебя живой и здоровой, а как уже дальше ты распорядилась собой — не мое дело! Умно, Мартик, умно!

Некоторое время, мотая башкой, я постояла на коленях, потом с трудом поднялась на ослабевшие ножки и, покачиваясь от стены к стене, двинулась вперед. Что ж мотает-то так? Штормяга, что ли?

Навстречу мне попадались исключительно французы, оглядывались исключительно с вежливым изумлением: как-то странно эти русские отдыхают — у них во Франции даже близко такого нет! При этом они явно договорились не вмешиваться, решив между собой считать все это русской национальной игрой со спортивным уклоном, типа их телевизионно-соревновательного марафона «Форт Байард». Переубедить их было довольно трудно, да и слишком долго!

Портье, увидев меня, метнулся у себя за стойкой, отмахиваясь и творя свои мусульманские молитвы, — видимо, такого развития событий в ответ на его робкие ухаживания он не желал.

Нет уж! Соответствуй, родной!

Спаситель мой! Я жарко прильнула к нему! Одной рукой он меня придерживал, а другой вместо обычного своего дела вытащил из стола ящик и стал там лихорадочно шарить. Ножницы! О, спасение! Я наконец-то вздохнула! До чего сладок этот египетский воздух! Запах лака от мебели, сладкая вонь черных египетских сигарет, которые курил, видимо, мой спаситель в свободное от его основных занятий время. Я сделала несколько вздохов, выравнивая дыхание, а потом подумала: а зачем, собственно, его выравнивать — лучше еще подышать прерывисто, раз уж начала. Я остановила свой тяжелый взгляд на портье. Он отшатнулся и что-то забормотал по-арабски. Нет уж, родной! Теперь уже ты от меня не отвертишься, спаситель есть спаситель!

Что-то лопоча, он развязал мне руки, и я обняла его. Не каждый день тебе спасают жизнь, буквально за волосы вытягивают из бездны. Ну что?.. Не привык, так-то? Я приподняла колено и впихнула его в тесную душную кладовку за стойкой с ключами. И — о чудо! Там оказались не пустые бутылки, и даже не полные, и не оружие, и не взрывные устройства, а запасные подушки и одеяла! Первая удача за последнее время, может, теперь и дальше так же гладко пойдет?

Ну что... родной? Я расстегнула его бобочку, а потом и остальное... Больше по-своему любишь? А если традиционно?.. Ого. Он опустил ресницы и застонал. Вот так! Гулять так гулять!.. А этак?.. Тоже хорошо?.. Да... сладко! Я тоже закрыла глаза. Митя, конечно, думал, что я засела в каюте и сосу херес. Ну, что один грех, что другой — все равно отвечать! Все!

Свою маску из скотча оставляю ему. Фетиш! Пригодится!

Я выскочила из кладовки и, спохватившись, слегка оправилась перед зеркалом. Можно ли появляться после всего этого в приличном обществе? А что? Даже вполне. Лицо после принудительного массажа сияет, глаза светятся весельем и умом.

Я послала воздушный поцелуй моему спасителю, он пытался встать за стойкой, упираясь в нее локтями, но все время срывался и гулко ударился зубами о плоскость. Ничего, все у него наладится! Я поверила в него!

И вот голова моя, чуть было не слетевшая с буйных плеч, снова появилась на солнце. Здравствуй, Ярило!

Я вышла по пояс не спеша, словно Афродита из пены. Да, пены там, внизу, осталось немало!

Прав был старик Эйнштейн: время относительно. Там, внизу, прошла длинная и глухая вечность, а здесь — всего несколько минут.

Туристы восторженно бежали к корме, не желая терять из виду купающихся белых верблюдов: удастся ли увидеть такое чудо еще? Да, это вряд ли удастся! Но верблюды были еще тут, плавали совсем рядом, прямо за кормой. За сколько же мы там, внизу, управились со всеми делами? Да, быстренько, в хорошем темпе, пока проплывали верблюдов... жаль, что окно, в которое я глядела, заклеенная, с последней надеждой, выходило не в сторону верблюдов... А может, это и хорошо? С этого борта многолюдье, и портье, глядишь, постеснялся бы свешиваться с этой стороны, и я была бы уже на том свете — как это странно, не увидела бы уже этого ничего. Ни ярко-синего африканского неба, ни мутно-зеленой, идущей водоворотами воды... Верблюды меня спасли: отвлекли всех от моего спасителя! Ура! Я радостно вскинула загорелые руки. Наш теплоход прошлепал за это время всего несколько десятков метров. Я подошла к Мите, все еще читающему ту же статью — про моды — во французском журнале, вырвала из его пальцев журнальчик и выкинула его за борт. Пусть считает это легким упреком за свое бездействие.

Митя обиженно поглядел из-под кепочки:

— Ну что?.. Насосалась?

— Ага! Пойдем купаться! — Я сдернула его за руку с топчана.

Вокруг бассейна млели наши, совсем уже превратившись в термоядерную плазму, из которой солнце и состоит.

— Пошли купаться! — предложила я всем.

— Пошли! — откликнулся Цыпа, заскучавший без Сиротки, и вскочил.

За ним бодро встали Гуня и СН. Мы вместе — нас стало пятеро — взялись за руки и прыгнули в бассейн. Бр-р-р! Свежесть и даже холод.

Попрыгав и поныряв, мы выскочили, мокрые, как черти, оставляя на сухом дереве палубы босые следы. Я поставила кассету «Сан шайн регги», и мы все стали плясать, стараясь согреться.

И тут, как чертик из табакерки, выскочил портье — даже сразу и не узнала своего любимца. Он был теперь в пестрой африканской одежде, босой, в длинной расписной рубахе и расшитой сверкающей шапочке. Несколько ниже его живота болтался подвешенный яркий барабан в форме полуяйца. Портье издал вдруг истошный, ликующий вопль и забарабанил, приплясывая. Вот где, оказывается, подлинный его талант, а остальное все так, рукоблудство. Тут же на палубу выскочило еще несколько таких же ярких африканцев в фиолетово-желто-зелено-красных рубахах, с барабанами большими и малыми, с сопилками и зулейками. Ритм крепчал, ускорялся — мы старались не отставать. «Где раньше были эти красавцы? — отплясывая, пыталась понять я. — Так это же наша команда, больше некому!» И вдруг я увидела, что нам навстречу движется такой же корабль — с веселой толпой, пляшущей на верхней палубе, и там, похоже, с туристами пляшет вся команда. Управляемся ли? Или врежемся в ритме танца? Мы оказались бортами совсем рядом и — мгновенно, по лицам, узнали друг друга: земляки!

— Здорово, ребята! Вы откуда? — заорали со встречного.

— Из Питера! — зычно рявкнул СН.

— А мы с Урала!

— Ур-ра-а!

Борта наши все сближались. Можно было перепрыгнуть туда и дальше жить на Урале.

Управляемся ли?.. Разойдемся ли?.. Разошлись!

Сдача Осириса

И этот миг и был, наверное, самым радостным в путешествии.

Потому что в следующую секунду на палубу выскочила Сиротка с воплем:

— Они убьют друг друга!

— Ура-а-а! — откликнулись радостные уральцы, уплывая.

Сиротка скрылась, и мы, продолжая пританцовывать, стали спускаться по трапу, за нами приплясывали оживленные французы, по-прежнему уверенные, что они участвуют в каком-то игровом шоу, типа тамошнего «Форт Байард».

Мы протанцевали по жилому коридору, по железной уже лесенке (совсем другие звуки!) стекли в сумрачный, глухой трюм и растеклись по стенкам. Посреди трюма стоял «гроб тети Мары» — оказывается, с нами, проказник, плыл, — а вокруг него, сверкая ножами, танцевали Михалыч и Март.

Март дрался по-андалузски — привстав на цыпочки, подняв нож в руке, резко полосуя пространство кривыми молниями. Михалыч держал нож по-наваррски (а может, по-поварски, а может, по-воровски), просто и уныло приставив его рукояткой к своему огромному животу, поглядывая на «балет» противника как бы сонно, но цепко — и почти не двигая ножичком, чтобы уж сунуть, так наверняка... танцуй, танцуй, усмехались его глазки, все равно на кончик напорешься!

Чего зря размахивать?

Михалыч, видимо, выследил Сиротку и слегка придушил ее у гроба: у самого Михалыча пытались товар увести!

Сиротка, видимо, завопила, в вихре танца мы этого не расслышали, но кто надо расслышал — и на Михалыча белым вихрем кинулся Март.

Французы тоже потекли за нами и тоже с азартом наблюдали за событиями, свешиваясь в трюм, — их явно увлекло это русское шоу-соревнование, типа их французского телевизионного, но только похлеще.

Мы сгрудились внизу, наблюдали сражение, не очень-то понимая, как ввязываться и на чьей, главное, стороне: которые тут «наши»? Оба два? Тишину прерывали лишь дикие вопли Марта (где-то его научили так вопить), прерываемые гулкими, многоступенчатыми отхаркиваниями-отплевываниями Михалыча. И это, на мой взгляд, производило большое деморализующее влияние на противника: мол, мне плевать — прыгай не прыгай, все равно ты тут от меня никуда не денешься, на кончик напорешься!

Видимо, и недавний сеанс садизма утомил Марта: силы уже не те!

Влияло и то, что Михалыч знал (вернее, думал, что знал), за что сражается, — за богатство тети Мары, которое этот фраер попытался увести, но от него, Михалыча, еще никто ничего не уводил: хватка медвежья! Именно медведя Михалыч и напоминал: движения замедленные, но абсолютно точные. В прыжках Марта, наоборот, чувствовалось отчаяние, он-то уже знал, что сражаться, по сути, не за что, — осталась лишь форма яростной драки, а внутри, увы, была пустота. Если б Михалыч знал то, что он узнает через минуту, то он, возможно, расстроился бы и проиграл, но он-то считал, что дерется за свое правое дело, — и это сознание всегда бодрит. Марту этой бодрости явно не хватало: вопли его скисали, становились все короче и глуше, Михалыч стоял вроде неподвижно — наступал его миг. За это время он поработал не так много и красиво, как Март, но зато по делу — несколько раз, вроде бы для устрашения, сунул ножичком, — и, когда Март после очередного оленьего прыжка оказался напротив, Михалыч с громким отхаркиванием пихнул на него саркофаг. Гроб свалил и придушил Марта, а Михалыч своей гигантской тушей навалился на крышку. Мог и так задавить того, но еще и почиркал по его горлу ножичком. Но потом, с досадой вспомнив о зрителях, зло зыркнул назад: «Ну что? Мочить?» Явного одобрения общественности он не получил, но и возражений не последовало. Марта все боялись, от него явно веяло смертью. Так почему бы и не покончить с этой бедой, тем более чужими руками и ни за что не отвечая? Молчание — знак согласия.

Михалыч понял это правильно и стал продвигать свое брюхо по крышке дальше, чтобы ножиком занырнуть во врага поглубже.

— В ящик погляди! Там пусто! — Вдруг Митин крик перебил тишину и старательные посапывания Михалыча.

Михалыч замедлился: такая информация его подкосила. Медленно сопя, он привстал, сошвырнул крышку и снова навалился на гроб. Левую руку он запустил внутрь и поднял ее к глазам. Между пальцев потекли вниз желтые твердые капли. Михалыч застыл, ничего не понимая, а зерна из руки все текли и текли. Михалыч с отвращением бросил всю горсть вниз, в морду врага, снова стал шарить в коробе и наконец поднял... лошадиную подкову!

Ну да! Подковы. И овес. Как раз то, что мы и планировали привезти нашим деткам в результате нашей гуманной акции. Я правильно поняла?

Михалыч, «восстав из гроба», постоял неподвижно, потом медленно повернул свои буравчики на нас: «Кто?»

