КулЛиб электронная библиотека
Всего книг - 591012 томов
Объем библиотеки - 896 Гб.
Всего авторов - 235278
Пользователей - 108100

Впечатления

Stribog73 про Ружицкий: Безаэродромная авиация (Литература ХX века (эпоха Социальных революций))

В книге не хватает 2-х страниц.

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).
Arabella-AmazonKa про Соломонская: Садальсууд (Самиздат, сетевая литература)

на вычитку и удаление пробелов

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).
Arabella-AmazonKa про Соломонская: Приручить нельзя, влюбиться! (Любовное фэнтези)

книга хорошая но текст. пробелы большие ради увеличения объёма.
Я предлагала библиотекарям теперь может АДМИН прочтёт чтоб он создал папку НЕДОДЕЛКИ. НЕВЫЧИТАННОЕ, кто может чтоб исправили убрав эти огромные дыры и выложив заново текст...
Короче в библиотеке много подобных книг. То с ошибками, то с большими пробелами ради объема. Все ждём с нетерпением подобной папки чтобы туда отправлять подобные книги на доработку. Как есть папка

подробнее ...

Рейтинг: +1 ( 1 за, 0 против).
Stribog73 про Стоун: Одержимый брат моего парня (Современные любовные романы)

Моралисты, в свое время, байкотировали гастроли гениального музыканта Джерри Ли Льюиса.
Моралисты, в свое время, сожгли Александрийскую библиотеку.
Теперь моралисты добрались и до нашей библиотеки.

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).
Arabella-AmazonKa про Стоун: Одержимый брат моего парня (Современные любовные романы)

и вот такую грязь продают за деньги на потребу похоти. а в правилах куллиба стоит размещаем Любое ...фашизм, порнографию. И нам не стыдно ничуть. А это читают не только взрослые. Но и дети. Начитавшись пободного насилуют ВАШИХ же детей! Люди, одумайтесь пока не поздно!!!
АДМИН, не кажется ли ВАМ, что давно пора менять правила. Нас уже давно морально разложили и успешно продолжают с помощью вседозволенности....Вседозволенность чтобы русские

подробнее ...

Рейтинг: +2 ( 2 за, 0 против).
Arabella-AmazonKa про Соломонская: Осирис (Фантастика: прочее)

https://selflib.me/osiris
у нас нет жанров яой, юри
книгу надо на доработку большие пробелы ради объёма книги

Рейтинг: +1 ( 1 за, 0 против).

Грубиян [Карина Рейн] (fb2) читать онлайн

- Грубиян (а.с. Мажоры -2) 884 Кб, 261с.  (читать) (читать постранично) (скачать fb2) (скачать исправленную) - Карина Рейн

Настройки текста:



Грубиян — Карина Рейн

1. Нина

От оглушительного треска разбившейся о стену бутылки и пьяных выкриков мне хочется со всей силы зажать уши ладонями. Давно бы уже пора привыкнуть к выходкам своих далёких от идеала родителей, вот только никак не могу перестать вздрагивать от этих злых резких звуков. Тихо, стараясь не скрипеть старой кроватью и осторожно ступая по чуть вздутому полу, медленно двигаюсь к двери и закрываю её на хлипкую защёлку. Защита, конечно, так себе, но с ней я чувствую себя в большей безопасности.

Кончиками дрожащих пальцев провожу по изрешеченной поверхности двери, пересчитывая отверстия, на которых раньше держалась защёлка. Даже приблизительно не могу вспомнить, сколько раз пьяный в усмерть отец выбивал мою дверь, за которой я пряталась всякий раз, как они с матерью покупали алкоголь.

Вздрагиваю от очередного резкого ругательства, и маленькая заноза с двери больно впивается в кожу на ладони. Вновь раздаётся звон бьющейся посуды, а вслед за ними — громкие шаги в направлении моей комнаты. Я отскакиваю от двери и с ногами забираюсь в самый дальний угол кровати, словно небольшое пространство старенькой полуторки способно защитить меня от кулаков родителя.

— Какого чёрта в доме такой бардак? — орёт из коридора отец, и моя дверь в очередной раз не выдерживает его натиска. Отец врывается в мою комнату, и его стеклянные глаза заставляют мою испуганную душу забиться куда-то в угол. — Я тебя должен за бесплатно кормить?! Ты знаешь, сколько мы с матерью впахиваем, чтобы дать тебе всё необходимое?!

Я знала. Только вместо того, чтобы обеспечивать меня, родители всё до последней копейки спускали на выпивку, и от бесконечной череды бутылок избавляться приходилось именно мне. Я уже давно привыкла к сочувственным взглядам соседей, которые одаривали меня ими каждый раз, стоило мне появиться в поле их зрения с очередным пакетом пустой, противно звякающей стеклотары. А так как ни одна из попоек родителей не заканчивалась мирно, то ещё и уборка нашей маленькой двушки тоже целиком и полностью лежала на мне. Я благодарила Бога лишь за то, что у меня была отдельная комната, в которой я могла спрятаться хотя бы ненадолго.

— Мне было некогда, — не поднимая глаз, тихо отвечаю. — Я только что вернулась из института.

— Так может тебе стоит бросить этот свой институт, раз у тебя на семью вечно времени не хватает?!

От подобной перспективы меня передёргивает. Я сутками корпела над учебниками, чтобы сдать вступительные экзамены и пройти на бюджет; по нескольку дней сидела без сна и еды, которую не откуда было взять, потому что родители «финансируют» ликёро-водочный завод. Из-за этого все мои старые вещи болтались на мне мешком; сердобольные жители нашей панельной пятиэтажки время от времени снабжали меня ненужными им вещами, из которых выросли их дети или внуки, и я с благодарностью принимала каждый элемент гардероба, потому что попросить денег на одежду у родителей никогда не рискну.

Пока я раздумываю над тем, как ответить отцу и не получить за это тумаков, он подходит чуть ближе, и нос начинает щипать от едкого запаха перегара, которым, кажется, пропиталась вся наша квартира, несмотря на все мои усилия, которые я прикладываю для того, чтобы отодрать её от грязи. Боюсь дышать даже через рот, потому что, даже не чувствуя этот смрадный запах, готова потерять сознание.

— Если такое ещё раз повторится, я на тебе живого места не оставлю, поняла?! Неблагодарная тварь!

Успеваю лишь сжаться в комочек перед тем, как отец замахивается и даёт мне звонкую пощёчину, которая выбивает из моих лёгких весь воздух. Это заставляет меня сделать резкий вдох, и я буквально захлёбываюсь от спёртого алкогольного перегара. Сжимаю зубы, чтобы не разреветься перед отцом и не получить удар посильнее, и просто надрывно киваю в ответ.

Удовлетворившись проведённой воспитательной работой, родитель скрывается в коридоре, напоследок громко хлопнув дверью, отчего защёлка окончательно отваливает и залетает куда-то под кровать. Стараясь сдерживать слишком громкие всхлипывания, зажимаю рот ладонью и рыдаю беззвучно. В этот самый момент мне хочется просто сбежать куда-нибудь, но у меня нет других родственников, кроме престарелой бабушки, которая была бы не против моего переезда, но там меня станут искать в первую очередь. А подставлять под удар помимо себя ещё и бабушку очень не хотелось. Она — единственный человек, который нормально ко мне относится.

Минут сорок просидев съёжившись, решаюсь наконец двинутся с места, словно одно только моё шевеление способно вызвать очередную вспышку гнева у отца. Мать более пассивна, когда выпьет, и руки не распускает, но и защищать меня не стремится; лишь ехидно ухмыляется, словно радуясь, что от кулаков отца достаётся не только ей одной.

Сползаю с кровати и первым делом устремляюсь к зеркалу — оценивать масштаб катастрофы. Как бы прискорбно это ни звучало, я уже давно привыкла и смирилась с побоями, только держать в руках эмоции пока не научилась. Один Бог знает, сколько ещё подобных побоев мне предстоит перенести, чтобы выдерживать каждый удар с выражением лица, будто ничего не произошло.

На горящей огнём щеке безобразной кляксой багровеет синяк. Привычным движением руки выдвигаю верхний ящик потрёпанной жизнью тумбочки и выуживаю оттуда очередной тюбик тонального крема: им я запаслась уже давно, как только отец ударил меня первый раз за то, что поступила в институт. Когда он смог ясно выражаться, оказалось, что он уже давно договорился со своим другом, таким же злоупотребителем алкоголя, как он сам, о том, что после окончания школы я приду к нему в магазин в качестве кассира. А я, неблагодарная тварь, как любит выражаться отец, вздумала искать лучшей жизни. Потому что, по его словам, работа в этом замызганном магазине, который выглядит хуже общественного туалета на заправке, — предел мечтаний. Только у меня были другие мечты — я хотела стать психологом, чтобы людям, попавшим в подобную ситуацию, было к кому обратиться.

Завтра утром первое, что я собираюсь сделать — воспользоваться тоналкой, чтобы не стать предметом пересудов в институте, потому что насмешливых и сочувственных взглядов в моей жизни и так предостаточно.

Тяжело вздыхаю и направляюсь к столу, чтобы плотно засесть за учебники: мне по-прежнему приходится не спать по ночам, чтобы получать оценки не ниже пятёрок. Это был ультиматум отца — одна-единственная четвёрка в зачётке или за контрольную неделю — и я забываю про самостоятельность до конца своих дней. А это значит, что придётся уйти из института и пойти работать продавцом, похоронив мечту о том, чтобы вырваться из этого застойного болота.

Поэтому я молча принимаю все упрёки и удары, ночую с книгами в обнимку и никогда не перечу отцу, даже если заведомо знаю, что он неправ. Я готова на всё что угодно ради долгожданной свободы, которой собираюсь воспользоваться летом следующего года, едва получив в руки диплом о высшем образовании.

Примерно в половину первого ночи, уже клюя носом, слышу за тонкой стеной невыносимо громкий храп. Этот звук позволяет мне немного расслабиться и дойти до кладовки, в которой хранятся инструменты. Отыскав в ящике молоток и гвозди, бреду обратно в свою комнату, вытаскиваю из-под кровати защёлку и прилаживаю её на место. Разбудить родителей не боюсь: когда они так сильно напиваются, их не способен поднять на ноги даже атомный взрыв. Даже если он прогремит в нашем дворе.

К парам готовлюсь до потемнения и дикой пляски текста перед уставшими глазами: я не могу допустить ни единого промаха. Только когда информация окончательно перестаёт усваиваться в памяти, откладываю учебники в сторону и плетусь к постели. Нет сил даже на то, чтобы переодеться, поэтому просто падаю в одежде поверх одеяла и моментально отрубаюсь.

Будильник звенит слишком рано. Мой организм не то, что выспаться, — банально отдохнуть не успел. В голове полная каша, и я с ужасом понимаю, что не могу вспомнить даже тему сегодняшнего семинара. Однако времени повторять или перечитывать лекции у меня нет: я должна уйти на учёбу до того, как родители проснутся и проведут со мной очередную воспитательную «беседу».

Сполоснув лицо холодной водой, прихватываю с тумбочки тональный крем и слегка морщусь от боли, пока маскирую синяк. Он уже успел потемнеть, и теперь был похож на большое родимое пятно. Если родимые пятна принимают форму ладони, конечно…

Все лекционные тетради занимают своё законное место в простеньком чёрном рюкзаке; туда же я закидываю тюбик с тоналкой — на всякий случай — и лёгкий перекус в виде яблока. В холодильнике с удивлением обнаруживаю пару бутербродов — видимо, родители вчера не осилили весь свой «шведский стол», — но трогать их не решаюсь. Если посмею, это закончится ещё одним избиением, которое вполне может стать для меня фатальным — за то, что посмела тронуть «чужое». Увы, не во всех семьях родители делают всё для того, чтобы их ребёнок чувствовал себя дома.

Быстрым взглядом окидываю окружающее пространство, прикидывая, сколько времени понадобиться на то, чтобы убрать весь свинарник и привести квартиру в божеский вид. Если сегодня вновь задержусь в универе и не успею с уборкой вовремя, можно будет сразу забыть за возвращение домой — простой оплеухой в этот раз отец не ограничится.

Подумав пару минут, я всё же прохожу в конец коридора и слегка приоткрываю дверь родительской спальни. Здесь царит такой же бардак, правда, не было битой посуды, что значительно упрощает задачу. Сложно сказать, сколько раз я колола пальцы и резала ладони об эти проклятые осколки, которые с трудом извлекались из ковра. Быть может, это не было бы так проблематично, если у нас был пылесос, но, к сожалению, его родители обменяли на несколько бутылок водки в первую очередь — за «ненадобностью». Матери он действительно не был нужен — последний раз она наводила порядок в доме, когда мне было семь — а про меня, как обычно, никто не подумал.

Накинув зимнюю куртку, которая велика мне на целых два размера, тихо выскальзываю в подъезд и буквально выдыхаю от облегчения. Теперь на несколько часов можно смело забыть о страхах и побыть обычной девушкой с простыми проблемами. Я много рассуждала о том, как сложилась бы моя жизнь, будь я сиротой. Большинство наверняка осудили бы меня за такие мысли, — мол, не знаешь, о чём говоришь. Но я скажу так: лучше не иметь никаких, чем быть «девочкой для битья» и сиротой при живых родителях. По крайней мере, дети, потерявшие семью, могут верить и надеяться на то, что их любили, и иметь возможность получить второй шанс. А моим родителям нет дела до того, что со мной происходит и где я. По крайней мере, до тех пор, пока им не начнёт мозолить глаза бардак в квартире.

За собственными мыслями совершенно не замечаю, как добираюсь до университета. Здесь царит абсолютно другая атмосфера, более раскрепощённая, что ли, и я вбираю её в себя каждой клеточкой тела, молясь, чтобы этого хватило для выдержки всех последующих невзгод.

Возле входа замечаю маячившую туда-сюда фигуру лучшей подруги, которая хмурилась и без конца проверяла свой телефон. Увидев меня, она облегчённо выдыхает и несётся навстречу.

— Слава Богу! — Она крепко обнимает меня за плечи. — Я уж думала тебя сегодня не дождусь…

Алиса Кокорина — не родственница футболиста, мы проверяли — это самое необъяснимое, странное, но светлое пятно в моей жизни. Не могу сказать, почему из всей группы более презентабельных однокурсников она выбрала именно меня, да и знать не хочу, но я была искренне благодарна судьбе за это. Если бы не Алиса, не знаю, что бы было со мной. Её задорный характер был способен вытащить меня из самой глубокой выгребной ямы, которая только существует в этом отнюдь недружелюбном мире. При этом девушка была довольно симпатичной и регулярно получала знаки внимания и приглашения на свидания от противоположного пола. Несколько раз она даже ставила своим кавалерам условие, что примет приглашение, если её спутник приведёт друга и для меня. После таких жёстких ультиматумов большинство её поклонников испарялись, потому что встречаться с замухрышкой вроде меня никто желанием не горел. Не скажу, что я сильно расстраивалась, потому что отношения сейчас — последнее, что мне надо, но было очень неловко перед Алисой, которая из-за меня тоже теряла ухажёров.

— Я жива, как видишь, — неудачно шучу, отчего подруга хмурится ещё больше.

А после берёт моё лицо за подбородок и крутит его во все стороны и осматривает с внимательностью ювелира.

— Это что, тональный крем? — «звереет» подруга. — Этот гад снова тебя ударил?!

Конечно, она знает о том, что временами мне бывает «непросто», и постоянно удивляется тому, что я до сих пор живу под одной крышей с «нелюдями». Алиса уже пару месяцев настойчиво уговаривает меня перебраться к ней, но я не могу злоупотреблять её дружбой; к тому же, эти проблемы касаются только меня и, как бы сильно я ни любила Алису, решать их предстоит только мне.

— Всё нормально.

— У тебя постоянно всё нормально, — бурчит она. — Когда-нибудь он окончательно перегнёт палку, и отвечать «всё нормально» будет некому.

Я знаю, о чём она говорит. Это именно те мысли, которые посещают меня последние полгода, потому что отец в прямом смысле слова начал лютовать. Из-за них я подолгу не могу заснуть или просыпаюсь посреди ночи в холодном поту и ощущением, будто только что воскресла.

Алиса протягивает ко мне руку, и только сейчас я замечаю, что она держит стаканчик кофе из «Кофе-бук».

— Держи, а то ты своими кругами под глазами солнечное затмение устроишь…

Мне очень хочется ей возразить, особенно потому, что сегодня и так облачно, но я благоразумно прикусываю язык и с благодарностью принимаю бодрящий горячий напиток.

Всю дорогу до аудитории я бреду под болтовню Алисы про очередного кавалера, которого она встретила в каком-то ночном клубе. Но все эти подробности я слушаю в пол-уха, потому что на уме лишь мысли о том, как успеть убрать квартиру до возвращения родителей.

На семинаре по патопсихологии мне всё же удаётся вспомнить всё то, что я полночи так старательно учила, и получить пятёрку, отчего сведённые нервным напряжением плечи расслабляются. Однако по мере приближения конца учебного дня моя нервозность возвращается. Удивительно: все студенты только и ждут этого момента, а я была бы рада, если бы пар было больше — чтобы проводить в универе львиную долю времени и не видеть этой домашней «грязи».

После последней пары мы с Алисой расстаёмся, и она выбивает из меня обещание позвонить ей вечером. До дома плетусь медленно, словно на эшафот, но облегчённо выдыхаю, когда понимаю, что в квартире никого нет. От голода практически валюсь с ног, но пытаюсь оставаться в сознании, потому что во что бы то ни стало должна навести в доме порядок. Отцу не будет никакого дела до того, что я на грани голодного обморока, потому что единственная причина, по которой мне разрешается не убирать — это внезапная кончина. И она обязательно будет, если к приходу родителей квартира не будет сверкать чистотой. Если, конечно, неотдираемая грязь вообще может сверкать…

К вечеру выдыхаюсь настолько, что для подготовки к завтрашним парам не остаётся никаких сил. Осколки в очередной раз портят и так жутко выглядевшие руки, и я в серьёз подумываю над тем, чтобы начать носить перчатки без пальцев. Не выдерживаю и, войдя на кухню, перерываю полки в поисках продуктов, из которых можно было бы что-то приготовить, но не нахожу ничего кроме пустых пакетов из-под крупы. Обещаю сама себе с ближайшей стипендии купить продукты, которые можно хранить без холодильника, и спрятать их в своей комнате. Без особой надежды открываю холодильник и с удивлением обнаруживаю, что бутерброды всё еще лежат на месте. Мозг приблизительно прикидывает, чем это для меня обернётся, но желудок берёт бразды правления в свои руки, и я попросту уничтожаю свой нехитрый ужин.

Закончив с уборкой, возвращаюсь в свою комнату и вновь окунаюсь в мир психологии, благо, мне была интересна моя будущая профессия, а потому и трудностей в учёбе я особо не испытывала. Пару часов корплю над учебниками, а после собираюсь хоть ненадолго прилечь, но замираю на месте и перестаю дышать, когда в замке поворачивается ключ. По привычке юркнув на кровать, отскакиваю в дальний угол, с нервной дрожью ожидая свой «приговор».

Несколько мучительно долгих минут слышу отчётливо раздающиеся в доме шаги — отец проверяет чистоту квартиры — а после они устремляются в сторону моей комнаты. Когда моя прикрытая дверь распахивается настежь, я автоматически сжимаюсь в комочек.

— Ну вот, можешь же, когда захочешь! — восклицает родитель. — А то времени у неё нет! Я так и знал, что ты притворяешься!

На его лице расцветает ехидная ухмылка, и он наконец покидает мою обитель. Я могу расслабленно выдохнуть: из его уст подобные фразы — это практически похвала. Но потом я понимаю, что родители, скорее всего, сейчас направятся на кухню, продолжать вчерашний банкет, а я съела их единственную закуску…

Я с содроганием ожидаю услышать очередные ругательства и готовлюсь переносить побои, которые сегодня в лучшем случае лишат меня сознания. Но проходит полчаса, а в мою комнату так никто и не входит; более того, в квартире стоит абсолютная тишина, что тоже меня настораживает, но не настолько, чтобы я вышла. Должно быть, они напрочь забыли о том, что вообще оставляли в доме хоть что-то съестное…

Кажется, я успеваю заснуть, потому что прихожу в себя, когда в квартире становится чересчур шумно, и мозг лихорадочно соображает, что я слышу больше двух голосов. Значит, к родителям пришли «друзья», и заснуть сегодня раньше двух ночи мне вряд ли удастся. Привычно задёргиваю защёлку на двери и вновь сажусь за учебники. Правда, долго сосредотачиваться на уроках мне не удаётся: из кухни доносятся дикие завывания, которые мои родители ошибочно считают пением, и я совершенно не запоминаю то, о чём читаю. Это заставляет меня нервничать: одно дело — пьяные родители, и совершенно другое — их неадекватные собутыльники.

Примерно в одиннадцать вечера, когда моя голова уже начинает нещадно болеть от бездарного пения, словно по ней колотили молотком, улавливаю чьи-то шаги в направлении своей комнаты.

«Ну вот, отец увидел пустой холодильник, и теперь мне конец», — проносится в голове за секунду до того, как с треском выдирается защёлка и открывается дверь моей спальни, и я вижу «посетителя».

Волосы на затылке становятся дыбом от ужаса, потому что на пороге вовсе не отец, а один из его «гостей», который едва стоит на ногах.

— Ты не сказал, что твоя дочь такая красавица, — произносит шепелявым голосом визитёр, слегка развернув голову в сторону кухни, и я замечаю отсутствие у него двух передних зубов. — Такой экземпляр запрятал! Неужели тебя не учили делиться?

Меня начинает мутить от запаха перегара, грязных намёков и раздевающего взгляда, направленного на меня, так что мне приходится сделать над собой огромное усилие, чтобы подавить рвотный позыв. Мужчина двигается с места и направляется прямиком ко мне, и нет нужды быть гением, чтобы понять, что у него на уме. Правда, моя собственная реакция несказанно меня удивила: вместо того, чтобы застыть столбом от страха, я хватаю с тумбочки свой рюкзак и обрушиваю его на голову шатко стоящего передо мной гостя. Он оседает на пол, словно куль с мукой, а я как будто наблюдаю за собой со стороны. Вот я вместе с рюкзаком выскакиваю в коридор, натягиваю ботинки и куртку и, пока никто не успел опомниться, выскакиваю за дверь квартиры. Из-за громко грохочущего в ушах сердца даже собственных шагов по лестнице не слышу, но останавливаться и проверять, нет ли погони, даже в мыслях нет.

Останавливаюсь только в соседнем дворе, где без сил опускаюсь на промёрзшие детские качели. Смахиваю в глаз непрошеные слёзы, которые всё равно ничего не могут исправить, и думаю, как теперь быть. Домой возвращаться точно нельзя, потому что после того, что я сделала, вряд ли смогу ходить: отец выполнит свою вечную угрозу, и на мне живого места не останется. И его совершенно не будет волновать тот факт, что я всего лишь защищалась. Скорее всего, он будет крайне недоволен тем, что я отказалась сделать приятное его «хорошему другу».

От подобной мысли меня передёрнуло и чуть не вывернуло наизнанку, стоило мне на секунду представить, чем всё могло закончиться, если бы я ничего не сделала. Достав из кармана куртки телефон, я открываю контакты и набрала один-единственный забитый в памяти аппарата номер.

— Ну как, живая? — взволнованно спрашивает подруга.

Не даю себе времени обдумывать решение и выпаливаю на одном дыхании:

— Можно я приеду?

На том конце воцаряется молчание, и я начинаю переживать о том, что Алиса думает, как помягче мне отказать.

— Конечно, приезжай! Хочешь, я сама за тобой приеду?

Твёрдо качаю головой: я и так собираюсь воспользоваться её радушием, и злоупотреблять этим не собираюсь.

— Я доеду на автобусе.

Подруга ожидаемо недовольна, но отвечает согласием и отключается. Нашариваю в кармане мелочь, оставшуюся от последней стипендии, и устало бреду в сторону остановки, мечтая о горячем чае, тёплом душе и мягкой постели.

2. Максим

— С каким персонажем ты себя ассоциируешь? — услышал я голос Лёхи сквозь алкогольную дымку.

Я нахмурился.

— Чё за бред?

— Да что ты везде суть ищешь? — встревает Егор. — Просто ответь на вопрос!

Но мне сегодня почему-то было не до шутливых перебранок, хотя обычно я же первый их и затевал.

— Отвалите.

Опрокинул в себя очередную порцию рома и скосился в сторону светящегося от счастья Кирилла: даже трезвый он был доволен выше крыши, а уж пьяному сам Бог велел… Сегодня наша первая попойка со дня свадьбы лучшего друга, так что мы, можно сказать, продолжаем гулянку. Я ему искренне завидовал, потому что таких открытых и чистых девушек как Ксюша можно было по пальцам пересчитать. Вокруг в основном были охотницы за статусом или конкретные шлюхи, которым не нужно ничего, кроме денег и побрякушек.

— Тогда я скажу, с кем ты ассоциируешься у меня, — хмыкнул Костян. — Ты напоминаешь мне Стича: вроде прикольный, но злой — капец; чё говоришь — нихрена не понятно и вообще та ещё псина.

— А ещё постоянно синий, — добавляет Лёха.

Пару секунд мы переглядываемся, и на весь боулинг-клуб раздаётся наш дикий ржач. Меня слегка отпускает, и на это короткое время я позволяю себе не думать о том дерьме, которое в памяти всколыхнул своим появлением Никита.

Отсмеявшись, я поймал на себе внимательный взгляд Кирюхи и вопросительно приподнял бровь.

«Ты в порядке?», — спрашивали его глаза.

Я не привык врать друзьям, так что неопределённо передёрнул плечами, потому что и сам не знал, в порядке ли я.

— У тебя эмоциональное состояние как у рыбы, — бурчит недовольно Егор. — Совсем разучился веселиться.

Он обвинял меня в том, в чём я сам совсем недавно обвинял Кирилла.

— У рыб нет никаких эмоций, — возражаю в ответ.

Лёха усмехается.

— А вот и есть.

Я окинул нашу компанию скептическим взглядом: до чего мы докатились — обсуждаем ихтиологию…

— И какие же?

— А у них тоже всё плохо, — начинает Егор. — Рыбаки хитрые. Вода мутная. Поговорить не с кем. Крабы дерзят.

— Твоих детей жрут с бутербродами, — подключается Лёха.

— Мумией твоей бабки херачат об стол, — не остаётся в стороне Костян.

Моё лицо вытягивается от удивления, и я перевожу взгляд на Кирилла, который из последних сил сдерживается, чтобы не заржать.

Только сейчас до меня доходит, что всю эту херню парни выдумали лишь для того, чтобы вывести меня из застойного болота, в которое меня затянуло. В очередной раз не сдерживаюсь и начинаю ржать до рези в животе и брызжущих из глаз слёз. Наверно, нервное…

Парни подключаются, и мы дружно выпиваем ещё по паре стопок.

— А если серьёзно, — выдаёт вдруг Костян, смотря на меня. — Что с тобой происходит в последнее время?

Я не знал, что именно он хочет от меня услышать. Трагедии парней тоже были серьёзными, но только у меня, Лёхи и Кирилла они были непосредственно связаны со старшим братом последнего. Костяну с Егором просто не повезло. Хотя нет, Костян сам был виноват в своих бедах, потому что нехрен было садиться за руль в нетрезвом виде. На себя самого он уже давно перезлился, а вот я…

Это как в фильме «Ночь в музее»: были там лошади, которые останавливались, только услышав слово «Дакота». Так и я, — стоило услышать имя Никиты, как меня тут же накрыло, причём так, что до боли хотелось почесать об него кулаки.

— Всё со мной нормально, — бурчу в ответ.

Мы все, конечно, будущие психологи, хотя парни мне и без этого бы не поверили, но самокопание — это одно, и совсем другое, когда кто-то — пусть и лучшие друзья — хочет вытащить твою внутреннюю черноту наружу и рассмотреть её под микроскопом.

— Послушай, я понимаю, что всё произошедшее — и то, через что мы прошли, и возвращение Никиты — не назовёшь эпизодом из хорошей жизни, но ведь минус на минус даёт плюс.

Костян действительно верил в то, что говорил, но…

— Это правило работает только в математике. Во всех остальных случаях получается просто двойной пиздец. — Я минутку подумал. — Мне бы очень хотелось расквасить его рожу.

Кирилл хмыкнул.

— Уже сделано. Но насилие умножает насилие. К тому же, не забывай тот факт, что всё в этой жизни возвращается бумерангом. Ну, кроме добра, оно чё-то не возвращается обычно, хер знает, почему.

Ещё несколько часов мы просидели в хорошей атмосфере пофигизма, а после друзей вновь потянуло пофилософствовать. В будущем я обязательно поделюсь с ними помоями своего отвратного настроения, но сейчас мне просто хотелось побыть одному.

— Я, наверно, уйду пораньше, — чуть заплетающимся языком донёс до парней информацию. Они недовольно нахмурились, и я поспешил объясниться. — У меня уважительная причина.

Парни переглянулись и посмотрели на меня заинтересованно.

— Это какая же? — поинтересовался Егор.

— Вы меня все заебали.

Лёха хмыкнул.

— Аргументный аргумент.

Допив остатки коньяка, я поднялся на ноги и двинул на выход. Уже у самых дверей меня стопорнул Кирилл, схватив за рукав аляски.

— Ты только глупостей не наделай, Макс, — серьёзный тон не вязался с его остекленевшими глазами. — И помни, что мы все по-прежнему друзья; нет нужды тянуть всю эту грязь в одиночку.

Я кивнул, крепко пожал протянутую руку и вышел на морозный воздух.

Всего через неделю мир будет отмечать Новый год; уже чуть ли не каждая витрина магазинов и кроны деревьев были увешаны украшениями и гирляндами, создавая праздничное настроение. А мне было совершенно плевать на всю эту мишуру, потому что ощущение праздника я потерял, ещё будучи учеником одиннадцатого класса, когда пришлось раньше времени повзрослеть и узнать, что в людях есть не только добро, но и много дерьма. А отдельные индивиды вообще состоят исключительно из грязи.

Подойдя к машине, я вытащил из кармана куртки сигарету и закурил, пуская в небо сизое облачко. Парни не знали об этой моей дурной привычке; я бросил курить еще четыре года назад, когда потихоньку начал приходить в себя, но с недавних пор возобновил эту привычку. Дым заволакивал мозги и лёгкие табачным коконом, который хотя бы немного притуплял регулярные приступы ярости. Я позволял себе курить везде, кроме салона автомобиля: парням пока рано знать о том, что я снова сорвался.

Оценив своё состояние, потянулся к телефону, чтобы вызвать такси. Оставлять машину на парковке «Конуса» не впервой; работники клуба уже привыкли и даже присматривали за нашими с парнями автомобилями. Пока ждал карету, в голове снова начали проноситься образы четырёхлетней давности, словно призраки по старому дому, и меня вновь накрыло желанием что-то в своей жизни поменять.

Или тушить всё нахуй, или подкинуть дров.

Затрудняюсь вспомнить, когда именно значение слова «погулять» превратилось в «ужраться в хлам и гибнуть с перепоя на полу посреди комнаты». Всё тело дико болело из-за позы йога, в которой я и проспал на полу половину ночи; по дорожке из моих собственных и женских шмоток можно было с лёгкостью отследить мой вчерашний пьяный маршрут по квартире. Не моей квартире, кстати.

Повернув голову, всмотрелся в лицо мерно сопевшей рядом девушки, которое показалось мне смутно знакомым, но вспомнить не получалось: через мою постель — да и не только постель — прошло столько баб, что мне жизни не хватит запомнить каждую. Да мне это и не было нужно: я ведь трахал их не для фотоальбома на память. От неё весьма ощутимо несло перегаром, и я брезгливо поморщился: терпеть не могу, когда от девушки за километр несёт табаком или ликёро-водочным заводом. А уж заниматься сексом с такой девушкой я мог исключительно под градусом не ниже пятидесяти процентов. Я бы сказал, что надо завязывать с пьянками, вот только не уверен, что в этом случае мои опорные балки смогут выдерживать реальность.

На чужой кухне в холодильнике отыскал минералку среди обезжиренных йогуртов и веганских салатов, состоящих из одной травы. Ясно, очередная Барби на бессмысленных диетах в погоне за идеальной фигурой. Только понятие идеала у всех разное. Я вот не люблю спать с палкой от швабры; мне нравятся девушки с хорошими формами, способностью отличить пылесос от тостера и осознанием того, для чего в квартире имеется кухня. Память услужливо подсунула воспоминание о завтраках в доме Кирилла: Ксюха готовит такие умопомрачительные блинчики, что начисто забываешь имя родной матери. А что ждёт нормального мужика с тёлкой вроде той, которая спит в соседней комнате? Преждевременный загибон от истощения в квартире, по внешнему виду напоминающей свалку! Но зато у неё «идеальная» фигура…

Курить на голодный желудок тоже было весьма вредно, но собственное здоровье сейчас волновало меня меньше всего; и я даже не мог сказать, из-за чего со мной начался весь этот сыр-бор… Ну, объявился ненадолго этот мудила, которого не иначе как по ошибке выпустили из тюрьмы; ну, завалился он к Кирюхе в дом, но ведь, как ни прискорбно признавать, это и его дом тоже. Я ведь даже не видел этого выродка, однако стоило просто вспомнить, через что прошла моя семья, и я просто слетаю с катушек. Столько лет пытался выветрить прошлое из головы; думал, что надёжно похоронил все воспоминания… Наивный. Цунами по имени Никита смыло к херам ту ненадёжную дамбу, которая защищала память от выжигающих напалмом мозг воспоминаний и мыслей. А, раз плотину прорвало, значит, ничего хорошего от меня не стоит ждать даже мне самому.

Мне до рези в глазах хочется отомстить, но возможности добраться до Никиты в ближайшее время не предвидится, так как, по словам Кирилла, Громов — весьма серьёзный мужик. Я может и не стал бы ничего предпринимать, но что-то мне слабо верится в то, что он накажет собственного сына так, как Никита того заслуживает.

Затушив сигарету о край раковины, швыряю её в урну и слышу, как живот надрывно и весьма настырно поёт мне отнюдь не дифирамбы. Я не привык, чтобы желудок прилипал к позвоночнику. Поэтому одеваюсь и бесшумно выскальзываю из квартиры, даже не потрудившись разбудить девушку. Если не дура, то сама поймёт, почему я свалил, не попрощавшись, а если дура… то мне тем более нечего тут делать.

Порадовавшись, что сегодня воскресенье, я вывалился из подъезда и вызвал такси: нужно было забрать от «Конуса» свою тачку и свозить её на мойку наконец, а то уже на чёрта похожа, а потом раздобыть какой-нибудь еды. Руки вновь потянулись к пачке сигарет, но мне пришлось сжать их в кулаки, потому что скоро мой желудок начнёт переваривать сам себя. Машина приехала через пару минут и на удивление быстро домчала до пункта моего назначения. Тачки парней всё ещё стояли на парковке, значит, я пил вчера меньше всех, ну или, по крайней мере, раньше пришёл в себя.

Я медленно ехал по оживлённым улицам города, изредка посматривая по сторонам и пытаясь понять, в какой именно момент жизни мы загнали себя в эти шаблоны: отмечать день рождения раз в году, праздновать наступление нового года… День рождения можно смело праздновать каждый день, потому что если ты всё же проснулся утром, а не сдох во сне — это уже повод для праздника. Ну а новый год — всего лишь очередной календарь со сместившимися днями недели. Почему тогда мы не отмечаем каждый новый месяц? Надеяться на то, что следующий год будет лучше, и при этом нихера для этого не делать — по меньшей мере характеризуется человеческой тупостью.

Стоя в пробке, я рассматривал прохожих, многие из которых прогуливались с детьми, и меня совершенно не радовало то, что я видел. У большинства современных детей — Айфоны, Айподы, макбуки, икс-бокс, фейсбук… Когда я был мелким, я пиздил крапиву палкой, и мне было заебись. Правда, теперь вот не знаю, чем именно мне больше всего гордиться: тем, что не сел в тюрьму, пока что не сдох или до сих пор не спился… Аж глаза разбегаются.

Хотя, если вспомнить события четырёхлетней давности, можно с уверенностью сказать, что тогда было хуже. В основном из-за того, что многие хвастались, где побывали: в Барселоне, Таиланде, Турции… А я? Я всё это время был в ахуе, депрессии и запое. Впрочем, сейчас ситуация мало чем отличается от той, так что мне срочно нужен кто-то, кто пришёл бы и сказал «Бросай всё нахуй, и поехали отсюда!». И, видит Бог, я бы уже через пять минут собирал чемоданы.

Я вовремя вынырнул из размышлений: прямо передо мной словно из ниоткуда появился худенький паренёк. Затормозить успел буквально в сантиметре от его ноги. Он испуганно вскинул своё лицо на моё лобовое стекло и повертел головой по сторонам, как будто сам не понимал, как оказался на проезжей части.

Слегка высовываюсь в окно и пытаюсь сдержать раздражение.

— Смотри, куда прёшь, сынок, — беззлобно выдаю с лёгкой издёвкой.

— Простите, — испуганно пищит в ответ ребёнок и скрывается из вида на противоположной стороне улицы.

Выпустив воздух сквозь плотно сжатые зубы, выжимаю педаль газа и еду в сторону автомойки, которая находится в аккурат возле моего дома. А я уж и забыл, каково это — быть безмозглым пешеходом. Только сев за руль, я смог понять простую истину: даже самую толстую жопу остановить проще, чем самую лёгкую машину. Секунда тупости — водитель в «клетке», пешеход в «ящике», оба на «Ютубе». Тонна металла не различает никого по расе, религии, полу, заработку, длине и глубине принадлежностей, — все кости хрустят одинаково мелодично.

Вздохнув, я включаю магнитолу, чтобы разбавить эту грёбаную тишину, которая наталкивает на гнетущие мозг мысли. Сейчас, когда тебе грустно или херово, ты просто включаешь любимую музыку, а в восемнадцатом веке тебе пришлось бы звать Моцарта в свой дворец. И, скорее всего, он послал бы тебя нахуй.

По радио играла песня Алексеева «Океанами стали». Я нахмурился, потому что редко слушал всякую попсу, хотя и все другие жанры мне было глубоко похрену, потому что музыка так и осталась в разделе «не для меня». Моё — это бухло. Бесконечные реки алкоголя, желательно покрепче и в хорошей компании, но иногда могу нахуяриться и один. Костян был абсолютно прав, когда сказал, что по моим венам вместо крови течёт бухло; мне иногда даже кажется, что я ещё в процессе зачатия был запрограммирован на то, чтобы беспросветно бухать всю свою сознательную жизнь.

Но эта песня меня почему-то зацепила. Я почувствовал какое-то противоестественное родство душ с человеком, который в этой песне делился своими внутренними переживаниями и мыслями. Грёбаную тантрическую связь, если можно так назвать моё временное помутнение рассудка. Хотелось бы верить, что временное.

От греха подальше выключил радио совсем, потому что воображение уже услужливо подсовывало картинки моего преображения в гея.

Едва я успел затормозить возле автомойки, как телефон пиликнул звуком пришедшего сообщения. Судя по всему, парни наконец проснулись и собирались у «Конуса», чтобы сгонять на денёк на дачу Лёхи. Я вспомнил, что пару месяцев назад мы действительно планировали поездку, чтобы покататься на лыжах и немного отдохнуть. Вздохнув оттого, что, скорее всего, испорчу парням своей кислой рожей сегодняшний отдых, захожу в общий чат.

«Я ещё в собственном доме не был. Не ждите, подкачу на дачу сам».

«Опять какую-то бабу полночи трахал?» — осведомляется Лёха.

Пару секунд пялюсь на экран и усмехаюсь.

«Я-то хоть живую бабу трахал, а ты, Шастинский, скоро вообще забудешь, что это такое. Ладонь свою ещё не стёр?»

«Иди к чёрту!:)» — получаю в ответ и ржу ещё громче.

«Э, парни, хватит эфир засорять! — «злится» Костян. — Макс, приезжай, как сможешь, мы будем на спуске».

«Добро».

«А что будем из еды брать? — вклинивается Егор. — У Лёхи в холодильнике наверняка уже мыши сдохли от голода. Но мышей жрать я не согласен».

«Я хочу стейк, — пишет Лёха, и я закатываю глаза. — Пусть Макс на правах опоздавшего заскочит в какой-нить рестик».

Мои глаза лезут на лоб от осознания уровня его «скромности», но потом соображаю, что этот хлыщ всю поездку будет ныть о том, какой я херовый друг…

«Какой прожарки?» — спрашиваю.

«Да я не шарю…»

Вновь закатываю глаза. Аристократ недоделанный. Сразу видно, что для него тут главное — пустить пыль в глаза.

«Ну, по шкале от «привезу кусок угля» до «куплю живую корову, и ты укусишь её за жопу» тебе ближе куда?»

Пока набираю сообщение, на глазах выступают слёзы от дикого и безудержного ржача, останавливать который я даже не собираюсь.

«Давай без каннибализма», — снова умничает Лёха.

Когда-нибудь он точно схлопочет от меня по морде, а пока я останавливаюсь на словесном поединке.

«Каннибализм — это когда людей жрут, придурок», — вновь встревает Егор.

«Пожалуй, надо ебануть вас обоих по голове толковым словарём Даля… — быстро печатаю ответ, пока Костян снова не «перекрыл канал», и беру на себя негласную роль просветителя, чтобы объяснить этим олухам значение двух совершенно разных понятий. — Каннибализм — это когда одно существо жрёт существо своего же вида. То есть, когда люди жрут людей — это людоедство и каннибализм; когда собаки жрут людей — это только людоедство, но не каннибализм. Когда собаки жрут собак — это каннибализм, но не людоедство. А если люди жрут собак — это корейская народная кухня».

Под конец своей поучительной лекции снова ржу, как ненормальный, впервые за долгое время получая возможность расслабиться. Всё-таки, пока у меня есть четыре лучших друга, я вытяну любое дерьмо, которое решит, что затопить мою жизнь — хорошая идея.

«Лол:), — присылает Костян. — Кстати, словарь тут вряд ли способен что-то исправить…»

«Вот не туда ты учиться пошёл!:)» — ржёт «проснувшийся» Кир.

«Да идите вы нахрен, незапатентованные философы!:), — отвечает Егор. — Уже бы за едой сгонял, вместо того, чтобы выёбываться».

«Незапатентованные» или «Неимпотентные»?:), — хохочет Лёха. — В любом случае, не думаю, что эта лекция относится к философии… Должно быть, это из раздела мифологии».

«Я бы сказал, что это ближе к социологии, — решил нужным пояснить, оставив его подкол без внимания: у меня ещё будет возможность вернуть ему стёб. — Почитайте в инете про «Окно Овертона».

Я буквально представил себе, как Лёха брезгливо морщится.

«Не, я лучше на порно сайтах полажу», — получаю ожидаемый ответ и снова громко усмехаюсь.

«Я ж и говорю: до мозолей свой кулак затрахал:)».

«Ладно, парни, посмеялись — и хватит, — вновь вклинивается Костян. — Я тут развлекательную программу на вечер приготовил, там и будете меряться… интеллектами».

Мои глаза округляются.

«Ты либо молчал бы совсем, либо договаривай, — хмуро набираю текст. — Фантазия-то дикая».

«В натуре, Костян, как-то двусмысленно прозвучало», — пишет Кир.

И я вновь не могу сдержаться от подъебона.

«Ты там, как Лёха, застрял, только со своей женой? — печатаю. — Пишешь как будто в перерывах между сексом:)».

«Какое же ты трепло, Соколовский:), — моментально отзывается Кирилл. — Вам с Лёхой можно смело спарринги проводить по идиотизму».

Громко фыркаю и, закрыв чат, срываюсь с места в сторону дома, потому что если я сейчас продолжу эту полемику, то до дачи Лёхи сегодня не доедет никто.

Заскочив домой — в собственную квартиру, а не родительский особняк, потому что до него тащиться аж на окраину — быстро принимаю душ, перехватываю пару бутербродов и закидываю в спортивную сумку несколько вещей. В огромной кладовке, заваленной хламом, который уже лет десять просится на помойку, царит невообразимый кавардак, но мне не составляет труда отыскать в нём лыжи и сноуборд, потому что великий и могучий русский мат способен преодолеть любые преграды на пути, даже материальные.

В багажник запихнул оба инвентаря, потому что, хоть лыжи мы любим всей компанией, я с недавних пор начал увлекаться ещё и сноубордом, но обижать парней и «отбиваться от стаи» не хотел. Лёха наверняка воспользуется случаем и начнёт свои разглагольствования на тему «Макс-предатель». Ему бы быть деканом на кафедре охуевших от безнаказанности пиздаболов…

По пути заезжаю в «Старбакс» за мегабольшим стаканчиком кофе, потому что в глаза хоть подпорки вставляй. Всё-таки, секс после бухла явно был лишним, потому что в тандеме получается просто убойная смесь. Даже для меня. А если я сегодня въеду на своей детке в дерево или дорожное заграждение — сделаю себе харакири.

Девочка-кассир мило улыбается и строит мне глазки, но я упорно оставляю её знаки внимания без внимания. Даже салфетку с её номером телефона комкаю в шарик, не глядя, и трёхочковым броском демонстративно отправляю в урну. Для пущего эффекта хочется назвать её вслух блядиной, но решаю, что пар спустить можно будет и на своих парнях сегодня вечером, так что просто ухожу.

Вовремя вспоминаю, что народ просил затовариться едой, поэтому приходиться сделать небольшой крюк и заехать в приличный ресторан. Решил не мелочиться и набрать столько еды, чтобы потом даже внуки моих друзей вспоминали моё эпичное появление на даче Лёхи. Заказал бефстроганов, картофель, фаршированный курицей и грибами, чесночные гренки, ассорти «Большой гриль» и блинчики с шоколадом. Всё это было взято с расчётом на пять человек, потому что я хз, что именно парни захотят съесть. Подумав ещё пару минут, прихватываю из местного бара несколько бутылок коньяка и вишнёвой водки: какое бы там развлечение ни придумал Костян, вряд ли оно сможет достаточно расслабить.

И да, голодного меня категорически запрещено отправлять за едой, потому что я готов скупить всю округу.

Вообще-то, можно было бы просто купить продуктов и приготовить что-то самим, но мой верх кулинарии — пожарить яичницу, а у парней — сварить воду, так что готовая еда из ресторана в помощь.

Внезапно меня посещает идея, и я, закинув еду в багажник, усаживаюсь в салон и снова захожу в общий чат, где Егор с Лёхой вовсю спорят на тему возрастного кризиса.

«Да вся жизнь человека — бег от кризиса к кризису, — заявляет Лёха. — Взять хотя бы тебя, Корсаков: у тебя до сих пор подростковый кризис не прошёл, а уже среднего возраста начинается!:)»

Если я столько буду закатывать глаза, когда-нибудь они там и останутся.

«Кто бы говорил, Шастинский!:), — встреваю в разговор. — У тебя самого ещё кризис трёх лет в самом разгаре!»

«О, кто объявился! — тут же реагирует друг на моё появление. — Ты взял мне стейк?»

«Не-а, будешь жрать то же, что и остальные».

«Ну ты и лошара, — возмущается Лёха. — Такое партзадание провалил…»

Игнорирую его выпад и обращаюсь к другому собеседнику.

«Слушай, Романов, а какого хрена я вообще покупал еду, когда у тебя жена есть? Мог бы попросить её, чтобы она сварганила чего-нибудь для любимого мужа и его друзей!»

«А ты не охренел, Максимка? — отвечает Кирюха. — Моя жена только мне готовит! Заведи себе свою и командуй».

Я пару секунд подумал над его предложением: чистая квартира, приготовленный ужин, постиранное бельё…

«Да ну нахуй! — возмущаюсь. — Мне и так проблем хватает, чтоб ещё и с бабой связываться».

«Так ты когда приедешь?» — вновь спрашивает Лёха.

«Мой желудок просит пищи,

В нём танцует аппетит,

В нём голодный ветер свищет

И кишками шевелит», — подключается Егор.

Я снова ржу. Но тут же затыкаюсь, потому что у самого желудок ревёт как подводная субмарина при столкновении с айсбергом.

Снова закрываю чат и выруливаю на трассу, ведущую к выезду из города. До Лёхиной дачи добираться примерно минут двадцать, так что было время сделать то, чего я весь день пытаюсь избегать — подумать.

В данный момент я «наслаждался» самым дебильным состоянием, которое только может быть у человека: то погулять хочется, то любить, то на пенсию, то в запой уйти. Бросало из крайности в крайность по сорок раз на дню, как беременную бабу, и никак не удавалось задержаться в одном состоянии надолго. В большинстве случаев просто хотелось удавиться от накатывающей тоски и злости. Или спалить квартиру. Или ограбить банк. Пиздец полный, короче.

Так что я не особенно удивился, когда весь мой эмоциональный спектр оценки действительности сузился до одного долгого и протяжного «бляяяя». Если карма действительно существует, то судя по тому, что со мной происходит, в прошлой жизни я был одним из всадников апокалипсиса. Жаль, что вместе с наступлением нового года не происходит сброс настроек до заводских и не обновляются проги, отвечающие за память. Я бы отформатировал пару секторов…

К тому моменту, как на горизонте появился Лёхин дом, я уже был близок к тому, чтобы послать всё нахрен, повернуть домой и в гордом одиночестве нахуяриться до полного беспамятства. Но что-то подсказывало мне, что парни ни за что не простят мне такой подставы.

К слову сказать, вся четвёрка в полном составе как раз вставала на лыжи, когда я завернул на территорию дачи.

— О, наш дворецкий явился! — тут же последовал комментарий от хозяина дома. — Еду подавать когда будешь?

Беззлобно усмехаюсь в ответ.

— Я бы на твоём месте поостерёгся задавать такие вопросы.

Он недоумённо нахмурился.

— Эт ещё почему?

— Потому что твой отец — банковский консультант, а не пластический хирург. Ты сегодня целый день напрашиваешься, так что считаю нужным предупредить, что, если продолжишь в том же духе, собирать твоё ебало обратно будет некому. — На коллективный ржач парней только хмурюсь. — Ну вот, только я решил перестать материться, как кто-то из вас начинает вести себя, как мразь. Да вы заебали. Никакой с вами культуры.

— Ты и без мата?! — ещё больше угарает Егор. — Да раньше небо на землю свалится!

В общем-то, так и есть. Владеть нецензурщиной я научился ещё раньше, чем просто разговаривать, потому что в моё детство родители частенько ругались из-за маминого пьянства (сразу видно, в кого у меня такое пристрастие к бухлу). Короче, всё самое важное в этой жизни я в прямом смысле слова впитал в себя с материнским молоком, потому что даже когда она кормила меня грудью, умудрялась хлестать пиво и заставляла Шнурова завистливо вслушиваться в симфонию матерных слов из собственных уст.

