КулЛиб - Скачать fb2 - Читать онлайн - Отзывы
Всего книг - 471466 томов
Объем библиотеки - 690 Гб.
Всего авторов - 219856
Пользователей - 102178

Впечатления

каркуша про Ратникова: Обещанная герцогу (Фэнтези: прочее)

Ознакомительный фрагмент

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).
Stribog73 про Вульф: Вагина (Эротика, Секс)

В женщине красивей вагины только глаза :)

Рейтинг: +1 ( 1 за, 0 против).
Serg55 про Ланцов: Воевода (Альтернативная история)

надеюсь автор не задержит продолжение

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).
Любаня про Колесников: Залётчики поневоле. Дилогия (СИ) (Боевая фантастика)

Замечательно написано, интересно. Попаданцы, приключения, всё как я люблю. Читаешь и герои оживают. Отлично написано. Продолжения не нашла. Жаль. Книга на 5.

Рейтинг: +3 ( 3 за, 0 против).
vovik86 про Weirdlock: Последний император (Альтернативная история)

Идея неплохая, но само написание текста портит все впечатление. Осилил четверть "книги", дальше перелистывал.

Рейтинг: +2 ( 2 за, 0 против).
Serg55 про Самылов: Империя Превыше Всего (Боевая фантастика)

интересно... жду продолжение

Рейтинг: +1 ( 2 за, 1 против).
медвежонок про Дорнбург: Борьба на юге (СИ) (Альтернативная история)

Милый, слегка заунывный вестерн про гражданскую войну. Афтор не любит украинцев, они не боролись за свободу россиян. Его герой тоже не борется, предпочитает взять ростовский банк чисто под шумок с подельниками калмыками, так как честных россиян в Ростове не нашлось. Печалька.
Продолжения пролистаю.

Рейтинг: +4 ( 4 за, 0 против).

Дворец Посейдона. Сборник (fb2)

- Дворец Посейдона. Сборник (пер. Анаида Н. Беставашвили) (и.с. Библиотека «Дружбы народов») 2.92 Мб, 653с.  (читать) (читать постранично) (скачать fb2) - Тамаз Иванович Чиладзе

Настройки текста:



Тамаз Чиладзе Дворец Посейдона Рассказы. Повести. Роман

РАССКАЗЫ

ЖУРАВЛЬ

— Осень, — тихо проговорила она, — осень… — Он не отзывался и лежал лицом вниз, обхватив подушку обеими руками. — Журавлей в небе… — опять сказала она. — Улетают… — Помолчала, потом повторила: — Улетают!

Утром, когда пришлось, как всегда, привязывать сеть к сваям, торчащим из воды у самого берега, он дважды вскидывал глаза к небу, будто кто-то окликал его с высоты. В небе пролетал косяк журавлей, тихий и затерянный, как бумажный змей.

«Тучи-то какие», — заметил он тогда.

И ничего не подумал о журавлях, хотя и проводил их долгим взглядом. Стоял в лодке и наматывал на столб веревку.

— И каждую осень так: улетают, улетают, небо полно журавлей…

— Спи, — пробурчал он, хотя ему совсем не хотелось, чтоб она замолчала.

Голос жены убаюкивал его, размякшего от усталости. Голос этот походил на сон, только такой сон, который не видишь, а слышишь. И он слышал, как в небе пролетают журавли.

Лодку качало. Крепко расставив ноги, он стоял в лодке и наматывал веревку на столб. На корме сидел старик Або и обеими руками загораживал от ветра тлеющую у самых губ сигарету. Або не мог уже крепить сети. Зачем он выходил в море? Кто просил его об этом? Або упрям, от него не отделаешься. И не откажешь. Как сказать старику — он небось отцу ровесник.

Внезапно лодка накренилась, и небо тоже покачнулось, даже стало другого цвета — красного. И облака стали не облаками, а будто пестрое стадо коров лениво поползло по небу.

«Странно, что нужно стаду на небе?» — удивился он.

А стадо и в самом деле шествовало по проселку. Смеркалось. Бока у коров словно заляпаны красными кленовыми листьями. Тугое белое вымя несут коровы, как барабан, и сами неуклюже ступают, вразвалку, хмельными барабанщиками со свадьбы.

Вот отворилась калитка, и на дорогу вышла женщина. Он узнал жену. Хотя нет, эта девушка тогда еще не была его женой. Он только издали знал ее. Девушка запрокинула голову, затенила глаза ладошкой и стала глядеть в небо.

— Журавли! — воскликнула она и громко засмеялась.

Стадо, пастух, сидящий верхом на своей лошаденке, дым над крышами — все вдруг остановилось и застыло. Двигался, жил, дышал только этот смех, он медленно-медленно уходил вверх, и чем выше он поднимался, тем определеннее делались его очертания. В сероватом сумраке вечернего неба сначала смутно, а потом все яснее и четче он становился журавлем, крупным, вольно раскинувшим крылья, устремившимся вдаль.

Потом он вдруг почувствовал, что его, его самого, там как раз и не было. Тогда как же, как он мог видеть все это? Где он был?

— Где? — спросил он вслух и тотчас очнулся, понял, что незаметно задремал.

— Где, где… — ответила жена. — Да здесь же, за нашим огородом, в осоке… — Она, наверно, о чем-то рассказывала.

Так было всегда. Перед самым сном она рассказывала ему о чем-то тихим, ровным голосом. Говорила будто сама с собой, будто повторяла, вспоминала все, что произошло за день.

А он лежал и слушал, и все это походило на сон, такой сон, который не видишь, а слышишь.

— Он стоит, голову под крыло сунул и спит… — рассказывала женщина.



— Угу. — Ему лень было распространяться, что, мол, ты права, журавли так именно и спят, а отозваться надо было, чтоб она не прерывала рассказа.

— Да, — продолжала она, — они так и спят — стоя… — и замолчала.

Он было уже подумал, что она заснула, и тут как раз раздался ее смех. Он удивился, но ничего не сказал, только прикоснулся к ней плечом: чего смеешься?

— Как я, — смеясь, ответила она, — ну совсем как я.

Он улыбнулся: «Ну, опять за свое, чудачка!..»

Это она умела. Весь день крутится по хозяйству — то в огороде, закрыв платком лицо от солнца, то в доме у очага — того и гляди, кожа на щеках от жара полопается, ни минуты без дела не стоит и все-таки найдет какую-нибудь диковинку: то ракушку, то безымянный и безвестный сорняк, хотя тот и притворится, защищаясь, цветком кинзы, то птичье перо, заброшенное на балкон ветром. Возьмет в руки бережно, нежно, уставится в одну точку и улыбается. Улыбается чему-то, мыслям, должно быть, своим, легким, как это перышко, подхваченное ветром.

А он, Уча, в море с утра до ночи.

— Море — вот это да, — говорит Або, — а все остальное враки, выдумка, — и кашляет глухо, надсадно.

Изъеденные морской солью руки старика все время в движении, словно клешни краба. Большие, веснушчатые руки Або, тусклые, погасшие, остановившиеся глаза, словно затканные паучьей сетью, постоянно напоминали Уче о том, что рано или поздно он сам станет таким же, как этот скорчившийся на корме лодки или у мачты сейнера старик, тщательно обглоданный ветрами и солью.

— У меня никого на целом свете, — твердил Або. И если Уча в эту минуту вытягивал сеть, знал заранее — вытянет пустую. «Колдун чертов!» — думал он про себя, не решаясь обидеть старика. — И не надобно мне никого! — продолжал свое Або.

А Цира сидела на балконе и улыбалась. Так улыбалась она в тот день, когда Уча впервые увидел ее на ярмарке. Над ней, словно парашют, колыхался распахнутый красный зонт. А сама она шла в белом платье и белых босоножках. И в этом шуме, скрипе несмазанной карусели, мычанье скотины, выведенной на продажу, она, казалось, ничего не слышала и не видела. Не привлекали ее внимания ни ткани, разложенные на прилавках, ни спелые, растрескавшиеся арбузы, ни музыканты, окруженные большущей толпой, ни доска районных показателей, разрисованная приехавшим из города художником, — на доске этой к неподвижно застывшим на чайных и цитрусовых плантациях фигурам были приклеены овальные фотографии передовиков. И это делало доску похожей на холст фотографа Амберки: просунешь голову в круглое отверстие и потом получишь карточку — всадник в чохе и архалуке на коне, по всем правилам!

— Кто это? — спросил Уча у друга.

И как раз в этот момент низенький толстый турист в коротких полотняных штанах, с бамбуковой тростью в руке закричал:

— Поглядите на эту девушку! Нет, вы только поглядите на нее!

— Да какая-нибудь чокнутая! — ответил друг.

— Откуда ты знаешь?

— А оттуда, что глаза у меня пока на месте!

— Я думал, может, ты ее знаешь…

— Первый раз в жизни вижу.

И такая радость вдруг охватила Учу оттого, что приятель не знаком с этой девушкой, что он возьми да пригласи целую группу туристов — всех в одинаковых сванских шляпах — в винный подвальчик, куда они согласились спуститься после долгих уговоров.

У духанщика был такой живот — можно подумать, что он не на ногах стоит, а, как большая глиняная кубышка, лежит прямо на стойке.

Завидя такое количество клиентов, он ухмыльнулся в усы и браво гаркнул:

— Хванчкара! Хванчкара!

А оказалось, что, кроме кислого цоликаури, у него ничего и не было.

Вино он наливал в банку из-под соленых огурцов. Наполнив, подержит банку в руках, словно ждет, не насыплют ли ему туда мелочи. Вина выпили много. Все опьянели. И сам Уча как-то вдруг захмелел. Обнял соседа, низенького толстого дядьку, и запел. Туристы охотно подхватили, хотя песни не знали — это точно. А он стал такой счастливый, что слезы вдруг так и хлынули ручьями. И он чувствовал, что плачет, и оттого пел еще громче. И в это время на лестнице, ведущей в полутемный и прохладный подвальчик, показались старинные сапожки и широченные, в сборочку, штанины музыкантов. Видно, заслышав пение, они решили, что в духане кутеж не на шутку, и в надежде получить настоящую работу поспешили сюда.

Голос дудуки ворвался в подвал полыханием пестрых платочков и наполнил это сумрачное подземелье таким весельем, что Уча понял: у него сию секунду сердце лопнет, если не поднимется туда, на солнце, где с улыбкой лунатика ходила девушка под красным зонтиком.

Раздув щеки, музыканты стояли на пустой площади и дули в свои дудуки.

— «Ах, на свете, — пел один музыкант, — ах, на свете… Ты одна, как солнце, светишь…»

У самого входа на площадь фотограф Амберки натянул свой холст — безголовый всадник усмиряет коня, вставшего на дыбы. Уча подбежал и просунул голову в дырку.

— Амберки! — закричал он. — Амберки, гибну я, братец, пропадаю!

Потом он гнал коня к морю. Но даже сквозь цоканье копыт слышалось ему обжигающее и надрывное:

«Ах, на свете, ах, на свете!..»

На берегу он бросил коня, и конь взвился на дыбы — испугался волн.

«Ты рыбак, на что тебе лошадь?» — упрекнуло море.

А он в ответ руки раскинул бесшабашно и запел:

— «Ах, на свете, ах, на свете ты одна, как солнце, светишь…»

Потом он кинулся в море и поплыл, рассекая волны, спешил, словно гнался за кем-то, за тем, кто раньше него вошел в воду. Плыл, плыл, а от берега все не удалялся. Музыканты теперь стояли на самом берегу, на песчаном холмике и остервенело играли.

— «Ах, на свете, — кричал он из последних сил, — ах, на свете…»

Потом они вдвоем с Цирой вернулись к фотографу Амберки. Амберки посадил Циру на стул, его самого поставил рядом и руку заставил положить на спинку стула.

— Свадебное фото, прошу учесть!

Фотография теперь висит на стене рядом с карточкой родителей, снятых точно так же: мать сидит на стуле, отец стоит рядом. Неужели и это фото делал Амберки?

— Сколько лет тебе, Амберки?

— А?

— Сколько лет тебе, спрашиваю?

— Не спрашивай.

— А что такое?

— Эх!

А потом все пошло как обычно. Только теперь он спешил домой, радовался: Цира ждет у калитки, увидит его издали — бежит навстречу. А он по сторонам оглядывается, соседей стыдно, что скажут: ну и чудачка жена у него — у калитки ждет, встречать бежит… А он доволен, да какое там доволен — он был просто счастлив.

«Вот оно, оказывается, счастье-то какое. Как мало надо человеку. — И тут же сам обрезал себя: — По-твоему, это мало, олух?» Нет, этого было немало, но хотелось еще чего-то, а чего — и сам не знал, а годы бежали. Один… два… три… четыре… Время шло быстро. Может, оттого, что они постоянно ждали завтрашнего дня, словно завтра должно было случиться то, чего они жаждали всем сердцем. Завтра, завтра, завтра… И сегодня не принималось в расчет, скорей бы прошло, побыстрей бы смеркалось — и так каждый день. Будто все, что происходило сегодня, было ничем по сравнению с тем, что ждало их завтра. Завтра… Но он замечал, как менялась Цира. Из дому ее не вытянешь, ничем не обрадуешь, не удивишь.

— Для чего мы живем? — спросила она раз прерывающимся от волнения голосом.

Видно было, что она долго мучилась, прежде чем задала этот вопрос. Они лежали в темноте. А за окном шел дождь, и слышно было, как волновалось море.

— Как это для чего? — переспросил он, но Цира не отозвалась.

— Мы-то, мы для чего существуем? — В дрогнувшем голосе — слезы.

Он приподнялся на локтях и взглянул на жену:

— Ты никак спятила?

Она натянула одеяло на голову и затаилась.

Года два назад, когда, как обычно, он возвращался с моря, на берегу его встретили новостью — даже до дому добраться не дали!

— Жену твою на аэродроме видели, может, кто из летчиков родственником ей приходится?

— На аэродроме? — удивился он. — Что ей могло понадобиться на аэродроме?

На аэродроме один вертолет и два заржавленных древних «кукурузника» — вот и весь флот, в трех километрах от поселка, собственность местного клуба любителей парашютного спорта. И самолеты эти, списанные, они сами починили. Самолетики порой помогали колхозникам. Два летчика жили там же, на аэродроме, в деревянном бараке. Один пожилой, второй молодой парень.

Циры в самом деле дома не оказалось. Он все мог себе представить, кроме этого. Как ненормальный выскочил на улицу и побежал к аэродрому. На полдороге догнал его автобус.

— За Цирой спешишь? — спросил шофер, их сосед.

— Ты о чем? — Он сделал вид, что ничего не знает.

— Уча, — шофер отвел глаза в сторону.

— Да?

— Я ее и вчера туда отвозил и позавчера.

— Ну и что?

— Ничего… Курить будешь? — Он протянул пачку.

— И вчера… И позавчера…

— Ну и что здесь такого? — Теперь это говорил шофер.

— Но послушай…

— Не мудри, парень!

— А что?

— Да ничего…

У самого аэродрома стоит домишко, в домике живет священник. Последняя остановка автобуса как раз у его ворот. У дороги большое дерево инжира. Листья побелели от пыли. Под деревом длинная каменная плита. Наверно, с какой-нибудь могилы. Кто ее сюда притащил, неизвестно. На этом камне, в тени, любители парашютного спорта ждали автобуса.

Автобус остановился.

— Ну, смотри сам, — напутствовал его шофер.

— Да.

— Дело нешуточное!

Уча пошел быстрым шагом, но вдруг остановился и оглянулся: шофер вышел из кабины и сел на плиту под деревом. Уча вернулся, шофер поднялся навстречу.

— Ты чего?

— Поезжай, — ответил Уча, — чего ты ждешь?

— А кто вас назад повезет?

— Езжай! — сказал он твердо, потому что чувствовал — шофер ждет потехи.

— Пожалуйста, я думал…

— Езжай, говорю!

Уча еще долго стоял под деревом, пока автобус не скрылся из глаз.

«Что же это за напасть на мою голову! Что ей надо на аэродроме?» Потом он увидел священника, В одних; сатиновых трусах тот сидел на крылечке и читал газету. На босых ногах калоши без задников.

Заслышав приближающиеся шаги, он снял очки, привязанные к ушам бечевкой.

— Здравствуйте, — поздоровался Уча.

— Будь здоров, сынок. — Священник прищурился и покачал головой. — Не узнаю я тебя чего-то.

Он старательно сложил газету, положил рядом, очки бросил поверх газеты.

И в это время Уча увидел Циру. Она стояла посреди поля, держала под подбородком концы платка, чтоб ветром не сорвало, и смотрела в сторону самолетов. Уча тоже посмотрел туда. У самолетика суетился народ, «Чего она туда смотрит?»

На душе полегчало: только увидел ее — сразу понял, ничего такого не произошло, не могло произойти. От Циры, собственно, другого и ждать не следовало. Ему даже стыдно стало: что она подумает, когда увидит ею здесь?

Все это так, но что сказать всем остальным, как объяснить, что делает каждый день его жена на аэродроме?

«Выходит, я перед каждым должен отчитываться? Ладно, допустим, я скажу, что она просто стоит и на самолеты смотрит. Поверят мне? Не поверят. Ведь Циру-то они не знают».

Теперь он старался, чтоб Цира его не заметила, и потому предпочел завязать разговор со священником.

— Поднимайся, здесь попрохладнее будет. — Священник немного подвинулся. — Присаживайся.

Он поднялся на крыльцо и сел.

— Ни сна мне нет, ни отдыха, — начал священник. — Как устроили этот аэродром, куда бежать — не знаю. Пойти, что ли, попросить — дайте и мне с этим нашим парашютом прыгнуть. Не раскрою его — и конец! — Он захихикал тоненьким голоском, видно, шутка ему самому понравилась. — Потом в газете напишут: поп с парашютом прыгнул. — Он поспешно перекрестился. — Господи, да святится имя твое, народ совсем ошалел, что они в этом небе ищут, чего потеряли?

«Что делать? — думает Уча. — Взять повезти ее куда-нибудь? А то сидит взаперти, ничего не видит. А она ведь не такая, как все, что тут поделаешь. Ступай и объясни людям, что она не такая. А что я могу? Все так живут, я же не могу придумать другую жизнь. Все бросить — а кто нас кормить будет? Пойдем по миру с женой, за ручки взявшись, народ со смеху помрет, камнями закидает. А нет — так вот тебе: стоит в эту жару посреди поля. Знать бы, о чем она сейчас думает!»

— Все уходит, все, — слышится голос священника, — уходит и не возвращается… — Он замолчал. — Сейчас бы водички холодной… Благодать! — снова заговорил священник.

— А что, родник разве далеко? — спросил Уча.

— Там, у инжира.

— Я принесу.

— Да не беспокойся…

— А в чем принести?

— У дверей чайник стоит…

В комнате было полутемно, окна занавешены, стоял острый и неопределенный запах, какой часто бывает в жилище одиноких стариков, запах одиночества. На старинном комоде — образ богоматери, прислоненный к стене. Перед образом в маленькой глиняной миске оплывала свеча. Рядом с иконой можно разглядеть очень старый календарь с портретами Шота, Акакия и Ильи.

Уча взял зеленый, с продавленным боком чайник и вышел на крыльцо.

— Нашел? — спросил священник.

— Вот. — Уча приподнял чайник.

— Удивительно. — Священник приспособил очки и только тогда взглянул на чайник. — Все, что у меня было, все куда-то подевалось, сынок. Не то чтобы воровали у меня, само исчезает. Убегают от меня вещи, наскучило им со мной.

Уча сходил за водой. Старик принял у него из рук чайник, снял крышку, наполнил ее водой и стал пить, как птица, мелкими глотками, часто отдыхая. Потом обнял чайник обеими руками и прижал его к груди.

— Дай тебе бог. — Он закрыл глаза. — Спасибо.

Он долго сидел с закрытыми глазами.

Самолет взлетел, сделал в воздухе пару кругов и снова сел. Когда он заскользил по земле, за ним побежали люди. Самолет остановился совсем близко от Циры. Уча даже увидел, как она отпрянула. А потом сквозь рокот мотора ему послышался ее смех. Послышался, или он просто ждал: в этот момент она непременно должна рассмеяться.



Все бросились к самолету. Летчик с трудом вылез из кабины. Люди дружно загалдели, а о чем — не слыхать. Все размахивали руками. Потом летчик снова сел в кабину, и вскоре мотор заглох. И сразу наступила такая тишина, что люди так и застыли на месте. Все стало похожим на картину. Потом снова зашумели, вытащили летчика из кабины и стали подбрасывать в воздух.

И вдруг все повернулись к Цире.

— Цира! — окликнул ее кто-то.

Цира медленно двинулась с места — не к толпе, напротив, — было видно, как она спешит отойти от нее подальше.

Но и не сюда направилась она, не к дому священника, а пошла прямо, вдоль границы летного поля.

— Цира! Цира! — Теперь ее звали несколько голосов сразу. — Иди к нам!

Цира пошла быстрее и все оглядывалась назад. Все бросились за ней.

— Цира! Цира!

Все походило на то, как если по проулку бежит за деревенской дурочкой стая сорванцов. Хотя люди, наверное, делали это без дурного умысла: заметили, что она глядит на них, и позвали.

Цира уже бежала, и невольно все остальные тоже побежали.

— Да погоди же, Цира! Цира!

Самым последним ковылял летчик с парашютом за спиной, из-за сумки с парашютом он напоминал черепаху, вставшую на две ноги.

Уча еще не знал, происходило все это в действительности или только привиделось ему. Он вскочил и побежал наперерез всем. Цира оглянулась и побежала еще быстрее. Тяжело дыша, ее преследователи подбежали к Уче. Уча раскинул руки в стороны.

— Чего вам надо, чего?

Все остановились, с трудом переводя дыхание. Переглянулись: почему-то они старались не смотреть Уче в глаза.

— Я спрашиваю, что вам надо от нее?

Уча заметил несколько знакомых лиц. Как раз эти-то и избегали его взгляда.

Наконец подоспел и летчик.

— В чем дело? — спросил он и удивленно взглянул на Учу.

Уча схватил его обеими руками за грудки и сильно встряхнул:

— Что ты пристаешь к женщине? Что?

Летчик задергал плечами и ударил его по рукам:

— Пусти!

Подошел молодой парнишка.

— Уважаемый товарищ, — обратился он к Уче крайне вежливо, — ведь у нас имеется клуб любителей парашютного спорта, так?

— Ну? — Уча отпустил летчика и повернулся к парнишке.

Он чувствовал, что делает большую глупость, но не знал, как вести себя иначе.

Летчик кое-как справился с парашютом, положил его на землю, подошел к Уче, схватил его за плечо и повернул к себе.

— А ты чего тут прыгаешь?

— Прыгаю? — Уча горько усмехнулся. — Значит, я прыгаю, да? — и растопыренной пятерней ударил летчика по лицу.

Тот покачнулся, но не упал, удержался на ногах. Пошел на Учу и неожиданно поддал головой в подбородок. У Учи в глазах потемнело, следующий удар пришелся в переносье — хлынула кровь.

Когда он открыл глаза, лежал уже на земле, и тот самый парнишка своим платком обтирал с него кровь.

Потом к нему подошел летчик, приподнял и, не отпуская рук, прошептал в самое ухо:

— Прости, будь другом, я не знал.

Уча уперся одной рукой в землю и поднялся. Пошел.

«Не знал… Не знал… А что он должен был знать? Что тут нужно знать? Что?»

Вокруг было поле, сплошь поросшее ромашкой. Больше ничего не было видно, кроме ромашек. Он шел долго, пока не наткнулся на Циру. Она лежала на земле, подложив руки под голову, и смотрела в небо. Он сел с ней рядом, сорвал ромашку и стал грызть стебелек. Цира повернула голову и взглянула на него так, словно только теперь увидела. Она привстала, положила руки ему на колени, потерлась щекой о свои руки, подняла на него глаза и улыбнулась. Глаза ее наполнились слезами.

— Зачем тебе такая глупая жена?


На берегу моря, чуть подальше каменного волнореза, стояла будка, сколоченная из разномастных досок. В будке женщина жарила рыбу. Рыба сама поворачивалась с боку на бок. У рыбы маленькие белесые глаза, словно два кусочка мела. Было очень жарко. Керосинка, на которой стояла сковородка, коптила.

— Ты должна была стать моей женой, — говорил Уча женщине, — ты помнишь, ведь мы любили друг друга.

Женщина смеялась.

— Я давно знаю тебя, — говорил Уча, и, когда смотрел на поседевшие волосы женщины, его душили слезы.

Женщина смеялась и тыльной стороной руки, в которой был нож, поправляла упавшие на лоб волосы.

Уча обливался холодным потом. Он кричал, уверял, что любит, что все это правда, что он не лжет.

— Неужели ты все забыла? — спросил он наконец без всякой надежды.

— Тс-с, — ответила она, — замолчи.

— Мы могли быть так счастливы!

— Тс-с, — повторила она. — Тс-с!

Теперь она прижала обе руки к груди и подбородком упиралась в самый кончик ножа. Губы ее были крепко сжаты, лицо искажено гримасой, как будто у нее что-то болело и она с трудом сдерживала стон.

— Скажи что-нибудь! — закричал Уча.

Она посмотрела на него и очень спокойно спросила:

— Кто ты такой и чего тебе надо от меня?

Так же неожиданно она улыбнулась, глянула куда-то в сторону и сказала:

— Погляди, как я поседела, — и смутилась, потупилась.

Этого он уже вынести не мог, это было слишком. Он повернулся и выбежал из будки. За волнорезом бушевало море.

«Потом и мы исчезнем бесследно и ничего от нас не останется», — звучал голос Циры, или, может, это море говорило ее голосом?


Разбудил его шум мотора.

— Который час, интересно? — он открыл глаза.

— Наверное, двенадцать.

— Так и ночь пройдет…

— Да… Спи.

Он все прислушивался к мотору. Машина, кажется, остановилась у их ворот. В полночь шум ее раздавался необычайно явственно. Как будто она нарочно грохотала, чтобы их разбудить.

— Кто бы это мог быть? — спросила она.

— Кто его знает. Спи.

Заскрипела калитка.

— К нам! — сказала она.

— Кто?

— Не знаю. — Она приподнялась.

— Постой. — Он схватил ее за руку.

— Гости!

— Я сам открою.

Он натянул брюки, ногами нащупал шлепанцы, щелкнул выключателем и открыл дверь.

Она слышала, как он окликнул кого-то в темноте и как ему ответили.

Некоторое время она лежала неподвижно, потом встала, накинула на рубашку халат и подошла к дверям.

«Но все же кто это мог явиться среди ночи?»

Она так вглядывалась в закрытую дверь, словно та могла вдруг стать прозрачной. Потом она вышла на балкон, подошла к мужу и положила ему руку на плечо.

— Кто там? — спросила шепотом.

— Ступай домой. — Он обернулся к ней.

— А ты скажи, кто это?

Заскрипел колодезный журавль.

— Иди в комнату, дождь, — повторил он.

Цира теперь увидела совсем ясно: у колодца кто-то стоял согнувшись, наверное, поднимал ведро. Так и есть, переливает воду в свое ведро.

— Побеспокоил я вас. — Он обернулся к хозяевам.

— Что вы, какое это беспокойство! — отозвался Уча, едва заметным жестом подтолкнув жену к двери.

Мужчина с ведром подошел совсем близко.

— Спасибо! — Только сейчас он заметил женщину. — Простите за беспокойство, хозяюшка, нам вода понадобилась для машины.

— Заходите в дом, — она сделала шаг вперед, — заходите пожалуйста.

— Ну что вы, мы и так вас потревожили.

— Войдите, отдохните с дороги.

— Да-да, конечно, заходите, — спохватился Уча.

— Нет, спасибо.

Мужчина вдруг повернулся и побежал к калитке. Стоявшие на балконе удивленно переглянулись: что это с ним? Он вернулся тотчас же, почти бегом. Поравнявшись с балконом, он что-то бросил снизу так неожиданно, словно светом фар ослепил: Цира невольно обеими руками подхватила брошенное и воскликнула:

— Ах!

— Это вам! — крикнул он. — Наша добыча!

Он зашагал к калитке.

— Большое спасибо!

Она обеими руками прижала к груди мокрого журавля. Машина давно ушла, а они все стояли на балконе.

В комнате Цира бережно положила убитого журавля на стол, остановилась перед зеркалом, вделанным в гардероб, и провела рукой по волосам. Он видел это, и сердце у него болезненно сжалось. Такая жалость подступила к горлу, что Уча чуть не заплакал. Это было какое-то неясное чувство, возникшее неожиданно.

Он знал, что жена видит его в зеркале, потому взял себя в руки, улыбнулся даже и громко проговорил:

— Оденься!

— Что? — обернулась она.

— Оденься! — Он с трудом проглотил слюну, так волновался. — Надень то белое платье.

— Какое?

— Ну, то…

Она должна была понять, о каком платье он говорил. Уча купил его Цире в день свадьбы.

— Уча?

— Я же говорю, надень.

Он сам начал переодеваться.

— Уча? — Она подошла совсем близко. — Уча?

Он открыл шкаф и вытащил все ее платья:

— Не это, не это… Где же оно?

— Да не знаю. Ведь я так давно не надевала его.

Но его настроение уже передалось и ей. Она принялась за поиски, и это развлекло ее, как, впрочем, развлекло бы всякую женщину.

— Вот оно, — сказала она, — нашла. — Она приложила платье к груди. — Какое мятое!

— Ничего, — сказал Уча, — одевайся, и пошли.

— Куда это, ты вроде свихнулся.

— Пусть. Одевайся быстрей.

— Но скажи хотя бы, куда мы идем!

— Оденься — и узнаешь!

Он сам не знал, куда они пойдут, куда можно пойти среди ночи.

— Ладно, — согласилась она и тихонько рассмеялась, — отвернись, — словно белое платье напоминало ей о той, самой первой, стыдливости.

Он подошел к окну и закурил. Из окна были видны тени эвкалиптов.

За эвкалиптами было море, таинственно затихшее, как в засаде. Ему казалось, что он куда-то спешит, опаздывает! И если не вспомнить сейчас, куда и зачем, то можно опоздать окончательно. Сердце колотилось как бешеное — вот-вот выскочит, — всем существом он вдруг ощутил течение времени. Ни часы, ни смена времен года не дают никогда этого ощущения, потому что все это явления привычные.

То, к чему привыкаешь, не двигается, стоит на месте, каменеет, и ты останавливаешься вместе с ним. Но наступает миг, когда время проходит через самое сердце и властно зовет за собой.

А может ли кто-нибудь идти в ногу с днем, часом, минутой, мгновением, идти с ними, не отставая, по дороге вечности? Ведь это и есть бессмертие…

— Уча! — окликнула она негромко.

Он обернулся и долго смотрел на нее, не мог оторвать глаз.

Цира стояла, прижимая одну руку к груди, а второй придерживала подол платья, удивленная и смущенная, словно ей не верилось — она ли это в самом деле.

Дождь почти перестал, только моросил едва заметно. Уча накинул ей на плечи свой плащ, и они пошли по аллее между эвкалиптами.

На дороге поблескивали лужи. Луна следовала за эвкалиптами в сопровождении свиты рваных облаков. Было слышно, как дергается во сне море.

Вдруг Цира выскользнула у него из рук и побежала… Потом остановилась, сняла туфли, взяла их в руки и снова побежала.

— Подожди! — крикнул он.

Но Она не оглянулась и не остановилась.

Журавль летел. Дорогу ему преграждали пропитанные влагой, ощетинившиеся облака. Внизу было море, скрытое туманом, отрешенное и безразличное. Он летел и не видел ничего. И не мог видеть, потому что кругом были одни облака. Он знал — нужно лететь, если хочешь жить, нужно лететь без устали, без остановки, без конца. Никто не поможет ему, только в полете спасение. И он летел вместе с ветром, потому что ветер был течением времени, плотной мерцающей рекой, на чьих волнах он иногда давал отдохнуть крыльям, лежал на колышущейся поверхности, распластав крылья, переводя дыхание, и ветер нес его над необозримым морем вдаль и потом внезапно уносил обратно той же безмолвной, темной и опасной дорогой — и так без конца. Разве ветру знакома усталость? Значит, и он не должен знать устали, если только хочет жить.

ПЯТНИЦА

Девочка приходила почти каждый день, но подойти близко не решалась. Однажды она набралась смелости, подошла совсем близко и остановилась, длинноногая, с едва обозначившейся грудью.

Когда девочка закинула обе руки за голову и сцепила их на затылке, Миха смущенно отвел взгляд в сторону. Девочка стояла и не произносила ни слова. Миха бросил книгу на землю и улыбнулся ей.

— Иди сюда!

Девочка сделала шаг вперед, но снова остановилась.

— Иди!

Она покачала головой — нет.

— Почему? — спросил Миха. — Чего ты боишься, поди сюда.

Девочка засмеялась:

— Чего мне бояться! — и подошла еще ближе. Довольно долго они молча смотрели друг на друга. Потом Миха провел рукой по простыне и проговорил:

— Это снег, и я лежу в снегу.

— Снег! — удивилась девочка. — Разве снег летом бывает?

Она присела на корточки возле кровати и приблизила к нему свое лицо — короткий веснушчатый нос, медовые лучистые глаза.

— Ты больной? — спросила она.



— Мзия! — раздался в это время женский голос. — Мзия! Мзия!

— Это моя бабушка. — Девочка выпрямилась. — Меня зовет.

— Мзия! Мзия! — звала женщина.

— Я пойду, — сказала Мзия, — а то бабушка рассердится.

— Приходи еще, — сказал Миха.

— Приду.

Она убежала.

На берегу моря стояли высокие сосны, за соснами ослепительно сверкало море. Назавтра температура у него поднялась, и на берег его не выводили. Так продолжалось четыре дня. Он умолял мать вынести его к морю, но она и слышать об этом не хотела.

Лежал он на веранде. Моря отсюда видно не было. Его заслоняли одинаковые белые дома и высокие кипарисы. Надо было пробежать спуск, чтобы очутиться у моря. Отсюда к морю ходили огромные пыльные автобусы. Мама носила большую соломенную шляпу, белое платье, белые босоножки. Она по целым дням не отходила от него, все время сидела у изголовья, читала ему или вышивала по большому куску полотна, разостланному на коленях.

По соседству, на этой же веранде, за тяжелой брезентовой занавеской жили греки. У маленькой Эллы был серебряный колокольчик, она подносила его к уху и без конца звонила. Мать Эллы — грузная женщина — двигалась с трудом. Вечерами она выносила низенькую скамейку и садилась у калитки со старинным, разрисованным птицами веером в руках. Отец Эллы, худой и длинноносый, фотографировал на пляже отдыхающих. Возвращаясь домой, он непременно приносил с собой арбуз или дыню. Жена обязательно встречала его у калитки и, завидев его издали, кричала:

— Элла, Элла, папа пришел!

Элла стремглав выбегала из дому, подбегала к отцу и, подпрыгнув, обнимала его за шею.

Ночью кипарисы становились еще выше и придавали разбросанному по склону поселку таинственный вид. Весь поселок был так освещен, словно там горели красные картонные фонарики. Вслед за звоном колокольчика начинал свою песню сверчок. Его стрекот грубой сетью покрывал слабую и нежную мелодию, которая все же боролась, не прерывалась, застенчиво и осторожно расстилалась вокруг и звенела в летней ночи, словно голос самой природы.

На четвертый день Миха решил удрать на море. Он встал, оделся и, едва успев выйти, побежал. Однако быстро устал, остановился, глянул на ботинки, побелевшие от ныли, и обрадовался: в отличие от других мальчишек у него всегда были до блеска начищенные ботинки. Тут как раз его догнал автобус. Ему показалось, что автобус останавливается, он побежал за ним, но тот скрылся за поворотом, не сбавляя скорости. Миха споткнулся, упал и расшиб колено.

За изгородью опт увидел кран, из крана сильной струей била вода. Он толкнул низкую, скрепленную проволокой калитку и вошел во двор, оглядываясь по сторонам: как бы не выскочила откуда-нибудь собака.

С колотящимся сердцем он подошел к крану, сначала плеснул себе воды в лицо и только собрался промыть ссадину на колене, как вдруг почувствовал, как икры ему чем-то ожгло. Он обернулся и увидел приземистого толстяка с пучком крапивы в руках, которым он хлестал его по голым ногам, громко приговаривая:

— И теперь не перестаешь лазить в наш двор, и теперь!

Миха почему-то закрыл лицо руками и побежал. Толстяк гнался за ним и до самой калитки хлестал его крапивой по голым икрам.

Лысина толстяка была обтянута чепцом из дамского капронового чулка, сально поблескивающего на солнце.

Миха бежал домой и громко плакал. Какой уж тут стыд, когда сердце разрывается на части! Он то и дело останавливался, потирая обожженные крапивой икры. Он хотел, чтобы все увидели его, так незаслуженно обиженного и измученного. Но никто не обращал на него внимания, никто не остановился и не взглянул на него хотя бы одним глазом. Ему хотелось скорее прибежать к матери и поплакать, зарывшись в подол ее платья, и сбросить с сердца ту тяжесть, которая вдруг каких-нибудь несколько минут тому назад успела осесть и загустеть там на самом донышке.

Сначала его решили везти в Тбилиси, но врач не нашел в этом необходимости. Миха опять лежал на веранде, снова смотрел на задумчивые кипарисы, но больше не читал и даже видеть не мог книгу. Целыми днями он слушал, как звенел колокольчик Эллы. Ночью, когда в небе загорались звезды, ему казалось, что этому звону вместе с ним внимает кто-то невидимый и большой, больше моря, больше земли. Иногда во сне он слышал его шаги, тотчас открывал глаза и, опираясь на локти, чутко прислушивался, как шагает со звезды на звезду, с облака на облако кто-то невидимый и огромный.

Ему хотелось все время повторять вслух имя Мзии, и, не решаясь делать этого, он звал:

— Элла!

И Элла приходила и смотрела на него большими неподвижными глазами. Ей ставили стульчик возле кровати, она садилась на самый краешек, подносила к уху серебряный колокольчик и звонила.

— Ты что, говорить не умеешь? — спрашивал он Эллу.

Она молча кивала — умею.

— Тогда почему не разговариваешь?

— Слышишь? — вместо ответа говорила Элла и показывала на колокольчик.

— И подруг у тебя нету?..

— Нету…

— У меня тоже… — И снова у него перед глазами возникала Мзия.

Как-то вечером приехал отец. Хотя расстались они совсем недавно, отец показался ему каким-то необычным, изменившимся. Он еще больше располнел. Голый по пояс, он смотрел на город и мурлыкал себе под нос какой-то мотив. Потом он взял большое мохнатое полотенце и отправился на море. Когда он спускался по лестнице, Миха крикнул ему:

— Папа, а ты умеешь плавать?

— А как же! — ответил отец и, продолжая мурлыкать, сбежал по лестнице.

Когда отец ушел, Миха спросил у мамы:

— А папа умеет плавать?

— Он же тебе сказал, что умеет.

— Скажи правду, — упрямился Миха.

— Что с тобой творится, — рассердилась мама, — как ты себя ведешь?

В ту ночь ему приснилось, что мама шагала по звездам, в руке она держала серебряный колокольчик и звонила. «Мама! Мама!» — звал он ее, но она не слышала.

После возвращения с моря все шло по-прежнему. Однажды, когда он готовил уроки, в дверь кто-то постучал. Он встал и открыл дверь. На пороге стояла незнакомая женщина с папиросой в руке.

— Чем ты занимаешься? — спросила она у Михи.

Миха растерялся — от постороннего человека такого вопроса он не ожидал.

— Уроки делаю, — ответил он.

— Молодец! — сказала женщина и наклонилась. — Подойди, я поцелую тебя.

Миха покраснел, но послушно поднялся на цыпочки, и женщина прикоснулась к его лбу сухими холодными губами. Больше она ничего не сказала, повернулась и ушла. Удивленный Миха долго стоял в дверях, а потом решил рассказать о случившемся матери и направился в столовую, где она всегда любила сидеть у окна с вышиванием. В столовой вместо матери он застал ту же высокую женщину, внимательно рассматривающую фотографии отца, развешанные по стенам.

Когда Миха приоткрыл дверь в комнату, она, не оборачиваясь, спросила его:

— Это «Кармен», да?

Миха подошел ближе, взглянул на фотографию и ответил:

— Да, «Кармен»!

— Ну, а как же ты думаешь, — повернулась вдруг к нему женщина, — как же ты думаешь?

— Что?

Казалось, она разговаривала сама с собой, она так была увлечена рассматриванием фотографий, что даже не замечала его присутствия. Шаг за шагом она следовала вдоль развешанных на стене карточек, и Миха следовал за ней.

Вдруг она обернулась и прямо взглянула ему в глаза.

— Что же еще ей нужно было, что?

В тот день отец поздно вернулся домой, и обедали они поздно.

— Где мама? — спросил Миха.

Никто ему не ответил. Вместо матери подавала обед та высокая женщина. Сама она, строго поджав губы, к еде не прикасалась и подряд одну за другой курила папиросы. Она глубоко, по-мужски затягивалась и так сердито разгоняла рукой табачный дым, словно он сам должен был догадаться и предупредительно рассеяться над столом.

— Миха, это твоя тетя, — сказал отец, когда они кончили обедать.

Миха поднял голову и взглянул на женщину. Она тоже смотрела на него.

— Тетя Софико, — сказал отец. — Она приехала к нам в гости из Кутаиси. Ты будешь слушаться тетю Софико беспрекословно, договорились?

Тетя Софико сложила тарелки стопкой и сказала:

— Миха — хороший мальчик!

— Где мама? — снова спросил Миха.

— Сейчас я немного вздремну, — сказал отец, — обязательно разбудите меня в семь часов, у меня сегодня спектакль.

— Ты будешь петь? — с удивлением спросила его тетя.

— Буду…

— Да, но… — тетя развела руками, потом, словно о чем-то вспомнила, встала и вышла из комнаты.

Миха почувствовал: что-то случилось. Он хотел спросить отца, но увидел, что тот заснул, сидя на стуле. Он так беззаботно похрапывал, что все подозрения Михи рассеялись. Отец всегда так засыпал после обеда, и мать будила его. Миха не решился будить отца и на цыпочках вышел из комнаты. В коридоре он застал тетю, она, скрестив руки на груди, пристально смотрела на него. Понурив голову, он прошел мимо нее в свою комнату, закрыл дверь и прислонился к ней спиной.

Он долго стоял так. В комнате постепенно темнело. Уже отчетливо вырисовывалось окно, которое временами вспыхивало зеленым неестественным сиянием от световой рекламы над домом напротив.

«Где мама? — думал он. — Мама… Мама…»

В ту ночь он долго не мог заснуть. Он лежал в темноте с открытыми глазами и смотрел в потолок. Вдруг в коридоре ему послышался шум и голос матери. Он вскочил, открыл дверь. В конце коридора стояли какие-то люди, которых в темноте он разглядеть не смог. Но матери как будто с ними не было.

— Ты еще не спишь? — прикрикнул на него отец.

Он быстро закрыл дверь и лег в постель.

Утром тетя приготовила ему завтрак. Но кусок не шел в горло, потому что она не спускала с него пристального взгляда.

— Кушай, почему ты не ешь?

— Не хочется… — И потом добавил: — Спасибо.

— По утрам ты всегда ешь так мало?

— Да.

— Так не годится. Потому ты такой худой.

«Где мама? — думал он. — Может, она заболела и от меня скрывают? Она, наверно, больна и лежит в больнице».

Спросить тетю он не решался, а отец еще спал. Просыпался он поздно. И входить в его комнату строго воспрещалось.

Миха взял ранец и вышел на улицу. В школе он с нетерпением ждал окончания уроков и, едва заслышав последний звонок, побежал домой. Улица начиналась маленьким садиком, полным нянек с детишками. Раньше садик был огорожей высокой железной решеткой и в него никого не впускали. В саду стояли высокие липы, зеленела молодая травка, и оттуда веяло прохладой. Сквер поливали ежедневно. На листьях и травинках тысячами красок сверкали водяные капли. Женщины прогуливали детей вдоль ограды. Дети просовывали сквозь прутья ручонки, старались ухватить траву. Мамы бранили их и не разрешали. Потом ограду сняли, и сад стал излюбленным местом прогулок. Вместо ограды теперь был низенький каменный парапет, перешагнув через который вы вступали в тень густых деревьев. Сквер был таким же красивым, но его уже не поливали каждый день.

Миха присел на парапет и положил книги на колени. Он разомлел от солнца и проголодался.

— Ого, — услышал он, — кого я вижу!

Перед ним стоял Робинзон, их сосед по двору. Робинзона Миха не любил, тот всегда посмеивался над ним и противно хихикал…

Робинзон и сейчас скалил зубы. На нем был голубой костюм, сшитый из того же материала, что и у офицеров милиции. Пуговица белой нейлоновой сорочки на животе была расстегнута, выглядывала запятнанная майка.

— Поди сюда, парень, я подвезу тебя на машине, — сказал Робинзон.

Тут же стояла его зеленая «Волга». Миха поднялся.

— Спасибо!

Миха часто давал себе слово, что при встрече с Робинзоном будет с ним так же груб и небрежен, как он. Однако на деле он робел, съеживался, голос начинал дрожать. Миха всячески старался скрыть свою робость, но она не ускользала от внимания Робинзона, который в душе радовался, что внушает кому-то страх. У Робинзона было два сероглазых сына-близнеца, похожих друг на друга, как щепки бульдога. Одного звали Котэ, второго — Сосо. Котэ называл Миху очкариком, а Сосо дразнил его Шопеном.

— Чего ты тут ждешь? — спросил его Робинзон.

— Сижу просто так, — опустив голову, ответил Миха.

— Не мать ли свою поджидаешь?

— Маму? — Миха взглянул на Робинзона. — А где она?

— Почем я знаю?.. А что говорит твой отец, где она? — Затем он приподнял пальцем подбородок Михи, заглянул ему в глаза и добавил: — Ну, так что же все-таки говорит твой отец, а? — и громко расхохотался.

Миха отошел от Робинзона. Он еле волочил ноги, словно к ним были привязаны тяжелые камни. Шел он, сгорбившись и поникнув головой, ему было страшно совестно, а отчего, он и сам не знал. Он чувствовал на своей спине взгляд Робинзона. От этого взгляда он еще больше сжимался, словно хотел совсем исчезнуть. Вдруг под каким-то деревом Миха увидел камень, он нагнулся, поднял его и резко повернулся. Робинзон уже садился в машину, и, когда увидел направляющегося к нему Миху, лицо его изменилось. Он, конечно, заметил камень.

— Миха! — предупреждающе крикнул Робинзон.

Но Миха в эту минуту ничего не слышал и, казалось, не замечал самого Робинзона. Он едва успел замахнуться, как Робинзон схватил его за руку:

— Как ты смеешь, сопляк! — Он крутил ему руку до тех пор, пока Миха не выронил камень. — Ты только погляди на него? — Он грубо толкнул Миху. — Убирайся отсюда, ты, Шопен несчастный!

Миха не двигался с места. Он стоял и упрямо смотрел в землю.

Вернувшись домой, он немного постоял у двери и прислушался, нет ли кого в коридоре. Затем осторожно, стараясь не шуметь, отпер дверь своим ключом и, войдя, нарвался на взгляд тети. Как будто она знала, что он именно сейчас вернется из школы, и стояла у дверей. Ему стало совестно, что он как-то по-воровски пробрался в дом. Тетя смотрела на него молча. Они долго стояли так, наконец тетя сказала:

— Захлопни дверь!

Когда щелкнул замок, внутри у него словно тоже что-то крепко, наглухо заперлось.

Как раз больше всех остальных он избегал тетю. Он чувствовал, что боялся этой чужой женщины, без всякой на то причины. Он замечал и то, что тетя не была злой, хотя и старалась казаться строгой.

— Чего ты стоишь?

Миха аккуратно обошел тетю и свернул в свою комнату. Он бросил книги на стол и присел на кровать.

— Робинзон Крузо! Робинзон Крузо! — громко повторил он несколько раз.

И отчетливо увидел развалившегося на солнце с трубкой в зубах Робинзона Крузо, у ног которого на корточках сидел бедный Пятница и смотрел ему в глаза с собачьей преданностью.

А может, вместо Пятницы у ног Робинзона Крузо сидел он, Миха, которому в любое время Робинзон мог дать по шее только за то, что он не умел бросать камней и курить трубку.

— Робинзон Крузо! — повторил он еще раз, и тут в дверь постучалась тетя.

Миха привстал, но почему-то не отозвался, как следовало: «Войдите», — это показалось ему странным и непривычным. Он встал и открыл дверь.

— Ты не голоден? — спросила его тетя.

— Нет.

Она подошла к столу, взяла книгу, вынула из кармана передника очки, полистала страницы, снова положила ее на стол и обратилась к Михе:

— Почему?

— Что?

— Почему ты не хочешь кушать?

Миха пожал плечами. Стало тихо. Заметно было, что тетя собиралась завязать разговор, но не знала, с чего начать.

Миха терпеливо ждал. Он понимал, что, если будет молчать, тетя тоже ничего не скажет, она явно искала повода для разговора. Сейчас главное было не проговориться и не сказать лишнего. Это открытие обрадовало его. Но тут же он удивился, обнаружив в себе совсем новые качества. Откуда, в нем появилось столько хитрости, злости? «Мама, где мама?»

И тут он отколол такое, чего не мог объяснить сам себе даже много времени спустя. На одну минутку ему показалось, что он в комнате один, он приставил к шкафу стул, влез на него и потянулся за игрушечной шпагой, торчавшей между книгами и коробками. Достав шпагу, он лихо взмахнул ею несколько раз и только тогда вспомнил, что тетя стояла тут же, рядом с ним. Ему стало неловко, и мысль о том, что он выглядел маленьким и глупым, играя в то время, как от него ждали более серьезных поступков, заставила его покраснеть. Он не решался повернуться в сторону тети: как ей объяснить, что все это произошло с ним помимо его воли? Не глядя на тетю, он все же увидел, как она повернулась и вышла из комнаты, захлопнув за собой дверь. Немного постояв, смущенный и растерянный, он вышел в коридор и направился в кухню. Дверь в кухню была открыта. Тетя сидела за столом и пыталась прикурить сигарету. Спички гасли одна за другой. Она бросила сигарету на стол и посмотрела на Миху.

— Простите меня, пожалуйста, — пробормотал Миха, — простите.

Тетя снова попыталась зажечь спичку, Миха подошел к ней совсем близко и сказал:

— Дайте я зажгу!

Тетя протянула ему спички, Миха зажег и дал ей прикурить.

— Садись, — сказала она и указала рукой на стул.

Миха присел на край стула, словно не думая долго засиживаться, однако вскоре спохватился и сел как следует. И это тоже у него получилось невольно.

— Ты случайно не куришь? — спросила его тетя.

— Нет, — ответил Миха.

— Хорошо, — сказала тетя таким тоном, словно огорчилась, что он не курит. — Твой отец тоже не курит! — сказала она.

— Да.

— Ты, правда, не голоден?

— Нет.

— Ладно, можешь идти.

— Я останусь, — сказал он для приличия.

— Ты любишь хачапури?

— Очень.

— Тогда я тебе утром испеку.

Больше им не о чем было говорить. Муха, застрявшая между оконным стеклом и занавеской, остервенело жужжала, и казалось, они сидели здесь только для того, чтобы прислушиваться к этому жужжанию. Вдруг Миха почувствовал сильный голод. До этого он его совсем не ощущал. О еде и заикаться было нечего, тетя махнула на него рукой. Вместо серьезной беседы она перевела разговор на хачапури, а скоро и вовсе позабыла о нем и занялась кастрюлей, кипевшей на газовой плите.

Миха выскользнул из кухни. От запаха пищи у него кружилась голова. Ему захотелось как можно скорее унести отсюда ноги. Он открыл дверь и, не заходя в свою комнату, вышел на лестницу. Он прислушался, не играют ли в подъезде сыновья Робинзона. В последнее время он всегда помнил, что нужно быть начеку. Убедившись, что их нет, он сбежал по лестнице и очутился на улице. Поблизости он знал одну закусочную и решил пойти туда. В кармане у него лежала трехрублевка, он даже не помнил, для чего ему ее дали — вероятно, на книги. Книг он не достал, а деньги остались у него. Он почувствовал себя богатым, независимым человеком, поддавшимся настроению прогуляться по городу. Очутившись у дверей закусочной, он остановился: как войти туда, где никогда прежде не бывал? Что ждет его за этой дверью, как его встретят? Может быть, вытолкают в шею. Может, спросят фамилию — кто он, где учится, как посмел войти туда, куда вход учащимся воспрещен. Но голод взял свое, и Миха шагнул в открытые двери закусочной.

В маленькой комнате с низким потолком стояло несколько столиков. Пол был обрызган водой, с потолка свисали липкие, спиралью закрученные мухоморы. Их надо было обходить очень осторожно, чтобы не зацепиться. На прилавке горой возвышались пивные кружки и стаканы. На полках в полумраке поблескивали бутылки с водкой. Миха нерешительно прошел в самый дальний угол и сел за пустой столик. Сидеть пришлось долго, никто на него не обращал внимания. Но теперь ему не хотелось уходить отсюда. И не потому, что был голоден — голод уже прошел, просто приятно было сидеть вот так. Был бы на его месте Робинзон Крузо, стукнул бы кулаком по прилавку, потребовал кружку пива, одним залпом осушил бы ее и, утерев с губ пену, небрежно бросил продавцу: «Налей еще!» Так же залпом опрокинул бы и вторую кружку, сел бы за стол и уничтожил в один присест полбарана. Робинзон вытер бы о скатерть руки, набил трубку и задымил. Его не заставили бы ждать так долго.

Кто посмеет задерживать Робинзона, ведь у него уйма дел! Он должен выкупаться, аккуратно подстричь бороду, сходить в цирк на борьбу, проехаться на «Волге», покуражиться над маленьким парнишкой, потянуть его за ухо и похохотать.

«Я Робинзон Крузо!» — крикнул Миха. «Ты червяк, гусеница!» — захихикали пьяницы, недружно сдвигая пивные кружки. «Нет, я Робинзон!» — Миха вскочил на стол…

— Каурму будешь есть?

Миха поднял голову, перед ним стоял высокий дядька, в одной руке он держал папиросу, а другой почесывал затылок.

— Буду, — пробормотал Миха, почему-то пугаясь высокого дядьки.

— Наверно, и лимонад выпьешь? — Официант глядел в окно.

— Если можно… пива… пива, пожалуйста…

— Пива у нас нет, — почему-то со злостью ответил дядька, но, заглянув ему в глаза, добавил изменившимся голосом: — Разве ты не видишь, что пива нет? Уже два дня, как у нас нет пива, два дня!

Официант ушел в сильнейшем раздражении. Через некоторое время он снова появился, неся в огромных руках глубокую тарелку. Можно было подумать, что он несет пепельницу; так он и шествовал, с папиросой в зубах и с пепельницей в руках. Поставив перед Михой полную тарелку, он объявил:

— Сейчас я принесу хлеб. — На полпути остановился и, не оборачиваясь, спросил: — Лимонад будешь?

— Буду.

— Грушевый… — Он снова исчез.

Исчез он в полном смысле этого слова, потому что из-за страха и смущения Миха до конца не посмел проследить за ним.

Наконец хлеб и лимонад были поданы.

— Стаканы вон там! — указал официант в сторону стойки.

Миха встал, подошел к стойке и взял стакан. Официант уже открыл бутылку лимонада и уставился на стол, как будто пытался вспомнить, не забыл ли чего-нибудь. Как оказалось, он думал именно об этом, потому что вслух произнес следующее:

— Ты знаешь, я не принес ложку! — и с упреком посмотрел на Миху, словно не он сам, а Миха забыл принести ложку.

Миха снова поднялся, снова подошел к стойке, где он брал стакан, и увидел в деревянном ящике с отделениями ножи, вилки и ложки.

Миха не дотронулся до каурмы и выпил только стакан лимонада.

Снова появился официант. Он остановился и так посмотрел на Миху, словно никак не ожидал увидеть его здесь. Наверно, он уже забыл про него. Собственно, это и не удивительно.

— Сколько с меня? — спросил Миха и вынул из кармана деньги.

Официант посмотрел на стол и улыбнулся.

— Крепко ты разгулялся, браток!

— Получите с меня.

— Ну давай! Рубль!

Миха протянул ему деньги. Официант бросил на стол две скомканные рублевки и взял у него трешку. Миха уже подходил к двери, когда он догнал его:

— Ты в каком классе?

Миха обернулся.

— В шестом.

— В шестом… в шестом, — повторил тот, о чем-то думая, — потом вынул из кармана рублевку и протянул ее Михе: — На, держи свои деньги!

Миха попятился назад и замахал руками.

— Нет, что вы!

— Бери, бери!

— Что вы, что вы! — говорил Миха, пятясь на улицу.

Официант не отставал:

— У нас есть хорошее лобио, иди поешь!

Миха бежал и думал: «Что он ко мне привязался, чего ему надо!»

У стадиона «Динамо» толпилось много народу. Миха только было обрадовался, что никто не мог помешать ему пойти на стадион, и собрался войти в ворота, как вспомнил про тетю Верико. Она жила тут же, неподалеку. За стадионом. Мама несколько раз приводила его к ней. Когда они приходили, тетя Верико так и рассыпалась перед мамой и чего только перед ней не выкладывала — платья, чулки, косынки, твердя одно: «Это все только для тебя, моя голубушка, моя любимица!»

Миха считал тетю Верико ближайшей маминой подругой. «Может, тетя Верико знает, где мама».

К тете Верико вела винтовая железная лестница. По этой лестнице надо было подняться на второй этаж, пройти длинный деревянный балкон и постучаться в застекленную дверь.

На балконе было развешано белье, и Миха с трудом пробирался между мокрых, отяжелевших простыней!.

Когда он постучал в дверь, в квартире поднялся такой переполох, что он испугался и хотел убежать, но пересилил себя и остался. Дверь внезапно отворилась, и на балкон высыпало сразу несколько человек, среди них была и тетя Верико в платье с глубоким вырезом. В руках она держала большой белый платок. Все почти в один голос кричали:

— Пришел, пришел!

Стоявшего у дверей Миху они даже не заметили.

— Он спрятался! — закричал один из мужчин.

И тетя Верико почему-то очень громко рассмеялась.

Все кинулись к мокрым простыням и с веселым смехом стали кого-то разыскивать. Миха понял, что пришел он сюда совсем не вовремя. Он сделал шаг, чтобы незаметно уйти, но тут же наткнулся на запыхавшуюся тетю Верико, которая, не обращая на него внимания, высоко подняла подол и застегнула на чулке резинку.

Миха подошел к перилам и выглянул во двор: маленькая девочка, растопырив руки, кружилась на одном месте.

— Кого тебе надо? — услышал он голос тети Верико.

Все уже вошли в комнату, и она собиралась закрыть дверь. Миха решил, что тетя Верико не узнала его, и поэтому немного растерялся. Тетя Верико подошла к нему поближе:

— Я спрашиваю, кого тебе надо?

— Тетя Верико, я Миха.

— Миха? Ну, и что же ты хочешь?

— Не заходила ли к вам моя мама?

— Твоя мама? Которая это?

Миха объяснил.

— Да, но при чем здесь я? — Тетя Верико посмотрела по сторонам и, понизив голос, добавила: — И зачем она должна была заходить ко мне?

— Я думал, может, вы знаете…

— Нет, дорогой, я ничего не знаю-.

В это время из-за простыней появился высокий, худой, очень бледный мужчина.

Миха не поверил своим глазам: на шее у мужчины красовалось деревянное сиденье от унитаза наподобие того, как на свинью надевают ярмо, чтоб она в огород не лазила.

Тетя Верико повернулась в его сторону.

— Сандрик!

Мужчина приложил палец к губам.

— Тс-с-с, — произнес он и скрылся в комнате.

Тетя Верико проводила его восторженным взглядом. Затем она обернулась к Михе:

— А теперь уходи, дорогой, ты же видишь, мне некогда!

— До свиданья, — сказал Миха; голос у него оборвался.

— Постой, — окликнула его тетя Верико, — подожди! Значит, ты — сын Тамары?

— Да.

— Подожди. — Она приоткрыла дверь. — Сандрик, Сандрик, иди сюда!

Когда Сандрик вышел, тетя Верико поднялась на цыпочки и что-то шепнула ему на ухо.

— Ох-ох, — вздохнул Сандрик и хлопнул себя рукой по лбу. Затем он поднял вверх указательный палец и произнес свое: — Тс-с-с!

Хотя на шее Сандрика уже не было крышки от унитаза, Миха не мог заставить себя посмотреть на него.

— Подойди ко мне, мальчик! — обратился Сандрик к Михе. Миха не сдвинулся с места, тогда он сам подошел к нему и сказал: — Ты маму разыскиваешь, да, мамочку? Понятно. Я знаю, где твоя мама. Хочешь, я тебе скажу точный адрес?

Миха кивнул. В голове его вертелась одна мысль: что его удерживает здесь и почему он не бежит без оглядки?

— Улица Барнова, семьдесят, квартира Левана Капанадзе! Там твоя мама, и, ей-богу, она чувствует себя хорошо. Не бойся, иди, ты найдешь ее там.

— Да, она там, — подтвердила тетя Верико. — Она на самом деле там. Сандрик, хватит, заходи в комнату, простудишься.

Сандрик снова поднял вверх указательный палец и, совсем как строгий учитель, прошипел:

— Тс-с-с! — Затем он взглянул на тетю Верико и процедил сквозь зубы: — Женщина!

— Сандрик, я сейчас заплачу, — истерически закричала тетя Верико. — Знай: если ты простудишься, я покончу с собой!

Миха ушел не прощаясь, словно кто-то столкнул его с места и заставил сделать шаг. На него уже не обращали никакого внимания. Когда он спускался по лестнице, до него донесся истошный крик тети Верико:

— Затеяли стирку именно в день моей свадьбы, да?! Чтоб вы подохли, подохли, подохли все в один день! Чтоб вам в гробу пригодились эти простыни!

«Улица Барнова, семьдесят, улица Барнова, семьдесят, — кто-то упорно твердил прямо в уши Михе. — Да, но почему мама там, если она вообще в Тбилиси? Почему она не приходит домой? Где же я был раньше, чего я ждал? Теперь мне надо ее отыскать».

Он ускорил шаг, словно мать могла слышать его размышления и видеть, как он идет по улице. Взгляд матери он чувствовал повсюду: на улице, в трамвае и после, когда сошел с трамвая. Как будто мать держала в руках волшебное зеркало и видела его все время. А что предпринял бы Робинзон Крузо, если бы он потерял мать?

Ему несколько раз пришлось нажать кнопку звонка, пока дверь открыли. Ему сразу захотелось крикнуть: «Мама!», — но его остановил незнакомый строгий голос. Перед ним стояла худая, среднего роста женщина в халате, надетом прямо на ночную рубашку. Похоже было, что она только что поднялась с постели. Через раскрытый ворот халата виднелась ее бледная впалая грудь.

— Кого вам надо?

Миха не мог вымолвить ни слова. Он стоял и смотрел на острый подбородок женщины, обсыпанный пудрой. Пудра белела и на воротнике ее рубашки. Женщина провела рукой по подбородку, взглянула на ладонь и еще строже спросила:

— Я спрашиваю, кого вам надо?

«Неужели все договорились издеваться надо мной?» — думал Миха. Растерявшись и не зная, что сказать, он назвал себя.

Женщина вышла в подъезд, прикрыла за собой дверь, придерживая ее рукой, чтобы она не захлопнулась.

— Что ты сказал, кто ты такой?

Миха повторил.

— Прекрасно, но чего вам от меня надо?

Почему-то она опять перешла на «вы».

— Ничего, — сказал Миха.

— А все-таки?

Женщина так заинтересовалась, что Миха понял: ни в коем случае нельзя открывать ей причину своего прихода.

— Я спрашиваю тебя! — Она почему-то засмеялась, и от этого смеха Миха почувствовал себя так, будто его окатили ледяной водой. — О боже, до чего я дожила! — смеялась женщина. — Вдруг она вцепилась обеими руками в мальчика — лицо ее стало длиннее, подбородок еще больше заострился — и заговорщически шепнула ему: — Заходи, заходи в комнату! — Она насильно втащила его в комнату, как орел зайца в свое гнездо. — Подожди здесь! — приказала она ему, сама подошла к зеркалу, стерла с подбородка пудру, поправила волосы и беспечным голосом крикнула: — Леван, к тебе гости!

Ответа не последовало.

— Леван, ты что, не слышишь?.. Идите, идите за мной!

Когда они вошли в соседнюю комнату, Михе прежде всего бросилась в глаза зажженная настольная лампа.

«Почему она горит?» — подумал он, но тут же заметил, что в комнате было довольно темно, все окна были плотно занавешены. Здесь как будто и не знали, что на дворе давно уже рассвело.

Миха окинул взглядом полутемную комнату и только сейчас различил сидящего в глубоком кресле мужчину. Руки мужчины так беспомощно лежали на подлокотниках кресла, словно он долго и безрезультатно пытался подняться с кресла и теперь отдыхал от тщетных усилий. Перед ним валялся чемодан с откинутой крышкой, из чемодана вылезал похожий на бычий язык длинный красный галстук. Лицо мужчины разглядеть было трудно, и Михе показалось, что он нарочно прячет его. Поэтому он стал особенно внимательно вглядываться и не то чтобы узнал его, а сердце ему подсказало, что он знал этого человека, но откуда, где он его видел, когда, — сказать не мог.

— Своих детей мы отправили из дому, — очень спокойным голосом начала женщина, словно продолжая прерванный приятный разговор, — чтобы уберечь их от этой грязи. Ты же говорил, что ссориться неудобно, вот я и не ссорюсь, видишь, как я спокойна и не кричу, ведь кричать тоже неудобно…

— Меги! — страдальческим голосом прервал ее мужчина.

Она засмеялась.

— Не беспокойся, это я не тебе, просто душу отвожу, не обращай внимания.

— Меги!

— Вот пришел мальчик, он ищет свою маму, дай ему ответ! — Вдруг она торопливо оглянулась по сторонам и, хрипло вскрикнув: — Я больше не могу! Задыхаюсь! — кинулась к занавеске и повисла на ней, крепко ухватившись за края руками, занавеска оборвалась, и женщина свалилась на пол.

Мужчина вскочил с кресла и кинулся к ней:

— Меги! Меги!

Потом он обернулся к Михе, словно только что его увидел, долго смотрел на него и неожиданно крикнул:

— Убирайся, убирайся отсюда!

На улице Миха прислонился к стене и закрыл лицо руками. Потом он почувствовал, как успокаивается, может, оттого, что все понял до самого конца.