На Марта он даже и не глянул, видно считая его умственные способности явно недостаточными для такой операции. Март, сдвинув гроб, поднялся и стоял как бы невинной овечкой, тоже жертвой обмана. Видно, он почуял неладное и «снял семь печатей», порушив кондиционность товара, лишь недавно, перед самым «сеансом» со мной. Вот тогда в нем действительно кипели страсти, а сейчас так — пшик. Зато тогда! «Снятие семи печатей», говорят, чревато апокалипсисом, и апокалипсис чуть не наступил — для меня.

А теперь вроде страсти потухли. И когда Сиротка спустилась сюда, и увидела, что гробик открыт, и столкнулась с Михалычем, тоже потрясенным, то Март тогда же потрясен не был и ножом размахивал уже чисто формально, без огонька!.. Вот такой печальный итог.

Михалыч гулко бросил подкову на пол и, расталкивая нас всех могучим своим брюхом, пошел по трапу. Французы, сообразив, что соревнования пока что закончились со счетом один−ноль, бурно зааплодировали. Михалыч криво усмехнулся и поклонился: мол, хоть кому-то глянулся, старый дурак!

Наши, не решив еще окончательно, добро или зло победило, смущенно отмалчивались, переминались. Лишь Мальвинка, бурно переживающая бой, звонко воскликнула: «А ты, папка, оказывается, еще ничего!» — и чмокнула его в небритую щеку. И тут же по этой щеке, наталкиваясь на пики щетины, побежала слеза. Надо же!

Михалыч вылез из трюма — лишь мелькнули его могучие пятки. Наши тоже потянулись наверх. Март стоял, гордый и надменный (из последних, видимо, сил), презрительно вытряхивая из карманов и складок своего безукоризненного белого френча насыпавшийся туда овес. На его месте я была бы побережливее: овес нынче дорог!

Мы с Митей тоже поднялись в коридор, но перед трапом, ведущим на раскаленную палубу, задумчиво остановились. Пожалуй, хватит на сегодня солнца, танцев и драк: передохнуть надо. И все, почувствовав то же, разбрелись по каютам.

Но отдохнуть не удалось. Только что мы со стоном — со стоном отнюдь не наслаждения, а отчаяния — рухнули на Митину койку, как тут же пошел уверенный стук в дверь.

— Да-а-а! — проорал Митя, вставая.

Видно, всех что-то мучило, причем заслуженно... А мы отвечай!

Вошел, сияя лысым черепом и искусственными зубами, Станислав Николаевич. Он, конечно, святой, он как бы над схваткой!

— Ну что, братцы-голодранцы? Небось выпить хотите? — Он уверенно поставил на столик прямоугольную бутыль ржавого виски.

— Да я бы не сказал, чтобы так уж особенно, — довольно явственно произнес Митя, но СН, как бы не расслышав, вышел из ванной, стряхивая капли со стаканов. Чем с таким спорить, легче поддаться.

— Ну... — произнес СН емкий тост и с тяжким вздохом поднес стакан к губам.

И тут снова раздался стук.

— Да! — воскликнул Митя, в этот раз с надеждой: быть может, там ангел, запрещающий пить?

Так оно и было примерно... Гуня!

Презрительно глянул на виски: чем вы тут занимаетесь в такой момент? Потом глянул на Станислава Николаевича: и с кем?

Получили, в общем, по шеям!

Я опустила шторы: солнце, растворяясь в реке, слепило.

Снова стук — опять не успели выпить... Михалыч! Уже сильно поддатый и потому добродушный.

— Так ты товар в Марселе, что ли, сдала? Ну, уважаю!

Хотел даже меня облапить, но тут дверь уже без стука распахнулась, и вошел Март. Пришел мириться? Но трудно так с ходу его простить.

— Ну, так в Марселе, да? — напирал Михалыч. — Нет, честно скажи! Я не злюсь! Клево сработано!

Март, усевшись в углу, мимолетно усмехнулся: он-то давно узнал про Марсель... что, кстати, абсолютно неверно. Но мне вовсе не хотелось проводить тут перед ними политинформацию. Мириться пришли? Так мирились бы где-нибудь там у себя! Зачем к Мите-то приперлись? Решили, видимо, назначить здесь рай, где овечка мирно гуляет с волком? Хотя кто тут овечка, трудно определить. И спасением их душ я, по крайней мере, заниматься не собираюсь!.. Политинформацию, как всегда, взял на себя Гуня:

— Вы все только... про товар! — Гуня высокомерно глянул на Михалыча и Марта.

Март самолюбиво дернул плечом.

— А ты про что? — Михалыч впился своими глазками в Гуню.

— Неужели вы думаете, что фонд «Осирис»... — Тут он сделал значительную паузу. — Действительно интересуется... всякими там... побрякушками? — При последнем слове он строго глянул на меня.

— А чем он... интересуется? — помертвевшими губами вымолвил Митя.

— А ты не догадываешься? — усмехнулся Гуня.

— Осирисом? — выговорил Митя.

— Ну наконец-то! — Гуня усмехнулся, но продолжил торжественно: — Смерть и возрождение Осириса — символ вечной жизни и вечной природы! А откуда, вы думаете, взялся образ Христа?

— Значит... партком... — Митя пытался усмехнуться, — меня выдвинул на эту должность? Освежить образ?

Гуня в ответ лишь коротко вздохнул: мол, не всегда пути Провидения понятны, а тем более справедливы... конечно, следовало бы выдвинуть другого... но почему-то вышло так!

— Так, значит, — Митя оглядел всех, — я уже, как честный Осирис, в ящике должен был по Нилу плыть? А вместо этого сижу тут и выпиваю? Ну, спасибо вам! — Митя поклонился.

— Так скот на бойню вживую гонят... чтобы свежее был! — Это хамство Михалыча предназначалось в основном Гуне, а не Мите, и Гуня это почувствовал.

— Сам ты скот! — встав перед Михалычем в дуэльную позу, произнес он.

Михалыч, поднявшись, навис над ним.

— А ты вообще у нас... не духовный лидер... а духовный пидер! — просипел Михалыч.

Борьба за звание бога зла Сета явно разгоралась!

— Все! Давайте отсюда! — Я поднялась.

Сначала безмолвный Март, потом и Михалыч с Гуней, поглядывая друг на друга, вышли. Может, подерутся хоть? Легче будет!.. Слабая надежда!

Я глянула на привольно раскинувшегося СН. Он изумленно вскинул отсутствующие брови: неужели и ко мне это относится? И, получив в моем взгляде полное этому подтверждение, величественно удалился, прихватив бутыль.

Мы с Митей сидели молча.

— Да... Большая удача! — произнес Митя.

— Да уж... большего оболтуса на эту должность трудно найти! — Я взъерошила его волосенки. — Но мы с тобой пойдем... немного другим путем!

Мне не привыкать этот гробик опустошать!

К счастью, я не успела озвучить свою идею, потому что как раз тут дверь уже без всякого разрешения — к чему церемонии? — широко распахнулась, и ввалился абсолютно пьяный Цыпа, присосавшийся к бутылке. С бутылки свисала Сиротка, пытаясь выдернуть ее из уст мужа.

— Давай! Я в тебя верю! — со слезой проговорил Цыпа, свободной рукой обнимая Митю. — Я ведь тоже Осирисом был, но в трудное время! Ведь Зорин — это я. Фамилию-то сменить пришлось: тогда эти «воскрешения»-то скрывались! И что я сделал хорошего?! — В голосе Цыпина-Зорина появился надрыв. — Единственное, что сделал... это через Мару, — он всхлипнул, — тебе жезл передал!

...И, в гроб сводя, благословил!

Упоминания о Маре, тем более в таком богатом контексте, Сиротка вынести не могла и, упершись прелестной ножкой в койку, выпихнула Цыпу из каюты и вылетела вслед за ним сама.

— О-хо-хо! Тошненько! — проговорил Митя, садясь. — Но зато я — красивый! — Он дурашливо оскалил в зеркало свои зубы.

— Мы вот что с тобой сделаем...

Я прислушалась... подняла шторы. Мы, кажется, приставали... деловитая беготня ног по потолку, гортанные крики. Поворот на месте — стаканы задребезжали громче, потом резкий, стопорящий удар в борт. Потом мы услышали, как в носовой части заскрипел натянувшийся канат... Причалили!.. Пересадка!

— Давай... пока все не раскачались. — Я стала быстро запихивать вещи в чемодан, потом остановилась. Нет, с чемоданом нам не уйти. Я сложила в ридикюль документы, деньги, побрякушки, и мы вышли... бог с ними, с вещами! Опоздали, однако!.. У трапа была уже пробка, толпа!

— Во дела! — захохотал Митя.

— Ты протрезвись хоть немножко! — сказала я.

И тут мы с Митей икнули одновременно и, поглядев друг на друга, рассмеялись.

Мы еле-еле продвигались за радостно гомонящими французами. Я заметила, что оживляются они строго по расписанию — и тут им как раз положено было возбудиться... Луксор! Жемчужина Нила! Великий храм в Карнаке, построенный Рамзесом Вторым, его могучая статуя у входа в храм, дальше — могучие полуразрушенные колонны с полустертыми фресками... Я уже однажды бывала здесь, но тогда было не так весело!

В Луксорский музей всех сейчас повезут... а потом и за Нил, на Берег Мертвых!.. А мы незаметно слиняем! Нам на Берегу Мертвых делать нечего. На такси до Асуана, там к Агапычу в самолет — и за пятьсот долларов он нас домчит хоть до Хабаровска!.. Так... Новое дело!

— А как же они тут... без меня? — Митя вдруг недоуменно икнул. — В стадо превратятся?

— Ладно! Правильно Михалыч говорит: «Таких друзей...» Двигай! — Я пихнула его в спину.

Митя снова икнул.

— Не могу... надо окунуться! — пробормотал он, вытерев пот, и, протолкавшись в толпе, полез по трапу на палубу... Идиот!

— Тоже мне... гений чистой красоты! — с досадой пробормотала я и, решив покончить с ним все дела, некоторое время упрямо прела в толпе французов, двигающейся к выходу... Но потом вдруг меня, как холодом, окатило тревогой... Что я делаю, идиотка! Наверняка ведь сейчас... Сеты, Иуды там роятся! Я стала протискиваться в толпе.

Я выкарабкалась — ноги вдруг отнялись — по трапу на палубу и вдруг почти ослепла. Ничего было не разобрать. Солнце садилось за Нилом, на Берегу Мертвых, и вся ширь Нила и палуба корабля были цвета свежей крови... Понемногу появилась объемность. По алой глади летали водные мотоциклы, вздымая вверх пропущенные через систему охлаждения алые фонтаны... Кому на Берег Мертвых, с ветерком? Но идти к бассейну — прямо на солнце! Как слепая, вытянув руки, в этой «красной слепоте» я нащупала кафельный раскаленный бок бассейна. Я поднялась по ступенькам — вода тоже была красной, но почему-то с темными разводами. Обмакнула руку и поднесла ладонь к глазам, отвернув ее от солнца. Красные потеки... Лизнула. Кровь. Я стала зачем-то выплескивать из бассейна воду, заглядывать вглубь, увидела кафельное дно. Мити там не было. Я выпрямилась, огляделась. Отвернулась от солнца — и увидела две ярко-алые фигуры на топчанах: Митя полулежал, а портье (на все руки мастер!) быстро обматывал его голову бинтом, который краснел вовсе не от солнца, а проступал пятнами.

Я кинулась туда. Неожиданно вокруг топчана оказались все наши (интуиция?): пора Осириса паковать?

— Кто это сделал? Я убью его! — вопил Апоп настолько фальшиво, что все стыдились поглядеть на него: все было ясно. Апоп — вспомнила я из египетской мифологии — имя змея, встречающего душу умершего в Подземном царстве. Так почему не добил? Митя шевелил губами, что-то неразборчиво бормоча... А потому, что Осирис не исчезает, а, совершив пол-оборота в Подземном царстве, снова появляется над Землей.