Перед спуском я всё же решил сначала приговорить свою порцию еды, потому что долго держаться на ногах на пустой желудок не смогу. Так что, прихватив из багажника пакеты, устремляюсь в сторону дома.

— Ты куда? — спрашивает Костян.

— Эй, не все из нас проснулись в мясном отделе, — отшучиваюсь в ответ. — Меня угораздило наскочить на овощной прилавок…

Егор скептически осмотрел пакеты.

— Снова тёлка на диете?

— Да, чёрт возьми. Так что если не хотите коллективно получить от меня пизды, валите на спуск. Ну, или подключайтесь, но без подъёба. Шастинский, к тебе обращаюсь!

Лёха счастливо скалится, словно я только что отвесил ему комплимент, и открывает рот явно не для восхищения моим высокопарным слогом, так что я не даю ему возможности сделать задуманное.

— Ещё раз повторяю для особо распиздевшихся: слово — не воробей. Вылетит — береги, сука, скворечник!

Лёха ржёт и закидывает руку мне на плечо.

— Тебе, друг мой, реально надо забить желудок едой, а то ты уже на людей кидаешься.

Он подпихивает меня в сторону кухни, выхватывает один пакет из рук — тот, в котором призывно громыхают бутылки — и рассовывает его содержимое по полкам холодильника. Парни по одному входят в комнату и с подозрением поглядывают в мою сторону, словно я в любой момент могу сорваться и расхуярить Лёхе рожу. Но так как последний больше не делает опрометчивых поступков, а именно перестаёт меня бесить, все расслабляются и принимаются уплетать обед за обе щеки.

Я как-то упустил из вида момент, когда за едой в употребление пошёл коньяк. Очнулся только тогда, когда понял, что слишком уж лёгкой стала окружающая атмосфера. С подозрением понюхав чашку, подтверждаю свои опасения: какой-то осёл воспользовался моим собственным приёмом и подлил выпивку в мой кофе. И, судя по тому, что такой номер я проворачивал лишь с одним человеком, устремляю взгляд на Кирилла. Тот даже не думает отпираться и выдаёт себя довольной ухмылкой

— Чёрт, а я только собирался сказать «нет» алкоголю, — притворно расстроился я, рассматривая кофейную жидкость в чашке. — Оказалось, коньяк вообще нихуя не слышит…

На плечо опустилась тяжёлая рука Костяна.

— Не слишком ли много ограничений и запретов для одного дня?

Я внимательно посмотрел на своих друзей и даже сквозь алкогольный туман осознал, что на самом деле никто из них не переживает так остро, как это делаю я. А потому я вновь позволяю себе отключить мозги и забыться в спасительном дурмане бухла.

Когда обе бутылки коньяка были приговорены и «случайно» разбиты, потому что не всем удаются идеальные трёхочковые, я извлекаю из холодильника три бутылки вишнёвой водки, и банкет продолжается. Бубнящий что-то под нос Егор вытаскивает из кармана джинсов телефон и набирает чей-то номер.

— Ты куда звонишь, придурок? — отвешивает ему подзатыльник Кирилл.

Егор машет на него рукой.

— Один раз ведь живём, — отвечает, и по его взгляду я понимаю, что сейчас он сделает какую-нибудь херанину, от которой наши шансы дожить до утра резко сократятся.

Так и оказалось: Корсакову явно не хватило жидкости на нашем столе, так что он заказал целый ящик старого-доброго «Блю Курасао».

— А что за развлекательную программу ты там придумал? — спросил Кирилл, обращаясь к Костяну.

Я смекнул, что если бы он пил столько же, сколько я, к примеру, он бы про эту самую программу вспомнил бы только в день свадьбы собственного ребёнка.

Костян хмыкнул и, пошатываясь, направился куда-то вглубь дома.

— Не расхерачь там где-нибудь свою морду, — «каркаю» я, потому что из-за двери доноситься характерный звук целующегося с паркетом тела, свидетельствующий о том, что мой друган не дошёл до пункта своего назначения.

Поднимаюсь на ноги и выхожу в коридор, наблюдая, как Костян цепляется за стену, пытаясь подняться. Я обречённо вздыхаю, так как сам едва стою на ногах, но не бросать же друга в беде… Короче, ёбаная моя доброта, потому что через пару секунд на полу сидим мы оба.

— Хули ты попёрся сюда в одиночку, пьянь? — ворчу на друга, а самому хочется тупо ржать во весь голос. — Ты сидел-то с трудом, шатался во все стороны, как холодец на тарелке. А ещё МЕНЯ долбоёбом называют…

— Хлеба народу хватило, теперь ему зрелищ подавай, — жалуется Костян.

— Понедельник будет тяжёлым… — вздыхаю.

— Об этом предлагаю подумать завтра, — возражает возникший в коридоре Кирилл. — Там Лёха на спуск собрался.

Кидаю на Костяна удивлённый взгляд.

— А я думал, ты — верхушка неудачной ветви эволюции.

Когда мы наконец-то снова смогли стоять на ногах и вышли на улицу, Лёха уже нетвёрдой походкой тащился в сторону холма, волоча по земле лыжи и палки от них.

— Я пришлю цветов на твою могилку, — кричу ему в спину, на ходу натягивая аляску.

Рука никак не желала впихиваться в куртку, и я уже собирался спросить, какое чмо её зашило, когда понял, что всё это время вместо рукава пытался всунуть руку в капюшон.

Лёха на секунду тормозит и оборачивается.

— Вот щас реально обидел, — бурчит он и возобновляет своё движение. — Ещё чуть-чуть — и у тебя станет на одного лучшего друга меньше.

Скорее всего, Лёха что-то другое имел в виду, когда говорил это, но его ответ был точно в тему.

— Так я об этом и говорю, — ржу в ответ и зарабатываю ещё один осуждающий взгляд. Лёхино самолюбие становится очень уязвимым, когда он в дрова, поэтому приходится переводить шутку в другую плоскость. — Не вижу смысла быть рядом с человеком, который не ценит моих элегантных подъёбов и не понимает мой циничный чёрный юмор.

За спиной звонит чей-то телефон, и я автоматически оборачиваюсь. У Кирюхи. Ну тут всё ясно…

— Привет, малышка, — словно плюшевый кот, мурлычет он в трубку.

Дальнейший разговор стараюсь не слушать, потому что уже сейчас готов блевать радугой и сахарной ватой розового цвета от этих телячьих нежностей. Догоняю Лёху, увеличивая расстояние между собой и остальными, и закидываю руку ему на плечо.

— А ты рисковый парень, а? — глупо ухмыляюсь я.

Лёха отвечает не менее глупой улыбкой.

— Это с рождения. В школе я был настолько рисковый, что хуярил домашку сразу в чистовик.

— Самоубийца, — откровенно ржу.

Описывать целиком спуск Лёхи не вижу смысла, потому то описывать толком нечего: даже не успев как следует нацепить лыжи, этот увалень кубарем скатился вниз. Понятия не имею, как он при этом не умудрился ничего себе не сломать, но сопли побил знатно. Ну и лыжи превратились в кучу трухи.

— Живой? — спрашивает Егор, когда мы спускаемся вниз не намного лучше Лёхи.

— Пять минут, полёт нормальный, — бормочет тот.

Костян громко фыркает.

— Если ты пытаешься шутить, значит, всё в порядке.

Лёха вскидывает на него недоумённое лицо.

— Пытаюсь? То есть, было не смешно?!

— Смешно, смешно, — успокаивает его Егор, и мы все вместе пытаемся вернуть Лёху в вертикальное положение.

Обратный путь помню смутно; знаю только, что к нашему приходу под дверью топтался курьер, притащивший ящик бухла. На ходу выхватываю бутылку и тут же основательно прикладываюсь к ней, не давая организму возможности оклематься и прийти в себя.

Второй раз за сутки я просыпаюсь на полу, сложенный практически пополам из-за того, что, очевидно, свалился с дивана, но пьяному море по колено, так что я весь процесс «полёта» благополучно проспал. У организма было всего три потребности: освободить мочевой пузырь, глотнуть минералки и сожрать упаковку аспирина. Это ж надо было вчера так надраться!

Удовлетворив первую из потребностей, спустился вниз и направился на кухню прямиком к холодильнику. Сушняк во рту был такой, что пол-литра минералки впитались в язык, даже не попав в горло. Со второй бутылкой вышло лучше, но только с третьей я смог ещё и запить пару таблеток аспирина. Качнувшись, уселся на стул. Такое состояние было интересное: вроде и не мёртв, но и на жизнь это пространственное балансирование тела совсем не похоже.

Я кинул взгляд на часы и нахмурился. Ложусь спать поздно ночью, потому что похуистичный распиздяй; встаю в шесть утра, потому что ответственный студент. Долго размышлял на тему, кто я: сова или жаворонок, — и пришёл к выводу, что я птеродактиль, потому что странно, что с таким режимом дня я до сих пор ещё не вымер.

Немилосердно тормошу друзей — не страдать же от похмелья в одиночку! — и слышу в свой адрес столько лестных «комплиментов», что чудом сдерживаюсь от того, чтобы не разнести тут всё к чертям собачьим. Сами блять вчера меня спаивали, а теперь я «бессердечный сукин сын», «бездушная сволочь», «упырь» и вообще «в конец охуел».

— Ну и идите нахер! — всё же вспыхиваю и машу рукой. — Я поехал на пары, а вы, судя по всему, через пару месяцев отправитесь в военкомат.

После этих слов я почувствовал себя заклинателем змей, потому что четыре упитые в усмерть тушки синхронно поднимаются на ноги и с бубнёжем начинают приводить себя в порядок. На кухне разгорелась настоящая «битва при Холодильнике» за каждую бутылку минералки, и я порадовался, что проснулся первым.

До универа добрались без приключений, но на всякий случай следующую попойку перенесли на выходные.

Только бы не загнуться к тому времени, находясь с собой один на один…

3. Нина

Домой я так и не вернулась. И не только потому, что не хотела, — Алиса буквально загородила собой входную дверь и сказала, что я никуда не пойду. Я долго разрывалась между тем, чтобы излить душу хоть одной живой душе и тем, чтобы не выносить сор из избы. В итоге победило первое, и я взахлёб рассказала подруге о том, через какие мытарства мне приходится проходить день за днём, чтобы банально вырваться из этой бесконечной кабалы. Весь вечер Алиса отпаивала меня чаем и впервые в жизни не вставила ни одного комментария и ни разу не перебила, пока я выкладывала всё как на духу. Только внимательно слушала, изредка поджимая губы, сжимая руки в кулаки и хмурясь. А после, когда я наконец сбросила этот чудовищный груз недосказанности со своих плеч, она несколько минут молчала, обдумывая услышанное.

— Останешься у меня, — тоном, не терпящим возражений, произнесла она наконец.

— Ели честно, я и сама хотела напроситься переночевать у тебя сегодня, — потупившись, признаюсь я.

— Ты не поняла меня, — качает головой подруга. — Ни сегодня, ни завтра, ни даже через месяц — ты не вернёшься в это место. Его даже домом назвать язык не поворачивается! Такие вещи творить с собственным ребёнком!

Мне начало казаться, что я зря рассказала ей о том, как пару недель назад отец схватил меня за волосы и шарахнул головой о стену, потому что я посмела отказаться на ночь глядя идти в магазин за «добавкой» для них.

Пару секунд я просто смотрю на подругу круглыми глазами.

— То есть, как не вернусь? — туплю я. — Это же… там же…

— Ну что «это»? Что тебя там ждёт? Очередной скандал наряду с побоями? Хочешь снова лицезреть пьянку своих родителей? Или предоставить другим собутыльникам своего отца шанс изнасиловать тебя?

Её слова были жёсткими, но обижаться я не стала, потому что Алиса говорила чистую правду. Думаю, мне нужен был именно такой пинок под зад, чтобы начать делать хоть что-то для того, чтобы изменить свою жизнь.

Подруга не разрешила мне переступать порог собственного дома даже для того, чтобы забрать личные вещи. Перекопав свой шкаф-купе, она отдала мне почти половину своей одежды, благо у нас была схожая комплекция, хотя вещи на мне всё равно немного болтались. Алиса только цокала и качала головой на мой внешний вид.

— Тебя кормить надо десять раз в день. На тебя же без слёз не взглянешь…

Собственно, свои слова она тут же воплотила на деле, заставив съесть чуть ли не мою прежнюю недельную норму еды. От такого счастья мой желудок чуть не умер, причём в буквальном смысле: скорее всего, он уже стал сиамским близнецом позвоночника, так что мне заново придётся учиться есть как нормальному человеку.

В понедельник после учёбы Алиса потащила меня в торговый центр — купить кое-какую мелочёвку для меня вроде домашних тапочек или зубной щётки. Мне было, мягко говоря, неудобно от того, что она тратит на меня свои деньги, хотя сама девушка только отмахивалась.

Из универа я выходила словно нашкодившая школьница — оглядываясь по сторонам с таким усердием, что голова осталась на плечах только чудом. А всё потому, что меня преследовал какой-то первобытный страх, что родители заявятся в институт и сделают из меня посмешище на весь город до конца моих дней. Уже в торговом центре до меня дошло, что ни мать, ни отец не знают, в каком именно универе я учусь. Это был единственный плюс в том, что мои родители совершенно не интересовались моей жизнью.

Алиса протащила меня буквально волоком по всем магазинам, на которые упал её взор. Я не помню, чтобы за всю свою жизнь вообще меряла столько одежды, сколько она заставила меня перемерять. В итоге мы в четыре руки были завалены именными пакетами с эмблемами бутиков, в которых Алиса оставила непростительно много денег. Но на моё счастье мы уже направлялись к выходу.

— Посмотри-ка на эту красоту! — воскликнула подруга, протягивая руку в сторону витрины магазина, мимо которого мы как раз проходили. — Ты обязательно должна его надеть!

Пропустив мои протесты мимо ушей, Алиса прямиком направилась в магазин с многообещающим названием «Сказка». Там подошла прямо к консультанту и попросила её показать нам платье, которое ей приглянулось, только моего размера. Девушка кивнула и скрылась из вида, чтобы через пару минут принести расшитое блёстками серебристое чудо длиной до колен. Забрав мои пакеты, Алиса вручила мне платье и подпихнула в сторону примерочных, и мне не осталось ничего, кроме как выполнить её приказ.

Платье действительно село как влитое, несмотря на мою неестественно ненормальную худобу, однако в зеркало смотреться не спешила: в конце концов, его на мне хотела увидеть Алиса, а не я.

Я выплыла из примерочной и остановилась напротив подруги, которая вышагивала туда-сюда. Осмотрев меня критическим взглядом, она покачала головой.

— Так не пойдёт. — Я уже собиралась вернуться в примерочную и переодеться обратно в свои вещи, но Алиса повернулась к консультанту. — У вас есть какие-нибудь туфли?

Девушка вновь кивнула и на пару минут исчезла. А когда вернулась и протянула мне туфли с Эйфелевой башней вместо каблука, я в ужасе уставилась на подругу.

— Я не смогу ходить на таких!

Алиса закатила глаза.

— Да никто и не просит тебя ходить; просто одень их и постой спокойно пару минут.

Вздохнув, я выполнила и эту просьбу подруги.

— Ну вот, теперь совсем другое дело! — одобрила она. — Мы его берём!

У меня глаза на лоб полезли.

— Зачем оно мне? Куда я в нём ходить-то буду?!

— Забыла, что скоро Новый Год? В клуб сходим, отметим как люди; хватит уже по углам отсиживаться.

И знакомым жестом пихнула меня в сторону примерочной. Я чудом устояла на ногах с этими чудовищными каблуками. Едва успела стянуть плотную материю, как ко мне заглянула Алиса и выхватила платье из рук.

— Одевайся, а я пока оплачу.

Она скрылась за занавеской, и мои щёки вспыхнули стыдливым румянцем: чтобы рассчитаться с ней за все эти покупки, мне год придётся работать на Алису.

Когда аппетиты подруги наконец-то были удовлетворены, мы покинули торговый центр, который я иначе как камерой пыток назвать не могла. Ноги гудели, и мне просто хотелось оказаться дома и упасть на постель.

Родителей Алисы всё ещё не было, когда мы вернулись, поэтому девушка дала себе волю и включила на ноутбуке свой плейлист. Из-за пары песен мне даже захотелось покраснеть — не думала, что девушки могут слушать ТАКОЕ.

Перемеривать вещи по второму кругу уже дома я категорически отказалась и поплелась в ванную, чтобы хоть немного смыть с себя усталость, но на полпути замерла и повернулась к Алисе.

— А что ты там придумала насчёт Нового года?

— Ты разве не слышала? — удивлённо спрашивает подруга. — Ты со своей невнимательностью всю жизнь так проеб… эмм… пропустишь. Наша группа собирается в клубе, чтобы всем вместе отметить праздник. Поход планируется тридцатого декабря — об этом староста сказала ещё две недели назад. Тогда же мы всей группой и скинулись, потому что вход только по пригласительным билетам.

Я нахмурилась.

— Раз я пропустила эту информацию, значит, идти я никуда не соглашалась, так что я, пожалуй, останусь тут. — Пару минут подумав о том, что вечно прятаться у меня не получится, качаю головой. — Или съезжу домой и разведаю обстановку. Вдруг родители всё же переживают за меня.

Алиса послала мне недоверчивый взгляд.

— Если это была шутка, то не смешная. А по поводу праздника… Я сдала за тебя деньги, так что отказ не принимается.

Я почувствовала себя загнанной в угол.

— Тебе не кажется, что это не честно? А если мне не нравятся такие увеселения? Может, я хочу просто побыть в тишине в кои-то веки, потому что подобных концертов мне с головой хватило, пока я жила под одной крышей с родителями!

— А я хочу, — копируя мой тон, произносит Алиса, — чтобы ты перестала наконец прятать голову в песок и поняла, что вокруг тебя жизнь бьёт ключом, пусть иногда и по голове…

Я собиралась сказать ей, что уже насмотрелась на эту жизнь, когда входная дверь неожиданно распахнулась, и я испуганно замолкла, так и не начав. На пороге стояли родители Алисы.

— Нина, познакомься, — это мои родители — Наталья Николаевна и Андрей Владимирович, — не теряется подруга. — Мам, пап, это Нина, она будет жить с нами.

На лицах родителей появляется ошалелое выражение. Правда, мне последняя фраза девушки тоже слух резанула — складывалось впечатление, что Алиса только что призналась в том, что она лесбиянка.

Кажется, до неё самой дошла двусмысленность ситуации, и подруга поспешила поправиться.

— Нет-нет, Нина — моя лучшая подруга. Просто у неё родители — полный отстой.

Дёргаюсь от такого заявления и непроизвольно обнимаю себя руками, но от возражений воздерживаюсь, потому что с детства уяснила — на правду не обижаются. Просто было больно осознавать, что твои родители не такие, какими бы ты хотела их видеть. В глазах каждого ребёнка мать — бог, а отец — защита и опора, и мне было жаль, что я никогда не чувствовала себя с ними в безопасности.

— Алиса, разве можно так говорить о людях! — приходит в себя мама девушки.

Лицо подруги остаётся совершенно невозмутимым; разве что плещется едва заметный гнев на дне зелёных глаз.

— Не вижу других вариантов, как ещё можно назвать мужчину, у которого нигде не ёкает, когда он поднимает руку на собственного ребёнка, и женщину, которая даже не пытается сделать хоть что-то для того, чтобы защитить от этого свою дочь.

После её слов мне начало казаться, что из моего сердца кто-то решил вырезать снежинки, потому что оно болезненно дёргалось и кровоточило.

Рты Кокориных-старших открываются от ужаса.

— Бедная девочка! — с искренним сожалением восклицает Наталья Николаевна и обнимает меня за плечи.

От этого жеста мне хочется расплакаться как маленькой. Моя мама никогда меня не жалела; никогда не говорила что любит меня, или что я ей хотя бы симпатична. Сколько себя помню, она всегда была со мной холодна, словно лёд, и за любые малейшие проступки больно лупила старой резиновой скакалкой. Позже, когда у меня начался переходный возраст, и появилась целая куча вопросов, ответы на которые мне могла дать только мама, мне не к кому было с ними обратиться, потому что на любой мой вопрос реакция была всегда одной и той же — мат и непреодолимая ледяная стена вместо понимания.

От полного раздрая меня спасает Алиса.

— Мам, ну хватит её уже тискать! Ты смущаешь мне подругу, у неё и так уже глаза на мокром месте.

Женщина отпускает меня из тисков, и я восстанавливаю с горем пополам своё самообладание.

Никто из Кокориных не был против моего проживания в их квартире; наоборот, Наталья Викторовна сама настояла на том, чтобы я осталась с ними, потому что никто не заслуживает к себе такого отношения, которое я получала от родителей все эти годы.

Так пролетела неделя; завтра тридцатое декабря, а это значит, что мне придётся тащиться в клуб на вечеринку, которые я никогда не любила, и всё это время я буду окружена людьми, большинство из которых после выпускного больше не увижу. Несмотря на то, что мы учимся вместе почти четыре года, мы до сих пор толком не знаем друг друга. За всё это время наша группа собиралась полным составом только раз — на самой первой паре первого курса. После этого четверо решили, что психология — не для них; ещё троих отчислили за непосещаемость и экзаменационные «хвосты», хотя у этой тройки были самые высокие проходные баллы; из оставшихся в живых восемнадцати человек шесть посещали пары через пень-колоду. Да и дружным наш курс назвать было нельзя, — ещё в первые месяцы учёбы мы как-то разделились на небольшие группы, члены которых общались только между собой. Были среди нас и те, которые держались особняком ото всех, так и не найдя в толпе незнакомцев свою родственную душу. Я была бы одной из таких отщепенцев, если бы не Алиса, которая буквально вытряхнула меня из защитного панциря и показала, что и за пределами моего внутреннего мира тоже присутствует жизнь. Я так же знала, что в нашей группе есть люди, которые всех ненавидят одинаково сильно; и всё же, они все хотят собраться вместе и отметить Новый год — праздник, который лично я считала сугубо семейным. Этого я не понимала и вряд ли когда-то смогу понять. Я бы предпочла встретить праздник в полном одиночестве, чем в окружении лицемеров.

Но против Алисы никакие доводы и аргументы не действовали; если она что-то вбила в свою блондинистую голову, её уже было не свернуть с намеченного пути. А потому я покорно позволила себя накрасить — впервые в жизни — сделать себе причёску и одеть в платье, которое никогда не рискнула бы сама не то что надеть — банально не купила бы. Когда подруга после нескольких часов кропотливой работы и мельтешения перед глазами подвела меня к зеркалу, я непроизвольно ахнула. Девушка в отражении, безусловно, была красива, но именно это и пугало больше всего. От настоящей меня мало что осталось; я не могла узнать ни единой черты собственного лица, хотя и знала его, как свои пять пальцев. Даже мои карие глаза, которые мало чем отличались тысячи других, сегодня были неповторимы из-за странного блеска и искусного макияжа.

Я боялась шелохнуться, потому что расплачусь, если сделаю хоть одно движение, а расстраивать Алису не хотелось, — в конце концов, она потратила на меня столько времени и сил. И я не знала, как сказать ей о том, что я чувствую себя предательницей по отношению к самой себе. Мне казалось, что на меня повесили огромную табличку «ПРОДАЁТСЯ» с неоновыми буквами.

— Ты чего застыла? Не нравится?

Алиса словно видела меня насквозь. Я сделала медленный вздох, чтобы успокоиться, и, отвернувшись от зеркала, неопределённо пожала плечами.

— Ничего, привыкнешь, а то так и проживёшь серой мышью, а когда поймёшь, что всё это время жила неправильно — будет поздно.

Почему-то после этих слов мне захотелось сбежать домой и обнять маму, которая, конечно же, ни за что не обнимет меня в ответ.

— Погоди секунду, — прерывает ход моих мыслей Алиса и на пару минут исчезает из комнаты.

Сквозь полуприкрытую дверь я слышу, как она о чём-то яростно спорит со своими родителями, но понять, о чём именно, не могу — слишком тихие были голоса. Однако долго гадать не приходится — девушка возвращается, неся в руке кружку с янтарной жидкостью, которую тут же протягивает мне.

— Я понимаю, праздник на носу и всё такое, но времени на пафос нет, так что пей быстро и без вопросов!

С опаской подношу кружку к носу и втягиваю запах коричневой жидкости, которая оказывается отнюдь не «Кока-колой» или чаем.

— Это что, алкоголь? — брезгливо морщусь я.

Уж чего-чего, а этого добра я нанюхалась на целый десяток жизней вперёд и меньше всего на свете хочу вдыхать его сейчас.

— Я понимаю: детская травма, родители беспросветно бухают, и вообще вся эта ситуация уже сидит у тебя в печёнках, но без этого никак.

Алиса обхватывает кружку двумя руками, намертво припечатав к ней мою ладонь, и подталкивает край к моим губам. Я отчаянно мотаю головой и категорически отказываюсь даже нюхать эту дрянь, потому что уже на психологическом уровне меня начинает мутить, но Алиса упрямо хватает меня за волосы и силком вливает горьковатую жидкость в мой рот.

— Только попробуй выплюнуть! — Она зажимает мой рот рукой и недовольно хмурится. — Глотай, иначе будет хуже!

С трудом сдерживая рвотный позыв, проталкиваю в себя жидкость, которая тут же устремляется в желудок, оставляя за собой прожжённую дорожку. Подруга убирает руку от моего рта, и я наконец-то получаю возможность прокашляться, потому что едва могу дышать от отвращения и непривычных ощущений.

— Зачем всё это? — прерывистым шёпотом спрашиваю, чувствуя себя преданной.

— Иначе ты бы не смогла расслабиться, — бурчит Алиса. — Стояла, словно кочергу проглотила; ни слова, ни полслова от тебя не добиться, будто я тебя на казнь собираю. Просто чудо, что ты всё ещё не одичала и умеешь разговаривать.

Пока я прихожу в себя, алкоголь успешно просачивается в кровь, затуманивая мозги и мешая сосредотачиваться. Я понимаю, что начинаю пьянеть, но не сильно: восприятие всё ещё работает, да и память вроде на месте. Логика немного начинает барахлить, но, возможно, Алиса права, и сегодня это действительно то, что мне нужно, потому что чувствую, что ещё немного — и я сойду с ума.

Голову словно окутал дурманящий туман, но вместе с тем я прекрасно понимала, что происходит, и не собиралась делать глупостей. Просто я и в самом деле почувствовала некоторую раскованность и, быть может, на некоторые вещи буду реагировать не так бурно, как это обычно бывает.

Алиса умудряется заставить меня надеть туфли на высоком и жутко неудобном каблуке, а я уже мечтаю о том, как сниму их, как только мы приедем в клуб. На всякий случай беру с собой мелочь на такси, потому что отрывать от праздника Алису мне не хочется: она в отличие от меня очень компанейский человек и вряд ли будет счастлива везти меня домой вместо того, чтобы веселиться.

Весь лестничный пролёт я одновременно держалась за стену и руку подруги, чтобы не упасть или не подвернуть ногу, пока на мне эти орудия пыток. И кто только придумал дурацкие туфли на убийственном каблуке? Выйдя из подъезда, я поёжилась и плотнее завернулась в пуховик: было такое ощущение, что сейчас из-за угла выскочит Эльза и начнёт петь, что холод всегда ей был по душе.

Возле клуба я вцепилась в Алису мёртвой хваткой из-за неуверенности, что ночной клуб — это моя стихия. Как раз наоборот. Когда мы покидали квартиру, мне казалось, что я заслужила возможность немного отвлечься, но увидев здание с крупными неоновыми буквами «Золотая клетка», мне стало совсем не по себе: название буквально вопило, чтобы я сломя голову неслась обратно домой.

— Ну чего ты копаешься? — вновь ворчит Алиса и подпихивает меня в спину. — Не трусь, будет весело.

— Что русскому хорошо, то немцу — смерть, — бубню себе под нос и покорно плетусь за подругой внутрь.

Даже влитый силком алкоголь — кстати, я так и не спросила, что это было — не помог расслабиться настолько, чтобы наслаждаться новогодней атмосферой. Может, из-за того, что в клубе было слишком громко, а мне до боли хотелось тишины; а может, из-за презрительных взглядов однокурсниц, которые даже несмотря на мой дорогой наряд, искусный макияж и стильную причёску всё равно видели во мне лишь замухрышку и серую мышь с последней парты.

Алиса предложила мне не обращать на них внимания, аргументировав это тем, что «мне с ними детей не крестить», и вообще «я сюда не ради этих недомоделей пришла».

— Жди здесь, я сейчас вернусь, — пытаясь перекричать музыку, наказала подруга и умчалась в сторону бара.

Испугаться я не успела: двое одногруппников, которые были ещё бóльшие серые мыши, чем я, подсели ко мне и начали развлекать дурацкими фразочками «старины Фрейда». Я смеялась от души, потому что как минимум половина утверждений принадлежала не ему, но говорить об этом парням не стала, чтобы не испортить их и так шаткий авторитет. Наверно, во всём виноват алкоголь, который парни успели накатить ещё до нашего с Алисой приезда. Уж не знаю, почему они выбрали именно мою компанию: должно быть, среди всех девушек нашей группы я раздражала их меньше всего.

Подруга вернулась примерно через полчаса, — как раз тогда, когда я уже собиралась перебороть свой психологический страх перед незнакомым местом и отправиться на её поиски. Девушка выглядела весёлой и уже «подшофе», потому что улыбка была глуповатой, а глаза подозрительно блестели. Она протянула мне высокий прозрачный стакан с ярко-жёлтым содержимым.

— Что это? — с подозрением спрашиваю я.

После домашней выходки от девушки можно было ожидать чего угодно, так что я не спешила принимать стакан из её рук.

— Апельсиновый сок, — развевает она мои сомнения. — Между прочим, безалкогольные напитки в этом клубе не продают, так что мне пришлось согласиться на свидание с барменом, чтобы достать его для тебя.

Мои глаза удивлённо распахиваются.

— Могла бы не брать мне совсем ничего, я и так неплохо себя чувствую.

И это была чистая правда, в основном, из-за того, что алкоголь, которым меня накачала Алиса, ещё до конца не выветрился.

— Да ладно, бармен оказался красавчиком, так что мне только за радость, — вновь глупо улыбается подруга. — Бери уже.

Осторожно выхватываю из её рук стакан и подношу к губам.

— Какой-то вкус у него странный…

Наверно, сок делали из недозревших апельсинов, раз он такой горьковатый… Алиса закатывает глаза, слегка запрокидывает голову и чуть не валится на пол, потому что едва стоит на ногах.

— Это потому, что ты в своей жизни никогда не пила натуральный сок. Откуда тебе вообще знать истинный вкус любого продукта?

Вопрос вполне обоснован, потому что самое натуральное, что я когда-либо ела в своей жизни — это собственные губы от волнения.

Совершенно не замечаю, как пустеет мой стакан — сок действительно оказался очень вкусным, хотя что-то с ним всё же было не так, потому что мои мозги как-то странно начинают включать функцию пофигизма и полной расслабленности. Заметив моё состояние и то, что стакан абсолютно пуст, Алиса испаряется и возвращается с новой порцией.

— Что на этот раз потребовал от тебя бармен? — хмуро спрашиваю я.

В конце концов, Алиса временами бывает чересчур беспечной, и многие парни этим пользуются. Нет, она вовсе не распущенная девка, просто иногда слишком доверчиво относится к людям, которые этого не заслуживают от слова совсем. Хоть она и строит из себя светскую львицу, на самом деле она привыкла считать всех людей одинаково хорошими, и не имеет значения, сколько раз она при этом обжигается.

Алиса фыркает.

— Попросил показать ему подругу, ради которой я иду на такие «жертвы», как свидание с незнакомым парнем.

Вопросительно приподнимаю брови.

— Зачем ему это?

Девушка равнодушно машет рукой.

— Я в этом клубе частый гость, но впервые делаю подобные вещи для кого-то, вот парню и стало интересно, что в тебе такого особенного.

«И действительно, что?», — мысленно спрашиваю сама у себя и предпочитаю долго не думать над этим вопросом, потому что ответ и так очевиден.

Абсолютно ничего.

Ловлю себя на мысли, что с каждым новым глотком освежающего напитка мне начинает нравиться окружающая обстановка, да и однокурсники уже не кажутся такими чужими и неприятными, даже те, кто поначалу вызывал отвращение и неуёмное желание сбежать отсюда к чёртовой бабушке. Правда, после того, как я осушаю второй стакан, мысли в голове растекаются густой патокой, а окружающий мир начинает вращаться. Но я ведь не законченная дурочка и понимаю, что от простого сока такой резкой смены настроения и пересмотра отношения ко всему и всем не бывает.

— Обманул тебя твой бармен, — глупо смеюсь подруге. — Здесь даже обычный сок — и тот алкогольный.

Алиса задорно хохочет, и я не сдерживаю ответной усмешки, тем более, что всё вокруг вдруг начинает казаться каким-то неестественно забавным.

— Он меня не обманывал, — рьяно мотает головой подруга. — Сок и был безалкогольным… до тех пор, пока я не попросила разбавить его водкой!

Она снова смеётся, на этот раз громко и заразительно, но переплюнуть уровень громкости музыки ей всё равно не удаётся. Я смутно осознаю, что Алиса попросту меня споила и ни капельки за это не раскаивается, а я даже разозлиться на неё не могу из-за хмельного тумана, который совершенно притупил все мои мыслительные функции. Именно поэтому я расслабляюсь так, что, скорее всего, завтра мне будет за это стыдно, и уверенно, но шатко поднимаюсь на ноги.

— Ты куда? — хмурясь, спрашивает Алиса.

— Пошли знакомиться с твоим Бар-Мэном!

Делаю первый шаг и чувствую, как ноги начинают разъезжаться в разные стороны, но от полного позора меня спасает Алиса, вцепившаяся в мою руку. Недовольно нахмурившись, скидываю проклятые туфли и облегчённо выдыхаю и морщусь одновременно, потому что ноги отдыхают после высоченных каблуков, но полы, покрытые модной мраморной плиткой, ледяные настолько, что по всему телу проносится табун мурашек. Решив позже подумать о том, что могу заболеть, тяну подругу на себя, и мы вместе продираемся сквозь стену танцующей молодёжи.

Бармен действительно оказывается красавчиком, и я пытаюсь мысленно отругать себя за то, что смею даже думать об этом, но ничего не получается, — всё-таки, мозг пьяного человека работает немного по-другому.

— Так это и есть та самая подруга? — улыбается парень во все тридцать два. — Привет, красавица!

Алиса начинает обиженно сопеть. Ну ещё бы, она явно не привыкла ко вторым ролям, тем более в присутствии кого-то вроде меня, но ведь бармен не в курсе, как я выгляжу без тонны штукатурки на лице…

— Не напрягайся, — так же улыбаюсь в ответ. — Ты не в моём вкусе.

Парня такое заявление совершенно не смущает; наоборот, он пододвигается ближе и окидывает меня заинтересованным взглядом.

— А кто же тогда в твоём?

Должно быть, я слишком серьёзно отношусь к его вопросу; очевидно, парень надеялся, что лёгкий флирт с его стороны расположит меня к нему, но я стала озираться вокруг, чтобы найти подходящий пример и ответить на его вопрос.

Внезапно мои глаза натыкаются на парня, сидящего в гордом одиночестве за три барных стула от меня, и от его вида у меня в прямом смысле слова пересыхает во рту. Я никогда не интересовалась парнями в ЭТОМ САМОМ смысле, но сейчас, увидев незнакомца, мне в голову не приходит ни одного приличного слова, — спасибо родителям, нецензурных оборотов речи я знала предостаточно. Самым культурным из них было словосочетание «ходячий секс», и мне очень хотелось обратиться к парню именно так, но чёртов язык как будто прилип к нёбу.

В недвусмысленном жесте протягиваю к бармену руку и тот, усмехнувшись, достаёт из барной стойки бутылку с прозрачной жидкостью и небольшую рюмку. От алкоголя рот полыхает так, словно там развели костёр, но зато язык наконец отлепляется, и я получаю назад свою способность говорить.

— Он, — отчётливо и громко произношу я, указывая в сторону приглянувшегося мне брюнета пальцем.

Очевидно, слишком громко, потому что парень оборачивается и внимательно осматривает меня с головы до пят. Под его взглядом я краснею как школьница, наверно, от корней волос до кончиков пальцев ног, которые уже начали неметь, соприкасаясь с холодным полом. А ещё меня не покидало странное ощущение того, что меня самым бесцеремонным образом раздевают глазами.

Брюнет резко опрокидывает в себя содержимое стакана и, слегка повернувшись в мою сторону, манит к себе пальцем. Я буквально слышу, как у стоящей за моей спиной Алисы с оглушительным грохотом падает на пол челюсть. Впрочем, моя лежит где-то там же.

Словно загипнотизированная, делаю шаг в сторону незнакомца, но чья-то рука настырно тянет меня в обратном направлении.

— Совсем с ума сошла?! — испуганным шёпотом спрашивает подруга. Хм, а я почём знаю? — Ты что, не знаешь, кто это?

— Сексуальный красавчик, которого я безумно хочу? — срывается с языка раньше, чем я успеваю подумать.

Именно слово «безумно» является здесь ключевым, потому что, будь я в своём уме, я бы ни за что не приехала в этот клуб, не напилась и совершенно точно не выражала бы сейчас так открыто свои сверхнепристойные фантазии по отношению к абсолютно незнакомому парню.

— Да это же Максим Соколовский! — произносит Алиса таким тоном, словно эти имя и фамилия должны мне всё объяснить.

— И что? — не улавливая суть, спрашиваю. — А я — Нина Воскресенская, но это почему-то не делает меня какой-то особенной.

Выдёргиваю свою руку из мёртвой хватки подруги как раз в тот момент, когда Максим поднимается на ноги, очевидно, потеряв терпение, и направляется в мою сторону. Парень замирает в жалких сантиметрах от меня, и мой рот странно наполняется слюной, когда я улавливаю запах его духов. Руки парня нагло ложатся на мою талию, притягивая к своему хозяину, и я впечатываюсь в мужскую грудь.

— Потанцуем? — мурлычет он прямо в моё ухо, обжигая его горячим дыханием, и я забываю, как дышать.

— Я не умею, — расстроенно признаюсь я, с сожалением ожидая, что этот красавчик просто развернётся и уйдёт.

Но Максим никуда не собирается.

— Тогда, может, поговорим наедине? — делает он вторую попытку.

Я должна сказать ему «нет», потому что, даже несмотря на алкогольное опьянение, прекрасно понимаю, что парень хочет отнюдь не разговаривать со мной, особенно учитываю, что именно сейчас прижималось к моему животу. Должна оттолкнуть и просто покинуть этот проклятый клуб, а парня запомнить прекрасным принцем из сна, который никогда не станет реальностью. Должна, но я не умею врать даже самой себе, особенно сейчас, когда хмельной разум так откровенно выдаёт свои желания. К тому же, я должна пользоваться моментом — на обычную меня без раскрашенного фасада вряд ли когда-то обратит внимание хоть один нормальный парень, а умирать старой девой ой как не хотелось.

Поэтому я уверенно киваю и балдею от довольной сексуальной улыбки, которая расползается по его губам. Завтра я буду обвинять во всём алкоголь и Алису, которая намеренно спаивала меня весь вечер. И даже тот факт, что из нас двоих никто не знал, как именно я поведу себя, будучи пьяной, не умалит её вины передо мной. Буду ругать себя последними словами, которыми пополнили мой лексикон родители, и, возможно, запру себя где-нибудь до конца своих дней. Но обо всём этом я подумаю и пожалею завтра, а сейчас… сейчас мне хотелось идти за Максимом на край света, даже если этот «край» — вип-зона «Золотой клетки».

На второй этаж секьюрити пропускают нас без каких-либо проблем, опустив красный бархатный канат, и где-то на задворках сознания закопошилась мысль о том, что я упустила из вида какую-то важную деталь. Может, стоило дослушать Алису до конца и узнать, что это за Максим такой, что даже уверенная в себе Кокорина становится перед ним бледной тенью? До этого за сегодняшний вечер эти серьёзные ребята в чёрных костюмах спровадили немало народу, пытавшегося прорваться в «святая святых», а моего рыцаря пропустили без вопросов. Но думать об этом сейчас означало отказаться от собственного плана по потере невинности, потому что я начну анализировать ситуацию и, скорее всего, приду к выводу, что связываться с этим парнем — плохая идея, а я — вообще неисправимая идиотка. Так что я мотаю головой, чтобы избавиться от ненужных мыслей, и следую в самую дальнюю комнату, ведомая сильной рукой Максима.

Едва за нами захлопывается дверь, как мужские руки поднимают моё платье вверх до самой талии и нетерпеливо рвут плотные колготки, при этом прижимая меня к стене. Горячие ладони начисто лишают способности ясно мыслить, а губы, исследующие каждый миллиметр кожи, до которой могут дотянуться, окончательно сводят с ума, и я просто таю в руках парня. Максим совершенно не собирается со мной играть; очевидно, ему так же, как и мне, хочется одного — удовлетворить свою потребность в сексе.

Никогда не думала, что такой быстрый и грубый секс придётся мне по душе, потому что я в принципе не собиралась им с кем-то заниматься. В моей голове уже был составлен чёткий план по съёму квартиры и покупке своего первого десятка кошек. Но грубые руки парня, его нетерпение и даже какая-то ярость и резкость в движениях лишь распаляют меня ещё больше. Краем глаза замечаю, что Макс подумал и про защиту, и я облегчённо выдыхаю — не хотелось бы после получить неожиданный «подарок». Он приподнимает меня за бёдра, заставив обхватить его ногами, и я вцепляюсь пальцами в крепкие плечи. Резкий быстрый толчок, — и тупая пульсирующая боль внизу живота на мгновение приводит меня в чувство, дав возможность осознать, что Максим замер.

— Ты…

Да, чёрт возьми, я была девственницей — не такая это и редкость и уж точно не что-то сверхъестественное.

— Уже нет, — хриплю в ответ и стискиваю его плечи сильнее. — Пожалуйста, только не останавливайся!

Парень отмирает и снова начинает двигаться во мне, и я чувствую, как непривычная боль уходит, оставляя место для нарастающего удовольствия.

Окружающий мир взрывается разноцветными красками; дрожь сотрясает изнутри, когда я чувствую, что Максим тоже получил удовольствие, и я обессиленно повисаю на шее у тяжело дышащего парня. Возможно, он сделал бы ещё парочку заходов, но по какой-то причине передумал продолжать. Мы одеваемся и приводим себя в порядок в полном молчании, и теперь я не могу даже глянуть в его сторону от стыда, хотя взгляд притягивается к нему, словно магнитом.

— Почему ты не сказала? — слышу в его голосе обвинение и вздрагиваю.

— А какая разница? — безразлично бросаю в ответ, застёгивая молнию-невидимку на левом боку. — Мы оба получили то, чего хотели.

Максим резко поворачивается в мою сторону и подозрительно прищуривается.

— И чего хотела конкретно ты? — Его недобрый взгляд напоминает отца, и мне привычно хочется сжаться в комочек. — Если решила шантажировать меня, то у тебя ничего не выйдет. Вздумаешь написать заявление в полицию, и я обещаю тебе огромные проблемы. Хозяин клуба — хороший друг моего отца; один мой звонок, и он предоставит видео с камер наблюдения, на которых отчётливо видно, что ты пошла со мной добровольно.

От такого беспричинного обвинения на глаза набежали слёзы, но я упрямо сцепила зубы: этот невоспитанный грубиян ни за что не увидит меня плачущей.

— Похоже, у тебя богатый опыт общения с подобными девушками, — резче, чем хотела, отвечаю я и хватаюсь за ручку двери. — Жаль тебя разочаровывать, но мне не нужны ни твои деньги, если они у тебя есть, ни твоё имя. Даже наоборот — надеюсь, больше мы никогда с тобой не встретимся.

Вылетаю в коридор, порадовавшись тому, что вовремя сбросила с ног каблуки, и не разбирая дороги, понеслась вниз, на ходу выдёргивая из развалившейся причёски шпильки, позволяя волосам свободно струиться по спине. Первым делом отыскала взглядом Алису, которая продолжала топтаться у бара и беседовала с улыбающимся барменом. Как жаль, что люди с хорошими манерами не в моём вкусе; если бы я обратила внимание на кого-то вроде него, то сейчас бы не чувствовала обиду и гнев, которые пекли грудную клетку калёным железом. Но увы, мои гены, очевидно, запрограммировали меня на то, чтобы я западала на самовлюблённых грубиянов с непомерно завышенным эго, а после страдала и по осколкам склеивала назад своё сердце.

На лице подруги играла нервная полуулыбка, но когда я поравнялась с ней, та побледнела и испуганно уставилась на меня.

— Как ты?

Кажется, она даже немного протрезвела, пока волновалась за меня, но я не хочу думать об этом. Вообще ни о чём думать не хочу. Единственным желанием сейчас было — не верю, что говорю это — напиться и заглушить неприятный осадок, оставшийся после общения с этим самовлюблённым павлином. Этот… Максим Соколовский всё испортил! Мы оба хотели того, что между нами произошло, и после могли просто разбежаться в разные стороны. Быть может, завтра я бы даже не очень злилась на себя за такой опрометчивый поступок, потому парень не знал меня и не стал бы искать. Поругала бы себя, конечно, для приличия, но через пару дней пришла бы в норму и вернулась к привычной жизни незаметной мыши. Но этот невоспитанный грубиян убил моё настроение своими нелепыми обвинениями, взятыми с потолка. Даже если Максим всё это время общался только с охотницами за деньгами, он не имел права грести всех под одну гребёнку!

— Нормально, — отмахиваюсь от подруги.

От новогоднего настроения, которое я с таким трудом начала улавливать, и след простыл. Я чувствовала себя такой грязной, что хотелось найти мочалку и скоблить ею кожу до самых костей, но не от того, что пару минут назад я переспала с незнакомым парнем. Его обвинение почему-то и впрямь заставляло меня чувствовать себя какой-то дрянью, словно я действительно собиралась его шантажировать или что-то вроде того. Если бы я знала, что есть люди, способные своими грязными мыслями отравлять кровь других людей, я бы точно осталась сегодня дома.

Передо мной появляется продолговатый бокал на короткой ножке с жёлтой жидкостью и белой шапкой густой пены. Я поднимаю глаза на Бар-Мэна, который смотрит на меня с сочувствием.

— Попробуй, тебе понравиться. — Я уже собираюсь заикнуться, что у меня с собой деньги только для оплаты такси, но парень словно читает мои мысли. — За счёт заведения.

Ещё полчаса назад от такой фразы я бы чувствовала себя на вершине мира, но сейчас она лишь усугубила моё положение, снизив и так отсутствующее настроение до отметки «минус». Однако от коктейля отказываться не стала, чтобы не обижать парня, — в конце концов, он просто пытается подбодрить меня.

Коктейль действительно оказывается вкусным, в основном из-за насыщенного кокосового вкуса.

— Что это?

Бармен открыто улыбается, и мне начинает казаться, что я запросто могла бы в него влюбиться.

— «Пина колада».

Пару секунд изучаю его лицо, забыв о том, что совсем рядом стоит лучшая подруга, которая задумчиво хмурится и невесть что думает о своей непутёвой подруге.

— А как тебя зовут? — спрашиваю у парня. — А то мне в голове уже надоело называть тебя барменом.

— Ты первая, красавица Нина, — довольно скалится в ответ, явно приняв мой вопрос за заинтересованность. — Понравился коктейль?

Ловлю себя на мысли, что улыбка Максима меня привлекает гораздо больше, и тут же старательно вытряхиваю её из головы.

— Понравился. — Собираюсь задать вопрос о том, откуда он знает моё имя, но вовремя вспоминаю, что сама недавно произнесла его так громко, что не удивлюсь, если его теперь знает добрая половина посетителей. — Так что насчёт твоего позывного?

— Антон, — со смешком выдаёт парень.

Я автоматически ухмыляюсь: не представляю, как можно серьёзно относиться к человеку, которым лично у меня ассоциируется с рыжеволосым конопатым мальчишкой из мультика? И невесть почему вспоминается ещё имя этой собачонки из сказки «Волшебник Изумрудного города»…

Залпом допиваю свою «Пина коладу», но кажется, моё упавшее настроение не в силах реанимировать ничто. Разве что удастся как-то вернуться в прошлое и остаться дома, или на худой конец отформатировать память…

На мой локоть опускается чья-то тёплая рука, и я поворачиваюсь к её обладателю.

— Мне кажется, тебе уже хватит, — мягко говорит Алиса и тянет меня на себя. — Давай найдём твои туфли и поедем домой?

Только услышав слово «дом» я начинаю понимать, насколько в действительности устала и хочу спать. От громкой музыки и спиртного, до которого я мысленно обещаю себе больше не дотрагиваться, в голове начинает постукивать отбойный молоточек. Поэтому я киваю, словно китайский болванчик, и с трудом поднявшись на замёрзшие ноги, вяло плетусь за Алисой через танцпол, не забыв помахать Антону на прощание.

Туфли были благополучно найдены и возвращены на законное место, а я сама — надёжно завёрнута в пуховик. Уже направляясь к выходу я ощущаю спиной прожигающий взгляд, но не оборачиваюсь, каким-то шестым чувством определяя, что смотрит на меня именно ОН. Чёртов Максим Соколовский.

До дома подруги мы добираемся на такси и в полном молчании, потому что я не настроена на беседу, а Алиса, по-видимому, не может решить, с чего именно её начать. Ну, или просто не хочет вытаскивать из меня информацию в присутствии чужого человека.

— Что случилось там, в вип-зоне? — в лоб спрашивает она, едва мы переступаем порог. — Между вами что-то было? Он тебя обидел?

Очень хочется спросить, что именно представляет из себя Максим, но я обрываю себя посреди мысли: чем меньше я буду о нём знать или думать, тем скорее забуду его.

— Всё нормально, — тихо отвечаю я. — Не было ничего такого, чего бы я не хотела.

Должно быть, во мне по-прежнему говорил алкоголь, потому что я не чувствовала смущения ни на йоту. Алиса, непривыкшая к таким откровениям с моей стороны, хватает меня за руку.

— Подожди… Хочешь сказать, что вы переспали? Ты и Соколовский?!

Её голос поднимается на две октавы, и я не знаю, обижаться мне или гордиться, потому что не могу опознать интонацию: она не верит, что Макс мог заинтересоваться мной до ТАКОЙ степени, или восхищается за то, что я решилась на такой шаг? Но вместо выяснений я в очередной раз решаю отложить всё в долгий ящик.

— Да, у нас был секс, если ты об этом. А теперь прости, мне бы хотелось принять душ и лечь спать. — Чтобы не обижать подругу, целую её в щёку. — Давай поговорим об этом завтра.

Если бы не дьявольская усталость, мой истерический хохот над ошалелым выражением лица Алисы долго сотрясал бы стены квартиры.