Смеркалось. На улице было тихо. В этой тишине трамвай казался красным дирижаблем, на брюхе ползущим по земле. Деревья и дома как бы повисли в воздухе. Но тут раздался трамвайный звонок, и все приняло свой прежний облик. Он долго шел пешком. Миха нарочно не садился в троллейбус, он не спешил домой. И вдруг сердце его дрогнуло: если тот мужчина оказался дома, тогда, может, и мама вернулась! Он побежал к остановке, сел в автобус и опустил в автомат пятикопеечную монету. Опустив монету, он загадал: если выскочит счастливый билет, значит, мама уже дома; билет оказался счастливым. Теперь он был окончательно уверен, что мама ждет его дома. Значит, можно не спешить. Вдруг она поймет, что он обо всем догадался, а ей наверняка хотелось, чтобы он не знал ничего. Он сошел у Дворца пионеров и долго стоял, размышляя: идти ему домой или нет? Несмотря ни на что, он был счастлив, счастлив, что его мать снова дома. Когда ему открыла тетя, он сразу понял, что предчувствие его обмануло: если бы мама была дома, она сама бы подошла к дверям.

— Где ты был до сих пор?.. — набросилась на него тетя.

И сердце у него горько сжалось. По всему видно, что она надолго собирается здесь оставаться.

Миха ничего не ответил и прошел в свою комнату. Он даже не подумал, что поступил невежливо, не ответив на вопрос тети. Он зарылся лицом в подушку и не помнил, сколько времени пролежал в таком положении. Потом открылась дверь, и в комнату вошла тетя. Он не поднял головы и не видел ее, по по шуму догадался, что она убирала на его столе. Потом наступила тишина. Миха глянул одним глазом — проверить, ушла ли тетя. Но она сидела на стуле и смотрела прямо на него. Опять отвернуться было неловко, он поднялся и присел на кровати.

— Тебя спрашивал отец, — сказала она, — почему тебя не было за обедом?

Потом они снова долго молчали. Миха был голоден до дурноты, но стеснялся сказать об этом. Тетя, как будто что-то заметив, спросила:

— Будешь обедать?

— Буду, — ответил Миха.

— Тогда пойдем, я не снимала кастрюли с огня; думала, вот-вот придет.

Нет, он не нуждался в такой заботе — она делала его податливым и безвольным. Она возвращала его обратно туда, откуда он с трудом выкарабкался после стольких насмешек и издевательств.

— А если я не стану есть? — спросил он дерзко.

По крайней мере ему показалось, что он посмотрел на нее нагло и бесцеремонно.

— Как тебе угодно, — спокойно ответила тетя.

— Нет, я очень голоден и буду обедать, — сказал Миха и поднялся.

— А суп такой вкусный, — сказала тетя и тоже встала.

— Нет, я раздумал, — сказал Миха и снова сел на кровать. — Я не люблю суп, мама об этом знает.

Тетя вздрогнула, и Миха понял, что причина была не в его нетактичности, а в ненависти, которую питала тетя к его матери. И торопясь, чтоб она не успела выразить это чувство прямо, он добавил:

— Нет, нет, простите меня, я очень люблю суп, — и шагнул к двери.

Обернувшись, он увидел, что тетя, сдвинув брови, строго смотрела на него. В кухне он сел за стол на место отца и сказал, потирая руки:

— Ну-ну, посмотрим, какая ты хозяйка, посмотрим.

Ему доставляло удовольствие смотреть, как бледная и растерянная тетя суетилась возле газовой плиты. Вдруг комната перевернулась, и он обеими руками ухватился за стол. Комната снова перевернулась, словно крутилась вокруг невидимой оси. В глазах у него потемнело, и он погрузился в темную бездонную пропасть, но тут кто-то схватил его и снова втащил в кухню. Как будто бы ничего не произошло, только руку его почему-то держала тетя.

— По-моему, у тебя жар, — сказала она и прикоснулась ладонью к его лбу.

Миха мотнул головой и, отведя ее руку, улыбнулся:

— Какой там жар, я просто голоден!

— Тогда почему ты не ешь, обед уже остыл!

Когда она успела накрыть на стол? Хороша что она не заметила, как у него закружилась голова. Ему надо продержаться еще немного, а вот когда он останется один… Что будет, когда он останется один?

Он бросил ложку на стол.

— И это все? — спросила тетя.

— Теперь покурим! — заявил Миха.

— Ты же говорил, что не куришь?

— Кто это вам сказал? Дайте мне сигарету. — Он говорил, а сам ждал, что вот-вот она его ударит. Он от души хотел, чтобы тетя больно прибила его и выгнала из кухни. Потом он засомневался: может, ему кажется только, что он все это произносит вслух; наверно, на самом деле он молчит, а если нет, то почему же тетя ведет себя так, словно она ничего не слышит? Для того чтобы развеять свои сомнения, он капризным тоном спросил: — Где сигареты, я спрашиваю!

Тетя вынула из кармана передника сигареты и положила пачку перед ним.

«Знает, что не закурю», — подумал Миха.

— Не надо курить, — сказала тетя.

— Почему? — вызывающе спросил Миха и потянулся к коробке. — Почему это?

— Потому что не детское это дело, — спокойно ответила тетя.

— Извините, но сейчас уже больше нет детей! — сказал Миха и сам тут же подумал, какую сморозил глупость.

— Значит, детей больше нет? — так же спокойно переспросила тетя.

Миха чувствовал, что тетя этим спокойствием шаг за шагом снова возвращает свою пошатнувшуюся было власть. Именно этим спокойствием она одолевала его. Еще немного — и она станет с ним разговаривать, как с малышом из детского садика: «Какого цвета море, мой мальчик?» — «Синего!» — «Молодец! Ах, какой же ты молодец!» Он встал и вышел из кухни.

В коридоре у него снова закружилась голова, он пошатнулся и плечом ткнулся в стену. Больше он ничего не помнил.

Когда очнулся, лежал в постели. В комнате было темно, но он все же разглядел тетю, сидевшую за столом. На нее падал свет через уличное окно. Он закрыл глаза и сразу заснул. Потом проснулся. Не открывая глаз, почувствовал, что в комнате горит свет. Отец шепотом разговаривал с тетей. Сквозь сон этот шепот слышался ему громким разговором, и от этого он проснулся. Глаз он открывать не стал. Ему было стыдно перед всеми, в особенности перед тетей. Как видно, тетя его раздела, уложила в постель, а он ничего не почувствовал.

— Жара у него нет! — послышался голос тети.

«Они думают, что я болен. Они не верят, что я обыкновенный невоспитанный и наглый уличный мальчишка, хулиган. Я хочу быть таким… Хочу… Хочу курить, плеваться, бросаться камнями. Нет, ничего не хочу… Вот сейчас я закрою глаза, и все исчезнет… Ведь можно так заснуть, чтобы больше не просыпаться…»

Дверь хлопнула, это, наверно, отец вышел из комнаты. А Михе хотелось, чтобы он сидел у кровати, не сводя с него глаз, положив руку ему на лоб. Или же сидел бы так просто. Тетя погасила свет. Теперь можно было больше не притворяться спящим. Но он чувствовал на себе взгляд тети и еле сдерживался, чтобы не повернуться в ее сторону.

Спустя некоторое время тетя спросила его:

— У тебя болит что-нибудь?

Он не поверил своим ушам: неужели тетя обращалась к нему? Но в комнате, кроме них двоих, никого не было. Как она догадалась, что он не спит?

В комнате наступила напряженная тишина. Тетя явно ждала его ответа.

— Нет, — ответил он.

— Напугал ты меня, — снова сказала тетя, и голос ее доносился откуда-то издалека. Как будто Миха лежал на дне озера, в бархатистой бездне вод, а тетя сидела на берегу и разговаривала с ним. Голос ее, как легкие водоросли, колеблясь, опускался на дно и мягко прикасался к его телу. — Я ничего не сказала отцу, ему только этого не хватало. Я сказала, что тебя просто знобило и ты лег. Он сказал, чтоб я не отпускала тебя завтра в школу. У тебя ничего такого нет. Утром вскочишь и обо всем забудешь.

Тетя явно старалась подкупить его. А может, для того она и была создана, чтобы всем все прощать. Неужели у нее нет близких, что она переселилась сюда. Ради чего она это сделала? Бродит одна в опустевшей квартире или сидит перед радиоприемником и слушает, как поет отец. А впрочем, есть же такие женщины, которые охотно остаются с детьми, когда их родители уходят в кино, соглашаются ночью сидеть возле покойника или же развлекают больного разговорами. Ему стало жаль тетю: когда вернется мама, она так же неожиданно исчезнет, как и появилась. И потом о ней, вероятно, никто и не вспомнит. Ведь не знал же он до сих пор, что у него есть тетя.

В белой и солнечной палате в два ряда стоят койки. По проходу идет тетя. В палате тихо. У порога тетя на мгновение оглянулась и потом вышла и закрыла за собой дверь. Оказывается, сам Миха лежит в этой палате, у окна. Он вскакивает, отодвигает занавеску и выглядывает в сад. Он удивляется — сад покрыт снегом. А он был уверен, что сейчас весна.

Тетя медленно шла по снегу в длинном черном пальто, в соломенной шляпе с розовым бантом. Потом загремела железная ограда — больные высыпали во двор и стали колотить палками по железным прутьям. Потом раздался чей-то голос, вслед за ним женский крик. Миха открыл глаза. В комнате было темно и абсолютно тихо. Миха стал вслушиваться в тишину, уверенный, что здесь, где-то совсем близко, кто-то крикнул. Крикнул и умолк. Потому-то и стояла теперь такая глубокая тишина, которая колыхалась, как занавес, за которым кто-то укрылся. Через некоторое время на самом деле послышался шум.

«Мама вернулась!» — сердце так и ёкнуло, но он больше не хотел ошибаться и поэтому не вскочил с постели. Он протянул руку, взял со стола часы и поднес их к свету, проникающему через окно. Было половина третьего, оказывается, спал он долго, а думал, что лишь слегка вздремнул. В это время он снова услыхал шум и ясно различил голос отца. Тут он сразу вскочил и в ночной рубашке выбежал в коридор. Босой, он остановился у приоткрытой двери в столовую. Свет, падающий через открытую дверь, делил коридор сверкающей, тонкой, как папиросная бумага, перегородкой. Он протиснулся в щель, и никто не заметил, как он вошел в комнату. Он остановился на пороге и уставился прямо на мать, которая стояла у книжного шкафа, спрятав лицо в ладони. Отец смотрел в окно, тетя сидела и курила сигарету.

Что сковало ему руки и ноги, почему он не побежал и не прижался к матери? Вот она стоит перед ним, их разделяет всего несколько шагов, она так близко, что он может протянуть руку и коснуться ее. Что с ним творится, почему он молчит, отчего он весь так обмяк?

Тетя обернулась и, словно не заметив его, снова отвернулась, но ее мгновенный взгляд послужил как бы сигналом, знаком для других, что в комнату кто-то вошел; отец и мать почти одновременно взглянули на Миху.

— Что тебе здесь надо? — закричал отец.

Миха взглянул на мать, руки ее нерешительно соскользнули с лица, и она как-то беспомощно, жалко улыбнулась.

— Миха, — сказала она. — Миха!

Руки ее нервно комкали носовой платок, в конце концов она обронила его на пол. Тогда она нагнулась за ним и, выпрямляясь, снова улыбнулась Михе беспомощной и несчастной улыбкой, от которой ему захотелось плакать. Еще секунда, и он побежал бы, обнял бы мать, стал целовать ее лицо, шею, руки, но тут снова раздался окрик отца:

— Уходи отсюда, я тебе, кажется, говорю!

— Миха, иди ко мне! — позвала его мать, но, шагнув к нему, остановилась как вкопанная, застигнутая истерическим криком отца:

— Не прикасайся к нему! Не смей! — Он подошел к столу, тяжело оперся на него обеими руками и повторил: — Не смей! — Голос его оборвался, он стал надрывно кашлять и, схватившись рукой за сердце, с трудом, еле слышно прохрипел: — Не смей!

Миха вздрогнул и посмотрел на отца. Лицо у него покраснело как бурак, глаза выкатились из орбит. Миха испугался и невольно попятился назад. Боясь повернуться, он рукой нащупал дверь, ему показалось, что должно произойти что-то страшное. Он уже не смотрел в сторону матери, не жалел ее и даже не радовался ее присутствию, напротив, старался как можно скорее уйти, убежать от нее. Он сделал еще шаг и только хотел выйти из комнаты, как услышал голос матери:

— Я думала, что ты все поймешь!

Миха выскочил из комнаты, обожженный этими словами. Он ведь как раз того и стыдился, что все понимал и обо всем догадывался.

«Оставьте меня, — он старался подавить рыдания, — я еще маленький…» Он плакал все громче и громче, потому что сознавал, что он уже не ребенок, а просто обманывает себя.

Войдя в свою комнату, он зажег свет и подошел к шкафу. В дверцу было вделано большое зеркало, в котором он отражался во весь рост, босой, в ночной рубашке, со слезами на глазах, — очкарик! Он долго стоял у зеркала, не утирая слез, которые все лились и лились без конца.

Утром его разбудила тетя. Она таким спокойным голосом справилась о его самочувствии, что он усомнился, не привиделось ли ему во сне все происшедшее этой ночью. И, как дурной сон, преследовало его какое-то чувство вины.

«Мамы дома не было — это видно по всему, А может, она и вовсе не приходила», — думал он, сам понимая, что просто успокаивает себя.

Возвращаясь из школы, он встретил в подъезде близнецов — Котэ и Сосо. Они как-то странно переглянулись. Его удивило, что они не стали дразниться. На это он, конечно, особого внимания не обратил, но в квартиру не вошел, вернулся. Мальчишек уже не было. Миха удивился, где они умудрились спрятаться на этой голой лестнице, в пустом подъезде. Он не знал, куда идти. В это время перед домом остановилась зеленая «Волга» Робинзона, Избегая встречи с ним, Миха поспешно зашагал по улице. Но голос Робинзона настиг его;

— Миха, подожди меня!

Михе очень не хотелось разговаривать с ним, но и бежать было стыдно.

Подойдя к Михе, Робинзон поднял руку, и Миха попятился назад, думая, что тот собирается его ударить. Заметив это, Робинзон улыбнулся и мягко опустил руку на его плечо.

— Ладно, давай мириться.

Такая деликатность Михе показалась странной, и он подумал, что Робинзон по своему обыкновению потешается над ним.

— Ты уже взрослый парень, Миха, мужчина. Ничего не поделаешь, мы все потрясены, но ты должен крепиться.

Что это, на самом деле, или повое издевательство, или…

— Позвонили из милиции, и мы сразу кинулись туда, Отца твоего я подвез в больницу.

— Из милиции?

— Да… Сейчас я отвез твоего отца… Оказывается, автобус… Словом, несчастный случай…

«Мама! Мама! Мама! Мама умерла», — промелькнуло в голове у Михи, но он тут же с подозрением взглянул на Робинзона. Но нет, таких шуток, наверно, не существует на свете, и не может существовать. Как можно шутить такими вещами? Но он все же предпочел сохранять достоинство перед тем, кто сейчас прикидывается мягкосердечным добряком. Заплакать перед Робинзоном — значит простить ему все. Нет, он сейчас не мог заплакать, да и вообще ничего не мог. Лучше всего, пусть Робинзон уйдет, уйдет и оставит его в покое.

Обо всем этом он думал так спокойно, потому что в глубине души не верил в смерть матери. Труднее всего поверить в смерть человека, которого любишь больше всех на свете. Это настолько трудно себе представить, что начинает казаться, что, кроме тебя, все ошибаются, все, кроме тебя, и пока ты этому не веришь, смерть бессильна, потому что и впрямь может оказаться, что все ошибаются, все.

— Хочешь, я и тебя подвезу? — спросил Робинзон.

— Нет, спасибо! — сказал он и собрался уходить.

Он почувствовал, что оставил Робинзона в дураках.

Когда Миха отошел на довольно большое расстояние, Робинзон снова окликнул его и удивленно спросил:

— Ты понял, что я тебе сказал?

Вот как! Робинзон пришел поглазеть на борьбу, а борцы не явились, и билеты в ложу оказались ни к чему.

«А может быть, это все-таки правда? — Сейчас он уже не чувствовал на своей спине взгляда Робинзона и был свободен. — Вдруг это окажется правдой? Может же быть… Это, конечно, невозможно, но все-таки… вдруг…»


В день похорон матери отец надел черный костюм. На белоснежную сорочку повязал черный галстук. Он поминутно заглядывал в зеркало, отодвигал покрывало, стоял и смотрел на себя. Потом пришел Робинзон в сопровождении каких-то людей, нагруженных большими корзинами. Робинзон вывел отца в другую комнату.

— Икру я взял из ресторана, барана купил на Навтлугском рынке. Еще принес десять килограммов рису, как знать — может, не хватит…

— Эх, мой Робинзон, разве сейчас до поминок!

— Надо, надо, ничего не поделаешь, родственники приедут из деревни, их надо кормить. Не сделаешь, скажут — не любил. Людям надо пускать пыль в глаза!

— Эх, мой Робинзон!..

— Вино я велел привезти из Гурджаани, кахетинское — натуральный материал восьмого номера. Фасоли у нас достаточно, есть зелень, рыба, что еще надо! Да, был я на кладбище, ничего, место неплохое, И там нужно было подмазать, кто же тебе так, за милую душу, даст хорошее место! Кладбище сейчас вроде как театр.

— Эх, Робинзон!

Робинзон запихнул отцу сдачу в маленький нагрудный карман пиджака.

На панихиду пришло множество народу, Миха стоял рядом с отцом. Отцу все пожимали руку. А его, кто замечал, целовали. Отец надрывно плакал. Все старались утешить его. В комнате было жарко. В спертом воздухе носился запах земли и травы. Потом пришла капелла — напудренные старухи и мужчины в черных костюмах. За ними последовали балерины — худые, нескладные девицы, — они дружно и горько плакали. В самом конце, как танки, въехали заслуженные солисты. Они окружили отца, а Миху оттеснили и прижали куда-то в угол. Потом отец отыскал его и вывел в другую комнату.

— Почему ты не плачешь? — спросил он, отодвигая покрывало и заглядывая в зеркало.

Мать лежала в гробу с открытой крышкой. Лицо ее было накрыто белым шелковым платком. Вошедшие обходили гроб кругом, некоторые низко наклонялись, словно старались разглядеть, что скрывается под шелком.

— Не останавливайтесь в дверях, — распоряжался Робинзон, — не создавайте давку! В один ряд! В один ряд!

Голос у него был бодрый, как пионерский горн. На нем тоже был черный костюм и черный галстук. Потом пришли одноклассники Михи с классной наставницей во главе. Ученики несли в руках букеты цветов и не знали, куда их девать. Все они норовили вручить их Михе. Снова пришел на помощь Робинзон, он отобрал у всех цветы и красиво разложил их вокруг гроба. Миха незаметно пробрался сквозь толпу, он задыхался и хотел выйти во двор. На балконе тоже стояли какие-то люди. Комната и кухня были полны народу. На его кровати прямо в сапогах лежал какой-то верзила и читал газету. Галерея также, была битком набита людьми. Миха с трудом протиснулся к окну и выглянул во двор. Посреди двора горел костер, на огне стояли огромные котлы. У костра суетился мужчина в белом фартуке, сейчас он засыпал в котел соль. Рядом на деревянной тахте горой возвышалась зелень. У тахты лежала собака.

— Где ты, где? — Кто-то грубо повернул его, схватив за плечо. — Тебя отец ждет!

Миха не знал этого человека, но решил, что это переодетый милиционер. Он послушно пошел и снова стал рядом с отцом. Отец кивком головы поблагодарил «милиционера». Стало еще жарче. И в этом хаотическом тумане, который двигался и глухо гудел вокруг него, ясно был слышен только голос Робинзона:

— В один ряд! В один ряд!

Никто не заметил, как он удрал с кладбища. Сойдя с троллейбуса, он очутился на вокзале. Неужели он собирался убежать из дому? Нет, конечно. Куда ему было бежать, к кому?

Вечерело. Миха стоял на перроне и смотрел на поезд. Потом поезд тихонько тронулся, ушел, и перрон опустел. Он терпеливо дождался, когда подадут другой состав. Люди кинулись к вагонам. Перрон снова наполнился, загалдел и зашумел. И этот поезд тоже ушел.

«Если бы можно было, — думал Миха, — поехал бы на море, сколько времени я не видел моря. Какая там тишина». Мама любила море. Там она была всегда веселой, в белом платье и белых босоножках, в белой соломенной шляпе. Все вокруг было белым — дома, горы, дорога, даже небо было белым. Она сидела и вышивала на веранде, откуда виднелись высокие кипарисы.

Вдруг сердце у него заколотилось — может, мама и сейчас на море? Он мог сесть в поезд и поехать туда, где все его встретит по-прежнему и без всяких изменений: веранда, мама, кипарисы, и сейчас все зависело только от него, поедет он туда или нет. И если даже он поедет туда попозже, через десять лет, все равно те места, где Аила его мама, останутся такими же.

«Пока я жив, — подумал он с радостью, — мама всегда будет живой!»

Тогда что же произошло там, в поле, которое называется кладбищем? Чей гроб опустили в могилу? Медленно рос холм из красноватой земли, молча стояли люди и смотрели, как забрасывали могилу белыми цветами. Неужели человек умирает не для всех сразу и одинаково? Как назвать вторую половину той жизни, которая не умещается в могиле, — тоже жизнью? Но она же не ходит по земле, а витает в воздухе, как клочок облака, или тополиный пух, или как эхо… Эхо — и больше ничего…

Он вошел в зал ожидания. В зале как будто не свет горел, а сам полумрак был слабо подкрашен желтым. На длинных скамейках с высокими спинками сидели люди, лежали дети. Перед скамейками стояли чемоданы и лежали узлы. Михе захотелось быть именно здесь, среди этих усталых молчаливых людей. Он сидел на скамейке, широко раскрыв глаза, и думал:

«Что за день был сегодня?.. А вчера?.. А может, мне все это приснилось?..»

Затем усталость взяла свое, он уронил голову на грудь и заснул.

И показалось ему, что летит он по небу. Звезды, словно металлические пластинки, кружатся вокруг него. Утомленный Миха хочет сесть на звезду, но все звезды заняты. В самой середине каждой звездочки устроился Робинзон. Робинзон Крузо с трубкой в зубах, с ружьем в руках, с кинжалом на поясе. Только на одной-единственной звезде не видно было Робинзона. Эта звездочка была не больше ладони, и на ней, растопырив руки, кружилась девочка…

Как раз в это время его кто-то растолкал. Миха открыл глаза. Перед ним стоял какой-то дядька и крепко держал его за плечо. Миха сразу не мог сообразить, где он, и растерянно встал, смущенно переминаясь с ноги на ногу.

— Я только на одну минутку отлучился, а этот молодчик уже успел устроиться на моем месте, — шамкал дядька. — Вот народ пошел! На ходу подметки рвут!

Миха с трудом пробирался среди чемоданов и узлов. В зале было по-прежнему тихо. Время от времени по радио раздавался приторный голос дикторши: как будто на коленях у нее сидела кошка, которую она ласкала. Миха выбрался на улицу. Вокзальная площадь была пуста. Он глянул на часы. Одиннадцать. Освещенный трамвай, позванивая, перерезал площадь. На крыше высокого здания светилась реклама — гостиница «Колхида». Как было бы хорошо, если бы он был взрослым. Зашел бы в гостиницу, взял бы номер и спокойно спал бы себе до утра. Мог бы остаться и на второй день, и на третий. Потом к нему вежливо постучали бы в номер — поинтересовались, не умер ли он. Он откроет дверь.

«Ох, простите, — скажут ему, так как со взрослыми полагается говорить учтиво, — мы думали…» — и, не докончив фразы, заулыбаются…

Он тоже улыбнется, потому что так принято среди взрослых: когда тебе улыбнутся, ты должен сделать в ответ то же самое. Потом он извинится, — мол, ему нужно позвонить по телефону. Он запрет дверь и заснет снова. И будет спать неделю, месяц! Потом его снова разбудят.

«Кто там?» — спросит он.

«Простите, мы думали…»

«У вас какое-нибудь дело ко мне?»

«Нет, что вы…» — И опять улыбнутся.

И он снова заснет на неделю, на месяц, и, когда окончательно проснется, все будет забыто. Нет, не все! Многого он и сам не хотел бы забыть. Так думал он, идя по улице. Потом он увидел милицейский мотоцикл и ускорил шаг, подумав, что разыскивают его. Он прижался к стене в темном углу, и мотоцикл промчался мимо. И тогда он сам погнался за мотоциклом.

— Подождите! Подождите! — С криком бежал он посреди улицы.

Но мотоцикл скрылся из глаз.

Потом он увидел большую толпу, освещенную юпитерами, и сразу понял, что там снимают кино. Он подошел ближе. Полный молодой человек насмешливым тоном разговаривал с высокой и очень красивой девушкой. Остальные слушали. Девушка плакала. Вначале Миха подумал, что так и надо, что девушку снимают, но ошибся. Молодой толстяк объяснял ей, как она должна играть:

— Ты должна с разбегу кинуться ему на шею, поцеловать его. И не говори мне, пожалуйста, что ты ни с кем не целовалась. Практика у тебя богатая, теперь жизненный опыт примени в искусстве. Для тебя это дело привычное. Когда я тебе говорю, что ты Сарра Бернар, ты дуешься.

— Не называй меня Саррой Бернар! — сказала девушка, всхлипывая.



— Хорошо, хватит! Начали! — Режиссер отошел в сторону. Вспыхнули юпитеры, и кругом стало светло как днем.

Вдруг Миха услышал женский голос:

— Акакий Церетели родился в тысяча восемьсот сороковом году в селе Схвитори, повтори!

Миха повернулся и увидел сидящих на тротуаре женщину с девочкой. Лицо девочки было чем-то намазано и сильно блестело. Видно было, что ее тоже снимали в кино. А эта женщина, наверно, ее мать и вдалбливает ей завтрашний урок.

— Акакий Церетели родился, — начала девочка, потом зевнула, прикрыв рот рукой, и сказала: — Я тоже должна сделать вырез на спине — на своем зеленом платье.

Миха засмотрелся на них и не заметил, как к нему подошел режиссер, который долго издали за ним наблюдал, Внезапно он схватил Миху за руку и закричал:

— Нашел! Нашел!

Быстро потушили юпитеры, и все бросились к ним.

— Нашел! Нашел! — с восторгом повторял режиссер. — Представляете себе, сам пришел, своими ногами! — Он потащил Миху за собой. — Ты хочешь сниматься в фильме, да? Кино! Кино! Хочешь, отвечай, хочешь? А ну-ка, скорее грим!

Лицо Михе чем-то намазали и в руки всучили букет цветов. Цветы были желтые, пыльные, ломкие, как крылья бабочки.

Миха растерянно озирался по сторонам. Режиссер потирал руки и что-то говорил красивой девушке. Девушка кивала головой, поглядывая на Миху.

— Начали! — крикнул режиссер. — Приморский парк.

«Море… Море… Море… — сухо трещало это слово в самой глубине сознания. Потом он удивился: — Откуда здесь быть морю?»

Девушка подбежала к Михе, обняла его за шею и так сильно чмокнула, что лепестки посыпались ему на грудь. Миха очнулся только сейчас. С удивительной четкостью он вдруг увидел себя со стороны, с прижатыми к груди цветами, но почему-то совсем не удивился.

Девушка снова подбежала к нему, обняла и поцеловала.

— Не годится! — крикнул режиссер. — Сначала! Сначала!

Девушка остановилась, сначала посмотрела на Миху, потом медленно повернулась и крикнула режиссеру:

— Бичико! Бичико!

— Что? — отозвался он раздраженно.

— Он плачет, плачет… — И она еще раз удивленно посмотрела на Миху.

— Хорошо, что он плачет, Сарра, очень хорошо, — отозвался режиссер, — это прекрасно, что он плачет.


И вдруг он увидел Мзию. Она стояла на берегу моря с какими-то ребятами и что-то рассказывала им, размахивая руками.

Он нерешительно приблизился к ним. Мзия заметила его, но болтать не перестала. Может, ей не хотелось показывать перед ребятами, что она с ним дружила. Когда он подошел совсем близко, Мзия замолчала и посмотрела в сторону.

— Дальше, — попросил ее один из ребят.

Мзия молчала. Миха, не отрываясь, смотрел на нее. Мальчишки повернулись к Михе, наступило напряженное молчание. Один из ребят нагнулся, поднял камень и швырнул его в море. Камень проскользил по сверкающей поверхности и, сделав, как лягушка, два-три длинных прыжка, исчез. Все продолжали смотреть на Миху.

— Пошли поплаваем! — Мзия направилась к морю.

— А ты не пойдешь? — спросил Миху один из ребят, насмешливо прищурив глаза.

Он же плавать не умеет! — засмеялся другой.

— Умею, — соврал Миха, — умею!

Потом он увидел, как Мзия и высокий парень, взявшись за руки, бежали к морю. Через некоторое время он услышал громкие возгласы ребят и веселый смех Мзии, Он тоже шагнул к морю, как слепой, ничего перед собой не видя. Войдя в воду, он почувствовал, что одежда его надулась, словно хотела выбросить его назад. Потом он глотнул соленой и тяжелой воды. Испугался и попытался вернуться, но в это время волна накрыла его с головой. Сначала он увидел чьи-то ноги, гибко извивающиеся, как щупальца осьминога, потом белые гладкие камни. Когда он очнулся, с трудом различил сквозь розовеющий туман лицо матери. С невероятным усилием он поднял отяжелевшие руки и провел ими по глазам.

— Жив! — закричал кто-то, и тотчас он снова потерял сознание.

ПОВЕСТИ

КТО ЖИВЕТ НА ЗВЕЗДАХ?

1

Из гостей Мзии Леван был знаком почти со всеми. Здесь были архитектор Ника, художник Гоги, музыкант Гоча, жена Ники — Тина. Но кроме них были еще три девушки, с которыми Леван не был знаком.

Девушки сидели в углу комнаты и держались вызывающе, перебрасывались короткими фразами, почти не глядя друг на друга; зато с присутствующих они не сводили глаз. Можно было подумать, будто они всем перемывают косточки, так, по крайней мере, показалось Левану. Он сначала улыбнулся им, но потом застеснялся, смущенно съежился, почувствовав себя под пристальным взглядом девушек манекеном в витрине.

Мзия взяла Левана за руку и подвела к девушкам.

— Познакомьтесь, девочки, это Леван Сихарулидзе.

Те кивнули. Леван опять улыбнулся им, даже попытался пошутить, но никто его не поддержал. И Левану ничего не оставалось, как закурить.

Молчание становилось неловким, Леван поймал ободряющий взгляд Элисо.

«Смелее, — призывал этот взгляд, — смелее!»

«Славы не добьешься одним творчеством, — в шутку любила говорить Элисо, — добрая половина зависит от женщин».

«Лена, Нана, Лола», — Леван повторил про себя имена девушек.

— Лола! — произнес он вслух… Это имя показалось ему необычным.

— Да? — отозвалась светловолосая веснушчатая девушка.

— Ничего, я так… — Леван снова улыбнулся.

Девушки переглянулись.

«Ты дикарь, — говорила Элисо, — настоящий дикарь. Совершенно не знаешь, с кем и как надо разговаривать».

Леван поискал взглядом Элисо, она сидела между Никой и Гоги и хохотала.

— Ты была у Верико? — спросила Лола у Наны, не сводя глаз с Левана, как бы боясь пропустить его очередную выходку.

— Нет, — ответила Нана.

— Я встретила ее на улице, — отозвалась Лена.

За этим снова последовало молчание. Девушки сидели настороженно и не сводили с него глаз. Левану почему-то вспомнились зайцы, белые, пушистые, с навостренными ушами.

— Ну и что она сказала? — спросила Лола у Лены.

— Кто?

— Верико.

«Ты настоящий медведь, — говорила Элисо, — неповоротливый, неуклюжий. Почему ты не из воска, чтоб тебя можно было вылепить заново!»

«Кем бы она меня вылепила? Вероятно, зайцем».

Леван улыбнулся.

— Где вы учитесь? — обратился он к девушкам.

— Вы что-то сказали?

— Где учитесь, я спрашиваю?

Наконец-то он оправился от смущения.

— Я в театральном, — сказала Лола.

— А вы? — спросил Леван у Наны.

— Я? — удивилась Нана и взглянула на подруг, всем своим видом выражая недоумение.

— Да, вы.

— Разве вы не знаете? Нана киноактриса, — ответила Лена.

— Нигде не учитесь?

— Нет. — Лена опять ответила вместо Наны.

— Вы пишете только рассказы? — обратилась к Левану Лола.

— Только.

— А стихов не писали?

«Пошли на приступ!».

— Нет.

— Ясно!

Леван присмотрелся к Лоле. Ее верхняя губа выдавалась вперед, большие синие глаза так блестели, будто были освещены изнутри, веснушки ей даже шли.

— Хотите, я прочту стихотворение? — вдруг предложила Лена. — Но только по-немецки.

Лена начала читать, не спуская глаз с Левана. Читала с чувством. Закончив, обратилась к Левану:

— Чьи это стихи?

Леван развел руками.

— Я не знаю немецкого.

— Это Рильке, — сказала Лена.

— К сожалению, не знаю немецкого, — повторил Леван.

Тут как раз к ним подошла Мзия.

— Ну, доконали парня? — спросила она с улыбкой, положив руку Левану на плечо.

— В этом году у тебя совсем другая выставка, — с улыбкой проговорила Лена.

— Ты о чем?

— В прошлом у тебя были физики и футболисты, а в этом — архитекторы, художники и писатели.

— Что поделать, мода.

Мзия как будто пошутила, но на самом деле, наверно, была рада, что в ее доме друг друга сменяли футболисты, физики и писатели — в зависимости от моды.

— Так и будем сидеть? — спросила Лола у Мзии.

— С Леваном было скучно?

— Я этого не говорила.

— Хочешь танцевать?

— Пожалуй!

— Сейчас Зурико притащит магнитофон, и потанцуем.

— А когда он придет?

— Да скоро, уже час, как ушел.

— А вы танцуете? — спросила Лола Левана.

— Нет.

— Я вас научу, — внезапно оживилась Нана.

Ну вылитая заговорившая статуя!

— Неужели Элисо до сих пор не просветила вас? — спросила Лола с крайне наивным выражением.

— Не сумела.

— Почему же это?

— Труд не из легких!

— Ну будет вам! — сказала Мзия таким тоном, будто была старше всех лет на двадцать.

В это время в комнату вошел маленький мальчуган и втащил большущий ящик.

— Я же сказала тебе, чтобы ты не входил, — топнула ногой Мзия. — Я же тебе сказала! — Мальчик не обратил на нее никакого внимания. — Гиги!

Он спокойно выложил из ящика разобранную игрушечную железную дорогу, маленькие вагончики, электровоз.

— Это мой брат, — сказала Мзия Левану. — Полюбуйтесь, какой у меня братец!

Леван встал. Гиги словно только затем и появился, чтоб спасти его.

— Хороший парень, — сказал Леван. Он подошел к Гиги и присел на корточки. — Тебе помочь?

Тот молча кивнул. Леван сел на пол рядом с Гиги и взял в руки маленький вагончик.

— Пока это оставь, — сказал ему мальчуган. — Вначале уложим рельсы.

— Я просто так, поглядеть, — проговорил Леван.

— Игрушка как игрушка, — пренебрежительно бросил мальчик. Он передал Левану рельсы. — Свяжи их друг с другом.

— Хорошо.

Некоторое время оба молчали, занятые делом. Затем Леван спросил:

— Да, но где же электричество?

— У них своя батарейка, — успокоил его мальчуган.

Неторопливо уложив рельсы, они поставили на них вагоны. Затем Гиги подключил батарею. Леван оказался посреди круга, и маленький голубой поезд бегал вокруг него.

Поезд!

«Когда же это было? — думал Леван. — В прошлом году… осенью.

Левана послали в маленький приморский городок писать очерк о рыбаках. В городке был рыбозавод. Дом, в котором жил Леван, стоял вблизи от железной дороги, почти у самой железнодорожной насыпи.

В соседней комнате жила Мари — фельдшерица поселковой больницы. Когда проходил поезд, дом наполнялся гулом, начинал содрогаться, словно тоже собирался двинуться в путь. Сколько раз в полночь Леван просыпался: ему казалось, что он лежит в вагоне и едет, сам не зная куда.

Мари и Леван подружились с первого же дня. Если Мари не дежурила в больнице, они прогуливались вдоль железной дороги. За железной дорогой начиналось море, у моря громоздились огромные валуны.

— Ты не знаешь всего, — говорила ему Мари, — как бы тебе сказать…

— Говори!

— До сих пор я жила словно в кувшине… да, в темном, душном кувшине.

Мари была высокая и стройная. Ходила она, гордо выпрямившись, тоненькая, независимая. Когда разговаривала с Леваном, ему казалось, будто она обращалась еще к кому-то, кто стоял позади него.

— С кем ты говоришь?

— Ни с кем, — улыбалась Мари.

Лес

На опушке трава уже начала желтеть. Было здесь и солнце. Оно робко проникало в глубину распластанного по земле леса и войти в него не решалось.

В лесу стояла тишина. Только неведомая птица самозабвенно щелкала и свистела где-то среди молчаливых вершин. И пение это придавало разлитой кругом тишине какую-то особую глубину и таинственность.

Мари вдруг остановилась и взглянула вверх. У нее были странные глаза, как будто в них таял сверкающий на солнце лед.

— Что там такое? — спросил ее Леван.

Мари рукой показала ему, чтобы он замолчал. Леван приблизился, Мари продолжала глядеть вверх. У нее было такое лицо, будто она что-то припоминала — позабывшийся мотив, имя…

— Неба не видно, — произнесла наконец Мари. — Совсем пс видно неба…

— Да вот же оно! — Леван взглянул вверх в полной уверенности, что сейчас увидит его; но неба и в самом деле не было видно.



— Побежали! — Мари схватила Левана за руку не разнимая рук, они сбежали с пригорка.

— Сядем здесь, — сказала Мари, — на солнышке! Они сели на траву, трава была теплой, будто только что встало само солнце.

Леван лег на спину и закрыл глаза. Откуда-то доносились ребячьи голоса. Наверное, школьники играли в мяч.

Птица все заливалась. Словно из всех пернатых она одна умела петь.

— Ты спишь? — спросила Мари. — Сейчас на земле лежать нельзя.

Леван отрицательно качнул головой. Пальцы его вдруг коснулись руки Мари. Рука была прохладная.

— Поет, — проговорила Мари.

«Напишу редактору, попрошу продлить командировку, — думал Леван. — Да и Элисо надо написать!»

— Вот ты скоро уедешь, — раздался голос Мари.

— Что? — Леван почему-то вздрогнул.

— Скоро уедешь, говорю…

— А-а…

Задумавшись, они долго молчали.

— Неужели так никто и не живет на звездах? — неожиданно спросила Мари.

— Я думаю, что никто, а почему ты спрашиваешь?

— Никто! — повторила Мари. — Значит, только на земле живут люди?

— Наверно.

— Я хочу жить на какой-нибудь звезде, — говорила Мари, — и чтоб было светло… И чтоб никто обо мне ничего не говорил… Ты же знаешь…

Леван понял, о чем говорит Мари.

— Знаю.

— Нет! Этого никто не знает! Скажи, что мне делать? Ведь не могу же я быть все время одна! Пусть оставят меня в покое, что им от меня нужно?

— Кому?

— Всем, всем, всем! Я представляю, чего только о нас с тобой не говорят!

— А что о нас могут сказать?

— Эх!

«Что могут говорить о нас, что? Неужели о нас можно подумать дурное: ведь мы никого не обманываем и ни от кого не прячемся…»

— Ты красавица, Мари, и было бы удивительно, если б о тебе не говорили, — попробовал отшутиться Леван.

— Не хочу, нет! Не хочу! Не хочу всего этого слышать! — Немного помолчав, Мари спросила тихим, дрогнувшим голосом: — А правда я красивая?

— Правда.

— Леван, — прошептала Мари.

— Что? — так же шепотом отозвался Леван.

Мари не ответила. Странное чувство охватило Левана, будто до сих пор оба они спали и в эту минуту одновременно очнулись от долгого сна. Птичий свист, ребячьи голоса, солнце и теплая трава — все внезапно изменилось, стало другим — реальным и обыденным.

«На самом деле, что подумают люди: прогулки в лесу и на берегу моря, совместные хождения в кино? Большего и не надо».

«А если обо всем этом узнает Элисо?» Сердце у него так и подпрыгнуло.

«О чем? О чем она должна узнать?»

«О том самом».

«А Мито? И перед Мито совестно».

«Почему?»

«Удивительно, о чем ты сам думал? Кого ты убедишь в том, что вы беседовали только о звездах.

— Вот ты уедешь, — сказала Мари.

Леван поднялся и сел на траву.

— Здесь скоро похолодает, — продолжала Мари, — ты не знаешь, какие здесь бывают морозы! — Голос Мари дрожал. Но и голос ее казался более знакомым, чем минуту-две тому назад. — Ты не знаешь, не знаешь, как трудно, когда ты одна. Мито меня любит, любит на самом деле, но… но люди все же смеются…

— Смеются?

— Да, у Мито в Батуми жена и дети, я его любовница, любовница. Господи, как ненавижу я это слово! Скажи, что мне делать? Работаю с утра до ночи — и все же, когда остаюсь одна, готова волком выть, сесть и выть. Почему? Я спрашиваю тебя: почему? Ведь я же не монашка? Мне хорошо с Мито, но я стыжусь друзей, знакомых… Сколько раз слышала от них: Мари, мол, на ночь оставляет дверь открытой. Ну и что с того? Да, оставляю! Ты не знаешь, ночью, когда проходят поезда, когда ревет море, можно с ума сойти! Смешно? Неужели и впрямь смешно?

Птица все свистела. Может быть, она не умела летать, может быть, природа научила ее только петь?

Леван засвистел, как бы перекликаясь с птицей. Два голоса — человечий и птичий — столкнулись в гулком лесном куполе, столкнулись и рассыпались на множество мелких блестящих осколков, как будто оба были из хрусталя.

— Здесь до весны лежит снег… Здесь тихо-тихо, — говорила Мари, — и морс молчит, только поезда ходит. — Затем добавила едва слышно: — Меня вызывали на заседание месткома.

— Ну и сказала бы там обо всем!

— О чем? О том, что ревет морс и ходят поезда? Нет… я стояла и плакала…

Обратно они возвращались узкой тропинкой. По земле стелился сухой мох. Здесь уже не было слышно птичьего свиста. Стояла такая тишина, будто на всем свете нет ничего, кроме этого леса и этой тишины.

— О чем ты думаешь? — спросила Мари.

— Ни о чем.

— Какая я дурочка, верно? — проговорила Мари. — Чего только не наговорю.

Потом они снова услышали голос той птицы, но уже издалека.

2

— Остановить? — спросил Гиги.

— Как хочешь.

Оказывается, все это время он разговаривал с Гиги. Думал совсем о другом и все-таки разговаривал. Поразительно.

Леван оглядел комнату. Магнитофон принесли, и танцы были в разгаре. Элисо танцевала с Никой. Приблизившись к мужу, Элисо окликнула его:

— Леван! — Леван понял, что это было предупреждением.

«Опомнись, — говорила она взглядом, — что это с тобой?»

— Что ты делаешь? — Элисо улыбалась.

— Да вот, играю, — ответил Леван и смущенно улыбнулся, вдруг почувствовав неловкость, оттого что сидел на полу и смотрел на танцующих снизу.

— Он играет, — проговорила Элисо, удаляясь в танце.

— Сейчас придет папа, и мне влетит, — сказал Гиги. Он уже считал Левана своим.

— Не бойся, — сказал Леван.

— Я не боюсь. А хочешь, я покажу тебе мою «Спидолу»?

— Покажи.

— Сейчас покажу, не уходи, — сказал Гиги и испытующе посмотрел на Левана.

Было видно, что взрослым он не особенно доверял.

— Я не уйду.

Гиги убежал.

«Все меняется, — думал Леван, — быстро меняется. Была война, мы в школе сидели по пять человек за партой. Однажды наша учительница французского языка на уроке потеряла сознание от голода. А мы вот живем и пытаемся чем-нибудь заполнить пустоту. Говорят, всему свое время, но у нас не было этого времени».

Гиги принес «Спидолу»:

— Вот! — Он включил «Спидолу» и передал Левану. — Только тихо, а не то они меня убьют. — Гиги махнул рукой в сторону сестры.

Мзия была занята магнитофоном.

Леван поднес транзистор к уху, но кроме хрипа ничего не услышал.

Ракушка

— Не гаси, — сказал он, — пусть горит…

— Ты же так не уснешь…

— А мне спать не хочется.

Он был уже раздет, сидел на кровати и курил сигарету. Упираясь локтями в колени, он прятал сигарету в ладонях, словно находился на ветру, а не в комнате. Вид у него был утомленный.

Мари включила утюг, принесла из кухни белье и разложила на столе.

— Тебе тоже не спится? — спросил он так тихо, будто не хотел, чтоб она услышала.

Мари не ответила, придвинула к себе стул и села. Немного помолчав, она проговорила:

— Ревет…

Он поднял голову:

— Что ты сказала?

— Ничего…

Он привстал.

— Где пепельница?

— На окне, я сейчас принесу.

— Не надо.

Он прошел к окну, затушил сигарету, а затем паял в руки пепельницу — большую белую ракушку, и стал ее разглядывать.

Разглядывал он ее долго, а затем вдруг перевернул, высыпав окурок и пепел на пол. Он поднес ракушку к уху и прислушался.

Лицо его постепенно изменилось, в уголках губ мелькнуло что-то похожее на улыбку. Затем он положил ракушку на подоконник, подобрал окурок и аккуратно положил его обратно. Он был высокого роста, сухощавый и жилистый, а в трусах казался еще более высоким и крупным.

— Мито…

Нет, женщина не позвала его, а просто произнесла его имя вслух. Он это почувствовал и потому не обернулся к ней. Он продолжал смотреть в окно, но вряд ли что-нибудь видел.

— Я погашу свет, — сказала Мари.

— Не надо… ты же гладишь…

— Я и так вижу…

— Пусть пока будет… Потом погасишь.

Мари по-прежнему сидела на краешке стула, будто куда-то спешила и все не решалась уйти. Мито взял пепельницу, придвинул стул к кровати, выложил на него пепельницу, коробку сигарет, спички, прилег на кровать и закурил. Курил, не отнимая ракушки от уха.

— Оставь ракушку! — голос Мари прозвучал неожиданно строго.

— Ракушку?

— Да, оставь!

Мито окинул Мари внимательным, тяжелым взглядом и положил ракушку на стул.

— Почему?

Мари привстала. Теперь она подошла к окну и стала вглядываться в ночь.

— Потому что ты не слушаешь меня, потому что…

Голос ее задрожал.

— Мари!

Она долго не отзывалась, но затем вдруг обернулась резко:

— Чего тебе?

— Что с тобой?

Мито показалось, что он видит ее впервые.

— Что с тобой случилось, я спрашиваю?

У Мари изменилось лицо.

— А что со мной должно было случиться?

Она отбежала от окна, смочила палец кончиком языка и приложила палец к утюгу — горячий! Постелила на стол шерстяное одеяло, разложила простыню и начала гладить.

— Я сказала — оставь, потому что я все время одна. Ты пропадаешь целыми неделями. Приходишь, когда хочешь. Я же не животное? Не знаю… Вот и все.

Какой спокойный голос у нее, когда она гладит. Мито засмеялся.

— Как будто я где-то бываю! — Он закашлялся. Подавив кашель, затушил в пепельнице сигарету. — Убивает меня это курение…

— А ты не кури!

— «Не кури», — передразнил он ее и снова улыбнулся, — «не кури»!

Мари улыбнулась:

— Да, а что?

— «Не кури»!

Мито положил руки под голову и выпятил грудь, кожа была гладкая и блестящая, словно утюг.

Мари украдкой взглянула на Мито и только на секунду остановила взгляд на его груди. Над правым соском синела татуировка: Жужуна, Ира, Лили… «Это грехи молодости», — смеялся обычно Мито.

«Ведь он меня еще не знал тогда, — думала Мари. — Что тут такого?»

Она чувствовала, что если будет его ревновать, то станет смешной. Ведь не жена она ему? Она всего-навсего Жужуна, Ира и Лили — и больше никто.

Иногда ей хотелось ногтями соскрести эти имена, хотелось плакать, кричать… Хотелось… Хотелось… Очень хотелось.

Вдруг она представила и свое имя там, на груди Мито, выведенное синими буквами.

Она словно испарилась, исчезла, осталось только ее имя, вытравленное синей тушью.

— Завтра опять будет шторм, — сказал Мито.

— А почему ты завтра уходишь, ты ведь работал эту неделю?

— Теперь неизвестно, когда удастся отдохнуть.

— Ты просто не хочешь… если бы ты хотел…

— Чего это я не хочу?

— Отдыхать!

Мари говорила теперь громко, и даже от упреков этих Мито получал огромное удовольствие.

«Если б можно было упрятать ее голос в ракушку, — думал он, — всюду носил бы с собой». Хотя он и не напрягал слуха, голос Мари так же беспрепятственно проникал в его существо, как шум моря. «В самом деле, если б можно было этот голос носить с собой, положить бы себе в кабину, как раковину, и слушать».

— Ах! — вдруг вскрикнула Мари.

— Что такое?

— Обожглась!

Мито рассмеялся; Мари тоже не удержала улыбки.

— И ничего-то я не умею… Все прикидываюсь, играю…

— Ты уже в который раз говоришь об этом. Во что ты играешь?

— В домовитую хозяйку…

3

— Что с тобой? — услышал Леван голос Элисо. Смех ее был явно вымученным.

Леван поднял голову и взглянул на Элисо.

— Со мной ничего. А в чем дело?

Леван перевел взгляд на Гиги. Мальчик удивленно смотрел на него.

— Встань, — сказала Элисо, — довольно тебе играть.

Последние слова она произнесла раздельно, в них слышалось раздражение.

Леван встал.

— В самом деле, довольно, Гиги.

Мальчик торопливо кивнул ему головой.

Леван опустился в кожаное кресло. Кресло было глубокое, старинное.

Элисо вернулась к танцующим.

«Нет, так и впрямь не годится, подумают, что я просто строю из себя что-то!»

Ника о чем-то вполголоса разговаривал с Лолой. Лола смотрела в сторону. У нее было довольно серьезное выражение лица. Затем и они пошли танцевать. К Левану подошел Гоча. В руке он держал бутерброд.

— Чего киснешь? — спросил он Левана.

— Смотрю. — Леван показал рукой в сторону танцующих.

Гоча, пританцовывая и негромко напевая, удалился. Теперь к Левану подошла Лена.

— Потанцуем?

— Нет, к сожалению, я не танцую.

«Она мне кого-то напоминает. Но кого?» — думал Леван.

— А я очень люблю танцы.

— Я тоже, только когда смотрю на других.

— Довольно танцевать! — вдруг громко сказала Мзия и хлопнула в ладоши. — Довольно!

— Да будет тебе, Мзия! — девушкам явно хотелось танцевать. — Не мешай нам!

— А я говорю: довольно! — Магнитофон замолк. — Давайте за стол!

— Я думала, что вы совсем другой, — сказала Лена.

— Какой?

— Как вам сказать, более гордый.

— Почему?

— Не знаю.

Вокруг низкого и узенького столика стояли маленькие стулья без спинок. Такая мебель, должно быть, придумана для маленьких квартир с низкими потолками. А в этой просторной комнате, похожей на зал, стол и стулья казались кукольными.

На столе, кроме коньяка, бутербродов и рюмок, не было ничего. И это никак не соответствовало громадному старинному буфету орехового дерева, который громоздился в углу, как идол изобилия, благополучия и довольства. Да и коньячные бутылки выглядели беспомощными перед большими рогами в серебряной оправе, которые возлежали на буфете, словно два буйвола.

В такой комнате следовало накрыть большой, длинный стол, полный хачапури и поросят с красными редисками в зубах.

В комнате стоял и большой стол, за которым свободно уместились бы все гости, но Мзия почему-то пригласила гостей к маленькому столику.

Очевидно, в этой семье не могли расстаться со старинной роскошной мебелью, а напоказ кокетливо выставляли модные, игрушечные столики и стульчики.

«Небось футболисты в прошлом году сидели за большим столом, — подумал Леван, — и физики, вероятно, не страдали от тесноты».

— Все меню на столе, — объявила Мзия.

— А кофе? — спросила Лола.

— Кофе будет, — успокоила ее хозяйка.

Гоча начал разливать коньяк.

— Я думаю, что тамады нам не надо!

— Не надо! Не надо! — хором откликнулись девушки.

Леван улыбнулся. Да, конечно, дни рождения, именины и всякие вечеринки для девушек были сплошным мучением. Ребята пили, хмелели, произносили длиннющие тосты, клялись друг другу в любви, а девушки сидели и клевали носами. Не притрагиваясь к еде и вину, не провозглашая тостов, они терпеливо досиживали до конца.

— Тамады, конечно, нам не нужно никакого, — сказал Гоча, — кроме меня!

Нана, Лола и Лена громко запротестовали. Гоча дал им немного пошуметь, затем поднял руку, и они сразу угомонились.

— Я хочу выпить за здоровье Мзии, — сказал Гоча. — Мзия, будь здорова!

Он опорожнил свой бокал и сел.

Леван хотел привстать и выпить тост стоя, но Мзия, положив руку на его плечо, не дала ему подняться:

— Сиди, сиди, ради бога!

Затем все встали и снова начали танцевать. Выпитый коньяк давал о себе знать.

«Буду танцевать, — решил Леван, поднимаясь со стула, — непременно буду танцевать».

Поднявшись с места, он наткнулся на удивленный взгляд Элисо; наверно, она разгадала его намерение. Это только укрепило его в решении танцевать. Он оглядел комнату, словно выбирая, с кем бы потанцевать, и тут увидел Лену. Она стояла совсем одна и держала журнал. Хотя она даже не смотрела в сторону Левана, ему показалось, что она ждет его. Он подошел к ней.

— Потанцуем? — вопрос прозвучал так, будто они часто танцевали вместе. Лена молча кивнула и положила руку на его плечо. — Только я танцевать не умею, — сказал Леван.

— Я хочу вам что-то сказать. — Лена остановилась, не убирая руки с плеча Левана.

— Я вас слушаю, — сказал Леван, тоже не снимая руки с ее талии.

— Я хочу уйти, — тихо сказала Лена.

— Куда?

— Не знаю, все равно куда…

Леван удивленно молчал. Ему показалось, что Лену он знает давно, что они и раньше встречались — и не однажды.

— Отпускаю тебе грехи, дочь моя!.. — попробовал пошутить Леван.

— Что? — спросила Лена и, догадавшись, улыбнулась. — Нет, это не исповедь. Я сама не знаю, почему я вам об этом сказала. — Она молчала долго. Наконец заговорила снова: — Ну что же мы стоим, давайте танцевать!

Они словно только сейчас почувствовали, что так стоять неудобно.

— Вы мне кого-то напоминаете, — проговорил Леван.

— Кого? — Лена в упор посмотрела на него.

— Не знаю, — ответил Леван. — Ей-богу, не знаю.

— Таких, как я, много, — улыбнулась Лена.

— Нет, не много…

«Нет!» — хотелось громко крикнуть ему. Однако получилось у него очень тихо.

Нет, таких девушек немного, это Леван знал наверняка. Не каждый может единственным словом вывернуть тебе душу наизнанку.

— Только не считайте меня дурочкой, — попросила Лена.

— Нет, — Леван улыбнулся, — постараюсь.

— Иногда мне и вправду хочется быть дурочкой… — сказала Лена.

Они уже не танцевали, а просто топтались на одном месте, не слушая музыки. «Может быть, это и есть настоящий танец?» — думал Леван.

— …И ничего не понимать, — продолжала Лена, — совсем ничего.

— Как Лола? — спросил Леван: это вырвалось у него нечаянно.

— А вы разве знаете Лолу?

— Нет, я просто так сказал…

— Лола — хорошая девочка. — Лена несколько минут не сводила глаз с Левана, но потом отвернулась в сторону и проговорила: — Да, хотя бы как Лола!

В это время Леван увидел Элисо, танцующую с Гочей. Она погрозила Левану пальцем, изображая ревность. Она, разумеется, шутила — Леван знал это. Элисо хотелось иметь смелого и очаровательного мужа. У нее всегда все было заранее продумано и отмерено. Нужно, чтобы со стороны Леван казался нескованным и свободным.

Писатель или вообще какой-нибудь деятель искусства под каблуком у жены — это создает у окружающих дурное впечатление и плохо отражается на его творчестве. Элисо это прекрасно понимала. Это было удивительно! Казалось, Элисо прожила уже целую жизнь.

— Такое с вами никогда не приключалось?

— Вы о чем?

— Вот… Как бы вам сказать? Вам никогда не хотелось куда-нибудь уехать или просто уйти?

— Как нет! Но когда мне надо уйти, я ухожу.

— Нет, я не об этом…

— Я не понял?

— Куда-нибудь очень далеко.

— Куда?

— Куда не добраться ни поездом, ни самолетом.

— Да-а… не знаю.

Воспоминание или мысль, начатая раньше, вдруг взорвались. И все вокруг как будто перестало существовать, все…

Ракушка
(Продолжение)

Мито долго смотрел на Мари. Потом затушил сигарету и негромко позвал:

— Иди ко мне!

Мари не обернулась.

— Потуши свет и иди ко мне! — повторил Мито.

— Нет, — наконец отозвалась Мари. — Надо догладить.

— Брось этот утюг и иди сюда!

— Я же сказала — нет!

Мито встал, подошел к Мари и взял ее за плечи.

— Мари!

Она не оглянулась. Только утюг застыл на весу.

— Мари! — голос у Мито дрогнул.

— Нет, — прошептала Мари. — Нет!

— Почему?

— Нет!

— Я спрашиваю, почему?

— Потому что я не хочу.

Мито так удивился, что ничего не смог сказать. Он как дурак глядел в затылок женщине и молчал. Потом он попытался силой повернуть ее лицом к себе, но это оказалось не так просто. Мари напряглась всем телом: она сопротивлялась ему, отказывала.

— Что с тобой? — с трудом выдавил из себя Мито и внезапно закричал: — Что с тобой, я спрашиваю!

— Ничего.

Мари, не выпуская из рук утюга, поставила его на обломок кирпича, служивший подставкой. Она стояла и смотрела на простыню, разостланную на столе, будто ожидая, что на ней вот-вот что-то появится.

В комнате было тихо.

Мито взглянул на Мари, и она вдруг показалась ему чужой и далекой, ему стало неловко оттого, что он не одет.

— Спи, Мито, — сказала ему Мари.

— Знаю! — сказал Мито. — Я все знаю!

— Что? — Мари подняла голову, но на Мито не взглянула.

— Все знаю!

Он замолчал, словно ожидая ее вопроса. Поскольку она молчала, после паузы он продолжал:

— Это твой сосед… Недаром все говорят.

— Нет! — Мари резко повернулась. — Нет.

— Что — нет? Что!

— Нет, Мито, — казалось, она сделала над собой усилие и улыбнулась ему. Это была та самая улыбка, которая связывала Мито по рукам и ногам. Одна эта улыбка могла успокоить его. Вот и сейчас горячей волной омыло сердце, растворив ревность и злость.

— Тогда в чем же дело? — спросил он растерянно, ибо больше ничем не мог объяснить ее упрямство.

Никогда еще с такой силой ему не хотелось приласкать ее, ощутить податливость ее груди и плеч. Он рассердился на себя за то, что стоит в трусах, как дурак, и ничего не предпринимает.

Решил подойти к ней и силой потащить к постели, заставить подчиниться… Нет, он не понимал ее каприза и ничем не мог его объяснить. «Неужели она не любит больше?»

Эта мысль напугала его. Стоило только подумать об этом — как становилось страшно. Что было бы с ним, если бы Мари не любила его?

«А если любит, что тогда?» Он резко повернулся и стал одеваться, Мари молча смотрела на него. А Мито надеялся, что она заговорит, ждал хоть одного слова, одного звука, выражавшего удивление. Но она молчала. «Неужели, — думал Мито, — неужели она и вправду разлюбила!»

Он присел на кровать, нагнулся и зашнуровал ботинки. Подняв голову, он столкнулся с взглядом Мари. Всего лишь одну минуту они глядели друг на друга, но Мито эта минута показалась целым веком.

Мари словно догадалась, что Мито ждет, чтоб она заговорила, и тихо спросила:

— Куда ты уходишь?

— Пойду пройдусь немного, — ответил Мито, вставая.

— Все же куда ты идешь так поздно?

— Что я, отчитываться должен перед тобой? — закричал вдруг Мито.

— Хорошо, — негромко проговорила Мари.

— Что — хорошо? Что?!

Мито встал.

— Ничего.

— Ничего! — передразнил ее Мито и громко хлопнул дверью.

Столько времени он знал Мари, жил с ней и все же не мог избавиться от той странной робости, которая появилась в самом начале их отношений. А впрочем, он и не старался избавиться от нее.

Где-то в глубине души у него гнездилось чувство вины: ему казалось, что своим поведением он унижает Мари.

Хотя эта мысль возникала у него на какую-нибудь долю секунды, она была беспощадна, словно нож, и оставляла в сердце широкую рваную рану.

Мито любил Мари; если бы он не любил ее, никогда бы не вошел в эту комнату после первой встречи. Именно тогда впервые промелькнуло у него чувство вины, когда он понял, что Мари отдалась ему не только потому, что он нравился ей, а подчиняясь более могучей и страшной силе — одиночеству.

Когда Мито смотрел на Мари, он всегда вспоминал картину, висящую на стене у главного бухгалтера в заводской конторе. На картине той была изображена молодая женщина в белом переднике. Она держала в руках поднос, на котором стояли стакан и чашечка. Мито подолгу не сводил глаз с картины, и к сердцу подступала печаль, будто он вспоминал что-то давно потерянное или приснившееся и никак не мог вспомнить.

Мари была такая же, как эта женщина на картине. Нет, не совсем такая. Но Мито иной раз даже дотронуться до нее не смел, боясь, что она исчезнет или разобьется на мелкие осколки, как чашечка.

Все началось как-то сразу, неожиданно, потому что он не думал, что мужчина в его возрасте может еще полюбить. Он вначале и сам не верил, что любит.

«Да я совсем не влюблен…» — думал он, и одна только мысль об этом доставляла ему неизъяснимое блаженство. Эта мысль опьяняла его, туманила ему голову. Он ничего не замечал вокруг, да и не хотел замечать. Как пьяный, он бродил по улицам, поглощенный одной-единственной мыслью. Лежа на песке на берегу моря, он смотрел на облака, прислушивался к мерному морскому шуму, и чей-то голос, не смолкая, твердил ему: «Ты любишь, любишь!» Он не верил, потому что ему, как и всем, трудно было поверить в свое счастье. Ему казалось, что счастливым может быть кто-то другой и любить должен кто-то другой. «Разве мое это дело предаваться мечтам, словно я малый ребенок, — улыбался он. — Не мое это дело!» Будто на мечту и счастье в этом мире имели право только другие.

Что с того, что у него жена и дети? Что с того?

«Как это что с того? — злился он на себя. — Спятил я, что ли, в таком возрасте!.. Спятил!»

И он опять улыбался, тревожно озираясь, будто улыбка могла выдать тайну его любви.

Проявлять свои чувства Мито стеснялся. Напротив, усердно, как школьник, скрывал он свою первую любовь. Но подобно тому, как нельзя скрыть любовь от одноклассников, так и Мито не сумел скрыть ее ни в гараже, ни в столовой, ни на заводе, ни даже у бензоколонки. Любовь эта для всех оказалась неожиданной. Вначале улыбались, со смешком хлопали его по плечу, думали, что так же, как и всем, и ему приглянулась хорошенькая девушка. Это не вызывало удивления. Удивительно было другое: Мито избегал говорить о Мари. Если даже кто-нибудь пускал по его адресу какие-либо колкости, молча вставал и уходил.

Иной раз заправляешься бензином где-то за городом, вдруг кто-то ядовито капнет прямо в сердце. В прошлом году будто бы из Тбилиси приезжал молодой парень.

И вот Мари с ним…

— Что?

— Да ничего…

Больше всего он ненавидел это словечко: «Ничего…» Все вокруг наливалось клеветой, насмешками и ненавистью.

«Ничего, — повторял про себя Мито, — ничего… ничего… ничего… ничего…»

Летела машина. Хихикали белые столбики, посаженные вдоль дороги.

Товарищи постепенно стали его избегать. Особенно после того, как Мито прижал к стенке бригадира рыбаков Манучара и чуть не задушил. Болтать стали меньше.

Теперь это молчание изводило Мито. Куда бы он ни зашел, какой бы там ни стоял шум, при его появлении все смолкали.

«Про меня говорят, — думал Мито, — наверняка про меня».

«Но почему?»

«Потому что у тебя в Батуми жена и дети. А Мари…»

«Что Мари?»

«Ничего!»

«Ничего! Ничего! Ничего!»

Мито сам не понимал, что Мари была его первой любовью. Бывает, что человек так и проживет всю свою жизнь, не испытав ни разу любви.

Бывает и так, что любовь вдруг вспыхнет в совершенно неподходящее время, чуть ли не в старости.

Часто не соответствующее возрасту легкомыслие, которое нам кажется смешным, является плодом долгого ожидания любви.

И верно, первая любовь не является уделом только молодых, хотя мы привыкли представлять это именно так.

«Да, да, — упрямо повторял Мито. — Я люблю Мари!»

Ему казалось, что теперь, после этих слов, все должны замолчать, оставить его в покое, сказать: «Да, ты прав, Мито!»

Иногда любовь эта представлялась ему сном. Он не хотел изведать ту горечь, которая ранит сердце: проснешься и ничего припомнить не сможешь; если это и правда сон, тогда Мито живет только во сне. Он боялся жить так, как раньше, — жить одиноко, тихо. Собственно, одиноким он никогда не был, у него много друзей, близких, он объездил всю Грузию. Такая уж у него профессия, кто его остановит! Мысль об одиночестве появилась в последнее время. Может, и в этом виновата любовь?

Не раздеваясь, он валился на кровать, клал руки под голову и лежал в темноте с открытыми глазами, думал. Из окна доносился шум моря. «А я живу так тихо», — думал Мито. Словно любовь была нескончаемым гулом и праздничным звоном, как море, подступавшее к порогу, и таким же недосягаемым, как море.

Ему казалось, что до сих пор он был погружен в беспробудный сон и только теперь постепенно просыпался, каждую секунду все шире раскрывал глаза и весь наполнялся светом.

