КулЛиб - Скачать fb2 - Читать онлайн - Отзывы
Всего книг - 395466 томов
Объем библиотеки - 514 Гб.
Всего авторов - 167080
Пользователей - 89867

Впечатления

DXBCKT про Мельников: Охотники на людей (Боевая фантастика)

Совершенно случайно «перехватив» по случаю вторую часть данной СИ (в книжном) я решил (разумеется) прочесть сначала часть первую... Но ввиду ее отсутствия «на бумаге» пришлось «вычитывать так».

Что сказать — деньги (на 2-ю часть) были потрачены безусловно не зря... С одной стороны — вроде ничего особенного... ну очередной «постап», в котором рассказывается о более смягченном (неядерном) векторе событий... ну очередное «Гуляй поле» в масштабах целой страны... Но помимо чисто художественной сути (автор) нам доходчиво показывает вариант в котором (как говорится) «рынок все поставил на свои места»... Здесь описан мир в котором ты вынужден убивать - что бы самому не сдохнуть, но даже если «ты сломал себя» и ведешь «себя правильно» (в рамках новой формации), это не избавит тебя от возможности самому «примерить ошейник», ибо «прихоти хозяев» могут измениться в любой момент... И тут (как опять говорится) «кто был всем, мигом станет никем...»

В общем - «прочищает мозги на раз», поскольку речь тут (порой) ведется не сколько о «мире победившего капитализма», а о нашем «нынешнем положении» и стремлении «угодить тому кто выше», что бы (опять же) не сдохнуть завтра «на обочине жизни»...

Таким образом — не смотря на то что «раньше я» из данной серии («апокалиптика») знал только (мэтра) С.Цормудяна (с его «Вторым шансом...»), но и данное «знакомство с автором» состоялось довольно успешно...

P.S Знаю что кое-кто (возможно) будет упрекать автора «в излишней жестокости» и прямолинейности героя (которому сказали «убей» и он убил), но все же (как ни странно при «таком стиле») автору далеко до совсем «бездушных вершин» («на высоте которых», например находится Мичурин со своим СИ «Еда и патроны»).

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).
DXBCKT про Брэдбери: Тени грядущего зла (Социальная фантастика)

Комментируемый рассказ-И духов зла явилась рать (2019.02.09)
Один из примеров того как простое прочтение текста превращается в некий «завораживающий процесс», где слова настолько переплетаются с ощущениями что... Нет порой встречаются «отдельные примеры» когда вместо прочтения получается «пролистывание»... Здесь же все наоборот... Плотность подачи материала такая, что прочитав 20 страниц ты как бы прочитал 100-200 (по сравнению с произведениями некоторых современных авторов). Так что... Конечно кто-то может сказать — мол и о чем тут сюжет? Ну, приехал в город какой-то «подозрительный цирк»... ну, некие «страшилки» не тянущие даже «на реальное мочилово»... В целом — вполне справедливый упрек...
Однако здесь автор (видимо) совсем не задался «переписыванием» очередного «кроваво-шокового ужастика», а попытался проникнуть во внутренний мир главных героев (чем-то «знакомых» по большинству книг С.Кинга) и их «внутренние переживания», сомнения и попытки преодолеть себя... Финал книги очередной раз доказывает что «путь спасения всегда находится при нас»..
Думаю что если не относить данное произведение к числу «очередного ужасного кровавого-ужаса покорившего малый городок», а просто читать его (безо всяких ожиданий) — то «эффект» получится превосходным... Что касается всей этой индустрии «бензопил и вечно живых порождений ночи», то (каждый раз читая или смотря что-нибудь «модное») складывается впечатление о том что жизнь там если и «небеспросветно скучна», то какие-то причины «все же имеют место», раз «у них» царит постоянный спрос на очередную «сагу» о том как «...из тиши пустых земель выползает очередное забытое зло и начинает свой кровавый разбег по заселенным равнинам и городкам САМОЙ ЛУЧШЕЙ (!!?) страны в мире»)).

Комментируемый рассказ-Акведук (2019.07.19)
Почти микроскопический рассказ автора повествует (на мой субъективный взгляд) о уже «привычных вещах»: то что для одних беда, для других радость... И «они» живут чужой бедой, и пьют ее «как воду» зная о том «что это не вода»... и может быть не в силу изначальной жестокости, а в силу того как «нынче устроен мир»... И что самое немаловажное при этом - это по какую сторону в нем находишься ты...

Комментируемый рассказ-Город (2019.07.19)
Данный рассказ продолжает тему двух предыдущих рассказов из сборника («Тот кто ждет», «Здесь могут водиться тигры»). И тут похоже совершенно не важно — совершали ли в самом деле «предки» космонавтов «то самое убийство» или нет...
Город «ждет» и рано или поздно «дождется своих обидчиков». На самом деле кажущийся примитивный подход автора (прилетели, ужаснулись, умерли, и...) сводится к одной простой мысли: «похоже в этой вселенной» полным полно дверей — которые «не стоит открывать»...

Комментируемый рассказ-Человек которого ждали (2019.07.19)
Очередной рассказ Бредьерри фактически «написан под копирку» с предыдущих (тот же «прилет «гостей» и те же «непонятки с аборигенами»), но тут «разговор» все таки «пошел немного о другом...».
Прилетев с «почетной миссией» капитан (корабля) с удивлением узнает что «его недавно опередили» и что теперь сам факт (его прилета) для всех — ни значит ровным счетом ничего... Сначала капитан подозревает окружающих в некой шутке или инсценировке... но со временем убеждается что... он похоже тоже пропустил некое событие в жизни, которое выпадает только лишь раз...
Сначала это вызывает у капитана недоумение и обиду, ну а потом... самую настоящуэ злость и бешенство... И капитан решает «Раз так — то он догонит ЕГО и...»
Не знаю кто и что увидит в данном рассказе (по субъективным причинам), но как мне кажется — тут речь идет о «вечном поиске» который не имеет завершения... при том, что то что ты ищещь, возможно находится «гораздо ближе» чем ты предполагаешь...

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).
DXBCKT про Никонов: Конец феминизма. Чем женщина отличается от человека (Научная литература)

Как водится «новые темы» порой надоедают и хочется чего-то «старого», но себя уже зарекомендовавшего... «Второе чтение» данной книги (а вернее ее прослушивание — в формате аудио-книги, чит.И.Литвинов) прошло «по прежнему на Ура!».

Начало конечно немного «смахивает» на «юмор Задорнова» (о том «какие американцы — н-у-у-у тупппые!»), однако в последствии «эти субъективные оценки автора» мотивируются многочисленными примерами (и доказательствами) того что «долгожданное вырождение лучшей в мире нации» (уже) итак идет «полным ходом, впереди планеты всей». Автор вполне убедительно показывает нам истоки зарождения конкретно этой «новой демократической волны» (феминизма), а так же «обоснованно легендирует» причины новой смены формации, (согласно которой «воля извращенного меньшинства» - отныне является «единственно возможной нормой» для «неправильного большинства»).

С одной стороны — все это весьма забавно... «со стороны», но присмотревшись «к происходящему» начинаешь понимать и видеть «все тоже и у себя дома». Поэтому данный труд автора не стоит воспринимать, только лишь как «очередную агитку» (в стиле «а у них все еще хуже чем у нас»...). Да и несмотря на «прогрессирующую болезнь» западного общества у него (от чего-то, пока) остается преимущество «над менее развитыми странами» в виде лучшего уровня жизни, развития технологии и т.п. И конечно «нам хочется» что бы данный «приоритет» был изменен — но вот делаем ли мы хоть что-то (конкретно) для этого (кроме как «хотеть»...).

Мне эта книга весьма напомнила произведение А.Бушкова «Сталин-Корабль без капитана» (кстати в аудио-версии читает также И.Литвинов)). И там и там, «описанное явление» берется «не отдельно» (само по себе), а как следствие развития того варианта (истории государств и всего человечества) который мы имеем еще «со стародавних лет». Автор(ы) на ярких и убедительных примерах показывают нам, что «уровень осознания» человека (в настоящее время) мало чем отличается от (например) уровня феодальных княжеств... И никакие «технооткрытия» это (особо) не изменяют...

Рейтинг: +2 ( 2 за, 0 против).
Витовт про Гулар: История мафии (История)

Мафия- это местное частное явление, исторически создавшееся на острове Сицилия. Суть же этого явления совершенно иная, присущая любому государству и государственности по той простой причине, что факторы, существующие в кругах любой организованной преступности, всепланетны и преследуют одни и те же цели. Эти структуры разнятся названием, но никак не своей сутью. Даже структуры этих организаций идентичны.

Рейтинг: +2 ( 2 за, 0 против).
Любопытная про Виноградова: Самая невзрачная жена (СИ) (Современные любовные романы)

Дочитала чисто из-за упрямства…В книге и язык достаточно грамотный, но….
Но настолько все перемешано и лишено логики, дерганое перескакивание с одного на другое, непонятно ,как, почему, зачем?? Непонятные мотивы, странные ГГ.

Рейтинг: +1 ( 1 за, 0 против).
kiyanyn про Косинский: Раскрашенная птица (Современная проза)

Как говорится, если правда оно ну хотя бы на треть...
Ну и дремучее же крестьянство в Польше в средине XX века. Так что ничуть не удивлен западноукраинскому менталитету - он же примерно такой же.

"Крестьяне внимательно слушали эти рассказы [о лагерях уничтожения]. Они говорили, что гнев Божий наконец обрушился на евреев, что, мол, евреи давно это заслужили, уже тогда, когда распяли Христа. Бог всегда помнил об этом и не простил, хотя и смотрел на их новые грехи сквозь пальцы. Теперь Господь избрал немцев орудием возмездия. Евреев лишили возможности умереть своей смертью. Они должны были погибнуть в огне и уже здесь, на земле, познать адские муки. Их по справедливости наказывали за гнусные преступления предков, за отказ от истинной веры и за то, что они безжалостно убивали христианских детей и пили их кровь.
....
Если составы с евреями проезжали в светлое время суток, крестьяне выстраивались по обеим сторонам полотна и приветливо махали машинисту, кочегару и немногочисленной охране."


Ну, а многое другое даже читать противно...

Рейтинг: +1 ( 1 за, 0 против).
Интересненько про Бреннан: Таинственный мир кошек (История)

Детская образовательная литература и 18+

Рейтинг: +1 ( 1 за, 0 против).

Цикл "У Понта Эвксинского". Компиляция . кн.1-3 (fb2)

- Цикл "У Понта Эвксинского". Компиляция . кн.1-3 7.48 Мб, 2120с. (скачать fb2) - Виталий Максимович Полупуднев

Настройки текста:



Виталий Полупуднев Великая Скифия

Часть первая. Гнев Посейдона

Глава первая. В море

1

Действие нашего повествования начинается на просторах Понта Эвксинского, недалеко от берегов скифской Тавриды. В жаркий полдень при полном штиле по сверкающей чешуе моря медленно ползло судно, лениво шевеля рядами длинных весел. Его мачты были оголены, паруса свернуты. Змеевидные флаги бессильно висели на верхушках мачт. На одном из флагов можно было разглядеть эмблему Понтийского царства, герб персидской династии Ахеменидов, – горизонтально лежащий полумесяц, охвативший своими рогами солнце. Однако корабль был не понтийский, а гераклейский. Эмблема на его флаге обозначала подчинение Гераклеи царю понтийскому.

Значение Понтийского царства на Эвксинском Понте было тогда велико и все возрастало. Оно было подобно значению Рима на Средиземном море. И суда, плавающие под эгидой Понта, пользовались его защитой и покровительством, а поэтому их встречали во всех портах с особым уважением.

Корабль носил греческое название «Евпатория», также, по-видимому, в честь юного, но не по летам мудрого царя Митридата Шестого, уже прозванного Евпатором. Внешний вид судна как бы символизировал собою слияние двух культур: западной, идущей из Эллады, с местной малоазийской культурой. Его носовые украшения выглядели причудливо. Они состояли из львиных голов, оформленных в восточном вкусе, позолоченных, с ярко-красными широко раскрытыми пастями. Палубные надстройки выглядели проще и не имели той аляповато-пестрой расцветки, которая всегда была по душе азиатским судостроителям. Две невысокие рубки соединялись помостом – верхней палубой. На задней рубке находилось рулевое управление, обслуживаемое тремя матросами, полуголыми и опаленными солнцем. На передней – место кибернета, фактического капитана корабля. Под верхней палубой – более сотни гребцов, сидящих в три яруса на скамьях вдоль бортов, с проходом между ними.

Эллины более далекого прошлого брали гребцами на свои корабли наемников из беднейшего класса «фетов» и «метеков», которые получали за свой тяжелый труд условленную плату и считались свободными людьми. «Евпатория», по восточному обычаю, заменила свободных гребцов рабами. Правда, это имело свои неудобства – за рабами требовался неусыпный надзор. Но не следует забывать, что колонии, подобные Гераклее, не имели такого обилия незанятых рабочих рук, как Афины или Коринф. Их население еще не успело выделить из своей среды голодных толп бродячего люда, не имеющего постоянного заработка. Даже беднейший здесь занимался каким-нибудь ремеслом и спал у собственного очага. Поэтому рассчитывать на вольный наем желающих пойти на каторжную работу за веслом не приходилось. Гребцы на кораблях припонтийских греческих колоний были рабами, закованными в цепи, как преступники.

Тяжелый, тошнотворный дух потных, давно не мытых человеческих тел чувствовался и на верхней палубе, где под полосатым тентом, изнывая от жары, сидели немногочисленные пассажиры корабля – гераклейские купцы. Они везли в трюме груз вина, цветных тканей, бронзовой посуды и железных изделий для продажи скифам.

Ветра не было, солнце накалило просмоленные доски. Тишину знойного полудня нарушала своеобразная музыка. Ведущую партию исполнял флейтист. Он сидел на свертке каната за задней рубкой и лениво насвистывал две ноты: высокую, по которой три ряда весел поднималось вверх, и низкую, служившую сигналом для опускания весел в воду. При подъеме широких еловых лопастей тускло звенели цепи. При опускании они тоже звенели, но как-то по-иному. К этому присоединялось надсадное уханье, болезненный стон, вырывавшийся из охрипших глоток.

Так повторялось с железным ритмом через равные промежутки времени. Размеренный скрип тяжелых уключин дополнял эту печальную симфонию рабского труда, исполняемую гребцами-кандальниками. Иногда звонкое щелканье сыромятного бича напоминало о насилии и жестокости управлявших многорукой живой машиной. Но беспощадность в обращении с невольниками считалась не пороком, а достоинством, единственно правильным способом заставить их работать скорее и лучше. Снисходительность и мягкость, проявленные хозяином по отношению к рабу, вызвали бы недоумение, насмешки, а затем и презрительно-гневное осуждение со стороны всего общества, были бы расценены как подрыв основ общественного благосостояния.

По-видимому, именно так думали и те, которые сидели на верхней палубе, вытирая лбы рукавами. Их не тревожила печальная музыка рабских цепей, наоборот, она нагоняла на них сонливость своим ритмом. И тяжелые испарения, идущие снизу, не казались им неприятными. Каждому рабовладельцу привычен дух эргастерия – тюрьмы рабов и места их печального труда.

Из-под носовой рубки вынырнул келевст – судовой тюремщик, гроза невольников-гребцов, не расстающийся с сыромятным бичом, пропитанным человеческим потом и кровью. Он почесал ручкой своего страшного инструмента костлявую плоскую спину, потом не торопясь вытер полою распаренное морщинистое лицо. Мертвыми, бесчувственными глазами обвел горизонт, послюнил грязный шишковатый палец и повертел им над головою.

– В такую жару и Борей спит, – пробормотал он.

Сверху послышался хриплый смех.

– Не только Борей, но и все его три дочери: Упис, Локсо и Гекаерга!

На кормовой рубке стоял кибернет и скалил редкие зубы, смотря на келевста.

– А, это ты, Фаномах… – с неудовольствием заворчал тюремщик.

– Ты, Аристид, не старайся вызвать ветер заклинаниями, – продолжал смеяться кибернет, – твои наговоры не имеют силы в скифских водах. Лучше пошевеливай своих лентяев, пусть гребут веселее, скоро будет виден берег Большого Херсонеса! Вечером бросим якорь в Керкинитидской гавани!..

Если в подчинении келевста находились гребцы и конвой из десяти гоплитов, то кибернет заведовал матросами и всем управлением корабля. Для административной системы античных греков была характерна многочисленность должностей. И на вооруженном судне «Евпатория» также имелась целая лестница должностных лиц, подчиненных триерарху, главе корабля. Келевст и кибернет были равноправными и после триерарха являлись главными распорядителями на корабле. Они действовали по соглашению и только в случае полного взаимного расхождения обращались к триерарху за указаниями.

– Мои лентяи работают весь день, у меня за веслом заснуть трудно, – ответил Аристид, – а вот твои матросы опухли от сна!

– Успеют и они наработаться, ветер будет позже… Эй ты, сонная ворона! Или ты хочешь гибели корабля?

Последние слова относились к пожилому матросу, сидевшему на носу корабля. Его называли «проревс» – наблюдатель, глаза корабля. На его обязанности было смотреть вперед, чтобы вовремя заметить какую-либо опасность. Услыхав грозный окрик, он встрепенулся, прокашлялся и вытаращил покрасневшие глаза.

Проревс был вольноотпущенником, то есть почти рабом, и выглядел забитым.

Море сверкало нестерпимо.

Триерарх в это время спал сладким сном в передней рубке на мягком ложе, хлебнув изрядно из амфоры, преподнесенной ему купцами в знак уважения.

Гераклеоты обтирали пот с бородатых физиономий и разговаривали.

– Продам вино, закуплю зерно! – вслух мечтал молодой виноторговец Мениск, встряхивая черными кудрями. – Хороша скифская пшеница – лучше фракийской!

– А главное – дешевле! – хмыкнул в усы его сосед, мрачный, преждевременно увядший человек, почти старик, с иссохшим землистого оттенка лицом. – Будь скифы более сообразительны, они могли бы брать дороже. Мне кажется, они скоро додумаются до этого…

Он хотел рассмеяться, но подавился беззвучным кашлем, причем лицо его почернело, а рука схватилась за впалую грудь.

– Нынче цены на хлеб в Понте будут высокие, можно получить немалый барыш! Молодой царь Митридат, да сохранят его боги, хочет иметь сильное и большое войско! Люди к нему все прибывают. В Синопе, Амисе и других городах кишмя кишат военные. Хлеба потребуется очень много! Уже сотни кораблей спешат отплыть вслед за нами в Херсонес, Ольвию и на Боспор!.. Всех манят скифские закрома! Но, слава Посейдону, мы одни из первых! Мы раньше многих прибудем в Херсонес!..

Это сказал полный румяный человек с пушистой бородой. Когда он говорил или смеялся, то его челюсти обнажались и зубы по-козлиному выступали вперед. Его масленые глазки с необыкновенной живостью бегали, не упуская ничего, что творилось вокруг. В интонациях его речи звучала лицемерная благонамеренность. Имя царя он произносил с таким благочинием, словно Митридат Шестой мог слышать его и оценить его верноподданнические чувства.

Мрачный Гигиенонт прокашлялся, поднял глаза на словоохотливого собеседника.

– Пусть боги любят тебя, Автократ! Ты умеешь во всем найти хорошее. Но мне кажется, что ты подобен тунцу, который видит только одним глазом, почему и мир для тебя существует лишь с одной стороны!..

Гигиенонт пощупал себя за горло, хрипло выдохнул.

– Тебя, – продолжал он, – радует, что войско молодого царя растет быстрее грозовой тучи. Ты предвидишь военные поставки и барыши! Это неплохо, никто из нас не откажется от военных поставок, но меня пугает другое…

– Что же тебя пугает, почтенный Гигиенонт?

– Против кого это войско? Всякий скажет, что против Рима! Рим тоже знает это и поспешно кует мечи против Понта. Две страшные силы готовы столкнуться…

– Что ж, Рим будет побежден!

– Не спорю. Надеюсь, что так и будет! Но, друзья мои! Для нашего священного полиса Гераклеи Рим будет Сциллой, а Понт – Харибдой! Кто знает, не суждено ли Гераклее быть раздавленной этими страшными силами, как лбами бодающихся быков!..

Автократ ответил фальшивым смехом. Его поддержали другие, но тотчас умолкли.

– Рим стар и болен, – звонко заявил Автократ, – его раздирают внутренние непорядки, а Понт молод и силен, как и царь его! Гераклея – в союзе с Понтом, и плоды победы над кичливыми римлянами достанутся и ей!..

Это была официальная версия, которая оправдывала перед народом союз Гераклеи с Понтом. Она у всех уже навязла в зубах и сейчас не вызывала у присутствующих никакой реакции.

Каждый думал про себя: «Словно Гераклея сама пожелала вступить в этот союз! Пусть бы попробовала брыкаться! Понт сумел бы ее обуздать! Теперь Гераклея свободна не более, чем вол, который волен идти лишь туда, куда его гонит хозяин».

– А мне кажется, – с беспечным видом вставил Мениск, – раз мы купцы, наше дело торговать и богатеть! Эх, хорошо бы стать богатым!.. Мне одна пифия предсказывала богатство!..

– Ты прав, Мениск, – отозвался Автократ, – нужно богатеть во что бы то ни стало! Богатые люди в полисе столь же необходимы, как колонны в храме, – на них держится все здание! Убери колонны, и здание рухнет! Кроме того, золотой щит хорошо защищает от стрел любого врага!

– Значит, богатея, мы укрепляем полис?

– Да!.. А пока в полисе есть богатые люди, боги не допустят его погибели! Торгуя, мы делаем божье дело!

Это понравилось. Мениск громко расхохотался. На мертвенном лике Гигиенонта промелькнуло что-то напоминающее улыбку.

Молодой виноторговец, мечтающий разбогатеть, хлопнул мясистыми ладонями.

– Эй, малый! – крикнул он рабу. – Принеси нам две запечатанные амфоры и гидрию с водою! Почтенная компания умирает от жажды!

При этих словах он бросил косой взгляд в сторону двух мужей, стоявших поодаль у борта. Старший из них, высокий, уже немолодой мужчина, с умным подвижным лицом, украшенным остроконечной бородкой, был одет просто, но в добротную ткань. Он успевал смотреть в морскую даль, чутко вслушиваться в разговоры гераклеотов и что-то говорить своему собеседнику, тыкая в его сторону сухими длинными пальцами и выразительно играя косматыми бровями. Тот кивал головой и делал записи на вощаной дощечке.

– Теперь сложи все цифры, и мы получим общий расход… Совет потребует отчета!

– Сейчас подсчитаю, господин!

Пока секретарь производил подсчет, мужчина обратил острый взгляд в сторону купцов. До его ушей донеслось приказание Мениска, после которого раб, одетый в грязную дерюгу, принес вино и посуду.

– Вот, погляди, Матрий, – заметил мужчина, скривившись презрительно, – пример дурного тона! Хозяин облачен в персидскую ткань и угощает друзей красным вином, а его раб одет в рубище, истощен, как узник из городской тюрьмы, и покрыт насекомыми. Уважающий себя херсонесец покраснел бы, увидя таким своего раба!

Секретарь в знак полного понимания склонил голову, продолжая считать, причем шевелил губами, как школьник, решающий трудную задачу.

– Да, – продолжал хозяин, поднимая глаза вверх, – сколько величия в слове «метрополия», сколько невидимых, но крепких нитей протянуто между Гераклеей и священным городом Херсонесом, но никогда не следует забывать, что между ними лежит огромное и свирепое Эвксинское море!.. И это не случайно!

– Не случайно… – машинально прошептал собеседник, царапая стилом по дощечке. Он не пытался вникать в смысл слов хозяина, которые много раз слыхал, ибо сам был всего лишь грамотным рабом, а поэтому оставался бесконечно далеким от хозяйских праздных рассуждений.

Но господин и не нуждался в ответных речах своего безгласного и бесправного спутника. Он продолжал ворчать, обращаясь то к рабу, то к длинной рее, окутанной грязным, выцветшим парусом, угол которого почти касался его головы.

– Счастье Херсонеса, что он отделен от метрополии морем. Понт Эвксинский спасает нас от частых посещений таких вот искателей наживы, желающих получить полновесное зерно в обмен на свои гнилые товары! С тех пор как мы потеряли богатых и щедрых покупателей из Эллады, нас стали усиленно посещать такие вот голодранцы!.. Они на правах «братьев из метрополии» хотят поживиться на скифских берегах за счет Херсонеса! Эти подозрительные проходимцы, я уверен, собрали всякую дрянь вместо товаров, сообща в складчину наняли корабль и теперь мечтают стать богатыми после удачного плавания в Скифию!.. Тьфу! А ведь было время, когда около наших берегов появился флот Перикла!

Неожиданно он замолчал, увидев, что к нему направляется Мениск.

Виноторговец подошел в сопровождении раба, нагруженного амфорой и фиалами.

– Почтенный демиург херсонесского полиса, уважаемый Орик, сын Гедила, не откажется промочить горло этим вином!

Раб поднес херсонесцам два фиала, наполненные розовой жидкостью.

Орик поблагодарил и принял фиал из рук раба. По его знаку то же сделал и секретарь Матрий.

Все гераклеоты, притихшие было, сразу приветливо засмеялись и окружили херсонесцев. Все держали в руках полные фиалы. Длинные тени забегали по доскам палубы.

Автократ, прищурясь, произнес с ухмылкой сатира:

– Давайте, друзья, выпьем за дружбу наших городов – Гераклеи и Херсонеса! Они подобны двум дубам, которые растут по обеим сторонам Эвксинского моря!

– Херсонесский дуб, – ответил с живостью Орик, – вырос из гераклейского желудя. Мы этого никогда не забываем! Гераклея – метрополия херсонесской колонии. Гераклея – мать наша! И херсонесцы всегда скажут: «Нет города лучше Гераклеи! Нет статуи в мире лучшей, чем статуя Геракла на площади вашего города! Ваш мраморный Геракл прекрасен, все приезжие поражаются его отделкой, золотой львиной шкурой на его плечах, золотым оружием в его могучих дланях!»

– О! – взревел Мениск, подбрасывая чашу вверх. – Геракл – покровитель нашего полиса, и его мы чтим выше всех богов! В нем душа и сила нашего города! Может ли быть лучший покровитель, чем тот, кто победил Немейского льва, удушил гидру и оторвал от земли Антея?!

– Нет! – дружно ответили гераклеоты.

Орик повел бровями, склонил голову и, переждав, когда кончится шумный восторг гераклеотов, ответил:

– Мы, херсонесцы, так же как и вы, поклоняемся Гераклу – ведь мы же дорийцы! Но мы приносим жертвы и моления Зевсу, Земле, Солнцу, многим олимпийским богам, Дионису – богу виноградарей, ибо виноделие – одна из статей нашего хозяйства!.. Но нашей прямой заступницей и предстоятельницей была и остается Дева, ксоан которой хранится в храме города! И мы любим нашу Покровительницу и гордимся ею!

– Да-да! – поспешно вмешался Автократ, бросая укоризненный взгляд на Мениска. – Все боги хороши, лишь бы они хорошо нам служили! Велик Геракл, но и Артемида Тавропола, чудесная богиня Херсонеса, известна во всем мире!.. Слава херсонесской Деве! Осушим в честь ее фиалы!

– Слава! Слава!

Все подняли над головами фиалы и после громкого крика: «Эй, ла!» – выпили.

Автократ обтер усы и с одобрительной усмешкой обратился к Орику:

– Говорят, после прошлогоднего разгрома скифы стали послушными, как доморощенные рабы! Теперь у них и в уме нет того, чтобы напасть на Херсонес, не так ли?

– Диофант Синопеец показал им, каковы зубы у Кербера! – добавил громко Мениск.

Орик сделал неопределенный жест.

Каждый по-своему истолковал это движение. Гигиенонт кисло усмехнулся.

– Варвары живучи, – проскрипел он, – они подобны траве: растут лучше, когда их косят! Смотрите, как бы они опять не появились у стен вашего города!.. Кха-кха!..

Купцы недовольно посмотрели на говорившего. Орик стоял, как бы обдумывая его слова.

– Да, – мягко ответил он, не смотря на Гигиенонта, – скифы подавлены славными понтийскими войсками, слава царю Митридату! Но они не истреблены и еще не укрощены! Набеги с их стороны возможны. Это мы имеем в виду! Но одно можно сказать с уверенностью: что к настоящей войне скифы уже не способны, да они и не посмели бы выступить против Херсонеса из боязни гнева Митридата Великого!

Все захохотали с удовлетворением.

– Вот нагнал Диофант скифам страху!

– Теперь им ничего больше не остается, как работать на Херсонес и Понт и снабжать их скотом и хлебом!

Даже Гигиенонт удовлетворенно кивнул головой, но заметил:

– Вы правы, скифы разгромлены и устрашены. Однако не забывайте, что варвары вероломны, понятия о чести у них маленькие, да и те заимствованы у эллинов. Говорят, что до общения с греками скифы даже днем убивали друг друга, чтобы отнять понравившуюся вещь.

– Скифы – полуживотные! Они еле различают добро и зло!

– Тише, друзья, – предупредил доселе молчавший Никодим, человек с бледным полным лицом, – на корабле едут скифы!

– Да? Где они?

– Они в каюте, видимо, отдыхают. Они пересели к нам в Истре с византийского корабля… Я слыхал, что они прибыли туда из Родоса.

– Что же они так долго спят?

– Варвары спят или едят, если не пьянствуют и не убивают!

– Тсс… кажется, они идут.

2

На палубу вышли двое – молодой и старый.

Первый имел русые кудри и льняного цвета вьющуюся бородку. В чертах его чистого, красивого лица сквозила душевная мягкость. Серые глаза смотрели задумчиво, в них не было того острого внимания к окружающему, пытливого любопытства, которые так отличали эллинов от других народов. Так смотрят праздные мечтатели, обеспеченные бездельники, охотнее упражняющие свое воображение, нежели волю.

Ступив на палубу, он задержался и зевнул без стеснения. Щурился, как бы привыкая к солнечному свету. Выглядел молодой скиф живописно, чему способствовали красные шаровары с блестящим, расшитым бисером поясом и голый торс, лоснящийся под солнцем. Он походил на циркового гимнаста, готового начать свои упражнения на арене, окруженной зрителями.

– Как сильно печет солнце, – заметил он по-скифски, – можно подумать, что мы продолжаем плавание по Средиземному морю или Эгейскому. А на самом деле мы уже на далеком севере, у берегов той страны, про которую эллинские моряки любят рассказывать страшные вещи… Даже мой учитель гимнастики Тимагор перед нашим отъездом говорил с сожалением, что я еду туда, «где воду рубят мечами и оплакивают свои отмороженные ноги». Он не мог поверить, что я по своей охоте возвращаюсь на родину. А сейчас он был бы поражен, если бы почувствовал этот гиперборейский жар вместо холода!

Орик немедленно перевел гераклеотам речь скифа. Купцы в молчании разглядывали молодого красавца и его пожилого спутника, когда те прошли мимо них.

Второй был седой старик с лопатообразной бородой и блестящей лысиной. Остатки волос, что сохранились у него на затылке и около ушей, он прихватил красной тесьмой, завязав ее на лбу. Сутулая, но крепкая фигура старика казалась неуклюжей в том одеянии, которое он носил. Замшевые шаровары, засаленные и нуждающиеся в ремонте, висели грубыми складками и были заправлены в мягкие сапоги. Потертый неопределенного цвета кафтан, наброшенный на плечи, сзади был помят, спереди широко распахнут, так что был виден толстый, как седельная подпруга, пояс из воловьей кожи, украшенный медными бляхами. На поясе слева висел короткий меч – акинак, справа оселок и кружка для питья.

– Погляди, князь, – хрипло пробасил старик, показывая на море черным пальцем, – Фагимасад сердится. Эк, разогнал своих посыльных!

– Греки говорят, что это Протей, пастух Посейдона, загоняет в стойло морских коней. Только мне кажется, что дельфины мало похожи на коней!

– Возможно, ночью грянет буря… Но нам она не страшна, к ночи мы уже будем в Керкинитиде, на родной земле.

– Что ж, – беззаботно возразил молодой человек, – в буре есть своя красота! Я хотел бы испытать бурю на скифском море и увидеть, как умеет гневаться старый Фагимасад-Посейдон!

– Неладно говоришь, сын мой. Никогда не напрашивайся на беду. Она имеет тонкий слух, сразу услышит твои слова и падет на твою голову. На бурю хорошо смотреть со стороны, так же как и на битву… А на этих эллинских плавучих гробах я всегда чувствую себя пищей для рыб.

– Ты, как врожденный степняк, не любишь моря. Вспомни, по преданию, мудрый царевич Анахарсис считал плавающих по морю почти мертвыми.

– Покойный царь Скилур часто говорил, что Скифия должна иметь свои корабли и своих моряков. Но и он, как все мы, чувствовал себя хорошо лишь среди степи, сидя верхом на добром коне. Ах, мой юный князь! Я уже старик, но сегодня мое сердце бьется совсем так же, как в прежние годы!.. Одна мысль о том, что я скоро увижу родные места, волнует меня, словно молодого парня женщина! Мы были на Родосе, в Афинах, в Милете, но все их красивые дома, сады и капища не стоят одной ночевки под звездами родины. Хорошо иметь родину, а такую, как наша, – особенно. Воспоминания о ней согревают даже на чужбине… Чувствуешь ли ты это? Остался ли ты скифом-сколотом, чего хотел твой отец Иданак, или чужбина сделала тебя эллином?

– Нет, старик, я не эллин, я сколот и тоже радуюсь возвращению домой. Но не скрою, что отвык от Скифии, воспоминания о ней кажутся мне сном, а люди, которых я знал когда-то, – тенями… А вот эллинские города, да и сами эллины, с их хитростью и лицемерием, это явь, действительность!.. Я привык быть среди эллинов, слышать их речь, толкаться на шумных площадях и не могу представить, как буду чувствовать себя в юрте среди пустыни.

– Скифия не пустыня, Фарзой, – сурово возразил старик, хмуря брови, – кто родился и вырос в степи, для того она полна жизни и движения! Там, – показал он рукой на восток, – твой народ, могилы твоих предков, твои боги!

И, подумав, пробормотал самому себе:

– Да, ты слишком долго дышал чужим воздухом. И я начинаю сомневаться: выполнил ли я завет твоего отца – воспитать тебя скифом! Боюсь, что ты ускользнул от меня. Ты попал в силки эллинских обычаев и привязался к чужому образу жизни! О Эллада! Если ты не можешь превратить человека в раба и посадить его в эргастерий, то порабощаешь хотя бы душу его, обманываешь его лживым блеском своей жизни!

Князь с улыбкой обнял своего дядьку.

– Не печалься, Марсак, – сказал он, – того, кто поручил тебе сопровождать и воспитывать меня, уже нет. Отец умер, царь Скилур – тоже. Но я еще раз говорю тебе, что я бывал в греческих храмах из любопытства, но не для того, чтобы поклониться их кумирам. Своим богам я не изменял, как это сделали Скил и Анахарсис, если только они в самом деле существовали, не приносил жертв никому, кроме Зевса, не наряжался в скоморошьи одежды и не плясал на вакханалиях… Мои предки были прибрежными сколотами, такой же и я… Но я забыл правила степной жизни, отвык от них и, пожалуй, уже не смогу пить кровь, смешанную с молоком, или сдирать с убитого врага кожу, чтобы обтянуть ею колчан.

– Ну-ну, – продолжал хмуриться старик, – я хочу верить в лучшее! Ты – родовой князь, тебе не придется делать того, что выполняют простые воины… А потом – ты должен знать, что сколоты снимают с головы мертвого врага кусок кожи, а твои культурные греки дерут шкуру живьем с целых народов сразу! Знаем мы эту культуру, эллинскую и римскую, она крепко пахнет кровью и эргастериями!.. Не так ли?

– Может, и так, но, Марсак, ведь и ты во многом изменил обычаям «царских скифов»!

– Что? Ты шутишь, князь?

– Нет, не шучу. Ты пристрастился к эллинской кухне и, думаю, заливную рыбу по-афински или соус с заморским перцем предпочтешь куску кислого скифского сыра, в котором немало испорченного творога и овечьей шерсти!

Старый сколот пожал плечами. Фарзой рассмеялся.

– Только в одном, мой степной богатырь, ты всегда останешься верным себе, хотя бы и находился на чужбине…

– Ага, в чем же, сын мой?

– Ты всегда и везде, в Афинах, в Риме и в Синопе, куда бы ни забросила тебя воля богов, будешь носить у пояса меч, всегда отточенный против врагов Скифии, и кружку для питья, и пить этой кружкой только…

– Что «только», продолжай.

– Только неразведенное, крепкое вино!

Марсак махнул рукой, как бы досадуя, а на самом деле усмехался в бороду. Как истый сколот, он любил выпить. Сейчас он искоса поглядел на группу греков, что сидели поодаль. Увидев, что купцы тянули из чашек вино, отвернулся и плюнул в море. Это было замечено гераклеотами и вызвало с их стороны ропот возмущения:

– Проклятый варвар, невежа! Он плюет в глаза Посейдону, словно нарочно стараясь вызвать его гнев! Плевать в море – великий грех!

– Разве варвары понимают это?

Скифский князь потянулся, подставил грудь навстречу повеявшему ветерку.

– Я совсем расслаб от сна и безделья. Греция приучила меня ежедневно упражнять свое тело. Позови Пифодора, пусть принесет оружие, разомнемся немного.

На окрик старика явился раб Сириец.

– Позови Пифодора. Уж не умер ли он там в каюте?

– Нет, господин, он точит меч.

– Занятие, достойное мужчины! Пойди за ним!

Но тот, о котором шла речь, был уже здесь. Полуголый, как и его господин, одетый лишь в хитон-безрукавку, с пестрым платком на черных кудрях, он с легкостью рыси выпрыгнул на палубу и окинул всех быстрым взглядом. В его выпуклых блестящих глазах проглядывали беззастенчивость и лукавство, что сразу не понравилось гераклеотам. Они увидели в нем человека, отличающегося от них самих. Чем – они сразу и не сказали бы, но его насмешливый, вызывающий вид оскорблял их чувство сдержанности и благочиния, ту внешнюю деловую солидность, которая была принята в обращении среди греков-колонистов.

– Фу, какой нехороший! – вполголоса пробурчал Гигиенонт, делая брезгливую мину на своем бледно-сером лице.

– Похож на тех, которые бродят ночами по большим дорогам и не прочь ограбить храм самого Зевса!

– А я убежден, – добавил Автократ, – что этот южный эллин – бродяга и нищий, сбежавший из своего города или изгнанный за грабеж… Вчера он обокрал своего хозяина, а сегодня кормится у стола варвара!

– Скажи лучше – у костра, – рассмеялся Мениск, – варвары не имеют столов и жрут мясо, поднимая его прямо с земли вместе с навозом.

– Вот такие-то и образуют пиратские шайки!.. Фу! Я заковал бы его в двойные кандалы и послал бы на рудник!..

Раб Сириец принес из трюма оружие и доспехи. Он помог одеться в броню князю Фарзою, потом Марсаку. Оба скифа надели рукавицы и нахлобучили на головы бронзовые шлемы. Теперь они выглядели очень внушительно.

– Поглядите, братья мои, варвары вооружились! – почти испуганно воскликнул Никодим, хватаясь за пояс, где у него были спрятаны золотые деньги.

Кибернет внимательно наблюдал за действиями скифов с высоты командного места, готовясь дать сигнал матросам и гоплитам, чтобы поднять их по тревоге… Беспечность – качество сонных варваров: греки никогда не страдали этим пороком и ставили бдительность и осторожность превыше всего.

Пифодор и Сириец отошли в сторону, весело скаля зубы. Скифы с боевыми топорами в руках стали один против другого.

Общее смущение слетело прочь, греки оживились.

– Не страшись, Никодим, – сказал Мениск, – варвары всего-навсего хотят развлечь нас гладиаторским боем.

Сидевшие встали. Спортивный азарт, как и страсть к коммерции, всегда бурлил в крови античных греков. Лица заострились, глаза вспыхнули.

– Сейчас они схватятся!

– А ну!..

Старик взмахнул секирой. Князь увернулся.

– Р-раз!

Лезвия столкнулись, искры посыпались дождем.

Бойцы не стеснялись в ударах, били крепко, с очевидным стремлением угодить в уязвимое место. Но ловкость и сила оказались равными. Фарзой нападал с большей горячностью, Марсак же действовал осмотрительнее и реже делал промахи.

Князь улучил миг и со всего размаху чуть было не хватил секирой по шлему противника. Все ахнули. Но дядька сделал встречное движение, и оружие князя полетело за борт с переломленным древком.

– Отразил! Вот это старик!

Противники сняли шлемы и рассмеялись. Они вспотели и тяжело переводили дыхание.

– Ты опять победил меня, отец мой! Ты силен в бою на секирах! А вот на мечах я тебя одолею, давай!

Марсак отрицательно покачал головой.

– Нет, Фарзой, с меня довольно одного переломленного топорища. Бейся с Пифодором!

Черномазый грек мгновенно облекся в шлем и нагрудник. Они с жаром скрестили мечи, прикрываясь овальными щитами. Почти весь экипаж, кроме гребцов, прикованных к своим местам, собрался на палубе и громко выражал свои чувства.

Неожиданный крик самого юного из матросов, которым все помыкали и командовали, заставил зрителей оторваться от увлекательного зрелища.

– Чего ты?.. – зарычал судовой повар, внезапно свирепея и готовясь залепить ему затрещину.

Молодой матрос показывал грязной рукой на море, продолжая кричать:

– Посмотрите, посмотрите!.. Корабль!

Все повернули головы, десятки взоров вопрошающе устремились в морскую даль.

3

Навстречу «Евпатории», покачиваясь на волнах, шло парусное судно.

Его единственная мачта и большой парус вспыхивали золотом в лучах солнца, начинающего склоняться к западу. Ветерок еле чувствовался. Парус выпячивался вперед и тут же опадал, полоскался в воздухе. Несколько пар весел вразнобой ударяли по воде. Люди издали казались совсем маленькими. Иногда ярко вспыхивали отблески, по-видимому на их шлемах и оружии. Можно было подумать, что судно спешит вперед, наперерез «Евпатории».

Проревс – матрос, на обязанности которого было первым оповещать о встречных судах, – сейчас мирно спал, положив под голову ведро для поения рабов. Кибернет дал сигнал тревоги. Матросы застучали по палубе босыми пятками, зазвенело оружие. Откуда-то показались заспанные гоплиты. Они громко зевали и на ходу застегивали ремни панцирей. Купцы благоразумно приблизились к задней рубке, чтобы вовремя спрятаться от пиратских стрел. Когда разбудили триерарха, он выпучил глаза и долго не мог прийти в себя.

Греки, доселе смотревшие на скифов с плохо скрытым пренебрежением и сознанием собственного превосходства, теперь широко улыбались им. У каждого купца мелькнула мысль, что воинственные варвары окажутся весьма кстати во время схватки с пиратами.

Кибернет что-то приказал слуге. Тот кинулся в трюм.

Автократ, сладко улыбаясь, обратился к Фарзою:

– Князь! Ты сможешь через несколько минут обмыть свой меч в крови морских грабителей! Это забава, достойная витязя!

Кибернет принял из рук слуги новую секиру.

– Вот тебе, доблестный князь, секира из халибской стали взамен изломанной! Скромный приз за состязание! А хороша ли она – узнаешь сам, когда испробуешь ее на головах пиратов!

Фарзой усмехнулся, однако принял подарок.

– Если это приз, то он принадлежит победителю – Марсаку. Что же касается битвы, то мы не прочь принять участие в общем деле…

Скифы и их спутники полностью вооружились. Греки приветливо кивали им головами, выражая одобрение. Как-никак в трюме лежали их товары. А четверка варваров была, как видно, не из трусливого десятка. Пифодора, чистокровного грека, гераклеоты тоже называли варваром из желания унизить его.

Встречное судно приближалось. Теперь было видно, что это одномачтовый большой баркас. На его носовой части стоял высокий человек в красном плаще и остроконечной шапке. Он прикрывал глаза ладонью. Сзади него виднелись воины с копьями.

– Это не пираты, – равнодушно сказал проревс, громко зевнув.

Он только что успел проснуться.

– Во всяком случае, их мало, и нам бояться нечего.

Баркас приблизился на расстояние, допускающее переговоры.

– Эй, лодка! Куда идете?

Человек в красном плаще поднял руку и ответил могучим басом:

– Я Дад, сын Тумвага, ольвийский купец!.. Еду из Стен, от скифского берега!

– Какова торговля?

– Плохая, ничего не продал, многое потерял, еле сам остался цел! Все западные гавани заняты скифами! Царь Палак нарушил мир и опять начал войну с Херсонесом!.. В Стенах пожары!..

– А Керкинитида тоже захвачена?

– Да, вместе с запасами хлеба!

– А Прекрасный порт?

– В руках варваров!

– Значит, заходить в эти порты нельзя?

– Нельзя! Варвары вас возьмут в плен, а корабль захватят как добычу!

– Спасибо! Пусть боги сопутствуют вам!

– Да сохранит вас Ахилл Понтарх!

– Нет, нет! – вдруг вмешался Орик с жаром. – Вы не должны отпустить их! Это же хищники! Они торговали с западным берегом, минуя Херсонес! Мы ловим таких и наказываем!.. Эти наглецы ольвийцы везут в Скифию соль и самовольно меняют ее на пшеницу. А закон полиса под страхом жестоких наказаний запрещает торговлю хлебом кому бы то ни было в западных портах! Вся торговля зерном должна идти только через Херсонес, с уплатой пошлины. Если вы нападете на этих разбойников и возьмете с них дань, то будете иметь поощрение от Совета!..

– Гм… – многозначительно произнес кибернет, поглядев на триерарха загоревшимися глазами.

Келевст Аристид придвинулся поближе к триерарху и жадно облизал сухие губы. Ему тоже пришлось по душе предложение херсонесца. Имелся законный повод для грабежа. Но триерарх отрицательно покачал головой.

– Нет, нет, что вы! Пусть херсонесский полис сам защищает свои права на монопольную торговлю хлебом. За это его никто не осудит, а нас могут обвинить в пиратстве.

– Но кто узнает? Пропавшую лодку никто не станет искать. Всякий скажет, что она попала в руки скифов.

– Нет, – вздохнул триерарх, – не те времена. Митридат узнает, и тогда всем нам не миновать железного ошейника.

– Что ж, пускай едут, – с сожалением согласился Аристид. – А неплохо было бы взять с них хотя бы несколько амфор с вином.

Подошел Автократ.

– Значит, опять война?

– Да, скифы нарушили клятву мира, данную ими царю Митридату в прошлом году.

– Варвары всегда вероломны!

Взоры гераклеотов обратились в сторону скифов опять с неприязнью и презрением.

Триерарх со своими двумя помощниками уединились в рубку, и там после короткого совещания было принято решение плыть прямо в Херсонес, минуя Керкинитиду. Решение стало известно всем пассажирам корабля. Купцы громко выражали свое удовлетворение.

– Как же так? – обратился Фарзой к кибернету. – Ведь по уговору вы должны высадить нас в Керкинитиде. Зачем мы поедем в Херсонес?

– А зачем мы поедем в Керкинитиду? – язвительно спросил кибернет, делая ударение на слове «мы». – Не для того ли, чтобы стать пленниками ваших одноплеменников, которые так легко нарушают клятвы?

– Со мною вы можете не бояться. Могу дать слово, что вы и корабль будете неприкосновенны!

Кибернет смерил скифа взглядом и бесцеремонно повернулся к нему спиной. Отходя прочь, он довольно громко бормотал что-то о «грязных варварах», слово которых не дороже лая собаки.

Князь побагровел и схватился за меч. Его удержал Марсак:

– Успокойся, сын мой! Ты горяч, как молодой жеребец!

– Что значит такое отношение ко мне? – спросил князь, задыхаясь от гнева.

– Оно значит, что мы уже не гости на корабле, а пленники. По праву войны!

– Но мы даже не знали, что началась война!

– Это верно, не знали, но мы – сколоты, Палак – наш царь. Он объявил войну, и теперь эллины смотрят на нас как на врагов. Ведь Гераклея метрополия Херсонеса, а корабль-то гераклейский! А потом – Палак восстал не только против Херсонеса, но и против Понта! Нарушил свое обещание Митридату не воевать… Двинул свои рати, да поможет ему Папай!.. Охо-хо! Теперь все эллинские колонии, что сосут уже сотни лет соки из скифского тела, будут воевать с Палаком, а Митридат им поможет. Дело большое и кровавое… Грядут великие битвы.

Старик принял вид строгий и вдохновенный. Он походил на жреца, дающего предсказания. Фарзой остыл и задумался.

– Да, ты прав, почтенный Марсак, грядут битвы! А мы из счастливых путешественников сразу стали первыми пленниками этой войны, а может быть, и… рабами.

– Речь будет идти о выкупе.

Откуда-то появился Пифодор.

– Слышал, родосец, мы попали в плен!

– Я слышал больше, князь! Триерарх отдал приказание отобрать у нас оружие. Эх, жаль, что нас мало! Можно было бы попытаться овладеть кораблем!

Глаза грека выразительно сверкнули. Фарзой не смог удержаться от улыбки.

– И ты, Пифодор, поднял бы руку на таких же эллинов, как сам?

– Таких, как сам? – презрительно сморщился грек. – Я – родосец, а гераклейцы и херсонесцы сродни мегарцам. Чем я обязан их богам? Если вы примете решение сопротивляться, считайте мою руку верной!

– Спасибо. Может быть, и попытаемся.

– Нет, князь, – спокойно возразил Марсак, – сопротивление сейчас бесполезно. Палак выкупит тебя или обменяет, рабом ты не будешь. А за наши головы, если мы любы тебе, ты сам заплатишь, когда освободишься.

Родосец толкнул старого скифа локтем.

– Смотри, это к нам!

Тяжело топая эндромидами, приближались гоплиты, одетые в железные панцири. Их возглавлял келевст.

– Я должен обезоружить вас в интересах Херсонеса Таврического, с которым вы воюете.

– Мы ни с кем не воюем.

– Это все равно. Сдайте все оружие, какое имеете. Власти Херсонеса разберутся, что дальше делать с вами.

Скифы отдали мечи, секиры, кинжалы. Когда оба топора, в том числе и только что подаренный Фарзою, оказались в руках грека, Марсак покачал головой и сказал с горечью:

– Эллины всегда делают так! Они дарят топор, чтобы обратно получить два! Они дают только там, где можно вернуть сторицей!

И отвернулся от греков с негодованием. Фарзою все происшедшее казалось злой шуткой. Пифодор сделал попытку оставить свой меч при себе, говоря при этом:

– Я же не скиф, я родосец и еду в Тавриду по своим делам!

– Но ты в свите скифского князя. Ты наемник, а вражеских наемников мы тоже берем в плен, хотя бы они были эллинами!

Пленников, теперь уже неопасных, оставили в покое. Им предоставили свободу заниматься, чем они пожелают. Однако пара внимательных глаз следила за ними, куда бы они ни пошли. Пифодор бродил со скучающим видом, насвистывая песенку. Будто невзначай сунулся в узкие ходы, ведущие к гребцам. Дюжий гоплит с тупым лицом преградил ему путь. Родосец весело оскалил зубы и хотел завести со стражем разговор, но тот не понял его.

Гераклейский корабль охранялся наемниками из малоазийского племени мариандинов.

Возвратясь на верхнюю палубу, непоседливый грек подошел к своим спутникам. Те стояли у борта и смотрели, как солнце склоняется к западу, готовясь погрузиться в черно-красные тучи. С севера повеяло ветром. По морю пробежали темные полосы. Теперь казалось, что судно качается в спокойной люльке. Оно то поднималось, то плавно опускалось. Море словно дышало. С криками торопливо пронеслись чайки. Старик плевал в море и ворчал:

– Опять начинает качать. Мое нутро не выдерживает этого…

– За нами следят, – совсем тихо сообщил Пифодор и зашептал Марсаку на ухо: – Если бы мы смогли освободить гребцов, то с их помощью перебили бы гоплитов, этих деревянных болванов в железных рубахах, а матросы сами подчинились бы нам, клянусь Зевсом Атавирским! Купцов и начальников мы перевязали бы… и причалили бы к скифскому берегу! Каково?.. Я умею водить корабль не хуже, чем эти гераклейские олухи. Царь Палак наградил бы нас, да и груз был бы нашим, как добыча! Вот было бы дело, а?

Во всей фигуре родосца чувствовалось что-то разбойничье.

Марсак почти с нежностью поглядел на предприимчивого грека.

– Ах, как мне по душе твои слова, эллин! Твоя удаль мне нравится. Ты не будешь лишним среди скифов. Но… – он вздохнул сокрушенно, – я на этой плавучей штуке чувствую себя бабой, собравшейся рожать. Корабль все сильней качает, и утроба моя переворачивается!..

Он громко икнул и схватился за живот.

– Ночью мы проникнем к гребцам, – продолжал Пифодор, – если потребуется, перебьем охрану…

– Но мы же безоружные, – прервал его Фарзой с сожалением в голосе. – А что можно сделать голыми руками?

Грек рассмеялся беззвучно, показывая крепкие белые зубы.

– Глядите сюда, да так, чтобы не заметили.

Он поднял край плаща, как бы желая поправить пояс, и показал резную рукоять лаконского кинжала.

– Это я принес из каюты… Там у меня еще кое-что припрятано…

– Молчи, поговорим после.

– Тсс…

4

Мимо, грузно ступая по просмоленным доскам палубы, прошли два гоплита.

Солнце скрылось за окровавленными грудами черных тяжелых туч. Сразу стало почти темно. Северный ветер крепчал. Теперь можно было поднять паруса. Зычным голосом кибернет подал команду матросам:

– Эй, бездельники, все наверх! Ставить ветрила!

– Суши весла! – послышалось одновременное приказание келевста, обращенное к гребцам.

Рабы выбились из сил и без этой команды давно уже только делали вид, что гребут, – еле шевелили веслами.

Палуба ожила. Матросы тянули снасти, бегали, карабкались на реи, криками подбодряя друг друга.

– Будет буря, – переговаривались бывалые, с тревогой показывая на север, где жутко чернела мгла.

В небе загорелась первая бледная звездочка.

Фарзой спустился с верхней палубы. Князь направился в свою полутемную каюту, если так можно было назвать ту часть трюма, которая оказалась не загруженной товарами и была предоставлена в пользование пассажиров. Его внимание привлек флейтист, несущий целую корзину черных лепешек. Флейту он засунул за пояс.

– Кому это? – спросил скиф, указывая на корзину.

– Гребцам на ужин.

Князь услыхал возню и звяканье цепей. Подошел к проходу, ведущему к гребцам и охраняемому гоплитом. Страж не впускал в подпалубное пространство посторонних, каким был и скиф, но не мешал ему смотреть, что там делалось.

Келевст прохаживался между рядами колодников. Те увидели флейтиста со знакомой ношей, зашевелились и начали соскакивать со своих скамей.

– Сидеть по местам! – грозно зарычал Аристид. – Не суйтесь вперед, каждый получит свое!

Началась раздача пищи, напоминающая скорее кормление диких зверей, посаженных в клетки. Келевст брал по одной лепешке, вкладывал в нее луковицу и, свернув все это наподобие пирога, подавал очередному невольнику. Было странно видеть этих людей с лицами, заросшими бородами, их взлохмаченные волосы и полуистлевшие лохмотья вместо одежды. Когда они хватали свой паек, то их глаза тускло вспыхивали в полутьме.

– Тише! – резко предупредил некоторых Аристид. – Не торопись! Хочешь получить вперед других? На, получи!..

При этих словах он с размаху бил особо нетерпеливых концом кнутовища по голове. Если бы наказанный проявил гнев или хотя бы недовольство, то он лишился бы пищи до конца общего ужина. Потом получил бы два удара кнутом и половинную порцию хлеба. Гребцы это хорошо знали и старались вести себя сдержанно. Только тяжелые вздохи, сопровождаемые клацаньем кандалов, прорывались у некоторых. Но достаточно было одного вопросительного взгляда келевста, чтобы раб замер на месте.

Становилось темно. Пришел воин с фонарем. Печальная трапеза продолжалась при неверном, словно умирающем свете и являла собою зрелище не совсем обычное для просвещенного скифского князя, доселе почти никогда не обращавшего своего пытливого взора в нижние этажи здания греческой культуры, где на общее благо трудились мириады бесправных невольников, столь же необходимых, сколь и презираемых всеми.

«И это люди? – недоуменно спросил себя Фарзой. – В прошлом даже свободные!.. Даже наверное свободные, ибо раба-вскормленника, рожденного в рабском состоянии или порабощенного еще ребенком, на такую черную работу, да еще в цепях, могут назначить лишь за тяжелые проступки. Может, среди них есть и скифы, да и те же греки, проданные в рабство своими соотечественниками за неуплату долгов или преступления… Почему эти люди продолжают жить в таком позорном, страшном состоянии, куда худшем, чем состояние домашнего животного?.. Почему они не разобьют себе головы о тяжелые весла или не удавятся на тех же цепях?»

Не найдя ответа на эти вопросы, князь отвернулся от мрачного зрелища и ощутил в душе глухую тревогу. Его неприятно взволновало виденное именно теперь, когда он сам неожиданно потерял свободу, стал пленником у грубых моряков, зависел всецело от их воли и мог быть, как и эти страшные гребцы, проданным в рабство.

«Эллада воспитала меня, а теперь хочет, чтобы я расплатился с нею своей свободой! Да… свобода – это самое дорогое, что имеет человек!.. Самая большая драгоценность, но какая она хрупкая!»

Фарзой, преисполненный непривычных мыслей и чувств, спустился в люк. Сейчас у него было такое ощущение, будто он, умножая свои знания, что-то важное упустил, равнодушно прошел мимо и только сегодня заметил это, хотя и не понял его значения…

5

В каюте триерарха приготовлен ужин на троих. Под потолком раскачивается глиняная лампа с земляным маслом. Она мигает, коптит, но света дает вполне достаточно.

Аристид поставил кнут в угол и потер руки.

– Странное дело, – заметил он, – ветер средний по силе, а качка усиливается, словно волны идут откуда-то издали.

– Буря может быть ночью. Я уже говорил об этом, – угрюмо отозвался кибернет, сидевший в углу.

Триерарх полулежал на своем ложе в с наслаждением обгладывал куриное крылышко, отрываясь от приятного занятия, чтобы промочить горло вином.

Оба помощника уселись на полу один против другого. Их разделяла скатерть, уставленная блюдами. Среди яств стояла на глиняном постаменте краснолаковая амфора с вином.

– Бури не бойтесь, – сказал триерарх, не переставая жевать белое мясо, – мы ничем не рискуем. Если даже она и настигнет нас, то уже в херсонесской бухте. По предсказаниям – наше плавание благополучно!

Кибернет искоса взглянул в сторону начальника и с сомнением покачал головой. Не спеша протянул руку и достал из миски кусок вареной солонины.

– А все же было бы лучше заночевать в какой-либо бухте. Ночной шторм не менее страшен, чем скифы.

– Нам один путь – в Херсонес, и мы скоро увидим его огни. Я беседовал с Ориком, он считает безумием заходить в какую-нибудь гавань, уже захваченную дикими варварами, и я с ним согласен!

Триерарх благодушно рассмеялся. От курицы он перешел к рыбе с соусом «аликс», потом грыз фрукты, и все это обильно заливал вином. Не тем, которое пили помощники, но лучшим.

– Нет, – ответил через минуту Фаномах, – нам не один, а три пути!

– Три? Какие же?

– Первый, желанный для нас, – путь в Херсонес!

– Согласен. А второй?

– Второй – вниз, к рыбам, это в случае, если налетит шторм среди моря! «Евпатория» не выдержит большой качки, я не раз уже говорил это…

– Гм… ты, я вижу, хочешь накликать беду на нас. Ну, а третий путь?

– К скифам в торока! Это если нас прибьет к берегу!

Триерарх допил вино и засопел недовольно.

– Значит, единственно правильный путь для нас – это поспешить в Херсонес! Чего же ты лукаво мудрствуешь?

– Есть еще путь для нас, – вмешался Аристид, поднимая глаза вверх, – четвертый путь!

– Какой же?

Келевст тоном прорицателя произнес:

– Это – путь неведомый!

– Какие вы оба! – досадливо махнул рукой триерарх. – Изрекаете, словно пифии! Неужели это дрянное вино так дурно действует на ваши головы? Хорошо же, через несколько часов я буду угощаться вместе с вами в Херсонесе старым хиосским из подвалов храма Девы! Тогда-то я посмеюсь над вашими страхами! Скажите кстати: что поделывает эта скифская компания?

– Вела себя подозрительно, – ответил Аристид, – а этот проходимец Пифодор даже пробовал пробраться к гребцам! Он все шепчется со старым бородатым скифским дьяволом. По-моему, старик – колдун!

– Запереть их в каюте как пленников!

– Я уже сделал это.

– Очень хорошо.

После ужина все, кроме скифов и их спутников, вышли на палубу. С сомнением и страхом смотрели греки в глаза ночи и удивлялись ее мрачному виду. Северо-запад был погружен в непроницаемую тьму. На юге мерцали звезды и светила красная, словно взбухшая луна. Кровавые блики вспыхивали на поверхности маслянистых черных волн. Что-то удивительное и зловещее было в этой картине.

– Понт похож на подземное море, а тьма – на вечный сумрак Аида.

Эти слова, сказанные Гигиенонтом, очень болезненно отозвались на настроении гераклеотов. Суеверные и робкие купцы почувствовали себя беззащитными и покинутыми всеми среди страшных просторов скифского моря.

– Недаром Понт называют черным!

– Черный Понт!..

– Черное море!

– Сколько человеческих душ погубил он за время эллинской колонизации!.. Нет им числа.

Триерарх громко засмеялся. Он почерпнул немалую толику самоуверенности и благодушия из обливной амфоры и сейчас не разделял общих опасений.

– Это, друзья мои, просто Понт Эвксинский ночью! Нет ничего страшного в нем… Вы пугаетесь скифского моря, как пугались его первые эллинские мореплаватели сотни лет назад. Им тоже не понравился мрачный лик северного моря, и они назвали его Понт Аксинский, считая такое название наиболее правильным… Не любит, мол, скифское море приезжих! А когда поели скифской пшеничной лепешки и жирного бараньего мяса, набили трюмы кораблей даровым зерном, тонкой шерстью, золотом Рифейских гор, мехами и душистым медом, то сразу стали думать иначе. Поклонились сердитому морю и стали его славить. И стал с тех пор Понт – Эвксинским! Понт Гостеприимный! Хе-хе-хе!.. Не падайте духом, Понт не любит робких, смотрите вперед! Скоро мы увидим огни херсонесского порта…

Были совершены моления. Принесли жертвы Аполлону, Афродите-Судоначальнице, Посейдону и еще кое-каким богам. Воскурили смолы. Бросили в море связанных кур, несколько малых амфор с вином, золотые монеты. Стало как-то веселее.

Келевст с воинами долго проверяли оковы на гребцах. Невольники не слышали, когда над ними склонялись надсмотрщики. Измученные дневным трудом, они спали мертвецким сном, повалившись один на другого.

А с севера двигались тяжелые волны, все более высокие, но без гребней. Кибернет стоял на своем мостике. Судно хорошо шло вперед, паруса туго наполнились ветром. В этом было доброе предзнаменование.

– Боги приняли жертвы и услышали наши моления, – говорили купцы, устраиваясь на ночлег в задней рубке.

– Корабль все сильнее качает! – послышался встревоженный голос Никодима.

– Спи, друг мой, – бодро отозвался Мениск, – я разбужу тебя уже в гавани Херсонеса…

6

Люк, который служил дверью в каюту скифов, был заперт Аристидом сверху при помощи деревянной задвижки, просунутой через две скобы.

– Итак, мы не только пленники, но и узники, – заметил Марсак, услышав стук запора и топанье ног по палубе.

Несмотря на незавидное положение и невеселые мысли, Фарзой вспомнил, что он голоден.

– Эй, Сириец, посмотри – не осталось ли в твоих сумах чего-нибудь съестного?

– Нет, господин, я уже смотрел, там одни крошки от сыра!

– Так же как в нашем кошельке, – добавил дядька, – остался лишь запах денег. Твой отец, будь он жив, никогда не допустил бы до этого! Приедешь, князь, домой, советую тебе примерно наказать тех, кто не отвечал на твои письма и не высылал денег. Хорошо, что нашлись вещи – продать и выручить на дорогу!

– Добро! – усмехнулся в ответ Фарзой. – Но прежде чем наказывать виновных, нужно самим вырваться из плена! Однако есть хочется, несмотря ни на что!..

Марсак лежал в углу на досках и растирал руками живот. Ему казалось, что так легче переносить усиливающуюся качку. Он икал и плевался.

– Как вам хочется говорить о еде? Я и подумать не могу о ней, сразу нутро выворачивает… Проклятое море!.. Счастливы те сколоты, которые сейчас спят у костров на твердой земле! Эх, испить бы чего-нибудь кисленького!..

– Ложитесь спать, – посоветовал всем Пифодор, – сон заменяет питье и пищу, несчастных делает счастливыми, даже раб, пока он спит, так же свободен, как и его хозяин!

– Но я ощущаю запах чего-то съестного, – заявил Фарзой, поводя носом.

– Ох-ох! – продолжал стонать Марсак. – Ты говоришь о съестном… Я же чувствую лишь отвратительный дух мышей и вонь гнилого дерева! Когда наконец я буду вдыхать благородные запахи родной земли?.. А как хорошо пахнет трава в степи!

Фарзой вздохнул и стал укладываться на войлочную подстилку. Пифодор и Сириец предложили раздеть его, но он отрицательно покачал головой:

– Не надо.

Вскоре он задремал. Марсак некоторое время продолжал охать, но и он затих, видимо заснул.

Пифодору не лежалось и не спалось. Он тоже ощущал раздражающий запах какой-то острой приправы, проникавший откуда-то в каюту, глотал голодную слюну и строил мысленные планы освобождения. Положение не казалось ему безвыходным. В нем кипела жажда риска, ему наяву грезились смелые картины кровавых схваток с хозяевами корабля и их охраной. Выпуклые глаза вспыхивали, отражая слабое пламя глиняной лампы, болтающейся под потолком.

Следуя ходу своих мыслей, родосец попробовал открыть люк, но деревянная крышка была слишком крепка и не поддавалась его усилиям. Попробовал ощупывать стены каюты. Постучав по той, которая была обращена в сторону кормы судна, он убедился, что она тонка и отделяет их помещение от какого-то другого. Приложив ухо к доскам, чутко прислушался.

– Слушай, раб, – прошипел он, – ты спишь, по примеру господ?

– Нет, господин, – отозвался Сириец, – я думаю, как накормить князя.

– Похвально… А скажи – где спят матросы и гоплиты?

– Их помещение в кормовой части судна.

– Не рядом с нами?

– Нет, нас отделяет грузовой отсек.

– Верно, я знал, что это так. А в грузовом отсеке людей не может быть?

– По-моему, нет, господин.

– А вот прислушайся. Что это за шорохи?

Сириец, подавляя зевоту, припал ухом к стене.

– Слышишь?

– Слышу. Это шумят крысы. Они будто с ума сошли, бегают, пищат… Забегали и в нашу каюту, но я позатыкал дыры, стало спокойнее. Говорят, это всегда предвещает гибель корабля.

– Чепуха… Бери нож, помоги мне выломать доску! Не я буду, если не возьму сегодня рулевого рычага в свои руки!.. Если можно было задраить наш люк и запереть нас, как мышей в ловушке, то почему нельзя сделать того же с ними?..

– С кем, господин? – удивленно спросил раб.

– Со стражами и матросами… Мы проберемся туда, на палубу кормовой части судна, закроем наглухо их люк, и пусть они там сидят себе… А с остальными справиться нетрудно!