Солнце скрылось за горизонтом, и сразу, без перехода, упала египетская тьма.

Портье с Апопом — как трогательно — отнесли Митю в санчасть. Тут портье оказался не мастак — только растерянно показал мне на стеклянный шкафчик с ампулами и шприцами. Я сделала противостолбнячную инъекцию, потом нашла ампулы с глюкозой и сделала Мите взбадривающий укол. Апоп (выбился в передовики производства?) взволнованно помогал.

— Спасибо! — пошевелил губами Митя.

Нашел кого благодарить!

Проснулась я глубокой ночью — от ужаса. В окне — забыла опустить шторы — стояла огромная луна. Я смотрела на нее, боясь двинуться... Это не луна!! Не видно знакомых темных впадин — абсолютно ровная, как барабан, поверхность, и... и — прошлой ночью в темном небе висел лишь тоненький серпик, «месяц на спинке»... а это — не луна!

Я встала осторожно, словно за мной наблюдали (да так оно, наверно, и было), подошла к двери, тихо вышла.

В коридоре было удивительно тихо (туристы обычно бузят всю ночь). Я прошла в медчасть, открыла дверь. Тут было так же светло от шара в небе. Одеяло на Митиной койке откинуто, его нет. Автоматически опустив в карман одноразовый шприц и глюкозу, я вышла, пошла по коридору и стала спускаться в темный трюм. Я шла на ощупь и промахнулась: бедром задела саркофаг. От удара крышка поехала и со стуком свалилась. Я нагнулась. Глаза привыкли к темноте. Митя лежал там с закрытыми глазами. Осирис готов.

Берег Мертвых

Завтрак опять не удался! Нил ярко синел, сияло солнце, на столе дымились «бедуинские колбаски». Но все молча стояли у широкого окна столовой и смотрели вдаль. За нами плыли с Берега Мертвых!

То была деревянная Барка Мертвых, словно выплывшая с папируса. Высокие изогнутые нос и корма, медленные завораживающие удары весел. Мы не отрываясь смотрели на нее... Не к нам, может быть? Может быть, мимо? Нет, к нам! Ее чуть-чуть пронесло течением, и ей пришлось развернуться, и мы увидели длинный ряд гребцов в грубых хитонах, а на корме — сияние золотого трона в виде льва. На нем восседало существо с головой шакала. Анубис, бог смерти.

Вот и получатель.

Барка подошла вплотную. Анубис, сидящий на задранной вверх корме, к тому же на высоком троне, оказался совсем рядом с нами и, медленно подняв руку, поманил.

«Он сказал: «Поехали» — и махнул рукой».

— Я сбегаю за сумочкой, — пролепетала Сиротка. Даже если она все это организовала, то все равно испугалась.

Мы все зачем-то заглянули по каютам... зачем? Как говорится, много с собой не возьмешь! И собрались на выходе. Портье откинул цепочку, закрывающую проход, положил узкий трапик — и мы стали перебираться Туда. Анубис, никого отдельно не приветствуя, лишь подавал руку, поддерживая каждого вновь прибывшего на Погребальную Барку. Мы расселись по скамьям вдоль бортов, которые тянулись под рядами сидений гребцов, уже почти у дна лодки. В центре ее было вытянутое деревянное возвышение, своей формой и легко угадываемым предназначением оно навевало ужас.

Гребцы по команде Атефа, он же бог погребения Анубис, ушли внутрь теплохода. Когда при посадке он подал мне руку, то при этом легонько сжал мою, видимо, это означало: «Не боись! Все-таки я не просто миллионер, а еще и Митин скромный аспирант, вас люблю и помню и, конечно, не сделаю зла». Но возможно, это я размечталась и этим рукопожатием, тайным и незаметным, вся его любовь и помощь ограничится. Спасибо и на том. В последнее время он явно переменился, и если еще и пишет диссертацию, то, видимо, уже не советуясь с нами. Что-нибудь типа «Использование смерти и воскрешения Осириса в народном хозяйстве Египта». Посмотрим, будет ли нам на этой «защите» дано право голоса? Навряд ли.

Барка качнулась. Гребцы ступили в барку с сундуком тети Мары на плечах. Они бережно установили его на возвышение в центре барки. Цыпа вдруг зарыдал. Он рыдал громко и безутешно. Все вокруг сидели молча. Сиротка хлопотливо промокала его старческие слезы платочком.

Наконец рыдания остановились. Глубокими, сиплыми вдохами Цыпа пытался удержать новые приступы. Никто пока не решался ни говорить, ни двигаться.

Я внимательно разглядывала ящик. Впервые я разглядела его так подробно, впервые — за сколько лет! — он оказался под ярким солнцем родного Египта: у Мары он стоял в углу, во тьме и пыли, и вот — осветился. Крышка его полностью повторяла человеческую фигуру, руки умершего были скрещены на груди. Из кулаков, как два флажка на демонстрации, торчали, тоже скрещиваясь, пастушеский посох и изогнутый кнут — символы власти. Лица над ними не было — поверхность в этом месте была вырезана ножом, как рассказывала Мара, пьяными гостями, настолько высокопоставленными, что все это пришлось трактовать как остроумную шутку. В шестьдесят третьем, что интересно, 8 декабря, в день рождения Мити, этот «диск» с портретом был вырезан. Как раз день его рождения так бурно и отмечался — вместе с его родителями, тогда еще тоже работающими в Военгидромете. И вот кто-то унес «сувенир», вместо того чтобы, наоборот, что-то подарить младенцу!

Раскраска гроба была сильно протерта — за много тысячелетий, — а главным образом за те десятилетия, когда сундук стоял в квартире Мары и все елозили по нему задами, завязывая шнурки.

Однако ниже скрещенных рук просматривались фрагменты раскинувшихся желто-зелено-золотых крыльев, видно оставшихся от Фениксов, Птиц Возрождения.

Ниже, как бы разделяя сомкнутые ноги, спрятанные в ящике, был изображен символ Осириса — деревянный столб Джет, то дерево, которое разрослось и заключило в себя гроб с телом Осириса. По бокам столба еле видно проступали «наследники»: с одной стороны — сидящая на троне Исида с высокими коровьими рогами, меж которыми, как желтое яйцо в коктейле, сияло солнце. С другой стороны, тоже на троне, сидел Гор, сын Осириса и Исиды с головой сокола.

Не хватало только лица покойника, вырезанного тридцать семь лет назад, в день рождения Мити, безвестным хулиганом.

Впрочем, хулиган этот вскоре объявился. Атеф, он же Анубис, посмотрел на сияющего своей плешью Станислава Николаевича, и тот кивнул, поднял свою холщовую торбу, спокойно и деловито вынул оттуда «диск лица» и приладил на место в изголовье гроба.

Все сидели потрясенные. Да-а. Лицо было украдено и, видимо, спрятано в надежном месте, но зато как сохранилось! Абсолютно яркое, свежее, живое Митино лицо. Нос с «плечистыми», бьющими вбок ноздрями, задранными кверху острым кончиком, и неповторимыми глазами — домиком со спущенными к ушам уголками. «Неповторимыми»! Очень даже, оказывается, повторимыми. Митя, он же прапорщик Фанагорийского полка Воронцов, он же курсант пулеметной школы Сероштан, он же лейтенант Зорин, убитый молнией, и Митя, он же — Осирис. И он же — Орфей, по преданию то ли убитый соперниками, то ли растерзанный циконцианскими женщинами. Как гласит пословица: будешь горьким — расплюют, будешь сладким — расклюют.

Никто из них не умер своей смертью! Но если вдуматься: бывает ли смерть «своя»? И мы нашего-то тоже растерзали неплохо!

СН уселся рядом со мной и не без гордости глядел на завершение своей исторической миссии: сберег, пронес через все невзгоды, бури и испытания и вот вернул историческую ценность на место.

«Наверное, орден получите?» — хотела спросить его я, но промолчала.

Но с другой стороны, СН был прав еще и как опытный педагог, второй Макаренко. Маленький Митя, сперва пионер, потом комсомолец, должен был выбирать: «делать жизнь с кого»? Не с фараона же?

Так что все складненько и ладненько, все сошлось наилучшим образом: и «лицо» не разбухло за годы испытаний, во все, можно сказать, исторические эпохи, озарившие за последнее время нашу страну, и сама «оправа» — саркофаг — тоже смотрелся неплохо, учитывая тысячелетия здесь и десятилетия у нас. Вот он, мировой шедевр, возвращающийся на историческую родину, возвышается на пьедестале.

СН любовался портретом, словно реставратор-виртуоз восстановленным шедевром.

— Да! — Не отрывая глаз от сияющего лика на крышке, СН наклонился ко мне. — В такие минуты я убеждаюсь, что и наша контора бывает полезна!

Кому?

Он ждал, видимо, страстных комплиментов, но я лишь сдержанно кивнула. Митя-то в гробу!

Мы сидели «вдоль саркофага» на скамейке у дна барки. Я с интересом разглядывала лицо гребца, работающего прямо против меня, — умное, сильное, седые кудри и борода. Лицо это абсолютно точно встречалось мне в другой жизни... но в какой? Сколько же у меня было жизней? Снова кто-то сводит меня с ума?

Ан нет! С этим мы уже разобрались: седой супермен Дженкинс, секретный ученый из Нью-Йорка, он же уборщик каирского отеля! Хэлло, мистер Дженкинс! Хау ду ю ду? Уборщиком, стало быть, больше не работаете? Решили — на воздухе, гребным спортом? Умно.

Я хотела было ему кивнуть, но потом передумала: знатная дама и потный мускулистый гребец? Фи! Я ведь не Мессалина какая-то!

И вот Анубис-Атеф сделал наконец знак к отплытию. Весла дружно взмахнули. Мы плыли медленно и торжественно. А куда спешить?

Палило невыносимо. Иногда на нас падали «павлиньи хвосты» охлаждения, вылетающие из водных мотоциклов, но если они что-то и охлаждали, то мотоциклы, а не нас: на нас они падали уже горячими!

Цыпа вдруг снова безудержно разрыдался, и в этот раз ему уже не препятствовал никто. Он рыдал долго, то тихо, то громко — при полном молчании окружающих. Все словно уже умолкли навсегда.

Мы с наших низких скамеек видели лишь небеса, лазурные и пустые, о которых Митя однажды сказал, что для метеоролога они не подарок. Живи Митя здесь — это грозило бы ему полной дисквалификацией. Но он здесь и не жил. Здесь он...

Рыдания Цыпы прервались. Теперь он лишь иногда всхлипывал.

Абсолютно недвижный воздушный шар с корзиной мертво висел в лазурном небе над тем берегом, но, кажется, понемногу надвигался. Кажется. В оцепенелой этой неподвижной жаре все начинало казаться мелким и несущественным, кроме нее самой.

Потом сразу с двух бортов послышалось сухое нарастающее шуршание, и над бортами замотались острые зеленые листья, желтые метелки — мы въехали в камышовые «поля Илау», область покоя и вечного блаженства. Можно забыться под этот мерный шорох, закрыть глаза и больше ничего не помнить — ничего, что так мучило тебя.

Атеф чуть заметно кивнул Дженкинсу и другому гребцу, и они, оставив весла, подошли к саркофагу и сняли крышку, бережно прислонив ее к борту.

Митя был прекрасен. Руки его были скрещены на груди. Все любовались им. Потом «второй гребец» вынул из какого-то мешка кнут и вложил его в Митин кулак. Дженкинс вынул из своего мешка тяжелый, смутно знакомый предмет. Короткая, серо-зеленая от древности палка, из которой, словно заплывшие гноем глаза, тускло светились камни: два крупных темных граната и несколько фигурных врезок из красной яшмы. «Посох Осириса»!.. Из музея вещица! И это, оказывается, им нипочем? А вот и наша «вмятина», пустое углубление в виде звезды. Анубис медленно-медленно повернул голову к Мальвинке — та торопливо вскочила с места, вытащила из кармана джинсухи звездочку — «открывашку», как называли мы ее с Митей, — и, всхлипнув, отдала ее Анубису. Тот с легким усилием «вщелкнул» ее в жезл — как влитая! — и, разлепив Митины пальцы и снова слепив, вставил жезл ему в руку. Полный комплект!