Это томительное пробуждение одурманивало его мучительным блаженством, и он не хотел просыпаться, не хотел трезветь сразу. Боялся (хоть и не признавался себе в этом), что слишком яркий свет может ослепить его.

Однажды утром, когда Мито нечего было делать, он направился к Ироди. Ироди жил на берегу моря по соседству с Мари. С Ироди Мито познакомился случайно: остановил машину, завидев на дороге старика. Затормозив, он взглянул на старика и понял, что тот слеп. Старик стоял, подняв одну руку, в другой он держал сумку. Мито вышел из кабины и спросил старика:

— Куда путь держишь, дедушка?

Старик оказался попутчиком, ехал погостить к брату. Мито помог старику подняться в кабину и усадил его рядом с собой.

— Кто ты будешь?

Старик рассказал ему свою историю. История была длинная, но Мито внимательно выслушал ее до конца. Мито любил беседовать со стариками. Довезя Ироди до места, Мито помог ему сойти. Во двор он вошел первым, поднялся на балкон и постучал в окно. Никто не выглянул. «Видимо, и брат бобылем живет», — подумал Мито.

— Я подожду, сынок, — послышался голос старика. — Помоги мне подняться на балкон.

На балконе старик сел прямо на пол, положив рядом с собой сумку и опять обратился к Мито:

— Я, сынок, сирота у бога…

Он уставился на Мито своими слепыми глазами.

В глазах вместо света гнездилась каменная тишина.

По спине у Мито пробежали мурашки. Ну и глаза — будто старику довелось присутствовать при смерти самого господа бога и он ослеп от ужаса.

— Ступай, сынок, — продолжал старик, — я подожду.

Мито повернулся и, пока шел к машине, все думал о том, что значит — у бога сирота? Без матери сирота, без отца сирота — это слышал он часто, но вот у бога сирота — это он слышит впервые.

После он несколько раз навещал старика. В то утро, поравнявшись с забором домика Мари, он заглянул во двор, хотя сделать это ему было непросто.

Мари у лестницы колола дрова. Держа топор обеими руками, она нерешительно ударяла им по полену. Мито поглядел на Мари, и сердце у него почему-то ёкнуло.

«Что особенного, женщина колет дрова?»

Поднятый топор застыл в воздухе. Медленно повернув голову, Мари удивленно взглянула на Мито. Под этим взглядом Мито съежился. Затем, сам не понимая, какая сила сдвинула его с места, открыл калитку, подошел к женщине, почти силой вырвал у нее из рук топор и начал колоть дрова. Мари отошла в сторону, оправила и отряхнула рукой подол платья. Она, конечно, знала, кто был Мито. В этом небольшом городке все знали друг друга. Однажды в кино он сидел рядом с ней.

Хотя ей и нелегко было колоть дрова, появление во дворе постороннего мужчины неприятно удивило ее. Она огляделась по сторонам, не следит ли кто за ними, и в страхе перед тем, что скажут соседи, обратилась к Мито:

— Довольно… больше мне не нужно!

Мито не ответил. Кончив колоть дрова, он положил топор на ступеньку крыльца, повернулся и ушел, даже не взглянув на Мари.

…Ироди он застал на балконе. Тот сидел на низенькой скамейке. Мито боком присел на перила, отсюда хорошо был виден двор Мари.

— Я никогда не видел моря, — сказал Ироди, — никогда. — Как же он мог его увидеть, слепой от рождения? Мито не откликнулся, и старик добавил: — А шум — его слышу…

Мари поднялась по лестнице, в одной руке она несла охапку дров, в другой держала топор.

— Правда, оно такое большое? — не унимался старик.

«Неужели я сюда прихожу для того, чтобы смотреть на двор Мари? Зачем же я тогда обманываю этого старика?»

— Нет, — сказал Мито.

— Что нет? — живо откликнулся Ироди — видно, обрадовался, услышав голос Мито.

— Нет, небольшое!

На кого он злился — на море или на этого несчастного слепца?

Мари снова вышла из дому, подошла к забору, сняла висевший на нем коврик и внесла в дом. Возвращаясь обратно, она почему-то смотрела на дорогу. А в сторону балкона Ироди даже одним глазом не взглянула.

— Так я слепым и состарился, — говорил Ироди.

Спустя некоторое время Мари снова появилась во дворе, подобрала оставшиеся дрова и ушла.

И Мито вдруг стало невыносимо жаль ее. У него до боли сжалось сердце, а бормотание слепого старика еще усиливало эту боль. Казалось, что между одиночеством Мари и речью старика существует какая-то неведомая связь.

На лице Ироди играла улыбка, будто то, что он говорил, было выстрадано им. И теперь он выкладывал все, что долго лежало на сердце, и ему было безразлично, слушают его или нет.

Мито докурил сигарету и, чтобы старик не почувствовал себя одиноким, переспросил:

— Значит, состарился, говоришь?

Старик не ответил.

— Да, но… — начал было Мито, но в это время он опять увидел Мари.

Мито не заметил, когда она вышла на балкон. Обхватив руками столб балкона и прижавшись к нему щекой, она смотрела в сторону улицы.

Ироди замолчал, наверное, ждал, что скажет Мито.

Мито с трудом сглотнул слюну и продолжал:

— Да, но кто знает, что такое старость?

— Не хотят, — тотчас отозвался Ироди, — никто не хочет знать.

— Почему?

Мари все стояла на балконе.

«Неужели она кого-то ждет?» — подумал Мито.

— Не знаю, может, так-то оно и лучше…

— Нет! — отрезал внезапно Мито, щелчком выкинул сигарету во двор и повторил: — Нет!

— Что ты сказал?

— Я говорю, что так вовсе не лучше! Мужчина я или нет, в конце концов я должен знать, что ждет меня впереди!

— Для чего тебе это?

— Не знаю… Так, просто хочу знать.

«Нет, она никого не ждет, задумалась о чем-то».

Мито считал, если человек задумывается над чем-то, то это значит — что-то его тревожит. Если люди находят время думать, то непременно что-то их беспокоит. Он сам стал часто задумываться, потому что и его что-то беспокоило, — он любил!

— Как знаешь, — сказал Ироди.

У него был кроткий голос, надтреснутый. Произнес он это недоверчиво и с сожалением, будто все, чему до сих пор он твердо верил, вдруг исчезло.

— Почем я знаю, — произнес он тихо, — может быть…

Затем он раскрыл кисет, достал из-за пазухи обрывок газеты, оторвал от него кусочек, насыпал табак и стал свертывать самокрутку. Надо было видеть, как ловко он это делал, не роняя ни крошки.

— Возьми у меня сигарету, кури, — сказал Мито.

— Нет, ты же знаешь — коли привык к чему…

Теперь Ироди достал спички, чиркнул и закурил. Подул на спичку, потушил, потер ее двумя пальцами, словно еще раз проверяя, потухла спичка или нет, и выбросил.

Мари продолжала задумчиво стоять у столба.

У Мито возникло желание окликнуть ее, чтобы она испугалась, вздрогнула. Но он сдерживал себя, ведь он не знаком с нею, подумает невесть что. Ему просто хотелось произнести вслух ее имя, и больше ничего.

«Мари!» — громко позвал Мито про себя, в душе.

И кровь от сердца прилила к ушам. И не кровь это была вовсе, а подавленный, задушенный крик, призыв. Если бы колокол не имел раскрытого зева, его бы разорвало от звона.

— Я оглох, — громко произнес Мито и через силу рассмеялся. — Значит, никто не хочет, так получается?

— Да, — несмело отозвался Ироди. — А впрочем, не знаю…

«Почему она ни разу не взглянет в эту сторону? — думал Мито. — Хоть бы разок посмотрела!»

Впрочем, сейчас ему самому было трудно смотреть на нее.

Тем временем солнце низко склонилось над морем, стало большое и багровое. Отсюда не видно было моря, его заслоняла железнодорожная насыпь, но Мито все же сумел увидеть его, таинственное и красное. Потом застучал по рельсам поезд. Состав был товарный и шел медленно. Он заслонил собой солнце, но оно все же проглядывало между вагонами — красное, со сверкающими глазами.

«Что только ни скажут люди… — думал Мито. — Одинокая женщина, вот и чешут языки!»

Ему вдруг нестерпимо захотелось, чтобы стемнело не постепенно, а сразу и чтобы тьма скрыла от него прислонившуюся к столбу Мари, и настороженное и напряженное лицо слепого Ироди, и этот длинный, бесконечный поезд.

Мари наконец вошла в дом. Мито это скорее почувствовал, чем увидел, потому что все вокруг опустело. Исчезла не только Мари, а вообще все, что было по ту сторону: забор, деревья, дом и колодезный журавль. Мито повернулся, и взгляду его предстал пустой балкон.

— Поезд! — сказал Ироди.

— Да, поезд, — повторил Мито, — поезд…

4

— О чем вы думаете? — услышал он голос Лены.

Они продолжали танцевать, топчась все на том же месте. Сколько же времени прошло, — секунда или час?

— Ни о чем, — солгал Леван.

— Я смотрела на вас, а вы как будто пропали, исчезли, — продолжала Лена и добавила шутливо: — Далеко вы были?

— Далеко!

С этой девушкой он почему-то чувствовал себя очень беспомощным.

В это время к ним подошла Элисо. Она заботливо пригладила распущенные волосы Лены и спросила:

— Измучил он тебя?

— Кто? — удивилась Лена.

— Да Леван!

Элисо теперь взглянула на Левана и улыбнулась ему.

— Нет, — все с таким же удивлением ответила Лена.

— Какая прелесть Мзия, верно? — сказала Элисо.

— Верно! — ответила Лена.

— Я так люблю Мзию! — повторила Элисо.

— И я очень люблю, — отозвалась Лена.

— Научился наконец танцевать? — спросила Элисо Левана.

Вопрос прозвучал так: «Потанцевал — и будет».

— Нет, — ответил Леван, — не научился.

— Ого! — удивилась почему-то Элисо, будто она ожидала иного ответа.

— Я пойду, — сказал Леван, — выпью воды.

— Я вам помешала, — засмеялась Элисо. — Вы так мирно беседовали.

— Беседовали? — удивилась Лена.

Теперь она почему-то всему удивлялась.

— Да, я слышала твой смех.

Элисо говорила с Леной, но не сводила с Левана глаз. Леван старался отвести взгляд в сторону.

Когда Лена отошла, Элисо спросила его:

— Что это с тобой?

— А в чем дело?

— Весь вечер сегодня ты какой-то обалдевший.

— Но ты же сказала, что мы прекрасно беседовали.

— Знаешь, довольно!

— Чего тебе надо? — резко спросил Леван изменившимся голосом. — Объясни, что тебе от меня надо?

— Дурак!

Элисо продолжала улыбаться. Наверное, улыбка предназначалась для посторонних глаз.

Леван отошел от нее и сел в кресло в углу комнаты.

Гости затеяли какую-то игру: взявшись за руки, они кружились по комнате. Позвали и Левана, но он отказался. Игра была дурацкая, но, как каждая дурацкая игра, вызывала большое веселье.

Элисо прыгала, громко смеялась, что-то кричала и не сводила с Левана глаз. Леван вдруг поднялся и вышел из комнаты. В передней его догнала Мзия.

— Леван!

Леван отыскал свой плащ и, сказав Мзие: «Большое спасибо, до свидания», — сам открыл двери и вышел. Мзия вбежала в комнату, отвела в сторону Элисо и тревожно прошептала ей на ухо:

— Леван ушел.

— Придет! — ответила Элисо и вернулась к играющим. — Придет!

Элисо ни на секунду не сомневалась, что Леван вернется. А как могло быть иначе? Он обязательно вернется.

В жизни человека настает такая пора, когда чрезмерная забота не только не наполняет его сердце чувством благодарности, а напротив, неимоверно раздражает. У заботы тоже есть свои границы, и тот, кто проявляет заботу, не должен забывать об этом.

Иногда человек не замечает, как переходит установленную границу. За свои заботы он требует взамен беспредельной благодарности, и если эту признательность опоздали ему выразить, он сетует на людскую неблагодарность, не замечает того, как он со своей заботой лезет в чужую душу и сковывает чужую свободу.

Забота Элисо началась с гардероба.

«В наше время плохо одеваться уже не модно!» — будто бы Леван плохо одевался только потому, что следовал моде.

Элисо сама убедилась, что у Левана часто не бывает денег. Но она по-своему переживала и безденежье, более того — оно ей даже нравилось. Это придавало их жизни артистический, полубогемный характер. Ей нравилось делать долги и ходить обедать к друзьям, когда дома не бывало ни копейки. А когда у Левана случался большой гонорар, она любила расплачиваться со всеми долгами и тратить помногу на всякие пустяки. Она никогда не старалась себе объяснить, почему Леван всегда без денег, тогда как гонорары он получает крупные.

Леван брел по пустынной улице.

Теперь и ему хотелось уехать куда-нибудь далеко, куда не доберешься ни поездом, ни самолетом. Но есть ли где-нибудь такое место и где оно? На звездах? Затем он заметил на остановке трамвай, даже не взглянул на номер, поднялся в вагон и сел. Трамвай надоедливо грохотал и едва тащился, будто ему некуда было спешить. Леван посмотрел на часы. Трамвай делал последний круг, а затем должен был возвратиться в парк, поэтому-то он и не спешил.

Да, человеку есть над чем поразмыслить. Может быть, мысли растут вместе с человеком? Они — как внезапно начавшийся снегопад — все идут и идут, усердно, упрямо, глухой, плотной стеной, покрывая собой все на свете.

И этот снег, освещенный чем-то вроде луны, начинает светиться, и в этом свете ты увидишь что-то другое, настраивающее тебя на новые размышления. А снег все сыплет и сыплет.

Трамвай грохочет и волочит по мостовой, по заборам, по стенам домов свою громадную и причудливую тень. Мысли так же обманчивы, как снег: заманят, увлекут, собьют с пути. Бредешь с окоченевшими руками и ногами; хотя и холодно, но все же радостно тебе идти по снегу. Может быть, ты и не найдешь обратного пути, но ты не трусишь — все продолжаешь идти.

А снег хрустит и сверкает. Вдруг качнется затаившаяся ветка, уронив снежную шапку, и треск заставит тебя вздрогнуть: «Куда это я забрел и зачем?»

Трамвай остановился.

Как только открылись двери, холод, как пес, пробежал по вагону, словно разыскивая что-то под сиденьями. Весна еще только набиралась сил.

Закрой дверь!

Лишь бы трамвай не останавливался, а все остальное к черту!

На коленях сгорбленного и седого кондуктора лежит сумка, он не спеша пересчитывает мелочь. Иногда он поднимает голову и глядит в одну точку. Он тоже бредет по своему снегу.

Когда трамвай остановился, кондуктор поднял голову и посмотрел на Левана.

«Хочет заговорить», — подумал Леван и улыбнулся.

Кондуктор, не изменившись в лице, некоторое время смотрел на него, потом опять взялся за мелочь.

Трамвай почему-то не трогался, и кондуктор дернул за шнурок. В переднем вагоне раздался звонок. Словно только этого и дожидаясь, трамвай двинулся и вскоре снова остановился у Дидубийского пантеона. В вагон поднялись двое. Один сел впереди, на место, предназначенное для детей и инвалидов, из кармана пальто у него выглядывала сложенная газета. Второй, несмотря на то, что вагон был пуст, почему-то уселся напротив Левана. Леван поглядел на него и отвернулся к окну. На тротуаре, прислонившись к дереву, стоял милиционер; женщина в блестящих резиновых сапогах, закутанная в белую шаль, что-то говорила ему. Милиционер будто и не слушал ее, смотрел в сторону трамвая. «Наверно, жена», — подумал Леван.

— Чего мы ждем? — спросил человек с газетой.

— Сейчас поедем. — Кондуктор привстал. — Сейчас. — Затем он подошел к пассажиру с газетой. — Будь добр, дай мне на минуту газету.

Тот достал из кармана газету и подал ее кондуктору.

— Пожалуйста.

Кондуктор раскрыл газету и быстро пробежал ее глазами. Взглянув на четвертую страницу, он проговорил:

— А ведь верно, помер… — Он взглянул на Левана, будто тот знал покойника. — Точно, помер, бедняга, — повторил он. Сложив газету, возвратил ее хозяину. — Спасибо.

— Не стоит.

Трамвай тронулся.

По левую сторону за железной оградой виднелся силуэт церкви. Леван разглядел кипарисы, стоящие у ворот пантеона. Кипарисы остались позади, а луна долго следовала за трамваем. Затем луна скрылась за большим домом. В городе луна, должно быть, всегда испытывает затруднения, не зная, откуда ей взойти и откуда выглянуть.

— У вас не найдется спичек?

Леван очнулся.

— Спички? Да… есть… — Он опустил в карман руку и достал коробок. — Пожалуйста.

Человек, сидящий напротив, взял у него спички и улыбнулся.

— Вы не закурите?

В это время послышался раздраженный голос кондуктора:

— Курить строго воспрещается!

Мужчина снова улыбнулся и пожал плечами: мол, ничего не поделаешь.

Лицо мужчины показалось Левану знакомым. Он на секунду всмотрелся в него: нет, он его не знал. Может быть, раньше и встречал где-нибудь и просто запомнил. На голове у него была шляпа, натянутая на самые уши. Он был небрит, и щеки покрывала седоватая щетина. Его пальцы и усы были желтыми от табака.

«Видно, курит еще больше меня», — подумал Леван.

И тотчас он услышал голос Элисо:

— Сейчас же брось сигарету!

— Дай докурить!

— Ты же знаешь, я не выношу табачного дыма.

— Знаю.

— Ну и что?

— Ничего.

— Может, ты назло мне куришь?

— Назло?

— Да, назло, назло, назло!

— Нет.

Потом они с Элисо шли по улице. Снег с тротуара был убран и горкой навален по краю. Подмерзший снег хрустел под ногами. Леван нагнулся, обеими руками захватил упругий, как каучук, снег и слепил снежок.

— Не кидай в меня, не то закричу! — Элисо отскочила в сторону.

— Ладно, не буду.

Он подержал снежок в руках, потом бросил его без всякой охоты, бросил — выкинул.

Элисо не выносила ни табачного дыма, ни снега, ни…

— В этом году много снега, — обратился Леван к спутнику в шляпе. И сам удивился: при чем здесь снег?

— Да, — охотно откликнулся тот, снимая шляпу. Видимо, счел знакомство состоявшимся.

Леван кивнул в ответ.

— Это еще что, — продолжал словоохотливый спутник, — снегу еще наметет, будь здоров!..

Трамвай снова остановился.

— Здесь же нет остановки? — обратился владелец газеты к кондуктору. — Или опять новую установили?

— Специально останавливают, — засмеялся пассажир в шляпе и подмигнул Левану. — Мало им остановок.

— Дорогу ремонтируют, потому и остановились, — не поднимая головы, отозвался кондуктор.

— Значит, нам сходить?

— Нет, сейчас поедем.

— Откуда ты знаешь?

— Знаю.

Раздался звонок, и трамвай тронулся. Позванивая, он проехал мимо рабочих, облокотившихся на лопаты.

— Правду сказал человек, что ты к нему придираешься.

Мужчина в шляпе улыбнулся Левану.

«И зачем я ввязался в разговор?» — с досадой подумал Леван.

Видно было, что пассажир настроен поболтать. Такой тип, если увидит, что у тебя есть уши и язык, ни за что не отвяжется.

Но мужчина в шляпе сидел спокойно и молчал. Иногда, когда их взгляды встречались, его лицо расплывалось в улыбке.

Леван снова вернулся к своим мыслям.

Элисо и Леван после свадьбы поехали в Москву. На вокзале собралась уйма провожающих. Все только что встали из-за свадебного стола. Цветы… бутылки шампанского… подарки. Леван держал в руке какой-то белый нелепый цветок и думал, что все смотрят на него. Ему было не по себе. А больше всего он стыдился седой проводницы вагона, у которой слезы блестели на глазах. Элисо не смотрела в сторону Левана, она стояла на ступеньках вагона и, слегка наклонившись, разговаривала с матерью. Она была в дорогой тяжелой шубе, щеки ее раскраснелись. Подвыпивший отец Элисо, обняв каких-то молодых людей, тоже подвыпивших, самозабвенно прикрыв глаза, пел.

«Вот я и женат», — подумал Леван.

Потом ему вспомнилось, как ребята в институте рассуждали о женитьбе.

— Жена, братец, это совсем другое, — говорил один, — совсем другое!

— А что другое все-таки?

— Ну, совсем не то!

Что было это «другое», пожалуй, никто не знал, но все чувствовали, что «жена» не должна походить на их знакомых девушек.

— Мне казалось, что писатели живут намного лучше, — сказала ему Элисо, когда они возвратились в Тбилиси. — Но ничего, отец нам поможет.

— Нет!

— Как хочешь!.. — Немного помолчав, она продолжала: — Я единственная дочь…

— А я говорю — нет!

— Мама беспокоится, что скажут люди.

— Скажи матери, что люди ничего не скажут.

— Будет тебе, Леван!

— Вот так им и скажи, поняла?

— Поняла…

Родители Элисо стыдились и того, что Леван нигде не работал.

Труд писателя в их понимании не был работой. Они считали его делом несерьезным, больше того — чем-то вроде развлечения. Они словно извинялись перед знакомыми, уверяя их, что Леван скоро поступит на работу, очень скоро.

Элисо, конечно, рассуждала иначе, она своими глазами видела, как Леван работал. Круглые сутки. Она сама стала следить за книгами и журналами. Читала много, старалась понять все, что творилось в литературе. Поэтому, когда затевался разговор о литературе (Элисо удивлялась, что писатели меньше всего говорят именно о литературе), она смело вмешивалась и говорила только то, в чем была уверена. Но все-таки чувствовалось, что все сказанное было заучено специально.

Выйди Элисо замуж за композитора, она, вероятно, изучила бы историю музыки, ходила бы на концерты и заводила знакомства с музыкантами.

Но сейчас литература была для нее такой же необходимостью, как поваренная книга для домохозяйки.

Элисо старалась, чтобы вокруг Левана все было в полном порядке. Каждое утро она прибирала его стол, собирала разбросанные бумаги и книги. Всегда вовремя был готов завтрак, белоснежная сорочка, выглаженный галстук. Но основной предмет ее забот представляла душа Левана. Элисо становилась все более самонадеянной и смелой, поскольку Леван не противился, она изо дня в день укреплялась в своих правах. Как редкой породы зверя, заключенного в чистенькую клетку, обхаживала она Левана. И, взяв на себя эту почетную миссию, она выполняла ее с большим воодушевлением.

«Неужели и я изменился за эти два года, — думал Леван, — неужели?»

За последнее время его сердце стало наполняться чувством сожаления, причины которому он не мог никак отыскать.

Нет, люди так сразу не меняются. Иной раз годы пройдут, а никаких изменений в человеке никто не замечает. Но вдруг одно слово, сказанное им, или случайно брошенный взгляд удивят всех и заставят признать, как значительно он изменился. Подобно тому, как единственный желтый листок в зеленой листве знаменует приход осени. Скала постепенно трескается под ветром, вода подтачивает ее, как червь, и все же ничего на ней не видно. Только в один прекрасный день внезапно обрушится она и рассыплется.

Неожиданно Леван пришел в хорошее настроение, «Ист, скала хоть и незаметно, но становится меньше, а человек растет».

Ему вдруг захотелось с кем-нибудь поговорить, и он обратился к кондуктору:

— Дай нам в конце концов покурить!

Кондуктор удивленно поднял брови.

— Я же сказал — нельзя!

Сосед Левана оживился и поддержал его:

— Так, значит, нельзя?

— Нельзя!

— Ну хорошо, в твой трамвай мы никогда больше не сядем. — Он громко рассмеялся, считая, что удачно сострил.

— Да, да, не сядем больше в твой трамвай! — улыбаясь, поддержал его Леван.

Хотя в трамвае ехали совсем незнакомые люди, теперь они были связаны друг с другом чем-то общим, а чем именно — сами не знали.

Человеку свойственно, подобно семени, брошенному в борозду, пускать корни в душу другого человека, и это происходит независимо от него самого.

Кондуктор удивленно поглядел на беспричинно хохотавших пассажиров и махнул рукой.

— Ну и не садитесь!

Трамвай шел медленно, неторопливо сворачивал ленту дороги. Сейчас он был властелином улицы и наполнял ее торжествующим грохотом.

В вагоне снова воцарилась тишина. Но как же Леван до сих пор не заметил, что его сосед был навеселе? Потому-то он и снимал непрестанно шляпу, разговаривая с ним.

«Пьяные не должны садиться в трамвай, — думал про себя Леван. — Трамвай не создан для пьяных. Пьяный должен возвращаться домой пешком или на такси».

С самого Левана хмель сошел совершенно, словно он не пил ни капли.

— Вы, вероятно, думаете, что я пьян, — сказал Левану человек в шляпе.

Леван встрепенулся.

— Ну что вы!

— Нет, вы уверены, что я пьян, но я все же совершенно трезв.

— А почему я должен думать, что вы пьяны?

— Потому, что я в самом деле немного выпил.

— Ну и что с того?

— Да ничего, я просто так сказал.

Леван посмотрел в окно и проговорил:

— Если вы даже и пьяны, то какое мне до этого дело?

Пассажир нагнулся и коснулся рукой колен Левака:

— Не обижайтесь, прошу вас.

Леван улыбнулся и пожал плечами: ничего, мол, не вижу здесь обидного.

Трамвай остановился. Леван встал и направился к выходу.

Обратившись к оставшимся в трамвае, он сказал:

— До свидания!

Сосед привстал и снял шляпу.

— До свидания!

Владелец газеты помахал ему рукой, а кондуктор что-то пробурчал.

«Куда меня занесло, — думал Леван, — теперь добирайся отсюда домой!»

Но он прекрасно сознавал, что в эту даль он забрел нарочно. Он понял и то, что игрушечный поезд Гиги исправил ему настроение и воскресил в нем приятные воспоминания. Эти воспоминания дремали в его душе, росли в снах, обретали плоть. Он понимал, что наступило время, когда он должен писать, чтобы высказать все в полный голос. Его радовало то, что впервые он должен написать о том, что пережил лично и свидетелем чего был. Пережитое им не нуждалось в приукрашивании и домыслах, оно требовало правдивого описания. Но пока все это хранилось в его голове…

Сегодня, когда он бессмысленно стучал на машинке, все представилось ему необычайно ясно:

«Мари! Мари! Мари!»

Возвращаясь домой по пустынным улицам, он думал об этом, и никто не мог помешать ему.

Ракушка
(Продолжение)

— А какой шум все же от поезда! — сказал Ироди.

Мито вспомнил, что с ним случилось три дня назад.

Он был твердо уверен, что все это приснилось ему, ибо случившееся в первую очередь удивляло его самого.

Может быть, до сегодняшнего дня он не знал самого себя?

В тот день, вернувшись с рейса, ребята всей гурьбой направились в бильярдную. Сыграв одну-две партии, они поднялись в ресторан и выпили. Выйдя из ресторана, Мято зашагал по безлюдной улице. На улицах городка после девяти часов вообще никого не встретишь, а тем более в полночь…

Все началось неожиданно. Ему показалось, что он совсем один в целом городе. И этот страх не был похож на все пережитое им ранее. Этот страх был каким-то беспощадным и леденящим. И Мито подумал, что на этой пустынной улице его подстерегает погибель. Неужели это только предчувствие?

«Глупости, я просто пьян». Он невольно ускорил шаг, даже побежал, словно стремясь убежать от города. У него возникла мысль поехать на вокзал и сесть на любой поезд. Но он сразу раздумал, решив, что на вокзале он обязательно встретит кого-нибудь и откажется от своего намерения. Если бы его машина не была заперта в заводском гараже, он на ней махнул бы подальше от города!.. Он бежал до тех пор, пока не свалился в кусты у железнодорожной насыпи.

Поезд в этом месте всегда замедлял ход, Мито знал это хорошо. Здесь паровозы еще издалека начинали гудеть. Рельсы были уложены на высокой насыпи, и, чтобы запрыгнуть в вагон, Мито нужно было вначале вскарабкаться на насыпь. Но главное, чтобы поезд был товарным. Пассажирский поезд его не устраивал — случайный знакомый мог схватить его за руку, и конечно… вернуть обратно в город. А он хотел бежать и знал, куда бежать — в Батуми.

Он бежал к жене и детям, надеясь, что они избавят его от тех испытаний, которые он предчувствовал заранее.

Боясь пропустить проходящий поезд, Мито пролежал всю ночь в кустах, не смыкая глаз. Но, как назло, ни один товарняк не прошел. Только на рассвете без гудка проехал какой-то состав. Заметив его, Мито торопливо вскарабкался на насыпь и понял, что опоздал.

На платформе хвостового вагона стоял человек. Он помахал рукой Мито, будто тот только его и ждал!

Мито все же побежал за поездом. Человек, очевидно, был настроен шутливо, он перегнулся через поручни, протянул Мито руку: мол, давай, я тебе помогу.

Сам не, веря тому, что опоздал, Мито смотрел на удаляющийся поезд.

Возвращаясь в кустарник, он оступился и на спине сполз вниз.

Дождь, начавшийся минут десять назад, уже успел промочить землю и продолжал моросить нехотя, словно в угоду кому-то.

В кустарнике Мито обломал ветки и постелил их на землю. Он совсем отрезвел и, хоть и не признавался себе в этом, стыдился своего ребячества. Именно поэтому он упрямо сидел в кустах и никуда не уходил.

Дождевые капли, прыгая с листка на листок, падали ему на лицо. Мито задремал, но шум дождя тотчас разбудил его. Он повернулся на спину, взглянул на небо и снова заснул.

Во сне ему почудилось, что кто-то его зовет. Нет, не почудилось, он ясно видел даже, кто его зовет. Это была Мари.

Она плакала.

«Куда я бежал? Чего я так испугался?» — подумал Мито и горько улыбнулся.

В кустах защебетала какая-то пичуга. Спасаясь от дождя, она укрылась под листьями. А Мито лежал прямо под дождем, и дождь так крепко хлестал его по груди, словно хотел втоптать в землю.

«Еще крепче, — думал Мито, — давай крепче! Куда же я бежал, куда?»

И вдруг он ощутил что-то такое, чего не испытывал никогда в жизни, — он был счастлив, будто заново на свет родился.

Возвращался он смущенный и пристыженный, будто обнаружил в себе что-то новое, такое, чего никак от себя не ожидал!..

— Я был совсем маленький, когда меня впервые посадили в поезд, — сказал Ироди.

Мари снова вышла из дому. Видимо, она собралась куда-то идти: на голове у нее был шарф, под мышкой книга. Марн отворила калитку и вышла на улицу.

На улице она поглядела сначала в одну сторону, потом в другую, словно не знала, куда идти. Поколебавшись немного, она пошла вправо по тропе, идущей вдоль изгороди.

Вдоль улицы тянулась канава. В канаве медленно текла вода, вода отдавала неприятным зеленоватым цветом, Края канавы обросли высокой травой.

«Сегодня я ей скажу все, — решил Мито, — больше не могу».

Он продолжал сидеть на балконе, будто слушая Ироди, а на самом деле ничего не слыша.


Обычно Мари возвращалась домой той дорогой, что шла по берегу моря и была короче.

Вдоль тропинки, затерянной в песках, тянулся деревянный заборчик, выкрашенный белой краской. За заборчиком был санаторий. И там же в нескольких метрах от ограды билось о бетонные глыбы море. В саду стояли молчаливые эвкалипты. Глядя на них, невольно думалось, что небо очень далеко и высоко.

В здании санатория горел свет, и освещенные окна сверкали сквозь ветви, как звезды.

Мито, прислонившись спиной к камню, поджидал Мари.

«Я больше не могу, — думал он, — больше не могу!»

Его сердце, переполненное до отказа, может наконец разорваться, если он не выскажет всего Мари. Каких-нибудь несколько дней назад он об этом боялся даже думать.

Во рту у него пересохло. Табачный дым жег глотку. От волнения руки у него дрожали. Он никогда не испытывал такого сильного волнения и, во всяком случае, никогда прежде его не выдавал. Его всегда считали человеком сдержанным, и он сам был уверен в том, что умеет владеть собой. Он заметил, что у него дрожат руки, когда зажигал спичку, и решил, что это от холода. На самом деле дул холодный ветер. Не сумев справиться с дрожью, он испугался и вдруг понял, что все то, что он сейчас собирается сказать Мари, — дело его жизни и смерти. Он не знал, что с ним станется, если Мари ответит отказом. Будущее было окутано мраком.

Мито вспомнил, как однажды на берегу его застал дождь и он укрылся от него, забравшись под опрокинутую лодку. Утомленный, он сразу заснул, а проснувшись, очнулся во мраке и решил, что ослеп, потому что не помнил, когда забрался под лодку.

«Если Мари скажет «нет», я непременно ослепну», — думал Мито.

Это «нет» он почему-то связывал с темнотой, которой очень страшился. Но в душе был твердо уверен, что Мари не отвернется от него. Хотя для такой уверенности у него не было никаких оснований. На этом свете не было человека, который бы знал о его терзаниях. Может, было бы лучше довериться кому-нибудь? Нет, на это у Мито не хватало смелости, он боялся, что ему могут сказать о ней дурное: «Мол, мы это говорим только потому, что желаем тебе добра».

Море волновалось. Оно было так близко, что, сделав шаг, Мито очутился бы в воде. Он невольно отошел от камня и, сделав несколько шагов вперед, столкнулся с Мари.

— Ах! — вскрикнула Мари.

Мито растерялся, он не ждал Мари так скоро. Он не мог вымолвить ни слова, только стоял и растерянно смотрел на нее.

— Это ты, Мито? — успокоившись, сказала Мари. — Ну и напугал ты меня!

— Да, это я, Мито! — ответил удивленный Мито.

Он никак не ожидал, что Мари знает его по имени, а обращение на «ты» совершенно сбило его с толку.

Когда у Мари прошел испуг, она вдруг разволновалась, сама не зная почему. Чтобы скрыть это волнение, она обратилась к Мито на «ты», обратилась на «ты» к человеку, с которым никогда прежде не разговаривала, хотя знала его давно.

— Кого ты здесь ждешь? — спросила она Мито как-то по-домашнему просто, и ей показалось, что за нее говорит кто-то другой из глубины ее существа, и этого другого она не могла заставить замолчать.

— Я никого не жду.

«Живем в одном городе, видимся почти каждый день, вот и говорит со мной…»

Мари была явно растеряна, поэтому и разговаривала с посторонним мужчиной, словно со старым знакомым.

Мари сделала шаг в сторону, намереваясь уйти.

— Мари! — не поднимая головы, сказал Мито, словно обращаясь к земле.

— Очень рано похолодало в этом году, — ни с того ни с сего сказала Мари.

— Мари! — повторил Мито.

— Чего тебе? — ответила она каким-то неестественным голосом.

— Ничего. Ты идешь домой?

— Да, домой, — Мари пришла в себя, преодолела волнение.

— Ну так пошли, нам по пути.

— Пошли, но я почему-то думала…

— Что, что ты думала?

— Думала, что вы кого-то ждете.

Мито заметил, как сразу изменилась Мари, стала по-прежнему далекой и недоступной, и это даже обрадовало его, ибо все, что он собирался сказать, предназначалось именно для такой Мари — далекой и недоступной.

— Да-а.

— Думаю, ждет, наверно, кого-нибудь.

Некоторое время шли молча. Тропинка была узкая, и Мито пропустил Мари вперед.

— Я была в кино, — сказала Мари, должно быть, из вежливости, чтобы не молчать.

— Мари!

Мари обернулась к Мито. Мито молчал, и она снова пошла вперед.

— Мари! — Мито почти кричал.

Мари остановилась и застыла на месте, она вся съежилась, будто ожидая удара.

— Что? — не сразу отозвалась она.

Мито не ответил, а вздохнул.

— Я тебя ждал.

— Что? — Мари не поверила своим ушам.

— Я больше не могу, — голос Мито оборвался, — не могу…

— Что это с тобой? — деланно засмеялась Марш «Выпил небось, вот и шутит».

— Не понимаешь? — Мито подошел к ней совсем близко и положил руку на ее плечо.

Но Мари, дернув плечом, стряхнула его руку.

— Если не замолчишь сейчас же, я уйду, — обиженно проговорила она.

— Мари, я не шучу с тобой!

— Не шутишь?

Мари по-прежнему обращалась к нему на «ты», но теперь это означало, что она сердится.

— Нет, не шучу.

Мито чувствовал, что успокаивается. Он уже все сказал и не волновался больше.

— Ты шутишь! — твердо проговорила Мари, как бы приказывая ему отказаться от своих слов.

— Вовсе не шучу, а…

— Шутишь! Шутишь! Смеешься надо мной! — И, повышая голос, она продолжала: — И тебе сказали — пойди попробуй, не откажет. Сказали, да? Меня все обманывают!

— Я не обманываю тебя.

— Нет! Нет! Нет!

Мито опять обнял ее за плечи и притянул к себе.

— Я люблю тебя, люблю!

Мари вырвалась.

— Мари!

— Ты шутишь! Шутишь!

У Мито оборвалось сердце. Он вдруг разозлился: не верили самой большой его правде! Не верили!

— Уходи! Чтоб я не видел тебя! — закричал Мито. — И иди к тому, кто шутит с тобой! Уходи!

Мари не сводила с него удивленного взгляда. Потом вдруг заплакала. Мито с трудом перевел дыхание и погладил ее по голове:

— Не надо! Зачем ты плачешь? Если ты не хочешь…

Мари плакала, всхлипывала, как ребенок, и говорила что-то, но Мито не мог разобрать.

— Может быть, ты любишь кого-нибудь другого? — спросил ее шепотом Мито и тут же пожалел об этом, так как ошеломленная Мари вдруг попятилась назад и замахала руками:

— Нет! Нет! Никого я не люблю! Никого!

Геронти

С рыбозавода Леван возвратился поздно вечером. Прежде чем пойти домой, он зашел в парикмахерскую побриться.

Парикмахерская помещалась в маленьком голубом домике. В одной комнате был «салон», в другой жил Геронти с женой.

В «салоне» Леван никого не застал. Наконец выглянула жена Геронти. Поздоровавшись, она вошла в комнату.

— Геронти! — уже в третий раз звала она. — Клиент ожидает.

Геронти в другой комнате играл в нарды, доносились стук костей и его возгласы:

— Мне бы только шаши-ду!

— Собачья ты кость, собачья!

— Слава богу, выпал шаши!

— Геронти, не заставляй ждать клиента! — снова взывает к парикмахеру супруга и, обращаясь с извинением к Левану, добавляет: — Вы же знаете его причуды…

Геронти наконец внял мольбам жены, в соседней комнате задвигался стул.

— Подожди, я сейчас! — пообещал он партнеру.

Геронти появился в бархатной куртке с накладными карманами, в галифе. Мягкие азиатские сапожки завершали его наряд.

Хотя еще и не совсем похолодало, в парикмахерской все же горит железная печь. Жарко. На печке стоит чайник. На стенах развешаны вырезанные из журналов выцветшие фотографии. Гагарин, Баркая, Майя Плисецкая.

— Садись!

Геронти явно спешит. У него длинные нервные пальцы. Взбивая пену, он заляпал весь стол.

Леван сидит, беспомощный, как ребенок, с салфеткой, туго подвязанной под подбородком. Справа в окне виднеются темно-зеленые мандариновые деревья и взъерошенный эвкалипт.

Геронти намылил Левану щеки, принялся править бритву на кожаном ремне, висящем на стенке.

Входит жена Геронти и, видно, из вежливости начинает разговор.

— Наконец-то распогодилось!

— Ты что тут торчишь, присмотри за гостем!

Женщина молча выходит.

— Геронти, ты что, не в духе? Проиграл? — спрашивает Леван с улыбкой.

— Не твое дело, отчего я не в духе, — грубо отвечает Геронти и тут же добавляет: — Тебе горло надо бритвой перерезать.

Леван слышит, как зашуршала по ремню бритва.

Геронти бреет медленно, кажется, рука у него дрожит.

— За что же это, Геронти? — беспечно спрашивает его Леван, стараясь сохранить улыбку на лице.

— Ах, ты не знаешь, за что? За то самое…

Бритва останавливается на горле Левана.

Тишина. В печке затрещал хворост, резко, неприятно.

— Послушан! Оставь в покое Мари!

— Что-о? — Леван так и подпрыгнул на стуле.

— Попало в сердце, дружок? — теперь ужо с улыбкой сказал Геронти.

— Что ты такое болтаешь, Геронти?

— А дурак Мито думает, она любит его и никого другого, хи-хи-хи, — захихикал Геронти и хлопнул Левана по плечу.

«Раз Геронти так говорит, значит весь город думает то же самое!»

Леван всего мог ожидать, но только не этого. Он ни одной минуты не задумывался над тем, что о нем могли сказать дурное, обвинить его, да-да, именно обвинить. Другого слова он подыскать не мог.

— Другой раз, Геронти, этого не повторяй!

— Почему, почему? — продолжал, смеясь, Геронти. — А Мито наш — простофиля!

— Не повторяй, говорю тебе!

— Что с тобой, голубчик, ты, слава богу, не первый!

— Геронти! — у Левана задрожал голос.

— Ну ладно, ладно, — изменившимся голосом сказал Геронти, — я могила.

Геронти больше ничего не сказал.

С тяжелым сердцем вышел Леван из парикмахерской.

«Разве Мари такая? — думал он. — И что им только от нее нужно?!»

Кириле

Потом Леван зашел в ресторан. Ресторан находился в нижнем этаже гостиницы. В маленьком зале стояло всего несколько столиков. У стены виднелось пианино, на котором было вырезано ножом пронзенное стрелой сердце с надписью: «Эмма+Абесалом».

Кто бы ни заходил в ресторан, сначала непременно подходил к пианино, открывал крышку и стучал пальцем по клавишам. Некоторым это доставляло огромное удовольствие, словно малым детям.

Ресторан был пуст, и за прилавком никто не стоял. Леван сел за столик, закурил сигарету. В это время открылась дверь кухни. Леван не обернулся, по звуку шлепанцев он узнал Кириле.

У Кириле от долгого стояния за прилавком опухали ноги, и поэтому он не мог носить обычной обуви. Именно из-за Кириле не любил Леван сюда заходить, но делать было нечего, в городе это был единственный ресторан. Кириле прямо лез ему в душу, заглядывал в глаза и проявлял чрезмерное внимание — думал, Леван корреспондент из газеты. Леван несколько раз говорил ему, что он не из газеты, а должен писать очерк для журнала. Но кто ему верил!

Кириле хлопнул в ладоши.

— Зина!

Зиной звали официантку. Она была хорошей девушкой, смелой и прямой. С ней у Левана давно установились простые, дружеские отношения.

Дверь снова отворилась, и теперь уже вошла Зина. Она приблизилась к Левану и остановилась возле столика. Леван посмотрел на нее. Зина была в черном платье, которое ей очень шло. Леван улыбнулся. Зина ближе придвинула к нему пепельницу и спросила:

— Будешь кушать?

— Принеси мне вина, один стаканчик.

— И рыбу принесу.

— Ладно.

Зина повернулась и ушла.

Кириле суетился за стойкой, но Леван не обращал на него внимания, и он сам окликнул его;

— Здорово, корреспондент!

Леван обернулся:

— Здравствуй.

— Что будешь пить?

— Я уже сказал Зине.

Кириле начал тряпкой протирать расставленные перед ним стаканы.

— Слышал? Бежан вернулся.

— Кто-кто?

— Да Бежан Геловани.

— А-а.

Леван не знал никакого Бежана и не знал, куда это Бежан ездил и откуда вернулся.

Дверь кухни снова отворилась.

— Открой мне бутылку вина, — сказала Зина Кириле.

— Какого? Что ты будешь пить? — запросто обратился Кириле к Левану, будто они были старыми друзьями.

— Восьмой номер.

Кириле откупорил бутылку, обтер ее тряпкой и подал Зине:

— На!

— Он один стакан просил…

— Неси, говорю. — Кириле махнул рукой: мол, слушай, что тебе говорят.

Зина поставила бутылку на поднос, взяла с прилавка нож, вилку, стакан, вместе с вином поднесла все к столику Левана и быстро выложила на скатерть.

— А хлеб забыла! — сказала с улыбкой Зина.

— Вот тебе хлеб! — Кириле подал ей на тарелке тонко нарезанный хлеб. — А теперь ступай на кухню! — сказал он Зине.

Зина ушла, но через некоторое время вернулась с бутылкой уксуса и накапала немного уксуса на рыбу.

— Ступай отсюда, говорю! — почему-то обозлился Кириле.

— Ухожу, ухожу! — Зина, как бы стыдясь Левана, еще немного покрутилась и ушла.

Леван наполнил стакан вином, но не поднял. Он вдруг вспомнил болтовню Геронти.

— Ты что, один пьешь? — улыбнулся Кириле.

— Да, один, — пробурчал Леван и опорожнил стакан.

Кириле взял со стойки стакан и подошел к столику.

Видя, что Леван не собирается наливать ему вина, он сам взял бутылку и наполнил свой стакан. Выражение его лица говорило: мол, не вина мне нужно, а жажду я поговорить с тобой.

— Будем здоровы! — Кириле медленно осушил свой стакан, потом поглядел на пустое донышко и сказал: — Да, так что я говорил… Бежан вернулся.

Кириле замолчал, ожидая, что скажет Леван, но Леван молчал, и Кириле продолжал:

— Пять годочков отсидел он, пять! Шутка сказать. А за что? Пять граммов водки недолил какому-то попрошайке, взяли человека и посадили. А что с пятью граммами водки сделаешь, разве только в ухо вольешь!

Разговаривая, Кириле все время старался заглянуть Левану в глаза. Леван сидел опустив голову. Его совершенно не интересовала история какого-то Бежана, воровавшего водку.

— «Теперь буду осторожнее, — говорит Бежан. — Главное, братец, это осторожность». Он с трудом вышел на свободу, и теперь обратно его не вернешь! Там, говорит, сидел один тип. Такие вещи говорил, — Бежан прямо лопался от злости. Как заладил одно: что это за наказание — кормят, поят, вместо того чтобы каждое утро да вечер нам в лицо плевать! А Бежан наш ему и скажи: «Если ты не заткнешься, я самолично буду тебе в лицо плевать». Представляешь! Хи-хи-хи!

Кириле закашлялся, покраснел как бурак. Он кашлял и ударял себя кулаком по колену. Сквозь кашель он все же успел позвать Зину и велел принести воды.

— Выпей вина, — сказал Леван.

Кириле махнул рукой:

— Вино мне не поможет.

Зина принесла воду и тотчас же ушла. Кириле выпил воду, пришел в себя, наклонился к Левану и подмигнул ему:

— Хорошая девушка, правда? Если бы не она…

В это время в ресторан вошел артист местного театра Шукри Дадиани. Он подошел к столику и, приложив руку к груди, почтительно поздоровался:

— Мой привет обществу!

Шукри был красив, хорошо танцевал, чем вызывал восторг у местных жительниц. И какая бы пьеса ни шла, ему всегда удавалось протанцевать на сцене «картули».

— Прошу к нам, Шукри! — пригласил его Леван к столу.

— Нет, спасибо, я ищу друзей, вот и заглянул сюда.

Несмотря на то что Шукри и Леван были ровесниками, Шукри относился к Левану с большим почтением, Этим он хотел показать, что, хотя он и живет в провинции, держать себя умеет и знает цену писателям.

В душе он, вероятно, мечтал о том, чтобы Леван в своем очерке упомянул и его, но виду не подавал и держался гордо и независимо.

Он все-таки подсел к столу: ему всегда приятно было беседовать с Леваном. Он заказал Кириле две бутылки вина и спросил закуску. Затем, словно не доверяя Кириле, сам прошел на кухню. Вернулся он скоро, потирая руки, и сообщил, что все в порядке, сел, перекинув ногу на ногу, и обратился к Левану:

— А что, если мне сыграть Иеремию Царба?

Леван чуть не расхохотался. Вот уж роль — раздолье для Шукри: облачится он в чоху и попляшет вволю.



— Не знаю, но, наверно, будет неплохо…

— Вот и я так думаю! — Шукри развел руками, наполнил стаканы и торжественно начал: — Если позволите…

Леван улыбнулся. Он попался, как рыбка в сети, и отсюда ему не выбраться. Если он откажется пить, то Шукри станет его кровным врагом.

— Ну вот, пошел тамада! — сказал Кириле.

— Я хочу выпить за здоровье нашего дорогого гостя, — продолжал Шукри, — и вы, пожалуйста, ничего такого не думайте?

Леван так не понял, что значит «ничего такого». За его здоровье так же пили и другие, добавляя «ничего такого».

Позднее к их столу присоединились какие-то рыбаки. Он» тоже заказали вина и закуски. Шукри выпил за их здоровье и затянул песню. Рыбаки стали ему подпевать.

Кончив петь, Шукри поднял два полных стакана и стоя выпил за театр и литературу. Рыбаки встали и тоже выпили. Шукри стоял опустив голову, держа руку на груди, будто этот тост в первую очередь касался его. Когда все выпили, Шукри обнял и расцеловал Левана. Рыбаки снова попросили вина, а Шукри опять затянул песню.

Один из рыбаков попросил его станцевать, но он отказался. Его долго просили, но он ни за что не соглашался. Видно, танец он считал своим артистическим амплуа и разменивать на мелочи по ресторанам не хотел.

Когда Шукри пил за здоровье Кириле, он уже был пьян и пристал к нему:

— Хочешь ты этого или не хочешь, а раньше ты работал в милиции.

— Ей-богу, нет, — всплеснул руками Кириле.

— А я хорошо помню, как ты носил галифе и маузер на поясе.

— Шукри, дорогой, погляди на меня, ты с кем-то меня путаешь, — умолял растерянный Кириле.

— Я ничего не путаю, — твердил Шукри, — просто теперь не то время, и поэтому тебя выдворили из милиции. Может, скажешь, не ты мне говорил, что можешь меня повесить на дереве за ноги? Ну так вот, голубчик, теперь другое время, и ты поэтому забрался сюда, как крот. Ничего не поделаешь, за столом у нас такой закон, и я должен выпить за твое здоровье. Будь здоров, но не думай, что твое время опять вернется. Тебе и то не нравится, что я танцую, что вообще на этом свете существуют театры.

Кое-как Шукри угомонился. Затем он спел арию из «Даиси», обнял Левана и доверительно сообщил ему, что искусство никогда не умрет.

Леван поднялся и предложил выпить за здоровье Абесалома и Эммы… Все удивились, мод, мы таких на знаем, но когда Леван указал рукой в сторону пианино, все поняли и дружно расхохотались…

Было довольно поздно, когда открылась дверь и в ресторан вошел Мито.

Не взглянув на пирующих, он подошел к прилавку, Кириле вскочил из-за стола и устремился к Мито.

— Иди к нам, Мито, рады будем! — крикнул ему Шукри.

Мито не ответил. Лицо у него было такое перекошенное, что подвыпившие не стали к нему цепляться и оставили его в покое.

— Дай мне выпить вина, Кириле. — Мито стукнул кулаком о прилавок. — Вина!

— Сейчас, дорогой, сейчас.

— Да, дай мне выпить.

— Сколько времени ты не заглядывал к нам, где пропадал? — игриво спросил его Кириле.

— У черта на куличках! — ответил Мито и подтолкнул стакан. — Налей!

— С чего это тебе вина захотелось? — У Кириле заплетался язык.

Мито ему ничего не ответил, опрокинул стакан и посмотрел на него невидящим взглядом.

— Еще налить?

Мито кивнул головой, продолжая бессмысленно глядеть на Кириле. Кириле наполнил стакан, разрезал редиску на четыре части и вместе с куском хлеба положил на тарелку, которую придвинул к Мито. Мито поднес стакан к губам, но не выпил и поставил его обратно.

— Чего ты на меня уставился, что тебе надо?

— Я уставился? — удивился Кириле. — Я? — Он отошел от Мито и, вернувшись к столу, проговорил: — Никак, свихнулся малый!

— Может быть, к нему жена приехала с детьми? — сострил один из рыбаков, но его никто не поддержал.

Мито глянул в сторону стола и увидел Левана. Леван, почувствовав на себе взгляд Мито, тоже посмотрел на него. Они долго смотрели друг на друга. Мито вынул из кармана скомканный рубль, бросил его на прилавок и, не оглядываясь, вышел из ресторана.

Потом Кириле дал всем понять, что уже поздно и ему пора закрывать. Сидящие за столом вначале не обратили внимания на его слова, но затем по одному стали подниматься из-за стола и постепенно разошлись.

Мари

Как только Мари пришла в больницу, ей сказали, чтобы она зашла к директору.

Мари поднялась на второй этаж и приоткрыла дверь кабинета.

— Можно?

Директор кивнул.

— Садитесь! — сказал он Мари.

Мари продолжала стоять.

— Нам необходимо серьезно поговорить о вашем поведении, — сказал он, — весьма серьезно.

— В чем я провинилась? — спросила его Мари.

Она вся напряглась, чувствуя, что сейчас услышит что-то неприятное.

— Я в своем учреждении беспорядка не потерплю, — сказал директор. Он говорил быстро, как бы стараясь сразу высказать все. — Наша больница — образец для всего района!

— Да, но…

— Мне очень жаль, но я обязан сказать, что ваше поведение далее нетерпимо.

— Какое поведение?

— Вы прекрасно знаете, какое!

— Я не знаю.

— Мне больше нечего добавить!

— Да, но…

Директор стоял у окна, он избегал взгляда Мари и стучал пальцем по стеклу. Затем он повернулся, рассерженный, что Мари не догадывается о том, как трудно ему говорить с ней об этом, сурово произнес:

— Да, да!.. — Этим он словно поставил точку.

Мари не двигалась с места и только беспомощно улыбалась. Она не верила, что все происходящее было явью, и словно ждала, что директор улыбнется ей и скажет, что он пошутил.

— А кроме того, — сказал директор, — кроме того…

Он не закончил фразы, вынул папиросу и закурил.

Потом сел за стол, бросил папиросу в пепельницу и выдвинул ящик стола. Пошарив рукой среди бумаг, он выбрал из них одну и сказал:

— Я получил письмо… — И подал листок Мари.

Мари не сделала ни шагу, чтобы взять письмо.

— Это от жены Мито, вот прочтите.

— Не хочу! — Мари резко вскинула руку, словно защищаясь. — Не хочу!

— Читайте, читайте!

Мари, побледнев, смотрела на директора. Он опустил руку с письмом, снова взял в рот потухшую папиросу я зажег спичку. Мари теперь видела только зажженную спичку и ничего больше. Пламя постепенно разгоралось и увеличивалось…

— Скажите, что мне делать? — сказал директор. — У Мито жена и дети, что же будет с ними? Допустим, что вы любите его, но ведь и они же его любят? Мы не можем быть ни на чьей стороне. Тут главное — закон! Как мне поступить? Как вы мне подскажете, так я и поступлю.

Мари молча повернулась и вышла из кабинета.


В эту ночь Мито пришел к Мари, но она ему не отворила. Он долго стучал, звал, шептал ей что-то, но она его не впустила.

Прислонившись к дверям, Мари плакала.

Не открыла она ему и на другую ночь. Тогда Мито подстерег ее на улице, но она не остановилась, не стала говорить с ним и убежала.

Так прошла неделя, за ней вторая…


В один из воскресных дней случилось то, чего никто не ожидал. В этот день шел дождь. На базаре между рядами стояли большие лужи. В конце базара торговали вином. Там-то и расположился Мито с дружками-шоферами. Укрывшись под навесом от дождя, они сидели на прилавке, пили из банок вино. На мокром обрывке газеты лежали соленые помидоры и хлеб. В это время показалась Мари. Осторожно обойдя лужу, она остановилась там, где продавали зелень. В одной руке она держала полную сумку, в другой зонтик. Войдя под навес, она сложила зонтик и начала выбирать зелень. Мито был уже пьян. Спрыгнув с прилавка, он зашатался и ухватился за столб. Немного постояв и поглядев на Мари мутным взглядом, он обернулся к товарищам и сказал, что скоро вернется.

Мари покупала зелень, зонтик и сумку она положила возле вороха зелени.

— Разве такую зелень надо выбирать? — обиженно проговорил продавец. — Вы же видите — вся зелень свежая, стебелек к стебельку!

— Вижу, — отозвалась Мари, — потому и покупаю.

— Я Для того говорю, дочка, чтоб ты под дождем не мокла.

Мари взглянула на продавца. Это был высокий крестьянин с белой бородой. В руках он держал трубку с длинным мундштуком. Одет он был в старую шинель, на лацкане чернела траурная ленточка с фотографией молодой женщины, Мари открыла сумку и обратилась к продавцу:

— Ну тогда вы сами дайте мне пучок лука.

Старик улыбнулся:

— Выбирай сама, дочка, я тебе не мешаю!

Он положил лук ей в сумку. Мари протянула старику деньги, раскрыла зонтик и ушла.

Мито догнал Мари, схватил ее за локоть и повернул к себе:

— Здравствуй, Мари! — беззаботным тоном обратился он к ней.

— Здравствуй! — холодно ответила Мари.

— Куда это ты пропала, разве так можно? — Мито улыбался и старался ухватить папиросу из открытой коробки. Папиросы сыпались в лужу. Так он и рассыпал всю коробку, не взяв ни одной штуки. Затем он швырнул коробку в сторону. — Показал бы я тому, кто их укладывал, эти чертовы папиросы! — выругался он.

Мари было ужасно стыдно. Ей казалось, что на них смотрит весь базар. Она не могла сдвинуться с места. Она видела, как Мито шарил в коробке, и делала вид, что ей очень интересно, вытащит он папиросу или нет, но после того, когда он вышвырнул коробку, Мари сказала ему:

— Я должна идти.

— Идти? Куда?

— Я спешу.

— Спешишь, ах, ты спешишь?

— Да, спешу.

— Значит, спешишь?

— Я ухожу, до свидания.

— Подожди! — Мито подошел к ней совсем близко, заглянул в глаза и сказал: — Значит, ты ничего не помнишь, значит, ты спешишь? — Затем, выхватил из сумки Мари луковицу, он взмахнул ею в воздухе. — Значит, бежишь? Убегаешь?

Зеленый свежий стебель блестел, как лезвие ножа.

Мари попятилась назад. Мито наступал на нее, цедя сквозь зубы:

— Ты все забыла? Все?

Мари показалось, что не только люди, но и все окружающее, навострив уши, приготовилось слушать их.

— Нет, — закричала Мари. — не говори этого!

Она едва удержалась, чтобы не прикрыть ему рот рукой.

— Не говорить? Значит, не говорить?!

— Замолчи! — снова закричала Мари, пытаясь убежать, но Мито схватил ее за руку и остановил. — Оставь меня, — Мари почти плакала. — Пусти!

— Отпустить, да? Хорошо…

Он крепко держал ее за плечи, тряс изо всех сил и кричал:

— Уходишь, да? Уходишь? Уходи! Уходи!

Мари уронила сумку и зонтик. Красная хурма покатилась по земле.

Внезапно Мито отпустил ее, и Мари, не устояв на ногах, опустилась на колени и затем упала вперед, в лужу. Это все произошло так неожиданно, что никто не успел ей помочь.

Мито вдруг отрезвел и протер глаза, как бы очищая от присохшей к ним грязи. Он бессмысленно огляделся по сторонам, махнул рукой и ушел.

Не пройдя и десяти шагов, он снова обернулся, хотел что-то сказать, но не смог.


Леван обо всем узнал поздно. Он был удивлен и не хотел верить. Возвращаясь домой, он зашел к Мари. Мари сидела в полутемной комнате за столом. Леван присел на стул рядом. Он молчал, молчала и Мари. Так они долго сидели молча. Леван взял руку Мари, чтобы она почувствовала, что он с ней. Рука у Мари была безжизненная, слабая. И вдруг Левану захотелось открыть дверь и показать всему городу, что он вместе с Мари, потому что жалеет ее.

— Никто не живет на звездах, — начал он тихим, дрогнувшим голосом. — Никто! Жизнь существует только на земле, только здесь можно дышать. И ничего не поделаешь, за это приходится дорого платить. Вот ты хорошая девушка, любишь мечтать, а мечты похожи на полет. А разве тот, кто летает, не должен помнить, как больно падать на землю. Мари, раньше и я думал, что на земле существует только день, потому что ночью я спал безмятежным сном. Но потом я увидел и ночь. Это когда мы не видим, как смеются и плачут другие, когда мы становимся жестокими. Но жизнь, и днем и ночью, существует только на земле. Не плачь, не надо, никто не живет на звездах…

Но Мари не плакала, широко раскрытыми потухшими глазами она смотрела куда-то вдаль.

Леван сам не знал, зачем он говорит ей все это. Разве его слова могли утешить Мари?

Ночью он написал обо всем Элисо. Элисо приехала через три дня. Она почему-то все время деланно улыбалась.

— Что случилось? — спрашивал ее Леван. — Что с тобой?

— Ничего… Ничего…

Они сидели в комнате Левана. На дворе шел дождь.

Вдруг прогрохотал поезд, он встряхнул домик и заглушил шум дождя.

— И ты уверяешь меня, что в этом аду ты хорошо поработал и что-то написал? — проговорила Элисо.

Наутро Леван перебрался в гостиницу. Потом Элисо попыталась увезти его в Тбилиси, но тут уж Леван не уступил:

— Я, между прочим, сюда приехал по делу!

Элисо уехала.

Неделю спустя

Когда Леван вошел в палату, Мари отвернулась к стенке. Леван молча сел у кровати. Он сидел и ничего не говорил. Да и что он мог сказать! Он смотрел на распущенные волосы, на похудевшую шею с пульсирующей голубой жилкой. Плечи Мари задрожали, и он понял, что она плачет. Понял, что Мари стыдится его. То, что с ней случилось, так было непохоже на все, о чем они говорили и мечтали. Но почему же бывает, что человек стыдится своего несчастья? Может, потому, что в этом мире он чувствует себя одиноким и боится, что его никто не поймет?

«Что это со мной приключилось, Леван? — казалось, спрашивала Мари. — Ты оказался прав, на звездах действительно никто не живет, А я думала… Но все же что произошло со мной?»

— Не надо плакать, Мари, — шептал Леван, — не надо…

И сердце Левана наполнилось чувством какой-то вины за все, что произошло с Мари.

— Мари! — произнес он громко. — Прости меня!

Мари повернулась, взглянула на него глазами, полными слез, и положила ему на колено руку. Рука была такая легкая, словно сухой осенний лист опустился к нему на колено.

5

Когда Леван очнулся от мыслей, он сидел в своем подъезде, на лестнице. Он встал, достав из кармана ключи, отпер дверь. Элисо спала. Леван вышел в другую комнату и включил свет. Часы показывали половину второго. Он сел за стол, вложил лист бумаги в пишущую машинку и стал печатать. Он печатал долго, не поднимая головы, как будто спешил, боялся потерять нить. Наконец-то он мог печатать прямо, без передышки. Почти все было продумано. Он знал, о чем должен написать.


Утром он проснулся поздно.

Элисо куда-то ушла.

Не позавтракав, он быстро оделся и вышел на улицу.

Хотя весна еще не вступила в свои права, но уже чувствовалось, что зима сдается. Улица была полна народу — весной всех тянет из дому. И весна всегда похожа на праздник, когда в людях рождается желание всем вместе выйти на улицы.

БЕЛЫЙ ДЫМ

Гора Безмозглая

Наш дом стоял посреди поля. Чуть поодаль высилась полуразрушенная старинная башня. На окраине поля — три кипариса, за кипарисами каменный домик, крытый черепицей. В домике жила тетя Тасо.

Если я попадался ей в руки, она меня затискивала и зацеловывала до одурения.

— Ребенка тебе надо, своего! — говорил ей дед Закара и вел меня в дом.

Дед Закара — высокий. В руках он держал длинную самшитовую палку, на голове у него круглая тушинская шапка, выцветший архалук подпоясан узеньким пояском с серебряными бляшками.

Мать моя сидела перед домом на камне и лущила кукурузу. Дом был деревянный, низенький. В золе, горкой наваленной под инжировым деревом, копались куры. К стволу инжира привязан ослик, верхом на осле я. Мы с мамой — нахлебники. Это я узнал от мальчишек. Они так и окликали меня: нахлебниче-ек! Кроме того, мы еще были брошенные. Ни у одного из моих новых приятелей нет отца, но они не считались брошенными. Их отцы воевали на фронте: вернутся с войны в свои семьи. А мы с мамой — самые настоящие брошенные. И вдобавок — городские! Это почему-то звучало как самая горькая насмешка.

— Эй, городские, приехали на дармовщинку?!

— Голод — не тетка, — говаривал дед Закара. — Вдову голод как стал донимать, так она через гроб мужа переступила, за хлебом тянучись…

Я не знаю, что такое голод. Хлеб у нас лежит на полке, висящей на крепкой проволоке.

…Мама наполнила мне миску фасолью, накрошила туда сухого ячменного хлеба, и я уплетаю за обе щеки. Дед Закара сидит и смотрит на меня, положив на стол руки — два ржавых булыжника.

Дождь. В доме темно, Пахнет сырой землей. Пол в избе земляной, плотно утоптанный. У стены — огромная тахта, покрытая рваным ковром, на ковре мутака — как мешок, набитый мукой. Это не мутака, а мой конь…

Внезапно комната озаряется светом, и спустя мгновение гром сотрясает стены. Ячменный хлеб серый и горький. Недавно дед Закара навьючил на осла пшеницу и свез в деревню, откуда привез ячменя в два раза больше. Мельница на реке в овраге: сейчас речка разлилась, и детям нельзя спускаться туда без взрослых, ведьма повстречается и утащит.

Ведьма — такая старуха, быстро-быстро, мелкими шажками перебегает поле, а сама что-то шепчет своим беззубым ртом.

Молния.

Если успею — сосчитать до трех, пока грянет гром…

Что тогда?

Мама будет долго жить!

Успеваю!

— Илья по небу на колеснице катается! — говорит дед Закара.

— Это какой Илья?

— Илья-пророк. В колесницу два коня впряжены — белый да вороной.

Белый конь
Да вороной,
Ниспошли,
Господь,
Покой!..

— А почему его коней на фронт не мобилизовали? …Осла нашего увели вчера. Уполномоченный Сика сунул деду какую-то бумажку и потащил осла на веревке, Дед бред за ним до конца поля, и я следом.

— У меня два сына на фронте, осла уж могли бы оставить!

— Гы-ы, так как же Пело?.. — осклабился уполномоченный.

Дед замахнулся палкой, но тот увернулся, бросил веревку и рванул вниз, под гору. Хромой, он так забавно бежал, что я расхохотался. Он остановился:

— Брось мне сюда эту волчью сыть, осла своего!