Сириец понял и рассмеялся беззвучным смехом. Слова родосца пришлись ему по сердцу. Молодому рабу казалось заманчивым захватить корабль, вырезать противных греков, а триерарха и его помощников заковать в те самые цепи, в которых они держали своих рабов. А гребцов-невольников освободить. С готовностью он принял в руки нож и сжал его рукоятку. Оба на миг прислушались, но ничего не услышали, кроме густого храпа Марсака.

– Начинай…

Заговорщики заработали в темноте. Глиняная лампа почти погасла. Через полчаса клинки провалились в щель. Грек приложился к пролому ухом. В соседнем помещении было темно и тихо. В нос ударила крепкая смесь винных запахов и чего-то пряного, съедобного, словно из хорошей съестной лавки.

– О Зевс! – почти простонал Пифодор. – Видно, мы попали прямо в склад товаров и продовольствия. У меня слюна так и бьет! Я готов сожрать тебя, Сириец, вместе с сандалиями!..

При помощи раба родосец оторвал от лестницы деревянный брусок, вложил его в пролом и стал выворачивать доску. На пол посыпался какой-то мусор.

– Гнилая перегородка-то, – заметил Сириец, – если весь корабль такой, то понятно, почему беспокоятся крысы… Судно бури не выдержит.

– Ты ничего не понимаешь, это такой сорт дерева, крепкого, но хрупкого. Помогай!

Доска сломалась, и оба соучастника тайного предприятия неожиданно упали назад с большим шумом.

– Тысяча гарпий! Тсс…

Они замерли, лежа на полу. Теперь явственно чувствовалось, как содрогается и скрипит тело «Евпатории», как оно переваливается с одного бока на другой, слышался свист ветра в снастях и тяжелое уханье и гул целых каскадов волн, падающих на палубу. Где-то внизу перестукивались балластные камни. Оба испытывали то, что чувствует человек при внезапном головокружении. Каюта, казалось, убегала куда-то вниз и в сторону, потом перевертывалась. При этом терялось ощущение определенности – где верх, где низ… Пифодор с усилием цеплялся за грязные половицы, чтобы не покатиться и не удариться об стену.

Князь и его дядька спали довольно шумно. У старика клокотало в горле, словно в кипящем котле. Фарзой вторил ему ровным храпом. При слабом свете можно было разглядеть, как они шевелились при наклоне каюты. Но даже качка не могла прервать их богатырского сна.

– Буря уже началась, – прошептал раб.

– Это для нас даже лучше. Никто ничего не услышит. А ну, ты потоньше меня, лезь-ка в дыру на разведку.

Сириец, кряхтя, полез в пролом, Пифодор подал ему зажженную лучину.

– Говори – что видишь? – сипел грек, согнувшись в три погибели. – Так это грузовой отсек?

– Да, тут товары… Тюки, амфоры…

Грек злорадно засмеялся и погрозил кому-то кулаком. Его охватил восторг при одной мысли о возможности расправы с корабельщиками. Жадность грабителя вспыхнула в нем жарким пламенем. Вина, ткани, утварь, оружие – все это будет принадлежать им! Даже сами купчишки станут всего-навсего живым товаром и будут проданы хищным варварам!.. Вот тогда они вспомянут Пифодора, на которого смотрели с таким нескрываемым презрением!..

– Ищи выход! Ищи!..

Родосца охватила лихорадка нетерпения в ожидании того мига, когда он ударит ногой в живот противного келевста и приставит к его горлу кинжал.

– Выход есть, – донесся издали напряженный шепот раба, – но он снаружи закрыт.

– Ах, черный демон! А что там слева?

Сириец пробирался между тюками, наклоняя лучину, чтобы лучше разгорелась. Пламя вспыхнуло, стало виднее. Вдоль бортов шли в несколько ярусов длинные дубовые полки с крупными отверстиями. Отверстия служили гнездами для остродонных амфор. Только так можно было перевезти через бурное море сотни хрупких глиняных сосудов с драгоценной опьяняющей жидкостью, высоко ценимой скифами. Ниже стояли корзины с чечевицей для кормления экипажа, тюки с мягким содержимым, возможно тканями, какие-то ящики и свертки. В углу за тюками острый взгляд раба нащупал пузатые пифосы, прикрытые деревянными крышками. От них шел тот раздражающий запах, который распространялся в каюту скифов. Сириец сбросил крышку с одного сосуда, запустил в него руку и вынул из рассола кусок мокрого, скользкого мяса. Не задумываясь, вонзил зубы в кусок и с жадностью стал жевать солонину, глотая острый пряный сок. Баранина оказалась не просто засоленной, но замаринованной с какими-то специями. Лучина обожгла руки. Раб ойкнул и уронил ее в пифос. Наступил мрак.

– В чем дело? – зарычал Пифодор. – Что ты там делаешь, сын собаки? Я слышу, ты жуешь!

– Мм… погасла лучина…

– Иди сюда, раб, чтобы я смог дать тебе по зубам! Так-то ты стремишься накормить хозяина, лукавая скотина! Ты смеешь жрать, когда твои хозяева голодны!..

Пифодор зажег вторую лучину и передал ее Сирийцу. Теперь его охватила новая волна острых желаний. Он испытывал волчий голод и жажду. «Это совершенно необходимо, – подумал он, – подкрепиться перед боем». И тут же родился план, как это сделать.

– Что там есть съестного?

– Мясо в глиняной бочке.

– Тащи его сюда! Давай и амфоры, что получше.

– Здесь есть амфоры с хиосскими клеймами.

– Обман… Сейчас хиосское вино в Гераклею не идет. Римляне всё его забирают для себя. А это не вино, а уксус для вымачивания мяса. Я уже пробовал его. Смотри еще.

– Тут есть какие-то обливные сосуды, на них клеймо фасосское. Это старые амфоры, они почернели от времени.

– Эти и давай! Я видел, именно такую амфору тащили в рубку триерарха. Да, смотри, не разбей, медведь, видишь качает все сильнее!

Несколько красноватых остродонных сосудов перекочевало в каюту скифов. Пифодор мурлыкал, как кот, предвкушая хороший ужин. Порывистый и непостоянный, он с увлечением отдавался минуте, забывая обо всем другом. Он заботливо укладывал амфоры на потник, укутывал их плащом, как новорожденных детей. Его беспокоило, чтобы они не раскатились и, упаси боги, не разбились бы. План захвата корабля он решил обсудить со всеми за едой.

– Ну, Сириец, счастливы твои сирийские боги! – говорил он, захлебываясь от удовольствия. – Сегодня ты сыт! И будешь пить вино!

Он поправил огонь в лампе и при вспыхивающем свете заметил, что раб был одет в новый плащ и сапоги из красной кожи. В негодовании ударил его пинком.

– Ах ты, сын жабы! А мне ты забыл принести обнову? Лезь обратно!

Получив целый ворох пестрой рухляди, куски мяса и бронзовую посуду, грек стал расставлять на полу все для трапезы.

– Погоди, господин, я сам!

Раб быстро разостлал поверх войлочного потника пестрое покрывало, поставил на него бронзовые блюда и чаши. На блюда разложил мясо, сбил печать с горла сосуда и стал наливать в чаши вино.

Пифодор наскоро приладил на свое место сломанную доску, убрал мусор, стараясь скрыть следы взлома, потом начал расталкивать Фарзоя:

– Князь, князь, проснись, кушать подано!

Фарзой широко раскрыл глаза. Каюта показалась ему фантастической пещерой во время землетрясения. При тусклом мигающем свете он с удивлением рассмотрел двух пестро одетых людей, оказавшихся его слугами.

– Что случилось?

– А вот, почтенный господин, посмотри!

Пифодор, корчась от смеха, показал ему на богатую трапезу.

– Боги нас не забыли, – сказал он с ликованием в голосе.

– Откуда все это? Греки принесли?

– Ожидай, принесут! Это мы сами взяли у них, по праву войны. Первый трофей! Вставай, князь, а то мы голодны, как собаки, а без тебя не смеем начать… Сириец, ломай печать еще с одной амфоры! С самой большой!

– Что? Какие там амфоры? – послышался плачущий бас Марсака.

Старик сразу перестал храпеть.

– Услышал! Услышал! – захохотал родосец. – Ах, почтенный! Что тебе амфоры, если ты не можешь ни есть, ни пить и не в состоянии составить нам компании за чашей вина!

– Нехорошо смеяться над стариком, да еще больным. Боги накажут тебя, зубоскал.

– Они уже наказали всех нас пленом и заточением…

Что-то забулькало. Марсак приподнялся и с немалым удивлением смотрел на приготовленную трапезу. Сириец наливал князю огромную чашу вина, совсем черного при плохом освещении. Пифодор, одетый в яркий хитон, жевал, нарезая кинжалом пласты мяса.

– Великий Папай! – ахнул скиф, машинально ощупывая кружку, висевшую у пояса.

Кряхтя, стал подбираться на четвереньках поближе к угощению. Встать на ноги он не решался из-за качки.

– Держи чашу, а то упадет, – посоветовал он, – море-то, слышь, бушует!

Через щели люка капала вода.

В каюте пленников начался тайный пир. Марсак больше пил, остальные смачно чавкали, пережевывая мясо. Вино ударило в головы. Все было забыто: греки, плен, шторм, бушующий за тонкой обшивкой корабля. Разговоры становились слышнее. Пифодор хохотал, смотря, как оживает Марсак. Подслушать их было некому. Море ревело, судно зарывалось в черную пену, подобно ныряющему дельфину.

– Сейчас подкрепимся немного, – вдруг нахмурился Пифодор, подняв сжатый кулак, – а потом пойдем и вырежем всех этих гераклейских торгашей!.. А корабль поведем в скифский порт!

Его поддержали воинственными криками.

7

– Огни слева! – закричал проревс.

Это известие мгновенно облетело всех. Не узнали о нем лишь пленники, запертые в своем тесном помещении. На палубу вышли триерарх с помощниками, а за ними купцы. Последние с опаской хватались за канаты, боясь очутиться за бортом. Ледяные волны уже окатывали нижнюю палубу. Гребцы получили возможность принять душ. Несчастные кандальники промокли в своих лохмотьях и жались друг к другу, стуча зубами. После дневного зноя казалось удивительным, что ветер нагнал откуда-то с севера столько холода.

Луна уже не светила. Небо почернело, как сажа, и тьма опустилась на море. Только заляпанный морской пеной, мокрый от соленых брызг сигнальный фонарь желтым пятном плясал среди мрака. Он болтался на конце реи, бросал тусклые отсветы на палубу и на кучку людей, боязливо лепившихся около рубок.

– Ну! – весело и нарочито громко крикнул триерарх кибернету. – Вот и огни Херсонеса! Море шалит, ветер свежий. Но разве это буря? Эй, держи курс на огни!..

– Что-то эти огни мне не нравятся… – пробурчал келевст.

– Не нравятся? Почему же?

– Потому что они тухнут и загораются вновь. Так не горят огни гаваней.

– Это понятно. Ветер застилает глаза, вот и все!

Корабль стал поворачивать влево. Огни теперь стали видны впереди.

Греки поздравляли друг друга с благополучным прибытием.

Только Орик смотрел вперед со странным чувством недоумения. Наконец он что-то понял и вздрогнул от охватившего его волнения. Хватаясь за край борта, херсонесец торопливо пробрался поближе к триерарху.

– Это не Херсонес, – вне себя крикнул он, – это огни какого-то лагеря на берегу, по-видимому скифского!.. Здесь нет никакого порта!.. Если мы не свернем немедленно на старый курс, судно налетит на береговые скалы!..

– Я же говорил, – зловеще пробубнил под нос Аристид.

Поднялась суматоха. Кибернет с проклятием кричал что-то рулевому. Триерарх требовал немедленно погасить сигнальные огонь.

– Но залив где-то близко, – пытался разъяснить Орик, – этот лагерь расположен на северной стороне залива…

Перепуганные купцы забились в свое помещение и шептали молитвы побелевшими от страха губами.

Буря налетела страшная, как черная смерть. Ослепительно сверкнула молния, загрохотал гром. Снасти корабля натянулись и запели, как струны эоловой арфы. Ветхие паруса некому было убрать. Они были изорваны в клочья. Кибернет и матросы не могли ничего предпринять. Их ослепил ветер, в лицо хлестала колючая ледяная каша. Крупные градины забарабанили по палубе. Судно завертелось и заплясало на волнах наподобие пустой амфоры из-под вина, выброшенной за борт. Управление сразу было потеряно. Огни скифских костров оказались сзади, потом справа, наконец провалились куда-то в бездну. Теперь никто не мог указать, где север, где юг, где Херсонес. Ветер с дождем и градом ударил, как бичом, по бокам и палубе злосчастного корабля. Страшные волны валились на «Евпаторию» откуда-то сверху.

– Нас, видимо, с большой быстротой уносит на юг! – прокричал Фаномах триерарху.

Тот ничего не ответил и спрятался в рубку.

– Он никогда не был настоящим моряком! – с холодным бешенством прорычал кибернет, кутаясь в плащ и пытаясь удержаться на месте. Несколько раз его сбивало с ног волной, он хватался руками за обледеневшие снасти, чтобы не быть проглоченным страшной пучиной.

С треском сломалась мачта и повисла на снастях. «Евпатория» совсем легла на левый борт.

– Руби канаты! – крикнул Фаномах, но его никто не услышал, на палубе никого не было. Матросы попрятались кто куда. Страшно выли и бились, гремя цепями, гребцы. Их заливало водою. Цепляясь за случайные упоры, кибернет пробрался в рубку к купцам, рассчитывая обогреться. Он совсем окоченел от холода и промок до нитки.

– Погибаем!.. – ревели купцы в непобедимом страхе.

Келевст оказался здесь. Перед приходом Фаномаха, он что-то говорил, его правая рука продолжала делать жесты, подкрепляющие речь, но выражение его лица угадать было трудно. Лампа качалась под потолком и давала больше копоти и вони, чем света. Фаномах потер озябшие руки, сбросил мокрый плащ и без церемонии стащил другой с плеч одного из греков.

– Этот будет посуше. Я совсем застыл.

Увидев амфору с вином, взял ее и стал пить через горлышко.

– Среди нас, – громко провозгласил келевст, видимо продолжая ранее начатый разговор, – есть кто-то с нечистой совестью… Кто-то не прошел очищения перед плаванием… Боги гневаются!

– Может, боги гневаются за то, что на корабле находятся нечестивцы скифы? – высказал предположение Автократ.

Его охотно поддержали.

– Правильно, – отозвался кто-то, – это они прогневили богов. Не зря старый скиф плевал в море. Он и накликал на нас несчастие.

– Он колдун, не иначе!

– А потом – их царь нарушил клятву мира, данную им Диофанту… Вот боги и наказывают их за клятвопреступление.

– О великий Зевс! А мы-то, невинные и честные люди, за что страдаем?

– Всем известно, что скифы не имеют совести, не соблюдают законов, родятся в грехе и живут в преступлении. Мы же не должны были пускать их на корабль. Этим-то мы разгневали богов! Посейдон не переносит варваров!

– Но почему тогда многие варварские племена хорошие мореходы? – с наивным удивлением спросил Никодим. – Кроме того, на каждом корабле есть варвары-гребцы, варвары-матросы, слуги… И на нашем тоже.

– Варварским мореходам помогают их боги, возможно, они делятся добычей и прибылью с Посейдоном, – наставительно ответил Аристид, – что же касается варваров-рабов, то эллинские боги терпят их за то, что они приносят пользу нам… Раб, собственно, уже не варвар, он – вещь, принадлежащая эллину, его имущество, а потому находится под покровительством олимпийцев и местных городских богов, их и Посейдон терпит… А на нашем корабле настоящие свободные скифы!

– Тогда надо их сейчас же продать в рабство!

– Нет, – возразил Орик, – они схвачены как враги Херсонеса, и только мой полис может продать их, обменять или оставить в городе!

– Выбросим скифов за борт, и Посейдон успокоится!

– В пучину проклятых варваров!

Все закричали разом, но никто не рискнул выйти из рубки, чтобы привести угрозу в действие. Каюта вставала на дыбы, и гераклеоты с воем валились в кучу. Волны с гулким грохотом и ревом катились через палубу. Что-то зловеще трещало под ногами, что-то падало на палубные доски и катилось по ним. Дверь рубки внезапно открылась, целый водопад холодных брызг и еще более холодного ветра окатил греков, охладил их пыл. Дверь кое-как захлопнули. Обезумевшие от ужаса торговцы истошными голосами стали требовать смерти скифов.

– Нет! – старался перекричать всех Орик. – Выбросить за борт скифского князя я не позволю! Я не могу допустить, чтобы мой полис потерял возможность получить за него богатый выкуп! Выкупные суммы священны! Выбрасывая в море скифа, мы выбрасываем и священные деньги! Дева-Покровительница не простила бы этого!

– Зато мы умилостивим Посейдона! Сейчас мы зависим не от Девы, а от него!

– Не один Посейдон нуждается в жертвах! И не от него одного зависит наше спасение! Не забывайте других богов, начиная с самого Зевса! К тому же Посейдон уже получил кое-что!

– Тогда выбросим слуг князя!

– Это другое дело, хотя и они чего-то стоят.

Кибернет презрительно повел бровями.

– Что ж, – сказал он громко, – идите и сбросьте их в море. Но не знаю, пройдете ли вы туда, – палуба покрылась льдом, ветер так силен, что сметет вас самих за борт… А потом – не забудьте взять мечи, головорезы будут защищаться!

Никто не тронулся с места. Каждому стало не по себе при мысли оказаться сначала на палубе, рядом с взбесившейся бездной, а потом столкнуться с глазу на глаз с воинственными варварами.

– Видно, придется вам поискать грешника между собою, – заключил Фаномах.

– Да-да, – подхватил келевст, – кайтесь в грехах своих. Покаяние смягчает гнев богов и смиряет стихии.

Перепуганные купцы заголосили, перебивая один другого:

– Я должен жертву Асклепию за исцеление жены от недуга. Я отдам ему трех петухов по возвращении!

– Я продал в рабство сироту, которую должен был воспитать. Ее отец был моим другом, он погиб, сражаясь с галатами, – мрачно прохрипел Гигиенонт.

– Я обманывал полис! – кричал кто-то дрожащим высоким тенором. – Я собирал базарный налог и половину денег клал в карман! На эти деньги я купил товары, что везу в Херсонес!

– А я снабжал пиратов продовольствием, сбывал награбленное ими и сообщал им об отплытии кораблей с цепным грузом!

– А я укрываю ночных воров!.. Я подкупал не один раз оракула, и тот давал предсказания в мою пользу!.. На моем содержании живут двое доносчиков-сикофантов, я натравляю их на своих конкурентов!..

– Я, – продолжал Гигиенонт, – был жрецом Посейдона и вместо того, чтобы бросать в море амфоры с жертвенными деньгами, наполнял их песком, а деньги брал себе!

Осторожный Автократ отвернулся от всех к стене и, уставившись в угол, прикрыл рот ладонями, чтобы нельзя было со стороны слышать его бормотание.

– Я служу Риму, – каялся он, озираясь, – сообщаю римлянам все, что узнаю о делах Гераклеи и о войсках Митридата… Я нарушил клятву о соблюдении тайны полиса, получив взамен деньги… Но о боги! Я не могу сказать об этом вслух, ибо римлянам я тоже клялся в соблюдении тайны!

Повернувшись лицом ко всем присутствующим, он пронзительно закричал:

– Грешен я!.. Грешнее всех! Я клялся Зевсом еврею трапезиту, что отдам ему долг, но до сих пор медлю возвратить ему пятьдесят александрийских статеров! О, горе мне! Ведь еврей дал мне деньги без расписки, под клятву Зевсу! Грешный я, грешный!

Неожиданно поднялся Мениск. Его лицо было перекошено волнением. Он ударил себя в грудь кулаком.

– Позор мне, я везу в Херсонес дрянное синопское вино, перелитое в старые хиосские амфоры, опечатанные поддельными печатями! И вино… не цельное!..

Орик, сидевший в мрачном молчании, поднял голову и внимательно поглядел на виноторговца. Трудно передать, сколько презрения отразило его лицо при этом. Мениск продолжал с жалобными интонациями:

– Полис велит пить вино разбавленным, а я пью его цельным! Это грех. Но, боги, кто делает иначе?.. Полис жестоко наказывает тех, кто продает вино разбавленным, я же и этого закона не исполняю. Знаю, что это грех, но его делают многие. Почему же именно я должен погибнуть?

В те времена законы полиса были священны, а все публичные постановления совета и народа считались божественными. Нарушения их рассматривались одновременно как преступления и как великий грех. Понятие о морали также укладывалось в эту схему. Можно было делать все, что угодно, лишь бы дела эти не были прямо или косвенно направлены против законов полиса. Прегрешения Мениска по части виноторговли были предосудительны, поскольку совершались в стенах своего города-государства. Обман за пределами полиса, да еще в торговых сделках с варварами, считался не проступком, а ловкостью, достойной одобрения. Почему же каялся Мениск, везя в Тавриду дрянное вино под видом хиосского?.. Ответ на этот вопрос можно найти опять-таки в родственных отношениях метрополии с колонией, Гераклеи с Херсонесом, законы которых строго воспрещали всякое надувательство и нечестность во взаимной торговле.

Кибернет почувствовал, что согрелся, поднялся на ноги с пола. Удерживаясь за стены, окинул насмешливым взором жалкую компанию кающихся мошенников и, прежде чем выйти, подумал: «Оказывается, я здесь далеко не самый грешный! Не удивительно, что корабль гибнет, не выдерживая груза всех этих преступлений!»

На палубе его опять ослепили ветер и потоки холодных брызг. Он стал осторожно пробираться к рубке триерарха. Было крайне трудно удержаться на скользкой палубе, она уходила из-под ног и ежесекундно обмывалась волнами, ударявшими кибернета по ногам с необыкновенной силой… Еще один шаг!.. Но подошвы сапог скользнули по ледяной корке, и человек покатился в страшную бездну. В последнее мгновение он ухватился за кольцо, ввернутое в палубу. Ноги повисли в пустоте. Фаномах без толку болтал ими, но подтянуться на руках и встать хотя бы на колени не мог… Соленая влага заливала лицо, попадала в рот, в горло. Морская соль вызывала кашель, перехватывала дыхание.

Фаномах чувствовал, что вот-вот выпустит кольцо из онемевших рук и скатится за борт в бушующую воду.

– Ого!.. Го-го!.. – хрипло закричал он, стараясь перекричать шум бури.

Купцы, услышав чье-то завывание, и не подумали выглянуть из своего убежища. Келевст узнал голос собрата, но втянул голову в плечи и притворился спящим.

– Ого-о-о-о! – слышался жуткий призыв о помощи.

Кибернет с ужасом смотрел в ревущую тьму. Тысячи картин из прожитой жизни промелькнули перед ним со страшной быстротой.

Кто-то показался в дверях передней рубки. Желтая полоса света лизнула мокрую палубу. Триерарх высунулся до половины из двери, еле удерживаясь на ногах.

«Он пьян», – мелькнуло в голове у Фаномаха. Он вновь закричал изо всех сил, но триерарх не обратил внимания на призывы своего помощника. Возможно, они показались ему воем бури. Хватаясь за косяки двери, триерарх сам стал взывать пьяным голосом навстречу ветру:

– Именем всех богов, богинь и гениев! Объявляю, что отныне я Ахилл, а мой кибернет – Патрокл!.. Смирись, стихия!..

Это был не просто пьяный бред, но магическое перевоплощение, рассчитанное на привлечение милости и участия богов и тех гениев счастья и успеха, которые когда-то служили названным героям.

Несчастный кибернет сделал последнее усилие, стараясь подтянуться за кольцо и упереться коленями в скользкую палубу, но обессилел настолько, что понял всю безнадежность своего положения.

Огромная волна ударила в борт корабля. В задней рубке послышались вопли и причитания. Новообращенный Ахилл не удержался на ногах и вылетел из каюты на покатую палубу. Он покатился прямо на кибернета. Кольцо звякнуло, отпущенное ослабевшей рукой. Пьяный триерарх вместе с помощником исчезли во тьме. Палуба опустела. Дверца каюты продолжала хлопать, мигая желтым огнем.

Теперь «Евпаторию» стало крутить с быстротою волчка. Гераклеоты решили, что началось погружение в холод пучины. Они с воплями катались по полу каюты, цепляясь за что попало, обдирая руки, ломая ногти. Некоторые совсем обезумели.

– Лучше было попасть к скифам!

– Раб носильщик в порту счастливее нас!

– Вот он, Черный Понт, о боги!..

Постепенно крики стали стихать. Все погрузилось в небытие. Только буря продолжала реветь. Вздымались волны. Корабль трещал по всем швам, готовый развалиться. Тем более странно звучали в шуме стихии иные звуки, прорывавшиеся откуда-то из недр судна. Это были звуки песни, которую затянули четыре пленника в тесной каюте. Они не боялись страшного моря и продолжали свой пир в плавучем гробу, над бездонными глубинами Черного Понта. Каяться в грехах они не собирались.

Глава вторая. Тавры

1

Буря продолжалась всю ночь. Только к утру стихли ее порывы. Первые лучи солнца осветили вздымающиеся волны. Расходившееся море успокаивалось. Черно-синюшные воды его все более голубели. Понт Эвксинский расправлял свои гневные морщины, готовый улыбнуться солнцу.

Дикие скалы южного побережья Тавриды горели в утреннем сиянии. В их расщелинах зеленели купы лесов. Белокрылые орлы парили над вершинами Тавра.

Для моряка эллина, со страхом в сердце плывущего по коварному варварскому морю на своем плоскодонном судне, берег этот был вдвойне страшен. Тут было опасно плавать даже в хорошую погоду, а в бурю особенно. Если держаться близко к берегу, то кораблю грозили подводные скалы. Если удалиться в море, значит погибнуть под ударами чудовищных волн, нигде не достигающих такой величины, как здесь. Тот же, кто попробует укрыться от шторма в какой-либо бухточке или, потерпев крушение, будет стремиться к берегу на обломке мачты, не минует рук пиратов из горного племени тавров.

Тавры!.. Одно это слово было сигналом тревоги для эллинских мореходов, грозным предупреждением о смертельной опасности. Тавры – смелые и беспощадные жители гор, которые не признают над собой никакой посторонней власти и которые сумели своими подвигами стяжать себе славу даже в далекой Элладе.

В представлении античных греков тавры были мрачным братством головорезов. Они столь же бесстрашны, насколько жестоки, убийство для них служит наслаждением. Их узкие ладьи – камары – не тонут в воде. Едва ли кому захочется увидеть свой корабль окруженным сотнею таких лодок, полных орущими дикарями.

Многие древние писатели упоминают о лютой таврской богине Артемиде Таврополе, требующей человеческих жертв. Ей приносят в жертву пленников. Всех, кто оказался в руках таврских пиратов, ждет страшная смерть от руки жрицы, собственноручно отсекающей головы обреченным.

Все это вместе взятое превратило южный берег Тавриды в пугало для мореплавателей.

Тавров боятся и ненавидят. Однако никто не скажет, что тавры продают своих пленников в рабство, как это делают зиги и гениохи, пиратские племена, что живут на кавказском побережье и издавна промышляют морским разбоем. Зиги и гениохи тайком подплывают к чужим берегам, прячут свои челноки в прибрежных скалах, а сами бродят по дорогам между селениями, хватают прохожих с целью превратить их в живой товар. Но эллины не осуждают строго пиратов за торговлю рабами, считая их деятельность полезной для себя, так как покупателями рабов являются они сами. Тысячи невольников получала Эллада и ее многочисленные колонии из рук пиратов и за это в какой-то мере оправдывала их промысел. Одни варварские племена нападали на другие, а эллины получали дешевые рабочие руки, скупая пленных. Это касалось не только пиратских племен. Скифы брали в плен сарматов и везли их на рынки Ольвии, Херсонеса, Пантикапея. Сарматы нападали на скифские кочевья и тысячами меняли потом пленников и пленниц на вино и оружие тем же грекам – скупщикам «двуногого скота» в Фанагории и Танаисе. Зиги и гениохи были настоящими разбойниками, войн не вели, но хватали кого попало и, скрутив веревками, доставляли несчастных в Диоскуриаду или в один из боспорских портов для продажи.

А вот тавры оставались в стороне от этого позорного торга. Они сами не пользовались рабским трудом и не делали людей «живым товаром». Ранее они приносили всех пленников в жертву своей богине или усыновляли – и те становились братьями тавров, позже стали отдавать пленных за выкуп или обменивали. Зато эллинские корабли, заходившие в таврские воды, подвергались разграблению и уничтожались без пощады. Тавры ничего не покупали и ничего не продавали. Эллины возмущались «бесполезностью» этого племени и тем более ненавидели его, чем более боялись.

Переваливаясь через гребни волн, в виду таврского берега появилось обглоданное бурей судно, в котором трудно было узнать «Евпаторию».

Оно пассивно следовало движению волн, подобное трупу некоего морского чудовища. Обломок мачты все еще висел у борта, удерживаемый снастями. Судно ложилось в воду то одним бортом, то другим. При этом вода с ворчанием и хлюпаньем проникала под верхнюю палубу, и клочья пены фонтаном вылетали с противоположной стороны.

Гребцы погибли. Тела их, изогнутые в странных позах, опутанные оковами, висели за бортами на цепях, то погружаясь в зеленую воду при наклоне корабля, то вновь появляясь. Холодные струи стекали с них, сверкая на солнце.

Крепки рабские узы. Ни буря, ни смерть не смогли расторгнуть их. Плавучая каторга для живых стала плавучей могилой для мертвых.

Космы сине-зеленых водорослей свисали с бортов и волочились за кораблем. Их прочесывали бирюзовые гребни волн. Казалось, невидимые русалки-нереиды холят и чешут бороду водяного деда Посейдона.

Это был корабль-труп с экипажем из удавленников, повисших на ржавых цепях. Волны содрали с мертвецов рваные одежды, обнажили жилистые, некрасивые тела, изуродованные многолетним непосильным трудом и недоеданием.

2

На выступе скалы, погруженной своим основанием в пену волн, стояли люди, рослые и смуглые, со светлыми волосами, развевавшимися по ветру. Их одежду составляли шкуры, грубо сшитые и еле прикрывавшие наготу. В руках они держали по два-три метательных копья, ромбовидные щиты и увесистые дубины, украшенные кабаньими клыками. Некоторые имели ржавые мечи и скифские гориты с луком и стрелами, приобретенные, по-видимому, когда-то на поле брани в качестве трофеев. Другие были вооружены самодельными большими деревянными луками с крепкими тетивами из крученых оленьих жил, удобными для дальней стрельбы в горах.

Лица воинов в большинстве имели правильные черты и отражали мужество и решительность, но отличались суровой неподвижностью и какой-то однотипностью выражения. Все они казались братьями и, несмотря на различие внешности, мало разнились друг от друга жестами, мимикой и всем поведением. Даже группа стариков, стоявшая особо, повторяла это внутреннее сходство с остальными.

Только один выделялся своей внешностью. Это был высокий прямой старик с гордой осанкой вождя. Его левая рука была отсечена по локоть. Иссохший обрубок ее маскировало подобие чулка, сшитого из шкуры бобра. На одноруком поверх меховой безрукавки красовалась полуистлевшая от времени греческая хламида, удерживаемая на правом плече бронзовой фибулой. Волосы на его голове напоминали снежную шапку. Борода казалась приставной, настолько ярко она выделялась своей охряно-красной окраской. Широкое лицо с крупным носом покрывали старые шрамы – следы былых битв. Окружающие все время поглядывали на этого старика, ловили каждое его слово, старались разговаривать сдержанно, вполголоса.

– Как блестит море, – говорил вождь, – оно слепит меня… Но я вижу, что большая греческая лодка потеряла свои мачты и ею управляет ветер. Не напрасно мы вчера принесли жертвы духам ветров! Они пригнали нам добычу… Но что это такое? Когда лодка поднимается на вершину волны, я различаю вдоль ее бортов связки каких-то беловатых предметов, подобных висячим амулетам. Пусть юноши посмотрят и скажут, их глаза моложе моих и зорче.

Молодые воины кинулись исполнять приказ старшего. Они взбирались на скалы и смотрели оттуда, прикрывая глаза ладонями, щурились, даже в усердии становились на четвереньки. Многие переглядывались и недоуменно пожимали плечами.

Старый вождь повернул голову и с оттенком мягкости в голосе произнес:

– А ну, мой молодой барс, юный Гебр, может, ты увидишь, что это?

– Я здесь, отец отцов!

Из толпы воинов выскочил один, одетый в шкуру дикого козла, причем его правая рука вместе с половиной груди оставались обнаженными. Он тряхнул выгоревшими на солнце буро-каштановыми кудрями и в два прыжка очутился рядом с вождем. Красивый юноша морщил загорелый лоб, щурился, стараясь угодить краснобородому «отцу отцов», но тысяча солнц сверкала на подвижном лике моря, свет резал глаза, вызывал слезотечение. Вождь искоса наблюдал за ним, и искры лукавства вспыхивали в его глазах.

– Нет, о мудрый, я не могу различить, что это такое…

– Неужели дети наших сынов такие слабоглазые? Я в твои годы различил бы на греческой лодке даже спящего человека! Скажи: а ты видишь там людей, которые двигались бы?

– Нет, таких там нет.

– А мертвых?

– Тоже не видно.

– Хорошо, довольно… – Вождь обратился ко всем: – Греческая лодка осмелилась появиться в священных водах наших и отныне, по завету предков, принадлежит нам! Час настал! Богиня благословляет вас!.. Вперед!

Он махнул рукой.

Узкие длинные ладьи мгновенно были спущены в воду и заполнены вооруженными воинами, по тридцати в каждой.

Утлые однодеревки бесстрашно устремились в открытое море. Казалось безумием выходить в море на таких несовершенных суденышках, да еще перегруженных людьми.

На берегу остался вождь, окруженный стариками. Один из них, с серьгою в ухе, заметил:

– Море долго не успокаивается… Оно всю ночь гневалось и продолжает требовать жертв!

– Море всегда требует жертв, – ответил однорукий, – и всегда само берет их! Этот корабль также подобен жертвенному овну, уже закланному… Да. Мы же получим лишь кусок жертвенного мяса с алтаря Водяного. Этот корабль – его дар таврскому народу!

Как хищные птицы летают и снуют вокруг павшего животного, так таврские ладьи кружились около гибнущей «Евпатории».

Рослый тавр, из старших, что стоял в носовой части передовой лодки, следил за действиями всей флотилии. Море заплевало его пеной, его плащ намок от соленых брызг. Тавр держался спокойно и не торопился. Он видел, что корабль мертв, как и те трупы, которые висели вдоль его бортов, покачиваясь на цепях и глухо стукаясь о деревянную обшивку.

Старший оскалился и издал горлом что-то подобное лошадиному ржанию. Он смеялся.

– Вот они, амулеты! Это их вы не могли рассмотреть с берега! Видишь, Гебр, как умеют проклятые эллины приковывать людей, что они даже мертвые остаются рабами!.. Смотрите, юные, и запоминайте! Это грозит мне, тебе, всем вам, если мы попадем в руки этим людям! Поэтому тавры в плен не сдаются! Они дерутся до последнего вражеского удара!.. Смерть всем, кто смеет ступить на священную землю отцов наших! Смерть всем, кто незваный появляется в наших водах! Смерть!

– Смерть!.. Смерть всем!.. – подхватили юноши, потрясая копьями.

– Смерть иноплеменникам! – ответили с других лодок.

– Это трупы людей, которых насильно лишили свободы? – переспросил Гебр с невольным страхом в голосе.

Вид гирлянды из мертвецов, удерживаемых цепями, был страшен. Конечно, те, кто поступает так с другими людьми, в том числе и с таврами, заслуживают ненависти и презрения! Их следует уничтожать наряду с нечистыми и ядовитыми пауками и змеями!.. Гебр вздрогнул, представив на миг себя закованным в цепях. Рука сама крепко сжала боевой топор, сердце застучало, мускулы напряглись. Молодой воин был готов ринуться в битву. «Правы наши старики, что учат нас ненавидеть иноплеменников, – подумал он, – а Дева-Праматерь благословляет тех, кто убивает чужаков!»

Головная ладья подошла вплотную к судну. Теперь стало хорошо видно, что трупы исклеваны птицами, изуродованы и помяты во время шторма. Молодые воины с криками стали цепляться баграми за обшивку судна, за канаты, потом с быстротой и ловкостью горных козлов взобрались на палубу. Ловили буксирные веревки, подаваемые с лодок, и укрепляли их в носовой части корабля. Заглянуть внутрь «Евпатории» они не спешили, тем более что осмотр судна и его разгрузка дело старших.

Главарь поднял руку и громко приказал очистить палубу от трупов.

Это оказалось не так просто. Железные кольца прочно сидели на запястьях, лодыжках и шеях мертвецов. Пришлось топорами рубить мертвые тела, отсекать им руки и ноги и сбрасывать их в море. Одни делали эту работу с шутками и смехом, другие с содроганием. Гебр чувствовал непреоборимое отвращение к мертвым и в то же время относился к ним с суеверным чувством почтения. Ему казалось, что рубить покойников – значит обижать их. Поэтому юноша благоразумно уклонялся от грязной работы. Спустившись под верхнюю палубу, где было больше всего трупов, он скрылся от внимательных взоров старшего, строго следившего, чтобы все молодые воины исправно занимались порученным делом. Здесь он увидел, как его товарищ рванул за кандалы, желая подтянуть труп ближе к краю палубы. Мертвый неожиданно застонал и согнул руку. Молодой тавр испуганно отскочил назад, но, устыдившись своей слабости, взмахнул топором, намереваясь раскроить череп ожившему гребцу. Для него всякий, кто не принадлежал к таврскому племени, был враг, а врагов полагалось уничтожать.

«Он хочет убить этого человека!» – пронеслось в голове Гебра.

С такими мыслями Гебр подскочил к товарищу и схватил его за руку.

– Что ты делаешь? – крикнул он. – Разве можно убивать не повинного ни в чем человека? За что? Ведь гребцы греческой лодки не по своей вине оказались в наших водах! Они подневольно работали, эллины отняли у них свободу, обидели их, заставили их умереть в цепях!.. И если один остался живым, то почему же не позволить ему вернуться к своему племени?.. Пусть он у костра своего рода расскажет, что тавры не такие, как эллины, они не лишают людей свободы и не проливают кровь невинных!

Молодой тавр с удивлением посмотрел на товарища.

– Но вождь приказал очистить большую греческую лодку от тел иноземцев! Почему я должен щадить этого чужого человека, ведь он не тавр!

– Ты ничего не понимаешь! Нужно очищать лодку от мертвых, а живых мы должны представить на суд стариков, пусть они решают, как поступить… Может, они принесут пленника в жертву богине или он захочет стать тавром и поклонится нашим богам и предкам… А разве мало случаев, когда пленников отпускали на их родину?

Тавр неохотно опустил топор. Корабельный раб очнулся и смотрел на воинов больными, посоловевшими глазами. Он хотел что-то сказать, но беззвучно дергал спутанными усами, наполовину седыми, так же как и его длинная борода, закрывавшая грудь. Несмотря на истощение и изнеможенность, человек этот сохранил могучее телосложение, его ноги и руки напоминали узловатые сучья старого дуба, потерявшие былую красоту и свежесть, но еще крепкие к жилистые. Гебр подал ему тупой конец копья. Тот ухватился и, сделав усилие, с трудом поднялся на ноги. Теперь стало видно, как высок и могуч этот человек. Неожиданно он покачнулся от головокружения, но не упал, ухватившись за деревянную стойку. Придя в себя, кивнул головой Гебру.

– Ты молод, – сказал он по-таврски низким голосом, – но у тебя в голове мысли старого человека. А в груди бьется сердце будущего вождя. Я благодарен тебе.

Гебр с изумлением услышал слова гребца, так свободно говорившего на языке горцев.

– Кто ты, отец? – спросил он невольно становясь в почтительную позу, как это полагалось в присутствии старших. – Ты знаешь речь тавров, но ты не тавр.

– Да, я не тавр… И не так стар, как тебе показалось. Эллинское рабство сделало меня седым… Потом я скажу тебе, кто я. А сейчас помоги мне выйти на солнце, дай мне возможность согреть кости. Я совсем ослаб и еле стою на ногах…

На корабле продолжалась оживленная суета. Воины перекликались веселыми голосами, смеялись, шумели. Тех, кто привык считать тавров за молчаливых и суровых людей, поразило бы сейчас их поведение. Но сыны древних воинственных племен вели себя естественно и просто только у костров своих отцов и там, где на них не мог упасть взгляд чужака. Тогда они могли шутить и забавляться для своего удовольствия и на потеху сородичей. В присутствии иноплеменников тавры держались гордо, чопорно, всячески стараясь показать свою силу и сплоченность.

Сегодня тавры имели повод для веселых шуток. Считалось большой удачей заарканить целый корабль, около которого туземные челноки выглядели такими маленькими. А главное – без потерь!..

Высокий предводитель молодых воинов взошел на корабль с горделивым выражением на лице. Раздувая ноздри, оглядел палубу и мысленно прикинул, сколько ценных вещей получит его племя из трюма захваченного судна, совсем почти целого. Богиня была добра к ним! Духи моря пригнали «большую лодку» прямо в руки избранного народа! О!.. Боги получат за это щедрую жертву!..

Впрочем, боги моря уже получили свыше ста трупов! Когда эта цифра стала известна всем, раздались восклицания:

– Ого!.. Вот это жертва! Столько тел, сколько пальцев у пяти человек на руках и ногах! Даже больше!

– Недаром старый Агамар Однорукий часто говорит нам, что не мы жертвуем морю, но сами пользуемся крохами, падающими с его жертвенного камня!

– Тавры – народ-избранник, и боги не оставят его своими милостями!

3

«Евпаторию» ввели в спокойную бухту, отгороженную от ударов волн скалистым мысом. Теперь на ней не было трупов. От них остались лишь бурые пятна на досках палубы. Возбужденно гудели мухи, привлеченные запахом крови.

Агамар Однорукий и его свита вступили на корабль. Молодые воины сразу присмирели и стали ожидать приказаний, стоя в почтительных позах.

Агамар толкнул ногой дверь передней рубки. Внимательно осмотрел остатки трапезы, пустые амфоры и разбитые фиалы. Концом посоха пошевелил одежды, брошенные на ложе триерарха. Сморщился брезгливо.

– В этих одеждах, – сказал он наставительно, обращаясь к юношам, – еще живет отравленный дух чужих людей, их черные мысли и их несчастья. Только после очистительного обряда они станут безвредными для тавров.

Трудно передать, какие гримасы появились на лицах воинов. Молодые и старые переглядывались, сморщив носы. Некоторые плевали и опрометью выбегали из рубки, спеша передохнуть на свежем воздухе. Чужая жизнь, чужие запахи вызывали гадливое чувство. Недоброе таилось здесь в каждом предмете. Внутренность каюты, где недавно ютился нечистый эллин, вызывала содрогание. И каждый думал, что хорошо бы уничтожить поганых иноземцев всех до одного, пусть бы не отравляли воздух своим вредным дыханием и не возмущали богов гнусными поступками…

Если греки считали тавров дикарями, то тавры смотрели на греков как на кровожадных вампиров, пьющих кровь других народов, отнимающих у людей свободу. Не один таврский юноша вздрагивал, косясь на груду цепей, снятых с трупов. Кто в состоянии разорвать эти железные узы? И если бы разорвал, то куда побежал бы с эллинской вечной каторги среди открытого моря?.. Это казалось чудовищным.

Ударами кремневых топоров воины сбили замок с капитанского сундука и откинули его крышку. Но никто не полез в него руками. Копьями вынули парадные одеяния триерарха, красивый восточный меч, разглядели медную вазу, полную золотых и серебряных монет, и свитки пергамента с печатями.

По знаку вождя все это было вложено обратно в сундук, крышка опущена. Агамар вышел из рубки, намереваясь продолжить обход всех помещений «Евпатории», но его предупредили. Дверь задней рубки медленно открылась, и оттуда показалась странная фигура человека с всклокоченной бородой и совсем очумелыми глазами. Его одежда висела клочьями, вся сырая, испачканная и разодранная. Человек жадно хватал ртом воздух и ловил руками вокруг, чтобы не упасть. Трудно было узнать в нем келевста Аристида. Он первым пришел в сознание и выбрался посмотреть, где находится корабль. С видом воскресшего мертвеца Аристид озирался вокруг, словно впервые видел мир, освещаемый солнцем.

Два воина приставили к его груди копья, но Агамар сделал движение рукой, и они поспешно отскочили в сторону. Вслед за келевстом один за другим стали появляться бледные, помятые гераклеоты. Купцы щурились от яркого света. Приглядевшись, испуганно, но негромко заохали.

– Не в добрый час я отправился в плавание… – заскулил Никодим, держась за пояс.

– Пить… воды… – сипел Гигиенонт, смотря на своих собратьев глазами мученика. Но на него никто не обратил внимания. Сейчас он походил на одного из тех мертвецов, от которых только что очистили корабль.

Ужас сковал греков, когда они разглядели, что окружены полукольцом рослых горцев. Оружие, направленное против них, показалось втройне острым, губительным, пугало своим необыкновенным видом. Купцы принимали тавров за легендарных человекоподобных чудищ из-за их мохнатых одежд, шерстяных ноговиц. При одном виде тяжелых дубин с зазубринами, страшных луков в рост человека и пучков стрел перепуганные купцы бледнели и в оцепенении вращали дико выпученными глазами, не имея сил не только сопротивляться, но просто сделать онемевшими членами какое-нибудь осмысленное движение.

– О горе… – еле шептали заледеневшие серые губы, – мы спасены чудом от смерти в глубинах моря, но гневом богов отданы в руки пиратам…

– Это арихи, – глухо пояснил Орик, мрачно упершись глазами в палубу.

– Арихи? – переспросил шепотом Автократ. – Значит, не тавры?

– Именно тавры. Самые свирепые из тавров!.. Есть еще синхи и напеи, тоже кровожадные, но арихи граничат с Херсонесом и более других ненавидят эллинов!..

– О великий Зевс!.. Тавры! Попасть к ним в плен хуже, чем быть съеденным рыбами!

– Не сожалейте! К рыбам вас отправят сами варвары!

– Тсс… Ради памяти отцов наших, не раздражайте их! Ведь они слушают нас и, кто знает, может, понимают…

Пленников отправили на берег. Автократ первый с готовностью спустился в лодку, предупреждая каждое приказание пиратов. Сделал попытку улыбнуться одному из них с заискивающим видом. Но, вглядевшись в его изрубленное лицо, увидел в глазах дикаря холод и жестокость, после чего стушевался и постарался в дальнейшем быть менее заметным. Сердце стучало в груди сильнее кузнечного молота, в ушах гудело. Все происходящее походило на сон. Даже свою особу Автократ стал считать чем-то посторонним и решил, что душа его почти отделилась от тела и готова улететь, стоит лишь одному из ужасных конвоиров сделать взмах боевым топором. Быть проданным в рабство и стать слугою у самого требовательного хозяина – сейчас казалось несбыточным счастьем. Впереди маячила смерть. Многие чувствовали ее близость, как бы слышали удары дубин и хряск собственных черепов.

– Тавры не продают пленников в рабство, они убивают их во славу своей кровожадной богини… – прошептал в бреду Никодим.

Осмотр корабля продолжался. Добыча оказалась богатой. Из переднего люка извлекли флейтиста, проревса, матросов и гоплитов.

– Богиня не будет в обиде, – многозначительно и удовлетворенно заметил Агамар, – она свою долю получит.

Все утвердительно закивали головами. К счастью для пленников, они не знали языка горцев. Иначе сердца их содрогнулись бы от зловещего намека, высказанного одноруким вождем.

– Людей больше нет, – доложили воины.

Агамар ступил ногой на ступеньку и начал спускаться в средний люк, ведущий в грузовой отсек. Здесь его восхищенным взорам представились объемистые тюки, ящики, корзины, амфоры, сидящие рядами, подобно спящим птицам, и пузатые пифосы, выглядевшие очень солидно. Все, что купцы предназначали для рынков Херсонеса и Неаполя Скифского, в обмен на зерно и шерсть, попало горцам даром, да еще вместе с самими хозяевами.

Под ногами хлюпала вода. Крысы с писком убегали в темные углы.

– Греческая лодка имеет течь. Нужно поспешить с разгрузкой!

– Нет, мудрый, эта вода из разбитого глиняного бочонка.

Воин упал на живот и пососал грязную жижу.

– Да, вода пресная.

Прислушавшись, краснобородый вождь неожиданно вздрогнул, что не укрылось от внимательных взоров его свиты. Все насторожились. Агамару показалось, что из мрака подпалубного пространства донеслось как бы слабое стенание и более отчетливое щелканье чьих-то челюстей. Словно где-то рядом притаился хищник, готовый броситься на вошедших.

Необъяснимое, непонятное всегда действовало на человека поражающе. На детей сильнее, чем на взрослых. Тавры, легендарные пираты таврических вод, гроза мореплавателей, были подобны детям. В их представлении действительный мир служил лишь оболочкой, еле прикрывающей мрачную бездну потустороннего, сверхъестественного, непостижимого для людей, но враждебного им. Смелые перед лицом реальной опасности, горцы становились робкими, если дело шло о происках невидимых духов. Они были подвержены неожиданной бессознательной панике, как и большинство народов в эпоху их младенчества.

Трудно сказать, какие образы и мысли вдруг возникли в голове Агамара, но самоуверенная усмешка сбежала с его лица. Рубцы и морщины резко выступили на его побледневшем лице, глаза остановились, и славный предводитель храбрейших воинов, воспитатель таврской молодежи, превратился в бездушный камень, подобный обломку тех скал, которыми была так богата его родина.

Очевидный испуг предводителя с быстротой сильного яда подействовал на молодых и старых, заледенил их сердца. Еще один необъяснимый звук – и утроба корабля в мгновение ока превратилась в сказочную пещеру, населенную чудовищами.

Воины толпой кинулись обратно к люку, объятые ужасом. Они закупорили своими телами узкое отверстие, давили и тискали друг друга, усиливая панику. Агамар увидел, что его вооруженная охрана, бросая дубины и копья, спасается позорным бегством.

– Воины! – закричал он не своим голосом. – Воины!.. Ведь вы не нарушите завета отцов! Вы не бросите своего вождя в опасности!.. Вас спросит об этом совет стариков! Что вы ответите ему?..

Его последним втащили на палубу. Храбрые мужи с размаху бросались в воду и добирались до берега вплавь, фыркая и отдуваясь.

– Спасайте вождя! – крикнул кто-то. – Спасайте Агамара Однорукого!..

– Куа! – раздался с берега боевой клич, хотя никто из стоявших там не понимал, в чем дело.

Когда Агамара вытащили на берег, он имел очень жалкий вид. Говорить он не мог и походил бы на утопленника, если бы не мигал остекленевшими глазами. Что-то красное струилось по его груди.

– Пролита кровь вождя!

– Вождь ранен! Месть! Месть!

При ближайшем рассмотрении красная жидкость, так взбудоражившая тавров, оказалась краской, стекавшей с бороды вождя.

Волнение стало успокаиваться.

Пленные греки с удивлением и тревогой наблюдали суматоху, силясь понять, в чем дело. Не понимая речи туземцев, видели, что все показывают пальцами на «Евпаторию», словно на судне произошло какое-то необыкновенное событие. Но какое? Кое о чем догадывался Орик. Херсонесит поделился своей догадкой с Аристидом. Тот криво усмехнулся и ответил:

– Тем хуже для скифов и, возможно, лучше для нас!.. Нужно ярость дикарей направить на этих проходимцев!

4

Фарзой и его слуги ничего не знали о происшедшем. Изрядно выпив за ужином, они спали крепким сном даже тогда, когда судно было прибуксировано таврами в бухту.

Первым проснулся Сириец. Раб протер глаза, прислушался. Кроме клокотания в горле Марсака, ничего не было слышно. Корабль стоял неподвижно, как дом, построенный на твердой земле.

Раб ступил ногою на лесенку, уперся плечом в крышку люка, но она не поддавалась его усилиям. Странная тишина удивляла его. Не слышно привычного скрипа рулевого рычага, не хлопают паруса, молчит флейтист, не звенят цепи в такт надсадному уханью гребцов. Корабль словно вымер. «Что случилось? – спросил себя Сириец. – Или мы уже прибыли в херсонесскую гавань? По-видимому, это так. Но почему никто не топает ногами по палубе? Не могли же все уйти с судна на берег…»

С такими предположениями он простоял с минуту среди каюты, продолжая прислушиваться, наконец решил, что произошло что-то неладное. Кинулся было будить хозяев, но остановился. В голову пришла мысль заглянуть в соседнее помещение. Кроме похвального стремления продолжить разведку, начатую еще ночью совместно с Пифодором, он имел тайное желание подкрепиться как следует без помехи мясом и вином и по возможности взять кое-что для пополнения своего рабского имущества, но так, чтобы об этом не узнали господа.

С быстротой и легкостью бестелесной тени предприимчивый раб оказался за перегородкой и начал проворно шарить по тюкам, пробираясь к бочке с солониной. И когда рука его нащупала деревянную крышку знакомого пифоса, до его ушей впервые за утро донеслись звуки человеческого говора, тяжелые удары в борт, затем скрип досок палубы как бы от чьих-то мягких шагов. Опять послышались удары, теперь уже над головой, громкие восклицания и визг дверных петель. Сирийцу был знаком этот звук, который означал, что кто-то вошел в рубку триерарха или вышел из нее. Успокоившись, он занялся соленой бараниной. Но тут кто-то стал приоткрывать люк. Яркая полоска дневного света прорезала тьму трюма и уперлась в деревянный пол. Раб чуть не подавился от неожиданности, бросил кусок, кинулся к своей воровской лазейке и поспешно юркнул в нее, прикрыв за собою доской отверстие пролома. Дрожа от волнения, продолжал наблюдать за происходящим через щелку.

К его изумлению, в трюм спустились не греки, а какие-то странные люди, одетые в лохматые шкуры и вооруженные грубо сделанными топорами, дубинами и копьями. «Это люди из подземного мира!» – мелькнула боязливая мысль. Наружность старика с кроваво-красной бородой показалась ужасной. В страхе раб принял крашеную бороду вождя за кусок сырого мяса, торчащего изо рта необыкновенного беловолосого старца, возможно колдуна или обитателя страны теней. Поборов внезапный приступ страха, он смекнул, что «Евпатория» захвачена каким-то местным скифским племенем, а может, и знаменитыми пиратами, о которых он слышал неоднократно.

Неожиданно Марсак издал сильный храп, который нельзя было не услышать даже на палубе. Движимый чувством самосохранения, Сириец повернулся к скифу и попытался прикрыть ему рот ладонью. Марсак стал ворочаться, бормотать и, не открывая глаз, нанес Сирийцу такой удар кулаком, что тот отлетел в другой угол каюты с глухим стоном.

«Ясно, – подумал раб в следующий миг, – что мы привлекли к себе внимание косматых людей».

В товарном отсеке после минуты затишья поднялась беготня, раздались крики, с треском рухнула лесенка, потом все стихло, и странная тишина опять воцарилась повсюду. Охая и держась за ушибленное место, невинно пострадавший слуга заглянул в пролом. Глаза его уперлись в темноту. Происшедшее походило на видение.

Кое-как растолкав хозяев, Сириец, сбиваясь и путая, доложил о посещении корабля странными людьми.

– Если ты не врешь, – заключил Марсак, зевая, – то мы попали к таврам. Это у них старшие вожди красят бороды охрой. Только не пойму – когда это могло произойти?

– И почему они так поспешно ушли?.. Уж не приснилось ли все это нашему оруженосцу? – насмешливо спросил Пифодор. – Тем более что он вчера изрядно выпил!

– Если мы у тавров, – ответил старый скиф, продолжая зевать, – то они о нас не забудут… Ждать долго не придется!

– Что же нам делать? – спросил князь.

– Я думаю, – отозвался Пифодор, – нам нужно выпить вина и хорошо позавтракать, пока пища и питье у нас под рукою! С сытым брюхом легче встречать как друзей, так и врагов.

Фарзой рассмеялся и поддержал предложение родосца. Сириец засуетился. В каюте было почти совсем темно. Масло в светильнике выгорело. Фитиль еле тлел, бросая вокруг красноватый отблеск. Проворный слуга смастерил факел из своей старой одежды, обмотав тряпками палку, и воткнул его в горлышко пустой амфоры. Факел весело вспыхнул. Оба скифа с удивлением переглянулись. Их спутники были разодеты не хуже, чем восточные купцы.

– Вы разбогатели, что ли? – обратился к ним князь. – Впрочем, я еще вчера заметил на вас цветные рубахи.

– Да, мы сменили старую, поношенную одежду на новую, – оскалился Пифодор, – по праву войны.

Марсак, смеясь, покрутил головой.

– Неплохо вы придумали – расковырять перегородку и ограбить эллинских торгашей!

– Они посягнули на нашу свободу, а мы на их товары!.. Эллины сами объявили нас врагами, а мы в отместку ограбили их склад! Нам терять нечего!

Завтракали с большим аппетитом. Солонина разжигала жажду. Ее утоляли содержимым обливных амфор.

– Однако, – заметил князь, – мы спали очень крепко, даже не заметили, что ветер утих и корабль вошел в бухту. То, что говорит Сириец, могло быть просто сном… Я думаю, что мы находимся в херсонесском порту.

– Нет, господин, – возразил с жаром Сириец, – я не спал, я хорошо видел косматых людей!

– Сириец прав, – вмешался Марсак, вытряхивая из бороды капли вина. – Если бы он видел сон, то откуда бы ему приснились старики с крашеными бородами? Ведь он никогда не встречал их в своей жизни!

– Это верно, хозяин, но… у нас иногда рассказывали о красных бородах у мидийцев и парфян. Хотя сам я не видел их.

– А где ты родился?

– Я родился в Сирии. Моя страна лежит около горы Аман. За горою живут каппадокийцы!

– Гора Аман? – переспросил просвещенный эллинской наукой Фарзой. – Я слышал о ней. Это целый хребет, отходящий от Тавра.

– От Тавра? – изумился Марсак. – Значит, твоя страна, раб, лежит здесь, в Тавриде?

– Нет, – весело возразил князь, – родина нашего Сирийца расположена гораздо дальше. Ты, Марсак, не знаешь, что Тавром называют горную цепь в Малой Азии. Но досужие эллинские ученые проследили, что, подойдя к морю, горы уходят под воду, продолжаются по морскому дну и появляются вновь в Скифской Тавриде, где и образуют наш отдельный Тавр, населенный краснобородыми горцами…

– Значит, – усмехнулся Пифодор, – есть не два, но три Тавра?

– Как так?

– А как же! Один – это Малоазийский Тавр. За ним, где-то возле горы Аман, живут родственники Сирийца! Другой – Скифский Тавр на северном берегу Понта Эвксинского.

– Ну, а третий? Где он?

– Третий – между ними, на дне моря. Он делит Понт на две половины: восточную и западную.

– Что же, ты высказал верную мысль. Подводный Тавр, судя по утверждениям греческих ученых, существует!.. Но его нельзя исследовать.

– И прибрать к рукам, – ввернул Марсак, – а то его давно захватили бы полководцы Митридата или римляне.

– Их туда не пустит Посейдон, – возразил родосец, – подводный Тавр – его вотчина, дарованная Зевсом, там живут дельфины и пеламиды, морские чудища и шаловливые нереиды. Нимфы, я думаю, красят Посейдону бороду в зеленый цвет, а ревнивая Амфитрита гоняет их. Отсюда – бури на море.

Веселый смех заставил вздрогнуть стены каюты.

– Есть также два Кавказа, – продолжал свои научные объяснения князь. – Первый – тот, что расположен между Скифским и Гирканским морями, мидяне называют его Кро-указ, «белеющий от снега», второй – это Индийский Кавказ, или Паропамис, иначе Памир… Там в горах лежат снега, выпавшие в день сотворения мира. В этих снегах зарождаются черви, полные очень хорошей воды. Их ловят, разрывают им кожу и пьют воду.

– Я предпочитаю пить вино! – ответил Пифодор, наполнив чаши.

– Ты, сын мой, своими двойными примерами напомнил мне наше двоякое положение, – покачал головою захмелевший дядька. – Мы дважды пленники: сначала у греков, а теперь у тавров. Но великие боги, Папай, Апи и мать Табити, не откажут нам в своем покровительстве. Горная Таврика – почти Скифия. Отсюда легче добраться до дома, чем со дна моря.

Родосец беззаботно скалил белые зубы, слушая старика.

– А ты не думаешь, старина, – спросил он, – что тавры отрежут нам головы и насадят их на длинные шесты? Я много раз слышал, будто они любят так поступать с пленными.

Старый скиф посмотрел на грека с неудовольствием.

– Хм… Я уверен, тавры не позволят такой подлости по отношению к пленнику царской крови. Они должны знать, что Фарзой личный друг царя Палака и родственник ему по одной из жен покойного царя Скилура.

– Ну, может, князя-то они и пощадят, – продолжал подтрунивать Пифодор, – но нас с тобою едва ли…

– Нет, нет, Пифодор, ты сам должен понять, я десять лет не видел Скифии, и боги не допустят, чтобы я умер, не увидев родины и не принеся благодарственных жертв!

– О, ты плохо знаешь богов, старина. Они и не то допускают. К тому же в этих местах властвует кровожадная богиня. Дева, которая не откажется хлебнуть нашей крови…

– Ты словно желаешь этого и пытаешься своей болтовней накликать беду! Скифам нечего делить с таврами, они живут в мире. Скифам Папай отдал степи, а таврам – горы. Зачем им враждовать между собою? И мы не враги здешним горцам.

– Тише… кажется, о нас кто-то вспомнил, – прервал разговор князь, – я слышу шаги. Кто-то подошел к люку.

Все выжидательно подняли головы. Послышались голоса и стук отодвигаемой задвижки. Люк распахнулся. Яркие лучи солнца ослепили узников. На фоне голубого неба, врезанного в квадрат палубного отверстия, обрисовалась физиономия Аристида. Келевст с язвительной усмешкой оглядел всех находящихся в трюме. Из-за его плечей глянули бронзовые гладкие лица таврских воинов с белесыми, выгоревшими на солнце волосами. Появился и исчез кончик копья, как бы напоминая узникам, что они по-прежнему находятся под стражей и двери временной темницы открылись не для их освобождения.

– Кажется, князь здесь не очень скучал? – едким тоном спросил келевст, обшаривая глазами каюту.

При виде недоеденного мяса и винной посуды он проглотил слюну.

– Да, эллин, нам было неплохо! – ответил Фарзой резко. – Я постараюсь отблагодарить тебя и твоих хозяев за заботу.

Князь встал. Келевст сделал пугливое движение, видимо опасаясь удара. Пифодор презрительно расхохотался. Аристид покосился на тавров.

– Вылезайте, – буркнул он скифам.

Пленники один за другим выбрались на палубу. Они жмурились от яркого света. Выпитое вино и свежий воздух ударили в головы.

Фарзой осматривался с любопытством. Его внимание привлекли не люди, стоявшие рядом, а величественные нагромождения скал на берегу. Каменные стены обступили бухточку со всех сторон. Даже не видно было пролива, соединявшего ее с открытым морем. Волны сюда не доходили, поверхность бухты гладкостью напоминала полированный щит. Лучи солнца пронизывали голубую воду до самого дна, покрытого рубчатым песком. На дне дрожащим пятном лежала тень корабля. Зато выше гранитные лбы блистали ослепительно, отливая то желто-бурыми, то пятнисто-серыми тонами. По граням высот цеплялись какие-то бесцветные растения, высушенные солнцем. Справа скалы расступились и дали место темно-зеленым зарослям кустарников. Вызывало удивление каменное строение на вершине скалы, напоминающее крепость. На берегу стояли и двигались люди, имевшие вид довольно дикий из-за мохнатых шкур, накинутых на плечи, и странного оружия, на поделку которого пошло больше дерева, камня и кости, чем железа и бронзы. Несколько таврских воинов охраняли толпу пленников. Среди последних были все знакомые лица. Понуро и безразлично стояли обезоруженные гоплиты-мариандины, рядом расположились матросы, на обломках камней сидели гераклеоты. Купцы что-то обсуждали, поглядывая на стражу.

– Вот они, таврские горы, мой молодой князь, а за ними наша дорогая родина! Уже здесь дышится иначе, чем в Элладе! Воздух-то какой! И небо просторнее и ласковее…

Сказав это, Марсак вдохнул полной грудью и поднял руки, как бы готовясь к молитве. Тавры, стоявшие рядом, направили на него копья.

Старый скиф оглядел их так, словно впервые заметил их присутствие. Ни тени страха не появилось на его лице. Наоборот, искры пренебрежения и превосходства сверкнули в его глазах. От его глаз пробежали лучи морщин, лицо скривилось в презрительной гримасе.

– Я вижу, что мы попали к малолеткам, что в военных играх изучают науку войны!.. Посмотри, князь, как они неумело держат копья. Если бы я захотел, я сейчас же убил бы двух из них, отнял бы оружие и наделал им хлопот! В страну теней я пришел бы не один, а с почетной свитой из тавров, только они, вместо дубин и копий, несли бы в руках собственные головы и кости!

– Это похоже на учебные отряды эфебов, – заметил Пифодор, – но их много, старина, и они легко смогут положить нас во славу своей обжорливой богини… Погляди, среди них есть и зрелые мужи с седыми волосами и порядочными отметками в виде шрамов! А вон и тот смешной старик с крашеной бородой. Хе-хе! Это он напугал нашего Сирийца.

– Да, это тот самый, – пробормотал раб, чувствуя себя не так спокойно, как его господа.

– Краснобородый – их вожак, – решил Марсак, – вот с ним-то и надо потолковать по душам. Таврский язык мне хорошо известен, он во многом схож со скифским…

5

Греки опасливо поглядывали на своих молчаливых стражей, стараясь говорить негромко. Самые мрачные предчувствия волновали их, им казалось, что вот-вот начнется кровавая расправа с ними под видом жертвоприношения богине.

Один Орик с горделивым спокойствием отворачивался от варваров, не желая замечать их. Он хорошо знал, что его выкупят, и старался не проявлять малодушия. Времена, когда горцы приносили в жертву богине всех пленников, давно прошли. Как херсонесит, он ненавидел и презирал тавров, вечных врагов Херсонеса. Ему было известно также, что только стойкостью, бесстрашием и невозмутимостью можно заставить дикарей уважать себя.

Никодим сидел на камне с видом безутешной печали. Автократ старался не пропустить ничего из происходящего, строя в голове самые фантастические предположения.

Греки видели, как появились на палубе скифы, как их доставили на берег и повели в расщелину между скалами, где они вместе с провожатыми скрылись среди кустарников.

– Вот она, милость богов, – со злорадством изрек Аристид, возвратившись к своим собратьям. – Варвары крайне раздражены поведением скифов – за то, что они их напугали! А я постарался растолковать им, что скифы – люди злонамеренные, склонные к колдовству. Пираты суеверны и боятся колдовской порчи. Вот увидите, они займутся теперь этими проходимцами! Князек не минует алтаря богини-людоедки! А нас таврам убивать невыгодно – за нас они получат выкуп или обменяют! В Херсонесе нередко есть пленные тавры. Не так ли, Орик?

– Да… – неопределенно отозвался Орик, – раньше тавры не брали выкупа за пленных, но мы приучили их к этому.

– Правда? – оживились пленники. – Вы приучили их? Чем же?

– Стали убивать пленных тавров и вывешивать их тела на зубцах городской стены. Таврские вожди поняли и с тех пор начали соглашаться на выкуп и обмен пленных.

– Разумно, разумно!.. Значит, и нас выкупят.

– Подождите радоваться, – прохрипел Гигиенонт, – хотел бы я знать – кто будет платить за ваши головы?

– Что? Кто будет платить?