Шуршание с одного бока стало слышнее, мы терлись о маленькую пристань, сплетенную из сухого камыша. Гребцы (жрецы?) бережно вынесли Митю в саркофаге и поставили на берегу. Мы с трудом выпрямились после долгого оцепенения, выпрыгивали на пристань, подходили к гробу. Сейчас должен состояться один из самых таинственных, необъяснимых обрядов египетской похоронной церемонии — обряд «отверзания уст» специальным теслом, сделанным из вещества Бья — метеоритного железа.

Жрецы подняли Митю из саркофага и держали его вертикально.

Митя стоял бледный, словно и не загорал. Атеф-Анубис медленно приближался, наклонив вперед голову шакала, поднимая изогнутую железяку, похожую на воровскую фомку. Но Анубис не успел вставить фомку Мите между зубов. Рот Мити сам резко открылся. И глаза. Атеф испуганно отшатнулся.

— Ну, здорово, старик! — рявкнул Митя.

Тесло со звоном упало на прибрежные камни. Потом Анубис медленно повернул свою острую, шакалью морду и с упреком поглядел на наших... Что это за работа, братцы? Осирис полностью не готов! Наши стыдливо потупились: мол, все руки не доходят! От чего еще так отшатнулся Атеф — это, несомненно, от запаха: всех нас шибанул аромат, вовсе не свойственный почтенной мумии. Видимо, уже после того, как я его оставила в лазарете, он еще «пригубил» для храбрости парочку склянок хереса.

Да. Полная нестыковка! Такое бывает. Недавно в Эрмитаже высохшая, как табачный лист, мумия жреца Па-де-иста вступила в телепатический контакт с одним нашим ясновидящим, и тот с удивлением разобрал: «Парень... Дай закурить!» Тем же самым занималась сейчас и мумия Мити, выпрашивая у Цыпы, потом у СН, а после даже у Марта сигаретку. Все бросили! И даже сам Митя бросил — но как приятно в новой жизни вспомнить старые привычки! К Атефу, бывшему аспиранту, а ныне, видимо, богу, Митя подойти не решался. Атеф в сторонке о чем-то совещался с Гуней, снова после пьяной выходки Осириса вышедшего в духовные лидеры. Помедлив, Гуня кивнул. Что теперь, интересно, одобрил он? Атеф что-то на незнакомом языке крикнул гребцам, и они подошли к стоящему у края воды саркофагу. Седой Дженкинс нагнулся к изголовью, выковырял портрет Мити и небрежно швырнул его в воду. Уволен? Мы переглянулись с Митей. Портрет, покачиваясь, уплывал по Нилу. Митя, подумав, радостно махнул рукой: отлично! Гора с плеч! Гребцы подняли саркофаг на плечи и стали удаляться в сторону толпы, снующей у прибрежного рынка. Михалыч было развернулся вслед: «А где деньги за товар?» — но потом тоже махнул рукой: какой товар? Начинку всю профукали, а за эту деревяху?!. Вор у вора начинку украл. Гребцы скрылись на торжище. Толкнуть саркофаг, вернуть хотя бы часть расходов? Видимо, так.

Мы тоже врезались в толпу и пошли вдоль прилавков.

Ряды темно-синих тонких грациозных кошек — изображений богини Бает, жены бога Ра, которая сама порой превращалась в игривую кошечку — богиню любви, веселья, музыки и чувственных наслаждений. В боги, однако, кошечка пробилась не этим, а тем, что много уничтожала грызунов. Вот так-то!

Полкою выше ровными солдатскими шеренгами, выставив, словно винтовки на параде, свои гигантские детородные органы, стояли боги плодородия Мины, слегка напоминая мне одного хорошего знакомого, оставшегося на корабле. Под ногами у богов блестели священные жуки — скарабеи, ярко-зеленые и синие, большие и маленькие. Дальше уходили шеренгами священные быки Аписы и приземистые бегемотики, повязанные с Сетом, богом зла, и горделивые стройные соколы Горы, сыновья Осириса. Воспользовавшись тем, что продавец в длинной грязной галабее и пыльных сандалиях вступил в яростный спор с Сироткой по поводу желтовато-белой алебастровой вазы средней величины, я взяла в кулак стройного и красивого Гора, задумчиво поднесла его к груди, потом плавно опустила его в темную тесную пропасть за футболкой. Сначала он клювом зацепился за лифчик, тяжело повисел на нем, чуть не стянув его, затем сорвался и при некотором моем содействии попался в трусы. Вот и славно. Если с нами Гор, сын Осириса и Исиды, живое доказательство их любви, все будет славно. Купить его невозможно. Только украсть. Я радостно обернулась к Мите; вздохнув, он изумленно покачал головой: что ты творишь?

Все будет в порядке. Я прижалась Гором к нему. Теперь нас трое. Постепенно прорезались голоса наших, яростно торгующихся с продавцами. Жизнь продолжается. В основном все брали галабеи — сшитые из простыней длинные платья (носят мужчины и женщины) — и арабские белые и пестрые платки на голову, прижимаемые на темечке кружком. Вот все мы и превратились в египтян. Барка Смерти пока не для нас. И Атеф вроде бы скинул с себя не только шакалью маску, но и все свои величественные замашки погребального бога, подошел простой, вежливый, как и раньше, скромно улыбнулся. По-прежнему, видимо, любит меня и бесконечно чтит Митю. Такое, видимо, даже в Африке сохраняется! Он смотрел на нас даже несколько смущенно: может быть, что-то не так? Но он старался: устроил для дорогих гостей это историко-этнографическое шоу «Обряд погребения»... Миллионер может себе такое позволить, пусть даже и скромный!

— Хорошо... ладно! — Митя добродушно кивнул, и Атеф отошел, вроде бы успокоенный... Надолго ли?

Со всех сторон к площадке подкатывали длинные, яркие, блистающие автобусы, и, когда они распахивали дверцы, оттуда сладко веяло зимой.

Но к нам почему-то подкатил пыльный грузовик колхозного вида, оттуда вышел хлопчик в замасленном халате, откинул задний борт и махнул нам ладошкой... Это он нас приглашает? Не слабо. Снова приблизился Атеф и отнюдь не стал отрицать, что грузовик — это его сюрприз, а лишь вежливо поинтересовался, как я переношу жару. Я ответила, что переношу нормально — именно как жару, а не как холод. Мы слегка натянуто посмеялись, и я бодро полезла в кузов, своим радостным видом вдохновляя разомлевших моих спутников. Митя влез за мной, за ним остальные. Атеф сел в кабину, высунув наружу локоть, и о чем-то заговорил по-арабски с водителем. Мы сгрудились у кабины. Кузов, ко всему прочему, оказался обит изнутри раскаленной жестью! Дружно качнувшись, мы поехали под палящим солнцем, глотая пыль мчащихся впереди автобусов. Да, странная прихоть миллионера! Мы тряслись и раскачивались в раскаленном кузове, как кубанские казаки, не хватало только задорной дорожной песни, и скоро мы ее назло всему дружно заголосили: «Пока я ходить умею...» Пока.

Путь — к счастью — был недолгим. Но это, кажется, еще не конец? Грузовик остановился на пыльной площадке среди гор. Мы оказались словно бы в нагретом пустом ржавом котле. Бока его — древние скалы, обступившие нас, — были ржавые, мятые и абсолютно ровно и плоско срезанные по верху. Да-а... напрасно я ругала езду в кузове: этот печной воздух все же легче глотается в движении, чем в неподвижности, — тут он жжет утюгом! Как это фараоны тут лежат? Впрочем, в земле оказалось чуть прохладней. Вслед за Атефом мы влезли в нору, ведущую в могилу фараона Тутмоса Первого. После лаза в узкой маленькой «прихожей» меня смертельно напугал стоящий в углу огромный каменный истукан, как бы двойник покойника, называемый Ба и существующий, по поверьям, у каждого человека.

— Пойдем! — дернула я Митю.

— Ну, погоди... тут еще много всего! — шепнул добросовестный Митя.

А и бог с ним! Силы мои уже кончались! Я полезла наверх. Там, в тенечке под навесом, покуривал Михалыч, который в силу своей комплекции, а также высокого общественного положения в дыру не полез. Он обрадовал меня таким сообщением:

— Ты мне все отдашь, что из гробика потырила... на коленях приползешь!

— Уже тренируюсь! — ответила ему я.


К нашему удивлению, после посещения знатных могил мы не поехали обратно, хотя все уже были склонны вернуться к реке, несущей хоть какую-то прохладу. С такой уверенностью мы и сели в кузов «полуторки», и Атеф сел в кабину, ничего нам не говоря, но грузовичок наш не повернул обратно, а, проехав насквозь раскаленную Долину Царей, стал понемногу забирать в гору.

— Что... еще какой музей? — просипел Михалыч, и мы неуверенно хохотнули.

Цыпа вдруг, длинно выдохнув, уселся на раскаленное железо, голова его упала.

— Стойте, стойте! — Мы с Сироткой забарабанили по кабине, но добились лишь того, что Атеф убрал локоть, торчащий из кабины, и наша «увеселительная прогулка» продолжилась.

«Какой Атеф, к черту, аспирант? — думала я с отчаянием. — Привыкли мы тешить себя приятными иллюзиями... Он вообще не человек! И делает с нами что хочет... Но что же он хочет?»

— Места эти мне знакомые! — прохрипел Цыпа и, упираясь в кабину, поднялся и стал с интересом озираться.

Я любовалась им: какие, на хер, боги, что они могут сделать с нами?!


Мы мчались по довольно накатанной дороге вдоль каменной стены, слева от нас вертикально уходящей в небо, справа уходила абсолютно ровная, словно срезанная ножом долина. И вдруг долина эта ухнула вниз, и осталась лишь эта узенькая дорога, прилепившаяся к отвесной стене. Мы сразу невольно ухватились, кто за что мог. Впрочем, если грузовичок чуть «оступится» и покатится по крутому склону вправо, то держись не держись!.. При этом водитель, молодой парень, как бы и не заметил никаких изменений: рулил так же беззаботно, и то и дело то переднее, то заднее колесо оказывалось на осыпающемся обрыве, потом, после нашего общего изумленного вздоха, как-то выруливало с него. Да, теперь мы наглядно убедились в том, что египтяне больше ценят загробную жизнь, чем эту!

— Ай, как ведет! Думает, мы летать можем? — Даже бесстрашный Апоп, сын гор, не удержался от восклицания.

И вдруг на узком, осыпающемся в бездну уступе мотор заглох. Мы посмотрели на правый борт и отвернулись. Нам стало слегка нехорошо.

— Темпл![4] — звонко выкрикнул мальчонка-водитель, выпрыгивая из кабины в сторону стены. Грузовик при этом явственно качнуло в сторону пропасти.

Какой тут может быть храм, на этом обрыве? Храм на небесах — где мы, видимо, все скоро окажемся?

Мальчонка откинул борт, и мы все охотно покинули кузов. Уф! Под ногами хоть узкая, осыпающаяся, но все же земля! Но никакого храма мы, увы, не увидели.

— Вот он, храм... в стене! — указал наконец Цыпа.

Да, этот храм скорее надо смотреть издалека, из той привольной долины внизу, в которой мы имеем все шансы оказаться... правда, навряд ли живыми. Впрочем, по египетским понятиям, это все равно и даже мертвым как бы лучше. Нас довольно настойчиво стараются в этом убедить.