Жалкий десяток шагов до ванной комнаты в буквальном смысле слова доползаю: ноги словно налились свинцом, а голова напрочь отказывается соображать. Стаскиваю платье, которое больше никогда не надену, даже если будет повод, потому что один взгляд на него — и я начну вспоминать Максима. Настраиваю нужную температуру и вхожу под тёплые струи, которые острыми иглами прошивают моё промёрзшее тело насквозь. Немного пугаюсь, когда вижу кровавые разводы, стекающие по ногам, но вовремя вспоминаю, что я больше не «девочка».

Завернувшись в большой махровый халат, выхожу из ванной и замечаю полоску света, выбивающуюся из-под двери на кухне, слышу грохот посуды и приглушённое ругательство голосом Алисы: её после алкоголя всегда тянет перекусить. Тихо прокрадываюсь в гостевую комнату, которая с недавнего времени стала моей и без сил валюсь на кровать, даже не потрудившись разобрать её.

Уже проваливаясь в сон чувствую, как под чьим-то весом прогибается вторая половина кровати, а после Алиса обнимает меня и легонько гладит по голове.

— Спи, старушка, — тихо шепчет она. — Завтра мы со всем разберёмся.

И я проваливаюсь в спасительный сон.

4. Максим

Блять. Вот просто блять. Никаких других слов в моей голове нет уже почти сутки. Если бы кто-то меня спросил, где я нахожусь от одного до десяти по шкале ебанутости, я бы ответил, что я шкала. Я могу забыть подготовиться к парам, поздравить кого-то с днём рождения, убрать свою квартиру, но натворить херни — никогда. Какая мразь сделала мою куклу вуду и прокляла её?!

Но ведь таких девчонок не бывает, так? Чтобы девственница добровольно согласилась на одноразовый секс и ничего не потребовала взамен — это вот стопроцентно из области фантастики. Если девушке больше двадцати, и она всё ещё невинна, значит, она просто запрограммирована на то, чтобы подарить себя мужу. А если такая девушка соглашается на трах без обязательств, значит, рассчитывает на что-то ещё, логично? Хотя, какая тут к херам может быть логика?! Этих чёртовых баб не понять ни за что и никогда.

Мой телефон в очередной раз разразился громкой трелью, но я даже не шелохнулся, продолжая валяться на постели и изучать безумно «интересный» потолок. Вот так всегда: то ты подыхаешь от одиночества, то сразу все люди на планете хотят с тобой поговорить, встретиться, побухать… Я уже вторые сутки по полной игнорил звонки и смс-ки парней, а ведь сегодня Новый год… Но встречаться с друзьями сейчас я не мог: они однозначно заметят мой лихорадочный взгляд, сложат два и два, и начнут трахать мне мозги, а им за эти двое суток и так досталось на целый век вперёд.

Блять!

Я вскочил на ноги и заметался по комнате, словно в мою дверь уже гремит спецназ. Ну не может такого быть, чтобы уважающая себя девушка бескорыстно подарила себя первому встречному! Так что напрашивалось два варианта: либо она себя не уважает, либо ей всё же что-то надо, и скоро я получу повестку в местное отделение полиции. И ни один из этих вариантов не вызывал у меня ни грамма симпатии к этой шалаве. А ещё больше меня бесило то, что я вообще до сих пор думаю о ней.

Вчера, после того, как девчонка выскочила из комнаты, меня разрывало от противоречивых желаний: мне хотелось догнать, вернуть и затрахать до потери сознания, чтобы впредь она сто раз подумала, прежде чем врать, и в то же время передёргивало от отвращения. Во-первых, девственницы не для меня, а во-вторых, уж слишком мутная получалась история. Так что, если в ближайшие дни в моей жизни не случится какой-нибудь коллапс, в будущем и пальцем не дотронусь до девки до тех пор, пока не буду на сто процентов уверен в ней.

Хватаю телефон и ключи от машины, одеваюсь и выскакиваю из квартиры, даже не потрудившись застегнуть аляску и до конца не понимая, куда собираюсь. Телефон тут же разрывается от очередного звонка, и на этот раз я поднимаю трубку.

— Может уже хватит тупить? — зло бросаю в ответ. — Если я не беру трубку, значит мне похуй, что там у кого случилось, неужели не понятно?!

В трубке несколько секунд царит молчание, и я понимаю, что не посмотрел на номер абонента.

— Будем считать, что я ничего не слышала, — недовольно бурчит мать. — Твоё счастье, что тебе решила позвонить я, а не отец.

Провожу по лицу ладонью. Надо что-то делать с самоконтролем, потому что сейчас я готов разнести к хуям бóльшую часть города.

— Прости, мам. В чём дело?

— Да, в общем-то, ни в чём. Просто хотела узнать, как дела у моего сына. И судя по твоему ответу, хреново.

Мои брови, а вслед за ними и глаза лезут на лоб от ответа родительницы, которая негативно относится к употреблению любой формы грубых слов. На некоторое время я даже забыл, что её оценка моей действительности как никогда близка к правде.

— Я бы выразился немного иначе, но тебе не понравится, а выслушивать очередную лекцию я пока не готов. — Пару секунд я тупо изучаю грязный снег под ногами. — И, если у тебя всё нормально, и ты не хочешь обновить информацию в разделе «охреневший сын», то я пошёл.

Трубка тяжело вздыхает.

— И где в твоём воспитании я допустила ошибку?

Мать сама сбрасывает звонок, и я чувствую себя конченным уродом, потому что родительница не виновата в том, что моё настроение под ноль из-за летящей к чёрту жизни.

Несколько минут вдыхаю морозный воздух, чтобы безрезультатно проветрить мысли, и открываю общий чат. Лёха на все лады и, кажется, не только на русском, называет меня «эгоистичным засранцем»; Егор тоже недоволен, потому что «даже женатый Кирилл нашёл время для лучших друзей»; Костян просто прислал лаконичное «пиздец ты охуевший», и я вполне согласен с каждой оценкой.

«Где пожар?» — спрашиваю у парней, заранее приготовившись к «комплиментам».

«Тебя где черти носят?!» — бесится Егор.

«Я не понял, какого хера твоей задницы до сих пор нет в «Конусе»? — подключается Лёха. — Между прочим, это была твоя идея, а ты слиться решил?!»

Я вспоминаю, что действительно ещё в субботу предложил сходить в «Конус», но у парней не вышло, и мы перенесли на сегодня. Но вот честно, мне было откровенно похеру.

«И что? — взрываюсь я. — Я не имею права передумать?!»

«Ты чё, блять, баба, чтобы своё решение в последний момент менять?!» — не успокаивается Егор.

Последние двадцать четыре часа я был не в себе, но сейчас готов попросту расхуярить лицо лучшего друга до состояния фарша.

«За языком следи, Корсаков! А то забуду, что мы дружим с горшка!»

«Или что? — не сдаётся он. — Набьёшь мне морду? Так для этого тебе надо быть здесь, а не хер знает где!»

В голове разноцветным фейерверком взрывается очередное «блять».

«Вот парни, какого хрена вам всем от меня надо сейчас? Я же не лезу к вам в душу, когда вам херово, так? И, между прочим, молчу, что ты Корсаков, сам ходишь с кислой рожей вторую неделю, и дело тут явно не в приближающейся сессии. Не хочешь побазарить на эту тему? Или ты смелый только когда дело касается моего дерьма?»

После моего выпада в чате пару минут отсутствует жизнь, и я понимаю, что моя стрела попала в цель. Скажем так, по себе знаю: если ты перестал получать удовольствие от бухла, то без бабы тут не обошлось. В конце концов, я ведь сам в бешенстве из-за этой клубной шлюхи.

«У меня другая ситуация, Макс…» — идёт на попятную Егор.

Но я же похуистичный сукин сын, так что не даю ему возможности выйти сухим из воды, — если страдать, то всем вместе.

«Ситуация всегда одна и та же! — в корне не соглашаюсь. — На твоём пути появляется баба, из-за которой твоя жизнь идёт по пизде, и ты перестаёшь принадлежать самому себе».

«Я не понял, у нас что, двойной пиздец? — вклинивается Лёха. — Это ты, Соколовский, виноват. Накаркал, что правило «минус на минус» работает только в математике!»

«Давайте не будем рубить с плеча. — Это Костян; как всегда, пытается воззвать к нашему благоразумию. Наивный. — Макс, приезжай в «Конус», будем вместе разбираться, что происходит. А то вы двое скоро начнёте рвать друг другу глотки, а я пока не готов лишиться двоих лучших друзей. Кирюха вон и так временами из жизни выпадает, а ведь у него всё зашибись!»

«Кто там откуда выпадает? — тут же реагирует Кир. — Ты сам-то попробуй совмещать дружбу с семейной жизнью — посмотрю, как запоёшь!»

«А я вот всё пытаюсь понять, — вновь подключается Лёха. — Когда мы успели проебать момент, как наша жизнь в эту лютую срань повернула?»

Хмыкаю, мысленно соглашаясь с другом, открываю в голове его личное дело и в графе «законченный дебил» снимаю галочку. Я всегда подозревал, что Лёха просто прикидывается идиотом, потому что таким живётся проще. Точнее, жилось; почему-то с некоторых пор это правило перестало работать. Вообще все законы и аксиомы как с ума посходили — не то сбой системы, не у кого-то херовое чувство юмора.

«Не думай о таких вещах слишком много, тебе вредно думать:)», — не сдерживаюсь от подъёба, и, кажется, невольно слегка разряжаю атмосферу напряжённости.

«Короче, тащи сюда свою задницу, мы тебя ждём», — подводит итог Костян.

Выхожу из общего чата, забираюсь в свою тачку и уже на автопилоте качу в сторону боулинг-клуба.

После разговора с парнями — пусть и не совсем дружелюбного и адекватного — мне, в самом деле, самую малость полегчало, так что я больше не видел причин не встретиться с ними. А то действительно, веду себя как сопливая девочка, которую мальчик обидел…

Меня, конечно, малость напрягала эта ненормальная зависимость: как наркоман не может слезть с «дури», так и я не мог обойтись без того, чтобы поделиться с парнями частью своего внутреннего охуевания от происходящего.

Пока выруливаю на автостраду, машинально достаю из кармана сигареты; упаковка любезно информирует меня о том, что у меня есть все шансы сдохнуть от рака лёгких, но я мысленно посылаю этих недомедиков нахуй, потому что не знаю, что хуже — рак или моя отстойная жизнь.

Курю в салоне при закрытых окнах — других попутчиков кроме похуизма всё равно нет, а ему всё похуй — и включаю магнитолу, чтобы разбавить мрачность бытия какой-нибудь равносильно-отстойной попсой. Из сабвуфера раздаётся песня DAYKIRI «Хотим», и это, наверно, единственная песня, слова которой полностью совпадают с моими желаниями: не знаю, как насчёт «танцев до утра», а вот от бухла я бы сейчас не отказался, да. Ну и от девочки; возможно, это была бы даже элитная проститутка — с ней, по крайней мере, всё кристально ясно: чего хочет, что может и, самое главное, во что мне всё это обойдётся.

Сигарету приговариваю до самого фильтра, пока тлеющий табак не обжигает кончики пальцев. Тут же тянусь за следующей — увеличиваю, так сказать, надёжность предсказания с упаковки — но на горизонте маячит конечная цель моего маршрута. С сожалением прячу упаковку обратно в карман аляски и пару минут тупо сижу в сигаретном дыму, отчего-то вспоминая мультик «Ёжик в тумане», но сравнивать себя с главным героем не спешу: персонаж хоть и был с «приветом», но всё же не таким ебанутым, как Моё Величество.

Очевидно, в мозги просочилась тормозная жидкость из моей малышки, потому что я с опозданием понимаю, что мои шмотки пахнут отнюдь не хвойным лесом. Посылаю всё нахер и всё-таки вытаскиваю новую сигарету из пачки — в конце концов, я здесь потерпевший; мне же надо куда-то деть весь свой запас саркастичного подъёба и желание разъебашить даже свою тачку в хлам.

Выхожу из машины и, привалившись спиной к левому крылу, прикуриваю с мазохистским упоением. Мазохистским, потому что знаю, что картинка с пачки правдива на двести процентов, но не могу удержаться от того, чтобы показать фак мрази-судьбе: даже если я сдохну, это будет мой выбор.

Одиночеством наслаждаюсь недолго, потому что кто-то из парней явно нёс вахту на сторожевой башне, и теперь четыре моих лучших друга с удивлением на лицах выплывают из парадных дверей.

— Неужели всё настолько плохо? — спрашивает Костян, кивая в сторону «вредной привычки».

— Хуже, дружище, — выдыхаю дым в его сторону. — Откровенно херово, я бы сказал.

Пересекаюсь взглядами с Егором, который чересчур внимательно разглядывает моё лицо.

— Желание набить мне морду всё ещё в силе?

Вот он определённо не был на мордобой настроен; ручки вон свои в карманах джинсов спрятал, пацифист несчастный.

— Никуда не делось, но малость поутихло, — с очередной затяжкой успокаиваю друга.

Егор ухмыляется.

— Тогда поделись дозой никотина.

Ошалело смотрю на его протянутую в просительном жесте руку: если кто из нашей пятёрки «никогда и ни за что», то это Егор, потому что все остальные так или иначе успели попробовать. Кто-то отцовские сигареты, как я, за что потом пару часов харкал кровью и на избитую задницу несколько дней сесть не мог; кто-то курил стебли бурьяна, выдранного из-под балконов на окраине города, и это был реально чистый кайф. От сигареты хер когда добьёшься подобного «вкуса», какую бы шмаль туда ни добавляли. Я, как самый отбитый из всей компании, пробовал ещё и третий вариант — сухую траву, но ощущения уже были не те. Да и отец начисто отбил желание повторять что-то подобное, причём отбил буквально: в тот раз болела не только задница, но и уязвлённое самолюбие истерически вопило, потому что воспитательный процесс при толпе свидетелей — та ещё профилактика от дурных привычек. После этого я торжественно дал себе клятву никогда больше не курить и не бухать; со вторым пунктом, правда, вышло полное фиаско, а теперь и первый угрожающе по швам затрещал.

А вот Егор ни в какую не соглашался; даже когда я пообещал ему расправу, он не поддался. И старательно отбивался, пока я силком забивал его рот сухой травой, — говорю же, по шкале ебанутости я — шкала.

— Ты ж ни разу в жизни ни одной затяжки не сделал, Ёжик — вспоминаю его детское прозвище собственного сочинения. — Не дай Бог щас кони двинешь — меня ж до конца жизни в тюрягу упрячут! — Бросаю хмурый взгляд на пачку. — Пофиг, один хер долго не протяну — мне тут рак прогнозируют…

Парни ухмыляются, в том числе и Егор, и я протягиваю ему сигарету в качестве трубки мира, потому что, что бы между нами ни происходило, все четверо останутся моими друзьями, за которых я нахер любого порву.

— Уравняем шансы, чтоб ты не сдох в одиночестве, — ржёт Ёжик и ловко вытаскивает сразу две штуки.

Я ехидно ухмыляюсь, потому что всё ещё не верю, что Егор вытянет никотин хотя бы раз: вообще-то, дешёвые понты — это из репертуара Лёхи, но они, видимо, сегодня поменялись местами. Мозговитый Шастинский и отбитый Корсаков — это ж как сильно надо бухнуть, чтоб такое забыть?

Но Ёжик приятно удивляет: не заходится кашлем, не зеленеет, не морщится даже. Аж гордость за него берёт!

Хмурюсь, пресекая последнюю мысль. Кажется, никотиновый яд уже просочился в мозг, и последний начинает выдавать на анализ всякую херню. Поощрять самолюбие парней категорически противопоказано, ибо в этом случае слишком высок уровень возникновения «звёздной болезни». Тушу недокуренную сигарету носком зимнего кроссовка и теперь уже сам в порядке очереди вглядываюсь в лицо друга.

— Я смотрю, тебе ещё хуёвей, чем мне, — выдаю прописную истину.

Корсаков согласно кивает, хотя я и без этого вижу на его лбу неоновую вывеску в свете софитов «здесь засела баба». Кирюхе вот повезло: никакой трагикомедии; увидел, повёлся, влюбился, женился. А вот для нас с Егором подобные увертюры категорически противопоказаны. Пожалуй, на роль ответственного семьянина ещё подходит Костян — весь такой чинный, благородный, справедливый и муторно-правильный. И, если мы с Корсаковым ещё каким-то боком вписываемся в формулу «жена — дети», то Лёху в этой области даже представить не могу; на ум ничего кроме слова «полный пиздец» не приходит.

— Поделиться не хочешь? — вновь спрашиваю.

И на всякий случай окидываю взглядом остальных парней, но, кажется, они тоже не в курсе. Все, кроме Кира: это паршивец уж очень подозрительно хмурился и удивлённым или хотя бы заинтересованным нихера не выглядел.

— Не хочу, — качает головой Корсаков, но слететь с катушек не успеваю, потому что он продолжает: — Пиздец, как не хочу, но должен, иначе ебанусь.

Мы дружно ждём, пока Ёжик докурит, а после втягиваемся во внутренности клуба, только на боулинг никто не настроен. И ещё я дал себе установку на то, что ни один хлыщ до бухла не дотянется, пока я не узнаю, что там за конец света у Корсакова, и сам не получу парочку советов о том, как окончательно не озвереть.

Прокручиваю в голове всю эту хуету и понимаю, что с головокружительно скоростью приобретаю статус женоненавистника: если б не грёбаный противоположный пол, проблем с психикой бы не предвиделось. Да и наша крепкая мужская дружба не дала бы трещину.

Несмотря на то, что мы все были настроены на серьёзный разговор, между нами несколько минут царило абсолютное молчание. Впервые в жизни я осознал, что никто из нас не знает, с чего начать. Мне не хотелось быть первым, но исповедь всё равно состоится, с моим желанием или без него, так что нет смысла копировать памятник.

— Я уже исколесил все круги ада, так что черти просят меня покинуть нахуй преисподнюю, — нарушаю молчание, и на меня как по команде устремляются четыре пары глаз. — Сказали, что я заебал их своим нытьём и мрачным видом. У них босс дружелюбнее меня, и всё такое…

— Это из-за моего брата? — спрашивает Кирилл, и по его тону я понимаю, что он абсолютно уверен в моём «да».

А вот херушки.

— До вчерашнего вечера всё действительно было завязано на нём, — согласно киваю. — А потом я трахнул девственницу, и как-то всё завертелось…

Вот ей Богу, если бы не трагичность ситуации, я бы с выражения лиц парней орал, как птеродактиль.

— Что ты сделал? — ошалело вылупился на меня Костян.

— Кого трахнул? — одновременно с ним поинтересовался Егор.

— Когда ты успел?! — подключился Кирилл.

— Бля, как же скучно я живу… — заржал Лёха и шмякнулся на диван.

Ему весело? Заебись. Оказывается, я тут распинаюсь, чтобы этот мудила хорошенько поугарал…

— Вот нихуя не смешно, — бурчу заливающемуся соловьём другу и поворачиваюсь к тем, кто действительно готов слушать. — Я вообще хз, как так вышло. Она пускала на меня слюни, ещё и одета была как шлюха, я и решил, почему бы и нет.

— Ты где её встретил? — спрашивает пришедший с горем пополам в себя Костян.

— В «Золотой клетке».

Егор подозрительно прищурился.

— Ага, то есть, как с нами у Кирюхи собраться, так тебе западло, а как одному в клубе тёлок трахать — это пожалуйста?

Я поморщился от чувства вины, которое несказанно раздражало. Раньше, примерно за несколько месяцев до свадьбы Кира, мы собирались вместе от силы пару раз в неделю, и всем было похуй, где ты проводишь остальное свободное время. А теперь, когда традиция собираться вместе в «Конусе» более-менее вошла в привычку, шаг влево считался дезертирством и карался расстрелом. Какого, спрашивается, хера?

— Не думал, что должен отчитываться за каждый свой шаг… — хмыкаю в ответ.

— Да не в отчёте дело! — вспыхивает Ёжик. И как можно воспринимать его в серьёз, когда у него такая безобидная кличка? — Ты сказал, что хочешь побыть один, и никто из нас не стал на тебя давить, а ты, выходит, начинаешь играть без нас?!

Отчасти, я его прекрасно понимал: меня и самого бесило до скрежета зубов, когда кто-то из парней отбивался от стаи. Стоит ли вспоминать, сколько раз я мысленно называл Кирилла предателем всякий раз, когда он предпочитал нам компанию Ксюхи?

— Не психуй, Корсаков, — хмурюсь в ответ. — Я ж не собирался там с альтернативными друзьями, чтобы пропустить пару стаканчиков бухла и постебаться над кем-нибудь!

— Ладно, это всё лирика, — перебивает меня Кирилл. — Что там насчёт девственницы?

Перед моими глазами вновь появился образ сероглазой блондинки в обтягивающем платье чуть выше колена и с призывно горящим взглядом. Она была как раз из того типа девушек, который я терпеть не мог: тощая вобла, которой впору исполнять роль торшера или напольной вешалки. Но когда она обратила на себя моё внимание, сказав, что я в её вкусе, а после покраснела под моим оценивающим взглядом, меня слегка занесло. Сколько раз зарекался идти на поводу у Макса-младшего, и вот опять наступил на те же грабли. Интересно, как сильно надо въебать мне по голове, чтобы мозги встали на место?

— На экзотику потянуло? — встрял Лёха, внимательно изучая моё лицо.

Я вновь нахмурился.

— И чего ты ждёшь? Сдачи со своих пяти копеек? — спрашиваю. — Как, блять, по-твоему, я должен был определить её невинность? Попросить справку от гинеколога?!

— Да у тебя уже должен был выработаться на них нюх! — отзеркаливает Лёха обратно. — Ты уже столько баб перетрахал, неужели тебя всё ещё надо жизни учить?!

— Если бы ты её видел, ты бы понял, о чём я. Порядочные девственницы так вызывающе не одеваются. Глядя на неё, складывалось впечатление, что она сама переспала с половиной города!

Егор подозрительно прищурился.

— Знаешь, что мне это напоминает?

Я знал. В тот раз мы его еле отмазали от тюрьмы из-за той твари, которая хотела развести его на бабки. Правда, об этом мы узнали немного позже; после того, как она сама намекнула, что не против вступить в переговоры и забрать заявление, если условия её устроят. Я в своей жизни много чего повидал, но не думал, что среди девушек попадаются такие суки.

— Я пока ничего не получал. Кстати, когда я пригрозил ей проблемами, если она окажется дурой и решит меня шантажировать, она вроде как обиделась.

Костян округлил глаза.

— В смысле?

— Какой, к херам, ещё смысл может быть у слова «обиделась»? — взрываюсь, потому что вся эта ситуация уже в печёнках сидит. — Это когда девушка мечет глазами молнии и говорит тебе, что ты — распоследнее чмо на планете.

Разумеется, девушка выразилась более культурно, но до парней ведь надо было максимально доходчиво донести суть, а то они без мата уже русскую речь понимать разучились.

— А ты не допускал мысли, что тебе действительно попалась хорошая девчонка, которой ты понравился, а ты повёл себя с ней как утырок? — подкидывает версию Кирилл.

На добрую пару минут я замолкаю, потому что это предположение для меня кажется фантастичным. Хорошие девушки, конечно, ещё существуют — взять хотя бы Ксюху в пример — но я не знаю, чем мог заслужить такую честь. К тому же, общение со шлюхами мне было гораздо ближе, потому что с ними можно быть грубым и не особо следить за речью.

— Так, ну со мной всё понятно, — перевожу стрелки на Ёжика. — Теперь твоя очередь.

Пару секунд Корсаков испепеляет меня взглядом, и, послав нахер правила приличия, закуривает вторую сигарету — прямо в помещении. Упрекать его даже не думаю: у меня у самого уже чесались руки сделать затяжку.

— Сейчас расскажу вам сказку, — начинает он наконец, и мы с парнями, не сговариваясь, вопросительно поднимаем брови: не хило так ему потрепало нервы, раз он с такого пролога начал. — Про прекрасного принца, которого злобная ведьма чуть не посадила за изнасилование.

Где-то внутри начинает неслабо так печь, потому что я каким-то шестым чувством догадываюсь, о чём именно сейчас пойдёт речь. У Егора и Кости, в отличие от меня, Лёхи и Кира херовые воспоминания никак не были связаны со старшим братом последнего, что, однако, не делало эти проблемы менее важными. Я, кстати, до сих пор ловлю себя на мысли, что вместо лица лучшего друга вижу рожу Никиты. Правда, теперь это скорее заставляет чувствовать себя сукиным сыном, чем выводит из себя. Ёжику просто не повезло, а Костян… Скажем так, нехуй было садиться за руль в неадеквате. Будь я на месте того мужика, которого он сбил, я бы накатал на него заяву и посадил хотя бы на полгода, чтобы вся дурь вышла из его головы, и в следующий раз он тысячу раз подумал, стоит ли его «крутость» таких проблем. Кому-то может показаться, что я херовый друг, но я бы хотел, чтобы со мной поступили именно так, если б я попал в похожую ситуацию.

— Только не говори, что тебя снова развели, как лоха! — стонет Шастинский.

Я отвешиваю ему подзатыльник — заебал строить предположения, не дослушав весь экшен до конца — и киваю Егору, чтоб он продолжал.

— Никто меня не развёл, одного раза хватило. Я просто её встретил.

Несколько секунд мы с парнями тупо смотрим на Корсакова, пытаясь понять, о чём он толкует. Правда, ступор накрывает не всех: Романов-то в курсе и даже не пытается это скрывать.

Кого там Ёжик встретил?

«Одного раза хватило», — настырно вертится в голове, словно заело пластинку. А вот это в самую точку. Нам всем одного раза хватило.

— Блять, да не тупите! — не выдерживает затянувшейся паузы Кирилл. — Опять высосали всю тормозную жидкость из тачек? Сучку он ту встретил, которая его четыре года назад чуть не посадила!

Я молча охуеваю — второй раз за сутки.

— Нет, ну а чего вы хотели, если мы все в одном городе живём? Этого следовало ожидать.

Лёха опять умничает, и меня это отчего-то раздражает.

— Четыре года спустя?! — взрывается Егор. — Она пропала с радаров так же резко, как и появилась, и вот решила вновь о себе напомнить? С хера ли? Неужели только мне одному это кажется подозрительным?

— И как же это произошло? Не позвонила же она тебе с предложением повторить?

Глаза Корсакова вспыхнули праведным гневом.

— Она перевелась в наш универ, — огорошивает. — Видел её вчера, она выходила с исторического. Блять, будто не было этих четырёх лет!

— И что? — не понимаю я. — По-моему, ты становишься параноиком. С чего ты взял, что это ради того, чтобы трепать твои нервы? Как бы она узнала, где ты учишься?

— Не знаю и знать не хочу, но меня это напрягает.

— Так отгрохай себе отдельный закрытый вуз и наслаждайся!

— Тебе бы всё шуточки шутить… Прав был Кир, ты тот ещё пиздабол.

Ну да, это про меня. Но он-то чем недоволен? Разве я неправ?

— Заебись, — кивает Лёха и проводит рукой по волосам. — Нас, парни, кажись, в кольцо берут…

— Никак, опять чёрной полосой накрывает? — хмурится Костян. — Я, пожалуй, сегодня не бухаю.

— А меня, пожалуйста, держите подальше ото всех своих родственников, — вновь кривится Лёха. — Не хочу опять по реабилитационным центрам таскаться и обратно в человека эволюционировать…

Не сдерживаю ржача: всё-таки, жизнь нас всех кое-чему научила. Костян недобро косится в мою сторону, и я тут же замолкаю и напускаю на себя виноватый вид — чисто ради приличия, потому что на самом деле виноватым себя не чувствую. Если ты не дружащий с головой придурок, будь готов к тому, что мой безжалостный сарказм сожрёт тебя нахуй с потрохами.

— Думаешь, беды по второму кругу пойдут? — иронично приподнимаю бровь. — Не-а, дружище, у судьбы явно другие планы, так что советую всем пристегнуться: что-то подсказывает мне, что эта стерва в ближайшем будущем неслабо нас удивит. В самом поганом смысле, естественно.

— Ты проповедником заделался? — ухмыляется Лёха.

Злорадно усмехаюсь в ответ.

— Ты бы поостерёгся от таких высказываний. В моём тихом омуте и лещей можно выхватить.

— Эх, не умеешь ты ценить мою тонкую иронию и уровень полёта мысли…

От неожиданности пару раз моргаю, словно стряхивая наваждение: это Лёха только что высокопарным слогом распинался? Лёха, у которого, если судить по его поведению и ответам, мозгов и такта обычно как у зубочистки? По-моему, за эти выходные я что-то пропустил, раз перестал друзей узнавать…

Вопреки моим ожиданиям до бухла у нашей компании так и не доходит, хотя очень хочется: Костян реально поверил в байку про «чёрную полосу», а остальные отказались пить неполным составом. Я, конечно, поддержал общее решение, как от меня того ожидали, но рассказывать им о том, что на квартире собираюсь бухать один, не стал, а то меня окончательно распнут.

По домам расходимся ещё до наступления сумерек. Напоследок шучу что-то про ясельную группу детского сада и «ловлю» рожей снежок от Костяна. Пару секунд офигеваю от неожиданности и наглости друга под дружный ржач остальных, а потом в голове что-то щёлкает — и, видимо, не у меня одного — и на парковке начинается настоящий снежный бой. Примерно через полчаса мы, уставшие и мокрые, но довольные, расползаемся по машинам и разъезжаемся по домам — праздник всё-таки. Я немного завидовал парням, которых прошлое грызло не с таким аппетитом, как меня (да ещё и настоящее охуительно подпорчивало настроение), но почему-то менять ничего не хотелось. Хер знает, почему. Может, я мазохист, и ловлю кайф каждый раз, как получаю смачный пинок от жизни? Вряд ли, — чё тогда с недовольной рожей хожу? А раз нет, значит, в живых остаётся только один вариант: где-то в прошлой жизни я накосячил так, что проблем с лихвой хватит даже моим внукам, если я когда-нибудь рискну обзавестись семьёй.

Вообще-то, с моим генофондом стоит поостеречься с желанием остепениться: несмотря на полную адекватность отца, со стороны матери вся ветвь прогнила основательно. Одно дело отвечать за собственные приступы идиотизма, и совсем другое — пускать на свет продолжателей неудачной династии.

До квартиры доехать не успеваю, потому что телефон разрывается от непрекращающихся звонков матери. Поднимаю трубку и с долей обречённости выслушиваю целую лекцию о том, что Новый год — семейный праздник, и отмечать его отдельно от семьи — «кощунство над традициями предков». Эту отповедь слушаю краем уха, потому что мозг лихорадочно пытается подобрать этичную и цензурную альтернативу моему «Я заебался делать вид, что мне весело, когда на душе скребут кошки».

Мать ставит мне шах и мат, прервав мысли новостью о приезде сестры. От неожиданности я со всей дури впечатал ногу в педаль тормоза и остановился прямо под светофором. Внутри зажглось что-то вроде надежды, и я почувствовал, как тьма внутри меня нервно расползается по углам: вернулась единственная женщина, способная вытащить из меня это беспросветное дерьмо.

В задний бампер один за другим начали раздаваться гневные гудки клаксона и отнюдь не этичные возгласы, выводящие меня из ступора. Так же резко срываюсь с места, выжимая из тачки всё, на что она способна, и руки начинают трястись мелкой дрожью. Пальцы сами тянутся за сигаретой, но в этот раз от волнения не спасает даже никотин: если мать соврала про приезд Вероники, чтобы просто заманить меня домой, я там нахуй всё разнесу.

За городом движение всегда менее оживлённое, поэтому я получаю возможность разогнаться без оглядки и до дома добираюсь буквально за десять минут. На территории вижу три припаркованных машины: одна принадлежит отцу, вторая — матери, а третья явно взята напрокат, потому что в нашей семье на таких давно не гоняют. И я знаю только одного человека, у которого так безбожно хромает вкус.

Словно в подтверждение мыслей на звуки моего ревущего мотора открывается входная дверь; в проёме появляется фигура девушки, и моё сердце пропускает удар.

Вероника.

В её присутствии я, вопреки всем законам логики и взросления, всегда чувствую себя десятилетним мальчишкой: именно столько мне было, когда они с моей нынешней матерью появились в наших с отцом жизнях. Это было словно вчера: во время очередного скучного ужина отец начал рассказывать мне о том, что мне нужна мать. Весьма тонко начал, но я к тому времени был основательно подкован в плане отношений между полами — спасибо биологической матери, которая не стеснялась приводить в дом мужиков, пока отец впахивал, как проклятый. Отец тогда, кажется, впервые назвал её «блядиной» и подал на развод, — короче, недолго у матери музыка играла. С тех пор я её больше не видел, да и не очень-то хотелось. Так вот, отец начал загонять про то, что мне нужна мать, а этому дому — женская рука, но я ему в открытую заявил, что, если он влюбился — пусть женится себе на здоровье. По-моему, тогда был наш первый серьёзный разговор, и я чувствовал себя не десятилетним пацаном, а взрослым мужчиной, с мнением которого считаются.

Правда, когда отец упомянул, что у Лидии есть дочь, я заочно стал её ненавидеть: я и так получал мало внимания от родителя, а теперь в его жизни появляются сразу две представительницы противоположного пола. Так что я заранее настроился на то, что всё внимание будет перетянуто на неё.

Невозможно описать словами моё удивление, когда мачеха чуть ли не с порога начала называть меня «сынок», а нежная девушка Вероника, которая старше меня на семь лет, взяла под своё крыло. За все те годы, что мы прожили под одной крышей, у меня даже мысленно язык не поворачивался назвать Лидию мачехой или хоть как-то оскорбить Веронику, которая действительно стала моей сестрой.

— Макс? — надрывным голосом произносит Вероника моё имя и сломя голову несётся ко мне.

Даже в свои тридцать лет она выглядит моложе многих моих сверстниц, а уж её комплекция… В общем, я без особых усилий подхватываю её и кружу на месте, пока сестра вопит от восторга. А когда она наконец снова стоит на своих двоих, я жадно изучаю её лицо, которое последний раз видел ещё перед своим поступлением в универ.

— Вот это ты постарела! — шутливо бешу Веронику. — Просто жесть!

Мой выпад не помогает, потому что её проницательные глаза всё равно блестят от слёз.

— Я тоже скучала, братик.

Эти слова, произнесённые с нежностью, которая свойственна только Веронике, рушат фундамент моей дамбы, которая должна сдерживать чёрные мысли, но нихера со своей задачей не справляется. И вот я чувствую, что сам готов реветь, как пятилетний ребёнок, у которого отобрали конфету.

Вероника просто обнимает меня, и несколько бесконечно долгих минут мы просто стоим.

— Всё будет хорошо, Макс, — тихо шепчет сестра, и я безоговорочно ей верю.

Если так говорит она, значит, действительно будет.

Мы бы, наверно, превратились в занесённые снегом памятники самим себе, если из дома не вышла мама.

— Ну конечно, их там все ждут, а они обнимаются! — бурчит недовольно. — Живо идите в дом!

Когда она таким тоном пытается заставить меня делать всё так, как она хочет, внутри вспыхивает раздражение, и, если бы рядом не было Вероники, я бы позволил матери узнать, насколько богат мой лексикон в плане нецензурщины…

В дом мы заходим втроём, и мои глаза автоматически выискивают Мишку — мужа Вероники, за которого она вышла, когда я учился в одиннадцатом классе. Собственно, из-за него сестра и уехала пять лет назад не только из родного дома, но и из страны, потому что Зеленский, будучи бизнесменом, открыл филиал своего предприятия в Америке, а Верка помчалась за ним, как жена декабриста. Отношения с её «Мишаней» у нас не сложились с самого начала — уж слишком парень любил выёбываться и не забывал козырнуть своим положением. Не знаю, что сестра в нём нашла, лично я бы в его сторону даже не глянул, но это — её личная жизнь, и она сама знает, что для неё лучше.

Лютая неприязнь на моё счастье оказалась абсолютно взаимной. На счастье, потому что я терпеть не мог двуличных мразей; уж лучше изначально знать, что человек тебя презирает, чем выслушивать приторно-ванильный пиздёж о том, как он счастлив тебя видеть.

— А твой упырь не приехал? — удивлённо спрашиваю у сестры, потому что «Мишаня» так и не объявился.

Ну не мог он добровольно упустить момент, чтобы в очередной раз не проверить мою выдержку на прочность!

Вероника отвешивает мне затрещину, и затылок пару секунд протестующе вопит: ему надоело отхватывать люлей по поводу и без.

— У Мишани очень много работы, он не смог вырваться, — с улыбкой на имени мужа отвечает она.

— Какая жалость…

Сестра недовольно качает головой, потому что на моём лице отражается целый спектр эмоций, но как раз сожаления на нём и отсутствует. Ну счастлив я, что его здесь нет, почему я должен это скрывать? В этой семье все знают, как мы с зятем «любим» друг друга; отец угарает над нашими склоками, а сестра и мать, которая тоже по непонятной мне причине фанатеет от этого придурка, закатывают мне истерики каждый раз, как я называю их «Мишаню» упырём.

— Мы можем хотя бы сегодня обойтись без ругани? — строго спрашивает мать.

Но я вижу её насквозь: родительница светится от счастья, потому что наша семья впервые за последние пять лет собралась всем составом.

— Конечно, можем, — согласно киваю. — Упырь же не приехал.

Мама закатывает глаза, отец фыркает, а я получаю очередной подзатыльник от Вероники.

Всю дорогу до столовой мы с ней шутливо переругиваемся, и это помогает мне круче, чем бухло и все мои друзья вместе взятые. Так было всегда: что бы ни подкашивало мой внутренний мир, Веронике всегда удавалось поставить меня обратно на ноги.

Едва отгремели куранты, сестра под локоть уволакивает меня из столовой в отцовский кабинет, и я пытаюсь приготовиться к моральному изнасилованию.

— А теперь выкладывай мне всё, — переходит она сразу к сути.

Я вкратце описываю ей недавние события, вывернувшие мою душу наизнанку, и с каждым словом сестра хмурится всё больше.

— Мне кажется, ты никогда не повзрослеешь, Максим, — подводит итог сестра, едва я заканчиваю свою «повесть». И это её «Максим»… Полным именем она называет меня, только когда злится. — Стоило оставить тебя ненадолго одного, и ты свою жизнь начал спускать в унитаз!

— Хуя се! Так пять лет — это, оказывается, ненадолго! — вспыхиваю в ответ. — Если тебя так заботила моя судьба, могла бы не уезжать!

— И вечно присматривать за тобой, как за несмышлёным ребёнком?! Тебе уже двадцать два, через месяц стукнет двадцать три, а мозгов так и не прибавилось! Я-то надеялась, что за время общения со мной ты хоть чему-нибудь научился! Остепенился, в конце концов! А что я вижу в итоге? Мой брат бухает каждые выходные, заходится из-за дел давно минувших дней, о которых все остальные уже благополучно забыли и зажили дальше и ещё умудрился обидеть девочку, которой ты, по-видимому, просто понравился!

Я болезненно скривился: своей убивающей прямотой Вероника напоминала мне Костяна, который тоже всегда рубил правду-матку, не заботясь о чувствах собеседника.

— Какое нахрен остепениться?! Где я, и где семья?!

Вероника печально усмехнулась.

— Ну, судя по количеству твоих встреч с родителями, от семьи ты явно далёк…

Из груди вырвался тяжёлый вздох. Вероника вся в нашу родительницу: мать тоже постоянно сокрушается, что я забил на семейные вечера.

— Хочешь, чтобы я своей кислой рожей портил настроение окружающим?

Вероника подошла ко мне вплотную, легонько треснула по лбу и прижалась к груди, обняв за талию.

— Родителям не важно, с каким настроением ты приедешь; главное, что ты всё-таки приедешь.

Обнимаю сестру в ответ.

— Что я должен сделать, чтобы внутри не было так адски пусто и больно?

Я задаю этот вопрос без малейшего стеснения быть принятым за ранимого мальчика, потому что Вероника и так знает меня, как никто другой, и никогда не поднимала на смех, чем бы я с ней ни поделился. Друзья тоже выслушивали, поддерживали, давали советы, подъёбывали, когда это было нужно, но всё это не одно и то же: сестра всегда серьёзнее относилась к любым моим проблемам.

Она поднимает голову и берёт моё лицо в ладони.

— Перестать страдать хернёй.

Моё лицо вытягивается в идеальный овал, потому что… Чем она занималась в Америке, что начала материться?

— Это твой упырь так тебя испортил, да?

Вероника смеётся, и на душе отчего-то становится легче.

— Я всего лишь говорю на понятном тебе языке, раз нормальная речь до тебя не доходит. — Сестра тяжело вздыхает. — Но я серьёзно, перестань жить прошлым. Там тебя всё равно уже нет, и исправить то, что случилось, у тебя не получится. Наслаждайся каждым днём последнего года учёбы, потому что студенчество — лучшая пора в жизни, к которой ты, к сожалению, относишься наплевательски, и после окончания будешь сожалеть о том, что всё пропустил. Проводи время с друзьями, потому что никогда не знаешь, по каким углам раскидает вас жизнь, и увидитесь ли вы ещё раз. Приезжай на семейный ужин к родителям, потому что им давно уже не восемнадцать, и однажды ты можешь с удивлением обнаружить, что приезжать тебе не к кому. Найди девушку, ради которой тебе захочется просыпаться по утрам и делать что-то хорошее; самому стать лучше. Просто живи настоящим, Макс, и ты увидишь, что на самом деле жизнь не так уж и плоха.

Каждое слово Вероники я впитываю, словно губка, и чувствую, что тяжёлый груз спадает с плеч, а на глаза набегают слёзы, которые я сдерживаю, кажется, последние двенадцать лет. При сестре рыдать мне совсем не стыдно, потому что я нигде не видел столько понимания, сколько было сейчас в её глазах.

И впервые за последние три месяца я чувствую себя лучше.

Нашу семейную идиллию нарушает звонок мобильного сестры, и по довольному выражению её лица легко можно догадаться, кто звонит.

— Привет, любимый, — поёт она в трубку, и я готовлюсь блевать сахарной пудрой. — И тебя с Новым годом!

Вероника бросает на меня красноречивый взгляд — «не вздумай ляпнуть какой-нибудь херни!» — и вновь окунается в общение с мужем.

— Упырю — привет, — бурчу на ходу, направляясь к двери.

Если останусь тут ещё хоть на секунду — сдохну от отвращения и сахарного диабета…

— Максим тебе «Привет» передаёт и очень сожалеет, что ты не смог приехать, — воркует сестра.

Закатываю глаза к потолку: ну и кто из нас ребёнок?

Выхожу за дверь и словно в другую реальность попадаю: здесь даже воздух какой-то колючий; а всё потому, что рядом нет сестры. Даже думать не хочу о том, что будет, когда закончатся её выходные, и Вероника вновь махнёт за океан…

С упырём сестра треплется довольно долго, хотя я в своей голове уже давно исчерпал возможные темы для разговора с человеком, которому прищемили мозг. Он был одинаково далёк и от политики, и от религии, — иными словами, от всего на свете; даже в любви был полным профаном, но видел это почему-то только я один. Ну, может отец был со мной солидарен, но счастье дочери для него важней.

Когда Вероника, наконец, возвращается в гостиную, я уже похож на энергетического вампира, который вот-вот склеит ласты от голода: мне нужна была твёрдая поддержка сестры, что бы выжить. А если я хочу дотянуть хотя бы до своего дня рождения, придётся присосаться к ней до конца каникул.

Что я, собственно, и делаю.

За все восемь дней с друзьями не встретился ни разу; ну они парни зачётные, поняли, что к чему, вошли в положение и даже особенно не возникали. Лёха только напрашивался на мордобой, но это дело привычное.

После Рождества Вероника засобиралась обратно к своему убогому упырю, хотя я пытался отговорить её не совершать такой ошибки.

— Дурак ты, Макс, — беззлобно ругает меня сестра. — Вот влюбишься — поймёшь, что у тебя нет против второй половинки никаких шансов.

— Да что вы все заладили одно и то же, как попугаи! — не выдерживаю «пытки». — Говоришь прямо как Кирилл; тот ещё и угрожает постоянно, что в этом случае припомнит мне все мои издевательства над влюблённым собой…

— Потому что Кирилл, слава Богу, нашёл в себе силы повзрослеть. А ты по-прежнему остаёшься маленьким глупым мальчишкой!

Вероника хохочет и начинает на все лады расхваливать «достоинства» своего любимого мужа: какой он хороший бизнесмен, и как здорово у него получается управлять предприятием. Честное слово, будто обсуждаем племенную кобылу на торгах: какие зачётные у неё зубы, и какое отличное потомство она даст в будущем. И при этом ни слова о том, как сильно он её любит, или когда в последний раз этот жмот ей хотя бы цветы дарил. Ей Богу, когда встречу его в следующий раз, для профилактики расхуярю лицо, чтобы неповадно было мою сестру как должное принимать. Привык, упырь, что она вечно поёт ему дифирамбы, пылинки с него сдувает и постоянно хвалит на пару с тёщей…

Ранним утром девятого января мы всей семьёй провожали Веронику в аэропорту, и я буквально видел, как отстойное настроение поганенько ухмыляется мне из дальнего угла зала ожидания.

— Не смей впадать в хандру, ты меня понял? — строго спрашивает сестра. — Даже если между нами океан, это не значит, что я не смогу дать тебе хорошего пинка под зад, ясно?!

Усмехаюсь и киваю, прекрасно осознавая, что моя уверенность завянет, стоит только её самолёту подняться в воздух, но говорить об этом сестре не собираюсь.

Вероника подозрительно щурится и обречённо вздыхает, потому что ей и не обязательно слышать от меня ответ: она уже давно научилась угадывать мои мысли.

Меня сестрёнка обнимает крепче и дольше всех, и я изо всех сил пытаюсь удержать в себе хотя бы сотую часть её стойкости. Но вот она отстраняется.

— На твой день рождения я приеду вместе с мужем, чтобы хоть кто-то держал тебя в тонусе, — со смехом грозит Вероника, чем вызывает у меня улыбку. — А ещё проверю, насколько внимательно ты меня слушал, и какие выводы для себя сделал. И поверь мне, Соколовский: если с мёртвой точки ничего не сдвинется, я покажу тебе, что такое настоящий ад.

При этом в её глазах полыхает адское пламя — ни больше, ни меньше — но это именно те слова, которые я хотел услышать.

Её хрупкая фигура исчезает из поля зрения, и я вновь напоминаю себе унылое говно.

Бросив взгляд на часы, включаю безлимитную функцию похуиста и запрыгиваю в тачку: веселье закончилось, а это значит, что начались безрадостные учебные будни.

Парни уже ждали меня на университетской парковке, куда я притащился с пятиминутным опозданием.

— Вы только гляньте на него! — восклицает Лёха. — Рожа светится, как новогодняя ёлка! Где топливо брал?

А нет, Лёха — всё тот же недалёкий идиот; наверное, за праздники перезагрузился…

— А то ты не в курсе, — закатывает глаза Костян. — К нему сестра приезжала.

Парни пропускают пару сальных шуточек о том, что я зависим от женской юбки, но заряд, полученный от Вероники, ещё не выветрился, так что я даже могу безболезненно для себя усмехнуться. Единственное, чего я всеми силами стараюсь избегать — это даже случайно обратить взгляд на пару Кирилл — Ксюха, потому что при виде их в груди начинало печь не то от ревности, не от злости, не то от бессилия.

Потрепавшись пару минут, мы входим в универ и направляемся в сторону родных аудиторий, и я изо всех сил пытаюсь помнить слова сестры про «жить сегодняшним днём».

В арке, ведущей на факультет психологии, сталкиваемся с двумя девушками, по которым я мимоходом мазнул взглядом, и что-то заставляет меня застыть столбом на месте, отчего незамолкающий Лёха впечатывается в мою спину всем прикладом и тут же затыкается.

— Ты чё так резко тормозишь? Я чуть зубы себе не выбил об твою бетонную спину…

Его недовольное ворчание я идентифицирую лишь вторично, потому что в данный момент мои глаза скользят по лицу перепуганной девчонки, и в её чертах есть что-то неуловимо знакомое. Перевожу глаза на её подругу, — ну, здесь всё намного проще: её я видел в клубе в тот злосчастный вечер. И, насколько помню, она там была не одна…

Возвращаю ошалелый взгляд на первую девушку, которая теперь смотрит на меня со смесью страха и злости на лице, и в голове яркой вспышкой озаряется память.

— Какого хера?!

5. Нина

Прошло уже целых две пары, а я всё никак не могла отойти от неожиданного столкновения с Максимом в коридоре. Всё-таки я непроходимая и неисправимая тупица: за прошедшие с головокружительной скоростью каникулы я так и не позволила Алисе поделиться со мной подробностями о Соколовском. В основном из-за того, что мне не хотелось знать о нём абсолютно ничего, да и не нужна была мне эта информация, потому что встречаться с ним я не собиралась. И на тебе!

Уже давно пора привыкнуть к тому, что все мои желания всегда сбываются с точностью до «наоборот». Я хотела забыть про свой поход в клуб и про Макса в частности, и что получаю в итоге? В первый же учебный день сталкиваюсь с ним! И где!

С тихим стоном опускаю голову на стол и чувствую лёгкое похлопывание по плечу.

— Долго ты ещё будешь загоняться? — тихим шёпотом бурчит на ухо Алиса. — Ну учитесь вы в одном универе, и что? Не факт, что вы будете сталкиваться с ним каждый день.

Я поднимаю голову и окидываю подругу скептическим взглядом.

— Это учась-то на одном факультете? Да он будет как бельмо на глазу!

— Но раньше ведь ты его не замечала!

На это замечание я только сильнее хмурюсь.

— Сомневаюсь, что раньше я вообще замечала хоть что-то из того, что творилось вокруг меня. А теперь, когда я знаю, что мы учимся вместе, не смогу не обращать на него внимания.

В памяти всплывает выражение недовольства на лице Максима, когда он понял, что перед ним стою я. Сначала он меня не вспомнил, как я и предполагала, но, к несчастью, узнал Алису, а по ней и меня. Я уже проела ей всю плешку на предмет того, что в тот вечер в клубе она должна была приковать меня чем-нибудь к батарее, но не отпускать с Максом. Разумеется, такое обвинение было несправедливым, потому что я сама была виновата в том, что приехала в клуб и разрешила себя споить.

Это было полное фиаско: раньше универ был моей тихой гаванью, в которой для меня не предвиделось никаких неожиданностей, а теперь и здесь мне покоя не видать. И чем я заслужила всё это.