Этот вопрос всех опечалил. Действительно, кто же внесет за них выкупные суммы?.. Конечно, Гераклея, их родной город! Этот Гигиенонт всегда старается чем-нибудь отравить общее настроение!.. Но тот терпеливо выслушал суждения товарищей и осадил их следующим вопросом:

– А как вы дадите знать о себе в Гераклею? Ведь она далеко! Тавры не пошлют гонцов за море с вестью о вашем несчастье! Посмотрят, что от вас мало толку, да и заколют всех на алтаре своей Девы!

Опять тяжелые вздохи и горькие упреки судьбе и равнодушным богам.

– Я сам себя выкуплю! – заявил неожиданно для самого себя Никодим.

Гигиенонт рассмеялся и тут же залился тяжелым, удушливым кашлем. Отдышавшись, обратился к Никодиму:

– Мне жаль тебя, и я завидую твоей глупости, ибо глупым легче жить. Не знаю, как ты выкупишь себя, хотя нам всем известно, что в твоем поясе есть золотые монеты.

– Ой, ой! – испуганно вскричал купец. – Это неправда! Откуда ты взял это?

– Не бойся, свои тебя не обидят. Но ты слишком часто хватаешься за свой пояс! Если тавры узнают о твоих деньгах, они отнимут их у тебя. Раз тавры считают тебя пленником, значит и то, что они найдут у тебя, – их добыча. Поэтому молчи о своем золоте.

Никодим сел на свое место, совсем уничтоженный. Слезы текли по его щекам. Он растерянно, с молчаливой мольбой водил взором по лицам товарищей, словно желая угадать их скрытые мысли и спросить: «Вы не обидите меня?»

– За нас должен заплатить Херсонес! – громко сказал Автократ. – Не правда ли, почтенный Орик? Херсонес не оставит братьев гераклеотов в руках кровожадных пиратов? Ведь Гераклея – мать Херсонеса!

– За вас пусть платит Гераклея, – сухо возразил Орик. – Мой полис сейчас ведет войну с сильным врагом и едва ли станет тратить общественные и храмовые суммы на выкуп граждан другого полиса!

Гсраклеоты зашумели. Автократ погладил себя по кудрявой бороде и лукаво посмотрел на Орика.

– Почтенный архонт, – начал он вкрадчиво, – ты хорошо знаешь, что «Евпатория», названная так в честь Митридата Евпатора, плавала под эгидой Понта и пользовалась предстательством Понтийского царства. Гераклея и Херсонес – ныне дети одного отца, царя Митридата! И великий царь едва ли будет доволен таким безразличием Херсонеса к своим старшим братьям гераклеотам! Тем более что они попали в великую беду… А о судьбе «Евпатории» Митридату будет известно. Он тебя же и спросит: «Как это получилось, что все граждане Гераклеи, бывшие на судне, погибли, а ты, Орик, спасся?» И прикажет расследовать это… Да и другие полисы, скажем, Томы, Каллатида, тоже узнают, что Херсонес так грубо нарушил заветы отцов, и тоже спросят: кто же виноват в этом? И всякий скажет: виноват Орик!..

– Справедливо, правильно! – горячо отозвались купцы. – Ни царь Митридат, ни другие колонии не простят этого!

Орик развел руками и отвечал уже в другом тоне:

– Пока мы все пленники. Вопрос о выкупе еще не возникал в головах наших поработителей тавров. Но если он возникнет, совет города решит вашу судьбу так же, как и мою!

– О мудрый Орик, – слезливо простонал Никодим, – я тоже нищий, я потерял девять десятых того, что имел!.. Не забудь про меня.

Орик бросил на говорившего косой взгляд, перевел его на Мениска и не удержался от шпильки:

– Пока, Никодим, твой пояс цел, ты не должен плакать! А ты, Мениск, потерял двести амфор кислого вина! Потеря не столь уж велика! Видно, боги не захотели допустить на рынки Херсонеса этой кислятины, опечатанной поддельными печатями! Возможно, это и явилось причиной гибели корабля.

– Да, – прохрипел Гигиенонт с философским видом, – вино-то твое, Мениск, цело, но теперь принадлежит таврам. Не иначе как боги решили жестоко наказать пиратов за разбой, если подсунули им эту дрянь под видом добычи. Таврские архонты будут рвать на себе волосы, когда поймут, какую гадость они получили!..

6

У подножия скал, среди зарослей кустарников, на обомшелом валуне сидит в угрюмой задумчивости Агамар Однорукий.

Вождь склонил свою белоснежную голову, багряная борода уперлась в грудь, выцветшие, водянистые глаза уставились под ноги.

О чем он думает?.. О былых, давно минувших временах своей молодости? Или о прошлогоднем разгроме таврского войска в предгорье, после чего заморские завоеватели построили среди гор крепость, названную ими «Евпаторией»?

Советники и подручные стоят молчаливо, преисполненные уважения к думам своего вождя. Они не знают, что душа Агамара Однорукого, славного богатыря, полна небывалого смущения. Не о прошлогодних поражениях и не о былых победах думает он. Его мучит только что происшедшая неудача на захваченном судне. Он не может простить себе мгновенной слабости, за которой последовали всеобщая паника и бегство.

Для вождя отпраздновать труса – большой позор! Теперь есть основания думать, что странные звуки, перепугавшие его и воинов, имели своим происхождением совсем не сверхъестественные источники. Если воины поймут это, то все горы узнают о позоре старого вождя, в каждом селении будут рассказывать о смешном случае на эллинском корабле.

Даже сейчас Агамар боялся поднять глаза и взглянуть в лица одноплеменникам.

Ему в каждом взоре чудилась скрытая насмешка. На оскорбление отвечают ударом топора. Но чем ответить на насмешку? Нет ничего страшнее чужого смеха!

Нужно сказать, что смелые и жестокие тавры сами хорошо знали свою впечатлительность и пугливость при встрече с явлениями необъяснимыми и необыкновенными. И, следуя обычаю отцов, идя в бой, нередко перекапывали сзади дорогу, чтобы отрезать путь к отступлению самим себе. Они не верили в самообладание своих воинов и заранее предусматривали тот момент, когда древние инстинкты берут власть над разумом.

Но одно дело испугаться появления духов, принявших обличье крылатых чудовищ, и совсем другое – бежать от храпа спящих людей, приняв его за рыканье драконов!

Агамар с чувством горькой досады поднял взор на пленников, когда их подвели к нему. Ему хотелось нагнать на них ужас, заставить упасть перед ним на колени с мольбою о пощаде, показать иноземцам, сколь грозны тавры-арихи, но не только страха, но даже простого смущения не заметил он на лицах четырех мужей. Все, не исключая и невольника Сирийца, выглядели самоуверенно и спокойно.

Пифодор и Сириец были одеты во все новое и производили впечатление знатных путешественников. Хмель все еще бродил в их головах. Происходящее вокруг как-то не доходило до сознания, не вызывало волнения. Даже почувствовать весь ужас минувшей бури, смертельную опасность плавания над бездонными глубинами взъяренного моря они не могли. Вместе с господами они проспали самое страшное и теперь чувствовали себя вполне сносно.

Марсак выглядел всклокоченным, помятым. В бороде застряла солома, под глазами набежали порядочные мешки. Держался он с достоинством. Кружка и оселок по-прежнему висели у его пояса, только там, где полагалось быть мечу, болтался обрывок ремня.

Князь Фарзой выглядел беднее своих слуг и сейчас поеживался от утреннего ветерка. Родосец заметил это и поспешил накинуть ему на плечи желтую узорчатую епанчу из числа взятых на корабле «по праву войны».

Агамар после довольно длительного молчания обратился к Марсаку по-скифски:

– Кто ты, плешивый человек, одетый, как сколот?

– Я и есть сколот, о вождь, не имеющий руки, – ответил скиф, не теряя осанки. – Я сопровождаю своего князя и служу ему, как и твои люди служат тебе. Вот он, князь Фарзой, перед тобою! Он родственник и друг царя Палака!.. Вероломные эллины пленили нас на корабле.

Тавр проницательно поглядел на Фарзоя. Тот молчал.

– Почему же ты, скифский князь, вместо того чтобы управлять своим родом и находиться в свите своего царя, ездишь по морю на эллинской большой лодке и сам выглядишь как эллин?

– Я десять лет путешествовал по Элладе, изучал греческие науки… Еще Скилур послал меня для этого. А сейчас я возвращаюсь домой с Родоса.

– …а коварный триерарх, – горячо вмешался Марсак, – узнавши о начале скифской войны против Херсонеса, запер нас в трюме! И ограбил нас. Ты сам видишь, вождь, мы не имеем оружия и порядочного платья!

Тавр задумался.

– Вы говорите языком сколотов, но вид у вас эллинский. Я еще не видел сколотов, которые так изменяли бы одежде своих отцов, как ты, князь.

– Мы коренные сколоты! – начал горячиться Марсак. – Но за десять лет мой князь успел износить одежды своего племени. Я же сохранил вот этот пояс и замшевые шаровары. Гляди, это были когда-то очень красивые шаровары, их вышивала моя жена красными и желтыми нитками… Они и сейчас неплохи, если с них соскоблить грязь и заштопать дыры. Мы возвращаемся на родину с твердым решением навсегда забыть чужедальние страны и обычаи. И ты, вождь, не должен задерживать князя, иначе царь Палак будет гневаться на тавров!

– Гм… Ты много говоришь, старик!.. А это что за люди?

– Это?.. Ну какие это люди, вождь! Вот этот – беглый грек, что кормится от щедрот князя и служит ему вместо шута, а тот – просто раб. Отпусти нас вождь, десять лет мы не дышали дымом родного очага!

– Подожди, старый муж с языком женщины. Эй, воины, уведите пленников!

Стража окружила пленных и, подталкивая их древками копий, повела в сторону. Таврские старшины начали совещание.

7

По берегу бухты прохаживался высокий человек, одетый в таврский плащ из шкур дикого козла, но всем своим видом не похожий на горца. Его волосы и борода были взлохмачены, торчали жесткими прядями во все стороны, закрывали глаза, но он словно не замечал этого. В то же время человек с каким-то удивлением рассматривал свои руки, щупал запястья, тер ладони одна о другую и, следуя ходу своих мыслей, смеялся и бормотал невнятные речи. Иногда он останавливался, откидывал назад голову и несколько минут стоял, медленно, глубоко дыша, как бы наслаждаясь свежим воздухом. Глаза его при этом были закрыты.

Можно было подумать, что странный человек не замечает никого вокруг, целиком отдается своим фантазиям, живет воображаемой жизнью или разговаривает с кем-то невидимым. Группа горцев с уважением наблюдала за ним, видимо в убеждении, что человек общается с духами.

Пифодор издал удивленное восклицание.

– Посмотрите, – вскричал он, – ведь это один из гребцов «Евпатории»! Я видел его прикованным к веслу и еще удивился, насколько он оброс бородою! Значит, не все гребцы погибли во время бури!

– Да, – подтвердил Фарзой, – я тоже успел разглядеть этого раба. Меня поразил не только его звероподобный вид, но и та жадность, с которой он бросался на еду. Мне кажется, он поражен духом безумия.

– По-видимому. Я сейчас подойду к нему и узнаю.

Любопытный грек направился к бывшему гребцу. Один из конвоиров хотел преградить ему дорогу, но Гебр остановил товарища.

Человек встретил родосца смехом и греческой речью:

– Это удивительно! Мои руки стали совсем легкими, я не знаю, куда их девать! На них нет цепей, под ними нет весла, которое я сделал гладким своими ладонями за восемь лет рабства! Я не сижу на своей скамье, не слышу флейтиста!.. Мне неловко, я почти готов вернуться на корабль, сесть на свое место и там обдумать все, что произошло. Я привык думать только за веслом… Ха-ха-ха!.. Я уверен, горцы считают меня безумцем. И ты, эллин, тоже.

– Я уже не считаю тебя безумцем, услышав твою речь. Нечто подобное пережил я сам, когда убежал с Лаврийских рудников, куда меня засадили афиняне за морской разбой!

– Значит, и ты испытал рабство?

– Кто же избегнет его в моем положении! Я попал в лапы римлянам, когда они занялись искоренением пиратства. Римляне продали меня в Афины… Однако, друг, не старайся убедить дикарей в том, что ты не безумец. Варвары потому и не тронули тебя, что считают тебя одержимым. Пока ты в их глазах безумен – ты свободен, сыт и уже одет в эту вот кислую овчину. Стоит им признать тебя здравым, и они возьмут тебя под стражу, как и нас с князем Фарзоем.

– Фарзоем? Так твой князь сколот? Иначе он не носил бы этого имени!

– О да! Мой князь друг царя Палака. Он возвращается из поездки по Элладе и островам Эгейского моря. Но триерарх с помощниками отняли у нас оружие и объявили нас пленниками. А теперь таврские вожди держат совет, как поступить с нами – отпустить домой или отрубить нам головы?

– Я тоже сколот, – в раздумье произнес бывший раб, – только не из тех, что кочуют. Я – хлебопашец из Оргокен. Это селение на равнине по ту сторону таврских гор. Тавры мне хорошо знакомы. Они жестоки, но справедливы. Освободившись от весла и цепи, я даже не подумал, что горцы могут задержать меня. Особенно хорошо поступил со мною один юноша. Вон он стоит с товарищами и смотрит в мою сторону. Он спас мне жизнь и обещал проводить меня за горы, домой… Домой, домой!..

Человек как-то странно посмотрел вокруг и стал напевать под нос. Теперь он опять стал походить на помешанного.

– Тавры похожи на диких ослов, – неожиданно сказал он и засмеялся, – они при осмотре корабля так испугались шума в трюме, что бежали на берег сломя голову… Ха-ха-ха!

– Испугались? – переспросил грек, но гребец не ответил ему и побрел по берегу, говоря сам с собою.

Пифодор в раздумье вернулся к своим.

– Этот гребец, – сообщил он, – немного тронулся от радости после освобождения из рабства. Но это пройдет со временем.

Подошел Гебр с группой воинов.

– Идите, старейшины требуют вас к себе!

Теперь Агамар стоял около камня, на котором до этого сидел. Вожди и воины окружили его широким кольцом, рядом стояли пленники скифы, ожидая своей участи.

Подняв единственную руку, старый вождь начал свою речь:

– Вожди и воины! Арихи хотят вернуть свою богиню, отнятую у них эллинами в черный год неудачи и зловещих предзнаменований!.. Божественный таврский талисман, кумир, сошедший с неба, приносил многим поколениям нашего племени удачу на охоте, победу в войнах, успех в мореплавании. Но его нет у нас, он отнят врагами и хранится у них в Херсонесе!

Воины молчали, их лица выражали гнев и печаль. С детства им повторяли рассказ о том, как тавры были лишены своей богини завистливыми и коварными херсонесцами. Из года в год с давних времен жрецы и жрицы проклинали греков, а вожди грозили Херсонесу. Каждый горец жил ненавистью к грекам-колонистам, был проникнут убеждением, что жизнь была бы лучше, если кумир – «састер» продолжал бы стоять на своем месте над морем. Но састер в Херсонесе, ему поклоняются греки, его ублажают дымом жертвенных сожжений, и он всю свою магическую силу отдает проклятым грекам, хотя раньше отдавал ее таврскому народу. Это в порядке вещей. Любой кумир, талисман, амулет приносит счастье тому, кто им владеет. Пока богиня находилась у тавров, она служила им, теперь она служит их врагам.

– Чтобы вернуть утраченное счастье нашего народа, – продолжал Агамар, – нам нужно вернуть нашу Деву. А для этого мы должны проникнуть в Херсонес или разрушить его!

– Куа! – дружно ответил хор воинов.

– Но крепки херсонесские стены, бдительны стражи, крепка помощь ему от заморского царя Митридата! Трудно таврам бороться с греками! Кто же помогает нам?

– Сколоты с царем Палаком, – ответил Гебр.

– Скифский царь Палак! – подтвердили другие.

– Правильно! Тавры и скифы заключили союз против Херсонеса, наши вожди скрепили этот союз кровью. Скажите – пили наши вожди кровь Палака в час клятвы?

– Пили!

– Пил ли Палак кровь наших вождей?

– Пил!

– Кто может расторгнуть союз людей гор с людьми равнины?

– Никто! Тавры и сколоты – друзья!

– Справедливо, дети мои! А война с Херсонесом – священная война!

– Куа!

– Поэтому каждый сколот наш брат и союзник. Верните же свободу скифскому князю Фарзою! Отныне он не пленник наш, а почетный гость. Накормите его, дайте ему и его людям место отдыха, пусть он возьмет из добычи то, что у него отняли эллины. Да будет так.

– Куа! Да будет так!

Пифодор и Марсак многозначительно переглянулись. Марсак перевел речь вождя. Агамар обратился к Фарзою:

– Совет вождей и всех воинов дает вам свободу, и отныне мы называем вас братьями! Вы – гости наши. Но отпустить вас из пределов наших гор может лишь совет стариков. Ибо, несмотря на наш союз с царем Палаком, никто не может отменить древний закон, гласящий: «Всякий иноземец, ступивший на землю тавров, должен умереть или стать тавром». Только совет стариков решает судьбу пленных, но никто более!

– Когда же это будет, вождь? – начал было Марсак, но Агамар остановил его величественным жестом.

– Таков закон!

Подумав, вождь спросил Фарзоя:

– А скажи, скифский князь: не заметил ли ты или твои люди привидений на корабле?

Вопрос был задан с большой серьезностью и почти детским простодушием. Лица воинов и вождей вытянулись. Наступило напряженное молчание.

Фарзой не ожидал такого вопроса. Ему даже не было известно, почему Агамар интересуется привидениями. Смущенно он обратился к Марсаку, пожимая плечами. Его выручил Пифодор, который из разговора с гребцом знал о бегстве тавров с «Евпатории» и не сомневался, что оно вызвано каким-то суеверием. «Не такие люди тавры, чтобы шарахаться от опасности», – подумал он уже тогда. Сейчас его словно осенило. Совершенно очевидно, что таврам на судне почудилось нечто сверхъестественное, такое, от которого не позор дать и стрекача! Будет плохо, если начать разубеждать их в обратном. Хитрый грек понял это. Он мигом смекнул, что от ответа Фарзоя будет зависеть отношение к ним краснобородого старика. И смело выступил вперед.

– Я отвечу тебе, вождь! – громко начал он, путая греческую и скифскую речь, вращая при этом выпуклыми глазами, как бы объятый тревогой. – Эллинский корабль, видимо, был уже ранее обречен на гибель. Еще до начала бури я видел, как на его мачтах вспыхивали синие огни, а из трюма слышались стоны и рыдания…

Когда Агамар и Марсак растолковали вождям и воинам сказанное греком, все вздрогнули и сбились в более плотную массу. Краснобородый обвел всех орлиным взором.

Грек продолжал:

– Во время бури мой господин и другие спали, а я бодрствовал и видел белого сфинкса. Он заглянул в нашу каюту. Его белая одежда была забрызгана кровью. Я окаменел от ужаса. Мне показалось, что страшный сфинкс хочет всех нас задушить. Но чудовище посмотрело на меня огненными глазами и изрекло глухим голосом: «Скифов не трону, ибо не они прогневили богов, а корабль отдам народу избранному…» Какому – я не понял. Может, кто сейчас разъяснит это?

Фарзой в Марсак стояли понурясь и не смея поднять глаз. Пифодор говорил о чудесах. Неужели, напившись вчера вдрызг, грек мог проснуться ночью и видеть какого-то сфинкса? Скифы были сами простодушны и суеверны, но сейчас чувствовали, что пройдоха врет. Им было стыдно слушать беззастенчивую ложь бродяги, воспринимаемую легковерными горцами за чистую монету. Но они не мешали ему колпачить дикарей, тем более что на лице Агамара было написано весьма благожелательное внимание. Однорукий заметно повеселел, приосанился, наконец поднял палец вверх и обратился к воинам:

– Избранный народ – это тавры! Вы слышите, воины?

– Куа! – дружно ответили сыны избранного народа.

На этом церемония освобождения закончилась. Марсак, торжествуя, хлопнул грека по плечу.

– Ну? Теперь ты убедился в силе наших сколотских богов, когда они помогли нам вновь стать вольными людьми?.. Нет преграды для сколота, едущего с чужбины на родину! Боги расчищают ему путь!

– Ты прав, старина! Попроси теперь своих богов: пусть они помогут нам еще раз и повлияют на головы таврских стариков, которые будут решать нашу судьбу. А сейчас неплохо заняться кораблем, надо взять все, что отнято у нас гераклеотами.

– Оружие?.. Больше они ничего не взяли…

– Не только оружие. Наш князь раздет, и нельзя допустить, чтобы он явился в Неаполь с голой грудью. Князь должен прибыть в таком наряде, какой ему подобает. Пусть все сразу увидят, кто он!

Марсак с готовностью поддержал его.

– Вот это правильно, родосец! Хвала тебе! Ты хорошо служишь князю, и это принесет тебе счастье!

– Скажи, Пифодор, – спросил Фарзой, – ты действительно видел этого сфинкса, что ли?

Грек опять начал вращать своими черными глазами.

– Да, князь, – заявил он без всякой заминки, – я видел его и слышал его слова.

– А мне кажется – ты спал и видел сон.

– Сон? Нет, господин, это был не сон. Готов подтвердить клятвой. Это была эпифания, чудесное откровение… От него зависело наше благополучие.

Фарзой прищурил глаза. Его зубы сверкнули из-под мягких усов.

– Добро! Если в следующий раз ты увидишь привидение, не забудь толкнуть меня ногою, я большой охотник до чудес.

– Едва ли дух будет ждать, князь, твоего пробуждения.

Они подошли к потухающему костру, оставленному таврами. Марсак подбросил в огонь хворосту.

8

С гор спустились охотники с тушами козлов за плечами. Около костров стало оживленнее, огни вспыхнули веселее. Юноши со смехом и разговорами принялись за разделку туш, строгали вертелы и устанавливали рогульки для их поддержания над огнем. Гебр принес скифам печень, сердце и часть козлиной туши.

– Грейте мясо над огнем, ешьте!

– Дружок, – обратился к нему Пифодор и отвел юношу в сторону.

Пользуясь смесью скифских и греческих слов, родосец пытался объясниться с тавром, показывая на судно. Гебр не понимал речи грека, но быстро сообразил, чего он хочет. Вскоре с корабля были принесены лепешки, связки лука, бронзовая посуда и амфоры.

– Мое достояние, мое вино! – простонал Мениск. – О боги!

– Посмотрите, – заметил Автократ, – скифы уже сговорились с таврами! А теперь черномазый бродяга смеется над нами вместе со старым колдуном!.. Фу, как нагло скалит зубы противный наемник!

Раздражающий запах горелого мяса вместе с дымом костра донесся до голодных греков. Они испытывали муки Тантала. Фарзой спросил Гебра, будут ли накормлены пленные. Тот ответил, что им сейчас принесут рыбу и хлеб с корабля.

– Пусть они едят свою пищу, таврскому народу не нужно нечистой пищи чужеземцев! – добавил юноша с гордостью.

– Вот они, пути неведомые, – ни к кому не обращаясь, пробурчал келевст, – вчера корабль был для скифов тюрьмою, а сегодня он стал для них складом припасов… Никто не может сказать, что он будет есть и пить завтра!

Агамар Однорукий проявил неожиданное расположение к скифам. Он разрешил им взять на корабле то, что отняли у них греки. Пифодор и Сириец немедля отправились на «Евпаторию» и перерыли все гераклеотские товары, обшарили отсеки и каюты, не миновали и сундука триерарха, откуда родосец вынул вазу с монетами и переложил ее содержимое в кожаный пояс, который предусмотрительно спрятал под хитон. «Чем порадует меня Скифия, – подумал он при этом, – еще неизвестно, а эти деньги всегда выручат меня в трудную минуту».

Усердные слуги, обливаясь потом, натаскали на берег целую кучу цветной рухляди, оружия и посуды, выбирая, что поценнее. Фарзой вначале запротестовал против такого беззастенчивого грабежа, но Марсак резонно возразил ему:

– Напрасно, князь, беспокоишься. Греки – враги наши, тавры – друзья. Значит, добыча общая.

– Гоже ли мне, богатому сколотскому князю, другу Палака, проявлять жадность к тряпкам и черепкам? Не подумают ли тавры, что я нуждаюсь в них?

– Никогда не лишне иметь кое-что про запас. Хуже будет, если ты явишься в Неаполь в потертых шароварах… Тавры же убеждены, что все это добро, которое наши парни перетащили с корабля, твое. Они тоже уважают богатых и знатных.

Такого разъяснения оказалось достаточно, чтобы Фарзой перестал быть щепетильным. К тому же греки первые начали враждебные действия против мирных путешественников и теперь менее всего могли взывать к справедливости.

Для Пифодора происшедшее было сплошным праздником. Бродяга чувствовал себя прекрасно. Вино, сытная еда, новая одежда, а главное, приятная тяжесть на поясе веселили его сердце. Напевая песенку, бывший пират с заботливостью хозяина увязывал узлы «про запас» и вместе с Марсаком отбирал лучший хитон, хламиду поярче, персидскую обувь и оружие для князя. Он лукаво поглядывал на гераклеотов и от всей души радовался их возмущению.

– Вчера отворачивали нос в сторону и держали нас взаперти, а сегодня пусть побесятся от досады!.. Проклятые торгаши!..

Родосец не забыл и освобожденного гребца, которого звали Данзой. Бывшего раба накормили, одели вместо козлиной шкуры в новую одежду. Пифодор говорил ему:

– Работать у хозяина – значит быть его вечным рабом, есть помои и спать на конском навозе. Просить у богатого – все равно что доить камень. Нужно добывать счастье мечом, а для этого необходимо стать пиратом! Когда ты пират – ты свободен, над тобою нет хозяйской палки, за тобою не ходит сборщик податей, ты не должен снимать шапку при встрече с пузатым архонтом, не будешь бояться строгих законов, неурожаев. Ты сам себе хозяин, берешь что надо с бою и имеешь случай дать в морду богачу, когда снимаешь с него пояс, набитый деньгами… Эх!.. Посмотри, вон сидит твой мучитель келевст. Он бил тебя кнутом, кормил одним луком, стараясь положить в карман лишний обол. Пойди, друг мой, ударь его в зубы! А если он посмеет возражать или поднимет на тебя хотя бы один палец, мы убьем его и бросим его тело собакам.

Грек со страстью выхватил кинжал. Это движение горячего южанина не укрылось от пленников. С их стороны послышались сдержанные восклицания, проклятия.

– Нет, эллин, – подумав, отвечал Данзой, – в твоих словах много гнева, но мало разума. Погляди, вон стоит судно, на котором я был рабом. А за этими горами – мой дом, могилы моих отцов, мои алтарь и поле. Я – свободен и возвращаюсь из рабства к своему племени. Это милость богов, зачем осквернять ее ненужным убийством!.. Хотя, не скрою, много раз порывался убить надсмотрщика, когда он хлестал меня бичом.

– Вот и отомсти за себя сейчас!

– Нет, воин, я уже чую запах родного очага и хочу выйти с плугом на свое поле… Пусть келевста судят тавры, он их пленник. А мне его крови не надо. Разве можно отомстить за восемь лет рабства, убив одного из многих, кто бил меня бичом?.. Нет, я не хочу никого убивать!.. Я свободен!.. О, как мне хорошо!

Бывший гребец с радостным смехом поднял руки кверху. На правом предплечье стала хорошо видна татуировка в виде двузубого якоря.

– А что это у тебя? – спросил любопытный родосец.

– Это?

Данзой опустил руки и задумчиво поглядел на татуировку.

– Это, – медленно произнес он, – знак единого и милостивого бога, которого рабы называют Сотер!.. Сотер – не имя бога, а прозвище, оно означает, что он спасет всех несчастных и рабов, но не на земле, а там, на небесах, в далеких эмпиреях! Сотер – спаситель наш!

– После смерти?

– Да, после смерти. Но он может спуститься на землю, приняв вид человека, могучего, прекрасного, справедливого. Тогда он уничтожит горе и рабство, насилие и жестокость. Всем даст одинаковое счастье… Только когда это будет – никто не знает… Но мы, носящие на руке его знак, ждем его… Мне говорил о нем один умный эллинский раб. От этого раба я научился поклоняться Единому.

– Значит, ты в рабстве отрекся от своих племенных богов?

– Нет, не отрекся. Я принесу им жертву, когда возвращусь домой. Но не забуду и единого бога, который помогает рабам. Ибо сам был рабом и едва ли когда забуду, как звенят рабские цепи.

– То, что ты говоришь о едином боге-спасителе, я где-то слыхал. Но мне не нравится такой бог, который обещает блаженство после смерти. А явится ли он на землю, как ты говоришь, неизвестно. Мне больше по душе Геракл, он ничего не обещает, а учит бороться за свое счастье.

– Геракл? – оживился Данзой. – Я тоже чту Геракла!.. Ведь он основал убежища для рабов! Он не презирал людей с мозолистыми руками и сам не гнушался ручного труда! Не сам ли он вычистил конюшни царя Авгия? Он карал сильных и жестоких, убил тирана Диомеда, убил спесивого богача Гериона и обидчика бедных людей обжору Бузириса! Он сам дважды был рабом: первый раз его поработил Аполлон, второй – сам Зевс.

– Но и Аполлон был рабом, но не стал защитником бедных людей.

– Аполлон – другое дело. Это бог господ и хозяев. А Геракл – друг рабов и бедняков с натертыми ладонями. Кто знает, возможно, и Геракл научит людей, как им избавится от несправедливости и достичь хорошей жизни… Мне рассказывали, что где-то на юге рабы подняли оружие на своих хозяев. Они решили вернуть себе свободу мечом. Кто скажет – удалось ли им это?

– На это я отвечу тебе. Рабы много раз пытались перебить своих господ и сжечь их дома, но всегда сами умирали на кольях. Счастье и свобода для всех несчастных и рабов – дело немыслимое, старик. Надо добиваться кое-чего для себя, не думая о других. Тогда и Геракл тебе поможет… Поедем с нами, мы поможем тебе добраться до дому.

– Мой дом в Оргокенах, за горами. Я буду рад следовать за вами.

9

После обеда таврские юноши снова вооружились и стали в круг под наблюдением Агамара. По его знаку они схватились руками и враз ударили пятками о землю. Разомкнувшись, грянули в щиты и одновременно вскрикнули. Им ответило многократное эхо гор. Получилось внушительно и грозно. Последующие движения были выполнены быстрее, крики стали громче. Воинственная пляска превратилась в подобие хоровода, но без пения песен и участия женщин.

Это был ритуальный групповой танец, от которого «сотрясаются горы и в страхе убегают дикие звери».

Гераклеоты в ужасе внимали завыванию и выкрикам дикарей. Они не понимали неистовых телодвижений и цели всех скачков и жестов тавров, но чуяли недоброе и переглядывались с тоскою.

Ритмом пляски управлял пожилой воин с барабаном. Там-бум, там-бум! – гудела высушенная кожа. Несколько молодых воинов нацепили на себя окровавленные шкуры диких козлов и вошли в круг, подпрыгивая.

Юноши бодались, бегали, искусно подражая повадкам животных. Остальные, не задерживая темпа танца, делали вид, будто убивают козлов, замахивались копьями, звенели тетивами луков.

Общее движение ускорялось, вскрикивания становились громче, яростнее. Наконец метательные копья и впрямь полетели в артистов, изображающих дичь. Они принуждены были спасаться бегством.

Опьянение пляской увеличивалось, пот лил ручьями, рев участников разносился далеко по ущельям гор.

Неожиданно разъяренная толпа ринулась к пленникам, окружила их пестрым вращающимся колесом. На греков устремились острия копий, над ними засвистели топоры, сверкнули кинжалы.

Перекошенные лица горцев мелькали, как в бреду.

Греки застыли в страхе, ожидая немедленной смерти.

– Конец нам, конец! О великий Зевс!..

– Не в добрый час началось наше путешествие!..

Аристид сидел с отвисшей челюстью и водил перед собою ладонями, как бы стараясь защититься от ударов. Орик обхватил руками колена и, упершись в них подбородком, закрыл глаза.

Никто из пленных не получил ни одной царапины. Смертельный вихрь прошумел над ними и улетел прочь. Плясуны отхлынули, подобно морской волне. Раздеваясь на ходу, молодые тавры бросались в воду, вплавь добирались до «Евпатории» и продолжали свои упражнения на палубе. Голые пятки гулко стучали по деревянному настилу.

Фарзой со своим дядькой сидели поодаль, наблюдая за происходящим. Получалось впечатление, что среди пляшущих нет отдельных людей, что это извивается какая-то невиданная химера, вся состоящая из рук, ног, голов, ревущих ртов и сверкающих глаз, спаянная в единое целое страстью к убийству и разрушению.

За выполнением пляски следил Агамар. Вождь удовлетворенно кивал головой, когда воины хорошо выполняли ритуальные движения, его радовал их молодой азарт, но он тут же начинал сердиться, если танец терял свою напряженность. Младшие вожди и старые воины-воспитатели все время получали от него указания в виде едва уловимых жестов и тотчас передавали их юношам.

У ног вождя устроился Пифодор. Заметив, что Однорукий со всей серьезностью отдается руководству танцем, грек не выдержал, чтобы не задать ему вопрос:

– Скажи, великий вождь: разве так важно, если воины будут делать такие прыжки, какие хочешь ты? Почему ты не позволишь им развлекаться самим? Пусть они скачут, как молодые петухи, а мы с тобою лучше выпьем вина!

При этих словах родосец показал тавру на амфору и два фиала, стоящих рядом. Вождь с трудом понимал ломаную скифскую речь чужеземца. Подумав над сказанным, он изумленно поднял брови.

– Что ты говоришь, эллин?.. Воины не развлекаются. Они творят важное дело. Исполняют заветы предков. Они пляшут, как плясали наши отцы и деды. Никто не может изменить ни одного движения в танце, не накликавши беды на весь народ. Ведь духи предков незримо следят за нами и не простят нам отступления от их заветов. В танце происходит соединение душ предков с живущими сейчас. В пляске воинами овладевает дух храбрости и жажда битвы. Кто взялся бы вести в бой воинов, которые не сплясали накануне общего боевого танца? Много-много раз нужно молодым воинам исполнить танец, чтобы стать достойными звания мужчин. Мужчины, не воспитанные в общем танце, не воины, а большие глупые дети. Они вялы, они чужды единому общему духу, без которого нет сплоченности в бою, они робки, ибо не чувствуют близости умерших, их поддержки.

Грек в свою очередь удивился. Слова вождя сделали для него понятным скрытый смысл таврского дикого игрища, школы военных упражнений, укрепляющих тело и дух воинов.

Он налил оба фиала.

– Пей, вождь!.. Твоя мудрость и обычаи твоего племени поражают мою душу. Я уже жалею, почему я не тавр! Ты прав, молодежи нужна пляска, но поверь мне, что тебе очень кстати глоток этого вина. Пей!

Бесцеремонная настойчивость грека делала свое дело. Агамар вздыхал, мялся, хмурился сурово, но не мог не глядеть на темно-красную пахучую жидкость, действие которой он уже достаточно изведал.

Крякнув, он неловким жестом взял чашу, осторожно пригубил и глоток за глотком вытянул ее до дна.

На лице родосца появилась едва заметная ухмылка, как у сатира, соблазняющего дриад.

– Вот это достойно воина! А ну еще!

Через полчаса оба собеседника говорили с большим оживлением. Тавр старался что-то растолковать греку, причем незаметно для себя перешел на язык своего племени. Пифодор внимательно слушал и поддакивал, хотя не понимал ни слова.

– Правильно, правильно, старина! Когда выпьешь, всегда на душе становится лучше и сам словно молодеешь! Эх, с тобою да с твоими ребятами оснастить бы заново «Евпаторию», вот тогда можно было бы потеребить купеческие корабли!

Говоря так, Пифодор имел вид мечтателя. Пробовал растолковать свою мысль Агамару, показывая при этом на судно, но вождь вдруг потерял свою суровость и превратился в пьяного смеющегося старика. Он что-то бормотал, обнимал грека, пробовал петь пьяным голосом. Видя безуспешность своих переговоров, Пифодор влил в горло старому тавру еще одну чашу вина, уложил его на меховой плащ и побрел к своим хозяевам.

– Ты, кажется, напоил Агамара? – спросил его Фарзой с укоризной.

– Он сам напился и сразу стал мягким, как свежая лепешка. Теперь мне ясно, что если тавры научатся пить вино, они будут побеждены любым врагом. Вино для таких, как тавры, хуже змеиного яда!

– Вино не в меру вредно всем, – ответил князь. – Напрасно ты поил Однорукого, это может уронить его в глазах воинов.

– Ничего, он скоро проспится. Слушай, Марсак, растолкуй ты таврам, чтобы они «Евпаторию» оснастили заново, проконопатили и осмолили.

– Это зачем же?

– Ах, господа мои! Никогда не плохо иметь в запасе такую посудину. Мало ли что может случиться. Она еще пригодится нам. Ведь скифы не имеют своих кораблей, а это судно неплохое.

– В твоих словах есть смысл. Скилур всегда говорил, что скифам не обойтись без мореплавания, если они хотят быть сильными.

– Вот видите, сам царь Скилур так говорил!.. Кроме того, если пришлось бы нам спасаться от врагов, мы могли бы бежать сюда к таврам и воспользоваться этим кораблем.

Марсак сделал жест крайнего удивления и досады.

– Что за вздор ты говоришь?.. Мы скоро будем у себя на родине – и какой злой дух заставит нас спасаться на море? У каждого человека первое спасение на родной земле, а не на этом проклятом море!

– Как знать, как знать, мой друг! Никто не может предугадать будущее, кроме оракула… А корабль следует сохранить! Да!

Праздник воинственных плясок был закончен. Юноши купались в морской воде, усталые, но веселые и бодрые. Их молодые тела были сильны и упруги.

Марсак вздыхал. Его удручало, что они не могут немедленно продолжить свой путь в Скифию, проводят время попусту…

Агамар проснулся поздно вечером, когда в небе начали загораться звезды. Он хмуро огляделся вокруг. Что-то сообразив, отдал приказание своим подручным и снова улегся спать.

К скифам подошел Гебр и сообщил, что завтра они тронутся в путь, по направлению к Белому Городу, главной резиденции тавров.

Глава третья. Лагира – Белый город

1

Караван пеших носильщиков пробирался между скалами и зарослями, следуя изгибам малозаметной тропы, что шла от берега моря в глубь горной Таврики. Пегий бык с бронзовым кольцом в носу шел впереди и, казалось, сам хорошо знал дорогу. Он уверенно ступал раздвоенными копытами по хрустящему щебню, устилавшему скаты гор, карабкался на гранитные утесы и непринужденно помахивал хвостом, проходя по горным карнизам, над мглистыми провалами, дна которых не было видно. Бык возглавлял караван и вез на своей спине дремлющего вождя. Агамар не утруждал себя заботами о благополучном путешествии, не управлял рогатым иноходцем, видимо считая, что сбиться с тропы невозможно. По ней можно было следовать только вперед или назад, но никак не в стороны. Одни горные козлы могут преодолевать отвесные кручи и находить путь в зарослях, где в самый яркий день так же темно, как ночью. Торжественная тишина, не нарушаемая никем, царила вокруг. Даже случайный звук скатившегося вниз камня, клекот пролетевшего в голубом воздухе орла мгновенно замирали в молчании гор, не будучи в силах всколыхнуть тиши, спресованной тысячелетиями. Природа, облитая горячим солнечным светом, словно задумалась, замерла и затаив дыхание внимала собственному молчанию. Покой струился из каждой трещины нависших утесов, заполнял ущелья, дремал на листьях папоротников, пропитал насквозь темные купы сосновых рощ, прилепившихся в выемах стремительных скатов.

Самые высокие горы Таврики – Трапезунд, Киммерий и Либерон. Говорили, что на склонах одной из них есть три ключа, прозрачную воду которых не пьет ни одно животное. Путник по неведению может соблазниться отдыхом у горного родника, пожелает обмыть в нем разгоряченное лицо и с наслаждением припасть пересохшим ртом к ледяной влаге. Пока он будет пить, из-за скалы выглянет смеющаяся рожа горного духа, хозяина ключа. Выглянет и скроется. Путник, утолив жажду, почувствует приятную дремоту, приляжет на минутку – и уже не встанет никогда. Горцы хорошо знают это свойство трех источников и называют их «Ключами смерти».

Тем, кто случайно или по несчастью попадал в горную Таврику, казалось, что даже воздух гор насыщен сонным ядом, проникающим через дыхание в кровь человека. Этот яд вызывает стремление к покою, необычную задумчивость и умиротворение. Возможно, и тут не обошлось без участия лукавых горных духов. Грозная Таврика оказывалась страной мирных мечтаний, царством волшебной тишины и нерушимого покоя. Как это не вязалось с теми мрачными легендами, которые веками сочинялись досужими эллинами о стране на северном берегу Понта Эвксинского.

Тавры любили свою родину, она была для них прекраснейшей страной в мире, лучше которой не может быть. Они называли ее в своих песнях «Страной мира», «Убежищем счастья», «Твердыней свободы». Нужно думать, что горцы особенно остро чувствовали обаяние своих гор, а потому с таким упорством преграждали путь к ним не только врагам, но и друзьям, в том числе скифам, живущим на равнине.

Здесь, среди круч и провалов, горец чувствовал себя дома, слушал и понимал еле уловимый шепот трав, находил дичь для пропитания и уютные пещеры, где можно укрыться от непогоды. Он знал, что может спать у костра, не думая об охране, оставлять тушу убитого тура, положив на нее стрелу, и никто не тронет его добычи. Чужаков нет в Таврике. Никто не угрожает очагу горца на его земле. Тавр содрогался, когда чувствовал близость чужого человека, и первым его побуждением при этом было схватить топор и раскроить голову иноплеменнику.

Не диво, что молодые воины, навьюченные узлами и сосудами, взятыми с «Евпатории», с неудовольствием поглядывали на унылых эллинов, топтавших своими нечистыми ногами священную землю предков.

Греки вздыхали и охали. Ходить по горным тропам они не умели. Очень страдал Гигиенонт, задыхался на подъемах, хватался костлявыми руками за грудь, сипло дышал. Холодный пот наполнил его морщины. Но тщетно бросал несчастный умоляющие взгляды в сторону стражей, пытался что-то объяснить им. Его не слушали и не понимали. Тренированной молодежи было невдомек, что можно страдать при хождении по горам. Правда, один воин обратил внимание на страдальца, когда тот поотстал от других. Но он не помог больному, а ударил его по спине древком копья, по-видимому побуждая идти быстрее.

Никодим с начала путешествия причитал, как женщина, обращался к собратьям с жалобами, но безуспешно. Каждый раздумывал о собственной судьбе. Орик шагал в молчании, внешне спокойный и безразличный. Он ненавидел тавров и презирал гераклеотов. В его ушах до сих пор звучали покаянные речи купцов, жадных к наживе, слабых в беде и двуличных во всех случаях. Может быть, херсонесец был немногим лучше этих людей, наверняка не безгрешен в делах коммерции, как и все колонисты, но, как истый сын своего полиса, проявлял склонность к осуждению других за те недостатки, на которые смотрел сквозь пальцы в кругу земляков. Из-за стен своего города-государства херсонесцы взирали на представителей других городов с большим предубеждением, не исключая и гераклеотов, своих старых друзей. Таким был и Орик.

– Скажи, Орик, сын Гедила, – обратился к нему Автократ, – ты должен знать: туда ли ведут нас, где стоит над морем алтарь их богини и где к морю спускается лестница в тысячу ступеней, или в другое место?

– То место, о котором ты говоришь, Автократ, давно уже перестало считаться святыней тавров. Оно разрушено нами. Там же, недалеко от бывшей святыни, в прошлом году Диофант выстроил крепость и назвал ее «Евпаторией», так же, как и злосчастное судно, на котором нам пришлось плыть. В Евпатории и сейчас есть наши воины.

– Значит, нас ведут в другое место?

– По-видимому.

– Как ты думаешь, куда же?

– Думаю, что в Лагиру, или, иначе, в Белый Город. Так горные варвары называют главную деревню своего племени. Там они решат нашу судьбу.

– О боги!.. Но ты бывал в этом Белом Городе?

– Нет, мне впервые пришлось попасть в плен к таврам.

– Как, по-твоему, успеет нас выкупить Херсонес?

Орик молча пожал плечами.

Скифы вместе с воинами шли за хвостом пегого быка. Поскольку путь шел на север, Марсак особенно не ворчал, считая, что они приближаются к границам Скифии. Девственная тишина гор действовала и на него. Он как-то особенно щурился, расправлял плечи и поглядывал на родосца с таким видом, словно ждал от него ответа на немой вопрос: «А ну, скажи – какова на твой взгляд Таврика?.. Хороша?.. То-то же! А это еще не Скифия, а только ее порог!»

Однако горы были не по душе старому степняку, ему хотелось бы видеть вокруг родные просторы степей. Да и тавры в его глазах немного стоили. Они вызывали у него чувство пренебрежения. Вспоминались их былые набеги и грабежи пограничных селений.

Пифодор прервал длительное молчание.

– Если таврские старики не выжили из ума, они отпустят нас подобру-поздорову. А если выжили – не миновать нам с тобою, старина, каменного обуха.

– Не посмеют. У них сейчас союз с нами.

К вечеру на скате горного хребта показались дымки, залаяли собаки. Бык Агамара замычал и более оживленно стал взмахивать хвостом.

– Вот он, Белый Город!

– Где?.. Где?..

Многие с любопытством шарили глазами, надеясь увидеть зубчатые стены города или хотя бы скопления домов, но ничего подобного здесь не оказалось.

– Неужели эти каменные глыбы заменяют им дома?

– Где же сам город, да еще и белый?

По мере приближения таврская столица предстала перед путниками в виде многочисленных пещер, выходящих из земли отверстиями, обрамленными каменной кладкой из гигантских плит, ворочать которые могли бы только великаны. Входы в эти странные жилища были очень закопчены и невелики, едва в рост среднего человека. Только струйки дыма, выходившие через многочисленные щели между камнями, да какие-то серые фигуры, мелькавшие около, наводили на мысль, что это не древние могилы, а обиталище живых людей. Кое-где виднелись жалкие загородки с козами. Вдоль тропы потянулись небольшие делянки обработанной земли.

Но не это поразило внимание пленников. Их взоры привлекла другая достопримечательность таврского селения.

Несколько в стороне от подземных жилищ и загонов для скота среди огороженного места прямо из земли торчала конусовидная скала, изборожденная трещинами и покрытая мхом. На скале высоко стоял уродливый деревянный истукан, в очертаниях которого угадывалось, что это и есть женское божество тавров. Проходя мимо святилища, гераклеоты с ужасом увидели на кольях его ограды высушенные человеческие головы с остатками ссохшейся кожи и оскаленными зубами.

– Спаси нас Зевс-Громовержец!.. Вот она, таврская Артемида!..

Дикий вид окружающих гор, необычные жилища горцев, нелепая и страшная фигура Девы – страшилища в окружении мертвых голов – все это удручающе подействовало на греков, они совсем пали духом. Их душевное состояние нельзя было назвать просто страхом, но каким-то оцепенением, тяжелым сном. Охваченные чувством полной безнадежности, несчастные пленники считали себя навсегда оторванными от того веселого, смеющегося мира, где живут «настоящие люди». Окружающее представлялось подобным подземному царству мертвых – Аиду, проклятому и забытому небесными, «верхними», богами. Даже сами тавры показались не хозяевами здешних мест, но всего лишь печальными тенями умерших, обреченных на беспросветное существование и принужденных выполнять волю жестокого демона – божества.

– О, сколь дико проливать драгоценную человеческую кровь во имя этой отвратительной бестии!

– Мы спустились на последнюю ступень живого мира, ниже ее – вечный мрак и небытие.

– Это страна, для которой время остановилось… Здесь не живут, но медленно увядают.

– Какая может быть жизнь и радость рядом с идолом, что жрет человечину!

– Прощай, жизнь!

Даже Орик поддался общему настроению. Ему вдруг показалось, что Херсонес, этот уголок уюта и человеческих утех, совсем не здесь, поблизости, но за тридевять земель, и нет силы, которая помогла бы ему выбраться из проклятой Таврики. Как яркий сон вспомнилась жизнь дома, жена, сын Ираних, знакомые улицы и площади милого сердцу Херсонеса. Неужели прошлое существовало одновременно с таврскими пещерами и страшным деревянным истуканом? И еще более странным стало то, что один из таких идолов – талисман Херсонеса, его бог-покровитель. Ведь именно такую «Деву» приволокли в город предки Орика и провозгласили ее своим кумиром. Да еще завещали ее внукам как великую драгоценность.

Никодим поддерживал Гигиенонта. Тот плевал кровью.

– Напрасно, – шептал Никодим с видом помешанного, – напрасно, мой больной друг, мы поехали в Скифию. Здесь нас ожидали не прибыли, а смерть. Почему же оракул предрекал удачу?

– Если бы ты дороже заплатил ему, он тебе пообещал бы не только удачу в торговле, но и золотую диадему самого Палака, – прохрипел Гигиенонт.

Навстречу каравану выбежала толпа людей. Пахнуло каким-то особенным, неприятным запахом. Возможно, тавры смазывали себе кожу рыбьим жиром. На пленных устремились озлобленные взоры, замелькали нечесаные головы, голые руки, сжимающие дреколье, свирепо раскрывались рты с желтыми зубами. Старухи, похожие на ведьм, да к тому же бесстыдные, в ярости кинулись к грекам с завываниями.

– Зачем они показывают свое безобразие? – не мог не удивиться Пифодор, смотря широко раскрытыми глазами на болтающиеся тощие груди, отвисшие животы и кривые, узловатые ноги. Камень, пущенный одной из старух, больно стукнул его по голове. Ведьмы стали плясать и кривляться. Они бросали в пленных комья земли и корчили такие страшные рожи, что Орик плюнул и отвернулся.

Поднялась едкая густая пыль. Грязные, патлатые ребятишки с назойливостью мух кружились около. Малыши довольно метко пуляли камнями. Лаяли и визжали собаки.

– Если скифские женщины похожи на этих, то я сейчас же бегу обратно к морю, – заявил Пифодор, почесывая ушибленное место. – Агамар обещал мне сохранить и подремонтировать судно. Лучше попасть в шторм в открытом море, чем любоваться таким безобразием и бесстыдством!

Марсак о чем-то расспрашивал Агамара. Ему удалось выяснить, что у тавров несчастье.

– Таврские женщины опечалены и раздражены. Видите, они плачут и царапают лица ногтями. Ночью херсонесские воины напали на одну из таврских застав и убили там всех молодых и старых тавров. Теперь народ требует мщения.

Агамара окружили юноши во главе с Гебром. Их лица были искажены гневом, руки потрясали оружием.

– Что вам, дети мои? – спросил вождь.

– Отец отцов, – обратился к нему Гебр, дрожа от возбуждения, – скажи нам: «Идите в Херсонес и верните Деву народу гор!» Мы сильны, ты научил нас хитростям войны, так пошли нас на подвиг! Мы похитим у греков нашу богиню и этим отомстим за смерть братьев!

Агамар внимательно посмотрел в лицо Гебру и сказал с нежностью:

– Смелая речь согревает мою старую душу. Предки радуются в своих могилах, слушая эти слова. Пусть старики обсудят их. А пока – охраняйте пленников. Идите.

Поодаль на груде камней стояла старуха с крючковатым носом, опираясь на костыль. Вокруг нее чинной толпой сгрудились беловолосые старцы, одетые в выцветшие и грязные одежды из греческих тканей. Кое-где тускло поблескивали потемневшие бронзовые фибулы и рукояти мечей, отделанные серебром.

Агамар слез с быка и направился к старикам. Воины проворно складывали свои ноши в одно место. Пленников и «гостей» поставили тут же. Пожилые мужи хворостинами отогнали ребятишек, но не посмели тронуть шумную толпу старух, продолжавших визжать, кривляться и угрожать чужакам костлявыми кулаками.

Однорукий, видимо, докладывал о чем-то старейшинам, показывая на пленных и кучу добычи, сложенную рядом.

– Кажется, перед нами совет стариков, – пробормотал Пифодор и толкнул в бок Марсака, – а вон та бабушка, похоже, командует всеми. От нее, я думаю, будет многое зависеть.

Марсак вздохнул и кивнул в знак согласия.

2

Пленников впихнули в темное подземелье и завалили вход камнями.

Фарзой и его свита были оставлены на свободе. Они получили возможность прогуливаться по территории «города», даже заглядывать внутрь пещер. Особенное любопытство проявил Пифодор, который за короткое время успел обегать все углы таврского селения. Фарзой и его дядька вели себя сдержаннее. Но и они осмотрели кладку гигантских плит и поразились их величиной.

– Мне кажется, – заявил Фарзой, – сами тавры не смогли бы ворочать такие камни. Эти пещеры, наверно, достались им от тех времен, когда еще жили титаны. Эти пещеры – бывшие жилища титанов. Вспомни рассказ о том, как Афродита Апатура обманула титанов. Она заманивала их в пещеру поодиночке, а Геракл их там поджидал. Он убивал каждого вошедшего, пользуясь тем, что тот ничего не видел в темноте… К тому же великаны не отличаются большой сообразительностью. Они, как бараны, лезли в пещеру, не задаваясь вопросом, почему оттуда не выходят те, что вошли ранее… Эти пещеры остались после гибели титанов, и тавры поселились в них. Как ты думаешь, Марсак?

– Я слышал, князь, эту эллинскую басню о титанах, но мало верю ей. Хотя камни действительно велики, но при большом числе работников их могли поставить и скрепить сами тавры. Тем более что они живут по старинке – сообща. Видишь, в таком доме живет без малого сто человек, целый род. Ну, а раз вместе живут, то и строили тоже миром. Много можно сделать, когда за работу берутся сообща и делают ее со старанием…

Общественные жилища тавров внутри выглядели также очень солидно. Они напоминали огромные мрачные склепы, мало похожие на человеческое жилье. Правда, здесь можно было укрыться от непогоды, обсушиться после проливного дождя, сидя на камне у очага, имеющего в поперечнике не менее десяти шагов. Полсотни человек могли одновременно сидеть у такого очага или жарить дичь. Главный зал с очагом посредине был общим местом для времяпрепровождения огромной семьи. Отсюда шли ходы во внутренние лабиринты сложного жилища, совсем темные. Там ютились отдельные пары с детьми, там же хранили они свои пожитки, оружие. Но жили больше под открытым небом, охотились, отдыхали, справляли праздники, приносили жертвы богам. Дома тавров не были местом постоянного пребывания, являясь убежищами в случае непогоды, в зимние холода, во время войн между племенами и родами.

Пифодор узнал, что есть селения, где жилища не так массивны, построены из мелкого камня и рассчитаны на немногочисленных жильцов.

В пещерах ютились старики, жены с мужьями, дети, не достигшие определенного возраста. Все девушки располагались в общественном отдельном доме под надзором жриц богини Праматери. Юноши не могли бывать в селении без особого на то разрешения старших. Их место было на берегу моря в кастелях – крепостцах, подобных той, на которую обратил внимание Фарзой, выбравшись из трюма «Евпатории». Другая часть молодежи охраняла границы племенных земель. Те и другие изучали искусство войны, охотились, плавали, исполняли воинственные танцы и во всем слушались своих дядек, вроде Агамара.

Когда наступал брачный период, старейшины отбирали юношей и девушек и соединяли их в пары по своему усмотрению. Молодая переходила в семью мужа. Супруги получали угол для жилья и право иметь детей. Все женатые воины участвовали в совете, выбирали вождей и составляли род ополчения, всегда готового к походу или набегу. Главным занятием мужчин была охота. На женщинах лежали обязанности воспитания детей, изготовления одежды. Они являлись хранительницами домашнего очага, приносили жертвы богам и из своей среды выделяли жриц для обслуживания истукана, питающегося человеческими жертвами. Они же занимались огородами и доили коз.

Жизнь таврского племени была проста и сурова. У них не было экономически обособленной семьи, не было личных предприятий, их устремления никогда не выходили за грани общеплеменных или общеродовых интересов.

– А все-таки скучно им живется, – заметил родосец, выбираясь из одного подземного жилища.

Он успел измазаться сажей и пропитаться запахом остывшей гари.

– Почему? – возразил Фарзой, который только заглянул в двери циклопической постройки. – Тавры счастливы своей свободой и своим равенством… Погляди, у них нет рабов, нет богатых, их никто не притесняет.

– Зато они все бедны, а их законы суровы. Мне кажется, их тяжело исполнять.

– Они не знают других, лучших законов и не чувствуют себя стесненными.

– Тавры – рабы дедовских законов и обычаев. А я вот не хотел бы, чтобы каждый мой шаг был определен законом.

– Перед законом все рабы. Но иметь господином разумный закон – значит жить в справедливости.

– Данзой мечтает о такой справедливости. Пусть посмотрит, а если понравится, то и остается у тавров. Они дадут ему угол в одной из ям и жену, одетую в сырую шкуру.

Подошел Гебр. Марсак сразу насел на него с вопросами:

– Скажи, мой сын: когда же ваши старики отпустят нас с миром и князь сможет выехать из вашего города домой?

– На этот вопрос ответит совет стариков, – почтительно, но с достоинством сказал юноша. – Совет приглашает князя Фарзоя к Костру великих дум. Пусть князь следует за мною.

– Иди, мой сын, на совет, – торжественно добавил Марсак, – будь осторожен в речах, держись с достоинством скифского князя! Да помогут тебе наши сколотские боги!

Когда Фарзой вошел в полутемный зал совета, вернее – в одну из пещер, устроенную так же, как и остальные, то остановился в нерешительности, не зная, что делать дальше. Перед ним предстала картина настолько необычная и своеобразная, что он почувствовал неловкость.

В очаге слабо тлела большая куча углей. Огненные змейки пробегали по кроваво-красным волнам жара, отчего черные своды подземелья то выступали явственно, то вновь погружались во тьму. Вокруг сидели странные фигуры старцев, также окрашенные в багряные цвета, похожие на гномов, окруживших гигантский горн самого Гефеста.

Тут были лица, заостренные наподобие тех мотыг, которыми таврянки рыхлили землю своих огородов, широкие и морщинистые, как кора засохших дубов, с красными бородами и шишковидными носами, одутловатые и ссохшиеся, отражающие холодное бесстрастие, старческое величие, свирепость и благодушие. Будто нарочно были собраны эти разные по характеру и образу мыслей люди, чтобы в борьбе различных мнений, в столкновении противоположных взглядов легче обнажить истину и найти правильное решение.

Выше других в глубине зала на особом месте сидели двое: совсем древний старик, склонивший голову почти до колен, и старуха, в которой скиф узнал жрицу с хищным лицом и злыми глазам. Как оказалось, это были самые старые и самые старшие в таврском племени: «отец отцов» и «мать матерей». Они возглавляли все племя и были главными жрецами богини Праматери.

«Отец отцов» сделал движение головой. До ушей князя донесся его слабый, дребезжащий голос:

– Скифский князь, что едет из страны эллинов на родину, друг и родственник царя Палака… Арихи помогли ему и его людям спастись от морской пучины и оказали ему гостеприимство. Пусть это будет известно царю Палаку и подтвердит ему нашу дружбу. Садись, князь, у огня совета. Ты наш гость.

Кто-то потеснился. Фарзой сел на камень, покрытый шкурой медведя. Рядом увидел краснобородого Агамара.

– Я буду князю переводить речи вождей, – заявил Однорукий с важностью.

После того как гость уселся, все будто забыли о нем. Каждый сосредоточенно смотрел в угли очага. Совет стариков был местом, куда редко приходили с готовыми решениями. Здесь сначала думали, а потом говорили. Старики могли сидеть часами, даже днями, не проронив ни слова. И сейчас все были погружены в какую-то одну общую думу, касающуюся судьбы всего племени.

Фарзой терпеливо ожидал, разглядывая присутствующих, самых старых вождей грозного племени тавров. Это они, думалось князю, сохраняют как святыню заветы предков, передают молодым опыт всего племени, накопленный веками. Потерять заветы предков – значит остаться безоружным перед лицом суровой природы, лишиться того, что скрепляет все роды в единую плотную массу, способную противостоять ударам извне и удерживать в повиновении каждого единоплеменника. Традиции тавров суровы, но не бессмысленны, они освящены прошлым, испытаны многими поколениями. Предки невидимо следят за их выполнением. Стоит нарушить их хотя бы одному человеку, и тени предков отомстят за это всему племени, напустят на него голод, болезни, военные и охотничьи неудачи. Поэтому хранители «закона отцов» неумолимы к правонарушителям. Совет стариков не столько управляет племенем, сколько следит за неуклонным выполнением закона, пресекая всякое новшество как недопустимую ересь, противную богам и предкам.

Разумеется, что лучшими блюстителями древних правил жизни были старики. Кто из молодых мог знать эти правила лучше? К тому же молодость склонна к выдумкам, а старость консервативна, она за добрый старый порядок.

На один миг Фарзой усомнился в способности совсем дряхлого «отца отцов» принять правильное решение. Вспомнились насмешливые слова Пифодора о «стариках, выживших из ума». Но, окинув глазами всех членов совета, он вспомнил, что здесь решение принимается только после длительного обсуждения вождями, а затем утверждается на многолюдном собрании воинов.

Наконец «отец отцов» опять поднял голову и спросил:

– Кто хочет говорить?

Поднялся один из вождей. Его лицо было изуродовано пятнистой болезнью.

– Много-много лет назад, – начал он голосом тихим, но внятным и проникновенным, – самые старые не помнят того времени, когда эллины прибыли к нашим берегам и на месте рыбачьего поселка основали город Херсонес… Потом они позавидовали счастью тавров и начали их теснить… Они напали на наше святилище у Бухты Примет и похитили самое дорогое, что имели тавры, – састер… Кумир Девы-Праматери, посланный нам с неба. Наши предки не смогли удержать в своих руках то, от чего зависели удача и благополучие племени. Деву украли, как толпа юношей крадет девушку из чужого племени, чтобы сделать ее женою одного из них… Только девушка, став женою, уносит в жилище мужа свои одежды и прялку, а Дева унесла с собою счастье и удачу таврского народа. С тех пор наш народ терпит поражения в войнах, видит, что количество дичи в горах становится меньше, да и сами тавры заметно уменьшились в числе. Так ли я говорю, о вожди?

Никто не шевельнулся. Оратор, сделав паузу, продолжал:

– А теперь херсонесцы призвали на помощь заморского царя и с его помощью продолжают теснить нас. Они в прошлом году перебили наших лучших воинов и построили крепость в горах. Им этого мало, – они только вчера напали на наш лагерь и убили наших сынов. Кровь их взывает о мщении. Я предлагаю набег на Херсонес!

– Смерть иноземцам! – взвизгнула старуха. – Смерть всем иноплеменникам!

Совет зашумел. Поднялся один из старейших вождей, что сидел справа от «отца отцов». Когда он заговорил, его дребезжащий голосок лился неровно и слабо, как вода из дырявого ведра.

– Слава погибшим в бою!.. Слава! Наши сыны погибли – это плохо. Я многое уже забыл… я стар, но помню, как тавры превращали окрестности Херсонеса в пустыню. Юноши будут отомщены, но как – пусть скажут другие. Я кончил.

Старуха вскочила на ноги. Ее глаза горели отраженным светом костра. Она закричала пронзительно, ударила костылем о землю.

– О вожди! Старые вожди с белыми головами и крашеными бородами! Где ваши сила и мужество? Они остались в прошлом. Но старость сильна мудростью. Где же она у вас? Неужели тоже в прошлом? Или совет старых разучился думать?.. Таврская кровь пролита, наша Дева служит эллинам! До каких пор будет это?!

Старуха захлебнулась от ярости, закашлялась. Передохнув, продолжала:

– Погибли наши молодые сыны, словно козлята, задранные волком. Их души теснятся сейчас здесь рядом, смотрят на нас и спрашивают друг друга: «Неужели наше племя не отомстит за нас, неужели нам не будет покоя?» Кровь за кровь! Я видела эллинов, их привели наши воины с берега моря. Я считала их! Я положила рядом столько камней, сколько пленных эллинов, а потом сорвала с дуба столько листов, сколько погибло наших воинов, и увидела, что пленных врагов больше, чем убитых тавров. Так пусть же они, эти чужаки, умрут у ног богини! Я жрица Девы и говорю вам: мой жертвенный меч звенит от нетерпения! Пусть будет много-много крови! Нужно заменить старые, объеденные птицами головы на кольях свежими!.. Мы плохо соблюдаем «закон отцов». Нужно делать так же, как делали наши отцы, – не выпускать живыми тех, кто перешагнул ряд священных камней, отделяющих земли тавров от земель наших соседей.

Теперь «мать матерей» походила на злобную фурию и вся трепетала от охватившего ее возбуждения и ненависти.

– Великая жрица говорит правильно!

– Правильно, да не все.

– Подождите, дайте сказать Агамару, он поднял руку.

Однорукий не спеша поднялся со своего места и сбросил с плеча греческий плащ. Свою речь он начал издалека:

– Мой род – не самый старший в племени, но не самый последний на поле боя. Я, Агамар, вождь своего рода и воспитатель юношей, также не самый старший среди вас и поэтому не хотел говорить первым… Однако то, что я скажу, да будет принято вами!.. Мы должны мстить за убитых сынов, это закон! Но «мать матерей», требуя жертв, словно забыла, что за долгие годы накопилось неотмщенных душ таврских больше, чем пальцев на руках и ногах у всех, кто здесь сидит! Разве они не требуют отмщения?.. Разве мы можем забыть о них? Нет, не можем! Чтобы сосчитать всех погибших, тебе, великая жрица, придется собрать листья со многих дубов. Более того, завтра мы будем иметь еще убитых, и опять они будут требовать отмщения. Так было на протяжении многих-многих лет, так будет продолжаться и дальше. До каких пор? Я повторяю твой же вопрос, «мать матерей»! Я хочу спросить: неужели мы, тавры, так и будем утолять нашу ненависть и творить месть, убивая случайных врагов, которых будет приносить нам море?

– Что ты предлагаешь?

– Пора набегов на Херсонес миновала. Мало пользы от того, что мы покажемся около стен города. Раньше мы сжигали виноградники и дома, построенные за городом, чем наносили грекам ущерб. А сейчас окрестности Херсонеса разорены прошлогодней войной, там нашим отрядам делать нечего. Не набеги надо делать, но разрушить город до основания!

– Куа! – не выдержали вожди.

– Но сами тавры этого сделать не могут. Мы слишком слабы и не умеем разрушать каменных городских стен. Мы можем разрушить Херсонес, соединив свои силы с войсками царя Палака. Нужно поддержать скифов, помочь Палаку воинами, вместе с ним идти под стены Херсонеса. Вот как мы должны готовить нашу месть.

– Правильно! – согласились многие.

– Нет! – опять вскочила старуха. – Нет! Пока у херсонесцев састер, никто не победит их! Это все знают. Палак тоже знает.

– Думал я и над этим, – спокойно ответил Агамар, – нужно выкрасть богиню у эллинов!

Опять зашумело собрание. Послышались выкрики:

– Как это сделать?

– Састер спрятан у них за железной дверью!

– Не однажды пробовали пробраться в город, но всегда терпели неудачу!

– Верно, трудно выкрасть састер, – возразил Агамар, – эллины очень осторожны и охраняют богиню днем и ночью. Но я воспитал таких юношей, которые сами просят послать их на опасное дело. Они ловки, как барсы, смелы, как орлы, и бесшумны, как змеи. Среди них – Гебр, часть души моей.

– Но юноши никогда не бывали в городе. Как они найдут место, где греки прячут богиню?

– У Палака есть ловкий человек. Он знает Херсонес и сумеет проникнуть в него. Он-то и проведет наших юношей. Да выполнят смелые сыны святое дело народа!

– Но если они попадутся и их убьют, – спросил «отец отцов», – готов ли ты держать ответ перед советом за их смерть?

– Готов! Сами боги мне помогут! Я просил богов, и они оказались милостивы. Они отдали в наши руки целую толпу эллинов и среди них одного из вождей Херсонеса – Орик имя ему. Великая жрица хочет их всех убить во славу богини, а я предлагаю сохранить им жизнь. Если наши юноши попадут в плен, мы их обменяем, если похищение удастся и мы вернем себе Деву, тогда устроим большой праздник, на котором принесем в жертву богине всех пленников. А Палаку, так или иначе, помогать надо. Херсонес – враг наш!