— А ты поднимись и возьми, кто тебе мешает?

И мы оба смеялись — я и дед Закара.

Уполномоченный не без опаски приблизился к нам.

— Смотри не замахивайся, Закара, а не то!

— Бери, бери! Воевать этот осел будет лучше тебя!

Я еще громче смеюсь. Правда, смешно — что наш осел будет воевать лучше, чем уполномоченный Сика.

— А этот ублюдок чего хохочет! — огрызается Сика.

Он уже далеко, за ним трусит осел, словно к бою готовится. А у меня в груди что-то болезненно сжалось, как будто кто-то железными пальцами сдавил мне сердце.

…Мы сидим у дороги, болтаем ногами в ручье, который протекает по дну рва, грязный, цвета глины. Между высокими замершими травинками прыгают кузнечики.

В зарослях ежевики посвистывает птичка. Посреди дороги — большая лужа. В луже лежит буйвол, шкура его так блестит на солнце, словно его только что слепили из глины. Кола, пасущий этого буйвола, сидит со мной рядом и говорит:

— Давеча мать моя возвращалась из лесу, шла через гору Безмозглую, слышит — тетушка Тасо смеется, заливается…

— А что понадобилось там Тасо? — спрашивает Годердзи.

— А мать глядит, к дереву председателева кобыла привязана. Во как!

Кола и Годердзи старше меня. В их разговоре я не все понимаю, но слушаю внимательно.



На Безмозглой горе — кладбище. Такого маленького кладбища я больше никогда не видел. Всего несколько могил, обнесенных железной решеткой, и несколько корявых абрикосовых деревьев, скучных, бесплодных. А одна могила там — совсем свежая, со звездой. Похоронен в ней лейтенант, летчик, таджик. Аэродром совсем близко от нашего села, рукой подать. А мы-то думали, что военные умирают только на фронте. Когда лейтенанта похоронили, наше маленькое кладбище стало как-то значительнее и строже.

— Меня тоже похоронят на Безмозглой горе, — говорит Парна.

Парна сидит чуть поодаль. Лицо у него землисто-зеленого цвета, и дышит он тяжело и часто. Ребята толкуют, будто сердце у него с правой стороны. Мы все знаем, что Парна скоро умрет. Он сам тоже знает об этом. Вот и сейчас сидит он в сторонке и глядит на нас, иногда вставит словечко-другое. Тогда мы замолкаем на некоторое время. Мы очень жалеем Парну.

— И мне тоже звезду поставят! — говорит Парна.

Мы знаем, что это неправда, но не спорим. Ему все простительно.

— Вчера я на Алазани вот такого сома поймал, — говорит Годердзи.

Кола ухмыляется и ковыряет своим прутиком землю.

— Ну и что он тебе сказал? — спрашивает он у Годердзи.

— А что он должен был сказать?

— А ты не слыхал, что сомы говорить умеют?

— Мой не умел!

Я вижу, как по дороге идет мама. Наверное, ищет меня. Если б не ребята, вскочил бы и побежал ей навстречу.

— Вон мамаша твоя! — докладывает Кола.

— Вижу. — Я делаю такое лицо, будто мне нипочем, что меня ищут.

— Резо! — кричит мама. — Резо!

— Зовет! — Кола толкает локтем в бок.

— Слышу.

Мама не видит меня и, постояв немного, уходит обратно.

— А вы правда брошенные? — спрашивает Годердзи.

— Да, — я опускаю голову, и слезы подступают к самому горлу.

— Парна, а ну, дай я руку тебе на сердце положу, — оборачивается Годердзи к Парне.

— Ишак! — сердится Кола на Годердзи.

— Иди! — охотно соглашается Парна и расстегивает ворот.

Годердзи сует руку ему за пазуху. Лицо его постепенно светлеет.

— Как бьется, э-э!

Парна гордо улыбается.

— Иди и ты, — зовет он меня, — ты же не пробовал!

Мне почему-то страшно и совсем не хочется, но я иду.

— Правее, — диктует Парна, — еще!

В руке у меня как будто птичка жалобно трепыхалась, как будто не чужое это сердце, а мое собственное, и я тоже скоро умру и меня закопают в землю на Безмозглой горе.

— Чего ты плачешь?! — спрашивает удивленный Парна.

А я уже иду по дороге. И вдруг вижу, что влез в лужу и стою над буйволом.

— Вылезай оттуда! — кричит Кола.

А я, весь вымазанный липкой грязью, обнимаю буйвола за шею и реву в голос.

…На Безмозглой горе стоит маленькая церковь без купола. Она такая маленькая, что раньше я принимал ее за сторожку. А оказалось, это церковь.

Я и Парна сидим в тени, которую отбрасывает церквушка.

Полдень. Ликующе трещат цикады.

— А почему эту гору зовут Безмозглой? — спрашиваю у Парны.

— Потому что смерть сама безмозглая! — отвечает Парна. — Мне мама так сказала.

Оба молчим.

По дороге верхом на осле тащится смерть Безмозглая, длинные ноги волочит по земле, блестящая пыль распускается за ней веером, как павлиний хвост. Голова ее клонится набок, и она что-то напевает, как гуляка, возвращающийся с поминок. Постепенно я различаю, что она поет:

— Парна — Парна — Парна-оз…

— Знаешь, — начинает Парна, видно, он хочет мне что-то сказать, но не решается.

Всадница на осле теперь едет по проселку меж двух рядов плетней и бьет палкой по ветвям ореха. Я замечаю, что она босая и вместо больших пальцев на ногах у нее — острые серпы, весело и грозно сверкающие на солнце.

— Знаешь, я тоже брошенный, — тихо говорит Парна.

— Что ты! Ведь у тебя и мать есть и отец…

— Все равно…

У осла на шее висит большой колокольчик и тоже вызванивает свое:

— Парна — Парна — Парна-оз!

…Дождь.

Я, дед Закара, мама и жена дядюшки моего, Пело, собираем виноград. Нам помогают тетя Тасо и ее муж Алэ. Алэ вернулся три дня назад. Один рукав заправлен у него под ремень. На груди блестит медаль, которую он каждое утро чистит самоварным песком. Все три дня Алэ провел возле парикмахерской. Окруженный толпой, он оживленно выкрикивал:

— Тра-та-та-та, все время так стреляют, понял? Тра-та-та-та…

— Верно! — кивает головой бригадир Гиго, который в империалистическую войну воевал. — Точно так стреляют…

Я вижу, как дядя Алэ валится в грязь и рыдает. Рядом стоит тетя Тасо.

— Почему в руку попала эта проклятая пуля, почему не в сердце, почему?!

— Сплетни все, сплетни, — всхлипывает Тасо.

Я бегу к деду, присевшему у лозы, он осторожно срезает гроздья ножом, рядом с ним уже полная корзина.

— Ты чего? — спрашивает он.

— Дядя Алэ плачет! — Для меня это было невероятно: фронтовик, герой с медалями, и вдруг — плачет!

Дед как будто не слышит, продолжает срезать гроздья, одну протягивает мне:

— Это ркацители, благословен тот, кто его создал…

…Пасмурный день… Дует ветер. Холмы пожухли, и даже края неба кажутся желтыми.

Тетя Пело развешивает белье и приговаривает:

— Труды моего мужа другие пожинать должны, хоть бы дети остались от этого несчастного…

Мама стоит рядом и утирает слезы.

…Пело, мама и я входим в церквушку на Безмозглой горе. Тетя Пело прилепляет к стене свечку. Свеча гнется, как палец, и оплывает. Я протягиваю ладошку, и в нее каплет теплый воск.

— Богородица, дева святая, обрати на нас взоры свои, не покидай в беде. Помоги бедному моему Ило, да возвратится он с миром домой, да поразит врага лютого! Дева Мария, не покидай нас, не покидай! — : глухо твердит Пело в полутемной церкви.

«Неужели они не видят, — думаю я, — что богородицы нет дома. Да и как она может жить в этой пустой сторожке, здесь ни кровати, ни стола, ни стула!..» На стенах огарки свечей, как раздавленные бабочки.

Тетя Пело ставит у стены миску с кашей и накрывает сверху круглым хлебцем. Там же, рядком, стоят другие миски. На Безмозглой горе свистит ветер. Из села доносится пронзительный женский крик.

— Это Мелано, — говорит Пело, — наверно, про сына узнала…

Ночью мне снится, как усталая, в поизносившейся одежде богородица возвращается в церковь. С тяжким вздохом опускается она на землю, ставит на колени миску и принимается за кашу. Иногда она поднимает голову и к чему-то прислушивается.

— Это Мелано, — шепчет она.

В гору трясется на осле смерть Безмозглая, что-то напевая себе под нос.

— Это чья каша? — спрашивает она у богородицы.

— Сына Мелано.

— Тогда дай и мне отведать.

— Огня отведай, огня палящего!

— Тогда дай мне каши Ило!

— Не смей прикасаться к миске Ило!

— Я голодна! Голодна! — кричит Безмозглая.

Я просыпаюсь, босиком бегу к окну. Думаю, что увижу что-нибудь необыкновенное. Луна так светит, что во дворе все блестит. Посреди двора Тора сидит на хвосте и воет.

…Дядя Алэ ушел из дому и живет теперь в башне. Он натаскал туда сена и ночью спит на сене, укрывшись своей шинелью. По ночам мы слышим, как тетя Тасо зовет его:

— Алэ, послушай, Алэ!

Дядя Алэ не отзывается.

— Иди домой, ты что, свихнулся, что ли?..

Тетя Пело вымыла голову и сидит у железной времянки, сушит волосы, ниспадающие до самого пола.

— Алэ! Алэ! — кричит Тасо.

Тора вторит ей лаем.

— Собака собаке отвечает! — говорит дед Захара. — Когда мужчина уходит из дому, жена должна честь семьи беречь…

— Это наша война, наша, женская! — говорит тетя Пело, разделяя волосы на пробор, волосы блестят при свете коптилки. — Мы — самые несчастные!

— Надо терпеть, дочка!

— Терпеть! Вот возьму и замуж выйду!

Мама испуганно смотрит на деда. Он молчит.

— Да, выйду, за Сику пойду. Ну и что же, что хромой, по крайней мере, его на войну не возьмут…

— Ты лучше этому Сике скажи, — спокойно говорит Закара, — пусть перестанет сюда ходить, а не то…

— Что, а не то? — спрашивает Пело.

— А не то я ему кривую ногу выпрямлю!

Тетя Пело хохочет.

Среди ночи я просыпаюсь от шума. Плачет Пело, да не плачет, а воет: Ило, Ило, Ило…

…Мы с мамой идем по воду.

Поздняя осень. Подмораживает. Впервые я замечаю, что мама стала похожа на деревенскую.

В городе она была совсем другая. Сейчас она стоит, скрестив руки на груди, и смотрит на кувшин. Кувшин медленно наполняется.

По дороге шагает взвод, сбоку — лейтенант. Солдаты шлепают по лужам сапогами. С горки наперерез им бежит дядя Алэ с вещмешком в руке. Ноги скользят по раскисшей тропинке.

— Постойте! — кричит дядя Алэ.

Но солдаты не слышат, а лейтенант даже не смотрит в его сторону, идет прямо к нам и просит напиться. Солдаты останавливаются, кувшин переходит из рук в руки…

Дядя Алэ, запыхавшись, подбегает к лейтенанту:

— Вы что, не слышите?! Кричу-кричу: «Постойте!»

Лейтенант удивленно оглядывается. Он с трудом поводит покрасневшими глазами, не понимает, о чем говорит ему Алэ.

— Возьмите и меня с собой, возьмите! — дядя Алэ пристраивается к взводу.

Лейтенант негромко отвечает ему, мне не слышно, Алэ указывает ему на свой пустой рукав. Лейтенант качает головой. Алэ снимает медаль и трясет ею перед самым носом лейтенанта. Лейтенант уходит, за ним солдаты.

Дядя Алэ стоит на дороге с протянутой рукой. Вещмешок валяется на земле, у его ног. Он улыбается, но постепенно улыбка сходит с его лица.

Мы возвращаемся. Мама несет кувшин на плече, у меня в руках кувшин поменьше.

Я оглядываюсь.

Дядя Алэ все стоит на дороге, под дождем… Как брошенный…

Бабалэ

К каменному зданию женского монастыря пристроен белый трехэтажный дом. Оба дома окружены цепью кипарисов. На высокой монастырской колоколенке еще висел медный колокол, веревка от него была привязана к стволу кипариса. В колокол звонила старенькая сестра милосердия, монашка, созывала к обеду или ужину разбредшихся по саду больных.

Двор центральной районной больницы был полей голубей. В конце двора стоял маленький кирпичный дом, за кухней и прачечной, по ту сторону терновой изгороди, сушилось больничное белье — лиловое от синьки.

В прачечной хлопотала монашка Бабалэ. После того как монастырь закрыли, Бабалэ осталась при больнице. Высохшая восьмидесятилетняя старушонка походила на связку сухих корявых виноградных лоз, на которую накинули платье. Но старости она не поддавалась. Ее выносливости могла бы позавидовать любая молодуха. Порой, занятая работой, она прыскала совсем по-девичьи, прикрывала уголком платка рот и говорила;

— Не кончается, ей-ей, не кончается…

— Ты о чем, Бабалэ, — отзывались прачки, хотя заранее знали ответ. — Что не кончается?

— Жизнь… Она вон, оказывается, какая… долгая!

В колокол звонила только Бабалэ. Она больше никому не доверяла. Видели бы вы тогда ее лицо: беззубый рот крепко сжат, в глазах стоят слезы. Потом слезы потекут по сморщенным щекам к подбородку, к старушечьему обострившемуся подбородку, соберутся там и закапают тающей сосулькой.

— О чем ты плачешь, Бабалэ? — спрашивал иногда врач.

Бабалэ не отвечала, хотя врача этого любила совсем особой любовью. По утрам она кипятила ему чай, убирала комнату, заботилась о нем, как мать.

Врач ничем не мог объяснить такой заботливости. Сам он считал себя человеком замкнутым и неприступным. Редко когда улыбнется сестрам, которые в глаза ему глядели, как угодить — не знали. Ему казалось, что все жалеют его, и от этого он становился еще более желчным и язвительным. Если бы другой врач столько кричал на сестер, они бы давно ушли с работы, а когда он кричал, все слушали, опустив головы, молча, покорно, как будто знали, как он терзался по ночам, оставаясь один. Нераздетым ложился на кровать и курил папиросу за папиросой. Из открытого окна виден был высокий кипарис, над которым иногда останавливалась луна и свисала потом с его верхушки, как фантастический плод.

Бабалэ жила в соседней комнате и слышала, как доктор шаркает из одного угла в другой.

Больные допоздна сидели в саду, на скамейках, испещренных надписями. К некоторым приезжали жены с детишками, доставали припасенную провизию и вместе ужинали. Почему-то все разговаривали вполголоса, почти шепотом. Никто не знал, кого или чего стеснялись. Приехавшие издалека ночевали там же, в саду. А больных нянечки силой загоняли в палаты. В такие дни врач уступал свою комнату женщинам с детьми, а сам дремал в саду на скамейке. Просыпался он от рассветной свежести. Бабалэ бывала уже на ногах, веником подметала крыльцо.

— Доброе утро, — говорила Бабалэ врачу, — доброе утро, доктор!

Потом она приносила в кувшине воду и поливала, пока он умывался. До обхода было далеко — больные спали. Дубовый лесок на холме был еще окутан рассветной дымкой, из ущелья, погруженного в туман, ветер приносил крик паровоза, из-за приоткрытой двери кухни раздавался женский смех.

С утра до полудня врач делал операции. К себе возвращался усталый, валился на кровать и засыпал. На стене, в рамке — фотография маленькой девочки с косичками, перекинутыми на грудь.

Однажды вечером доктора нашли в комнате мертвым. Он сидел за столом. Бабалэ думала, что он спит…

На другой день из Тбилиси приехала жена доктора с дочкой. Доктор лежал на столе под простыней.

Маленькая девочка некоторое время постояла в комнате, потом вышла за дверь и села на ступеньку. По двору бродили голуби. За разрушенной стеной яростно цвело высокое дерево, осыпанное красными цветами. Бабалэ взяла девочку за руку и повела в лес.

— Как тебя зовут? — спросила Бабалэ.

— Майя!

Весь склон был покрыт цветущими кустами шиповника…

Ветер

Резо долго бродил по городу. Он был голоден, но у него не было ни копейки, чтобы поесть. Последние деньги он отдал шоферу автобуса. Что ему понадобилось здесь, в Гори, зачем он сюда приехал?

Дул холодный ветер. Улицы, схваченные наледью, блестели на свету, как жестяные. Внутренне сжавшись от бессмыслицы своего поступка, Резо направился к станции. Ехать он собирался без билета. Оштрафуют — после заплатит.

На станции он спросил дежурного, когда будет поезд на Тбилиси.

До двенадцати ночи никаких поездов не будет!

Он пошел вдоль путей. В Гори Резо бывал и раньше и знал, что недалеко от вокзала железнодорожные пути пересекает шоссе. Там можно будет сесть на попутную машину. Он едва отошел от станции, как услышал шум идущего состава. Неужели дежурный обманул его? Но мимо промчался товарняк. Резо уцепился за последнюю платформу, с трудом подтянулся на руках и перевалился через борт. Он не смог удержаться на ногах, ветер, словно верный сторож поезда, чуть не сбросил его обратно. Резо пристроился в углу платформы. В голове мелькнуло — а вдруг этот поезд остановится раньше, не доедет до Тбилиси, но другого выхода все равно не было, и поэтому он не стал об этом думать.

Ветер со свистом пролетал над ним, и слезы текли сами по себе. Снега не было, а он мечтал о снеге, словно тот мог укрыть его, защитить от ветра. Да и не ветер это был вовсе, а разъяренный, обезумевший зверь, не имеющий в этом пустынном поле другой добычи и довольный тем, что своей жертве — мыслящей и одухотворенной — может показать всю свою силу и жестокость.

Резо решил перебраться вперед — может, там меньше дует. Встать он не смог и пополз, сразу же ободрав себе ладони, — платформа была засыпана углем, видимо, крошка осталась после разгрузки.

Едва поезд въехал в Тбилиси, Резо спрыгнул, не доезжая вокзала. Упал в снег и лежал несколько минут, не двигаясь. Вокруг воцарилась необыкновенная тишина.

Потом он бежал по улице. Но это ему только казалось, на самом деле он едва ноги волочил, весь вымазанный угольной пылью, оглохший — свист ветра в ушах прекратился, и он теперь ничего не слышал. Лишь когда он подошел к ее дому, к нему вернулась способность рассуждать. Он понял, что ведет себя, как Сумасшедший, и удивился — с чего бы это?

Он вошел в подъезд и остановился, разглядывая свои руки, — как в черных перчатках с белыми трещинами на ладонях. Заслышав шаги, он поднял голову. По лестнице спускался Карло. Увидев Резо, он замешкался, и Резо показалось, что он собирается возвратиться. Они молча смотрели друг на друга.

— Что вы от меня хотите, — нарушил молчание Карло. — Я-то здесь при чем, в чем я виноват?

Резо не понял, о чем он говорит, и переспросил:

— Что вы сказали?

Карло не отозвался, он не отрывал от Резо испуганного взгляда. Резо подумал: «Наверное, у меня жуткий вид», и ему стало стыдно перед Карло: стою здесь как уличный мальчишка, и он небось думает, что я его бить собираюсь. Нет, таким униженным он еще никогда себя не чувствовал! Чтоб успокоить Карло, он сказал:

— Это я в поезде вымазался! — и засмеялся.

Но, как видно, это еще больше насторожило Карло.

— Я спешу! — сказал он, не двигаясь с места.

Резо вышел на улицу. И только сейчас заметил, что перед самым подъездом стояла машина.

Через некоторое время из подъезда вышел Карло и направился прямо к машине. Он достал из кармана ключи, и Резо видел, как дрожит у него рука и ключ не попадает в замочную скважину.

Невыносима была мысль о том, что Карло думает, будто он хочет его побить.

— Знаете, — начал Резо, но Карло, не слушая, хлопнул дверцей.

Резо был так искренен сейчас перед ним, что поразился — почему он не хочет выслушать его? Резо постучал по стеклу. Карло не оглянулся, включил мотор. Машина затарахтела. Тогда Резо обежал ее спереди и встал у самого бампера.

— Подождите!

Он и сам не знал, почему так поступает. И тут почувствовал сильный толчок, ясно ощутил, как подскочил вверх и, падая, ударился затылком. Потом он потерял сознание.

Больница

Когда он открыл глаза, врач сказал!

— Ну, поздравляю, выжил!

Склонившись над ним, он заглядывал ему в глаза и улыбался.

Резо ничего не помнил: как он попал сюда, что с ним случилось? У врача были толстые вывернутые губы и большая черная родинка на подбородке. Роднику эту Резо сначала принял за муху, сидящую на потолке. Но муха приблизилась и превратилась в родинку.

— Теперь вы можете его спрашивать! — обратился врач к кому-то, кто сидел поодаль и кого Резо не видел, потому что не мог повернуть головы.

Врач отошел, и над ним появилось другое лицо — длинное, как лошадиный череп.

— Я из милиции, — эти слова как будто выпалили его глаза — потому что именно глаза как-то странно расширились.

— Тс-с! — это был голос врача.

— Вы не помните номер машины? — спросил милиционер.

— Нет, — прошептал он, превозмогая боль и сам удивляясь, почему так трудно говорить.

Глазам было больно от света, и он опустил пеки.

— Сбил и уехал, целых полчаса человек валялся на улице…

— Знаю, — ответил врач.

Потом он заснул… Или, вернее, соскользнул в яму, полную сна.

…Потом он увидел своего приятеля Гелу.

— Где милиционер? — спросил он у него.

— Какой милиционер, я здесь никого не застал.

— Что со мной? — он вспомнил почти все, но хотел узнать, известно ли это другим; ему не хотелось, чтобы кто-нибудь знал об этом.

— Не знаю… Кажется, тебя сбила машина. Ничего серьезного… А ты не помнишь номер?

— Нет.

— И марка какая?

— Не знаю.

— Хотя бы цвет?

— Не помню. Дай мне сигарету. — Он был весь обмотан бинтами, как мумия.

Гела сам затянулся пару раз, прежде чем передать сигарету ему. Резо вдохнул табачный дым, и голова закружилась.

— Ладно, хватит! — сказал Гела.

Резо закрыл глаза. Кровать закачало, вот-вот он вывалится на пол. Он открыл глаза, и ему показалось, что в комнате никого нет.

— Гела! — позвал он.

— Здесь я, не бойся! — голос был знакомый.

И внезапно над кроватью встал его сосед, шофер Борис Макалатия.

— Ну, как ты? Домой не собираешься?

Он сел на стул, крепко провел обеими руками по коленям и сказал:

— Весна, братец, весна!

«Значит мне очень плохо, — думал Резо, — раз Борис пришел меня навестить».

— Я тебе торт принес, — продолжал Борис, — вот, погляди! — Он взял со стола круглую, коробку и поставил ее себе на колени. — Что же ты молчишь! — теряя терпение, воскликнул он.

— Здорово, Борис! — сказал Резо.

— Слава богу! — обрадованно вскричал Борис, как будто до сих пор сомневался, умеет ли Резо вообще говорить.

«А где же Гела, — думал Резо, — куда он подевался…»

— Я женился, — заулыбался Борис, — ты, наверно, слыхал! — он испытующе глядел на Резо.

— Не слыхал.

— Живем потихонечку…

— Поздравляю!

— Вот так! — и вдруг закричал: — На кого ты похож, оброс как поп! — Он вскочил, коробку с тортом положил опять на стол и достал из кармана бритву. — Сейчас я с ней справлюсь, с твоей щетиной, погоди!

— Не стоит, Борис, как раз сегодня меня обещали побрить.

Но Борис не слушал, выбежал из палаты и вскоре появился, осторожно неся в одной руке тазик с горячей водой, в другой алюминиевую чашку со взбитой мыльной пеной.

— Не бойся, я любого парикмахера за пояс заткну. В армии я всех ребят брил. Помню, был такой Габричидзе, рачинец, черный, что твоя головешка, побрил я его, а через полчаса не стало парня. — Борис тщательно мылил ему щеки. — Побрил другого — и его тоже… того… Ну, думаю, хватит! С тех пор бросил это дело, вот тебя первого брею! — Он замолчал, вытер бритву обрывком газеты и добавил: — Но сейчас ведь не война, так что ты не бойся!

Он расхохотался громко, от всего сердца. И только теперь, вслушиваясь в его смех, Резо вник в смысл сказанного прежде: весна! Как будто заработали долго Стоявшие в безмолвии часы, и он почувствовал, как двинулось время и как он всплыл на его поверхность, словно ствол дерева с обрубленными сучьями, и поплыл, покачиваясь на волнах.

Однажды медсестра, которая делала ему уколы, сказала:

— Интересно, почему Анна не приходит?

Резо очень удивился.

— Кто? — уж не ослышался ли он?

— Анна! Пока тебе было плохо, она от тебя не отходила и даже ночевала здесь. А теперь не показывается.

«Майя! — подумал Резо. — Майя!»

Как только сестра вышла, он встал, — теперь только голова у него была перевязана, — и пошел к окну, как будто надеясь увидеть Майю. На полпути он бы непременно упал, если бы не стул, на который он опустился. Тут и застала его сестра.

— Кто тебе разрешил встать?

— Какое сегодня число?

— Четырнадцатое апреля.

И вдруг Резо вспомнил то, что до сих пор считал сном, — Майя была здесь, у него, вместе с Карло. И тогда что-то случилось, но он не помнил, что. Наверное, он сразу потерял сознание.

— Апрель! Апрель! Апрель! — повторял он и смеялся.

— Имей в виду, я позову врача! — сестра была чем-то испугана.

— Я хочу к окну… — попросил Резо.

Сестра неохотно согласилась.

Внизу между крышами проглядывал кусочек двора. По двору шел дядька в больничной пижаме. Окутанную голубым туманом Мтацминду скрывали кипарисы. Люлька канатной дороги, как красная птичка, перепрыгивала с кипариса на кипарис…

Молоко

Это случилось примерно через год после того, как он вышел из больницы.

— Тише! Ты что? — зашептала Майя. В комнате было темно из-за плотно занавешенного окна. — Положи в сетку бутылки.

Ему очень хотелось спать, и он с трудом заставил себя открыть глаза. «Сосчитаю до трех и встану…»

— Надень сандалии, они под шкафом, — сказала Майя.

— Ладно.

Резо поднялся, подошел к шкафу, нагнулся, пошарил руками по полу, не глядя вниз. Нашел сандалии, снова сел на кровать и стал их надевать.

— Когда принесешь молоко, поставь на полку…

— Знаю…

Он отвечал только затем, чтоб Майя убедилась, что он окончательно проснулся. Сам он в этом убежден не был. В темноте ему казалось, что он слышит разговор посторонних людей. Потом и этот разговор смолк, затерялся во внезапно возникшей тишине.

«Один, — начал он про себя, — один с половиной… два…»

— Занавеску не поднимай!

— Да.

Он вышел на улицу с авоськой, в авоське две пустые бутылки. Тротуар был уже полит, было так прохладно, что он даже поежился.

В конце улицы — маленький гастроном, там по утрам продавали молоко.

Он медленно пошел по подъему.

«Ну вот, ты настоящий, примерный семьянин, — говорил он себе, — вот это я понимаю! Такой должен стоять в вестибюле Дворца бракосочетаний — в полотняных брюках, сандалиях, с молочными бутылками в авоське, а на груди табличка — и большими буквами: «Идеальный муж!» Ты же хотел этого. Получил? Вот и поздравляю! Напрасно кривляешься, что здесь обидного? Молоко нужно твоему собственному ребенку и больше никому! Кто же должен ходить за молоком, если не отец?»

Магазин был закрыт. Неужели Майя ошиблась и разбудила его раньше времени?

— Молодой человек!

Резо оглянулся — его окликал сапожник с их улицы.

Резо вопросительно приложил руку к груди: вы, мол, меня? Сапожник кивнул:

— На минуточку!

Резо перешел на ту сторону. Сапожник энергично схватил его за локоть и куда-то потащил. Резо невольно подался назад.

— Постой, — засмеялся сапожник, — я тебе что-то покажу! — У него были густые сросшиеся брови и блестящие веселые глаза.

Они подошли к будке.

— Видишь?

В будке сидел какой-то человек и мутными глазами смотрел на Резо.

— Зачем ты звал меня? — обернулся Резо к сапожнику.

— А затем, чтоб ты моего хаши испробовал. Давай, давай! — Он легонько подтолкнул Резо вперед.

В будке стоял низенький стол и табурет с сиденьем из полосок кожи. Сапожник усадил Резо на табурет, а сам присел на корточки. Спина его вылезала за дверь, на улицу.

— Не хаши, а чудо!

Он снял крышку с кастрюли, стоявшей посреди стола. Потом за спиной Резо протянул руку к висящему на гвозде пиджаку и достал из кармана ложки, аккуратно завернутые в тряпку. Одну дал Резо, другую взял себе. Тем временем мужчина, который до сих пор не произнес ни слова, крошил хлеб в кастрюлю. Кончив крошить, вынул из кармана свою ложку, обтер ее об сорочку и сунул в кастрюлю.

— Это свой парень, Лео, каждое утро за молоком ходит, недавно на нашу улицу переехал, давай, думаю, позову, приглашу, — говорил сапожник, с аппетитом уплетая хаши, — ешь, чего смотришь!

Он достал из-под стола поллитровку, молчаливый достал из кармана стакан и поставил на стол. Резо только сейчас заметил, что у молчаливого нет одной ноги.

— А без чего хаши не идет? Без водочки! — пропел сапожник. Он достал жестяную кружку, налил водку сперва одноногому в его стакан, а кружку протянул Резо. — Пей!

Резо взял кружку и стал ждать: может, Лео тост скажет. Но Лео молча опрокинул стакан.

— Ну как Лео, пошло? — засмеялся сапожник и налил водки себе. — Это первое причастие! — он обтер губы рукой и снова наполнил стакан. Резо выпил, и сапожник налил ему еще. — Второе причастие!

Резо стало жарко.

— Как тебя величать прикажешь?

— Резо.

— Хорошее имя, верно, Лео?

Лео не ответил.

— Это мама так назвала меня, — с улыбкой сказал Резо.

Сапожник открыл вторую бутылку.

— Ваше здоровье, уважаемый Лео. — У Резо задрожал голос, он не смог продолжать, допил то, что оставалось в кружке. — Это ничего, это ничего… — Он нагнулся и провел рукой по обрубку.

Лео оттолкнул его руку. Резо застыл от неожиданности и поглядел на сапожника. Тот громко расхохотался. Через несколько минут Резо держал в руке женскую туфельку.

— Бедный Йорик, — декламировал он с выражением, — бедный Йорик!

Уходя, он увидел костыль, прислоненный к будке.

В руке он все еще держал сетку. Неужели он держал ее так все время? Не может этого быть!

Он сидел в трамвае и куда-то ехал. Разомлевшему от водки, спать хотелось ужасно. Голова то и дело валилась на грудь, но он сразу же высоко поднимал ее и улыбался сидевшей напротив старушке.

Потом он вошел в подъезд четырехэтажного дома и поднялся по лестнице на второй этаж. На площадку выходили три двери. Он подошел к правой. Сердце так колотилось — вот-вот выскочит, как будто поднялся он не на второй этаж, а на десятый. Он поставил сетку с бутылками на пол и осторожно нажал кнопку звонка. Прислушался, позвонил еще раз. Там, за дверью, что-то стукнуло, и послышалось шарканье шлепанцев.

— Кто там? — спросила женщина шепотом.

— Это я, открой! — ответил он тоже шепотом.

Но ему не открыли. Женщина после небольшой паузы снова спросила:

— Кто-о?

— Резо.

За дверью наступила такая тишина, словно голос этот ему престо померещился. Он только собирался опять нажать кнопку, как ключ дважды повернулся в замке, и дверь приоткрылась. Резо так быстро нырнул в щель, что хозяйка испуганно прижалась к стене.

— Резо?

— Тс-с! — Резо взял ее за руку повыше локтя. — Тс-с! Закрой дверь.

Халат был накинут поверх розовой ночной рубашки. Сквозь глубокий вырез проглядывала белая маленькая грудь.

— Резо?

— Анна! Анна! — Вот все, что он сумел сказать между поцелуями.

И ему вдруг показалось, что все было сном, и только вот эта женщина, едва проснувшаяся, не очнувшаяся еще ото сна, была действительностью, вот эта женщина с прохладной маленькой грудью, с такой податливой, слабой талией, что казалось, будто у нее вовсе нет позвоночника.

Она схватила его за волосы и подняла его голову, лицом к себе:

— Что с тобой?

— Анна!

— Я спрашиваю, что с тобой?

Потом она высвободилась из его объятий, прикрыла ладонью оголившуюся грудь, отступила чуть в сторону и взглянула на него с опаской:

— Ты пьяный?

— Нет, иди ко мне!

Он испугался, что она вдруг исчезнет.

— Иди, — опять двинулся он к ней, но она легко отвела его руку.

Резо потерял равновесие и ударился об стену.

— Ну, конечно, пьяный! — Анна посмотрела на него с упреком, поправила волосы. — Заходи в комнату. — Она хотела как-нибудь отвести его от двери, потому что на лестнице, конечно, было слышно все, что делалось в передней. — Идем в комнату!

— Анна!

— Напился и вспомнил? — Она улыбнулась, видно, решила быть с ним поласковей, так будет меньше шуму. — Заходи. — Она взяла его за руку. — Чего стал?

Он подчинился и пошел за нею, по дороге поддел ногой мяч, тот стукнулся о стеклянную дверь.

— Тс-с! — Анна приложила палец к губам. — Мальчик не спит. — Она показала глазами на другую дверь.

— Да, — сказал Резо, — да…

В комнате по сравнению с коридором было светлее. Это почему-то насторожило его, и он остановился на дороге.

— В чем дело? — Анна тихонько засмеялась. — Я так сладко спала, а ты разбудил. У меня свободный день, думаю — хоть высплюсь хорошенько. — Она подошла к разобранной постели и поправила одеяло. — Ложись, если хочешь, поспи.

— Нет!

— Посмотри в зеркало, на кого ты похож.

Она стояла перед зеркалом и причесывалась.

Резо подошел и стал с ней рядом. Сначала он ничего не увидел, как будто стекло было запотевшим, потом разглядел свое лицо и узнал только потому, что в зеркале должно было быть его отражение.

Анна повернулась к нему и расстегнула пуговицу на сорочке.

— Ложись!

— Нет! — ответил он, но рубашку снял.

Он обнял ее за плечи:

— Анна!

— Анна! Анна! Что Анна? Что ты хочешь? — дернула она плечом.

Рука его упала. Он выдвинул стул из-под стола и сел. На столе лежала раскрытая тетрадка. Страница в клеточку исписана цифрами. Он пригляделся и прочел вслух:

— Расстояние между двумя городами 744 километра. Из этих городов вышли навстречу друг другу два поезда. Один со скоростью 32 километра в час, другой — 30 километров в час. Через сколько часов поезда встретятся? — Он рассмеялся.

— Ты чего? — спросила Анна.

Он обнял ее за талию и прижался щекой к животу.

И в это время он увидел мальчика; расплющив нос о стеклянную дверь, он глядел на них, Резо быстро отпустил Анну.

— Что такое? — Она вздрогнула, повернулась к дверям и увидела сына. — Арчил! — крикнула она. — Иди, возьми тетрадь!

Мальчик вошел, не поднимая головы, подошел к столу, взял тетрадь и повернул обратно.

— Здравствуй, Арчил! — крикнул ему вслед Резо.

Мальчик не ответил, не остановился, вышел из комнаты, и через несколько минут хлопнула входная дверь.

В комнате стало тихо. Потом Анна сказала:

— Такой умный мальчик, даже не будит меня, сам уходит в школу. — Она помолчала, подошла к окну. — Послушайся меня, ложись и выспись.

Резо вдруг вскочил, схватил ее на руки и понес к кровати.

— Пусти. — Она смеялась, хотя по-серьезному старалась высвободиться. — Пусти. — Он уложил ее на постель и стал целовать, совсем потеряв голову.

— От тебя чесноком разит, я не люблю! Пусти… Я не люблю…

— Я тоже… я тоже, я тоже…

Она сначала сопротивлялась, но потом обмякла и затихла. Закрыв глаза, она слабым прерывающимся голосом повторяла одно и то же:

— Не люблю… Не люблю… Пусти! — вдруг проговорила она резко. — Пусти, говорю!

Резо сразу покорился и зарылся головой в подушку.

Она провела ладонью по его голой спине, раз, другой, и тихим, ласковым голосом сказала:

— Спи…

…Он шагает по шпалам через тоннель. В тоннель с обоих концов входят поезда. Потом тоннель исчез. И теперь он шел по улице. В городе была одна-единственная улица, и он шел по ней, а с обеих сторон по этой улице шли два поезда навстречу друг другу.

По рельсам бежал мальчик с раскрытой тетрадкой в руке и кричал:

— Проверь! Проверь!

— Сойди со шпал!

Мальчик смеялся громко, басом. Смех разбивался о стены домов на равные части и с разных углов доносился по-разному:

— Ха-хо-хе-хи!!

Потом он увидел человека, который лежал на путях и спокойно спал, словно в собственной постели.

Это спокойствие так его разозлило, что он непременно набросился бы на спящего с кулаками и стащил бы его с путей, если бы не почувствовал удивительной вещи: оба поезда вел он сам, то есть просто был машинистом обоих поездов, и сам, собственной персоной, лежал на путях и спокойно ждал, когда его перережут колеса.

— Когда встретятся поезда? Когда?

— Никогда! Никогда! — кричал кто-то невидимый.

— Скоро! Скоро! — хотелось ему ответить назло невидимому, но из горла не удавалось выдавить ни звука.

Потом он увидел молоко, пролитое на рельсы, молочную лужу между шпалами. Лужа быстро росла. Скоро она залила весь город, и дома всплыли как поплавки. А самого его не было нигде видно, и поезда пропали. Было только белое пространство, молочное море и больше ничего.

— А-а! — закричал он. — А-а-а-а!

— Что ты? — спросил женский голос.

Он боялся открыть глаза, ему казалось, что он продолжает спать. Прошло еще немного времени, прежде чем он решился спросить:

— Который час?

— Одиннадцать. Спи.

Анна, как видно, ходила по комнате. Слова доносились то с одной стороны, то с другой. В ушах у него звучал недетский смех: ха-хо-хе…

Он повернулся на спину и только теперь открыл глаза. Анны в комнате не было. Наверно, она только что вышла.

«Одиннадцать… одиннадцать…»

Во рту так пересохло, что даже слюны не было, чтобы сглотнуть.

— Анна! — позвал он тихо.

— Чего тебе?

— Воды… Воды принеси.

Он отпил глоток и вернул ей стакан.

— Очухался? — Она улыбнулась. — Вставай, позавтракаем.

— Не хочу…

— Ах ты бедненький, дома тебе влетит, — она смеялась. — Хотела бы я сейчас поглядеть на Майю! — Она поставила стакан на стол, вернулась и присела на кровать: — Жалеешь?

— О чем?

— Что пришел ко мне.

— Почему?

«Как она догадалась, что я жалею?»

— Я не должна была тебе открывать.

— Почему?

— Потому…

— А все-таки?

— Ладно, хватит об этом.

Некоторое время они молчали. Потом Резо встал и начал одеваться. Анна подошла к зеркалу и поглядела на свое отражение.

— Нет, я решительно ничего еще не видела в жизни… Ничего… — Она неожиданно повернулась к нему. — Господи, на кого ты похож!

Он посмотрел на нее, она не улыбалась.

— Ты похож на клоуна. — Она наконец засмеялась, но смех ее прозвучал горько, как насмешка.

Резо прошел к дверям, остановился на пороге и, не оглядываясь, пробормотал:

— Я пошел!

— Да.

— Пока!

— До свидания.

Он открыл дверь и вышел уже на лестницу, когда она окликнула его:

— Ты забыл бутылки!

Он вернулся, взял у нее из рук авоську и молча ушел…

На Луну

Я помню все, хотя очень стараюсь забыть. Иногда я думаю, что в самом деле кончилось все, что нас связывало, все, что было общего. А общего и так было очень мало, а точнее — ничего общего не было. Мы не любили друг друга — вот главное, и с этим главным мы никак не могли примириться. Ты себя обманывал, так упрямо и упорно, что я невольно поддалась тебе, поверила, правда, только на мгновение, на одно, самое короткое мгновение.

Сегодня, когда с тех пор прошло так много времени, эти несколько месяцев или целый год кажутся мне мгновением. Я любила тебя одну секунду. Я любила твой голос, твою походку. Я представляла, как ты стоишь на трамвайной остановке, засунув руки в карманы, и ждешь меня, ждешь только меня и больше никого. На всем свете ни одной женщины, пусть в сто раз красивее и умнее меня, для тебя не существовало. Эта мысль наполняла мое сердце странной радостью. Я поспешно бежала к тебе, становилась на то самое место, где представляла тебя мысленно, и ждала, и уверенность, что ты не придешь, внушала мне еще большую радость, потому что я тогда чувствовала себя покинутой и безнадежно влюбленной девчонкой.

Я помню, как однажды утром мы пошли на кладбище, на могилу твоей матери. Была весна, май. Мы купили сирень и поехали трамваем в самый конец города. Ты стоял молча, смотрел в окно, и рука твоя, лежавшая на моем плече, не ласкала меня. Это удивило меня. Неужели поэтому я считала, что люблю тебя? Свойство, которое сама природа даровала женщине, — быть обителью, убежищем для другого существа, — я, неопытная и наивная, приняла за любовь.

Лучше бы мне не понимать никогда, что я обманывала себя! Лучше бы этому заблуждению оставаться нетронутым!

Утром на кладбище было красиво. Я хотела сказать тебе об этом, но не посмела. Ты шел рядом со мной, но я чувствовала, что ты далеко, ты шагал куда-то один и не помнил обо мне, хотя и держал меня за руку. Я несла сирень, и от ее аромата у меня немного кружилась голова. Я думала о том, что ты еще больше будешь любить меня за то, что я несу цветы на могилу твоей матери. И совсем не думала о том, что ты переживал в эту минуту. Твоя мать ничего для меня не значила. Не удивляйся, не приписывай это моему бессердечию. Поскольку я верила, что люблю тебя, я хотела любить и ее. Мне было жалко ее, но не больше. Жалко потому, что в это солнечное майское утро она лежала в земле. Только пусть тебе это не покажется странным: где-то я была рада, что ее нет, потому что это давало нам возможность вот сейчас, вдвоем, с грустью постоять над ее могилой, потому что нас объединяло это горе, как будто ты мне доверил самую дорогую тайну, и я была глубоко благодарна тебе за это. Что бы ты ни сказал, что бы ты ни сделал, чтобы утвердиться в моей любви, лучше этого ты ничего не мог бы придумать.

В ту ночь мне приснилось, что мы оба сидим на вокзале. Потом я увидела священника, которого мы встретили утром на кладбище. Ты помнишь, что он говорил: «Господи, что с тобой приключилось! Неужели и ты постарел, как я!» Священник шел босиком с моей сиренью в руках. Ты куда-то исчез, и мне страшно было одной. И вдруг я почувствовала, что я совсем маленькая, как муравей. Я вскочила и побежала, но наткнулась на стену и как раз в этот момент проснулась. Я плакала. Встала, зажгла свет и подошла к зеркалу, хотела посмотреть на себя. Увидев свое отражение, я внезапно успокоилась.

Я потушила свет и села на подоконник, уперлась подбородком в колени и затихла. Смешно? Я ждала, что ты меня позовешь, как будто именно сейчас должно было произойти то, чего я давно ждала. Ни одна девушка в мире не знает, как это называется, не знала и я. Внизу посреди улицы стоял милиционер, он не видел меня. Он пересек улицу и подошел к магазину. Там в витрине стояли манекены. Он долго смотрел на них, потом постучал по стеклу. Среди ночи этот стук показался таким резким, что я вздрогнула. Он тоже ждал, звал кого-то. Как и весь город, он был пронизан ожиданием. Провода как-то по-особому были натянуты, и крыши загадочно блестели в лунном свете. Потом из-за угла выбежали какие-то дерущиеся парни, и милиционер погнался за ними.

Я спрыгнула с окна, задернула занавеску и включила свет. Снова подошла к зеркалу, распустила волосы и стала танцевать, кружиться по комнате, раскинув руки. Мне казалось, что весь мир глядит на меня и что я самая красивая. Но потом мне сразу стало скучно и я снова расплакалась. Самым непонятным было то, что плакать мне было невыразимо приятно, и хотелось плакать все время. Мне было и страшно и очень хорошо одновременно.

Я приложила руку к груди и затаила дыхание. Сердце убыстряло свой бег, словно готовилось сказать что-то и подгоняло себя. А я, глупая, ждала, что оно скажет. Потом мне стало жаль его, как живое существо, словно это была птица, заключенная в клетку.

«Чего тебе, — шептала я, — что ты хочешь мне сказать, несчастная?»

Я снова стала кружиться, танцевать, даже магнитофон хотела включить, но побоялась разбудить маму. Я снова потушила свет, отдернула занавеску и вскочила на подоконник. Я стояла, выпрямившись во весь рост, и смотрела на улицу. За крышами виднелся серебристый сад, там же была Кура, которую я теперь не видела, но была убеждена, что именно на ее берегу я стою сейчас и смотрю на ее волны. А она спала тихо, как ребенок, без всплеска и шума.

Вдруг зазвонил телефон. Я как сумасшедшая соскочила с окна и кинулась к кровати. Телефон стоял у самой подушки. Я давно уже ждала, что кто-то обязательно позвонит. Я так поспешно схватила трубку, что телефон даже не успел прозвонить вторично.

— Слушаю! — сказала я.

— Майя… — это был твой голос.

— Нет, — сказала я, — нет…

И прижала трубку к груди и замахала рукой в воздухе, словно ты целовал меня, а я тебя отталкивала. Мне стало нехорошо, онемевшей, бессильной рукой я повесила трубку.

Так со мной бывало всегда: я пугалась, когда исполнялось то, о чем я мечтала. Помню, маленькой я заболела. Отец не жил с нами, он работал в районе и в Тбилиси приезжал редко. Вся в жару, громко и упрямо я повторяла без конца: хочу папу, папу хочу. Я давно скучала по отцу, но не решалась об этом сказать. Мама почти никогда не говорила об отце, и я постепенно свыклась с мыслью, что об этом надо молчать.

Конечно, когда я выросла, все поняла, но тогда эта история, окутанная тайной, угнетала меня, и до сего дня не покидает меня чувство какой-то вины, словно я могла что-то поправить, изменить.

Всю ночь я бредила:

— Папа… папа… папа…

Утром я увидела отца около своей кровати. Я вскочила и обняла его за шею… И сразу испугалась, ужасно испугалась, вдруг все это мне снится и может внезапно исчезнуть.

Весь день я лежала у него на коленях. Он укачивал меня, а я боялась заснуть, потому что была уверена — стоит мне заснуть, как он уйдет.

— Возьми меня с собой! — Я с мольбой посмотрела ему в глаза.

Лицо у него было усталое, небритое, а глаза мерцали, блестели, как будто наполненные слезами. Таким запомнила я его навсегда: усталого, ласкового и молчаливого. Ты не можешь себе представить, какая я была счастливая. Положив голову ему на грудь, я думала, что этот день никогда не кончится, и как будто я лежала в лодке лицом к небу и покачивалась. Вот и все. Больше я папу не видела.

Мне хотелось, чтобы мама подошла к нам, села рядом, но я не смела позвать ее. И это омрачало мое счастье: она была в соседней комнате и ждала, когда уйдет отец.

До сегодняшнего дня я не смогла разобраться, что же произошло, почему они так возненавидели друг друга, кто из них был виноват. А впрочем, и моя собственная жизнь сложилась почти так же!

Телефон зазвонил снова, и я сняла трубку.

— Майя! — сказал ты. — Что с тобой?

— Не знаю…

— Почему ты не спишь?

— Откуда ты звонишь?

— Я внизу, в вашем подъезде.

— Резо, — сказала я, но голос у меня вдруг оборвался, потому что я не решалась высказать то, что вертелось на языке.

— Я слушаю тебя.

— Давай расстанемся, — проговорила я наконец твердо.

— Что-о?

— И не будем никогда больше встречаться… Так будет лучше.

— Для кого?

— Для нас обоих.

— Или для одной тебя?

— Резо, послушай меня.

— Скажи, для тебя, верно?

— Я прошу тебя…

— Я так и знал.

— Что ты знал?

— Я сейчас поднимусь.

— Не смей!

— Тогда спускайся.

— Резо!

— Быстрее!

— Я не могу.

— Как хочешь…

— Резо!

Ты положил трубку.

Я долго стояла у окна, словно позабыв об этом разговоре. Я ни о чем не думала, бессмысленно смотрела на крыши, А потом повернулась и начала одеваться, словно кто-то невидимый подсказывал мне, как следует себя вести, и я беспрекословно подчинялась его воле. Вышла я осторожно, держа туфли в руках, и обулась, только закрыв за собой дверь, — боялась разбудить маму.

Я спустилась по лестнице в уверенности, что ты ждешь меня. Так и есть — ты сидел на лестнице, съежившись. И мне стало тебя жалко. Сама не знаю, почему. Чего было тебя жалеть? Но ты сидел так… как бы это сказать тебе… как маленький бездомный мальчишка.

Я села рядом с тобой на ступеньку. Мы посидели немного молча. Потом ты встал и сказал:

— Пошли, пройдемся!

Я тоже встала и положила руку тебе на плечо.

— Резо…

— Молчи!

В самом деле, тогда нельзя было ничего говорить. Так прямо, в лицо, я не могла сказать тебе того, что говорила по телефону, У меня было такое чувство, словно весь этот телефонный разговор мне померещился.

Улицы были совсем пустые. Мы шли, держась за руки, По тротуарам сновали кошки, все время перебегая нам дорогу. Столько кошек я не видела за всю свою жизнь.

Мне нравилось, что мы идем и молчим. Никто, кроме влюбленных, на этом свете не смог бы столько ходить. Пехота, и та свалилась бы с ног от усталости. Если про парня и девушку говорят, что они ходят вместе, это значит, что они любят друг друга. Они и через пустыню пройдут, не чувствуя жажды и зноя.

У подножия Мтацминды перед магазином сидел старик сторож. На коленях он держал круглый грузинский хлеб, держал самыми кончиками пальцев, и было видно, что хлеб горячий. Когда мы поравнялись с ним, он сказал:

— Угощайтесь, молодые люди! — и протянул нам хлеб.

Мы отломили по куску.

Спустились на проспект Руставели. Я подбежала к фонтанчику, напилась воды и села на каменную плиту.

— Оказывается, как хорошо ночью бродить по улицам!.. Иди сюда, садись!



Ты прислонился спиной к дереву и закурил. Возле театра Руставели стояли милиционеры и смотрели на нас.

Меня тревожило, что ты почти совсем не разговаривал со мной. Неужели ты все еще сердился, все еще помнил!

Я заглянула тебе в глаза. Ждала, когда ты улыбнешься. Ты смотрел в сторону.

— Ты что, онемел? — спросила я тебя и вымученно улыбнулась. — Давай мириться!

Ты бросил сигарету и выпил воды. Ты даже сделал несколько шагов, не оглядываясь, и я испугалась — уж не оставляешь ли ты меня одну! И как раз тогда ты остановился и повернулся ко мне!

— Пошли?

— Куда?

— Не знаю…

Теперь наступила моя очередь сердиться. Как это? Я все забыла, среди ночи вскочила с постели, вышла на улицу, всю дорогу только и думала, что бы сказать такое, чтобы тебе угодить, а ты словечка не проронил, ни разу не взглянул на меня, как будто я была надоевшей немилой женой. Я, как моська, бегала вокруг тебя и на задние лапки становилась, и кружилась, и плясала, и служила, а ты…

— Ладно, пошли, — сказала я и вместо того, чтоб идти за тобой, пошла наперерез, на ту сторону.

Перехода здесь не было, и я шла прямо на милиционеров.

— Ты куда? — окликнул ты меня. — Куда ты идешь?

Я остановилась посреди мостовой, как раз там, где проходила широкая белая линия, повернулась к тебе и ответила:

— Не знаю!

Некоторое время я стояла на этой самой линии, упиваясь своей неожиданной смелостью. Потом перешла на ту сторону и вся напряглась в ожидании оклика:

— Гражданочка!

Мне даже показалось, что я услышала его, повернулась, но поблизости никого не было, милиционеры ушли. Я стояла у театра и ждала, чтобы ты подошел и мы помирились.

— Резо! — тихонько позвала я и сама вздрогнула от своего голоса. Но все-таки позвала еще раз: — Резо!

Тебя нигде не было. «Ушел!» — подумала я и теперь испугалась по-настоящему.

«Побегу, — решила я, — сейчас побегу…»

Но не двигалась с места, словно привязанная.

— Резо! — крикнула я громче.

— Майя! — вдруг услышала я твой голос.

Я подбежала к тебе и обняла за шею:

— Бессовестный!..

Ты смеялся, громко, от души, и я забыла про свой страх и вообще про все забыла. Я поняла, что ты не сердишься на меня, не помнишь того, что я наболтала по телефону.

Ты обнял меня за плечи и спросил:

— Ты любишь меня?

Знаешь, что я тогда подумала?

Я должна молить тебя о любви, о прощении. Ты существовал на этом свете, а я ходила с другим, жила, как гусыня, ничего не понимала. Ты даже глядеть на меня не должен, потому что до тебя я любила другого, вернее, думала, что люблю, а он не стоил ногтя твоего, хотя я тогда считала себя счастливой — потому что не знала настоящего счастья. И все же я благодарна богу за эту ошибку, без нее я не встретилась бы с тобой и ты бы не полюбил меня…

Я в самом деле думала, что люблю Карло, а впрочем, лучше я расскажу все сначала.

Однажды, когда я возвращалась домой из университета, около меня остановилась машина и из нее выглянул Карло:

— Майя, садитесь, я вас подвезу!

До того дня с Карло я просто раскланивалась, знала его издалека. По дороге он все время шутил, и я охотно смеялась. Когда я выходила из машины, мне было немного досадно, что мы доехали так быстро.

Карло позвонил на следующий день и пригласил в кино меня и Кети. Откуда он узнал, что Кети была моей самой близкой подружкой, — не знаю. Но это было мне очень приятно. Когда мы вышли из кино, он предложил нам пройтись пешком. Кети знаками давала мне понять, что она уйдет, но я крепко держала ее под руку и не отпускала, хотя мне и хотелось, чтобы она ушла.

Когда я прощалась с Карло, с трудом заставила себя уйти, потому что чувствовала, что он смотрит мне вслед.

В ту ночь я долго не могла заснуть. Думала: конечно, я нравлюсь ему — в этом девушки никогда не ошибаются.

Потом он мне звонил все время, почти каждый день, я постепенно привыкла к этому, осмелела, язык у меня развязался. В основном мы говорили о книгах. Карло был очень начитанный. Он упоминал писателей, о которых я даже не слышала. Я, конечно, могла, как другие девчонки, кивать головой, — мол, знаю, читала. Но я с самого начала решила не говорить ему неправды. Я заметила, что, когда я просила у него книгу, ему бывало приятно. Поэтому я поспешно прочитывала ее и брала, другую. Мы встречались в университете. Он занимался внизу, в научном зале, каждую перемену поднимался на наш этаж, и я бежала ему навстречу.

Он дал мне свой телефон и просил позвонить. Я долго колебалась. Обыкновенный телефонный аппарат казался мне таким чужим, будто я никогда никуда не звонила. Наконец я решилась.

Трубку взяла какая-то женщина.

— Я вас слушаю!

— Попросите, пожалуйста, Карло.

— А кто его спрашивает?

Я теряюсь от такого допроса, невольно скрываю, кто я.

— Это его знакомая.

— А все-таки?

— Майя Дидидзе!

— А-а! — воскликнула женщина и почему-то со смехом позвала: — Карло! Карло! — Трубку она не клала, словно боялась что-нибудь пропустить или не расслышать. — Сию минуту, дорогая! — успокоила она меня.

Ждала я довольно долго, слышала, как дышит в трубку эта женщина. Мне все время казалось, что она хочет о чем-то спросить.

Наконец Карло подошел к телефону.

— Слушаю!

— Карло, это я, Майя!

— Здравствуйте, Майя! — чувствовалось, что женщина стояла там же, совсем близко от него.

— Здравствуй!

— Я слушаю тебя, Майя! — очень тихо сказал Карло.

И я увидела очень ясно, что женщина из комнаты не вышла, а встала в дверях. Карло повернулся к ней спиной и сказал так тихо, что я едва расслышала!

— Как я рад!

— Я ничего не слышу.

— Ох, эти телефоны! — сказал Карло громко.

Я не знала, что говорить, и замолчала.

— Майя!

— Да?

— Я думал, нас прервали.

Я засмеялась.

— Сегодня я занят, к сожалению.

Я смутилась: разве я просила о свидании?

— А-а-а! — как будто я что-то поняла.

— Простите, Майя! — сказал Карло и добавил тише: — Позвони мне завтра.

— До свидания, — с трудом выдавила я.

— Майя, позвони завтра обязательно!

Я положила трубку и, пораженная, села на стул, Мама обычно говорила мне:

— Ну и что ж, что ты девушка, надо быть тверже. Мне не нравится такая чувствительность! Будешь несчастной! Человек чем чувствительнее, тем беспомощней! Надо быть твердой, как камень…

Как камень!

Зачем, зачем мне быть твердой, как камень?

Я пошла в ванную и стала стирать. Постепенно отошла.

«Какая я глупая, — думаю, — чего я ждала? Что он кинется как сумасшедший из дому? Все бросит и выскочит? На это я надеялась?» Раньше я думала по-другому. Любовь, мне казалось, сродни безумию. Я оставила стирку и подошла к зеркалу. Оно было запотевшим. Я протерла его ладонью и обратилась к своему отражению:

— И все будут особенные, хорошие, и все меня будут любить, и я буду всех любить, и никто меня не обманет. И если я позову тебя, ты сразу прибежишь, возьмешь меня на руки и унесешь, все равно куда, все равно, потому что везде мы будем любить друг друга.

Я все это кричала громко и совсем не боялась, что крик мой услышит мама. Наоборот, я даже хотела, чтобы она слышала, но только чтоб согласилась со мной. Какие только автоматы не изобретают люди. Неужели нельзя изобрести такой, куда крикнешь глупости, такие, что при других не скажешь, потому что тебя сочтут сумасшедшей. А автомат выслушает и в ответ только скажет: ты прав!

Зачем мы пытаемся казаться очень умными, зачем нам быть такими умными? Господи, с ума сойти можно, если иногда не сказать или не сделать какой-нибудь глупости! В конце концов кто знает, что разумно, а что глупо?..

Карло потихоньку, постепенно, приучил меня к мысли, что у всего на свете есть свой черед и порядок, И поведение наше, оказывается, так размеренно, что малейшее отклонение вызывает мгновенный распад целого общества. Это великое благо, и придумано оно на пользу человеку. Так безболезненнее жизнь, и человек успевает сделать больше.

А если я иногда несмело пыталась с ним спорить, он с улыбкой говорил мне:

— Майя, ты ребенок, настоящий ребенок! На сегодняшний день человечество требует от всякого сознательного индивидуума максимальной отдачи. Что будет завтра, не знает никто. Наш век — век техники, и техника призвана помочь человеку. Это самое гуманное явление. Научный аскетизм в наше время снова стал необходим, и я буду счастлив, если ты поймешь меня и не расхохочешься, как другие легкомысленные девчонки, а поможешь мне добросовестно выполнить свой долг.

А мне стоит только услышать — «человечество», «человек», «гуманизм» — тут же слезы к горлу подступают. Целый день хожу оглушенная этими словами и еще тем, что вот и я, по милости счастливого случая, могу стать участницей этого большого дела.

Как-то Карло пригласил меня в театр Руставели, на премьеру. Я по этому случаю сшила новое платье, долго вертелась перед зеркалом. В театре мы сидели за профессором Соломоном Абазадзе. Карло был его аспирантом. Профессора сопровождали три женщины.

— Это его сестры, — шепнул мне Карло.

— А жены у него нету? — спросила я тоже шепотом.

— Нет…

Профессор оглянулся, и с ним вместе одновременно обернулись к нам три его сестры, похожие друг на друга, как близнецы, в черных платьях с белыми воротничками. Карло поздоровался, профессор кивнул и поглядел на меня.

— Это моя невеста! — сказал Карло.

— Так! — профессор повернулся к сцене, потому что погас свет.

«Невеста! — подумала я. — Значит, я его невеста!»

Это слово Карло употребил впервые. И хотя мне было приятно, я все-таки чувствовала, что мы пропустили или забыли что-то значительное, без чего все становилось слишком обыденным.

Когда я отвлеклась от своих размышлений, первое действие окончилось.

Сестры профессора поднялись со своих мест, высокие, сухопарые, древние. А профессор все еще продолжал аплодировать и смеялся искренне, как человек, редко бывающий в театре. У него были густые белые брови и маленькие голубые глаза. Большой нос, крючковатый, как орлиный клюв, придавал его лицу величественное выражение.

Карло подождал, пока они выйдут, потом мы тоже встали. Получилось так, что в антракте мы встретились в буфете. Одна из сестер подавала профессору стакан, вторая наливала ему лимонад, третья клала на тарелку пирожное. И я подумала, что эти женщины, наверное, старые девы. Мне очень хотелось пить, я пила ледяной лимонад, не сводя глаз с профессора и его сестер. Пройдет время, думала я, и я так же буду обхаживать Карло. Женщины стояли и смотрели, как профессор ест пирожное, потом одна из них подала ему салфетку.

Возвращаясь из буфета, мы снова очутились рядом с ними.

— Ну, как вам спектакль? Правда, хорошо? — спросил профессор у Карло.

— Я в восторге! — ответил Карло, потом почему-то смущенно улыбнулся и сказал: — Позвольте вам представить мою невесту.

Сестры стояли чуть поодаль и внимательно следили за нами.

— Как вас зовут, барышня? — повернулся ко мне профессор.

— Майя, — назвалась я.

— Майя… Майя… — задумался профессор. Он что-то вспоминал. Сестры подошли ближе, как будто почувствовали, что профессор собирается сказать нечто значительное. Карло улыбался.

— Майя, — повторил профессор, лицо его прояснилось, и он добавил: — Понятно, понятно, значит, Майя Цхнетели, ну что ж, молодчина! — Он ни с того ни с сего похлопал меня по щеке.

Сестры просияли.

— Милая Майя Цхнетели, знаете ли вы, что Соломон Абазадзе — крупнейший физик нашего времени?! — пояснил Карло.

Тут прозвенел третий звонок, и профессор поспешил в зал, сестры последовали за ним.

В театре молодые люди откровенно пялили на меня глаза, но главное, оглядывались и девушки, а это означало, что я и мой наряд в полном порядке.

Стояла зима. А я не люблю зиму, я вообще мерзлячка. Когда идет снег, я чувствую себя беспомощной. Как птенец, вывалившийся из гнезда. Не знаю, действует ли еще на кого-нибудь снег таким образом. Я все время жду, когда пройдет зима, все время думаю: когда же наконец наступит весна. И от этого зимой живу, как в тумане. Кто-то разговаривает с тобой, а ты в это время думаешь совсем о другом, потом вспоминаешь, что тебе говорили, но ничего не можешь понять и вспомнить.

Что запомнилось мне из той зимы? Премьера да еще вечер, когда Карло пришел к нам в гости, и тот день… в больнице…

Было десятое февраля. Я испекла торт. Мама ждала гостью — тетю Дору. Я о ней столько слышала, что, как только открыла дверь, сразу узнала ее, хотя видела впервые. Тетя Дора сняла пальто и осталась в темно-синем шерстяном костюме с белой вставкой, с депутатским значком на груди. Она поздоровалась со мной за руку. Рука у нее была сухая и сильная, мужская. Сама она — высокая, худая, немного сутулая, ходит широким твердым шагом — как мужчина. Мне было очень интересно, о чем говорят они с мамой, но входить к ним в комнату я не решалась.

Я накрыла стол скатертью, поставила торт посередине, по обе стороны бутылки с шампанским, достала из буфета вазочки с вареньем, нарезала чурчхелы. Если бы еще цветы, все было бы отлично. Я люблю, когда на столе цветы. Конечно, можно было выйти и купить — рядом с нами цветочный магазин, цветы туда привозят прямо из теплиц, но я поленилась.

— Что же он опаздывает? — в комнату заглянула мама.

— Который час? — спросила я.

— Восемь.

— А я еще не одета!

Я надела то самое платье, в котором была в театре, встала перед зеркалом, подумала; «Пожалуй, это даже хорошо, что я не купила цветов, Карло непременно явится с букетом…»

— Майя, иди сюда! — позвала мама.

В маленькой комнате у батареи стояла тетя Дора с папиросой в руке.

— Вот моя девица! — сказала мама тете Доре.

— Красивая девочка! — сказала та.

— Замуж собралась, — сказала мама.

Я опустила голову и почувствовала, что краснею.

— Прекрасно! — сказала тетя Дора. Она погасила папиросу и подошла ко мне. — Ну-ка, повернись!

Я повиновалась.

Она села на стул и спросила, обращаясь к маме:

— Это что, теперь мода такая — короткие юбки?

— Не говори, с каждым днем все короче!

Тетя Дора встала, приподняла юбку и внимательно поглядела на свои ноги.

— Я тоже с удовольствием носила бы покороче, если б у меня были такие же красивые ноги, как у нее!

— Да ну тебя! — рассмеялась мама.

— А что, я старуха, по-твоему?

— Мы с тобой постарели, — сказала мама.

— Ты — не знаю, а я пока стареть не собираюсь! — Тетя Дора повернулась ко мне. — Сколько тебе лет?

— Двадцать один.

— Двадцать один… В двадцать один год я тоже была ничего себе!

— Эх, у нас была другая жизнь, — вздохнула мама, — совсем другая!

— Не волнуйся. — Тетя Дора закурила папиросу. — Про нас точно так же тогда говорили, что молодежь пошла не та, мы тоже не нравились старшему поколению!

— Вот ты, например, на фронте была… воевала…

— Короче, мы стали слишком много ворчать, а это уже признак старости. Я бы хотела, чтобы мне было сейчас двадцать лет и чтоб у меня были такие же красивые ножки, как у Майи, а вы себе говорите, что хотите, читайте проповеди, я бы минуты не сидела с такими старыми ведьмами: сами себя в дур превратили, состарили бесконечными рассуждениями о морали. Кому она нужна, ваша мораль — кодекс старых дев! Один солнечный весенний день опрокинет всю эту философию…

— Дора! — Мама взглянула на нее с укором.