После нашего столкновения мой день с каждым часом становился только хуже. Началось всё с того, что Алиса почувствовала себя плохо и уехала домой, оставив меня в одиночестве на последней паре по физкультуре. Самая бесполезная пара, на мой взгляд, но кто я такая, чтобы спорить с руководством университета…

В раздевалке переодеваюсь в светло-серый спортивный костюм, в котором, по словам Алисы, я выглядела «не такой воблой, как обычно». В общем, он визуально прибавлял мне пару килограмм, и, наверно, впервые в истории человечества девушка — то есть я — искренне была этому рада. Заплетаю тугую косу, насколько это позволяют вьющиеся от природы волосы, и завязываю кончик на узел.

В спортзале моё настроение портится ещё сильнее, потому что на второй половине парни играют в баскетбол, и угадайте, кого я вижу среди них? Обречённый вздох срывается с моих губ, а глаза против воли внимательно сканируют спортивное тело Макса, на котором были серые спортивные штаны, белая футболка — уже местами облепившая его слегка влажное тело, отчего пульс отчаянно участился — и белоснежные кроссовки. Правое запястье было перетянуто чёрным напульсником с какой-то нашивкой, но с такого расстояния я не могла её разглядеть.

Я заворожённо следила за каждым его уверенным движением, как и большинство других девчонок, и отвести в глаза в сторону было попросту нереально. Мне оставалось только молиться, чтобы он не решил вдруг стащить с себя футболку…

За всю пару по физ-ре Макс ни разу не обратил на меня внимания, и я решила, что Алиса, возможно, была права, и нет ничего страшного в том, что у нас общий факультет.

В этот раз преподаватель загонял нашу группу в игре в волейбол, так что в раздевалку и душевую я еле тащилась, проклиная Алису за то, что та бросила меня одну волкам на растерзание. В душевой было настоящее столпотворение, и я уныло приготовилась к ожиданию своей очереди, но так было даже лучше: чем меньше народу, тем комфортнее я себя чувствовала.

В душевую захожу лишь тогда, когда она окончательно пустеет. Как назло, с собой не оказывается ни заколки, ни резинки, так что приходится подключить фантазию: достаю из рюкзака карандаш, закручиваю волосы в пучок и закалываю письменной принадлежностью. Душ стараюсь принять максимально быстро, словно от этого зависит моя жизнь.

Наспех вытираюсь полотенцем, натягиваю на всё ещё влажное тело одежду и выскакиваю в общий коридор. В голове даже мыслей не возникло проверить этот самый коридор перед тем, как сломя голову выскочить из душевой. Так что было вполне закономерно, что я врезаюсь в чью-то крепкую грудь с такой силой, что карандаш, который я забыла вытащить из волос, выскакивает сам, и волосы каскадом рассыпаются по спине. И я забываю, как дышать, пока глаза с жадностью изучают мужскую грудь, усыпанную капельками родинок. С трудом отрываю глаза от груди и замечаю, что родинками покрыты так же шея, плечи, руки и даже живот. Чужие руки на талии скорее подозреваю, чем реально ощущаю, потому что все чувства сосредоточены на чёртовых родинках. И я готова поклясться, что в своей жизни не видела ничего сексуальнее.

Рука начинает жить собственной жизнью; самовольно тянется к горячей коже, и, заворожённая, я провожу по ней кончиками пальцев, соединяя тёмные капельки невидимыми линиями. Моё дыхание сбивается, когда рука проводит кривую линию от шеи парня до его груди, к животу и обратно наверх, не оставляя без внимания сильные руки. Мышцы парня напрягаются настолько, что кожа туго натягивается, и я дышу так, будто пробежала стометровку на время. А ещё меня одолевает просто дикое желание ощутить вкус кожи на кончике языка…

Парень громко сглатывает, и его руки стискивают мою талию, словно стальной капкан. Перевожу загипнотизированный взгляд на приоткрытые губы парня, и меня одолевают очередные некультурные мысли. А после я натыкаюсь на дьявольски горящий неприкрытым желанием взгляд Максима, и резко возвращаюсь в реальность.

Отскакиваю от него как ошпаренная и отодвигаюсь до тех пор, пока спина жёстко не тормозит о бетонную стену. Практически чёрные глаза Макса, в которых радужка уже с трудом отличается от зрачка, оценивающе проходятся по мне, и я чувствую уже такое знакомое ощущение раздевания. А Соколовский совершенно не собирается облегчать мою задачу: всего какая-то пара секунд, и я оказываюсь прижата к стене всем его телом. Чувствую жар каждой клеточкой, краснеют даже кончики белых волос, и мой рот приоткрывается, потому что воздуха катастрофически не хватает. Руки парня уверенно и сильно сжимают мои бёдра и мучительно медленно ползут вверх; от жара его ладоней не спасает даже плотная ткань джинсов. Было ощущение, что у меня отобрали жалкие крохи силы воли, потому что я могла лишь стоять статуей, в то время как все мои нервные окончания целиком сосредоточились на осязании рук Макса, которые медленно подбирались к моей пятой точке. При этом губы парня замерли в сантиметре от моего виска, опаляя его горячим дыханием, и я слышала, что он дышит так же тяжело, как и я. А когда он прижался ко мне центром своего возбуждения, у меня напрочь снесло крышу; в голове не осталось ни одной приличной или хотя бы цензурной мысли. Когда его сильные пальцы стиснули мои ягодицы, с губ сорвался обречённый полустон-полувздох, и Макс резко выдохнул.

Его губы прочерчивают дорожку от моего виска и замирают в жалких миллиметрах от моих губ.

— Как насчёт повторить наше прошлое знакомство? — срывается с его губ хриплый шёпот.

Этот его чёртов тембр, от которого мурашки танцуют степ на моей коже… Внизу живота начинает болезненно пульсировать желание, посылая жар вдоль позвоночника по всему телу. Сейчас я даже сомневалась в том, что пару минут назад принимала душ…

Но в голове яркой вспышкой загорается воспоминание о его последних словах в клубе; это действует на меня как ушат холодной воды, и я нахожу в себе силы оттолкнуть его. Макс отодвигается, но отнюдь не по моему желанию. Если бы он сам не шагнул назад, я вряд ли бы смогла сдвинуть с места его тренированное тело. Вот только, когда он открывает мне обзор, я замечаю за его спиной ошалелые лица четверых парней, и меня накрывает волной стыда. Я в прямом смысле слова выбегаю из раздевалки.

— Мы ещё не закончили, Бемби! — раздаётся угрожающее предостережение мне в спину.

Бемби? Я что, похожа на оленёнка?

Останавливаюсь, только когда парадные двери универа остаются в доброй паре метров позади, и, честное слово, изо всех сил стараюсь не представлять его в душе. Горячие струи воды, которые будут гладить его родинки, как ещё недавно это делали мои пальцы…

Боже, дай мне сил выдержать это цунами с фамилией Соколовский!

Всю дорогу до дома Алисы я прогоняю в голове интегралы и линейные уравнения — всё, что угодно, лишь бы тело предательски не дрожало, словно на электрическом стуле, а мысли не возвращались к Максу. Но, стоит мне кинуть взгляд на наручные часы — подарок подруги, как и всё остальное — и на глаза попадается родинка, мысли вновь уходят в свободное плавание.

Если бы знала, что увижу его без футболки — сидела бы в душевой до самого закрытия универа. И почему я могу адекватно реагировать на всех парней, кроме него? Вон, даже красавчик Антон не зацепил меня и на тысячную долю того, как это сделал Соколовский. И что он, собственно, для этого сделал? Всего лишь дал полюбоваться на эти чёртовы родинки…

В общем, в себя прихожу только возле подъезда. Все мысли о Максиме тут же улетучиваются, стоит мне только понять, что я стою вовсе не у дома Алисы, а у своего собственного. Видимо, в любой стрессовой ситуации мозг запрограммирован направлять тело в безопасное место, которым мой дом точно не являлся, к матери, которая уж точно не даст нужного совета. Но именно в этот самый момент мне так хочется её хотя бы увидеть…

На свой страх и риск захожу в подъезд и подхожу к нужной двери — благо, живём мы на первом этаже. Осторожно дёргаю ручку, но дверь не поддаётся. Облегчённо выдыхаю и тянусь за ключом: мне нужна всего минутка, чтобы побыть в привычных и — как ни прискорбно это признавать — родных стенах. Ну и кое-какие вещи забрать, раз уж я пришла…

Замок ожидаемо поддаётся не с первого раза, и я вытаскиваю ключ, боясь, что он намертво застрянет в скважине, но в этот раз обходится без жертв. В свою комнату, несмотря на пустую квартиру, пробираюсь на цыпочках — этот страх стал уже подсознательным и сковывал независимо от того, были ли родители дома. По привычке окидываю взором окружающее пространство, с сожалением отмечая заваленную бутылками кухню, засыпанную окурками прихожую и кучу осколков от битой посуды. И если сначала мне показалось это ужасным, то это просто от того, что я ещё не дошла до собственной комнаты.

Здесь в моё отсутствие без внимания не оставили ни одного сантиметра. И, если с перекошенной дверью я бы ещё как-то смирилась, то со всем остальным… В общем, мои волосы на затылке поднялись от ужаса дыбом: из письменного стола вытащены все до единого ящики, и их содержимое отсутствовало напрочь; в старом платяном шкафу, открытом нараспашку, я не нашла ни единого предмета одежды, даже носков; одеяло кулем валялось на кровати, подушки были нещадно выпотрошены, кое-где всё ещё лежали редкие облачка пуха. А судя по обгоревшему пятну на полу в самом центре комнаты, можно было с лёгкостью догадаться, куда именно подевались все мои вещи.

На глаза набежали слёзы: не иначе, как за «предательство» и побег родители избавились от всего, что хоть немного напоминало обо мне. Едва различая хоть что-то из-за влажного тумана, застилающего глаза, я упала на колени возле кострища и пальцами перебирала пепел, словно надеясь найти в нём хоть что-то уцелевшее. Но в руках он превращался в пыль, и дыра в душе с каждой новой пригоршней черных останков разрасталась всё больше.

Когда во входной двери раздался звук проворачиваемого ключа, я чуть не умерла от разрыва сердца. С растерянностью и испугом я словно в замедленной съёмке наблюдала за тем, как распахивается дверь, с грохотом впечатываясь в стену, отчего я вздрагиваю. С порога на меня смотрят мечущие молнии глаза отца, и я даже примерно не хочу представлять, что сейчас будет.

— Вернулась, дрянь? — белугой орёт родитель.

Единственное, что я успеваю сделать, когда он начинает движение в мою сторону — это вскочить на ноги и прикрыть перекошенную дверь, которая ни в какую не хотела закрываться до конца.

— Открой дверь, сучка, или хуже будет!

Его голос больше похож на рёв раненого зверя, а я уже и забыла, в какой страх он способен меня вогнать. Где-то внутри меня просыпается пятилетняя девочка, которой папа нередко приносил букетики сорванных у тротуаров цветов, чтобы просто порадовать свою любимую малышку. Глаза вновь на мокром месте, потому что я никак не могла понять, почему всё вдруг так резко поменялось, и когда я из любимой дочери сумела превратиться в девочку для битья и врага номер один.

Двери удерживаю из последних сил, потому что больше всего на свете хочется свернуться калачиком где-нибудь в углу и хорошенько выплакаться наконец. Но если я это сделаю, велики шансы, что мне свернут шею ещё до того, как я доберусь до угла.

Оглядываюсь по сторонам в поисках чего-нибудь, что могло бы помочь. Можно было бы подтолкнуть к двери комод или кровать, но первый — слишком далеко, чтобы я могла до него дотянуться, а вторая — слишком тяжёлая; да и позиция у меня не та — одновременно держать оборону и подталкивать что-то у меня не получится.

За дверью раздаётся звук отдаляющихся шагов, и я озадаченно хмурюсь: ни за что не поверю, что отец так легко сдался. Выглядываю в щелку и наблюдаю, как родитель скрывается в кладовке и гремит вещами, как слон в посудной лавке. Чувство приближающейся беды не отпускает, и я лихорадочно соображаю, как можно себе помочь пережить этот день. Взгляд натыкается на окно — единственный путь к отступлению — и я радуюсь как ребёнок тому, что мы живём на первом этаже. Раздеться я не успела, а забрать с собой отсюда мне было нечего, так что я быстро пересекаю комнату, взбираюсь на письменный стол и трясущимися руками пытаюсь отодвинуть проржавевшую задвижку. Поддаётся она не сразу, и с диким скрежетом, от которого нервы сворачивались в узел, но всё же у меня получается открыть окно как раз в тот момент, когда на мою дверь обрушивается первый удар топора, которым отец, видимо, собирался прорубать себе путь в мои пенаты. Ну а может, и что похуже…

Из окна буквально вываливаюсь, хорошо хоть не носом вперёд, но приятного всё равно мало: правая нога становится под неудобным углом, и лодыжку простреливает болью насквозь. Морщась, отпрыгиваю подальше от окна, при этом почти валюсь на землю, потому что ноги вязнут в глубоких сугробах. Немного снега попадает за шиворот прямо на открытый участок кожи, заставляя меня морщиться ещё и от холода.

В оконном проёме появляется фигура родителя.

— А ну вернись, неблагодарная тварь! — слышу любимое ругательство отца.

На этот раз морщусь от стыда за то, что все соседи узнают о той грязи, которая творилась за дверьми нашей квартиры последние двадцать лет. Хотя, вряд ли был хоть кто-то в нашем дворе, кто не знал бы, за каким «развлечением» коротают вечера Воскресенские-старшие…

Слишком сильно наступаю на пострадавшую ногу и взвизгиваю от боли, хотя должна была к ней привыкнуть — за столько-то лет. Ан нет, каждый новый раз как в первый…

Сажусь прямо в сугроб, потому что сил держаться на ногах не осталось от слова совсем; из окна родитель вряд ли решится выпрыгнуть, наученный на моём горьком опыте, так что парочка секунд форы у меня всё равно есть. Голова самовольно опускается под тяжестью горьких воспоминаний и больно жалящих мыслей, и я делаю судорожный вздох.

Когда на мои плечи опускаются чьи-то руки, я в ужасе вскрикиваю, искренне надеясь на то, что среди соседей найдётся хоть кто-то, кто не допустит моей публичной казни. Поднимаю голову и вижу, что отец всё ещё стоит в окне с топором наперевес и хмуро смотрит куда-то за мою спину. Я откидываю голову назад, чтобы посмотреть в лицо человеку, который, возможно, только что спас мне жизнь и замираю посреди вдоха.

На меня смотрят тёмно-серые глаза Макса.

До жути злющие глаза.

— Какого чёрта здесь происходит? — спрашивает он, и его голос звенит от гнева.

При этом взгляд Соколовского устремлён отнюдь не на меня, слава Богу. Он вытаскивает меня из сугроба, вновь заставив поморщиться от боли, и зло щурит глаза, прожигая дыры в предмете, который всё ещё держал отец. Словно обжёгшись, тот выпускает топор из рук, и он с глухим стуком падает куда-то на пол; при этом родитель делает такой вид, словно этого жуткого инструмента и не было никогда в его руках.

У меня вот тоже вертелся на языке вопрос, правда, к моей ситуации он не имел никакого отношения.

Как Максим здесь оказался?

— Что ты тут делаешь? — сипло спрашиваю я, потому что продрогла до самых костей, пока легкомысленно сидела в сугробе.

— Хотел узнать, где ты живёшь, чтобы не давать тебе расслабиться, но, кажется, мне придётся стать в очередь…

Его глаза снова опасно заблестели, и я в очередной раз порадовалась, что не я являюсь объектом его гнева. А вот отец, к слову сказать, под его взглядом не стушевался ни капли: побагровел от злости настолько, что мне стало страшно за его сердце.

— Шёл бы ты отсюда, мальчик, — рявкает на Макса родитель. — Не лезь не в свои дела! Не видишь, дочь воспитываю!

Я дёрнулась, услышав подобную формулировку его вспышки агрессии: наверно, во всех семьях отцы, чуть что, сразу хватаются за топор, почём мне знать. А ещё очень не хотелось, чтобы Макс действительно решил, что ему здесь не место, и оставил меня наедине с озверевшим родителем.

Соколовский усаживает меня на лавочку возле подъезда и вытаскивает из кармана сигарету, и делает это с таким видом, как будто всё, что он только что увидел и услышал — абсолютно нормально. А я могу лишь смотреть на него и отмечать про себя, что курящий Макс — второе по счёту самое сексуальное зрелище после его родинок.

— На твоём месте я бы сейчас заткнулся. — Голос Соколовского был настолько леденяще-спокойным, что вдоль моего позвоночника поползли противные мурашки. — У меня столько сверхспособностей, что я могу прямо сейчас расхуярить твоё лицо, и мне ничего за это не будет.

От услышанного мой рот открылся и так и завис: Макс только что угрожал моему отцу? За меня? Но догадаться о том, что он имел в виду под «сверхспособностями», было нетрудно: связи в нужных местах и впрямь решают если не все, то очень многие проблемы.

На родителя его слова тоже производят неизгладимое впечатление, если судить по его побелевшему от страха лицу, и впервые в жизни мне захотелось заплакать от того, что меня защитили. Впрочем, я не видела причин не позволить себе такую маленькую радость, тем более что слёз и так накопилось немало за последние несколько месяцев. Солёная влага безмолвными ручьями текла по щекам, оставляя на коже мокрые дорожки, которые туже остужали ветер и январский мороз.

Макс выпустил очередную порцию дыма и перевёл свой взгляд на меня.

— Из-за таких, как он, не рыдают. — Слова звучат немного жёстко, но справедливо, однако я ничего не могу с собой поделать: в конце концов, это мой отец. — Таких надо посылать нахуй. Резко и без зазрения совести — всех нахуй под дробный грохот их завышенной самооценки и безграничного ощущения вседозволенности. И никогда не искать таким людям оправданий.

Я покачала головой: таким важным социальным навыком, как говорить людям «нет» и уж тем более посылать их так далеко, я, к сожалению, не обладала. Может потому, что в своё время меня этому навыку не обучили родители, несмотря на то, что это была их прямая обязанность; а может потому, что я при этом чувствовала себя так, словно предаю государство и целое человечество.

— У моего лучшего друга была проблема в семье: сначала было такое чувство, словно потерял косарь, а потом оказалось, что десять копеек выпали. И я сейчас совсем не о деньгах. — Макс потушил сигарету, и я заворожённо смотрела, как тает в воздухе облачко дыма. — Люди не ценят заботу и беспокойство за них, а вот если послать их, то они обязательно среагируют.

— Ты не понимаешь, — дрожащим от слёз голосом произношу в ответ. — Это ведь родители, я так не могу.

Соколовский опускается передо мной на корточки и упирается локтями в колени, сцепляя их в замок.

— Поверь мне, детка, я прекрасно знаю, каково это — иметь ущербного родителя. — При этом на его лице появляется выражение лёгкой печали, и я недоумённо всматриваюсь в его лицо, стараясь не заострять внимание на своём новом прозвище. — И поверь мне, я бы не постеснялся послать её нахер.

Её… Значит, Максим говорил о своей матери… Выходит, у нас больше общего, чем я могла даже предположить.

— А теперь, — он резко выпрямляется и подхватывает меня на руки, отчего я взвизгиваю и судорожно цепляюсь за его шею, — скажи, куда тебя отвезти. И даже не вздумай говорить мне, что ты останешься здесь. Ты не останешься.

Пару секунд я просто смотрю на него и пытаюсь осознать, что всё, что сейчас происходит — действительность, а не игра воспалённого разума. Как, должно быть, здорово — иметь рядом мудрого мужчину с большим сердцем, который готов перевернуть весь мир, чтобы ты была счастливой…

Мой взгляд опускается на его усыпанную родинками шею, и я вновь теряю связь с реальностью. Приходится тряхнуть головой и прокашляться, чтобы ответить.

— У меня есть подруга, я временно живу у неё.

Макс удовлетворённо кивает и уверенно топает к своей машине со мной на руках. Должно быть, я выгляжу хуже, чем мне казалось, раз он держал меня на руках без видимых усилий.

В машинах я совершенно не разбираюсь, но это не мешает мне понять, что она очень и очень дорогая. Я искренне рада за Макса, потому что лично мне никогда не хватит смелости сесть за руль, даже если будет возможность: в любых стрессовых ситуациях, как показала практика, я совершенно теряюсь. Так что, лучшее, что я могу сделать для человечества — это не сдавать на права.

В салоне Макс пристёгивает меня ремнём безопасности, словно я не в состоянии сама этого сделать, и выруливает из моего двора. Я тихо называю ему адрес Алисы и отворачиваюсь к окну, потому что глаза всякий раз цепляются за его родинки на шее, а я не хочу вновь потерять самоконтроль.

Кстати, об этом…

— Мне не понравилось, что ты лапал меня в раздевалке, — словно для самой себя, бурчу под нос.

Но у Соколовского, по-видимому, отличный слух.

— Думаю, очень даже понравилось, — не соглашается он. — К тому же, я ведь позволил тебе дотронуться до моих родинок; почему же я не могу позволить себе дотронутся до того, что хотел я?

От такого откровения температура резко подскакивает, а дыхание сбивается, стоит мне вспомнить, к чему именно тянулись его руки. Но я не могу позволить ему заметить, как легко можно выбить меня из колеи.

— Как ты узнал, где я живу? — перевожу я тему в более безопасное русло.

Макс фыркает, чем успешно привлекает моё внимание. Его кривоватая улыбка пополняет мой личный список «самых сексуальных вещей», которые делает этот парень.

— Увидел тебя на автобусной остановке и не удержался.

Мои щёки предательски заалели: прежде я подобные истории слышала только от Алисы, но никогда парни не интересовались мной лично.

Любопытная, как все девушки, не удерживаюсь от очередного вопроса.

— А заступился почему?

Макс хмурится.

— Потому что терпеть не могу насилие. Особенно, когда дело касается девушки. — Его лицо озаряет озорная улыбка, когда он бросает на меня мимолётный взгляд. — Мучать тебя можно только мне.

Я вновь краснею до кончиков волос, стараясь не вникать в смысл его слов, но ничего не выходит. Если под словом «мучать» он подразумевал «зажимать тебя везде, где только можно», то не знаю, каким способом можно пережить подобные «пытки»…

От греха подальше снова отворачиваюсь к окну, наблюдая, как безликие здания окраин сменяют более презентабельные по мере приближения к центру. Краем глаза замечаю движение и наблюдаю, как Макс тянется к магнитоле. Пара секунд, и на весь салон раздаётся незнакомая песня, с которой я чувствую какое-то болезненное родство (речь идёт о песне «LX24 — Птица (O’Neill Remix)»).

Окунуться глубоко в раздумья мне не даёт горячая ладонь Макса, которая опускается на моё левое бедро. Растерянно распахиваю глаза и смотрю на парня, который не отрывает взгляда от дороги; при этом у него выражение лица такое, словно он держит руку на коробке передач. Пытаюсь спихнуть её, потому что сердце уже колотится как сумасшедшее, но без особых успехов: по-моему, легче поднять «Титаник» со дна океана… Обречённо вздыхаю и отворачиваюсь к окну, но сосредоточиться на панораме не могу, потому что ежеминутно ощущаю на себе взгляд Макса.

Ну и как тут вообще можно о чём-то думать?

Вот наконец машина тормозит у подъезда Алисы, и я хочу поскорее выбраться и сбежать от этого обжигающего взора, но в машине щёлкают замки, и моё сердце испуганно спотыкается. В мои волосы зарывается рука Макса, и он поворачивает меня к себе лицом.

— Ты ничего не забыла, детка? — словно гигантский кот, мурлычет он.

Как можно формулировать свои мысли в слова, когда они становятся похожи на густую патоку?

— Что ты имеешь в виду?

— Не хочешь поблагодарить меня за своё спасение?

Парень ухмыляется во все тридцать два, заставляя меня растеряться ещё больше.

— Спасибо, — выдыхаю, благодарность, но Макса такой ответ явно не устраивает.

— Ну нет, так не пойдёт.

— А как надо? — удивляюсь я.

Соколовский словно этого вопроса и ждал. Не успеваю я опомниться, как его горячие губы накрывают мои, и меня простреливает ударом тока, а внизу живота собирается такой жар, что на коже, наверно, останутся ожоги. Его настырный язык проникает в мой рот, и я рассыпаюсь на атомы; перед закрытыми глазами пляшут высоковольтные искры, а нервы сворачиваются в один гигантский узел. Сама не замечаю, в какой момент отвечаю на поцелуй, вцепившись в плечи Макса с такой силой, что пальцы, вероятно, придётся разжимать домкратом. От удовольствия хочется мурчать и царапать кожу парня ногтями, оставляя на ней багровые полосы. Его рука сгребает мои волосы в кулак, оттягивает, причиняя лёгкую боль, и из моего горла вырывается сдавленный стон. Он припечатывает меня к своей груди, которая кажется мне раскалённой печкой даже через слои одежды, и нет никаких шансов отлепиться от парня, только если он сам не сжалится надо мной.

— Мне никак не удавалось понять, что за херню нёс Кир про «высокие чувства» к одной девчонке, и почему ему казалось это таким важным, — хрипло выдыхает Макс в мои губы, и в животе взрывается фейерверк. — Но сейчас, когда мне хочется затрахать тебя до потери сознания на заднем сидении автомобиля, я, кажется, начинаю понимать, что он имел в виду.

— У тебя нет заднего сиденья, — стону в ответ.

— Но у меня есть вторая машина, — радует он и вновь набрасывается на мои губы.

Мне начинает казаться, что вместо кожи у меня — оголённые нервные окончания, и Макс дотрагивается до всех них разом. В голове такой туман, что я уже с трудом могу вспомнить собственное имя. Его руки проворно расстёгивают мою куртку и забираются под простенький свитер.

— Ближе, — хрипит Макс прямо во время поцелуя, но в моей голове такая каша, что я вообще не могу понять, что он имеет в виду и чего хочет. Но на моё счастье он считает нужным пояснить: — Ты должна быть ближе.

Хотя ближе уже физически невозможно, потому что я ощущаю его буквально всем телом; так жарко мне не было даже тогда, когда я болела ветрянкой и лежала с температурой под сорок. Решаю позволить себе немного больше: оттягиваю край его свитера и провожу ногтями по его груди, слегка царапая кожу. Макс рычит в ответ и буквально сдавливает меня в объятиях до хруста костей; его губы перемещаются на мою шею, и кожу обжигают его болезненные поцелуи-укусы. Вот у меня наверняка останутся следы. Но вместо того, чтобы возмутиться и оттолкнуть парня, мне хочется только кричать от этой сладкой боли. С губ непрерывно срывается его имя, и я уже сама начинаю жалеть о том, что у него спортивная машина (имеется в виду отсутствие заднего сиденья J). По венам бежит чистый огонь, выжигая дотла мысли обо всех, кроме Макса.

В какой-то момент парень задевает локтем клаксон, и на весь двор раздаётся громогласный гудок, который приводит меня в чувство, и я отскакиваю от Макса. Ну, как отскакиваю… Отстраняюсь на пару сантиметров, потому что его стальному захвату позавидует даже бойцовская порода собак.

— Я должна идти, — рвано дышу, потому что кислорода не хватает просто катастрофически.

Пару бесконечно долгих секунд Макс прожигает во мне дыры голодными глазами, а после кивает, отпускает, и я слышу щелчок разблокировки дверей.

На морозный воздух выскакиваю с такой прытью, что позавидовал бы гепард, но из-за сводящих с ума поцелуев мысли в норму так и не вернулись, и я благополучно забыла о том, что сама вряд ли смогу дойти до подъезда с травмированной ногой. Макс выходит из машины, молча подхватывает меня на руки и несёт к подъезду, а я просто смотрю в его лицо, отмечая, что на нём тоже есть эти проклятые родинки, от которых у меня едет крыша.

— Если будешь так смотреть, решу, что влюбилась, — довольно ухмыляется парень, а я краснею до цвета запрещающего сигнала светофора.

На ноги меня ставят только в лифте под клятвенные заверения о том, что до дверей квартиры я доковыляю самостоятельно. Но, разумеется, просто так меня не отпускают: его губы вновь захватывают мои в плен, и я в который раз теряю голову.

— Готовься, — обжигает он своим дыханием моё ухо. — В следующий раз я приеду на второй машине, и так просто попасть домой у тебя не получится.

Мои колени начинают дрожать, и мне приходится ухватиться за поручень, чтобы удержаться в вертикальном положении.

Макс на прощание подмигивает и уходит прочь. С трудом перевожу дух, пока лифт едет на самый последний этаж, и кидаю взгляд в зеркало. Ну и видок у меня: на голове — воронье гнездо, губы опухли, словно накачанные силиконом, в глазах — дикий блеск. Правда, когда взгляд проходится по открытому участку шеи, и я замечаю несколько засосов, губы отчего-то растягиваются в улыбке.

Интересно, почему?

Прихрамывая, выхожу из лифта и торможу на полпути из-за ошарашенного взгляда Алисы.

— Скажи, что мне показалось то, что мне показалось!

Мысли всё ещё находились в хаотичном порядке, и из-за каламбура подруги у меня начала кружиться голова.

— Что ты имеешь в виду?

Алиса делает шаг ко мне навстречу, хватает за шиворот куртки и буквально затаскивает в квартиру. Припоминая о травме, скачу как кенгуру на одной ноге, и это не ускользает от цепких глаз подруги, которая хмурит брови.

— Я надеюсь, хромаешь ты не из-за Макса?

Пару секунд пытаюсь вникнуть в смысл сказанного, а потом чувствую удивление и жгучее желание защитить Соколовского.

— Конечно, нет!

Восклицаю чересчур эмоционально и прикусываю язык, но уже поздно: Алиса подозрительно щуриться.

— Да ты влюбилась!

И это был не вопрос. Собираюсь ей возразить, но так и замираю с открытым ртом, потому что солгу, если скажу, что ничего к Максу не чувствую. Всё-таки, я так и застряла где-то между пятнадцатью и восемнадцатью годами, когда наивные девочки теряют головы от первой любви.

Левая нога отекает от долгого стояния, и мне начинает казаться, что морщиться у меня уже входит в привычку. До Алисы, наконец, доходит, что я временно неполноценный член общества, и она утаскивает меня на кухню — на этот раз осторожно. Пока она разогревает в микроволновке две порции грибного супа, я стаскиваю куртку с плеч и вешаю её на спинку стула, а когда поворачиваюсь обратно первое, что выделяется на общем фоне — ошалелые глаза Алисы, которые таращатся куда-то в область моей шеи. Вспоминаю, что Макс оставил на ней однозначные отметины, и прикрываю шею руками, не забывая при этом покраснеть: всё-таки, это касалось исключительно меня и Макса.

— Нуу, вот это точно появилось из-за него, да? — спрашивает подруга, когда к ней возвращается дар речи.

Я киваю и снова улыбаюсь той самой идиотской улыбкой, о которых рассказывают в кино и книгах.

Алиса тряхнула головой, и на этот раз её взгляд был сосредоточен и серьёзен.

— Так, давай по порядку: где ты была? — начинает она допрос. И тут же добавляет: — Я видела, как Макс выносил тебя на руках из машины.

Я коротко пересказываю ей свой неудачный визит домой, и Алиса не забывает пару раз указать на то, что я идиотка. Согласна, это было глупо, но не могу я просто взять и вычеркнуть родителей из своей жизни, какими бы они ни были.

Когда дохожу до эпизода с топором и то, как я выпрыгиваю в окно, Алиса становится белее мела. Но своевременное появление Макса заставляет её расслабиться и облегчённо выдохнуть.

— Ну ладно, этот парень заработал пару баллов в моих глазах, — бурчит она. — Правда, я так и не поняла, когда он успел тебя заклеймить.

— Это неважно, — отмахиваюсь я. Почему-то мне кажется неправильным делиться такими интимными подробностями даже с лучшей подругой. — Макс просто подвёз меня, потому что я подвернула ногу, когда выпрыгивала из окна, вот и всё.

— Да нет, не всё, — хмурится подруга. — Иначе ты сейчас не сверкала бы, как начищенный пятак.

И я в самом деле чувствую себя удивительно хорошо, но мне не нравилось, что подруга при этом вместо того, чтобы порадоваться за меня, выглядела недовольной.

— Что-то не так? — спрашиваю в лоб.

— Просто не нравится мне этот Макс, — заявляет она, и мой рот чуть распахивается от удивления. — Ты знаешь, какая у него репутация? Плейбоя и бабника!

Об этом я и сама догадывалась: во-первых, с такой внешностью и характером, как у него, парни не хранят себя в «чистоте» для «той самой», как это делают девушки; а во-вторых, он сам ненароком дал мне такую наводку, когда заикнулся о том, что не понимал, как можно любить и хотеть только одну девушку. Но именно, что не понимал. В прошедшем времени.

— Мне это известно. Но я верю, что человек может измениться.

Алиса печально улыбается.

— Твои родители сильно изменились за те две недели, что ты отсутствовала?

Эта фраза бьёт наотмашь не хуже пощёчины. Отец не только не поменял ко мне своего отношения, но и, кажется, наоборот, стал ещё агрессивнее и злее.

— Нельзя же грести всех под одну гребёнку…

— Ну да, руки́ на тебя Макс может и не поднимет, а вот поиграть и бросить — запросто. Ещё ни одна девушка не задерживалась у него дольше одной ночи. — Она замечает мой потухший взгляд и тушуется. — Не хотела тебя обидеть, просто ты очень наивная, а я беспокоюсь.

Я киваю и вымучиваю из себя улыбку, хотя неприятный осадок остаётся. Внутри селится гложущий душу червь, который заражает мозг сомнениями, подобно компьютерному вирусу. Быть может, Алиса права на мой счёт, и я действительно наивна настолько, что не могу адекватно оценивать реальность? Какова вероятность того, что он не бросит меня после того, как мы переспим?

И тут же хмурюсь. Но ведь мы уже переспали, а Макс всё ещё испытывает ко мне, по меньшей мере, интерес и, кажется, вполне нешуточный, насколько я могу судить в силу своего отсутствующего опыта. Может, ему не хватило одного раза, чтобы наиграться со мной? Но ведь подруга сама сказала, что ему обычно хватает одного раза; может, он просто не запомнил ту ночь, потому что был пьян так же, как и я?

Мыслительный процесс останавливаю, как только голова начинает раскалываться на две части от боли и растерянности: в этот момент я как никогда сильно нуждаюсь в материнской поддержке, но это именно та вещь, которую я не получу никогда.

Остаток дня я провожу в гордом одиночестве: Алиса ушла на день рождения своего очередного ухажёра, а её родители ещё не вернулись с работы. К слову сказать, в этой семье мне были непонятны детско-родительские отношения: Наталья Николаевна, так же, как и её муж, души не чаяла в своём единственном чаде, чем Алиса никогда не забывала пользоваться в своих целях. Лично мне совесть никогда не позволила бы шантажировать родителей их любовью ко мне, чтобы заставить купить понравившуюся мне вещь. Иногда мне хотелось хотя бы ненадолго поменяться с ней местами, чтобы я узнала, каково это — иметь нормальных родителей, а Алиса научилась ценить то, что у неё есть.

Утром следующего дня мы с Алисой добирались до университета порознь, потому что вчера она была не в состоянии самостоятельно вернуться домой и потому осталась ночевать у Вадима. Критически окинув взглядом припухшую, но уже не так сильно болящую лодыжку, я аккуратно натягиваю сапоги и куртку, хватаю рюкзак и выхожу в подъезд. Пока лифт плавно везёт меня вниз, я успеваю ещё раз подумать над тем, что вчера вывалила на меня Алиса, но настроение портить не хочется, так что я позволяю мыслям выветриться из моей головы.

Выхожу из подъезда и не сразу замечаю маячившую фигуру Макса, но когда замечаю, застываю на месте столбом.

— Что ты здесь делаешь? — удивлённо спрашиваю парня.

— Тебя жду.

А у самого улыбка до ушей, как у Чеширского кота, на которую я бессовестно залипаю. Макс нарочито медленно подходит ко мне и целует в уголок губ.

— Если будешь так на меня смотреть, мы опоздаем на пары, — выдаёт он порцию пошлых намёков, и у меня краснеют щёки. — И кстати, как тебя зовут?

Мои глаза вновь удивлённо расширяются, и я понимаю, что он действительно не знает моего имени. Это кажется мне настолько комичным — учитывая, что у нас уже был секс — что я не могу удержаться от смеха.

— Тебе весело? — щурится парень, и я настороженно замолкаю: что-то такое промелькнуло в его взгляде, что мне сразу перехотелось поднимать его на смех.

А вот поцеловать — очень даже.

Качаю головой и даю ему ответ:

— Нина.

— Нина, — катает он на языке моё имя, словно пробуя его на вкус, и у меня сладко вибрирует в животе.

Макс отстраняется, уверенно берёт меня за руку и тянет за собой к машине.

Той самой, второй машине.

6. Максим

Даже не знаю, что мне понравилось больше: то, как покраснели щёки этого оленёнка, или испуг в её глазах, которые сейчас занимали пол-лица, потому что она поняла, что по поводу секса на заднем сиденье я не шутил. И ещё не мог подобрать подходящего слова — даже некультурного — чтобы описать, насколько меня эта её реакция стыда и страха заводила.

У неё невероятно старомодное имя. Такие давали, наверно, лет пятьдесят назад, потому что сейчас в моде были другие, более современные, которые ни черта не отражали чувств родителей к своим детям. С каждым годом уровень «современности» имён зашкаливает настолько, что уже не понятно, откуда они берутся; но вот с какой целью — это я понимал прекрасно. Не иначе как пустить пыль в глаза, показать «уникальность» своего чада; не знаю, почему, но имена вроде Дарины, Алисы или Миланы меня просто вымораживают, и, на мой взгляд, подходят только проституткам.

Вот у малышки имя было какое-то живое, настоящее… тёплое, что ли. И эти неподдельные эмоции на её лице… Короче, я отхватил раритетный экземпляр, и грех было бы отказаться от такого.

А ещё рядом с ней мне почему-то становилось некомфортно использовать мат, даже мысленно. Начинало казаться, будто я обливаю девушку грязью, из которой у неё в итоге ноль шансов выбраться. Но и без мата я не мог — слишком долго он был на языке — и это напрягало. Приходилось несколько минут собираться с мыслями и придумывать более корректный ответ, а я не привык фильтровать свою речь, потому что всегда говорю именно так, как думаю. Из-за этого меня постоянно преследовало раздражение и на Нину, и на себя самого. На неё — за то, что заставляла чувствовать подростковую неловкость, а на себя — за то, что вопреки всем законам логики продолжаю преследовать девушку. Мне было проще найти другую, более раскованную, что ли, чем менять собственные привычки, но не получалось отлепиться от Бемби. Хер знает, почему.

Ну и как вывод — я мудак. Законченный, неисправимый, непробиваемый мудак. В клубе я наговорил ей много лишнего, но в этом она сама была виновата: первому встречному отдаются только шалавы или охотницы за перспективами, так что неудивительно, что я принял её и за первую, и за вторую одновременно. И только сегодня, увидев, в каких условиях она живёт — вернее, жила — я кое-что начал понимать. Например, почему её плечи постоянно опущены, или почему она ходит, не поднимая головы и не отрывая глаз от земли. То, что в клуб её притащила подруга, было ясно как божий день: даже накрашенная, Нина смотрелась там слишком экзотично.

— Запрыгивай, — открываю перед ней пассажирскую дверцу и помогаю забраться, помня о её травме.

Пока я садился в салон, девушка успела пристегнуться и теперь настороженно поглядывала в мою сторону. Оно и понятно: вчера я недвусмысленно дал ей понять, что бегать от меня у неё не получится, потому что я всегда получаю то, чего хочу. Но сейчас её взгляд меня скорее смешил, чем раздражал.

— Не трясись ты так, — фыркаю. — Прямо сейчас соблазнять тебя никто не собирается.

Расслабляться Нина не спешит.

— Ты ведь это несерьёзно? Насчёт вчерашнего?

— Я никогда не бросаю слов на ветер, детка, — весело говорю в ответ и наблюдаю, как её лицо краснеет.

— Насколько помню, я не давала тебе своего согласия.

Внимательно слежу за дорогой, чтобы не просрать едва заметный поворот, но, к счастью, город я знаю, как свои пять пальцев.

— Не думаю, что оно мне нужно — за тебя всё сказали твои глаза.

Я всё ещё помнил, как в них горел сплошной секс, стоило мне только сжать её в своих руках.

— С тобой после универа я никуда не поеду! — От испуга её голос становиться высоким, но не противным.

Её тщетные попытки отказаться я оставляю без внимания, потому что поздно пить «Боржоми»: она сама кинула мне кусок мяса и сказала «фас».

Всю дорогу до университета девушка хранит гробовое молчание, как будто это может остановить меня от поползновений в её сторону, но такое напускное безразличие лишь ещё больше меня заводит. Правда, такое её поведение и задуматься кое о чём заставляет: она запросто может дать отпор мне, но при этом даже не старается поступить так же со своими родителями, — я, конечно, не видел её мать, но там, скорее всего, дела обстоят ничуть не лучше. Что заставляет её терпеть такое отношение? А если бы я вчера не проследил за ней?

— Почему ты приходила домой, если там всё настолько плохо? Это что, какая-то новая форма мазохизма?

Ну да, слова звучат грубо, но я просто не мог понять эту её слепую любовь.

— Потому что это мой дом, — вздыхает девушка. — Это мои родители, и я люблю их, какими бы они ни были, потому что они такие, какие есть, и других у меня уже не будет. Если бы при рождении мне дали право выбора, я бы выбрала других, но у меня не было такой привилегии.

Я нахмурился. Почему-то меня совершенно не тянуло к родной матери, даже если б я знал, где эта шалава сейчас находится. Она много лет назад уже показала мне свою материнскую «любовь», и теперь на моей левой лопатке красуется россыпь мелких ожогов. Если бы я и хотел с ней встретиться, то только для того, чтобы вернуть должок ей и тому её хахалю, который держал меня и ржал как лось, пока она тушила об меня свои сигареты.

Вообще, если задуматься, на всём моём теле было завались подобных отметин разных форм и размеров, которые отличались способом нанесения. Раньше я по этому поводу комплексовал, особенно, когда дело доходило до секса с девчонкой, но после просёк, что парни «с тяжёлой судьбой» имеют больше возможностей, и в глазах противоположного пола приобретают парочку дополнительных «баллов».

— Тебе бы хотелось увидеться с мамой? — спрашивает Нина, словно всё это время подслушивала мои мысли. Я уже хотел спросить, откуда она узнала, но девушка пояснила: — Ты вчера с такой злостью говорил о «ней», что не трудно было догадаться.

Я недобро усмехнулся.

— Ты удивишься, но бывают семьи, в которых детям живётся гораздо труднее, чем тебе. И нет, я не хочу видеть её мерзкую рожу; разве что для того, чтобы пару раз пройти по ней паяльником… — Да, нечто похожее и мать делала со мной; правда, тот след от утюга уже давно побледнел и остался лишь едва заметный шрам, о существовании которого можно узнать, только если дотронуться до моей задницы. — Так что нет, не хочу. И ей не советую появляться у меня на горизонте. И если ты не хочешь сейчас пополнить свой лексикон нецензурными словечками, то давай закроем эту тему.

Нина тяжело вздыхает и отворачивается к окну.

— Вряд ли я услышу что-то новенькое…

Я невесело ухмыляюсь: пока думал о собственном печальном опыте, совершенно забыл, что она вряд ли каждый день в исполнении родителей слушала сонеты Шекспира.

— Тебя били? — слетает с языка.

Нина удивлённо смотрит на меня, словно я заговорил на китайском.

— Что?

Повторять не очень хочется, потому что, как я уже говорил, насилие над девушкой — это ещё большая мерзость, но раз уж начал…

— Отец поднимал на тебя руку?

Пожалуйста, скажи «нет»…

— Бывало, — с неохотой признаётся она, и я с силой сжимаю руль.

Очевидно, мой мозг сегодня послал нахер чувство самоконтроля и умение вовремя остановиться, раз из меня сыпались мазохистские вопросы.

— Что было самым страшным?

Конечно, вряд ли об неё тушили сигареты, но всё же.

Нина молчала довольно долго: либо просчитывала уровень откровения, либо всё было ещё хуже, чем я думал.

— Ну, однажды отец хотел выплеснуть на меня кастрюлю кипятка за то, что я не убрала грязную посуду со стола после их очередной попойки, — тихо шелестит девушка. — Мать остановила. Сказала, что тогда я вообще не смогу ничего делать по дому. И, пожалуй, это было даже пострашнее, чем когда он схватил меня за волосы и шарахнул головой о стену.

Нога сама втопила педаль тормоза в пол до самого упора; и, хотя позади начала собираться пробка, мне было чхать.

Нина взвизгнула от испуга и вжалась в кресло.

— В чём дело?

Я сильнее сжал рулевое колесо, потому не знал, как культурно сказать ей о том, что её отец — конченное чмо. Да и мать не лучше — потому что пеклась не о дочери, когда предотвращала катастрофу.

Исподтишка посмотрел на девушку, и внутри странно защемило: очень хотелось пожалеть это тощее существо в смешной голубой шапке с кошачьими ушами.

— Ничего, — вместо этого отвечаю я, и машина вновь набирает скорость.

Это просто какой-то пиздец. Надо быть мразью восьмидесятого уровня, чтобы творить такое с собственной дочерью. Мне всегда казалось, что к девочкам должны относиться более трепетно, просто потому, что они, мать твою, ДЕВОЧКИ! Я считал себя мужчиной, хоть и был слишком мал, чтобы понимать большинство вещей; мать запрещала жаловаться отцу, грозя отрезать за это язык — причём это было сказано довольно-таки серьёзно — и я боялся, что она выполнит свою угрозу, ну и не хотел, чтобы меня считали слабаком. О своих травмах я рассказал отцу уже после того, как они с матерью развелись, и его лицо при этом надо было видеть: он пытался найти мать и вернуть ей хотя бы половину того, что она сделала со мной, но её к тому моменту уже и след простыл.

А здесь — маленькая хрупкая девочка, у которой явные проблемы не только с психикой, но ещё и с питанием, так что с моей стороны первобытное желание защитить было вполне естественным. Вот только защита — это в первую очередь обязанность родителей, а они послали эту обязанность нахер и решили зажить в своё удовольствие. При этом сами были сыты явно не святым духом: её урод-папаша выглядел довольно упитанным.

Короче, всё то время, что мы находились в одном замкнутом пространстве, я успел испытать весь спектр не самых положительных эмоций — от похуизма до праведного гнева. И последнее при этом опасно перевешивало, а мне бы не хотелось, чтобы этот зашуганный, но храбрый птенчик видела меня в гневе.

В голову не приходит ничего лучше, чем разбавить напряг в салоне музыкой. Первая же попавшаяся песня почему-то сразу же спроецировалась на Нину, хотя к ней никакого отношения не имела как минимум потому, что Нина была слишком… мягкой; приторно-ванильной, как я назвал бы её раньше (имеется в виду песня «Doni & Natan — Моя»). Должно быть, старею.

Усмехаюсь сам себе и протягиваю ей свой телефон.

— Напиши свой номер телефона, детка, — посылаю ей быструю улыбку, и девушка смотрит на меня как на королевскую кобру.

Блять, если б знал, что на неё так действует мой оскал — уже давно бы сделал его своим главным оружием.

Девушка смотрит на смартфон, как на восьмое чудо света, и в руки брать не спешит. Постепенно её щёки окрашивает смущённый румянец, что подогревает моё любопытство, и это становится тайным оружием девушки, с помощью которого она могла бы из меня верёвки вить. Но девушка об этом не знает.

— В чём дело?

Нина прячет лицо в ладонях, и я буквально готов выпрыгнуть из собственной кожи.

— Только не смейся… Я не умею пользоваться такими штуками.

Она слегка растопыривает пальцы, и в небольшом зазоре я вижу её всё ещё розовую кожу. И реально охуеваю, когда понимаю, что она не шутит.

— Ты гонишь? Кто в двадцать первом веке не разбирается в телефонах?!

Нина убирает руки и смущённо улыбается.

— Эээ… динозавры? — делает робкое предположение.

В этот раз я громко ржу как псих со стажем, потому что сам недавно сравнивал себя с птеродактилем.

Два сапога — пара, блэт…

Торможу на университетской парковке и снова щёлкаю блокировкой, чтобы девчонка не сбежала. Сам вывожу на экран клавиатуру и протягиваю девушке, не выпуская гаджет из рук — будет набирать номер под моим присмотром.

Но Нина теряется ещё больше.

— Здесь нет кнопок…

Приходится до боли прикусить губы, чтобы окончательно не смутить девушку своим невменяемым состоянием.

— Экран вместо кнопок — технореволюция или что-то вроде того… — говорю ей, когда вновь могу нормально дышать.

Беру её руку в свою и тыкаю её пальцем в экран. В строке тут же появляется восьмёрка — международный код «Великой и могучей». При этом Нина выглядит словно ребёнок, которого впервые привезли в Диснейленд, а я чувствую себя совершенно по-идиотски. Пока девушка увлечённо печатает цифры, я придвигаюсь ближе и улавливаю её совершенно охренительный запах, от которого хочется зарычать и предъявить на Нину свои права.

Наверно, у меня идёт эволюция в обратную сторону, к предкам неандертальцам, потому что я позволяю себе стянуть с её головы шапку и уткнуться лицом в шёлковую копну светлых волос. Девушка тут же замирает, пока я, словно хронический астматик, жадно вдыхаю запах её волос. Теперь я начинаю понимать, почему наркоманов так тяжело снять с иглы: мне хотелось дышать ею бесконечно, без перерыва на еду и сон.

— Макс, перестань, — предупреждает она, но делает только хуже: моё имя на её губах — это теперь отдельный сорт героина. — Что ты делаешь?!

А я всего лишь разворачиваю её к себе лицом и буквально вгрызаюсь в её губы, отбирая у девушки кислород. Но в этот раз с её стороны я не чувствую той самоотдачи, что была вчера, как будто за ночь в её голове кто-то перекодировал отношение ко мне.

Отстраняюсь от неё и внимательно всматриваюсь в её карие глаза, которые должны быть тёплыми, но отчуждённость охлаждает их.

— В чём дело?

Нина протягивает мне смартфон, и я уже как-то механически запоминаю номер её телефона наизусть.

— Не понимаю, о чём ты.

Если бы она не хотела иметь со мной ничего общего, то не дала бы номер; да и опоздала бы она со своим «не хочу», потому что я — пиздец, как хочу, и чем ближе, тем лучше.

Но ведь что-то мешает ей расслабиться…

— Вчера ты была более отзывчивой, — не соглашаюсь с ней.

И дело вовсе не в физиологии, потому что её тело и сейчас довольно остро реагировало на мою близость — даже тыльная сторона ладоней покрылась мурашками, и дыхание сбилось; а вот её внутренняя борьба с самой собой… Нина как будто не могла решить, чего же она хочет больше: повторить клубный вечер или бежать от меня, сломя голову.

— Это было вчера.

— Влечение не исчезает за одну ночь…

И тут в моей голове что-то щёлкает.

— А ты, случайно, живёшь не у той подруги, с которой была в «Золотой клетке»?