Собрание ожило. Фарзой смотрел и удивлялся, что старики, такие сдержанные полчаса назад, сейчас наперебой порывались говорить. Выступил «отец отцов». Агамар переводил его речь. Старик долго говорил о том, что союз тавров со скифами крепок и что воевать тавры будут плечо в плечо с братьями скифами.

После его речи совет стариков единодушно утвердил смелое предприятие, предложенное Агамаром.

– А вы, братья и союзники, – обратился старый вождь к Фарзою по-скифски, – следуйте с миром к своему царю и скажите ему, чтобы он поторопился с походом на Херсонес. Тавры ему помогут!

На том совет закончился.

3

Исполненный радостных чувств, Марсак готовился к отъезду из Таврики. Он весело понукал Пифодора и Сирийца, нагружавших двух быков гераклейским добром.

– Пошевеливайтесь! – кричал он своим подручным. – Скоро мы покинем эти скучные горы и вступим в Скифию, страну радости и свободы!

– Да, ты прав, витязь, – подтвердил Данзой, стоявший рядом, – родина всегда место радости!.. Но мне известно, что и там не все пользуются свободой, о которой ты говоришь. Ведь у царя Палака есть рабы, у князей – тоже!

– Что ты говоришь?.. Как же, по-твоему, царю или его воеводам быть без слуг? Наши деды тоже имели рабов, которые доили кобылиц, седлали коней и мяли сырые кожи. Но это были иноплеменники.

– Знаю, знаю! Было время, когда скифы даже глаза выкалывали своим полоняникам, чтобы те не убежали!.. Нет, Скифия дорога мне, но не для всех она страна свободы!

– Скифия наша родина-мать! Скифам она дает радость и свободу! Как же можно дать свободу чужим людям на своей земле? Дай-ка ее херсонесцам, так они и могилы отцов наших разроют и ограбят. Или роксоланам, языгам тоже!.. Нет, для этих у нас нет свободы! Они вечные недруги наши, так и смотрят, как бы ворваться в наши селения, разграбить дома, побить мужчин, захватить женщин и скот. И если к нам жалуют сарматы, то только с огнем и мечом. Грудью мы защищаем очаги свои, а если захватим пленников, то не за столы их сажаем, не вином угощаем, а надеваем на шею им веревку да заставляем убирать навоз и копать землю. Разве это не справедливо? Тебе, я вижу, так надоело эллинское рабство, что ты готов пожалеть даже сармата, что топтал твои посевы и целился поджечь твой дом. А кто, скажи, продал тебя в рабство? Или в полон попал?

– Меня продал в рабство князь Напак за неуплату долга. Сначала я попал в Ольвию, а оттуда в Гераклею.

– Чей князь-то?

– Наш князь… Я в годы неурожая много хлеба взял у него, а расплатиться не мог. Он сначала хотел сына моего продать, но я воспротивился и сам пошел под ярмо. Я не сармат, не чужак, а сколот, сеющий хлеб!

Марсак нахмурился и угрюмо посмотрел на говорившего.

– Что ж много брал в долг?.. Или забыл, что отдавать придется? Вот на свою голову и задолжал! Лучше бы сына отдал и был бы свободен!

– Нет, старый воин, хлеб я брал для того, чтобы мои дети с голоду не умерли. И сам пошел в рабство опять-таки для детей, желая им лучшей жизни. Вот помахал веслом восемь лет, много наслушался от других, кое-что сам обдумал. И стало мне думаться, что князь отдал меня в рабство несправедливо.

– Ну, насчет тебя я согласен, поторопился твой князь. Но сарматов мы всегда били и на цепь сажали. Нечего жалеть врага, он тебя не пожалеет. Каждый норовит аркан накинуть на шею сколотскую.

Из таврских домов показались люди, послышались крики и удары барабана. На шестах несли белые дубленые шкуры коз, с грубыми изображениями птиц и змей. Старухи закружились в танце. Пыль поднялась столбом.

– Поглядите! – воскликнул Пифодор. – Тавры опять затевают свои танцы!

– Да, – подтвердил Сириец, – народ пляшет вокруг воинов, украшенных венками.

Любопытный грек пошел узнать поподробнее, в чем дело. Увидел Агамара. Вождь растолковал ему, что четыре воина готовятся к подвигу.

– Они решили проникнуть в Херсонес и похитить у эллинов таврскую богиню.

– Это мне нравится! Молодцы! Я тоже пошел бы вместе с ними, да спешу в Неаполь. А ты, мудрый вождь, не забудь про судно-то, сохрани его.

Агамар понял не столько речь родосца, сколько его выразительные жесты. Кивнул головой в знак согласия.

Процессия приблизилась. Теперь родосец заметил в числе четырех смельчаков Гебра. Махнул ему приветливо рукой. Юноша ответил улыбкой.

Распрощавшись с вождями, Фарзой взлез на спину быка. Остальные приготовились следовать пешком.

– Так не забудь «Евпаторию»! – крикнул родосец Агамару.

– В путь! Нас ожидает родная сторона! – бодро сказал князю Марсак, показывая рукой на север.

Часть вторая. Неаполь скифский

Глава первая. Палак – царь скифский

1

Когда-то, очень давно, великие скифские степи были населены только дикими конями, быстрыми куланами, тонконогими сайгаками и многими другими животными и птицами, за которыми некому было охотиться. Людей совсем не было, но боги уже существовали, так же как и многочисленные духи рек, камышовых зарослей и оврагов. У водяного деда, что царствовал в голубых водах лучшей из рек мира – Борисфена, росла прекрасная дочь. Однажды она гуляла по берегу и попала на глаза самому большому богу Папаю.

Дочь водяного понравилась бородатому богу, и он взял ее себе в жены. От этого брака родился первый человек – Таргитай, родоначальник всех племен, позже заселивших земли севернее Черного, или Скифского, моря.

У Таргитая родилось трое сыновей. Старшего звали Липоксай, среднего – Арпоксай, а младшего – Колаксай.

Охотились братья в привольной степи и увидели чудо. Среди ясного дня грянул гром, сверкнула молния, и с неба на землю упали блестящие предметы. Приблизившись, братья увидели, что это были плуг, ярмо, секира и чаша, сделанные из чистого золота.

Соскочил старший с коня, хотел взять чудесные вещи, но его опалило огнем, которым они вспыхнули. Подбежал средний, но и он вынужден был отскочить прочь от жаркого пламени. Тогда подошел Колаксай и взял золотые вещи.

Поняли старшие братья, что юный брат их избран самими богами, преклонили перед ним колени и признали его царем.

Тогда молодой, но мудрый царь разделил отцовские земли на три царства. Одно отдал старшему брату Липоксаю, ставшему родоначальником славного рода авхатов. Другое передал среднему брату Арпоксаю, от которого произошли скифские роды катиаров и траспиев.

Третье царство оказалось обширнее других, оно включало в себя все великие степи от далекой реки Ра до тихого Истра, называемого «пятиустым», по числу проток, которыми он впадает в Черное, или Скифское, море. С севера оно граничило с владениями старших братьев, а на юге кончалось берегом моря. Многочисленные роды, его заселившие и происшедшие от самого Колаксая, получили название «паралатов».

Такова легенда, вернее – одна из легенд о происхождении скифов, называющих себя сколотами. Эта легенда говорит о том, что сколоты не считали себя пришельцами в северном причерноморье, чувствовали себя хозяевами и извечными заселенцами здешних земель со времени первого человека – Таргитая.

И в то же время древние предания хранят сведения о доскифском населении северопонтийских степей – киммерийцах, или гимирру, об их кровавом столкновении с пришельцами скифами, о том, как пришельцы победили, а киммерийцы частью покорились завоевателям, частью ушли в Малую Азию с царем Лигдамием. Оставшиеся слились с завоевателями, оскифились, переняли их язык и обычаи и образовали племя, вошедшее в семью сколотских племен.

С далеких времен скифы-сколоты славились своей воинственностью. Известно, что они вторгались в Малую Азию во главе с царем Бартатуа и что по возвращении домой им пришлось подавлять оружием восставшие племена, покоренные ранее. Может, среди повстанцев были и остатки народа гимирру…

Из тьмы веков встает перед нами образ простого и сурового царя-пастуха Иданфирса, сумевшего отстоять независимость своих владений от нашествия полчищ персидского царя Дария, наступавшего на Скифию со стороны Балкан. Легенда гласит, что Иданфирс послал Дарию птицу, мышь, лягушку и пять стрел, что означало: «Говорю вам, персы, что, только нырнув в воду, подобно лягушкам, спрятавшись под землей, как мыши, или улетев на небо, подобно птицам, вы сможете избежать смерти от стрел моих!» Хотя Дарий имел что-то около семисот тысяч воинов, он дальше Днестра не пошел, убежденный, что ему не одолеть воинственных скотоводов.

Позже нам известен величайший из скифских царей Атей, этот столь же грубый и воинственный вождь, как и Иданфирс, который считал ржание коня самой лучшей музыкой и говорил врагам своим: «Не стремитесь попрать своими ногами земли моей, чтобы не пришлось вам видеть, как кони мои будут пить воду из рек вашей страны!» Храбрый царь сам сражался с македонцами, что вторглись в Скифию под предводительством Филиппа Второго. И только тогда, когда мужественный царь был убит, враги смогли достигнуть победы благодаря своему более совершенному вооружению и защитным доспехам.

Поражение скифов македонцами было первым ударом по независимости Великой Скифии. За первым ударом последовали другие, не менее чувствительные. С запада вторгались геты, с востока двинулись самые опасные враги скифов сарматы, они перешли Танаис и начали планомерный захват скифских земель. Численность врагов и их ожесточение росли, скифские рати редели в беспрерывных войнах.

Действие нашего повествования относится ко времени, когда независимая Скифия все более ослабевала, уже потеряла большую часть своей территории и силилась укрепиться на последнем клочке земли – Таврическом полуострове.

Но и здесь нашелся новый коварный враг, пришедший из-за моря, – эллины-колонизаторы, стремившиеся превратить Тавриду в свою вотчину, богатую хлебом и скотом, золотом и выносливыми рабами.

Греки не были неожиданно появившимся врагом, они поселились здесь очень давно, но только с возвышением Понта, бывшего ранее маленьким государством Малой Азии, они нашли сильного союзника, готового поддержать их огнем и мечом против скифов.

Таким образом, Скифия оказалась окруженной врагами, которые нередко вступали во временные союзы, чтобы совместно щипать слабеющую сколотскую державу.

И вот в наиболее критический период скифской истории вырастает мощная фигура последнего из великих царей Скифии – Скилура. Это он во главе своего вооруженного народа появился впервые под стенами Херсонеса и основал ряд крепостей на подступах к эллинскому городу-государству: Хаб, Палакий (в честь своего сына наследника Палака), Неаполь. Последний он сделал своей столицей. Ранее на месте Неаполя располагался малоизвестный поселок, стоящий на возвышенности у перекрестка степных дорог.

В стародавние времена скифы и их цари жили на берегах Гипаниса – Кубани, владея несметными табунами лошадей. В дни торжеств они убивали сотни лучших скакунов в честь своих жестоких богов. При царских похоронах в могилу вслед за умершими уходили не только кони, но и царские жены и слуги.

Потом под натиском сарматов Скифия сдвинулась на запад, ее восточной границей стал Танаис, царская ставка переместилась на берег Борисфена.

Теперь по левобережью Борисфена кочуют языги, а к самой Тавриде придвинулась роксоланская орда. Эти сарматские племена перешагнули через Танаис и разгромили скифов, как когда-то скифы разгромили народ гимирру.

Неаполь стал последней столицей Скифии, ибо дальше двигаться было некуда. Скилур понимал, что на западе скифам делать нечего. Там и так кишмя кишели племена и народцы, теснили друг друга, резались с великим ожесточением за место под солнцем. Скифы не смогли бы поглотить эти народы или вытеснить их. Оставалось укрепляться в Тавриде, которая по прибытии сюда скифского царя сразу полюднела.

Херсонесские греки с беспокойством почувствовали на себе внимательные взгляды скифских владык, теперь близких соседей, и поспешно начали укреплять городские стены и подыскивать сильных покровителей, предчувствуя недоброе.

Раньше херсонесцы с удобством разъезжали по селениям оседлых сколотов-хлеборобов. Теперь их на каждом перекрестке дорог встречали шумные кавалькады вооруженных бородачей, всегда склонных ободрать грека как липку и отпустить его домой еле живого.

Иногда разудалые ватаги всадников гарцевали под стенами города, жгли загородные усадьбы, шумно требовали выкупа за пленных и «отступного». Получив кое-что, с песнями уезжали обратно в степи.

Тогда хитрые греки стакнулись с роксоланами. Те стали тревожить скифов, и борьба сразу обострилась. Скифы поняли, что греки такие же враги, как и сарматы, и с ними надо кончать. Колонисты в свою очередь пришли к убеждению, что времена мирного сожительства с варварами прошли. Обе стороны принялись точить мечи к предстоящей схватке. Послы Херсонеса поспешили в Понт, где нашли сильных покровителей – сначала царя Фарнака Понтийского, а потом его талантливого внука Митридата Евпатора.

2

Скилур был второй по величине фигурой в истории Скифии. Первой считался Атей. Но Атей жил и действовал в другое время.

Скилур составил план возрождения скифского могущества, возвращения земель, отнятых сарматами, подчинения богатых греческих колоний. План – великий по замыслу, но смелый и умный царь не успел его осуществить. Умер, оставив выполнение своих предначертаний любимому сыну и наследнику Палаку. В нем Скилур видел продолжателя начатой великой борьбы.

Когда Палак был еще маленьким светлоголовым мальчиком, старый царь сажал его к себе на колени и гладил льняные волосенки рукой, сверкающей перстнями.

– Великая Скифия, – говорил он, сдерживая силу могучего голоса, – подобна великану, что стоит спиной к морю, а лицом к суше. Голова великана – это царь скифский… Тело – знатные и богатые люди, родоначальники, князья. Правая рука его – воины-пастухи; в руке этой секира. Левая рука – сколоты-хлеборобы; она держит золотой плуг Колаксая. Правая рука с врагом воюет, левая – хлебом кормит.

– А ноги? – живо спрашивал юный царевич, слушая рассказ отца как интересную сказку.

Присутствующие смеялись, видя, что смеется Скилур, и многозначительно щурили глаза, поднимая при этом брови. Это означало, что любознательность наследника расценивается как зачаток будущей мудрости.

– Ноги? Ты хочешь знать о ногах? – переспрашивал царь и задумывался. Отвечал медленно: – Левая нога богатыря – это Херсонес, который мы должны взять немедленно. Правая нога – Боспор… Вот когда мы станем на эти ноги, тогда горе врагам нашим!

Лицо Скилура наливалось синюшной краской: Эх! Велики замыслы, а борода уже совсем седая!..

Скилур умер, оставив сыну в наследство царство, окруженное врагами, да еще горделивые планы воссоздания Великой Скифии.

Для молодого царя отцовские наказы стали символом веры. Он воспринял их как божественное откровение, как предначертание свыше. Да оно так и было по тем временам. Воля умершего считалась священной. Палак был убежден, что отец невидимо присутствует при его делах и силою своего загробного влияния помогает ему.

Для Палака жить – значило исполнять заветы отца. И он со всей молодой страстью принялся за выполнение планов Скилура.

Его задачей было поставить богатыря на ноги. Да и не только это. Он понимал, что само внутреннее устройство Скифии должно стать иным. Как ни велик авторитет царей прошлого, но время пастушеской Скифии миновало. Чтобы существовать и иметь силу для отражения вражеских наскоков, нужно было еще что-то, кроме вооруженных самодельными луками пастухов и своей пшеницы. Это «что-то» Скилур думал найти готовым в греческих колониях в виде хорошо налаженного производства оружия, оборудованных портов для заморской торговли, целого флота больших и малых кораблей, имеющих и торговое и военное значение. Но всей глубины своих замыслов Скилур не высказал и ушел в царство теней, предоставив сыну самому понять их сущность.

Постепенно Палаку становилось ясным, что нельзя принимать замыслы Скилура за готовую истину, но нужно считать их лишь первым шагом к великим преобразованиям. Нельзя механически соединить кочевую Скифию, тысячи оседлых хлебопашцев и совсем чуждые народу греческие города с их мастерскими. Сама коренная Скифия должна стать иной, а захват Херсонеса и Боспора явится лишь тем зерном, из которого возрастет мощь новой сколотской державы. Палак бредил строительством городов, рудниками, многолюдными мастерскими. Мысленно прокладывал дороги, строил флот, прикидывал, каков будет барыш от будущей торговли с заморскими странами. И уже не две руки видел у богатыря, ему рисовалась третья рука, мозолистая, заскорузлая, сжимающая кузнечный молот.

Это была рука… тысяч рабов, которые должны ковать железо, возводить стены, рыть глубокие рвы, строгать стрелы и рубить лес для строительства кораблей.

Вот для кого предназначалось золотое ярмо, упавшее с неба к ногам Колаксая. Для тысяч рабов! Так нужно понимать древнее сказание. Для успешной борьбы с многочисленным и сплоченным врагом войску нужно иметь за спиною не пустые кибитки и не поселения бедных пахарей, копающихся в земле, но еще большую рать «говорящих орудий», как тогда называли рабов.

Для начала многое можно найти в Херсонесе с его налаженным рабовладельческим хозяйством. Придется поучиться у греков на первых порах умелому использованию рабов. Но это только для начала. И Палак представлял себе Неаполь, Хаб и другие города такими же богатыми, как Херсонес, а главную гавань не в Херсонесе, а в Керкинитиде.

Скорее покончить с независимостью эллинских колоний!

Молодой царь спешил. Он ринулся в прошлом году к Херсонесу и осадил его. Но из-за моря явился флот Митридата Шестого и высадил на берег сильную рать под водительством храброго и умного Диофанта. Нестройные толпы скифов не знали силы и хитрости врага. Скифы были сильнее и многочисленнее понтийцев, но не умели строиться в сплошные ряды, им не хватало выдержки и боевой спайки.

Войска Палака отступили от стен города. Понтийцы преследовали их до самого Неаполя, взяли штурмом столицу скифов и рассеяли скифские дружины. Палак был настолько потрясен катастрофическим концом своего первого похода против греков, что без особых усилий со стороны победителя дал клятву о вечном мире с херсонесцами и присягнул в верности Митридату. Потеряв столицу и честь, он отступил в глубь таврических степей, где вернулся к образу жизни своих предков, к той пастушеской простоте, которую сам недавно осуждал, считал ее давно устаревшей.

В Херсонесе чувствовался угар от столь неожиданных успехов. Греки-колонисты многого ожидали от войск Диофанта, но не думали, что победа окажется такой скорой и полной.

Это была одна из величайших удач Херсонеса. Хозяева страны покорены и изгнаны из своих городов. Таврида лежала перед колонистами покорная, готовая безропотно отдать все свои богатства в эллинский и понтийский сундуки.

Греки шумно праздновали свою победу.

Правда, избавляясь от вечной угрозы скифских набегов, херсонесцы стали подданными Митридата… Но Понт далеко, а скифы рядом!

На следующий год, когда лето склонялось к осени, нежданно-негаданно откуда-то из степей срединной Тавриды хлынули скифские полчища и с ходу заняли Неаполь. Клятва о мире была нарушена.

Вспыхнули греческие огни на сторожевых вышках, неся далеко весть о скифском нашествии. Когда перепуганные граждане узнали о происшедшем, Неаполь был уже во власти степняков. Скифские воины отрезали головы у вражеских трупов и украшали скальпами узды и седла своих полудиких коней.

Снова началась война.

3

Царь Палак въехал в Неаполь на белом коне, покрытом ковровой попоной с кистями до самой земли и златошвейными узорами в виде изогнутых драконов и невиданных птиц со змеиными головами.

Всем, кто смотрел тогда на царя, бросались в глаза прежде всего эти яркие, ослепляющие украшения, утомительно обильные нашивные бляхи из золота, налобники и нащечники, изображающие скрещенные крылья, распластанных рыб, оленьи рога и львиные пасти, буквально облеплявшие оголовье царского коня. Блестящие нашивки искрами пробегали по тяжелым поводьям, перескакивали на пояс царя, где вместе с рубинами и смарагдами устраивали такую пляску огней, от которой глаза начинали слезиться. Недаром считалось, что скифские самоцветы самые лучшие в мире.

Алое сукно чепрака дышало жаром, малиновый кафтан всадника казался сладким, как заморское вино, а его опушка из меха белого горностая шевелилась, словно живая, сияя на изгибах холодным снежным блеском.

Остроконечная тиара на белокурых жидких волосах, опушенная снизу остро-колючим на вид лисьим мехом, также отражала лучи летнего солнца тысячью граней мелкого дорогого бисера. Тяжело и ровно лежала на груди золотая гривна, а за поясом торчал изузоренный пернач, символ верховной царской власти.

Толпа ахала, сдержанно шумела и теснилась к плетням огородов и стенам глинобитных домов, кашляя и чихая от едкой желтой пыли, поднятой копытами горячих коней.

– Царь! – кричали люди. – Это сам царь!

– Слава Палаку! Слава освободителю Неаполя!

– Слава царю-победителю!

Мальчишки визжали от восторга, карабкались на деревья, взбирались на позеленевшие камышовые крыши, на которых, по скифскому обычаю, торчали коньки – сдвоенные конские головы, выпиленные из дубовых досок, с копьем между ними.

Всем казался дивом чудесный многоцветный всадник, за которым в клубах пыли колыхались знамена и множество копий, напоминающих своим видом речной тростник.

И лишь потом, уже с близкого расстояния горожане всматривались в лицо своего владыки, такое незаметное, неяркое среди дикого блеска украшений.

– Погляди, погляди! – как бы испугавшись, торопливым полушепотом говорила одна молодая женщина другой. – Лицо-то у царя бледное, словно от болезни, а пот по щекам течет, даже на кафтан каплет!..

– Что ж, – с озорством ответила другая, что-то жуя, – в такую жару и цари потеют! А Палак телом слабоват, не то что его покойный батюшка Скилур, тот, говорят, богатырь был. А этот, я вижу, совсем теленок. Даже бороду сбрил, видно тяжело носить. А еще, я слышала, несколько жен держит!

Сказав это, женщина громко рассмеялась.

– Тьфу ты! – в досаде плюнула первая. – Откуда у тебя эта дерзость? Избегалась ты здесь с эллинскими воинами, привыкла кривляться да ломаться перед пьяными чужаками!.. Это же наш, сколотский царь!

– А мне-то что от этого?

– А то, что услышат тебя царские люди да влепят тебе куда следует сыромятными нагайками, тогда не будешь так говорить!

Их разговор заглушили крики:

– Слава Палаку!.. Слава Палаку!..

Тысячи рук поднялись вверх, взметнулись над головами шапки. Испуганные голуби закружились над крышами. Палак приветливо махнул рукой. Народ видел в нем освободителя от иноземного гнета. Царь вернулся, чтобы восстановить законы отцов.

Тяжело было сколотам жить под управлением эллинских воевод. Обида нарастала при виде того, как расторопные торговцы в складчатых одеждах без зазрения совести захватили в свои руки рынок, скупают за бесценок скот, выменивают на плохое вино и ржавые ножи шерсть, зерно, обсчитывают и обмеривают скифов, а чуть те начинают спорить, зовут на помощь стражу, которая всегда принимает сторону пришельцев.

В прошлом году, когда войско Палака отступило в степь, понтийцы ворвались в город с лютостью завоевателей. Они разграбили царские амбары, очистили все лавки местных купцов, а потом три дня бесчинствовали в домах горожан. Целые толпы подростков угоняли за город, в обоз, чтобы выгодно продать их на рынках Синопы, Амиса и других городов Понта, откуда юные невольники нередко попадали в далекую Мидию или к сластолюбивым парфянам, среди которых ценились мальчики с северного берега Понта Эвксинского.

Велено было явиться всем мастерам – оружейникам, резчикам по дереву и камню, хорошим горшечникам, кожевникам, пивоварам, ткачам. Среди них выбрали лучших и отправили неведомо куда.

Отбирали красивых девушек, породистых коней, выносили из домов утварь и одежду, меховые шапки и расшитые красными нитками полушубки. Пели пьяные песни, хохотали, бесчинствовали.

Греки обложили налогами население и взимали их неуклонно. Кто не платил вовремя, того немедленно продавали в рабство.

Не диво, что чаша терпения народного переполнилась, все ждали прихода Палака и теперь встречали его с песнями и торжеством.

– Многая лета нашему освободителю царю Палаку!

– Слава нашим сколотским богам!

– Папай! Папай!

Дети бросали под ноги царского коня цветы, колосья пшеницы, лили молоко. Женщины подбегали к царю и целовали полы его кафтана.

Сразу за Палаком ехали на сытых жеребцах ближние родственники и друзья его, разодетые если не так богато, зато не менее крикливо.

Слуги везли княжеские гориты с луком и стрелами. Гориты были покрыты серебряными и золотыми грифонами, стрелы окрашены в красный и желтый цвета, а луки гнуты из рога и оправлены медью.

На всех – широкие кожаные пояса с блестящими бляхами, у поясов – мечи, оселки для точки ножей и кружки для питья.

Не все одеты в одинаковые парадные одежды. Сплошными рядами движутся катафрактарии, то есть всадники, закутанные вместе с конями в чешуйчатые панцири, именуемые катафрактами. Их головы увенчаны нахлобученными шлемами, из-под которых торчат бороды. Эти степные рыцари кажутся движущимися статуями. Среди них славные воеводы, лихие богатыри царского двора, всегда готовые к бою. На первый взгляд их трудно различить между собою, разве по росту да по цвету бород. Но многие из толпы криками приветствуют знакомых и любимых героев кровавых битв и победителей на ристалищах в дни всенародных состязаний.

Прямо и крепко сидит на буланом коне князь Омпсалак, единственный безбородый витязь в царском окружении, не считая самого царя. Люди показывают на узду его коня, украшенную мохнатыми помпонами. Все знают, что это ссохшиеся скальпы, снятые с голов врагов. Его горит покрыт, словно перламутровыми раковинками, ногтями с рук и ног убитых недругов.

Рядом с Омпсалаком будто врос в спину норовистого, злого жеребца воевода Калак. Этот кажется коротышкой рядом с высоким и статным князем. Но в плечах он пошире молодого соседа, а грудь имеет такую могучую, какой нет ни у кого более. Ударом топора князь-воевода может рассечь человека от шеи до пояса.

Дальше едут Лимнак, что хорошо поет и играет на кифаре, мрачный гуляка и знаменитый стрелок из лука Мирак, хитрый и умный Дуланак, которого побаиваются во всей Скифии, толстый Ахансак, черный, как парфянин, высокомерный Гориопиф и много других соратников и военачальников царя.

Шумной, блестящей толпой гарцуют на разукрашенных конях юные и веселые «царские дети» – сыновья знатных князей, служащие при дворе на младших должностях оруженосцев, царских подручных и просто воспитанников при царской особе.

Греческие путешественники, посещая ставку скифских царей, поражались многочисленностью «царских детей», считая их и впрямь сыновьями царя. Отсюда родилось утверждение некоторых историков о том, что покойный Скилур имел не то пятьдесят, не то восемьдесят сыновей. Говорили даже, что царь, чувствуя приближение смерти, созвал их и велел каждому из них сломать пучок прутьев, связанных вместе. Понятно, никто не смог сделать этого. Тогда Скилур сказал сыновьям, что если они будут жить дружно, не ссориться, не враждовать, то никакой недруг не сможет их одолеть. Если же они нарушат единение и пойдут один против другого, то будут биты любым врагом с такой же легкостью, с какой можно переломать прутья по одному.

За блестящим потоком княжеской знати сплошным строем двигалась конная царская дружина. Воины были хорошо одеты, все имели луки, мечи и копья в руках. Дружина находилась в личном подчинении Палака и была готова защищать своего владыку от любого врага, будь то сармат, грек, или восставший скифский князь, или всякий другой, на кого укажет царь.

Позади дружины шли отряды владетельных князей, иногда не намного меньшие, чем царская дружина, а за ними нестройные толпы конных лучников и наконец плотные, никем не считанные ватаги черного люда, конного и пешего, вооруженного чем попало, не имеющего ни воевод, ни родовых значков. Эти люди сливались в мутную, бурливую реку, в которой могли бы захлебнуться все дружины царя и князей, вместе взятые. Они шли за войском сами собою, по обычаю, а также в чаянии военной добычи. Бывало, отличившийся счастливец получал от князя коня, меч и место в отряде.

Вокруг города по балкам и низинам, где журчала вода, располагались кибитки с женами и детьми. Там загорались костры и валил дым, ревели быки, заливисто ржали лошади, дым смешивался с пылью, поднимаемой колесами повозок и копытами табунов.

В степи серыми тучами стелились отары баранов, мелькали силуэты скачущих коней и звездочками мигали костры пастухов.

Чабаны с завистью смотрели в сторону города, вздыхая при мысли об угощении, устраиваемом для народа в честь победы.

Степная Скифия вдруг прихлынула сюда из срединной Тавриды, подобно водам разлившейся реки, что топят и заливают луга и пашни, вызывая недоуменный вопрос: откуда в реке взялось столько воды и мощи?

Вступление скифов в Неаполь выглядело внушительно и грозно.

С трудом верилось, что это те самые скифы, которые в прошлом году бежали от фаланги понтийских тяжеловооруженных гоплитов. Может, это другие люди, чудом извергнутые из бездонного чрева гиперборейской земли взамен тех, побежденных?..

Добрые кони лоснились от нагула. Всадники выглядели весело и сыто.

4

Неаполь достался скифам легко. Его взяли лихим налетом передовые отряды, состоящие из малолетков. Главная рать еще в бой не вступала и вошла в город за царем, словно на праздник.

Палак въехал на мощеную площадь города. Народ потеснился. Копыта лошадей звонко застучали по каменным плитам.

Светло-синие глаза царя увлажнились. Он смотрел на отцовский дворец, построенный ольвийскими и местными скифскими строителями.

Дворец представлял собою большой двухэтажный дом с пристройками и башней. Его украшал лепной фронтон в эллинском вкусе, подпертый рядом колонн, увенчанных простыми дорическими капителями.

И тут же совсем по-другому выглядел широчайший навес, выходящий прямо на площадь и поддерживаемый толстенными витыми столбами, раскрашенными в три цвета и соединенными вверху завитушками, напоминающими птиц. Это было подобие обширного крыльца, с десятком ступеней, сбегавших на площадь. На этом крыльце бражничали цари сколотов на виду и при участии народа.

Сейчас на верхней ступени лестницы стоял сухой безбородый человек с лицом дряблым и морщинистым. Он походил на костлявую старуху, одетую мужчиной-жрецом, в длинном черном балахоне и остроконечной высокой шапке, украшенными изображениями звезд, полумесяцев и каких-то магических знаков.

– Царь Палак! – пронзительно нараспев возгласил старый жрец. – Великий Папай и мать Табити, могущественные боги сколотов, благословляют тебя в доме отца твоего!

Это был верховный жрец Тойлак, въехавший в город вместе с передовыми отрядами.

Палак нахмурился. Его лицо стало сосредоточенным. Невыразительные, выпяченные, как у детей, губы сжались плотнее. Он соскочил с коня и мягко зашагал по ступеням крыльца навстречу жрецу. Тот поклонился царю и уже не так громко добавил:

– Великий Палак-сай! Ты вступаешь под своды своего жилища, завещанного тебе твоим царственным отцом! Оно осквернено эллинами и чужеземцами из-за моря… Не забывай никогда, что ты уже терял его. Помни: твои семейные святыни поруганы чужими людьми. Да не повторится никогда позор поражения, да укрепят тебя боги в борьбе с врагами! Пусть дух великого Скилура всегда будет с тобою! Иди принеси жертву богам, возблагодари их жертвенным сожжением! Очисти воздух твоего жилища жертвенным дымом!

Широким и торжественным жестом Тойлак указал царю на дворцовый вход. Палак стал еще более сосредоточен, сдвинул подчерненные брови, помрачнел. Углы рта опустились. Сейчас он вновь переживал всю горечь прошлогоднего поражения, всю муку позора. Крупные капли пота продолжали падать на малиновый кафтан, будто слезы досады за не столь давнюю неудачу, о которой так неосторожно напомнил жрец.

– Да, нас побили в прошлом году, – сказал он сквозь стиснутые зубы, смотря мимо жреца, – и, знаешь, мой духовный отец, поделом!

– Ах!.. Что ты молвишь, государь, люди услышат!

– Поделом нас побили, Тойлак!.. За нашу темноту, за неумение наше!.. Сколоты привыкли криком воевать да самодельными луками, за то и потеряли свои привольные пастбища между Танаисом и Борисфеном… Теперь воюют по-другому… Спасибо, пришли понтийцы и кое-чему научили нас!

– Научили на свою только голову! – раздался со стороны веселый голос. – Теперь мы знаем, в чем сила Понта, чем сами слабоваты!.. А у такого царя, как Митридат, не грех поучиться!

Из-за колонны вышел улыбающийся детина в зеленом кафтане и лихо заломленной бархатной островерхой шапке, отороченной мехом бобра. Смугло-румяное широкое лицо его дышало свежестью и сознанием силы. Карие глаза весело поблескивали, в них было много удали и самодовольства. Левой рукой он держал рукоять меча, а правой – плеть-двухвостку.

Все знали князя Раданфира, друга царя с детских лет, сейчас его ближайшего помощника, воеводу и телохранителя. Он имел тяжелую руку и легкий характер. Палак любил Раданфира. Ему казалось, что лихой воевода и доныне остался тем смешливым и предприимчивым в проказах мальчишкой, с которым он когда-то в прошлом прятался от учителей эллинской грамоты, чтобы поиграть в «сколотов и сарматов», а потом устраивал конные скачки за сайгаками и зайцами. Только тогда Раданфир не имел широченных геракловых плеч и не носил расчесанной густой бороды, в которую для красы вплетает теперь цветные ленты.

Царь приветливо улыбнулся спутнику его детских забав, лицо его оживилось, стало добродушным.

– Ты прав, Раданфир, у царя Понта не стыдно поучиться, хотя наш прапрадед Иданфирс изрядно поколотил прапрадеда Митридата царя Дария… Что ж, теперь мы квиты. Можно начинать новый счет.

– Мы его начнем с Херсонеса! – весело заключил князь. Наклонившись к уху царя, заговорил тихо, сквозь смех: – О Палак-сай! Греки так растерялись, что оставили нам хлебные склады, запасы сушеной и соленой рыбы и… винные погреба!..

Палак быстро повернул голову и внимательно всмотрелся в разгоряченную физиономию князя, еле сдерживая улыбку.

– Это неплохо! Все, что осталось от греков, не будет лишним для нас! Но без охраны люди растащат все эти запасы, а вино выпьют, если уже не выпили.

– Нет, Палак-сай, я поставил надежную стражу.

– Правильно. Ну, а вина хорошие?

– Прекрасные, государь! Впрочем, есть и похуже…

Палак не выдержал и рассмеялся. Его радовал и согревал этот праздничный человек с солнечной душой.

– Значит, ты уже попробовал их, и, кажется, изрядно?

– Самую малость, государь! Чтобы узнать, не намешали ли туда эллины какой-нибудь дряни.

Царь почувствовал себя хорошо. Ему показалось, что беззаботное былое счастье и юношеское веселье вдруг глянули на него из глубины глаз Раданфира, подобно лучу света, внезапно пробившему серые тучи печальных мыслей, навеянных жрецом.

Ему хотелось запросто поболтать с Раданфиром. Но опять раздался скрипучий высокий голосок Тойлака:

– Не задерживайся, государь! Шествуй во дворец для принесения жертвы!

Улыбка сбежала с лица царя, губы сомкнулись, повторяя изгиб натянутого лука. Он вздохнул.

Тойлак был хранителем традиций старой Скифии и духовным наставником молодого царя. Скифский патриарх опирался на целую армию пилофоров – жрецов, имел влияние на народ и князей. Противостоял стремлению царя к единоличной власти, ратуя за сохранение власти жречества и отчасти князей. Умело играл на чувствах народа, выступая в роли защитника дедовских обычаев.

Палак восхищался Гераклом, героем греческого мира. Князья перешептывались с жрецами и называли царя «филэллином».

Палак сбрил свою жиденькую, некрасивую бороду. Стал ходить бритым. Волосы также подстригал немного ниже ушей. Говорил при этом:

– Если б я имел растительность, как у Раданфира, я гордился бы своими волосами и бородой!.. Но боги меня обидели.

– Посмотрите, – шептали недоброжелатели, – он нарушает обычаи предков – бреется и стрижется… Раньше стригли только рабов…

Тойлаковцы охотно поддерживали такие разговоры. Жрецы боялись, что с усилением царской власти их влияние упадет. Князья помнили времена, когда царей выбирали из их среды, и тоже не прочь были подсечь дерево царской власти, боясь потери своих прав и вольностей.

Однако открытых форм эта борьба не принимала. Даже после поражения в прошлом году, когда тысячные толпы скифов откатились в степь и рассыпались по родам, а родовые князья решили, что теперь они могут не кланяться царю, призыв Палака к народу вновь взяться за оружие и продолжать борьбу за независимость Скифии нашел отклик в сердцах простого люда и преданных князей и вызвал мощное движение за сохранение единого царства сколотов, что и послужило началом новой войны.

Обаяние царской особы было так велико, что с ним не могли не считаться строптивые князья и жрецы, их поддерживавшие. Служители бога Папая, в конечном счете, не хотели развала единой державы, но, лавируя между князьями и властолюбивым царем, они думали усилить свои позиции за счет той и другой стороны.

Палак понимал это. Он чувствовал скрытое сопротивление жрецов, как пасущаяся лошадь чувствует путы на ногах, что мешают ей бегать свободно. И ненавидел Тойлака.

Старый жрец, несмотря на свою худобу, жилист и вынослив. Ему, как энарею, скопцу, чужды услады жизни. Но всем хорошо известна слабость патриарха: на пирах, после чаши вина, он быстро засыпал, чем друзья Палака пользовались при случае.

Сейчас он стоял, втянувши сухие старушечьи губы, и ощупывал царя взглядом колючих, мышиных глаз.

«Опять эта ворона закаркала», – подумал Раданфир.

Палак кивнул энарею головой и молвил:

– Спасибо, хранитель воли богов и заветов отца моего! Ты всегда вовремя напоминаешь мне о моих обязанностях перед бессмертными богами.

– И перед народом, государь! – Тойлак сделал движение рукой в сторону площади. – Видишь, сколько глаз смотрят на тебя!

Площадь глухо гудела, забитая людьми. На ступенях крыльца остановились в ожидании спутники царя.

– И перед народом, – согласился царь, – твои слова совпали с моими мыслями… Каковы предсказания?

– Неплохие… Но боги по-прежнему чем-то раздражены!

– Да-да, понимаю. Мы постараемся умилостивить их.

Раданфир с озабоченным видом заявил, что ему нужно проверить караулы. Получив согласие царя, он искоса взглянул на жреца и исчез.

Царь и жрец в сопровождении свиты вступили под мрачные своды дворца, напоминающего своим массивным видом скалу, пронизанную гротами и пещерами. Здесь опять на Палака нахлынули воспоминания солнечного детства. Кругом так все знакомо! Тяжеловесные плиты, что устилают пол, на стенах кольца для факелов. Выше колец – черные бархатные конусы копоти, ниже – кляксы застывшей смолы, когда-то стекавшей с оплывающих факелов. В высоких простенках все так же, как и когда-то, висят медвежьи шкуры, изъеденные молью, торчат ветвистые рога оленей, убитых рукой Скилура, оружие, снятое с вражеских трупов. И тут же по углам стоят статуи греческих мастеров. Могучий Геракл, копьеносная Афина, щеголеватый Аполлон.

Как было прочно и незыблемо все, когда над всем этим возвышалась фигура Скилура – царя-гиганта, умевшего держать в руках народ, хитрых жрецов и спесивых князей! Тогда люди, подобные Тойлаку, пресмыкались у царских ног и считали честью завязать ремень на сапоге владыки. Они не смели говорить открыто, что «боги зовут сколотов назад к Атею». А если и шипели, то за спиною царя, в темных углах. А сейчас они подняли головы, смеют противопоставлять себя царю, выражать сомнение в правильности его пути. Особенно после прошлогоднего поражения. Мелкие, недалекие люди! Разве они могут что-либо увидеть дальше ушей своего коня?

Скорбь, боль и бешенство сплетались в душе царя в змеиный клубок, подобно борющимся гидрам, вышитым на широком дворцовом занавесе.

Греки использовали дворец для размещения своих воинов, как большую казарму. Расписные потолки в залах потемнели, хотя и сейчас видны на них трехцветные листья, ягоды и скачущие кони. Скифские художники знали лишь три краски: красную, желтую и черную.

На полу лежали кучи мусора, мятой соломы, шелуха лука и палки, которыми гоплиты счищали грязь со своих эндромид. Шмыгали крысы. Палак остановился среди зала и сказал, обратившись к жрецу:

– Прежде чем воскурить здесь дым жертвенного сожжения, нужно очистить хоромы от всей этой скверны!

Люди засуетились, забегали. Послышались окрики старших. Прибежали запыхавшиеся воины с пучками камыша и поспешно начали уборку, поднимая при этом облака пыли. Палак закашлялся и громко чихнул. Пришлось временно выйти во внутренний дворик, где стоял сломанный высохший фонтан.

Скоро порядок был наведен, жертва принесена. Запах горелого мяса и паленой шерсти распространился повсюду. Его было слышно даже на площади.

Во дворец притащили тюки с рухлядью, предназначенной для украшения царского жилища.

5

Палак с удовлетворением наблюдал, как оживает его дворец. Его бодрила суета десятков людей, из коих одни распоряжались, другие что-то тащили, развязывали волосяные веревки, сбрасывали с плеч узлы, покрытые дорожной пылью. Расстилали кошмы. На стенах развешивали оружие и дорогие парфянские ковры, изрядно уже потертые, вылинявшие от длительного употребления.

Расторопные отроки перекликались пронзительными голосами, но тотчас умолкали при появлении царя.

Бородатые воины в войлочных колпаках заправляли бронзовые светильники, наливали их маслом. Потом один взобрался на плечи другому и, взяв светильник корявыми пальцами, осторожно потянулся к цепи, что спускалась с потолка. Потеряв равновесие, упал, грохоча оружием. Лампа покатилась по каменному полу, оставляя темный след разлившегося масла.

Окружающие грубо захохотали.

– Ты бы еще верхом на коне въехал на плечи Сораку, он здоровый, выдержит!

– Да сними ты оружие-то!

Неудачник поднялся на ноги и начал снимать с себя меч, горит с луком, кинжал, вынул из-за пояса секиру с обухом в виде ножа, складывая все это в кучу.

Царь незамеченный стоял в нише боковой двери и смеялся.

На женской половине распоряжалась Опия, старшая из жен царя. Она командовала целым отрядом девушек, убиравших комнаты. А сама сидела на греческом дифре и время от времени подносила к лицу ручное металлическое зеркало, чтобы поправить свои желтые кудри, окрашенные «фапс-деревом». Ожидая прихода царя, она выкупалась в деревянной кади, невольницы натерли ее тело пахучей кипарисово-кедровой мазью, искусная рабыня Ирана насурмила ей брови, накрасила губы и натерла щеки ирисовым соком.

На полных обнаженных руках царицы сверкали браслеты. Одни, выше локтей, в виде змей, держащих во рту собственные хвосты, что считалось символом вечности, другие, на запястьях, из головок баранов, отлитых из золота, отгоняющие дурные веяния. В ушах – серьги с эмалевыми голубями и изображениями Эрота, на шее – ожерелье из серебряных колец, соединенных гиппокампами, брошь в виде золотого скарабея, на руках кольца с печатками из египетской пасты, изображающими цветы шиповника, окруженные зелеными листочками.

– Ах, как мне надоело ночевать в юрте и трястись в кибитке, переезжать с одного места на другое!.. Я никуда больше не поеду из Неаполя! Скажи, Ирана, ты натирала меня маслом: не стало мое тело дряблым?

– Нет, госпожа! – с видом восхищения отвечала смуглая рабыня, имевшая черные и густые брови. – Ты прекрасна, как богиня Аштара!.. Твое тело словно отлито из серебра и золота, так оно молодо и упруго!

– Но от солнца и ветра мое лицо стало темнее, а на висках появились прыщики.

– Что? – в притворном ужасе вскинула руками Ирана. – Это дрянное зеркало обманывает тебя, великая царица!.. Дай я потру его кожей кулана. Конечно, потемнело зеркало, а не твое лицо. А прыщики – где они? Я гладила твое лицо руками, и мне казалось, что я глажу шкурку того белого северного зверька, которой обшит кафтан царя Палака!

– А вот это – разве не видишь?

– Это?.. Ага!..

Ирана, нахмурив сросшиеся брови, стремительно кинулась рассматривать что-то на лице царицы, потом лукаво взглянула ей в глаза. Словно стараясь перебороть неловкость, она приблизилась к Опии и, прикрывая рот красным лоскутом, чтобы не осквернять своим дыханием лика державной повелительницы, сказала ей шепотом что-то на ухо. Царица вспыхнула, выпрямила стан и засмеялась. Взглянула в зеркало, продолжая смеяться.

– Ты, видимо, права, Ирана, за последнее время мы редко видимся с царем… И все виноваты эти дела, война, переходы…

Неожиданно лицо царицы потеряло веселое выражение, рот сжался, как бы от внутренней боли, глаза помрачнели.

– Палак ждет наследника, – проговорила она изменившимся голосом, – но боги решили посмеяться над его ожиданиями, а меня наказали бесплодием. Может, он уже и не любит меня поэтому?..

– Что ты, что ты говоришь, прекраснейшая из цариц! – с жаром возразила Ирана. – Царь Палак заколдован твоей красотою!

Царица с горечью покачала головою.

Вошла тоненькая девочка с венком из полевых цветов на голове и поставила перед Опией греческий столик с блюдом, наполненным ореховыми ядрами, залитыми медом.

– Зачем это? – спросила Опия в гневе. – Разве я приказывала принести мне сладости?.. Почему нет мяса? У меня в брюхе пусто, как у беглого раба, а мне несут медовые орехи, вместо жареной дичи или бараньих кишок, налитых кровью!.. Кто тебя послал?

– Это я, Опия, хотел угостить тебя до начала пира! – раздался голос царя. – Мед самый лучший, а орехи не из наших лесов, а южные, заморские! Они очень вкусны.

Ирана, а за нею все девушки, что занимались уборкой царицыных покоев, повалились на пол, увидев царя. Опия поспешно вскочила на ноги. С туалетного столика посыпались на пол пузатые флаконы из финикийского стекла и раковины с притираниями. Аромат пролитых благовоний терпкой волною ударил в нос. Царица прижала к груди зеркало и, склонившись, в волнении сказала:

– Слава тебе, потомку Папая! О великий государь! Ты вошел так тихо, я не заметила тебя. Прости за беспорядок…

Царь в хорошем настроении. Он успел переодеться в более легкий кафтан, застегнутый до подбородка и туго облегающий его стан, узкие замшевые шаровары, вышитые золотыми звездочками, и мягкие чувяки, подвязанные цветными оборками.

Палак невелик ростом, но хорошо сложен. На его безусом лице можно прочесть мальчишеское добродушие и веселость пополам с высокомерием и снисходительностью владыки. Тонкий наблюдатель сказал бы, что этот человек не обладает могучей волей, что он слишком молод душой и склонен к дружеской беседе, приятным развлечениям, что ему недостает величавости и тугоподвижности повелителя, умения подавлять окружающих строгой манерой держать себя. Казалось, что роль царя он играет с трудом.

Молодой царь знал, что он недостаточно представителен для своего высокого положения, и вместе с тем очень болезненно воспринимал всякое нарушение того всеобщего почитания и преклонения, которые были положены ему как царю. Войдя в покои царицы, он некоторое время стоял незамеченный и, слушая недовольные восклицания царицы, сморщился, словно от глотка уксуса. Но поспешный проскинезис – земной поклон служанок – и почтительное замешательство Опии сразу вернули ему хорошее настроение.

– С дороги хочется есть, – продолжал он с милостивой улыбкой. – Я сам жду и не дождусь, когда смогу обглодать баранью лопатку… Мне Раданфир принес сушеную рыбку из запаса, брошенного греками. Я ее погрыз и вдобавок захотел пить… – Царь прислушался к шуму на площади. – Подойди сюда, Опия, погляди, как ожил Неаполь!

Они прошли по мятым коврам в соседнюю просторную светлицу, еще заваленную неразобранными тюками и вьюками. Через пустые оконные проемы, сохранившие на косяках обрывки ссохшихся пузырей, когда-то затягивавших окна целиком, сюда врывались золотые лучи заката. Вечернее солнце оживило настенные изображения скачущих всадников, догоняющих вепря. К солнечному свету примешивались кровавые отблески, волнами пробегающие по сводчатому потолку, покрытому золотыми звездами и лунами.

Палак подвел Опию к окну.

На площади ревела в бушевала толпа. Хохот, крики, звон оружия, пискливые звуки флейт, склеенных из тростинок при помощи смолы, бумканье барабанов, топот танцующих – все это было необычно и напоминало шум сражения.

Ближе к дворцу пылали огромные костры. Над ними на цепях висели медные котлы, в которых что-то клокотало, испуская клубы пара. Раздражающий запах мясного варева чувствовался даже во дворце. На длинных вертелах жарились целые бараны и туши жеребят. Царица проглотила слюну.

– Эй, дорогу! Расступись! – слышались отдаленные выкрики.

Сквозь толпу продиралась вереница воинов, несущих на плечах глиняные сосуды с вином. Их встречали восторженными восклицаниями.

Кувшины и амфоры с вином, кадки с опьяняющей брагой и терпким кумысом устанавливались по эту сторону костров под охраной сплошного ряда царских дружинников. Вдоль стен дворца разъезжали на конях царские телохранители.

У коновязей, напротив царева крыльца, стояло до сотни разряженных лошадей, похожих на стаю сказочных жар-птиц в своих многоцветных попонах.

Знатные князья и «друзья царя», воеводы и богатыри уже толпились на крыльце. Они поглядывали на дубовые столы, отягощенные горами горячих хлебов, бесчисленными чашами и ритонами для вина, ушатами с редькой и луком, солеными грибами, медом и лесными плодами. Мясного еще не подавали. Ждали царя.

Супруги переглянулись. Царица, встретив веселый взгляд царя, покраснела. Палак усмехнулся.

– Сейчас тебе принесут вино, мясо с подливкой из амома и сладости! Придут жены князей. Ешьте, пейте и веселитесь! Я пойду… Пора дать начало пиру!

Прежде чем выйти на крыльцо, Палак встретился с Раданфиром во дворике у фонтана. Велел позвать воевод – Калака и Омпсалака.

Первый уже в годах. Несмотря на свой небольшой рост, он считался одним из самых грозных богатырей скифского войска. Его седые волосы казались гривой дикого коня и удерживались шнурком из сыромятной кожи, охватывавшим голову. Крупноморщинистое, бородатое лицо воеводы выражало неукротимую энергию, рубцы на лбу и переносице придавали ему спокойно-свирепое, львиное выражение. В правом ухе Калак носил серьгу, левого не имел совсем. Оно было отсечено начисто, но не врагами. Он сам срезал его ножом, когда хоронили Скилура, и бросил в могилу друга и повелителя. По обычаю.

Омпсалак молод. Его отец, знатный витязь Спаргаб, друг Калака, погиб в битве с роксоланами. Теперь отцом и наставником его остался Калак. Они неразлучны в пирах и походах. У молодого князя удлиненное безусое лицо, и на первый взгляд он кажется слабым. Однако достаточно увидеть его могучую шею и тяжелые кисти рук, чтобы убедиться в обратном. Многие испытали силу его руки. Он полон азартной страсти к рукопашным схваткам, по характеру раздражителен и всегда кипит внутренним огнем. Молнии вспыхивают в его черных угрюмых глазах.

Царь обвел витязей взглядом. Помолчав, обратился к Калаку:

– Ты, Калак, поедешь моим воеводой, а Омпсалак будет твоей правой рукой. Четыреста всадников поведешь за собою. Доспехи снять, ехать в кафтанах с одним копьем. Возьмете мечи, луки и по сто стрел. Лишнего ничего не берите, чтобы кони могли скакать без передышки. Поняли?

– Поняли, Палак-сай! Скажи – куда ехать, кого бить?

– В Хаб! Там палисады не крепки, их можно повалить крупами коней. Но эллинская дружина там немалая и держится настороже! Город надо взять сразу, с ходу, внезапно!.. Кто там старшой?

– Клеомен, витязь добрый, – ответил Раданфир, – а помогает ему Бабон, сын Марона, пьяница великий, но в конном деле силен, знает степь и наши боевые обычаи…

– Тем более… Нападать нужно всеми силами, не щадить ни себя, ни коней, ну, а врага, я знаю, вы и так не пощадите!

– Постараемся, Палак-сай!

– Когда кончите дело, оставите в Хабе сто человек с сотником, а сами возвращайтесь в Неаполь! Тебе, Омпсалак, будет где разгуляться, но, смотри, не зарывайся! Там, в Хабе, еще не война, настоящая война впереди!

– Когда велишь выезжать, великий государь?

– Немедленно, но без особого шума. А ты, Раданфир, выставь на дорогах и у ворот города тайные дозоры… Чтобы эллинские соглядатаи, что прячутся в городе, буде дознаются в чем дело, не послали вперед гонцов к Клеомену!

– Слушаюсь и повинуюсь!

– Ну, с богом, да поможет вам Святой меч! Выпейте на дорогу по чаше заморского, чтоб замах был крепче!

Омпсалак мрачно усмехнулся. Калак крякнул.

– Идите!.. А теперь, друг Раданфир, за общую трапезу! Я голоден и чувствую жажду.

– Труби! – крикнул Раданфир кому-то в темноту.

– Труби!.. Труби!.. – многократно отозвались десятки голосов из гулких коридоров.

С высоты башни раздался рев рога, возвещая начало пира. Его встретили на площади тысячеголосым криком. Вспыхнули бочки со смолою. Загрохотали бубны. Оживление и шум усилились. Появление царя на крыльце вызвало необычайное воодушевление. Воины единодушно закричали, подняв над головами оружие:

– Папай! Папай!

Это боевой клич «царских скифов». Царь принял из рук князей чашу, слил «первину» на пол, прочитал молитву и одним духом опорожнил посудину до дна. Пир начался.

Солнце давно ушло за край степи, в небе загорелись звезды, столь знакомые каждому сколоту, привыкшему, посматривая вверх, находить дорогу среди степи в темные таврические ночи. Но сейчас никто не смотрел на небо. Площадь освещали костры и пылающие смоляные бочки. В огонь летели обглоданные кости, поднимая снопы искр. Костный мозг топился и горел ярким брызгающим пламенем. Что-то невиданное, захватывающее было в картине скифского пира. Игра света была столь необычайна, что царский дворец и его крыльцо, поддерживаемое витыми столбами, многокрасочная царская трапеза и ее разодетые участники начинали представляться многочисленным зрителям сказочным миражем, настолько же красивым, насколько и нереальным, могущим неожиданно, от порыва ночного ветра, превратиться в огненный столб и дымом рассеяться в просторах ночного неба.

Когда чаши были наполнены второй раз, из ворот города бесшумно, подобно веренице ночных духов, выехала многоконная рать и, спустившись с высоты, на которой располагалась скифская столица, направилась на юго-запад, перейдя с осторожного шага на крупную рысь.

Среди шума уличных плясок и песен, разгульных выкриков и смеха никто не заметил сборов и отбытия войска Калака.

Царь сидел выше других на рундуке, покрытом пестрыми чепраками. Перед ним был накрыт столик греческой работы. Остальные пирующие располагались частью за общими столами, кто постарше да познатнее, частью на войлоках и коврах, разостланных по полу. Были такие, что вытягивали ноги между блюдами и кувшинами или сидели на ступенях крыльца.

Палаку приносили яства отдельно. Когда он пил вино, все вскакивали на ноги, высоко поднимали рога и чаши и громко возглашали здравицу царю. Потом пили сами. Большинство витязей пило из двух чаш сразу, а некоторые, убившие много врагов, даже из трех. В таком случае третью чашу держал отрок, стоявший за спиною.

Царь был приветлив. Многим посылал почетные чаши с вином. Но пытливым взором останавливался на лицах многих князей, как бы желая разгадать скрытые мысли каждого. Палак не забывал, с каким трудом удалось собрать этих людей под общее знамя там, среди степи, куда в прошлом году им пришлось бежать от войск царя Митридата. На приглашение прибыть в царскую ставку многие из них вначале не ответили и только после объединения царя с наиболее влиятельными из родов, а также по настоянию народа, еще имеющего право собираться в круг по старинке, все князья прибыли к царю с дарами и после длительных споров согласились влить свои дружины и народное ополчение в общескифское войско. Теперь забота – сохранить единение Великой Скифии, укрепить его.

Вошли воины с луками в руках. Поклонились царю, всем собравшимся и сели в кружок, скрестив ноги. Не торопясь, поставили перед собою луки, но не так, как для стрельбы, а наоборот – древком к себе, а тетивой от себя. Стали щипать тетивы, водя по ним костяными крючками. Послышалось не то жужжание, не то гудение, напоминающее завывание ветра среди скал. Печальные звуки рождали странное беспокойство и щемление в груди, подобное тому, которое чувствует одинокий путник, потерявший дорогу в степи. Музыкантам начали подтягивать. Скоро запели все длинно-длинно, с унынием и грустью. В их голосах прозвучала жалоба сильных людей на что-то гнетущее их, мешающее им жить. Палак задумался. Песня будила в нем обиду на прошлогоднюю неудачу и разжигала ненависть к врагам.

Песня была окончена заключительным угрожающим кличем, зовущим в бой.

Поднялся звонкоголосый князь Лимнак, держа в руках кифару, инструмент греческого происхождения, мало распространенный среди сколотов. Князь окинул всех пирующих задорным, веселым взглядом, и его алые губы, блестящие от жирной пищи, разгоряченные питьем, скривились в усмешке. Палак кивнул ему головой. Лимнак тряхнул волосами, ударил по струнам кифары и запел высоким чистым голосом, который рассек общий шум и гомон, как яркий солнечный луч рассекает сумерки утра. Он протянул одну ноту, напоминающую призыв человека, зовущего другого в горах.

Вскочил юный княжич Лип и ответил еще более высокой и звонкой нотой. За ним – другой, третий. Гулко ворвались басы. Загремела песня без слов, простейшая из всех песен, которая родилась в перекличке пастухов. В ней слышались молодая сила, мужественная страсть и воинственная угроза. Мотива не было. Каждый старался попасть в унисон и кричать как можно громче. Запел весь народ, что пировал на площади. Ночная тьма всколыхнулась, вздрогнула. Звуки понеслись далеко за пределы города. Степь насторожилась тысячью ушей, услышав могучий голос своего хозяина – скифского народа.

После пения промочили горло. Волосатые руки потянулись к блюдам, тащили куски жареной баранины, горстью черпали из жбанов редечную гущу, а то, взяв жбан за ушки, подносили его к жадному рту.

Раданфир старательно подливал вина в фиал Тойлака. Тот тянул из посудины мелкими глотками, бегая при этом по рядам пирующих маслеными глазками.

Появились плясуны, мимы-скоморохи тузили друг друга деревянными мечами. Играли в чехарду, боролись, лаяли по-собачьи. Всем стало весело.

По коридорам дворца проследовал странный человек в пестром, необычном наряде, увешанном бубенцами и звенящими медными побрякушками. Человек приплясывал, что-то напевал, бил в бубен. Лицо его, ярко раскрашенное, казалось маской. Он строил такие рожи, так скалил зубы, что слуги и воины шарахались от него. Одни при этом смеялись, другие плевали, говоря:

– Тьфу ты, какой страшный! Ну просто злой дух!..

Однако видели его не впервые и хорошо знали, что это потешник царя, шут его Хрисогон.

Шут выскочил на крыльцо, растолкал скоморохов, прошелся колесом среди мисок и кувшинов, попутно схватил зубами кусок конины и зарычал по-волчьи.

Раздался всеобщий хохот.

Хрисогон задержался около царя и с комическим вниманием разглядывал задремавшего Тойлака.

– Чего уставился? – спросил царь не очень ласково.

Хрисогон заюлил, закривлялся, как бы в смущении, остановился перед царским столом.

– Слушай, мой друг, – сказал он негромко, чтобы не услыхали пирующие, – тебе представляется прекрасный случай, которого не скоро дождешься вновь…

Он мигнул в сторону жреца.

– Ну? – лениво спросил захмелевший царь. – Что это за случай?

– Хе-хе-хе!.. Отвернуть безбородому голову и направить его с посланием к батюшке Скилуру в страну теней!

Лицо Палака вытянулось, изобразив на мгновение подобие испуга. Он быстро овладел собою и, хмурясь, покосился на дремлющего энарея, после чего повернулся в другую сторону, где беззвучно хохотал Раданфир.

Неожиданно, схватив наполненный фиал, Палак с маху надел его на голову шута. Вино красными струями потекло по щекам ошеломленного насмешника, смывая румяна. Фиал был из бронзы и довольно тяжел. Но шут быстро пришел в себя и продолжал кривляться как ни в чем не бывало.

– Ты возложил на меня тиару! Теперь я жрец эллинского бога Диониса! Ты должен уважать меня не меньше, чем безбородого, и бояться! Хо-хо-хо!

С фиалом на голове он прошелся между столами. Упившиеся и объевшиеся гости мало обращали на него внимания. Одни продолжали тянуть нескончаемую песню, другие о чем-то спорили, хватаясь за кинжалы, третьи просто осовели и медленно жевали мясо, уставясь бессмысленным взглядом в пустоту. Один бородач остановил помутневший взор на странном плясуне, хотел было вынуть меч, чтобы ударить его, но, пошарив у пояса, не мог найти рукоятки и изругался. Его сосед схватил с блюда баранью ногу и подал ее шуту со словами:

– На, поешь.

Тот взял кость обеими руками и стал жадно рвать с нее зубами остатки мяса. Подскочил к царю.

– Это мой скипетр, – ломался он, громко чавкая. – Если не золотой, не беда. Зато съедобный! Им можно питаться в случае неудачи.

Палак полушутя, полусерьезно обругал шута и бросил в него глиняным кувшином. Шут увернулся. Кувшин ударился о колонну. На пол посыпались черепки.

– Опять мимо! – жалобно завопил потешник. – Мой бедный Палак, когда же ты научишься попадать в цель?.. Впрочем, сейчас можно произвести «суд черепков» по-эллински. Достаточно каждому написать на них имя… – он показал пальцами на поникшую голову жреца, – его… Хе-хе!

Тойлак посвистывал носом и шлепал во сне губами, привалившись к стене. Палак погрозил кулаком.

– Смотри, дурак, я не позволю тебе насмехаться над главным жрецом скифских богов!

– А я не хочу тебя слушать, я тоже жрец!

Палак с кислой миной протянул руку к вину. Хрисогон ловко подхватил чашу и подал ее царю.

– Я бы вполне заменил тебе этого… – мигнул он на Тойлака, – ведь мешать легче всего.

– Вот он проснется, я ему все передам.

Хрисогон вздохнул сокрушенно.

– Ах, дружок мой! Ты не только не слушаешь благих советов, но и не ценишь истинных друзей! Ну, скажи: куда ты без меня? Опять в степь?

Он увертывается от царского кулака и подставляет под удар подушку.

– Бей ее!.. Ведь на ней ты в прошлом году проспал победу!

Царь плюет в досаде и обращается к Раданфиру.

– Помоги мне, – говорит он невнятно.

Появляется закутанная фигура женщины. Она с поклоном молча подает царю блюдо, покрытое шитым полотенцем.

– Чего там?

Под полотенцем оказался заморский плод – персик. Царица на языке восточной аллегории напоминала о себе.

Палак прикрыл блюдо, не тронув персика.

– Иди…

Женщина поклонилась и исчезла.

Палак поднялся на ноги и с помощью Раданфира и шута вошел внутрь дворца, бормоча:

– К царице не пойду… Хочу спать…

Никто не обратил внимания на уход царя. Все дошли до сонного оцепенения и, повалившись один на другого, храпели на разные лады.

Тойлак приподнял голову и посмотрел в сторону ушедших. Медленно поднялся на ноги и, придерживая полы своего балахона, направился к противоположной двери, шагая через пьяных.

Площадь также стала утихать. Словно тени, двигались сторожевые. Стали слышны отдаленные оклики часовых на стенах города. Лаяли собаки. Иногда сквозь наступающую тишину прорывалась пьяная песня.

Неаполь Скифский готовится заснуть, охраняемый ночной неусыпной стражей.

6

Царя раздевают и укладывают на мягкое ложе. Хотя он и под винными парами, но сразу не засыпает.

– Ты, Раданфир, – говорит он, – иди проверь все… А ты, шут, останься, расскажи что-нибудь.

Хрисогон знает, что царь любит вспоминать сказки детства и с простодушным вниманием слушает необыкновенные рассказы о дальних странах.

– Слушаю и повинуюсь, государь, – отвечает шут, усаживаясь на полу около царского ложа. – Я расскажу тебе о блаженных людях северных стран, которые не знают печалей и раздоров. Пресытившись наслаждениями, они бросаются с высоких скал в море и считают такую смерть наилучшей…

– Не надо… что-нибудь другое!

– Говорил ли я тебе о далеких аримфеях? У них находят убежище все, кто хочет избегнуть гибели от руки своих или врагов…

– К черту аримфеев, шут! Ты, кажется, продолжаешь свои дурацкие намеки…

Хрисогон закусывает губу, чувствуя, что попал не в такт. Подумав, продолжает:

– Ну, тогда послушай о фанесиях с огромными ушами, которые как плащ спускаются до земли и служат этим людям вместо одежды. Или о людях с конскими ногами. Они живут в тех лесах, где деревья плачут, подобно людям…

– Плачут деревья? – с детской интонацией спрашивает царь.

Глаза его закрыты.

– Да, плачут! Их слезы падают в море и застывают на его дне в виде желтых камней. Люди достают эти камни и варят в сале молочных поросят, а потом полируют и продают под названием янтаря. Камень янтарь имеет силу, он притягивает сухие листья и соломинки. Он помогает тем, у кого на шее растет опухоль или часто бьется сердце…

Палак щупает рукой левую половину груди, потом шею.

– Есть янтарь желтый, как мед или конская моча, есть похожий цветом на заморское вино… вот…

Рассказчик достает откуда-то ожерелье.

– Вот они, эти камни, мой друг!

Палак вздыхает.

– Это интересно, – шепчет он, – но все это я уже давно знаю… Говори еще что-нибудь.

– Ну, тогда я расскажу тебе старинное эллинское предание о том, как Орест и Пилад, два грека, посетили берега Таврики. Орест, сын предательски убитого Агамемнона, в припадке гнева убил Клитемнестру, мать свою, и ее любовника Эгисфа. Эринии преследовали его и разжигали его неистовство. Через сновидение он получил указание похитить Артемиду Таврическую, то есть таврскую Деву, деревянный кумир, который стоял тогда на мысе Парфений, в ста стадиях от теперешнего Херсонеса… Эта богиня стояла в храме с огромными колоннами и была послана таврам богами с неба. Сорок ступеней вели к тому храму. Богине, как это принято у тавров, служили жрицы, старшая из них отсекала пленникам головы и водружала отсеченные головы на высоких кольях…

– Они и сейчас делают это, – шепчет царь, преодолевая дремоту.

– Когда Орест и Пилад предстали перед богиней, там жрицей была гречанка Ифигения, сестра Ореста. Но он не знал этого.