Это был не храм, а скорее чертеж храма, выскобленный какими-то отчаянными стенолазами в отвесной стене примерно на глубину руки. Но чисто формально тут было все, что положено храму: и колонны с пучками лотоса наверху, и чуть большее углубление — «святая святых», и буйные размашистые фрески, и разбежавшиеся всюду египетские иероглифы, что-то смутно нам шепчущие, похожие иногда на птицу, иногда на кобру, иногда на человека, но чаще — лишь сами на себя.

Гуня, наш «духовный лидер», уверенно приступил к своим обязанностям. Как-то долго было непонятно, зачем он с нами, и вот наконец он занял главенствующую роль, обозначил ясно, кто «руководит экспедицией» и даже куда нас ведет.

— Храм этот, — заговорил Гуня, — посвящен Осирису, — он благожелательно, хотя и несколько покровительственно глянул на Митю, — и на фресках изображена история его смерти... и возрождения! — Последнее, как показалось мне, он добавил не очень охотно. — Вот одно из самых известных изображений Осириса — мертвый Осирис, проросший колосьями...

Митя шутливо почесал грудь — мол, пора прорастать.

Осирис лежал на фреске радостный — примерно как наш Рахметов из учебника литературы, который спал на гвоздях. Но Осирис спал крепче.

— А вот следующий знаменитый сюжет, — проговорил Гуня, чуть-чуть продвинувшись по склону, и мы продвинулись за ним, — бог Ра пытается оживить Осириса. Надевает на его голову знаменитую «кеглю» — белую корону Верхнего Египта, боевой шлем египтян, по поверью проносящий сквозь смерть.

Господи, пронеси!

Осирис на фреске лежит в саркофаге, голова его чуть приподнята изголовьем, и стоящий за изголовьем бог Ра в маске держит «кеглю» возле головы Осириса... то ли собираясь ее надеть, то ли уже снимая. От головы Осириса при этом отлетает вбок какая-то капля.

— Это что... пот? — вполне обоснованно поинтересовался Митя.

— Нет... Гной! — величественно произнес Гуня. — Ра так упорно раз за разом натягивал на Осириса корону, что голова Осириса загноилась. Не так это было легко, — проговорил Гуня надменно (словно ему-то это удалось), — умереть, отлететь в Область Высшего Знания — и вернуться оттуда. Лишь с шестой попытки, с шестого надевания короны Ра и Осирису удалось это...

— Сапожники! — проворчал Михалыч.

Гуня с глубоким сомнением посмотрел на Митю и тяжко вздохнул... «Может, тебе, Гуня, взяться?» — этот вопрос Гуня явственно прочел в моем взоре, но тут глаза его помутнели, закатились вверх.

— ...но лишь тогда Осирис, — загнусил Гуня, — познал высшую мудрость и стал богом, обогатился знаниями всех своих прошлых и будущих воплощений, научил людей, что им нужно есть, чтобы не отравиться, научил их речи и письменности, придумал им имена, а вещам — названия, обучил их ремеслам, зодчеству и искусствам, отучил от людоедства!

Но похоже, не всех.

— Пора, значит, повторить подвиг Матросова? — бодро произнес Митя.

— Да... знания и силы человечества, полученные тогда, иссякают! — кротко произнес Гуня. — Нужны новые знания!

Цыпа промокал пот, хотя новые подвиги его вроде бы не касались.

— Да... щекотно, наверно... когда колосья прорастают! — Голос Мити чуть дрогнул.

Наступила неловкая пауза. Нечто такое возникает тогда, когда все уже простились с отъезжающим, сказали ему все, а он все не уезжает. А что, собственно, мы ему сказали?

Я шумно дунула Мите в ухо. Он вздрогнул.

— Ну что? — улыбнулась я. — Устал?.. Ну все, поехали отсюда!

Я решительно подошла к кабине... Куда это водитель наш задевался? Я отпахнула дверку — и отшатнулась. В кабине полулежали Цыпа и Сиротка. Цыпа, откинувшийся на спинку, был абсолютно белый, дышал прерывисто, пот на его лбу был уже размером с горох. Но, как истинный джентльмен, Цыпа слегка приподнялся — точнее, лишь обозначил это — и светски улыбнулся.

— Похоже, нам пора сделать укольчик! — галантно пояснил он.

На коленках у Сиротки сверкала никелированная коробка. Тихо брякая, Сиротка осторожно вынула ампулу — и вдруг та хрустнула в ее руке и потекла по пальцам.

— Последняя ампула сломалась! — почему-то шепотом произнесла Сиротка.

Цыпа откинулся на спинку и еще больше побелел. Потом он начал дрожать... в этом-то зное!.. Вот и смерть пришла?

Рядом со мной появился Митя.

— Сколько он... еще продержится? — шепотом спросил Митя.

— Минут десять! — всхлипнула Сиротка. По краям хорошенького носика побежали слезки.

Митя обернулся. Та осыпающаяся дорога, по которой мы прибыли сюда, возвращалась в пустыню.

Прямо под нами, под обрывом лежала долина, к ней спускались узкие ступенчатые террасы. На каждой ступени росло разное. Вон желтизна уже срезанных колосьев (срезание колосьев ассоциируется с расчленением Осириса), ниже ступень — ярко-зеленая (Осирис, прорастающий после смерти колосьями)... Следующие ступени уже видны не были, и только на дне бездны светились крохотные белые дома. Митя подал Сиротке руку и помог ей вылезти из кабины.

— Апоп? — Митя нашел его взглядом. — Спустишься?

Помню, как он нас мчал куда-то по своим горам!

— Почему всегда я? — яростно вскричал Апоп.

Ну ясно... Нынче у него другие функции.

— Я не боюсь! — прохрипел Апоп. Взгляд его вонзился в бедного Цыпу. — Я его... ненавижу!

Ну что ж... и ненависть иногда бывает полезной! Апоп гордо отошел. По лицу Цыпы бежали быстрые судороги.

Митя прыгнул в кабину и повел рычаг. Цыпа открыл глаза и, улыбнувшись, поднял руку к виску:

— Штурман на месте!

Митя, привстав, пытался что-то увидеть из кабины, но было видно лишь только две ближайшие плоские террасы, а дальше — провал.

— Нормально! В этом поле и прорастем! — сказал Митя.

Я взяла его за локоть.

— Но не надейся, что от меня смоешься! — сказала я.

— Я и не надеюсь! — улыбнулся Митя. Потом отобрал свою руку и закрыл дверцу.

Машина клюнула носом вниз.


Спрыгивая с очередного обрыва, я поняла, что такое «террасное земледелие», а также «кросс по пересеченке»!


Грузовик стоял поперек дороги почти целый — только было высажено лобовое стекло. От нее уходили пыльные борозды с каплями крови... Шли? Ползли?


Ушел-таки?! Я схватила его пульс. Да, похоже, в Египте всерьез верят в загробный мир и не считают нужным препятствовать уходу туда! Цыпу с Митей свалили на койки, даже не перебинтовав, — и все благополучно исчезли. Хлопотали только мы с Сироткой. Я стала ритмично надавливать Мите на запястье, и вдруг пульс откликнулся, забился сильно и часто, слегка даже отталкивая мой палец. Не ушел!

У соседней кровати над запрокинутым Цыпой хлопотала Сиротка — достала из никелированной коробки шприц, ампулу инсулина, который вдруг каким-то чудодейственным способом нашелся-таки в коробке. Заметив, что я заметила, Сиротка гордо повела пальчиком: ну и что? А ничего! Я посмотрела на бедного Митю, снова закрывшего глаза. Надо бы ему сделать поддерживающий укол глюкозы. Бежать в ординаторскую! И тут я нащупала в нагрудном кармане ампулу глюкозы и одноразовый шприц, оставшийся еще с парохода, когда я ходила в медчасть к Мите. Оказывается, и в таких ситуациях бывает счастье! Сиротка вкатила наконец своему Цыпе инсулин, и его посмертная маска медленно-медленно снова превращалась в лицо. Вдруг Сиротка вздрогнула. Я обернулась. В палату, где до этого мы были лишь вчетвером, входили, улыбаясь, Март и СН. Жрецы прибыли! Март взял мое лицо в руку и оттолкнул. Я упала.

— Но поделикатней же! — с болью воскликнул СН.

Еще не встав, я услышала тихое змеиное шипение.

Март разматывал скотч. Я кинулась к Мите, но на пути моем, подняв умоляющим жестом ладошки, встал СН.

— Да пойми ты! — проникновенно заговорил он. — Куда теперь Митьке деться? Судьба! И лучшего момента, пойми, в его жизни не будет! Сам погиб, а товарища спас! Я всегда в Митьку верил!

Неужели это слеза? Лысый и потный, с открывшимся гладким животиком, СН буквально сиял... наш Сет, бог зла, наш маленький бегемотик!

Март размотал скотч и поднес к Митиному лицу.

— Ну погодите же! — вдруг звонко выкрикнула Сиротка, при этом давая понять, что она может крикнуть и громче, и тогда все прибегут. — Ну нельзя же так! — Она глянула на меня. — Это же бесчеловечно, в конце концов!

СН остановил руку Марта и глянул на Сиротку.

— Короче! — рявкнул он.

— Ну давайте хоть... так сделаем. — Она нерешительно вынула из своей коробки еще шкалик инсулина... Оказывается, у нее запас!

Да-а... молодец! Заранее придумала? Укол инсулина так же смертелен для здорового, как спасителен для больного. И если сделать его здоровому, то его может спасти только... то.

— Правильно, — одобрительно кивнул СН. — Давайте все по-людски сделаем!

Да, они не отступятся!

Он вдруг вытащил из своей сумки замшелый «Посох Осириса» с недавно полученной наградой — сияющей звездочкой... не затерялся, оказывается, инструмент на берегу Нила, где Митя так легкомысленно его бросил. СН старательно сложил слабые Митины руки на груди и вложил в левый кулак посох со звездочкой.

— Пока это его! — строго глянув на Марта, произнес СН, потом мягко глянул на меня: слава богу, как положено, по-человечески все делаем!

— Давай! — Он протянул руку к шприцу.

— Нет уж! — Сиротка кокетливо отдернула шприц. — Вы разве не знаете, Станислав Николаевич, жезл только противоположному полу передается!

Она отбросила одеяло, открыв Митино бедро. Потерла спиртиком из той же коробки.

— Правильно! Только противоположному! — глухо проговорила я, вывинтила из ослабевших пальцев Сиротки шприц, нагнулась над Митей и медленно вдула инсулин Мите в бедро.

— Только не думай, что смоешься от меня! — шепнула я Мите на ухо.

Глаза его были закрыты, но он улыбнулся. Потом губы его и веки стали быстро синеть. Я вынула из его холодных пальцев жезл.

— Ну с-сука! — яростно и восхищенно вскричал СН.

Да, не долго бог Сет владел инструментом — в основном только о нем мечтал.

Потом я упала перед Митей на колени и обняла его.

— Встать! Пойдешь с нами! — Март дернул меня за плечо.

— Да будь ты человеком, в конце концов! — воскликнул СН и буквально оттолкнул Марта.

Оскорбленно откинув голову, печатая шаг, Март вышел.

— Митя всегда будет с нами! — взволнованно произнес СН, обняв меня за плечи, и тактично, на цыпочках, вышел.

Сиротка, на что-то, похоже, обидевшись, вышла тоже. Мы остались.

«Потом жрецы пытаются вернуть инициированного к жизни, но часто нить обрывается».

И вот и я вышла на воздух. Огляделась.