Нина хмурится, явно не понимая, куда я клоню.

— Да у меня кроме неё других подруг и нет, — подтверждает мои подозрения.

И я, блять, готов надрать свою задницу из-за собственной тупости. Вот тебе и феноменальная память на лица, которой я так гордился, а она именно сейчас меня так подставила!

Когда вчера я увидел эту её подругу, по которой смог опознать саму Нину, мне показалось, я узнал её потому, что перед этим видел в клубе, когда она пыталась не пустить ко мне детку. Видимо, мозг в тот момент охреневал от всей этой ситуации и не смог копнуть в памяти чуть глубже. Года этак на полтора назад, когда второкурсница — с одним из «тех самых» имён — Алиса буквально заваливала меня своими приторными любовными записками. Я находил их практически везде: в своих карманах, под дворниками на лобовом стекле… даже получал их через третьи руки. Её назойливость меня жутко бесила, и я в грубой форме послал её далеко и надолго. И если с «далеко» получилось, то с «надолго» явно произошёл сбой, раз пожинаю плоды всего лишь через полтора года.

— Вот же сука! — срывается с губ шипение, и сидящая рядом Нина сжимается в комочек.

Я тут же одёргиваю себя, потому что при ней нельзя реагировать на что-то слишком резко. Руки сами тянутся к девушке, и я прижимаю её к себе, стараясь при этом не сделать больно, потому что ладони так и норовят сжаться в кулаки и что-нибудь расхерачить.

— Прости. — Вновь на автомате, произношу я. К слову сказать, с прощением у меня не было проблем, однако я никогда его не просил, потому что прежде мне не попадались люди, которых я… хм… «обижал» незаслуженно. — Просто с такими подругами, как эта твоя Алиса, враги не нужны.

— Что? — вскидывается Нина, и её глаза темнеют от гнева. Интересно, во время секса будет такой же эффект? — Не смей так говорить о ней! Ты её совершенно не знаешь!

Сейчас мне искренне и от души хотелось двинуть ей чем-нибудь тяжёлым по голове, чтобы её мозги встали на место.

— Да что ж ты вечно не тех любишь и защищаешь! Это ТЫ не знаешь свою Алису так, как я! Никогда не спрашивала её, почему кроме тебя она больше ни с кем не общается?

Бемби открывает рот и тут же захлопывает его обратно, когда до неё доходит смысл моих слов. Она что, реально не замечала себя в роли единственной подруги? Да и вообще, как можно называть другом мразь, которая не даёт тебе возможности наладить личную жизнь только потому, что ты целуешься с парнем, в которого влюблена она?!

Алиса не хотела отдавать меня Нине, хотя я никогда ей не принадлежал. Но Нина будет со мной — даже если мне для этого придётся придушить её «подругу».

Тот день я всё ещё помнил, как будто это случилось вчера: я шёл по коридору, и почти у самого выхода увидел на стене розовый плакат со своей фотографией в центре, а вокруг — сопливые признания в любви. РОЗОВЫЙ, СУКА!!! Догадаться, кому именно в голову пришла такая «гениальная» идея, было несложно; а к тому моменту, как я увидел его, уже большая часть универа успела поугарать надо мной и пожалеть «бедную влюблённую девочку». Я содрал плакат со стены и пошёл в неизвестном направлении — найти эту шаболду и, ну не знаю, порвать при ней эту хуету на мелкие кусочки и заставить девчонку выкинуть получившееся конфетти в мусор. Да, жёстко и жестоко, зато очень доходчиво, и в будущем она сто раз подумает, стоит ли её любовь того Армагеддона, который я ей устрою.

Пока шёл по бесконечным коридорам, гнев успел немного поутихнуть, так что я решил отделаться от назойливой девушки предупреждением. Но, когда ноги сами принесли меня на мой факультет, и у доски объявлений я обнаружил Алису, которая копировала себе в ежедневник МОЁ расписание, крышу снова сорвало, причём вместе с ней унесло и фундамент. Я не знаю, был ли наш универ когда-нибудь свидетелем такого скандала, который я устроил для Алисы, не жалея ни своего горла, ни громкости, ни богатого нецензурного лексикона. Под конец мой отповеди девушка была похожа на свёклу, с размазанной из-за слёз тушью по всему лицу, зато я наконец-то почувствовал себя лучше. После того «разговора» девушку я больше не видел и канал поставки посланий заглох на производстве. Парни, правда, ещё с недельку угарали надо мной, припоминая розовый плакат и говорили, что он нёс в себе намёк на мою сексуальную ориентацию. Помниться, я после такого дебильного подъёба перетрахал половину девушек университета, чтобы вытравить из своей головы эту чушь — настолько херово мне было. Но сейчас, рядом с Ниной, мне даже вспоминать об этом не хотелось.

— Она просто очень тяжело сходится с людьми, — тихо прошелестела Нина, вытаскивая меня из воспоминаний. — Мне повезло, что она взяла меня под своё крыло, потому что без неё я бы всего этого не вынесла.

Ну, пожалуй, это был единственный плюс этой дешёвой актрисы погорелого театра — она вытащила мою детку из этого дерьма, в котором она вариться, наверно, с рождения. Хотя у меня даже здесь был вопрос: с какой целью она сошлась именно с Ниной? Очевидно, потому, что она единственная была не в курсе произошедшего, и приняла её вместе с её грязью, о которой Алиса умолчала; а может, просто хочет повыгоднее смотреться на её фоне. Но это стопудово не по доброте душевной, потому что до нашего скандала Алиса общалась с девушками не менее эффектными, чем она сама. Не хочу сказать ничего плохого о внешности Нины, — она мне нравилась гораздо больше всех этих силиконовых Барби и явно проходила как минимум по двум моим требованиям к девушке из трёх, — это всего лишь наблюдение.

— Выпусти меня, пожалуйста.

Краем глаза замечаю появление моих друзей на парковке, но мне сейчас похуй даже на них.

Девушку отпускать не хочется, но и задерживать её дольше не могу. Я лениво наблюдаю за тем, как она выбирается из машины, но ровно до тех пор, пока на горизонте не появляется предмет нашего спора: Алиса вышагивала «от бедра», будто была на красной ковровой дорожке, а не на территории института. Она тут же заметила свою подругу у моей машины, сложила два и два, и её губы недовольно сжались. Сука. И как Нина этого не видит?

Ясно, как: она слишком добра, чтобы выискивать в людях грязь, и хорошо относится даже к тем, кто этого не заслуживает от слова совсем.

Выскакиваю из машины под дробный звук чьих-то падающих челюстей, подбегаю к Нине и разворачиваю к себе лицом. Девушка смотрит на меня с удивлением, а я не позволяю себе даже думать о чём-либо; просто жадно целую её до тех пор, пока мы оба не начинаем задыхаться. После притягиваю её ещё ближе, впечатывая в свою грудь, где ей, кстати сказать, самое место, и смотрю на Алису. Губы последней начинают предательски дрожать, но выглядит она испуганной; наверно, потому, что в моих глазах недвусмысленной угрозой полыхает костёр инквизиции.

«Только попробуй обидеть её, мразь», — мысленно произношу я и, судя по тому, как Алиса вздрагивает, моё предупреждение получило статус «доставлено».

С этих пор Нина — это моя территория с колючей проволокой, а я стерегу и защищаю всё, что мне принадлежит.

Когда на своей спине чувствую робкие пальчики Нины, гнев слегка утихает, и я утыкаюсь лицом в её светлую макушку, вновь вдыхая этот дурманящий запах.

— Дождись меня после пар, — шепчу так тихо, чтобы услышала только она.

Нина отстраняется и снова собирается спорить со мной по поводу того, что трах в машине — хреновая идея, но я не даю раскрыть ей рта: никто не должен знать об этом. Это касается только нас двоих.

— Мне всего лишь нужно поговорить с тобой. Я не обижу тебя. Просто верь мне, ладно?

Девушка смотрит на меня целую вечность, за которую я успеваю сдохнуть, наверно, десятком разных смертей, потому что мне было важно получить её доверие, и неуверенно кивает. Ловлю себя на том, что испытываю облегчение, хотя в глазах Нины по-прежнему горит лёгкая отчуждённость. Это, несомненно, «заслуга» Алисы, и когда-нибудь я отплачу ей той же монетой.

Наблюдаю, как Нина подходит к «подруге», и провожаю их обеих внимательным взглядом до самого входа. В груди печёт так, что могу хоть сейчас разнести половину города к чёртовой бабушке.

— Блять, ну нет, только не снова! — стонет за спиной Лёха. — Кажись, мы потеряли ещё одного плейбоя. Нашу бойз-бэнд точно кто-то проклял…

Поворачиваюсь к парням и понимаю, чей именно грохот челюстей я слышал, потому что, если Лёха пришёл в себя, то Костян и Ёжик всё ещё были в неадеквате. Кирилл меня слегка напрягал — своей до невозможного довольной рожей.

— А ведь я говорил! — тут же озвучивает он свои мысли.

Мой взгляд падает на Ксюху, которая прижимается к своему мужу с таким доверием, что у меня начинает нещадно колоть где-то в области сердца, которое я закопал ещё в детстве.

— Я вот только не понял, где твой «Лексус»… — задумчиво скребёт подбородок Костян.

Автоматически оборачиваюсь на свою новенькую «Mazda 6». Эта тачка не сегодня, так завтра примет на себя новую роль, и этот день запомнит надолго.

— У него сегодня выходной, — выдаю туманный ответ и улыбаюсь как дебил.

Костян качает головой, словно не веря, что всё это происходит на самом деле. А мне вообще всё анатомически. Главное — не дать Нине сбежать от меня.

— Кстати, а девчонка-то ничего! — комментирует Лёха с мечтательной улыбкой.

Вот честно, я знаю, он говорит это без задних мыслей — просто констатирует факт — однако за такое мне хочется вжать его мордой в асфальт, как нашкодившего котёнка, и делать это до тех пор, пока он не запомнит, что так делать нельзя. Очень стараюсь не слететь с катушек и поворачиваюсь обратно к Кириллу, который смотрит на меня с понимающей улыбкой.

— Прости, братан, — произношу максимально искренне. — Не думал, что это действительно так бесит.

Кир усмехается, а вжавшаяся в его бок Ксюха удивлённо хлопает глазами.

— Не поняла, на меня кто-то из вас слюни пускал?

И чего-то мне ох как не нравится то, каким тоном она это произнесла.

— Мы ж чисто физиологически… — замялся я.

Ксюха смеётся.

— Да ты просто издеваешься над моей фантазией!

Я усмехаюсь в ответ и несколько минут просто смотрю на эту порядочную девушку, которая полюбила моего лучшего друга отнюдь не за деньги. Ксения возвращает мне не менее пристальный взгляд, неожиданно выныривает из-под руки мужа и, подойдя ко мне, подхватывает под локоть и отводит в сторону под удивлённые взгляды парней.

— Ты что-то хочешь мне сказать, я права? — тихо, чтобы слышал только я, спрашивает девушка.

Вот как у них это получается — сразу чувствовать что-то до того, как ты успел сказать?

— Не сказать, а попросить, — поправляю я. — Можешь подружиться с Ниной?

Ксюха пару секунд внимательно смотрит на меня.

— Кирилл вёл себя точно так же, перед тем, как влюбился. — От её счастливой улыбки мне становится не по себе. — Я очень рада за тебя, Макс, правда. Но зачем ты хочешь, чтобы я с ней подружилась?

Мне не хочется рассказывать жене друга всё то, что я узнал от Нины, поэтому я пересказываю ей лишь то, что было со мной лично полтора года назад, и насколько я не доверяю той шкуре, которая сейчас находится рядом с моей деткой.

— Нина не заслуживает к себе такого отношения, — устало подвожу итог. — Не могу рассказать тебе всего, но ты просто поверь мне, что досталось ей и так немало, чтобы под боком ещё эта мразь ошивалась.

Ксения пару минут обдумывает всё, что я на неё вывалил, и мне почему-то стало не по себе от того, что я прошу её делать то, что лично ей совершенно не нужно.

— Она показалась мне такой беззащитной, — печально пробормотала девушка. — И маленькой, хотя она, скорее всего, повыше меня будет. Но эти опущенные плечи и потухший замученный взгляд… В общем, я попробую, но если она не захочет — давить не стану.

Уже за одно только это мне хотелось задушить Ксеньку в объятиях. Что я, в общем-то, и сделал, и был очень рад тому, что Кир не оторвал мне за это голову.

— Так, лучше признавайтесь сразу, кто следующий, а то меня без подготовки инфаркт хватит… — бубнит Лёха и с подозрением смотрит на парней. Конце концов, его взгляд тормозит на Ёжике. — У тебя там тоже всё мутно с этой твоей Олей; а ну, как месть в любовь перерастёт?

Егор поморщился.

— Что ты херню городишь? За собой бы лучше последил! Это тебя вечно на приключения тянет!

— Так, парни, брейк, — со смешком встревает Ксения, пока градус не повысился до критической отметки. — На пары опоздаем.

Мы вчетвером тащимся в сторону входа; вчетвером, потому что Кир никак не может оторваться от своей жены, которая учится на другом факультете. Раньше меня это дико раздражало, а сейчас я вспомнил, что мне самому не хотелось отпускать Нину.

Всё то время, что длились пары, я словно сидел на иголках — хороших таких иголках, размером с заточенную арматуру, которые не только впивались в задницу, но и прошивали насквозь. Мне пиздец как не нравилось, что Алиса имеет влияние на Бемби, которая доверяет «подруге» больше, чем мне. Ну может, я не совсем справедлив, потому что мы знакомы без году неделя, а у них дружба длится, как я понял, довольно долго. Но это не могло не напрягать, потому что впервые в жизни мне попался такой чистый человек — девушка — рядом с которым мне становилось если не так легко, как с сестрой, то очень похоже. Я нутром чуял — именно в ней я найду исцеление исковерканной и вывернутой наизнанку души, а уж я, в свою очередь, постараюсь, чтобы ни одна сука вроде Алисы или родителей не причинила ей боли. Я не любил её — пока нет — но нуждался в ней однозначно, и не только для того, чтобы трахать.

Нашу группу задержали после звонка с последней пары, и мне хотелось послать препода куда нибудь на ферму в Антарктиду разводить пингвинов, потому что терпение было на исходе. Когда он закончил свою нудную лекцию про «Окно Овертона», которое никакого отношения к предмету не имело даже по касательной, я вылетел за двери раньше всех, даже не удосужившись предупредить парней.

Факультет психологии словно вымер — такая стояла тишина на этаже. Я молнией понёсся на парковку, но то, что я увидел, мне не понравилось. Всё-таки, эта тварь опять наплела обо мне Нине очередную херню, потому что возле моей машины девушки не было. Её вообще не было ни на парковке, ни на территории универа в общем.

Да блять, что за день-то сегодня такой! С каждым часом всё хуже!

План дальнейших действий созревает в голове за доли секунд, так что я просто прыгаю в машину и срываюсь с места, не забыв поблагодарить свою удачу за то, что вчера я довёз Нину прямо до подъезда Алисы: найти квартиру в доме гораздо проще, чем рыскать по городу в поисках самого дома.

По городу летел как сумасшедший, собрав все дорожные камеры и, наверно, штраф в итоге будет являть собой сумму с четырьмя нулями. Даже если влетел бы сейчас в заграждение — не заметил бы. В планах было всего лишь забрать Нину с собой; закинуть на плечо, если будет сопротивляться — а что-то подсказывало мне, что всё будет именно так — и просто забрать её. Но гнев, который с каждой секундой всё больше приобретал оттенки ярости, напалмом выжигал во мне все оставшиеся крохи благородства. Видит Бог, ни разу в жизни не бил женщин, но эта… Алиса убивала во мне всё мало-мальски хорошее, до чего в своё время не успела дотянуться мать. Плевать, если после этого Нина будет меня ненавидеть, перестанет разговаривать или вообще сделает вид, что меня не существует — на всё это мне будет глубоко похуй. Пусть делает всё, что взбредёт ей в голову, но она будет со мной. Свяжу её, если придётся, и запру нахрен в своей квартире на веки вечные. Знаю, что я, скорее всего, сейчас смахивал на сумасшедшего маньяка-сталкера, но ничего не мог изменить. Настройки заклинило намертво. Этот пугливый оленёнок с тёплыми карими глазами, которые в порыве гнева угрожающе темнели, сводила меня с ума. Я даже до тормоза не мог дотянуться — настолько коротким был, мать его, поводок, которым она меня к себе привязала.

У нужного дома тормознул так, что заскрипели шины, оставляя на сером асфальте чёрные полосы. Бабульки у подъезда, которых иначе чем «дорогой очищения от грехов» не назовёшь, недовольно покосились в мою сторону.

Но их я заметил второстепенно, потому что из подъезда как раз выходила Алиса.

Одна.

Прежде чем понял, что делаю, сократил между нами расстояние и больно схватил за плечи — чтобы поняла, что на шутки я не настроен.

— Где Нина? — встряхиваю испуганную девушку. — Если скажешь «не знаю», я тебя, суку, выпотрошу прямо здесь! Что ты ей наплела?!

— Рассказала, какая ты сволочь! — выкрикнула Алиса, подстраиваясь под мой тон. — Сказала, что была беременна, когда ты меня бросил.

Мои глаза медленно переставали помещаться на лице.

— Ты совсем ебанулась? Мы с тобой даже не целовались!

Её глаза недобро сверкнули.

— Я ведь обещала, что, если ты не будешь со мной — ты не будешь ни с кем.

— Кому обещала, дура?

— Самой себе!

Блять!

Буквально отшвыриваю ей от себя и чувствую себя мерзко, если не сказать больше — как будто в дерьмо руки окунул.

— И она поверила?

Чёрт, конечно, поверила, раз не дождалась меня. Моё слово против слова лучшей подруги — ясно, кто победит.

— Где она?

Алиса равнодушно пожала плечами.

— А я почём знаю? Прогуляться пошла.

Смотрю на неё и не верю, что в мире существуют такие мрази, как эта Алиса или моя мать, хотя вот они — живые примеры бездушности и садизма. Но ещё больше не могу понять, почему из всех людей именно Нина получила эту суку в подруги.

— Тебе её совсем не жалко?

Девушка презрительно хмыкает, но её глаза блестят от слёз.

— А меня кто-нибудь пожалел, когда ты опозорил меня на весь университет? Кто-нибудь поддержал меня, когда я сутками рыдала в подушку и глотала успокоительные? Никто! Все, кого я называла подругами, отвернулись от меня, выбросили, словно балласт, который портил их репутацию! И из-за чего?! Из-за того, что я всего лишь полюбила тебя! А что я вижу теперь? Ты как собачонка таскаешься за этой флегматичной дурочкой, которая даже нормально одеваться не умеет! Ну чем она лучше меня? Что такого есть у неё, чего нет у меня? Если тебя заводят девочки из неблагополучных семей, я могу вымазаться грязью, натянуть на себя рваньё и притвориться забитой овечкой!

Тело сработало чисто на инстинктах — я ведь обещал защищать Нину, пусть даже это обещание было озвучено только в собственной голове — а я не привык нарушать своё слово. Под тихие «ахи» и «охи» от старушек, о которых я совершенно забыл, и которые теперь имели честь лицезреть всё представление от убойного начала до эпичного конца, моя ладонь впечатывается во впалую щёку с острыми скулами с таким громким хлопком, что я практически глохну. Голова Алисы дёргается в сторону, и когда она возвращает мне свой растерянный взгляд, я вижу, как багровеет кожа на её щеке.

Это просто пиздец. Конечно, Алиса вынесла мне тогда весь мозг своей «любовью», которая на деле больше смахивала на одержимость и преследование. Но моя вина там тоже была: я ведь не осадил её сразу, дал повод думать, что у неё есть какие-то шансы. И возможно сейчас, когда она несла всю эту херату о потерянных подругах и статусе, я бы промолчал и просто уехал. Но она посмела приплести сюда Нину, да ещё с такой грязной подоплёкой, что за этот удар я даже не чувствовал раскаяния.

— Я против насилия, но глядя на тебя хочется восстановить в России смертную казнь. — Пришлось спрятать руки в карманы джинсов — уж слишком велик был соблазн повторить. — Увижу тебя рядом с ней ещё хоть раз — пеняй на себя.

Ответа дожидаться не стал — думаю, она и так всё поняла — просто сел обратно в машину и поехал в единственное место, куда обычно приходят все дети, когда им нужна поддержка — к девушке домой.

На улице уже начало темнеть, когда я подъехал к её дому; свет горел только на кухне, где раздавались пьяные выкрики и грохот бутылок, и я брезгливо поморщился: всё-таки, попойка попойке рознь. Но в свете тусклой кухонной лампочки я различил только два силуэта — родителей Нины.

Сама девушка сидела на лавочке — той самой, на которую я сажал её вчера, пока успокаивался затяжкой. Её плечи, как и голова, были низко опущены, и в моей груди болезненно заныло. По привычке вытащил сигарету и закурил, прежде чем выбраться на морозный воздух.

На моё появление Нина вскинула голову и посмотрела безо всяких эмоций на лице. Только опухшие глаза и мокрые щёки выдавали её с потрохами. Я молча сажусь рядом и пару секунд просто дымлю.

— Это неправда, — выдыхаю наконец с очередной порцией дыма.

Объяснять, что именно имел в виду, не вижу смысла — она и так всё поймёт.

Нина шмыгает носом.

— Я знаю.

Я замер.

— Не понял. Откуда?

Девушка вздохнула.

— Её бывшие подруги поймали меня в коридоре и рассказали, как она по тебе с ума сходила. Это было практически сразу после разговора, в котором Алиса поделилась со мной своей версией произошедшего, — полагаю, женский туалет — не самое надёжное место для тайных бесед. Но я ведь не дура и знаю, что для того, чтобы забеременеть, нужен секс, а судя по рассказу её подруг, у вас его не было. Не знаю, почему они поделились со мной всем этим; может, хотели сделать ей больно.

Нина вновь поражала меня: не думал, что есть девушки, у которых функция «закатить истерику» заменена на «адекватно обсудить возникшую ситуацию».

— Тогда почему ревёшь?

Она вытерла глаза и щёки краями рукавов куртки, и этим простым жестом напомнила мне маленькую девочку.

— Потому что считала её подругой. Она ведь знала, что ты мне понравился; знала, и всё равно наговорила столько гадостей, что я теперь чувствую себя такой грязной, будто побывала на свалке и теперь, наверно, никогда не отмоюсь.

Значит, понравился… Ну, может у нас ещё не всё потеряно, раз моя симпатия взаимна.

— А здесь что забыла?

Нина бросила печальный взгляд в окно, где её родители уже едва стояли на ногах.

— Мне так хотелось почувствовать чью-то поддержку, а ведь родительская — самая сильная, и вот я просто сижу и пытаюсь представить, каково это было бы — получить её…

Я вновь начинаю звереть.

— Ты могла бы просто дождаться меня.

Она качает головой.

— Нет, не могла бы. Мне хотелось побыть одной и обдумать всё самой. Тем более что ты не обязан выслушивать мои слёзы и истерики.

Существует ли более идеальная девушка, чем та, что сейчас сидит рядом со мной и открыто делится своими переживания?

Я покачал головой.

Вряд ли.

— Что плохого в том, что ты выскажешься живому человеку, а не оставишь всё внутри? Я так отравляю себя уже четыре года, и поверь мне — хорошим это не кончится.

Нина снова беззвучно заплакала.

— Ты не знаешь, что это такое — остаться совершенно одной…

Конкретно сейчас единственное, что я знал — это то, что готов был убить весь мир, лишь бы она не плакала. Поэтому я выбрасываю сигарету и тяну её за руку.

— Иди ко мне, детка.

Девушка без возражений перебирается ко мне на колени и утыкается лицом в мою шею.

— Ты не одна, — уверенно шепчу ей, прижимая к себе со всей дури — благо её было хоть отбавляй. — Я с тобой.

Нина захлёбывается рыданиями ещё сильнее.

— Именно это я слышу ото всех, кто потом оставляет меня в одиночестве. Третьего раза я просто не вынесу.

Целую её в висок.

— Тогда я ничего не буду говорить — просто буду рядом. — Приближаю к глазам левое запястье и всматриваюсь в циферблат. — Уже поздно, надо ехать.

— Посиди со мной ещё чуть-чуть, — робко просит Нина.

Это вызывает у меня усмешку.

— Ты не поняла меня, детка, — поднимаю её лицо к себе и внимательно смотрю в глаза, чтобы до неё дошёл смысл моих слов. — Ты едешь со мной.

Вижу, что она в очередной раз собирается мне что-то возразить, поэтому просто запечатываю её рот поцелуем — глубоким, медленным, успокаивающим, но спокойным, потому что фантазия по поводу заднего сиденья всё ещё живее всех живых.

7. Нина

Даже несмотря на то, что мы ехали в лифте, Максим продолжал держать меня на руках, упрямо отказываясь поставить на ноги. Мне было неловко виснуть у него на шее, потому что я сама была в состоянии ходить, и в то же время хотелось побыть слабой в его сильных и надёжных руках. Максим изредка смотрел на меня странным взглядом, от которого по телу начинали бегать мурашки, и иногда чуть сильнее сжимал меня ладонями. Я никак не могла понять, почему он делает всё это для меня; зачем вообще вмешивается в жизнь совершенно чужого для него человека. После родителей мне слабо верилось в человеческую доброту и бескорыстие, а после Алисы… вообще не верилось в то, что в мире существуют люди.

Максим как-то умудрился открыть входную дверь ключом, не выпуская меня из рук, и шагнул в тёмное помещение. Где-то над головой щёлкнул выключатель, и прихожую залило светом; Макс прошёл по всей квартире, и вскоре не осталось ни одного тёмного угла. А я потеряла дар речи, потому по размерам его квартира напоминала небольшое государство. Немногочисленная мебель была очень красивая и, скорее всего, дорогая настолько, что мне даже мысленно было страшно до неё дотрагиваться, а большие окна в половину стены, из которых открывался потрясающий вид на ночной город, завораживали.

— Устроить тебе экскурсию? — спросил Максим, заметив мой интерес.

Вот его интерес был сосредоточен исключительно на мне, и от этого становилось неловко.

Видимо, услышав голос хозяина, откуда-то из глубины квартиры в коридор бодро выбежал пушистый серый кот. Остановился возле нас и принялся тереться о ноги Максима.

— Ух ты, у тебя есть кот! — озвучила с восторгом очевидную вещь.

Парень усмехнулся.

— Его зовут Бакс, — кивнул он. — Так что насчёт экскурсии? Не хочу, чтобы ночью ты случайно заблудилась и вместо ванной забрела в мою спальню.

Я смущённо покраснела, потому что Макс, говоря всё это, улыбался чересчур соблазнительно. Впрочем, оказаться в такой ситуации действительно не хотелось, поэтому я лишь сдержанно кивнула, и парень стал переносить меня из комнаты в комнату: большая просторная светлая кухня; невероятно огромная гостиная, в которой при желании можно было устроить королевский бал; три вместительных спальни рядом друг с другом; совмещённый санузел с невероятной ванной и неприлично-огромной душевой кабиной; просторный балкон. Вся эта красота должна была заворожить меня, но вместо этого мне стало лишь ещё больше не по себе от стыда, и я спрятала лицо на плече парня.

— В чём дело? — тут же спросил он.

— Мне так неловко оттого, что приходится сесть на твою шею… — всхлипываю в ответ.

Максим на мгновение замер, потом снова пришёл в движение, и вот он на чём-то сидит, а я по-прежнему не могу оторвать лицо от его плеча. Очевидно, он потерял надежду на то, что я всё же посмотрю на него, поэтому пальцами поднял моё лицо к себе.

— Что за херню ты городишь? — хмурит парень брови.

Мне совершенно не нравится эта его привычка выражать свои мысли через мат, потому что это напоминало мне манеру разговора родителей, так что я морщусь.

— Это вовсе не… ерунда! — бездарно копирую его хмурый вид.

Бездарно — потому что даже в своём недовольстве Макс похож на солнце; а вот я даже с улыбкой на лице напоминаю себе уродливую жабу из мультика про «Дюймовочку».

— Что конкретно тебя не устраивает?

«Ты смущаешь меня!» — выкрикиваю мысленно, потому что я всё ещё помню вид его неприкрытого тела с кучей сексуальных родинок, от воспоминаний о котором даже сейчас не могу удержаться, чтобы не покраснеть. И с этим телом мне придётся делить жилплощадь, пусть даже такую большую.

— Я не хочу быть содержанкой и не могу жить в одной квартире с малознакомым парнем.

Максим усмехается, и я вижу, что его эта ситуация вовсе не заботит, а забавляет.

— В жизни не слышал ничего бредовее, — отвечает парень. — К тому же, от секса со мной тебя это не остановило… Но если тебе так будет легче, на тебе будет висеть готовка и уборка дома. Ты же умеешь готовить?

Неосознанно закатываю глаза к потолку: то, что я не умею пользоваться сенсорным телефоном, не означает, что я вообще ничего не умею. Вообще-то, из-за определённого положения в моей семье мне раньше времени пришлось стать не только поваром, но и прачкой, и горничной, и даже швеёй, потому что износившиеся вещи сами себя не залатают.

— Умею, — с некоторым раздражением отвечаю. — По-твоему, я похожа на деревенскую дурочку?

Макс как-то странно смотрит в район моих губ, которые под его взглядом автоматически приоткрываются. Но я не могу сейчас терять от него голову: после выходки Алисы я, наверно, никогда не смогу доверять людям снова. А Максиму я была нужна лишь для совместного проведения ночей — ну и, может быть, дней иногда — а мне не хотелось терять остатки своего достоинства. Пусть и только перед самой собой.

Поэтому, вместо того, чтобы поддаться соблазну, я отворачиваюсь к окну и делаю вид, что ничего не заметила.

— Знаешь, Бемби, — хриплым голосом нарушает тишину Максим. — Я ведь сам ещё плохо помню планировку собственной квартиры, так что не злись, если однажды утром проснёшься не одна.

От такого недвусмысленного намёка моё тело предательски заходится мелкой дрожью, но мне удаётся вовремя прервать хотя бы поток совершенно неприличных фантазий. А ещё это была чистая ложь с его стороны: если он каким-то образом и окажется в моей постели, то уж точно не случайно. Но отвечать ему что-либо не спешу, потому боюсь, что и собственный голос подведёт свою хозяйку.

— Полагаю, ты, как джентльмен, не посмеешь покуситься на честь девушки, — на удивление ровным и даже немного насмешливым голосом произношу я.

Максим утыкается лицом в мою шею, слегка прикусывая тонкую кожу, и я из последних сил пытаюсь удержать в узде разбушевавшиеся гормоны. Надеюсь, моё пребывание здесь не превратится в прохождение «фордбоярдовских» препятствий в виде полуголого Макса и его как бы случайных прикосновений…

— Я никогда не был джентльменом, детка, — выдыхает он в моё ухо, и меня обдаёт очередной волной жара.

Его рука уверенно расстёгивает мою куртку, и я чувствую его горячую ладонь на своей талии.

— Макс, пожалуйста, перестань, — прерывисто выдыхаю я. — Это не должно быть… так.

— Я не могу, — практически скулит он, и я удивлённо смотрю на него; от растерянности даже желание слегка угасает. — Блять…

Макс впивается пальцами в кожу на животе и крепко зажмуривает глаза, словно ему нестерпимо больно. На мгновение он прижимает меня к себе так, что ещё чуть-чуть — и треснут кости, а потом пересаживает на диван и сам при этом отскакивает к окну, остервенело ероша рукой ворох тёмных волос.

— Хорошо, что квартира большая, — невесело усмехается парень и проводит рукой по лицу. — Чёрт, не думал, что будет настолько трудно…

— Вот видишь! — поддакиваю я, ухватившись за эту возможность. — Это лишь доказывает, что мне здесь не место. Мне лучше уйти…

Подняться не успеваю; Максим в два шага оказывается рядом, падает на колени и сжимает ладонями мои бёдра, припечатывая меня к дивану.

— Если это что и доказывает, то только то, что я тебя просто пиздец, как хочу, — хрипит он, сжимая мои ноги сильнее. Наверно, на них останутся синяки, но впервые в жизни меня подобная перспектива не пугает. — И ты никуда не пойдёшь, поняла меня?

Хотя это и был вопрос, его явно не интересовал мой ответ; вон какой злой, даже зрачки расширились, и, глядя в его глаза, мне почему-то вспомнилась книга "Как закалялась сталь". Но на всякий случай опасливо киваю: мало ли, что ещё придёт в его «светлую» голову…

Между нами вклинивается кот, который был явно недоволен тем, что его обделили вниманием. Я с упоением глажу его, запустив пальцы в пушистую шёрстку.

— Почему ему можно тебя мять, а мне нельзя? — обиженно сопит Максим, когда котёнок впивается когтями в мои ноги, и поднимает на меня просящие глаза.

Чего он от меня хочет?

Недоумённо смотрю на парня, сомневаясь в его адекватности, наблюдая, как темнота в его глазах потихоньку рассеивается, и они принимают привычный серый цвет. И вопреки всему совершенно не холодный.

Что именно в его глазах увидела, я так и не поняла, но рука сама потянулась к нему. Мои пальцы скользнули в ворох волос на голове Макса, и я неуверенно погладила парня, как кота. Гигантского, наглого, самоуверенного, сексуального кота. Максим удивлённо замер, словно не веря, что всё происходит взаправду; его зрачки моментально расширились, полностью закрывая радужку, и я поймала себя на мысли, что мне начинает нравиться эта его реакция.

Недовольный котёнок сильнее впивается в меня когтями.

— Ой! — вырывается из меня возглас, и я устремляю взгляд на виновника, который от моего вопля испуганно ретируется под диван.

А вот Макс совершенно не теряется; я не успеваю сообразить, как он устраивает свою голову на моих коленях, где ещё совсем недавно сидел его питомец, и обхватывает меня руками. Его ладони оказываются в аккурат на моей пятой точке, и меня снова бросает в жар.

— Сделай так ещё раз, — глухо бормочет Макс в мои ноги, и я чувствую вибрацию его голоса на своей коже даже сквозь джинсы.

Вновь запускаю пальцы в его шевелюру, и парень начинает довольно мурчать. Самый настоящий кот.

Мы сидим в таком положении до тех пор, пока я не замечаю, что начинаю откровенно засыпать; Макс так и вовсе, кажется, давно заснул, а мне очень не хочется его будить, поэтому я просто откидываюсь на спинку дивана и блаженно закрываю глаза, проваливаясь в забытье.

Ощущение парения в воздухе было настолько реальным, что я даже испугалась, пытаясь вспомнить, что случилось, и где я нахожусь. Пытаюсь распахнуть глаза, но веки словно прилипли друг к другу и никак не хотели разлепляться. Я завозилась, пытаясь за что-нибудь ухватиться.

— Тише, — прошептал знакомый голос прямо мне в ухо. Это было настолько жарко, что захотелось окунуться в ледяную воду. — Спи, детка, всё хорошо.

Под моей спиной появляется мягкая и прохладная опора, и я чувствую, как руки Макса оставляют меня. Лениво переворачиваюсь на левый бок и подтягиваю колени к груди — любимая поза для сна, в которой я ощущала себя в безопасности. Некоторое время наслаждаюсь тишиной, а потом слышу чей-то тяжёлый вздох, и за моей спиной кровать прогибается под весом хозяина дома.

— Ты провокатор, детка, ты знаешь об этом? — ворчит он и притягивает меня к своей груди, обнимая двумя руками. — Нельзя быть такой сексуальной и беззащитной одновременно, у меня крышу срывает.

Его болтовню едва осознаю, потому что все чувства сосредоточились на точках соприкосновения наших тел. Сколько раз за свою жизнь мне хотелось заснуть, не боясь, что спящий за стеной пьяный отец ворвётся в мою комнату? Несчётное количество раз. Сколько раз я мечтала проснуться и осознать, что я в безопасности, и мне ничто не угрожает? Несчётное количество раз. Сколько раз по итогу я чувствовала себя хотя бы относительно спокойно и безопасно? Ни разу.

И только сейчас, в объятиях парня, о котором я толком ничего не знаю, но который уже сделал для меня больше, чем все остальные вместе взятые, мне впервые было спокойно и тихо.

— Макс? — вопросительно шепчу в темноту, хотя почти уверена, что парень уже спит.

Он немного возится позади меня, но я слишком устала, чтобы реагировать на его близость в этом самом смысле.

— Что? — сонно бубнит парень в мою шею, которую обжигает его дыханием.

Осторожно накрываю его тёплые руки своими ладонями: о совместной ночи я, как и в прошлый раз, подумаю завтра.

— Спасибо.

Максим целует меня в затылок, который тут же начинает покалывать.

— Не за что, детка, — шепчет он. — Спи.

И я послушно проваливаюсь в сон.

Утром я по привычке просыпаюсь в несусветную рань: за время жизни с родителями выработался какой-то внутренний будильник, поднимающий меня на ноги в половину шестого независимо от дня недели. Максим сопит на второй половине кровати, по-детски обнимая подушку. Из-за полутьмы разглядеть его лица не могу, хотя очень хочется, но свет включать не решаюсь. Тихо выскальзываю из-под одеяла, даже не сомневаясь, кто именно меня им укрыл, и направляюсь в сторону кухни: я серьёзно собираюсь отнестись к шутливому предложению Макса.

Включаю свет и несколько минут просто стою в тишине, любуясь блестящими шкафчиками, красивой посудой и чистотой помещения. Это прозвучит смешно, но, ещё никогда я не видела НАСТОЛЬКО чистой кухни, что хотелось просто визжать от восторга. Даже у Алисы, живущей с родителями, всё было не так. Сколько себя помню, у себя дома я постоянно пыталась отскоблить грязь отовсюду, куда дотягивались руки, и каждый раз надежда на то, что однажды я увижу дом чистым, таяла, словно дым.

Пытаясь выбросить из головы печальные воспоминания, я открываю холодильник и обалдело застываю на месте: он оказывается забит продуктами под самую верхушку, причём всё было в упаковках, которые даже не открывали — просто купили и распихали в соответствующие ячейки. Я некоторое время собираюсь с мыслями, потому что понятия не имею, для чего нужна добрая половина продуктов, и что любит на завтрак Максим: не хотелось бы получить своё блюдо обратно себе в лицо.

Пока я залипаю на содержимое холодильника, за спиной раздаётся жалобное «мяф»; от неожиданности я практически подпрыгиваю на месте и поворачиваюсь к источнику звука. Бакс вальяжной походкой направляется ко мне и начинает тереться об мои ноги мягкой шерстью. Почесав его за ушком, отчего тот начинает урчать совсем как его хозяин вчера, обвожу комнату глазами и натыкаюсь на двойную пластиковую миску салатового цвета. В холодильнике для кота даже отведена целая полка — видимо, Макс очень его любит, раз покупает столько вкусностей. Наливаю котёнку молока и открываю банку паштета: питомец питается даже лучше, чем я…

Пока Бакс занят делом, я быстро соображаю омлет на двоих, жарю гренки и грею воду для чая. Из холодильника достаю колбасную нарезку и сыр и на всякий случай баночку с черничным джемом: Максим сам выберет, чего ему хочется больше. К дорогущей навороченной кухонной технике даже не подхожу — слишком велик риск сломать что-нибудь, а расплатиться за поломку я вряд ли сумею.

Во время готовки совершенно забываю о собственных проблемах и даже о том, что нахожусь в чужой квартире. На мне вчерашняя одежда, и очень хочется в душ, но без Макса и его «боевой спецподготовки» я туда даже не сунусь.

Не выдерживаю и намазываю один бутерброд вареньем: привычка «кусочничать» осталась ещё с тех времён, когда по праздникам к нам приходила бабушка и помогала маме с готовкой. Меня постоянно ругали за то, что вечно верчусь под ногами и хватаю со стола всё, что плохо лежит, а мне просто хотелось быть частью чего-то большего; таинственного ритуала, который несколько раз в год объединяет членов семьи в единый механизм, в котором каждому отведено своё место и роль. Правда, стать частью я так и не успела: механизм заклинило, и в скором времени детали разлетелись в разные стороны и, несмотря на то, что мы с родителями по-прежнему жили под одной крышей, чинить возникшую поломку никто не собирался.

Совершенно не замечаю ничего вокруг, пока вспоминаю «былые деньки» и ностальгирую по тёплым семейным отношениям. Прихожу в себя только когда чувствую, как чьи-то руки разворачивают меня в противоположную сторону, и натыкаюсь взглядом на Макса. Он сонно щурится, замечает в моих руках импровизированный бутерброд и нагло откусывает не самый скромный кусок. А меня это его действие не столько удивляет, сколько заводит — настолько интимным и доверительным оно мне показалось. А может, я, как всегда, всё себе нафантазировала.

— Мне нравится такое утро, — он окидывает взглядом накрытый стол и целует меня в уголок губ. — Спасибо, детка.

Его последняя фраза греет мне душу и запускает внутри какой-то процесс умиления и благодарности, отчего мне хочется кинуться ему на шею.

Что я, в общем-то, и делаю.

Футболка при этом задирается по самое «не балуй», чем Макс не упускает случая воспользоваться и запускает под неё руки.

— Опять ты за своё? — хохочу я, потому что Соколовский проводит пальцами по моим бокам, отчего мне становится щекотно. — Что за волна озабоченности на тебя нашла?

Макс чуть отодвигается и хмуро смотрит в мои глаза.

— То есть, обнимая меня, ты считала, что я буду просто стоять? — Он прислоняется своим лбом к моему. — Чёрт, ты бессердечная.

— Макс… — начала было я, но мне, как всегда, не дали закончить.

— Молчи.

Парень целует меня в лоб, как ребёнка, и усаживается за стол. Тяжело вздыхаю и поворачиваюсь к электрическому чайнику, с которым я точно справлюсь — когда-то у нас тоже было такое чудо техники. Пока вода закипает, я гипнотизирую взглядом шкалу измерения уровня воды и прислушиваюсь, как Макс за спиной поглощает завтрак с усердием кашалота. Будто из голодного края приехал, честное слово…

Характерный щелчок извещает о готовности воды, и я поворачиваюсь к парню.

— Что ты хочешь? — спрашиваю. Он недвусмысленно окидывает меня взглядом, и из меня вырывается нервный смешок. — Макс, я серьёзно.

— Какая ты… — вздыхает он. — Уж и помечтать нельзя. Наплевать. Из твоих рук я даже яд готов выпить.

От такой перспективы меня передёргивает: почему-то не могла представить себе мир без Макса. Даже мысленно.

Завариваю обоим чёрный чай и подсаживаюсь за стол. Мы молча уплетаем завтрак, я мою посуду под чересчур внимательным взглядом парня и поворачиваюсь к нему лицом.

— Я хочу в душ, но боюсь что-нибудь сломать, так что мне нужна твоя помощь.

Вот ничему меня жизнь не учит. Знаю ведь, что он любую фразу вывернет наизнанку и расшифрует для себя так, как удобно ему, и всё равно говорю вещи, которые можно понять двояко.

Макс с хищной улыбкой поднимается на ноги и прижимает меня к стене.

— Могу даже спинку потереть, — довольно мурлычет он куда-то в изгиб моей шеи.

Я психологически погибаю, когда одна его рука стискивает моё бедро, а вторая сжимает талию, притягивая ближе к своему обладателю.

— Вообще-то, я имела в виду, что ты просто покажешь мне, что где включается… — бессвязно бормочу я, и мои мысли разлетаются испуганными птичками, когда я чувствую его губы в том месте, где шея соединяется с плечом. — Максим…

Хотелось произнести это недовольным голосом, но вместо этого вышел полувздох-полустон, и, кажется, я только что всё усугубила, потому что его лицо резко перемещается к моему, и он сминает мои губы в грубом требовательном поцелуе, которому я просто не в состоянии противостоять.

— Ты понятия не имеешь, как сильно я тебя хочу, — хрипит парень, пока я пытаюсь восстановить функцию дыхания. — Не знаю, сколько ещё смогу сдерживаться, но, на всякий случай будь готова к тому, что выдержка меня подведёт.

Я молчу, потому что в голове совершенно нет мыслей, а если бы и были — не знаю, что можно на такое ответить. «Держи себя в руках»? «Ты справишься»? «Я в тебя верю»?

«Не сдерживайся!» — упрямо вопит сердце, и мне приходится приложить все усилия, чтобы заставить его замолчать.

— Макс, нам ещё на пары нужно, — отрывисто произношу я. — И мне бы очень не хотелось ехать в универ грязной.

Парень тяжело вздыхает, выпускает меня и ведёт в ванную, в которой сам регулирует для меня температуру воды, сказав, что с одного раза я всё равно не запомню, а времени учить меня, как следует, у него нет. Скорее всего, он просто таким образом издевался надо мной, но я решила не обижаться, потому что в какой-то степени парень был прав.

Тёплая вода приятно снимает усталость и позволяет расслабиться — впервые за последние несколько дней. Мне немного непривычно, что не приходится думать о том, что сегодня будет очередной выматывающий душу вечер, и не нужно никого бояться — почему-то чисто интуитивно чувствую, что Макс меня ни за что не обидит. Может смутить, соблазнить или подшутить надо мной, но сделать больно — никогда.

С выключением воды проблем не возникает, и я выбираюсь на прохладный кафель, вытираясь пушистым махровым полотенцем. Жаль, что у меня нет других вещей кроме тех, что были на мне последние сутки; почему-то именно сейчас хотелось почувствовать чистоту каждой клеточкой тела.

Я успеваю надеть на влажное тело бельё, когда дверь в ванную неожиданно распахивается, и на пороге появляется Макс. Его глаза моментально темнеют, напоминая грозовое облако, а я покрываюсь красными пятнами стыда с головы до пят и нервно прикрываюсь полотенцем.

— Тебя стучаться не учили?!

Парень медленно подходит ко мне, и я чувствую его внимательный взгляд на своих неприкрытых ногах.

— Меня учили многим вещам, но, к счастью, я благополучно забыл половину из них, — тихо отвечает он, и его взгляд проходится по мне до самого лица. — Иначе не смог бы увидеть такое.

— Насмотрелся? — недовольно бурчу. — Ты за этим пришёл?

Макс на автомате поднимает руку, в которой я замечаю его белую футболку.

— У тебя нет другой одежды, и я подумал, что тебе захочется одеть хотя бы чистую футболку.

Удивлённо распахиваю глаза.

— Что?

— Оденешь её под свой свитер — никто ничего не заметит. — Он насмешливо смотрит на меня. — И я не понимаю, почему ты прячешься, если у нас уже был секс.

Я вспыхиваю сильнее и, наверно, об меня при желании можно зажечь спичку.

— Верх ты точно не видел.

Я всё ещё помню, что сверху на мне была одежда, когда в клубе мы оба потеряли над собой контроль.

Ну, вот я опять — говорю прежде, чем успеваю обдумать свои слова. Макс щурится и подходит почти вплотную; настолько близко, что мне становится нечем дышать.

— Мы можем это исправить, — слышу его тихий шёпот.

Сильнее стискиваю пальцами края полотенца и вместо ответа качаю головой, потому что в горле пересохло, а язык прилип к нёбу. Парень закатывает глаза и сгребает футболку.

— Подними руки, детка.

Я ошарашенно смотрю в его лицо и понимаю, что он совершенно не шутит.

— Я сама могу одеться! — возмущённо возражаю.

— Тогда я никуда отсюда не уйду, — нагло отвечает брюнет и складывает руки на груди.

Боже… Ну за что моей ранимой психике такие испытания? Мне было стыдно самой видеть собственное тело, поэтому я никогда не переодевалась перед зеркалом, а уж позволить увидеть его Максу… Но ведь он не уйдёт и в конечном итоге всё равно найдёт способ заставить меня подчиниться.

С обречённым вздохом прикрываю глаза, заранее боясь его реакции, и отпускаю края полотенца, которое кулем летит на пол. При этом от любопытства сдержаться не удаётся, и я всё же открываю глаза обратно.

Выражение лица Макса из игривого резко превращается в донельзя разозлённое; может, это из-за того, что я чересчур худая, а может, потому, что мои рёбра покрыты уже маленькими, но всё-таки заметными желтеющими синяками. Кажется, парень даже дышать перестаёт, только сильнее стискивает футболку кулаками, что аж костяшки пальцев белеют. Теперь настаёт его очередь прикрывать глаза, но ненадолго: когда я тянусь обратно к полотенцу, он перехватывает мои руки и тянет меня на себя.

— Когда-нибудь я нахер сломаю ему руки за то, что он вообще посмел к тебе прикоснуться, — гневно выдыхает Макс, и по коже проносится холодная волна мурашек.

— Не нужно, — печально качаю головой. — И пожалуйста, Максим, перестань ругаться, ты мне этим очень его напоминаешь.

Его губы вновь прикасаются к моему лбу.

— Я постараюсь, детка. А теперь будь хорошей девочкой и подними руки.

Выполняю его просьбу и позволяю натянуть на меня футболку, которая прячет от взгляда Макса самые стратегически важные места. Но парень меня не отпускает; притягивает к себе и впервые не пытается приставать — просто обнимает, словно пытается защитить или успокоить. Но мне спокойно и тогда, когда он просто находится рядом.

— Моя очередь принимать душ, — бормочет он в мою макушку. — И если ты не хочешь посмотреть, как я моюсь, то…

Закончить ему не даю; просто прихватываю свои вещи и пулей вылетаю из ванной, слыша за спиной его призрачный хохот.

В спальне, в которой мы с Максом спали, привожу себя в порядок и каким-то шестым чувством ощущаю, что это именно его комната, а не одна из гостевых. Когда одежда надета, а волосы заплетены в косу, выхожу в коридор одновременно с Максом, который покидает ванную, и вот я уже сама готова помянуть его крепким словечком.

Матерь Божья.

Верхняя часть его тела оказывается обнажена, как в моём самом непотребном сне. Соблазнительное, словно грех, оно притягивает мой взгляд и, кажется, Максим прекрасно знает об этом и нагло пользуется своей властью надо мной.

Вот же чёрт!

— Макс… — срывается с губ.

Не знаю, что именно я хотела сказать: насколько он сексуален, бессердечен или просто попросить его одеться, — но как итог в голове полная каша, а мысли крутятся исключительно вокруг его родинок.

— Не трясись, — усмехается парень. — Сейчас оденусь, и поедем на учёбу.

Он уверенно обходит меня и как бы случайно задевает пальцами тыльную сторону моей ладони. Казалось бы, обычный жест, но с участием Макса даже такое нехитрое действие приобретает невероятно интимный подтекст.

Пока он приводит себя в порядок, я опускаюсь на колени и поглаживаю кота, который довольно мурчит и доверчиво трётся головой об мою руку.