— Один только день, даже одна минута, если угодно. Когда я шла к вам, мальчишки и девчонки играли в снежки, мне так захотелось поиграть с ними, что я чуть не разревелась. А мы стыдимся всего этого, игры, любви… Вот и высохла, как дерево. Что я такое? Пугало, которому хочется, чтобы все походили на него, потому что его душит зависть. Иногда приведут ко мне беременную девушку, плачущую. «Помогите мне», — просит, а я смотрю на нее, и так хочется сказать: «Дочка, ты не знаешь, какая ты счастливая, тебя любили, разлюбили, бросили, теперь ты страдаешь, потом у тебя будет ребенок, ты живешь!»

— Дора! — Мама указала глазами на меня.

— А что я делаю? — продолжала тетя Дора. — Читаю нотации, беру телефон, вызываю виновника, ты слышишь, виновника! Он входит испуганный, вспотевший, сгорбленный. Я кричу на него, стучу кулаками по столу, взволнованная, держу целую речь, примерно как ты лекции читаешь. И замечаю, что девушке уже жалко парня, она старается высвободиться из моих когтей, и оба они вместе ненавидят меня. Вот в этом заключается моя помощь. Я хочу каленым железом закона выжечь то, что запечатлено в сердцах наших самой природой. Я хочу, чтобы все были одинаковыми, как ребятишки из Дворца пионеров, когда на праздничных вечерах они читают стихи, сочиненные педагогами, и все вокруг довольны — педагоги, родители и общественность.

— Майя, накрой стол! — сказала мама.

Я не стала отвечать ей, что стол накрыт, потому что понимала — она хотела, чтобы я ушла.

Как раз в это время зазвенел звонок, я подбежала к дверям. На пороге стоял Карло с букетом.

— Извини, Майя, — сказал он, — я очень опоздал?

— Заходи.

Карло протянул мне цветы.

— Большое спасибо. Раздевайся.

Карло снял пальто и сразу подошел к зеркалу. Он достал из кармана пиджака расческу и тщательно причесал редеющие волосы. Я не люблю, когда ребята носят с собой расчески. И я уже заметила — как правило, с гребешками не расстаются те, у кого нет волос.

Карло словно прочел мои мысли.

— Моим волосам ничего не поможет, — сказал он со смехом. — Ну, а теперь можете меня кормить!..

Держался он непринужденно или делал передо мной вид, не знаю. Сама я очень нервничала.

— Пошли, — я взяла его под руку, но тут же отпустила.

Такую фамильярность он с самого начала исключил из наших отношений. Мы так долго встречались, а он ни разу не пытался поцеловать меня или хотя бы обнять за плечи. А говоря по правде, я все время ждала этого. Мне нравилось, когда парни шли по улице, обняв своих девушек. Не знаю, почему, но мне это очень нравилось, Я убеждала себя, что Карло совсем другой и он, конечно, не станет ходить по улицам в обнимку, как другие. И я должна покончить раз и навсегда с этими дурацкими желаниями, если, конечно, хочу сохранить его дружбу.

Только представьте себе — мы идем по улице, Карло обхватил меня за плечи и в это время навстречу нам профессор Соломон Абазадзе!

Увидев накрытый стол, Карло потер руки:

— О-о-о… — Подошел ближе, взглянув на торт. — Сама пекла?

— Да.

— Великолепно. Молодчина!

Я обрадовалась. Побежала на кухню, налила в вазу воды, поставила цветы на стол.

В сторону Карло я не глядела, он мне очень нравился, и я почему-то не могла глядеть на него.

Он сам окликнул меня:

— Майя!

Он сидел на кушетке, заложив ногу за ногу. Новые черные туфли матово поблескивали.

— Иди сюда.

Я подошла и остановилась у кушетки.

— Садись. — Он подвинулся, выпрямился, заложив руки между колен, и сказал: — Ну вот так, значит…

В комнату вошли мама и тетя Дора. Мы оба встали, я хотела представить им Карло, но не сумела вымолвить ни слова и только уставилась на маму. Она подошла и подала Карло руку, тетя Дора за ней.

— Я давно собирался к вам зайти, — начал Карло, — но, как вы знаете, я очень занят. Вот и сейчас мой шеф никак не хотел отпускать меня. Вы его, наверное, знаете — профессор Соломон Абазадзе, он буквально ни на минуту меня не отпускает.

— Соломон! — засмеялась тетя Дора. — Этакий дурак!

Карло замялся, но, не переставая улыбаться, продолжал:

— Заочно я с вами прекрасно знаком. Мы с Майей часто говорим о вас…

Я вздрогнула — я никогда ничего не говорила Карло о маме.

— Сядем, чего же мы стоим? — заметила тетя Дора, выдвинула стул, стоявший возле стола, и села.

— Прошу к столу! — пригласила мама.

Все сели. Тетя Дора положила на стол коробку папирос, которую до сих пор держала в руках, раскрыла ее и подала Карло:

— Курите!

— Спасибо, — отказ алея Карло. — Я не курю.

Я взглянула на маму: ей должно понравиться, что Карло не курит.

— Гаси свою папиросу, — сказала мама тете Доре. — Майя, нарежь торт!

— Позвольте мне! — вмешался Карло.

— Ради бога.

— Благодарю вас!

Карло разрезал торт. Я бы наверняка так не сумела. Он положил всем на тарелки по одинаковому куску.

— Вот мы как! — улыбнулся он, развернул салфетку и накрыл ею колени.

Так же мастерски, беззвучно, он откупорил бутылку, разлил шампанское в бокалы. Вытер пальцы о салфетку и снова расстелил ее на коленях.

Тетя Дора подняла бокал:

— Давайте выпьем за того, кто испек этот прекрасный торт!

Тетя Дора выпила до дна, а Карло отпил глоточек и поставил бокал на стол.

— Почему вы не пьете? — спросила тетя Дора. — За здоровье Майи надо пить до дна!

— Выпью, выпью, только не сразу. Майя меня простит. Верно, Майя?

Я кивнула, хотя и побаивалась тетю Дору.

— Может, вы больны? — не отступала она. — Отчего вы не пьете? Врачи запретили?

— Нет, что вы! — Карло рассмеялся. — Просто я сам стараюсь не пить.

— Понятно, значит, стараетесь!

Я посмотрела на маму: что, мол, твоя подруга пристала к Карло?..

— Вы в этом году кончаете аспирантуру? — спросила мама у Карло.

— Да, — Карло любезно передал тете Доре вазочку с вареньем. — Не желаете?

— Не желаю! — в тон ему ответила та.

Карло ничего не заметил, а я горела как в огне: вот, думаю, вскочит сейчас и уйдет. Но Карло повернулся к маме.

— А вы?

— Возьму немного, спасибо.

— Майя, возьми варенье! — это звучало как приказ.

Я подчинилась.

— Налить вам чаю? — спросила мама.

— С удовольствием.

Я вскочила, словно только того и ждала. Все это время я сидела как на иголках. Когда я внесла чай, тетя Дора поднялась и проговорила решительно:

— Я пошла.

— Куда ты спешишь? — удивилась мама.

— Спешу, — она взяла со стола свои папиросы, спички и вышла.

Мама последовала за ней.

Карло принял у меня из рук чашку.

— Спасибо, Майя.

— Я провожу ее, — сказала я.

— Ладно, — он положил сахар и покрутил ложечкой в чашке.

Я выскочила в коридор. Тетя Дора стояла в пальто перед зеркалом и надевала шляпу.

— Почему вы уходите? — спросила я.

— Майя, — она повернулась ко мне, что-то хотела сказать, но смолчала и просто поцеловала меня.

Я почувствовала, что она жалеет меня, и раздраженно подумала, чего она жалеет меня и что, собственно, во мне такого жалостного! «…Может, она просто завидует, сама тощая, как жердь!» — даже эта мысль мелькнула в голове.

— Чего нужно было твоей подруге? — набросилась я на маму, когда тетя Дора ушла.

— Она всегда такая странная, — ответила мама.

— А тебе… тебе…

— Что — мне?

У меня вдруг пропал голос, и я с трудом пролепетала:

— А тебе нравится Карло?

— Нравится, — сказала мама.

И все. А мне хотелось большего, мне хотелось, чтобы она сказала: очень, очень, очень нравится!

Наутро позвонил Карло.

— Майя, — сказал он, — нам надо повидаться, сейчас же…

— Что случилось?

— У меня неотложное дело.

— Куда мне прийти?

— Я сам приду. Спустись вниз через пятнадцать минут.

— Хорошо.

Карло приехал на такси и тут же отпустил машину.

— Почему ты не поднялся? — спросила я.

— Так лучше.

— Что с твоей машиной?

— Да как бы тебе сказать… давай пройдемся.

— В чем дело?

— Майя, — начал Карло, — у меня большая неприятность.

— Какая? — у меня сжалось сердце.

— В общем, этот тип…

— Какой?

— Тот самый, что торчит под твоими окнами! — почему-то закричал Карло.

— Почему ты кричишь?

— Извини… я сам не знаю, что делаю!

— Что же все-таки случилось?

— Вчера вечером я случайно сбил его своей машиной!

— Кого?

— Не знаю, как его зовут.

— Резо?

— Да… Наехал на него.

— Почему? — вырвалось у меня.

— Случайно, я же говорю — случайно! — опять крикнул Карло, потом вдруг погладил меня по плечу. — Прости, Майя… Так вот, что я говорил?.. Да… случайно…

— А дальше?

Я дернула плечом и сбросила его руку. Карло повернулся ко мне спиной. Я обошла его и встала перед ним.

— Дальше!

— Не знаю… Его отвезли в больницу.

— Ты отвез?

— Да, — сказал он, потом поглядел куда-то вбок и добавил: — Нет…

— Почему? Он умер? — это слово разрывало мне горло, но я все же произнесла его.

— Нет…

— Откуда ты знаешь?

— Я звонил утром…

— Как он?

— Плохо… Это все гололед, гололед! — Карло почти кричал.

— Успокойся.

— Машина скользила… Что я мог сделать?

И здесь я повернулась и пошла, сама не знаю, почему я так сделала. Карло побежал за мной.

— Майя!

Я остановилась и почувствовала, что вот-вот упаду.

— Я замерзла, — сказала я, — понимаешь, замерзла!

— Не уходи, Майя, — попросил Карло, — выслушай меня.

— Ступай, Карло, — сказала я. — Ступай.

— Куда?

— В больницу.

— Нет, — сказал Карло, — я туда не пойду, не могу. Один не могу, идем со мной, Майя, я прошу тебя. Ведь ты любишь меня?

— Да. — Я удивилась, зачем ему идти со мной?

И тут у меня мелькнула мысль, что я нужна Карло, нужна именно теперь, когда он так мучился.

— Я никому бы в этом не признался, кроме тебя. Понимаешь, Майя? Кроме тебя…

«Почему? Почему? Почему?» — думала я, слушая его, но тотчас отгоняла эту мысль, потому что верила Карло, а раз верила, значит, и жалела. Вслух я проговорила:

— Да, поедем. Я поеду с тобой.

— Я возьму машину.

— Нет, не сейчас, через полчаса, — сказала я. — Только не сейчас…

Я с трудом поднялась по лестнице. Вошла в квартиру, меня всю трясло. Я подошла к кровати и легла, не раздеваясь, повалилась на нее. И сразу заснула, как убитая. Разбудил меня телефонный звонок, звонил Карло.

— Майя, я жду тебя!

— Что? — я ничего не понимала спросонья.

— Ты же обещала пойти со мной!

Голос его показался мне странным. «Почему он так упрашивает меня?»

— Сейчас иду! — я повесила трубку, мне не хотелось, чтобы он сказал еще что-нибудь.

В больницу нас не впустили, сказали, что тебе плохо и врач запретил посещение.

Прошла неделя. Карло звонил каждый день, и каждый день мы встречались. Но ни разу мы не пошли в кино, бродили по улицам и говорили все время о тебе. Карло, казалось, успокоился и, как я замечала, жалел, что признался мне во всем.

— Разве я не должна была знать об этом? — спрашивала я.

— А зачем? — отвечал он. — Ему лучше. Я звоню каждый день, кстати, я абсолютно не виноват… Майя, не говори об этом никому… Дай мне слово, что нигде и никому не скажешь! Ты ведь знаешь людей, раздуют, растрезвонят, а я ни за что ни про что должен расхлебывать.

Через неделю нас пропустили к тебе. Когда я открыла дверь в палату и увидела тебя, всего обмотанного бинтами, только тогда я поняла, что не должна была приходить.

Неужели у меня камень вместо сердца? Как могла я причинить тебе, такому жалкому сейчас и разбитому, еще одну боль — как могла показаться вместе с Карло! Что, мол, получил? Этого ты хотел? Лежи теперь и вини себя самого! Ты видишь, какие мы хорошие, — все же пришли тебя навестить, хотя мы вовсе не обязаны, потому что кругом виноват ты один… Кругом…

У тебя видны были одни глаза. И по глазам я поняла, что ты удивлен. Потом вошел Карло, и глаза твои погасли, словно ты заснул с открытыми глазами.

Мы сели у твоей кровати. Стало тихо. Ты не собирался говорить, и тебе, наверно, было не до того. Карло делал мне какие-то знаки, но я не понимала, чего он хочет.

Потом Карло досадливо усмехнулся, хлопнул ладонью по колену, встал, прошелся по палате, постоял у окна, снова сел.

— Вы должны простить мне ту минутную слабость, я тогда потерял рассудок… Вы оказались таким благородным, таким великодушным… мы с Майей — оба благодарим вас. Верно, Майя?

Его слова заставили меня насторожиться, Карло явно чего-то боялся. Ладно, допустим, все так, но я-то почему должна быть благодарна тебе? Или сам Карло за что благодарит тебя? Что же все-таки случилось?

Неужели?..

Но здесь моя мысль прервалась, и я опять прислушалась к тому, что говорил Карло.

Чем больше он говорил, тем яснее становилось, как он напуган. Сидел он на краешке стула, подавшись вперед, положив руки на колени. Когда он говорил, я не могла отделаться от чувства, что он ничего не видит, что у него вообще нет глаз на этом сером лице, лице смертельно испуганного человека. Страх заразителен. Меня тоже забила дрожь, руки стали ледяными, но я не знала, чего боюсь, и это было много хуже, страшнее… Одно я знала твердо — случилось что-то нехорошее, к чему и я была причастна, но как, каким образом — не знаю, и это ощущение вины тоже походило на страх.

— Мы с Майей — вечные ваши должники, — говорил Карло.

Я невольно протянула к нему руку, желая остановить его, словно сердце подсказала мне, что вот сейчас, сию минуту, он скажет что-то такое, что оглушит меня, уничтожит, убьет. И, наверно, инстинкт самосохранения поднял меня на ноги.

— Карло!

Карло мельком взглянул на меня, даже улыбнуться успел, и я услышала, как он сказал:

— Я слышал, вы нуждаетесь… Это ничего, это поправимо. Все мы — люди… — он сунул руку за бумажником, а я закричала, захрипела;

— Нет! Нет! Не смей!

А после все смешалось, ко мне бросились какие-то люди, что-то разбилось, я лежала на полу, и кто-то гладил меня по лицу мокрой рукой. Мне было очень стыдно и не хотелось вставать, вообще не хотелось больше жить…

Меня усадили на стул. Я не поднимала головы, но чувствовала, что ты смотришь на меня. Я сделала над собой усилие и прошептала:

— Простите… из-за меня вам… Простите…

Потом меня подняли, и я тряпкой повисла на чьей-то руке и сама все время думала: я и есть тряпка, самая настоящая…

Назавтра позвонил Карло. Сначала я не хотела говорить с ним, но потом поняла, что мне было совершенно все равно — говорить или нет.

— Здравствуй, Майя!

— Здравствуй!

— Почему тебя не было в университете?

— Голова болела.

— Я ждал тебя.

— Почему?

— Как это почему? — Карло помолчал и потом, повторил: — Ждал.

— Напрасно, — я держала в руках маленькое зеркальце и смотрела, удалась ли мне прическа.

— Майя, — сказал Карло, — все, что произошло вчера, — недоразумение.

— Наверное, — я подняла челку указательным пальцем повыше.

— Паскаль называл человека мыслящим тростником…

— Кто? — я как будто не расслышала.

— Паскаль.

— Да не может быть!

— Человек слаб, Майя.

— Одну минуту, — я встала, отнесла зеркало на стол, как будто не могла положить его там же, на кушетку, немного постояла перед большим зеркалом и снова взяла трубку. — Да, мы остановились на Паскале… — сказала я.

— Нет, мы говорили не о Паскале…

— Как же, — прервала я, — я точно помню, о Паскале.

— Не о Паскале, а обо мне!

— Но при чем здесь ты? — нашлю спросила я.

— Получается, что все кончилось за одну минуту. Так?

— Что — все?

— Все, что нас связывало, сближало… А я думал, ты способна быть другом!

— Человек слаб, Карло, — заметила я.

— Майя! — крикнул он.

— Не слышу! — я отнесла трубку далеко в сторону. И только спустя некоторое время спросила: — Что ты сказал?

— Что с телефоном?

— Не знаю. Хочешь, позвони завтра.

— Нет, послушай меня!

— Постой, кто-то стучит.

Я пошла на кухню, принесла оттуда кружку воды, полила цветок, стоявший на подоконнике, отнесла кружку обратно и снова вернулась к телефону.

— Почтальон! Так о чем мы говорили?

— Ты ошибаешься, Майя, ты допускаешь величайшую ошибку.

— Человек слаб, Карло.

— Потом ты будешь жалеть.

— Карло, какой сегодня день?

— Среда.

— А я думала, четверг, представляешь?

— Майя!

— Я слушаю, слушаю.

— Подумай хорошенько, я очень тебя прошу.

— Вот я уже подумала. Если хочешь, попроси меня еще о чем-нибудь. Я исполню три твоих желания. Как в сказке. Когда я была маленькая, с ума сходила из-за сказок. Всех просила рассказать… Ты помнишь, как у волшебного Цикары сломался рог?

— Понятно, — сказал Карло, — все ясно.

Некоторое время мы оба молчали.

— Карло! — позвала я.

— Слушаю! — сразу откликнулся он.

— Ты помнишь или нет?

— Что?

— Что у Цикары сломался рог.

— Я считал, что ты не похожа на других девушек. Ты и не похожа, но стараешься походить на них.

— Ты ошибаешься, Карло, я именно такая — глупая, легкомысленная, выскочка, и очень рада, что я такая!

— Ты не права, Майя. Ты очень умная, ты все понимаешь… — Я смеялась. — Я не должен был брать тебя с собой, ты такая чувствительная, отзывчивая, муравей показался тебе слоном.

— Я очень люблю слонов. Когда я была маленькая…

— Майя, попроси меня о чем угодно, я все исполню!

— Я хочу иметь десять платьев, пятерых детей, «Волгу», дачу и много друзей. А еще магнитофон «Зенит».

— Не смейся!

— Разве это смешно?

Мне вдруг ужасно надоело разговаривать с ним.

— Ладно, Карло, хватит, я занята.

— Майя, подожди…

— Жду.

— Мы ведь останемся друзьями?

Ах, вот, оказывается, почему он звонил!

В больницу он повел меня для того, чтобы ты ради меня согласился молчать. Он боялся огласки. Он все измерил и рассчитал точно. Но, убежденный в моей любви и наивности, он сделал еще один шаг. И хотя знал, что об этой гадости я нигде, никогда не заикнусь, сегодня все же проверил меня и обезоружил фразой: «Мы ведь останемся друзьями!»

После этого разговора мне стало так плохо, что я две недели не вставала с постели. У меня был жар, но мне казалось, что я мерзну, что лежу в снегу и снег лежит у меня на груди, на лице, набивается в рот; и я задыхаюсь. Засыпая, я видела такие кошмарные сны, что просыпалась с криком, вся в холодном поту. Я боялась спать, но и наяву меня не оставляли в покое видения. Я просила маму привести Бабалэ. А мама никак не могла вспомнить, кто такая Бабалэ, которую я так упорно зову.

Звонил монастырский колокол. Был полдень, хотя на небе сверкали огромные звезды. Больница стояла пустая, и единственный больной печально глядел из окна. Я окликала его, звала, махала ему рукой, потому что знала его, но он не слышал меня. Потом во двор вышла Бабалэ. На руках у нее лежал мертвый ребенок. У ребенка глаза были открыты, и он смотрел на меня. За оградой стояло высокое дерево и цвело красным цветом. И дерево это как будто было не дерево, а мой отец, а я бежала к нему по пахоте, и в борозде вместо семян лежали звезды, и их клевали голуби. Потом Бабалэ подозвала меня и взяла на руки, и теперь уже я была тем мертвым ребенком. У Бабалэ были большие морщинистые руки, и одна рука лежала у меня на груди. Как сухой лист платана. Посреди двора стоял какой-то пьяный и швырял в окна камни. Стекла вместе с рамами вываливались из оконных проемов и, как огромные лампочки, вдребезги разбивались о камни.

Потом ветер подхватил красное дерево, и оно затерялось в облаках. На том месте, где оно стояло, Бабалэ развела костер. Я обрадовалась, потому что шел снег и было холодно. Но огонь этот не грел.

Когда я поднялась с постели, с трудом передвигала ноги, словно только теперь училась ходить. На улицу я выходила погулять вместе с Кети, одна не решалась. Был март. На Мтацминде над верхушкой телевизионной мачты стоял клочок белоснежного облака и походил на одноногого аиста. Я долго смотрела на него и радовалась, что уже весна, что земля влажная и ветки у деревьев темные, сырые. У входа в зоопарк стояли цыганки и продавали пестрые мячики, прыгающие на длинных резинках. В зоопарке звери еще жили в зимних помещениях и клетки стояли пустые. Но какая-то маленькая пестрая птичка так щебетала, что никаких сомнений быть не могло — весна!

Из маленького кирпичного домика вышел олень и остановился на самом припеке. У меня заболели глаза и закружилась голова. Стало жарко, и я расстегнула пальто.

Мне становилось лучше, и я уже могла гулять одна. От болезни у меня осталось странное убеждение, что я подарила кому-то, подарила или потеряла навсегда все, что любила. Голова и сердце мои оставались пустыми. Я сидела на скамейке и смотрела, как играют дети, и ни о чем не думала. Однажды ко мне на скамейку с обеих сторон подсели солдаты, в тот день я впервые рассмеялась с тех пор, как заболела. Веселые были ребята, спросили мой номер телефона и торжественно записали в свои записные книжки, заполненные фотографиями девушек.

Наконец наступил апрель — мой любимый месяц. Почки платанов перед университетом вдруг взорвались, и все спохватились, что до сих пор не замечали деревьев.

Раньше я возвращалась домой с подругами, теперь шла одна, иногда меня провожала Кети.

О тебе я совсем не думала, даже не вспоминала.

Я чувствовала, что освободилась от чего-то, как рыба, которая уходит сквозь прореху в сети. Но я не знала, куда мне идти теперь, легкой и свободной. Я трепыхалась на берегу, как рыба, и ждала, чтобы меня бросили обратно в реку.

Апрель внезапно кончился, истек, погас, как спичка. Я вышла на первомайскую демонстрацию вместе с университетскими баскетболистами. Баскетболом я уже не занималась целый год, но наш тренер пригласил меня на парад. Мы были в белых платьях и держали в руках мячи, и возглавляли колонну, за нами шли знаменосцы, за знаменосцами — профессора и преподаватели, за ними — студенты. Сначала солнце пекло немилосердно, а потом припустил дождь. Но мы стройной колонной прошли перед правительственной трибуной. С праздника возвращались пешком — не ходили ни автобусы, ни троллейбусы. Шел дождь, и мы изрядно промокли.

Дома я переоделась и села у окна — по улице все еще бежали ребята и девочки. Два парня, голые по пояс, несли посреди улицы огромный герб республики, шли торжественно, не спеша, как будто никакого дождя не было.

Сначала позвонили те солдаты, с которыми я познакомилась в парке, поздравили меня с праздником. Потом позвонила Кети и сообщила, что сегодня у нашего старосты Иакоба свадьба. Приглашена вся группа, и жених велел, чтобы меня привели обязательно.

Мы с Кети поехали на такси. Шофер с трудом отыскал улочку, где Иакоб снимал комнату в кирпичном доме, построенном на сельский манер. Иакоб познакомил нас с женой — Иамзе, краснощекой толстушкой, сельской учительницей. Иамзе держала на руках двухлетнего малыша, такого же краснощекого, как она сама. Это сын моей невесты! — смеясь объяснил Иакоб. Ребята наши быстро напились, а мы с Кети незаметно удрали.

Не было еще пяти часов, когда дождь перестал, улицы сразу подсохли. А у меня испортилось настроение, да еще голова начала кружиться. Мы увидели летнее кафе и направились к нему. Столики стояли прямо на тротуаре под полосатыми зонтами. Кроме нас, в кафе никого не было.

— По-моему, у меня температура! — сказала я Кети.

— Не болтай!

— Честное слово!

— Это потому, что ты все время об этом думаешь.

— Нет, Кети, не думаю.

— Идем домой.

— Нет, уже все прошло, хочешь, я спою?

— Почему ты должна петь? — удивилась Кети.

Кети всегда всего боится.

— Так, — и я запела: — Нам не страшен серый волк, серый волк, серый волк…

— Молчи! — Кети прикрыла мне рот обеими руками.

— Ладно, тогда я скажу стишок.

— Не надо, я не хочу.

— «Первомай, Первомай…»

— Ладно, Майя, хватит! — попросила Кети.

— Хватит… вот я кончила. Довольно! — сжалилась я над ней.

— Успокойся! — попросила Кети. — Я умоляю тебя. В это время мимо нас проехал на велосипеде какой-то парень в трусах и майке. Через плечо у него была перекинута атласная лента, и на ленте масса медалей. Он проехал немного вперед, потом вернулся и сделал круг — объехал наш столик. В это время я, к ужасу Кети, опять затянула: «Нам не страшен серый волк…»

— Замолчи, ненормальная! — шипела Кети, косясь в сторону велосипедиста.

Тот кружил вокруг столика.

— Почему это я должна замолчать? — спросила я.

— Потому что стыдно!

— Стыдно? — я громко рассмеялась и продолжала: — Серый волк, серый волк…

— Стыдно! — повторила Кети.

— Стыдно? — спросила я спортсмена.

Он помахал мне рукой.

— Как тебя зовут? — спросила я его.

— Майя, что ты делаешь! — возмутилась Кети.

— Гаги! А тебя?

— Майя, а ее Кети.

Гаги помахал и Кета, не останавливая велосипеда. Растерянная Кети не поднимала головы.

— Нравится тебе моя песенка?

— Спой еще!

— Спеть? С удовольствием.

Но мне не хотелось больше петь и вообще ничего не хотелось.

— Ты артистка? — спросил Гаги.

Я не ответила, хотя смотрела прямо на него.

— Вы артистки? — теперь он спрашивал у Кети.

Кети кивнула, наверно, от крайнего смущения.

— Вы мне очень нравитесь, — сказал Гаги.

— Майя, пошли, — Кети наклонилась ко мне и положила руку мне на колено, — я тебя очень прошу!

— А в кино вы ходите? — спросил Гаги.

Кети кивнула, она была на все согласна, лишь бы уйти отсюда.

— А сегодня не пойдете?

— Кретин! — неожиданно выпалила я. — Оставь нас в покое.

— Ого!

— Майя! — Кети испугалась.

— Кети, скажи ему, чтобы он убирался!

— Я? Это я должна сказать? — Кети совсем растерялась.

— Если хочешь, идем со мной, — сказал Гаги, — ты мне нравишься больше. Кети не обидится. Верно, Кети? Ладно, пусть будет завтра, если хочешь. Ровно в восемь я жду тебя здесь.

— Нет! — сказала я.

— Завтра я здесь, ровно в восемь.

— Нет! Кети, скажи, чтобы он ушел.

— Я вас очень прошу… — простонала Кети.

— Майя, я жду тебя!

— Кети, пусть он уйдет!

— Я умоляю вас, — Кети просительно протянула к нему руки. — Уходите! — Она сейчас и впрямь походила на актрису, и мне стало смешно.

— Я поехал, всего, — крикнул Гаги. — До завтра!

— Нам не страшен… — снова начала я.

— Ты ненормальная, — сказала Кети.

— Кети… Скажи, что мне делать?

— Что с тобой? Тебе плохо?

— Нет. Но что мне делать?

— Слава богу, что я некрасивая, — сказала Кети. — Так в тысячу раз спокойнее! — Потом она смешно прищурила глаза и уставилась на меня.

— В чем дело? — спросила я.

— На твоем месте…

— Что?

— Эх, — вздохнула Кети.

— Вот и не знаешь, что «на моем месте». Ничего пс знаешь.

— Взять хотя бы Гаги, — у Кети заблестели глазастого же самого Гаги!

— Кого?

— Пойди, развлекись, почему, собственно, ты не должна пойти к нему на свидание? Прицепилась ко мне — что делать да что делать!

— Гаги…

— Красивый парень… спортсмен…

В жизни, оказывается, не случается ничего сверхъестественного. Люди любят пли ненавидят друг друга, встречаются или расстаются. И ко всему привыкают легко. Как песок между пальцами, утекают слова и обещания, слезы и страсти, клятвы и обеты. Существует самое великое утешение, милость природы, — забвение. Словно погребенный в песках город или землей засыпанный колодец, забытым и чужим становится то, что любили мы раньше и что приносило нам страдания. Чтобы жить, надо стряхнуть все лишнее, — если хочешь бежать быстро, надо сбросить привязанные к ногам мельничные жернова. Сбрось и забудь.

Вот каким философом я заделалась!

Гаги был в элегантном светло-сером костюме, который очень ему шел. Мы сидели на втором этаже кафе «Метро». Кроме нас, там не было никого. На нашем столе стояли вазочки с мороженым, гвоздики и маленький японский магнитофон.

ГАГИ. Ты заметила, что я принес три гвоздики?

МАЙЯ. Вижу… Спасибо.

ГАГИ. А ты не спрашиваешь, почему именно три?

МАЙЯ. Не знаю…

ГАГИ. Потому что уже три дня я бегаю за тобой, как ненормальный.

МАЙЯ. Три дня…

ГАГИ. Ровно три, мой тренер с ума сходит.

МАЙЯ. Из-за чего?

ГАГИ. Из-за того, что я не в настроении.

МАЙЯ. Вы? Не в настроении?..

ГАГИ. Очень тебя прошу, давай говорить на «ты».

МАЙЯ. Ладно.

ГАГИ. Да, он тоже удивляется.

МАЙЯ. Почему? Разве у спортсменов не бывает плохого настроения?

ГАГИ. Плохое настроение отражается на времени.

МАЙЯ. Каким образом?

ГАГИ. Я показываю сейчас на три минуты больше. Три минуты — третье место.

МАЙЯ. И что?

ГАГИ. Первый раз вижу девушку, которая ничего не понимает в спорте.

МАЙЯ. Почему, я тоже люблю спорт, в теннис играла.

ГАГИ. Спорт — это все!

МАЙЯ. Как сказать!..

ГАГИ. Черт побери, мне даже перед самим собой стыдно.

МАЙЯ. Это еще почему?

ГАГИ. Потому что я в тебя втрескался. Разве я мог подумать, что так втрескаюсь.

МАЙЯ. А раньше с тобой этого не бывало?

ГАГИ. Никогда! За кого ты меня принимаешь?

МАЙЯ. Что же ты теперь будешь делать?

ГАГИ. Я погиб! Как я теперь своему тренеру в глаза погляжу! Но знай одно — у меня всегда все сбывается.

МАЙЯ. А у меня — ничего.

ГАГИ. А что ты хочешь? Скажи, и я все исполню!

МАЙЯ. Чего я хочу?.. Не знаю… Хочу на луну!

ГАГИ. Что может быть проще? Поехали!

МАЙЯ. На чем?

ГАГИ. На моем велосипеде!

МАЙЯ. Значит, все легко и просто, Гаги? Ты отличный парень… Может, и правда все это очень легко… А к чему мы затеяли этот разговор?

ГАГИ. Не знаю.

МАЙЯ. Ты со всеми девушками так разговариваешь?

ГАГИ. Нет, не со всеми. Я тебе расскажу по секрету, как я с ними разговариваю: я включаю магнитофон. — Это Каунт Бейс, — говорю я. — Девушка в восторге: — О, Каунт Бейс, я его обожаю! — Потом я достаю коньячные рюмки. — О, какие красивые бокалы! — говорит девушка. — Я не пью коньяка, предлагаю ей. — Налейте, только капельку, — ломается девушка. — О, Каунт Бейс!.. — Потанцуем? — спрашиваю я негромко и улыбаюсь, словно сказал что-то невероятное. — Потанцуем, — отвечает, — о да, потанцуем! — Я замечаю, что ей хочется быть стильной.

МАЙЯ. А потом?

ГАГИ. Больше ничего, девушка довольна и даже счастлива.

МАЙЯ. Больше ничего… Неужели для счастья нужна глупость? Гаги, я хочу коньяку.

ГАГИ. Сию минуту. Только я не пью.

МАЙЯ. Наливай!

ГАГИ. Капельку?

МАЙЯ. Лей как следует!

ГАГИ. Кажется, я нарвался на новый стиль? Включить магнитофон?

МАЙЯ. Включай!

ГАГИ. Это Каунт Бейс!

МАЙЯ. О, Каунт Бейс! Давай выпьем за глупость, Гаги, за тот велосипед, на котором мы покатим на луну. Я хочу легко и просто стать счастливой! Я ХОЧУ быть счастливой!

ГАГИ. Это не сложно! Сейчас из-за любви никто не кончает самоубийством — не вешается, не стреляется, под машину не кидается…

Он еще не кончил фразы, как я встала. Встала так, будто до сих пор там сидела не я, а другая, и говорила, говорила, а я молчала и старалась что-то вспомнить и — наконец вспомнила! Я вдруг увидела тебя: ты был тут же, в нескольких шагах от нас, лежал на кровати и смотрел на меня.

— Ну, я пошла! — сказала я Гаги.

Он вскочил:

— Куда ты?

— До свидания! — Я почти бежала, и уже на лестнице настиг меня голос Гаги: — Майя, Майя!

Я добежала до самого дома, не стала даже в троллейбус садиться. Из дому я позвонила Геле.

Ты, оказывается, все еще лежал в больнице, десятого тебя обещали выписать.

«Но почему тебя это интересует?» — спросил Гела.

Я сидела и думала — столько времени он лежит в больнице, может, его и не навещает никто, а я…

— А я провожу время! — сказала я маме.

Она вошла ко мне в комнату в ночной рубашке и удивленно спросила:

— Почему ты не ложишься?

— Провожу время! — повторила я и вдруг кинулась ей на шею. — Мама, мамочка, позволь, я лягу с тобой!

Мама очень удивилась, никогда, даже в детстве, я не спала с ней вместе. Как объяснить ей, что сейчас я не могу оставаться одна?

Голова моя лежала на маминой груди, и обе мы молчали. Мне хотелось, чтобы все время было так, чтобы я была возле мамы, как в детстве, чтобы все случившееся оказалось только сном. Может, и вправду я сама все преувеличиваю: и чем упорнее я это внушала себе, тем больше успокаивалась. Я старалась не заснуть, чтобы не развеялся туман этого блаженства. Все-таки главное то, что ты любил меня, и я должна была сделать счастливым того, кто столько страдал из-за меня. И это чувство, что я могу сделать кого-то счастливым, удивительным образом меня успокаивало.

В какой-то миг мне показалось, что сердце у мамы не бьется. Я подняла голову и взглянула на нее. Она лежала, закрыв глаза, и свет уличных лампионов, проникавший в комнату, окрашивал ее лицо в неживой лиловатый цвет. И вдруг я поняла, что она, моя мама, все время была одна, а мне это и в голову не приходило. Мне стало ее так жалко, что я чуть не заплакала, опять положила голову ей на грудь и спросила шепотом:

— Почему дядя Гиви не приходит?

И хотя она не шелохнулась, я почувствовала, как сразу она насторожилась, напряглась. Я думала, что она мне не ответит, и потому вздрогнула, услышав ее изменившийся голос:

— Сейчас же встань!..

Я молча встала и вышла.

Дядя Гиви появился у нас год назад. Приходил он раза два в неделю, высокий, представительный, лет сорока, с седеющей каштановой шевелюрой и красивыми глазами. Я уже по звонку угадывала, что это он…

Десятого числа я дожидалась с нетерпением и в то же время со страхом, потому что решила пойти в больницу и встретить тебя у ворот. И хотя решение мое было твердо, мысль о том, что все это должно произойти очень скоро, пугала меня.

Но ведь могло быть и так, что ты за это время возненавидел меня? Как можно любить человека, который принес тебе столько страданий? За что любить?

Нет, я не могла поверить в это. Это было выше моих сил. Я чувствовала, что забочусь больше всего о себе, но не могла иначе.

Ты должен, должен был понять меня, должен был любить, любить сильно, самозабвенно, безумно. Вот чего я хотела, и ты не смел, не имел права не исполнить этого!

Странно — теперь я всех обязывала любить меня. Нет, не всех — тебя и маму. Но особенно мне хотелось, чтобы меня любил ты. Я одновременно думала о вас обоих, о тебе и о маме, о материнской ласке, которой мне так недоставало, и оттого, что я думала о вас вместе, ты постепенно становился для меня близким, и, не смейся, я любила тебя, как брата. У меня не было брата, но я твердо убеждена, что тогда я любила тебя именно, как брата. А сейчас я думаю — пусть бы на самом деле мы с тобой были братом и сестрой, и ничем больше… Какой счастливой была бы я тогда!

Десятого мая, в девять часов утра, я стояла у ворот больницы. За воротами начиналась аллея вязов. Из маленького оконца деревянной будки выглядывал сторож. Раз или два он открывал ворота — пропускал машины: наверное, это врачи приезжали на работу. Потом у ворот стала собираться очередь.

В глубине аллеи на скамейке сидела худая женщина и рядом с ней — мужчина в больничной пижаме с двумя маленькими девочками на коленях.

И вдруг я увидела тебя и так удивилась, будто вовсе не ожидала встретить тебя здесь. Ты шел по аллее, держа в руке свернутые в трубочку газеты. Я стояла и смотрела, как ты идешь, иногда поднимая голову и взглядывая на меня.

И тут мне кто-то приказал повернуться и уйти.

«Если он окликнет меня, значит, любит! Если окликнет — любит! Если окликнет…» — и у меня чуть ноги не подкосились, когда я услышала твой голос:

— Майя!

В полночь мы с тобой бродили по городу. Ты шел впереди, я следом. Так мы добрались до университета. Над нашими головами ярко светила полная луна. Было тихо. Иногда с листьев срывались капли (университетский сад недавно поливали) — и тогда тишина становилась еще слышнее.

— Который час? — спросила я.

— Пошли! — сказал ты вместо ответа.

Мы поднялись.

— Резо…

Но мне нечего было сказать, просто хотелось вслух произнести твое имя.

Мы пошли по подъему и очутились возле круглого сквера.

— Как я люблю этот сквер! — но ты ушел вперед и не слышал меня. — Резо, подожди!

Ты остановился.

— Куда мы пойдем? — спросила я, подходя ближе.

— Ко мне. — Ты обнял меня и повторил: — Ко мне.

Как будто это непременно должно было случиться, и я была готова к этому и в эту минуту сама хотела, чтобы это случилось, и потому ничего не сказала, а молча пошла рядом. Одного я не знала — что должно было случиться.

— Холодно, — прошептала я.

— Рассветает…

— Холодно…

Я сама стеснялась того, что говорила, как будто оправдывалась перед кем-то: мол, иду к тебе только потому, что мне холодно. А оправдываться мне было ни к чему.

Мы остановились у трехэтажного кирпичного дома с длинными деревянными балконами.

С улицы в дом вела лестница, тоже деревянная, мы поднялись по этой лестнице на третий этаж. Твоя комната была в самом конце балкона. Ты достал из кармана ключ и отпер дверь.

— Пока не входи, — сказал ты шепотом, наверное, боялся разбудить соседей, — там душно.

Этот шепот немного отрезвил меня.

— Резо, — сказала я тоже шепотом, страдая от того, что мы разговариваем, как воры, — уйдем отсюда!

— Заходи!

Света ты зажигать не стал.

Я вошла в комнату и там не увидела тебя.

— Резо!

— Маня, — твой голос раздался из глубины комнаты. — Иди ко мне!

И вдруг я чего-то испугалась — наверно, темноты, и попятилась назад.

— Нет… Нет…

— Майя!

И я пошла к тебе, вытянув вперед руки, как слепая, боясь наткнуться на что-нибудь в темноте.

Утром, когда я открыла глаза, в комнате никого не было. Я села в кровати, как оглушенная, и попыталась вспомнить, где я нахожусь. Вспомнив, поспешила лечь и натянуть на голову одеяло.

Мне было ужасно стыдно, стыдно всего, самой комнаты. Я лежала затаившись довольно долго, потом сбросила одеяло на пол: нет, ничего мне не стыдно, — и я встала ногами на постель в одной комбинации. Одна бретелька была оборвана, разозлившись, я оборвала и вторую, комбинация скользнула к ногам, я запуталась в ней и упала. Снова накрылась одеялом, обводя глазами комнату. Кроме кровати, на которой я лежала, здесь стоял стол и два стула. Вдоль одной стены — полки с книгами, на другой — моя фотография, приколотая булавкой. Тихо, едва слышно, я позвала:

— Резо… Резо…

Мне и хотелось и не хотелось видеть тебя сейчас. Ты был противен мне так же, как я была противна самой себе, и в то же время я любила тебя так, как никогда прежде.

Постепенно ко мне вернулась способность рассуждать. Я встала, завернувшись в одеяло, подошла к шкафу, стала искать иголку с ниткой. Сняла со стула твою белую сорочку, надела ее и подошла к зеркалу — босая, в длинной мужской сорочке я выглядела очень смешно. Но это было так здорово! Я засучила рукава и села пришивать бретельки.

Надо было одеваться.

В ту минуту я верила, что во всем был виноват тот старик сторож, что сидел на улице — как все равно настоящий гном — с теплым хлебом на коленях. Ничего бы не случилось, если бы не этот хлеб…

Машинально я принялась убирать комнату. Сначала собрала книги, валявшиеся на полу у кровати, поставила их на полку. Потом застелила постель, сложила твою рубашку и спрятала. Стопку грязных тарелок на столе накрыла газетой. Я вела себя так, словно ничего и не произошло, только я все время думала, что здесь, в этой комнате, мы жить не будем. Мысль эта увлекла меня, и я уже представляла себе, как я хлопочу, стираю белье, готовлю обед, подметаю пол в нашей новой квартире.

И тут вдруг словно кто-то крикнул мне: ты напрасно мечтаешь об этом, дурочка. Разве ты не видишь, что он УЖЕ оставил тебя. Я выбежала из комнаты и побежала — по балкону, по лестнице, по улице, круто уходящей вниз. Я ничего не видела, мне только казалось, что там, в конце улицы, кто-то меня ждет, раскинув с готовностью руки, и я бежала, чтобы прижаться к его груди, спрятаться в его ласковых руках и все забыть. И звонил колокол, и цвело дерево красным цветом, и цвело разом множество красных деревьев, целый лес цветущих красных деревьев ждал меня, а на краю этого леса стояла морщинистая старуха, и она тоже ждала меня, потому что сердце мое кровоточило, и только она одна знала лекарство от этой боли, и я бежала к ней, потому что хотела спастись и превратиться в высокое красное дерево.

— Майя! Майя!

Я пришла в себя и огляделась. Вот где я, уже около университета. У тротуара стояла машина, в ней сидел. Карло. Он и звал меня.

Я остановилась. Карло вышел из машины:

— Здравствуй, Майя!

Наверно, я выглядела странно, потому что он спросил:

— Что с тобой?

— Здравствуй, Карло! — я провела рукой по лицу и вспомнила, что не умывалась и не причесывалась. — Здравствуй, Карло, — повторила я, — куда ты пропал?

— Что ты здесь делаешь в такую рань? — он с удивлением разглядывал меня.

А мне и без того было неловко, и этот его настойчивый взгляд еще больше раздражал меня.

— Я спала здесь, в университетском саду, — вызывающе сказала я, — а сейчас сторожа разбудили меня и выгнали.

— Что-о?

— Хотя нет, не в саду. За косы меня привязали к небу, а к ногам мельничные жернова подвесили…

— Майя!

— И такой счастливой я никогда в жизни не была.

Я замолчала, потому что поняла, вернее, не то чтобы поняла, а всем существом своим ощутила вдруг, что так оно и есть.

— А ты куда собрался, Карло? — мне было приятно, что я разговариваю с ним так непринужденно.

— Возвращаюсь из плавательного бассейна, — он провел рукой по мокрым волосам.

— Это отлично, — сказала я, — полезно для здоровья.

— Да, — согласился он. Потом замолчал и снова уставился на меня.

— В чем дело? — спросила я.

— Знаешь, Майя, я все еще люблю тебя.

— Да что ты!

— И я готов хоть сейчас на тебе жениться.

— Сейчас, сию минуту?

— Да, сию минуту.

— Тогда поехали, чего же мы ждем!

— Майя!

— Поехали!

— Постой, Майя, так нельзя…

— А чего ждать?

— Но ведь… есть порядок, как же так…

— А вот так… я не знаю никаких порядков, хочешь, женись сейчас же…

Если бы он взял меня за руку и повел, я бы пошла за ним, потому что ни он, ни я не стоили большего. Но он все смотрел на меня изумленно.

— Эх, Карло, — сказала я тогда. — Эх! — И пошла прочь.

Он кинулся было за мной, но я не остановилась, я шла так, будто и не слышала его голоса.

Домой идти не хотелось. Мама, наверное, разыскивает меня.

— Где ты была? — спросила мама.

— Нигде…

Я пошла в ванную, чтоб наконец умыться.

— Я спрашиваю, где ты была?

На минуту я представила себе, что стало бы с ней, если бы я сказала правду. Хотя в глубине души я думала, что она все знает. Убежала я вечером и вернулась утром — что тут объяснять? Но в плохое никто верить не хочет, все держатся от него подальше, цепляются за самую явную ложь, она-то не приносит боли, так легче! Я знала: скажи я, что была на луне, она поверит, только бы не услышать того, чего она так боится!

— Я ночевала у подруги.

— У какой?

— Ты ее не знаешь.

Как я могла сказать правду? Всю свою жизнь она читала лекции о морали, учила других, как себя вести. Все у нее было разложено по полочкам и решалось, как задачка по арифметике. И все же именно с ее дочерью приключилось нечто вопиющее, неразрешимое. На какую полочку это положить, куда втиснуть?

— Что с тобой! — закричала мама.

Оказывается, я смеялась — громко, истерически, но не понимала, что смеюсь, мне казалось, я просто думаю про себя. Я бросилась ей на шею. Потом увидела, что у меня мокрые руки и пальцы от мыла скользкие.


В Батуми лил дождь. Из окна гостиницы «Интурист» виднелось море, которое металось где-то там, за магнолиями, как зверь в клетке. В гостинице даже днем было сумрачно и прохладно.

Вот уже два дня я не выходила из номера. На третий день дождь перестал, и выглянуло солнце. Я сразу вышла на улицу и спустилась к морю. Мама уехала в Кобулети читать очередную лекцию.

В дремучих уголках парка стояли лужи, а в других местах солнце уже успело стереть все следы дождя. Перед зданием Летнего театра на площади пестрели цветы. Они были похожи на девушек, только что вымывших волосы.

Хотя никто не купался, пляж был полон. Отдыхающие истосковались по солнцу.

Поплавать, что ли, подумала я, но не решилась. Почему-то вдруг представила себе, даже увидела, как тону, погибаю — и никто не спасает меня. Потом я лежу на берегу, такая же посиневшая, окруженная толпой, как в позапрошлом году моя подружка Нани.

Нани, которую снимали в кино, жила в «Интуристе», вместе со съемочной группой, а мы с Кети нашли комнату возле вокзала.

— От нас море так близко, даже ста метров не будет… — говорила Нани. — Я голышом выбегаю из номера — и в воду.

Мы с Кети лопались от зависти. Нани носила шорты, и волосы у нее были острижены под мальчишку. У нас тоже были шорты, но мы не осмеливались в ник появляться. Они лежали у нас в чемоданах.

Фильм снимали на пляже. Между столбами, врытыми в песок, протянули веревку, чтобы сдерживать любопытных. Нани с каким-то высоким красивым парнем лежали на песке. Так они лежали примерно с неделю, и их все время снимали. Кети даже похудела от зависти и все нашептывала мне, что у Нани кривые ноги и поэтому она снимается лежа. Но у Нани были стройные, красивые ноги, как у Брижит Бардо, и когда она возвращалась в гостиницу, ее сопровождало не меньше двух десятков ребят, как будто она знаменитый футболист. По городу ее возили на «Волге», и в ресторане она всегда сидела с парнями и громко смеялась, и танцевала с тем высоким красавчиком, и все им аплодировали, так здорово они танцевали. Там же, в ресторане, ее снимали всякие корреспонденты, а мы с Кети сидели, приткнувшись где-то в уголке, и официант не обращал на нас никакого внимания. Мы могли бы уйти, не расплатившись, он бы и не заметил, потому что не сводил восторженного взгляда с Нани.

Вокруг Нани вертелись всякие знаменитые актеры с бородками, похожие на слушателей духовной семинарии. Все они ходили пить кофе в порт, в кабачок для рыбаков и матросов, и Нани там курила американские сигареты, и одну штуку даже подарила Кети. А Кети спрятала ее на память.

Однажды утром, когда мы с Кети взвешивались у самого входа в парк (мы взвешивались два раза в день — утром и вечером), Нани пронеслась мимо на «Волге». Мне почему-то стало неприятно, что она застала нас на весах, — это значит, что мы соблюдаем режим, худеем или поправляемся, словно гусыни на птицеферме, а она…

Машина остановилась совсем близко, Нани вышла и направилась к гостинице, но у входа обернулась и позвала:

— Кети, Майя, идите сюда!

Мы подбежали к ней, хотя до этого и решили держаться независимо: кто она такая в конце концов! На первый же оклик мы бросились чуть ли не наперегонки.

— Девочки, поднимемся ко мне, не хотите?

Не хотим! Представь себе на минуту, что значило для восемнадцатилетних девчонок приглашение в номер кинозвезды, пусть даже эта кинозвезда — их бывшая одноклассница!

Нани занимала две комнаты, одна! А нам администратор гостиницы — высокий тощий дядька — заявил:

— Не то что свободных номеров, мне карандаш положить некуда!

— Девочки, садитесь, располагайтесь, — сказала Нани и стала снимать платье. — Какая жара, правда?

Мы дружно кивнули. Мы сидели, как бедные родственники, и смотрели, как она раздевается.

На столе лежала большая соломенная шляпа.

— Эту шляпу мне подарила на встрече сборщица чая — Героиня Социалистического Труда! — сообщила Нани, надевая шляпу, и подошла к зеркалу. — Мне вроде идет, правда?

— Очень! — воскликнула Кети; сейчас ее сердце целиком принадлежало Нани.

Нани сняла шляпу и бросила ее на кровать, шляпа, плавно кружась, опустилась на подушку, мы проводили ее глазами и значительно переглянулись — кто еще мог бы так бросить шляпу! Потом Кети купила в магазине такую же шляпу и точно таким жестом бросала ее на свою кровать.

— А вот это «Шанель», — Нани показала нам крохотный флакончик. — Мне из Москвы привезли.

— Ох! — застонала Кети.

— Душитесь, девочки, у меня еще есть!

Потом она улеглась на кровать — в комнате было две кровати и сказала:

— Если бы вы знали, как я устала!

— Трудно? — почтительно спросила Кети.

— Что?

— Играть.

— Нет, не трудно, но утомительно. А ты помнишь, Кети, как мы у тебя алгебру списывали?

— Помню, — Кети почему-то покраснела.

Нани вдруг вскочила, бросилась к телефону и набрала какой-то номер.

— Алло! Бидзина? Лаша не появлялся? Ладно… Нет, не говори… — Она прижала трубку ко лбу и стояла так довольно долго.

Мы не отрывали от нее взгляда, для нас каждое движение, каждое слово ее было овеяно тайной. Потом Нани положила трубку на рычаг, взяла сумочку, достала пачку сигарет и протянула нам.

— Мы не курим! — сказала я, и Кети недовольно на меня покосилась.

— Давай сюда, — обратилась она к Нани, поднесла сигарету к носу, — как пахнет! — и протянула мае. — Понюхай!

— Знаю, — я отвернулась.

Нани чиркнула спичкой.

— Прикуривай!

— Нет, я так, спрячу.

— Я дам тебе еще, чудачка, — засмеялась Нани.

— Нет, мне больше не надо.

— Майя, — Нани смотрела на меня, — ты что, дуешься на меня?

— Нет, с чего ты взяла?

— Да так…

Зазвонил телефон, и Нани вскочила.

— Слушаю! — И лицо у нее сразу изменилось. — Нет, Бидзина, не хочу, идите без меня. Я не голодна. Всего…

Некоторое время, чтобы не отходить от телефона, она постояла у стола. Ждала другого звонка. Наверно, потому и из номера не выходила.

Тут я поймала многозначительный взгляд Кети: видала, мол, как она живет!

Это меня вывело из терпения и я встала.

— Пошли, Кети!

— Куда вы спешите? — вступилась Нани. — Подождите, я сейчас позвоню, и принесут кофе.

— У меня дело…

— Какая ты, Майя, вечно что-нибудь придумаешь!

— Нани, ты не обижайся, у меня серьезно одно дело. Ты ведь не уезжаешь, мы придем еще.

— Тогда пусть Кети останется. Оставь ее со мной.

Кети переводила взгляд с Нани на меня и явно хотела остаться, хотя тоже подошла к двери.

— Если хочешь, оставайся, — сказала я Кети и повторила: — Если хочешь, конечно! — Я думала, она поймет, и не останется.

Но Кети не поняла.

— Хорошо, я останусь.

К изменам Кети я привыкла и не обиделась, только кольнула ее:

— К обеду постарайся явиться!

— Постараюсь! — она уже сидела перед зеркалом и рассматривала фотографии, всюду Нани, в разных позах.

На обед Кети не явилась. Этого я уже никак не ожидала.

В семь часов мы должны были пойти в порт, смотреть, как причаливает «Нахимов». Но она и к этому времени не показалась. Я стала волноваться, хотела позвонить, но сдержалась, уж очень я была злая.

Кети вернулась к девяти.

Я сидела во дворе и играла в карты с хозяйскими дочками при свете лампочки, свисавшей с инжирового дерева. Когда Кети вошла, я сделала вид, что не заметила ее, будто бы поглощенная картами. Кети, не заговаривая со мной, бегом поднялась по лестнице и скрылась в нашей комнате. Я удивилась.

— Кети, — позвала ее старшая дочка хозяйки — Нора, — иди к нам, в карты играть!

Кети лежала на кровати, свернувшись калачиком. Может, у нее зуб болит? И я решила быть великодушной.

— Ты не проголодалась хотя бы? — спросила я.

Этим я хотела дать ей понять, что без нее я куска в рот не положила, будучи уверенной, что и она без меня есть не станет.

— Я обедала, — прохныкала Кети.

— Что-о? — Это было уже слишком.

— Я вместе с Нани обедала, — она, кажется, наконец заметила, в каком я настроении, и поспешно добавила: — Если бы ты знала, какая Нани несчастная!

— Несчастная не твоя Нани, а я, с голоду чуть не умерла, все тебя ждала…

— Несчастная, несчастная, — твердила Кети. Она поднялась, включила свет и снова села на кровать бледная, с опухшими от слез глазами.

— Голову тебе она морочит, — сказала я, но подошла и села с ней рядом. — Чего ревешь?

— У Нани будет ребенок, — каким-то чужим голосом проговорила Кети.

Я могла предположить что угодно, только не это.

— Ребенок?!

— Да.

— Ну и дальше?

— Что — дальше?

И вдруг, совсем неожиданно, я тоже разревелась. Мы сидели на кровати, обнявшись, и плакали, и чувствовали, как сильно мы любим друг друга, и совсем не помним о той, из-за которой плачем.

— Так и надо! — вдруг крикнула я. — Так ей и надо!

— Нет, Майя, если б ты выслушала ее…

— А почему она мне ничего не рассказала? — Я еще гостинице поняла, что Нани оставила Кети у себя специально, чтобы ей все рассказать.

Кети как раз такая, что ей все можно рассказывать и она всегда будет на твоей стороне.

— Не знаю…

— Почему же она замуж за него не выходит?

— Он не любит ее…

— Не любит?..

Этого я уже не могла себе представить!

— А Нани любит его?

— И Нани его не любит…

— Врет! Врет! Врет! — Я вскочила и стала нервно ходить по комнате — из угла в угол. — Тебе голову морочит!

— Клянусь чем хочешь, она его не любит, — Кети поклялась с таким чувством, что я сразу услышала голос Нани: «Кети, клянусь чем хочешь, я не люблю его!»

— Не любит, а с ума сходит, вот что! Это тот самый высокий идиот, с которым они на пляже лежали?

— Да.

— Так ей и надо!

— Ты бессердечная, — Кети снова заплакала, — каменная.

— Да, — подтвердила я, — каменная, безжалостная. Иван Грозный! А ты — гусыня и только умеешь, что реветь. Меньше бы хвостом вертела твоя Нани…

— Майя, как ты не понимаешь, у нее профессия такая!

— Это, видимо, новая профессия — делать детей…

— Не завидуй ей! — вдруг сказала Кети и торопливо добавила: — Я тоже завидую…

В самое сердце мне угодили эти слова, но я не подала виду и спокойно спросила:

— С чего это я должна ей завидовать?

— Прости меня… — покорно сказала Кети.

— Ладно. Что она собирается делать?

— Завтра я иду с ней к врачу.

— При чем здесь врач?

— При том.

— А все-таки?

— Так надо.

Было ясно, что Кети знает больше моего и страшно этим гордится.

— Не смей! — сказала я. — Поняла? Не смей!

— Что — не смей?

— Не смей ходить! До нее мне нет никакого дела, но тебя я не пущу.

— Разве она и не твоя подруга?

— Нет.

— Ты и от меня так легко откажешься?

— Возможно.

— Ты гордячка и считаешь себя лучше всех.

— Наверно.

— Нани лучше тебя в тысячу раз и потом… потом она несчастна… Выходит, что если со мной такое случится…

— С тобой не случится, — отрезала я безжалостно.

Она поняла:

— Потому что я уродка, да? Ты это хотела сказать?

— Нет, просто ты рождена быть сестрой милосердия, и все это чувствуют. Почему она тогда о тебе не вспомнила, когда отплясывала с московскими артистами?

— А если с тобой такое случится? — вдруг спросила Кети. — Ты же красивая!

— Не волнуйся, это исключено.

— Откуда ты знаешь?

— Знаю.

— Она просила, чтоб я не говорила тебе, а я сказала.

— Лучше бы не говорила.

На другой день Кети, конечно, побежала к Нани. А через неделю Нани выволок на берег какой-то парнишка — посиневшую, без сознания. Кети кричала: она умерла, умерла, покончила с собой! Какой-то седой дядька цыкнул на нее:

— Да замолчи ты, бога ради!

Приехали родители Нани и увезли ее в Тбилиси. Мы тоже очень скоро уехали из Батуми — больше не могли там оставаться.

И вот теперь, когда я смотрела на морс, мне хотелось войти в него, затеряться в волнах, но удерживало другое желание, более сильное. Конечно, ощущала и его и раньше, но с такой силой и ясностью не переживала его никогда: я хотела жить, быть живой все время, всегда, вечно. И желание это казалось мне странным, может, потому, что прежде я никогда над этим не задумывалась.

Теперь я поняла, что Нани не лгала. Она не любила этого парня, так же, как я не любила тебя. Я даже вспоминать о тебе не хотела, но это длилось недолго, и когда я однажды вернулась в гостиницу и увидела тебя в вестибюле сидящим в кресле, я закричала:

— Резо, я здесь! — потому что я была уверена, что ты искал меня, а я, как ребенок, пряталась в темной комнате до тех пор, пока сама не испугалась.

Мы поднялись ко мне в номер. Потом ты стоял у окна и курил, а я лежала и смотрела на тебя. Волосы у тебя на затылке отросли, и ты был худой, и сердце мое переполнялось счастьем и не умещалось в груди.

— Куда ты ушел тогда? Почему оставил меня одну? — спросила я, но ты не ответил, словно и не слышал вопроса.

Я и сама знала, что говорю это просто так, чтобы упрекнуть тебя… Потому что, если бы ты был рядом в то утро, наверно, я бы опротивела тебе навсегда. И я была благодарна, что ты ушел, оставил меня одну, и еще за многое была я тебе благодарна, но если бы ты спросил, я бы не сумела сказать, за что.

Потом мы долго бродили по городу. Стояли в порту и смотрели на море. На берегу, на больших камнях, черные, как негритята, мальчишки ловили крабов. Вокруг ресторана, врезавшегося в море, колыхались рыбацкие сейнеры. Вдали, под подъемными кранами, похожими на гигантских роботов, стоял белый танкер. Море здесь было спокойное, какого-то особенного цвета — зеленоватое с радужными разводами. Порт кишел чайками, они так отчаянно и бессмысленно кидались из стороны в сторону, словно только что вырвались из клетки.

Справа виднелись зеленые горы, освещенные солнцем, усеянные домиками под красными крышами, и стекла в окнах сверкали на солнце. Над вершинами гордо стояло белое облако, такое плотное, словно его высекли из мрамора.

— Ты не думай, Резо, — сказала я, — если что-то случилось, то ты обязан… — Голос у меня задрожал.

Я совсем не собиралась говорить об этом, и вот почему-то сказала. Ты все понял и очень спокойно, даже не оборачиваясь ко мне, сказал:

— Я люблю тебя!

Такими естественными были эти слова, что мне даже не надо было прислушиваться, они вошли в мое тело, как лучи. Но я продолжала свое, сама удивляясь, зачем все это говорю…

— Не хочу, чтобы ты меня жалел. Понимаешь? Не хочу, чтобы ты чем-то поступался ради меня. Со мной ничего не случится. Ты знаешь, я боюсь — ведь нас почти ничего не связывает. Что же будет дальше?

Может, оттого я говорила так, что все мое существо, как пьяница, жаждущий вина, с болезненным упорством требовало одного — чтобы ты твердил мне: люблю, люблю?! Ты сам пробудил во мне это желание.

— Я не думаю об этом, — сказал ты, — главное, что сейчас я люблю тебя.

— А я не могу не думать. Нет, я не о том беспокоюсь, как мы будем жить и воспитывать детей. Я о другом — будешь ли ты любить меня всегда, пока я жива!

Я лгала, думала я как раз о том, как мы будем растить детей.

Ты засмеялся.

— Почему ты смеешься?

В это время танкер загудел — тяжело и протяжно. Густой звук рассек горы и осколками эха вернулся в порт, и поглотил мой нетвердый голос, и потом долго звенел среди канатов, волн, проволоки и больших камней.

В нем было что-то трагическое — так звучат гудки всех пароходов на свете.

В ту ночь мы с мамой вернулись в Тбилиси. Ты поехал тем же поездом, только в другом вагоне. Утром, когда я проснулась, мы уже приближались к Гори.

Я оделась и вышла из купе, ты стоял в коридоре у окна.

— Доброе утро!

Мы улыбнулись друг другу, как заговорщики.

— Ну как? Ты будешь меня любить всегда, пока я жив? — спросил ты, продолжая улыбаться.

— Ты всю ночь об этом думал?

— Конечно, только об этом и думал.

— Не издевайся.


А дальше наша жизнь пошла совсем непонятно. Мы стали мужем и женой, но встречались теперь еще реже. Ты не захотел переезжать к нам, хотя всякий разумный человек согласился бы на то, от чего ты категорически отказался. У нас была трехкомнатная квартира, мы все разместились бы свободно, а у тебя жить было невозможно, и не потому, что я не желала тесниться в одной комнате.

Я так же, тайком, приходила к тебе ночевать, когда ваш общий балкон пустел, и мне было так стыдно, словно я — не твоя жена. Рано утром я убегала домой, правда, теперь я возвращалась не одна — ты провожал меня. Ты никогда не просил остаться. Я бы осталась, но ты ничего не говорил, и я уходила. Может, ты не хотел? Я чувствовала, что ты очень хочешь. Но в тот день, когда мы расписались, я опять побежала к маме, домой, и ты, наверно, решил, что никогда не попросишь меня остаться. Мы с тобой состязались в упрямстве.

А после я совсем перестала к тебе приходить, потому что ждала ребенка. Ты звонил поздно вечером, я выходила, и мы гуляли по улице. Раньше почему-то мне всегда бывало жалко мужчину, идущего рядом с беременной женой. И я думала, когда буду беременная, ни за что не позволю мужу провожать меня. А сейчас я шла, крепко вцепившись в твой локоть, и по-настоящему боялась, что ты убежишь. Мне хотелось, чтобы ты был все время рядом. На свете, казалось, существовала тысяча опасностей, а раньше я их не замечала. Асфальт на тротуаре перерезали глубокие трещины, я могла угодить в любую из них ногой. Горшок с цветами вот-вот сорвется с подоконника, да прямо мне на голову. И еще бог знает какие опасности меня подстерегали! Вместе с живым существом, которое постепенно заполняло всю мою жизнь, казалось, растет и страх. Страх этот будил меня по ночам, как зубная боль. Спала я в маминой комнате. И совсем не думала о том, кто должен у меня родиться. Мне было очень себя жалко.

Потом я лежала в родильном доме и получала твои забавные письма. Мне хотелось читать их вслух, всем, но я стеснялась. Зато когда приносили кормить Гию, я шептала ему:

— Если бы ты знал, какой у тебя папа… смешной.

Соседки мои по палате все нахваливали своих мужей, и мне хотелось говорить о тебе. Рядом лежала женщина, которой было уже за сорок. Мы называли ее тетей Маро. Она все боялась, как бы не перепутали детей. Это был ее первенец, и потому, наверное, она так боялась.

— Мой муж настоящий карачохели! — говорила тетя Маро. — Не то, что нынешние стиляги!

В самом деле, в один прекрасный день с улицы донесся звук дудуки, и все, кто мог, бросились к окнам. Только тетя Маро не вставала, лежала с раскрасневшимся сияющим лицом и слушала. Она знала, что играли это дружки-приятели ее благоверного лично для нее.