Прямо впритык к больнице размещались с египетской простотой сарай и хлев. Рыжий ослик тягал с тележки длинные ярко-зеленые стебли. Я вдруг услышала, что под ногами что-то хрустит. Я нагнулась, подняла. Зерна овса усыпали землю. Овсом, говорят, усыпают дорогу новобрачным. Напротив, через улицу, была алебастровая мастерская, стояли рядами на грубых полках выставленные на продажу дымчато-зеленоватые полупрозрачные кубки, соколы-Горы, шакалы-Анубисы, Исиды с шаром солнца между рогов. Приставая к идущим мимо туристам, шныряли чумазые дети, с лукавой улыбкой предлагая тряпичную игрушку — Осириса со свисающей ниточкой, потянув за которую можно горизонтально поднять под его одеждой некий предмет. Все наши сидели на длинной скамейке у хлева и, увидев меня, как по команде, вскочили.

— Как он?! — ревниво воскликнул Апоп.

— Что с ним?! — с отчаянием выкрикнул Гуня.

Апостолы!.. Остолопы.

Я не ответила ничего. Но все поняли.

Минута молчания.

— ...Ну... — Выдержав надлежащую паузу, Михалыч вынул из сумки зеленую бутылку, поставил на скамью. Достал упаковку бумажных белых стаканчиков.

Участники взяли по стаканчику... Все подготовлено у них!

— Ну... — Михалыч всем разлил и меня не обидел. Поднял свой сосуд. — Как мы будем жить без него? Хреново будем жить — так я скажу! — Пожалев свою заплаканную дочь, Михалыч не употребил более крепких выражений. — И ничего хорошего мы с вами больше не сделаем! Это только он мог, а мы... Говно мы будем с вами есть, причем собственное — и больше ничего! Конец! — Всхлипнув, Михалыч запрокинул стаканчик. Он был абсолютно искренен, как, впрочем, и все. Светлый праздник! Пришлось, конечно, всем потрудиться для него. Михалыч плеснул еще водки. Поднялся Гуня.

— Мы будем стараться жить так, как жил он... до своего последнего мига! — «Духовный лидер» Гуня спешил снова занять свое место. — Он был последний... настоящий интеллигент! — К себе Гуня был беспощаден, не причисляя себя к интеллигентам. — Он многое мог... но всегда стеснялся. Постараемся жить так, чтобы он нас любил!

«Все уже начинают им пользоваться, — подумала я. — Теперь все, кто приложил тут руку в прямом и переносном смысле, будут, видимо, писать мемуары: «Мы знали его!»

Красное солнце, сидящее на срезе горы (той самой, с которой съехал Митя), вдруг явственно, буквально за секунду, разбухло почти в два раза — и мгновенно снова опало. Померещилось? Или — такое бывает на закате? И вдруг белесая молния с треском разветвилась в ясном розовом небе, и один сук ее воткнулся в крышу больницы. Все стояли оцепенев.

— Небо забрало его! — воскликнул Гуня.

Солнце быстро закатилось за край горы, торчал лишь тонкий задранный лучик... вокруг него намоталось закатное облако... и вдруг оно скрутилось в огромную человеческую фигуру! Над горами стоял Осирис с лицом Мити. На голове его, полупрозрачные, как облака, сияли две короны — плоская алая корона Нижнего Египта и вытянутая, слегка тающая «белая кегля» — корона Верхнего Египта, боевой шлем египтян, по преданию проносящий сквозь смерть. Осирис, улыбаясь, смотрел на нас, потом снова сверкнула молния, и по долине прокатился гром. Сколько тысячелетий здесь этого не было? В Египте не бывает грома и дождей — только разлив Нила поит землю. Осирис окутался светом и паром и вместе с паром растаял в цветных облаках.

Все вдруг оказались на коленях. Михалыч при этом пытался дрожащей рукой плеснуть водки, но стаканчик и горлышко все никак не совпадали.

— Мне-то оставь! — вдруг прогремел голос.

Михалыч вздрогнул. Над ним стоял Митя в натуральную величину, одной рукой удерживая простыню у подбородка, другой протягивая больничный стакан.

Горлышко задребезжало по стакану, Митя сиял. Хлебнув водки и радостно захмелев, он пошел всех целовать, хотя, согласно источникам, он должен целоваться лишь с Иудой... но тут, как говорится, не промахнешься! Март попытался самолюбиво отстраниться, но был схвачен за выю крепкой Митиной рукой старого регбиста и расцелован, как все!

И тут хлынул дождь — с ясного неба! Сразу омывшись, все вокруг стало ярким: и охапка ярко-зеленых стеблей, которые тягал с тележки, шевеля ушами, рыжий ослик, и красная крыша больницы, и пестрая заплатанная одежда на прыгающих по лужам детях, поднимающих к небу кукол — Осирисов.

— Ну что? Снова здорово?! — подойдя ко мне, рявкнул Митя.

Мы расцеловались. Обняв Митю, я поняла, почему все испытывают с ним легкую робость: над головой его, чуть заметный, стоял нимб!

Я вдруг услышала какое-то стрекотание, идущее от земли... и отдельное от дождя. Дождь оборвался — стрекотание продолжалось. Мы с Митей присели к земле и, приглядевшись, увидели, что по разбросанной по двору соломе что-то бойко прыгает, стрекоча... Блохи? Мы пригнулись еще ниже и увидели, что это прыгают, отталкиваясь вылезающими корешками, зерна овса. Осирис пророс.

К двум нашим мокрым головам приблизилась третья, сияющая... СН! Как же без него? На ресничках его светились капли, он щурился, явно довольный тем, что может не только Кулибиных и Мичуриных наша земля рожать!

«Смерть, где твое жало? Ад, где твоя победа?»


— Ну... расскажи... как ты был Там? — наконец, решившись, спросила я Митю.

— Да ну! — Митя сладко кряхтел на желтом песочке у ярко-синего Красного моря.

— Рассказывай! — Я слегка придушила его.

— Ну... — Митя со вздохом перевернулся на спину, поднял руки. — Огромный зал... ну, фрески на стенах и колоннах, но яркие, свежие, не как сейчас. В углублении — «святая святых» — трон! Ну а на троне...

— Кто?

— Ну, как — кто? — Митя удивленно поднял голову. — Я, кто же еще? Не Михалыч же! — Он поглядел на распростертого неподалеку Михалыча. — Ну и в зале... тоже я, — добавил он скромно. — Ну, с трона доносится: «Как, старик, дела?» — «Изумительно!» — отвечаю я. «Но... может быть... в этом удивительном, — голос с трона, — есть какие-то оттенки: более изумительно — менее изумительно?» — «Никак нет!» — «Тогда ступай работай!» — «Есть!»

— Все?

— Все! А что еще? Почувствовал дикую жажду, открыл очи и вижу в окно: Михалыч разливает! Ну, тут я и вскочил...

— Глазастый! — Я погладила его по щеке.

Надвинулась тень. Мы подняли очи. Над нами, напоминая бобра и лису из мультфильма, стояли Цыпа с Сироткой.

— Так мы ждем вас... на прощальную вечеринку! — галантно произнес Цыпа.

Сиротка скромно сияет. Считает себя спасительницей Мити — ведь это она придумала и убедила злодеев, что «усыпить» Митю надо инсулином... при этом она как бы прекрасно знала, что укол глюкозы, сделанный мгновенно за этим, спасет его, и даже знала, что глюкоза у меня есть!

Так что Исидой, фактически, она считает себя. Ну что же. Не жалко. Пусть люди кажутся себе немножко лучше, чем они есть.

— Будем, ясное дело! — радостно отвечает Митя друзьям.

Столько пережили вместе — ближе людей теперь нет!

Начинается исход с пляжа. Вот величественно идет СН с матрасиком под мышкой. Длинные седые кудри, апостольская борода... Выросло абсолютно внезапно, после того дождя. Наш апостол Павел, бывший «гонитель Савл». Буквально тут прозрел и поверил во все лучшее и кудри и бороду носит как награду, несмотря на жару... А что делать? И в Библии было жарковато! Все мы теперь — апостолы... безгрешных не было среди них!

Митя встает, поправляет кепочку. Теперь он все время ходит в кепочке с длинным козырьком. Стесняется нимба, особенно по ночам. Кепочка раскалена — то ли от внешних лучей, то ли от внутренних.


Мы уходим по тенистой дорожке. Пальмы, агавы, рододендроны с обеих сторон. В конце дорожки — отель. На каждом этаже, перед каждым номером — терраса, заросшая зеленью. Кверху отель сужается, как пирамида, наверху лишь один номер — люкс.

Мы входим в наш номер. Да, Митя мог бы теперь потребовать себе номер и получше, но... Это но стало теперь главной его идеей: как бы кто не подумал, что он возомнил о себе!

Я ныряю в душ, и, когда являюсь из пены, Мити нет.

У Атефа! Атеф поселился наверху, в люксе... что, впрочем, естественно: отель-то его! И теперь он все время заманивает Митю к себе, считается, что якобы выпивкой, но я-то чувствую, что дело не в том.

Накинув халат, я иду наверх. Стучу в широкую дверь люкса, вхожу. Посереди номера — знакомый саркофаг, в нем лежит с закрытыми глазами Митя, на нем — «белая кегля», корона Верхнего Египта, боевой шлем египтян... Келья изнутри кишит молниями. Простенько, но со вкусом.

Услышав мои шаги, Митя испуганно открывает глаза. Атеф скромно подходит, снимает с головы Мити это «ведро»... Оно чуть заметно дымится.

— Всю душу в это дело вложил, — оправдываясь, бормочет Митя, пока мы спускаемся. — Меньше трех тыщ не возьму!

Какую, интересно, валюту он имеет в виду?

— Зачем вообще это нужно... теперь?! — спрашиваю его я, когда мы приходим в номер.

— Да... братанов теперь надо... инициализировать, — произносит Митя со вздохом. — Аппаратуру испытываем!

— Какие еще «братаны»? — говорю я с ужасом. — Откуда?

И вечером, на отвальной, вдруг поднялся Март, удивительно бледный, незагорелый, словно и не в Египте мы побывали, и сказал, что настоящий Осирис — это он, старший брат Великого Братства, побывавший в длинном ряду инициации даже Александром Македонским!.. Ну что ж... может быть. Тем не менее, все глядели на Марта с усмешкой, как-то не видя в нем накопленных духовных богатств, которые он так долго и тщательно скрывал. Под общий хохоток Март выбежал — и вскоре его принесли со спасательной станции мертвым. Он взял водный мотоцикл, вылетел в море, которое на закате сделалось действительно красным, и, разогнавшись, налетел на трос якоря яхты Атефа, стоящей на рейде.

Митя и Атеф быстро уложили его в саркофаг, стали надевать на него белую корону, боевой шлем древних египтян, проносящий сквозь смерть. Шлем весь кишел изнутри короткими молниями — солнечным огнем. Глаза Марта открылись... обошли нас. Но все потупились, никто не позвал его.

Глаза Марта закрылись...

...Теперь в этом отеле на Красном море, в котором останавливаются в основном наши, появилась и первая духовная ценность — могила нашего туриста.


И вот мы вернулись обратно. Уже лежал снег. В понедельник мы вместе поехали в институт. Митя вошел в лабораторию — и ровно в эту секунду с потолка отвалился плафон. Митя поймал его, удержал, поставил на стол.

— Ты вовремя, — повернувшись от компьютера к Мите, сказал его заместитель Котин.

Валерий Попов Александр Шмуклер ТЕТРАДА ФАЛЛО (Сентиментальная история)

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

Глава 1

Автор


На мониторе, висевшем над проходом, вспыхнула зеленым контуром карта. Время от времени нам показывали, где мы летим. Зеленый крестик — «тень» нашего самолета на карте мира — отделился от изрезанного края Норвегии... Все! Покидаем родной континент.

Сразу стало как-то зябко. Видимо, грохнуться на землю казалось как-то уютней, чем в бездну океана? Казалось бы, чушь. Однако я заметил, что многие не сводят глаз с монитора, переживая «отрыв» от берега.