– Вранье!.. – в полусне возражает Палак. – Вранье!.. Греки мастера выдумывать. Ты начнешь рассказывать, как Орест и Пилад сговорились с Ифигенией и украли у тавров их богиню… А на самом деле ее херсонесцы и поныне держат у себя. Это они, а не твой Орест отняли богиню у глупых тавров… Я мог бы тебе рассказать другую сказку – как тавры много раз пытались похитить богиню у херсонесцев… И сейчас опять пытаются. Мне Вастак-лазутчик недавно говорил об этом… Я велел Вастаку помочь им! Потеря богини ослабила бы дух херсонесцев и помогла бы нам покончить с Херсонесом… А теперь – спать…

Ровный храп означает, что царь уснул.

Лицо шута становится задумчивым и серьезным. Он тихо встает на ноги и бесшумно уходит. В коридоре встречает Раданфира с двумя стражами.

– Уснул? – спрашивает князь.

– Уснул.

– Иди к себе.

Хрисогон уходит. Дворец утихает, только настороженные шаги часовых продолжают будить тишину.

7

С утра следующего дня центр интересов шумного скифского люда переместился из города в его окрестности, где среди пестрых таборов куда привольнее, чем на улицах Неаполя. Благо лето еще не кончилось и степь манила к себе широтою и раздольем.

Скифское ополчение рассыпалось по родовым кочевкам, рассеялось, подобно пчелам, вылетевшим из тесного улья, и сразу перестало быть войском.

Князья собирались в шумные кавалькады и скакали в степь на охоту с беркутами в сопровождении целых отрядов челяди.

Даже дружинники царя и те разбрелись куда-то.

Неаполь сразу опустел.

Палак выглянул заспанными глазами из окна и увидел на площади невообразимую грязь. Среди куч мусора и конского навоза бездомные собаки рвали требуху забитых для пира овец и лошадей. Всюду битые черепки, обглоданные кости, перевернутые вверх дном черные казаны и подозрительного вида пятна, привлекающие рои мух. Воронье с карканьем садилось и взлетало, облепляло черными стаями крыши домов. Мальчишки, одетые в рубище, бросали в ворон и собак палки и что-то отыскивали на земле с визгом и хохотом.

Такая веселая вчера площадь сегодня превратилась в неприличную свалку нечистот.

Чувство досады заставило Палака сморщиться. Он хлопнул в ладоши.

Вошел Раданфир.

– Куда все разбежались?.. Похоже, что город вымер. Ни князей, ни народа не видно.

– Народ разбрелся, отсыпается после вчерашней попойки. Кто в своем городском доме, кто в степи. А князья или со своими бражничают, или на охоту ускакали!

«Как странно, – подумал царь, – съели и выпили все, что было, насорили, нагадили, успели выспаться, а потом отхлынули прочь, словно стая волков от скелета съеденной лошади!»

Однако ему было известно, что скиф считает себя дома лишь тогда, когда он окружен людьми своего рода. Только среди своих он отдыхает, видя свою семью, близких и далеких родичей, чувствуя близость родовых богов. Всего этого он не найдет на пыльных и тесных улицах города. А князья?.. Те еще более рады отбыть в свой табор, где они чувствуют себя царьками. Все они имеют дома в Неаполе, но кто привык к свободному ветру полей, тот неохотно остается в духоте городских жилищ. Разве зимой, когда на степных зимовках так скучно.

Людей можно приковать к городу ремеслами, торговлей, своими мастерскими. Вот когда у каждого князя в городе будет недвижимая собственность, за которую у него душа болит, тогда он не будет смотреть на Неаполь только как на зимовку. А такие, как Гориопиф или ему подобные, не смогут так вольготно держать себя перед царем и при всяком удобном случае откочевывать в степь, чтобы показать свою независимость. Одна беда: не хотят князья ничем заниматься, кроме охоты да веселых пирушек!

– Кто же остался во дворце, кроме тебя?

– Многие здесь. Воевода Ахансак, князь Лимнак, все княжичи, стража!

– Что делают князья?

– Спят под столами… Выпили вчера лишнего.

– От Калака гонцов нет?

– Не было никого.

– Что делает Тойлак со своими?

– Приносили утреннюю жертву Папаю. Сейчас в храме.

Из коридоров доносились мерные шаги стражей, вымученные звуки зевоты во весь рот. Через окна вместе с утренней прохладой врывались взвизгивания мальчишек и карканье ворон. Фыркали и гремели удилами забытые у коновязей лошади.

«Наверно, не кормлены и не поены», – подумал царь.

Обратился к Раданфиру:

– Нужно согнать людей, рабов и очистить площадь от мусора!

– Слушаю, Палак-сай!

На крыльце из-под стола вылез князь Ахансак. Он шлепал губами и тряс головой. Найдя кувшин с вином, жадно приложился к нему.

– У, проклятые! – отмахнулся он от назойливых мух, что облепили его бороду.

Царь завтракал в спаленке. Был рассеян и молчалив. Молчал и Раданфир. Слуги, телохранители, повара, все, кому случилось быть здесь, ходили на носках, говорили шепотом или знаками.

– Многие князья, государь, – нарушил молчание Раданфир, что-то вспомнив, – затевают большое многоборье в праздник Святого меча и, кажется, собираются говорить об этом с тобою…

И опять Палаку показалось странным, что жизнь идет как-то сама собою и он, царь скифский, совсем не является тем центром, вокруг которого она вращается. В чем же состоит его царская власть?.. Ответ на этот вопрос был давно готов: «Царская власть заключается в праве вести все племена и роды на войну!» Да, царь – это тот, кто ведет всех в бой! Царь объединяет племена для защиты их независимости или для нападения на соседей. В этом его главная роль. Были времена, когда цари выбирались на один поход и назывались военными вождями. Значительно позже они стали передавать свою власть и накопленное достояние по наследству. Но и тогда они продолжали оставаться лишь военными предводителями. Для внутренней мирной жизни родовых и племенных объединений цари не нужны. Для этого существовали обычаи, заседали советы стариков, собиралось народное вече, ныне сильно потесненное властью родовых князьков.

«Надо спешить с войною, – думал царь, рассеянно протягивая руку к блюду с накрошенным луком и редькой, – в войне рождается слава царя. Смешон и слаб тот царь, который не ведет победоносных войн. Иданфирс, что воевал с Дарием, Атей, величайший из царей Скифии, погибший в битве с македонцами, Канит, Скилур – все они беспрестанно воевали, создавали и поддерживали военный быт народа, приучали людей жить в постоянных походах, укрепляли свою власть войной. И были правы… Вот сейчас – едва начали поход, взяли без боя город и после ликования распоясались, расползлись, забыли, что объявлена война, а не перекочевка на летние пастбища… Было бы лучше, если бы Неаполь брали с бою, чтобы была пролита кровь врага, а остатки вражеских ратей продолжали собираться где-то в степи. Тогда бы сколоты крепче держали в руках мечи, чаще озирались по сторонам и прислушивались к окрикам царевых воевод».

Чувство оторванности и одиночества охватило душу Палака.

8

К царскому крыльцу подошли люди в ярких кафтанах. Из рукавов неуклюже выставлялись совершенно черные, огрубелые руки. Впереди шел степенный и крепкий старик с закоптелым лицом. Белки глаз со странной отчетливостью выделялись на фоне сплошной копоти, придавая лицу его вид пугающей маски. Он нес перед собою какой-то предмет, завернутый в домашнюю холстину.

За стариком так же чинно шагали четверо высоченных парней, выглядевших не менее удивительно. Желтые и синие кафтаны сидели на них как-то непривычно, топорщились, стесняли движения. Из-под войлочных колпаков свисали прямо на лбы густые патлы нечесаных волос, почти прикрывающие задорные, острые глаза. Лица парней были смуглы, с обилием маслянистого налета и черных угрей. Один уже носил бородку, другой – только намек на усы, а двое были совсем молоды, хотя мало уступали старшим как ростом, так и шириною плеч. Каждый из них нес в руках что-то завернутое в чистый холст.

– Стой! – раздался грубый оклик. – Куда это вы, грязные мужики? Кто вас звал?.. Поворачивайте назад!

Подскочили двое воинов. Один бесцеремонно толкнул в грудь старика.

– Чего толкаешься? – разом закричали парни, широко раскрывая белозубые рты. – Чего родителя в грудь бьешь?.. Своего отца толкай! А то мы тебя сейчас так толкнем, что ты и не встанешь больше!

– Что такое?.. Эй, сюда!

Подошел десятник. Он глядел хмуро после вчерашней попойки и не был расположен к долгим переговорам.

– Эй, старшой, – обратился к нему старик, – доложи царю о нас.

– Доложить царю, чтобы он связать вас велел?.. Это я и без доклада сделаю!

– Не спеши, воин, а то прогадаешь. Иди и доложи царю Палаку, что оружейник Сандак со своими сыновьями пришел поклониться ему от всех мастеров города, благодарить его за освобождение Неаполя от эллинов и от трудов своих сделать ему подарок.

– Подарок? А ну, покажи.

– Царю подарок, а не тебе. Значит, и показывать нечего!

Неожиданно воины расступились, старший умолк и торопливо поклонился новому лицу. Это был Раданфир. Узнав, в чем дело, князь пытливо осмотрел пришедших.

– А подарок какой? – спросил он строго.

– Доспехи на одного витязя наборные, меч, кинжал да секира с насечкой.

Раданфир сразу смягчился. В его глазах мелькнула усмешка. Пришло в голову, что приход оружейников развлечет царя. Еще раз посмотрел на Сандака и его сыновей-богатырей.

– Что-то вы, добрые люди, очень чумазые. Вас испугаться можно.

Воины дружно захохотали. Сандак ответил серьезно, не теряя достоинства:

– Чумазые, говоришь, князь? Это верно. Дело наше такое – вся жизнь у горна да у наковальни. Вот и почернели от копоти.

– Ага, ну что ж, отец, иди за мною вместе со своими сынами. Только не забывайте: во дворце не плевать, не кашлять и перед лицом царя не разевать рты!..

Оружейников оставили дожидаться царского приема на крыльце, где шла уборка после вчерашнего пира. Они стали в сторонке и терпеливо ожидали. Парни, раскрыв рты, рассматривали раскрашенные балки под крышей, запачканные голубями, что ютились здесь во множестве.

Из покоев вышел молодой красавец Лип и сказал весело:

– Ну, мастера железного дела, пойдемте, царь требует вас к себе!

Сандак выпрямился, глаза его зажглись. Он осмотрел себя, сыновей и торжественно шагнул к полукруглой двери, около которой стояло четверо стражей в блестящих шлемах.

Царь принял их в высоком зале, стены которого были расписаны диковинными птицами и всадниками. Роспись местами потемнела и облупилась. На оленьих рогах висело оружие. Ветер врывался в отверстия окон и шевелил складки голубого занавеса. Две собаки дремали, вытянув лапы на медвежьей шкуре.

Слева стояла группа людей. Среди них – Палак в парчовом, туго затянутом кафтане, без шапки. Стриженые, но отрастающие волосы косичками падали на уши. Их тоже шевелил ветер. Царь что-то говорил стоящему рядом Тойлаку, резко выделяющемуся среди других черным балахоном и высоким пилосом – остроконечной шапкой, – покрытыми магическими изображениями. Такой костюм жреца-мага можно было встретить в Парфии, Мидии и среди огнепоклонников других восточных стран, близких Скифии если не религией, то своей культурой.

Оружейники, увидев царя, сразу упали на колени и с великим усердием стукнулись лбами об истертые от времени каменные плиты пола.

Палак с добродушной усмешкой велел им встать. Кузнецы поднялись на ноги и несмело взглянули на царский лик. Палак, заложив руки за спину, подошел к ним и, щуря светло-синие глаза, стал их рассматривать.

– Так это ты, железных дел мастер, пришел сказать спасибо своему царю за освобождение города от жадных греков?

– Я, Палак-сай! Пришел поклониться тебе и от себя и от всех оружейников Неаполя!

– Слышал я о твоей работе. И о тебе самом… А что, не понравилось вам под греками жить?.. Или вам не все равно, кому железо ковать – мне или грекам?.. Ведь вам, мастеровым, лишь бы платили? А?

Сандак важно огладил бороду и поглядел на царя почти сурово.

– Каждому свое родное дорого, Палак-сан! Я еще твоему царственному родителю Скилуру мечи ковал. Посмотри, и сейчас многие воины носят у поясов мечи моей работы. Всегда мы преданы были царям нашим и только тебя признаем над собою да еще богов наших сколотских – Папая, Апи, Табити. А эллинов и богов их – знать не хотим.

– Это хорошо, – одобрил царь.

– Так и следует, – пропел по-бабьи Тойлак.

– Ну, а эллинским и понтийским воинам не ковал клинки?

– Нет, – решительно ответил Сандак, – не ковал. Да они, государь, в нашем оружии и не нуждаются. У них мастерские свои есть, зачем им наши клинки и топоры!.. Им нужны хлеб, скот, кожи и умелые рабы! Много наших лучших мастеров в колодки забили и угнали в рабство. А мы, что остались, так совсем отощали. Не на кого работать, некому и сбывать. Теперь к тебе пришли, хотим, государь, тебе полезными быть… Подарок тебе принесли как образец нашей работы.

– Подарок?.. А ну, покажи!

Сандак развернул тяжелый сверток. Вынимая его содержимое, говорил:

– Вот кольчатая рубаха на твой рост! С пластинами вокруг пояса. При отце твоем, Скилуре, еще не делали таких, больше изготовляли панцири из воловьей кожи, обшитые медными и костяными пластинками. Делаем и мы такие, но кольчуга лучше. Хотя работы около нее много.

Царь и князья передавали из рук в руки кольчугу, сверкающую мелкими кольцами, как чешуя рыбы, выловленной из воды. На поясных пластинах золотым штрихом были изображены крылатые грифоны, изогнутые рыбы, цветы, листья и оскаленные морды львов.

– Да, – протянул восхищенный царь, – кольчуга действительно хорошая! Кто из вас сделал ее?

– Все работали, государь, – ободрившись, ответил Сандак. – Сам я шлифую и делаю золотую насечку.

– Молодцы, спасибо.

– А вот меч, великий государь. Как раз для твоей могучей руки!

Старший сын сбросил холст и, упав на колени, протянул вперед обеими руками акинак, весь покрытый золотом и рубиновыми глазками. Только кое-где холодно и чисто глядело серебро.

– О Папай! – не выдержал Ахансак. – Какой красивый меч! Это же царский меч!

– Царский, верно говоришь, князь, – отозвался Сандак, – для царя и делан! Делал я его с сыновьями, а золото и самоцветы собирали все оружейники города. Прими, государь, этот подарок от всех оружейников города!

Меч так и горел в лучах солнца, проникших в царские покои через окна. Головка эфеса имела вид двух орлиных голов, а крестовина, отлитая из золота, напоминала своей формой сердце. Ножны покрывала сплошная вязь из переплетающихся крылатых драконов, терзающих друг друга. Это соответствовало вкусам скифов и их мифологии, населяющей живыми существами всю неживую природу и одухотворяющей предметы обихода.

Стальной клинок, извлеченный из ножен, отразил на своей поверхности лица царской свиты и даже узоры на стенах дворцового зала.

За мечом последовали шлем, секира на дубовом черенке и кинжал, не уступающие мечу в отделке, но уже по серебру и стали, а не по золоту. Видно, золота у мастеров не хватило. Все подарки были вручены царю теми, кто их принес. Когда младшие сандакиды передавали подарки в царские руки, в их глазах блестело детское любопытство.

Палак с видом знатока осмотрел оружие. Пробовал взмахивать мечом, водил по лезвию пальцем, скривив рот. Потом передал все слугам. Раданфир подал полотенце. Палак вытер руки.

– Добро, мастера! Подарками вашими мы довольны и принимаем их… Оружейники у нас умелые, – обратился он к свите.

– Не хуже эллинских, – вставил Раданфир.

– Мы эллинам по добротности наших мечей и топоров никогда не уступали, – гордо сказал Сандак, поднимая глаза на царя, – и никогда не уступим!

– Да, да, – чуть поморщился царь, – наше оружие не хуже эллинского, но нам его надо много-много!

– Накуем, Палак-сай! – бодро ответил Раданфир, подмигивая Сандаку.

– Истинно, государь! – с готовностью подхватил Сандак. – Князь правду говорит – накуем! Было бы железо!.. Ну и работников надо побольше, чем сейчас.

– Железо? – задумчиво переспросил царь. – А откуда вы получаете железо?

– Раньше, при отце твоем, железо везли с реки Борисфена. Теперь оттуда не везут: языги да роксоланы дорогу загородили. Стали везти из Пантикапея боспорские купцы, но маловато, к тому же и берут дороговато.

– Из Пантикапея, говоришь? Это верно. Нет у нас своего железа. Вы слышите, воеводы?.. Разве может быть войско непобедимым, если у него не хватает оружия, если в стране нет железа и не из чего ковать мечи?

– Добывать надо железо, Палак-сай! И добудем! – крикнул Раданфир громовым голосом. – Вернем то, что принадлежало отцам нашим!

– Справедливо, – поддакнули князья.

– А иначе нельзя! – возбужденно заговорил Палак, смотря в окно блестящими глазами. Он словно забыл обо всем остальном, целиком отдался нахлынувшим мыслям. – Посмотрите, на дедовских пастбищах жиреют сарматские стада, сами сарматы ломятся к нам в ворота, желая пролить кровь нашу!.. Морскую торговлю, хлеб, железо взяли в свои руки боспорские и херсонесские греки, из-за моря к нам подбираются понтийцы, тоже с мечами в руках, все хотят выдернуть из-под ног наших ту землю, что еще осталась у нас, словно кошму, а нас повалить и затоптать… Нам нужно оружие, много оружия, много железа, кузниц и таких оружейников, как Сандак и его сыновья. Тогда мы сможем одеть наших воинов в железные панцири и шлемы, дать каждому в руки стальной топор. Вот тогда нам не страшны враги, тогда они будут трепетать перед нами!.. А пока…

Царь вздохнул и вернулся к действительности. Поглядел внимательно на старого оружейника и спросил его:

– Скажи, мастер: сколько тебе потребуется времени, чтобы одного воина вооружить копьем, щитом и одеть в панцирь и шлем?

– Если хорошая сталь будет, то в месяц одену!

– В месяц? Это долго. Нельзя ли побыстрее?

– Много уходит времени на чеканку и полировку.

– А если попроще, без украшений?

– Без украшений?.. Четырех в месяц снаряжу. Только панцири и щиты будут кожаные, с медной отделкой.

– Это уже лучше… Начинайте работать, я ваш заказчик. А ты, Сандак, будешь старшим над всеми железных дел мастерами в городе. Чтобы с завтрашнего дня все мастерские работали с полной силой!.. Раданфир!

– Я слушаю, государь!

– Позаботься, чтобы мастера ни в чем не нуждались. Не брать с оружейников никаких налогов, помогать им во всем, а если кто будет чинить им обиду, тех наказывать!

– Слушаю и повинуюсь!

– А Сандаку выдать сукна на кафтан и серебряную чарку для вина. Всем по верховому коню!

Мастера повалились в ноги царю, громко благодаря его за милость.

Оставшись наедине с Раданфиром, Палак сказал ему:

– Видишь, друг мой, кто льнет к царю – мастеровые! Для них царский заказ да царская милость все! Не то что князья…

– Истинно говоришь, государь!

– Но и те, кто всегда со мною, плохо понимают, что надо делать, чтобы победить.

– Тоже истина, Палак-сай!

– Ты, конечно, не знаешь, о чем я думал, пока принимал оружейников?

– Только Папай может проникнуть в твои великие думы, о Палак!

– Я думал, что раньше наших скифских мастеров было мало, а сейчас осталось еще меньше! Хитрые понтийцы при помощи херсонесцев всех кузнецов из города повывезли, себе в рабы взяли, и теперь сколотские мастера куют мечи для врагов наших. Поглядишь, на Митридатовом воине шлем, выкованный где-нибудь в Синопе, вот, скажешь, работа заморская! А делал тот шлем сколот из Неаполя, что работает где-то в чужих краях… Или привезут купцы из Амиса на продажу нам оружие, будут хвалиться им, цену запросят большую, а не скажут, что оружие это наши братья ковали…

– Ах, Палак-сай! Подлые и хитрые они, эллины! Бить их надо нещадно!

– Это еще не все! Захватили понтийцы в прошлом году города наши и решили уничтожить наши мастерские – не только для того, чтобы мастеров наших забрать, но и чтобы ослабить Скифию… Им Скифия нужна такая, которая давала бы хлеб, скот и рабов, а сама оставалась нищей и слабой. Тогда приедет сюда какой-нибудь заморский торгаш с дрянными тряпками или вином, прокисшим еще в прошлом году, а выменяет на эту дрянь пшеницу, тонкую шерсть, какой и в Милете не купишь, вывезет рабов, сильных и послушных!.. Вот почему понтийцы поломали в Неаполе все ткацкие станки, поразбивали плавильные формы, отняли у мастеров резцы, разрушили кузницы.

– Верно! Ты говоришь, как сам Папай! Ты много видишь, о чем мы и не догадываемся. После твоих речей я сейчас готов резаться с проклятыми греками! Твои слова меня огнем жгут!

– Вот если все князья загорятся священным огнем борьбы, как ты сейчас, то и дело наше пойдет куда быстрее! А то, кроме попоек, ни о чем думать не хотят! Мне хорошо известно, что даже сейчас некоторые князья покупают вино тайно у херсонесцев, хотя мы с Херсонесом воюем. Золото утекает в карман врагам, а воины, кроме деревянных луков да заостренных палок, ничего при себе не имеют. А теперь одними луками да палками много не навоюешь. Не то время.

– Но, Палак-сай! – горячо заговорил князь. – Сандак всех оружейников заставит работать, я им помогу… Оружие будет у нас.

Палак усмехнулся с горечью. Крикнул Ахансака, что показался в дверях:

– Эй, Ахансак, поди сюда!

Толстяк рысцой подбежал к царю.

– А ну, мой богатырь, скажи мне: сколько воинов берется вооружить в месяц Сандак?

– Четырех воинов, государь.

– Правильно, четырех. Это при четырех сыновьях-помощниках, да еще рабы, у старика есть, не иначе! Вот и сообрази: сколько надо мастеров, чтобы снарядить в месяц тысячу воинов?

Ахансак поглядел в потолок, потом уставился в пол, изображая на лице внутреннее усилие. Царь с трудом сдерживал смех, наблюдая, как тучный князь беспомощно сопит носом, что-то шепчет и медленно загибает сильные волосатые пальцы, перехваченные перстнями.

– Что? Не выходит?

– Не соображу, Палак-сай! – виновато признался князь, часто моргая глазами.

На его лбу выступила испарина.

– Да-а! – протянул Палак сквозь смех. – Ты, мой друг, столь же непобедим в рукопашном бою, насколько слаб в счете. А это плохо.

– Сам знаю, государь. Не дается мне эта премудрость.

– Так вот, слушайте оба: чтобы вооружить тысячу пеших воинов в месяц, требуется таких мастеров, как Сандак, двести пятьдесят человек да помощников около него тысячу человек!

– Ой-ой! Так это же получается, что мастеров надо больше, чем воинов!

– В том-то и дело! А если у нас в городе осталось хороших оружейников не более пятидесяти человек, то помоги им Папай обеспечить нас навершиями для копий и наконечниками для стрел!.. В Понте же, у царя Митридата, десятки рудников, сотни мастерских и тысячи искусных кузнецов!.. Теперь и сообразите – в чем наша слабость и в чем сила понтийцев, что сумели побить нас в прошлом году!..

– А мы, Палак-сай, захватим Херсонес в свои руки, там мастерских немало и мастера хорошие. Всех заставим работать на себя! – с жаром ответил Раданфир, осведомленный о замыслах царя.

– Верно, Раданфир, верно! Если мы сейчас подчиним Херсонес, то за зиму будем иметь пять-шесть тысяч тяжелой пехоты да тысячи две панцирной конницы!.. Я имею в виду, что трудиться будут все мастера не только в Херсонесе, но и в Неаполе, Хабе, Палакии…

– Но мы и готового оружия возьмем много… Однако, Палак, как это все сложно! – покачал головой Раданфир. – Мне война представлялась куда более простым делом!

– Да, сложно… Зато мы сможем весною встретить Митридатовых гоплитов с честью! Да и Боспор будет кланяться нам до самой земли!

– А за ним и сарматы!

– Ну, с сарматами подождем. Пока нам с ними ссориться не следует. Особенно с роксоланами. Нужно прежде овладеть всей Тавридой: Херсонесом, Пантикапеем!.. Тогда наши ноги крепко упрутся в землю и мы сможем шагнуть на север и навсегда изгнать сарматов из степей между Борисфеном и Танаисом! Но… это в будущем, а пока, друзья, на Херсонес!

– На Херсонес!! – дружно вскричали оба князя, хватаясь за оружие.

Глаза царя мечтательно устремились куда-то вдаль.

9

Перед закатом солнца прискакал князь Дуланак с сыновьями и слугами из степи. Положил на царское крыльцо трех сайгаков и вепря дикого с огромными клыками, лучшую часть охотничьей добычи. Преклонил колено перед царем и заявил:

– Кланяюсь тебе, великий государь, прими то, что добыто на охоте!

За Дуланаком примчался славный князь Анданак. За ним прибыла телега, на которой лежала туша страшного степного тура. Хвост огромного животного волочился по пыльной дороге. Толпа зевак шла за телегой. Все с любопытством рассматривали мохнатое чудище, даже после смерти внушающее страх своими рогами и коряжистыми ногами, похожими на вывороченные из земли могучие корни старого дуба. Сам царь вышел посмотреть на необыкновенную добычу. Свирепый нрав и сокрушительная сила степных туров были известны, и охота за ними считалась наиболее опасной.

– Разреши, Палак-сай, поклониться тебе этим вот богатырем, я его сам поразил рогатиной! – пробасил Анданак, сам чем-то похожий на тура.

Его кудрявая голова и пышная борода вместе с могучими плечами выглядели очень живописно. Князь был одним из богатырей, известных по всем скифским и сарматским степям.

– Как я убил этого тура, – продолжал князь, – так клянусь тебе убивать врагов твоих!

– Добро, князь, спасибо!.. Вот так мы должны и Херсонес повалить, как этого тура!

– Повалим, Палак-сай!

С веселыми песнями, окруженный наездниками и молодыми княжичами, показался Мирак. В тороках у каждого всадника привязаны белоснежные гуси и лебеди. С приветственными криками подъехала веселая компания к царскому крыльцу, на ступени которого полетели окровавленные красавицы птицы. Белый пух, словно снег в зимнюю пору, взвился вверх и стал падать на площадь, на крыши домов.

– Греки называют нашу страну «переносной», сравнивая хлопья снега с перьями птиц, – смеясь, заметил Палак, – сейчас же, при виде этого пуха, они еще более убедились бы в удачности своего сравнения.

– Греки любят выдумывать, – отозвался Раданфир, – а потом свои выдумки передают другим как правду… Один грек удивился, увидев в Скифии рогатых быков. «Я, говорит думал, что в вашей стране рога у быков отпадают от холода! Теперь же вижу, что это не так!» А потом спросил меня, не являюсь ли я одним из пятидесяти сыновей царя Скилура.

Все захохотали.

Прибыл наконец чванливый князь Гориопиф с друзьями. Он на охоту не выезжал, весь день гулял в своей степной ставке, пьяный хвалился, что имеет знатность не меньшую, чем Палак, что может собраться и откочевать в свои земли, вместо того чтобы таскаться следом за царем. Однако, протрезвившись, не осмелился оскорбить царя и прибыл в Неаполь, хотя и без даров.

Дичь отправили в поварню. Царь собрал князей в том зале, где принимал оружейников, и стал держать речь:

– Я хочу напомнить всем вам, что мы не из похода вернулись, а только начали свои боевые труды… Впереди битвы, осада Херсонеса, может быть, встреча с прошлогодним врагом, а вы, воеводы, разбежались кто куда, да и людей своих распустили!.. Целый день коней гоняли по степи, коз да гусей добывали, что еще не так худо, а то просто пьянствовали!.. А что говорит закон отцов?.. Если протрубил рог и объявлен поход, то все силы отдай делу победы над врагом!.. Не гулять сейчас надо, а дружины свои обучать пешему бою, учиться нападать конными отрядами и лестницы делать для влезания на стены! Что завтра будете делать под стенами Херсонеса? Где у вас тараны, где лестницы?

– Прикажи, государь, – отозвался Лимнак, – мы и сегодня все как один полезем на стены Херсонеса!

– Виноваты, Палак-сай! – добавил Дуланак. – Просто обрадовались мы, что снова в Неаполе, вот и потянуло на знакомые места погулять, поохотиться! Завтра будем готовить лестницы и тараны!

– А я так думаю, – звонко протянул Мирак, все еще пьяный, – если мы в походе, так и веди нас в бой! А если нет, то не мешай нам погулять!

– Готовиться надо, а не гулять! Не о полевой схватке речь идет, а о штурме города, обнесенного стенами. А для этого мало одного крика, нужны умение и сноровка. Для того мы начали камнеметы делать, стрелометы, что по сто стрел сразу мечут, и пироболы для переброски огня через стены!

– Наши прадеды еще с Дарием Персидским воевали и били его без камнеметов, – угрюмо пробурчал Гориопиф, однако достаточно громко, чтобы его все услышали.

– Удивительные слова говоришь ты, славный князь, словно забыл, что у наших дедов были необъятные просторы, а мы их не имеем! Изменились времена, и воевать стали по-другому… Но довольно разговоров! Чтобы завтра начали обучение людей штурму!.. И лестницы поделать, по одной на двадцать человек! Я проверю каждого. Подготовьте всех катафрактариев. Я соберу их в один большой лох, старшим ее будет Раданфир!

– Не княжеское дело бревна тесать. Пусть рабы тешут бревна. А нам поручи какое-нибудь лихое конное дело… Эх!..

С этими словами Мирак стукнул кулаком по красивой расписной вазе, стоявшей у стены, и разбил ее вдребезги.

– Крикливы твои пьяные речи, молодой князь! – угрожающе зарычал Ахансак. – Вижу, храбр ты горшки бить!.. Забыл, перед кем говоришь, где находишься! Могу напомнить!

Лицо тучного князя налилось лиловой кровью.

Мирак запальчиво встряхнул волосами и подскочил к Ахансаку.

– Я не только горшки умею ломать! Хочешь, докажу тебе?

– Докажи!

Оба князя схватились за кинжалы. Их разняли.

– Добро! – заключил царь спокойно. – Видно, руки чешутся у вас, если в драку лезете! Поезжай, Мирак, завтра с рассветом в Прекрасный порт. Возьмешь своих людей, да я сотню прибавлю. Вот тебе и поход! Захватишь город, овладеешь портом, отнимешь у греков весь хлеб, что они там накопили для перевозки в Херсонес. Оставишь там верных людей, а сам вернешься в Неаполь!

– Повинуюсь, это по мне!

– И я поеду, – вызвался Гориопиф, – надоело мне тут наказы слушать. Поеду брать Керкинитиду и Стены!

– Нет, витязь, Керкинитиду и Стены возьмет кто-нибудь помоложе, скажем, Лимнак с молодыми княжичами. А тебе есть другое дело. Поезжай по селениям землеробов, вдоль таврских гор, выгони оттуда греков, а крестьянам растолкуй: пусть хлеб везут в Неаполь. Но в этом деле требуется рассудительность и умение говорить с людьми, а это у тебя есть. Согласен ли на такое дело?

– Согласен, – медленно ответил Гориопиф, глядя на пол.

– Согласны ли остальные с моей волей?

– Согласны, государь!

– Только тебе, Гориопиф, наказ: людей не обижай, хлеб насильно не отбирай, действуй больше уговором. Скиф-степняк и скиф-земледелец – оба потомки Таргитая. Тебе и князь Напак поможет, благо ты с ним в родстве состоишь!

В окна уже смотрели звезды. Светильники на стенах вспыхивали и замирали от свежего ночного ветра. Послышались отдаленные крики:

– Едут! Едут!

Палак вздрогнул. Все подняли головы.

– Это Калак, государь! Рать возвратилась!

Царь направился к выходу, за ним все остальные. Он приказал взволновано:

– Встречать рать с факелами и приветственными криками! Поднять дружину, разбудить город! Больше света!

Своды дворца дрогнули от топота ног и криков. Поднялась всеобщая тревога. Вспыхнули факелы. На площадь высыпали сотни людей. Кровавые отсветы пробежали по городским домам, стали видны коньки на крышах. Полуодетые люди, встревоженные царскими глашатаями, выскакивали из домов, возбужденно переговариваясь. Скрипели двери, лаяли собаки, нарастал тревожный гул, как это бывает во время вражеских внезапных налетов или при ночных пожарах.

– Что случилось?.. У стен города враги?

– Неужели сарматы?

– Разве им в первый раз помогать херсонесцам против нас!

– Беда! У меня в горите всего десяток стрел! Я думал, что теперь будут только пиры да праздники!

– Вот они, коварные эллины! Опять призвали роксоланов! А говорили, что у нашего царя с сарматами союз. Разве можно доверять сарматам?

Сплошной стеной двигалась рать Калака. Грохот некованых копыт и боевые крики воинов заглушали городской шум. При неверном багровом свете всадники казались страшными выходцами из подземного мира. На высоко поднятых копьях виднелись какие-то шарообразные предметы. Все восторженно вскрикивали, показывая на них пальцами. Это были отсеченные головы врагов.

Царь вышел на крыльцо, окруженный свитой князей. Он радостно смеялся, видя, что войско возвратилось с победой. Свет факелов слепил ему глаза, он щурился, чтобы лучше видеть.

Первым к самому крыльцу подскакал на взмыленном, тяжело дышащем коне Калак Одноухий. Всадник и его скакун были покрыты пылью и заляпаны лепешками грязи.

– Хаб твой, Палак-сай! – гаркнул он громовым голосом и бросил к ногам царя ключи от ворот побежденного города.

Всеобщий рев, более громкий, чем шум водопада, был ему ответом.

Лихо подлетел Омпсалак. Его дикий конь вздыбился в волнах света. Все увидели, что морда и грудь коня забрызганы кровью. На узде и поводьях болтались окровавленные скальпы, содранные с голов убитых греков. Опять крики восторга.

– Хаб твой, государь!! – неистово закричал витязь и бросил на ступени крыльца голову Клеомена, начальника хабейского гарнизона. Голова гулко и тяжело застучала, покатившись по ступенькам.

Воины последовали примеру старших. Окровавленные головы полетели к ногам царя. Одна, другая, третья… Скоро их набралась целая куча. Лестница покрылась темными пятнами. Откуда-то появились собаки и с визгом начали лизать кровь. Рядом с грудой голов росла другая груда, в которой можно было различить трофейное оружие, утварь из греческих храмов, вазы из серебра, цветные ткани, сорванные с плеч побежденных.

– Хаб твой, Палак-сай!! – неистовствовала площадь.

– Веди нас в поход!

– На Херсонес!.. На бой!.. На бой!!

Палак взволнованно дышал, раздувая ноздри и продолжая улыбаться. Его пьянили крики народа и запах крови. Словно бог войны, стоял он, облитый кровавым заревом ночных огней, внимая гомону толпы, воинственным кликам воинов и ржанию боевых коней. Приказал подать ему голову Клеомена, взял ее за темные кудри и вгляделся в мертвые глаза. Так же делал Скилур, когда получал такие же страшные трофеи.

– Ты слышишь, царь Скифии, – вскричал Раданфир, – народ требует похода на Херсонес!

– Да, да, – ответил Палак в радостном возбуждении, – теперь очередь за Херсонесом!.. Но Херсонес будет покрепче Хаба!

– Ничего!.. Свернем головы спесивым грекам!..

Весь народ высыпал на площадь. Люди пришли в воинственное возбуждение. Страсти накалились добела. Все жаждали войны, рукопашных схваток.

Начался пир, продолжавшийся всю ночь. Царь с довольным видом расспрашивал Калака и Омпсалака о подробностях штурма. Оба воеводы пили из трех чаш каждый.

Уже перед утром утомленный царь ударил по плечу Раданфира и сказал ему:

– На сегодня довольно!.. Проводи меня к царице!

Глава вторая. Возвращение

1

Таврские горы остались позади. Началась всхолмленная местность с перелесками и ручьями в глубоких балках. На макушках возвышенностей трава пожелтела, на скатах буйно разрослась и украсилась поздними цветами. Дальше широко раскрывалась степь, затянутая сизой дымкой.

Фарзой ехал на соловом таврском коне. Марсак купил коня в последнем таврском укреплении, говоря при этом, что негоже князю прибыть в Неаполь верхом на быке. Желтые кашки били князя по ногам, оставляя пятна пыльцы. Лошадь мотала головой, отгоняя назойливых мух. Из-под горячей попоны выбивалась полоска пены, густой, как сметана.

Спутники шли пешком, обтирая распаренные лица рукавами и подгоняя вьючных быков с тяжелой поклажей.

Марсак с довольным видом доказывал Пифодору:

– Я же говорил тебе, что наши сколотские боги все предусмотрели. Мы спаслись из чрева гибнущего корабля, нашли друзей среди свирепых тавров. И вот уже ступили ногами на сколотскую землю, а скоро прибудем и в Неаполь, город царей наших!

Грек посмеивался, слушая простодушную похвальбу скифа. И в то же время в глазах его вспыхивали огоньки удивления, когда он оглядывал просторы невиданной им страны, в которую завела его неспокойная натура, жажда приключений и наживы.

– Да, скиф, да! – отвечал он миролюбиво. – Твои боги сильны. Я готов принести им жертвы, как только мы доберемся до Неаполя.

Неожиданно Марсак упал на колени и громко запричитал:

– О родные степи!.. О духи предков! Примите сынов своих в лоно свое! Мы вернулись к вам, оскверненные дыханием чужих стран! В наших одеждах – смрад чужбины! В наших желудках – пища нечистых племен, а в головах – их мысли!.. Да очистимся!..

Он срывал горстями пучки ковыля и засовывал их за пазуху, за голенища чувяков, в шапку.

– Что ты делаешь? – удивился Пифодор. – Разве эта трава съедобная?

– Нет, она священная!.. Тебе не понять этого, эллин!.. Это трава свободы нашей!

Ковыль-трава люба сердцу кочевого сколота. Она, так же как и кочевой сколот, не любит обжитых мест и никогда не растет на потревоженной плугом земле. Ее блеск напоминает сколоту о воле, о бескрайней свободе былых времен, ибо от далекой реки Ра до вод Борисфена он встречал эту траву там, где было привольно и безлюдно. Беглый раб, вырвавшись из ярма греческой неволи, только тогда начинал чувствовать себя свободным, когда видел перед собою тусклые переливы ковыльных струй. Они словно приветствовали его, говорили ему, что тесные и шумные города, где отовсюду слышен звон рабских цепей, остались позади, что изуродованная плугом земля, обильно политая потом рабов, также осталась где-то там, в ненавистном мире неволи.

Сорванный и спрятанный под одежду пучок ковыля имел магическое значение. Он означал, что духи степей приняли возвратившегося с чужбины под свое покровительство. И если он был рабом, то трава снимала с него скверну порабощения, а проклятое прошлое теряло свою гнетущую силу над ним. Ковыль – трава магического очищения.

Пифодор задумался о значении скифского обычая. Улыбка сбежала с его лица. Он внимательно посмотрел на сияющего Марсака, наклонился и, набрав полную горсть ковыльных махалок, в раздумье сунул их под полу кафтана. Суеверный, как и все люди его времени, грек уже верил в пучок сухой травы, видел в нем некий амулет, пренебречь которым было бы неразумно и даже опасно. Пряча траву под одежду, он подумал: «Пусть будут благосклонны ко мне скифские боги».

Фарзой также принял из рук дядьки пучок чудесной травы.

– Теперь, князь, ты снова замечен и принят родной землей! Вот она, – старик развел руками, – погляди, твоя земля, страна твоих отцов! Духи предков смотрят на тебя!..

Данзой, шедший следом, усмехнулся. Он не был кочевым сколотом и не обожествлял дикой травы. Сколот-номад и сколот-хлебороб разные люди, хотя молятся одним богам и говорят почти на одном языке. Язык хлеборобов имеет много таврских и порядочно эллинских слов. Оседлый и кочевой скифы всегда встречаются со скрытой неприязнью. Хлебороб видит в номаде опасного человека, разбойника, а тот считает хлебороба полурабом, смотрит на него свысока, презирает его за труд и страсть к приобретению недвижимой собственности. Сколот-номад и сколот-пахарь оба торгуют с греками, но по-разному. Первый берет в обмен на свой скот оружие и заморские вина, готов при этом вступить в спор и даже в ссору. Второй связан с греческой колонией постоянным обменом, часто берет в долг, под будущий урожай, старается сохранить с колонистами хорошие отношения, приобретает у греков железные лемехи, посуду, цветные ткани и считает, что, при всей хитрости греков, с ними вести дело можно. Херсонес для селян место сбыта хлеба и источник приобретения необходимых в хозяйстве вещей. Покупают они и вино и оружие, но вообще хлеборобы более воздержанны, миролюбивы, склонны к скопидомству. Сколот-пахарь не проявляет страсти к разгулу и живет не только сегодняшним днем, как это делает его кочевой собрат, но смотрит вперед, старается иметь кое-что на черный день.

Данзой не взял себе пучка ковыля и не растрогался его видом. Его больше обрадовали бы колосья спелой пшеницы, возросшие на возделанном поле. Бродячая жизнь степного скотовода, не знающего иного труда, кроме охраны стад и войны, была чужда ему. После восьми лет эллинской каторги он с замиранием сердца вспоминал родное селение Оргокены и всей душой стремился к родному очагу, где был счастлив.

Путь их шел через целинную степь. Из желтеющих трав выбегали тяжеловесные дрофы. Два или три раза Фарзой, натянув поводья, выпрямлялся в седле, чтобы лучше разглядеть какие-то движущиеся точки в сухом тумане, заволакивающем даль. Успокаивался, когда они оказывались стадом сайгаков, по-скифски «колосов», или табунками диких лошадей, тех, что не годятся для приручения из-за своего бешеного нрава и беспощадно истребляются земледельцами, как злейшие враги посевов. Из их шкур делают мешки для хранения зерна.

На короткое время путешественники задержались около одинокого корявого дерева, имеющего странный тыквовидный ствол. Вокруг белели кости и черепа животных, гудели мухи над каменной плитой-алтарем, сохранившим следы жертвоприношений. На ветвях трепались по ветру пучки конских волос, обрывки ремней, лоскутки тканей. Фарзой хотел проехать мимо, но Марсак остановил его:

– Не пренебрегай, князь, священным деревом! Почти его хоть малой жертвой!

Князь не стал возражать, наколол ухо коню кинжалом и, добыв несколько капель крови, обрызгал ею дерево.

Дядька вырвал из бороды десяток волос и, прошептав заклинание, повязал их на сучок. Данзой оставил на алтаре кусок вяленого мяса, а Пифодор плеснул на него вином. Бывший гребец знал и чтил «дерево-вождя», как его называли местные жители, грек вообще решил всячески ублажать богов и духов сколотской земли.

Деревья стали встречаться чаще, местность приняла вид лесостепи. Обозначилось подобие конной тропы. Следуя ее изгибам, путники поднялись на бугор, с которого увидели картину, заставившую их взяться за оружие.

2

Справа в некотором отдалении виднелся лес, из которого на полном галопе выскочил всадник с заводной лошадью в поводу. По островерхому колпаку было видно, что это скиф. Но на плечах его развевалась широкая греческая хламида. Когда он отдалился от опушки леса на расстояние, равное половине полета стрелы, показалась группа всадников, видимо догонявших первого.

Двое из них выделялись вишневыми кафтанами и лучшими лошадьми. Они мчались впереди, размахивая мечами. Остальные казались гурьбой оборванцев, вооруженных луками и копьями. С криками они пускали на скаку стрелы, но без успеха.

– Эка, травят, словно волка! Десять на одного, – в сердцах заметил Марсак, – так поступают только разбойники!

Он укоризненно погрозил пальцем и не спеша попробовал, легко ли выходит из ножен меч.

Неожиданно преследуемый всадник изогнулся назад и, быстро вскинув лук, пустил стрелу навстречу погоне. Послышался болезненный вскрик. Один из вишневых кафтанов, цепляясь за гриву лошади, стал съезжать на землю. Еще одна стрела, и другая лошадь взвилась на дыбы, сбросив всадника на землю.

Марсак одобрительно захохотал и, обративши к Фарзою бородатое лицо, полное воинственного оживления, сказал:

– Этот воин мне нравится. Он, как и подобает витязю, хорошо держится в седле, удирает не по-заячьи, а с достоинством, оставляя на пути трупы врагов! И стреляет на скаку не хуже царского дружинника! Видишь, эллин, – добавил он в сторону Пифодора, – сколот – это конный стрелок, он пускает стрелы от правого плеча влево, а не перед собою, как эллинский гоплит!

– Да, старина, я вижу это… Но глядите, этот смелый стрелок устремился прямо на нас! Он, конечно, не видит нас, иначе он побоялся бы встречи с неизвестными.

Теперь стало хорошо видно, что всадник как-то странно припадает к гриве лошади, с трудом удерживается в седле, особенно во время прыжков коня через кусты и ямы. В двадцати шагах от случайных наблюдателей он сдержал прыть разгоряченного коня и спешился, вернее – свалился на траву.

– Клянусь Святым мечом! – не выдержал Марсак. – Он хотел пересесть на заводного коня и не смог!.. Воин ранен!

– Ему нужно оказать помощь! – воскликнул Фарзой.

– К оружию! – вскричал родосец. – Сюда скачут преследователи! Они заметили, что сейчас могут отомстить за свои потери!

Раненый, услышав голос грека, быстро повернул голову и схватился за лук.

– Не стреляй, витязь, – предупредил его Марсак, – убьешь друзей! А убийство друга – великий грех. Однако, мой князь, мы должны дать отпор этим бродягам, что нападают на одного целой толпой!.. Эх, жаль, что у нас быки, а не лошади, я сразился бы в конном бою!

– В чем же дело? – отозвался находчивый грек. – Стоит только одолжить на короткое время коней у нашего раненого!

Он подбежал к коню, с которого свалился воин, но получил неожиданный удар копытом и покатился вниз по скату холма. Конь бегал вокруг своего хозяина и никого не подпускал к нему.

Фарзой выхватил меч и во весь опор помчался навстречу приближающимся всадникам.

Теперь раненый стрелок убедился, что имеет дело с друзьями, готовыми помочь ему. Опершись на одну руку, он приподнялся, подозвал коня и потрепал его по верхней губе.

– Воин! – взмолился обеспокоенный дядька. – Ты видишь, что я не имею лошади и стою здесь, вместо того чтобы помочь своему князю в битве и защитить его от предательских ударов в спину! Прикажи своей ученой лошади, пусть она разрешит мне сесть на нее и выполнить долг перед князем!

– Нет, богатырь, – ответил раненый, – Альбаран возит только меня, и я сам не в силах заставить его принять другого всадника. Но спеши сесть на Борея, он тоже имеет быстрые ноги и примет тебя.

Марсак не заставил себя ждать, коршуном налетел на коня, с маху вскочил в седло, если этим словом можно было назвать попону, привязанную к спине лошади, и с зычным гиком во весь опор помчался вслед за своим господином.

Данзой внимательно прислушивался к говору раненого лучника и теперь подошел к нему, предварительно спутав ноги быкам, чтобы они не могли далеко уйти.

– Привет тебе, сатавк! – сказал он. – Жаль, если ты прискакал в наши степи, чтобы потерять жизнь от руки княжеских сынков, которые грабят на дорогах. Я сразу догадался, кто они, других грабителей здесь нет… Покажи свои раны, – не смогу ли я помочь тебе?

– Ты сразу меня узнал! По говору догадался, что я из племени сатавков?

– По говору и по твоим боспорским одеждам.

– Что ж, ты прав, я сатавк!.. Ты же, хотя и носишь заморские шаровары и персидский пояс, настоящий пахарь из-под Неаполя. Тебя выдают твой язык и мозолистые руки.

– Ты угадал, но не все, – странно усмехнулся Данзой, после чего сел на корточки, намереваясь стать лекарем своего восточного собрата.

Раны оказались неопасными, но пострадавший был изрядно помят. Он рассказал, что во время проезда через лес к нему на плечи с раскидистого дуба спрыгнул неизвестный человек и пытался скрутить его волосяным арканом. Когда это не удалось, неизвестный стал наносить ему удары, но сатавк сбросил разбойника на землю и ускакал от преследования остальной шайки. Осматривая правую руку, Данзой говорил:

– Сейчас мы к этим ссадинам и порезам приложим травы безыменку и зверобой, они мигом заживут!..

Неожиданно он умолк, увидев что-то на коже раненого. Медленно поднял голову и, взглянув в глаза сатавка, улыбнулся.

– Сотер… – сказал он тихо, указывая на татуировку в виде двузубого якоря, изображенного на руке сатавка.

Тот вздрогнул и поспешно отдернул руку, испытующе взглянув в лицо Данзоя.

– Не опасайся, – так же тихо ответил последний, – в скифских степях нет тех, кто преследует тайный союз рабов. Пусть знак якоря скрепляет наше единение везде, где бы ни встретились поклоняющиеся тому, кто не имеет имени!..

И, засучив рукав, показал сатавку такую же татуировку на своей руке.

– Так ты тоже бывал в железном ошейнике, брат мой?

– Я его снял несколько дней назад! Восемь лет махал веслом и звенел кандалами! Был освобожден таврами и теперь вот нашел друзей!..

– Ага… Где же вошел в братство?

– В Гераклее.

– Хорошо, сам безыменный бог послал тебя и твоих друзей! Кто они?

– Люди не плохие. Царские сколоты… Князь Фарзой, друг Палака, ездил в Элладу учиться, дядька его Марсак, раб Сириец и наемник с Родоса, тоже человек не вредный… Едут они в Неаполь.

Сатавк проявил большой интерес к словам Данзоя. Сел на траву и промолвил, словно отвечая собственным мыслям:

– Друг царя Палака… Гм… Этот человек может оказаться мне очень кстати.

– Что ж, брат мой, ты можешь обратиться к князю с просьбой.

– Просить о многом рано, нужно узнать людей и чтобы они меня узнали. Ты помоги мне. Я еду туда же, что и князь, в Неаполь, по делам нашего братства, а дела важные. С самим царем их нужно разрешать…

– Тем лучше. Пусть Великий поможет тебе! А я готов хоть сейчас! Что я должен сделать для тебя?

– Попросить князя – пусть возьмет меня к себе в свиту. Мне будет легче проехать в Неаполь, и я скорее выполню то, зачем еду.

– Хорошо. Посмотри, вон князь и его дядька едут обратно. Разбойники удрали, побоялись принять бой… А вот и Пифодор.

Родосец подошел, прихрамывая. Он вывалялся в пыли и, видимо, ушибся. Потирая колено и поглядывая на коня, он рассмеялся и сказал как ни в чем не бывало:

– Ну и конек у тебя, воин!.. Настоящий Пегас!.. Он стоит еще одного воина, только говорить не умеет!

– Да, конь у меня хороший, жалею, что не успел тебя предупредить вовремя о его нраве. Он, подобно псу, предан мне и охраняет мой сон. Не обижайся на него.

– Я не обижаюсь. Это мое первое знакомство со скифскими лошадьми. Он поприветствовал меня передними копытами. Я не столько пострадал, сколько испачкался.

Подскакали всадники. Марсак соскочил с седла и хлопнул коня по шее.

– Конек неплохой! Но догнать бродяг не смог!

– Если бы ты, витязь, – отозвался сатавк, – ехал, как и я, в Неаполь, то я сказал бы тебе: «Садись на моего Борея и поедем вместе».

– Я сопровождаю своего князя, – уклончиво ответил Марсак, в душе польщенный и обрадованный предложением сатавка. – Но и ты едва ли сможешь куда ехать, ведь ты ранен.

– На коне сидеть я смогу.

Данзой обратился к князю:

– Разреши, князь, сказать. Сейчас, после скачки, кони утомлены, нуждаются в отдыхе и корме. Пока вы отдохнете, наш раненый воин будет совсем здоров. Я осмотрел его раны, они пустяковые и скоро заживут, а ехать не помешают. Возьми его себе в свиту. Такого молодца с двумя конями и меткими стрелами никогда не плохо иметь при себе, особенно в степях Тавриды.

Фарзой внимательно посмотрел на раненого. Тот уже поднялся с земли и отряхивал плащ. Среднего роста, соразмерно сложенный, он производил впечатление хорошо тренированного гимнаста. Одежда и оружие на нем были так подогнаны, что не стесняли движений. Гладко выбритое сухощавое лицо с прямым крупным носом и открытыми, смело смотрящими глазами выражало прямоту характера и врожденное мужество. Он понравился Фарзою, но князь заметил про себя, что это человек городской, хвативший эллинской культуры, может, прошедший выучку в рядах наемного войска боспорского царя и, наверно, едущий в Неаполь с каким-то поручением.

– Скажи, путник, – спросил князь, – ты едешь в Неаполь из Пантикапея?

– Ты проницателен, князь, от твоего взора истина не укроется, – сатавк поклонился, – я еду из Боспора в главный город наших старших братьев сколотов по делу. Сам я сатавк, но нахожусь на службе у важного лица, которое и послало меня в Неаполь. Зовут меня Лайонак!

– Хорошо. Переночуем здесь, кони наши попасутся, мы отдохнем, а завтра двинемся в Неаполь. Разрешаю тебе, боспорец, быть нашим спутником!

– Спасибо, славный князь!

– О князь Фарзой! – воскликнул Данзой. – Ты не должен оставаться здесь с ночевкой!

– Почему?

– По многим причинам. Во-первых, негоже князю спать на голой земле, тем более что совсем недалеко мое селение Оргокены, где ты найдешь ужин и постель, а твои лошади и быки – стойло и корм. Кроме того: не думаешь ли ты, что разбойники ночью вернутся с подкреплением и нападут на тебя, пользуясь прикрытием темноты?

– Разве Оргокены недалеко?

– Вон за тем курганом.

– Тогда в путь!

Марсак был доволен, что прибудет в Неаполь не пешим, а на коне, как надлежит настоящему воину.

3

Они выехали на пыльную дорогу, местами испорченную выбоинами, наполненными грязной водой. Ковыли кончились, начались полосы сжатых полей. Солнце коснулось краем горизонта. Красной полосой сверкнула речушка, выставились острые стебли камыша. По эту сторону речки почти вся земля была распахана. На противоположном берегу продолжалась бескрайняя нетронутая степь. Любознательный Пифодор заметил это и смекнул, что речушка являлась как бы естественной преградой для пожаров, потрав и прочих бед, угрожавших хлебным посевам со стороны дикого поля.

Вскоре стало видно и селение Оргокены. Сначала неясно выступила из пыльной мглы гребенка частокола, отделявшего от материка мыс, окруженный с трех сторон, как подковой, тем же речным потоком. Потом стало хорошо видно, что часть поселка располагалась на мысе за частоколом, другая, большая часть, раскинулась в беспорядке на открытом месте, вдоль реки. Планировка обычная в те времена. В укреплении живут старожилы, старейшины, вне укрепления – все остальные. На окраинах – беднота.

Караван спустился в балку и, вынырнув из нее, сразу очутился перед крайней хижиной Оргокен. Пахнуло кизячным дымом, залаяли собаки. Глянули серые, слепые стены мазаных хижин с нахлобученными на них полуистлевшими камышовыми крышами. Какие-то живые существа стайкой метнулись за полуразвалившийся заборчик, сложенный из дикого камня. Подъехав ближе, все увидели, что это были ребятишки, более покрытые грязью, чем одеждой, но живые и любопытные. Лохматая собака с хриплым лаем кинулась навстречу чужим людям. Из хижины выбежала женщина, одетая в рубище. Она с испугом уставила широко раскрытые глаза на всадников, готовая защитить свое достояние и потомство от любого насильника. В жилистых руках сжимала топор. Лицо ее, испачканное сажей, носило следы изнурительного труда.

Лайонак достал медную монету и бросил ее в сторону женщины. Подождав, пока караван проедет мимо, селянка медленно нагнулась, подняла монету и положила на ладонь. Это была боспорская деньга с изображением быка.

За первой хижиной следовала вторая, третья… Всюду навоз, поломанные плетни, следы нищеты. Люди, оборванные, косматые и какие-то запуганные, показывали пальцами на проезжих, но близко не подходили, оставаясь около своих жилищ, как бы готовясь защитить их от нападения.

– На окраинах живет самая беднота, – спокойно пояснял Марсак родосцу, – это больше новоселы, которых нужда пригнала из других мест. Тут беглые рабы, разорившиеся скотоводы, просто неизвестные люди, не имеющие ни рода, ни племени. Лучшие люди живут там, в ограде.

Данзой странно улыбался, бормотал что-то непонятное и непрестанно вытирал слезы.

– Скоро, скоро, князь и вы все, друзья мои, будете около моего дома!..

Домики становились крупнее, опрятнее, появились надворные постройки. Показались мужчины в войлочных колпаках и серых рубахах до колен. Женщины несли кувшины с водою. Они были одеты в такие же рубахи, но длинные, до самых пят, иногда украшенные на рукавах вышивкой. Мужчины смотрели исподлобья, держали в руках топоры и мотыги и внимательно приглядывались к гостям. Однако с вопросами не спешили. Некоторые с удивлением показывали на мощную фигуру Данзоя. Их, видимо, удивляло, что богато одетый старик так запустил свои волосы, почти закрывавшие лицо, и бороду, свалявшуюся в куделю. Он не замечал этого, но, увидев один дом, стоявший в стороне, окруженный сараями, вдруг издал воющие звуки и протянул руки вперед, дрожа от волнения.

– О-о-о!

Молодой рослый мужчина вышел из-за плетня и остановился, пораженный видом странного человека, устремившегося прямо к нему с протянутыми руками. Он сделал пугливое движение, желая отстраниться, но лохматый великан уже схватил его в свои могучие объятия и стал душить, захлебываясь от невнятных рыкающих звуков, что сами собою вырывались из его горла.

– Отпусти! Чего тебе? – успел вскрикнуть молодой селянин. – Зачем душишь меня?!

– Сын мой!.. Сын мой Танай!.. Ты стал зрелым мужем и не узнаешь меня!

Селянин отстранился от Данзоя, взглянул на него как-то дико и провел ладонью по его мокрому от слез лицу, как бы желая откинуть свисающие волосы и лучше рассмотреть его.

– Родитель! – не своим голосом вскричал он. – Родитель!.. Вернулся!

И, вырвавшись из объятий отца, он упал перед ним на колени и ударился лбом о пыльную землю. Он приветствовал своего отца, как подобало, ибо земные поклоны полагались двум лицам в сколотской державе – царю и отцу.

Путешественники остановились и наблюдали трогательную сцену встречи отца с сыном.

Через час в просторном доме Данзоя пылал очаг, над которым висел котел с кипящей похлебкой. Данзой сидел на скамье и готовился к домашнему жертвоприношению родовым богам. Ему помогали сияющие от счастья Танай и его жена Липа, молодая красивая женщина с русыми волосами. Она то и дело с детским любопытством всматривалась в удивительного бородатого человека, словно пытаясь разглядеть черты его лица, замаскированные целой гривой спутанных волос. За ее подолом прятался белокурый малыш лет пяти, тоже заинтересованный необыкновенным гостем. Дед уже сделал попытку взять внука на колени, но тот взревел и спрятался за подол матери.

Приезжие разглядывали жилье скифа-пахаря в ожидании ужина. Просторное помещение напоминало сарай. На стенах, сделанных из плетней, обмазанных глиной, висела конская сбруя, рядом с нею виднелись два копья и деревянный горит со стрелами и луком, напоминая о постоянной опасности, угрожающей со всех сторон мирному земледельцу. На волосяной веревке сушилась шкура только что освежеванного годовалого телка, выше клубился дым очага, медленно уходивший в отверстие в крыше. В углу стояли лопаты, мотыги, рядом – кадка с водою, дальше шла загородка из жердей, за которой блеяли овцы. Оттуда тянуло крепким запахом хлева. В противоположном конце жилья имелась маленькая конурка с оконцем, выходящим в садик. Там стояло деревянное ложе-настил, а на стенах висели, по сколотскому обычаю, самодельные коврики и пучки сухих трав, тех, что отгоняют духов ночи.

В двери дома, вернее – сарая, стали приходить все новые в новые люди. Они молча рассаживались вдоль стен, а то и просто на земляном полу и рассматривали приезжих. Все имели при себе какое-нибудь оружие. Тускло поблескивали медные и серебряные бляхи на ремнях и ножнах мечей и кинжалов.

– Кто эти люди и что им здесь надо? – спросил Фарзой хозяина, когда пришедшие заняли все свободные места.

– Родственники, – просто ответил Танай, пока Данзой творил молитву, – пришли почтить важных гостей и отца, как старшего в роде. Они примут участие в принесении молений и жертвы родовым богам нашей общины и в угощении.

Каждый приносил что-нибудь и передавал хозяйке. Чаще связанную курицу, корзину с яйцами или свежий пшеничный хлеб.

– Здесь готовится пиршество не менее как на неделю! – рассмеялся Пифодор, изрядно проголодавшийся.

Присутствующие охотно поддержали его. Собрание несколько оживилось.

Наконец жертва была принесена, окончены обряды очищения, все приступили к трапезе, быстро приготовленной на разостланных холстах. Появилось домашнее крепкое пиво в дубовых жбанках, называемое по-местному «камос», хмельный медок, от которого у многих начала кружиться голова. Марсак приналег на питье и повеселел. Фарзой старался разглядеть мужчин рода Данзоя. Те в свою очередь с уважением посматривали на важного князя, одетого в заморские одежды, причем удивлялись, что он путешествует при малой охране. Князь заметил, что здесь больше светлых голов и бород, чем он когда-то видел при дворе Скилура. Многие напоминали своими открытыми лицами отважных таврских горцев. Среди степных сколотов тоже немало светлоглазых и светловолосых людей. Но сам Скилур носил черты древних «царских сколотов», он был черен, горбонос и напоминал лицом горного орла. А Палак, наоборот, рос белокурым мальчиком, да и он, Фарзой, более под стать этим вот пахарям. «Конечно, – размышлял князь, знакомый с произведениями греческих писателей о Скифии, – сколоты-пахари смешались с древними киммерами и горными таврами, так же как сколоты-пастухи восприняли многие черты внешности тех народов, с которыми столкнулись там, на севере, где кончается степь и начинаются бесконечные леса Гелонии и страны наваров. Откуда пришли черномазые и горбоносые «царские скифы» – сказать трудно… Может, из-за Гирканского моря или из Ирана?.. Недаром эллины говорят, что мидяне и парфяне – младшие братья скифов и от них получили свой язык!»

Завязалась общая беседа. Она особенно ожила, когда пришел старшина селения, чисто одетый усатый мужчина, вооруженный тяжелым мечом. Он привел за собою двух слуг, нагруженных хлебом и вином.

– Мой маленький дар знатному князю, – сказал он и присел на корточки, видимо желая получше рассмотреть Фарзоя и его свиту.

– Спасибо, – ответил князь, – расскажи, что оргокенцы думают о Херсонесе. Нужно его разрушить или нет?

– Об этом знает царь Палак, – уклончиво ответил старшина.

– Палак, я думаю, хочет, чтобы вы выгоднее продавали свой хлеб.

– Выгоднее? – зашумели селяне. – Это очень хорошо!.. Но кому же продавать?..

– Тем же заморским грекам!

– А если греки не захотят?.. Ведь насильно не заставишь купцов дороже платить за мешок хлеба! Да и кто поедет к нам?.. Эллада от нас отрезана, говорят, ее римляне захватили. Понт – Палаку враг. Херсонес, скажем, будет разрушен… С кем же торговать?

Фарзой задумался. Он начал разговор случайно, желая узнать, как относятся оседлые скифы к начавшейся войне, но не был готов отвечать на вопросы, касающиеся замыслов царя. Однако считал своим долгом поддержать начинания Палака.

– Сейчас вы платите царю хлебный налог, да еще отдаете грекам зерно за ту цену, которую они сами назначат! С помощью понтийцев херсонесцы хотят вас совсем подневольными сделать… Сейчас вы вольные люди, а херсонесцам это не нравится. Вот они и хотят запрячь вас, как пантикапейцы сатавков запрягли, совсем рабами сделали. Не так ли, Лайонак?

– Истинно так! – отозвался боспорец. – Сатавки в Боспорском царстве теперь на положении побежденного племени. А они ведь тоже сколоты, живут на землях отцов своих.

– Так… – с некоторой заминкой согласились присутствующие.

– Понтийцы возложат на ваши шеи еще более тяжелое ярмо!

– Торговать мы согласны! – зашумели селяне. – А неволить нас не позволим!

– А чем вы им воспрепятствуете?

– Мечами своими!

Марсак громко расхохотался и оглядел пахарей с нескрываемым пренебрежением.

– Ой, смотрите, как бы ваши мечи коротки не оказались! Вояки!

– Да, против понтийского войска вам не устоять, – продолжал князь, – одолеют вас понтийцы! Вся надежда на Палака. Вот он победит жадных эллинов, накажет их за то, что они из-за моря помощь против него призывали, да попутно и решит дело о справедливой торговле. Он не позволит херсонесцам обманывать вас!

– Вот это хорошо было бы! Понтийцев прогнать, а Херсонес не трогать, пусть стоит!

– Неужели он вам так нужен?

– А как же! Где же мы купим железные сошники, ножи, косы, посуду, одежду? Мы хлеб сеем, а греки железо куют, ткут холсты, обжигают горшки… Мы им, а они нам вот как нужны!..

Лайонак слушал разговоры крестьян с большим вниманием. При последних словах лицо его стало задумчивым. Он словно пытался осмыслить что-то новое для него. Марсак заметил это и толкнул сатавка в бок.

– Слышишь, – сказал он тихо, – какая разница-то?.. Вы на Боспоре готовы живьем съесть ваших греков и тех, что огречились, а вот наши пахари рады им и зла к ним не питают. Это ли не рабские души?..

– Выпьем, богатырь! – Лайонак налил чаши. – Ваши крестьяне под настоящим ярмом эллинским не бывали, с греками торгуют, потому и зла к ним не имеют.

– Вот Митридат надел бы им на шею железный обруч, тогда они узнали бы, из чего сплетен эллинский кнут, который херсонесцы за спиной держат!

Староста, что сидел, подперев кулаком щеку, поднял голову. Он был поставлен князем и выполнял его волю. На сытом лице его отражалось превосходство. Он окинул прищуренными глазами селян, как бы выискивая кого-то. Некоторые ловили его взгляд с готовностью верных слуг. Обратился к Фарзою с усмешкой:

– Хоть ты и друг царя Палака, но скажу тебе прямо – не знаешь ты нашей жизни.

– Остерегись! – угрожающе приподнялся Марсак. – Больно смел перед князем!

Фарзой положил руку на плечо дядьки и мягким нажимом посадил его на место.

– Говори, – кивнул он старшине.

– Да, князь, видно ты давно не бывал в наших местах… Царю Палаку нужны власть и верные слуги, а нам, сеющим хлеб, нужно место, где бы мы могли обменять зерно на добротные ткани, соль, топоры и посуду. Отцы и деды наши все это имели от Херсонеса… Посмотри на этот котел, в нем варилось для тебя мясо, – он сделан в Херсонесе. Я принес тебе вино, которое выменял у греков, ибо Скифия своего вина не имеет. Приглядись, у многих на плечах рубахи из греческих тканей. А плата за все это добро – хлеб. С давних времен Эллада и другие заморские страны покупали скифский хлеб, и шел он к ним через Херсонес.

– Так и царь Палак тоже будет торговать с заморьем! – воскликнул Фарзой. – Без торговли нельзя!

– Справедливо, нельзя без торговли… Царь Палак, конечно, возьмет наш хлеб и продаст его за море. Но что он даст нам за него?

– Те же товары, что вам потребны.