В машине по дороге в универ царит абсолютная тишина, и я вновь начинаю думать о своих родителях. Что такого я сделала почти пятнадцать лет назад, что их отношение ко мне резко поменялось? Я ведь всегда и во всём старалась быть идеальной дочерью: помогала по дому, вместо того, чтобы гулять с подружками; хорошо училась и никогда ничего не просила, кроме любви, которая и так сама собой разумелась. Я вовсе не хвастаюсь, но ровно в то же самое время большинство моих ровесниц уж делали своим родителям внуков по заброшенным стройкам, курили или принимали наркотики в замызганных подъездах. И самым обидным во всём этом было то, что родители не бросали своих непутёвых детей на произвол судьбы, не поднимали на них руку и не относились к ним как к вещам. Поддерживали, несмотря ни на что. А я за все свои достижения лишь удостаивалась очередного звания «неблагодарной твари» и получала очередной «тату» на рёбра, спину или щёку. Почему именно я и за что, понять так и не получилось, хотя ещё в самом начале я пыталась узнать у родителей, что именно делаю не так. Ответ был очевиден: оскорбление и побои. Больше я эту тему не затрагивала, потому что потеряла надежду на то, что их «ответы» когда-то изменятся.

— Ты хочешь заехать домой за вещами? — вклинивается в мои мысли голос Макса.

Я устало смотрю в окно, искренне желая проснуться и очутиться в параллельной вселенной, где родители меня любят.

— Они сожгли все мои вещи, — тихо отвечаю. — Алиса купила мне новые, могу заехать к ней, наверно, если она не поступила с ними так же.

— Какого чёрта им понадобилось сжигать их?

Недоумение в его голосе звучало как-то комично, поэтому я позволила своим губам растянуться в улыбке.

— Должно быть, было противно смотреть на всё то, что напоминало им о неблагодарной дочери.

— Это же просто… дикость, — вспоминает о своём обещании не ругаться, и я чувствую внутреннее тепло. Я протягиваю руку к его голове и запускаю пальцы в волосы, слегка массируя его затылок, отчего Макс довольно щурится. — Осторожно, а то ещё привыкну.

Я снова улыбаюсь, но руку не убираю: мне нравится, что я тоже имею над ним маленькую власть, судя по тому, что его голос слегка охрип.

— Расскажи мне о своих друзьях, — неожиданно даже для самой себя прошу я и непроизвольно замираю в ожидании ответа.

Но парня мой вопрос, кажется, совершенно не смущает.

— Мы знакомы почти с рождения; ходили в один детский сад, учились в одной школе, теперь вот вместе учимся. Парни, в общем-то, неплохие ребята, несмотря на то, что иногда несут полную чушь.

Несколько секунд просто смотрю на Макса.

— Они тебе очень дороги, — делаю очевидный вывод.

Макс усмехается.

— Жизнь заставила уяснить, кто твой истинный друг. Именно поэтому, чтобы ни случилось, ни один из нас не оставит остальных в беде.

Если бы он только знал, как в этот самый момент я ему завидовала… Мне казалось, что у меня тоже была подруга, которой я доверяла и на которую всегда могла положиться, а Алиса поступила со мной в духе моих родителей: некоторое время пожалела, а потом сделал больно. Мне до сих пор не верилось, что всё это происходит на самом деле.

— О чём ты задумалась, детка? — спрашивает Макс, изредка пробегая глазами по моему лицу. — На будущее: мне не нравится, когда ты хмуришься.

Я долго и очень внимательно смотрю на Макса, пока тот уверенно ведёт машину по бесконечному полотну городской дороги и не отводит от неё глаз. Потом резко, не давая себе времени передумать, наклоняюсь к нему и быстро целую его в щёку: мне просто хочется хоть как-то отблагодарить его за всё, что он для меня делает.

Макс никак не реагирует; ну, точнее, почти никак: сжимает зубы и впивается пальцами в руль.

До самой университетской парковки мы не произносим ни слова; даже в моей голове пусто, несмотря на то, что возможностей прокрутить заново всю свою жизнь хоть отбавляй. Когда машина тормозит, я отстёгиваю ремень безопасности и тянусь к ручке дверцы, но слышу уже такой привычный звук блокировки и обречённо вздыхаю.

— Теперь моя очередь, — слышу за спиной напряжённый голос и поворачиваюсь к Максу, который манит меня к себе пальцем — в точности как тогда в клубе. — Иди сюда.

Вжимаюсь спиной в дверцу и категорично качаю головой. Макса моё мнение ожидаемо не волнует, потому что он хватает меня за руку и медленно тянет к себе. Настолько медленно, чтобы до меня точно дошло, что выбора у меня нет, и он всё равно сделает то, что собирается.

Его требовательные и жадные губы встречают мои на полпути, и я напрочь теряю себя. Из головы вылетают мысли даже о том, что мы находимся в общественном месте, и нас могут увидеть не только студенты, но и преподаватели. И если я об этом забыла, то Максим и вовсе не думал.

— Жду — не дождусь вечера, Бемби, — часто дышит парень, пока я оглядываюсь по сторонам и замечаю внимательные взгляды четверых парней, стоявших в аккурат напротив машины Максима.

У одного из них — того, что с чёлкой — дёргался глаз.

— А что будет вечером? — дрожу я в ответ.

Он наклоняется к моему уху, словно здесь есть кто-то, кто мог бы подслушать всё, что он собирается сказать.

— Мы.

Одно-единственное слово. Местоимение, если не ошибаюсь. Две безобидные буквы. Но, произнесённые вместе и губами Макса, они кажутся мне слишком многообещающими, и я пытаюсь прикинуть, куда можно сбежать этим самым вечером. Потому что по поводу парня всё ещё не решила ничего конкретного, но уже сейчас чувствую невероятную тягу к нему. А под воздействием эмоций нельзя принимать решения.

Но как вообще можно думать о чём-то серьёзном, когда он смотрит на меня ТАКИМ взглядом?

По капоту его машины кто-то стучит кулаком, и Макс недовольно поворачивается к лобовому стеклу, чтобы послать нарушителю свой убийственный взгляд; при этом ладони Макса всё ещё сжимают мою талию в своём стальном капкане. Парень тяжело вздыхает и быстро целует меня в губы.

— Идём знакомиться, — бурчит он.

Моё сердце почему-то начинает быстро биться от страха, но я всё же выбираюсь на улицу вслед за парнем.

— Ну наконец-то! — восклицает один из парней. — Я уж думал, ты окончательно потерян для общества! Знаешь, друг, от тебя я такой подставы меньше всего ожидал…

Мои щёки начинают смущённо полыхать, грозя превратиться в два кусочка угля.

— Заткнись, Шастинский, — ворчит Макс и обнимает меня за талию. От этого жеста мне становится лишь ещё более неловко, но всё же немного спокойнее. — Нина, это мои лучшие друзья — Егор, Костя, Лёха, Кирилл и Ксения. Ребята, это Нина.

— Привет, — застенчиво бормочу в ответ и вспыхиваю ещё больше, хотя куда уже.

Присутствующие нестройным хором приветствуют меня в ответ, хотя при этом их лица выглядели довольно-таки… удивлёнными. Окидываю неуверенным взглядом всех и замираю на лице девушки, которая улыбается мне настолько открыто и дружелюбно, что я не могу сдержаться от ответной улыбки. Девушка — Ксения — прижимается к боку Кирилла, и на её безымянном пальце правой руки я с удивлением замечаю обручальное кольцо. Чтобы подтвердить свою догадку, перевожу взгляд на правую руку парня, которой он обнимает девушку за плечи, и вижу точно такое же кольцо.

Выходит…

— Да, мы с этим оболтусом женаты, — улыбается Ксения, заметив мой интерес.

— Не понял, — притворно возмущается Кирилл. — Это кто здесь оболтус?

— Ты, конечно, — смеётся девушка в ответ и посылает мужу полный обожания взгляд. — Но за это я тебя и люблю.

Парень улыбается и целует девушку по-настоящему. Чувства между ними настолько искренние, что мне невольно становится завидно.

— Ну чё, Ёжик, теперь наша очередь искать невест? — спрашивает Лёша у друга, стоявшего рядом.

— Ёжик? — удивлённо переспрашиваю я.

Парни переглядываются и фыркают в унисон.

— Да уж, наградил кличкой твой благоверный, хрен отвертишься теперь, — отвечает Егор и выразительно смотрит на Макса.

Мой благоверный?

— Кстати, приятно познакомиться, — улыбается Лёша во все тридцать два.

Прежде чем я успеваю сообразить, Лёша хватает мою руку и подносит к своим губам, отчего я, наверно, становлюсь точной репродукцией свеклы. Но коснуться тыльной стороны моей ладони парень не успевает: Макс сгребает его за шиворот и отпихивает в сторону, одновременно другой рукой пряча меня за свою спину.

— Только не её, — произносит он, и в его голосе при этом звучит неприкрытая угроза. — Видит Бог, я за тебя под поезд лягу, но до неё не смей дотрагиваться.

Я удивлённо роняю на пол челюсть и выглядываю из-за его руки, потому что до плеча не дотягиваюсь. Егор, Лёша и Костя смотрят на Максима, словно перед ними пришелец; брови Ксении удивлённо взлетели вверх, но вместе с тем в глазах светится плохо скрытая радость; а вот Кирилл выглядит каким-то… самодовольным, что ли.

— Даже не знаю, позлорадствовать или пожалеть тебя… — выдаёт он только парням понятные слова, потому что я уж точно ничего не понимаю.

Максим морщится от его слов.

— Я же уже извинился, чего ещё ты хочешь?

Кирилл усмехается.

— Да ладно, это я так, для проформы. Рад за тебя.

Теперь уже мои брови подтягиваются до самых корней волос, как совсем недавно у Ксении. Что вообще происходит?

Перевожу вопросительный взгляд на затылок Максима.

— Я чего-то не знаю?

Я определённо чего-то не знаю.

Макс поворачивает ко мне голову и пару минут просто смотрит на меня так, словно видит впервые, а потом сгребает меня в охапку под свою левую руку.

— Ничего особенного, детка. Потом как-нибудь расскажу.

Слышу весёлый смех Ксении и поворачиваюсь к ней.

— У нас с Кириллом всё точно так же начиналось, — поясняет она. — Особенное прозвище, эти долгие обжигающие взгляды, говорящие без слов…

Прячу смущённое окончательно лицо на груди Максима.

— Она просто чудо, Макс, — вновь слышу голос Ксении, но уже гораздо ближе, и чувствую её руку на своём плече. — Мне бы очень хотелось, чтобы мы подружились.

«Знала бы ты, как мне хочется иметь настоящих друзей…» — мысленно вздыхаю я.

Лицо девушки ни капли не фальшивит и выглядит очень даже открытым.

— Думаю, можно попробовать, — неуверенно отвечаю, и Ксения улыбается.

— Надо обязательно встретиться как-нибудь без мальчишек и поболтать, как ты на это смотришь?

— Отлично, но не в ближайшем будущем, извини, — отвечает вместо меня Макс, и мой рот удивлённо распахивается.

— Ну точно влюбился, — ворчит Лёша.

Влюбился?

— Он, конечно, будет всё отрицать, но ты его не слушай, — перебивает Кирилл, обращаясь явно ко мне, но при этом смотря на Макса.

Мне почему-то начало казаться, что над головами начали собираться грозовые тучи, которые вот-вот выльются во что-то серьёзное.

— Ну что вы девочку пугаете? — недовольно ворчит Ксения. — Она же не в курсе, что это ваша обычная манера общения; на ней вон лица нет.

Все шесть пар глаз устремились на меня, и, непривыкшая к такому повышенному вниманию, я вновь краснею.

— Не обращай внимания, детка, — усмехается Макс. — Я ж говорил, мы друг за друга горой, даже если кто-то иногда несёт хе… полную чушь.

Вот честно, мне очень приятно, что ради меня он старается исправить свою речь, но вот его парни отчего-то испытывают противоположные чувства.

Лёша, например, подозрительно щуриться.

— Не понял, а ты с каких это пор начал свой привычный лексикон менять? Я так тебя скоро совсем понимать перестану.

— С тех самых, — вызывающе отвечает Макс и прижимает меня к себе ещё сильнее.

Егор закатил глаза.

— Вот ничего не имею против вас, девочки, — бросает он на нас с Ксенией выразительный взгляд, — но Боже упаси меня от такого геморроя.

— Это с твоей-то Олей? — скептически интересуется Кирилл. — На что поспорим, что через месяц ты влюбишься?

— Знаешь что? Иди-ка ты…

Договорить Егор не успевает, потому что Макс взмахом руки просит его замолчать.

— Не ругайся при девочках.

У всех присутствующих коллективно взлетают брови, но от комментариев воздерживаются.

— Пошли уже на пары. Раньше сядем — раньше выйдем, — избито шутит Лёша.

Компания дружно трогается с места; я на буксире у Макса, потому что от количества пережитых эмоций едва передвигаю ноги. Но не успеваю сделать и пары шагов, когда на локоть опускается чья-то рука.

— Могу я украсть твою девушку на пару минут? — мягко спрашивает Макса Ксения.

Он неуверенно кивает и позволяет ей утащить меня в сторону, но при этом сам застывает на месте.

— Послушай, Нина, Макс рассказал мне, что тебе через многое пришлось пройти… — Я ошарашенно уставилась на девушку, которая тут же успокаивающе покачала головой. — Нет-нет, он не сказал, через что именно, просто упомянул, что было нелегко. Послушай, мальчики иногда бывают немного… агрессивными и грубыми, но они вовсе не плохие. Мне тоже сначала было немного непривычно видеть Кирилла пьяным, но…

— Пьяным?

Мои глаза широко распахиваются, когда до меня доходит смысл сказанного девушкой: парни пьют, а, значит, и Макс тоже. Внутри густой чёрной смолой начал разливаться первобытный страх, потому что с пьяными у меня был только один опыт — весьма неприятный и очень болезненный.

— Нет-нет, они совершенно не буянят, — улыбается Ксения. — Я даже не помню, что бы меня ещё что-то смешило так сильно, как эта нестоящая на ногах пятёрка.

Недоверчиво хмурюсь.

— Что же здесь смешного?

До меня действительно не доходит, потому что всякий раз как отец напивался, впору было рыть окопы и прятаться где-то поглубже. Желательно в другом городе. Но и трезвый он тоже был не особенно со мной любезен, разве что реже поднимал на меня руку, но и такое тоже случалось.

Ксения внимательно изучает моё лицо, пока я героически сражаюсь с собственными страхами в голове.

— Кто-то, будучи пьяным, тебя обидел, не так ли?

Я понуро опускаю голову.

— Родители.

Ответ выходит тихим и нерешительным, потому что Ксения — единственный пока ещё чужой мне человек, которому я решилась открыться. Алиса была моей подругой, поэтому знала о моей ситуации, а Макс узнал о ней случайно — когда проследил за мной до самого дома и застал всё это нелицеприятное действо.

— Мне очень жаль, — искренне произносит она, и в её голосе я не слышу ни капли фальши или отвращения: в конце концов, многие, узнав, что я дочь неблагополучных родителей, могли бы запросто потерять желание со мной общаться. — Но эти ребята не такие. Да, у них срывает словесные тормоза, и они начинают нести всякий бред, но при этом никогда не делают глупостей, — ну, по крайней мере, в масштабном смысле.

— А бывает и не масштабный?

Ксения улыбается.

— Ещё как. Жаль, что ты не застала аэрографию на их машинах — в свой последний большой загул они сделали себе татуировки и разрисовали свои машины.

— В каком именно месте они сделали тату? — нахмурившись, спрашиваю я.

Что-то я не припомню, чтобы видела что-то такое у Макса. Разве что она находится где-то в труднодоступном месте…

— На правом предплечье.

Мои брови удивлённо поползли вверх: как я могла не заметить на его руке тату?

«Очень просто, — отвечает внутренний голос. — Ты была настолько занята его родинками, что вообще больше ничего не видела».

С этим я не могу не согласиться: всякий раз при взгляде на них мозги словно отключаются. Думаю, если у меня в тот момент спросить моё имя, я вряд ли отвечу.

Поворачиваю голову в сторону Макса и натыкаюсь на его изучающий взгляд. Даже отсюда, хмурый и задумчивый, он выглядит таким красивым, что я просто теряюсь и никак не могу взять в толк, что он во мне нашёл. Разве что я, как и все ущербные, вызываю у него чувство жалости…

— В общем, если вдруг они решат собраться вместе, не паникуй и не торопись сбегать он него, — продолжает девушка, пока мы с Максом играем в «гляделки». — Судя по тому, что я сегодня видела, ты ему очень дорога, и он ни за что тебя не обидит.

— Я знаю, что не обидит, — тихо выдыхаю я, потому что в первом утверждении Ксении слишком сомневаюсь.

Девушка тепло мне улыбается и бредёт в сторону входа, предоставив мне возможность идти с Максом.

— О чём вы говорили? — как будто без интереса спрашивает он, хотя я вижу его хмурый вид.

— Да так, ни о чём, — бормочу в ответ.

Пока что я не хочу делиться с Максом тем, что знаю о его развлечениях. Мне бы очень хотелось верить, что я никогда не увижу его в таком состоянии, но если всё-таки увижу, мне сначала надо подготовить свою психику к тому, что Макс — не мой отец.

Парень уверенно берёт меня за руку, пока мы вместе шагаем на факультет психологии, и только сейчас я начинаю осознавать, какой подвиг мне предстоит совершить: после того, как я узнала о двуличии Алисы, мы впервые столкнёмся с ней, и она, скорее всего, даже не в курсе того, что мне всё известно. Притворяться я никогда не умела, и она сразу догадается, что что-то не так, поэтому лучше сразу расставить все точки над «и» и оградить себя от ненужной нервотрёпки.

В просторном фойе Максим останавливается, потому что мы должны разойтись в разные коридоры и не увидимся до самого конца учебного дня: на переменах у меня нет времени праздно болтать ни о чём — то, что я больше не живу с родителями, никак не влияет на мою цель окончить университет с достоинством.

— Не слушай её, что бы она ни говорила, — твёрдо произносит он. — Ради собственной шкуры она готова сказать и сделать всё что угодно. Не думай, что я говорю это лишь для того, чтобы спасти свою шкуру — это не так. Просто однажды я уже проигнорировал её преследования, и после попал в неприятную ситуацию; не хочу, чтобы с тобой случилось то же самое. — Он целует мою ладонь и прижимает её к своей щеке. — И пожалуйста, хотя бы в этот раз не сбегай и дождись меня.

Я уверенно киваю головой: в конце концов, я живу в его квартире и без него туда попасть всё равно не смогу. Но Максу моего кивка явно недостаточно.

— Обещай.

В его глазах полыхает огонь, который гипнотизирует меня как безвольную куклу, и я слышу собственный голос как сквозь вату.

— Обещаю.

Он тут же накидывается на меня с поцелуем, от которого я едва могу стоять, и, если бы не сильные руки Макса, обнимающие меня, я бы точно упала на пол как куль с мукой.

С трудом вспоминая, как переставлять ноги, я направляюсь в сторону своей аудитории под зорким наблюдением Максима, и, по мере моего приближения, ноги начинают трястись всё сильнее. На душе было так муторно, словно это я сделала гадость Алисе, и сейчас меня за это будут линчевать. И почему мне досталась эта дурацкая черта характера, из-за которой я чувствую себя виноватой даже в чужих грехах?

В аудитории царит привычный шум и гам, потому что, несмотря на то, что пара уже началась, преподаватель ещё не пришёл, и группа пользовалась лишней возможностью поболтать и повеселиться. Алиса уже сидит на нашем привычном месте — третий стол в центральном ряду — и чему-то улыбается, глядя в экран телефона. Сегодня мне её улыбка кажется какой-то ядовитой и ненастоящей: должно быть, потому, что к самой девушке я теперь отношусь предвзято. Вот она вскидывает голову, натыкается на моё взгляд, и её лицо как-то меняется: на нём одновременно отражаются и недовольство, и страх. Почему-то именно её страх придаёт мне сил и сметает чувство неуверенности, которое я обычно испытывала в её присутствии: человек не будет так явно бояться, зная, что он не виноват. А если её лицо практически пошло стыдливыми пятнами, значит, рыльце её в пушку, как любит говорить бабушка.

А вот её недовольство меня обескураживает: разве она имеет право на это чувство, когда так подло пыталась отвадить меня от Макса? Ведь она сама заметила, что он мне понравился; разве она не должна была, на правах подруги, поддержать меня и вселить уверенность в том, что однажды Максим заметит меня не только как девушку на пару ночей? И, если она действительно называла себя моей подругой и желала мне счастья, то не должна ли была отступить от парня, который к ней явно безразличен? В конце концов, она никогда не рассказывала мне о том, что Макс ей нравится, а я не специально выбрала именно его. Или он — меня.

Алиса как-то наигранно радостно улыбается, но ровно до тех пор, пока я не прохожу мимо, чтобы сесть в самом конце аудитории за стол в самом углу. И, если поначалу она удивилась моему поведению, то теперь метала глазами молнии, и я изо всех сил старалась подавить в себе желание привычно сжаться в комочек. И от этого мне стало лишь ещё больнее: она знала, как именно я реагирую на подобные «выпады» и пользовалась этим. А ведь я искренне считала её не только лучшей подругой, но и единственным на всём свете человеком, которому можно безоговорочно доверять. Это после неудачного-то опыта с родителями… Хотелось бы думать, что это — слепая вера в добро, но на поверку оказывается обычной наивностью неподготовленной к взрослой жизни глупой девочки.

Все три пары я сижу как на иголках, и даже на переменах не получаю возможности расслабиться, потому что Алиса хоть и сидит впереди, всё-таки умудряется посылать мне испепеляющие душу ядовитые взгляды. Мне очень хочется заплакать, но, во-первых, при всех проявлять такие эмоции я не могу, а во-вторых, не должна позволять ей увидеть мою слабость.

Когда звенит звонок с последней пары, я собираю вещи как можно быстрее и буквально несусь по коридорам в сторону выхода, к парковке, где, как я очень надеюсь, меня будет ждать Макс. Алиса следует буквально за мной по пятам, и я стараюсь не оборачиваться словно жертва, которую преследует охотник.

Целиком погрузившись в свои невесёлые мысли, я совершенно не замечаю ничего вокруг и врезаюсь в чьё-то крепкое тело.

— Эй, детка, ты в порядке? — спрашивает Макс, хватая меня за плечи и спасая от падения, и я облегчённо выдыхаю.

Поворачиваю голову в сторону Алисы, которая столбом застыла в десяти метрах от нас и с удивлением и ужасом смотрит на то, как меня обнимают руки Макса. У меня просто психологически больше нет сил смотреть на неё, так что я прячу лицо на груди парня и обхватываю его за талию руками так, как утопающий хватается за спасательный круг.

— Она что-то тебе сказала? — слышу его рассерженный голос.

Просто качаю головой, вдыхая запах Макса, который успокаивает меня получше любых таблеток. А может всё дело в самом парне, в руках которого я чувствую себя в безопасности.

— Ого, мы, походу, профукали целый охренительный экшен, — слышу голос Лёши и отлепляюсь от груди Макса, чтобы посмотреть на его друга. Лёша замечает мой взгляд и его лицо озаряет весёлая ухмылка. — Прошу прощения, «похоже, пропустили увлекательно зрелище».

При этом парень так брезгливо морщится, словно его только что попросили съесть живую улитку. Пару секунд я ничего не понимаю, а потом до меня, как и до всех остальных, доходит, что он просто не в восторге от того, что Макс запретил ему ругаться в моём присутствии. Бросаю задумчивый взгляд на своего защитника и вижу, что он едва сдерживает смех, впрочем, как и все остальные, но когда он замечает мой взгляд, его лицо становится серьёзнее.

— Так что тебе сказала Алиса?

— Совершенно ничего, но её лицо сказало за неё всё то, что я так боюсь услышать, — признаюсь я, чувствуя себя при этом по-детски слабой.

Максим целует меня в макушку — он вообще в последнее время очень часто меня куда-нибудь целует — и утыкается в неё лицом.

— Так, я, конечно, понимаю, что у вас — конфетно-букетный период, но можно мы хотя бы сегодня соберёмся мужской компанией? — пробурчал Егор. — А то ряды нашей банды и так потихоньку редеют…

Я по очереди обвожу глазами парней, ненадолго задержав внимание на Косте. Он в разговоры не вмешивался и вообще вёл себя странно… тихо, хотя, если судить по тому, что рассказывал Макс, все парни чудили одинаково.

А ещё я задумываюсь о том, что, если они сегодня соберутся вместе, то это однозначно не для того, чтобы поиграть в шахматы…

— А я могла бы составить компанию Нине, — с восторгом предлагает Ксения.

Я помню, что она хотела как-нибудь встретиться и «поболтать», но всё равно не думала, что это «как-нибудь» наступит именно сегодня. И мне приходится изображать из себя молчаливую мумию, потому что я не знаю, как можно мягко отказаться.

— Не думаю, что это хорошая идея, — произносит Макс. — Нина живёт со мной, а я не привык, что по моей квартире кто-то шарится. Без обид.

— Не понял, — обалдевает Егор. Почему-то его прозвище «Ёжик» кажется мне очень милым. — В каком это смысле она живёт с тобой?

— В самом прямом, — скалится Макс во всю свою волчью пасть.

А я готова в очередной раз за сегодняшний день провалиться от стыда под землю.

— Да какие тут могут быть обиды, — не унывает Ксения и смотрит на Кирилла. — Мой муж, помнится, в свою машину тоже никого не пускал.

По компании проносится волна смешков, и перебраниваясь, мы разбредаемся по автомобилям. Правда, оказавшись внутри тесного слона, вдали от разряжающей обстановку компании, меня снова накрывает страх перед пьяным Максом.

— Я знаю, о чём ты думаешь, — словно всё это время подслушивая мои мысли, тихо говорит парень, когда мы сворачиваем с автострады в сторону его дома.

— Например, о том, почему ты пустил меня к себе, если тебе не нравятся чужие люди в доме, — просто мастерски меняю я тему разговора.

— Ты — совсем другое дело, — усмехается Макс в ответ на моё неуклюжее увиливание, а я пытаюсь понять, в чём именно заключается моя «особенность». — Но мы сейчас говорим не об этом.

Тяжёлый вздох вырывается из меня.

— Тогда, может быть, поговорим о том, что происходит с Костей?

На лице Максима отражается недоумение.

— А что с ним не так?

Закатываю глаза к потолку — все мужчины одинаково невнимательные.

— Да он же как воды в рот набрал. Я от него за сегодня и полслова не услышала, и не только в свой адрес.

Максим пару минут задумчиво хмурится.

— То-то я смотрю, что Лёха такой недовольный. В нашей банде всё гораздо запущеннее, чем я предполагал, так что я просто обязан поехать и всё выяснить. Но это произойдёт не раньше, чем ты ответишь, о чём думала несколько минут назад.

— Мне страшно, если ты об этом.

Макс паркует машину во дворе своего дома. Они с парнями договорились встретиться в каком-то их любимом клубе, носившем название геометрической фигуры — не то в «Квадрат», не то в «Круг» — сразу после учёбы и «пропустить по паре стаканчиков пива», но что-то мне подсказывало, что парой стаканчиков они не обойдутся. Так как я приехала вместе с Максом, ему милостиво позволили сначала отвезти меня домой, а уж потом приезжать на место встречи.

Вновь щёлкает блокировка, и я уже начинаю закипать от недовольства в ответ на эту его вечную уловку.

Поворачиваюсь к нему лицом.

— Перестань так делать!

Макс качает головой.

— Ты не можешь запретить мне всё, это бессердечно. Оставь хотя бы это. — Он укладывает руку на моё бедро и медленно тянет её вверх по моей ноге. — И это. — А после придвигается слишком близко, что бы я могла нормально дышать. — И это тоже.

Последняя фраза выходит совсем шёпотом; он накрывает мои губы своими, так и не убрав руки с бедра, и такой тандем здорово отвлекает меня от всяких мрачных мыслей. Вторую его руку уже чувствую на своей талии, которая прижимает меня всё ближе к парню. Его настырный язык проникает в мой рот, и я чувствую, как тело и душу медленно начинает расщеплять на атомы. Сейчас Макс напоминает мне осьминога, который привязал меня к себе всеми щупальцами.

— Мне жаль, что наш вечер отменяется, но я обязательно это исправлю, — хрипит он в мои губы. — Иди домой, детка. Я скоро вернусь.

Быстрый поцелуй, и я слышу характерный звук своей свободы. Макс выдаёт мне запасной комплект ключей, и из машины я буквально вываливаюсь, потому что ноги до сих пор ватные. Помахав парню на прощание и услышав его ответный гудок, захожу в подъезд.

В доме навожу порядок — если его можно навести в и так чистой квартире — и вожусь с котёнком, вместе с которым и засыпаю прямо на мягком ковре в огромной гостиной.

Не знаю, что именно меня разбудило: кошачьи когти, вонзившиеся в мой живот, грохот чего-то тяжёлого в коридоре или сдавленное ругательство голосом Макса. Вскакиваю на ноги, пытаясь определить, где нахожусь, и на ощупь добираюсь до коридора, но страх сковывает настолько, что ноги заплетаются сами за себя. Выхожу в коридор, щёлкаю выключателем и замираю на месте.

Максим сидит на полу на пятой точке и с грацией бегемота пытается стащить с ног кроссовки, при этом постоянно шикая на них и громким шёпотом прося их не шуметь, чтобы «не разбудить его детку» — меня. При этом он совершенно не реагирует на то, что в коридоре резко стало светло и явно не от взошедшего солнца. Наконец его обувь занимает законное место возле дверей, и Максим поднимает голову, старательно щурится несколько секунд, а после устало трёт глаза.

— Детка, ты почему не спишь? — ворчит он, и мои брови улетают куда-то на затылок. — И почему в моей квартире три твои близняшки?

До меня не сразу доходит, что у него просто всё троится перед глазами от алкоголя.

— Ты в порядке? — опасливо спрашиваю, хотя страха вопреки всему не ощущаю.

Должно быть, это из-за того, что в этом положении на полу Макс выглядел скорее комично, чем грозно. Права была Ксения: в алкогольном опьянении эти парни — то ещё зрелище.

Макс пытается подняться на ноги, но у него ничего не получается, и я задаюсь вопросом, как именно он добрался до дома. Медленно опускаюсь на четвереньки и подползаю к парню, который опёрся спиной о стену и устало вздохнул.

— Тебе помочь?

Парень внимательно и волнующе долго смотрит на меня, а потом заправляет мне за ухо выбившуюся из косы прядь волос.

— Ты такая красивая, — шепчет он, и моё сердце замирает: неужели он говорит правду? — Тебе придётся оставить меня на коврике под дверью, так что буду благодарен, если притащишь подушку.

Упрямо качаю головой и подныриваю под его правую руку.

— Ты заболеешь, если будешь спать на полу.

Тяну его вверх, но он даже не пытается облегчить мне задачу; просто смотрит так, что у меня ослабевают все мышцы разом.

Не замечаю, как оказываюсь на его коленях; быть может, его неспособность подняться — чистой воды бутафория, чтобы ослабить мою бдительность.

— С такого ракурса ты мне нравишься больше, — произносит он абсолютно трезвым голосом, нависая надо мной, и только сейчас до меня доходит, что я не слышала от него запаха перегара, который обычно исходит от пьяных. Макс укладывает меня на сгиб локтя левой руки, а я от удивления даже возразить не могу.

— Ты что, притворялся? — выдыхаю.

Макс целует меня так, что я тут же забываю о том, что жду ответа на свой вопрос.

— Просто хотел показать, как выглядит моё возвращение домой после таких посиделок с парнями. Не хочу, чтобы ты меня боялась.

Его свободная рука подныривает под мою футболку, оглаживая спину, и я моментально загораюсь.

— Покажи своё тату, — вспоминаю неожиданно наш с Ксенией разговор.

Макс усмехается, вытягивает правую руку, и на его предплечье я действительно замечаю замысловатую татуировку, а чуть выше — ещё одну, слишком сложную для моего объятого желанием сознания. Не могу удержаться и дотрагиваюсь до неё кончиками пальцев, обводя чёрные линии.

— Ты меня в могилу вгонишь, — выдыхает Макс и прикрывает глаза.

Перевожу взгляд на его лицо, которое уже свело от напряжения, и чувствую своей пятой точкой, насколько сильно он меня хочет. Тело ожидаемо отзывается дрожью, и я решаюсь — тянусь к лицу парня и приникаю к его губам. Он на несколько секунд совершенно не двигается — от удивления, видимо — а после набрасывается на меня, словно изголодавшийся зверь. Чувствую твёрдую поверхность под своей спиной и слышу, как с обречённым звуком рвётся на мне футболка Макса — его же руками.

— Я очень не хочу этого делать, но вынужден спросить тебя, детка, — прерывисто дышит он. — Хочешь ли ты сейчас, чтобы я остановился? Потом будет поздно: даже если ты одумаешься, притормозить я уже не смогу.

Мне даже думать об этом не хотелось, потому что я до невозможного устала: устала принимать решения, устала от одиночества, устала быть сильной… Если я чего сейчас и хотела, так это Макса — целиком и без остатка. Со всеми его татуировками, родинками, недостатками и даже тараканами в голове.

— Нет.

Едва успеваю ответить, потому что Максим тут же набрасывается на меня снова, не давая возможности передумать, отбирая мой кислород и отдавая собственный. Понимаю, что мы оба лишились одежды только тогда, когда спиной ощущаю прохладу пола, а грудью — горячую кожу Макса.

— В следующий раз это обязательно будет в постели, детка, — стонет он скорее для себя, потому что я уже практически не воспринимаю реальность — Макс мой и во мне. — Обещаю.

Я перестаю что-либо соображать, когда он прикасается губами и руками к воспламенённой коже; хочу лишь кусать и царапать его, пока он наращивает темп, и даже не думаю отказывать себе в этом желании. Мой мир сужается до размеров черепной коробки, а после взрывается на сотни миллионов осколков.

Макс переводит дух и всматривается в мои глаза.

— Ты просто мой космос, детка.

Меня магнитом тянет к его губам, и на задворках сознания улавливаю мысль о том, что я, кажется, серьёзно влипла — в Макса.

8. Максим

Ненавижу этот грёбаный внутренний будильник, по которому в будний день хрен проснёшься на учёбу, зато в выходные вскакиваешь на ноги, когда на улице ещё кромешная темень. Лениво шарю рукой по соседней подушке, но ладонь ловит лишь воздух: очевидно, Нина проснулась ещё раньше, чем я. Вопреки всем своим похотливым мыслям всю прошлую ночь мы просто спали в обнимку, хотя я не мог вспомнить, что бы в моей жизни хоть когда-то были подобные ночи.

По квартире медленно разливался запах чего-то очень вкусного, что против моей собственной воли вытаскивает меня из-под одеяла и тащит сначала в ванную, а после — в сторону кухни.

Нина в одной лишь моей футболке — новой, потому что предыдущую я порвал — стояла у плиты, чуть пританцовывая, и жарила сырники; Бакс-предатель, который до сегодняшнего дня никого кроме меня к себе не подпускал, тёрся об её ноги, и, чёрт возьми, я ревновал её даже к собственному коту. Подхожу к Нине и целую её в плечо, отчего она вздрагивает и поворачивается. Пользуюсь моментом и впиваюсь в её губы, одновременно отпихивая кота в сторону.

— Прости, дружище, но это моя собственность, — говорю Баксу, но при этом не отрываю глаз от лица девушки, которая не разочаровывает меня и застенчиво краснеет. Наверно, я извращенец, потому что этот стыдливый румянец заводит меня похлеще любой самой развратной позы из «Камасутры» или вызывающего взгляда.

Позволяю девушке закончить с завтраком, потому что сегодня суббота, и у меня есть крышесносное количество времени, чтобы сделать то, что я собираюсь. Она выглядит совершенно спокойной, потому что даже не подозревает о том, что её ждёт.

Едва она протягивает руку, чтобы выключить плиту, я тут же разворачиваю её к себе, подхватываю под ягодицы и усаживаю на кухонную тумбу, вклинившись между её ног.

— Макс, — испуганно шепчет девушка. — Что ты делаешь?

Разговоры — это последнее, что мне сейчас нужно; Нина так долго держала меня на расстоянии, что после вчерашнего вечера у меня просто сорвало тормоза. Закрываю её рот поцелуем, таким грубым, что это граничит с садизмом, но сбавить темпа не могу, потому что изнутри буквально разрывает желание. Руки автоматически рвут футболку, потому что терпения снять её у меня не хватает, а если я им так и не обзаведусь, то скоро придётся обновлять гардероб.

Я так хочу её, что мозги заволакивает плотный туман, и когда девушка начинает несмело мне отвечать, голова и вовсе берёт выходной.

— Ты обещал, — рвано выдыхает Нина, когда я перемещаю губы на её нежную шею.

Примерно пару минут я честно пытаюсь вспомнить, о каком обещании она говорит, а когда вспоминаю, сильнее присасываюсь к её коже.

— Чёрт, прости, детка, — хриплю в её правую ключицу. Мой голос вибрирует на её коже, эволюционируя в табун мурашек. — С тобой всё идёт не по плану.

Это было впервые в жизни, что я до такой степени теряю голову от девчонки, что даже друзья отходят на второй план.

И да, эта кухня определённо ещё ни разу в жизни не видела такого жаркого секса.

— Ты хочешь забрать от Алисы свои вещи? — спрашиваю у Нины, которая выжимает влажные волосы полотенцем.

Даже замотанная в махровый халат моей сестры, завалявшийся среди моих вещей, который Нине великоват, она притягивает мой взгляд так, как не притягивало ни одно даже самое короткое и облегающее платье.

Глаза девушки застилает печаль, и мне до жути хочется ещё раз пройтись по роже этой двуличной суки, которая называла себя её подругой.

— Вряд ли она всё ещё бережёт мои вещи в надежде, что я вернусь, — вздыхает Нина. — Видел бы ты, как она смотрела на меня… аж мурашки по коже и волосы дыбом.

Вообще-то я краем глаза заметил выражение лица Алисы, которая преследовала мою девочку до самой парковки — словно собиралась растерзать её прямо там. Видит Бог, если она тронет её хоть пальцем — это будет последним, что она сделает в своей жалкой жизни, потому я её нахер убью.

— Для справки: мне тоже не нравится, когда ты хмуришься, — улыбается Нина, заплетая волосы в косу. Они у неё от природы вьющиеся, и мне это чертовски нравилось. — У меня есть стипендия, я куплю себе новые вещи.

Этот её беззаботный тон не способен меня обмануть: знаю я, какую стипендию получают даже те же студенты-отличники — уходит так же незаметно, как и приходит, и потом «бичуешь» весь оставшийся месяц. Да и к тому же, раз она теперь со мной, хотя пока и не знает об этом, я должен дать ей всё то, что должны были дать недородители.

Пока Нина приглаживает и так идеально лежащие волосы, беру с комода телефон и набираю номер, которому до сегодняшнего дня ни разу не звонил.

— Привет, Макс, — отзывается трубка весёлым голосом Ксюхи.

— Привет, — предвкушающе улыбаюсь я. — Нужна твоя помощь.

— Всегда готова помочь, ты же знаешь.

Действительно.

— У Нины совершенно нет одежды, но я и торговый центр — вещи несовместимые. Не могла бы ты составить ей компанию?

Мой телефон буквально плавиться от этих восторженных воплей Ксюхи, а лично я практически глохну.

— Конечно, я с радостью пройдусь с ней по магазинам! — Девушка понижает голос, внезапно посерьёзнев. — Мне так жаль её, Макс. Ты хороший парень, честно, но иногда ведёшь себя как последний засранец, и мне бы очень не хотелось, чтобы ты её обидел.

Хмыкаю в ответ: более точное определение моему поведению могли дать только парни, но озвучить его означало лишить Нину сознания, потому что такого отборного мата она не слышала даже от родителей.

— Об этом можешь не переживать, — ухмыляюсь во все тридцать два, потому что Нина от возмущения уже даже не бардовая — фиолетовая. — Когда ты сможешь приехать за ней?

Ксюха отвлекается от телефона, и я слышу, как она озвучивает мою идею Киру. Не удивлюсь, если тот растрепит парням.

— Через час устроит?

— Да, вполне, — бормочу я и уже собираюсь отключиться, когда вспоминаю, что я теперь не конченный мудак, и в обществе принято благодарить за помощь. — Спасибо.

— Всегда пожалуйста.

Швыряю телефон на кровать, при этом продолжая смотреть на Нину.

— Ты совсем с ума сошёл, Соколовский?!

Девушка была похожа на жутко злющую свёклу, и я не удержался от смешка.

— Выдохни, детка, а то у тебя сейчас из ушей пар повалит. — Медленно подхожу к ней и укладываю руки на её бёдра; на мне после душа до сих пор нет верхней части одежды, и я нагло пользуюсь её очевидной слабостью перед моими родинками. — Что именно тебе не понравилось?

Наверно, стоило сказать иначе — до сих пор ни одна девушка была не против того, чтобы я раскошелился ей на новые шмотки, в то время как Нина тут же выпустила коготки.

— Я же говорила, что не собираюсь становиться содержанкой!

Недовольно морщусь в ответ: моё желание дать ей всё самое лучшее никак не умещается в это грёбаное слово.

— А я сказал, что мне похер на все эти бредни! — чересчур резко отвечаю ей, забыв на мгновение о том, что передо мной — хлебнувшее дерьма безобидное существо, а не прожжёная шкура, поэтому нежно прижимаю к себе её оцепеневший стан и целую в висок. — Прости, детка.

Нина медленно выдыхает и доверчиво утыкается лицом в мою правую ключицу; всё ещё доверчиво, несмотря на моё не поддающееся оправданию по отношению к ней поведение.

— Зачем? Зачем ты делаешь всё это? Мы ведь чужие друг другу люди и…

Её слова затрагивают какую-то запылившуюся струну в моей душе, которая отзывается печальным аккордом. Чужие… Я не чувствовал её чужой, потому что за прошедший месяц она не покинула мою голову ни на секунду, и с каждым днём становилась всё ближе. Мне не нравилось зависеть от кого-то, делить с кем-то жилплощадь и выворачивать наизнанку душу, разве что это этот кто-то — моя сестра. Но Нина… Нина — исключение из всех правил, которое я делать не собирался, но всё же сделал. Так что я просто зажимаю её рот ладонью и прожигаю таким взглядом, чтобы она точно поняла, что я не шучу:

— Если ты ещё хоть раз скажешь что-то в этом роде, я тебе обещаю — запру в одном помещении с Лёхой, а он у нас любитель поговорить далёким от цивилизованного языком. — Если она меня считала… гм… сквернословом, то Лёха мог смело дать мне сто очков вперёд. — И вот ещё что, — хмурюсь. — Кто сказал, что мы друг другу чужие? По-моему, мы познакомились ближе некуда.

От моего красноречивого взгляда Бэмби вновь краснеет и кивает, и я освобождаю её губы.

Отхожу к кровати, повернувшись к девушке спиной, и слышу её тихий всхлип.

— Макс!

Поворачиваю к ней лицо и вижу слёзы в её глаза. Бля, ну она же всё время была у меня на виду; какого невидимого врага я упустил из поля зрения, что она снова рыдает?

— В чём дело?

— Что с твоей спиной?

Зажмуриваюсь и мысленно даю себе затрещину: я совершенно забыл об этих проклятых ожогах от сигарет. Хорошо, что все остальные следы или уже едва заметны, или спрятаны от её глаз одеждой: не хотелось бы стать вторым Ноем во втором Вселенском потопе…

— Ничего, детка, всё в порядке.

— Ничего не в порядке! — переиначивает мои слова. Чёрт, кажется, у неё начинается истерика. — Кто с тобой это сделал?!

Позволяю себе обречённый вздох.

— Женщина, которую я десять лет называл своей матерью.

Нина застывает на месте столбом, и на её лице отражается неописуемый ужас: она знает, что такое насилие со стороны отца, но, кажется, не представляет, что до такого могла опуститься и мать.

— Боже, Макс, — сильнее всхлипывает Нина. — Мне так жаль…

Даже на секунду не сомневаюсь в искренности её слов, потому что она не тот человек, который стал бы врать. И, если раньше жалость меня раздражала и бесила, то сейчас она показалась мне ментальной версией «Банеоцина».

Девушка обходит меня по кругу и тормозит за моей спиной. К ожогам прикасаются её нежные пальчики, и я готов поклясться, что раны начали затягиваться.

— Не больно? — с тревогой спрашивает Нина.

Её безосновательный страх вызывает у меня улыбку.

— Эти раны давно зажили, детка. — Без обмана: раны на теле всегда затягиваются быстро, а вот на душе могут остаться и навечно. — Перестань реветь и иди сюда. Ксюха мне голову оторвёт, если увидит тебя заплаканной.

Почему-то вот даже не сомневался в правдивости своих слов, но я раньше Ксюхи закатаю себя в асфальт, если сделаю Нине больно.

Бемби вновь обходит меня, прижимается к груди и обнимает так сильно, что мне становится трудно дышать: откуда столько мощи в такой крохотной хрупкой упаковке? А ещё я не мог понять её чувства: не то она пытается во мне раствориться, не то — защитить, и если всё же последнее — то мы определённо не зря ждали друг друга целых двадцать два года.

Пока Нина приводит себя в порядок, я вновь беру в руки телефон и ожидаемо вижу сообщение в общем чате.

«Я слышал, Макса из тюрьмы выпустили», — сдаёт меня со всеми потрохами Кир.

Вот же стервец.

«Что, девчонка не выдержала и сбежала?:)» — ржёт Лёха.

«Ну, хоть кто-то из баб заметил, что он — отпетый дебил:)», — поддакивает Егор.

«Нину моя жена забрала — на шоппинг, — поясняет Кирилл. — Макс, поди, по такому случаю закатывает дома пенную вечеринку с бухлом и девочками:)».

«Это вряд ли, — не соглашается Ёжик. — Что толку шило на мыло менять? Где логика? Наверно, мальчиков позвал…»

«Что, в детском саду отменили тихий час? — закатываю глаза. — Ну ты, Романов, и трепло!»

«У меня был хороший учитель!» — возвращает Кир.

«Я, вообще-то, работаю над процессом преображения, если вы не в курсе», — усмехаюсь я.

«Ты хотел сказать, что медленно становишься подкаблучником?:) — комментирует Лёха. — Чувак, я такое уже видел — это полный финиш. Кирюха вон тоже из плейбоя в домашнюю собачонку превратился. Скоро розовое носить начнёт…»

«Мяучило своё завали!:) — отзывается Романов. — Ты, Шастинский, давно по щам не получал, я смотрю!»

Уже откровенно ржу в голос, потому что осознаю правоту Лёхи по поводу нас обоих.

«Боюсь, ему розовый не пойдёт… — пишу я. Впервые с момента отъезда сестры у меня настроение поднимается выше отметки «критически паршиво». — Как насчёт ванильного?:)»

Я даже не в курсе, существует ли такой цвет, но подвалить Романову хотя бы словесно — дело святое.

«Так может его с девчонками отправить — чтоб они сразу ему подходящий комплектик и подобрали?:)» — ржёт Ёжик.

Пока парни общаются в таком ключе, я вспоминаю слова Нины о том, что с Костяном что-то не так. А ведь он действительно не сказал ни слова, хотя мы переписываемся почти десять минут, и значок его аккаунта активен.

«А куда провалился Матвеев?» — обрываю парней на полуслове.

В чате на несколько минут воцаряется гробовое молчание. Они там что, искать его пошли?

«Действительно, — соглашается наконец Лёха. — Костян, ты там сдох, что ли?»

И вновь эта выводящая из себя тишина. Какого хера вообще происходит?!

— Макс, ты снова ругаешься, — журит меня Нина, и я понимаю, что последнюю фразу произнёс вслух.

— Видимо, ты была права насчёт Костяна… — хмурюсь в ответ.

Девушка смешно морщит лоб.

— Мне кажется, у него проблемы с девушкой.

Я насмешливо качаю головой.

— У него нет девушки.

Нина снисходительно улыбается, будто я несмышлёный ребёнок, которому всё надо объяснять.

— Я бы не была в этом так уверена.

Перевожу взгляд на по-прежнему молчащий телефон.

Я теперь тоже ни в чём не уверен.

Пару минут я тупо гипнотизирую экран и всё же вздрагиваю от неожиданности, когда гаджет в руке вибрирует.

«Не трясись, Шастинский, я ещё тебя переживу!:)» — отвечает наконец Костян, и я облегчённо выдыхаю.

Ну мало ли, вдруг бы правда сдох…

Может, Нина всё-таки ошибается?

«Слушай, Матвеев, — вклинивается Кир. — Ты там случайно по нашим с Максом стопам не пошёл? Ну там, завёл себе кого-то например…»

Я не понял, Романову там тоже Ксюха на уши по поводу Костяна присела? Что это вообще за излюбленная бабская привычка — видеть то, чего на самом деле нет?

«Если ты интересуешься для того, чтобы потом подъёбывать меня так же, как и Макса, то я лучше промолчу:)», — отвечает Костя.

И как это понимать?

«Вот же скользкий гад, как ловко увернулся от прямого ответа! — возмутился Егор. — Сиди теперь и думай: не то правда никого нет, не то прячется от злорадного Кирюхи…»

«Понимай, как хочешь, Ёжик:)», — даёт ему зелёный свет Матвеев.

«Знаешь что, Романов, это ты во всём виноват! Ты первый бабу подцепил и женился, а следом за тобой и мы валимся в этот пиздец!» — подхватывает волну Лёха.

А я наоборот устремляю взгляд на Нину, которая сидит на коленках на полу и играет с котом. И почему только девушки всегда замечают такие мелочи?

«Есть идея!:) — Я вот прям вижу, как светится физиономия Лёхи, когда он печатает это сообщение. Если он сейчас предложит какую-нибудь очередную херню, я его до конца жизни забаню. — Раз уж все сегодня свободны, давайте соберёмся в «Конусе»!»

Пару минут пытаюсь подобрать хотя бы одно «против», но в голову, как назло, ничего путного не приходит. «Остаюсь ждать Нину»? «Помогаю Баксу сожрать кошачий корм»?

Зашибись, короче.

Телефон вибрирует снова, — на этот раз пишет Ксюха, которая приехала и уже ждёт Нину внизу. Мы вместе с Ниной одеваемся и спускаемся вниз, где я быстро целую девушку и сажаю в машину к госпоже Романовой, а после прыгаю в свою тачку и уже на всех порах гоню к клубу: с каждой минутой ситуация в нашей «бойз-бэнд», как сказал бы Лёха, всё больше меня напрягала.

К клубу умудряюсь приехать самым первым — вот что значит нервы не в порядке — выбираюсь из машины и автоматически закуриваю. В голове мелькает интересная мысль о том, что Нине не нравится поя ругань, но при этом она ни слова не сказала против того, что я курю. Вот и пойми после этого женское сознание…

У меня ушло две сигареты, прежде чем машины парней наконец появились на горизонте.

— Что, в Датском Королевстве всё настолько плохо, что ты раньше всех приехал? — скалится Лёха. — Рад, что смог вырваться?