И здесь — не только физический страх. Некоторые, очевидно, теряли родной материк навсегда. Прежняя жизнь — двор, дом, школа, друзья, сослуживцы — уходила. Постылая, но родная. А что ждет впереди? Удастся ли зацепиться душою за новую жизнь? Через проход от меня сидела именно такая семья. И хотя сейчас вроде бы уже легче летать туда-сюда... но переживаниям их я не позавидую.

Полет этот тревожит и меня. Почти как визит к врачу после долгого перерыва. «Доктор, ну как?» — «Где же так долго вы были?» — «Ну что, доктор? Плохо?» — «Ну а на что вы особенно надеялись — годы-то идут!»

Страшно появляться в одном месте с перерывом в десять лет. В непрерывной жизни изменений не замечаешь, а так — разница огромная, заметная даже тебе самому, словно совсем разные люди летали в Америку под твоим именем в разные годы.

Первый раз, десять лет назад, в 1991-м, я летел туда радостно. В солнечном, веселом, хмельном Коктебеле разыскала меня моя дочь — специально приехала сказать, что меня приглашают в Америку на выступление. Наконец-то! Я ликовал. Наконец-то русская литература завоевала Америку! И теперь туда, вслед за Бродским и Довлатовым, устремимся мы! Как я предполагал, все было отлично: чистый, уютный университетский кампус, веселые преподаватели, пытливые студенты, ласковые студентки... Встреча с Бродским, который держал себя с нами как старинный кореш... при этом, оказывается, потребовал от университета всем питерцам выплатить такой же гонорар, как и ему. Уезжал счастливый... И больше уже не вернулся в эту страну. Вернулся в другую. И сам был уже другой, не такой веселый. Ясно было уже — что если мечты твои не исполнились в России, то почему они должны исполниться в Америке? Кому, по большому счету, ты нужен там? Число студентов, интересующихся Россией, уменьшалось из года в год. Пышно обозначенный «Всемирный конгресс писателей» в Вашингтоне оказался вдруг сборищем последователей загадочного проповедника Муна. Вместо того чтобы слушать нас, нам внушали, что Россия гибнет в духовном вакууме и без вмешательства Муна нам не обойтись. Мы с коллегами понемногу линяли со всех тех коллоквиумов и семинаров, бродили по накаленному летнему Вашингтону, дивясь поразительному однообразию его кварталов, более всего напоминающих сталинскую архитектуру пятидесятых. Улицы были абсолютно идентичны, и, повернув за угол два раза, оказывался без каких-либо ориентиров. Как вернуться? И та, и эта улица абсолютно одинаковы. Кроме домика, где ранили президента, и домика напротив, где он умер, никаких исторических ценностей мы не нашли. Был еще «домик», где жил теперешний президент, но рядом, впритык, он не казался столь величественным, как в телевизоре. И главное — если в первый приезд (с подачи Бродского?) нас знали, то теперь мы чувствовали себя стадом, которое пытаются куда-то загнать!

И третий, теперешний полет в США вряд ли сулил мне что-то уютное... Но кое-что, впрочем, зависит от тебя!

Глава 2

Автор


...Хотя с американскими славистами, понимающими русскую культуру несколько однобоко, и даже с проповедником Муном разобраться было полегче, чем в истории, в которую я попал сейчас. Там хотя бы было ясно, что хотят от тебя и чему сопротивляться, а в этой сладкой истории я просто тонул, как пчела в патоке, — все было сладко... и как-то тревожно и зыбко.

Начиналось исподтишка. Редакторша газеты, где я вел еженедельную колонку, попросила меня съездить в шикарную городскую больницу номер 2 (знаю, жена там была). Начиналась десятая, юбилейная русско-американская хирургическая акция «Путь к сердцу» — нужно было написать репортажик строчек на двадцать. Как же это задание разрослось! Полгода — а я все еще «в нем», и вот — лечу нынче в Америку, в компании людей для меня загадочных... Как-то «приросла» наша история, а края и четких ориентиров пока не видать. Может, кто-то прячет края и ориентиры, дурит меня, как проповедник Мун? Может, этот кто-то не знает, что за моей рыхлой внешностью скрывается тигр? Многим казалось уже, что с этим рохлей, неудавшимся писателем, можно лепить «какие угодно пирожки», а потом оказывалось все наоборот — пирожки получались как раз из них.

Одна красавица, тесно связавшая свой талант с теневыми структурами, заказала мне воспеть ее, а в результате ей пришлось заказывать киллера, чтобы рассчитаться со мной. И киллер, рассмотрев ситуацию, сказал ей, что я прав, а она пусть засунет свои деньги... туда, откуда они вышли!

Спокойно! Пока еще рано бунтовать. Может, ты и тигр, но — тигр в клетке. Даже в двух! Конечно, трудно их назвать золотыми, но какое-то количество ценного металла в их прутьях есть!

Первая клетка — газета, тот самый еженедельник, пославший меня на встречу хирургов, дабы я написал столбец. Но таким, как я, только палец протяни — всю руку откусят! В результате им пришлось оплачивать мою поездку в Нью-Йорк: все читатели еженедельника были просто обязаны ознакомиться с продолжением и окончанием трогательной истории об удочерении и спасении больной русской девочки американским хирургом. Мимо этого пройти никто не имел ни малейшего морального права. Никто и не пройдет. И муха не пролетит! Все мухи — наши!

Вторая клетка — та уж точно из чистого золота! — обещана Гриней, моим соседом по полету, который сейчас, наглотавшись дармовых «дринков», мирно спит. Но не дремлет! Мимо Грини не только муха... даже комар не пролетит без того, чтобы Гриня не дал ему какого-нибудь взаимовыгодного поручения. Так и тут. Через свою тетку, эмигрировавшую двадцать лет назад в Штаты, Гриня уже как бы вышел на Голливуд, и там уже нашей историей якобы дико заинтересовался сам Спилберг!.. Поглядим! Спилберг что, разве не человек, разве он не из плоти и крови? Все может быть!

Глядя на удалые замашки Грини (и сейчас, как всегда, пьян и беззаботен), ни за что не подумаешь, что он серьезный человек, медик, более того — начальник отдела здравоохранения мэрии города Троицка... Города Троицка, находящегося чуть в стороне от тракта Москва—Петербург... того самого Троицка, в котором вся эта таинственная история и завелась. Статья «Ковбой со скальпелем», приуроченная как раз к десятилетнему юбилею международной русско-американской акции «Путь к сердцу», к приезду американских хирургов-знаменитостей появилась как раз в троицкой коммунистической газете «Утро» под явно издевательским псевдонимом О. Невинный. Гриня (так он сам себя называет среди друзей) и есть этот О. Невинный? Может быть. Чем больше я узнаю его, тем больше ужасаюсь непредсказуемости и неисчерпаемости его души. Хотя он сейчас один из самых активных участников этой акции с нашей стороны, привозит из интерната города Троицка уже третьего больного ребенка — и американцы оперируют и спасают его. Грине ли пилить сук? Пилить — нет... но — слегка подпиливать, лукаво подмигивая... Это он может.

За спиной Грини мирно дремлет неизменный его шеф — сперва партийный, теперь... внепартийный глава Троицка Павел Петрович Кошелев — маленький, коренастый, скуластый. Когда его цепкие глазки прикрыты, его вполне можно принять за мирного старичка.

Рядом с ним тревожно не дремлет его красавица дочь Марина Павловна, ныне директор троицкого интерната, столь активно завязанного с акцией американских хирургов. Девушка еще молодая, но властная... Судя по уверенным ее ухваткам — быть ей министром здравоохранения... когда-нибудь.

Все они имели отношение к удочерению бедной Ксюши в США американским хирургом, спасшим ей там жизнь. И теперь — живой, но еще непроявленной легендой города Троицка летят в США. Мне предстоит эту легенду нарисовать. К пятисотлетнему юбилею города Троицка — еще одна моя золотая клетка! Пятисотлетие Троицка, по решению комиссии ООН по культуре, отмечает весь мир... как к этому источнику не припасть?

Конкретным «заказчиком» данного приезда оказался почетный гражданин города Троицка Игорь Зотов, тихо, уже после главной эмигрантской волны, оказавшийся вдруг в Нью-Йорке и внезапно разбогатевший там. Впрочем, как говорит мой отец: «Внезапно только кошки родятся». Как я уже сказал, Зотов оказался там вовсе не по антисоветским, скорее — по советским делам, что-то связанное с реставрацией и сотрудничеством... и там осел. И видать, не напрасно. Наш человек в Америке никогда не повредит. Главное — оказаться на месте в нужное время: сейчас о пятисотлетии Троицка трубит весь мир... а тут как раз и скромный спонсор отыскался — домчать делегацию Троицка в Нью-Йорк, чтобы те пошукали там спонсоров более крупных. Как же тут без меня? Авось пока не пришьют — пока эта история не раскрутится. А раскрутить ее должен я — перу О. Невинного такое явно не по плечу! Он даже маленькую заметку написал так, что до конца ее скучно читать, все ясно с первых строк: хирурги-американцы приехали практиковаться и отрабатывать свои методы на наших детях. Мол, из Африки, где они раньше практиковались, выгнали их... а наше правительство «продажных демократов» приютило... их. Десять лет уже «практикуются», сотни жизней спасли! Собственно, опровергнуть клевету, написать, как на самом деле все, от газеты меня и послали... Разбираюсь до сих пор!

Глава 3

Автор


Пока все дремали в креслах (и Марина Павловна тоже опустила свои ресницы), я достал блокнот и стал просматривать свои записи, их монологи... у каждого версия своя... Но кое-что тут бесспорно: этот Крис Дюмон не только удочерил нашу больную девочку, но и прооперировал ее там, в Америке, спас ее! И теперь (вроде бы сделал дело? Ан нет!) каждый год снова появляется, со все более многочисленной компанией своих коллег, и — оперирует, причем бесплатно! И при этом еще терпит нападки с нашей стороны!

А сколько хлебнул он с удочерением, сколько ему пришлось хлопотать! Я просто лишь обошел эти инстанции — и то падал уже с ног. А при нем они еще только зарождались... он первый, можно сказать, поднял эту волну! Так что (я пролистнул свои записи) в ком уж я нисколько не сомневаюсь — это в нем! Хотя именно ему, как смутно предчувствую, и грозят в этой истории главные неприятности!

Врачи наши, конечно, Криса любят. Профессионал профессионала поймет и всегда оценит... какой бы мусор на него ни пытались лепить!

Специалисты по делу судят, а Крис — виртуоз. И человек абсолютно прелестный, как бы легкомысленный весельчак, словно не детское сердце он оперирует, размером с бутон, а зарабатывает чечеткой или исполнением куплетов, — так выглядит он.

Послал меня к нему шеф газеты, хотя конкретно доставил Гриня, по специальности, кстати, тоже хирург, но выбравший другую карьеру — в кабинетах сидеть.

Неужто они уже тогда, при общем восторге и любви, против Криса что-то задумали? Ведь десять лет уже прошло с того времени, как он Ксюху удочерил, увез, спас... кто же все это выкопал? Неужели они? Или сам Кошелев за этим делом? На выборах на патриотизме хочет сыграть — отдайте, мол, наших детей, больных, но незаконно вывезенных, — пусть лучше здесь мрут? С такой «командой» еще не работал я. Неужто Марина допустит это, ведь она работает с больными детишками, знает что как! Ведь Крис, помимо прочего, еще и массу оборудования ей прислал! Неужто — и она? Впрочем, дочка такого папы!.. Может, вполне! Я вляпался. И все повесят, глядишь, на меня — раскопал, мол, своим «золотым пером» эту гадость!

Мысли черные, как горы Гренландии внизу! Почему нет белого снега на них? Даже снег, что ли, не держится на таких неуютных отрогах?

Впрочем, скалам этим что, простоят еще тысячелетия и не дрогнут. Ты лучше подумай о себе!