Староста рассмеялся. Его поддержали некоторые из присутствующих. Марсака это очень раздражало. Он считал, что нельзя говорить с князем так свободно.

– Что же мы можем получить от кочевой Скифии? – звонко выкрикнул кто-то сзади. – До сих пор мы исправно платили царю дань, но никогда еще ничего взамен не получали!

– Как не получали? – взъярился Марсак, не выдержав. – А кто охраняет добро ваше от врагов?.. Если бы кочевые сколоты не держали в руках оружие да не обороняли вас от сарматов, вы давно стали бы роксоланскими рабами.

– Спасибо и на этом, – спокойно возразил старшина. – Ну, а когда царь весь хлеб забирать у нас будет, то это тоже за охрану?

– Если царь захочет, то даст вам больше, чем вы имеете от херсонесцев.

– Зря говоришь, старый человек. Палаку нечего дать нам взамен. Почему? Да потому, что в Скифии не делают многого того, что нам потребно.

– Разве кислые овчины да кобылье молоко! – насмешливо вставил один из присутствующих.

Раздался громкий смех.

– Ты что же, против своего царя, что ли? – спросил Фарзой.

– Нет! – отозвались многие. – Мы не против, мы признаем царя Палака! Но хорошо знаем, что ему наш хлеб нужен, чтобы снаряжать свою дружину, строить укрепления, наряжать своих воевод и жен в заморский пурпур. А думать о наших нуждах ему некогда.

– Чего же вы хотите?

– Хотим немногого. Пусть Палак возьмет с нас большой налог, но не мешает нам самим торговать с Херсонесом.

Фарзой хотел возразить, но разговор был прерван приходом воина с копьем. Воин шепотом сказал несколько слов на ухо старшине. Тот озабоченно нахмурился и, не прощаясь, вышел из дому. За ним поспешили несколько человек.

После недолгого молчания беседа возобновилась. Жена хозяина стала разливать всем медок. Гости пили и закусывали. Лайонак негромко говорил с Данзоем. Тот кивал головой в знак согласия. Танай слушал их, потом, поощренный отцом, встал на ноги и обратился ко всем:

– Я скажу!.. Вот на мне рубаха и на жене тоже не эллинские, мы сами ткали холст. А нож вот этот я выменял в Неаполе. И горшки у нас не херсонесские, их обжигал гончар, что живет на краю села…

– Правильно говоришь, Танай, – вскочил с пола сухопарый крестьянин в рваной дерюге, – не всем эллинские хламиды достаются. А хлеб берут у всех. Ты, князь, гость наш, да сохранят тебя боги, и видишь, что старшина наш боится, как бы Палак не помешал ему торговать с Херсонесом. Но он не сказал, что мы, бедняки, с эллинами сами не торгуем. Это князья наши да старшины их собирают у нас хлеб, сбывают его эллинам, а нам дают что похуже. Где херсонесские ткани? Мы не носим их. Где вино? Мы пьем самодельную брагу и медок.

– Правильно! Правильно!

– Силу большую взяли князья наши. Им, конечно, выгоднее торговать с Херсонесом, чем с Неаполем, – продолжал Танай, – а наши вольности и законы отцов попирают. Мы работаем на княжеских полях даром, свой хлеб им отдаем, чтобы они торговали с эллинами, мы же и царский налог выплачиваем. А князья наши пируют да по селениям разъезжают, приглядываются, не продает ли кто зерно, минуя их. Отца в рабы продали. Жену Липу у меня хотели похитить, спасибо, община отстояла. Теперь братья Напака на больших дорогах проезжих грабят. Если Палак уймет наших князей и старшин, вернет нам былые вольности, мы все пойдем к нему с поклонами и дарами. Не так ли, люди?

– Верно, и в войско пошли бы против любого врага!

«Неплохо рассказать обо всем этом самому Палаку, – подумал Фарзой, – ясно, что народ верит царю и предан его делу, а князья на руку эллинам гнут».

Открылась дверь. Глянули звезды. Вошел рослый селянин и громко сообщил новость:

– Братья князя Напака вернулись с охоты. Дорогой на них напали лихие люди и одного княжича ранили. Вся вина пала на князя Фарзоя. Ждите гостей. Сюда едет князь Напак, а с ним отряд воинов.

4

Оседлые скифские племена, о которых упоминает в своих трудах Геродот, несмотря на кровное родство с «царскими скифами», не были с ними равноправны. Их считали если не рабами в эллинском понимании этого слова, то во всяком случае самыми низшими членами великой сколотской семьи, объединенной под властью царя.

Соответственно и князья оседлых племен и родов не пользовались теми правами, что их старшие собратья князья-скотоводы из господствующего племени сайев. Их и называли «младшими князьями», а то и просто «князцами».

К таким младшим князьям принадлежал и Напак, предки которого выдвинулись из гущи оседлого населения благодаря своему усердию в служении царю, а потом разбогатели на выгодной торговле с греками-колонистами. Средства для торговли приобретались путем беззастенчивых поборов среди своих одноплеменников-крестьян. Князцы осуществляли сбор налога в пользу царя, причем хлеб, крупы, кожи, мед и другие блага в значительной части расходились по рукам многочисленных сборщиков из числа княжеской челяди или попадали в бездонные княжеские закрома. Богатевшие князцы все более наглели, теснили старинные права и вольности родовых общин, вмешивались в непосредственный торговый обмен между крестьянами и греками, жестокими мерами укрепляли свою власть над народом.

Цари и их вельможи знали об усилении младших князей, но не мешали им, видя в них своих приказчиков по сбору высоких налогов и опору в обуздании вольнолюбивых пахарей.

Между родовыми общинами и жадными князьями, окруженными прожорливой челядью, давно уже образовалась глубокая трещина, быстро превращающаяся в пропасть. Все чаще возмущенные крестьяне вооружались и давали своим князьям решительный отпор.

Наиболее строптивой и непокорной оказалась оргокенская община. Напак ненавидел ее и, пользуясь поддержкой своего родственника князя Гориопифа, давно мечтал сломить ее упорство, огнем выжечь из нее дух независимости и вольнолюбия.

Приближение к селению княжеского отряда вызвало тревогу среди поселян.

Данзой переглянулся с боспорцем. Марсак и Пифодор вскочили и стали затягивать пояса.

– К оружию, князь!

Фарзой пожал плечами.

– Может ли быть, что те большедорожники, с которыми мы встретились, братья здешнего князя?

– Да, князь, – подтвердил Танай. – Кто посмеет помешать княжеским детям заниматься разбоем? Для них это забава!

– Едут! Едут!

Данзой обратился к родичам:

– Гости – священные люди! Позор падет на весь наш род, на всю нашу общину, если мы позволим княжеским слугам и самому князю оскорбить гостей наших. Мы должны защитить их, иначе будем прокляты тенями предков.

– К оружию! – поддержал отца Танай.

Началась суета. Фарзой вышел во двор и сразу услышал приближающийся конский топот. Полыхали отсветы огней. Всадники освещали путь факелами.

– Глупцы! – презрительно фыркнул Марсак. – Мы их стрелами и перебьем, благо их видно, а они нас не видят, их слепит огонь факелов. Эй, кто с луками, становитесь здесь, около плетня, другие полезайте на крышу!.. И камни тоже берите!

Дворик превратился в укрепленную крепость. Несколько десятков вооруженных крестьян готовились сразиться с княжеской челядью. Родосец весело скалил зубы, его радовала тревога. Суета перед дракой ему нравилась, ожидание близкой схватки возбуждало его. Лайонак готовился к бою спокойно, но решительно. Женщины тащили кувшины с водою на случай пожара. Данзой вошел в дом и надежно укрыл внука в задней горенке, а сам появился во дворе с тяжеловесной дубиной.

Всадники подскакивали с угрожающими криками и ругательствами, но наткнулись на телеги, поставленные поперек улицы. Дальше ехать было некуда.

Впереди отряда гарцевал на горячем коне видный детина в панцирной рубахе, щитки которой, отражая огни факелов, казались золотыми. Фарзой заметил, что он был без шлема. Пышные волоса, расчесанные на две стороны, падали темными волнами на широкие плечи. Безусое, бритое лицо выражало возбуждение и гнев, глаза сверкали из провалов орбит.

– Эй, кто там за телегами?! – раздался его писклявый голос, тонкий и высокий, как у женщины. Казалось, могучий всадник лишь раскрыл рот, а кричал кто-то другой, маленький и невзрачный, спрятавшийся за его спиной.

– Это сам князь Напак, – зашептали оргокенцы приезжим, – он славится своей силой и умением драться на мечах и топорах. Только вот голосом не вышел. Говорят, его в детстве околдовали.

Танай хотел ответить на оклик, но Фарзой предупредил его.

– Здесь князь Фарзой, сын Иданака! – отозвался он громко.

– Не знаю такого князя!.. А зачем улицу перегородили?

– Чтобы защититься от разбойников, которые убивают и грабят проезжих на твоих дорогах, князь Напак!

Теперь стало видно, что за спиною князя стоит полусотня всадников с факелами.

– На моих дорогах нет разбойников, кроме приезжих!.. А ну, развести телеги в стороны!

– Не тронь! – раздались угрожающие окрики.

– Что?.. Меня, князя своего, испугались?.. А я хотел встретиться с вашим гостем, князем Фарзоем, и приветствовать его. Если только он на самом деле князь, а не самозванец.

Вмешался Танай:

– Отошли воинов обратно, оставь человек десять и тогда приветствуй. Зачем прибыл ночью с большим отрядом?

– Ищу злодеев, что брата моего ранили! Не их ли ты приютил?

– Гость – посланник богов!

– А скажи, князь Напак, – спросил Фарзой, – неужели это твои братья разъезжают по большим дорогам и нападают на одиноких путников? Я сам видел, как они с целым отрядом конных слуг гнались за одним проезжим. И был готов вступиться за него. Разве это достойно княжеских братьев?

– Ты, как я вижу, заодно с разбойниками! Если ты князь, выйди ко мне. Не выйдешь – не обижайся, силой возьму. Я здесь хозяин!

– Не ты хозяин здешних мест, а царь Палак! Он будет знать, каков почет гостям в Оргокенах от князя Напака! Отведи своих воинов, и мы встретимся.

– Не надо, господин мой, – прошептал Марсак, – он просто заманивает тебя.

– Начинай! – приказал оргокенский князь.

Воины спрыгнули с коней и кинулись к телегам, готовясь растащить их в стороны. Навстречу им полетели малые камни в виде предупреждения. С ругательствами княжьи люди метнули дротики, но тут же в беспорядке отступили, осыпанные градом увесистых камней.

– Эй, князь Напак! – крикнул Марсак. – Напрасно так поступаешь! Ничего силой не возьмешь! Царские сколоты умеют пускать стрелы! Наши луки уже натянуты! Уезжай восвояси!.. Приезжай завтра утром, как подобает доброму хозяину, при полном свете поговоришь с князем Фарзоем! Соберем всех общинников оргокенских и сообща выявим и накажем настоящих разбойников! Вот тебе наше последнее слово!

Напак, видя перевес на стороне противника, не решился атаковать его. Мерзко изругавшись, ускакал обратно вместе со своими воинами.

– Ну, друзья, надо отдыхать, – зевнул широко Марсак.

– Да, скоро ночь пройдет, – добавил Фарзой.

– Идите в дом и ни о чем не беспокойтесь, – предложил Танай, – мы по очереди будем охранять ваш сон.

– Жаль, – вздохнул Пифодор, – я хотел немного размяться, но не удалось.

– Не жалей, грек, – ответил ему Марсак, – тебе еще будет где показать свою силу и ловкость. Впереди война…

Гости пошли спать в дом, Данзой стал расставлять часовых. Он боялся коварного Напака, считал, что тот может предательски напасть ночью. Перед сном подошел к Фарзою и сообщил ему:

– Знай, князь, что Напак – зять Гориопифа, а Гориопиф имеет большую силу при царском дворе. Танай рассказал мне, как Гориопиф на днях приезжал в Оргокены с отрядом, будто греков искал херсонесских. Пировали три дня. А потом народ собрали и наказали настрого никому хлеб не продавать. Теперь, мол, вашему хлебу хозяин царь Палак, и если он узнает, что вы зерном торгуете, то разорит ваше селение. «Везите пшеницу в Неаполь, там сам Палак скажет, чего она стоит. А может, и даром возьмет!» Вот после этого наши крестьяне и призадумались. Стали бояться Палака, многие прячут хлеб в ямы. А княжеские прихвостни над ними посмеиваются. «Прячьте, говорят, не прячьте, а Палак найдет ваш хлебец и заберет его себе!»

– Странно, – удивился Фарзой, – зачем им пугать народ и против царя восстанавливать?.. Неужели, сам Палак велит такое говорить народу?

– Тайно они на стороне Херсонеса. Им выгоднее с Херсонесом дела делать, чем с Палаком. Открой на все это глаза царю. А Напак давно уже задумал погубить нашу вольную оргокенскую общину, которая не хочет стать его холопкой, огрызается. Но не может он… И об этом скажи царю. Мы, общинники, всегда царя поддержим, пусть только он защитит нас от князя и его старшин.

– Я обо всем скажу Палаку, хотя и сам не вполне понимаю вашу жизнь…

– Отдыхай, князь. А утром рано спеши в Неаполь. Боюсь, что Напак до твоего приезда в город постарается подстроить какую-либо пакость.

– Да, утром мы отправимся с восходом солнца.

– Спи, мы охраняем твой сон.

Марсак уже храпел, раскинув богатырские руки.

Фарзой хотел осмыслить все происшедшее, но усталость брала свое, глаза смыкались. Голова упала на подстилку из душистого сена, и он уснул как убитый.

5

Посылая молодых княжичей за море, царь Скилур наказывал им учиться военному делу, мореплаванию, приглядываться к тамошним порядкам, к управлению городами и политиями, основательно знакомиться с науками, но никогда не забывать своих сколотских богов, родину и царя.

Старый князь Иданак предупредил Марсака, что если он допустит, что Фарзой перестанет быть сколотом и превратится в эллина или поклонится чужим богам, а своих забудет, подобно тому как это сделали легендарные царевичи Скил и Анахарсис, то не сносить тогда ему, Марсаку, головы своей!

Дядька хорошо помнил этот наказ и с великим рвением следил за своим воспитанником, терзаясь душою, если замечал за ним чрезмерное увлечение иноземными порядками и культурой.

И теперь, после десяти долгих лет, он возвращался домой с трепетом душевным, не будучи уверен, так ли он выполнил порученное, как это требовалось, или нет. И вопрошающе поглядывал на князя, стараясь определить – остался ли он скифом или огречился? «Князь красив собою, силен телом, храбр и сохранил гордость, подобающую царскому сколоту, и любовь к своей стране. Что еще? Кажется, все как надо!» – думал дядька. И при этом его что-то смущало. Это «что-то» заключалось во внешности молодого князя. Уж очень он стал соблюдать чистоту лица и рук, красоту в одежде, стал держаться не так, как это принято в Скифии… Правда, он не терял от этого, наоборот, стал походить на знатного греческого вельможу, даже сам Марсак находил, что он хорош. Но вдруг он не понравится Палаку именно за это и царь спросит дядьку, как он допустил такое? Что он, Марсак, будет отвечать грозному царю?..

Эти сомнения не мешали Марсаку ликовать при виде знакомых мест. Когда Оргокены остались позади, старик, как ребенок, радовался близкому концу путешествия.

Степь, уже подернутая осенней желтизной, затянутая вдали дымкой пожаров, поражала путника своим простором, обаянием нетронутой красоты, задумчивой тишиной. Высоко в голубом просторе парили орлы. Под копытами лошадей хрустели высохшие травы.

– Смотри, родосец, как хороша сколотская степь!

– Да, скиф, степь ваша богата травой, диким зверьем!.. Много скитался я за морем, но больше видел пустыней и бесплодных гор. Там солнце сжигает все… Эй, старик, погляди – на бугре стоит бык, да какой страшный!.. Что это?

– О! Это же степной буй-тур. Он ударом своих рогов отбрасывает всадника на пятнадцать шагов, вместе с конем. Берегись его!

Фарзой задрожал от охотничьей страсти, одной из самых сильных сколотских страстей. Глаза его загорелись, он хотел уже мчаться навстречу быку-великану, но Марсак остановил его:

– Не горячись, князь! Охота за турами от нас не уйдет. Не забудь, что сказал Данзой. Мы должны поторопиться в Неаполь.

Стали встречаться степные широкие тропы, истоптанные копытами лошадей и быков, обильно унавоженные.

– Это прогоны для скота, – пояснил Марсак, – по ним гонят стада и табуны из степи в Неаполь.

Вскоре они обогнали большой гурт овец. Его сопровождали конные пастухи с луками и копьями и назойливые тучи комаров и мошек. Лица всадников совсем почернели от загара, под цвет засаленным войлочным башлыкам. Лохматые собаки бросились навстречу незнакомым людям с яростным лаем. Пастухи лениво окликнули их. Псы вернулись к хозяевам, виляя хвостами, сплошь покрытыми репьями. Запыленные и усталые скифы медленно провожали глазами караван богатых путешественников, едущих без охраны. Быки с солидными вьюками вызывали уважение к их владельцам и затаенное желание встретиться с караваном ночью, подальше в степи, где можно делать неплохие дела, не боясь попасть в руки царских дружинников, наблюдающих за порядком на дорогах.

Фарзой почувствовал замирание в груди, когда увидел вдали на возвышенности зубчатые верхи башен и стен, окружающих Неаполь.

– Вот он, город Неаполь, столица царей сколотских! – с ликованием возгласил Марсак, протягивая вперед широкие ладони. Он был в эту минуту воплощением радости и наивной гордости. Он вел себя так, словно Скифия и ее главный город были его родовой вотчиной.

Пифодор не удержался от насмешливого замечания:

– Ты, скиф, показываешь на город так, будто сам его построил и он не царю принадлежит, а тебе самому.

Старик рассмеялся в ответ, показав из-под обкусанных усов два ряда желтых, как у старого коня, крепких зубов.

– Ты угадал, грек. Моя родина принадлежит мне, а я – ей. Разлучить нас невозможно. Я вернулся сюда после долгих странствий по чужим краям и больше никуда не поеду.

Пегие от времени стены города показались Фарзою совсем не такими, какими он их представлял по воспоминаниям детства. Стены выглядели неуклюже, башни были слишком широки и приземисты, зубцы на них имели неодинаковую величину, искрошились от дождей и ветров. Воронье, чуя близкую осень, кружилось над башнями, садилось на них.

На дорогах тут и там виднелись всадники, в одиночку и группами, тащились кибитки, запряженные волами, брели пешеходы с мешками, опираясь на палки.

Вокруг города, заключенного в каменные латы оборонительных стен, широко рассыпались предместья, состоящие из мазанок с камышовыми крышами, такими же, как в Оргокенах.

Перед главными воротами сгрудились повозки, пешие и конные люди. Привратники опрашивали приезжих, откуда и зачем едут, иногда осматривали кладь.

– Дорогу князю Фарзою! – чванливо крикнул Марсак.

Они въехали в город вместе с толпами разного люда. В нос ударили пыль и едкий запах кузнечной гари. Откуда-то валил черный дым и слышались удары кующих молотов.

– Здесь же рядом кузнечные ряды. Скилур собирался перенести их в другое место, но так и не собрался, ушел в царство теней.

Улицы бурлили людьми. Дорогу преграждали повозки с кладью, оборванные жилистые мужи несли бревна, тяжело ступая босыми ногами.

– Эй, посторонись, дай дорогу!

Конные и пешие толкались, спорили, кричали.

– Не узнаю, князь, Неаполя Скифского! – изумился дядька. – С одной стороны, будто постарел как-то и осунулся, новых домов не видно. Зато шуму и люду всякого столь много, что прямо диво! И ради какого демона они здесь толкутся?

Молодой князь в свою очередь глядел на нечистоту улиц, бедность строений, мало чем отличающихся от деревенских, и тоже удивлялся бестолковой сумятице этой большой деревни. Можно было задохнуться от пыли, копоти и густого запаха конюшни. «Неужели Палак живет в этом аду? – подумал он и тут же ответил себе: – Нет, этого не может быть».

Однако волнение проникло в его кровь, когда он увидел направо почерневшие колонны небольшого храма, в котором в числе других княжеских детей изучал греческий язык и письменность. Это был храм Зевса Атавирского, построенный родосцами по разрешению Скилура в честь победы Посидея, сына Посидеева, над сатархами. Старый царь благоволил к выходцам с Родоса и велел им быть учителями скифской родовитой молодежи.

Собственно, и Пифодора Фарзой прихватил с собою именно потому, что он был родосцем, помня традицию скифского царского двора.

Сейчас храм предстал перед глазами молодого князя совсем маленьким и невзрачным. По-видимому, его давно забросили. Его обступили целые заросли сорных трав. На пыльных, облупившихся ступенях играли дети. Поток людей шумел мимо.

Пифодор, узнав, кому посвящен храм, сразу преобразился. Растолкал людей, подошел ближе. Надрезал ножом палец, мазнул кровью по закрытым дверям капища. Закрыв глаза, прошептал несколько слов, обращенных к божеству. Он просил удачи в варварской стране и сулил богатые жертвы в случае успеха. Возвратился довольный, с посветлевшим лицом.

– Даже в далекой Скифии я нашел святилище моего бога. О! Это только увеличивает мое уважение к скифам! У вас, о сколоты, большая душа! Поклоняясь своим богам, вы не забываете уважать и богов своих друзей.

– Ты, однако, не забудь, – строго заметил Марсак, – о своем обете принести жертву сколотским богам: Папаю, матери Табити, повелительнице земли Апи, Аргимпасе – богине ночи, богу солнца Гойтосиру и Святому мечу, когда убьешь врага. Да и Фагимасада не забудь, за спасение на море.

– Как же, как же, старина! Разве я осмелюсь нарушить обет, данный вашим богам, да еще на их собственной земле! Они не простили бы мне такой забывчивости и при случае отомстили бы. Боги везде одинаковы – они любят приношения, жадны, обидчивы и жестоки. Лучше с ними не ссориться.

– Ну то-то! – проворчал скиф. – А то я знаю вас, эллинов. В беде вы готовы обещать собственную голову, а потом у вас и волоса не получишь.

6

На перекрестке улиц шум усилился. Послышались визг лошадей, топот копыт и чьи-то крики, в которых звучали боль и возмущение.

– Куда с конем лезешь? Видишь, люди несут царский заказ! Отъезжай прочь, если не хочешь получить колом по голове!

– Кто это угрожает? – надменно пробасил всадник. – Не ты ли, пешая рвань? Давай дорогу, видишь, князь Гориопиф с друзьями едет! Посторонись, растопчем!

– Какой там князь Гориопиф?.. Может, он в своем роду князь, а у нас такого не знают!.. В нашем роду таких нет!

– Да имеешь ли ты род? Покажи свою шею, и я по ошейнику узнаю, кто твой хозяин. Видно, ему вы, вшивая нищета, бревна таскаете!

Плохо одетые широкоплечие парни несли на плечах гладко обтесанные брусья для катапульт. Они принадлежали к обедневшему роду «ястреба» и сейчас трудом добывали себе пропитание на царских заказах. Однако были драчливы и не любили давать себя в обиду.

– Мы тоже царские сколоты! – кричали они задорно. – Не смотри, что работаем! На царя трудимся!

Под натиском нахальных слуг Гориопифа, сытых парней, сидящих на добрых конях, вся длинная процессия с пахучими бревнами должна была потесниться. Многие уронили свою ношу и отбили босые ноги.

– Ах, вы так! – закричали они в ярости. – Эй, «ястребы», все сюда!..

В толпе быстро образовалось ядро из горластых молодцов. «Ястребы», несмотря на бедность, были многочисленны и дружны.

– Бей их! – рассек общий шум зычный голос костлявого широкоплечего детины с подбитым глазом.

– Ссаживай их с коней, это же «вепри»!

Богатый род, возглавляемый Гориопифом, носил на тотемическом знамени изображение вепря. Он издавна враждовал с «ястребами».

– В топоры свиноголовых, чтобы народ не топтали!

– Кого в топоры? Великий Папай! Бесхвостые ястребы хотят напасть на клыкастого вепря! Хо-хо-хо! А ну, оборванцы, добром просим – расступитесь!

Конная группа «вепрей» врезалась в толпу. Кони храпели и бились.

– Ой-ой! Человека свиньи убили! Глядите, старик умирает!

Толпа отхлынула. На земле корчился старик, что был у древотесов за старшего. Он следил за работой, получал заработок и делил его по душам. Взбесившаяся лошадь княжеского воина ударила его копытом прямо в грудь. Густая алая кровь текла изо рта по бороде и окрасила холщовую рубаху.

– Человека убили, – с укором произнес кто-то со стороны, – вам бы на свиньях ездить, а не на лошадях!

– Убили дедушку Ладака! – заревел высокий детина, выскакивая вперед. – Эй, люди, что полагается за убийство человека?

– Месть убийце! Кровь за кровь!..

Толпа возмущенно зашумела. Положение стало острым. Конные воины сплотились вокруг князя, готовясь к драке. Многие вынули мечи, приготовили дротики.

– Расступитесь, люди, если не хотите навлечь на себя гнев царя Палака! – с важным видом возгласил сам Гориопиф, поднимая вверх руку, одетую в боевую рукавицу.

Князь и его конь были покрыты чешуйчатым панцирем.

– Какая может быть месть, – добавил он, – если царь Палак повелел до конца войны не затевать ни тяжб, ни междуродовых драк!

– А убивать неповинных людей, стариков, он разрешил?

– Старик сам виноват, что подвернулся. Лошадь испугалась и ударила.

– Сам виноват?.. Вы слышите, добрые люди, старик сам виноват!.. Уж не мы ли должны просить у «вепрей» прощения за то, что наш человек их лошадь испугал?

– Чего с ними разговаривать-то! – взвизгнул один из ближайших подручных князя. – Бей их, если не хотят посторониться!

В ответ раздался грозный рев толпы. Мягко пропела стрела, ударилась в панцирь князя и сломалась пополам.

Это послужило сигналом. Копья одной стороны и дреколье другой устремились навстречу друг другу. Сверкнули мечи. Послышались дикие, захлебывающиеся вопли:

– Бей «вепрей»!.. В топоры их!

– Разойдись, нищета!

Детина с подбитым глазом крякнул надсадно и ударом кола сбил с ближнего воина шлем.

– Это ты своим конем убил дедушку Ладака!.. Получай!

Вторым ударом дубины он раздробил череп ошеломленного «вепря». Кровь и мозг брызнули во все стороны. Конь метнулся в испуге. Мертвое тело тяжело плюхнулось на землю.

Пользуясь мгновенным замешательством, детина направил следующий удар дубины против князя Гориопифа. Телохранитель, ехавший рядом, отразил удар древком копья. Дубина скользнула и хряско опустилась на круп княжеского скакуна. Ярый жеребец, уже возбужденный боевыми криками, сразу взвился на дыбы и с быстротою камня, пущенного из пращи, кинулся вперед. Следуя табунному инстинкту, все лошади, закусив удила, устремились за ним и, подобно тарану, который крошит своей бронзовой головой глинобитную стену, врезались в человеческую массу. Опять далеко разнеслись крики ярости и боли. Страшно захрустели кости под копытами. Звякнуло оружие.

На всадников Гориопифа посыпались камни, куски дорожной грязи, схваченные сгоряча. Свистнул аркан. Одного воина стащили с седла и тут же затоптали. Другого волокли за ноги и вытряхивали из панциря и кафтана. Трещали копья, звенели мечи, как в настоящей битве.

Фарзой с высоты седла наблюдал дикую картину и не мог прийти в себя от изумления. Решив обойти драку стороной, он сделал знак своим людям и стал пробираться к уличке, что виднелась правее.

– Неладное творится в нашем городе! – сказал он дядьке.

– Обнаглели князья, – отозвался тот, – раньше этого не было. Скилур их в узде держал.

Несколько распаленных дракой парней, одетых в лохмотья, всклокоченных и грязных, загородили им дорогу. Они начали поспешно ломать плетень, силясь выдернуть из земли суковатые колья.

– Мы проучим этих свиней! – рычал высокий с подбитым глазом. – Жалко, кол сломался. Я им за дедушку Ладака кишки вымотаю! «Ястребы» никогда не уступали ни в чем «вепрям».

– «Ястребы»? – многозначительно переспросил старик. – Ты слышал, мой сынок? Если это «ястребы», то они из нашего рода! Из твоего рода, князь!

– Из моего рода? – без особой радости повторил Фарзой. – Но может ли это быть?.. Ты ошибся, эти оборванцы, похожие на грабителей, не могут быть из моего рода!

– Нет, мой князь, я не ошибся, – громко продолжал Марсак, не замечая смущения своего воспитанника. – Род «ястреба» – один из пяти родов племени сайев, или царских скифов, как нас называют эллины…

– Неужели эти босые буяны могут быть моими родственниками?

Фарзой углом глаза покосился в сторону Пифодора и Лайонака.

– Да, – весело подтвердил старый скиф, – они должен служить тебе, своему князю!.. Эй, молодцы!

– Чего тебе? Не мешай!

– Ай-ай! – старик захохотал. – Это не ребята, а прямо-таки волчья стая!

И, подняв кверху руку, произнес условное обращение к родовым богам.

Парни опустили колья. Один поднял грязную лапу и тоже пробормотал молитву.

– Откуда вы? – ощупал он приезжих глазами. – Я вас не знаю.

– Кланяйтесь князю вашему Фарзою! – с важностью приказал Марсак. – Вот он, вернулся домой из-за моря!

«Ястребы» с любопытством уставились на чистое, не обветренное лицо Фарзоя, окаймленное мягкой вьющейся бородкой. Его одежда и манеры напоминали скорее просвещенную Элладу, нежели живописную и самобытную Скифию.

– Гм… – хмыкнул один недоверчиво.

– Ну?! – раздражаясь, прикрикнул старик. – Что же вы своих родовых князей почитать перестали, а?

Те не спеша, без особой охоты поклонились.

– Некогда нам, – заявил высокий, – видите, там дерутся! Это «вепри» наших бьют!.. Дедушку Ладака убили!.. А если ты князь наш, то приходи в стан за городом. Там тебя встретят старики. Там и алтарь наш.

– Князь будет в своей ставке, – не теряя важности, ответил Марсак.

– Какая там ставка! – насмешливо отозвался высокий. – Все, что оставалось после смерти князя Иданака, в прошлом году грекам досталось как добыча. Дома сгорели, скота нет. А мы вот бревна тешем да железо куем. Этим и кормимся. Богатых-то на весь род и десяти человек не наберется.

Марсак и Фарзой переглянулись.

В перспективе улицы показались султаны на шлемах царских дружинников. Они размахивали нагайками и кричали:

– Разойдись! Царь велит!.. Кто здесь заводчики? Давай их сюда.

Камень просвистал перед носом князя Фарзоя и сухо шлепнулся в стену дома. Толпа шарахнулась. Плетни затрещали. Пораженный неожиданным сообщением, молодой князь не заметил этого. В его ушах оглушительно звучали слова долговязого парня. Невольно он обернулся назад: цела ли поклажа на спинах таврских быков? Встретился глазами с Пифодором и густо покраснел. Он уже не чувствовал себя богатым и знатным скифским сатрапом, которого ждут богатство, власть и почет. Ему казалось, что он упал с высоты и впервые увидел окружающее, а все его горделивые мечты, самоуверенность, сознание превосходства над своими спутниками и многое другое, чего и не передашь сразу словами, осталось где-то высоко-высоко, подобное белому облачку в голубом летнем небе. Еще миг, и растает это облачко, и ничто не будет напоминать о том, что оно существовало. Он вернулся в Неаполь, чтобы узнать о своем полном разорении, о нищете, в которую впал весь его род. Его вгоняла в краску одна мысль, что он должен будет предстать перед Палаком как бездомный скиталец, почти такой же, как Пифодор, а перед другими князьями, имеющими свои стада и дружины, сможет блеснуть лишь эллинскими манерами да пышной одеждой, взятой с «Евпатории» предусмотрительным родосцем…

– А ну, ребята! – распоряжался тем временем Марсак. – Если хотите, чтобы ваши головы не оказались во рву за городом, бегите к нашим и покличьте их! Князь, мол, зовет всех «ястребов» под знамя вот в этот проулок! Спешите, царские конники уже окружают площадь! Худо будет!

Марсак засуетился. Вместе с Лайонаком она стали крупами лошадей теснить толпу, освобождая проезд в проулок.

Пифодор смело толкался, пробираясь в том же направлении.

Парни сообразили, что дело может обернуться не в их пользу. Род их обедневший, своей заступы около царя не имеет, а поэтому не исключена возможность, что их перехватают и накажут жестоко за беспорядки.

Они побросали колья и нырнули в толпу.

Появление сотни царских дружинников подействовало на страсти народа охлаждающе. Толпа отхлынула, оставляя на земле раненых и убитых.

– Хватайте оборванцев, что из пригорода! Эти «ястребы» известные разбойники! – призывали слуги князя Гориопифа.

– Бегите все в проулок!.. Там, говорят, князь наш объявился! – кричали «ястребы».

Слух пролетел, подобно ветру. Серая толпа ринулась в проулок, ускользая от царской стражи.

– Князь наш Фарзой, говорят, из Эллады возвратился!

– Если так, то слава богам!.. Фарзой нас в обиду не даст, он был другом царя Палака, а по матери и родственником!..

7

Сдержанный и приметливый Лайонак привык больше молчать и наблюдать за всем, что происходило вокруг. Он заметил в толпе человека, который не принимал участия в общей суматохе, но бесстрашно толкался среди возбужденного люда. Человек прислушивался к разговорам, пытливо всматривался в лица людей. Иногда на его выразительном безбородом лице пробегало подобие усмешки. Если кто обращал на него внимание, он начинал кричать, размахивать руками, подражая окружающим.

С виду это был оборванец. На поясе имел нож в потертых ножнах и оселок. Его можно было отнести к тому нищему воинству, которое «спит под звездами и пьет горстью», по насмешливому выражению зажиточных скифов.

Морщинистое, хотя и не старое лицо этого человека отличалось необычайной подвижностью и отражало нечто столь комичное, что трудно было удержаться от улыбки, наблюдая за ним. Глаза под вскинутыми бровями светились умом и осмысленной любознательностью человека, осведомленного о многом и умудренного опытом. При смехе он обнажал крупные белые зубы и тогда казался моложе.

Услышав разговор о князе, прибывшем из далеких стран, человек насторожился и, вмешавшись в толпу «ястребов», вместе с ними побежал к проулку.

Здесь его случайно и увидел Лайонак. На лице сатавка отразилось изумление. Сначала он подумал, что обознался, но край уха, рассеченный когда-то, убедил его, что двух подобных людей с рваными ушами существовать не может. Боспорец натянул поводья. Лошадь замедлила шаг, и сразу же поток людей отделил его от княжеской свиты.

– Эй, Бунак! – крикнул он, махая нагайкой.

Человек резко повернулся и остро взглянул на окликнувшего его всадника. Работая локтями, он выбрался на свободное место, рядом с конем боспорского посланца.

– Табити, мать прародительница! – изумленно воскликнул он. – Пусть меня затопчут овцы! Это ты, Лайонак?

– Пусть лопнет мой пояс во время битвы, если это не я! – ответил со смехом боспорец. – Но тебя я не думал встретить здесь. Должен признаться, что не только я, но и другие считали тебя погибшим. Как ты здесь очутился?

– О!.. Я тебя хотел бы спросить о том же.

– Я отвечу, только не здесь. Я вдвойне рад. Во-первых, тому, что ты жив, во-вторых, – счастливой встрече с тобою. Едва вступив в город, я встретил друга. Это добрый знак.

– Да, Лайонак, я остался жив, боги решили дать мне отсрочку… Это я поджег дом старого Саклея. Мне для этого пришлось выбраться из темницы и заткнуть стражу горло кинжалом. Ты же знаешь, что Саклей осудил меня на смерть.

– Знаю и еще раз рад, что ты сумел обмануть Саклея! Но что ты делаешь в Неаполе?

– Гуляю, – улыбнулся Бунак, – и вот хотел было взглянуть на новоявленного князя Фарзоя, если только его приезд не выдумка, чтобы отвлечь головорезов от драки.

– Нет, это не выдумка. Князь Фарзой действительно прибыл из Греции и даже спас меня от расправы около селения Оргокены. А ты что же, усыновлен в роде «ястреба», если интересуешься Фарзоем и бежишь к нему вместе с другими?

Бунак отрицательно покачал головой.

– Я просто любитель потолкаться в толпе… Но чего мы здесь стоим? Ведь ты же с дороги!

– Да… и даже с повязками на ранах!

– Ты ранен? Там, около Оргокен?

– Там… Я очень спешил в Неаполь. Нападение разбойников задержало меня. Я помят и получил несколько царапин ножом!

– Ах так? – Бунак стал серьезным. – Тогда поспешим туда, где найдется для тебя кров, пища и помощь знающего человека. Пойдем, будь моим гостем!

Лайонак соскочил с седла и повел лошадь в поводу. Они стали пробираться через толпу с намерением поскорее уйти из шумного места, где уже наводили порядок царские воины.

– Поспешим, а то нас могут задержать дружинники!

Группа всадников, следуя за убегающими драчунами, находилась уже там, где только что встретились друзья. Дружинники, видимо, хотели окружить «ястребов». Сунулись в переулок, но были встречены градом камней и яростными криками.

Бунак поспешно откинул загородку в плетне, и они оказались в маленьком дворике, между двумя сараями, откуда доносилось блеяние овец. Две собаки громко залаяли, но, видя в руке сатавка нагайку, не осмелились приблизиться.

– Так мы скорее доберемся куда следует. На улицах тесно. Наверно, опять будет ночное гулянье. Взяты западные порты! Оттуда навезли всякой всячины – вина, хлеба, рыбы, угощений! Сегодня все хотят быть пьяными!..

Они устремились в узкий прогон для скота между плетнями и через полчаса оказались за огородами, в самой бедной части города, среди необмазанных лачуг и рваных юрт, отделенных одна от другой бурьяном, ломаными загородками и грядками, засеянными луком и скифским корнем, как тогда называли редьку.

Царь Палак, предполагая будущее переустройство города, наметил снести с лица земли это скопище нищеты и грязи. Это место занимало северную сторону бугра, на котором расположился Неаполь, и являлось частью позиций, важных для обороны города. Царь хотел видеть на этом месте благоустроенные кварталы с мощеными улицами. Прошлогодняя несчастливая война помешала ему выбросить все эти лачужки, а вместе с ними выгнать за черту города и всю массу бедного люда, здесь ютящегося. Кого только тут не было! Мелкие ремесленники, увечные воины, базарные нищие и воришки, уличные девки, просто бродяги и беглые рабы, потерявшие свой род и племя. В этих местах скрывались убийцы от мщения родичей убитого, сюда тащили краденые вещи и шли, чтобы играть в греческие азартные игры. Это был мирок темный, грязный, имевший, однако, свои интересы и довольно-таки деловой.

Друзья остановились перед развалиной, задняя часть которой словно вросла в скалу. Получалось нечто подобное землянке, продолженной в пристройку. Крыша, когда-то черепичная, многократно чинилась камышом и соломой и наконец провалилась. Плетень упал и пророс высокой лебедой. Тропинка, что вела к дверям, еле виднелась из-за бурьяна.

Лайонак с удивлением посмотрел на эту унылую картину и, переведя взгляд на товарища, хотел задать ему вопрос, но промолчал. Тот подошел к ветхой двери, еле державшейся на петлях из пересохшей кожи, постучал в нее кулаком. Через короткое время за дверью послышались неясные звуки, затем женский голос:

– Кто тут?

– Это я, Бунак! Открой, Никия!

– А, сейчас открою.

Дверь заскрипела. На пороге показалась высокая, чрезвычайно худая женщина, одетая в длинную скифскую рубаху, сохранившую следы вышивки. Лайонаку показалось, что перед ним привидение, вышедшее из могилы. Истощенное лицо женщины не выглядело очень старым, его оживляли большие, ярко блестевшие глаза. Они горели внутренним возбуждением и, казалось, воплощали в себе всю силу души странной женщины. Лайонак обратил внимание на ее по-старушечьи сжатые губы и на седые волосы, распущенные по плечам. Ее лицо показалось ему гипсовой маской, а в блеске глаз он почуял холод, отчужденность и что-то совсем не женское, пугающее своей необычностью. Ему стало не по себе. Женщина проколола его своим взглядом, словно копьем.

Бунак кивнул головой. Женщина без слов указала на сарай. Бунак принял коня и отвел его в стойло.

– Заходи, брат мой, здесь, в стороне от шума, где нет надменных князей и их холопов, ты сможешь отдохнуть, никем не тревожимый.

– Спасибо.

Они вошли внутрь жилья. Сразу ничего не могли как следует разглядеть в полутьме. Свет проникал сюда через дверь да в узкие прорези в верхней части стен, сделанные для выхода дыма. Приглядевшись, увидели убогую обстановку жилища, по сравнению с которым дом Таная мог быть назван дворцом. Неровный земляной пол. Посредине – очаг, вернее куча дымящейся золы между двумя черными камнями. В углу разостлано несколько овчин. Вдоль стены выстроился ряд неуклюжих закопченных горшков. На стенах темнеют связки и пучки увядших трав, кореньев, шкурки летучих мышей и даже высушенные лягушки и змеи. Стоит запах кислого молока и остывшего дыма. «Нечего сказать, место уютное!» – подумал боспорец, оглядываясь. Увидев на полке человеческий череп, вздрогнул.

Вошла хозяйка, постлала на пол кошму.

– Нам, Никия, нужно поговорить так, чтобы никто не мешал, – сказал ей Бунак.

– Садитесь и говорите, я пойду доить коз.

Голос хозяйки дома был чистый и звучный. Но говорила она одними губами. Лицо при этом оставалось неподвижным.

Лайонак сбросил с себя оружие и расстегнул пояс.

– Фу, – вздохнул он, опускаясь на кошму, – только сейчас я почувствовал, как устал и хочу есть.

– Прости, друг, я забыл, что ты еще ранен и тебе необходима перевязка. Я позову Никию, пусть она осмотрит твои раны.

– Это потом. Раны совсем не тревожат меня. А вот желудок – очень. Там, в переметных сумах, у меня есть просо.

– Сейчас нас накормят, Лайонак, потом Никия полечит твои раны, а после ты будешь спокойно отдыхать. Сюда никто не зайдет, вернее – не посмеет зайти!

– Не посмеет? Почему?

– Потому, что Никия известна в городе как бития… Ее побаиваются. Обращаются к ней в случае крайней нужды, одни – за лекарствами, другие – за предсказаниями.

– Бития?.. Значит мы в доме знахарки и колдуньи? Что-то я не заметил в ее глазах ни двойного зрачка, ни изображения лошади. Впрочем, ее взгляд острее кинжала!

– Никия очень хорошая женщина, хотя и знахарка. На ее верность и скромность можешь вполне положиться. Будь здесь как дома.

– А ты? Значит, ты привел меня не к себе домой? Меня хочешь устроить здесь и уйти? Боюсь, что эта страшная вещунья превратит меня в черную птицу и отправит лететь за волшебным зельем!

Лайонак зябко встряхнул плечами и засмеялся. Бунак поморщился.

– Да, я уйду, брат, только не домой, у меня нет дома! А когда я хочу отдохнуть от людей и суеты, я прихожу к Никии… Жилище Никии – мое убежище. А Никия – мой единственный и настоящий друг в Неаполе. Никого никогда не приводил я сюда, ты – первый.

– Прости меня за мои слова. Я неудачно пошутил. Не думал, что это будет для тебя больно. Но я так и не знаю, где и чем ты живешь. Неужели и здесь ты… раб?

Бунак странно рассмеялся, скаля крупные белые зубы. Не спеша раздул угли в очаге, подложил в огонь мелкого бурьяна, потом хворосту. Пламя вспыхнуло, осветило ярко лицо его. У гостя мелькнула мысль, что и Бунак недалеко ушел от Никии по своей странности в поведении и по внешности. При красном свете очага он походил на духа ночи. Для полного сходства не хватало рогов на голове. «Что связывает его с этой женщиной? – спросил себя гость. – Дружба? Любовь? Или что-то другое? Может быть, взаимное волхвование, магические оргии, в которых требуется участие колдунов обоего пола?»

От таких предположений по спине пробегала волна мелких мурашек.

– Я не знаю, кто я, – ответил Бунак, смотря в огонь. – Как будто я уже не раб. Язвы после работы в рыбозасолочных ваннах Пантикапея зажили на моих ногах. Нет надо мною злобного надсмотрщика с сыромятным бичом… Да, я не раб!.. Я могу идти, куда хочу! Я свободен! Но свобода человека – это свобода пылинки, поднятой ветром. Ее несет неизвестно куда, и она не знает, упадет ли опять на землю, чтобы быть растоптанной, или будет заброшена в море и растворится в нем бесследно.

– Гм… Это не совсем ясно, дружище. Но ты, по-видимому, не работаешь по найму: твои руки белы и чисты, я не вижу на них мозолей и трещин. Ты держишься и говоришь, как человек, у которого есть досуг. Тому, кто ежедневно от зари до зари гнет спину на поле или в кузнице, некогда раздумывать, кто он – пылинка или еще что… Думать и рассуждать так, как ты, может тот, у кого есть свободное время. Ты же, я вижу, его имеешь. Или ты стал базарным мимом?.. Ты же и был мимом после того, как потерял дом и землю. Но мимы одеваются пестро, а ты больше похож на бедного пастуха. Расскажи о себе подробнее.

– Расскажу, но несколько позже! А сейчас горю нетерпением услышать от тебя, каковы дела в Пантикапее и какие ветры занесли тебя в Неаполь! Почему я здесь – понятно. Я бежал от рабских цепей и преследований Саклея. Того Саклея, который отнял у меня сначала дом и землю, потом семью, а потом и свободу. О!..

Лицо его перекосилось, стало страшным. В бешенстве он сжал кулаки и погрозил кому-то в темноту.

– Но он будет помнить меня! Я зарезал его слугу и поджег его дом! Почему я не смог его самого проткнуть кинжалом? Впрочем… не смотри на меня так. Мой гнев – искра в почти потухшем очаге. Я уже спокоен. Так расскажи – зачем ты здесь? Или что случилось?

Дверь скрипнула. Вошла Никия и безмолвно поставила перед ними горшок с молоком, положила на холст лепешки и две пригоршни орехов.

Бунак усмехнулся.

– А ну, Никия, загляни в тот мешок, что я занес к тебе, когда шел на площадь.

Хозяйка принесла мешок, сшитый из шкуры дикой лошади, туго наполненный и завязанный. Бунак быстро распустил сыромятный шнур и вынул из мешка увесистую амфору с запечатанным горлышком и греческим клеймом на ручке.

– Ого! – весело вскричал Лайонак. – Ты просто радуешь меня! У меня слюна течет от желания поесть и выпить! Я со вчерашнего вечера ничего в рот не брал!

– Это еще не все.

Вслед за амфорой, показался кусок того скифского кушанья, которое приготовляется из крови и кореньев, запеченных в желудке лошади, горшок тертой редьки, луковицы, белый хлеб, печенный на поду.

– Ой-ой-ой! – схватился за живот боспорец. – У меня в кишках судороги!

Никия вышла такая же безучастная, чужая. Оба мужчины приступили к еде. Амфора была вскрыта. Густое ароматное вино темно-красной струей полилось в рога.

– Изумительное вино! – воскликнул гость, отхлебнув. – Прямо как с царского стола! Такого не купишь у обманщиков-виноторговцев.

– Ты не ошибся. Это вино со стола Палака. А на амфоре клеймо синопских мастеров.

– Слушаю и удивляюсь! Выходит, ты вхож в погреба самого царя?

– Не удивляйся. Ведь ты тоже допущен в конюшни Перисада. И ездишь на царских конях по пантикапейским площадям. Ты конюх и наездник боспорского царя. Почему мне не быть царским ключником и виночерпием?

– Верно, Бунак. Был я царским конюхом и готов поверить, что ты царский кравчий, но меня смутило несоответствие твоей одежды такой должности. Неужели слуги сколотского царя ходят в дырявых штанах, с ржавыми ножами?

– Хо-хо-хо! Ты совсем прост, Лайонак! Я хотел потолкаться в толпе и надел эти отрепья. В такой одежде я незаметен, никто не тычет в меня пальцами и не шарахается от меня. В Неаполе, как и в Пантикапее, нарядные и сытые не ходят рядом с голыми и голодными. Чтобы побыть среди народа, узнать его мысли, нужно быть таким же, как он.

– Ты совсем сбил меня с толку, Бунак… Уж не сделал ли тебя Палак князем?.. Должность главного кравчего у Перисада занимает знатный и богатый вельможа… Если и у Палака такой обычай, то…

– Пей и ешь! – прервал его со смехом Бунак.

Подкрепившись, оба почувствовали себя лучше. Мысли и речи потекли легче.

– Ты, Лайонак, обещал первый рассказать о себе. Что там, в Пантикапее? Хозяева по-прежнему опиваются и обжираются, а рабы умирают от голода и непосильной работы? О! Проклятый город слез и горя! Как я ненавижу его! Как я жажду разгрома эллинских колоний, сначала Херсонеса, потом Боспора!.. Все выжечь дотла! И мы сделаем это, разорим города и вырежем греческих богатеев!.. Прочь эллинскую заразу с наших берегов! Не было эллинов, скифы не знали рабства!.. И мы, сатавки, жили на своих землях, сеяли хлеб для своих нужд, управлялись советами старейшин и знали одного сколотского царя, которому платили дань… Теперь же боспорское царство Перисада – тюрьма…

Бунак пришел в необычайное возбуждение, вскочил с кошмы, стал размахивать руками. Боспорец слушал его не перебивая. Хлебнув из рога, подумал и, подождав, когда он успокоится, ответил:

– Мне по душе твои речи, Бунак. Кто сам носил цепи рабства, тот не может говорить о нем спокойно. Люди все родятся одинаковыми, я даже знаю рабов, которые намного достойнее своих хозяев, умнее их и лучше! Но об этом потом… Ты, конечно, слыхал об Аристонике, он стал во главе восставших рабов в Пергаме. Не слыхал? Ну хорошо, я после расскажу тебе о нем. А сейчас – о Пантикапее. Там все то же… Царь Перисад не имеет денег на оплату наемников, и они живут тем, что грабят народ. Царек дандариев Олтак вошел у царя Боспора в почет и сейчас имеет большую силу… Стража около Перисада из фракийцев и дандариев… Только аланы еще не побывали в Пантикапее. Те гордые, в наемники не идут. А сколоты-сатавки совсем разорились, хуже рабов стали… Да и городским рабам позавидовать нельзя. Жизнь их куда хуже собачьей, кормят их отбросами, бьют батогами, сажают в ямы, а за сопротивление глаза выжигают каленым железом и суставы выламывают… О Бунак! Если бы ты все это мог видеть!.. Кстати сказать, хлебная торговля падает, хозяйство боспорское рушится. Боспорское царство – это подгнившее дерево. Оно сразу рухнет, если…

Говоривший спохватился. Он заметил, что собеседник слушает его с напряженным вниманием вполне трезвого человека.

– Продолжай, – проговорил Бунак сквозь зубы. – Что «если»? Может быть, и я смогу достать мечом до печени Саклея?

– Пей! – в свою очередь предложил Лайонак. – Вино царское… А Саклей, враг твой, в почете у Перисада, ему служат не только люди, но, видимо, и демоны!.. Так ты, говоришь, вхож во дворец Палака?

– Я?.. Да, вхож.

– Это хорошо, хотя мне ясно, что ты не очень большая птица возле него. Если бы ты стал вельможей, ты не проклинал бы сейчас с таким жаром рабство и рабовладельцев. Меня радует это.

Дальше беседа потеряла свою связность. Хмель ударил в головы. Лайонак запел песню сатавков. Бунак подтягивал ему. Гость не рассчитал своих сил. Его сознание заволокло туманом, он с пьяным смешком и бормотанием свалился на кошму.

Бунак подбросил в очаг топлива. Задумчиво сидел, смотря в огонь и прихлебывая из ритона. Позвал Никию.

– Гость устал и пьян, – сказал он ей, – пусть он спит. Потом полечишь его, если потребуется. Завтра я зайду. А пока прощай.

Бунак поднялся и вышел из хижины. Никия стала убирать посуду. Лайонак громко храпел и продолжал бормотать во сне.

Глава третья. Друзья детства

1

В направлении главной площади Неаполя валила шумная толпа людей. Мужчины были бедно одеты, но вооружены топорами и копьями. По их грозным взглядам, угрожающим выкрикам и размашистым жестам можно было судить, насколько они возбуждены и полны гнева. Женщины оглашали улицы истошными криками. Они рвали на себе волосы и, схватив из-под ног горсть сухой земли, сыпали ее себе на головы, выражая печаль.

Впереди несли четыре трупа. Их сопровождали степенные старцы. Над трупами склонились две хоругви из белой кожи с искусным, кудряво вышитым изображением хищной птицы, несущей в лапах меч. Это был тотемический герб многочисленного рода «ястреба», самого бедного рода из племени царских скифов.

Здесь же шагал новоприбывший родовой князь Фарзой с двумя неизменными спутниками и рабом.

Молодой князь неожиданно для себя попал в круговорот событий, оказался впереди буйной толпы городских поденщиков и, сам того не желая, возглавил их отчаянное сопротивление царским стражникам. За него распоряжался Марсак. Старик так сумел вдохновить бунтарей, что дружинники поспешно отступили к центру города, сопровождаемые градом камней и улюлюканьем простого народа.

Опьяненные победой «ястребы» окружили своего князя и провозгласили ему многократную славу по обычаю предков, причем так кричали, что согнали всех ворон с городской стены.

– Вот это князь! – говорили они друг другу в воинственном упоении. – Сразу, как приехал, за народ стал!.. С таким князем не пропадешь!

– Не побрезговал бедными сородичами!

– И не побоялся выступить против царских дружинников!

– Слава нашему князю! Настоящий «ястреб», хоть и похож немного на эллина!

– За город!.. Пошли на родовой майдан!

– Торопитесь, – предупреждали наиболее осторожные, – сейчас нагрянет сам Раданфир с дружинниками и перехватает нас! И князю не уйти!..

Не успев по-настоящему осмотреться в Неаполе, Фарзой принужден был бежать за город, в предместье, заселенное «ястребами».

Уже за городскими воротами князь с досадой обратился к дядьке:

– Мало того, что я узнал о своем полном разорении и почувствовал себя нищим, я оказался главарем бунтующих оборванцев и теперь стал врагом Палака!.. Не лучше ли было бы отстать от этой толпы и проехать к дворцу царя, явиться к Палаку с покорностью?

Дядька замахал руками.

– Что ты, что ты, мой князь!.. Твое достояние потеряно – это плохо. Но еще хуже будет, если ты потеряешь честь. Пусть обеднел твой род, но он твой – и ты должен печься о нем. Теперь те люди, которых ты назвал оборванцами, твое самое большое богатство. Среди них и с ними – ты родовой князь, и никто не посмеет оскорбить тебя. Без них – ты никто. Держись за свой род, Фарзой!.. «Ястребы» еще не потеряли боевого духа. С такими ребятами, – он кивнул головой на высокого парня с подбитым глазом, – ты скоро добудешь почет и славу и вернешь отцовское богатство. О, мы еще посадим «ястребов» на коней!

Фарзой пожал плечами. Он совсем не так представлял себе свое возвращение в Скифию. Происшедшее сбивало его с толку. Дикая драка на улице царского города, сопротивление толпы воинам самого Палака, поспешное бегство в предместье совместно с толпой буянов – все это было нелепо, странно… Правда, его захватывала неистовая, какая-то взбалмошная энергия толпы, увлекала сплоченность «ястребов», их безоговорочная готовность драться со всеми, кто посмел оскорбить честь рода или пролить его священную кровь. Но княжеское самолюбие несколько коробило то обстоятельство, что все эти люди – не конные пастухи, не воины, а ремесленники и просто наймиты, мало чем отличающиеся от рабов. Не будучи трусом, Фарзой все же подумывал и о том, что ему придется расхлебывать заварившуюся кашу и держать ответ перед царем.

Марсак гоготал, как гусь, довольный тем, что князь сразу оказался на вершине событий, подчинил себе родичей, признан ими и восславлен. Фарзой явился домой не как отреченный беглец из дальних стран, а как настоящий сколотский воевода, властный и бесстрашный. Попробуй такого не признать!

Дядька с особым чувством засунул руку за пазуху и погладил пучок ковыля, там спрятанный.

Предместье гудело, как потревоженный улей. Со всех сторон бежали мужи, подвязывая на ходу мечи. Безоружные выкручивали из возов оглобли, хватали вилы, топоры, камни, лежащие на дороге. Женщины и дети заваливали улицы чем попало, волокли телеги, чтобы преградить дорогу коннице.

– К оружию, «ястребы»! – орали парни, только что ковавшие железо.

– К обороне! – вторили им древотесы.

– Кровь за кровь! – требовали кожемяки, шорники и горшечные мастера.

Дядька обнимался и плакал от избытка чувств, встречаясь со старейшинами, что прибыли на шум, обтирая руки о фартуки. Они тоже занимались мастерством. Одни пекли хлебы, другие вязали узды, третьи строгали древки для копий.

– О! Это ты, Марсак! – возгласил оружейник, появляясь вместе с сыновьями.

– Здравствуй, Сандак!.. Поклонись сначала князю нашему Фарзою. Он прибыл из-за моря и готов принести жертвы родовым богам.

Четыре сына Сандака явились, вооруженные лучшим оружием, хотя еще не знали, с кем придется иметь дело.

Выслушав Марсака, Сандак задумался.

– Видишь ли, князь, и ты, Марсак, – начал он мягко, – это хорошо, что ты своих признал и не дал в обиду. Увел ребят от кровопролития, спасибо тебе за это. Ты устал с дороги, ехал на поклон царю, а пришлось вмешаться в драку… Ты же знаешь душу «ястребов»! Хотя мы и не пастухи, но и не хлеборобы, а по-прежнему царские сколоты – сайи… Ну, и гордость имеем большую, сердца горячие, а руки крепкие!.. Иногда это хорошо, а порою плохо… Все мы ремесленники и недавно были обласканы царем, заказы от него получили большие. Нам бы сейчас не следовало ссориться с царем. Надо бы уладить дело мирно… Тебя просить будем – замолви словечко перед царем!

– Что ты, Сандак! – побагровел Марсак. – Или тебе железо мозги проело и ум твой рассохся, как старое ведро?.. Четыре человека наших убито. Гориопиф сейчас около царя ужом вьется, чтобы себя оправдать, а нас обвинить. Ребята царскую стражу камнями разогнали… А теперь, князь вновь прибывший, иди скорее, торопись к царю Палаку, неси ему за всех повинную – может быть, простит… А не простит, так голову снимет. Вот это посоветовал!.. Да за такие советы раньше к столбу привязывали. Тебе, я вижу, царские заказы-то глаза застили!

– Правильно! – закричали ближе стоящие. – Не кланяться царю надо, а требовать управы против Гориопифа! «Ястребы» никогда не гнули спину и прощения не просили!

– «Ястребы» еще во времена Атея были вторым родом после царских родичей. И никогда своих князей на расправу не выдавали.

– Все пойдем, – рявкнул высокий парень, вскакивая на помост, на котором лежали трупы убитых, – и мертвых понесем! Пусть царь сам рассудит!

– А не рассудит – пойдем войною на «вепрей»! Со свиньями мы всегда справимся!

– Сдерем с них красные кафтаны!

– Становись по десяткам и сотням!

– Веди нас, князь, к царю! И старики пусть идут около князя, и ты, Сандак!

Старейшины засуетились, поднимали руки, кричали надрываясь:

– Великий царь Палак запретил кровавую месть до окончания войны!

– Поэтому и надо идти к царю за управой! – громогласно вмешался Марсак, показывая на трупы.

Толпа яростно потребовала возмездия.

– Идем к царю! – прогремело несколько сот голосов.

– А кто не согласен, того в колодец головою!

На пыльной дороге, соединяющей предместье с городом, показалось до десятка всадников с пышными султанами на шлемах. Увидя грозную рать, двигающуюся им навстречу, царские воины повернули коней и поспешно ускакали.

– Скажи, Марсак, – склонился к дядьке Фарзой, – зачем мы идем все к царю? Он вышлет против нас тысячу всадников, и они потопчут нас, как траву! Я же совсем не хотел бы быть врагом своего царя. Неужели нельзя сделать все по-иному?

– Эх, мой сын! Ты забыл сколотские обычаи и огорчаешь меня этим. Дело рода – твое дело. Отвернись от него, и «ястребы» перестанут признавать тебя. Куда тогда мы пойдем с тобою? На царскую кухню? А сейчас ты не просто князь родовой, но защитник справедливости! За тобою народ, за тебя обычаи отцов, правда! Сам Палак не посмеет пойти против законов отцов, дедов и прадедов!

– Но царь прогневается на меня за то, что я не поклонился ему ранее.

– Зато ты придешь к нему не один, как иностранный гость, чтобы просить милости и кормления, но во главе своего народа! А за кем народ – за тем и сила. А за кем сила – того и уважают. Нет, князь, это большая удача, что ты явишься к Палаку достойно твоему званию. Отец смотрит на тебя из страны теней и радуется.

2

Пифодор чувствовал себя превосходно. Он сверкал черными глазами и весело скалил зубы. Атмосфера боевой тревоги бодрила его. Вид воинских колонн, на которые разделились «ястребы», приводил его в восторг. Это было целое войско, сплоченное как одна семья и бесстрашное. Ветер подхватывал тучи пыли из-под ног идущих и уносил ее выше городской стены.

Марсак вспомнил о чем-то и забеспокоился. Обернулся к воинам и громко приказал:

– Эй, молодые и быстроногие! А ну вперед, к воротам города, чтобы привратники не успели запереть их!

Не менее двухсот молодых ярых юношей кинулись вперед наперегонки. Ворота были захвачены в последнюю минуту, когда бородатые стражи уже запирали дубовые створки и гремели засовами. Стражники были схвачены и обезоружены. К царю поскакали конные гонцы с вестью, что «ястребы» вступили в Неаполь. По улицам бежали люди с оружием в руках. Это были тоже «ястребы», оказавшиеся в городе или живущие здесь.

Бедняцкий район, где жила Никия, тоже ответил на волнения тем, что выставил несколько сотен крикливых парней, одетых в лохмотья, но падких на беспорядки. Многие думали поживиться кое-чем под общий шум, но были и такие, которые приняли к сердцу обиду маленьких людей, пострадавших от надменного князя и его чванливой челяди.

Неаполь зашумел. Около дворца поспешно строилась царская дружина. Сам Раданфир распоряжался на площади. Однако и речи не возникало о подавлении силой народного выступления, тем более что впереди тысячной толпы несли трупы убитых, которые всем своим истерзанным видом взывали о мщении и приводили народ в неистовое возбуждение. Сколоты шли к своему царю за судом и справедливостью. Это их древнее право, освященное веками. Войско строилось не против народа, но с целью предотвращения побоища между «ястребами» и «вепрями». Конница Гориопифа уже вступила в город через западные ворота, готовая дать отпор притязаниям рода Фарзоя.

Царя окружили близкие ему князья в полном вооружении. Жители города загоняли во дворы скот, прятали детей и торопливо опоясывались мечами.

– «Ястребы» поднялись против «вепрей»…

– Они встретятся перед царевым крыльцом!

– Сеча будет великая!..

Тревожно трубили рога. Улицы опустели, зато на площади волновалось море вооруженного люда, копья стояли чаще, чем речной камыш. Шествие приближалось. Раданфир, хмурясь, прислушивался к отдаленному шуму, напоминающему рев налетающей бури.

Палак был возмущен происшедшим. Его раздражала заносчивость Гориопифа. Но и дерзость «ястребов», их сопротивление дружинникам на улицах города казались ему настоящим бунтом.

Он смотрел из окна на площадь, нервно обрывая кисти на своем поясе. Позвал Раданфира.

– Сколько же всего убитых и раненых? – спросил он с раздражением.

– Сначала конные «вепри» задавили старика из рода «ястреба» по имени Ладак. Потом «ястребы», числом около полусотни, кинулись избивать всадников Гориопифа. Двух сразу же убили дубинками. Князю Гориопифу ушибли плечо и повредили его лошади крестец. Кое-кого ранили стрелами.

– Это все?

– Нет… «Ястребы» потеряли еще трех…

– Кого захватили на площади?

– Сам князь Гориопиф здесь. Он прибыл вместе с родичем – князем Напаком. Конница его сейчас будет на площади… А «ястребов» пока нет ни одного.

– Как? Мои дружинники не смогли перехватать пеших, почти безоружных людей?

– Смогли бы… Но здесь случилось странное. Откуда-то прошел слух, будто приехал из Греции князь Фарзой. Он собрал на площади всех сородичей, занял переулок и дал отпор конным стражам. Их лошади перепугались и повернули назад. А «ястребы» с криком: «Фарзой! Фарзой!» – отступили в свое предместье.

– И князь с ними?

– И князь с ними.

– Это поразительно! – Царь в упор посмотрел на Раданфира. – Это невиданно, мой друг! Мне начинает казаться, что если я заменю свою дружину удальцами из рода «ястребов», то не прогадаю. А?

В словах царя слышались насмешка и сдерживаемый гнев.

– Почтенный жрец всех богов тоже не прогадает! – веско ответил Раданфир, парируя удар.

– Но я недавно принял дары от одного из старейшин этого рода – Сандака и одарил его тоже неплохо!

– Один Сандак не решает дел всего рода. «Ястребы» уже захватили ворота города и идут сюда целым войском.

Палак сморщился. Род «ястреба» не имел князя и управлялся старшинами, влюбленными в старину и мечтающими о возвращении прежних вольностей. Несмотря на бедность большинства, «ястребы» держались независимо, открыто враждовали с богатым родом Гориопифа и увлекали за собою всех, кто был недоволен засилием князей. Царя бесило это. Независимые роды и кичливые князья одинаково оскорбляли царское достоинство. Безликий и безропотный народ и покорные князья – вот чего хотелось царю и чего он никак не мог достигнуть. Палак старался держать «ястребов» в черном теле, пытаясь ослабить их, вытравить их вольный дух, но «ястребы» продолжали славиться удальством, бесстрашием, сплоченностью. Тойлак поддерживал вольнолюбивые устремления «ястребов», конечно, не явно, а под видом общеродовых молений. Среди них он искал опоры в борьбе против всяких новшеств, вводимых царем. Жрец боялся эллинизации Скифии и упадка влияния пилофоров.

Гориопиф оскорблял царя своей строптивостью и стремлением играть самостоятельную роль. Кто знает, может быть, он лелеял тайную мечту занять престол, пользуясь бездетностью Палака. Он имел для этого основания. Его род сидел на коне, имел многочисленные стада. Сам Гориопиф славился своим богатством и преданной дружиной. Через Напака он был связан с обширными общинами хлеборобов и имел немалые доходы от торговых дел с греками. Но его ненавидел народ за жестокость и недолюбливали князья за чванливость и заносчивость. Даже многие сородичи проклинали своего князя. Что же касается «ястребов», то только Палак сдерживал давнюю вражду между ними и «вепрями».

И вот неожиданно произошло кровопролитие. Нависла угроза обострения междуродовой распри, которая ослабит Скифию в столь нежелательное время. Сейчас единение потребно как никогда. И все же Палак не мог сказать, удастся ли ему предотвратить драку.

Обстановка усложнялась появлением князя Фарзоя, якобы прибывшего из Эллады. Царь не верил этому слуху, но чувствовал, что это не пустая выдумка. Возможно, она скрывает в себе какую-то еще не разгаданную каверзу.