Я написала тебе об этом и добавила — вот, как любят мужья своих жен, хоть бы и ты был настоящим карачохели!

Если бы мне знать, чем обернутся эти слова!

Когда меня выписали, я нарочно не сообщила маме, только тебе написала, чтобы ты приехал за мной утром.

Ты встретил меня у больничных ворот, подвыпивший. Мне даже почему-то понравилось, что ты выпил в такой день, на радостях. Я поискала взглядом машину, но ее не было, только у противоположного тротуара стоял фаэтон с впряженными в него белыми конями. На облучке сидел кучер в цилиндре с красной лентой, в черном пиджаке с красным галстуком, в зеленых сборчатых шароварах. Он больше походил на артиста самодеятельного ансамбля, чем на кучера.

Мне казалось, что все — решительно все — на нас смотрят. Должно быть, так оно и было. Я держала ребенка на руках и сидела, опустив голову, лицо мое пылало. А ты обнимал меня за плечи и беззаботно напевал. Фаэтон ехал очень медленно. На перекрестках он останавливался при красном свете, как машина. И это мне казалось самым непонятным и неестественным.

Потом целую неделю ты прожил у нас, потому что я тебя попросила об этом. Каждый день ты возвращался домой пьяный и замертво валился в постель. Ты спал как убитый, и разбудить тебя не мог даже детский плач. И все равно я была счастлива. Ночью, укачивая Гию, я смотрела на тебя. Ты беспечно посапывал и казался мне таким же ребенком, как Гия, и я должна была так же заботиться о тебе, как и о нем.

Однажды ты явился среди ночи с товарищами. Их было трое, они на цыпочках вошли в спальню. А ты кричал:

— Идите сюда, я вам покажу моего сына!

А они, твои друзья, всю кровать засыпали шоколадом и цветами. Шампанское, которое они принесли с собой, выпили за мое здоровье и за процветание грузинского народа.

По-моему, они еще пили за чумные ночи, и я опять была счастлива. А утром, еще лежа в постели, я услышала мамин голос:

— Только, пожалуйста, не думайте, что если вам удалось обмануть мою дочь, вы можете вытворять что угодно. В своем доме я не потерплю безобразий.

Я поняла, что она разговаривает с тобой, и выскочила в столовую.

— Мама! Мама!

Потом ты надолго пропал. Даже не звонил, как будто я была в чем-то виновата. Прежний навязчивый страх у меня прошел, зато теперь я убедилась, что совсем одинока и никому на свете нет до меня дела. Я не нужна ни тебе, ни Кети, ни маме, хотя ее поступок я уже оправдала в душе. «В конце концов, — думала я, — почему он считает, что все может себе позволять!» Разумеется, я имела в виду совсем не то, что мама, напротив, те дни стали для меня самым прекрасным воспоминанием. Дело в том, что я сама не знала, на что сержусь, я только чувствовала, что мы никак не освоились с тем, что называли жизнью, висели на подножке трамвая, не сумев втиснуться в вагон. Неужели только мы были такими, а все остальные лгали, притворялись, делая вид, что счастливы. Мои подруги повыходили замуж и засели в своих семьях, как птицы в гнездах.

Вот и Нани вышла замуж за какого-то профессора. Когда я встречаюсь с ней на улице, у нее такое довольное лицо, что я даже не задаю ей обычного вопроса: «Ну, как ты?» Она стала еще красивее, успокоилась. «Если мой муж не возвращается домой до одиннадцати, я ему не открываю», — смеется Нани. А муж ее — знаменитость, часто выступает по телевидению. Вот, мол, смотрите, глупые девчонки, за каких мужчин надо выходить замуж!

При чем здесь любовь? Зачем вы мучаете себя, главное — не остаться одной! Доброе утро, дорогие телезрители, добрый вечер, дорогие телезрители, доброй ночи, дорогие телезрители!

Я чувствую, как все отходит, забывается, как безжалостно стираю я слезы, сказки, мечты, снимаю все это и отбрасываю, потому что больше не могу таскать их за собой, и порой мне кажется, что у меня даже имени нет. Потому что никто не произносит его с трепетом, оно не имеет никакого смысла, оно сухое и холодное, как номер, мое имя. Теперь я «дорогой телезритель», и я сижу, преданно уставившись на экран, похожий на раздаточное окно в диетической столовой.

Я — самая обыкновенная девушка, и мне хотелось самой обыкновенной любви. Любовь представлялась мне праздником, наслаждением, теплом, лаской, но не страданием, которое интересно только в книгах и на экране. Я глажу белье, а ты и малыш сидите на полу и вырезываете флажки из моего старого платья, и оба прячетесь от меня, и я делаю вид, будто не замечаю, что вы кромсаете мое платье. Вот о чем я мечтала. А те страсти, которые разгорались в книгах, волновали меня только потому, что в каком-то потаенном уголке сознания я была уверена, что они не коснутся меня никогда, и потому они даже вызывали приятный ненастоящий страх, как сказочный дракон или землетрясение в Японии, которое не грозит твоему городу.

И сейчас иногда сожмется в груди сердце — не я ли первая из нас двоих обыкновенную жалость спутала с любовью?

— Не звонил? — спрашивала мама.

— Нет.

— Хочешь, я пойду и извинюсь?

— За что ты должна извиняться?

— Если тебе это нужно…

— Нет, мне не нужно.

— Спи, почему ты не спишь?

— Не спится.

— Он придет…

— Не знаю…

— А вообще-то я была права…

— Знаю.

— Для тебя так лучше…

— Как? — закричала я вдруг. — Как лучше для меня?

— Почему ты кричишь?

— Скажи, как для меня лучше? — повторила я спокойнее.

— Лучше разобраться теперь.

— Уже поздно.

— Вот видишь, ты уже жалеешь, надо было вовремя посоветоваться со мной…

— Да…

— Я знаю больше тебя, понимаю больше…

— А я вообще ничего не понимаю.

— Разве можно было так слепо это решать. Это ведь не шутка!

«Да, слепо…»

— Такие девочки, как ты, часто ошибаются, — говорит мама, — им кажется, что они любят, но они очень скоро понимают, как горько заблуждались. Посмотри, сколько теперь красивых девчонок, которые вчера вышли замуж, а сегодня разошлись…

— А сколько счастливых? — Я спорю только потому, что не хочу молчать, не хочу, чтобы она безжалостно растоптала мою мечту.

— Ты думаешь? А разве вы знаете, что такое счастье? Иногда то, что вы считаете счастьем, оказывается тоже ошибкой, миражом!

— Резо любит меня! — Это был мой самый главный аргумент.

Мечта моя была уже уничтожена и обращена в прах. И я уже сожалела об этом и, чувствуя, что вернуть ничего нельзя, все же пыталась сохранить ей верность.

— Может, и он ошибается, — сказала мама.

— Но почему? Почему он обязательно должен ошибаться?

— Поверь мне, любовь изучена во всех подробностях, так же, как, скажем, анатомия человека. Измерена ее глубина, ширина, температура — как у океана. Песок, добытый с ее дна, рассыпан по пробиркам…

Мама увлеклась своей речью, она повысила голос, словно обращалась не ко мне, а к переполненной аудитории. И я испугалась, потому что ее слушали многие, и многие могли поверить, что все на самом деле так, как она говорит. Рассудок мой был взволнован, и я ничего не могла противопоставить этим стройным закругленным фразам. И вдруг я почувствовала, что не люблю маму. Конечно, это длилось всего одну минуту, но я и теперь еще боюсь вспомнить эту минуту. Почувствовала я еще, что и она не любит меня. Холодная она была и чужая. Все, что она говорила, набивалось мне в душу осколками льда, и сейчас не я, а кто-то, запрятанный в глубине моего существа, боролся с ней, а я сама, немного испуганная и удивленная этим открытием, была на стороне того, другого. Я следила за ним и бессознательно радовалась, потому что оказалась не такой слабой, как думала. Может, это был биологический инстинкт самозащиты, борьба за существование.

— Я не могу жить без миражей, — вставила я в паузу маминой речи, как видно, весьма некстати, потому что мама замолчала, обдумывая, стоит ли продолжать разговор со мной, и, наконец, сказала:

— Глупости!

— Нет! — упорствовала я. — Ты не понимаешь! — Мне казалось, что не я выкрикиваю все это, а кто-то другой, стоящий незримо между нами.

— Я не понимаю?! — мама удивленно взглянула на меня, потом улыбнулась и повторила: — Я не понимаю?

— Да, ты! — Я вконец разволновалась и потеряла самообладание, потому что впервые я так разговаривала с матерью. — Ты и отца моего не любила!

— Что ты говоришь!

— И вообще никогда никого не любила! И ты хочешь, чтоб я уподобилась тебе, стала каменной, как ты сама, каменной!

У мамы сделалось такое лицо, что я испугалась, как бы с ней чего-нибудь не случилось. Сумасшествие мое схлынуло, и я залилась слезами.

— Мамочка! Мама!

Я почему-то ожидала, что она оттолкнет меня, уйдет, но когда я уткнулась головой ей в колени, она погладила меня по волосам.

— Моя девочка, моя глупая маленькая девочка…

И мне долго не хотелось вставать, не хотелось поднимать лица.


Ты появлялся изредка, неожиданно, и тогда я все забывала. Тогда ты один был прав на всем белом свете, ты был прав передо мной и перед всеми, а мы все — остальные — ошибались. Что за дни это были! Если их поставить подряд, то и месяца не получится, но для меня этого было достаточно. Остальные дни были такие бесцветные, что я даже не помню их, они терялись, как листки отрывного календаря.

Мы шли по набережной, и оттого, что вся улица была покрыта сухими листьями платанов, казалось, что она до краев полна желтым шелестом, хрустом, шуршанием.

Ты молча смотрел на Куру. Я стояла затаив дыхание рядом с тобой, и мне казалось, я слышу, о чем ты думаешь. Может быть, и я ошибалась; так бывает, когда слушаешь музыку. Тебе кажется, что ты все понимаешь, потому что она точно соответствует твоему настроению, тогда как композитор, наверно, подразумевал совсем Другое.

Теперь, когда я вспоминаю все, не могу не удивляться тому, как мало ты разговаривал со мной. Когда мы бывали вместе, ты почти всегда молчал.

Тени от осенних туч проходили по поверхности Куры, и река, словно содрогаясь от этих прикосновений, мутнела и очертя голову вбегала под арку моста, как в тоннель, и там пряталась. Обессилевшее солнце лежало на парапете набережной, как выгоревшая желтая ткань.

— Резо! — сказала я прерывающимся голосом, наверно, оттого, что заговорила невольно, неожиданно для самой себя. — Я на работу устроилась.

— Знаю.

— В «Интурист», переводчицей.

— Знаю.

— Для Гии мы наняли няньку, очень славная женщина.

Я замолчала и стала ждать, что ты скажешь. Но ты молчал. И как всегда, когда я тебя особенно любила, мне захотелось сказать тебе что-нибудь горькое, вывести тебя из равновесия. Удивительно, отчего у меня появлялось такое желание? И это в то время, когда все мое существо тянулось приласкать тебя, как ребенка, как Гию…

— Потому что я больше так не могу! — снова заговорила я. — Не могу больше! Пойду, отвлекусь немного, буду заниматься своим делом. В конце концов зачем я должна сидеть дома? Чтобы раз в месяц слышать твой голос по телефону? Теперь у меня будет два телефона, ты сможешь звонить и туда, значит, ты будешь звонить два раза в месяц и мы будем встречаться, соответственно, тоже два раза в месяц. Ты видишь, какую пользу я извлекаю из простой арифметики!

— В «Интурист»? — спросил ты, словно только теперь услышав меня.

Ты даже как будто насторожился. Но тогда я не придала этому значения. Только потом, позже, я поняла причину твоего смущения.

— Да.

— А почему именно туда?

— Там нужны переводчицы.

— А в других местах ты искала?

— Какая разница? Мне все равно, просто я больше не могу.

— Что с тобой?

— Не знаю… Наверно, свихнулась.

— Чего ты хочешь, все-таки?

— Чего хочу? Ничего…

Ты был спокоен и уверен в себе. А я не осмеливалась, не могла сказать тебе о том, что мучило, терзало меня, когда я оставалась одна.

— Ты все равно не поймешь, — сказала я наконец.

— Почему?

— Потому что я хочу, чтобы ты сделал что-нибудь ради меня, хотя бы… хотя бы в этот холод, вот сейчас прыгнул с моста в Куру.

— Это очень просто, — ответил ты спокойно, — очень…

Я и слова не успела произнести, как ты перескочил через парапет, на секунду задержался на узеньком карнизе и прыгнул. Я закричала:

— Помогите! Помогите! — бросилась к парапету, но не увидела ничего, кроме грязной воды, которую выплеснула мне в лицо река.

Собралась огромная толпа. Я прислонилась к дереву, почти теряя сознание, и в голове вертелась одна-единственная мысль: он утонул, утонул…

Потом кто-то крикнул, что ты выходишь из воды на противоположный берег. Я побежала вместе со всеми, как будто меня ветром понесло. Я ничего не видела и не чувствовала. Когда я бежала по мосту, слышала женский крик. Вполне возможно, что кричала я, не знаю. За мной бежали люди, и я не хотела, чтобы кто-нибудь перегнал меня, но потом я от всех отстала, и постепенно ко мне вернулась способность соображать.

Ты стоял и выжимал сорочку.

Я подошла и беспечно рассмеялась.

— Молодец! Ты, оказывается, прекрасно плаваешь!

Мне бы обнимать твое замерзшее тело, целовать твои плечи и грудь, прижиматься к твоим посиневшим губам.

Когда мы сидели в троллейбусе, ты сказал:

— Нет, тебе не этого хочется.

— Почему ты так думаешь? Такой же номер отколол один мой товарищ — мы, правда, тогда в восьмом классе учились.

— Давай выйдем.

— Мы же еще не доехали.

— Я хочу курить.

И сердце мое наполнилось жалостью, потому что ты и вправду вел себя как восьмиклассник, все понимал в прямом смысле и вместо того, чтобы отругать меня как следует, сидел надутый и всю дорогу не разговаривал со мной.

Через месяц мы сняли комнату на Мтацминде. И пока мы ее снимали, еще один день был счастливым — когда строили планы, и все нам казалось очень просто: я буду ходить на работу, а ты, поскольку нигде не служишь, днем приглядишь за Гией. Мы будем вместе и сможем разговаривать без всякого телефона. К черту, к черту все телефоны!

— Майя, как ты?

— Хорошо, а ты?

— Я тоже. Ну, звони…

— Ладно. Пока…

Два-три дня было еще ничего, терпимо. Ты вставал рано, приносил молоко из гастронома. Я с нетерпением ждала окончания рабочего дня, садилась в автобус, который, натужно рыча, взбирался на подъем. На балконе у нас стояла керосинка, на которой мы готовили.

Потом приехал один алжирский писатель, и я показывала ему город. Был он худой, низкорослый, большеголовый. Когда я рассказывала, он скрещивал на груди руки, закрывал глаза и слушал меня. Когда я умолкала, он опускал руки, открывал глаза и обязательно говорил что-нибудь смешное. А вообще, как он мне рассказал, перенес он немало: боролся за свободу Алжира, получил одиннадцать ранений.

Я провела его по всему городу. Поднялись мы и в пантеон на Мтацминду. Мы проезжали на машине мимо нашего дома. Ты стоял у окна с Гией на руках, и лицо у тебя было такое грустное, что я чуть не остановила машину и не бросила гостя одного.

С верхнего плато Мтацминды наш дом был очень хорошо виден.

— Мсье Жан, — сказала я. — Вы видите вон тот дом под красной крышей? Я там живу.

Я думала о тебе, о том, что ты, как узник, стоял у окна.

Обедали мы в ресторане, потом я сопровождала гостя в оперу, после спектакля на машине «Интуриста» мы еще раз объехали город. Мсье Жан почему-то решил проводить меня до самого дома и настоял на своем. Я подписала шоферу путевку, и они вернулись в гостиницу.

Я рассказала тебе, как прошел день. Мы лежали в темноте, и мне казалось, что ты не слушаешь меня. Но ты вдруг спросил:

— Одиннадцать ранений?

— Да, представляешь? — я обрадовалась: если бы ты сердился, то не стал бы задавать вопросов.

Наступила тишина.

— Что ты сегодня ел? — спросила я после паузы.

— Консервы, те, что вчера купил.

— Гия капризничал?

— Нет…

Назавтра я опять допоздна ездила с алжирцем. Вечером наши писатели устроили ему ужин, и мсье Жан опьянел. Наши тоже немного захмелели, и когда все расходились, один из писателей шепнул мне: Майя, не дадите ли вы мне номер вашего телефона? Говоря это, он торопливо оглядывался и делал вид, что вообще разговаривает не со мной. Его друзья и мсье Жан были поглощены прощальными объятиями и не смотрели в нашу сторону.

Я тоже ответила ему таинственным шепотом:

— Нет! Не дам!

Он улыбался в это время мсье Жану и, не глядя на меня, спросил одними губами:

— Почему?

И кинулся к гостю с распростертыми объятиями, потому что все уже распрощались, и остался он один.

— Майя, Майя, идите к нам! — подозвал меня он.

Я подошла.

— Я хочу подарить мсье Жану свою книгу, переведите ему, — он торопливо оглянулся на остальных, видимо, не хотел, чтобы они слышали, и достал из кармана маленькую книжку.

Мсье Жан сказал:

— Я очень вам благодарен, непременно переведу несколько стихотворений.

Я взглянула на книгу, это были стихи в переводе на русский язык.

— Мсье Жан не знает русского! — сказала я писателю.

— Но он и грузинского не знает, — ответил он и жестко добавил: — Переводите, что вас просят.

Он ловко сунул книгу в карман гостю, и когда к нам подошли остальные, сказал как ни в чем не бывало:

— Майя прекрасно владеет французским. Мы можем гордиться ею! — Комплимент относился ко мне.

— Зайдите как-нибудь к нам в редакцию! — предложил мне другой писатель.

Потом все ушли. Мсье Жан опять отвез меня домой. Выходя из машины, я увидела тебя. Ты стоял у ворот с Гией на руках, под мышкой у тебя торчал веник. На тебе были старые брюки — с дырами на коленях, на босых ногах — стоптанные шлепанцы. В таком виде я никогда тебя не видела. Я так и застыла на месте. Ты стоял и вежливо улыбался. Мсье Жан вопросительно взглянул на меня.

— Это мой муж! — ответила я, не сводя с тебя глаз.

Мсье Жан бросился к тебе, затряс твою руку. Гию ущипнул за щеку, распрощался с нами и уехал. Я поняла, что этот карнавал ты устроил мне назло. Я готова была выцарапать тебе глаза, но сдержалась и только сказала:

— Если ты был против, почему позволил мне поступить на службу?

Ты бессмысленно улыбнулся, строя из себя дурачка. И только когда мы вошли в комнату, сказал:

— У него одиннадцать ранений, а у меня вот — веник!

Вскоре мы с Гией перешли обратно к маме. Я снова взяла няню, и все вроде затихло. Я ходила на работу и возила гостей по городу.

— Это великий грузинский поэт восемнадцатого века Давид Гурамишвили. Это основатель Тбилиси Вахтанг Горгасал. Это памятник тремстам арагвинцам, погибшим в битве с Ага-Магомет-ханом. Персидскому шаху тогда удалось взять Тбилиси и разорить его дотла. Здесь начинается Комсомольская аллея. А женщина на горе Мать-Грузия.

С Анной я познакомилась в «Интуристе». Она тоже работала переводчицей и пользовалась особенным уважением. Держалась она так, что обращаться с ней надо было непременно почтительно. Анна оказалась соседкой Кети — жили они в одном доме. Анна была на пять лет старше меня, и, должно быть, это тоже было причиной того, что я с ней говорила только на «вы», в редких случаях, когда мне доводилось с ней разговаривать, потому что она сразу дала мне понять, что даже простого знакомства не желала бы иметь со мной.

Молодые люди обхаживали Анну, но держалась она неприступно. Чего только не говорили о ней, но я не помню, чтоб кто-нибудь звонил или заходил к ней. Или она запрещала звонить на работу, или все это были сплетни. Во всяком случае, я считала, что нет ничего легче, чем оговорить разведенную женщину. Короче говоря, Анна мне очень нравилась. Была она гордая, красивая и очень образованная. И потом, было видно, что она перенесла какое-то большое горе, и это делало ее еще более привлекательной.

Все у нее было своеобразным — походка, манера говорить, смех. Впрочем, смеялась она очень редко. Когда она смеялась, возле уголков ее рта образовывались две глубокие складочки, и они придавали ее лицу сурово-скорбное выражение. Чаще всего она молчала и словно не замечала, что происходит вокруг. Она много курила, одну сигарету за другой. Тогда я в первый раз выкрасила волосы, подражая Анне. Хотела, чтобы у меня были волосы такого же цвета. Анна носила обручальное кольцо, я купила такое же сама, потому что ты мне кольца так и не подарил.

Девочки все время шушукались, сплетничали про Анну. Она сидела, окруженная этим шепотом, и не обращала ни на кого внимания. Нас это еще пуще распаляло, и в конце концов мы поняли, что просто завидуем ей. Каждая из нас ни за что не призналась бы в этом даже самой себе.

Однажды я пришла на работу с цветами. Когда я выходила из дому, ты встретил меня в подъезде и преподнес мне гвоздики. Их-то я и принесла на работу и поставила в вазу на своем столе. Анна стояла в конце комнаты и говорила по телефону. Окончив разговор, она повернулась и взглянула на меня. Я поздоровалась с ней, но она как будто не заметила этого. Когда она подошла совсем близко, я поняла, что глядит она не на меня, а на гвоздики. Подойдя к столу, она коснулась цветов рукой.

— Ты тоже любишь гвоздики? — спросила она тихо.

Я почему-то насторожилась. Голос ее показался мне странным. Она стояла опустив голову и не глядя на меня, словно не со мной говорила.

— Люблю, — ответила я так же тихо.

— Можно мне взять одну?

— Ради бога! — радостно отозвалась я, сочтя это за первый шаг к сближению.

Она достала из вазы одну гвоздику и сказала почти шепотом:

— Спасибо!

Чем больше я думала о том, почему Анна попросила у меня гвоздику, тем быстрее улетучивалась моя радость.

А через месяц все стало ясным. Было воскресенье. Кети вбежала к нам запыхавшись, с красными пятнами на щеках. Так с ней бывало всегда, когда она собиралась сообщать что-то важное.

— Ну, выкладывай! — приказала я ей. — Только ничего не скрывай.

Кети расплакалась.

— Знаешь… Я ее любила почти так же, как тебя.

— Кого?

Кого Кети могла любить так же, как меня?

— Кого, кого! Анну!

— Анну?

— Да.

— Ну и что?

Кети вытерла слезы рукой и крепко сжала губы, словно боясь сболтнуть лишнее.

— Дальше что? Да говори же наконец!

Кети отвела взгляд в сторону к сказала:

— Змея она… Настоящая змея…

— Почему?

— Ты знаешь, где сейчас Резо?

— Не знаю…

— Не знаю, не знаю, — передразнила меня Кети.

— Так где же он все-таки?

— Где, где… В цирке он, вот где!

— В цирке? Ну и что?

— Ничего! Тебе не интересно, с кем он туда пошел?

— С кем?

— С сыном Анны.

— С сыном… Анны?

Я очень удивилась, потому что никак не могла соединить в своем сознании тебя, Анну и ее сына. Я впервые слышала, что вы вообще с ней знакомы.

— Да, представь себе! И доложила мне об этом сама Анна, зная, что я тебе обязательно передам. Она специально мне сказала, чтобы у меня сердце разорвалось.

— А у тебя-то чего сердце разрывается? — спросила я спокойно.

Я еще не разобралась в происходящем.

— Ах, у меня? Ты спрашиваешь, почему у меня сердце?.. — воскликнула Кети и снова заплакала.

— Перестань, — сказала я. — Чего ты плачешь? — И присела на стул. — Да, но, — начала было я, но Кети прервала меня, поняла, что я собираюсь сказать.

— Они давно знакомы.

«Давно знакомы… давно…»

А я ничего не знала… Наверно, Резо давно встречается с Анной, и Кети все знала, но только сейчас решилась мне сказать, потому что это было уже слишком.

А я ничего не знала… Я засмеялась громко, как дурочка.

— Майя, — виновато проговорила Кети, — я не должна была, да?

— Почему же, что здесь такого?

И в самом деле! Ну, повел ребенка в цирк, ничего страшного.

— Я пойду в цирк! — решила я внезапно.

— Майя!

— Что?

— Ничего… Но…

— Кети, ты подожди меня здесь.

— Майя, зачем тебе цирк…

— Я так давно не была в цирке!

Кончилось первое отделение. Я встала у буфетной стойки. Если ты с ребенком, то обязательно подойдешь к буфету. Я увидела тебя издали. И снова не сумела связать вас воедино, представить вместе — тебя, Анну и ее ребенка. И такой бессмыслицей мне показалось, что ты крепко держишь за руку худенького голубоглазого мальчика с торчащим непослушным вихром, что я улыбнулась. И от этой нелепой улыбки не могла избавиться и тогда, когда ты увидел меня и остановился, как вкопанный.

Бакуриани

Снег, наконец, пошел. И сыпал весь день не переставая. Село, раскинувшееся на противоположном склоне, скрылось из виду. Только когда ветер отодвигал завесу из снежных хлопьев, оно появлялось вновь.

Здание международного лагеря, клуб с баром, кинозалом и столовой, главный корпус гостиницы и несколько маленьких коттеджей словно оторвались друг От друга. Дул ледяной ветер, и выходить из помещения никому не хотелось.

В полдень на грузовике привезли еловый лапник и сбросили у входа. Ждали гостей, и потому в холле разожгли камин.

Стемнело раньше обычного. Гости запаздывали. Бесснежная зима в этом году напугала завсегдатаев Бакуриани. Студенческие каникулы кончились, в огромном лагере было всего несколько человек, и, конечно, вес очень скучали.

Резо вышел на балкон, снег валил — густой и мелкий, лежал на балконе, как стружка. Под ногой он похрустывал, словно битое стекло.

Перед гостиницей стоял автобус, запорошенный снегом.

— Вано, — окликнул Резо водителя, — кого привез?

— Привет, Резо!

— Здравствуй!

— Да привез вот десятка три туристов.

— Дорога тяжелая?

— Очень. Брось мне сигареты.

Резо вошел в комнату и вернулся с пачкой сигарет.

— Держи!

Вано поймал пачку, достал одну сигарету и сунул пачку в карман. В это время мимо прошел монтер Сосо с еловой веткой в руке.

— Эй, Сосо! — крикнул Вано. — Как там дела?

Сосо как будто не расслышал, прошел мимо, но вдруг остановился, взглянул вверх, на Резо, и крикнул:

— Снег, снег! — помахал веткой и пошел.

Вано открыл дверцу автобуса и спросил снизу:

— В поселок поедешь? Я в аптеку медикаменты везу. По дороге не мог остановиться.

— Подожди меня.

Автобус одолел спуск и вышел на главное шоссе. Резо удивлялся тому, что шофер не сбивается с дороги — в свете фар ничего нельзя было разглядеть, кроме искрящихся снежинок.

— Я ленты привез, — сообщил Вано, — завтра кино будем смотреть.

— Какой фильм?

— А не все равно?

— Да, — согласился Резо, — конечно, все равно…

Вано остановил автобус возле аптеки. Резо помог ему вытащить большой ящик.

— Какой тяжелый, там, случайно, не телевизор?

— Кто его знает, — проворчал Вано, — ладно, пусти!

Он один поднял ящик.

— Постой, я помогу.

Вано не стал его слушать, согнувшись под тяжестью ящика, поднялся по скрипучей лестнице, плечом толкнул дверь и боком пролез в аптеку.

Резо сидел в автобусе и ждал. В поселке было тихо, только собаки лаяли.

Вместе с Вано из аптеки вышли две женщины в белых халатах.

— Резо! — окликнул Вано. — Выходи, я тебя с женой познакомлю!

Жена Вано крепко пожала протянутую руку, улыбнулась и сказала:

— Приходите к нам домой, в гости.

Рядом с ней стояла худенькая черноглазая девушка, рука у нее была маленькая и замерзшая.

— А это Нестан, — сказал Вано. — Ну, какова девка, а?..

Девушка вырвала свою руку и убежала в аптеку, Вано захохотал.

— Ты ее не смущай! — улыбнулась его жена; улыбку портил золотой зуб.

Вано и Резо сидели в гостиничном холле возле камина и пили вино, которое стояло тут же у огня, в бидоне. Вано расстелил газету на полу, на газете — хлеб, сыр и куски вареного мяса. В холле было темно, и отсветы пламени из камина ложились вокруг красными листьями.

— Эх, если бы ребенок у меня был, — говорил Вано, — придешь с работы — радость в доме. Свинью откормлю и заколю, к следующей зиме новую покупаю, опять кормлю. — Он повернулся к Резо. — Ты чего не пьешь?

— Пью, — Резо поднял стакан и поглядел сквозь него на огонь, — кислит немного…

— Пусть согреется, лучшего не сыщешь.

Резо выпил медленно, с передышкой. Пить не хотелось, вино совсем не действовало на него, и потом холодное оно было, как лед.

— Так вот я о чем, — Вано наполнил стакан, бидон задержал на коленях, почему-то не поставил его на пол. — Это и есть человек — есть, пить и спать, больше ничего?

— Ты же работаешь?

— Да брось ты, — Вано пьянел быстро, но зато потом, сколько бы он ни пил, больше не пьянел. Он поставил наконец бидон на пол, руки вытер о колени и поднял стакан левой рукой. Держал он его нетвердо, чуть косо, и вино проливалось на пол. Резо хотел было сказать, да раздумал. — Значит, с Нестан я тебя познакомил? — спросил Вано, немного помолчав.

— Познакомил.

— Точно познакомил? — как будто он сам не помнил.

— Точно, я же сказал.

— Она только год как здесь работает, с моей женой. Сейчас наш администратор за ней увивается, Нико, покоя не дает. Но где эта девушка — ангел, а не девушка, а где… — Вано взял стакан в правую руку и поднес ко рту. Но вдруг резко размахнулся и вылил вино в огонь. — Да ну его!..

Он встал, но сразу сел снова и спрятал лицо в ладонях. Так он сидел долго и молчал. Плечи у него вздрагивали, и можно было подумать, что он плачет; когда он убрал руки, Резо увидел, что он улыбается, горько и недовольно.

— Хватит, — сказал Резо, — спать пора.

Вано уставился на него, улыбка медленно сползала с его лица. И Резо почувствовал, какие они чужие друг другу, И чтобы скрыть и это, и смущение, которое за этим последовало, он сказал:

— Давай выпьем за нас с тобой! — Он осушил стакан и передал его Вано. — Держи, пей из моего.

— Не хочу! — Вано стал заворачивать закуску в газету и закрывать бидон. — Хватит! — Он поднялся. — Спокойной ночи!

— Спокойной ночи! — поспешно отозвался Резо.

Ему хотелось спать, от вина он чувствовал себя раскисшим. И кроме того — так уютно было сидеть у камина!

Потом они с Вано сидели опять вместе, но уже в комнате Резо. Там тоже горел камин, и Резо этому все время удивлялся. И оттого, что он удивлялся, все походило на явь. Они с Вано очень громко пели, и тогда открылась дверь и в номер вошла соседка Резо, вернее, не вошла, остановилась в дверях. Они продолжали петь, словно так и должно быть — они будут петь, а она стоять на пороге. Женщина была в красном свитере и черных узких брюках. Когда они кончили петь, она спросила:

— Вы птичку мою не видели?

— Нет, — ответил Резо так спокойно, как будто ждал этого вопроса.

— Улетела, а на дворе снег, — женщина заплакала.

Вано повернул рукой полено в огне и подул на пальцы. Огляделся по сторонам, взял сломанную лыжную палку и размешал угли. Огонь затрещал, и в камине поднялся ураган искр.

— Вот она, твоя птичка! — Вано бросил палку в огонь.

— Где?

— Вон!

Среди снега, искрящегося как пламя, летала большая белая птица.

— Спасибо. — Женщина вытерла слезы платком, улыбнулась и повторила: — Спасибо вам.

Огонь в камине погас. Резо не хотелось вставать и подниматься к себе. Он сидел и, ни о чем не думая, вертел в руках пустой стакан. Голова побаливала от кислого вина. Он достал пачку сигарет — пустая. Скомкал и швырнул в камин. Все-таки пришлось пойти за сигаретами. Когда он проходил мимо соседнего номера, услышал музыку. Из щели падал свет в темный коридор, как будто кто-то просовывал под дверь белые руки. В комнате жила эстонка, приехавшая сегодня. Наверно, включила транзистор.

Он вошел в свой номер и щелкнул выключателем, взял со стола сигареты и с таким нетерпением стал открывать пачку, словно курил первую сигарету за день. В комнате было душно, дверь на балкон была закрыта, хотя обычно он оставлял ее открытой. Он вышел на балкон. Из окон соседнего номера сюда тоже падал свет. У двух комнат был общий балкон.

Снег больше не шел. И вокруг было так тихо, словно небо, уставшее за день от снегопада, на мгновение задремало. На крыше автобуса, стоявшего у крыльца, блестел снег.

Резо вернулся в комнату и не раздеваясь прилег на кровать, ноги положил на стул. Курил и смотрел в потолок. Сюда не доносилась музыка, хотя стены такие тонкие… Спустя некоторое время в дверь постучали, три раза. Резо вскочил и открыл дверь. На пороге стояла Майя, она рукой отвела его в сторону и вошла. На ней была черная шуба, которую она сразу сбросила на стул и осталась в пижаме. Она легла в постель.

— Закоченела!

Резо подошел к кровати, Майя натянула одеяло до подбородка, крепко вцепившись в края обеими руками, словно боясь выпустить его.

— У тебя новая соседка? — спросила она. — Закрой дверь, холодно.

— Да, новая.

— Я видела. Красивая. Тебе везет.

— При чем здесь везет?

— А почему ее поселили именно рядом с тобой?

— Я виноват?

— Нет, — Майя засмеялась, — нет, но тебе везет.

— Гия спит?

— Да, и я сразу прибежала.

— Поздно он засыпает.

— Можно подумать, что ты ждал меня.

— Нет.

— Вот видишь.

— Что?

— Не ждал… А я, как дурочка…

— Почему же?

— Так. Садись.

Майя завернулась в одеяло и подвинулась к стене.

— Майя! — Резо присел на кровать.

— Не трогай меня! Я замерзла!

— Ладно, — согласился он. — Не трону.

— И потом ты небритый. Ведь знаешь, что я не люблю…

— Знаю.

— Хоть бы ты раньше любил меня так. Что теперь с тобой? Или просто тебе так больше нравится, потому, что я тебе не жена. Конечно, с любовницей интереснее, чем с женой. Зачем я приехала в Бакуриани! Знала бы, что ты здесь, ни за что б не приехала! Днем я делаю вид, что незнакома с тобой, даже не гляжу в твою сторону. А ночью бегу к тебе, зачем, для чего? Ведь все прошло, кончилось. Три года я жила спокойно. Что тебе понадобилось в Бакуриани? Шестой день я здесь и близка к помешательству. Один, два, три, четыре, пять, шесть…

— Ты не знала, что я здесь?

— Знала и потому примчалась, ты это хочешь сказать?

— Гия не узнает меня, не помнит.

— Он был маленький… Завтра приезжает мама.

— Откуда она узнала?

— Я написала ей сама.

— Опять все сначала.

— Что?

— Как будто не знаешь. Лекции о морали.

— Ничего не сначала, мы же в официальном разводе. Просто ты недолюбливаешь мою мать и больше ничего!

— Недолюбливаю!

Резо встал, подошел к окну и разглядел за стеклом снежинки. Снова пошел снег.

— Я открою дверь, можно?

— Нет. Вот я и говорю, что ты не любишь ее.

— А почему я должен любить ее?

— Потому что она моя мать.

— Вы с ней одинаковые. Ты слыхала, как говорят, жеребенок в кобылу удался!

— Не слыхала.

Он оглянулся. Майя накинула шубу и нащупывала ногами туфли. Она, не глядя вниз, пыталась попасть в туфлю и смешно болтала ногой. Наконец она обулась и побежала к дверям. Резо настиг ее в дверях:

— Ты куда?

Майя крепко сжала губы, но подбородок ее вздрагивал. Видно было, что она с трудом сдерживает слезы. Она не отпускала дверную ручку, но постепенно пальцы ее ослабли, она прижалась к его груди и заплакала. Он обнял ее и повел обратно.

— Будет, будет, ну, что с тобой!

Он снял с нее шубу, усадил на кровать, опустился перед ней на колени и стал снимать туфли.

Майя плакала и, казалось, ничего не замечала. Во всяком случае, она целиком подчинилась ему.

— Погаси свет, — всхлипнула она, — погаси!

Потом они долго лежали в темноте молча и не знали, с чего начать разговор. Не хотелось нарушать молчание, которое сближало их больше всяких слов.

За окном было снежно, и весь мир был наполнен снегом.

— Гия спросил меня, — начала Майя тихо, — когда падает столько снега, что поднимается в небо на его место?

Резо засмеялся.

— Он на меня похож.

— Что со мной будет, если он вырастет такой же ненормальный, как и ты?

— Что ты ему ответила?

— Все, чего не видно под снегом, поднимается в небо.

— Так и сказала?

— Нет, я ему не сумела ответить.

— Вчера, когда вы обогнали меня на лестнице, он не узнал меня.

— Прошло три года…

— И все же это зависит от тебя…

— Что от меня зависит?

— Как воспитывать. Ты не хочешь, поэтому он не знает меня. Имя мое хотя бы ему известно?

— Да.

— А что ты говоришь, где я вообще?

— Он не спрашивает, А если спросит, я скажу, что ты поднялся на небо.

— И вместо себя прислал такой большой снег.

— О, тогда он скажет: какой у меня большой папа.

— Скажи ему, что его отец такой же, как снег. А хочешь, еще проще, что я — снег. Ходите по снегу, топчите — ему не больно. Дети любят снег. Скажи ему так, и он обрадуется.

— Ты пропащий человек, Резо, настоящий эгоист! А я все думала, мучилась и сию минуту поняла, кто ты такой есть на самом деле. Ты эгоист!

— Да, но…

— Лежи, лежи, не вставай.

— Но почему же я эгоист?

— Не могу объяснить, но это так.

— Благодарю!

— Не за что.

— Ты сама до этого дошла или тебе мама сказала?

— Мама вообще о тебе не говорит.

— Отдыхает!..

— Может быть… Может, и отдыхает, а вот я…

— В самом деле, ты-то почему не отдыхаешь? Разве так можно, еле-еле развелась со мной и опять не успокоишься никак. Ты — красивая, на тебе с удовольствием женится какой-нибудь солидный мужчина.

— Мама тоже так говорит.

— Ты должна ее слушаться. Ради чего ты столько страдаешь!

— Мама тоже так считает.

— Мама твоя — Аристотель. Разве может такая мудрая особа когда-нибудь ошибиться. Она должна все время читать лекции по современной морали. А такие растяпы, как я, должны сидеть, раскрыв рот, и слушать — авось разберутся в этой жизни.

— Ты прав! Тебе бы эти лекции не повредили. Ты напрасно думаешь, что знаешь все!

— А я вовсе и не думаю. С наслаждением прослушал бы, скажем, такую лекцию: эгоист и общественность. Каково? О, какое пламя изрыгали бы ее уста, какой разительный пример имела бы она в моем лице! Наверно, меня заранее бы сфотографировали, снимки выставили бы на стенде, и твоя мама тыкала бы в меня указкой: «Смотрите, товарищи, это типичный эгоист — анфас, а это — в профиль, эгоист курит сигарету, сидит на стадионе. Эгоист смотрит кино. Вот его несчастная семья. Поглядите на его сынишку, какой прелестный ребенок, какой умненький. Но он даже имени своего отца не знает и считает, что его папа — снег…»

— Я бы не отказалась присутствовать на такой лекции.

— А еще лучше — по телевизору выступить, и аудитория побольше, и фильм в конце покажут: несколько эпизодов из жизни эгоиста. Эпизод первый: эгоист женится на красивой девушке. Эпизод второй: эгоист три года живет в Батуми, работает на стройке, что-то чертит. Обратите внимание: живет он в полном одиночестве, сбылась его заветная мечта. Типичная комната эгоиста: кровать, стол, на столе сковородка и фотография жены и ребенка. Эпизод третий: эгоист готовит себе завтрак! Смотрите, смотрите, какую жадность выражает его лицо! С какой алчной улыбкой глядит он на сковородку, где жарятся два бедненьких яичка! Из этих яичек могли бы вылупиться цыплята. Цыплята выросли бы, превратились в кур, которых хватило бы на обед целому детскому саду! Кстати, а что появилось раньше — курица или яйцо? Эпизод четвертый: покинутые эгоистом жена с ребенком. Тут, должно быть, у лектора на глазах покажутся слезы. И все телезрители дружно заплачут. После этого эгоисту нужно спрятаться, исчезнуть, иначе его растопчут, побьют камнями — и будут правы…

— Я смотрю, ты говорить научился…

— Упражняюсь, когда остаюсь один…

— Плохой признак.

— Знаю. Вполне возможно, что по просьбе телезрителей отснимут вторую серию этого фильма: эгоист в сумасшедшем доме! Эгоист бродит по двору и время от времени выкрикивает: я снег. Нет, не снег, а абстракция, которую посылают в небо вместо снега! И там он болтается, в своей длинной серой рубахе и войлочных шлепанцах, небритый, дымит папиросой. Может, этот дым как раз и заполняет небесную пустоту, все это — табачный дым, не более. А он шагает по небу и бормочет: я очень люблю жену и сына, очень люблю… Врач ласково похлопывает его по плечу: этот больной — его надежда, тема его кандидатской диссертации. Он говорит ему: ты у меня молодец, если и дальше так будешь себя вести, я велю налить воды в бассейн!

— Замолчи!

— Что, не нравится?

Дверь она оставила открытой — Резо выглянул и увидел, как она бежит по темному коридору с туфлями в руке…

Монтер Сосо вылепил огромного снеговика. На голову ему водрузил ведро, под мышку сунул веник. На груди выложил угольками сердце, пронзенное стрелой. А сам стоял рядом и окликал всех прохожих: идите, смотрите, что я сделал!

День был солнечный. Снег отливал лиловым. Туристы катались на санях. Они столпились у дороги и терпеливо ждали очереди. В санях помещались только двое. Большая мохнатая лошадь неторопливо описывала по полю круг и возвращалась.

— Идем, заглянем в клуб! — предложил Резо монтеру.

По дороге они встретили москвича-профессора, который жил в гостинице, но гулял все время здесь. Профессор остановился:

— Простите, на одну минутку!

Профессор был маленький, тщедушный, в высокой каракулевой шапке. Очки в золотой оправе, черное драповое пальто и новенькие блестящие калоши. Он живо подбежал к ним.

— Простите! — Он улыбался, и стекла его очков поблескивали. — Вы случайно не играете в преферанс?

— К сожалению, нет. — Резо тоже улыбнулся.

— Ничего, ничего, извините, — профессор смущенно откланялся.

— Это большой человек, — заметил Сосо.

На сцене клуба сидел Вано; крепко прижимая к груди бидон и уронив голову, он спал. Они тихонько прикрыли дверь и пошли назад. Перед снеговиком собрались туристы. А какая-то пожилая женщина даже фотографировала его. Сосо с довольной улыбкой поглядел на Резо.

— Я давно их не лепил, — сказал он, — в детстве слепил однажды большого, потом он мне все снился, лез ко мне под одеяло ледяными руками. Но если он мне и теперь приснится, я надеюсь, он сжалится и не станет меня пугать! Ну, мне надо идти, а то Нико убьет меня!

Резо увидел сани и пошел к ним. Хозяин лошади — Элгуджа — лениво раскинулся на полушубке. Одну ногу он свесил и покачивал ею в воздухе. Покуривая сигарету и щурясь, он наблюдал, как туристы возле снеговика играли в снежки. Лошадь стояла словно изваяние, только из ноздрей валил густой пар.

— Элгуджа! — издали окликнул Резо. — Съездим в поселок!

Элгуджа не отвечал до тех пор, пока Резо не подошел совсем близко. Потом он лениво сполз с саней, присел, потянулся с такой натугой, словно выжимал штангу, и, наконец, проговорил:

— Садись!

Сани двинулись. За всю дорогу они не обменялись ни словом, и только въезжая в поселок, Элгуджа сказал:

— Коба приехал!

— Какой это Коба?

Элгуджа натянул поводья, обернулся и с удивлением поглядел на Резо. Резо спохватился:

— Цакадзе?

— Ну, а кто же!

Элгуджа повеселел — Резо не совсем еще погибший человек. Он взмахнул поводьями, и лошадь снова пошла.

— Подвези меня к станции, — попросил Резо.

На перроне среди смешанного с грязью пожелтевшего снега темнели лужи.

И только сейчас он вспомнил, что сегодня приезжает теща.

Резо каждый день ходил встречать поезд. Это составляло его основное развлечение. Но сейчас Майя могла подумать, что он смеется над ней. Он решил вернуться, но как раз увидел Майю, ее мать и Гию. Они шли прямо на него. Гия ковылял между матерью и бабушкой. Майя несла большую пеструю сумку, а ее мать — сетку, из которой торчал красный термос.

Поравнявшись с ними, Резо снял шапку и поздоровался. Ни одна из них даже бровью не повела — ни Майя, ни ее мать. Приветствие повисло в воздухе. Только Гия оглянулся. Резо приложил два пальца к вискам и сделал «козу». Гия остановился, женщины тоже.

Но ведь Гия принадлежал ему, на самом-то деле! Имел он, в конце концов, право хотя бы издали помахать ему рукой. Женщины стояли и терпеливо ждали, когда мальчику надоест смотреть на отца. Но Гия вырвался от них и пошел к нему. Они отпустили его сразу, не стали бранить: видимо, просто пожалели Резо.

Гия был в высокой вязаной шапочке. Варежки висели на тесемке, перекинутой через шею. Он ежеминутно оттягивал вниз тугое кашне, наверно, оно кусало ему подбородок. Подойдя, он снизу вверх посмотрел на отца.

— Ты думаешь, ты заяц? — спросил он серьезно.

— Да, — ответил Резо, и в голове мелькнуло: он смеется надо мной!

Потом, взявшись за руки, они прогуливались по перрону. А женщины старались не смотреть на них.

— Перед нашим домом стоит снеговик, во-от такой! — говорил Гия.

— Знаю.

— Ну да, ты же тоже в нашем доме живешь. А как зовут этого снеговика?

— Резо.

— Так зовут моего папу.

— Откуда ты знаешь?

Мальчик замолчал. Он так ничего и не ответил. И слезы подступили к глазам Резо: вот у этого смешного колобка, закутанного в шерсть и мех, уже есть собственная печаль, своя тайна. И из-за этого Резо готов был здесь же, на перроне, зареветь, завыть волком, потому что словами все равно не выразить ничего. И, наверное, не существовало на свете таких слов, которые могли бы объяснить все, что он сейчас чувствовал.

— Посади меня в поезд, — сказал Гия.

— Давай я тебя на руках понесу.

— Я же не маленький! Посадишь меня в вагон?

— Идем.

Они поднялись в пустой вагон и сели у окна. Тотчас у окна показалась Майя. Резо так и знал, что она прибежит.

Гия помахал ей рукой. У Майи изменилось лицо, как будто она чего-то испугалась. Она подошла совсем близко и застучала по стеклу, что-то крикнула. Резо не расслышал, но догадался, что она могла крикнуть:

— Выходи сейчас же!

А Гия махал рукой и весело хохотал. А Майя все стучала по стеклу, и Резо сжалился над ней:

— Мама зовет, пошли!

— И ты пойдешь?

— Да.



Когда они шли по коридору, Гия спросил:

— А машина у тебя есть?

— Нет.

— Меня дядя Темури катает на «Волге».

— Где это?

— Да в Тбилиси!

«Дурак, конечно же, не здесь, а в Тбилиси катают Гию с мамочкой на «Волге»!»

Когда он спускал его со ступеньки вагона, Майя подхватила Гию на руки, прижала к груди, мельком взглянула на Резо и быстро направилась к матери. Гия, подражая отцу, приложил к вискам пальцы и закивал головой:

— Зайчик! Зайчик!

Подойдя к матери, Майя опустила Гию на землю, женщины взяли его с обеих сторон за руки и повели к выходу. Гия больше не оглядывался.

Резо пешком вернулся в поселок. Возле аптеки он увидел Нестан и Нико. Нико, размахивая руками, что-то говорил. Резо, избегая встречи, вошел в магазин.

В магазине какой-то мужчина, перегнувшись через прилавок, шептался с продавцом. А продавец — худощавый парень в сванской шапочке — почему-то не сводил с Резо глаз. В руке он держал нож, которым резал хлеб на мелкие кусочки. Кусочек поддевал кончиком ножа и аккуратно отправлял в рот.

Нестан остановила Нико, собираясь забежать в магазин, но вдруг свернула к почте.

Маленькая площадь поселка утопала в грязи. Стеклянная стена ресторана поблескивала, как зеркало, которое почему-то вынесли на улицу.

Резо решил пешком идти в лагерь. Дорога была тоже раскисшая и грязная. Поравнявшись с гостиницей, он свернул с дороги и пошел по тропинке, протоптанной в снегу, мимо маленьких дачных коттеджей. Дым над трубами застыл в воздухе.

Резо вошел в столовую. Там стояла высокая железная печка, и было жарко.

Покончив с едой, он еще довольно долго сидел и курил. Радио было включено на полную громкость — передавали какой-то музыкальный спектакль.

— Ну что вы, дорогая, — говорил мужчина звучным приятным голосом, — в Петербурге все еще зима! О, если бы вы знали, как звенят сосульки!

— Я умоляю вас, спойте, умоляю, — стонала женщина.

Буфетчик сидел за одним из столиков, положив перед собой счеты. Когда актер кончал фразу, он указательным пальцем отбрасывал костяшку, как будто считал. А кто его знает, может, он и в самом деле считал.

— Вообразите себе замерзшую Неву и в сером небе купол Исаакия, — продолжал разглагольствовать мужчина, очевидно, ни во что не ставя мольбы своей собеседницы.

Когда Резо вышел из столовой, солнце уже пекло не так сильно. По дороге он нагнал свою соседку. Эстонка держала в руке транзистор. Резо постеснялся обогнать ее и пошел следом. Женщина оглянулась. Резо остановился и поклонился ей. Она улыбнулась и отступила в снег, словно уступала ему дорогу. Резо не хотелось расставаться с ней, не поговорив. У него было такое чувство, что он давно знал ее. Может, оттого, что ночью видел ее во сне.

— Я видел вас во сне, — заговорил он.

— Вы мой сосед, верно? — Женщина подошла ближе.

— Да.

— Боже, как здесь хорошо!

— Вы искали птичку, — продолжал Резо.

— Птичку? — Она взглянула ему прямо в глаза. — Удивительно, мне никогда ничего не снится! — она рассмеялась.

— Как будто мы шли по снегу, вы, я и наш шофер Вано, вы потеряли птицу, и мы искали ее.

— Нашли? — она спросила это с таким лицом, словно от его ответа зависело очень многое.

— Нет!

— Какая досада! — Она так огорчилась, что Резо не мог сдержать улыбки.

— Вы в лагерь? — спросила женщина.

— Да.

Тропинка была узкая, и она шла впереди.

— А как меня звали во сне? — она остановилась.

— Не знаю, забыл.

— Наяву меня зовут Инга. — Она протянула ему руку. — А вас?

— Резо.

— Очень приятно. Резо, а на лыжах вы ходите?

— Хожу.

— А я боюсь.

Они подошли к гостинице. Майя стояла на балконе и смотрела на них.

— Вы видели снежную бабу? — спросила Инга. — Огромная!

— Сосо вылепил.

— Я не знаю его.

Майя вошла в комнату.

— У нас тоже бывает много снега. На здесь совсем по-другому. Здесь зима и весна вместе, какая-то снежная весна, от нее кружится голова, и я счастлива. Вы сами откуда, из Тбилиси?

— Да.

— Там тоже красиво?

— По-моему, очень.

— Отсюда я обязательно поеду в Тбилиси.

Майя снова вышла на балкон и сразу вернулась в комнату, как будто даже не взглянув на них.

Инга сняла шапочку, тряхнула головой, высвобождая волосы.

— Жарко. — Она улыбнулась. — Вы обедали?

— Да.

— А я голодная. Пойду, а то опоздаю. До свиданья!

Инга ушла, у входа в столовую она обернулась.

— Вы придете вечером в кино?

— Непременна.

Она помахала ему и скрылась за дверью.

Солнце вдруг зашло за облако, стало темно и холодно. Резо не хотелось идти к себе, сердце подсказывало ему, что Майя сейчас выйдет. Поодаль, на склоне, стояли три сосны. Он остановился возле них. Если Майя выйдет, они могут здесь поговорить, за деревьями их не будет видно.

Он долго стоял, выкурил подряд две сигареты, видел, как Инга вышла из столовой, постояла немного возле снеговика и пошла к себе.

У него замерзли ноги, и он стал ходить взад и вперед, вдоль сосен, как будто по маленькой комнате, откуда его не выпускали стены. Мимо прошел Нико, администратор, в теплом пушистом свитере.

— Ты что, — сказал он, — почему у нас не обедаешь? Или кухня наша не нравится?

— Очень нравится.

— Да брось ты! — Нико ушел.

И тут Резо увидел Майю. Опустив голову, она быстро шла к клубу.

— Майя! — окликнул он ее совсем тихо.

Она остановилась, словно раздумывая, потом резко двинулась прямо к соснам.

— В чем дело? — она остановилась в нескольких шагах от него и взглянула ему прямо в глаза.

— Ни в чем.

— Для чего ты позвал меня?

— Просто так.

— Ах, просто так! — она собралась уходить.

— Постой!

— Зачем? Тебе нечего мне сказать. Да и о чем ты можешь говорить со мной!

— Все ясно, — опередил он ее.

— Смеешься?

— Мне не над чем смеяться.

— Ты прав. Если бы у тебя было сердце, я бы еще сказала тебе кое-что. Но у тебя нет сердца!

— Сердце у меня с правой стороны!

— Что-о?

— Ты лучше скажи, кто такой Темури, дядя Темури?

— Не твое дело! — очень быстро ответила Майя и, помолчав, спросила: — Темури?

— Не мое дело! — подсказал Резо.

— Знакомый, отличный парень. — Она неожиданно обозлилась: — Зачем я отчитываюсь перед тобой?

— Не знаю, — Резо нагнулся, обеими руками зачерпнул снег и стал лепить снежок. — Вот уж действительно не знаю!

— Я не видела таких беспечных людей, как ты, — Майя отобрала снежок, словно для нее он его лепил.

— А о чем мне печься! — ответил Резо. — Жизнь у меня налажена. Жену мою и сына другие катают на «Волге», мне не приходится тратить ни времени, ни денег…

— У тебя нет ни жены, ни сына, — Майя швырнула снежок в дерево и заплакала.

— Перестань, — жестко сказал Резо.

Майя утерла слезы и очень тихо, отрывисто, едва различимо проговорила:

— Откуда я могла знать, откуда… что ты еще любишь меня…

— Кто тебе сказал, что я люблю…

— А если не любишь, то тем более! — мстительно прервала она.

— Ступай, — сказал Резо, — уходи!

— Резо! — она подошла совсем близко.

— Я же сказал, уходи!



Майя изменилась в лице, сначала удивленно смотрела на него, потом улыбнулась и беззаботно сказала:

— Ладно, ухожу!

Резо не стал подниматься к себе, а вошел в большую комнату, где играли в пинг-понг. В углу стояло пианино. И на пианино играл незнакомый парень. Народу был много, и Резо почти никого не знал, кроме Сосо, который играл в пинг-понг с толстой растрепанной девушкой.

Сосо помахал ему ракеткой. Резо сел на стул у стены. Толстуха смеялась, не доставала мячей, хитро посланных партнером, и грузно налегала на стол.

Рядом с Резо сидела пожилая женщина. Когда толстуха не доставала мячи, она оборачивалась к Резо и недовольно покачивала головой.

Милиционер Бего сидел на подоконнике и ножичком строгал какую-то палочку. Потом все сгрудились вокруг пианино и стали петь. Соседка Резо тоже встала, раздвинула поющих и заняла место возле пианиста. Постояла некоторое время, скрестив руки на животе, а потом тоже запела — приятным, высоким голосом.

«Приехали новенькие…»

В дверях стоял молодой парень в тяжелых горных ботинках. Сразу видно — неопытный, оттого и мучается. Завтра чуть свет он спустится в поселок и купит обувь полегче — хоть тапочки матерчатые. Парень обвел глазами комнату, видно, искал, где присесть, чтоб дать ногам отдохнуть. Толстуха кончила играть и подбежала к парню в ботинках. Тот погладил ее по волосам с печальной улыбкой страдальца. Та что-то говорила ему, указывая на Сосо, а он улыбался, и видно было, что каждая улыбка дается ему нелегко.

Резо подошел к милиционеру.

— Как дела, Бего?

— Ничего.

Резо знал: и сейчас Бего настороже. Как на всякую игру, он и на пинг-понг смотрел подозрительно.

Резо покрутился еще немного в холле, потом вышел на улицу.

Наутро он сидел в поезде, в набитом до отказа вагоне. В купе вошел москвич — профессор. Место он занял раньше — оставил на сиденье свою сумку.

Когда поезд тронулся, профессор снял очки в золотой оправе, платком протер стекла, надел очки снова, оглядел всех пассажиров и спросил у Резо:

— Вы случайно не играете в преферанс?

— К сожалению, нет, — с улыбкой ответил Резо.

ДВОРЕЦ ПОСЕЙДОНА

Когда я вспоминаю об этом, душа моя опустошается. Пустота, как мертвый океан, заполняет собой пространство, сносит кропотливо возведенные плотины, заливает крохотные островки надежды, которые, словно камни, брошенные на дно ручья, помогали мне перейти на тот берег. В будничной суете растворяется бетонное шоссе равнодушия, возникшее само по себе, как кратчайшее расстояние между двумя точками — бытием и небытием. И тогда я на мгновение остаюсь наедине с призраками, которые появляются по милости памяти, независимо от моего желания и воли…


Рядом с жизнью человека течет полноводная река воспоминаний. Иногда она выходит из берегов, и тогда мы по самое горло стоим в мутной ледяной воде.

И тот, кто в силах выбраться из этой реки…


Боль рождается значительно позднее, когда стоишь у окна, освещенного лучами заходящего солнца, и смотришь на вздутую паводком реку. Сколько времени прошло, сколько воды утекло, а душа все-таки мерцает, теплится, как тоненькая свечка, которая освещает глиняные стены нашего существования…

Негромко, почти шепотом обращается она к нам и дает нам почувствовать, что одна она, единственная, неповторимая, темная и светозарная одновременно, великая и успокоительно небольшая, может вместить в себя наши мысли. Утомленная бессонницей, где-то на дне темной пропасти прячет она бесчисленные светлые точки: метеор, комета, планета, звезда, галактика.

И вдруг, среди ночи, когда все и вся погружено в сон, когда волны по чудному мановению луны отступают и удаляются от берега, когда секунды, минуты соскальзывают с ладони и утекают между пальцами, как тяжелые, сверкающие капли ртути, когда обручи вечности, времени и пространства лопаются и распадаются, из заповедных глубин всплывают слова, которые надлежит произнести нам: Вот оно, мы существуем!


Я уже старый! Во всяком случае, так говорит Мамука, мой десятилетний сын. Я, как доисторическое чудище, неуклюже топчусь среди хрупкой полированной мебели. Эта изящная мебель до такой степени заполнила мою пещеру, что иногда мне кажется — я задыхаюсь. Выхожу на балкон, но и там — кругом каменные стены с бойницами окон, откуда на меня нацелены тысячи глаз. Хорошо еще, такое со мной не часто случается. Вообще я спокойный, уравновешенный, чересчур невозмутимый — в чем меня упрекает моя жена Лия. Я даже тогда не выхожу из себя, когда Мамука кружит на велосипеде по паркету или целыми днями сидит, уставившись в телевизор. В такие минуты Лия плачет, потому что, как она говорит, меня ничего не интересует, мне плевать, если весь дом вверх ногами перевернется. Лия не знает, что спокойствие для меня — маска, помогающая скрыть собственное бессилие. Ясно, что с Мамукой мне не справиться. Я не борюсь с ним не потому, что считаю это ниже своего достоинства, а потому, что боюсь вообще потерять это самое достоинство, которое пока еще поддерживают три десятка книжек. Эти книжки печально, словно кариатиды, смотрят на меня с книжной полки, как будто чувствуют, что дни их сочтены. Эти книги написал я. За последние десять лет они размножились, расплодились, как грибы, не только в моей квартире, повсюду стали жильцами многочисленных книжных шкафов. Я часто встречаю их на улицах, в трамваях, на аэродромах. Отправляясь в дальнюю дорогу, пассажиры берут их с собой вместе с пижамой, достают из чемодана, включают свет и, уютно устроившись на полке вагона, глотают мою книгу, как снотворное или наркотик. Многие любят читать детективы и фантастику…

Кроме того, я видел свои книги в мусорных ящиках, урнах, на садовых скамейках, в залах ожидания, даже в уборных. Но удивительно другое — есть читатели, которые хранят мои книги рядом с серьезной литературой. Некоторые даже обертывают их в бумагу или прячут в целлофановую обложку, чтобы не испачкать, не изорвать. И когда я прихожу к кому-нибудь в гости, со страхом поглядываю в сторону книжного шкафа, — как бы и здесь не столкнуться с ними. Я боюсь встречи со своими сочинениями, словно с брошенными, постылыми детьми, которые всем своим жалким видом говорят о бездарности и нерадивости своего родителя. А добрейший хозяин уже тянет меня за рукав к книжным полкам и гордо показывает мне мои книги, которые и здесь, как терпеливые кариатиды, поддерживают литературную образованность хозяина дома. Я налегаю на вино под встревоженный шепот Лии: «Что ты делаешь, Гига! Ты с ума сошел!» Хозяева следят за мной с любопытной улыбкой — напоить такую популярную личность у себя в доме не каждому удается. Они с удовольствием позвали бы соседей, позвонили бы друзьям и знакомым, чтобы те скорее шли сюда, если бы не стеснялись нас или, вернее, если бы не предпочитали наслаждаться в одиночку, без свидетелей.

По моим романам и рассказам снято много теле- и кинофильмов, поставлено много спектаклей. У меня есть дача, машина, хорошая квартира. Писатели, когда разговаривают со мной, глядят в сторону, избегают смотреть мне в глаза. Для них я чужой, другой, не такой, как они. Хотя следует сказать, что некоторые из них мне завидуют. А зависть такая вещь, которую не спрячешь. Как труп, непременно всплывет, рано или поздно. Раз завидуешь, значит, со мной заодно, родственники по духу, сообщники, только более робкие и нерешительные.

Единственный, кто верит в то, что я — великий писатель, моя жена Лия. И с нею я не спорю. Все равно мне ее не переубедить. Если на то пошло, зачем я должен лишать ее этой радости! Это все равно, что требовать от бога, чтобы он зажал рот единственному верующему!

Иногда и Мамука берет почитать что-нибудь из моих сочинений. Я не разрешаю, но он не слушается. Не могу же я сказать: не читай этих глупостей. В конце кондов автор — его родной отец. И потом — через несколько лет он сам во всем разберется.

Мамука — стандартный экземпляр тбилисской детворы. Ходит в школу, учится музыке и иностранному языку. Ежедневно готовит шесть уроков, смотрит телевизор и в конце каждой четверти приносит хорошие отметки. Эту тайну я никогда не сумею объяснить. Тут я бессилен. Я могу придумать тысячу сложнейших, запутаннейших сюжетов, таких, что у читателя дух займется и он ночью в комнате побоится остаться один. Могу провести своего героя через лабиринт бесчисленных опасностей, историю, закрученную, словно пиратский канат, распутаю так мастерски, что заработаю безграничную благодарность читателя, но Мамука для меня — сфинкс. Более того, в силу своей разносторонней деятельности и вечной занятости, он для меня — новый вариант Юлия Цезаря, и я отношусь к нему с почтением и робостью, потому что его достижения кажутся мне фантастическими. Иногда я думаю о том, что Мамука и его друзья вышли не из материнского лона, как мы, как все простые смертные, а прилетели с какой-то планеты. Тихие, трудолюбивые, как муравьи, упрямые. Оттого, думаю, они и не сводят глаз с телеэкрана, что ждут сигнала с родной планеты. А, может, они и вовсе не дети, а родились законченными взрослыми людьми. Поэтому я облегченно вздыхаю, когда Мамука просит с ним поиграть. Я становлюсь на четвереньки, изображая бизона, а Мамука с дикими воплями преследует меня. Чего греха таить, в такие минуты меня охватывает животный страх, и я готов подчиниться инстинкту самосохранения и позвать Лию на помощь. Но жена так беззаботно напевает у плиты, и потом мне стыдно перед Мамукой. А еще точнее — самолюбие не позволяет мне сдаваться: неужели я даже на роль паршивого бизона не гожусь! И я терпеливо обливаюсь потом, и наконец говорю: устал, больше не могу. Хотя это прекрасная игра и я с удовольствием играл бы в нее всю жизнь, что поделаешь — старость! Это слово обладает магической властью над моим сыном, он начинает так грустно на меня смотреть, что мне ужасно жалко себя становится.

Теперь уже действительно время сказать, сколько мне лет. Потому что дела обстоят не совсем так, как воображает мой Юлий Цезарь. Когда вам станет известен мой возраст, вы только руками разведете: какое, дескать, время о старости говорить! Может, вы и правы. Мне в этом году исполнилось сорок лет. Поскольку официального юбилея писателям в честь сорокалетия не устраивают, Лия дома накрыла роскошный стол. Два дня кутили. У меня было такое чувство, словно друзья и близкие с цветами и песнями провожали меня в последний путь. Особенно запомнились мне слова тамады — известного критика.

Здесь позволю себе немного отвлечься, чтобы поделиться своим многолетним опытом: если вам доведется устраивать прием, немедленно зовите тех, кто не особенно вас любит. Тем самым вы убьете двух зайцев: проявите благородное великодушие и услышите, как расхваливает вас вчерашний недруг (за столом иначе не полагается!). Он все это понимает и, вернувшись домой, готов головой об стенку биться, локти себе кусать. Ему кажется, что его обманули, провели, одурачили, на самом деле, никто его не обманывал, просто вы напомнили ему об истинном призвании человека — любить ближнего своего!

Так вот что сказал мне известный критик: «Вы, — говорит, — знаменитый писатель, ваши сочинения необычайно популярны. Где только не увидишь ваши книги!»