Ведь полюбил же я Криса!.. Сразу, как только увидел его, как только он вышел из ординаторской — кудрявый, быстрый, в кроссовках. «О, Валери!» Что-то ему наговорили про меня — тот же Гриня, наверное, который и переводил, веселясь и дурачась: «Крис говорит, что рад познакомиться с большим русским писателем!» Грине — спасибо за такое. У себя в Троицке скучал, а тут веселился — пресса, американцы, журналистский бомонд. С Крисом они давно уже подружились, с первого года действия миссии той — «Путь к сердцу», когда еще Крис предварительно операцию Ксюхе сделал, — окончательную здесь тогда было не потянуть. Десять лет промелькнуло. Каким же Крис был тогда, если и сейчас, через десять лет, подростком кажется? Говорят, что хирурги и не должны умирать с каждым умирающим у них на столе, должна быть у них психологическая защита — иначе кто из них это вынесет, день за днем?

— Кам он, Валери! — произнес он вполне весело.

— Куда это он нас зовет? — глянул я на Гриню испуганно. Неужто — «туда»? Так сразу? Я, конечно, готовился к этому, и медицинские атласы смотрел, и беседовал с нашими хирургами... — Сразу так?

— Какое ж сразу-то? — нахально Гриня проговорил. — Ты, чай, не первый день уже тут, готовишься целых две недели... Все не готов?

Да, хватит тянуть резину! Но — устою ли я? Мне вообще-то операции не приходилось видеть никогда... а на детском сердце — особенно. Устою ли я? Как-то вдруг затошнило. Возраст уже такой, что узнавать что-то новое, причем этакое, — нет сил! Но жить-то собираешься? И кормить семью? Так что считай, что тошнота у тебя всего лишь с бодуна, и не более того. Улыбайся!

— Поехали! — произнес Крис по-русски, когда все мы вместе с его свитою поместились в лифт.

Пол ушел из-под ног — опять мне нехорошо. В больнице этой все лучшее — вторая образцовая детская больница. Вошли по магнитной карточке Борина, главного хирурга, в операционный блок.

— О! — весело Крис воскликнул. Видимо, поразило даже его. У нас делают так делают, показуха так показуха! Какой-то космический корабль изнутри. Светло-зеленые коридоры, гладкие двери, бесшумный персонал. Все четко куда-то двигаются, не останавливаются ля-ля-ля! Мы тоже могем работать! Крис, глянув на Борина, восхищенно покачал головой. Можно подумать, глядя на него, — он петь сейчас будет, а не операцию проводить, тяжелейшую и сложнейшую!

Из самолета с задремавшими пассажирами я улетел мыслями — туда, в Петербургскую детскую больницу номер 2. Все, что я увидел, услышал и узнал по этой истории, я собрал перед отлетом в большую коричневую тетрадь.

Глава 4

Автор


Помню, я шел в оживленной толпе (будто шли веселиться). Глубокими вздохами я пытался одолеть тошноту. Вот сейчас откроется эта дверь, и сразу же — брызнет кровь. Устою ли? Помню, когда мне резали грыжу — простейшая операция, под местным наркозом, «поле операции» отгорожено было от меня занавесочкой, — я и то время от времени вырубался от страха. А тут — детское сердце разрежут, у меня на глазах! А Гриня, меня инструктируя, требовал, чтоб я подробно все описал. «Историческая миссия». Десятый год подряд американские хирурги приезжают к нам!

Борин услужливо открыл перед Дюмоном полупрозрачную матовую дверь. Я, глубоко вздохнув, вошел за всеми. И — бывает же счастье — это оказалась аудитория, а не операционная. Весь амфитеатр был заполнен слушателями. Большинство из них было в белых халатах, но были и «люди в штатском», с блокнотами и фотоаппаратами. Пресса. Две телекамеры, как две головы на тонких ножках, маячили перед президиумом. Да, не зря говорят, что американцы из всего делают шоу. Без шума и рекламы и здесь не обошлось. Впрочем, а ты-то что делаешь здесь? Тоже хочешь нажиться на этом событии.

Дюмон сел с краю стола как-то вольно, боком, откинув в сторону ноги в кроссовках и джинсах. Так же держались и все американцы. Наши сидели важные, насупленные и, я бы даже сказал, строгие. Начальство! Лучшие люди! Можно было подумать, что главные тут сейчас они, а не те, ради кого все тут собрались. Дюмон, говорят, был миллионер, но выглядел всех демократичней. Борин благосклонно кивнул ему: мол, начинайте. Дюмон как бы изумленно развел руками — мол, для меня это слишком большая честь! — но все же поднялся. Ладонью отгородился от аплодисментов и даже шутливо-разгневанно отвернулся: вот этого не надо, мол. Аплодисменты утихли. Рядом со мной в первом ряду амфитеатра сидела молодая красивая брюнетка — тогда я Марину Павловну еще не знал. Видел только, что она приехала из Троицка на машине вместе с Гриней, развеселым заведующим здравоохранением Троицка, думал — его девушка или сотрудница. И тут я увидал, что по щекам ее текут слезы, и тут только впервые по-настоящему почувствовал, при каком потрясающем деле мы присутствуем: эти веселые ребята запросто прилетели из-за океана, оставив свои собственные проблемы, словно их и нет, — и спасут несколько десятков наших детишек, которые иначе бы умерли. И ведут себя так, словно приехали на пикник и все это не стоило никаких усилий. И правильно эта красавица плачет. У нее, видно, душа самая чувствительная, но на самом деле надо плакать — и радоваться — нам всем. Тогда я не знал еще, что эта история касается ее больше, чем всех. Дюмон, однако, пафоса не любил, и начал весело. Гриня, оказавшийся как-то вдруг ближайшим его корешем, так же весело переводил:

— Я рад, что мы в десятый уже, кажется, раз снова всей бандой приехали к вам.

Все заулыбались, захлопали.

— Мы рады тем успехам, которые видим в вашей стране и вашей клинике. Мы понимаем, что вы вполне уже можете обходиться без нас и пригласили нас просто из жалости, как своих старых друзей.

Аплодисменты, смех.

— Я надеюсь, что вы нас еще помните, но на всякий случай представлю моих коллег. Джуди Макбейн (поднялась пожилая, но статная женщина) — наш главный менеджер. Именно благодаря ей уже десять лет действует наша совместная кардиологическая программа «Путь к сердцу»!

Эмблема этой программы — два сердца рядом — висела над сценой.

— Это — Шон О’Лири. — Крис указал на рыжего тощего человека в крупных веснушках. — Смутно припоминаю его. — Крис потер лоб. — Кажется, он кое-что понимает в анестезии.

О’Лири шутливо раскланялся. Было полное слияние президиума и зала. Разве раньше, при разных райкомах-парткомах, могло быть такое? Не зря все-таки мы живем и пытаемся что-то сделать в этой жизни! Оборачиваясь, я видел много счастливых, раскрасневшихся от волнения лиц. У некоторых текли слезы, и, я думаю, не только от смеха.

В том же духе Крис представил всех членов делегации. Меня, помню, поразил ее состав. Перфузией (искусственным кровообращением на время остановки сердца) заведовали у него два китайца и китаянка, операционным ассистентом Криса был индус, операционной сестрой — толстая негритянка.

— Да, забыл! — Крис шлепнул себя по лбу. — Я — Крис Дюмон, дирижер нашего бродячего оркестра.

Смех, аплодисменты. Крис сел. Пошли вопросы журналистов. Сколько операций они собираются провести? По какому признаку отбирали оперируемых? Ведь отбор этот означает, что кого-то выбрали жить, а кого-то оставили умирать? Не могут без злобы у нас! И так ясно, что всех не спасти: нуждающихся в этой операции — многие тысячи. Зачем надо давить на больное место? Крис в некоторой растерянности глянул на Борина. Не знал что сказать? Но вернее, думаю, решил сделать, чтобы и наши тоже не оказались в тени.

Борин поднялся не спеша, как и подобает главному хирургу города, генералу медицинской службы, тяжелым взглядом придавил дерзкого журналиста... У наших — совсем другая стать, чем у американцев.

— Уверяю вас, — с напором произнес он, — что при отборе не фигурировали никакие иные принципы, кроме медицинских. Ни социальные, ни финансовые, ни, упаси господи, национальные признаки.

Он не сводил тяжелого взгляда с журналиста.

— Даже географические мотивы не играли никакой роли! — Бориным, похоже, овладел гнев. — Одного мальчика мы привезли из глухой сибирской деревни!

Он помолчал, успокаиваясь.

— Только лишь — медицинские критерии, — уже спокойно произнес он. — После тщательнейшего рассмотрения отбирались те, кому жизненно необходима операция! И, — он тяжко вздохнул, — лишь те, для кого операция... перспективна.

После паузы раздались аплодисменты — какого-то другого тона, не такие, как после речи Дюмона... но и Борин, считаю я, выступил достойно.

Вопросов было много еще, и не было бы им конца, но тут Борин нетерпеливо поднялся:

— К сожалению, наше время ограниченно. Сейчас мы должны перейти к непосредственно медицинской части нашего совещания, поэтому прошу всех, не имеющих непосредственного отношения...

Моя очаровательная соседка (без белого халата) осталась на месте. Я, поколебавшись, встал и пошел. С одной стороны, Гриня горячо призывал меня описать «все» в этой великой эпопее... но, с другой стороны, неудобно было оставаться тут белой (точнее, черной) вороной среди белых, приступающих сейчас к настоящему делу, которому неловко мешать. Я проходил мимо сцены, и тут вдруг Крис прервал оживленный разговор с Бориным, немного привстал и, дотянувшись до моего плеча, произнес по-русски:

— Валери! Побудь со мной!

Видно, среди всех задач и эту не хотел упускать — стать героем романа «большого русского писателя», как меня Гриня отрекомендовал, вовсе был не прочь. Шустрый парень. Но гениальный хирург (его как раз так рекомендовали) и должен сразу видеть «все поле», не упускать ничего.

Что ж, я вернулся. Мы обменялись с красавицей Мариной улыбками — уже как посвященные, приближенные... Насколько была ко всему этому приближена она, я узнал позже. А пока только знал, что уже третьего ребенка из ее интерната Крис оперирует. Блат? Ну навряд ли так — просто в интернате больные дети.

Над сценой развернулся экран, на нем засветился большой чертеж сердца. Кой-чего, после долгих натаскиваний (Гриня занимался мной плотно), я тут уже понимал.

Крис взял указку и, как-то посерьезнев и даже слегка смущаясь, подошел к схеме.

На ней были крупно изображены два продолговатых мешочка, синий и красный, с отходящими от них и переплетающимися трубочками. Перед этим Гриня все это показывал мне по медицинскому атласу: синий — правый желудочек сердца, красный — левый. Крис говорил быстро, без какой-либо бумажки — опытному глазу все было и так видно. Гриня быстро переводил.

— К операции приготовлена Дарья Рыбкина, полутора лет. Как мы видим на схеме, у нее классическая Тетрада Фалло, сложный порок сердца из четырех составляющих. Первая: большое, как вы видите, отверстие между желудочками, дефект межжелудочковой перегородки, через которое венозная синяя кровь, не пройдя легкие и не обогатившись кислородом, проникает из правого желудочка в левый желудочек и далее через аорту идет по телу, из-за чего больная не получает кислорода и задыхается. Кроме того, как часто бывает при Тетраде Фалло, имеется сужение клапана легочной артерии. Это сужение частично блокирует поток венозной крови к легким. Кроме того, что тоже характерно для Тетрады, имеются еще два порока: правый желудочек является более «мышечным» по сравнению с нормальным, и аорта расположена прямо над дефектом межжелудочковой перегородки. В результате этого у ребенка наблюдается синюшность, возможны одышка при движении и даже удушье. Операция абсолютно необходима.

Сидящая рядом со мной Марина по мере этого сообщения бледнела все больше, я даже подумал — может, помочь ей выйти. Но она, словно прочитав мои мысли, повернулась ко мне и натянут