«Как странно… – думал царь. – Я хочу сделать сколотов сильными и богатыми, хочу вывести народ из степной убогости, а князей поставить начальниками над богатыми областями и непобедимыми ратями. Моя цель – создать большое хозяйство с многочисленными рабами, вооружить скифов-пастухов крепкими мечами, а потом разгромить всех врагов и вернуть земли отцов. Но князья и народ делают все, что могут, только бы затруднить мне достижение этой цели. Брыкаются, подобно лошадям, которых хотят вывести на хорошее горное пастбище и заставляют преодолевать перевалы…»

Раданфир напомнил царю:

– Князь Гориопиф и его родственник Напак просят принять их и выслушать.

– Ага!.. Пусть войдут!

Гориопиф вошел с подвязанной рукой. Он держался с обычной напыщенностью и сейчас бросил на свиту царя взгляд, полный надменности и пренебрежения. За ним следовал Напак в черном плаще, с обнаженной головой. Бритое лицо, обрамленное двумя волнами пышных волос, широкие плечи и наборный панцирь, выглядывающий из-под складок плаща, придавали «младшему князю» вид очень внушительный. Однако в зеленоватых, близко расставленных глазах не было обычной вызывающей самоуверенности. Смелый в единоборстве на ристалищах и при встрече со слабым врагом, Напак чувствовал робость и тушевался в присутствии царя и его богатырей. Такие витязи, как Раданфир или Калак, внушали ему непреодолимый страх.

Гориопиф был раздражен. Не сделав поклона царю, он обратился к нему громогласно:

– За наглость худого рода «ястреба» я смог бы отомстить сам. Я перевязал бы и перепорол пьяных нищих, которые смеют учинять разбои среди белого дня и даже нападать на князей. Но сначала хочу спросить тебя, Палак-сай, может, ты сам захочешь наказать бунтовщиков, что бесчинствуют в твоем городе? Для себя же я требую выдачи всех зачинщиков; я их всех знаю в лицо и не успокоюсь до тех пор, пока не надену им арканы на шеи и не поведу за хвостом своего коня. При твоем отце Скилуре не было такого. Будь же и ты решителен и тверд, Палак-сай! Накажи наглецов, как наказал бы их великий Скилур! Иначе я сам окружу стан вонючих оборванцев и заставлю их старейшин заплатить мне сполна. Я разорю их мастерские, повешу бунтарей, да и князя их самозванного не забуду! Того самого, который забросал камнями твоих воинов и сейчас смеется над тобою.

– Великий царь! – высоким, срывающимся голосом добавил Напак, появляясь из-за спины Гориопифа. – Я тоже жалуюсь тебе на самозванного князя. Он выдает себя за Фарзоя, сына Иданака, и твоего друга. Он с шайкой головорезов напал на моих братьев и ранил одного. И мне он угрожал кровопролитием… Прошу суда и справедливости!

– Я поддерживаю требование князя Напака, – продолжил свою речь Гориопиф. – Ты, Палак-сай, должен покончить с этими разбойниками и их вожаком. Слабы стали мы, если каждый проходимец может назвать себя князем и вершить дела по всей Скифии.

Палак молча выслушал малопочтительное высказывание Гориопифа и просьбу его родича. Смотрел при этом в сторону. Не глядя ни на кого, спросил:

– Сколько убитых у князя Гориопифа?

– Два, государь, – быстро ответил Раданфир.

– А у «ястребов»?

– Четверо.

Гориопиф вспылил.

– Как, – вскричал он, багровея, – вы подсчитываете убитых? Уж не хотите ли вы обвинить меня в их убийстве? Но меня самого, князя Гориопифа, потомка Колаксая, ранили в руку! Я пострадал, оскорблен – и я же должен оправдываться? Смотри, царь Палак, хоть ты и сын великого Скилура, но и мой род не последний в племени сайев!.. Мой род восходит к самому Папаю!.. Я заставлю считаться с собою!..

Раданфир с пылающим лицом сделал шаг вперед. Омпсалак выхватил из ножен меч, Калак схватил его за руку. Царь повернулся в Гориопифу. Он был бледен, но спокоен.

– Ты хочешь ранить меня, князь, своими ядовитыми словами и оскорбить непочтением мою царственность. Ты ослеплен гневом и кричишь в моем присутствии, как пьяный пастух. Но если ты сколот, то как ты можешь говорить о расправе над «ястребами», когда они готовят печальную тризну?.. Если же ты князь своего рода, то как ты можешь угрожать, что начнешь расправу над «ястребами», когда мною объявлен поход на Херсонес?.. Подумай, что ты говоришь и чего требуешь!.. На «ястребов» я очень сердит, но и они будут жаловаться на тебя и, я думаю, тоже будут угрожать войной против тебя. Не такие люди «ястребы», чтобы испугались схватки!.. Вот и получится, что вместо победы над врагом мы будем грызть друг друга, как голодные псы, а враг будет радоваться… Нет, князь, что ни говори, а в этой уличной драке повинны обе стороны. И ты должен будешь уплатить «ястребам» выкуп за убитых, дабы избежать кровопролития. А сам затевать что-либо и думать не смей! Я сам найду виновных и накажу их. Это мое последнее слово. Князья поддержат меня.

– Справедливо! – дружно ответили князья.

Гориопиф обдал их ненавидящим взглядом. Хотел что-то сказать, но вошел воин и доложил:

– Великий царь! Народ на площади шумит и требует суда! Князь Фарзой, что привел народ, просит принять его.

3

«Ястребы» положили четыре трупа сородичей рядком у ступеней дворцового крыльца. Несколько сот мужей стали стеной с копьями и топорами. Площадь кипела народом и войсками. Женщины оглашали ее криками и причитаниями.

– К ответу князя Гориопифа! – разом возгласили сотни глоток, и воины потрясли оружием.

– Кровь за кровь! – оглушающе заревела тысячная толпа, подняв над головами дреколье.

Царские всадники стояли двумя колоннами справа и слева. Все крыльцо занимала пешая стража с дротиками наготове. Раданфир отдал строгий приказ не начинать никаких действий до его сигнала. Многие царские воины с участием смотрели на убитых. Гориопифа осуждали и проклинали. Никто не любил его.

«Ястребы» были столь многочисленны, выглядели так решительно, что не оставляли ни у кого сомнения в своих намерениях добиться правды любой ценой.

Фарзой со старейшинами чинно стояли у крыльца в ожидании. Дружинники переговаривались, показывая на новоявленного князя:

– «Ястребы» и без князя были как волки, а теперь барсами станут!

Когда стража расступилась и Фарзой прошел внутрь дворца, многоголосая лава его однокровников настороженно затихла.

– Если царь не рассудит по правде, сейчас же идем бить «вепрей»! – проворчал парень с подбитым глазом.

– Мы растрясем их сундуки! – добавил другой, мечтающий о поживе.

– А вон и «вепри», смотрите!

На площади показалась колонна всадников на ретивых конях. Она развертывалась полумесяцем, как для атаки. «Ястребы» стали строиться в сплошную массу, ощетинились копьями и мечами. Выставили вперед луки с наложенными стрелами. Раданфир выскочил на крыльцо и махнул рукой. Царская конница загрохотала, пришла в движение, не спеша пересекла площадь и остановилась сплошным фронтом, отделив «вепрей» от «ястребов». Первым пришлось осаживать лошадей.

– Что! – закричали они. – «Ястребы» за спину царевой дружины прячутся?!

– Боятся встретиться с нами, бесхвостые!

Грозный ропот был им ответом. Раданфир приказал пешим стражникам усилить строй конницы. Теперь враждующие стороны были надежно разъединены.

– А вы что, – придирались «вепри» к царевым воинам, – вчера бежали от мужиков, а сегодня прячете их за свою спину?

Дружинники молчали. Они делали то, что приказал им Раданфир, и не задумались бы начать бой с «вепрями» или с их недругами, если будет приказано.

Фарзой вошел в дворцовый зал смело и с достоинством, хотя не знал, какой прием будет ему оказан. Но он начал входить в роль родового князя, почувствовал за плечами немалую силу, которая придавала ему уверенность. Кроме того, ему начала нравиться та напряженная, грозовая обстановка, которая сложилась так внезапно вокруг него. До этого он представлял свой приезд очень скромным, заранее обдумывал, как будет отвечать на вопросы царя, и строил догадки, что его ожидает при дворе Палака. Но все сложилось необыкновенно. Гибель «Евпатории» принесла ему удачу. Он прибыл в Неаполь богатым путешественником, разодетым как иностранный посол. А ко двору царя пришел не как разоренный, обедневший князь, но во главе тысячной вооруженной толпы, готовой повиноваться каждому его слову. Он понимал, что Палак теперь встретит его как главу рода и не посмеет схватить и бросить в темницу за бунт на площади.

Царя Фарзой узнал сразу. Палак изменился мало, только вырос и раздался вширь. Но его невыразительное бледное лицо, жидкие волосы и светло-синие глаза удивительно напоминали того мальчишку, который скакал когда-то на одной ноге и фехтовал с ним, Фарзоем, деревянными мечами. Было странно, что добронравный и чувствительный Пал стал Палаком, да еще сайем – царем!..

Фарзой преклонил колено.

– О великий и непобедимый царь! – звучно и с достоинством обратился он к Палаку. – Я только что вернулся на родину из дальних стран и не успел поклониться тебе! Я, раб твой Фарзой, сын Иданака, был отвлечен видом несправедливости!.. Пьяный князь Гориопиф со своей челядью, на конях, при полном вооружении, учинил насилие над безоружной толпой, разогнал тех, кто работал над сооружением осадных и метательных машин, убил лучшего мастера-древотеса из моего рода и еще трех ни в чем не повинных людей. Вижу лицо твоего величия, молю тебя о вечном подданстве тебе, несравненный из царей! Да трепещут враги твои в страхе перед тобою, перед твоей царственностью!.. Приветствую тебя и прошу правосудия! Весь род «ястреба» стоит на площади и оплакивает своих убитых братьев!

– Как! – взревел Гориопиф. – Кто ты такой, что смеешь жаловаться на князя Гориопифа? Самозванец! Разбойник!

Гориопиф выхватил из ножен меч и бросился к Фарзою с воплем ярости.

– Вот тебе! – крикнул он, нанося удар.

Но молодой князь не напрасно пробыл в Элладе десять лет. Он изучил искусство боя любым оружием. И сейчас не растерялся. Успел достать из-под плаща меч и с большой выдержкой отбил удар свирепого «вепря». Изловчившись, тут же перешел к нападению и ударил его плашмя по голове. Клинок скользнул по полированной поверхности княжеского шлема, скосив при этом начисто султан из фазаньих перьев.

Искры восхищения и удивления сверкнули в глазах царя. Князья поспешно кинулись разнимать драчунов.

Все произошло молниеносно.

– Счастье твое, что у меня рука на перевязи, – прохрипел Гориопиф, задыхаясь.

– Это и спасло тебя. Я пожалел тебя и не нанес удара со всей силы.

– В следующий раз ты узнаешь мою руку без перевязи!

– А ты узнаешь, как остер мой меч!.. Собери свои перья!

Палак с интересом наблюдал происшедшее и с живостью рассматривал Фарзоя. Открытое, чистое лицо молодого князя, обрамленное русыми волосами, стройная фигура, туго обтянутая кафтаном, богатый греческий плащ, застегнутый на правом плече, производили очень выгодное впечатление. Его ловкость, умение владеть мечом были изумительны.

«Это он, – напряженно мелькало в голове царя, – это Фарзой! Но какой!» Зависть шевельнулась в груди. Палак хорошо знал о своей непредставительной внешности и втайне страдал от этого. И в то же время он любил видеть у других то, чего не имел сам. Именно таким хотел бы выглядеть сам царь. И сразу же, переведя взор на своих князей, он не мог не усмехнуться: настолько они показались ему мешковатыми и какими-то засаленными рядом с блестящим Фарзоем. Одновременно воспоминания о юных годах, которым Палак был так подвержен, охватили его радужным облаком. Царь почувствовал острое желание подойти к этому красивому и смелому витязю и обнять его, а потом уйти с ним и Раданфиром в укромную горенку, прочь от скучных дел и неприятностей, для веселого пира.

Но перед ним стояли два недруга, готовые пролить кровь в смертельной схватке. За стеной на ступенях лежали четыре трупа и стояли в нетерпеливом ожидании тысячи людей, вопиющих о мщении и требующих справедливости.

«О Скифия, как бы ты была сильна, если бы тебя не раздирали междуплеменные усобицы и междуродовые распри!»

Царь вздохнул.

Марсак уловил на лице Палака выражение некоторого благорасположения, мелькнувшее в тот момент, когда царь внимательно оглядел Фарзоя. Старик шел следом за своим воспитанником и во время схватки с Гориопифом был готов в критический миг поддержать его мечом.

Сейчас он понял, что нужно действовать по-иному, и сделал знак идущим позади.

В зал внесли подарки для царя. Пифодор и Сириец проворно развертывали узлы и подносили к ногам Палака яркие восточные ткани, красивую посуду, оружие, амфоры хорошего вина.

– Спасибо, «Евпатория» нас выручила, – шепнул грек рабу, – сами прибыли не бедными и подарки привезли…

– И наш князь получит у царя почет!

– Получит ли почет, не знаю, а врагов уже получил… Впрочем, так и полагается всякому порядочному человеку.

Богатые подарки вызвали оживление среди князей. На Фарзоя были обращены все взоры. На него смотрели с удивлением и любопытством. Он сумел сразу показать свои качества смелого рубаки, бесстрашного вождя «ястребов» и человека, который, несмотря на разорение отцовского хозяйства, вернулся из дальних стран в богатой одежде и с немалыми дарами для царя.

– Я требую выдачи зачинщиков драки и этого проходимца! Теперь я вижу, что он во всем виноват и должен ответить за бунт своих нищих сородичей! – продолжал запальчиво Гориопиф, сдерживаемый Раданфиром и Ахансаком.

– Мой брат ранен одним из его шайки! – пискляво добавил Напак.

– Твои братья, – ответил спокойно Фарзой, – сами напали на одинокого всадника, что ехал по своим делам из Пантикапея, но получили от него должный отпор. Я же и мои слуги были лишь свидетелями этого. И если боспорец потребует справедливого суда, я и мои люди подтвердим, что твои братья – разбойники.

– Это ложь! – заревел Гориопиф. – Напак мой родственник, и я не позволю срамить его доброе имя!

Князья зашумели. Все хорошо знали, что братья Напака, да и сам он ведут разгульный образ жизни и любят разъезжать по дорогам с гурьбой вооруженной челяди. Напак увидел, что его, кроме Гориопифа, никто не поддерживает, и стушевался.

– Удивляюсь тебе, Гориопиф, – важно и медленно ответил царь, – ты уже слышал мое последнее царское слово, которое поддержали все князья, а продолжаешь упорствовать! Ты горяч и несдержан, как юноша, хотя в твоей бороде немало седин. Повторяю, ты должен заплатить выкуп за двоих неотмщенных, а с князем Фарзоем помирись!.. Ведь это сын славного князя, сколотского витязя Иданака!

Сказанное означало, что царь тверд в своем решении по отношению к Гориопифу, а также то, что он признает Фарзоя родовым князем и милостив к нему.

– Покорись, Гориопиф, – пробасил тучный Ахансак, – а то мы все будем против тебя!

– Покорись! – с укором подтвердил Дуланак.

– Отпустите меня!.. Прочь!

С проклятиями бородатый «вепрь» вырвался из рук князей и выбежал из зала в сопровождении Напака.

– Эй, коня! – закричал он.

Ему подвели гнедого жеребца, но он не мог вскочить в седло, мешала ушибленная рука. Двое воинов взгромоздили тучного князя на спину лошади.

– Вы меня еще попомните!

Взбешенный князь погрозил кулаком в сторону «ястребов» и ускакал во главе своего многоконного отряда.

Марсак вышел на крыльцо и объявил, что царь принял жалобу рода и велит похоронить убитых.

– А князь?.. Где князь наш, Фарзой?

– Князь принят царем с почетом и останется на совет.

Последние слова дядька произнес с важностью и нескрываемым торжеством. «Ястребы» ответили возгласами удовлетворения.

Пифодор подошел к Марсаку и шепнул ему:

– Теперь я вижу, что твои боги сильны, старина!

– А я что говорил?.. Сколотские боги самые лучшие, грек!

4

Фарзой сразу занял место среди ближайших друзей Палака.

Этому не удивлялись. Все знали, что прибывший князь – детский товарищ Палака. Всем был хорошо памятен и покойный князь Иданак, верный соратник Скилура. Князья переговаривались между собою о том, что, по-видимому, оскудевший род «ястреба» вновь обрел достойного вожака и пойдет в гору.

Палак обращался с Фарзоем милостиво. В его глазах вспыхивали дружеские огоньки, когда он расспрашивал молодого князя о его жизни в Элладе. Тот чувствовал себя прекрасно. В душе признавался себе, что не только забыл обычаи родины, но и не знал их. Его охватила самая живейшая радость по случаю благополучного исхода той уличной драки, в которую ввязался по почину неугомонного Марсака. И неожиданно для себя выиграл там, где был уверен, что проиграет. Правда, теперь он имел смертельного врага, но зато принят и обласкан царем и сразу получил место в царском окружении. На него никто не мог сейчас смотреть как на одиночку, безродного и бедного князя, за ним стояла немалая сила отчаянных «ястребов», и всякий, кто посмел бы тягаться с ним, должен был считаться с этой силой. Стоило ему сказать одно слово, и несколько сот драчливых парней появились бы рядом с ним, готовые на любую схватку с любым противником.

Однако Фарзой держался настороже. Понимал, что, выступая в роли бывшего друга царя, он не должен забывать о настоящем.

Раданфир с его пышной бородой и мужественным взглядом предстал перед Фарзоем не тем человеком, которого он помнил. И, отвечая ему, он не мог настроиться на непринужденный лад, не знал, как он должен держаться с ближайшим царским помощником, считать ли себя равным ему или признать его за старшего.

На вопрос царя, как выглядят современные Афины, Фарзой отвечал после короткого раздумья:

– О великий государь! Это город, где на каждый десяток отупевших от обжорства и разврата аристократов приходится сотня нищих, разорившихся мастеровых и жуликов, что наехали из чужих стран. И если ранее эллины с готовностью приняли имя «греки», данное им римлянами, то сейчас они стесняются, стыдятся своего эллинского происхождения и называют себя «ромеи», то есть римляне. Даже говорить стараются больше по-латыни. Поверь, государь, мне так претило такое их отношение к своему языку и происхождению… Они пренебрегают родиной!

– Поразительно! Ну, а эллинская архитектура? Памятники прошлого?

– Требуют ремонта, иные и восстановления. Лучшие храмы разрушаются. А окраины Афин – это зловонные лачуги, а в лачугах прозябают свободные нищие наряду с рабами, забытыми своими хозяевами… Прежде прекрасные города Аттики и Ахайи лежат в развалинах! Теперь, чтобы увидеть греческий полис, нужно ехать в Азию – в Пергам, Гераклею, может быть, даже в Херсонес или на Родос, откуда я возвратился. Сила и величие Эллады вывезены легионерами в Рим вместе с дорогими статуями и храмовыми вазами.

Далее последовали рассказы о Родосе, городе красивых храмов, хмельных вин и смоковниц, об упадке эллинской культуры.

Втроем вышли во внутренние дворик и остановились у фонтана. Палак спросил, смеясь:

– Как же ты, мой друг, решил возвратиться в свою степную Скифию, когда Родос стал твоей второй родиной? Или варварское сердце заговорило?

Фарзой подумал, сохраняя улыбку на лице, потом ответил:

– Палак-сай! Я жил и учился за морем лишь для того, чтобы вернуться домой и быть полезным тому, кто был когда-то товарищем моих детских игр, а ныне стал великим северопонтийским царем, продолжателем многославных дел отца своего! У меня была одна мечта: стать одним из твоих соратников, если не таким доблестным, как Раданфир, то хотя бы в чем-то подобным ему.

Царь благожелательно и вместе испытующе взглянул на Фарзоя, переглянулся с Раданфиром. Оба весело рассмеялись. Им нравились внешность гостя, его сдержанные манеры, умение говорить гладко, приятно. Его стычка с Гориопифом подтвердила, что эти манеры счастливо сочетались с великолепным умением драться на мечах, а мягкие речи уживались с твердой рукой и сердцем воина.

«Вот такими должны стать мои князья, – соображал Палак, – тогда нас не будут звать обидными кличками вроде «млекоедов» или «доителей кобылиц», а то и просто «степными мужиками»».

Царю даже показалось, что, имея двух таких соратников, ему будет так же легко жить и бороться, как легко и приятно было совершать проказы в прошлом. Он взял руки обоих князей и соединил в своей руке.

– Друзья, – сказал он с чувством, – мне хорошо с вами, как в годы юности. Надеюсь, и вам будет хорошо со мною. Но впереди великие труды, борьба, битвы… Многого потребую от вас, а обещать пока могу лишь тревоги и испытания. Но зато окончательную победу, плоды ее, поделю с вами, как в детстве мы делили заморские орехи, что дарил мне покойный батюшка Скилур. А сейчас напоминаю: быть друзьями царя – это значит не щадить своей головы за его дело!

– Не пощадим! – вскричали оба князя.

– Это радует меня. Мне нужны помощники смелые, верные и… умеющие думать…

В оконные амбразуры уже смотрела ночь. В настенных кольцах пылали факелы. Их зажгли вместо светильников, дающих мало света. Факелы наполняли залы дворца неровным красным светом и синей дымкой, от которой першило в горле.

Трое друзей детства побрели по-мальчишески в обнимку по темным коридорам, оглашая мрачные своды веселым смехом. Миновали ряды рослых стражников. Раданфир, продолжая веселую беседу, косил глазами на охрану, замечая малейший непорядок. Стражи знали характер князя и старались смотреть бодро, оружие держали наготове. Всем было хорошо известно, что Раданфир никогда не прощает тому, кто на посту задремал или проявил нерасторопность.

Они миновали несколько тяжелых дверей, спустились по искрошенным ступеням вниз. Раданфир светил факелом. Фарзой почувствовал, как его охватывают сырость и холод подземелья. Остановились перед свежим проломом в стене с вделанной в него дубовой дверью, окованной железом. Строители еще не успели оштукатурить обнаженные камни. На полу белели пятна известковой пыли.

Раданфир по знаку царя передал факел Фарзою, загремел ключами и открыл дверь. На них пахнуло холодом, как из могилы. Фарзой вздрогнул.

– Ты понимаешь, Фарзой, – доверительно проговорил царь, – здесь была просто стена. Эллины, что хозяйничали в Неаполе больше года, никогда не догадались бы, что за нею подземелье. А в подземелье – сокровища Скилура!.. Правда, между жадными греками ходил слух: есть, мол, какой-то «клад Скилура», но где он – они не знали. Отец, уходя в страну теней, показал мне это место и дал наказ вскрыть стену лишь тогда, когда Скифия окажется перед какими-либо чрезвычайными событиями. Эти события наступили. Мы разломали стену и в пролом вставили дверь… Раданфир!

– Я слушаю, государь!

– Побудь у дверей, мой друг, а я спущусь туда с Фарзоем. Дай нам еще факел… О Фарзой, в сокровищнице есть много ценного, есть золото, серебро, мы на него сможем многое приобрести для оснащения войск!

– У кого, Палак-сай? – не удержался от вопроса князь. – Ведь в Херсонесе мы ничего не купим, заморская торговля целиком в руках понтийских купцов и их холопов гераклейцев, из Эллады путь к нам закрыт Римом. Разве на Боспоре?

– Хотя бы и в Пантикапее! Да и с Римом было бы неплохо связаться по части торговли… Но как? Разве послать ловкого человека?.. Ну, скажем, тебя.

Оба рассмеялись. Продолжая беседу, спустились по лесенке в тайник. Он имел вид широкого коридора с нишами в стенах. Там что-то поблескивало при свете факелов. На глиняном полу стояли бочки, пифосы, кувшины. Царь поднес факел к одной из ниш. В ней стояли римские сосуды из зеленоватого стекла, причудливой формы, с надписями: «Пей и будь здоров на многие лета!», «Веселись, вкушая дары Диониса!» Рядом сверкали всеми цветами радуги муррины, в которых яд становится безвредным. Более скромно выглядели диатреты, зато из них можно было пить горячие напитки, не обжигая рук. Фарзою знакомы были такие чаши, он пил из них на берегах Родоса.

В соседней нише на них глянули чудесные художественные вазы греческих мастеров, изрядно запыленные. Князь взял одну, смахнул с нее пыль и залюбовался ею. Ваза была словно выточена из небесной лазури и сохраняла в себе свет и теплоту солнечного дня. На голубом поле был нанесен многоцветный рисунок, изображающий бегство Геллы и Фрикса верхом на баране.

– Прекрасная ваза!

– Мне она тоже нравится, мой друг, но я покажу тебе кое-что поинтереснее… Погляди сюда. Здесь тоже чаши, но какие!..

Фарзой увидел эти чаши и невольно попятился. Царь заметил это в тихо рассмеялся. Из углубления на них пялили свои пустые квадратные глаза десятки черепов, оскалив сухие, выщербленные зубы. Верх каждого черепа был аккуратно спилен и так обделан в золото, что вмел вид крышки, закрывающей чашу. Некоторые чаши-черепа имели затейливые золотые узоры и казались от этого то злыми, готовыми укусить, то застывшими в жутком смехе.

Палак стал показывать черепа и давать пояснения, не скрывая при этом своего удовольствия.

– Если тавры сохраняют в память об умершем друге его ухо, то куда интереснее сохранять черепа недругов, как это делаем мы, сколоты. Вот этот большой череп принадлежал сарматскому вождю Карию, брату царя Гатала. Его убил сам батюшка в битве около Кримн. Редкий витязь выпьет эту чашу до дна и не свалится с ног. Так вместительна была голова мудрого вождя. А вот этот скуластый череп, отделанный серебром, когда-то украшал фигуру царя сатархов. Его поднес царю Посидей Посидеев, что прибыл из Ольвии, хотя сам был родосцем. Посидей разгромил разбойников сатархов около гнилого озера Бук. Царь Скилур остался настолько доволен, что построил храм Зевсу Атавирскому, а голову сатарха выварил и велел сделать из нее чашу. Из этой чаши в дни торжеств пили младшие богатыри. Или вот этот, пучеглазый! Он и сейчас глядит, как живой. Это череп Ликона… Ты, конечно, не знал Ликона. Он был пиратом, неосторожно высадился на нашу землю. Сколоты его окружили. Ликон показал себя таким храбрецом, что наши воины, повалив его на землю, рассекли ему грудь еще живому, вырвали сердце и съели его горячим, оно трепетало в руках воинов!.. Говорят, кто съел сердце врага, тот унаследовал его мужество и храбрость. Голову же Ликона обмыли в морской воде и привезли батюшке. Скилур любил сильных людей! Он велел рассказывать о храбрости пирата во время пира, а голова, целая и умытая, лежала перед ним на блюде между яствами. Батюшка смотрел на нее и смеялся от удовольствия. Потом уже из нее сделали чашу… Кстати, скальп Ликона получил твой отец Иданак. Ведь именно он с воинами доконал смелого разбойника и даже был им ранен. А ты и не знаешь этого?.. Тогда ты был уже за морем.

– А это чьи черепа, Палак-сай, в золоте и каменьях? – спросил Фарзой с каким-то внутренним усилием.

– Эти остались от дедушки. Тут непокорные архонты Ольвии, павшие в боях пантикапейские воеводы, вожди сарматов…

Палак побагровел от внезапного возбуждения и погрозил кулаком во тьму подземелья.

– Эх, как бы я хотел добавить сюда еще голову Диофанта! Я украсил бы ее чистым золотом, а скальп носил бы у пояса всегда и обтирал бы об него руки на пирах!

– Не разжигай своего гнева, государь. Диофант далеко и едва ли еще когда покажется на сколотской земле. Подумай о чашах из голов сарматских вождей!

– О Фарзой! А я разве не думаю о них?.. Но мне мешают эллины и их заморские покровители. Нужно сначала искоренить греческое владычество на землях наших отцов, показать всему миру, что в Скифии хозяева мы, а не греки! Пусть весь мир убедится, что мы сильны и к нам нужно ехать с дружбой и торговлей, а не с оружием в руках. А потом уже можно взяться и за сарматов… Мой друг! Тебе одному скажу, сколько пламени горит у меня вот здесь, в груди! Кажется, оно спалит меня! Так и потоптал бы, зубами бы загрыз всех тех, кто отнял у нас наши просторы, стеснил нашу свободу! А кто это сделал? С севера – подлые сарматы, а с юга – эллинские корыстолюбцы. Будь моим другом и помощником, Фарзой, отдай свою душу Великой Скифии, и я возвеличу тебя!..

Фарзой вместо ответа крепко обнял царя.

– Вот в этих сосудах деньги. Здесь есть кизикские и синопские статеры, золотые Александра Великого, есть и пантикапейские монеты, и ольвийские, и херсонесские…

Неожиданно царь замолчал и столь же неожиданно рассмеялся, словно увидел что-то смешное.

– Погляди, друг! – он протянул руку куда-то вверх, где под самым потолком виднелось пятно, своими очертаниями напоминающее человеческую фигуру, распятую на стене.

– Что это? – вздрогнул Фарзой.

– Ха-ха-ха! Это же кожа, снятая с живого Мовака!.. Ты не помнишь Мовака?

– Кажется, он был одним из друзей покойного Скилура?..

– Точно так! Это, вообще говоря, тайна. Но ты можешь знать ее. Мовак был близок к Скилуру, как, скажем, ты ко мне или Раданфир… Но его купили эллины. Это было в тот год, когда отец захватил Ольвию и прицелился на Херсонес. Был составлен заговор против царя. Я был тогда, как и ты, ребенком. Меня страшно напугали шумом во дворце, когда началась расправа с изменниками. Их убивали где попало: на лестницах, в постелях около жен, за трапезой… С Мовака содрали кожу, как с быка. Своим ревом он напугал коней в стойлах. Вот его кожа. Она висит здесь в виде свидетельства минувших дел. Так расправлялся батюшка с изменниками, так и мы будем делать, дружище!

Говоря это, Палак не заметил задумчивости друга детства, которая медленно, как тень, проплыла по его лицу.

Факелы догорали.

Все эти реликвии кровавых дел несколько смутили гостя, обмякшего в культурных странах, привыкшего драться на мечах только для развлечения. Там он большую часть своего времени посвящал разглядыванию прекрасных изваяний Фидия, капителей родосских, милетских или афинских храмов, блужданию по антикварным лавкам в поисках редкостных статуэток из Танагры или чудесных изделий из финикийского стекла. Он восторгался улыбающимися наядами, сидящими на цветке лотоса, сделанном из египетской пасты.

Подобно Анахарсису, легендарному скифскому царевичу, он полюбил изящный критицизм греческой философии, любил поупражнять воображение созданием некоего идеального общества, подобного платоновскому, осудить развращенность современных греков и противопоставить ей цельность и добродетельность своих соотечественников. Но в том и другом случае он смотрел на вещи глазами эллинских либералов, не понимал подлинных основ античной культуры, так же как не знал, на чем же, собственно, стоит скифская добродетель.

И сейчас переживал странное чувство не то смущения, не то разочарования. Словно сколоты за время его отсутствия стали грубее, жестче.

Когда он ехал домой, то представлял Палака филэллином, очарованным греческой культурой. Теперь же «филэллинство» царя предстало перед ним совсем в другом свете.

Он не понимал, что вместе с греческими писателями, вроде Эфора, он приукрашивал свою родину, наделяя ее качествами совсем не такими, какие она имела в действительности, но такими, какие хотели придать ей философы для своих доказательств.

Однако его не смутил вопрос царя о том, научился ли он делать метательные машины и изучил ли тактику тяжелой пехоты. Военное дело входило в образование каждого мужчины того времени. Фарзой был прекрасно тренирован, владел мечом, знал разницу между фалангами македонской и греческой, видел римские войска и их машины. Когда он увидел в Неаполе нестройные толпы скифов, вооруженных несовершенным оружием и не понимающих значения дисциплины, то сразу сообразил, почему в прошлом году Палак был побит войсками Митридата.

Сейчас молодой князь горел желанием помочь Палаку в его начинаниях, старался мысленно представить, как он будет вести в бой скифские рати, но непонятная неловкость овладевала им помимо воли. Как будто он ждал от Палака и его окружения чего-то другого и обманулся в своих ожиданиях. Но чего он ждал – он еще сам не вполне осознал.

Полный разных дум, князь возвращался с царем и его первым воеводой из сокровищницы Скилура. Раданфир молчал. Палак, видимо, утомился и тоже шагал по каменным плитам в раздумье.

Глава четвертая. Посол боспорских рабов

1

Утром Лайонак проснулся с головной болью. Позавтракав остатками вчерашнего, проведал своего коня. Пешком отправился в город.

Неаполь был уже в движении. Толпы народа, конного и пешего, двигались в направлении городских ворот.

От прохожего Лайонак узнал, что царь с князьями выезжают за город, в степь, где будут проведены состязания. Сильные и ловкие, которых царь заметит, могут стать царскими воинами. Это считалось большой удачей. Дружинники получали жалованье и кормление за царский счет.

Послышались крики:

– Разойдись! Царь едет!

Появились конные стражи, что расчищали дорогу царю. Лайонак прислонился спиною к колонне уже известного ему храма Зевса Атавирского, готовясь увидеть Палака.

Показалась пестрая масса всадников.

– Который же царь? – спросил Лайонак соседа.

– А ты что, приезжий, что царя не знаешь?

– Да, – нашелся боспорец, – я прибыл из Ольвии со своим господином и не имел счастья видеть царя.

– Ага… видно, что ты не здешний. Вон царь!

Человек указал на молодого бритого мужа, с белым лицом, тупым коротким носом и по-детски выпяченными губами.

– Теперь вижу. А кто рядом с ним смеется так приятно? Тот, что с кудрявой бородой. Наверно, силу он имеет не малую, видишь, плечи-то какие!

– Это самый близкий друг царя – богатырь и воевода Раданфир.

– Кто же другой, похожий на старую бабу?

– Тсс… – горожанин испуганно осмотрелся вокруг. – Это сам Тойлак, жрец всех богов. У, это злой старик.

Говоривший опасливо покосился на Лайонака, торопливо втерся в толпу и исчез.

Боспорец увидел в свите царя князя Фарзоя, одетого в новый кафтан и синий колпак, отороченный блестящим мехом. Смекнув, что Фарзой принят царем хорошо, он стал что-то соображать.

– Шут!.. Царский дурак! – закричали в толпе.

Послышался хохот.

Впереди царя появился потешный всадник верхом на осле, весь увешанный пестрыми тряпками и побрякушками. Он кривлялся, делал вид, что вот-вот упадет на землю.

Лайонак взглянул в лицо царского забавника и что-то знакомое угадал в его чертах. Шут уронил шапку, но тут же с ловкостью обезьяны поднял ее рукой, нагнувшись с седла.

– Бунак! – вскричал изумленный сатавк, привлекая к себе взгляды горожан.

Блестящая кавалькада прогрохотала мимо, обдав толпу тучей пыли. Сзади ехали конные телохранители и слуги, в числе которых были и знакомые лица. Марсак и Пифодор уже нарядились в кафтаны скифских ратников и чинно покачивались в седлах. Лайонак не окликнул их. Его внимание было приковано к догадке, родившейся вместе с неожиданным открытием.

– Бунак – шут царев! – прошептал он и, следуя внутреннему побуждению, поспешил обратно к хижине Никии.

Пришлось преодолевать встречный поток очень шумного и непочтительного люда. Каждый норовил пробраться к городским воротам, работая кулаками, локтями, горлом. Все спешили за город, вслед за царем и его князьями.

Добравшись до своего временного жилья, боспорец взнуздал Альбарана и, сказав пару слов Никии, которая уже не казалось такой страшной, как вчера, вскочил на лошадь и поскакал за город.

Он вместе со всеми спешил попасть на скифский праздник силы и ловкости, посвященный Святому мечу.

2

В широкой долине, между пологими холмами, устроено нечто вроде ристалища, по которому разъезжают вооруженные всадники. Тысячи зрителей, облепивших склоны холмов, громко спорят из-за мест, даже затевают драки между собою. Любители зрелищ, готовясь сидеть здесь весь день, захватили мешки с провизией, кувшины с кислым молоком и водой.

На видном месте разбиты белоснежные шатры с медными навершиями, начищенными до блеска. В шатрах, как в ложах, расположились жены царя и князей, пышно разодетые по случаю праздника. Царские служанки перемигиваются с воинами-телохранителями. Ирана зачем-то выскочила из шатра. Она нацепила на свои черные косы столько блестящих монет и бус, что казалось дивом, как она может носить всю эту тяжесть.

Палак с князьями готовились смотреть на состязания, не слезая с седел.

Состязания в силе и ловкости, в которых могли участвовать все желающие, привлекали всегда много народу. После войны и пиров это был лучший способ заставить всех кочевых сколотов собраться воедино вокруг царя, покинуть свои кочевки, нарушить обособленность, все еще сохраняющуюся между племенами и родами.

Здесь можно было приобрести известность, получить подарки или место в рядах царской дружины. Сильнейшие победители получали звание царских богатырей и приглашались на пир за один стол с царем. Если же они потом отличались и в боях, то их чествовали наряду с князьями.

Состязания начались борьбой. Выходили полуголые бородатые мужи и с кряхтением валили один другого на землю. Потом последовали бои на мечах, одиночные и групповые. В этих пеших турнирах противники не щадили друг друга. Бывали случаи, когда побежденных уносили с поля замертво или с тяжелыми увечьями. За мечниками шли бойцы на палках, за ними показались могучие фигуры латников с топорами.

Князя Гориопифа не было на празднике. Но «вепри» участвовали в схватках, причем вели себя вызывающе. Появился Напак в черном кованом шлеме, с тяжелым топором в руке. В недолгих схватках он сбил с ног двух сильнейших воинов царя, оглушил третьего, ударив его в висок топорищем, яростно схватился на секирах с латником из числа «ястребов» и нанес ему сильный удар в плечо. Тот упал. «Вепри» захохотали. В ответ им раздался грозный ропот толпы бедно одетых родичей Фарзоя. Победитель, играя топором, стал ходить по кругу и похваляться своей силой.

– Эй, кто еще хочет стать против меня? – вызывал он желающих своим странно высоким, женским голосом. – Вижу, нет таких. О великий царь! Ты видишь, я свалил уже троих и нет четвертого! Награди меня как победителя!

– Досадно, – пробормотал Раданфир. – Неужели нет бойца, который сломал бы шею этому хвастуну?

– Князь Напак – первый силач в свите Гориопифа! Он ударом кулака валит лошадь на землю! Кто справится с богатырем?

Послышались крики:

– Есть! Есть!

На поле вышел степенный пожилой воин в кафтане царского слуги. Не спеша снял с головы войлочный треух и, пригладив ладонью остатки волос на затылке, надел остроконечный ребристый шлем. Заносчивый богатырь с любопытством и насмешкой смотрел на нового противника. Тряхнул темной гривой волос, свисавших из-под шлема, и, оскалившись озорно, спросил во весь голос:

– Куда ты, добрый человек? Хоть борода у тебя и с проседью, а на голове волос почти не осталось, но я не пожалею тебя в ратном деле! Да и панциря на тебе нет. Куда лезешь? Разрублю тебя, как тыкву!

Опять хохот со стороны людей Гориопифа.

– Не за жалостью твоей вышел я! Хочу сразиться с тобою!

Воин снял кафтан и остался в одной белой рубахе на могучих плечах. Взял в руки секиру. Поплевал на ладони. Толпа затихла, насторожилась.

– Может, ему наплечники дать, что ли? – обратился царь к Раданфиру. – Или щит вручить для отражения ударов?

Но топоры уже звякнули, дождем брызнули искры. Бой начался.

– Что ж, пусть так дерется, хотя это нарушение правил.

– Видно, уверен в себе старый воин, – заметил Раданфир, – если вышел на бой с голой грудью!

Напак нападал резко, взмахивал топором широко, и, кажется, попади он по плечу старому воину, действительно рассек бы его, как тыкву.

Но противник был крепок на ногах, увертлив и действовал топором с быстротою и ловкостью. Удары, что сыпались на него, неизменно попадали скользом по окованному обуху. Напак стал нападать яростнее. Пар пошел от спины царева бойца. Толпа ахала. Царь возбужденно взмахивал кулаком.

– Бей его! – закричали из толпы.

Старый воин нанес удар по голове богатыря, шлем со звоном покатился по земле. Ветер подхватил прядь волос, скошенную топором. Рев восторга был наградой за удачный удар. Ошеломленный князь чуть не упал, еле удержался на ногах и хотел продолжать бой, но, получив второй удар по наплечнику и сильный толчок обухом в грудь, рухнул на землю.

Тысяча шапок взметнулась вверх. Тысяча глоток чуть не лопнула от приветственного крика. Победитель снял шлем и поклонился низко царю. Пот струился по его лысине.

– Как зовут тебя, человек? – спросил Палак.

– Марсак я, дядька князя Фарзоя.

– Честь и слава тебе и твоим сединам!.. А тебе, друг Фарзой, я могу позавидовать. И теперь понимаю, кто научил тебя хорошо владеть мечом.

– Да, Палак-сай, – ответил Фарзой, перед этим испытавший немалое беспокойство за жизнь своего воспитателя. – Марсак был приставлен ко мне покойным отцом. И, несмотря на свою седую голову, он имеет богатырскую силу и задор юноши.

– Спасибо тебе, Марсак! Был ты княжеским дядькой, теперь будь царским богатырем! – крикнул царь, довольный, что спесивый зять Гориопифа был посрамлен. И в то же время испытывал досаду из-за отсутствия Гориопифа, а вызывающее поведение «вепрей» раздражало его. Он хотел, чтобы Гориопиф пришел к нему с повинной.

Когда начались конные скачки со стрельбой из лука на галопе, Лайонак не выдержал, выехал на поле, сдерживая ретивого коня.

– Чего ты хочешь, воин? – спросил его пожилой военачальник с перерубленным носом, следивший за порядком на поле.

– Хочу показать мастерство упражнений на коне.

– Становись вон туда, дойдет очередь, покажешь. Я махну тебе рукой.

Дождавшись условленного знака, Лайонак повел лошадь по кругу, делая при этом неожиданные повороты, прыжки, садился лицом к хвосту коня, проскакал полкруга, стоя в седле. Толпа зашумела, зарукоплескала. Наездник разбросал по всему полю рукавицы, шапку, кинжал, а потом на скаку стал поднимать эти предметы с земли, ловко удерживаясь в седле. Стрелял по цели одной и двумя стрелами, прыгал на коне через пылающий костер.

– Это необыкновенный наездник! – не удержался царь. – Чей он?

Никто не мог ответить на это. Фарзой должен был заявить, что лихой наездник прибыл в Неаполь вместе с ним.

– Как? – удивился царь. – И это твой человек?.. Ну, друг, ты умеешь подбирать людей! Поздравляю тебя! Наградить бойца на секирах и наездника оружием и конями!

Праздник продолжался.

3

Вечером шут царя и боспорский наездник встретились под крышей дома Никии.

– Поздравляю тебя с успехом! Твой приезд удачен, царь заметил тебя!

– Да, он наградил меня конем… Ты разве был на празднике? Я что-то не видел тебя?

Бунак испытующе посмотрел в глаза товарищу.

– Ты, говоришь, меня не видел?

– Нет. Меня только поразило, что царский шут странно похож на тебя.

Бунак понимающе вскинул брови.

– Скажи прямо, Лайонак: ты узнал меня? Не скрывай этого!

– Да, – просто согласился тот, – я узнал тебя в одежде царского шута. Не хмурься только и не смотри на меня так. Я давно уже подозревал, что так называемые «дураки» при знатных господах и царях – чаще всего умные и проницательные люди. Они искусно притворяются глупыми и смешными… Шут – это тот же мим, но, пожалуй, выше мима. Ты подтвердил это!

– Я рад твоим словам, – пробормотал Бунак, отирая пот со лба, – и ты не ошибся, считая, что шутом быть – тоже искусство, и довольно трудное. И ты должен понять меня.

– Я уже понял, Бунак. Я сам, как и ты, носил рабский ошейник, испытал унижения и обиды. Меня уже не смутишь дурацким колпаком.

– Ты всегда был хорошим человеком, Лайонак, и всегда им останешься!

Друзья обнялись.

– Однако, – заявил Бунак, смеясь, – ты уже раскрыл мою тайну, тайну дурацкого колпака, а вот свою не выдал! Не думаю, что ты приехал в Неаполь лишь для того, чтобы принять участие в конных состязаниях, и не для того, чтобы заменить меня в моей должности!

Им стало весело, они хлопали друг друга по плечам и хохотали.

– Верно, Бунак, – наконец ответил боспорец, – я прибыл сюда по делу, о котором рассказал бы еще вчера, если бы это дело было моим личным. Но я посланец многих людей, и не обижайся, что был осторожен.

– Понимаю, одобряю и молчу. Пусть тайна останется при тебе.

– Наоборот, Бунак, я должен посвятить тебя во все, и даже больше – я хочу просить твоего совета и помощи.

– Вот моя рука, товарищ! Готов дать клятву верности и молчания. А что касается совета и помощи – рассчитывай на меня немедленно!

– Поклянемся же!

Друзья взяли два ритона с вином и надрезали ножами пальцы рук. Каждый выдавил несколько капель крови в сосуд другого. Обнявшись, сели рядом и долго смаковали вино в молчании. Это была клятва на крови. Ни один из сколотов не нарушит такой клятвы.

– Ну, а теперь слушай, – сказал Лайонак.

– Я весь слух и внимание.

– Так вот, мы продолжим вчерашний разговор… Я уже говорил тебе, что сатавки теперь рабы. Перисад и все пантикапейские богачи сели на спину коренным хозяевам земли с помощью дандариев, синдов, сарматов. Ух и злы! Готовы любого сколота живьем съесть!..

– Ах, мерзавцы! Резать их надо и конями топтать!

– Вот, чтобы резать их, надо большое дело начинать! Тут и я напомню тебе об Аристонике Пергамском. Он поднял восстание угнетенного народа в Пергаме. Сам он был царский сын, но сочувствовал тем, кто страдает. Он поднял рабов против хозяев и основал государство Солнца. Правда, ненадолго. Подлые хозяева призвали на помощь римлян, и Аристоник был побежден. Если начинать борьбу на Боспоре, надо иметь своего Аристоника. Тогда можно было бы освободить сатавков, да и городских рабов от пантикапейского гнета…

– Это мне нравится. Но и на Боспоре найдутся свои предатели, а Перисаду со стороны помогут. Митридат уже обещал помощь ему?

– Обещал.

– Ну вот. Не успеете вы подняться, как нагрянут, задавят, кровью зальют!

– Поэтому я и здесь, что не хочу, чтобы так получилось!

– Говори скорее!

– Меня послали сюда угнетенные сатавки и фиас рабов Пантикапея. Рабов, что поклоняются богу безыменному и единому. Вот наш знак.

Лайонак засучил рукав и показал шуту татуировку.

– Ага, – задумчиво произнес Бунак, – якорь, что означает спасение.

– Да… Спасение через борьбу!

– Чего же ты хочешь добиться в Неаполе? Если оружия, то заранее скажу – не получишь. Палак сам не знает, откуда взять его, а наши мастерские разрушены, те же, что работают, получили царские заказы.

– Оружие?.. Нет, оружие у нас есть!.. Я приехал просить Палака помочь нам. Для сатавков Палак – законный царь!

– Просить Палака помочь вам против Боспора?.. Войной, что ли?

– Войной! Пусть освободит нас и примет под свою руку.

Бунак удивленно и с сомнением покачал головой.

– Стоит только Палаку подойти к границам Боспора, – продолжал боспорец, – мы восстанем как один, у нас все готово! Боспор падет от одновременного удара извне и изнутри!

Бунак молчал. Ему казалось, что друг его шутит.

– Конечно, – молвил он, подумав, – Боспор, как и Херсонес, сидит на сколотской земле… И я рад был бы добраться до горла Саклея. Но… ведь Палак решил нынче взять осадой Херсонес! В прошлом году он потерпел поражение от Диофанта и сейчас едва ли будет рисковать войной и тут и там.

Лайонак отмахнулся досадливо.

– Если он полезет на Херсонес, то опять проиграет. Получится то же, что и в прошлом году. Сегодня Херсонес покрепче Пантикапея!

– Ты считаешь херсонесских греков непобедимыми?

– Нет, но сам посуди, Бунак: если даже Палак возьмет Херсонес до весны, то получит очень мало. Опять прибудут понтийские корабли и освободят город… Палак не будет сильнее после взятия Херсонеса. А на Боспоре сразу будет иметь многотысячное войско повстанцев, склады с оружием, гору хлеба, даже флот с опытными моряками из рабов. Пусть тогда сунется Митридат!.. Мы отбросим его общими силами! Тогда и Херсонес можно будет взять совсем легко при помощи кораблей. Ведь город имеет стены со стороны суши, а с моря он беззащитен… О, если Палак так же умен, как его отец, он сразу поймет, что путь к победе лежит через Боспор. Сегодня царство Перисада – трухлявый пень, он упадет от первого удара. А под Херсонесом Палак просидит всю зиму и будет встречать понтийские войска весной, когда его воины подтянут животы.

– Палак так считает, – возразил шут, вспоминая разговоры у царя, – что если Херсонес падет, то какой смысл Митридату воевать за него?!

Лайонак рассмеялся с горечью.

– Так говорил царь? Тогда он плохо знает Митридата и его воевод. Тем более что он уже бит ими и должен бы кое-что понять.

– Теперь мы делаем машины, такие же, как у греков, я сам видел. Бросают камни с голову быка величиною! А потом – к нам на подмогу идут агары!

– Агары? Разве их роксоланы пропустят в Тавриду?

– Да, у роксоланского царя Тасия союз с Палаком! Сговор! Возможно, что сам Тасий приедет к Палаку в гости.

Лайонак нахмурился.

– Роксоланы – собаки! Как и все сарматы! – с сердцем произнес он. – И незачем сколотскому царю поганить себя дружбой с извечными врагами сколотов! Ведь они отняли наши степи!

– Я тоже так думаю, – почесал затылок Бунак, – но таковы замыслы царя. Кто посмеет возразить ему?

– Я! – с жаром вскричал Лайонак, вскочив на ноги. – Я возражу ему! Зачем ему союз с роксоланами? Чтобы справиться с Херсонесом? Это смешно!.. Или против Митридата?.. Пусть остережется, продадут его сарматы! Нужно немедленно идти на Боспор. Возьмет Боспор с помощью сатавков и городских рабов – Херсонес сам упадет ему в рот. И Митридат начнет искать с ним дружбы. Хитрому понтийцу незачем будет вступать в ссору с сильным скифским царем. Тем более что назревает война с Римом. Ты понимаешь меня?

– Понимаю, Лайонак. Ты очень умен и желаешь сатавкам свободы, а Палаку победы и могущества. То, что ты говоришь, кажется заманчивым, хотя мы привыкли считать Херсонес козявкой по сравнению с Боспором. Я готов помогать тебе.

– Спасибо. Мне нужно встретиться с царем наедине.

– Не лучше ли раньше поговорить с Раданфиром?

– Нет, мне приказано иметь встречу с царем. Впрочем, неплохо бы заручиться поддержкой этого сильного князя. Да и не только его, но и Фарзоя. Мы уже с ним встречались, как ты знаешь.

– Добро!

Друзья выпили вина. Вынули из ножен кинжалы и начали рукоятями колоть лесные орехи.

Откуда-то донеслись крики толпы. Вошла Никия.

– Недоброе чую, Бунак, – сказала она. – Посмотри, какие-то послы или иноземные купцы прибыли в Неаполь…

– Какие там послы, ты ошибаешься. Пойдем, мой друг, посмотрим, это, наверно, князья гуляют.

По темным улицам они стали пробираться к площади. По крикам народа поняли, что в городе происходит нечто важное.

Улица перед площадью была залита огнями факелов. Пораженный Лайонак увидел богатый караван вьючных лошадей, по сторонам которого гарцевали на рослых конях пантикапейские всадники. Впереди ехал старик в богатом плаще, покрытом пылью. Его окружали конные воины.

– Саклей! – в свою очередь изумился Бунак, хватаясь за кинжал. – А с ним сотники Клеобул и Антифил!

– Подожди, друг, не горячись, дай сообразить… Нас, кажется, опередили. Перисад уже шлет своих людей к Палаку, спешит договориться. Но мы еще попытаемся перехитрить старую лису!.. Тысяча сфинксов!.. Веди меня сейчас же к Раданфиру!

4

Взаимоотношения кочевой Скифии с Боспорским царством всегда были более оживленными и деловыми, чем с Херсонесом. Богатый Боспор служил степным царям источником необходимых товаров. Кроме того, боспорские цари не скупились на богатые подарки Неаполю, чтобы сохранить неизменно хорошие отношения с воинственными номадами. Эти подарки являлись как бы видоизменением той дани, которую в старину греческие колонии платили скифам, хозяевам страны. Прошли века, и временные жильцы, прибывшие некогда в Скифию для торговли, стали постоянными, основав сначала союз городов-колоний, а потом и настоящее царство со стольным городом Пантикапеем. Теперь платить дань за присвоенную землю стали считать делом зазорным. Но для того чтобы не раздражать исконных хозяев земель, стали подносить им подарки. Скифские цари смотрели на эти подношения как на должное и гневались, если боспорцы медлили с ними.

После прошлогоднего поражения скифов этот обычай был забыт. С Палаком перестали считаться, не видя более в нем той силы, которая могла бы угрожать Боспору. Кроме того, царь Перисад признал Митридата предстоятелем, и подарки стали направляться в Синопу, за море.

Начав новую войну, Палак с досадой думал о Боспоре и весь закипал от гнева, когда до него доходили слухи, что в Пантикапее его уже не называют независимым царем, а считают одним из подданных понтийского царя.

Приезд послов царя Перисада Пятого был неожиданным. Он сразу поднял настроение сколотского владыки. Узнав о прибытии Саклея с караваном, Палак изрек с удовлетворенным смешком:

– Ага! Послов шлете, спесивые боспорцы, значит поняли, что рано отворачивать нос от Скифии! Митридат-то за морем, а Палак – у ворот!..

Послам устроили встречу в большом зале дворца, украшенном с крикливой пестротой. Все, что хранилось в сокровищнице Скилура, нашло здесь свое место.

Утро было ясное, солнечное. Палак стоял в лучах солнца на возвышении. Его окружала свита, разодетая с тяжеловесной роскошью. Ни одного хмурого лица или озабоченного взгляда! Словно поражение прошлого года стало чем-то вроде минувшего пасмурного дня, не могущего омрачить безоблачного благополучия Скифского царства. Князья и воины имели такой вид, будто их впереди ждут не походы и битвы, а сплошные праздники и пиры.

Даже хитрого Саклея поразило богатство, окружавшее Палака. Он знал, что встретит царя не в юрте у костра. Со времени Скилура и даже значительно ранее скифские цари отказались от пастушеской простоты своей жизни и наполнили свои дворцы украшениями в духе восточной пышности. Однако после нещадного разграбления Неаполя войсками Диофанта было принято думать, что Палак остался гол как сокол. Не диво было бы увидеть молодого царя отощавшим и озабоченным.

Но он встретил боспорян с улыбкой спокойствия и милостивой снисходительности.

В душе Саклея шевельнулась тревога. Не потому, что его поразило великолепие царской встречи, он видывал и большее. Но неожиданно мелькнула мысль: «Неужели мы ошиблись?»

Палака в Пантикапее многие считали слабым вождем и простоватым малым, не унаследовавшим от отца его качеств и даже внешнего сходства. А вдруг это совсем не так? Может быть, орленок взлетит не ниже старого орла?

Саклей успел увидеть в Неаполе отряды всадников на сытых конях. С раннего утра услышал стук сотен молотов в кузницах, встретился с необычайным оживлением на улицах и сейчас придал этому должное значение. На сердце легла забота.

Увидев, что послы вошли в зал и стали класть поклоны, Палак, выпятив свежевыбритый подбородок, спросил Тойлака:

– Каковы предзнаменования?

– Неясные, государь.

– Значит, уже не плохие!

Саклей высоким певучим голоском провозгласил:

– Великому царю Скифии Палаку брат его и друг, царь боспорских эллинов, синдов, меотов, дандариев и псессов Перисад Пятый шлет свой привет и спрашивает о здоровье!

– Спасибо брату и другу царю Перисаду, я здоров, – ответил Палак с улыбкой. – А как чувствует себя лучезарный потомок славного Спартока мудрый царь Перисад?

– По милости богов хорошо. Благополучие и удача – неизменные спутники всех спартокидов на протяжении трехсот лет.

Саклей обвел всех присутствующих сладкими глазами, затем продолжал:

– Триста лет процветает царство спартокидов, и, слава богам, никогда еще не было оно так богато, так сильно, так благополучно, как сейчас!

Брови царя чуть дрогнули, насмешка вспыхнула в глазах и тотчас погасла.

– Пусть будет так всегда! – ответил он.

Саклей хлопнул в ладони. Вошли гуськом воины с дарами. Первый нес чепрак, расшитый всеми цветами радуги и украшенный самоцветами. В руках другого сиял позолотой горит со стрелами. Затем последовал меч, не уступающий по красоте и богатству отделки мечу Сандака, за мечом – куски сидонского пурпура, вазы, наполненные серебряными монетами, браслеты, пояса с пряжками, изображающими головы горгон.

Окружающие царя зашумели. Глаза многих вспыхнули жадностью.

Подарки были сложены у ног царя. Посол, держась сухонькой старческой ручкой за клинообразную бороду, поклонился низко.

– Эти подношения, великий царь, будут напоминать тебе о душевном расположении к тебе царя Перисада!

Палак быстро окинул взглядом князей. «Смотрите, – говорил его взгляд, – как велик и силен ваш царь, если соседние владыки шлют к нему послов с приветствиями и подарками!»

Ярко вспомнились торжественные приемы у Скилура. Горделиво забилось сердце. Нет!.. Звезда Скифского царства еще не закатилась!..

Во время пира Саклей беседовал с царем, причем держал себя так, словно падение Херсонеса считал делом решенным. Он говорил с Палаком как с владыкой всей Тавриды, расположенной к западу от Боспора.

– Хотим просить тебя, чтобы разрешил караванам нашим идти свободно из Пантикапея на Тафры и назад.

– Это могу обещать уже сейчас. Сатархи будут вас беспокоить – сами оборонитесь. Но за Тафрами вам придется договариваться с Тасием.

– С роксоланами мы постараемся договориться, лишь бы ты не перечил.

– Хорошо, пусть будет так.

– Хотим также твоего позволения для наших кораблей заходить в западные порты – Керкинитиду, Стены, Прекрасный порт… И в Херсонес!

– Ну… – уклонился царь, – это дело будущего. Война еще не закончена. Херсонес стоит!.. Рано еще говорить о нем.

Саклей руками развел.

– Стоит, это верно. Но ведь всем ясно, что напрасно херсонесцы упираются. Дни города сочтены… Сила его была в хлебе, но хлеб остался у пахарей, а пахари-то у тебя. Что значит Херсонес на своих камнях? Ничего!..

Замечание хитрого посланника вызвало среди пирующих взрывы шумного одобрения. Палак чувствовал, что Саклей грубо льстит ему, но и он не удержался от самодовольной усмешки.

– Ты не совсем прав, Саклей, – заметил он, – Херсонес значит много! Он имеет искусных мастеров и богатые мастерские, прекрасную гавань и сам является крепостью. Может долго держаться. Сколько веков прошло, а он все стоит! И еще хотел бы стоять, хотя бы с заморской помощью. Но не те времена. Наступило время, когда он должен будет покориться сколотскому царю…

Охмелевшие князья подняли чаши и поддержали заявление царя нестройными выкриками, в которых, однако, боспорский посол уловил нотки воинственной угрозы.

– Мы не тронем мирных жителей города, – продолжал Палак воодушевленно, – не посягнем на их собственность и занятия, они будут жить, как жили, только не сами по себе и не под властью понтийского базилея, а под рукой сколотского царя, на земле коего сидят!..

Как бы желая смягчить впечатление от последних слов, Палак обратил потное, разопревшее от съеденного и выпитого лицо в сторону посла и с милостивой улыбкой добавил:

– А с Боспором нам спорить не о чем. Делить с царем Перисадом нечего. Он к нам хорош, а мы к нему… Кончим войну с Херсонесом, и мир навсегда воцарится в Тавриде.

Саклей вытер рот шитым полотенцем и, изобразив на лице сладкую мину, поклонился с удовлетворением.

– С радостью передам слова твои царю Перисаду!

– Так поднимем же чаши в честь царя Перисада! – закончил Палак.

5

Рано утром, перед приемом послов, состоялась встреча Лайонака с Раданфиром при помощи и участии царского шута. Сидя на пиру, князь вспоминал весь разговор с умным плебеем и старался проникнуть в замыслы и разгадать цели Саклея. Он смотрел на лисью, сморщенную физиономию боспорского вельможи, на его сладко сощуренные глазки, удивлялся его приторным улыбкам, от которых так и несло наглой фальшью и грубым лицемерием. «Юлит, хочет польстить царю, – думал он, – явно отводит глаза Палаку в сторону Херсонеса, старается отвлечь его от границ Боспора. Видно, прав Лайонак, у Перисада дела плохи!» Перед ним вставало открытое, честное лицо сатавка и вновь звучали слова, полные убеждения и страсти:

– Царь Скифии Палак – наш законный царь!.. Сатавки – сколоты, значит и царь их должен быть сколотский… А у Перисада мы не люди, а рабы!

– Скажи, – спросил его князь, – а боспорские хлеборобы и пантикапейские рабы способны драться по-настоящему? Боюсь, что вы разбежитесь от одного хлопанья бичей своих хозяев.

Лицо рабского посланца стало жестоким.

– О князь! – со страстью прошептал он, сжимая кулаки. – У нас тысячи людей полезут в самое пекло, на кровь и смерть! Они не отступят ни на шаг в борьбе за свободу!.. Ты, видно, не знаешь, как живет и работает пахарь-сатавк и как страдает городской раб!.. Они готовы на смерть, только бы получить освобождение! Если царь Палак и ты, князь, выступите против Перисада, мы сразу запалим Пантикапей со всех концов, вооружим рабов и крестьян и начнем нашу борьбу! Мы осветим вам дорогу пожарами, мы встретим вас с ключами от города!

– А царь Перисад знает о заговоре против него?

– Думаю, что про самый заговор и кто им руководит, не знает, а то, что крестьяне и рабы неспокойны и доведены до отчаяния, ему хорошо известно. И он знает также, что в случае войны народ сразу же станет на сторону Палака!

Раданфир, продолжая смотреть на пронзительную, острую мордочку посла, соглашался мысленно с доводами Лайонака.

Князья и воеводы, отдуваясь и потея, тянули хмельное. Сам царь пил очень смело, видимо на радостях, и начинал сильно хмелеть.

Саклей усердно прикладывался к чаше, чмокал, крякал, но пил мало. Щупал быстрыми глазками вокруг, отвечал на вопросы царя и чутко ловил разговоры пьяных князей. Он видел, как варвары совали волосатые лапы в котлы и тащили грязными пальцами мясо. Сок и жир текли по золотым перстням и капали на кожаные расшитые шаровары. Многие рыгали громко. Грек чуял острый дух конского пота, которым несло от скифов, разглядывал чаши из человеческих черепов и думал: «Табунщики, мужики, варвары! Как они кичатся своей силой и властью, но как они одинаково грубы и грязны!» Он испытывал презрение и ненависть к пьяной ораве степняков и пришел к убеждению, что Палак пьяница и не годится покойному Скилуру даже в слуги. Несколько раз встречался взглядом с необычно задумчивым, но, как всегда, трезвым Раданфиром, поражался его способностью пить вино, как воду, не пьянея, и задавал себе вопрос с некоторым беспокойством: «Чего нужно от меня этому сатрапу, что он так загадочно смотрит на меня?» И тут же решил сделать Раданфиру особый подарок.

Рядом сидел подвыпивший Тойлак и старался сохранить любезную улыбку на помятом, бабьем лице. Изредка вздрагивал от икоты и не принимал участия в общем разговоре, вначале оживленном, но в разгаре пира все более терявшем свою напряженность и содержание. Речи становились невнятными, прерывались раскатами грубого хохота, кое-кто уже затягивал песню.

Жрец наклонился к царю, шевеля бесцветными губами. Палак в знак согласия кивнул головой и рассмеялся.

– Эй, кто там! Позовите шута Хрисогона! – хрипло крикнул он. – Пусть придет позабавит гостей!

– Позвать шута! – приказал Раданфир стражам.

Десятки проворных ног затопали в глубине гулких коридоров. Воины, слуги, рабы кинулись гурьбой искать шута, причем громко кричали, толкали друг друга, спотыкались и падали.

Шут стоял с Лайонаком возле царских конюшен и озабоченно говорил ему:

– Сегодня тебе не придется иметь беседу с царем! Палак пьян. Но завтра – обязательно! Переговори с Фарзоем, как говорил с Раданфиром. Молодой князь царю нравится, он поможет нам.

– Согласен, но Фарзой тоже пирует.

– Есть еще один человек, как я мог забыть!.. Вот кто поможет нам уговорить царя идти походом на Боспор!

Шут хлопнул себя по лбу, довольный своей догадкой.

– Кто же это?

– Царица!.. У меня родился небольшой план. Нам помогут Никия и Ирана!.. Тсс…

Подбежали запыхавшиеся воины.

– Давай, шут, спеши! Царь требует тебя в трапезную! Гостей забавлять.

– Что? – раскрыл рот изумленный Бунак. – Забавлять боспорцев?

– А то кого же! Иди скорей!

– Я же просил Раданфира не трогать меня сегодня!

Бунак посмотрел на Лайонака растерянным взглядом. Тот молчал, испытывая неприятное чувство, словно угадывая подвох, хотя не мог сказать, с чьей стороны.

– Идите, – сказал он воинам, – шут сейчас наденет скоморошью одежду и явится. А ты, Бунак, замажь лицо так, чтобы Саклей не узнал тебя.

На лице шута отразились печаль и внутреннее волнение, он стал похож на плачущего сатира. Смотря на его вывернутую нижнюю губу и комично вздернутые брови, воины не могли удержаться от смеха. Царский дурак даже в печали продолжал быть забавным. Лайонак и тот подумал на миг, что его друг гримасничает «на пробу» перед выходом к царским гостям. Но Бунак вздохнул тяжело и с душевной горечью произнес:

– Эта встреча с Саклеем тревожит меня. Недаром я вчера столкнулся на улице с черным теленком, а Никия видела во сне вшей.

– Пусть это тебя не беспокоит, ведь ты в свободной Скифии, и никто не позволит Саклею обидеть тебя.

– Я не боюсь. Но если Саклей узнает меня, я убью его кинжалом!

– Что ты, что ты!.. Не забывай, что ты обещал помочь мне в моем деле, а необдуманный поступок может все испортить!

– Наоборот, тогда Палак скорее поссорится с Перисадом. А это то, что нам надо. Не так ли?

– Боюсь, что нет. Тебя на месте заколют царские стражи, а потом и до меня доберутся!

– Хорошо, я понял тебя…

Вскоре дружный хохот донесся из зала. Шут прошелся колесом, насмешил всех своим пестрым костюмом, забавными ужимками и гримасами. Он старался не поворачиваться лицом к Саклею, но Тойлак с коварной усмешкой окликнул его и приказал поднять с пола упавший фиал. Жрец успел при этом, словно мимоходом, бросить Саклею:

– Посмотри, почтенный гость, насколько бесоподобен лик у нашего дурака! Другого такого нет нигде!

Саклей всмотрелся в лицо шута. Они встретились глазами, и оба вздрогнули одновременно.

– Лови, дурак! – крикнул царь, бросая Бунаку золотую монету.

Шут кинулся за наградой со всех ног, как полагалось в таких случаях, повернулся к Саклею рваным ухом.

– Он!.. – глухо молвил Саклей, сразу меняясь в лице.

Теперь ни его глаза, ни губы не точили мед и патоку. Что-то дикое мелькнуло в его взгляде, тонкие губы побелели и искривились, готовые раскрыться и отдать гневный приказ: «Взять его!»