(В урнах, мусорных ящиках, уборных, — думал я, продолжая сидеть, скромно потупившись, с покорной улыбкой на лице.)

Речь тамады походила на адрес, который обычно получает юбиляр. Вы, дорогой товарищ, родились в таком-то году, тогда-то издали первую книгу, в такое-то время вступили в Союз писателей… Как будто напоминают человеку его собственную биографию… Будучи совсем молодым, вы сумели сделать то, что оказалось не под силу вашим старшим товарищам, говорил тамада, а я перечислял про себя: построил дачу, купил машину, получил хорошую квартиру.

Сегодня вы стоите на пороге нового этапа в вашей жизни. Наступила пора мудрости и зрелости…

Здесь сидящие за столом гости навострили уши, авось тамада вспомнит, наконец, что он критик, и скажет мне всю правду: хватит, мол, дурака валять, уже время взяться за серьезное дело. Мне самому показалось, что именно так он и скажет. Наступила тревожная тишина.

— Мудрости у вас всегда было предостаточно, а теперь пришла пора зрелости! — закончил свою речь тамада.

По правде говоря, у меня от сердца отлегло. В такие моменты я всегда боюсь за Лию. Ведь она уверена, что все, кто сидит за нашим столом, любят меня без памяти. Может, ей оттого так кажется, что меня редко ругают. Удивительно, какую скудную и неверную информацию имеют о нас наши жены! Впрочем, слышат только то, что хотят услышать.

Лия с сияющим лицом хлопотала вокруг стола, иногда садилась рядом, клала руку мне на плечо и слушала комплименты в мой адрес, согласно кивая головой.

Опасность все-таки подстерегла меня в тот вечер. Пришедшая в экстаз от всеобщей любви и радости Лия, как и следовало ожидать, не удержалась и прервала тамаду:

— Знаете, совсем недавно в одной школе устроили встречу с Гигой, и дети сказали ему: «Вы самый любимый наш писатель!»

Я не знал, куда деваться от стыда. Готов был сквозь землю провалиться. Даже не поднимая головы, я видел, как лица у моих гостей перекосились от едва сдерживаемого смеха. Пусть бы расхохотались в лицо, чтобы у моей дурочки жены, наконец, раскрылись глаза. Впрочем, я сильно в этом сомневаюсь!

«Господи, что у меня общего с этой женщиной? За чем я с ней связался? Чего я хотел от нее!» — думал я.

Лия относилась к числу тех женщин, у которых непомерно развит надзирательский комплекс, мастерски замаскированный. Я не слышал от нее громкого слова, она ни разу не попросила меня пересесть, если я не туда садился. Она или тихонько плакала, или шептала. Из слез и шепота, как из двух ниток разного цвета, она плела вокруг меня пеструю уютную сеть, которая, представьте себе, постепенно становилась даже приятной и необходимой. Да-да. Возможно, потому, что человеку нравится, когда его слушают затаив дыхание, беспрекословно выполняют его волю, не устраивают скандалов, если он запоздал или пришел подвыпивший. Так незаметно я стал пленником нашей квартиры. Сунув ноги в теплые шлепанцы, я брожу по комнатам. Конечно, я чувствую, будто что-то потерял, чем-то поступился. Но мне лень докапываться — что именно я потерял. Лия беспечно поет на кухне, но я знаю, что она ни на секунду не спускает с меня глаз, следит за каждым моим движением через невидимую щелочку. Да! Совсем забыл. Есть еще одна сеть, сплетена она из нити неопределенного цвета. Зовется эта нить Лииной болезнью. Можно смело сказать, что Лия переболела всеми модными недугами. В последнее время она вообразила, что у нее рак. О своей безнадежно тяжелой болезни Лия говорит обычно перед сном, когда мы лежим в темноте. Говорит шепотом, в котором звенят слезы. Словно обращается к себе. И от этого меня невольно охватывает грусть, хотя я знаю, что и рак, как все предыдущие болезни, существует только в Лиином воображении. Я не могу сопротивляться грусти, которая словно озеро плещется в нашей комнате. И в этом озере тонет, исчезает моя Лия.

— Боже, — взываю я, — только бы Лия была жива!

Самое удивительное здесь другое: я прекрасно знаю, что все это выдумки и моя жена так же здорова, как я.

К этому крайнему средству Лия прибегает в тех случаях, когда мне смертельно надоедает сидеть дома. Я мечусь по квартире, словно пес на цепи, небритый как арестант, и не свожу с окна лихорадочно блестящих глаз. В такие минуты мне вспоминается моя старая комната, принадлежащая тем прекрасным временам, когда я был свободен!

Между прочим, я обладаю способностью мысленно находиться в разных местах в одно и то же время. Чтобы вам было понятней, я постараюсь нарисовать примерно такую картину.


Из глиняного горшка, стоявшего на подоконнике, торчал кактус. Пыль, позолоченная солнечным светом, делала комнату похожей на декорацию старинного спектакля.

В этой темной комнате, казавшейся еще темнее по контрасту с лучами солнца, не было ни плюшевых кресел, ни тахты с мутаками. Но сейчас я ее представляю только такой, заставленной креслами, теплыми, как печка, заваленной подушками. Более того, я уверен, в одном из углов непременно должны быть степные часы, и я весь в ожидании — вот-вот раздастся их глухой звон, словно молот ударит по медному блюду.


Мне казалось, что сейчас эта комната совсем другая, нежели была в действительности. Это странное восприятие издавна знакомой обстановки присуще мне с детских лет. Таким мне виделось все раньше, таким видится сейчас, когда мне уже сорок, когда для меня потеряли всякий смысл сон, мечта или сказка. Давно уже в прошлое отошли те времена, когда я мог жить одними иллюзиями. В отличие от других детей, я мог не играть во дворе, а сидел дома (какой спокойный ребенок!). Я мог забраться в старое плюшевое кресло, засунуть руку в прореху, нащупывая пружины, которые мне казались прыгунами-клоунами, стремящимися выпрыгнуть из бочки. Или я представлял себе трюм корабля, где заперты голые негры (Таманго!), они спиной, плечами пытаются поднять тяжелый люк, пот катит с них градом, тела блестят, как бронзовые, но трюм надежно заперт.


— Давай этим летом никуда не поедем, — говорит Лия, — Мне кажется, это мое последнее лето… Да, ты прав, наверно, это смешно… Господи, что я щебечу, как глупенькая двадцатилетняя девчонка!

— Спи.

— Днем я не могу спать.

— Тебе это необходимо.

— Успею.


Из окна я вижу улицу, полную людей.

Теплый апрельский вечер, и хотя я давно не выходил из дому, я так же разморен весенним теплом, как вон тот парень, который стоит, прислонясь к дереву, перекинув через руку пальто. Единственно, что можно делать в такой вечер, — гулять, и люди гуляют: школьницы в белых передничках, официанты и продавцы, кибернетики и шоферы, студенты и философы, врачи и бухгалтеры с вечерней газетой, торчащей из кармана. Среди них важно прохаживается высокий милиционер. Над толпой беспечно и привольно, словно воздушные шары, плывут головы баскетболистов.


Парень, прислонившийся к дереву, кого-то ждет. Иногда он поглядывает в мою сторону. Но вряд ли он меня видит, потому что я стою за занавеской. Я твердо знаю, что часы не зазвонят, и все-таки жду их звона, как будто он может что-то изменить, сделать комнату частью улицы. Улица, как река, подхватит ее, наполнит душным воздухом, запахом табака и бензина, визгом тормозов, стуком каблуков, милицейскими свистками, и комната, как тяжело нагруженный плот, медленно поплывет по улице, и на плот будут вскакивать мальчишки и девчонки и даже вот этот разносчик мороженого, чей белый колпак после милицейской формы прежде всего бросается в глаза.

Солнце неторопливо покидает комнату. Словно продавец свертывает ткань, разостланную на прилавке. Ткань беззвучно скользит по столу, стульям, подоконнику. Здесь она ненадолго задерживается, несколько мгновений поблескивает и переливается, словно шлейф актрисы, скрывшейся за кулисами, и потом гаснет, исчезает.

А часы молчат.

Парень все стоит возле дерева, и я чувствую тяжесть пальто, которое он держит в руках. Мне становится душно. Небо по краям алеет, и над улицей плывет маленькое белое облако, похожее на бумажный кораблик.

Часы били, когда я был маленький. Во время войны их продали. Купила их какая-то женщина, одетая во все черное. Двое мужчин с трудом вынесли из нашей комнаты часы, похожие на громоздкий шкаф.

А бой остался, бой часов, он живет в этой комнате сам по себе, как сверчок. Никто не знает, где, в каком уголке он притаился.


Вот идет та, которую я жду полчаса. Идет так, будто никуда не спешит. Она тоже сняла пальто и несет его на скрещенных перед собою руках. Создается впечатление, что в пальто надо ходить дома, а на улице следует его снимать. Сейчас как раз такое время, когда все никак не решаются выйти без пальто. Как со всякой привычкой, и с этим расстаются мучительно.



Мне хочется побежать навстречу девушке, но я не двигаюсь с места, потому что кто-то или что-то подсказывает мне, что лучше остаться на месте. И я остаюсь, хотя не перестаю думать: почему я должен стоять, когда мне хочется бежать! Я стою и смотрю, как она приближается, как ей уступают дорогу, как заглушает уличный шум стук ее каблучков.

— Пойди, пройдись немного, — говорит Лия, — сидишь все время дома, я уже смотреть на тебя не могу!

— Что ты сказала? — бессмысленно переспрашиваю я. — Что ты не можешь?

— Не могу смотреть, как ты сидишь на одном месте… Открой окно!

Я отодвигаю занавеску и открываю окно. Парень и девушка стоят рядом. Он закуривает сигарету, а у нее такое лицо, будто она ждала его все это время и терпение ее безгранично.

— Нет, не уходи!

— А я и не собираюсь. Куда мне идти!

Парень и девушка медленно уходят. Я иду за ними. Они иногда удивленно на меня оглядываются. Уже заметили, что я за ними слежу. Сели на скамейку. Я пристраиваюсь рядом. «Что вам нужно?» — спрашивает парень. Девушка внимательно смотрит на меня, потом отворачивается, и я вижу, как на ее тоненькой слабой шее пульсирует синяя жилка.

Бьют часы!

Наконец-то!

Я вижу, как рассыпается маленькое белое облачко и как по вершинам деревьев скользит краснобрюхий ветер. Еще один вечер расстилается и властвует над миром. Этот вечер — мой дом, каменный лабиринт, и, кажется, тает, уменьшается на глазах клубок путеводной нити.

Скажи, скажи хоть что-нибудь!..

Девушка встает, поправляет соскользнувшую бретельку, стоит некоторое время молча, словно вглядываясь в аллею парка, потом спрашивает:

— Ты не идешь?

Я чувствую, как трудно подняться ее спутнику, и в этом усматриваю сочувствие себе. Может, он и в самом деле понимает, что нельзя меня оставлять одного. Но что ему делать? Я сижу, оглушенный собственной глупостью, и думаю, каким непосильным грузом является то, что мы зовем сочувствием, и как бессовестно с моей стороны взваливать такую тяжелую ношу на юношу с девушкой. Но я ничего не могу поделать со своим глупым упрямством и бреду за ними по городу, словно плачущий ребенок, плетущийся за родителями. Мне остается только закричать:

— Не оставляйте меня одного! Не оставляйте!

Я закрываю окно:

— Чтобы ты не простыла.

— Где ты был?

— Где я мог быть?

— Не зажигай свет. Иди сюда, присядь.

Я сажусь на кровать. Лия кладет свою руку мне на колено и спрашивает:

— Устал?

— Отчего мне было уставать?

— Оттого, что дома сидишь все время.

— У меня работа, вот и сижу. Что мне на улице делать! — успокаиваю жену.

— Во всем я виновата.

— Давай поедем в Ленинград, — говорю я, — там хорошие врачи, они тебя осмотрят, может, ничего такого у тебя нет. В конце концов должен же врач тебя осмотреть!

— Я лучше всякого врача понимаю, — Лия умолкает, потом говорит: — Когда я умру, не говори Мамуке, скажи, что я ушла и скоро приду. А потом он забудет меня…

И мы оба плачем.

Старость — это пещера, полная привычек, сталактитами свисающих со сводов. Я привык к бутылке «боржома» на тумбочке, к хорошей книжке, к горячему кофе по утрам, к блистающей чистотой квартире, к холодному душу, привык к своим шлепанцам, к своей пепельнице, к своему креслу, стакану, тарелке. Не знаю, что со мной станет, если чего-нибудь из привычной обстановки будет не хватать. Я, наверно, почувствую себя как близорукий человек, потерявший очки… А если представить, что Лии возле меня не будет, у меня все в душе переворачивается. Ведь она создала для меня такую уютную пещеру. Но не буду от вас скрывать — у Лии каменное сердце. У одного — велосипед, у другого — шесть пальцев на ноге, у третьего — заячья губа, у четвертого — трехпроцентная облигация, а у Лии — каменное сердце. Ее божество — цифры и факты. Лирики, размягчающей людские сердца, для нее не существует. Чтобы вам стало яснее, я расскажу еще одну историю.

У меня есть приятель — Полико, двоюродный брат Лии. Он инженер, с литературой ничего общего не имеет, поэтому мы с ним прекрасно ладим. Иногда по воскресеньям он заезжает за нами на машине и мы едем за город…

Пело и Полико спят в тени сиреневых зарослей. Лия спустилась к реке мыть посуду. «Волга» с раскрытыми дверцами стоит на солнцепеке. Полико забыл поставить машину в тень. На траве — обрывки газет, пустые бутылки, алеющий зрелой мякотью арбуз.

На том берегу, на лысом холме стоит маленькая церковь. За холмом — холмы повыше, такие же голые. С речки дует ветерок, облегчающий жару. На небе собираются облака. Похоже, будет дождь. Хорошо бы…

Я слышу музыку — Пело и Полико оставили включенный транзистор. Веселые, они все время поют, вот и сейчас я почему-то связываю с ними доносящиеся до меня звуки музыки, как будто они даже во сне продолжают петь. Транзистора не видно в сухой пожелтевшей траве, антенна его блестит на солнце. Пело и Полико лежат в таких позах, словно внезапно потеряли сознание и рухнули наземь. Полико храпит, раскрыв рот. У Пело задранный подол обнажает белые полные ноги. По бедру ползет божья коровка. Я хочу подойти и выключить транзистор, заставить умолкнуть Пело и Полико, но поза Пело удерживает меня.

Лия опустила ноги в речку и хохочет. Должно быть, ждет, когда я спрошу ее, чего она смеется. Но я не спрашиваю — пусть смеется сколько угодно. И потом, во рту у меня пересохло так, что я слова не могу выговорить.

Чуть поодаль начинается кустарник. Я направляюсь туда, распугивая кузнечиков. Здесь прохладно, и чем глубже я проникаю в заросли, тем становится прохладнее. Трава тут не растет, земля и мох да еще толстый ковер прошлогодней листвы. Конечно, лучше было спуститься к реке, ополоснуть лицо, но тогда пришлось бы заговорить с Лией. Наверно, вы согласитесь со мной, что бывает настроение, когда человек не может разговаривать с женой.

Я ложусь на сухие листья и закрываю глаза. Некоторое время я хорошо вижу церковь на пригорке, антенну транзистора, задранный подол Пело, но постепенно утомленное зрение гаснет, и я засыпаю.



Меня будит голос Лии. Мы садимся в машину — впереди Полико и Пело, сзади я и Лия.

— Баклажаны остались, надо было с мясом зажарить, — говорит Лия, заглядывая в сумку.

Пело и Полико поют.

Машина летит по шоссе.

Лия кладет сумку назад, под самое окно.

— Облокотись на нее.

Она берет меня за руки и заглядывает мне в глаза:

— Ты доволен? Хорошо было сегодня?

Окна в машине открыты, но все равно жарко. Горячая потная рука Лии обнимает меня.

Вдруг раздается возглас Пело:

— Смотрите, заяц! Заяц!

И в самом деле, по дороге, выхваченный из темноты светом автомобильных фар, бежит заяц.

Лия, привстав, вцепившись обеими руками в спинку сиденья, наклоняется вперед и кричит истерически:

— Догони! Догони его!

Любой ценой, как угодно, безо всякой причины и цели мы должны догнать этого несчастного зайца, чтобы раздавить его, уничтожить, истребить.

Тысячу раз, на тысяче дорог, в тысяче автомобилей я слышал такой крик, когда попадались заяц или лиса: «Догони! Убей! Ах, жаль, ружья нет!» — досадливо бьют себя кулаком в грудь.

Вот как я иногда думаю о Лии. Впрочем, почти тотчас же клубком к горлу подступает бесконечная любовь и благодарность, я задыхаюсь. Все ее существо окутывается нежнейшей и сладчайшей оболочкой. Я думаю о ней с родственной теплотой. Смотрю на нее как на мать, как на единственного человека, который любит меня, такого недостойного.

В такие минуты я сам вспоминаю о родительском долге и затеваю с Мамукой примерно такую беседу:

— Ты любишь учиться, Мамука?

— А ты?

— Я… да.

— И я тоже.

— И какой предмет тебе больше всего нравится?

— А тебе?

— Мне… Не знаю… История.

— Мне тоже.

— Товарищи у тебя есть?

— А у тебя?

— У меня? Конечно…

— И у меня тоже.

— Ты их любишь? Друзей надо любить.

— А ты любишь?

— Я?.. Разумеется!

— И я тоже.

Наша беседа становится похожей на игру, поэтому я спешу ретироваться. В кабинете я приступаю к своему обычному занятию: вырываю листы из собственной книги и наклеиваю на чистую бумагу. Расклейку я отношу в издательство, и книгу мою переиздают. Входит Мамука и с удивлением смотрит на этот варварский акт.

— Что ты делаешь? — спрашивает он.

Видимо, этот вопрос давно его интересует — последние два года я только расклейкой и занимаюсь. Совсем не слышно стука моей пишущей машинки.

Мамука, конечно, не знает, что когда писатель достигает этого, можно считать, что дело в шляпе: хватит мучиться и писать, начинается беззаботная жизнь.

— Готовлю к изданию книгу, — отвечаю я сыну. Мне известно, что с детьми лучше разговаривать как со взрослыми.

— Да, но ведь книга уже есть!

— Есть.

— А что будет потом?

— Потом будет новая книга.

Мамука молчит. Видимо, даже ему — маленькому Юлию Цезарю, это не очень понятно. Наверно, на той планете, откуда он прилетел, не дошли еще до этого. Поэтому я разговариваю с ним достойно и многозначительно: дескать, и мы не лыком шиты, и нам известно кое-что, до чего у вас еще нос не дорос, простите за дерзость.

Я не знаю, как мне следует держаться с Мамукой. Должно быть, это оттого, что я вырос без отца. За свою долгую жизнь я встречался с отцом всего несколько раз, как с совершенно чужим человеком, с которым меня не связывали ни чувства, ни воспоминания. Последний раз я видел его в позапрошлом году, в Цхнети. Мы с Полико ехали в Бетанию. Машина забарахлила и остановилась возле какой-то дачи.

По ту сторону дороги белела выкрашенная железная ограда, крыша дома утопала в зелени. Из-за ворот доносился мужской голос:

— Караул, стой! На месте шагом марш!

Потом я увидел, как подошел к воротам мужчина, приоткрыл одну створку и выглянул на дорогу. Его взгляд на какое-то мгновение задержался на мне, после чего он старательно запер ворота. Зачем-то крепко ухватился за прутья решетки, видимо, проверяя надежность запора, и удовлетворенно что-то проговорил, я не разобрал слов.

Я не узнал отца. Он сам узнал меня.

Через несколько минут ворота снова заскрипели, и незнакомый мужчина окликнул меня по имени:

— Гига!

Он был высокий, плотный, в красной майке, с таким толстым животом, что казалось, будто ему за пазуху накидали яблок. Широкие штанины волочились по земле.

Теперь я его узнал. Несколько лет назад я встретил его на улице, но он не казался таким толстым. Может, он пополнел за эти годы, а может, одетый по-домашнему казался толще, чем был на самом деле.

Не знаю.

Он схватил меня за плечи и сильно встряхнул.

— Чего ты тут стоишь, не заходишь!

— Я не знал, что ты здесь живешь.

— Третий год пошел, как я здесь обосновался. Кого ты ждешь?

— Товарища, он за водой пошел.

— Куда?

— Вот в тот двор.

— К Барамидзе?

— Не знаю.

— Как будто у меня вода не идет! Разве так можно? Совсем отца забыл, а вдруг я умираю, и мне стакан воды подать некому.

— На умирающего ты не похож.

По лицу его разлилась довольная улыбка:

— Это верно. На здоровье не жалуюсь. Пойдем, я покажу тебе дом.

— Не могу. Товарищ будет меня искать.

— Я тебя не задержу. Зайдем на минутку. Странные вы люди, ей-богу! Сын даже не интересуется, как отец живет. Пошли!

Он взял меня за локоть и почти силой потащил за собой. Рука у него сильная, как у землекопа.

Дорожка была посыпана кирпичной крошкой.

— В городе все продал и перебрался сюда. Никто здесь меня не беспокоит. Пенсия приличная. Ты, надеюсь, знаешь, что я всегда занимал высокие посты.

— Знаю.

— С меня довольно! — Он нагнулся и поднял упавшую подпорку, снова подставил ее под свисавшую ветку яблони. — Пусть другие себе шею ломают. А я ушел на заслуженный отдых.

Перед домом на асфальтированной площадке лежала собака. От ее ошейника тянулась длинная цепь. Цепь была приварена к проволоке, которая окружала двор и сад.

Отец остановился и обернулся ко мне.

— А ты что делаешь? Кажется, пишешь. Знаю-знаю, читал. И по телевизору смотрел. Бездарный ты, весь в меня! — Он положил мне на плечо руку и заглянул в глаза, голос его потеплел. — Но это к лучшему — врагов меньше будет. Деньгу зашибаешь?

— Да ничего, хватает.

— Отлично.

Он опять нагнулся, снял шлепанцы, вытряхнул из них песок и снова надел.

Мы спустились в сад. Какая-то женщина высаживала на грядки помидорную рассаду. Отец подкрался и ущипнул ее.

— Бесстыдник! — подарила его улыбкой женщина.

Отец подмигнул мне.

— Приезжай, когда будет время, — сказал он, провожая меня до ворот. — Дети у тебя есть?

— Да.

— Сын?

— Сын.

— Как назвали?

— Мамукой.

— Мог бы и в мою честь назвать.

— Так получилось.

— Привези его как-нибудь, покажи мне. Я все-таки дед.

— У него железки. Мы его никуда не вывозим, — соврал я.

— У всех детей железки, — сказал отец.

— А у меня были? — спросил я, внезапно почувствовав удивительную близость к этому чужому человеку.

— Вот такие, — он согнул обе ладони так, будто держал в каждой по яйцу. — А как же!

Не осуждайте меня. Какое чувство я могу испытывать к человеку, который даже тогда не появился, когда умирала моя мать.

А мама лежала в больничной палате и умирала. Обеими руками я сжимал ее высохшую, изможденную руку, и мне казалось, что она вот-вот испарится, как вода, улетучится.

На подоконнике стоял пустой стакан, прикрытый клочком бумаги. Я смотрел на этот стакан напряженным застывшим взглядом и не мог заставить себя посмотреть на маму. И мне было стыдно, потому что я чувствовал, как она смотрит на меня и беззвучно молит, чтобы я взглянул на нее, взглянул в последний раз, пока она еще дышит, пока еще может видеть меня. Я страшно желал, чтобы она схватила меня за руку покрепче и повлекла за собой на дно, окутанное мраком, куда она сама медленно опускалась. Но в то же время я был готов сопротивляться той, кого любил больше всех на этом свете. Эти два до конца не ясных мне самому чувства, казалось, отвлекали меня от реальных событий, которые происходили у меня на глазах, и я продолжал смотреть на пустой стакан и удивлялся, почему он прикрыт бумажкой. Этот назойливый вопрос так раздражал меня, что я встал, снял бумажку, смял ее и выбросил. После этого вернулся на свое прежнее место и только тогда смог посмотреть на маму. Седые волосы ее разметались на подушке, и казалось, что она лежит в золе, на еще не остывшем пепелище. Губы ее дрогнули едва заметно, и я понял, она что-то говорила мне. Почему-то вспомнилось, как очень давно мама вела меня за руку, в другой руке у нее был большой коричневый чемодан. Она часто останавливалась и садилась на него, а я тянул ее за подол: пошли, мамочка, ну, пошли! И она вставала и шла, и я радовался, потому что знал, что мы уезжаем, и просил маму посадить меня у окна. Дальше я помню зал ожидания с людьми, спящими на полу. На длинных деревянных скамьях сидели недвижные, словно деревянные статуи, женщины с закрытыми глазами. Мерцал синеватый свет, и было чувство, что поезд никогда не придет, хотя за дверью, которую охраняли милиционеры в красных фуражках, все время раздавался крик паровоза, и мне казалось, что там тоже все спят, и паровозы кричат во сне.

Потом в вагоне была такая давка, что мне казалось, будто в вагоне вообще нет окон, а мы сидим в бочке, набитой людьми.

— Мама! — ревел я. — Мама!

А какой-то человек, упиравшийся подбородком и костыль, поставленный между ногами, говорил: «Замолчи, а то придет милиционер и тебя заберег». Потом на верхней полке у кого-то лопнул мешок, и купе наполнилось солью. «Спасите, — вопил пострадавший. — Помогите!» Я ползал по полу, собирал соль и высыпал ее в чью-то пригоршню, бездонную, как большой котел. Потом я просил напиться, но воды не было, инвалид на костылях рассердился на маму: брала ребенка в дорогу, а воды не захватила! И я замолчал. Засыпая, я ощутил в темноте прикосновение маминой щеки, она была влажная и соленая, как все вокруг.

Вот какую историю я вспомнил, когда смотрел на маму. Но она уже не могла меня видеть.


Мамука думает, что я тоже учусь в школе, потому что на моем столе лежат учебники физики, химии и астрономии для восьмого, девятого и десятого классов. Он не знает, что эти книги — источник моего творческого вдохновения. Из них я черпаю сведения для своих фантастических романов. Когда я был молодым или, как у нас говорят, начинающим автором и рассказы мои печатались редко (неужели было когда-то и такое?!), на фантастику я смотрел презрительно и не думал, что когда-нибудь возьмусь за нее. Если не ошибаюсь, эту мысль впервые подсказал мне редактор одного из наших журналов.

Редакцию эту мы называли «Остров Лемнос», потому что за исключением редактора там работали одни женщины. Редактор — невысокий, лысый, хотя и не старый человек в очках — заслужил прозвище «Ганимед» своей неизменной улыбкой и медовыми речами. Комнаты, в которых помещалась редакция, блистали чистотой. Полы всегда были тщательно натерты, на окнах висели крахмальные занавески, на столах стояли вазы с цветами. Даже девушки шелестели, словно хорошо отглаженные крахмальные простыни. Почему-то вся обстановка походила больше на аптеку, чем на редакцию. Но, разумеется, об этом ничего дурного сказать никто не мог. Только ходили слухи, будто Ганимед пишет анонимные письма. Причем не обычные анонимки, полные клеветы, доносов и брани, а весьма странные — льстивые и хвалебные. Почему он не подписывал этих писем, никто не знал. Я в эти сплетни не верил, ибо знал, что авторов анонимок судят и наказывают, а Ганимед был редактором.

Дверь в кабинет преградила молоденькая секретарша:

— Ваша фамилия?

Я объяснил, кто я и зачем пришел.

— Подождите здесь, я доложу.

Через несколько минут она вернулась и сказала:

— Там совещание. Вам придется подождать.

Я присел на стул. Девушка печатала на машинке, изредка поглядывая в мою сторону, словно проверяя, смирно ли я сижу.

Внезапно дверь отворилась и вышел сам редактор:

— Почему вы не входите, я вас жду!

Секретарша подняла на него глаза:

— Вы же сказали…

— Ах, Цисана, Цисана, — редактор ласково погрозил ей пальцем, — когда ты научишься различать авторов?

В кабинете я увидел заведующую отделом Мальвину Тушишвили. В ответ на мое приветствие она кивнула.

— Садитесь, — Ганимед придвинул ко мне стул, а сам сел на свое место.

Мальвина встала обеими ногами на куски войлока, лежавшие в углу, и аккуратно стерла мои следы с паркета.

Видимо, редактор завтракал: на столе стоял чай, на блюдечке — кусок пирога. Мальвина подставила чай поближе:

— Остынет.

Редактор взглянул на меня с виноватой улыбкой.

— Пейте, пожалуйста, — я поспешил его успокоить.

— Спасибо, а то боюсь, остынет.

Он отпил глоток и заметил Мальвине:

— Пересластила!

— Вы должны есть как можно больше сладкого, — строго отозвалась она.

Редактор пожал плечами: смотрите, дескать, как тут со мной обращаются.

Мальвина подняла телефонную трубку и набрала номер, отвернувшись от нас, чтобы мы ее не слышали, но каждое ее слово было прекрасно слышно нам обоим.

Редактор, снисходительно улыбаясь, покачал головой, видимо, понял, с кем она говорила.

— Сейчас он пьет чай, — сказала Мальвина, — у него автор… Есть такой…

Этот «такой» был я.

— Непременно посажу в машину и отправлю домой…

— Если хотите, можете закурить, — обратился ко мне редактор.

— Спасибо, я только что курил…

— Мы рассмотрели ваш рассказ. Правда, мы друзья, а у нас многое делается по дружбе, но…

— Дружба — вещь неплохая, — заметил я.

— Смотря когда…

— Когда она настоящая.

— Кажется, сейчас не об этом речь.

— Простите.

— Так о чем я говорил?

— О том, что вам не нравится мой рассказ.

— Я этого не сказал. Двери нашей редакции всегда открыты для талантливой молодежи. Вы — будущее нашей литературы…

— Я вас умоляю, — продолжала телефонный разговор Мальвина, — не позволяйте ему вечером работать. Я прошу от имени всей редакции…

— Может, вы что-нибудь другое нам принесете, — сказал Ганимед.

— Что именно? — я не скрывал раздражения. Все редакторы встречали меня одинаково, как сговорились.

— Как бы вам сказать… Ну, допустим.

— Допустим — глобус?

Мальвина положила трубку и взглянула на меня с упреком. Видимо, она прислушивалась и к нашей беседе. Ганимед рассмеялся:

— При чем здесь глобус! Хотя, — он стукнул себя ладонью по лбу, — я как раз об этом хотел сказать: глобус, планета, космос. Вы когда-нибудь пробовали свои силы в научной фантастике?

— Нет, — резко ответил я. — И не собираюсь.

— Совершенно напрасно. Мы живем в эру космоса.

Сегодня, когда я вспоминаю его слова, начинаю верить, что Ганимед оказался пророком. Возможно, сыграло свою роль и то, что его прозвище каким-то образом было связано с космосом…

Правда, мы еще не переселились на другие планеты, но уже тоскуем по нашей маленькой Земле, по уютному красивому шарику. Нет, глупо, глупо так думать. Зачем искать грустную подоплеку наших стремлений и мечтаний, величия человеческого разума и, если угодно, — героизма? Разве я не плакал от счастья, когда человек впервые ступил на Луну? Но ведь вполне возможно, через десять тысяч лет случится то, чего мы втайне страшимся. Нет, у нас есть собственное время, которое называется вечностью, поэтому жизнь каждого из нас вечна…

Когда меня посещают такие мысли, я достаю бутылку коньяка, спрятанную за книгами, пью и успокаиваюсь, убеждаю себя, что все это — глупости.

Однако, если задуматься всерьез и внимательно вглядеться, нетрудно заметить, что на этом свете нет ничего вечного. Вот возьмем, к примеру, Ганимеда. Он ведь уже не редактор! Ладно, оставим Ганимеда и вернемся к миру, который на первый взгляд кажется устойчивым и неизменным, — обратимся к космосу. Вот Полярная звезда, самая значительная, центральная точка на небесной карте, светлый ориентир для ученого, путника, надежда, маяк, лампада Вселенной. Впрочем, виноват, это не звезда, а должность, всего-навсего кресло, и то — временное, завладеть которым стремятся многие звезды. Среди них есть такие, которые уже занимали это место. Многие пока в отставке, но вернутся к сверкающему креслу. К примеру, звезда Тубан, которая две с половиной тысячи лет назад была Полярной, а нынче — рядовой член созвездия Дракона. Но она не теряет надежды, ибо знает, что через две с половиной тысячи лет она снова получит титул, отнятый у нее лишь на время. За почетное звание борются три звезды из созвездия Цефевса, им так же гарантирована победа. В следующем порядке — через две, четыре и шесть тысяч лет — каждая из них получит венец Полярной звезды. Большая и блистательная Вега уверенно плывет к своему величию, через двенадцать тысяч лет она тоже станет Полярной звездой.

Я пью коньяк и чувствую, что хмелею.

— Что буду Я завтра? Ничего. Подобно нынешней Полярной звезде сгину в космической урне.

— Что ты делаешь? Ты с ума сошел?! — Это Лия. Она так неслышно вошла, что я и не заметил.

Я стоял посреди комнаты с бутылкой в руке и смотрел на Лию.

— Гига, дорогой, что с тобой?! — она осторожно подошла ко мне, не отводя глаз, взяла у меня бутылку и подняла ее к свету.

— Что это такое?

От мыслей своих я успел отвлечься и сейчас был просто пьян.

— Чай, — ответил я.

— Чай в бутылке?

— Ты разве не знаешь — я наливаю сюда чай, чтобы он остыл.

— Впервые слышу.

Лия говорила со мной очень нежно, с улыбкой вертела в руках бутылку: дескать, какой у меня очаровательный муж, какую забавную вещь он придумал! По я знал, что это продлится недолго. Сначала она проверит, не сошел ли я с ума, потом с осторожностью опытного разведчика подкрадется ко мне и начнет шептать с отчаяньем умирающей. Совсем скоро я и в самом деле услышал:

— А у меня с утра голова прямо раскалывается…

Она села на кровать, поставив бутылку на колени.

Я опередил ее и пошел в атаку — другого выхода у меня не было:

— Пей! — сказал я.

— Что?

— Чай.

— Это чай?

— Выпей.

— Ты в своем уме?

— Выпей, тебе станет лучше. Выпей ради меня, пожалуйста.

Лия некоторое время внимательно смотрела на меня, потом отпила из бутылки:

— Фу!

— Что такое?

— Крепкий же у тебя чай!

Она отпила еще.

— Нравится? — спросил я.

— Хорошо, — она так сморщилась, что я немного испугался, потом повторила — Хорошо. Только ты забыл положить сахар, — она делала вид, что ничего не понимает. — На, пей!. — Она протянула мне бутылку.

По правде говоря, пить мне совсем не хотелось, и я поставил бутылку на ночной столик-. Потом, я сел на кровать рядом с Лией и погладил ее волосы:

— Лия…

— Нельзя, — она попыталась встать, но я крепко обнимал ее.

— Лия!

— Сейчас придет Мамука!

— Еще рано… Лия… Ты не бойся, мы с тобой будем всегда… Не бойся… Всегда… Всегда…

— Хорошо, отпусти меня, — сказала она после.

Теперь она снова владела мной безраздельно, а я, убедившийся в своем бессмертии, курил сигарету.

Лия плакала.

— Бессовестный… Начал коньяк пить тайком. Что я тебе сделала? Или Мамука в чем виноват? Ты меня совсем не любишь, ни капельки со мной не считаешься. А я, дура, всем для тебя пожертвовала. Господи, за что ты меня наказал! Муж пьяница, какой ужас!

Впервые в жизни я с удовольствием прислушивался к жалобам Лии. Они были сильнее всех остальных аргументов, подтверждающих, что жизнь неистребима.

— Назови, кто из жен твоих приятелей сидит дома. Я тоже могла бы работать, как они, ходить на службу! Чем я хуже их? Уж преподавательницей быть я могла бы. Но разве я оставлю семью? Вместо того чтобы лечиться, полы натираю. Я — настоящая домработница, где ты теперь найдешь такую преданную прислугу…

Последние слова Лия произносит в ванной. Я встаю и подхожу к дверям.

— Лия! Ты же знаешь, как я тебя люблю!

— Лжешь, ты никого не любишь, только себя одного.

Я заглянул в Банную. Лия стояла за розовой занавеской под душем.

— Что ты сказала?

Лия не ответила. Может, и ответила, но я не расслышал — шумела вода. А может, и не хотел слышать — Лия раньше никогда не говорила, что я эгоист. Она попала в самую точку, Я тоже думал об этом, особенно в последнее время.

Я вернулся к себе, включил электробритву и сел на кровать. Вошла Лия в банном халате.

— Ты куда?

Я промолчал.

— Я тебя спрашиваю.

— Не твое дело! — крикнул я.

Лия мгновенно преобразилась:

— Гига, я просто так спросила, почему ты сердишься? Я сама хотела, чтобы ты ушел куда-нибудь, мне как раз нужно уборку делать. Какую рубашку тебе дать?


Целую неделю я не выходил из дому. Сел в троллейбус и сошел на проспекте Руставели. В сквере рядом с оперным театром присел на скамейку у фонтана.

«Эгоист, — думал я, — настоящий эгоист. Поэтому у меня нет друзей».

Если эгоизм считать инстинктом самосохранения, то это дурацкий инстинкт. Это все равно, что, подобно ослу с завязанными глазами, кружить вокруг кола, вбитого собственными руками в собственную душу, и в этой тьме провести всю жизнь.

Вот такие мысли, нахлынувшие с утра, вертелись в голове. Потом я решил пойти к кому-нибудь, кто помнил мое детство.

Так же как дерево, устремленное к небу, не видит своих корней и не знает об их существовании, мы забываем о своем детстве, зарываем его в землю вместе с глиняным квеври[1]. Только потому, что оно, наше далекое детство, в любой момент готово самоотверженно пойти на риск, повиснуть над пропастью, чтобы подать руку гибнущему другу. Оно может простить все, кроме предательства, потому что предателей нельзя прощать вообще, все, кроме отсутствия совести, потому что и этому нет прощения. Это все хорошо в книжках. Когда за окном дождь, холод, а дома сладко булькает радиатор и ты лежишь после купания с повязанной головой и маленький ночник, как добрый гном, охраняет тебя.

Мне не пришлось далеко идти. Возле магазина Лагидзе жил мой учитель грузинского языка Соломон Тушманишвили. Я не был уверен в том, что он жив, потому что ни разу после окончания школы мне не пришло в голову навестить его.

К счастью, дверь открыл он сам. Я даже не сразу узнал его, так он постарел. Правда, и он не узнал меня, с трудом вспомнил и пригласил в дом. Жил он в большой светлой комнате с высоким, словно в церкви, потолком. Стены были заставлены книжными полками. Только в одном месте не было книг — там висели портреты двух сыновей моего учителя, погибших на войне. Эти портреты я хорошо помнил, потому что был здесь однажды, очень давно, как раз тогда, когда Соломон был моим учителем.

— Как ты поживаешь? — спросил Соломон, надевая очки и пристально в меня вглядываясь.

— Спасибо. Хорошо. А вы как?

— Эх!.. Зачем ты пришел?

И в самом деле, зачем ты пришел к этому старому, одряхлевшему человеку, которого все позабыли. Значит, очень тебе туго или беда стряслась…

— Плохо мне, — ответил я.

— В чем дело? — Мне показалось, он оживился, глаза заблестели.

Я замолчал, потому что испугался своих собственных слов. Я считал, что пришел сюда вспомнить те дни, когда его уроки доставляли мне неизъяснимое блаженство, а получилось, что я пришел исповедаться.

— Что ты делаешь? Где работаешь? — спросил учитель.

Ничего удивительного в том, что он не знал о моей карьере. Ведь он не относится к числу моих читателей. Все, что надлежало ему прочесть в свое время, он прочел.

Собираясь уходить, я спросил:

— Учитель, я не помню, чьи это слова: «Корни умирают раньше нас». Как это понимать?

— Когда ты сам станешь корнем, поймешь.

— У меня есть сын.

— Это еще не все.

Я взял такси и поехал за город.

Может быть, вы замечали когда-нибудь одноэтажный дом на Кахетинской дороге у поворота на Лило. В этот дом я и приехал.

Ни в коем случае не следует давать волю памяти. Она может сыграть злую шутку. До этого дня она была у меня надежно запечатана в бутылку, как джинн, а теперь я сам вынул пробку — случайно или сознательно — не знаю — и вот что из этого получилось.

В этом одноэтажном доме, по моим расчетам, должен был жить мой одноклассник Дато Муджири. Мы с ним были неразлучными друзьями. Он часто приходил к нам домой и оставался допоздна. Маме Дато нравился. Хороший мальчик, — говорила она. Сколько лет прошло с тех пор? Ровно двадцать три года. После окончания школы я не видел Дато. Куда он пропал? Неужели не вспомнил обо мне ни разу? Я-то помнил о нем, очень долго помнил, только…

В доме жили другие люди — железнодорожник с женой. Они мне сказали, что Дато с родителями давно отсюда переехал в какую-то деревню. Причины переезда им не известны.

— Дато попал под поезд, и ему отрезало ногу, — сказала женщина.

— Когда это случилось?

— Как раз когда мы покупали у них дом…

Машина ждала меня у ворот, я расплатился с водителем и отпустил его. Я шел пешком так торопливо, как будто твердо знал, куда иду. Шел я по шоссе довольно долго, потом свернул с дороги в поле и шел до тех пор, пока не появились выжженные солнцем холмы и все вокруг не уподобилось пустыне.

Я ни о чем не думал, машинально переставляя ноги, как будто от чего-то убегал. Стемнело. А я все шел. Потом присел на камень и сидел, опустошенный и отрешенный от всего на свете. Пришел я в себя оттого, что почувствовал холод. Я весь дрожал от ночной прохлады. «Как я здесь очутился? — подумал я. — Что меня сюда привело?» Я решительно не знал, где нахожусь, повернул в обратную сторону и пошел наугад, в темноте не разбирая дороги. Потом я запутался в колючих зарослях ежевики. Расцарапал лицо и руки, изорвал одежду. Наконец выбрался на дорогу, зажег спичку и посмотрел на часы. Была половина второго ночи. Конечно, никаких машин. Я продолжал идти в надежде на какой-нибудь дом у дороги. И в самом деле, скоро вдалеке замерцало огнями какое-то строение. Я бегом добрался до него и увидел, что это станция Вазиани.

Не обнаружив ни одной живой души, я постучал к дежурному.

— Войдите, — ответили мне изнутри.

Я вошел. У стола сидел худощавый парень. Мне сразу бросились в глаза его огромные оттопыренные унта, как будто вместо ушей у него были ангельские крылья. Видимо, я выглядел неважно, потому что он быстро встал и застыл у стены.

— Не бойтесь, — сказал я, — я немного исцарапался в ежевике.

Мое сообщение насторожило его еще больше. Тогда я достал из кармана документы и протянул ему. Он читал их очень долго, исподлобья поглядывал на меня, наверно, проверял сходство с фотокарточкой. Потом поспешно сказал:

— Садитесь, пожалуйста!

Я сел на стул.

— На Тбилиси, конечно, поездов нет? — спросил я.

— До утра не будет, — ответил он, возвращая документы. — Что с вами случилось? Вы попали в аварию?

— Нет.

— А-а, — протянул он таким тоном, словно ему вдруг все стало ясно.

«Он принял меня за сумасшедшего, — подумал я. — Что ж, глядя на меня, трудно подумать что-нибудь другое».

— У вас найдется что-нибудь поесть?

— Конечно, — быстро ответил он, доставая из ящика банку мацони и кусок хлеба. — Прошу вас.

Я моментально разделался с едой и выжидающе взглянул на него.

— Больше у меня ничего нет, — виноватым голосом сказал он.

— Можно мне позвонить в Тбилиси? — попросил я.

— Пожалуйста, но это не так просто.

Все-таки мы дозвонились. К телефону долго не подходили. «Как спокойно они спят, — рассердился я, — так спокойно, как будто я дома».

— Слушаю!

Наконец-то! Лия отвечала так, словно кроме меня кто-нибудь еще мог позвонить среди ночи! Это взбесило меня еще больше.

— Ты спишь? — Я вложил в этот вопрос как можно больше иронии.

— Гига, это ты?

— А кто еще может быть?

— Ты откуда звонишь? — Я услышал, как она зевнула.

— С того света!

Лия рассмеялась:

— Ты домой не собираешься?

— Нет, и никогда не соберусь.

— Почему, дорогой? — поинтересовалась она так невозмутимо, словно стояла рядом и снимала с моего пиджака обыкновенную ниточку.

— Потому что так надо.

— Ладно, повесь трубку и приезжай. Я хочу спать.

— Не приеду, ты слышишь, никогда не приеду! — закричал я, не забыв взглянуть на дежурного. Он закрылся газетой.

— Где ты? — спросила Лия.

— В Вазиани!

Дежурный высунулся из-за газеты и кивнул, подтверждая, что я действительно нахожусь в Вазиани.

— Хорошо. Оставайся там.

— Подожди, не вешай трубку! — я испугался: она могла все принять за шутку и дать отбой. От нее всего можно было ожидать. А я хватался за телефонный провод, как утопающий за соломинку, и если прервется связь, что со мной будет — подумать страшно!

— Я в самом деле нахожусь в Вазиани, на станции, — сказал я как можно спокойнее.

Лия долго смеялась от души, и я терпеливо ждал. Потом голос у нее изменился, и она замолчала. Я тоже молчал и ждал, когда же она поймет, что я не шучу. Я молчал и думал: недопустимо, чтобы женщины работали телефонистками.

— Где-е? — спросила Лия.

Наконец-то мои слова угодили в какую-то клеточку ее сознания, как биллиардный шар в лузу.

— На станции Вазиани, — я говорил очень спокойно, не хотел ее пугать. — Потом я тебе все объясню.

— Ты жив? — закричала Лия.

— Жив. Не бойся.

Не следовало говорить ей — не бойся! Этим я напугал ее вконец, и она расплакалась:

— Гига… Гига…

— Я цел и невредим! — уверял я тщетно.

— Я еду сейчас же! — твердо проговорила она.

— Постой…

Но она положила трубку.

Дежурный повел меня умываться, потом я предложил ему поиграть в шахматы, заметив на шкафу игральную доску. Я сделал это для того, чтобы он не считал меня сумасшедшим. Он выиграл у меня две партии и потерял всякий интерес к игре. Поскучнел заметно и предложил поиграть в города. В эту игру я часто играл с Мамукой.

— На какую букву? — спросил я.

— Все равно, давайте на «б».

— Хорошо.

Он дал мне бумагу и карандаш, и я начал перечислять все города на «б», какие только знал: Батуми, Берлин, Брянск, Братислава, Барселона, Бомбей, Брно, Баку, Боржоми, Брест, Буэнос-Айрес, Багдад, Бонн, Бейрут, Белград, Белореченская, Бильбао, Бирменгэм, Бордо, Бостон, Бухарест, Бухара, Бразилиа, Брюссель, Будапешт…

«Господи, — думал я, — сколько городов на свете, а я почему-то сижу в Вазиани!»

Лия распахнула дверь, увидела меня и стала сползать на пол. Мы с дежурным кинулись к ней, подхватили, усадили на стул. Она не сразу пришла в себя. Первое, что она спросила, открыв глаза, было:

— Тебя побили?

Мне стало стыдно перед дежурным.

— Кто это мог меня побить!

— Я вижу, что побили, — упорствовала Лия, ощупывая мое лицо руками, — больно?

— Нет.

— Ну скажи, кто тебя побил?

— Да никто, поверь мне! Почему ты считаешь, что меня непременно должны избить?

— Поехали домой.

Я поблагодарил дежурного. Мне кажется, он не только меня, но теперь и мою жену считал сумасшедшей, и на всю жизнь сохранил это убеждение.

Лия молча вела машину. Я сидел рядом, закрыв глаза, как будто спал: не станет же она скандалить со спящим. Но Лию не так-то легко обмануть.

— Так я и знала, — сказала она. — Так я и знала.

Она заинтриговала меня, и я не удержался, чтобы не спросить.

— Что ты знала?

— Ты с утра был сам не свой…

До самого дома мы не проронили больше ни слова. Поставив машину в гараж, Лия сказала:

— Гига, я хочу предупредить тебя, чтобы это больше не повторялось.

Потом я лежал в темной комнате и думал: каждый пусть смотрит за своим носом. Угрызения совести без причины — признак глупости. Надо сидеть и по рыпаться, пусть каждый отвечает за себя.

Я услышал шепот Лии:

— Гига, Гига.

— Что?

— Ты все об этом думаешь?

— Нет.

Откуда она знает, о чем я думаю?

— Спи.

— Ладно.

Но я не так уж глуп, и угрызения совести пс бывают без причины…

— Спи.

— Да… Да…

Лия наконец заснула. Теперь никто не мешал мне думать.

Сегодняшнее происшествие потрясло меня. От себя я такого не ожидал. Что со мной творится? Может, Соломон Тушманишвили давно умер, и я беседовал с ним в своем воображении? Надо обратиться к психиатру. Нет, только не это. Сразу пойдут слухи, что я свихнулся. Лучше заняться гимнастикой йогов: встану на голову и буду себе стоять — кому какое дело! Все это от переутомления. Только вот, отчего я устал? Два года не садился за машинку. И не хочу, видеть ее противно. Лия каждый день демонстративно стирает с нее пыль, хочет меня завлечь. Не выйдет! Я найду себе другую работу. Попрошусь редактором в издательство. Неужели не возьмут?

Вдруг я остро позавидовал всем, кто по восемь часов в день работает, склонившись над станком или над столом, позавидовал даже вазианскому дежурному с ангельскими крыльями вместо ушей. Большая часть человечества трудится. А я царапаю какую-то ерунду, вычитанную из учебника 8-го класса, и могу целый год сидеть сложа руки. Понимаю еще, был бы настоящим писателем. «Впрочем, время покажет, кто писатель, а кто нет, — услужливо подвернулась предательская мыслишка — оглянись, что вокруг делается. Ты, по крайней мере, за чинами не гонишься, никому дорогу не перебегаешь. Лучше о семье подумай, чем терзаться беспричинными угрызениями совести».

Я тихонько встал и босиком пошел в ванную. Зажег свет, закрыл дверь и остановился перед зеркалом.

— Привет, — сказал я себе, — всыпали тебе, наконец?

— Поделом, если б и досталось, заслужил.

— За что же, дурак?

— Потом скажу.

— Когда все-таки?

— Когда-нибудь.

На меня смотрело уродливое, исцарапанное лицо, наспех склеенное неумелым иллюзионистом. Он как будто из разных коробок достал нос, глаза, рот и уши. Я отвернулся от мерзкого зрелища и сел на борт ванны в твердой решимости остаться здесь до утра. Нет, навсегда. В ванне лежало замоченное белье, я разглядел полосатую майку Мамуки.

— Но я обязан, — вдруг осенила меня спасительная мысль, — обязан заботиться о семье.

Настроение у меня тотчас исправилось, и, позабыв об осторожности, я запел. Очень скоро в дверь ванной постучали:

— Гига!

— Что тебе, дорогая? — говорил я очень сдержанно. — Почему ты не оставишь меня в покое? Могу я иметь в этом доме свой угол? Вот я его нашел и прошу меня не тревожить.

— Открой на одну минутку.

— В конце концов кто ты такая и что тебе от меня надо?!

— Козлятушки-ребятушки, — запела тоненьким голоском Лия. — …Ваша мать пришла, молочка принесла.

Моя жена и сын обращаются со мной так, будто я их ребенок, а они мои родители.

Я не открывал дверь только потому, что мне было стыдно: разорался среди ночи, как идиот! Но чем большую неловкость мы ощущаем, тем грубее становимся.

— Иди спать, оставь меня в покое!

— Гига, родной, умоляю, впусти меня на секунду, а потом пой, сколько хочешь!

— Что за такое неотложное у тебя дело? Можно подумать, что ты забыла постирать мне сорочку и среди ночи об этом вспомнила!

— Тебе не стыдно? Как будто я не стираю твоих сорочек! Разреши мне взять одеколон.

— Зачем он тебе?

— Нужен… Вот и Мамука проснулся. Ступай, сынок, спать.

— А почему папа поет? — спросил Мамука.

— Мамука! — окликнул я сына.

— Чего! — грубо ответил он, видимо, рассерженный моим недостойным поведением.

— Мамука, у тебя есть друзья?

— А у тебя?

— У меня есть.

Дальше все пошло обычным путем.

— Тебе завидуют, — внушала мне Лия. — Но это ничего. Всем великим писателям завидуют.


По-моему, наступило время рассказать еще одну историю, которая также нарушила мирное течение моей жизни. Здесь же я хочу повторить то, с чего начал эту повесть: во всем виновата память, которую я невольно растревожил.

В один прекрасный день позвонили с телестудии. Трубку подняла Лия, переговорив с кем-то, она сообщила:

— О тебе готовится передача — «Писатель в студии». Сегодня вечером приедет редактор.

— Если папа выступит по телевизору, зачем приходить сюда редактору? — спросил Мамука. — Лучше пусть папа пойдет на студию.

Вопрос мне показался неуместным. Лгут, когда утверждают, будто устами младенца глаголет истина. На какое-то мгновение я даже усомнился в гениальности своего сына. Ему следовало бы знать, что к его отцу всегда приходят сами, а не он бегает куда-то.

— Мой маленький Цезарь, — хотелось сказать мне ему, — ты, очевидно, еще не понял, что писатели делятся на две категории: к первой относятся те, которые умоляют, чтобы их пригласили на телестудию, а ко вторым посылают редактора на дом. — Но я промолчал, предпочтя педагогическую уловку: пусть ребенок сам обо всем догадается!

Я не любил ходить на телестудию. Должно быть, оттого, что чувствовал — это было единственное место, полностью соответствующее моему творчеству той иллюзией действительности, которая достигалась с помощью волшебных машин.

Как будто телевизор был клеткой, в которую непременно должны посадить меня и где я взаперти должен был провести всю свою жизнь. Представьте себе, в глубине души я боялся, что так оно и случится. Я сидел в металлическом кресле, как любимое дитя на коленях циклопа, и на меня была направлена тысяча прожекторов. Я, разумеется, не видел тех, кто разглядывал меня. Это было единственным утешением. Правда, было нечто, посрамлявшее технику, пробивавшее копьем стеклянный панцирь и впивавшееся мне в лоб. Это был взгляд Лии, исполненный любви и восхищения, и от этого увеличенный в миллион раз. Как-то я чуть было не заорал с экрана: не смотри на меня так! Неудобно!

Главная причина, влекущая меня на телестудию, — Мамука. Мамука любил телевизор больше, чем родителей. Да что родители! Больше, чем мяч. Его до самозабвения увлекал этот странный, очень занятный гипнотизер, столь неутомимый, что только такие энергичные люди, как Мамука, могли поспевать за ним. Каждое мое появление на экране телевизора рождало в душе Мамуки удивление и одновременно гордость. Удивляло его то, что тот самый человек, который целый день шаркал своими шлепанцами по квартире, вдруг становился таким близким, выглянув из окна родного телевизора. А гордился он тем, что этот человек был его отцом.

Вечером, действительно, пришел редактор телестудии. Дверь открыл Мамука. Я сидел у себя в белой сорочке, при галстуке, в парадном костюме, в полной боевой готовности. Ведь за редактором мог появиться и оператор. Однажды по телевизору показывали всю нашу семью. Целый день снимали. Я то сидел за столом и делал вид, будто работаю — пишу, то играл с Мамукой. Сидя на полу мы с ним собирали из «конструктора», кажется, подъемный кран. Мамуку это занятие не интересовало, но возразить режиссеру с телестудии он не посмел. Лия в нарядном платье, причесанная и похорошевшая, то возилась на кухне, то подходила к нам и с любовью на нас смотрела — тоже согласно замыслу режиссера.

— Папа дома? — спросил женский голос.

— Дома. Заходите, пожалуйста, — отвечал Мамука. Такую вежливость с его стороны я мог объяснить только тем, что гостья в самом деле имела отношение к телевидению. Мамука сотрудников телевидения узнает на улице. Иногда показывает на совершенно незнакомого человека и уверенно говорит: он работает на телестудии. Может, по ним и видно, чем они занимаются, я лично не замечаю. Но у сына моего особое чутье на людей этой профессии.

Я вышел в переднюю и увидел женщину, которая гладила Мамуку по голове.

Когда она взглянула на меня, я чуть не упал.

— Софико! — пробормотал я.

— Здравствуй, Гига! — она протянула мне руку.

Мамука счел мое смущение естественным и радостно помчался на кухню.

— Мама, мама! С телевизора пришли!

Лия появилась, вытирая руки о передник (она тоже была готова — жена писателя, образцовая хозяйка). На лице ее играла улыбка, хранившаяся в реквизите до нужного случая:

— Прошу вас, входите.

Лия открыла входную дверь и выглянула, надеясь увидеть оператора:

— Вы одни?

— Да, — сказала Софико.

— Добро пожаловать. Гига, что ты стоишь, принимай гостью.

Первоначальное волнение несколько улеглось. Я знал, что когда-нибудь встречу Софико, но не думал, что она придет к нам. Вот тебе твое телевидение! От него всего можно ожидать. Теперь главное — держаться так, чтобы Лия ничего не заметила.

Мы прошли в кабинет.

— Садитесь, — я подставил Софико стул.

— Благодарю вас, — ответила она, словно понимая, что при жене лучше обращаться друг к другу на «вы». Лия немного покрутилась в комнате: поправила стопку бумаги на столе, переставила пепельницу. Это было молчаливое предупреждение: женщина, явившаяся в наш дом., должна знать, что здесь властвует Лия.

Вслух она произнесла:

— Не буду мешать вашей работе. Меня ждут дела на кухне.

Это тоже имело свой подтекст: мол, я не сую нос в дела мужа, как другие жены.

Я посмотрел на Софико. Она совсем не изменилась, только под глазами появились морщины. Да, еще она выкрасила волосы. Двенадцать лет назад она была блондинка, а теперь выкрасилась в темно-каштановый цвет. Она была в скромном синем платье с длинными рукавами, схваченном в талии золотым пояском. Через плечо висела большая кожаная сумка на длинном ремешке. Эта черная сумка придавала ей деловой, серьезный вид.

Она достала из сумки блокнот и ручку.

— Начнем? — спросила и улыбнулась.

— Начнем.

Она приготовилась записывать, но вдруг положила ручку на стол и снова открыла сумку. Теперь она достала сигареты.

— Сначала покурим.

Я поднес ей горящую спичку.

— А ты? — спросила она.

Я тоже закурил.

— Как ты постарел! — сказала Софико, отгоняя рукой дым, словно раздвигая занавес.

У меня сердце екнуло:

— Ты всегда отличалась жестокостью!

Софико рассмеялась:

— А разве я не постарела?

— Нет.

— Знаешь, к тебе посылали другого редактора, но я сама попросилась и пришла.

— Когда ты начала работать на телестудии?

— Уже два месяца. Как только вернулась в Тбилиси.

— А где ты была?

— Ты даже не знаешь… Я десять лет жила в Москве.

— Десять лет?

— Как видишь.

— Что — видишь?

— Ладно, ладно, хватит…

Мы начали составлять программу моего выступления: о чем меня будут спрашивать, что я должен отвечать (это во избежание недоразумений), какие отрывки из моих фильмов покажут, какие сцены из спектаклей и так далее.

Я продолжал разговаривать с Софико, хотя сам был далек отсюда, воспоминания отбросили меня на двенадцать лет назад.

Я, кажется, уже говорил, что мысленно могу находиться сразу в нескольких местах, так что собеседник и не заметит, что я отвлекся. По-моему, я и пример тогда приводил достаточно убедительный.

Внезапно Софико перестала писать, подняла голову и сказала:

— Слышишь? Это голос Посейдона!.. — Словно разговаривала сама с собой.

— Бойтесь его! — тотчас подхватил я, вспомнил, что такая у нас с ней была игра (со мной все всегда играют!), двенадцать лет назад придуманная игра: кто скажет о Посейдоне что-нибудь остроумное.

— Он самый человечный из богов, — сказала Софико.

— Посейдон живет вдали от Олимпа, как впавший в немилость губернатор на заброшенном острове, — сказал я.

— Поэтому он полубог, полуплантатор, карающий нас плетью за провинности.

Но сейчас это было для меня не только воспоминанием об игре, а своеобразным паролем, вроде «Сезам, отворись», который давал моим воспоминаниям определенное направление и толкал меня на ту тропинку, которую я считал давно и навечно забытой.


Всемогущий брат Зевса Посейдон сидит на изумрудном троне, с неразлучным трезубцем в руке.

Во дворце царит тишина, на ступеньки трона дельфины положили свои умные некрасивые головы. Они готовы исполнить любое желание своего повелителя.

Жена Посейдона Амфитрида вяжет сеть для бедного рыбака. Тишину иногда нарушает звук трубы, это Тритон дразнит морские ураганы, запертые Посейдоном в клетку.

Посейдон вспоминает, как он похитил у Атланта Амфитриду: Атлант держал на своих плечах небесный свод, Амфитрида, любуясь мужем, не сводила с него глаз, тут как раз подскочил Посейдон, схватил женщину за руку и повлек в свой дворец.

Посейдон был богом, и даже коварство его было божественным.

Амфитрида пришла в себя на золотом ложе, когда Посейдон попытался ее поцеловать.

— Ого? — только и произнесла она.


На плоской крыше кофейни стояли сплетенные из соломы стулья. Мы назвали этот уголок палубой, для довершения сходства над кофейней был натянут тент на случай дождя.

В любое время дня здесь можно было увидеть писателя из Казани, он сидел, уткнувшись в шахматную доску, и, по-моему, ничего вокруг не замечал. С ним иногда играл Эдишер и потом ходил ужасно сердитый — проигрывал. На мой взгляд, так и должно было быть. Было бы несправедливо, если бы после такого беспримерного аскетизма писатель из Казани проиграл бы хоть одну партию. Этот человек сидел на «палубе» как живой пример верности долгу и напоминал какое-то древнее индийское божество или монаха, вышедшего из пагоды, готового в любую минуту облить себя бензином и сгореть. Поэтому я всегда почтительно здоровался с этим человеком. Среди нас один Эдишер осмеливался с ним заговорить. Если, конечно, считать разговором несколько фраз, необходимых во время игры в шахматы.


По одну сторону улицы стояли низенькие, побеленные известкой дома, из открытых окон всегда доносился запах жареной рыбы. По другую сторону улицы выстроились новые здания: кинотеатр, универмаг, горсовет, милиция, ресторан, летнее кафе, почта, дом отдыха шахтеров. Рядом с домом отдыха, в глубине двора, высилось трехэтажное здание рыбозавода. За ним начиналась кипарисовая аллея. За кипарисами на оголенной асфальтовой площадке устроили автомобильную стоянку. Багаж, прикрепленный к крышам машин, делал их похожими на жучков. На невысокой каменной ограде сидели пожилые муж с женой и ели арбуз. К берегу подошел катер, громкоговоритель призывал всех желающих совершить морскую прогулку.



Парнишка торговал на пляже вареной кукурузой. Мы купили сразу столько, что корзина его опустела. Парень нам понравился. Он разделся и устроился рядом с нами. Плавал хорошо. Выйдя из воды, лег на камни.

— Как тебя зовут? — спросил Гиви.

— Омар.

Как раз в этот момент на пляже появились девочки — Софико и Манана. Они переоделись в кабинах и направились к нам. Софико несла на плече надувной матрац.

— Я вижу, у вас новый приятель, — сказала Манана.

— Это наш друг Омар.

— Омар, которая из девушек тебе больше правится? — спросил Гиви. Омар смутился и, прикрыв глаза ладонью, стал смотреть в сторону.

— Акула! — сказала Софико.

— Мой отец поймал акулу, не верите? — оживился Омар.

— Откуда акула в Черном море? — удивился Бадри.

— Клянусь матерью, я сам видел. Отец втащил ее в лодку, и мы чуть не перевернулись. Отец ударил ее топором по голове и убил.

— Ты лучше скажи, кто из них тебе больше нравится? — не отставал Гиви.

— Вот эта! — Омар ткнул пальцем в сторону Софико.

Гела обиделся:

— Ты подучил? — спросил он меня.

— Спятил?

Омар с того дня приходил ежедневно, кукурузу приносил бесплатно и хотел вернуть нам деньги, но мы не брали.

— Отец, если узнает, что я кукурузой торгую, убьет! — сказал он. — Но я деньги собираю, в Тбилиси хочу съездить.

— Зачем?

— Погуляю в столице.

— Но где ты варишь кукурузу, если дома не знают? — заинтересовался Эдишер.

— Одна девочка мне варит.

— Ну ты, брат, даешь!

Омар достал из кармана пачку сигарет:

— Угощайтесь!

— На что это похоже! — услышали мы голос Элизбара. — Какое время тебе курить, сопляк!

Элизбар только что появился на пляже. Он приносил с собой уйму вещей: надувной матрац, палатку, транзистор, термос, ласты, книгу, карты. Сейчас он остановился возле нас в шортах и голубой полосатой майке. На голове у него красовалась изящная французская кепочка — специально для пляжа.

— Все могу простить человеку, но распущенности — никогда, — заявил Элизбар. Он включил транзистор и принялся устанавливать палатку. Транзистор производил столько шуму, словно не Элизбар пришел, а нагрянул цыганский табор с шатрами, бубнами, младенцами и медведями.

— Унитаза не хватает, маленького резинового унитаза, — бурчал Гиви, — надуй и сиди себе на здоровье…

Потом полил дождь…

Мы пошли в кафе: я, Софико, Бадри, Эдишер, Гела, Гиви и Манана. За соседним столиком сидела в одиночестве жена известного драматурга, все еще красивая блондинка, лет пятидесяти. У нее была фигура двадцатилетней девушки и вечно удивленные младенчески-голубые глаза. Мне казалось, что у нее должно быть длинное имя, как латинское название цветка. Она иногда поглядывала в нашу сторону с улыбкой, и в этой улыбке было столько мудрости и опыта, что нас невольно охватывало почтительное смущение.

— Я хочу выпить за здоровье Софико, — сказал Гиви, разливая принесенный Бадри коньяк в кофейные чашечки, — потому что сегодня день ее рождения.

— Неправда, — засмеялась Софико, — я родилась в апреле.

— Какое это имеет значение? — отозвался Гиви. — Для меня ты родилась сегодня, потому что в эту минуту я понял, что ты замечательная девушка. Говоря по правде, жалко, что такая девушка пропадает среди таких зверей, как мы.