Пускаю дым прямо в его наглую рожу.

— Какой же ты ещё маленький и глупый.

— Так, а Костян где? — хмурится Егор.

Как раз в это самое мгновение на парковку заворачивает машина Матвеева, и уже по одному его взгляду становится понятно: Нина была права.

— Не буду повторять фразу «Я же говорил»… — бурчит Кирилл.

Я удивлённо поворачиваю голову в его сторону: неужели ему наконец надоело вечно оказываться правым?

Мы, не сговариваясь, поднимаемся на второй этаж в бар, но никто из нас даже не думает об алкоголе. Весёлая атмосфера, царившая в чате, испарилась словно утренний туман, стоило нам всем посмотреть на Костяна.

— Ну и кто она? — спрашивает Ёжик.

— Полина Молчанова, — глухо отзывается тот.

Некоторое время хмурюсь, потому что фамилия вроде знакома, но откуда — не могу вспомнить.

Первым лицо светлеет у Романова.

— Дочь того мужика, которого ты чуть не угробил?

Костян болезненно морщится и кивает.

— Она самая.

— И чё ей надо? — непонимающе хмурится Лёха. Если честно, я и сам мало что понимал. — Грозится расправой за любимого папочку?

Матвеев качает головой.

— Хуже.

Мы с парнями переглядываемся.

— Только не говори, что ты снова на него наехал, и твоё дело снова открыто! — стонет Ёжик.

Я пока предпочитаю молчать, потому что на эти выпады парней Костян совершенно не реагирует, а, значит, дело тут совершенно в другом.

— Никто ни на кого не наезжал! — огрызается Костян и бросает страдальческий взгляд в сторону Романова, который подозрительно щурится и, кажется, единственный из всех начинает понимать, что именно происходит с нашим лучшим другом. — Просто я… в неё влюбился.

Видели картину Эдварда Мунка «Крик»? Вот примерно такое выражение застыло сейчас на лицах у меня и парней в ответ на откровение Костяна.

— Да вы оба надо мной издеваетесь! — ворчу я, обращаясь к Егору и Косте. — Чё вас так в прошлое-то тянет? Я оттуда никак сбежать не могу, а они добровольно возвращаются!

Ну, по сути, если рассуждать логически, можно проследить какую-то мистическую взаимосвязь у парней: Оля — девушка, которая четыре года назад чуть не посадила долбоёба-Ёжика — ибо голову надо хоть изредка включать — и Полина — девушка, отца которого тогда же сбил Костян и тоже чуть не сел за это. Мрачно подмечаю, что все последние события, произошедшие в наших жизнях, напоминают мне грёбаный психологический квест — «Найди выход из задницы» называется…

— Ты вообще понимаешь разницу между словами «любовь» и «месть»? — недовольно ворчит Егор.

Пропускаю его слова мимо ушей — Кирилл вон тоже просто собирался выиграть спор у девчонки, которая через два месяца стала его женой. Но напоминать об этом Ёжику не стал — он сам поймёт, когда придёт время.

Перевожу взгляд на Лёху, у которого выражение лица как у человека, которого предал весь мир.

— Вы — худшие друзья, которых только можно представить, — отворачивается он.

Мы коллективно смотрим на Шастинского.

— Кстати, об этом, — широко ухмыляясь, начинает Кирилл. — Когда мы услышим о твоём падении в собственных глазах?

Лёха хмыкает.

— Не дождётесь.

Егор вновь поворачивается к Косте.

— Значит, ты влюбился, а она не оценила?

— Полагаю, глупо влюбляться в человека, по вине которого твой отец чуть раньше времени коньки не отбросил, — бурчит Костян в ответ. — Когда она узнала, кто я, чуть в клочья меня не разодрала.

— Я бы посмотрел на это! — ржёт Лёха, и я отвешиваю ему подзатыльник — кроме него тут больше никому не смешно.

Видимо, потому, что все остальные знают, что это такое — впервые влюбиться в человека, который, на первый взгляд, подходит тебе меньше всего.

Мы проводим в клубе практически весь день, гоняя шары и потягивая вместо бухла настолько крепкий кофе, что вставляло практически одинаково. От Романова, который на отношениях, по его словам, «собаку съел», Костян получает пару советов и вроде как немного успокаивается. Всё-таки, любовь делает из человека идиота; я и сам находился в процессе «отупения» — было, от кого.

Подъехав к дому, замечаю свет в окнах своей квартиры, — значит, Нина уже вернулась. Впервые ощущаю какое-то нездоровое воодушевление, когда поднимаюсь на свой этаж — меня дома ждёт не только Бакс, но ещё и невероятная девушка.

Специально громко хлопаю дверью, возвещая о своём прибытии; Нина робко выглядывает из арки, ведущей в гостиную, и я понимаю, что тело моё одеревенело и примёрзло к полу, а мозги парализовало.

На девушке — тёплое платье крупной вязки бежевого цвета длиной чуть выше колена; волосы уложены в греческую причёску и забраны под серебряную цепочку; на её лице замечаю макияж, но совсем лёгкий — лишь небольшое подчёркивание её природной красоты. Цвет её волос остался прежним, и я не заметил дурацкого лака — лишь аккуратные ногти средней длины, её собственные. Казалось, Нина боялась вздохнуть от неуверенности, а я очень хотел это сделать, но чёртовы лёгкие отказывались функционировать.

— Тебе не нравится? — расстраивается девушка. — Я могу переодеться.

С огромным усилием заставляю язык отлепиться от нёба, чтобы произнести вслух единственное, что вертится сейчас в голове:

— Я тебя сейчас нахрен сожру.

Нина вздрагивает и тут же вспыхивает от смущения, но в глазах девушки мелькает радость от понимания того, что я в полном ауте от её нового образа. Вот только в моей голове лишь картинки того, как я избавляю её от всей этой мишуры, и я, в общем-то, не вижу причин, которые мешали бы мне это сделать. Единственное, что я успеваю перед тем, как голова окончательно отключается — это отнести её в спальню: я ведь обещал ей чёртову кровать.

Нина цепляется за мою шею и прячет пылающее лицо на моём плече, и я просто дурею от этой её реакции. С платьем нельзя включать режим «порвать в клочья», который стал любимым действием по отношению к девушке, потому что оно новое и было явно куплено «для меня». Вот её причёску реально жалко, но ремешок летит куда-то под комод, и волосы крупными волнами рассыпаются по плечам Нины. Запускаю руку в этот чистый кашемир и сжимаю в кулаке — ещё одна разновидность моей зависимости от этой девушки. Вот с колготками можно не церемониться, так что без зазрения совести превращаю их в хлам, за что Нина хлопает меня ладошкой по плечу.

— Когда ты уже научишься бережно относиться к вещам? — ворчит она и тут же закусывает губы, потому что я прокладываю дорожку из поцелуев от её шеи до самого живота.

Чёрт, на мне всё ещё слишком много одежды… Избавляюсь от неё ещё быстрее, чем это было с Ниной, и буквально вгрызаюсь в нежную кожу девушки, и мне приходится приложить немало усилий, чтобы реально не сожрать это хрупкое создание. На нежности терпения не остаётся от слова совсем, но, кажется, Нина совершенно не возражает, судя по тому, что у неё из ряда вон плохо получается сдерживать стоны, ежесекундно срывающиеся с её губ, которые она кусает чуть ли не до крови; мне и самому хочется рычать, как дикому зверю, которого эта робкая малышка незаметно приручила, но в отличие от девушки я не вижу причин сдерживаться.

К кульминации мы оба приходим слишком быстро, но я не даю Нине возможности перевести дух — впереди целая ночь.

Утро. Всю свою жизнь я люто ненавидел это время суток, потому что оно означало начало нового дня, который преподносит лишь поганые сюрпризы. Но сейчас, лёжа на животе и чувствуя лёгкую тяжесть Нины, которая мирно сопит на моей спине, я готов скопировать мурчание своего кота.

Словно прочитав мои мысли, девушка слегка ёрзает и проводит рукой по следам от сигарет на моих лопатках, а потом её рука ползёт всё ниже и ниже и замирает на моей заднице. И вот, когда я уже готов показать ей, как опасно проделывать со мной такие трюки, Нина неожиданно говорит:

— Твоя мать — ещё худший монстр, чем мой отец.

Упоминание моей биологической матери отрезвляет, и я понимаю, почему Нина рискнула дотронуться до моей филейной части: зарубцевавшийся после утюга ожёг под её пальцами ощущался невероятно отчётливо. Так что я не особо удивляюсь, когда слышу её твёрдый голос.

— Нам надо поговорить.

С моих губ против воли срывается тяжёлый вздох: поговорить действительно нужно, причём сделать это надо было уже давно. Собираюсь перевернуться на спину, но Нина сильнее наваливается сверху.

— Пожалуйста, лежи, как лежишь, — упрашивает она. — Когда ты смотришь на меня, я… у меня мысли путаются.

С тихим смешком укладываюсь поудобнее и чувствую, как девушка прижимается щекой к моей спине, при этом выводя пальцами узоры вдоль позвоночника, которые здорово меня отвлекают.

— Я хочу, чтобы ты ответил мне честно: ты помог мне, потому что твоя мать творила с тобой почти то же самое, что со мной — мой отец?

Хмурюсь, потому что она задаёт чертовски правильный вопрос.

— Что заставляет тебя так думать?

Нина вздыхает.

— Вспомни, что ты сказал мне в клубе, после того, как мы… ну, ты понял. Ты же принял меня за охотницу за деньгами, которая ради них ни перед чем не остановиться. Не думаю, что ты так быстро изменил своё мнение. Поэтому повторюсь: ты помог мне из жалости?

Целую минуту я молчал, собирая в кучку свои разбежавшиеся мысли, потому что, когда забирал девушку к себе, не думал вообще ни о чём, кроме того, что терпеть не могу насилие. Да и реагировала она на меня совсем не так, как должна реагировать девушка, которая преследует определённые цели. И это не могло быть искусной игрой с её стороны, потому что я нутром чувствовал — Нина не такая. Ну или я по-прежнему был наивным маленьким мальчиком, который продолжал любить мать, даже несмотря на её издевательства.

— Просто я увидел беззащитную маленькую девочку, которую все швыряли из стороны в сторону и обливали грязью, когда она переставала быть такой удобной, какой была прежде. Я знаю, что такое насилие в семье, но к этому все, увы, относятся по-разному: как я — терпят, а потом начинают ненавидеть всё и всех, забивая болт на то, что далеко не все люди на планете — конченные сволочи; и как ты — которые молчаливо терпят все обиды и до самого конца любят родителей, хотя те того не заслуживают от слова совсем.

— А что будет, когда я тебе надоем? — срывается с её губ прерывистый шёпот, будто она боялась произнести это вслух.

Если честно, этот вопрос меня вынес, потому что я попросту даже не задумывался о том, что такое когда-то может случиться. Не надоест. Просто потому, что рядом с ней у меня включался собственнический инстинкт и потребность защищать её, причём не временно, а постоянно, словно кто-то щёлкал кнопками на пульте — клац, и Макс-похуист превращается в Макса-наседку.

Я понимал, что Нине, как и любой серьёзной девушке, важно быть уверенной в завтрашнем дне — её бросали и обижали достаточно, чтобы у неё развился страх перед новыми отношениями.

— А что будет, если я попрошу тебя остаться? — таким же тоном спросил я.

Она кусает меня за плечо.

— Я скажу, что я тебе не верю.

Хмурюсь и всё же резко переворачиваюсь к ней лицом, хватаю за плечи и опрокидываю на спину, нависая сверху.

— Это ещё почему?

Нина осторожно гладит кончиками пальцев моё лицо, и её печальный вид мне капец как не нравится.

— В обычной жизни, если бы тогда в клубе я не ткнула в тебя пальцем, разодетая и раскрашенная как девочка по вызову, ты никогда бы не обратил на меня внимания.

Я несогласно качаю головой.

— Когда-нибудь бы всё равно заметил; через месяц или через двадцать лет — что-то свело бы нас вместе, а ты просто ускорила процесс, и за это я тебе очень благодарен. Мои парни никогда не узнают об этом, но я не собирался всю жизнь прыгать каждый день по разным койкам.

То, как широко раскрылись Нинины глаза, заставило меня усмехнуться — очевидно, девушка и сама не думала, что я способен на что-то серьёзное. Вообще-то, я сам от себя такого не ожидал, но всё сказанное мной было чистой правдой, и я не чувствовал себя не в своей тарелке. Права была Вероника, когда говорила, что мне нужна постоянная девушка — за последний месяц я ни разу не вспомнил ни про Никиту, ни про ту херню, которую несколько лет творила со мной маман, потому что все мои мысли заняла эта светловолосая русалка.

— Что ты хочешь этим сказать? — слышу её тихий вопрос с ноткой надежды, которую девушка безуспешно пытается подавить.

— Хочу, чтобы ты осталась со мной — насовсем.

Пару секунд Нина просто смотрит на меня, а потом превращается в сплошное размытое пятно — с такой скоростью она кинулась ко мне. Утыкаюсь лицом в её шею и просто вдыхаю лёгкий запах корицы, исходящий от неё.

— Как ты получил эти ожоги?

Очередной тяжёлый вздох вырывается из моей груди — всё же, те последние пять лет, что я прожил под одной крыше с матерью, не были из разряда моих любимых. Нина отлепляется от меня и отползает на вторую половину кровати, усевшись по-турецки, и весь её вид говорит о том, что она готова слушать. Я позволяю ей вытащить из меня ответы лишь потому, что девушка и сама прошла через нечто подобное, а значит, могла меня понять.

— Мои мать и отец никогда не были образцово-показательной парой, — начал я. По напряжённым плечам Нины было видно, что девушка готова к тому, что в любой момент может услышать что-то ужасное. — Отец сутками пропадал на работе, что бы у нас было всё самое необходимое, хотя «у нас» — слишком громко сказано, потому что все деньги мать в основном тратила на себя. Были постоянные походы по магазинам, макияж, маникюр и куча бабской хуйни, которая должна была сделать из неё «конфетку», которую захочет любой мало-мальски нормальный мужик. Тогда я лишь мог думать о том, какая у меня красивая мама; это сейчас я понимаю, что все её процедуры были не так уж и нужны — отец любил её такой какая она есть. Но ей этого было мало: она мечтала, чтобы её хотел каждый мужик, способный шевелиться. Собственно, она никогда не отказывала себе в этой прихоти — стоило отцу шагнуть за порог, как в нашем доме появлялся какой-нибудь «дальний родственник», за которого мама выдавала своего очередного любовника. Они менялись так часто, что я даже не успевал запоминать их имена, а мне тогда это казалось очень важным, ведь я наивно верил, что это действительно родня. Пятилетнему ребёнку можно скормить любую ложь, которую он проглотит, приняв за чистую монету, и моя мать виртуозно этим пользовалась. Она уговорила меня не рассказывать ничего отцу, потому что «он всех её родственничков ненавидел». А отец… Отец мало что замечал вокруг себя, потому что ненормированный рабочий день сделал из него робота, и каждый раз он возвращался, еле волоча ноги от усталости.

Лицо Нины скривилось от отвращения, и я её прекрасно понимал — сейчас поведение моей матери казалось такой мерзостью, что меня самого выворачивало наизнанку.

— Я до сих пор пытаюсь забыть все эти звуки, которые доносились из её спальни, куда они уходили «поговорить», — мне казалось, что это просто какая-то особенная форма разговора, которой общаются только с родственниками, потому что с отцом они уже давно так не «говорят». Чуть позже, когда я подрос, матери, видимо, захотелось какого-то разнообразия в сексе, потому что звуки становились более громкими и дополнялись странными звуками, вроде удара палки или чего-то похожего. Я же, несмотря на свой весьма юный возраст, удивлялся тому, как много у нас, оказывается, родственников, что они приходят к нам каждый день, но лица постоянно разные. Однажды я спросил у неё при отце, почему мы никого из них не приглашаем на праздники; мать выкрутилась перед отцом, сказав, что я, видимо, что-то напутал. После этого отношение матери ко мне кардинально изменилось: если до этого она просто не обращала на меня внимания, то теперь начала смотреть на меня так, что у меня мороз пробегал по коже. Когда мне стукнуло восемь, и я уже кое-что начал понимать, тип любовников матери снова поменялся — эти любили много бухать и при этом неординарно развлекаться. Однажды при очередном своём хахале мать заикнулась, что я чуть не сдал её с потрохами отцу, и этот противный тип — кажется, его звали Стасом — предложил меня проучить. Так на моей спине появились сигаретные ожоги: пока Стас меня держал, мать противно хихикала, говоря, что за свои поступки надо отвечать, и называла меня слабаком за то, что я кричал от боли. Никогда я ещё так не радовался тому, что у моей матери ни один любовник не появляется дважды, но эта сука словно почувствовала свою власть, потому что Стас с тех пор очень часто появлялся в нашем доме, и если я не успевал вовремя спрятаться, на моём теле появлялись новые отметины.

Я вновь посмотрел на девушку, которая выглядела белым полотном — таким бледным выглядело её лицо. Меня настолько занесло с этой исповедью, что я совершенно забыл, кому именно её рассказываю. Я уже собирался было спросить, как она себя чувствует, когда Нина бросилась мне на шею и разрыдалась, и я впервые слышал, чтобы кто-то так сильно ревел из-за меня — словно я только что признался, что умираю. Её слёзы были как очищающий огонь — с каждой новой каплей, попадающей на мою кожу, я чувствовал, как мне становится легче, словно из памяти выжигается весь этот детский кошмар.

— Тише, детка, это было давно.

Нина прижимается ещё ближе.

— Как после такого она может называть себя хотя бы женщиной? — надрывно шепчет девушка. — Я никогда не думала, что мать может быть такой жестокой по отношению к своему ребёнку. А как же материнский инстинкт? Я понимаю, что моя мама тоже не идеал, но она, по крайней мере, никогда не поднимала на меня руки.

Следующие пару часов я трачу на то, чтобы окончательно успокоить девушку, которая никак не желала успокаиваться. А ещё раздумываю о том, насколько наши судьбы похожи, — почему-то из всего неограниченного количества девушек моё очерствевшее сердце выбрало именно Нину, судьба и психика которой были такими же поломанными, как и у меня.

— Знаешь, тогда в клубе ты показался мне настолько самоуверенным и сильным, и мне даже в голову не пришло, что ты мог пройти через то же, что и я, и даже намного страшнее.

После своей исповеди я постоянно ловил на себе взгляд девушки — раньше бы я сказал, что так смотрят на побитую собаку; но я знал Нину, и помимо жалости замечал в её взгляде нежность, заботу и желание меня защитить, несмотря на то, что последнее никак не вязалось у меня с её мягким характером. Она то и дело оказывалась рядом и словно случайно задевала меня руками, а я… я впервые в жизни позволил себе получать удовольствие от заботы девушки и осознал, насколько пустой была моя жизнь до неё.

Примерно через пару дней после того, как я открыл перед ней свою душу, случилось то, чего я подсознательно ждал с того самого дня, как Нина ко мне переехала: было уже глубоко за полночь, и девушка, как обычно, устроилась у меня на спине — своём любимом месте. Я уже почти провалился в сон, когда услышал её тихий шёпот.

— Я так люблю тебя, мой СуперМакс.

Мне стоило огромных усилий не выдать себя, потому что смущать её своим подслушиванием не хотел — если бы она хотела сказать это в глаза, то сказала бы, а значит, Нина к этому пока не готова. Но я обязательно доведу её до смущения в качестве подарка на свой день рождения. Впервые в жизни я с нетерпением ждал этот день, который считал таким же обычным, как и любой другой день в году — до появления в моей жизни Нины.

А ещё мне чертовски понравилось это дурацкое прозвище.

9. Нина

Дни пролетали как осенние листья с деревьев на ветру; я даже умудрилась в них потеряться рядом с Максом, несмотря на то, что продолжала исправно посещать университет и продолжала корпеть над учебниками. Сессия была закрыта на «отлично» и у меня, и Макса с его парнями, так что мы вполне заслужили отдых.

Благодаря Максиму я научилась не замечать Алису, которая продолжала выжигать на мне дыры, хотя я стала замечать, что с каждым днём её глаза становились всё печальней. Мне очень хотелось поговорить с ней, потому что было жаль нашей дружбы, которую я считала настоящей, но было страшно вновь оказаться отвергнутой. В конце концов, если бы она хотела помириться, она первая подошла бы ко мне.

Ещё одним приятным изменением в моей жизни стала Ксения: девушка оказалась такой доброй и позитивной, что было просто невозможно остаться к ней равнодушной. Мы обменялись телефонами и стали частенько болтать после учёбы, из-за чего Макс постоянно ворчал и выговаривал моей подруге о том, что она «отбирает его смысл жизни». А я с каждым днём влюблялась в него всё сильнее; во мне было столько нерастраченного желания любить кого-то, что парень стал её единственным получателем и, кажется, слегка обалдел от её количества. После того, как я призналась спящему Максу в своих чувствах, это стало моим каждодневным своеобразным ритуалом: я дожидалась, пока парень заснёт, и только после этого говорила о том, как сильно его люблю. Сказать ему всё это в глаза очень хотелось, но я боялась, что он не ответит мне взаимностью, поэтому продолжала молчать. Хотя Макс иногда так странно на меня поглядывал, и мне казалось, что он в курсе того, что я к нему чувствую. Ну, или здравствуй паранойя.

После того, что парень рассказал мне о своём детстве, я стала чувствовать с ним такое родство, какого не чувствовала ни с кем. Мне хотелось постоянно быть рядом и, кажется, на этой почве у меня малость поехала крыша, потому что в квартире парня, которая незаметно стала мне домом, меня от Макса было не оторвать.

Так прошло две недели; на дворе стояла середина февраля, и хотя фактически это была зима, на улице уже вовсю светило солнце и начал подтаивать снег, что не могло не радовать: когда на улице солнце, поневоле начинаешь чувствовать себя лучше. Мы с Максом, как обычно, вышагивали, взявшись за руки, когда в моём кармане завибрировал телефон: никак не могу привыкнуть к этой навороченной штуковине, которую Макс символично вручил мне два дня назад на четырнадцатое февраля. Конечно, я закатила скандал, потому что, во-первых, мне не нужны такие дорогущие подарки, на что Максу ожидаемо было всё равно, а во-вторых, у меня не было возможности подарить ему что-то не менее стоящее взамен. Парень махнул рукой, сказав, что если такой ангел, как я, обратила внимание на такого идиота, как он, то это уже дорогого стоит. На это я только фыркнула, но возражать не стала: уж слишком грозным было выражение лица у моего СуперМакса.

На экране высветился незнакомый номер: сим-карту я, конечно, оставила старую — на всякий случай, хотя Максим уговаривал меня поменять и её, окончательно вычеркнув прошлое из жизни. Но я на такое согласиться не могла: жизнь — это не киноплёнка, из которой можно вырезать несколько неудачных кадров; к тому же, какими бы ни были воспоминания, они были частью моей жизни, а значит, не менее важны: только благодаря им я встретила своего Соколовского.

— Алло? — неуверенно спросила я у телефона.

Макс замер рядом и внимательно вглядывался в моё лицо; в его глазах отчётливо светился вопрос, который интересовал и меня — кто же звонит?

— Нина? — послышался в трубке знакомый голос. — Это мама.

Руки Макса вцепились в мою талию мёртвой хваткой, — наверно, выражения моего лица было тем ещё зрелищем.

— Мама? — Не верилось, что она позвонила. Узнав, с кем я говорю, парень нахмурился ещё сильнее. — Что-то случилось?

Мне в голову не приходило ни одной мысли на тему того, почему она вдруг решилась набрать мой номер.

— Случилось, дочка, — всхлипнула родительница, и у меня внутри всё похолодело. — Твой папа… в общем, он умер.

На мгновение у меня потемнело в глаза, и мне пришлось ухватиться за Макса, чтобы не упасть, потому что подогнулись ноги. Голос внезапно пропал, и я не могла вымолвить ни слова; лишь чувствовала, что по щекам поползли молчаливые слёзы.

— Как это случилось? — всё же удалось выдавить мне.

Мать прокашлялась.

— Перепутал бутылки и вместо водки выпил стеклоочистителя.

Господи… Я прекрасно помнила, сколько родитель выпивал каждый день, и скорее поставила бы на то, что он умрёт от цирроза печени, но чтобы такое…

— Когда?

— Вчера вечером. Ему плохо стало почти сразу, я побежала до соседей, чтобы скорую вызвать, своего-то телефона нету. Я и тебе звоню от них, хорошо, что твой номер нашла — завалялся на полках… — Мама снова всхлипнула. — Ниночка, ты можешь приехать? Мне так тяжело здесь… одной…

В горле стоял такой ком, что мне пришлось пару минут потратить только на то, чтобы вернуть себе обратно дара речи.

— Я приеду, мам.

— Спасибо, дочка.

Связь отключилась, а я всё продолжала держать телефон возле уха; мне всё казалось, что сейчас мама перезвонит и скажет, что пошутила.

— Что случилось? — услышала я как сквозь вату голос Макса.

— Папа умер, — отвечаю прерывистым шёпотом. — Мама просит приехать.

— Не вижу причин тебе там появляться.

От неожиданности у меня словно выбивает воздух из лёгких.

— Что значит «не видишь причин»? Если ты ослеп от ненависти к своей матери, то я не могу позволить себе того же по отношению к своей семье! — Мой голос начинал истерично повышаться — впервые в жизни я позволяла себе подобное поведение. — Ну и что, что он поднимал на меня руку — он всё равно остаётся мне отцом — человеком, который дал не жизнь!

— А он бы остановился, если бы решил угробить её?! Что-то я в этом сомневаюсь! Да и мать твоя тоже хороша — вспомнила о дочери, когда херово стало! Ты никуда не едешь!

Мой рот шокированно открылся.

— Ты не имеешь права мне запрещать! Мы с тобой всего лишь месяц вместе, а с родителями я всю жизнь прожила. Без них я не стал бы той, кто я есть!

Злые глаза Макса обжигали похлеще любого огня.

— То есть, забитой серой мышью?

Моё сердце оборвалось, пропустив удар; не помню, что бы ещё хоть когда-то в жизни мне было так больно — даже когда отец бил меня, было легче. А сейчас по ощущениям в мою грудь воткнули тупой нож и несколько раз провернули.

— Спасибо за откровенность.

Отталкиваю руки Макса и бегом несусь в сторону остановки, не разбирая дороги из-за льющихся слёз, и даже не думаю останавливаться, хотя и слышу, что парень зовёт меня.

Как добралась до дома, я не помнила — голова была словно в тумане; мать сидела на лавочке возле подъезда, которая для меня стал отправной точкой, и обнимала себя руками. В этот момент она казалась мне такой потерянной и одинокой, что моя собственная боль отошла на второй план.

— Мама.

Она резко подняла голову, и я увидела её залитое слезами лицо.

— Ниночка, — бросилась родительница ко мне на шею. Я уже даже не помнила, когда она последний раз так ласково ко мне обращалась. — Спасибо! Спасибо, что приехала!

Я обняла маму в ответ, и теперь мне хотелось рыдать просто потому, что я наконец получила от неё то тепло, о котором мечтала с самого детства, пусть причиной тому была и не я сама.

С подготовкой к похоронам мы провозились целый день, и я начала кое-что понимать в поведении матери. Во-первых, она никогда не желала мне зла — по крайней мере, по её словам — но заступаться за меня при отце боялась, потому что тогда побои доставались и ей. Она со стыдом призналась, что нормальные матери не радуются тому, что их детям достаётся вместо них, и мне полегчало хотя бы от того, что она признавала свою вину. А во-вторых, я поняла, в кого у меня эта дурацкая черта характера — всех прощать и всё терпеть: мать всю жизнь прожила с человеком, которого любила несмотря ни на что, и терпела его издевательское отношение по этой же причине. Раньше я бы просто пожалела её, но то время, что я прожила с Максом, показало мне, что для такой жертвенности есть смысл только в том случае, если оба человека дорожат отношениями. Игра в одни ворота — не причина держаться за то, что в конечном итоге всё равно развалится.

Мы отдраили весь дом практически до фундамента, отмыли окна, так что в квартире даже стало светлее и уютнее, и я самолично завесила все отражающие поверхности плотными чёрными тканями, которые нам любезно одолжили соседи. При этом кто-то смотрел на меня с жалостью, а кто-то не скрывал своей радости по поводу того, что вечерние «гуляния» моих родителей наконец-то прекратятся…

На душе было так гадко, что хотелось просто свернуться калачиком и вволю выплакаться от той боли, которая точила меня изнутри. Мне так хотелось, чтобы Макс смог меня понять и не говорил той последней фразы, которая сбила все мои внутренние установки, поставленные с таким трудом, до заводских: я вновь чувствовала себя никому не нужной вещью, которой все пользуются по мере необходимости. Какой-то дурацкий психологический барьер. Сейчас мне как никогда хотелось, чтобы рядом был Макс, и в то же время я не хотела его видеть, и от этого становилось ещё хуже.

Поздно вечером раздался звонок в дверь; меня бросило в дрожь от мысли, что всё-таки приехал Макс, потому что я всё ещё не определилась со своими желаниями.

Но на пороге стоял вовсе не Макс; вместо него моим глаза предстало потерянное лицо Алисы. От растерянности я застыла на месте столбом, и в голове не оказалось ни одной мысли.

— Пустишь? — тихо спрашивает она, словно боясь, что я могу закатить скандал.

Я делаю шаг в сторону и машу рукой в сторону кухни: мать давно легла спать, потому что из-за нервов у неё совершенно не осталось сил. Я до сих пор с трудом опознавала в этой замученной женщине свою родительницу.

Алиса робко вошла в квартиру и, раздевшись, протопала на кухню. Я не собиралась первой заводить разговор — приехать сюда было её инициативой, так что пусть начинает первая. Чтобы немного успокоиться, привычными движениями ставлю на газ чайник и готовлю чай и пару бутербродов — последний раз я ела утром в доме Макса, так что сейчас мой желудок протестующе вопил. При воспоминании о Максе сердце вновь болезненно сдалось — мне очень не хотелось терять человека, которого я успела так искренне полюбить.

— Зачем ты приехала? — не выдерживаю я.

Алиса поднимает на меня виноватый взгляд.

— Я хотела перед тобой извиниться.

Моё лицо удивлённо вытянулось — не могло быть так, что в один день одумались сразу два человека, которые были мне дороги. Думать о том, что одновременно с этим я всё же потеряла Макса, совершенно не хотелось.

— Я вся внимание.

Алиса вновь опускает голову, словно ей стыдно смотреть на меня.

— Думаю, Максим уже рассказал тебе, как сильно я была влюблена в него когда-то, — начала девушка. — Когда он прилюдно отверг меня, мой внутренний мир рухнул; да ещё подруги от меня отвернулись, — ты просто не представляешь, как тяжело мне было. Конечно, это не оправдывает моё отношение к тебе; ты была единственным человеком, которому было совершенно всё равно на то, какой я была раньше, а я повела себя так мерзко. Прости меня за это…

Пару минут я просто молча смотрю на Алису: я так устала от всего, что просто сил нет.

— И чего же ты сейчас от меня хочешь?

Вопрос получился немного грубым, потому что всё накопившееся за двадцать лет моей жизни потихоньку начинает выползать наружу.

Алиса совершенно теряется — она явно не ожидал от меня ТАКОГО проявления эмоций.

— Я, конечно, понимаю, чтобы простить такое, нужно время, но я буду ждать.

Мой рот распахнулся от удивления: она уже сейчас была уверена в том, что я её прощу? То есть, по её мнению, меня можно подставлять, унижать, отталкивать, когда вздумается, а я всё это время буду сидеть в сторонке и терпеливо ждать, когда она снова сменит гнев на милость?

— Знаешь, что я думаю? — спокойно и твёрдо спрашиваю у бывшей подруги. — Я могу дать тебе своё прощение, только что это изменит? Преданное доверие как разбитый бокал — сколько ни склеивай, трещины всё равно остаются. А ведь мне действительно было всё равно, как ты жила раньше, где бывала или как одеваешься. Мне была нужна только твоя дружба, и что я получила взамен?

Девушка некоторое время молчит, и, наверно, сама не замечает, как раскаяние сползает с её лица.

— Твои родители об тебя тоже ноги вытирали, что ж ты к ним тогда обратно прибежала?! — верещит Алиса и тут же прикрывает рот рукой.

Собственно, что и требовалось доказать…

— Ты, пожалуйста, не равняй себя с моей семьёй: они, конечно, не идеал, но они — моя семья, и когда кто-то из них умирает, я считаю своим долгом хотя бы достойно похоронить их, потому что то, что они творили — это их дело. А меня как человека характеризуют мои слова и поступки. — Я устало тру лицо ладонью, чтобы согнать сонливость. — А теперь, когда мы всё выяснили, я думаю, что тебе пора идти.

— Хорошо, я тебя поняла, — тихо роняет Алиса и спешно покидает квартиру.

Я выглядываю в окно и наблюдаю за тем, как она на ходу одевается и кому-то звонит. В этот самый момент у меня у самой звонит телефон, и на экране высвечивается «СуперМакс».

— Ты в порядке? — слышу его хмурый голос, едва успеваю поднять трубку.

— В порядке, — глухо бормочу в ответ и утыкаюсь лбом в подоконник.

Телефон усмехается.

— Я и вижу.

В голове мелькает догадка; я вскидываю лицо и отыскиваю машину Макса под фонарным столбом прямо напротив своего окна. Странно, что я сразу её не заметила… В памяти тут же проносится его фраза о том, какой он видит меня на самом деле.

— Прости, детка, — тихо говорит он, словно читая мои мысли. — Я не хотел тебя обидеть, просто… не могу понять, почему после всего того, что они с тобой сделали, ты по-прежнему рвёшься к ним. Не понимаю я этого, не понимаю…

Я просто смотрю на него несколько бесконечно долгих секунд и проклинаю свой всепрощающий характер, потому что не могу долго злиться на Макса. Особенно после того, как он называет меня «деткой», словно это какое-то магическое слово, после которого хочется броситься к нему на шею, сломя голову. Да и Макса я в какой-то степени могла понять: об меня, конечно, не тушили сигареты, но я тоже получала, так что могу представить, что он чувствует.

— Мы оба наговорили лишнего, — вспоминаю заодно и свои слова. Парень ради меня принципами поступился, а я… — Но ты должен понять, что она — моя мама. Другой у меня нет и не будет, понимаешь? Это не значит, что я просто взяла и забыла о том, через что прошла, но я не могу её бросить.

— Понимаю. Но всё равно против того, чтобы ты тут оставалась.

Его никогда и никому не под силу переделать; так и останется упёртым ослом…

— Пожалуйста, не заставляй меня выбирать между вами… — с ужасом округляю глаза.

И дело вовсе не в том, что я ни за что не выбрала бы Макса. Как раз наоборот. Это было бы слишком ужасно, если бы я отказалась от матери?

Слышу ответный смешок Макса.

— Я, конечно, засранец, но не до такой степени, — произносит он. Пару секунд в трубке стоит тишина, а потом он всё же договаривает. — А если бы я всё-таки поставил тебе ультиматум, кого бы ты выбрала?

Пару секунд молчу, собираясь с мыслями: мне кажется, что бы я сейчас ни ответила, у меня в любом случае будут проблемы. А ещё мне было страшно честно отвечать на этот вопрос, потому что тогда Макс однозначно догадается, что я к нему чувствую.

— Это нечестно! — восклицаю я. — Ставить такой ультиматум человеку, находящемуся в моём положении!

Макс вновь смеётся, и у меня на душе становится теплее.

— Ты выйдешь ко мне?

Старательно прячу улыбку и качаю головой так, чтоб он это увидел.

— Не заставляй меня подниматься к тебе.

На секунду пытаюсь представить его в своей квартире и… не могу. Макс никак не визуализируется у меня посреди этого загнивающего двухкомнатного ада.

— Стой, где стоишь. Сейчас спущусь.

Мне хватает пары секунд, чтобы натянуть тёмно-синее зимнее пальто и застегнуть чёрные кожаные сапоги на сплошной подошве, которые мы купили вместе с Ксюшей, но из подъезда я выхожу не раньше, чем через пять минут: не хочу, чтобы Макс знал, что я неслась к нему, не видя ступенек. Я медленно подхожу к нему и замираю на расстоянии вытянутой руки.

— Зачем ты приехал?

Макс делает едва уловимое движение рукой, и вот я уже впечатываюсь в его грудь лицом.

— Знаешь, мне хватило и десяти минут, чтобы понять, что ничто не стоит ссоры с тобой, — мурлычет он мне в шею, и я изо всех сил удерживаю себя в руках. — Это прозвучит смешно, но я жутко скучал по тебе.

Обхватываю парня руками и поглубже зарываюсь в его объятия.

— Совершенно не смешно, — глухо бормочу я. — Я тоже скучала.

Когда его руки обнимают меня ещё сильнее, я чувствую такую эйфорию и умиротворение, что хочется рассыпаться на части. Господи, какая же я идиотка…

— Есть немного, — хохочет Макс, и я понимаю, что последнюю фразу произнесла вслух.

Стучу кулаком в его спину, в то время как Макс слегка кусает меня за шею; по коже тут же расползаются предатели-мурашки, которые заставляют парня довольно мурчать.

— Макс… — всхлипываю я.

Не знаю, о чём именно я хотела сказать. Может о том, как сильно я люблю этого грубого и наглого засранца. Может о том, как сильно боюсь потерять его из-за своих неподдающихся логике поступков. Может о том, что мне очень важны его поддержка и постоянное присутствие рядом, хотя это говорит, скорее, о моём эгоизме, которого я раньше за собой не замечала. Может о том, как я рада, что он, несмотря ни на что, всё же приехал сюда ради меня. А может, и сама хотела извиниться за то, что так грубо накинулась на него там, на парковке.

Но парень, в отличие от меня, ориентировался в ситуации лучше.

— Я знаю.

Два простых слова, от которых меня с головой накрыло облегчение: мне не нужно было ему ничего объяснять — он и так всё чувствовал.

Пару минут мы так и простояли, пока с тёмного неба не начали падать снежинки. Макс отодвигает меня ровно настолько, чтобы видеть моё лицо.

— Где твоя шапка? — хмурит он брови. Эта его забота заставляет мои губы растянуться в улыбке, отчего парень хмурится ещё сильнее. — Чему ты улыбаешься?

Качаю головой и утыкаюсь лицом в его шею: желание сказать ему о том, что люблю его, с каждой секундой становиться всё нестерпимее.

— Я так рада, что ты приехал, — вместо этого говорю и трусь о шею парня носом.

Он целует меня в висок.

— Но уезжать со мной ты не собираешься, так ведь?

Качаю головой, внутренне приготовившись к его очередному «взрыву».

Но взрыва не последовало.

— Тогда я остаюсь с тобой.

Вот так. Ни больше, ни меньше.

Смотрю на Макса во все глаза: у меня ведь так и не вышло представить его в своей квартире…

— Но… — начинаю я, но договорить мне не дают.

— Никаких «но», детка. Я сказал, что остаюсь, значит, остаюсь. Точка.

Приникаю к его губам, словно не делала этого целую вечность. А оторваться от него получается только тогда, когда нам обоим катастрофически не хватает кислорода. Кн иг о ед. нет

— Ого, я бы сказал, что надо ссориться чаще, но промолчу, потому что перспектива так себе, — фыркает Макс.

Он ставит свою машину на сигнализацию, берёт меня за руку и уверенно ведёт в дом. В квартире первым делом бреду на кухню, на ходу пытаясь придумать, чем накормить парня, но он перехватывает меня на полпути.

— Я не голоден, — качает головой, и одновременно с этим сталь в его глазах темнеет. — Вернее, голоден, но в другом смысле.

Стараюсь сдержать смех, пока он закидывает меня на своё плечо.

— Здесь же мама! — шепчу и кусаю его за ухо.

Макс тихо рычит.

— Ты сейчас только усугубляешь своё и без того тяжёлое положение.

Он уверенно заносит меня в мою бывшую комнату, и его глазам предстаёт безликое помещение, практически лишённое мебели и моих личных вещей. Так и застывает посреди комнаты, прямо перед прожжённым кружочком на полу.

— Охуеть, — вырывается у него, а я даже не могу сделать ему за это замечание. — И после этого ты говоришь о какой-то любви к этим моральным уродам?!

Тяжело вздыхаю: спорить сейчас совершенно не хочется. К тому же, когда смотрю на то, во что превратилась моя спальня, поневоле начинаю чувствовать, что Макс прав. Парень осторожно ставит меня на пол, но из рук выпускать не спешит.

— Сначала спрошу самое простое: что здесь делала Алиса?

Могла бы догадаться, что Макс увидит её: он ведь уже был здесь, когда она уходила.

— Прощение просила.

Парень подозрительно щурится.

— Только не говори…

— Нет, — перебиваю его, и он расслабляется. — Не надо принимать меня за совсем уж слабохарактерную.

— Вообще-то, именно такой ты и выглядишь со стороны.

И снова внутри разливается горечь оттого, насколько он прав.

— Теперь о серьёзном: когда ты уже перестанешь быть такой наивной и поймёшь, что действительно нужна только мне?

От такого заявления у меня начинает кружиться голова: это не то же самое, как если бы он сказал «я люблю тебя», но эффект один и тот же. Из-за этого даже не обратила внимания на жестокую правду в его словах.

— Я нужна тебе? — вырывается из меня.

Макс притворно злится.

— Конечно, нужна, глупая! Разве сама не заметила?

Качаю головой.

— Я из тех, кому нужны ещё и словесные подтверждения.

Макс хитро щуриться.

— Могу ещё и на деле доказать, но сначала ответь на вопрос.

Прячу лицо в ладонях.

— Я знаю, что нужна родителям только для определённых целей, но мне страшно признавать это, потому что тогда я окончательно останусь одна.

Он отнимает руки от моего лица и заставляет посмотреть на него.

— Сколько раз я должен повторить, что ты не одна, чтобы ты услышала меня?

Не удерживаюсь и провожу пальцами по его губам.

— Я тебя слышу, но совершенно не понимаю, о чём ты говоришь, потому что твои губы меня отвлекают.

Макс ловит мой палец зубами и слегка прикусывает, отчего у меня сбивается дыхание, и бегут мурашки по коже, а после берёт меня за плечи и… разворачивает к себе спиной.

— Так легче? — слышу его смеющийся голос. На мой тяжёлый вздох он лишь веселится ещё больше. — Итак, на чём мы остановились?

— На том, что ты со мной? — неуверенно спрашиваю.

— Да, именно. — Чувствую его дыхание на своей шее, и голова тут же берёт выходной. — А говоришь, что ничего не поняла.

— Перестань играть со мной.

Его ладонь забирается под мою кофту и тормозит на животе.

— Ни за что. Сначала ты должна ответить, готова ли ты оставить свою прошлую жизнь и быть со мной? Но только честно.

Можно подумать, я когда-то вела себя по-другому; я ведь врать совершенно не умею — должно быть, какой-то сбой в мозгу.

— Что оставить? — спрашиваю, когда его рука возобновляет движение и замирает в сантиметре от моей груди. — Макс, ты садист.

— Разве? — невинно интересуется он, и я слышу в его голосе улыбку. — По-моему, я очень даже нежен, а это и близко не в моём характере.

— Аахх! — срывается с губ тихий стон, когда к «пытке» подключается его вторая рука, сжимающая моё бедро. — Я тебя ненавижу.

Макс смеётся, и его смех вибрирует на моей шее.

— Я думаю, ты испытываешь ко мне совершенно противоположное чувство, — мурлычет он в моё ухо и слегка прикусывает мочку. — Так что? Оставишь?

Дышу как астматик, когда его рука начинает движение вверх по моей ноге.

— А слабо спросить то же самое без этих твоих уловок? — рвано выдыхаю. — Или ты в своих силах не уверен?

— Я уверен в себе на все сто процентов, детка, но честно играть — не в моих правилах.

Его рука движется по внутренней стороне моего бедра и останавливается прямо…

— Чёрт, — вырывается очередной стон, и я безуспешно пытаюсь отдышаться.

— Тебя не учили, что ругаться не хорошо? — игриво спрашивает Макс.

— А самого-то? — возвращаю шпильку: это я всегда ворчу на него за то, что он ругается.

— Всё прекратится, когда ты ответишь на мой вопрос.

Вот же шантажист… А я между тем уже совершенно не хочу, чтобы он останавливался. Только не сейчас.

— Боже… — скулю я, потому что его пальцы прикасаются к эпицентру «пожара».

— Нет, это всего лишь я, — усмехается парень, а мне очень хочется его стукнуть. Или укусить. На худой конец просто хочется ЕГО. — Ты готова ответить?

— Мне кажется, что ты уже знаешь ответ, но тебе принципиально услышать его от меня, — шепчу: разговаривать нормально я уже благополучно разучилась.

— Умница, детка, — копирует мой шёпот, и его руки медленно тянут с меня мой свитер, пока сверху на мне не остаётся только бельё. — Я уже говорил, какая ты красивая?

— Перестань меня мучать, — обречённо прошу я, пока проворные пальцы Макса расстёгиваю пуговицу на моих джинсах.

— Отвечай на первый вопрос.

Он на секунду отлепляется от меня, а когда возвращается, я спиной чувствую его горячую кожу — Макс снял свою толстовку.

— Мы почти в равных условиях, — мурлычет он; верх моего белья отлетает в сторону, и я ощущаю его горячие ладони на своей груди. Это настолько… крышесносно, что я моментально теряю нить разговора. — Ты оставишь свой дом ради меня?

Можно подумать, я не сделала этого ещё месяц назад…

— Ты — подлый демон-искуситель! — Очередной стон. — Оставлю.

Макс вновь смеётся.

— Отлично, на первый вопрос ты ответила. — Господи, да сколько их у него?! — Теперь следующий: почему?

— Да ты не только садист и шантажист, ты ещё и провокатор! — обвиняюще ворчу я, пока Макс стаскивает с меня джинсы.

— Это не ответ, — журит он, и его губы обжигают моё бедро в том месте, где ещё совсем недавно была его рука.

Жмурюсь от удовольствия, когда его губы прокладывают дорожку от бедра до моего живота; парень так и остаётся передо мной на коленях, и на нём самом я тоже не замечаю джинсов. Он прикусывает кожу на животе, и я уже с силой глотаю воздух.

— Потому что ты очень убедительно просишь.

Запускаю пальцы в его волосы, потому что мне нужно держаться хоть за что-то, чтобы не упасть.

Макс улыбается и смотрит на меня снизу-вверх.

— Будем считать, что я поверил в то, что это настоящая причина. — Я подозрительно щурюсь: сдаётся мне, этот соблазнитель в курсе моих ночных признаний… — И последнее: по шкале от одного до десяти — насколько я хорош с этого ракурса?

Закатываю глаза и опускаюсь, подобно ему, на колени.

— На тысячу. И заткнись уже, наконец.

А чтобы у него не возникло желания задать очередной вопрос, я просто впиваюсь в его губы. Несколько минут мы самозабвенно целуемся, а после Макс переносит меня на кровать, и ближайшие несколько часов мне вполне обоснованно кажется, что даже в кратере действующего вулкана не так жарко.

Первое, что я вижу, проснувшись утром — умиротворённое лицо Максима, которое я покрываю поцелуями, потому что, несмотря на мой трудноисправимый характер, он всё равно перешагнул через собственную гордость и приехал. Почему же я не могу отплатить ему чем-то похожим, — например, перестать жалеть тех, кто этого не заслуживает и всецело обратить внимание на Макса, который постоянно рядом.

— Ещё пять минут, и я точно встану, — хриплым после сна голосом бурчит он и переворачивается на живот, практически уткнувшись лицом в стену.

Тихонько смеюсь, целиком забираюсь на парня, мурча, и трусь лицом о его лопатки, усыпанные родинками. Иногда целую тёплую кожу или кусаю парня за плечо — почему-то сейчас хочется быть с ним именно такой.

— Если это твоя месть за вчерашнее, то я буду мучить тебя чаще, — улыбается Макс. — Буди меня так каждое утро.

Улыбаюсь в ответ, потому что парень говорит так, словно уверен, что мы будем вместе как минимум вечность.

— Нам правда пора вставать, — шепчу ему на ухо.

Слышу его тихий вздох.

— Ты сегодня сверху? — будто бы невинно спрашивает он, но я вспыхиваю от такого пошлого намёка и скатываюсь с его спины обратно на кровать.

Однако далеко убежать не получается: Макс прижимает меня спиной к матрасу и нависает сверху.

— Далеко собралась?

Его игривый тон так сильно мне нравится, что я отдала бы что угодно, лишь бы Макс всегда был таким.

— Нина, а где ты положила документы отца? — слышу голос мамы, которая заглядывает в комнату.

Господи, хорошо, что я успела нацепить футболку парня, а он был прикрыт в самых стратегически важных местах одеялом. Лицо Макса моментально меняется, словно кто-то невидимый щёлкнул пультом: игривость исчезла, осталась только колючая холодность.

Выражение лица матери было двояко: с одной стороны растерянность оттого, что её дочь оказалась в одной постели с парнем, с другой — страх, потому взор Макса был способен заморозить даже лёд.

— Я, наверно, не вовремя… — замялась родительница.

— Чертовски верно, — холодно отвечает Макс, и мать тут же ретируется куда-то в сторону кухни.

Поворачиваю к себе его лицо, и парень тут же зажмуривается.

— Ты же не собираешься устраивать скандал? — с подозрением спрашиваю я.

Уж слишком напряжённо были сжаты его губы.

Парень медленно открывает глаза, и меня буквально начинает трясти оттого, какая мощная буря бушует в его взгляде.

— Скандала не будет, — твёрдо говорит парень, но я не спешу расслабляться.

— Жизнь научила меня не обращать внимания на всё, что говорят до слова «но», — тихо отвечаю я, и дрожь в голосе выдаёт мои эмоции с головой.

Макс осторожно, как будто боится сделать больно, целует мой лоб, потом глаза, щёки, нос, подбородок и у самых губ тормозит.

— Скандала не будет, — повторяется он. — Но это не значит, что я сделаю вид, что всё в порядке.

Мои возражения он глушит поцелуем, который подогревается его злостью, и поцелуй в итоге выходит обжигающим. Мы вместе принимаем душ, и всё это время я пытаюсь охладить Макса хоть немного, но ничего не помогает: кажется, от него даже холодная вода нагревается до состояния кипения.

Родительница на кухне старательно делает вид, что занята, но я прекрасно вижу, что она всего лишь отчаянно пытается вспомнить, где в её доме находится та или иная вещь, ведь квартира с детства висела на мне. А уж если мне это видно — то Максу подавно.

— Ниночка, — натянуто улыбается мама и тянет ко мне руки.

Но на её пути возникает Макс, который полностью закрывает меня собой.