– Что ты говоришь? – в пьяном благодушии спросил царь, поворачивая голову.

Боспорец сделал внутреннее усилие и попытался изобразить улыбку. Комкая костлявой рукой шитый рушник, он прохрипел в ответ:

– Смешной шут у тебя, великий царь, очень смешной!

– Что, разве у брата моего Перисада нет такого потешника?

– Такого? – в рассеянии повторил Саклей, ловя какую-то мысль. – Нет, такого нет!..

Шут исчез. Охмелевший царь хохотал ему вслед. Раданфир все видел и становился все более угрюмым.

– Не нравится мне старый боспорец, – шепнул он Фарзою, – хитер и коварен! С ним надо держать ухо востро!

Молодой князь слегка охмелел и смотрел на всех пирующих с еще неостывшим любопытством свежего человека. От него также не ускользнула манера посла держаться с особой льстивой мягкостью и настороженностью, его умеренность в пище и питье и та жадность, с которой он вслушивался в разговоры окружающих. Глядя на Бунака, он на миг из лисы превратился в волка. Фарзою показалось, что он даже выставил и тут же спрятал клыки. «Он остер и едок, как отравленная стрела», – подумал князь. Но не вполне понял замечание Раданфира о необходимости быть начеку. Для него было неясно, что может сделать боспорец здесь, среди скифов, чем он опасен.

– Он все вынюхивает что-то, – ответил он Раданфиру, – как гончая собака! Но ничего не учует, кроме мощи сколотской. Я немало встречался с такими греческими пронырами…

В конце пира царь одарил посла связкой дорогих мехов, привезенных с далекого севера, и десятком кобылиц. Угощал вином из самых дорогих чаш-черепов. На его лице появилось выражение хвастливой удали, желания поразить посольство чем-либо необыкновенным, чтобы потом рассказывали в Пантикапее о богатстве, власти и щедрости скифского царя. Раданфир встревожился, потянулся к царю, что-то шепнул на ухо, но Палак с пренебрежением, смеясь, отмахнулся от него.

На физиономии Саклея отразилось восхищение, когда царь вдруг махнул рукой и вскричал:

– Проси сам! Бери все, что тебе любо!..

Это был сколотский обычай – одаривать дорогого гостя той вещью, которая ему понравилась.

На стенах висели заморские ковры, дорогие чепраки, наборные узды, позлащенное оружие, сверкающее самоцветами. На полу было много дорогой посуды. Все это обвел Саклей своим хитрым взглядом, как бы выбирая, потом тихо захихикал.

– Велики твои богатства, царь сколотов, много у тебя золота, серебра, красивых вещей!.. От одного вида их голова кружится и страшно подумать о том, чтобы увезти из твоего дворца такую, скажем, чашу, как эта.

Саклей поднял в уровень с глазами золотую литую чашу с рубинами. Раданфир закусил губу. Чаша была стариннейшей фамильной драгоценностью скифских царей. Ее вынесли из тайника специально для того, чтобы показать послам, насколько еще богато сколотское царство, даже после минувшего поражения.

– Если она люба тебе, она твоя! – вскрикнул Палак с пьяной удалью.

Князья ахнули, несмотря на хмель, бродивший в их головах. Саклей покачал головой и бережно поставил чашу на ковер.

– Велика твоя милость, славный царь! Хорошо служить такому щедрому владыке!.. Но чаша твоя – подарок, достойный лишь равного тебе! Я же всего лишь слуга своего царя. Любы мне твои богатства, рад я, что они так велики. Но пришлась мне по душе больше всего твоя ласка. Это самое дорогое, что ты мне дал, и я увезу ее, как самый ценный подарок, в своем сердце.

Всем понравились слова хитрого грека, даже Раданфир улыбнулся и с одобрением поглядел на Саклея. «И хитер и умен», – подумал он.

– Хороши слова твои, мудрый воевода, – ответил царь, – рад я за брата моего Перисада, что у него такие достойные помощники. Но все же я хотел бы хоть что-либо дать тебе в память о нашем пире.

– Еще раз славлю милость твою, о великий! – проникновенно прошептал Саклей, прижимая руки к сердцу, и, сделав вид, что не смеет противиться желанию царя, подумал и громко сказал: – Если такова воля твоя, то подари мне…

Поднял лисьи глазки и окинул взглядом князей. Раданфир опять насторожился. Фарзой испытывал такое ощущение, словно присутствовал на театральном представлении.

– …подари мне своего шута-забавника! Уж очень он смешной у тебя!

Саклей указал куда-то в сторону крючковатым пальцем.

– Я повезу его к царю Перисаду, – журчал он сладко, – пусть боспорский владыка потешится, глядя на твоего дурачка!.. У него не бывало такого! Хе-хе-хе!

Хоть и охмелел царь, но нахмурилось его чело. Он не ожидал такой просьбы. Шут был верным слугой и умел прогонять печальные мысли. Жаль было отдавать его в неволю. Палак мог отказать Саклею, возразив, что шут вольный человек, а если и был в прошлом рабом, то давно стряхнул с себя скверну рабства. Сколоты считали всех пришельцев вольными людьми и никогда не выдавали обратно ни рабов, ни преступников. Но, во-первых, царь был пьян, во-вторых, он хотел показать себя не только богатым, но и всесильным самодержцем, могущим сдержать свое слово в любом случае. Кроме того, мечтая о создании сильного рабовладельческого государства, он уже считал себя по отношению к шуту не только царем, но и хозяином. Ему лестно было показать себя именно с этой стороны. Пусть Перисад, узнавши об этом, убедится, что царь Скифии волен в жизни, имуществе и свободе своих слуг и подданных. И, наоборот, в Пантикапее все смеялись бы, узнав, как Палак не смог сдержать своего царского слова. «Какой же это царь, – скажут при дворе Перисада, – если он не волен даже в голове своего дурака!»

– Возьми! – Палак сделал небрежный жест и отвернулся с безразличным видом.

На лицах князей отразилось неудовольствие. Раданфир плотно сжал губы, с досадою прошептал Фарзою:

– Обошла лисица нашего льва. Этим подарком Саклей не только возвращает своего беглого раба, но и роняет царя в глазах народа. Выдача грекам беглого раба – нарушение одного из старинных законов Скифии. Я с удовольствием отрубил бы голову подлому старику!

Зато Тойлак испытывал полное удовлетворение и не мог скрыть злорадной усмешки, что скривила его бабье лицо. Фарзой заметил это и ответил Раданфиру:

– Не думаешь ли ты, что выдача Хрисогона не обошлась без участия нашего жреца?

– Очень возможно, – в раздумье протянул князь-воевода. – Шут часто подкусывал Тойлака, тот не мог не знать этого. А жрец не из тех, которые понимают или прощают шутки. Их бы с Саклеем на один воз с сеном посадить да поджечь! Вот вони было бы!..

Бунак стоял в дверях, все видел и слышал. Трясся, как осиновый лист, но не от страха, а от лютой ненависти, обиды, непереносимой горечи и досады. Царь, которого он любил, которому служил с верностью собаки, выдал его из мгновенной прихоти заклятому врагу, отдал в рабство и на расправу проклятому мучителю Саклею, его разорителю и кровопийце!.. Опять вспыхнуло желание кинуться с кинжалом и убить на месте гнусного старикашку, а затем умереть самому от руки царских телохранителей. Но тут же вспомнилось предупреждение Лайонака и то великое дело, что затевается на Боспоре. Теперь Бунак желал, как никогда, немедленного похода на восток, против Пантикапея, города жестоких господ и слез невольничьих.

После приступа ярости наступило состояние безразличия. Шут прошел коридорами, шатаясь как пьяный. Стража хохотала, показывая на него пальцами.

– Глядите, глядите!.. Наш дурак с царского пира хмельной бредет!

Лайонак поджидал его во дворе, услышал крики и хохот.

– Что с тобою, ты в самом деле пьян? – Сатавк невольно рассмеялся, когда перед ним предстала потная физиономия шута с расплывшимися румянами и выражением комической растерянности.

Бунак махнул рукой.

– Саклей околдовал царя лестью и подарками!.. Палак обласкал старого дьявола и под конец предложил ему самому выбрать вещь по вкусу, на память… И он выбрал…

– Ну?.. Что же он выбрал?

– Он сказал, что ему пришелся по вкусу царский шут, и царь…

– Отдал тебя Саклею?

– Да! Отдал меня врагу моему в вечное рабство, как собаке отдают обглоданную кость!.. Вот он, сон Никии, вот моя встреча с черным теленком!

Лайонак стоял пораженный.

– Но ведь ты же свободный человек! Ты же не раб Палака!

– Но я – сатавк, я чужой среди царских сколотов. Я ел хлеб Палака, и по эллинским законам стал как бы его вскормленником. А вскормленник – тот же раб.

– Это шутка, Бунак! В Скифии не эллинские законы, а сколотские. Народ не позволит царю раздавать в рабство свободных людей!

– Повторяю: народ – это сайи, царские сколоты. А я беглый раб. Где мой род, где мое племя? Кто поднимет голос в мою защиту? Я одинок, а один человек – это и есть та самая пылинка, о которой я говорил тебе. Любой ветер несет ее куда хочет. Для меня ветром стал каприз моего царя.

– А я надеюсь, что царь проспится и возьмет свое слово обратно.

– Думаю, что нет.

– Тогда, – Лайонак понизил голос, – бери коня и беги в горы к таврам!

– Тавры выдадут меня, они сейчас в сговоре с Палаком. А потом царь узнает, что ты помог мне бежать, и тогда конец твоему посольству! А я не хочу этого! Сатавки должны быть освобождены! Вон, за мною уже идут!

Подошли воины Саклея, рослые дандарии, смуглолицые, с крючковатыми носами. Бунак встретил их взглядом ненависти, рука сама потянулась за мечом, но его не оказалось, лишь загремели дурацкие бубенцы.

– Ну, царский шут, – насмешливо обратился к нему один из дандариев, коверкая сколотскую речь, – теперь твой хозяин – благочестивый и знатный господин Саклей!.. Пойдем, он велел привести тебя к нему.

Лайонак предусмотрительно нахлобучил на глаза треух, боясь быть узнанным.

Шут понял, что все кончено, и горестно вздохнул.

– Передай Никии все, что знаешь! – сказал он другу на прощанье. – Действуй через Раданфира и Фарзоя. Добивайся своего, Никия тоже поможет тебе.

Они обнялись. Лайонак шепнул на ухо товарищу:

– Будешь в Пантикапее, помни тайное слово «Сотер» и знак его, начертанный на песке… Этим ты найдешь друзей и помощь среди участников нашего братства!

Бунак ушел окруженный стражей, словно пойманный преступник. Лайонак посмотрел ему вслед и с горечью промолвил:

– Видно, все цари одинаковы…

6

Палак сидел на помятом ложе и смаковал вино из рога. Против него стоял Раданфир с амфорой в руках. Несмотря на похмелье, царь смотрел весело. Его радовало прибытие боспорских послов, он видел в нем хороший признак.

– А налей-ка мне еще! – протянул он пустой рог. Смотря на вишневую струю вина, улыбался своим мыслям. – Вот она, греческая душа, – молвил он, поднимая взор на князя, – радуются скорому падению Херсонеса! Спешат поживиться на беде своего собрата!.. Владеть Херсонесом – давняя мечта спартокидов. Когда-то царь Левкон овладел Феодосией и нацелился на Херсонес, но не дожил. Завещал своим наследникам… Теперешние пантикапейские правители с Перисадом вместе хотели бы всю Тавриду к рукам прибрать, да силы не хватает!.. Вот и торопятся поживиться на нашей победе, ухватить торговлю с западными портами, упредить пронырливых ольвийцев. Хлеб нужен им, Раданфир, хлеб! Пусть надеются, пусть мечтают, придет время – и за них возьмемся!

При последних словах князь вскинул голову и с живым интересом уставился на царя своими карими блестящими глазами.

– Как, Палак-сай, ты уже обдумываешь поход против Пантикапея?.. Далеко видят твои глаза!..

– Нет, пока рано думать о войне с Перисадом. Пусть себе живут спокойно. Нам важно, чтобы они не лезли помогать Херсонесу. Не посмеют, побоятся… А могли бы!

Раданфир опустил глаза, глубокая складка легла между бровями. Царь заметил это. Раданфир был слишком прост душой и плохо умел скрывать свои мысли.

– Что ты? – спросил Палак. – Голова болит после вчерашнего? Или ты чем недоволен? Разгони кручину глотком вина! А потом заметь, что из вчерашнего Перисадова добра, что он прислал мне, не все мое. Там есть кое-что и для тебя. Как тебе нравится горит с золотой отделкой? А?

Он по-мальчишески тряхнул волосами.

– Спасибо, Палак! Ты не только великий царь, но и замечательный друг! Служить тебе и быть около тебя – счастье! Пусть боги служат тебе так, как я хотел бы служить! Горит мне понравился, да будет он всегда полон летучими смертями для врагов твоих!

– Что же ты, заболел? – обеспокоено допытывался царь, смотря в лицо воеводе.

– Нет, Палак-сай, я здоров и готов немедленно идти в бой за тебя! Но есть дело…

– Дело? – Палак весело расхохотался. – Ты не совсем точен, мой друг. Не дело у нас с тобою, а дела! Много-много дел! Столько же, сколько воды в море! Целые табуны дел! Долго будем объезжать их, как диких коней! На всю жизнь хватит, еще детям останется!.. Да, детям…

Царь в свою очередь задумался. Раданфир знал почему. Упоминая о детях, Палак сам растревожил свое больное место. Опия не дала ему наследника, которому он смог бы завещать власть и широкие планы.

– Какое же из дел тревожит тебя? – спросил царь, встряхнувшись.

– Прибыл еще один посол из Пантикапея!

– Что?.. Еще посол из Пантикапея? Это странно.

– Тайно от Перисада и Саклея, великий государь. Это совсем особый посол, сатавк Лайонак!

– Лайонак? Имя не редкое, но я не знаю никого из боспорской знати с таким именем. Кто же послал его?

– Его послали… впрочем, он сам лучше расскажет все. Важно одно: он хорошо осведомлен о внутренних делах Боспора, и его сведения будут нам полезны.

– Тайный посол. Странно. Где же он?

– Он недалеко. Прикажешь позвать его?

– Зови!

Царь поднялся с ложа, улыбка и выражение добродушия сбежали с лица его. Появление какого-то нового не то посла, не то гонца, странное поведение Раданфира не совпадали с его настроениями и мыслями. Подобно многим власть имущим, он болезненно воспринимал неожиданности, видел в них угрозу своим планам – и сейчас готовился к неприятной встрече.

В светлицу вошел Лайонак в сопровождении Раданфира. Боспорянин не упал на колени, но с достоинством поклонился, не проявив при этом раболепия или страха. Палак взглянул в открытое лицо сатавка и сразу узнал его.

– Так это ты, смелый наездник, прибыл ко мне из Пантикапея? А я считал, что ты из людей князя Фарзоя.

– Да, великий потомок Папая, я прибыл к тебе с берегов пролива, что соединяет Скифское море с Темарундой, «матерью морей»… Но по пути встретил князя Фарзоя, которому обязан спасением жизни от руки разбойников… Разреши мне поблагодарить тебя за милость говорить с тобою и за лошадь! Я готов на этой лошади бить врагов твоих!

– Хорошо. Почему же ты сразу не обратился ко мне, как приехал?

– Сначала не хотел мешать твоему пиру, а потом твоим беседам с хитрым Саклеем.

– Хитрым?.. Гм… Кто же послал тебя ко мне?

– О великий Палак-сай! – торжественно начал сатавк, преображаясь сразу. – Я прибыл к тебе от угнетенных сатавков и рабов Боспора. Тысячи обездоленных протягивают к тебе руки с мольбой. Жаждут твоей справедливости, просят о возвращении им свободы!

Лицо царя при этих словах все больше становилось холодным и застывшим. Пустыми глазами смотрел он на смелого посла и, казалось, ничего не думал при этом.

– Чего же ты, посол рабов, хочешь от меня? – спросил он, шевеля одними губами.

– Хочу с помощью богов убедить тебя оставить пока Херсонес в покое, а все свои рати двинуть на Боспор. Все сатавки-пахари и городские рабы хотят лишь одного: видеть тебя царем Боспора!

– Гм…

Что-то подобное мимолетному человеческому чувству мелькнуло в глазах Палака, когда он повернулся к Раданфиру. Но тот стоял, заложив руки за спину, и молчал, уставясь взором на носки своих сапог.

– А сам ты кто?.. Беглый раб?

– Нет, я свободный человек! Мой отец был пелат… Работал у хозяина на поле наймитом.

– Ага, значит, ты не знаешь ни рода своего, ни племени?

– Племя мое сатавки. А сатавки младшие братья сколотов. А вот рода своего я действительно не имею. Проклятые эллины почти уничтожили наши общины. У нас теперь считаются своими те, кто живет рядом или работает на одном поле.

– Чем же ты живешь?

– Сейчас я конюх у одной богатой боспорянки! Ранее же я укрощал необъезженных коней для конюшен Перисада!

– Да, ты хороший наездник. Ну, а теперь решил стать послом и даже хочешь давать советы царю сколотов? Кто же все-таки послал тебя ко мне?

– Угнетенные земледельцы и городские рабы, объединенные в фиас безыменного и великого бога! Это они говорят моими устами, это они обращаются к тебе, вестнику нашей грядущей свободы!

Презрительная усмешка пробежала по выпуклым губам царя, он прищурился и с язвительностью произнес:

– Значит, по-вашему, я должен отменить поход на Херсонес, оставить начатое дело неоконченным и вприпрыжку спешить на Боспор, чтобы скорее дать сатавкам свободу? Разве в Херсонесе нет рабов, которые могут просить меня о том же? Они тоже захотят стать вольными людьми!

– О! Великий и мудрый! Не только жажда свободы привела меня к тебе. Все мы хотим успеха твоему великому делу изгнания эллинов с земель отцов наших!.. Но, идя на Херсонес, ты должен знать, что он окружен крепкими стенами, что он находится под покровительством Митридата Понтийского и даже считается частью Понтийской державы!.. Окрестности Херсонеса бесплодны, тебе трудно будет держать осаду!.. Я ехал через селения здешних крестьян и видел, что они не питают такой ненависти к эллинам, как сатавки. Они много лет торгуют с эллинами и не всегда понимают, почему они должны помогать тебе против Херсонеса. И не радуются приходу твоих отрядов.

Палак вспыхнул и сделал нетерпеливый жест, желая прервать бесстрашного посланца, но Раданфир протянул к нему свои мощные ладони.

– О! Палак-сай! Выслушай его до конца!

– Да, Палак-сай, – продолжал Лайонак, весь красный от внутреннего жара, – не радуются. Они нынче собрали хлеб, но не могут обменять его на кафтаны, вино и масло, потому что единственным торговым местом для них был Херсонес… А на Боспоре тысячи крестьян и тысячи рабов восстанут против Перисада и встретят тебя с великой радостью!.. Сейчас Боспор слаб, как никогда. Царь его слабоволен, казна пуста, вельможи грызутся друг с другом… О, там тебя ждет легкая победа!.. Там ты найдешь тысячи преданных людей, продовольствие, оружейные мастерские, сотни кораблей, с помощью которых ты всегда сможешь одним ударом захватить Херсонес с моря. Среди рабов есть опытные воины, умелые мастера, моряки, строители… Сатавки отдадут тебе свой хлеб… О Палак-сай! Ты сразу станешь во много раз сильнее и богаче! Тогда и Митридат пришлет тебе подарки и предложения дружбы!.. Отверни свой лик от Херсонеса и направь стопы свои на восток!.. Твое величие там!..

Лайонак говорил убедительно и страстно. Его голос гремел, глаза сверкали.

– А Саклею, этому хитрому шакалу, не верь! Он приехал обмануть тебя! Его цель – отвлечь тебя от Боспора! Ибо ничего сейчас так не боится Перисад, как того, что ты повернешь на него свои рати… Он уже чувствует, как земля осыпается под его ногами…

Палак слушал не перебивая. Слова посла звучали здраво и убедительно раскрывали гнилость Боспорского царства. И все же речи смелого наездника ранили самолюбие скифского царя. Словно выговор делает ему рабский гонец, так беспощадно осуждая его замыслы, указывая на ошибочность его предприятий. Рабы учат царей! В этом было что-то оскорбительное для царского достоинства. Ведь принять план Лайонака – значит признать несостоятельность своих начинаний, подтвердить свою собственную недальновидность, наконец – пойти наперекор заветам Скилура!.. Предстояло стать исполнителем не им созданного плана, но подсказанного со стороны. И кем?.. Рабами!.. Да и так ли все, как говорит красноречивый и самоуверенный пелат?

– Чем ты можешь подтвердить, что боспорские рабы и крестьяне встанут за меня?

– Тем, что у нас для восстания все готово! Достаточно тебе подойти с войском к Феодосии, как будет дан сигнал – и восстание начнется! Если ты не увидишь впереди зарева пожаров, можешь вернуться назад в Неаполь, а мне отрубить голову.

– А кто же возглавляет вашу рабскую фалангу? – насмешливо спросил царь. – Ну, скажем, ты. А еще кто?

– Как только переступишь границу Боспорского царства, ты один будешь возглавлять всех восставших! До твоего прихода у нас есть мудрые и опытные вожаки, имена которых тайна… Я не принадлежу к ним, но всего лишь выполняю полученный приказ.

– Значит, есть воевода? И мне нельзя даже знать его имя?

– Мне разрешено сказать его имя тебе одному, Палак-сай! Это человек, который больше чем кто-либо другой жаждет видеть тебя царем Боспора!

Палак сделал знак рукой. Раданфир вышел.

Лайонак приблизился к царю и, прикрывая рот рукой, взволнованно прошептал:

– Заговор возглавляет Савмак!

Наступило молчание. Усмешка сбежала с лица Палака, яркая краска прихлынула к щекам. Он отступил на шаг назад и смерил глазами Лайонака.

– Савмак? – не скрывая изумления, протянул он. – Вскормленник при царском дворе?

– Да, великий царь, он и еще несколько умных и смелых людей!

– Это тот Савмак, что славится ловкостью в борьбе и стрельбе из лука?.. Больше того, он выдает себя за волшебника и, кажется, за сына моего отца? Слышал об этом рабе. Он вырос при дворе царя и сейчас захотел головы своего господина?

Царь жег глазами сатавка. Тот побагровел от смущения и неожиданности, не понимая, почему Палак так раздраженно смотрит на него.

– Савмак хороший воин и ученый человек, за что его и прозвали чародеем, – ответил он. – Но никогда он не выдавал себя за сына Скилура. Это порождение фантазии досужих людей.

Палак выпрямился и с холодным лицом отвернулся от посла. Тот безмолвно поклонился.

– Иди, я подумаю обо всем, сказанном тобою.

Лайонак вышел. Вошел Раданфир.

– Как тебе нравится рабское предложение? – спросил его царь с подчеркнутой небрежностью.

– Мне кажется, сатавк не врет. Его знает Хрисогон, они были друзьями еще в Пантикапее.

– Знает Хрисогон? – Царь покраснел и нахмурился.

Вчерашняя сцена встала перед его глазами. Он отдал шута в рабство. Это было досадно.

– Да, Палак-сай. А Хрисогон человек верный, он не обманет!

Раданфир в упор взглянул на царя, точно вызывая его на откровенность по поводу вчерашнего. Но Палак сделал вид, что ничего не заметил. Он лишь почувствовал раздражение, какое всегда появлялось у него в душе после неудачных или ошибочных поступков.

– Я спрашиваю: как ты думаешь о сказанном этим пелатом?

– С Боспором, конечно, рано или поздно, а воевать придется… – осторожно начал князь.

– Верно. Что же дальше?

– И, судя по словам посланца, нам представляется случай разделаться с Боспором одним ударом.

– Именно: судя по словам посланца.

В словах царя слышалась язвительная насмешка.

– Ах, Раданфир! Ты легко веришь людям и склонен к увлечениям! Мой отец, великий Скилур, всегда предупреждал меня от увлечений при решении важных вопросов.

– Но в доводах сатавка есть смысл. Отойдя от Херсонеса, мы успокаиваем Митридата…

– Ой ли? Да ведь Перисад тайно продал Боспор Понту! Еще в прошлом году Диофант ездил туда не зря. Но ты забываешь, что Херсонес это один город, а Боспор – целое царство! И если в войне с Херсонесом нам придется ломать одни ворота, то на Боспоре их гораздо больше! А насчет военной слабости Боспора – дело очень сомнительное!.. Если казна Перисада пуста, то ему тем более нет основания бояться войны! Война даст возможность пообещать воинам оплату табунами и женами побежденных, отвлечет их от безделья… Пообещай воинам добычу, и они все схватятся за копья! Добыча – душа всякой войны… Наконец: неужели я так просто, по просьбе кучки заговорщиков, изменю план Скилура?.. Отступлю от указаний мудрости и пойду по пути ей противоположному?

– Но времена изменчивы, Палак-сай!.. Скилур жил в другое время!

– А что изменилось? Боспор по-прежнему сильнее Херсонеса! Даже смешно сравнить теленка с быком! И что-то не верится в прочность этого рабского заговора, если он действительно есть.

– Я верю, что он есть, и полагаю, что он нам очень на руку. Ничего подобного мы не имеем в Херсонесе.

– В Херсонесе у нас есть преданные люди, готовые помогать нам. Но для взятия города нам ничего не надобно, кроме осадных машин. Войск мы имеем более чем достаточно. Да еще затафрские агары идут на пополнение. Тасий пропустил агаров через перешеек и сам обещает прибыть с несколькими тысячами конницы, если Диофант посмеет сунуться вновь. Теперь мы встретим его по-иному!

– Ты, как всегда, мудр, Палак-сай!

– А делить победы с рабами?.. О Раданфир! Мне, потомку бога Папая и сыну Скилура! Быть признательным за помощь рабским ватажкам! Ну не позорное ли это дело, мой друг, которое вызовет смех и по эту и по ту сторону Скифского моря!..

– Верно, государь! Но ведь имеешь же ты своих людей среди рабов Херсонеса!

– Да, имею. Но эти люди многого не требуют, они будут довольны, если после взятия города я дам им по горсти золотых и дарую свободу. А на Боспоре тысячи рабов и тысячи крестьян-полурабов! В случае успеха восстания они потребуют чего-то большего!.. Каких-то льгот, прав, собственности!.. Нет, Раданфир, мы пойдем на Пантикапей, но не сейчас!.. Может, рабы сами восстанут, они ослабят силы Перисада и сами ослабнут в борьбе, главари умрут на кольях… Вот тогда мы придем и справимся с Боспором, как с человеком, ослабленным тяжелой болезнью… И это будет тогда, когда Херсонес уже начеканит монет с моим изображением! А сейчас пускаться в такое дело было бы безумием.

– Сама мудрость говорит твоими устами!.. Значит, отказать послу?

– Разве я сказал это?.. Нет! Накормить посла, дать ему одежду и помещение. Пусть он ни в чем не нуждается. А с ответом подождем… Я скажу, когда это будет нужно. Иди.

– Слушаю и повинуюсь.

Раданфир вышел.

7

Несмотря на внутреннюю гнилость Боспорского царства, там еще находились светлые головы, которые продолжали блюсти интересы государства. Так, узнав, что Палак вошел в договорные отношения с Тасием, вождем роксолан, боспорские архонты задумались.

Недавно Палак, отогнанный Диофантом на север, но не разбитый полностью, стоял под Тафрами [так], у перешейка Таврического полуострова. Со стороны северопонтийских степей к нему рвались на соединение родственные агары, те, что кочевали у реки Агар, впадающей в Темарунду, «мать морей», как скифы называли Азовское море, или по-гречески Меотиду.

В прошлом агары входили в скифскую державу и считали царских скифов своими старшими братьями. Сохранилось немало преданий об этом мужественном и воинственном племени. Свое имя они получили не то от реки, на которой кочевали, не то от славного их царя Агара, царствовавшего лет двести тому назад, в эпоху распада империи Александра, из развалин которой в огне ожесточенных войн возникали новые царства и династии. Тогда в Пантикапее, после смерти пятого по счету спартокида Перисада Первого, шла борьба за власть между тремя сынами его – Евмелом, Сатиром и Пританом. Победителем оказался Евмел, который при содействии вождя племени фатеев Арифарна одолел своих братьев в междоусобной войне. Сатир погиб в бою, Притан был умерщвлен по приказу брата. Став царем, Евмел прежде всего истребил всех друзей своих братьев, жен и детей. Только юный, но мужественный сын Притана Перисад бежал от руки убийц в скифские степи и был принят царем Агаром на воспитание. Тогда агары были сильны и не боялись принимать изгнанников и беглецов из Пантикапея и подвластных ему городов, свято соблюдая закон свободной Скифии о праве убежища. Только Палак, ослепленный лестью и вином, нарушил этот закон, выдав Бунака Саклею, – случай почти беспримерный в истории Скифии.

Теперь агары остались на своих землях, словно на острове, захлестываемом со всех сторон неспокойным морем сарматских племен. С востока их теснили аланы, игравшие роль молота, а с запада не давали хода роксоланы, которых можно было сравнить с наковальней. Потеряв связь с царством сколотов, не имея его поддержки, агары, несмотря на их сплоченность, постепенно слабели на востоке в борьбе с аланами, а на западе растворялись в роксоланской орде.

Наиболее предприимчивые агарские роды послали ходоков к Палаку с просьбой принять их под свою руку и выделить место в Тавриде, куда они могли бы переселиться из неспокойной Агарии, из-под власти роксоланского деспота. «Довольно нам жить среди чужих сарматских племен, – говорили ходоки-агары, – один бог у нас – Папай! Один язык – сколотский! Пусть и земля будет у нас общая в Тавриде и один законный царь – Палак!»

Тасий находился в войне с аланами. И он медлил с разрешением откочевки агаров в Тавриду. Он терял при этом естественных союзников в борьбе с аланами, а также усиливал Палака сильным и боеспособным племенем. Но он боялся и другого. Палак сам мог начать войну против него, сговорившись с аланским царем Харадздом, и тогда роксоланы оказались бы зажатыми меж двух огней. При условии такого сговора, агары сразу же подняли бы оружие против него в качестве сородичей и друзей таврических скифов. Поэтому Тасий послал в прошлом году Палаку заверения в дружбе и тысячу кобылиц в виде подарка. Палак, помятый Диофантом, был рад роксоланской дружбе и закинул слово Тасию насчет вывода агаров с аланских границ в Тавриду. Хитрый роксолан не отказал, но медлил. Он боялся сделать промах.

Перисаду и его советникам было известно о сближении двух царей. Задолго до того, как Саклей пожаловал в Неаполь, Тасию были посланы подарки и сделан намек, что если он вздумает пойти войною на Боспор сам или в союзе с Палаком, то царь Перисад поможет аланам своим флотом. Намек был принят к сведению. Тасий боялся усиления аланов и поспешил заверить Перисада, что ему нет оснований опасаться союза скифов и роксоланов.

Однако заморское вторжение Митридатовых войск тревожило Тасия почти так же, как и Палака. Он имел основание опасаться, что если Диофант окончательно разгромит скифов, то возьмется и за роксоланов. И решил помочь Палаку против Херсонеса.

Описанными обстоятельствами было обосновано посещение Тасием Неаполя, состоявшееся вскоре после отбытия Саклея восвояси.

8

Тасий прибыл в Неаполь с двумя сотнями отборных воинов, в окружении друзей и жрецов. Он восседал на косматом крепконогом коне, покрытом поверх попоны костяным пластинчатым панцирем. Сам был защищен бронзовой броней. Лицо сарматского вождя носило следы оспы, борода росла какими-то клочьями, но глаза горели внутренним огнем и чувством наглого превосходства над всем окружающим. Он был могуч и жесток, этот полувождь-полуцарь. О его коварстве и далеко идущих планах рассказывали знающие люди.

С Палаком они говорили о союзе. Роксолан мечтал победить аланов и подчинить себе языгов, основать царство от Танаиса до Борисфена. Палак же стремился к осуществлению заветов отца по воссозданию Великой Скифии. Но говорили не прямо.

Палак вел речь стороною:

– В прошлом году я вынужден был отступить, но мой брат Тасий не воспользовался моей бедой, не послушал коварных предложений херсонесцев и не напал на меня!.. Более того – ты помог мне. Я хочу продлить дружбу добрых соседей и сделать ее плодотворной.

Тасий слушал, косил кровавым глазом и раздувал, как жеребец, изуродованные оспой ноздри. Он кипел внутренней страстью всеподчинения, уничтожения, захватов.

– Мой брат хочет продлить нашу дружбу? – спросил он.

– Да!

– Это хорошо. Дружба удваивает силы. Я хочу того же, хотя наши деды и отцы враждовали.

– Даже дети одной матери и те ссорятся между собою. У наших отцов были счеты друг с другом, и они спорили на полях сражений. Твоя бабушка Амага и дед Мидоссак даже помогали херсонесцам. А отец твой Гатал и мой Скилур, пусть они будут дружны в стране теней, не раз встречались с мечами в руках…

– Это верно.

– Но времена изменчивы. Вас теснят с востока беловолосые аланы, мы воюем с греками на юге. Наши спины встречаются. Так будем же опорой один другому!

– Мой брат готов помочь мне против аланов?

– Горю желанием! Но мне нужно закончить войну с греками… Я достаточно силен, чтобы победить! Но если мой брат хочет, он может получить свою долю добычи. Херсонес – это мешок с золотом!

Бычьи глаза сармата вспыхнули алчностью.

– Недаром, – продолжал Палак, – заморский царь Митридат тоже протягивает свою руку к херсонесскому пирогу. Он хочет также захватить всю Тавриду, а потом, пользуясь раздорами между роксоланами и аланами, разобьет тех и других.

– Твои слова жгут меня, царь сколотов! – вскричал Тасий, сжимая рукоять кинжала. – Зачем понтийский царь вмешивается в нашу жизнь? Пусть стрижет своих овец, а к нашим не протягивает рук!

Палак незаметно усмехнулся. «А зачем вы, сарматы, пришли на скифскую землю?» – хотелось ему спросить роксалана, но вместо этого он ответил:

– Митридат Понтийский – умный и хитрый царь, хотя и молод, а еще хитрее его советники. Стремление его – овладеть миром! Сначала Херсонес, потом Таврида, а за Тавридой – Танаис и Борисфен, а оттуда можно шагнуть и к берегам Истра и добраться до самого Рима. О, понтиец шагает широко, смотрит далеко, а думает еще дальше! Херсонес – это палец на нашей руке. Если Митридат его захватит своим жадным ртом, он сумеет откусить всю руку!

– Этого нельзя допустить!

– Так же и я думаю. Мы не допустим, если будем едины. Мой брат поможет мне против греков, если Диофант посмеет явиться сюда из-за моря, а потом мы общими усилиями опрокинем аланов. Херсонесские богатства поделим поровну.

Роксолан уперся в собеседника своими горящими глазами.

– Но стоит ли двум великим вождям протягивать руки к одному куску?

Палак сделал успокаивающий жест.

– Херсонес копит свои богатства триста лет. И в его закромах хватит добычи на трех царей.

Тасий недоверчиво покачал головой.

– Я могу показать тебе этот город, – предложил Палак, – ты увидишь его сам и оценишь.

– Да, я хочу взглянуть на него.

9

Из Неаполя выехал внушительный отряд в двести всадников: сто сколотов и сто роксоланов. Они направились на юг, в сторону Херсонеса. По мере продвижения вперед отряд быстро таял, становился все малочисленнее. К херсонесской бухте подъехала лишь малозаметная кавалькада в составе двух царей и их ближайших спутников. Остальные задержались группами у переправ, в оврагах, на перекрестках дорог, в перелесках, обозначив собою путь, по которому проехали цари.

Это имело двоякое значение. Прежде всего исключалась возможность вражеских засад на обратном пути. Во-вторых, повелители не теряли связи со своими ставками и войском. По одному приказанию от заставы к заставе помчались бы гонцы, а при необходимости сами цари имели возможность ускакать обратно, меняя лошадей на заставах. Таким образом, царь всегда мог появиться перед самым носом неприятеля и быстро умчаться назад. А заставы, пропустив назад царя, начинали отходить, сливаясь в один отряд, который мог задержать погоню, прикрыть боем отступление своего владыки, сбить врага со следа и направить его по ложному пути.

Такова была тактика степняков.

Цари и воеводы спешились и взошли на гряду скал, отвесно падающих в воду Херсонесского залива.

– Вот он, Херсонес Таврический! – просто сказал Палак, протягивая вперед руку с нагайкой.

Город, расположенный по ту сторону залива, был хорошо виден. В лучах вечернего солнца его храмы с клавиатурой колонн, дворцы и дома казались позлащенными и отливали розовым цветом. Можно было различить, как по улицам двигались массы люда. Даже дымка, что висела над городом, казалась золотой. Лес корабельных мачт в гавани, цветные корпуса кораблей, высокие столбы у причалов – все это горело в лучах солнца, являя собою невиданное великолепие.

Роксоланы застыли, пораженные сказочной красотой города. В их расширенных зрачках вспыхнули хищные огоньки, а руки сами потянулись к рукоятям мечей.

Скифы держались спокойнее. Они не впервые видели Херсонес.

Палак обратился лицом к городу, но краем глаза наблюдал за Тасием. Тот стоял, уперев правую ногу в камень, выставив грудь вперед. Он походил на орла, узревшего добычу.

Насмешливая улыбка пробежала по лицу сколота и растаяла в углах рта. Он убедился, что разбудил в душе сармата алчность. Тасий в этот миг представлял город не в огнях вечерней зари, а в пламени пожаров, жителей его – в рабских цепях, а богатства – на вьюках роксоланских коней.

– Здесь, брат мой, достаточно богатств, чтобы сделать тебя самым богатым и сильным из сарматских вождей… – сказал Палак и, наклонившись к уху роксолана, добавил совсем тихо: – царем!

Хотя это слово прозвучало не громче шелеста травы и не было услышано ни одним из спутников, стоявших поодаль, оно подействовало на страстного и честолюбивого сармата сильнее, чем укус змеи. Он вздрогнул, глаза его запылали, кулаки сжались. С дикой ревностью и подозрением Тасий устремил на скифа свой раскаленный взор и весь напрягся, готовый кинуться на насмешника.

Палак разгадал самое сокровенное из всех желаний роксоланского вождя. Но стоял непроницаемый и любезный, с ясными и благожелательно смотрящими глазами, похлопывая по голенищу нагайкой. Школа греческой обходительности и умения скрывать свои мысли чувствовалась в нем. Он владел собою в этот момент, его страсти и вожделения были спрятаны глубже, чем у сармата, и прикрыты внешним спокойствием.

Тасий имел необузданную душу варвара, преисполненную первобытной энергией. Никакие условности и правила отвлеченной морали не сдерживали его диких порывов. Только хитрость зверя, стелющегося по земле бесшумно, чтобы не спугнуть лакомую добычу, заставляла его порою смягчать остроту жадных и свирепых взглядов, надевать маску лицемерного добродушия. Но это была грубая подделка. Даже когда он смеялся, то его рябое лицо было не менее страшно, чем в минуту гнева. Его приближенные знали это и всегда держались настороже. Сейчас, увидев, как багровеет затылок их повелителя, они благоразумно отошли подальше.

Имелась, однако, сила, которая несколько сдерживала этого человека и смутно тревожила его. Это было суеверие, чувство грубое, примитивное, но единственно способное вселить страх в его душу. Колдовство и ночные духи пугали его чрезвычайно. Он постоянно твердил заклинания, знал счастливые и несчастливые дни месяца, разные приметы. Его ближайшим доверенным лицом являлся жрец огня, гадатель Яргал, сейчас стоявший рядом, не спуская глаз с фигуры вождя.

Тасия взбудоражили слова Палака. Он с бычьей свирепостью взирал на царя скифов, раздувая ноздри. Ответил ему через некоторое время:

– Роксоланы сами выбирают себе вождей по их достоинству… Так были выбраны мой дед и отец, так и меня поднял народ и посадил на белую лошадь!.. Но скажи, царь: ты готов отдать мне часть добычи и в том случае, если Митридат не пришлет грекам помощь?

– Да, но мой брат должен разделить со мною труды по осаде города. А если твои воины первыми ворвутся в город, то первый день победы будет их днем! Они будут хозяевами Херсонеса до заката солнца и возьмут себе то, что смогут увезти на спинах своих коней. Мои же воины будут ждать за стенами города.

Тасий повернул голову с изумлением.

– Скажи, царь сколотов: а ты не боишься, что мои воины могут взять слишком много? Разве тебе не надо всего этого?

Лицо Палака стало серьезным. Он положил руку на сердце.

– Клянусь тенью моего отца, вождь! Не золотые сосуды храмов Херсонеса соблазняют меня и не из-за них я иду на город войной! Не жажда добычи руководит мною, и, предлагая город твоим воинам на разграбление, я не кривлю душою! Золото, ткани, украшения, серебряные вазы – все это будет твоим! Ты возьмешь это и уйдешь в свои степи, где и будешь признан мною как царь роксоланов! Но твои воины не тронут жителей города, не разрушат домов и стен! Невольников мы поделим потом… Я сказал.

Роксолан откинул голову назад и долго испытывал Палака тяжелым взглядом. Шумно передохнул.

– Ну, а кому достанется таврская Дева? – спросил он.

– Дева?.. Видимо, останется в городе.

– Что? – вновь вскипел сармат. – Ты оставишь эллинам их самое сильное оружие? Пока им служат этот идол, они всегда вывернутся из беды! И вообще я слыхал, что Дева непостоянна, как и все женщины. Она охотно служит тому, кто ее хорошо содержит!

Палак поразился, насколько суеверие сильно в душе сармата, хотя и сам далеко не был чужд этому чувству. Мысль о том, что Тасий хочет, по-видимому, заполучить идола себе, покоробила его. Он верил в силу богов и талисманов и совсем не хотел, чтобы могущественная Дева попала в руки вечного врага Скифии. Чего доброго, Дева соблазнится жертвоприношениями роксоланов и начнет помогать им, как помогает ныне херсонесцам.

– Да, – сказал он со спокойным видом, – она служила когда-то таврам за человеческую кровь. Дева кровожадна. Говорят, что херсонесцы поят ее кровью пленников.

Тасий оскалился, что должно было изображать улыбку.

– Что же! Я тоже не заставил бы ее страдать от жажды. У меня есть пленники и рабы. Первого же алана, которого я захвачу в полон, я сразу же убью на алтаре кровожадной богини, если она будет моей. О, она была бы довольна!

Палак подумал, смотря в сторону города, начинающего погружаться в темноту. Крыши храмов и зубцы городских стен еще пылали золотым пламенем. Гаснущими искрами кружились в воздухе какие-то птицы, видимо голуби.

– Хорошо, брат мой, – ответил он, – богиню возьмет один из нас. Можно решить ее судьбу жребием.

– Согласен, – молвил Тасий, косясь в сторону Яргала, который указал ему на заходящее солнце. – День кончается, духи ночи покидают свои убежища и выползают из-под земли, чтобы вредить людям… Утром решим вопрос о войне.

10

Царям поставили два шатра, в некотором отдалении один от другого, причем сколоты и роксоланы одинаково заботились, как бы их повелитель не оказался ниже другого, когда ляжет почивать. Каждый шатер окружили телохранители.

Палак готовился отужинать по-походному вяленым мясом и овечьим сыром. Раданфир зажег светильник и сам разостлал посреди шатра попоны. Одноухий Калак раскупоривал амфору, потом наливал царю вино в рог.

Раданфир вышел и вернулся со свитком.

– Великий царь – сказал он, – херсонесцы уже пронюхали, что ты здесь, и шлют тебе послание.

Царь взял свиток и пробежал глазами написанное. Усмехнулся с презрением.

– Хитрые эллины предлагают начать переговоры. Они, мол, в недоумении по поводу причины войны. Они готовы жить в мире, обещают дары и просят сообщить, чем я недоволен!

– Хотят выиграть время, Палак-сай! – пробасил Калак. – А нам доподлинно известно, что их послы вот-вот должны выехать в Понт к царю Митридату с просьбой о помощи, по примеру прошлого года.

Палак задумался, вспомнив, что Ольвия когда-то сама признала власть скифского царя.

– Что же, – заметил он, – можно ответить им письменно или через послов. Эллинам следует понять, что Понт может им оказывать поддержку время от времени, а мы всегда здесь!.. Даже не трогая Херсонеса, мы обрекли его на смерть, отрезали подвоз хлеба. А без хлеба Херсонес ничто!

Присутствующие сдержанно выразили свое одобрение.

– Пусть шлют послов в Неаполь, но не позже чем завтра! Так и передать им!.. – Царь многозначительно поглядел на Раданфира. – Если же они согласятся без боя отдать мне ключи от города, то тогда можно будет повторить разговор со смелым наездником из Пантикапея.

Раданфир понимающе засмеялся.

– Справедливы слова твои, государь! Велика твоя мудрость!

– Разреши, Палак-сай! – вмешался Калак с горячностью.

– Говори.

– Эллины кривят душой, как всегда. Время хотят выиграть до прибытия Митридатовых войск. Добровольно они под твою руку не пойдут. Надо начинать осаду. Подступим к городу и предложим: «Или сдавайтесь, или начнем штурм!»

– Справедливо, – подтвердили князья, – когда подойдем к стенам, тогда они скорее до чего-либо додумаются.

– Ладно, ваши слова мне по душе.

Царь зевнул. Приближенные потеснились к выходу. Но Палак был в хорошем настроении и не хотел оставаться один.

– А Тасий спит сейчас в своей юрте и видит себя во сне роксоланским царем! – продолжал он. – Ему мало звания племенного вождя. Он слишком богат, держит большую дружину и сытно кормит жрецов. Ему досадно чувствовать себя избранником своего народа, который по закону отцов может его сместить, а на белого коня посадить другого! Он жаден к власти, коварен и жесток, да к тому же упрям, как бык!

Все захохотали.

Палак сделал пренебрежительный жест, промочил горло вином и, оглядев своих внимательных слушателей, поднял вверх сжатый кулак.

– А я выполняю заветы своего отца, великого Скилура. Сначала нашей станет вся Таврида, а потом можно взяться и за сарматов, вырвать из-под них земли предков наших. И тогда Голубая река, названная греками Танаис из-за стад овец, что пасутся на ее берегах, а ныне именуемая аланами Дон, что значит просто «вода», вернет своих настоящих хозяев и настоящее имя!

– Река Син! – хором закончили князья.

– Да, скифская река Син! Которая имеет воду цвета неба… Но все это дело будущего. А сейчас уважайте Тасия, не позволяйте своим людям оскорблять или задирать роксоланов!.. Они еще нужны нам!

Все склонили головы в знак понимания и повиновения. Только Калак невольно подумал: «Уже то, что мы призвали на помощь вшивых роксоланов, говорит о нашей слабости».

Тасий понимал, что не дружеские чувства заставляют Палака обещать ему херсонесские богатства. Его советник, маленький чернобородый князь Кавний, наговаривал ему в шатре:

– Ты, о мудрый, и без меня понимаешь, что Палак хочет захватить Херсонес, чтобы сделать его своей кузницей, своей мастерской! У него не на что покупать мечи и латы. Он хочет заставить херсонесцев ковать их ему даром. Он мечтает, что покоренный Херсонес будет торговать с заморскими странами не для своей, а для его, Палака, прибыли. У греков большой опыт в ремеслах и торговле, есть связи с заморьем. Все это Палак хочет использовать для себя. Лукавый сколот видит в Херсонесе не дичь, годную на мясо, но добрую лошадь, которую следует заарканить, укротить, а потом ездить на ней верхом!

Тасий слушал, лежа на кошме. Около в жаровне тлели угли. Яргал жег на углях какие-то травы и шептал заклинания, отгоняя злых духов.

В шатре было дымно, душно, но Тасий был слишком боязлив и не разрешал распахнуть полы шатра, опасаясь, что вместе со свежим ночным воздухом сюда проникнут многочисленные духи ночи. Дым магических сожжений и шепот заклинаний отгоняли их. В руках вождь держал кусок яшмы и кристалл из Гирканского моря, отгоняющие демонов.

Кавний продолжал:

– А когда Палак оседлает Херсонес, как добрую лошадь, он станет во много раз сильнее, чем сейчас. Но он хочет, чтобы ты помог ему поймать херсонесского коня и обещает тебе за это кусок его хвоста. Знает, что хвост у коня отрастет!..

Рядом сидел молодой шурин вождя витязь Урызмаг. Он слушал речи советника, и его удлиненное лицо, покрытое татуировкой, подергивалось от внутреннего раздражения. Иногда он поворачивался к Тасию, причем становилось видно, что его череп искусственно вытянут вверх.

– Значит, – не выдержал он, хлестнув по кошме нагайкой, – Херсонес надо сжечь дотла, мужчин вырезать, женщин и детей заарканить, дома и мастерские разрушить!.. Никто не остановит моих воинов, если они ворвутся в город! Добыча будет твоя, Тасий, а Палак получит кучу помета!

– Все это так, – мрачно пробасил вождь, – Херсонес мы не отдадим Палаку целым! Не бывало еще такого, когда б роксоланы, войдя во вражеский город, пощадили его!.. Но не для того зовет нас Палак, чтобы мы помогли ему взять Херсонес. Он и сам может сделать это. Но Палак знает, херсонесские послы должны выехать за море к Митридату. Вот против кого нужен Палаку союз с нами!

– Истина живет в твоих словах, мудрый.

– А осада Херсонеса и обещание добычи – это только способ задержать нас, дабы потом не звать наши рати из далеких степей!

– Но, Тасий, – горячо возразил Урызмаг, – мы можем разорить город, взять добычу и уйти домой. Пусть Палак сам разделывается с понтийцами.

Несмотря на свою угрюмость и раздражительность, Тасий усмехнулся и почти весело взглянул на своего родственника.

– Ты хочешь сказать: пусть Митридат бьет Палака и овладевает Скифией?

– Да!

– Ты молод, Урызмаг, а поэтому твоя голова еще не в дружбе с мудростью. Скажи, Кавний: почему не прав Урызмаг.

Тасий стал мелкими глотками не спеша пить прохладный кумыс.

Советник начал свое объяснение:

– Если Палак будет разбит эллинами и погибнет, на его место сядет другой царь. Возможно, другого царя поставят те, которые хотят жить с Митридатом в мире. Тогда заморский царь, соединившись с херсонесцами, боспорянами и покоренными скифами, будет угрожать роксоланам с юга. А протянув руку аланам, сможет накинуть нам на шею волосяной аркан.

– Мы поможем скифам против Митридата, – добавил вождь, обтирая рот, – потом повалим вместе аланов. А после можно взяться и за скифов.

– А если… нам самим протянуть руку этому Митридату? – спросил шурин.

Кавний захихикал. Тасий опять усмехнулся.

– Нет, мы еще недостаточно сильны и не можем заключать союзов с такими царями, как Митридат. Ему нужны не союзники, а подданные. Но мы и не так слабы. Мы не подставим добровольно шею под ярмо Митридата. Роксоланы не будут рабами ни аланов, ни понтийцев!.. Поэтому нам нужен сегодня союз с Палаком против Понта. Вместе мы опрокинем врага. Палак – наш друг. Такова моя воля!

– Слушаем и повинуемся.

– А Херсонес я все-таки разрушу! – задорно повторил Урызмаг.

– Что ж, я не стал бы упрекать тебя за это. Придет время, мы будем владеть всей Тавридой и отстроим город заново.

– А зачем? – не унимался Урызмаг. – Наоборот, надо все города разрушить! Пусть по вольной степи кочуют одни роксоланы! А скифы будут у нас пастухами.

– Ложись спать, Урызмаг, ты еще многого не понимаешь.

– Слушаю!

Вошел воин.

– Греки с нарочным передали вот это.

Он протянул свиток. Кавний прочел написанное.

– О великий! Херсонес напоминает тебе о старой дружбе. Об Амаге, о Гатале. Предлагает богатые дары. Просит помочь против скифов.

– Оставь до завтра… Обдумаем это при солнечном свете.

Тасий обратился к жаровне, шепча заклинания.

Часть третья. Херсонес таврический

Глава первая. Совет и народ

1

Если смотреть на Херсонес Таврический со стороны Малого, или Гераклейского, полуострова, на котором он построен, то он кажется настоящей крепостью. Его древние каменные стены основанием вросли в скалистую почву, а зубцами и башнями вознеслись к небу. Крепки дубовые ворота, обшитые медными листами. Дни и ночи ходят по стенам вооруженные стражи, зорко смотрят вдаль.

Город имеет удобную гавань, известную мореходам всех стран, но сейчас посещаемую главным образом понтийскими и гераклейскими кораблями, реже – ольвийскими, еще реже – боспорскими. Зато по-прежнему много рыбачьих ботов и челноков – моноксилов, черной стаей окруживших пузатые парусные и весельные суда богатых херсонесцев.

К гавани спускаются ряды домов под красной черепицей. На домах богатых горожан черепица синопского привоза с красивыми антефиксами, изображающими головы горгон. Жилища бедняков крыты черепицей местного обжига, частью искрошившейся от времени. Улицы ровные, мощеные. Выше видны колоннады храмов, большое красивое здание гимнасия и далее за ним – зубчатые венцы крепостных башен.

В чем сила и устойчивость Херсонеса Таврического? В чем секрет его многовекового процветания?

Суровый тавр скажет, что все дело в той богине, которую греки когда-то похитили у горцев. Богиня дает колонистам счастье и успех.

Но скиф-пахарь или скиф-номад только усмехнется на это. Они не отрицают силы богини, но считают, что без степных овец и шерсти, без большой и выгодной торговли хлебом Херсонес никогда не стал бы таким богатым.

Херсонесцы всемирно известны своей приветливостью к иноземным купцам. Они радушно встречают каждого иностранца, помогают ему выгодно продать и купить, вывезти отсюда сказочно дешевую пшеницу, не входя в близкие отношения с бородатыми и вспыльчивыми варварами, всегда держащими наготове оружие. Варвары любят все брать силой, они жестоки и вероломны. Услужливые херсонесцы всегда предупреждают об этом заморских гостей.

Кто хочет торговать со скифами, пусть едет в Херсонес. Граждане Херсонеса обходительны и гостеприимны, у них можно чувствовать себя в безопасности, они знают язык и обычаи диких гиперборейцев и охотно помогут в торговле. Конечно, какая-то часть барыша достанется колонистам, но это законное вознаграждение, вполне ими заслуженное. Все равно прибыли будут большие, а удобства торговли неоценимы.

Херсонес – это кусочек цивилизованной Эллады, закинутый на край света. Уютный порт, тихие храмы… Ваши товары перенесут на берег, ваш корабль загрузят хлебом, наговорят вам приятнейших пожеланий и отправят домой с попутным ветром.

Нет, что бы ни говорили глупые тавры или простоватые скифы, но Херсонес, уютный старомодный полис с его несколько оскифившимися дорянами гераклейско-мегарского происхождения, – это большой и богатый торговый дом для всего эллинистического мира, удобный, необходимый.

Если иностранцы в Херсонесе дорогие гости, то вольного скифа здесь можно встретить очень редко. Ни кочевники со своим скотом, ни хлеборобы с пшеницей не едут в Херсонес торговать. Да и дорог удобных по сухопутью, которые связывали бы Равнину с Херсонесом, нет. А где и были, так предусмотрительные греки завалили их камнями. Пусть никто не пробует пробраться к Херсонесу сушей. И дорог нет, и места дикие, не безопасные, того и гляди тавры спустятся с гор и вырежут весь караван. Кроме того, в Херсонесе открытого рынка нет. Это уже не тот эмпорий – торжок, каким он был когда-то. Херсонес давно уже стал крепостью, наглухо отгородившейся от сухопутья. Двери в Херсонес – только с моря. И только с иностранцами совершаются торговые сделки в херсонесском порту. Со скифами город торгует в западных портах Тавриды – в Керкинитиде, Стенах, Прекрасном порту. Без этих портов Херсонес немыслим, он составляет с ними единое целое. Именно там он встречается со Скифией. В самом же Херсонесе нет шумных базаров, нет опасных гостей, увешанных оружием, раздражительных и обидчивых не в меру. Всем известна наклонность скифов устраивать на торжищах неожиданные драки, которые мгновенно превращаются в целые побоища с повальным грабежом всех приезжих и уводом их самих в плен.

Поэтому херсонесцы давным-давно перенесли свои торговые встречи со скифами в западные порты. Там у них склады, торговые служащие, охрана. Многие там и живут. Хлеб и все скифские товары грузятся на корабли и отправляются на склады в Херсонес. Здесь их перепродают иноземцам, а иноземные товары везут в западные порты.

Такой способ обмена вдвойне выгоден херсонесцам. Во-первых, он служит их безопасности, во-вторых, дает верный барыш от посредничества между Скифией и запонтийскими странами.

Нарушение этой системы торговли означало бы для Херсонеса катастрофу. Забота о сохранении западных портов и связи с ними – вопрос жизни всей колонии. Она отражена и в присяге херсонесцев. Каждый совершеннолетний гражданин клялся на площади города сохранить для полиса Керкинитиду и Прекрасный порт и хлеб из них никуда не вывозить, кроме Херсонеса.

Обе стороны, то есть скифы и заморские купцы, привыкли иметь дело с расторопными и умными колонистами, умеющими наживаться за счет тех и других, особенно за счет простодушных скифов. Их город процветал, независимый и благоустроенный на диво многим.

Чудо-город!

Словно в сосуде, наполненном играющим молодым пивом, бурлила в нем жизнь.

На пустынном мысе, омываемом угрюмым морем, в стране, населенной неспокойным народом, вырос он, чудо-город, прекрасно распланированный, имеющий много красивых зданий, канализацию и водопровод.

Из греческого семени, занесенного в Скифию более трехсот лет назад, вырос и расцвел неувядающий цветок-паразит, жадно сосущий соки чужой земли.

Херсонес не просто центр торговли, удачно расположенный в месте встречи варварского Севера с античным Югом, живущий своей особой, независимой жизнью. Нет, таким он никогда не был и не мог быть. Его корни ушли в толщу варварской земли, но самый толстый из корней шел назад к великому эллинскому миру, который его создал и поддерживал.

Херсонес был аванпостом эллинского мира в стране скифов, служил этому миру верой и правдой и в критические моменты истории обращался к нему за помощью.

Источник богатства Херсонеса был впереди его, в Скифии, сила его – позади, в мире эллинизма. Он был подобен помпе. При помощи его сначала Эллада, потом эллинистический Понт, а после них Рим выкачивали из Скифии несметные богатства. А раз он был нужен, то заморские хозяева заботились о нем, защищали его, не скупились на разные поблажки. Одной из таких поблажек была непременная элевтерия Херсонеса, его кажущаяся независимость. Только в этом разгадка изумительной жизненности «чудо-города» на протяжении многих веков.

2

Херсонес Таврический вновь переживал тревожные дни.

Скифский царь Палак нарушил клятву о «вечном мире» и опять двинул свои орды к юго-западному побережью Тавриды.

Всего год назад его войско потерпело поражение от понтийского полководца Диофанта, посланного царем Митридатом на помощь осажденному Херсонесу.

Только год прошел со времени великого ликования херсонесцев по случаю избавления от меча варваров. Кажется, вчера лишь венчали гордую голову Диофанта золотым венком, как победителя скифов и тавров, и возносили хвалу богам и понтийскому владыке Митридату Евпатору.

Тогда всем казалось, что набегам скифов положен конец, а тавры навсегда загнаны в горы.

Все видели, как стройные колонны понтийского воинства сходили на берег с огромных боевых кораблей, многие сами участвовали в походе и были свидетелями позорного поражения варварских ратей и считали, что многовековое могущество скифов, этих «степных мужиков», рушилось окончательно и навсегда.

Верили в то, чего желали.

Был заключен выгодный для греков мир. Диофант с войсками и флотом возвратился в Понт, где назревали новые события. Перед Херсонесом лежала поверженная страна, потоптанная ногами чужеземцев, готовая принять любые условия, которые захотели бы навязать ей победители. Херсонесцы не растерялись. Они ввели свои гарнизоны в скифские города Неаполь, Хаб, Палакий, быстро наладили жизнь в западных портах, следили, как скифы приводили в порядок свои хозяйства, учли все посевы и заранее запретили ссыпать зерно в ямы. Хлеб нужен был Херсонесу, хлеба требовал Митридат, торговля хлебом была жизненным нервом колонии.

Урожай в прошлом году был хороший. Зерно золотыми ручьями полилось в бездонные склады Херсонеса, а потом пошло за море, в Синопу, Амис, Гераклею, там было перепродано не один раз, и трудно сказать, как далеко на юг попал скифский хлебец, прославленный своей белизной и вкусом.

На пыльных дорогах Тавриды по направлению к западным портам продолжали тянуться скрипучие обозы с пшеницей, брели стада овец и быков, появились и караваны дальних купцов с воском из Гелонии, пушниной и золотом с Рифейских гор и толпами северных рабов, имеющих нежную кожу и волосы, похожие на лен.

В портах было людно и весело. Грузчики-рабы, подобно муравьям, один за другим взбирались по трапам на корабли и набивали их деревянную утробу зерном, сушеной рыбой, тюками с шерстью, ссохшимися воловьими кожами, огромными амфорами с медом. Курчавобородые греки в полинялых гиматиях, запыленные и перепачканные мукой, делали пометки на вощаных дощечках и криками подгоняли рабов.

Князцы скифов-хлеборобов рядились в пурпурные заморские хламиды, ходили по улицам Керкинитиды и Прекрасного порта, горланя пьяные песни, и с хвастливым шиком скупали блестящие украшения для своих жен и лошадей. Расплачивались полновесным пшеничным зерном, просом и скотом.

Десятки кораблей ежедневно приходили в херсонесскую гавань на смену отплывающим. Они везли сюда пестрые ткани, остродонные амфоры с вином, кожаные латы, обшитые бронзовыми пластинками, мечи, топоры, посуду.

Богатства водопадом лились в Херсонес. Переполнялись закрома, сокровищницы храмов, тайники города. Богатства не только поглощались, но и извергались городом. Отсюда уходили корабли, отягощенные хлебом, увозя на палубах толпы невольников, что с плачем и криками протягивали руки к родным берегам, прощаясь с ними навсегда.

Казалось, лучшие времена процветания Херсонеса вернутся вновь. Те времена, когда афинские, финикийские, даже карфагенские суда спешили в северное Скифское море, к берегам страны, где можно за бесценок получить изумительную пшеницу, когда сюда везли вино и оливковое масло с Родоса, Фасоса, Книда, Пароса…

Прошлогоднее оживление показало, что растущее Понтийское царство, враг и соперник Рима, может быть щедрым покупателем северопонтийских товаров, а суда его по своему виду и оснастке даже более красивы, чем те, что приходили в прошлом из стран Средиземного моря.

Херсонесские негоцианты перестали жалеть, что Боспор Фракийский закрыт для торговли римским флотом, Эллада отрезана от Понта Эвксинского. Только афинские граждане имели причину для тайных вздохов, вспоминая о дешевом скифском хлебе, получая взамен более дорогой и более темный египетский.

Слава царю Митридату! Слава великому Понтийскому царству, хозяину Понта Эвксинского!..

Никто не вспоминал о бесчинствах и грубости понтийских солдат, которые превратили город в постоялый двор, оглашаемый пьяными криками и опозоренный развратом. Все, а особенно те, кто набивал карманы золотом, благословляли Диофанта.

Даже огромные поставки понтийскому войску (что-то вроде платы за оказанную военную помощь) не казались чрезмерными. Напуганные скифы-пахари довольствовались малым, отдавая хлеб за ничтожную цену, а то и просто «в долг».

Кочевые скифы и их набеги стали воспоминанием. Палаковы рати представлялись в виде нестройных толп оборванцев, бродивших где-то в степях северной Тавриды, куда загнал их Диофант. Царь Палак служил мишенью для острот херсонесских цирюльников. Над ним смеялись, называли его взбалмошным и неумным парнем, который, желая подражать своему великому отцу, начал войну, но был до полусмерти перепуган видом заморской пехоты и из заносчивого владыки сразу превратился в мирную овцу из Митридатовых стад. Базарные актеры изображали его глуповатым малым в потертом колпаке и разыгрывали сцену, как скифский владыка дерется со своими голодными женами, отнимает у них последние украшения, чтобы пропить их.

Херсонесские граждане смеялись до слез.

И вдруг все это сразу кончилось.

Нынче урожай был не хуже прошлогоднего, но большая часть собранного хлеба осталась не вывезенной с Равнины. Хлебная река, что несла свои богатства в закрома Херсонеса, сразу иссякла. То, что успели вывезти, уже уплыло на понтийских судах за море.

Словно серая градовая туча, поползли скифские полчища на юг из степей срединной и северной Тавриды. Пали Неаполь, Хаб, Палакий, а за ними и западные порты.

Мощная колесница торговли остановилась. Херсонес из гудящего улья, полного медом, с потрясающей неожиданностью превратился в старую, изрядно прогнившую колоду с пустым дуплом.

И сразу стало видно, как он дряхл, этот чудо-город, как много мха наросло на его стенах, как глубоко вросли в землю его дома и храмы, над которыми нависла мгла столетий.

3

Херемон, сын Никона, из рода Евкратидов, знатный гражданин Херсонеса Таврического, вышел из дому рано утром в сопровождении раба Будина.

Херемон был костлявый и согбенный старец. В прошлом – другое дело. Видели когда-то Херемона и победителем в борьбе, с дубовым венком на голове, и счастливым мужем благообразной Эвридики, увы, отошедшей под вечные своды Аида. Умирая, Эвридика оставила мужу дочь, ныне прекрасную Гедию.

Коварная старость сделала достойного мужа не только сморщенным и жалким, но придала его облику и движениям забавное сходство с подстреленной птицей. Он с трудом передвигался на неверных ногах и странно подергивался всем телом, как бы собираясь взлететь. Его костлявые руки походили на лапы грифона, а ссохшееся, как орех, личико по-куриному вытянулось в изогнутый нос. Глаза смотрели с детским недоумением и отражали какое-то внутреннее усилие, будто он на ходу решал в уме запутанную задачу.

Осенний ветер шумел под стрехами домов. Края гиматия, в который кутался старик, раздувались и хлопали, как парус. Херемона бросало из стороны в сторону, он что-то бормотал и стучал, как слепой, дубовым посохом по плитам мостовой.

Будин казался олицетворением величия и силы по сравнению со своим убогим господином. Раб был хорошо сложен, имел копну рыжих волос, подобных пламени пожара, и белую весноватую кожу. Его голубые глаза следили за каждым движением хозяина. При переходе через улицу он поддерживал старца своими мясистыми руками.

Несмотря на ранний час, улицы были оживлены. Прохожие обгоняли Херемона, встречные ему кланялись. Все знали его как богатейшего гражданина, собственника домов, кораблей, мастерских, складов и меняльных столов. Его уважали, как богача, боялись, как одного из заправил полиса, и ненавидели, как заимодавца, черствого и безжалостного к должникам. Многие вздыхали ночами, ломая голову над тем, как выпутаться из паутины долговых обязательств, данных когда-то Херемону, расплатиться с долгами, густо обросшими процентами. Наступит срок, и неисправимый должник будет обязан или немедленно внести всю сумму долга и процентов, или по требованию заимодавца пойти в долговую кабалу, мало чем отличающуюся от рабства. Уже немало таких, которые давно ждут рокового часа, не будучи в силах не только рассчитаться, но даже не представляя, насколько велика их разбухшая задолженность. Поэтому не удивительно, что многие из встречных низко кланялись Херемону.

По старости и физической убогости он не мог быть одним из эсимнетов, но был членом совета и имел почетную должность пастуха священных овец, принадлежащих храму Обожествленного города.

Конечно, овец охранял не сам Херемон, для этого были приставлены к стаду двое рабов. Но Херемон иногда посещал заповедные луга, где резвились посвященные богам животные. И горе нерадивым рабам, если бы они потеряли хотя