К нашему столу подошел Элизбар (он всегда появлялся внезапно):

— Что вы, что вы! — начал было он, но, заметив жену драматургам кинулся к ней, приложился к ручке и только после этого вернулся к нам.

— Что вы! — он сел рядом с Софико. — При чем здесь звери?

— Мы дикие кабаны, а Софико — Цирцея! — упорствовал Гиви.

— Я лично, — Элизбар взглянул на Софико, — я лично предпочитаю быть Одиссеем.

— Сейчас дам ему бутылкой по голове, узнает Одиссея! — наклонившись к Бадри, заметил я.

— Делать тебе нечего, — безмятежно махнул рукой Бадри, родственник Софико.

Вдруг Элизбар вскочил с места — это он увидел, что жена известного драматурга собирается уходить.

— Вы уходите, милая Ада?

— Ухожу, — ровные зубы открылись в ослепительной улыбке.

— Так рано?

— Для меня — самое время, я ведь старенькая, — она захлопала длинными ресницами, как это делают маленькие девочки перед тем как заплакать.

— Что вы такое говорите, — закричал Элизбар, — на всем побережье нет никого прекраснее вас!

— Спасибо, — сказала Ада и помахала нам рукой, — до свидания, дети!

Элизбар вернулся к столу:

— Завтра я всех приглашаю в ресторан, — он сделал широкий жест, словно говоря: не нужно благодарности, — все не поместятся в машине, я возьму девушек и… — он обвел нас глазами, — Бадри, если хочешь, поедем с нами. — И тотчас добавил: — Но тогда остальные обидятся.

— Спасибо, я не поеду, — ответил Бадри.

Элизбар посидел с нами еще немного, потом встал и ушел.

— Я так люблю кататься на машине! — сказала Софико.

— Ну и катайся. Никто тебе не мешает, — ответил я.


Мы с Софико сидим на «палубе». Нам холодно, но мы не уходим. Как будто море нас не отпускает, как будто морю нужны зрители, как нужны зрители актерам.

За столом, как всегда, сидит писатель из Казани и смотрит на шахматную доску, словно доска эта волшебная и сквозь нее виден весь мир, в котором ежеминутно происходят какие-то изменения и поэтому нельзя его оставить без надзора.

Писатель один. Никто с ним не играет, всем надоело проигрывать. У него плоское лицо и узкие глаза. Из этих глаз, как сквозь щель в заборе, глядит всезнающее вечное существо, облачившее свой земной двойник в черный костюм из крепа, в желтые сандалеты и соломенную шляпу, всучившее ему в руки шахматную доску и обрекшее его на одиночество.

Я замерз и с удовольствием ушел бы отсюда, но Софико не собирается вставать. Она говорит о чем-то, а я думаю про свое: если завтра будет хорошая погода, поеду в Старые Гагры, посмотрю на лебедей, посижу на солнышке один… Тоскливо без солнца…

В парке все дорожки пронумерованы, туристы ходят группами, группами возвращаются к автобусам, ждущим у входа.

Когда выходишь из парка, попадаешь на пляж. Деревянные топчаны, пестрые тенты. Некоторые места огорожены, туда впускают по билетам. Топчаны и зонтики-грибы как раз там. Хочешь полежать или принять душ — покупай билет. На то и медицинский пляж. Лежишь все равно как в больнице под надзором медсестры. Как будто здесь другое солнце и не Черное море, а цхалтубские ванны.

Я убежден, что ребята меня ищут, а если знают, где я, с нетерпением ждут моего возвращения. Каждый должен ходить по своей пронумерованной дорожке, и кто свернет в сторону — пусть пеняет на себя. В конце концов что ты пристал к этой тбилисской девчонке! Мало здесь женщин, что ли. Вместе — так вместе, если не хочешь быть с нами, оставайся со своей Софико и шепчись с ней сколько влезет…


Танцы устраивались через день. Из кинозала выносили стулья; включали магнитофон, и все, принарядившись, устремлялись на танцы, как олени на водопой.

Записи были старые: танго, фокстрот, вальс. Что-то было в этих мелодиях наивное и волнующее. Это походило на воспоминание о чем-то, навсегда потерянном. Это было как память о детстве: когда ты мал и делаешь то, что тебе запретили, — убегаешь в кино на вечерний сеанс, или пьешь на кухне остатки вина из бутылки, или рассматриваешь в книге непонятную, но явно неприличную картинку: пастух целуется с крестьянской девушкой у забора.

Первыми выходили танцевать москвич Яша и его жена в черном шарфе с блестками, как будто она только что вынырнула из-под новогодней елки. Танцевали с серьезными лицами, как учителя танцев во время урока. За ними выходили в круг остальные. Больше всех танцевала Софико. Один раз она стала плясать одна посреди зала, все остановились, когда она кончила, дружно ей аплодировали.

Я, Эдишер, Бадри, Гиви и Гела сидели рядом, как запасные игроки во время футбольного матча. На лицах наших играла ироническая улыбка: дескать, мы не такие танцы видели и сами не такое еще умеем! На самом деле танцевать умел один Бадри, и то так старомодно, что однажды, пригласив весьма почтенную даму, осрамил нас совсем. Мы не знали, куда деваться от стыда.

Правда, после этого случая нам уже было море по колено, и мы танцевали смело. Все смеялись над нами, но мы имели успех: «какие милые ребята, какие шутники, хорошо, что мы приехали именно сюда, так много мы ни в одном доме отдыха не веселились!»

Софико была в белом вязаном платье. Ее высокие загорелые ноги подчинялись своей собственной мелодии, слышной только им.

У меня пересыхало во рту. Я не мог больше оставаться в зале и уйти оттуда тоже не мог…


Гиви и Бадри ходили на рыбалку. Я стоял на берегу и смотрел, как они возвращались, с какими гордыми лицами подгоняли лодку к причалу. Я сбегал по железной лесенке и помогал им причаливать. На дне лодки трепыхалась мелкая ставридка. Гиви нанизывал рыбу на голубую нейлоновую леску и передавал мне, чтобы я отнес ее на кухню. Там молодой повар, Гивин тезка, добрый и вежливый, непременно похваливал меня за хороший улов, хотя прекрасно знал, что рыбачил не я. Не только повар, все отдыхающие знали про Гиви и Бадри.

Жареная рыба была очень вкусная. Мы всех угощали. Повар жарил ее, обваляв в кукурузной муке.

Куда только мы не собирались съездить, но так никуда и не поехали. На Рицу — и на ту не попали. Опьяненные золотым сентябрьским солнцем, разомлевшие, мы словно были привязаны к этому маленькому, отгороженному от всего мира пространству. Даже дождь не мог сдвинуть нас с места.

А дождь шел часто. И море сразу начинало волноваться, заливало пляж, как будто желая нам напомнить, что лишь на время уступило людям эту узенькую полоску земли, чтобы мы не зазнавались и не забывали, что рядом жил настоящий хозяин побережья — Посейдон.

Волны, как гигантские лампочки, с оглушительным треском разбивались о прибрежные камни. Белыми привидениями взмывали они в небо и опадали так медленно, словно висели на невидимых парашютах.

На берегу стояли маленькие мальчишки с консервными банками, привязанными к длинным бамбуковым палкам, они искали мелочь на полоске суши, которую лишь на короткое мгновение покидало море. Некоторые и в самом деле находили, поэтому вокруг них собирались любопытные, заинтересовавшиеся еще одним способом добычи денег.

— Ты бы женился на Софико? — спросил Бадри.

— Почему ты спрашиваешь?

— Ответь на мой вопрос.

— А ты ответь, почему это тебя интересует.

— Женился бы или нет?

Я обратил все в шутку:

— Бедный, начинающий писатель не должен думать о женитьбе. Это все равно, что ослу мечтать о полете на луну. Вот Элизбар обещает издать мою книжку. Тогда посмотрим…


Манану с воспалением уха уложили в больницу. Софико не отходила от подружки. Я отправился их навестить.

Во всю длину коридора вдоль стен стояли кровати. Видимо, некоторые больные предпочитали лежать здесь из-за прохлады. Двери в палаты были открыты, и я видел больных и посетителей, сидящих на кроватях. Какая-то женщина держала на коленях кастрюлю и рукой доставала из нее вареный картофель.

Я попросил сестру вызвать Софико. Мы сели в коридоре у окна.

— Как она?

— Наконец уснула.

За больничным забором цвело желтым цветом высокое корявое дерево.

— Знаешь, чем пахнут эти цветы? — спросила Софико. — Детской подушкой… Что ты делал эти два дня?

— Спал.

— Спал?

— Да, и видел тебя во сне.

— Лжешь.

— Лгу.

Помолчав, Софико сказала:

— А я видела во сне, как будто купаю новорожденного. Он был такой пухленький, розовый. От него пахло мылом, и такой странный был этот запах, что я плакала навзрыд… Малыш трогал своими пальчиками мое лицо, и я плакала сладкими слезами… Знаешь, Гига, у меня никогда не будет детей.

— Почему?

— Я не смогу тебе объяснить… Смотри, идет врач!

По коридору шел багроволицый мужчина в белом крахмальном халате. Он кивнул, проходя мимо, и его хрустящий халат обдал нас свежестью и прохладой. Он скрылся в дверях палаты, сразу показавшихся темными.

Этого врача я совсем недавно видел у нас в доме отдыха. Он пришел к Элизбару со своими стихами. Элизбар сидел в столовой с женой известного драматурга и, умиротворенный сытным обедом, очищал ножичком персик. Врач нервно прохаживался перед столовой, сжав посиневшими пальцами свернутую трубочкой общую тетрадь. Потом они сидели на «палубе», и нам было слышно, как Элизбар наставительно говорил:

— Поспешность в таком деле смертельна. Работа, работа и работа — вот что главное. Кто ваш любимый поэт?

Врач проглотил слюну и ничего не ответил.

— Понятно, — Элизбар с таким видом улыбнулся, словно врач что-нибудь сказал. — Ладно… — Он легонько ударил рукой по тетрадке, раскрытой на коленях у посетителя. — Судя по этому, вы когда-нибудь напишете хорошее стихотворение. Но только когда-нибудь. Вы меня поняли?

Врач снова шумно сглотнул и молча кивнул головой. По-моему, его больше всего угнетало, что мы сидели очень близко и все слышали. Элизбару, напротив, количество слушателей лишь придавало красноречия.

— Теперь все пишут стихи. Но я не хочу относить вас к этому разряду. Вы серьезный человек. Все считают, что написать стихотворение — пара пустяков. Все! — неожиданно выкрикнул Элизбар и почему-то кинул грозный взгляд в мою сторону. — Ступайте, дорогой Илларион, домой и подумайте над моими словами. Пока я здесь, не стесняйтесь, приносите свои опыты. Воспользуйтесь этой возможностью.

В больнице Илларион, в белом халате и круглой шапочке, казался всемогущим и величественным, как Александр Македонский на поле битвы среди раненых.

— Он прекрасный человек, — сказала Софико, — и прекрасный врач. К нему даже из Тбилиси приезжают лечиться.

Помолчав, она продолжала:

— Я знала, что ты придешь. Уверена была.

После затянувшейся паузы она спросила:

— Почему ты не уезжаешь?

— Куда? — удивился я.

— Я же знаю, тебе не терпится удрать отсюда.

— Софико…

— Молчи.

Мы долго сидели молча и смотрели на цветущее дерево.

— Сегодня Элизбар приходил, — заговорила наконец Софико.

— Вот как!

— Просил меня стать его женой.

— И что же?

— Я сказала, что подумаю.

— Значит, ты уже решила.

— Это все, что ты можешь мне сказать?

— А что еще я могу сказать?

— Ладно. Я сегодня уезжаю в Тбилиси.

— Ты же хотела остаться еще на неделю.

— Посейдон не любит, когда гости засиживаются.

У меня даже от сердца отлегло. Раз она продолжает нашу игру, значит, все еще может оказаться шуткой.

— Посейдон добрый.

— Лучше расстаться с ним вовремя, — серьезно сказала Софико.


Вечером я все-таки пошел на вокзал и увидел, как Элизбар привез Софико на машине. Они меня не заметили, вышли из машины и направились к поезду, который должен был вот-вот отойти. Элизбар в одной руке нес чемодан Софико, в другой — большой букет. Софико поднялась в вагон, и поезд тронулся, Элизбар побежал за вагоном, махая рукой.

Он отпирал дверцу машины, когда, наконец, заметил меня. Теперь уже не имело смысла прятаться.

— Садись, подвезу, — предложил Элизбар.

— Нет, спасибо, — отказался я, — пройдусь пешком.

— Далековато. Десять километров.

— И прекрасно, что так далеко. Слава богу! Вы просто не представляете, как я счастлив, что впереди целых десять километров. Не знаю, что бы я делал, если бы это было чуточку ближе…

Элизбар давно уже уехал, а я все стоял на крыльце и твердил:

— Я счастлив… Я очень счастлив…


И тут Софико сказала такое, что я вздрогнул. Получалось, что она знала, о чем я думал все это время, и вместе со мной все видела.

— Конечно, я мог отбросить небо и последовать за Посейдоном, но вы сначала подумайте, а потом меня упрекайте: если бы обрушился свод небесный, весь мир бы погиб, и в том числе и я, и Амфитрида. А если бы мы погибли, зачем мне тогда Амфитрида или зачем ей я?!

Софико затушила в пепельнице окурок и добавила:

— Никогда я не любила этого дурака-штангиста!

Лия вошла незаметно и при последних словах Софико подозрительно взглянула на меня.

Я отвел глаза, и Лия больше нас не оставляла, почуяв опасность.

— Обязательно должен выступить кто-нибудь из критиков, — сказала Софико. — Кого вы предпочитаете?

Я назвал критика, который был тамадой в день моего рождения.

— Мы ему звонили, но он отказался.

— Отказался? — переспросила Лия.

Я, признаться, тоже был удивлен.

Лия возмутилась:

— Наглец! Вы бы видели, как он изощрялся! Сидел во главе стола, вот здесь, пойдемте, я вам покажу, — она потянула Софико за руку и увела ее в столовую, словно рассчитывала застать там бесстыжего критика с полным рогом в руке. — Бессовестный!

Когда они вернулись в кабинет, Софико сказала:

— Теперь нам нужно подготовить вопросы и ответы. У нас по программе маленькое интервью. Вам лучше знать вопросы заранее.

— Конечно, — согласилась Лия.

— Это скорее для меня, чтобы я могла подготовиться, что-то сказать, пошутить, чтобы получилась непринужденная беседа.

— Конечно, конечно, — закивала Лия.

— Вопрос первый: ваш любимый писатель.

— Руставели, — быстро ответил я. Софико записала.

На этот вопрос мне ответить нетрудно. Слава богу, не в первый раз.

— Назовите еще одного, современного.

— Знаю. Станислав Лем.

— Прекрасно, — Софико опять записала. Лия в знак одобрения наклонила голову.

— Теперь ваш любимый композитор?.

— Палиашвили.

— Еще кто?

— Микис Теодоракис.

Лия удовлетворенно кивнула: значит, пока все шло, как полагается.

— Ваш любимый герой?

— Гагарин.

— Еще!

И вдруг что-то со мной случилось, и я свернул с проторенной дорожки.

— Жанна д’Арк!

— Ого! — удивилась Софико.

Лия недоуменно на меня уставилась.

— Давайте вычеркнем Жанну д’Арк, — предложил я.

— Отчего же, если вам хочется.

— Хочется, но…

— Коперник, — подсказала Лия, которая знала наизусть все мои ответы.

— Конечно, Коперник, — обрадовалась Софико, — он ближе вашему творчеству.

— Нет, не Коперник, — заупрямился я. Но не потому, что был против Коперника. Мне было стыдно, что Лия меня выдала. — Только не Коперник!

Лия встала и в знак протеста вышла из комнаты.

— Тогда надо придумать кого-нибудь, — вздохнула Софико.

— Ты смеешься надо мной?

— Ну что ты?! Чем, например, плох Джордано Бруно или Галилей? Нет, Джордано лучше, его на костре сожгли.

— Пусть, — сказал я, — мне все равно.

— Почему ты сердишься?

Лия снова появилась и села на свое место.

— Мы остановились на Джордано Бруно, — сообщила ей Софико. — Вы согласны?

— Да, — кивнула Лия. Бруно или Коперник — в данном случае для нее это не имело значения.

— Теперь укажите мне, чем вы увлекаетесь, кроме своей работы. Точнее — ваше хобби?

— Охота, — не задумываясь ответил я, хотя в жизни не держал в руках ружья.

— Отлично, — одобрительно улыбнулась Софико, поддерживаемая кивком Лии.

— Любите ли вы путешествовать? — Софико смотрела на Лию, словно от нее ждала ответа, но я опередил жену.

— Очень!

— Какие города вам нравятся?

— Киев.

— Еще!

— Прага.

— Здесь надо будет два слова сказать о Праге.

— Знаю.

— Потом я спрошу, какого вы мнения о развитии фантастики.

— Интерес к научной фантастике будет расти день ото дня.

— Это вы скажете во время передачи. Далее мы покажем отрывок из вашего фильма…

— Передача по цветному телевидению?

— Да.

— Тогда лучше показать «Пленник Сатурна».

— Лия, принеси, пожалуйста, фрукты! — Я не мог слышать ее голоса.

— Сейчас будем ужинать, — сказала Лия. У нее тоже все было предусмотрено программой.

— Не беспокойтесь, — сказала Софико.

— Я вас так не отпущу, — улыбнулась Лия. — Поужинаем по-домашнему.

В это время в кабинет вошел Мамука с толстой пачкой бумаги.

— Папа! — Он остановился в дверях. Его вежливость меня насторожила.

— В чем дело, сынок? — осведомился я как можно мягче.

— Знаешь, я написал книгу!

— О-о?! — В это восклицание я постарался вложить удивление, восторг и поощрение. На этом я хотел закончить беседу с сыном, потому что не знал, что задумал коварный маленький Цезарь. Его вид не предвещал ничего хорошего.

— Пойди сюда, дорогой, — позвала его Лия, — покажи нам!

За меня она была спокойна и теперь пеклась о славе сына. Мамука подошел и протянул мне стопку бумаги. На каждый листок были наклеены страницы, вырванные из учебника истории.

Я похлопал сына по щеке, сдерживая желание отхлестать его, но нельзя! — сочтут за ревность и зависть к сопернику.

— Молодец, Мамука, молодец! — я вложил в это всю свою душевную боль и горький упрек.

— Хватит, Мамука, не мешай, видишь, папа работает, — Лия поспешила взять у меня из рук «сочинение» сына.

— Скоро мы и его по телевизору покажем, — пообещала Софико.

Я по-настоящему испугался: ведь были Дюма — отец и сын, Томас Манн и Клаус Манн? Я представил на телеэкране себя и Мамуку, как мы сидим рядышком и читаем по очереди отрывки из нового романа.

— Идем, идем, Мамука, — Лия обняла Мамуку и увела за собой.

— Славный у тебя сын, — заметила Софико.

— Да.

— Скажи мне, как ты живешь?

— Ты же видишь.

— Как мальчики?

— Какие мальчики?

— Твои друзья.

— Хорошо.

— Гиви защитил докторскую.

— Что ты говоришь?

— А ты разве не знал? Манана родила третьего сына. Ее муж инженер, в Рустави работает.

— Третьего сына?

— Тела…

— По-моему, Голы нет в Тбилиси.

— Давно в Тбилиси, работает в комитете кинематографии, редактором, не женат.

— Гела — редактор?

— Господи, Гига, неужели я должна сообщать тебе местные новости? Впрочем…

— Что — впрочем?

— У тебя, говорят, редкий дар все забывать, это верно?

— Да, — ответил я, — верно. Я все забыл…


На второй день Нового года Бадри привел меня к тебе. Мы не виделись с тех пор, как расстались на море.

Ты была дома одна, накрыла стол, мы тебе помогали. За стол сели втроем.

Когда стемнело, ты зажгла свечи на елке. Бадри наигрывал на рояле, мы с тобой сидели за столом, и ты улыбалась, склонив голову. Эта фальшивая любезная улыбка напоминала мне о том, что я здесь чужой. Я много говорил. Слова рождались и тотчас умирали. Они валялись повсюду, как мотыльки с обожженными крыльями, или как елочные иголки, или еще — как бумажные цветы. И напуганные их искусственностью, мы становились совсем чужими.

Ты, наверно, сердилась на меня за то, что я не уходил и весь день донимал тебя дурацкими разговорами.

— Я принесу еще вина! — ты поднялась из-за стола и убежала на кухню и долго не возвращалась. Я был уверен, что ты сидишь на кухне и плачешь от обиды и злости. Когда ты вошла, я пытался найти следы слез на твоем лице, но нет! На твоих губах играла все та же улыбка, бессмысленная и блестящая, как елочная игрушка.

Да, терпение у тебя, как у воспитательницы детского сада!

Когда мы собрались уходить, ты сказала:

— Я тоже пойду. Мама ждет меня у тетушки.

— Ох, — огорчились мы, — почему же ты раньше не сказала, что тебя ждут?

— Ничего, — теперь ты улыбнулась по-другому, свободно и естественно: наконец закончился этот надоедливый никчемный визит.

На улице шел снег, и снежная завеса, освещенная фонарями и рекламами, напоминала разноцветную паутину. Ты поскользнулась и взяла меня под руку, и мне показалось, что мы уже не такие чужие друг Другу.

На следующий день я стоял перед твоим домом. Мимо меня сновали люди, и я верил, что все они счастливы. Счастье, как снег, наполняло город и только меня обходило стороной.

Потом я увидел тебя, ты стояла у подъезда и оглядывалась по сторонам — то ли искала кого-то, то ли ждала. Через некоторое время возле тебя остановилась машина, ты подбежала к ней и села. Когда машина двинулась, меня словно толкнул кто: беги, догоняй. Не знаю, почему я удержался. Мне казалось абсолютно естественным бежать за этой машиной. Я видел ее даже после того, как она скрылась из глаз. Я стоял все на том же месте, вытянув шею, ссутулясь, и прохожие толкали меня, потому что я торчал посреди тротуара. Я ничего не чувствовал, не обращал внимания на те насмешки, которые сыпались на меня со всех сторон. Опять шел снег, и я был убежден, что он будет идти всегда, пока я жив.

В закусочной я попросил водки. Она меня немного согрела. Я купил сигареты и сел за пустой столик.

Здесь было темно, хотя над стойкой горела большая лампочка. В табачном дыму я не видел людей, слышал только глухой гул голосов. Голода я не ощущал, несмотря на то, что с утра ничего не ел. Я вымок с головы до пят, словно меня из колодца вытащили.

Часа через два я снова направился к твоему дому, как будто знал, когда ты должна вернуться. И не ошибся — очень скоро подъехала машина. Ты хлопнула дверцей и помахала рукой, от чего-то отказываясь. Машина отъехала. Твой невидящий взгляд скользнул по моему лицу — не узнала или не заметила. Я даже подумал: может, меня и не было здесь вовсе, и от этой мысли горько сжалось сердце.

Ты скрылась в подъезде, а я, как безумный, кинулся через улицу за тобой. Ты оглянулась и еще быстрей побежала вверх по лестнице.

— Софико! — крикнул я и сам вздрогнул от своего крика, мне почудилось, что обрушился потолок. Ты бегом поднималась по лестнице, а я стоял и кричал:

— Софико! Софико! Софико!

Я слышал, как ты хлопнула дверью, и недоуменно спрашивал себя, чего ты испугалась.

Я присел на ступеньку и закурил. Я сидел, чувствуя, что не в силах подняться, и повторял про себя одно и то же: «Какой же я дурак, дурак…» Вот все, на что был способен мой усталый, затуманенный разум.

Месяц прошел как в бреду. Почти каждый день я приходил к твоему дому. Иногда сидел на лестнице. Без всякой надежды. Чувствовал, что унижаюсь понапрасну, но ничего не мог с собой поделать. Другой бы на моем месте давно махнул рукой или нашел бы способ хоть на минуту нарушить твое дразнящее спокойствие. Конечно, я вел себя странно. До каких пор это могло продолжаться? Ведь должен настать день, когда вся надежда иссякнет до последней капли. Что со мною будет тогда? Неужели я смиренно удалюсь, откажусь от тебя? Уж не этого ли дня я жду, сидя на ступеньках твоего подъезда. Не потому ли все еще люблю тебя, что не чувствую приближения этого дня? Не ищу ли в любви забвения, как другие ищут его в вине?

Я чувствовал себя так, словно сидел в лодке, идущей ко дну. А плавать не умел и презирал себя за это. Презирал себя за то, что стоял перед твоим домом, как тот лукавый нищий, что не попрошайничает, а смиренно ждет подаяния, хотя в глубине души завидует тем своим собратьям, которые хватают за полы прохожих. И все-таки он думает, что ошибся в выборе. Сам он стоит, согнувшись в уголке, на вид самый жалкий, и с хитростью лисицы заманивает птичку, чтобы сцапать ее.

Я предчувствовал и другое, знал, что когда, наконец, этот день настанет, вместе с тобой я потеряю многое из того, что отличало меня от других людей. Многим иллюзиям суждено было рассыпаться в прах. Мне следовало изменить лицо, улыбку, разговор, научиться сдержанности, стать таким, как многие из моих знакомых, — деланно скромным, льстивым. Чем же я лучше их? Между честолюбцем и лжецом — небольшая разница, а то и вовсе никакой. В первом случае ты возносишь себя, во втором — другого, но для собственной пользы. «Сколько на свете легких дорог, — думал я, — многого можно достигнуть без всяких усилий». И самое страшное было то, что я был уверен, что непременно выберу легкий путь, если не сохраню тебя. Не знаю, почему я был в этом уверен, но, как видишь, не ошибся. Я мысленно разговаривал с тобой, умолял тебя не делать этого последнего шага. Но я ничего не предлагал тебе взамен. Я сам не знал, чем располагаю. Испытывал необходимость найти что-то вокруг себя или в себе самом, что-то такое, что могло бы привлечь ко мне твое внимание. Мне казалось, и, возможно, я был прав, что ты слепо доверилась своему сердцу, слепо шла за ним… Но с другой стороны, почему ты должна была выбрать именно меня, а не кого-нибудь еще? Я сам этого не знал, я просто хотел, чтобы так было. Я любил тебя! Но разве не ради себя самого я любил? Разве смело, не колеблясь шел к тебе, не боясь пораниться о колючую проволоку, тебя окружавшую. Удивительно, я совсем не собирался приносить себя в жертву, может, поэтому и не смел признаться тебе в любви. Мог ли я ответить тебе той сильной и чистой любовью, которая бы залечила старые раны? Может, я вел себя неверно, сбивая тебя с дороги… Но в то же время всем существом я чувствовал — слепо и безотчетно, как зверь отличает день от ночи, — что я был прав. Кто может меня осудить? Только тот, кто никогда не любил, кто никогда не любил никого, даже самого себя.

Я молчал, и мой беззвучный призыв, терзавший только мой слух, не мог разбить стены молчания. Прежде я не знал этого чувства. Прежде я, как озеро, был недвижим. Было солнце, были звезды, но они только и были что солнцем и звездами. Я походил на узника, оставшегося в тюрьме, из которой все бежали — надсмотрщики и заключенные. Я сам изнутри запирал дверь, которую раньше запирал мой тюремщик, И я считал себя свободным только потому, что держал в руке ключ от своей камеры! И вот сегодня этого узника вытолкали из тюрьмы, показали ему небо, и он побежал, не обращая внимания на сбитые в кровь ноги, побежал, чтобы грудью столкнуться с небом. Ему это кажется возможным, и он счастлив от одной этой мысли. В отличие от него, я знал, что это невозможно, исключено, и невозможность эта скреплена законами и твердо установившейся моралью. Сколько раз в невыносимый зной, доведенный до безумия раскаленным асфальтом и бетоном, я мечтал полежать на прохладной зеленой траве, но меня останавливала табличка: краснощекий человек предостерегающе поднимал ладонь: лежать на траве воспрещается! Разве можно запретить человеку лежать на траве? А сейчас недоступным было большое человеческое счастье — твоя любовь!

Вот так я мысленно с тобой разговаривал и наивно надеялся, что ты меня услышишь или хотя бы почувствуешь на себе мой неотступный взгляд и посмотришь в мою сторону. Но все мои слова ударялись о непроницаемую стену и возвращались назад слабым эхом, разжеванные каменными челюстями стены, высосанные и пустые.

Этот день в конце концов наступил, и значительно раньше, чем я предполагал. А мне казалось, что все будет куда болезненнее…


— Гига, что с тобой? — спросила Лия.

— Мне пора, — поднялась Софико.

— Ни в коем случае, — заволновалась Лия, — я уже накрыла стол.

— Зачем вы беспокоились…

— Что за беспокойство! У нас всегда гости, не помню случая, чтобы мы обедали или ужинали без гостей. Верно, Гига?

— Да, — подтвердил я. Мне уже было все равно.

— Что-то у вас настроение изменилось, — заметила Софико, — вы не устали?

— Напротив, я в прекрасном настроении. Если угодно, включите в программу и пение. Вы не слышали, как я пою?

— Гига! — Лия такими глазами на меня взглянула, что я сразу пришел в себя.

— Мы вас никуда не пустим, — заверил я Софико. — Вы должны с нами поужинать.

Мы сели за стол, и я тотчас схватился за коньяк.

— Я пью за наше знакомство, — чокнувшись с Софико, я выпил коньяк до дна, налил и снова выпил.

У вас, наверное, сложилось впечатление, что я люблю выпить. Нет, пью я очень редко, когда попадаю в нелепое положение. Впрочем, не так уж часто я влипаю в подобные истории.

— Закуси, — Лия протянула мне кусок жареного цыпленка. — Сколько времени продлится передача? — обратилась она к Софико.

— Час и десять минут.

— Десять минут прибавили.

— Где Мамука? — спросил я.

— Смотрит телевизор.

Телевизор у нас стоял в лоджии. Там был его храм, и мой сын служил в этом святилище безмолвным послушником. Может, оценив такую жертву, и был ко мне милостив бог телевидения…

Выпитый коньяк давал о себе знать. Я смотрел на женщин и думал: «Что плохого в многоженстве? Сидели бы сейчас две моих жены и мирно ворковали — ничего страшного!» Почувствовав себя султаном, я надолго погрузился в блаженный туман, пока на поверхность не выступили обрывки действительности, как островерхие скалы из воды или обломки затонувшего корабля. Внезапно меня охватил невыразимый ужас: неужели я совсем один, отшельник, задохнувшийся в блестящем мусоре успеха и славы, неужели Софико только затем и пришла, чтобы рассчитаться со мной за все, показать мне мое истинное лицо, которого я давно уже не различал. Неужели это все только спектакль? Разумеется, спектакль, в котором я, вот уже который год, играю одну и ту же роль с заученным текстом, с неизменной мимикой. Сегодня в пьесе появилось еще одно действующее лицо — память, но ее выставили из театра по моей настоятельной просьбе, как прямолинейного, бесцеремонного грубияна-актера.

— Нет, — произнес я громко, — нет. Ничего не выйдет.

— Почему? — удивилась Лия. — Актеры прочтут отрывки из твоего романа. Совсем не плохо.

— Прекрасная идея! — согласилась Софико.

И тут я почувствовал, какой кошмар — многоженство. Лия была единственной и неповторимой, моей надеждой и утешением. Она одна понимала меня и поэтому не понимала ничего другого. Именно за это я проникся к ней безграничной благодарностью. Она — царица тишины и покоя, убивающая все сомнения и сожаления, как мух. И верно, поглядите, повсюду вокруг меня: в кухне, в коридоре, в гараже, в столовой с потолка свисают кудрявые липучки, и на них бесчисленные дохлые бабочки и мухи, самые бесполезные и вредные насекомые.

Разве не Лия нас вылепила? Разве не она вдохнула в нас душу — в меня и в Мамуку? Разве не она связала нас веревкой, а конец прикрепила к стене, зовущейся жизнью. Веревка привязана прочно, надежно, навечно. И пусть никто не пытается ее оторвать. Тут уж, простите, не стоит стараться попусту. Тут и Софико, явившаяся словно тень Офелии, не поможет делу. Я для этого уже стреляный воробей. Не Гамлет, чтобы позволить сомнениям грызть себя, и не Христос, чтобы бродить по свету с учениками. Кстати, эти друзья его до добра не довели!

Когда я обо всем этом думал, почему-то представил себе своего отца: как он разгуливает меж помидорных грядок, насвистывая. Меня отпугнула мысль, что моя старость будет точно такой же. Весь я был переполнен генами — маленькими человечками, как две капли воды похожими на моего отца. Они суетились, строили домики, каждый полол свой огород, белил известкой стволы яблонь, прогуливал свою собачку.

Когда я отвлекся от этих печальных размышлений, обнаружил, что сижу перед пустой бутылкой с пустым стаканом в руке.

Софико и Ли я, словно позабыв о моем существовании, беседовали с увлечением, свойственным лишь женщинам. Они так внезапно прервали беседу, как умеют это делать только женщины, и обе уставились на меня.

— Боже мой, у нас оказалось столько общих знакомых! — сообщила Лия.

— Сатана, сатана прокрался в твой дом, — чуть не завопил я, но вместо этого сказал с вежливой улыбкой — Очень приятно!

Мое натренированное, дрессированное сознание все еще не отпускало меня, не позволяло выплеснуть всю ту глупость, которая кривлялась в голове клоуном и колотила в барабан.

Софико опять встала:

— К сожалению, я должна идти, уже очень поздно!

— Еще нет и половины двенадцатого, — возразила Лия, — куда вы спешите!

— Я очень далеко живу. Большое спасибо.

— Я провожу вас, — сказал я.

Лия укоризненно поглядела на меня, но промолчала.

— Не надо меня провожать. Автобус останавливается прямо у моего дома.

— Автобусы уже не ходят. Я вас отвезу.

— Гига совсем пьяный, — улыбнулась Лия.

— Нет, я вовсе не пьян. Как я могу отпустить дорогую гостью одну среди ночи. Ни в коем случае.

— Я очень вам благодарна, — сказала Софико. — Но не надо беспокоиться.

— Подождите меня одну минутку, — попросил я, — только одну минутку.

Лия пошла за мной в спальню.

— Ты с ума сошел! — зашептала она.

— Ничего подобного.

Я взял из тумбочки ключи от машины.

— Гига?

— Неудобно отпускать ее одну. Я провожу.

— Ты пьян! Давай сюда ключи, я отвезу ее сама.

— Нет, позволь это сделать мне…

Лия села на кровать:

— Ты знал ее раньше?

— С чего ты взяла?

— Ты разобьешься спьяну, дай мне ключи!

— Я ее впервые вижу.

— Гига… — жалость и сочувствие расслышал я в голосе Лии, но мне было не до тонкостей. Я должен был отсюда вырваться на воздух, на волю, куда угодно.

Софико стояла в дверях.

— Поехали! — сказал я.

— Вы напрасно беспокоитесь. Я ведь не ребенок, никого не боюсь. И потом — кому я нужна! — последнее было сказано для успокоения Лии.

— Ну, будь осторожен, — напутствовала Лия, целуя меня в лоб, словно запечатывая меня сургучом, огораживая от чар соперницы.

Мы долго ехали молча. На набережной я остановил машину, вышел и встал у парапета. Глядя на Куру, достал сигарету и вспомнил, что спички остались в машине.

Медленно приблизилась Софико:

— Почему мы остановились?

— Чего тебе?

— Ничего, — Софико пожала плечами.

— Зачем ты пришла к нам?

— По делу.

— Неправда, — сказал я и вдруг закричал — Ты лжешь!

Софико долго смотрела мне в глаза, потом усмехнулась.

— Я никогда тебя не любил, — сказал я и после паузы добавил, — а сейчас тем более…

Софико повернулась и пошла. Я снова стал смотреть на Куру. Когда я оглянулся, Софико не было видно. Я вернулся к машине, сел за руль и поехал наугад. Она успела уйти довольно далеко, хотя шла не очень быстро вдоль тротуара. Я снова вышел из машины:

— Ты не поедешь?

Она молча продолжала свой путь. Я схватил ее за руку:

— Прости меня… Если можешь.

Она остановилась:

— Ты и в самом деле напился.

— Да, я пьян, — сказал я, — пьян до бесчувствия.

Софико жила в Дигомском массиве, в новом доме.

— Зачем ты взялся меня провожать? — спросила она, когда мы подъехали к дому.

— Не знаю…

— Мне было интересно на тебя поглядеть…

— Ну и что дальше?

— Дальше?

— Что ты увидела интересного?

Софико не ответила и стала открывать дверцу.

— Постой! — я испугался, что она уйдет.

— Ты хочешь что-нибудь сказать?

— Что я могу сказать! Ведь все уже сказано.

— Все сказано. До свидания, Гига. И еще раз спасибо.

— Не за что.

Софико скрылась в подъезде. Я подождал немного и вошел вслед за ней. Она стояла и ждала лифта.

Я тоже вошел в лифт.

На лестничной клетке Софико достала из сумочки ключ.

— Марина, наверно, не спит, — негромко сказала она. — Так и есть — телевизор смотрит.

— Кто там? — спросил я шепотом.

— Марина, я пришла! — громко проговорила Софико.

Ответа не последовало.

Мы пошли на» кухню. Квартира была однокомнатная с низкими потолками.

— Я не знал, что у тебя ребенок…

— Садись — я принесу чего-нибудь выпить…

— Не хочу.

— Я ее удочерила, — шепотом сказала Софико. — А вот и вино.

— Не надо, — сказал я. — Я скоро уйду.

— Тс-с! — Софико указала глазами на комнату, где ее ребенок или приемыш, лекарство от одиночества, сам обреченный на одиночество, смотрел телевизор, словно надеясь увидеть на экране знак, — обрушить на нас детски чистую и искреннюю ненависть на нас, взрослых, прокравшихся в кухню, мучающих друг друга лживым шепотом, намеками и недомолвками, на нас, пытающихся вырвать друг у друга хоть одно слово правды; напуганное нашим коварством и злобой, оно, это слово, будучи уже на самом кончике языка, пугливо отступало и пряталось в какой-то клеточке мозга, словно птенец под крылом нашей усмиренной памяти.

— Теперь я понимаю, какую сделала глупость, — Софико закурила сигарету.

— Какую же?

— Неужели ты в самом деле думаешь, что я не могу тебя забыть?

— Нет, не думаю.

— Тогда зачем ты пришел сюда?

— Просто так.

— Просто так никто ничего не делает, особенно…

— Особенно такие, как я. Верно?

— Допустим…

Я усмехнулся:

— Если ты хочешь надо мной поиздеваться, скажи — посмеемся вместе.

— Нет, Гига, — она почему-то огорчилась. — Ты не знаешь, как мне трудно…

— Что тебе трудно?

— Так с тобой разговаривать.

— Тогда зачем ты себя терзаешь?

— Мне на самом деле очень хотелось тебя повидать.

— И ты нарвалась на старого, тщеславного, выжившего из ума осла, не так ли? О, какое великое открытие. Как смешно!

— Нет. Я просто истосковалась по тебе.

— Истосковалась?

— Да. Тебя это удивляет?

— Очень.

— Знаешь, Гига, я хочу, чтобы все люди на этом свете были хорошими. Наверно, я так и не образумилась…

А ведь пора — мне тридцать восемь лет! Я не только по тебе истосковалась, по всем своим друзьям, по юности, когда я была счастлива. Я боюсь…

— Чего ты боишься?

И я увидел, что она плачет.

— Почему ты плачешь?

Она улыбнулась сквозь слезы:

— Я никогда не образумлюсь.

Она пошла в ванную, вскоре вернулась оттуда и со смехом сказала:

— Вот какой странный гость был у тебя сегодня, из дворца Посейдона!

И снова мне показалось, что былая непосредственность на мгновение восстановилась между нами.

— Я рад тебя видеть, Софико…


Я медленно вел машину.

«Твой дворец Посейдона — мусорный ящик, — думал я. — В него нужно сбросить все сентиментальные воспоминания, чтобы избавиться от них раз и навсегда. Иначе они, как кляп, пропитанный слезами, пахнущий сожалением, задушат тебя. Но как избавиться от них?

Клубок ниток распутывается и тает. Так ответь же! Скажи что-нибудь!»

Не знаю, кого я звал, чей голос надеялся услышать. Знаю одно — я боялся оставаться наедине с собой. И неотвязная мысль о том, что мусор лучше всего сбросить в реку, пугала меня еще больше.

Это был неожиданный и необъяснимый страх; я боялся самого себя, как некоего первобытного человека, только что проснувшегося, одурманенного воспоминаниями, стремящегося преодолеть последний рубеж, влекомого бездной, сулящей покой и забвение. Он, этот человек, мог заломить мне руки, и машина, разумный железный зверь, беззвучно скользящий по пустынной набережной, разобьется о каменный барьер и рухнет в реку вместе со своим испуганным дрессировщиком, согнувшимся под тяжестью ящика с мусором.

Вдруг я услышал Лиин голос, так явственно, словно она сидела рядом:

— Будь осторожен!

О господи! Осторожность — мой единственный друг и спаситель. В отличие от многих, я вовремя научился уму-разуму. И в этом утешение, прощение, свет!

Я остановил машину и пошел пешком. Как будто убежал из железной клетки.

У меня была семья. Был дом, где сейчас спал мой сын, маленький Юлий Цезарь, и видел во сне программу завтрашних телепередач. Внезапно с удивительной ясностью я ощутил уют и покой нашей квартиры, прохладу чистых простынь и тишину, подтверждаемую едва слышным дыханием Лии.

В моем доме хранились мои любимые вещи, покорные и готовые к услугам. Я уже стар. На аптекарски стерильных полочках моей старости, как склянки с лекарством, лежали мои очки, мои шлепанцы, моя пепельница, мои ножницы и моя непрочитанная газета. Лия и Мамука спали, но свет в большой комнате горел и три окна маяками сияли в ночи.

Мой дом был полон моим голосом, стуком моей пишущей машинки, дымом моих сигарет, шепотом моей жены, криками моего сына, воркованием телевизора, и сеть, сплетенная из этих звуков, вытягивала меня из мутной ледяной воды, влекла за собой на сушу, потому что я должен был жить, жить, жить!

ПОСТОЯЛЬЦЫ

После войны в Батуми в приморском парке можно было встретить мужчину средних лет, который почти ежедневно прогуливался по аллее, затененной раскидистыми ветвями магнолий. Здесь было прохладно даже в августе. Шум моря, доносившийся издалека, делал прохладу уютной, как дом.

Вид у мужчины был болезненный. Голубые глаза его смотрели из глубины, словно звезды со дна колодца. Худые щеки окрашивал легкий румянец — милость щедрого летнего солнца. Жил он здесь же, неподалеку. Осторожно и неторопливо переходил улицу, прихрамывая и волоча ногу, словно отлетевшая подметка мешала ему идти. В руке он всегда держал газету, хотя в парке почти никогда ее не читал. Расположившись на скамейке под деревом, он отдавался во власть дремы. Или воспоминаний? Этого он сам не знал, потому что воспоминания его походили на сон.

Солнце, как вино, медленно, но упорно пьянило его, да он и не думал сопротивляться. В густой тени жаркие лучи не настигали его, только знойным дыханием обдавало руки и ноги. На коленях он расстилал газету, прикрывая ее длинными худыми пальцами, словно пряча от любопытных прохожих. По руке полз муравей, но мужчина ничего не чувствовал. Лицо у него было такое, словно он прислушивался к чему-то отдаленному и невнятному.

О чем он думал? Силился вспомнить неоконченную мысль или прерванный сон.

Вечерний вокзал кишел беженцами.

Нет!

Был солнечный, мартовский день.

1. Март

Был солнечный мартовский день. Иона сидел на берегу. Море, едва затихшее после сильного волнения, было вялое, грязновато-серое. Пронизывающий ветер, не решаясь войти в воду, неистовствовал на берегу.

Справа, вдали виднелись горы, подножиями уходящие в море. К основанию горы приткнулся желтый пароход. Из трубы его валил дым и распускался в небе черным зонтом. На мысу, глубоко врезающемся в море, высилась белая башня маяка. Еще дальше, в открытом море, покачивался на волнах танкер. Выглядел он почему-то одиноким и покинутым. За танкером тянулась цепочка военных кораблей.

Высокий, сутулый старик брел вдоль берега, пустой мешок тащился за ним по земле. Он остановился в нескольких шагах от Ионы. Иона поднял голову и узнал своего соседа Силована, актера местного театра.

— Здравствуй, — сказал Силован.

— Здравствуйте, — ответил Иона, продолжая разглядывать соседа.

Силован похудел, на осунувшемся лице нехорошим, лихорадочным блеском горели глаза. Если бы Иона не знал твердо, что актер не пьет, мог бы подумать, что он просто пьян. Уж не заболел ли?

— Всю жизнь свою, — заговорил сосед, — прожил я у моря, и все никак к нему не привыкну: нет-нет, да и кажется, что все это во сне, а не наяву. Да что там говорить — вся жизнь прошла, как во сне. Облетел, как одуванчик…

Последовала пауза, тем самым Силован позволял собеседнику возразить. Иона не преминул этим воспользоваться:

— Что вы, что вы, дорогой Силован! Такой заслуженный и уважаемый человек — и вдруг — одуванчик!..

— Ха-ха-ха! — рассмеялся Силован. — Одуванчик облетает, только дунь, мой Иона!

«У него определенно жар», — подумал Иона, а вслух сказал:

— Да, дунешь — и нету.

— Так ведь и я так же: дунули — и нету, — обрадованно подхватил Силован.

Оба помолчали. Иона вынул из кармана пачку папирос:

— Угощайтесь!

Силован посмотрел на раскрытую пачку, словно впервые в жизни увидел папиросы, и сказал:

— «Темпы»… «Темпы» — прекрасные папиросы! — Он взял одну штуку, понюхал ее, потом отвел руку в сторону и поглядел на папиросу издали, небрежно зажав ее двумя пальцами.

Иона чиркнул спичкой, но сосед остановил его.

— Я сам, я сам… Тем более, сейчас ветер. — И затем, выпуская дым с глубоким вздохом: — Прекрасный табак. Сейчас это такая редкость.

Иона смутился:

— Постоялец угостил.

— И постоялец прекрасный, — великодушно похвалил Силован. Ионе стало холодно, и он поднялся, вскидывая на плечо мешок с хворостом.

— Много набрал, — Силован кивнул на мешок. — А я, пожалуй, останусь, подышу. — Изящным жестом он протянул к морю пальцы с зажатой в них папиросой. — Какого оно сегодня цвета, заметил? И чего разволновалось? Не-ет, в моей гибели прошу никого не винить… Только море! Море меня погубило. Не смог оторвать от него глаз, не смог с ним расстаться. А ведь мог в люди выбиться, человеком стать! Но, как известно, под лежачий камень… — голос у Силована так изменился, как будто он стихи декламировал. — Разве перелететь одуванчику море? Страх! Страх губит человека, хотя он и сам не знает, чего боится.

«Подышу! Как же — чистый воздух ему понадобился! За щепками пришел, да гордый, не признается.

А мешок зачем? Чистый воздух в него собирать?!» — думал Иона, прощаясь. Он не сделал и двух шагов, как сосед окликнул его;

— Иона! Сын все не пишет?

Иона оглянулся и долго не отвечал, захлестнутый волной жгучей жалости: бедный Силован, такой одинокий и такой гордый, не может никому признаться, что ходит с мешком на берег за хворостом, как простой смертный.

— Нет. Не пишет, — хрипло ответил, наконец, Иона.

— Не бойся! — успокоил его Силовая. — Все будет хорошо.

Иона вернулся и сбросил мешок на землю. Силован стоял худой и сутулый. Давно не стриженные седые волосы падали на воротник старенького пальто. У Ионы горестно сжалось сердце. Только он хотел сказать соседу что-нибудь хорошее, как тот заговорил сам:

— Вот и еще одну зиму я с грехом пополам пережил. Дотянул до весны.

— Я вас подожду, — сказал Иона. — Нам ведь по дороге.

— Ступай, я хочу побыть у моря, спешить мне некуда, — он щелчком отбросил окурок и засмеялся невесело — Можно подумать, что меня кто-нибудь ждет!

— Я вам помогу…

— ?

— …наполнить этот мешок.

— Зачем? — Силован с таким удивлением поглядел на свой мешок, словно только сейчас его заметил.

— Хворост всегда пригодится…

— Ступай, мой Иона, не жди меня.

Вдвоем они быстро наполнили мешок, и, когда Иона хотел взвалить на спину мешок соседа, тот запротестовал:

— Я еще не умер, друг мой, — он картинно развел руками, — и не так уж дряхл.

— Я вам помогу.

— Ни в коем случае. Я только с тобой за компанию, мне вовсе не нужны щепки, и вообще…

— Вот и хорошо, — спокойно прервал соседа Иона, — и погуляли, и топливом запаслись.


Парк был весь изрыт. Высохшие эвкалипты, казалось, свисали с неба на невидимых ниточках. Пустая танцплощадка была засыпана жесткими листьями магнолий, и на ней странно было видеть два распластанных аэростата. Возле деревянного летнего ресторанчика стояли палатки, на поваленном заборе белело задубевшее на ветру солдатское белье. У походной кухни солдат в белом фартуке колол дрова.



Навстречу Ионе и Силовану шла женщина в черном пальто с оттопыренными карманами, с папиросой в руке.

Старики невольно остановились и поглядели ей вслед. Она резко обернулась:

— Чего таращитесь! — закричала она. — Я вас спрашиваю — чего уставились? Людей не видели?

Силован с Ионой растерянно переглянулись, «Пьяная», — подумал Иона.

— Мне плевать! — кричала женщина. — И на вас плевать, и вообще на всех плевать!

— Бедняжка, — проговорил Силован, когда они вышли из развороченного парка.

— Отчего никогда ко мне не зайдете? Посидели бы, поговорили, — сказал Иона. — Я и то удивляюсь, как вы один живете.

— Друг мой, Иона, — торжественно поднял указательный палец Силован. — Каждый должен нести свой крест до конца. Мой крест — одиночество.

— Но за что? Разве вы причинили кому-нибудь зло? — робко возразил Иона.

— Никогда! — гордо ответил Силован и, помолчав, добавил — Но и добра я тоже никому не сделал.

Иона свалил мешок наземь и опять достал папиросы.

— Спасибо. Не хочется, — отказался Силован.

Иона про себя возмутился: «Не хочется! Небось дыханье сперло, так хочется». По вслух он вежливо повторил:

— Угощайся, сосед, не обижай.

— Разве только, чтоб не обидеть, возьму одну штуку…


Иона жил на улице Джапаридзе в маленьком домике, крытом черепицей. Перед домом росло дерево хурмы с обвисшими ветвями. Ветки лежали на крыше, словно руки усталого человека. Правда, после дождя дерево оживало и влажные листья свежо блестели.

У Ионы был постоялец, морской офицер, Дмитрий. Целыми неделями его не бывало дома. Возвратившись, он не раздеваясь валился на кровать и засыпал мертвым сном.

В комнате постояльца был камин. Во всех старых домах Батуми сохранились камины. За топливом ходили на берег, собирали в мешки тощие щепочки, обглоданные морем, невесомые, как стружка. Какое тепло могли дать эти жалкие объедки? Огонь с трудом загорался в сыром хворосте и больше чадил, чем горел. И все-таки это было лучше, чем ничего.

Постоялец Ионы всегда оставлял и а столе непочатые коробки папирос, сахар, колбасу. Сначала Иона стеснялся принимать эти знаки благодарности, боялся выглядеть попрошайкой. Но потом так получилось, что он брал, понемногу, правда. Чтобы оправдать свой «паек», Иона стал регулярно растапливать камин в комнате постояльца, что, в общем, не входило в его обязанности. Каждый день, а иногда и два раза в день, он шел к морю за топливом. Большой трудности это не составляло — какие дела могут быть у учителя пения во время войны? Он бросал щепки в камин, прыскал на них разбавленным керосином, но керосин раздобыть было куда труднее, чем дрова, поэтому чаще он комкал бумагу, запихивал ее между щепками и поджигал.

Постоялец занимал самую большую комнату с никелированной кроватью, книжным шкафом и столом.

На одной стене висел портрет Руставели, выполненный художником-самоучкой. Портрет Иона купил как-то давно на базаре — понравился голубь, который нахохлившись сидел на плече у поэта. На другой стене Иона приспособил карту и сам аккуратно переставлял маленькие флажки. Рядом с картой висела фотография Наты Вачнадзе.

Сам Иона жил в маленькой боковушке, возле кухни. Стена в комнате отсырела, и постель была холодная и влажная. Иона страдал ревматизмом. Особенно мучили его боли зимой, когда сыростью, казалось, пропитывалось все вокруг. От сырости не было спасения.


Иона заглянул в комнату постояльца. Дмитрий навзничь лежал поверх одеяла одетый и во сне стонал. На полу стояла пепельница с окурками. Иона оставил дверь открытой, чтобы впустить свежий воздух в прокуренную насквозь комнату, и пошел к себе. В боковушке с трудом умещались кровать, дряхлый комод и старинный громоздкий сундук.

Иона осторожно поднял тяжелую крышку и достал из сундука растрепанный том «Тамариани». Эту книгу он берег как память о жене, Элисабед. Потом он отряхнул от нафталина серый коверкотовый костюм, аккуратно сложил и вспомнил, что после свадьбы ни разу не надевал его. Нет, подсказала память, надевал, когда школьный хор под его руководством участвовал в олимпиаде. В хоре пел его сын Вахтанг.


К вечеру у Вахтанга поднялась температура.

— Не буду петь, не буду! — повторял он, беспомощно размахивая руками.

Тогда-то и заплакал Иона, впервые за долгие годы заплакал, как плакал в далеком детстве, задыхаясь от сознания величайшей несправедливости.

В комнату вошла Элисабед:

— Ты что, спятил? У мальчика обыкновенная простуда. Пройдет.

— Да, — сказал Иона, вытирая слезы. — Да, конечно, пройдет.

Мысль о том, что школьники смеялись не только над его сыном, но и над ним — учителем пения, — пронзала сердце болью.

«Кому нужны уроки пения, да еще в школе? Даже учителя черчения — и того больше уважают».

Вахтанг только оттого и страдает, что отец его жалок и смешон.

«Сейчас он стыдится меня, а со временем может возненавидеть, и тогда будет поздно».

Он глядел на сына, такого худого, нескладного, беспомощного. На тонкой шее резко выступал кадык. Это тоже по его милости! У самого такое адамово яблоко, словно гиря поперек горла встала. Он взял очки Вахтанга со стула и надел их на нос. Преодолевая внезапное головокружение, грустно подумал: «Господи, да ведь он совсем слепой!» Иона долго сидел у постели сына, держал его руку в своей и не сводил с него глаз.

— Ты чего сидишь? — спрашивала жена.

— Ничего.

— Ступай спать. Он завтра поправится.

Всю ночь Иона пролежал, не сомкнув глаз, курил папиросу за папиросой. Назавтра Вахтангу и в самом деле стало лучше, но мать не хотела отпускать его в школу. Иона смотрел, как сын пьет чай, как упорно отворачивается от отца, и думал: «Теперь все. Никого он теперь слушаться не будет».

Вахтанг сидел насупившись. В школу он все-таки пошел.

«Худой какой, — думал Иона, — и одет плохо. Надо приодеть парня — он ведь уже взрослый, совсем мужчина. Затылок вон как зарос, пора вести к парикмахеру».


По дороге в школу он завернул в закусочную и выпил водки. Такого с ним прежде не случалось, С непривычки разобрало его очень быстро. Он шел, пошатываясь, и громко повторял: «В чем я виноват? Я вас спрашиваю, в чем я виноват?» Он никуда не спешил. Пение — всегда последний урок. Сегодня пение в классе Вахтанга. Он попробовал было запеть, но представил себе лицо сына и замолчал. «За что же, господи?» — вопрошал он и жалел, что Вахтанга нет рядом: сейчас он бы сумел поговорить с ним не так, как вчера.

Иона присел на паперти католической церкви рядом со стариком нищим и спросил:

— Разве люди еще верят в бога?

— Убирайся отсюда, пьянчуга! — прошипел нищий, небритый, в драной шинели. Он сидел, вытянув вперед ноги в белых шерстяных носках. Старые тусклые калоши стояли рядом, охраняемые суковатой палкой.

— У тебя есть сын? — не отставал Иона.

В школу идти не хотелось.

— Был.

— Ну и как?

— Что — как?

— Любил он тебя?

— Любил.

— За что?

— За что любил?

— Да. За что любил?

— А за то, что я его отец.

— Ну и что с того?

— Как это: что с того?

— Ты и тогда побирался?

— Я всю свою жизнь побираюсь.

— А где теперь твой сын?

— Помер.

— Отчего?

— Убирайся, пока я тебя палкой не огрел!

Иона встал:

— Что с тобой, человече?

— Отвяжись!

— Я только спросил: отчего умер твой сын?

— Упал в воду и простыл.

— А сколько лет ему было?

— Ты не отстанешь? — нищий угрожающе потянулся за палкой.

— Сколько ему лет было, я спрашиваю.

Старик неожиданно заплакал.

— Не плачь, я ухожу, ухожу! — всполошился Иона.

Он отошел от костела довольно далеко, когда услышал плачущий голос:

— Стой! Куда ты? Двенадцать лет ему было. Ровно двенадцать!

Иона вернулся.

— Садись, — нищий указал на ступеньку, — всем хватит места.

— Я не христарадничаю.

— Все мы христарадничаем понемногу.

— Нет.

— А что же ты делаешь?

— Пою.

— Поешь?

— Да. Пою. — Иона запел вполголоса.

— Ты пьян, — заметил нищий, — иди домой, проспись. Дом-то у тебя есть?

— Есть.

— Счастливый ты человек!


В учительскую он вошел решительно: «В конце концов я не хуже других!» Была большая перемена, но в учительской стояла непривычная тишина.

— Что вы все языки проглотили? — вызывающе спросил Иона, бросая шляпу на стол.

— Возмутительно! — зашептала учительница химии. — В таком виде являться в школу!

К Ионе подошел незнакомый мужчина.

— Кто вы такой? — спросил он строго.

— Я — соловей этой школы! — сострил Иона и, довольный, рассмеялся.

— Это учитель пения, — мрачно пояснил завуч. — Иона Коридзе.

— Какого вы мнения о вашем директоре? — так же строго спросил незнакомец.

— Сукин сын ваш директор, — со смехом проговорил Иона, обводя присутствующих победоносным взглядом, который выражал следующее: я его абсолютно не боюсь, и если хотите знать, вообще никого не боюсь.

— Сукин сын? — повторил незнакомец.

— Нет. Он парень неплохой, но! — Иона подмигнул учительнице химии: «Вот, мол, мы как, Ксения!»

Ксения отвернулась.

— Но? Продолжайте, пожалуйста, — заинтересовался незнакомый мужчина и подошел ближе.

Ионе почему-то вспомнился нищий у костела:

— Оставь меня, братец, в покое, а не то я заплачу.

— И все-таки, — настаивал незнакомец, — почему вы сказали, что ваш директор был сукин сын?

— Как это был? Он что — умер?

— Что ты болтаешь! — прошипела Ксения.

— Как он себя вел с подчиненными? — продолжал допрос неизвестный. — Может, он с кем-нибудь того?.. — Он многозначительно кивнул в сторону женщин.

Иона рассмеялся, но, спохватившись, прикрыл рот рукой:

— Что вы говорите! Разве до этого ему было!

Самое удивительное, что никто, кроме Ксении, не заметил, что он пьян. А он все видел, как в тумане.

Незнакомцев оказалось двое. Второй подошел к первому и сказал:

— Оставь человека в покое, что ты к нему привязался?

— В самом деле, чего тебе от меня надо? — обрадовался неожиданной поддержке Иона.

Нет, он никому себя в обиду не даст. И пусть все знают, что прежний — покорный и безответный Иона умер. Но все-таки — что же случилось с директором? Неужели он тоже умер? Выходит, что Иона с директором померли, поэтому все в учительской такие грустные. А эти двое — наверное, распорядители похорон. Скоро прибудет духовой оркестр и заиграет траурный марш.

— О-о, — застонал Иона, опускаясь на стул. — О-о, — он стукнулся головой об угол стола и моментально уснул, не успев ощутить боли.

Проснулся он оттого, что его ожесточенно трясла за плечи Ксения.

— Что такое? — подскочил Иона. — В чем дело?

— Вставай, несчастный, — свистящим шепотом проговорила Ксения, — твой урок.

— Какой урок? — Иона протер глаза.

— Не следовало тебя в таком виде в школу впускать, но никому теперь до этого дела нет! — Ксения была сильно напудрена, но Иона все равно заметил, какие заплаканные у нее глаза.

— Ты можешь толком сказать, что случилось? — спросил Иона, но вместо ответа Ксения громко хлопнула дверью. Он остался один. Когда успели уйти остальные? Неужели все это ему приснилось? Как попал нищий в учительскую? Нет, никакого нищего здесь быть не могло, но тогда получается, что и его самого тут не было. Он где-то заснул, его притащили спящего и посадили за стол. Ай-ай-ай, какой позор! Спать в учительской! Что будет с Вахтангом, когда он узнает, что его отец так осрамился?! Этого только недоставало!

Войдя в класс, он старался не смотреть в сторону сына, но на протяжении целого урока чувствовал на себе его напряженный взгляд. Он сидел за учительским столом, понурив голову. Дети сначала шумели, как обычно, но потом затихли, и в классе установилась неловкая тишина. Должно быть, Вахтанг жалеет его. Но это еще хуже! Не жалеть отца полагается сыну, а гордиться им. И все-таки пусть лучше жалеет, чем ненавидит. Любить такого никчемного человека, такого неудачника невозможно — он понимал это и все равно страдал ужасно, сердце прямо разрывалось от боли. В целом свете не было никого, кто мог его понять. Нищего, попрошайку, последнего бродягу сын любил, а он наказан, обречен, за что? Как это за что? Разве не он доставлял сыну бесконечные страдания? Впрочем, нет, причина не в нем, а в удивительной жестокости детей, его учеников, которых он так искренне любил. Откуда в них такая безжалостность? Ведь он прощал им все шалости, никогда на них не ябедничал, не бегал, как другие учителя, к директору. И вдруг он догадался: потому-то они и не любят его, что он с ними цацкается. Будь он построже, ставь он двойки… Эх, кому нужны двойки или пятерки по пению! На что оно им нужно, твое пение! Наверное, не только дети, но и родители потешаются над тобой! Ладно. Хорошо. Но при чем Вахтанг? Ведь он их товарищ, одноклассник, и он — слава богу! — не учитель пения!

Иона вспомнил (раньше он не обращал на это почему-то внимания), что к Вахтангу никогда не приходили друзья. Хоть бы раз кто-нибудь зашел и позвал в кино или в футбол поиграть. Впрочем, Вахтанг в футбол не играл. Может, матери боялся? Но какая мать хочет, чтобы ее сын гонял мяч? И все-таки все гоняют. Не в этом дело. Вахтанг, правда, близорук, носит очки. Но в классе есть мальчик в очках, и он заядлый футболист. Значит, просто Вахтанг слабенький, весь в отца, бегать не может… А девочки? Как же девочки? Медико, Лейла, Цисана, Мзия?.. Вполне возможно, что одна из них ему нравится. Они тоже небось над ним смеются…

Когда после звонка ученики выбежали из класса, Вахтанг подошел к столу:

— Что случилось?

Иона поднял отяжелевшую голову. Он больше не ждал от сына сочувствия, теперь он сам жалел Вахтанга, такого же беспомощного и одинокого.

— Ты заболел? — спросил Вахтанг.

— Нет.

— Пошли домой.

— А почему ты не ушел с товарищами?

— Они не ждут меня.

— Почему?

— А зачем им меня ждать?

По дороге домой Иона спросил:

— С кем ты дружишь?

— Со всеми.

— А все-таки?

— Я же сказал — со всеми.

— Друзья у тебя есть?

— Конечно.

— Кто же?

— Все в классе — мои друзья.

— Друга иметь хорошо, — сказал Иона.

— Да, у меня хорошие друзья, — подтвердил Вахтанг.

Разве не этого добивался Иона? Сын лгал, чтобы успокоить его, потому что он уже знал, как ужасно одиночество. Что может сделать Иона? Не ходить же по домам, не просить каждого: дружите с моим сыном, не оставляйте его одного. Нет, с детьми надо держать ухо востро, они, оказывается, умеют быть безжалостными.

— Вот, например, Медико, — начал Иона. — Медико Схиртладзе… Прекрасная девочка…

Вахтанг и бровью не повел.

— Да, — согласился он. — Хорошая.

И здесь Иона допустил непоправимую ошибку, он сказал:

— И поет хорошо.

Вахтанг промолчал.

Наутро, выйдя на кухню, Иона увидел сына, болтающегося в петле. Иона дико закричал, вскочил на табурет, прижал к себе еще теплое тело мальчика, пытаясь поднять его повыше и одновременно стараясь вынуть его голову из затянувшейся петли.

Осторожно положив Вахтанга на пол, Иона выбежал во двор:

— Помогите! Помогите!

Врач сказал:

— Вы подоспели вовремя. Еще секунда — и все было бы кончено.

— Но почему, почему он это сделал? — рыдая, спрашивал Иона.

Врач пожал плечами.

Вахтанг пролежал неделю. Шея у него вздулась и болела.

«Может, он сошел с ума, — думал Иона, — или влюбился?»

Чем еще он мог объяснить несчастье, случившееся с сыном. Элисабед в первый же день свалилась и никак в себя не приходила. Он ходил по комнате и рассуждал вслух: за что? За что такое наказание? Что он сделал дурного? Почему собственный сын презирает его, как последнего подлеца? В глубине души Иона был уверен, что Вахтанг хотел покончить с собой, потому что ненавидел и стыдился отца. Как выяснилось позже, Иона был недалек от истины. Оказывается, учительница химии объявила всему классу, что Иона оклеветал директора и явился в школу пьяным, потому что трезвый боялся людям в глаза смотреть. Вахтанг сопоставил новость с настроением отца во время урока пения и решил, что это правда.

— Погубила ты меня, Ксения, — сказал Иона учительнице химии, — только не пойму, за что? Что я тебе сделал плохого? Или мой сын? Ты ведь и его погубила.

— Прости, Иона, — каялась Ксения, — от горя у меня рассудок помутился. Так было жалко нашего директора! Ведь святого человека оклеветали.

— А что с ним теперь?

— Теперь все в порядке. Даже извинились перед ним: дескать, произошло недоразумение. На него кто-то донос написал, и оттуда прислали в школу людей, чтобы справки навести: что и как. А тут ты явился пьяный, ну, я и подумала. Прости, Иона, если можешь.

— Я-то прощу… Но сын у меня пропадает…

— Сыну твоему я сама в ноги упаду и все объясню, ты не бойся…<