— Интересно, как давно вы вспомнили её имя? — тихо и спокойно спрашивает он, но от его тона меня вновь бросает в дрожь. — Когда она сбежала, лишив вас бесплатной рабочей силы? Или когда ваш покойный муж перенёс свой гнев на вас, лишившись «девочки для битья»? А может вчера, когда поняли, что ничего, кроме как бухать, в этой жизни не умеете?

Скандала, как Макс и обещал, не было, но вместе с тем уж лучше бы он орал во всё горло — не было бы и вполовину так страшно. А уж родительница и вовсе была белее мела; наверно, у неё что-то случилось с голосом, раз она не нашлась с ответом — мне-то на подобные реплики она бы уже давно указала моё место в обществе…

— Вы знаете, что чувствует маленький ребёнок, когда родитель, который дан ему для воспитания, любви и защиты, вместо выполнения этих трёх обязанностей, смешивает его жизнь с дерьмом? Когда отец, который должен был научить её ездить на велосипеде, катать на плечах и рвать в клочья любого, кто причинит ей боль, сам поднимает на дочь руку? Или когда мать, которая должна была лечить её разбитые коленки, сбивать температуру, когда она болеет, и утешать, когда очередной придурок вроде меня разбивает ей сердце, тупо отсиживается в сторонке, радуясь, что не по её шкуре сегодня херачат наковальней? — Макс тяжело дышал, как разъярённый бык, перед которым помахали красной тряпкой. — Будь вы моей матерью, я бы не молчал, как Нина, и уж точно не бежал бы к вам по первому зову. Нахуй вы её рожали, если она до такой степени раздражала вас и вашего мужа, и знали, что вам будет похер на то, доживёт ли она до утра?

Я просто стояла и молчала, впервые в жизни ничего не чувствуя к женщине, которая меня родила; даже прежней жалости, которую я испытывала каждый раз, как отец её бил. Наверно, это связано с тем, что из уст Макса моя жизнь действительно звучала как аннотация к фильму ужасов.

— Готов поспорить, что вы знаете свою дочь так же, как я — политическую карту Зимбабве, — глухо роняет парень, хватает меня за руку и тянет в сторону коридора. — Нину я забираю с собой и сделаю всё возможное, чтобы она забыла всю ту лютую херню, которую получала от вас всю жизнь. Если поймёте, что дочь вам дорогá — препятствовать вашему общению не стану, если Нина сама решит, что хочет поддерживать с вами связь. Но если я хотя бы увижу её слёзы из-за вас — вам будет лучше последовать за мужем, потому что я вас из-под земли достану.

Родительница так ни слова и не произнесла, ровно как и я — от шока. В коридоре мы с Максом молча одеваемся с такой скоростью, словно за нами гонится спецназ, и, только оказавшись на улице, парень набирает полную грудь воздуха и, кажется, успокаивается.

Весь разговор заевшей пластинкой крутиться у меня в голове, но мозг упрямо цепляется за одну-единственную фразу.

— Ты знаешь политическую карту Зимбабве? — с сомнением спрашиваю.

Макс качает головой.

Я истерически смеюсь.

Всю дорогу до универа я не отлипаю от Макса — то тереблю его волосы, то сжимаю его руку, которую он так уверенно держит на коробке передач, и почему-то это кажется мне до невозможного сексуальным, то утыкаюсь лицом в его плечо или целомудренно целýю в щёку — в общем, успешно отвлекаю от дороги. Он начинает тихонько ворчать, но вместе с тем практически мурчит от удовольствия, и от этого звука в его исполнении мне становится странно волнительно.

На парковке Макс глушит мотор и отстёгивает ремень безопасности, а после бросает взгляд на часы — рассчитывает, через какое количество времени приедут его друзья.

А вот я собираюсь воспользоваться тем, что сегодня впервые со дня нашего знакомства он забывает заблокировать дверь. Хватаюсь за ремень, но дурацкая машина и та на стороне хозяина — ремень заклинило, и он ни в какую не хотел отпускать меня. А когда Макс заметил мои отчаянные попытки сбежать, я услышала «тот самый» звук.

— Разве я разрешал тебе уходить? — самодовольно спрашивает парень, и от тембра его голоса моё желание сбежать начисто испаряется.

Что этот нахал сделал со мной за месяц, что я без него уже как без воздуха не могу? Хотя стыдливый румянец никуда не делся, но я была этому даже рада: хоть что-то осталось от прежней меня.

Смотрю на Макса, уткнувшегося в экран телефона с таким видом, словно нет в этом мире ничего интереснее журнала вызовов.

Мне отчего-то хочется улыбнуться.

— Макс?

— Ммм? — вопросительно мычит парень, по-прежнему не отрывая глаз от экрана.

Выхватываю раздражающую технику из его рук и убираю на приборную панель со своей стороны; Макс пару секунд сверлит глазами пустоту, а потом переводит на меня хищный взгляд, от которого я загораюсь. Но я вовсе не собиралась соблазнять парня; мне хотелось, чтобы он просто смотрел на меня. Я нежно провожу пальцами по его губам, разглаживая плотоядную улыбку, мягко глажу ладонью его щёку и запускаю пальцы в его густую шевелюру. Мне так сильно хочется признаться в своих чувствах, что губы сами раскрываются для ответа.

— Я…

Он быстро запечатывает мой рот поцелуем.

— Нет, детка, — качает он головой и прислоняется своим лбом к моему. — Не ты должна говорить это первой. Тебе моя просьба покажется немного странной, но я прошу тебя чуть-чуть подождать. Знаю, что для признания в любви неважно время и место, но я хочу, чтобы с тобой это было… как-то по-особенному, что ли. Чёрт, сентиментальность — не мой конёк, но я хочу, чтобы светлых полос в твоей жизни было больше, чем чёрных, а для этого нужно серьёзно постараться…

На мои глаза наворачиваются слёзы: он не сказал напрямую, что любит, и вместе с тем дал понять, что сомневаться в его любви ко мне не нужно. Да и эти его слова про полосы… Он даже не подозревает о том, насколько они важны для меня несмотря на то, что порой Макс действительно бывает грубым. Но что поделать, любовь — штука такая: любишь человека таким, какой он есть.

А я люблю своего СуперМакса до беспамятства.

— Макс… — вновь срывается с моих губ его имя.

И на этот раз в него вложены все мои чувства к парню: и бесконечная любовь, и благодарность, и нежность, и даже желание защитить его так же, как он всё это время защищал меня.

— Знаю, детка, — выдыхает он и крепко зажмуривается. — Я всё знаю.

Господи, как же сильно я его люблю…

От неожиданно раздавшего гудка я практически подпрыгиваю на месте и тут же отлетаю от Макса в противоположную сторону: всё же мы на территории университета, а правила поведения в общественных местах никто не отменял. Хотя, стоило запомнить тот факт, что не все из нас пекутся о чувствах окружающих: парень тут же тянет меня обратно для поцелуя, который вышибает из меня все посторонние мысли. Ну, кроме одной — оказаться с Максом наедине где-нибудь на необитаемом острове, где не ловит связь, и нет интернета.

Когда мы всё же выбираемся на свежий воздух, который сегодня снова стал морозным, ко мне подлетает Ксюша, и мы дружно обнимаемся, улыбаясь друг другу; эта необычайно добрая девушка так незаметно стала частью моей жизни, словно всегда в ней присутствовала. Странно представить, что ещё какой-то месяц назад мы даже не подозревали о существовании друг друга, хотя далеко не первый год учимся в стенах одного университета.

Едва Ксюша выпускает меня из объятий, как я попадаю в новые: притворно нахмурившись, Макс притягивает меня к себе и прижимает спиной к своей груди. Вот же собственник…

— Что, руки прочь от советской власти? — смеётся девушка и подныривает под руку Кирилла.

Руки Макса сильнее сходятся на моей талии.

— Правильно мыслишь.

Пока они перешучиваются, я, кажется, чересчур внимательно смотрю на Костю, потому что тот хмыкает в ответ на мой вопросительный взгляд.

— Я в порядке. — В его голосе нет ни капли раздражения за то, что я сую свой нос в совершенно не свои дела. — Но спасибо за беспокойство.

Я робко улыбаюсь в ответ и смотрю на Макса, который сверлит друга недовольным взглядом.

— Господи, пожалуйста, только не говорите, что мне достался парень, который будет ревновать меня даже к фонарному столбу! — в просящем жесте складываю руки и устремляю глаза к небу: а вдруг меня услышат?

Ксюша весело засмеялась, а вот парни, на мой взгляд, хохотали как-то… издевательски.

Теперь уже хмурилась я.

— Тоже мне, друзья называются… — бурчу парням, которые переводят на меня заинтересованные взгляды. — Им ещё хватает наглости насмехаться над другом… Как вы собираетесь искать свои вторые половинки, когда каждый из вас — целая и вполне сформировавшаяся эгоистичная сволочь?

На секунду у присутствующих пропадает дар речи; я и сама от себя такого не ожидала, если честно…

— Ого, она тебя уже защищает! — довольно усмехается Кирилл и переводит взгляд на парней, которые подбирают с пола свои упавшие челюсти. — И, вообще-то, Нина права: Костик с Ёжиком уже влипли, и что-то мне подсказывает, что и ты, Лёха, скоро допрыгаешься.

— Никуда я не влип, — ворчит Егор. — Хорош сочинять, сказочник хренов.

— А я, пожалуй, ээээ, воздержусь от комментария, — хохочет Лёша. — Ибо использовать бранные слова при сударыне барин запретил, а кроме мата холопу ничего на ум не приходит.

Все эти перебранки воспринимаю побочно, потому что именно в этот момент Макс наклоняется к моему уху и тихо шепчет, посылая по телу волну мурашек:

— Я всё ещё хочу тебя на заднем сиденье своей тачки.

Мои колени мелко дрожат, и мне приходится ухватиться за руки парня, чтобы не упасть. Оглядываюсь через плечо, и только сейчас понимаю, что мы ехали на той самой — «подходящей» — машине, и что-то подсказывало мне, что всё это неспроста.

Рот сам приоткрывается, чтобы организм в полном объёме получил нужную дозу кислорода, но лёгким его всё равно не хватает. И, наверно, мои зрачки расширяются до размеров Чёрной дыры, потому что, когда поднимаю лицо на Макса, его собственные глаза становятся цвета тёмной грозовой тучи.

Когда он совершенно не целомудренно впивается в мои губы, будто хочет выпить всю без остатка, я отчаянно пытаюсь ухватиться хоть за что-то, чтобы не потерять связь с реальностью, но даже мысли о том, что мы — на университетской парковке в окружении друзей, не особенно помогают.

— Ну в точности как Кир, — хохочет Егор, и именно это отрезвляет меня. — Помниться, ты, Макс, первым тогда приготовился блевать, а теперь сам готов съесть собственную девушку.

— Я много чего хочу с ней сделать, но точно не съесть, — скалит свою волчью пасть Максим, и от двусмысленности его ответа компания заходится смехом, а я краснею до кончиков волос.

— Боже, избавьте меня от подробностей! — зажимает Лёша уши руками.

Мне становиться совершенно неловко, и я прячу лицо на плече Макса.

— Бессовестные мальчишки! — притворно злится Ксюша. — Хватит уже смущать девушку!

Посмеявшись беззлобно, парни трогаются с места и бредут в сторону главного входа; ревнивый Макс не отпускает моей руки и, кажется, собирается сопровождать меня до самой двери аудитории, особенно после того, как замечает Алису. Внимательно наблюдаю, как ходят желваки на его лице, пока он испепеляет взглядом удаляющуюся спину Кокориной.

— А любимым тебя называть мне тоже пока нельзя? — копируя его невинный тон, спрашиваю. Выражение лица у Соколовского меняется в сотый раз за утро — теперь оно становится задумчивым, и я спешно подкидываю аргумент в свою защиту: — Это не одно и то же с «сам-знаешь-какой» фразой. Не знаю, когда придёт этот твой «особенный» день, но сил ждать нет уже сейчас.

Пару минут Макс смотрит куда-то сквозь меня.

— Пусть будет по-твоему, — соглашается он, наконец, и наклоняется близко-близко к моему уху, чтобы закончить: — Любимая.

Лёгкие резко требуют новый глоток кислорода, и я делаю судорожный вдох: по силе чувств прозвучало один в один с той самой фразой.

Вот тебе и не одно и то же.

С хитрой ухмылкой Макс целует меня и топает в свой коридор, а я пару секунд тупо смотрю ему вслед, не в силах оторвать взгляд от его крепкой спины и… того, что пониже.

В чувство меня приводит звонок, и я сломя голову несусь в аудиторию.

Все три пары проносятся на одном дыхании — должно быть, потому, что все четыре с половиной часа я витала в облаках и категорически отказывалась спускаться на бренную землю. Но вот звенит последний на сегодня звонок для меня, и я спешно покидаю аудиторию — так сильно мне хочется вновь почувствовать на себе сильные руки СуперМакса.

За дверью аудитории меня караулит Алиса. От неожиданности я чуть не врезаюсь в неё, но успеваю вовремя затормозить.

— А я тебя жду, — с испуганным лицом восклицает девушка, а мне хочется сбежать от неё как от холеры.

— Чего ещё ты хочешь от меня?

Алиса болезненно морщится.

— Вот зря ты так. Я, между прочим, тебе глаза открыть хочу на твоего Макса.

Эти самые мои глаза распахиваются от удивления.

— Что ты имеешь в виду?

Девушка мнётся.

— Есть свидетель, который утверждает, что слышал, как Макс поспорил с кем-то из своих друзей, что снова затащит тебя в постель, отомстит за клуб и бросит.

Что?

— И кто же этот твой свидетель?

На душе неприятно скребёт целый табун кошек от плохого предчувствия.

Алиса пишет кому-то сообщение и устремляет на меня сочувствующий взгляд. Через пару минут за её спиной появляется парень, лицо которого я без труда узнаю́.

Антон. Бар-Мэн.

— Расскажи ей, — велит Алиса.

Антон передаёт мне в точности всё то же самое, что пару минут назад рассказала мне девушка; при этом его глаза то и дело перескакивают на Кокорину, словно их притягивает магнитом.

Парень явно влюблён, это видно невооружённым взглядом. Интересно, Алиса об этом знает?

Несколько минут я просто смотрю на них обоих. Мой СуперМакс не мог обманывать меня всё это время.

Или мог?

— Нет, ну а чего ты ожидала от такого, как Макс? — деловито спрашивает Алиса. — Только не обижайся, но где ты — и где он?

Приходится прикусить дрожащие губы, чтобы не расплакаться, и в этот самый момент на другом конце коридора я вижу Максима, который с подозрением смотрит в нашу сторону и при этом выглядит совершенно спокойно. А после уверенным шагом направляется в нашу сторону.

Заметив мой застывший взгляд, Алиса поворачивается и тоже замечает Соколовского; выражение её лица с сочувствующего резко становится испуганным.

— Мы, пожалуй, не будем вам мешать, — пищит Кокорина и ретируется в сторону пожарного выхода, не забыв по пути прихватить Антона.

А я всё смотрю на приближающегося Макса и вспоминаю, как он назвал меня любимой. Неужели я правда поверю во весь этот бред, который только что несла Алиса.

— Всё в порядке, детка? — спрашивает парень, прикладывая руку к моей щеке и при этом не отрывая глаз от пожарного выхода, в котором скрылась девушка.

Осторожно выдыхаю и сильно-сильно обнимаю Макса за талию.

— В полном.

Если Кокорина собиралась разрушить моё к Максу доверие, то у неё ничего не выйдет.

10. Максим

— Детка?

Уже который день Нина как будто не со мной; нет, она рядом, но иногда словно выпадает из реальности.

— Ммм? — рассеянно отзывается девушка.

Хватаю её за подбородок и заставляю посмотреть на меня.

— В чём дело? — Нина как-то странно всматривается в моё лицо, и где-то глубоко в её глазах я замечаю слёзы. Какого чёрта? — Что эта сука тебе сказала, что ты перестала на меня реагировать?

Нет, в физическом смысле Нина была очень отзывчивой, а вот эмоционально была где угодно, но только не рядом.

— Макс… — Когда она произносит моё имя таким тоном, моё сердце делает тройное сальто назад. — Пожалуйста, скажи, что ты не спорил со своими друзьями о том, что снова затащишь меня в постель!

При этом она так сильно прижимается ко мне, словно я только что сказал, что собираюсь её бросить. А я застыл памятником самому себе.

— Что, блять? Откуда ты взяла эту херню?!

Мне приходится несколько раз хорошенько встряхнуть девушку за плечи, чтобы заставить прийти в себя.

— Антон сказал, что слышал, как ты спорил с кем-то из ребят, — всхлипывает Нина. — Я не верю ни Алисе, ни ему, потому что парень в неё влюблён и может что угодно сделать ради Кокориной, но на душе так гадко…

Вот же конченная тварь! Ей всё никак неймётся… Что блять я должен сделать, чтобы она забыла даже, как Нину зовут? В асфальт закатать?

На пару секунд задумываюсь, прикидывая, есть ли где-то неподалёку стройка…

Я вновь беру лицо девушки в ладони.

— Ни за что в жизни я не сделал бы тебе больно, тем более таким дебильным способом. Ты мне веришь?

Если в её глазах я увижу хоть намёк на сомнение, я пошлю нахер собственные чувства и прекращу с Ниной любое общение, потому что даже я знаю, что отношения не строятся без доверия.

Но девушка не сомневается ни секунды.

— Конечно, верю, — выдыхает она. — Я просто очень устала от всего; такое ощущение, что я просто прыгаю из грязи в грязь… Можно закрыться здесь с тобой и никуда не выходить?

Я обвёл глазами собственную квартиру. Идея, конечно, заманчивая…

Медленно, нежно и мягко покрываю поцелуями всё лицо девушки, и Нина постепенно расслабляется.

— Видит Бог, я действительно хотел подождать… — шепчу я в её губы, отчего девушка начинает дрожать. — Но, наверно, тебе действительно нужно узнать именно сейчас о том, как сильно я тебя люблю.

Нина застывает и, прежде чем она успевает сказать хоть слово в ответ, накрываю её губы своими в глубоком поцелуе. Целую до тех пор, пока сам не начинаю задыхаться; лишь после этого даю ей возможность ответить.

— Макс… И я тебя очень люблю! — с облегчением выдыхает она и заходится рыданиями. — Боже, я так сильно люблю тебя, что меня разрывает изнутри!

А я ловлю себя на мысли, что Ёжик всё-таки был прав: я действительно хочу сожрать девчонку.

Кидаю взгляд на часы и печально вздыхаю: очень хочется наброситься на Нину, но мы с парнями встречаемся в «Конусе» — впервые за последний месяц.

— Чёрт, я должен идти. И кстати, сегодня я, скорее всего, действительно приду в неадеквате. Я не хочу, чтобы ты меня боялась, но если тебе всё же будет… некомфортно, можешь запереться в одной из гостевых комнат.

Нина притворно хмурится.

— Ты ведь говорил, что никогда меня не обидишь, а я доверяю тебе. Так что заканчивай нести бред и едь к друзьям. Я буду здесь.

Целую девушку ещё раз и, кажется, не могу остановиться. Чёртова функция Макса-собственника…

— Иди, — хохочет Нина и толкает меня в сторону выхода.

Оставляю её на попечение Бакса и выхожу из квартиры. Едва успеваю сесть в тачку, когда на телефоне высвечивается оповещение о сообщении в общем чате.

«Я надеюсь, все собираются приехать?» — впервые за несколько дней подаёт «голос» Костян.

«Смотря, насколько сильно тебе нужна группа поддержкиJ» — усмехается Егор.

«Тебе, Корсаков, она нужна не меньшеJ» — возвращает Костян.

Вот теперь узнаю лучших друзей.

«Нам надо поправить здоровьеJ» — подхватывает Лёха.

Я закатываю глаза.

«Кто о чём, а ты как всегда. Только у тебя фраза «поправить здоровье» означает «нажраться ещё сильнее, чем в прошлый разJ».

«Ооо, какие люди! — тут же реагирует Шастинский. — Натрахался, кролик? J»

«Вот ты сучий потрох, мою реплику спёр! J» — ворчит на Лёху Егор.

«Неужели ваша сексуальная жизнь настолько скучна, что моя покоя не даёт? J» — ржу в ответ.

«Да какой с него кролик? — встревает Кирилл. — Ромео доморощенный…»

«Кто бы говорил, Романов! Сам-то уже даже жениться успел! Кстати, Шастинский, как твой кулак? Ещё не просит поставить вместо себя протез? J»

«Иди к чёрту! — обижается Лёха. — Может, у меня девушка появилась…»

От неожиданности чуть не роняю телефон на пол.

«Не понял… — охреневает Ёжик, а заодно и я вместе с ним. — Это ещё что за новости? Очередная дебильная шуточка? Если второй вариант, то ты, Лёха, по наклонной катишься, потому что они у тебя становятся плоскими…»

«По-твоему, у меня не может быть серьёзных отношений?!»

Я просто молча наблюдаю за перепиской парней, потому что не могу понять, шутит этот клоун или правду говорит.

«Ты себя в зеркале видел? Вы с серьёзными отношениями просто не созданы друг для другаJ», — добродушно хохочет Егор.

Замечаю, что Костян снова замолкает: уж он-то точно знает, каково это — любить.

«Мне надо видеть при этом твою рожу, Шастинский, — поддеваю друга. — Тогда я смогу сказать, врёшь ты или опять функцию шута включил».

Пытаюсь разрядить обстановку, но вместо этого чувствую, что настроение в группе никакое.

Взрослая жизнь — полный отстой.

В клуб на этот раз я приехал последним; парни уже сидели на диванчиках в привычном месте, и, судя по выражениям на их лицах, дела у нашей компашки — хуже некуда. Пожалуй, самым спокойным был Кир: ему никому не надо было мстить, в отличие от Ёжика; в его отношения никто не вставлял палки, в отличие от меня; у него была взаимная любовь, в отличие от Костяна; да и вообще была любовь, в отличие от Лёхи.

Кстати о Лёхе… Выражение его морды лица было самым кислым, и это тоже меня не сказать, что бы радовало.

— Вот же ж… — недовольно бормочу, плюхаясь на диван между Ёжиком и Костяном. — Хоть бы предупредили, что на похороны зовёте…

Костян отвешивает мне подзатыльник под ехидную ухмылочку Лёхи: радуется, гад, что не ему досталось. Но ничего, ещё не вечер…

— Так и будем сидеть и молчать? — приподнимает брови Кир. — Кто первый хочет покаяться?

— Только не на трезвую голову… — бурчит Ёжик.

Лёха конкретно ржёт.

— А на нетрезвую с тобой вообще разговаривать нельзя! Ты ж всякую херню нести начинаешь!

Егор испепеляет Шастинского взглядом.

— Шёл бы отсюда, петушок. Ты, кажись, меня с собой малость перепутал.

— И действительно, — задумчиво чешет затылок Лёха.

— Так-так, парни, — вклинивается Костян. — Не хватало ещё передраться из-за всякой фигни.

— Соберём круг анонимных плейбоев, павших жертвами любви? — скалится Лёха.

Ёжик впервые за весь день ухмыляется.

— Может лучше клуб анонимных дебилов? Ты в эту категорию как-то лучше вписываешься!

Корсаков не успевает увернуться от диванной подушки, которую запускает в него Лёха, ловит её рожей и начинает угорать. Наверно, нервы сдают…

— Предлагаю напиться, — впервые выдвигает подобное Костян, и у меня глаза на лоб лезут.

— Ну вот, кажется, мне готовится достойная замена, — хохочу я. — Скоро поменяемся местами: я стану самым серьёзным, а в твоих венах будет бухло.

— Бухнуть — идея хорошая, — кивает Романов. — Но сначала, думаю, будет лучше, если мы выясним, что происходит с каждым из вас, потому что потом всем как всегда будет на всё похуй.

Закидываю руки за голову.

— Тогда, пожалуй, я начну. — Парни удивлённо смотрят на меня и, кажется, думают, что я сошёл с ума. — Я обожаю свою девочку, но её бывшая подруга в конец охуела и пытается нас поссорить.

Лёха позеленел.

— Блять, Макс, ну серьёзно, ты самый отстойный подставщик из всех! — Делает вид, что его вот-вот вырвет. — А сколько красивых речей загонял о том, что тебя выворачивает наизнанку от этих ванильных нежностей!

— Да-да, а потом взял и влюбился, — с трудом сдерживаю ржач. — Какой я нехороший.

Егор недоверчиво хмурится.

— Ещё один влюблённый? Ну всё, Шастинский, нас конкретно кинули…

Усмехаюсь.

— Позубоскалили и хватит. — Перевожу взгляд на Ёжика, сидящего справа. — Теперь твоя очередь.

Корсаков болезненно морщится.

— Да наворотил я дел с этой грёбаной местью… — неохотно признаётся друг. — Теперь не знаю, как исправить ситуацию.

— Фух! — выдыхает Лёха. — Я уж думал, ты щас тоже выдашь фразу Макса «Я влюбился». Прям от сердца отлегло.

Бросаю красноречивый взгляд на Романова, и тот от моего имени отвешивает Лёхе подзатыльник.

— А ты думал, если сел подальше — я до тебя не дотянусь?

Лёха смотрит на меня тем же взглядом, что и Бакс, когда я забываю его покормить — смесь обиды и недовольства.

— Что именно натворила твоя светлость? — спрашивает Костян у Ёжика.

Судя по тому, что лицо последнего становится похожим на горящий факел — ничего хорошего.

— Расскажу как-нибудь в другой раз.

— А можно я свою историю вообще рассказывать не буду? — бурчит Лёха.

— И упустишь шанс реабилитироваться в наших глазах и доказать, что ты не только раздолбай? — хохочет Кирюха.

— Посмотрел бы я на тебя, если б ты пытался подкатить к девчонке, которую недавно изнасиловали… — глухо бормочет Лёха, и на моих глазах моментально стареет лет на десять.

Смех Романова резко обрывается, и он так странно смотрит на Шастинского, будто знает, о какой именно девчонке идёт речь.

Если б я сейчас сказал, что решил стать геем, думаю, на мои слова никто бы не обратил внимания — в таком ахуе сейчас пребывали парни. В том, что Шастинский не шутил по поводу серьёзных отношений, сомневаться не приходилось — выглядеть так, как сейчас выглядел он, можно только испытав охренительный шок.

— Костян? — переводит Кир ошалелый взгляд на друга. — Не хочешь поделиться своим положением?

Всё это было сказано с намёком на то, что пора поменять тему, пока кого-нибудь из нас инфаркт не хватил. Не могу сказать, что во всём этом было хуже всего — то, что у Лёхи в принципе кто-то есть, или то, что этот кто-то — жертва насилия… Если бы хоть одна сука сделала такое с Ниной, я порвал бы его в такие мелкие клочки, что их невозможно было бы разглядеть даже под микроскопом.

И лучше мне вообще не думать на эту тему, пока крышу окончательно не сорвало.

— Ну нет, я не могу говорить после такого! — отнекивается Костян. — Тут сплошь боевики, фильмы ужасов и трагикомедии, куда мне со своей сопливой мелодрамой…

Не удержавшись, фыркаю, хотя здесь нет ровным счётом ничего смешного…

— А вот я бы для разнообразия и слезливую историю послушал, — ржу и почти получаю очередной подзатыльник: вовремя успеваю увернуться.

— Я — люблю, она — ненавидит, — театрально вздыхает Матвеев. — Вот и весь сказ.

— Слава Богу! — стонет Лёха. — Если мы закончили сеанс соплежуйства, можно я уже нахуярюсь в хлам и уйду в астрал?

— Соскучился по квантовым порталам и астральным насекомым? — ржёт Ёжик и заваливается на левый бок.

Бросаю на него насмешливый взгляд.

— Да уж, один раз тебе на день рождения пожелали «оставаться таким, какой ты есть», и именно поэтому ты до сих пор такой дебил, — ржу во весь голос, и парни подключаются.

Короче, тонна бухла нам в помощь.

Стол активно заполнился стеклотарой, а я поймал себя на мысли, что не испытываю прежнего предвкушения от предстоящего отрыва. Вот ни капли. Такое ощущение, словно кто-то обновил моё системное ПО до более новой версии, в которой Соколовский не пьёт от слова совсем. Да ещё и на душе стало так тоскливо и паршиво, хоть в петлю лезь. Бывали у меня и раньше подобные упаднические настроения, но они были связаны с чем-то или кем-то, а тут новая Чёрная дыра нарисовалась абсолютно из ниоткуда — как будто кому-то сверху просто захотелось, чтобы она там была. В этот момент я был абсолютно апатичен ко всему миру и ушатан собственной жизнью, а я не привык к таким ощущениям.

К своему стакану потянулся чисто автоматически, хотя мозг протестовал и пытался приказать пальцам разжаться и бросить эту дрянь к чёртовой бабушке. Я не только пальцы, но ещё и зубы сцепил покрепче и просто влил в себя коричневую жидкость, даже не потрудившись узнать, что это было. Она обожгла рот и огненной рекой потекла вниз, оставляя после себя выжженный след. Краем глаза заметил, что парни пили практически на таких же эмоциях, как и я сам.

Примерно через пару стаканов — в состоянии опьянения время я измерял именно стаканами — голова приобрела конкретную лёгкость, загоны и проблемы начали куда-то испаряться, кружась в том же водовороте, что и окружающий мир.

Кинул быстрый взгляд на парней, с каким-то идиотским облегчением осознав, что они вроде как воспряли духом; правда, та скорость, с которой Лёха поглощал содержимое бутылки, меня однозначно напрягала. Дождавшись, пока он в очередной раз наполнит свой стакан, я накрыл его ладонью и придавил к столу. У Лёхи на лбу появилась озадаченная складка: кажись, он не мог понять, откуда взялась эта третья рука, которая мешает ему «нахуяриться в хлам».

— Притормози, спринтер, — ржу, наблюдая, как рассредоточенный взгляд Лёхи пытается собраться в кучку. — Мы только начали, а ты уже бутылку оприходовал! Тебя делиться не учили?

Костян наклоняется к Лёхе и пытается вглядеться в его глаза.

— Да у него уже бак полный, — бурчит Матвеев. — Ему нельзя больше. Заберите у него кто-нибудь бутылочку «Фруто-няни».

Шастинский вцепляется в ром — мне всё же удалось опознать этикетку — двумя руками и пытается запихнуть под кофту; парни, поняв, что за бухло пошла жёсткая делёжка, начали хватать со стола бутылки и прятать куда придётся. Закатываю глаза к потолку, отчего голова начинает «плыть по течению».

— Соколовский в пролёте, — ржёт Ёжик, прикладываясь к последней бутылке. — В большой компании клювом не щёлкают!

— Там на втором этаже так-то бар есть, — ухмыляюсь в ответ, а у самого в голове одна мысль — сделать какую-нибудь лютую херню, от которой утром будет чертовски стыдно, но останутся хотя бы обрывочные воспоминания.

— Бля, точно, — хмурится Ёжик, но бутылку возвращать на место не спешит.

Жаловаться на отсутствие бухла не приходится, потому что мне в принципе хватило и той бутылки, которую я сам как-то незаметно успел оприходовать, но организм, привыкший получать всё помногу, требовал ещё.

Скосившись на раззевавшегося Ёжика, выхватываю его бутылку коньяка под протестующее пыхтение последнего.

— Что ты там про клюв говорил? — ржу я и щедро наполняю свой стакан.

— Ну и? — интересуется Лёха. — Куда рванём на этот раз?

— А ты думаешь, в этом городе остался хоть один угол, в котором не было твоей многострадальной задницы? — задаёт встречный вопрос Кирилл.

Лёха задумчиво скребёт подбородок.

— Не может такого быть. Какой-нибудь закуток должен был остаться. К тому же, это Макс у нас любитель находить проблемы.

Согласен. Теперь мы уже все впятером пытаемся представить то место, которому не посчастливится встретиться с нами.

Мне уже его жалко.

Внезапно лицо Костяна светлеет.

— Есть идея! — Почему-то от тона его голоса мне начинает казаться, что сейчас мы дружно отправимся делать то, что моему пьяному мозгу пиздец как хотелось: искать приключения на свою филейную часть. — Давайте поедем по девочкам!

Я окинул его скептическим взглядом, который в точности скопировал Романов.

— Как ты себе это представляешь? Я вообще-то женат, придурок, если ты не забыл.

Костян болезненно морщится.

— При чём тут твоя жена? Тебе её завоёвывать не надо, она и так уже твоя; у Макса тоже вроде всё путём, насколько я понял. А вот у меня проблемы, да и у Ёжика с Лёхой не лучше.

— И что ты предлагаешь?

Кажется, кроме Костяна никто не вдуплял, в чём именно заключается его феноменальная идея.

Матвеев закатил глаза, явно пребывая не в восторге от нашей сообразительности.

— Давайте сгоняем к моей Полинке, а потом к Оле и… — он посмотрел на Лёху, потому что имя его девушки мы так и не узнали.

— К Кристине, — ошалело помогает Шастинский.

— К ней сáмой, — утвердительно кивает Костян.

— И что ты собираешься с ними делать? — непонимающе спрашиваю. — Я понимаю, ТЫ поедешь к своей Полине, Ёжик — к Оле, а Шастинский — к Кристине, но нахрен там МЫ ВСЕ?

— Группа поддержки, тормоз, — огрызается Матвеев.

— Сам ты тормоз…

— Я тебе чё, черлидерша, что ли? — одновременно произносим с Лёхой.

— Ага, щас домой за помпонами сбегаю… — проворчал Кир.

— Да подождите вы! — злится Костян. — Меня одного Полина слушать не станет — пошлёт туда же, куда и всегда, когда меня видит. А при огромной толпе может у меня хотя бы появится шанс поговорить с ней.

Ёжик задумчиво хмурится.

— Ну, вообще-то, может и прокатит… — при этом он явно не Костикову ситуацию имеет в виду. — Может Оля проникнется моим раскаянием и тоже перестанет злиться…

Лёха косо смотрит на друга.

— Ты с ней спал? — Егор морщится и опускает глаза в пол. — Спал, значит… А ты ведь вроде как мстить ей собирался… И когда же твоя месть в горизонтальную плоскость перешла?

— Примерно одновременно с твоими шуточками, — огрызается Корсаков. — И вообще-то это и была месть.

Пару минут стоит тишина, которая нарушается ржачем Романова.

— Это самый дебильный способ мести, о котором я слышал!

— Иди к чёрту!

— Не, давайте лучше к бабам, — гнёт свою линию Матвеев.

А у меня уже отчётливо слышится скрип тормозов.

— Да поехали уже! — взрываюсь я: других вариантов всё равно нет. — Хули тут ловить, кроме вашего детсадовского стёба?

Парни, пару секунд покумекав, кивают, поднимаются на ноги, и мы шаткой походкой направляемся к выходу.

Уж не знаю, каким маршрутом пробиралась наша братия сквозь дебри клуба — в сущности это был обычный прямой коридор, но пьяному мне он казался вторым сезоном телешоу «Последний герой» — но к тому моменту, как мы добрались до выхода, две машины такси уже ждали нас. Первой в списке была Полина, потому что идея «крестового похода» принадлежала Костеньке, который под конец вечера где-то оставил свою совесть; после нас «ждала» Оля — всё-таки там история похлеще, чем у Лёхи, который, на удивление, напортачить ещё не успел. Ну и собственно Кристина, хотя мне наоборот казалось, что уж к кому-кому, а к ней точно не надо тащиться всем табором — стресс-то для её покалеченной психики немаленький… Но я надеялся, что, когда Костян с Ёжиком потерпят фиаско, до Лёхи дойдёт вся бессмысленность этой «гениальной» идеи.

Новенький шестнадцатиэтажный дом, в котором обитала любовь всей жизни Костяна, находился в центре города, — надо же, засранец выбрал себе невесту с приданым… Шикарная детская площадка с развлечениями на любой вкус — даже Лёху пришлось оттаскивать от домика-избушки — он заявил, что нашёл «пентхаус своей мечты» — подземная парковка, да и в принципе облагороженный участок. Не хватало только двухметрового забора и охраны на въезде для полной картины.

Ну и по закону жанра жила эта принцесса на самой верхушке башни — ни дать, ни взять — Рапунцель. Затолкнуться в лифт пятерым здоровым парням тоже оказалось не так-то просто — пока это транспортное средство натужно пыталось затащить нас на шестнадцатый этаж, я пару раз отдавил чью-то ногу и сам получил по морде. На выход нас вытолкнуло словно пробку из бутылки шампанского, и обратно решено было спускаться уже по лестнице.

Квартира за дорогой железной дверью с цифрой «217» располагалась с левой стороны от лифта; распихав нас локтями, Костян проталкивается вперёд и… как бы я хотел сказать, что этот дебил культурно и вежливо постучался… Но нет, он яростно вколачивал кулак в железную поверхность, словно она ему денег должна.

К слову сказать, дверь открылась почти мгновенно. На пороге стояла симпатичная девушка: русые волосы, собранные в небрежный хвост, зелёные глаза, чуть вздёрнутый носик, пухлые губы и лёгкая, едва заметная россыпь веснушек на носу и щеках; из одежды — короткие белые шорты, кремовый топик и пушистые домашние тапочки. На шее — чёкер; на правом плече, перечёркнутая бретелькой топика, — татуировка розы.

Татуха, русые волосы, зелёные глаза… Матвеев что, подбирал женскую версию себя?!

Хотя весь этот домашний вид совершенно не «одомашнивал» девушку: её горящие праведным гневом глаза выдавали бунтарский дух и боевой характер.

Ну и, раз уж она не испугалась пятерых явно подвыпивших парней, появившихся у неё на пороге практически ночью — перед нами была девочка-стержень.

Короче, самое то для Костяна.

— Знаешь, Матвеев, у меня начинает складываться впечатление, что ты — неисправимый дебил, — подаёт «стержень» голос.

Быть может, если б я был свободен, я бы за ней и приударил — люблю бунтарок. Но, стоило мне вспомнить ангела, который сейчас сидел у меня дома и наверняка ждал меня, внутри разливалось приятное тепло, которое посылало нахер всех остальных представительниц прекрасного пола.

Я перевожу взгляд на Костяна, у которого на роже горит неоновая вывеска «Влюблён по уши».

Ну о’кей, помимо Нины у меня была ещё одна причина не приударить за этой лисой.

Хотя с последним высказыванием Полины я в корне не согласен — это гордое и почётное звание у нас носит Лёха. А два дебила на одну банду — это явный перебор.

— Пардон, мадам, — подаю я голос, и недовольный взгляд Полины устремляется на меня. — Вы совершенно не шарите в тонкостях ведения мирных переговоров. Потому что, когда возникает необходимость рыть окопы — это уже угроза здоровью собеседника.

Понятия не имею, что несу, но бросать Костяна без поддержки не хотелось.

Даже если после этого ВСЯ банда получит «гордое и почётное».

Девушка снисходительно улыбается.

— А это кто? — Вновь испепеляет Матвеева. — Подпевал притащил?

— Поль, послушай хотя бы…

— Не называй меня Полей! — рычит девушка. Вот чёрт, она как бракованная граната — хрен угадаешь, когда рванёт. — Я ведь по-человечески просила — не таскайся за мной! Ну почему ты такой непробиваемый?! Как ты не можешь понять — я замуж выхожу! Мне не нужны твои ухаживания и знаки внимания! Или ты всё это делаешь ради прощения? Так я тебя прощаю! Только провались ты уже к чертям собачьим и не появляйся больше в моей жизни!

Напоследок она тыкает Костяну в лицо правой рукой, где на безымянном пальце красуется колечко, и захлопывает перед носом Матвеева дверь.

Почему-то первая мысль в моей голове — «Я любимой девушке кольцо получше бы купил».

Кстати, надо сделать по этому поводу в голове пометку…

Вторая мысль — «А где, собственно, этот самый жених?»

По идее, должен был, как минимум, маячить за спиной любимой невесты, едва заслышав голоса мужиков ночью на пороге её дома. А этот хлыщ даже носа не высунул, — либо труханул, что вызывает сомнения насчёт вкуса у Полины относительно парней, либо он живёт не с ней, что тоже заставляло задаться хреновой кучей вопросов, которые мой пьяный мозг не мог и не хотел обдумывать в эту конкретную минуту.

Кидаю быстрый взгляд на Костяна и на его лице вместо безысходности или, на худой конец, разочарования вижу неприкрытую… ярость. В самом её первозданном обличье. При этом вид у Матвеева такой, словно он собрался вынести нахрен эту железную дверь, взвалить отбивающуюся и матерящуюся на чём свет стоит Полину на плечо и утащить в свою пещеру. Так что подхожу к другу и взваливаю руку на его плечо, недвусмысленно придавливая его к полу.

— Я, конечно, понимаю — рыцарский дух и всё такое, но сейчас не время, не место, и публика не самый адекват, — уговариваю его. — Давай ты проспишься, продумаешь план-перехват и с новыми силами ринешься отбирать Польку из лап этого хлюпика-женишка, который тут сегодня даже не показался.

Пару секунд Костян как будто раздумывает над моими словами, но я вижу, что его гнев чуть поугас; правда, решимость никуда не делась, но это и к лучшему: таких, как Полина, нужно добиваться не нежностью и сантиментами.

Здесь нужен кардинальный подход с радикальными мерами.

По лестнице вниз скатывались медленно, ибо вместо дома отправиться в травмпункт — перспективка та ещё. Сие шествие растянулось на добрых пятнадцать минут, потому что постоянно приходилось оборачиваться и бдить, не вернулся ли Костян исполнять своё желание по завоеванию важных территорий сейчас вместо завтра. Я выбрал именно такой вариант вместо «тащить его за ручку»: выглядело бы совершенно по-идиотски.

Такси простаивало положенное время, и водитель был крайне недоволен этим фактом, но, увидев размер доплаты, как-то сразу подобрел и быстро домчал нас до дома Ольги. Здесь всё было чуть скромнее — обычное панельное десятиэтажное здание, тихий дворик с детской площадкой с минимальным набором развлечений и небольшая территория для парковки.

Я осмотрел двор, а после и сам дом; в одном из окон до сих пор призывно мигали разноцветные огоньки новогодней гирлянды, хотя уже даже не январь…

Короче, я очень удивился, когда Ёжик сказал, что я смотрю на нужное окно… Десятый этаж… Да вы издеваетесь!

Здесь лифт был ещё меньше, так что подниматься решили одновременно двумя способами: Ёжик и Костян — на лифте, остальные — пешком. Я даже малость протрезвел, пока дотащился на последний этаж.

Ну всё, недельная норма от посещения спортзала выполнена в полном объёме, учитывая, что пьяному мне и на первый этаж подняться — третий подвиг Геракла (имеется в виду, когда Геракл гонялся за Керинейской ланью).

Вот Ёжик действительно постучался вежливо; я бы даже сказал, что у него внезапно кончились силы, хотя он поднимался на лифте, и ему срочно требуется помощь для повышения мощности удара.

После непродолжительной тишины я имел честь оценить девушку второго друга и мог с уверенностью сказать, что Полина и Оля — это небо и земля.

Насколько Полина выглядела подвижной и бушующей, настолько Оля — тихой и спокойной; в глазах ни намёка на желание идти по головам для достижения собственных целей или хотя бы железной уверенности в том, что весь мир будет жить по её сценарию.

На девушке были домашние пижамные штаны бардового цвета, белая простая футболка без рисунка и тёплые махровые носки. Над её внешностью явно постарался талантливый скульптор: каштановые волосы, спадающие на спину свободными прядями, большие серо-зелёные глаза, которые сейчас выглядели немного печальными, милый носик, а губы… Чёрт, если Полинкины мне показались пухлыми, то Олины были просто бомба.

И в отличие от Полины девушка была очень даже домашней.

«Всё равно Нина красивее», — пронеслось в голове.

Я невольно ухмыльнулся: ну да, я ведь влюблён; естественно, что у меня свет клином сошёлся…

Оля испуганно смотрела на нашу пятёрку, — вот тут была очень правильная реакция на незнакомых мужиков — но, увидев Егора, сначала расслабилась, а после же нахмурилась.

И поразила меня вовсе не девушка, а реакция Ёжика не её появление: стоило девушке наткнуться на его ответный взгляд, и Егор, как по команде, неожиданно падает на колени и опускает голову.

Сказать, что мы с парнями были в ахуе — ничего не сказать. Мне казалось, что свою челюсть от пола после только что увиденного я отскребу ещё не скоро.

Немая картина длилась довольно долго: убитый раскаянием Ёжик, ошалелые мы и озадаченная Оля, которая не понимала, чего от неё ждут, и что ей делать. За эти бесконечные минуты в её глазах пронеслось с полсотни эмоций — от злости и обиды до растерянности и жалости — и бедная девушка явно не знала, на какой из них остановиться.

Наконец, Корсаков на свой страх и риск поднимает голову и смотрит на Олю глазами побитого щенка — тут уж даже мне стало его жалко, а уж девушке… Тяжело вздохнув, она вцепилась в его плечи и потянула вверх.

— Ты ведь теперь не отцепишься, верно? — устало спрашивает она. Егор категорично качает головой. Видимо, что-то решив для себя, Оля кивает головой и отходит чуть в сторону. — Заходи.

Я уже собираюсь мысленно дать Корсакову «пять», когда замечаю на его лице грозовую тучу.

— Эта сука тоже здесь? — недобро спрашивает он.

Оля вновь вздыхает и качает головой.

— Мы больше не общаемся.

Очень подмывало спросить, про кого идёт речь, но я вовремя прикусываю язык: в конце концов, это не моё дело.

— Эй, а как же я? — возмущается Лёха. — Или свою проблему разрулил, а дальше — хоть трава не расти?

Взгляд Егора пару секунд мечется от Оли к Лёхе и обратно, но девушка подсказывает выход.

— Иди, потом вернёшься. Я подожду. — Очередной тяжёлый вздох. — Кажется, действительно настало время для серьёзного разговора.

Ну, наконец-то, хоть одна адекватная девчонка за вечер…

Я вновь думаю о Нине и ловлю себя на мысли, что хочется поскорее разобраться со всем этим и вернуться к своей любимой девочке — осточертел разгульный образ жизни. Старею, наверно…

К дому Кристины все добирались в разных настроения — мы с Киром всё ещё не отошли от выходки Ёжика, который, кстати, выглядел весьма довольным, Костян по-прежнему был немного зол, а вот Лёха… Пожалуй, я впервые в жизни видел его таким растерянным и неуверенным в себе. И теперь мне стало интересно, что же это за девушка, которая из Шастинского зашуганного кролика сделала.

В общем, мы в течение вечера катились по наклонной: от шикарной многоэтажки до простенькой кирпичной пятиэтажки, местами с обвалившимися кирпичами; двор — полный отстой, потому что были поломаны даже лавочки, а урна возле подъезда была закидана окурками. Ещё и ни одного горящего фонаря я не увидел — не удивлюсь, если на девушку напали именно тут.

Тот ещё райончик, короче…

— Какой этаж? — сразу уточняю я: ещё один подъём на самый верх — даже если это будет пятый — я не осилю.

— Второй, — как-то глухо отвечает Лёха, чем и привлекает внимание всех.

От его прибитого вида мне почему-то хочется закурить, так что я вытаскиваю сигарету; парни садятся на теплотрассу, и пару минут мы просто сидим в полной тишине, если не считать лаявшей где-то неподалёку собаки.

— На её месте я бы вообще не рискнул выходить из дома… — подаёт голос Ёжик. — Мне не по себе в этой дыре, а ведь я парень.

Лёха как-то совсем скис, и мне стало по-человечески жалко друга, потому что такой участи, как у Кристины, я не пожелал бы никому.

Ну, разве что своей матери.

Тушу сигарету и внимательно смотрю на Шастинского.

— Ты уверен, что для неё не будет перебором, если мы заявимся к ней все вместе? — спрашиваю в лоб.

Одно дело боевая Полина и Оля, которая испугалась просто от неожиданности; здесь — девушка, пережившая настоящий кошмар, и не трудно догадаться, к какому выводу она придёт, увидев на своём пороге пятерых подвыпивших парней.

— Поэтому вы будете стоять как можно дальше, чтобы сначала она увидела меня, — кивает Лёха. — Не хочу её напугать.

Мои брови удивлённо поползли вверх: Шастинский, заботившийся о чужих чувствах — это что-то новенькое.

Осматриваю всю нашу компанию и понимаю, насколько мы все всё-таки изменились с тех пор, как в наших жизнях появились те, о ком можно было и хотелось заботиться.

— Ну может пойдём уже? — бубнит Егор.

Лёха кинул на него красноречивый взгляд.

— Успеешь ты к своей Оле!

Ещё пару секунд он смотрит в нужные ему окна и бредёт в сторону подъезда.

Лифт ожидаемо отсутствует, так что без вариантов поднимаемся пешком. Лёха тормозит перед неприметной деревянной дверью с покоцанной обивкой и категорично качает головой.

— Как только она привыкнет ко мне — заберу её нахуй отсюда.

Одобрительно киваю — я ведь с Ниной сделал то же самое.

Вдохнув поглубже, Лёха стучит в косяк двери и отходит на шаг; мы с парнями чуть заворачиваем за угол, чтобы девчонка нас не заметила. Слышу звук открываемой двери и невольно затаиваю дыхание.

— Лёша? — слышу удивлённый голос девушки, и мозг лихорадочно пытается сформировать в голове предварительный образ, но нихрена не выходит. — Что ты здесь делаешь?

— Я… просто хочу поговорить, честное слово.

Я буквально вижу, как Шастинский при этом поднимает руки в примирительном жесте.

— И о чём же?

Лёха тяжело вздыхает.

— Знаю, что для тебя это непросто, но я не хочу, чтобы ты меня боялась.

На этот раз вздыхает девушка.

— Я тебя и не боюсь.

Шастинский фыркает.

— Можно познакомить тебя с моими друзьями?

Вновь замираю — теперь уже в ожидании ответа.

— С друзьями? — слышу настороженный голос.

Не выдерживаю и выхожу «на свет». Девушка шарахается в сторону квартиры, но Лёха хватает её за руку.

— Ты чё делаешь, дебил? — киваю на его ладонь, похлеще наручника вцепившуюся в руку девушки. — Ты ей щас руку оторвёшь! И ты её, вообще-то, пугаешь.

Лёха приходит в себя и отпускает Кристину; та недоверчиво смотрит на меня, и я пытаюсь улыбнуться как можно дружелюбнее.

— Привет, — протягиваю руку для пожатия и при этом чувствую себя взрослым дядькой, который пытается наладить контакт с ребёнком. — Я Максим. А ты, должно быть, Кристина?

Пока девушка решает, пожать ли мне руку, я окидываю её взглядом. Первое, что привлекает моё внимание — необычный цвет её глаз: по краям радужка была почти чёрной, но по мере приближения к центру светлела до насыщенного синего.

Я словно смотрелся в озеро.

Ну и, в общем-то, глядя на её лицо, было вполне понятно, почему она стала жертвой, как бы жутко и дико это ни звучало — её красота была хоть и холодной, но запоминающейся: карамельного цвета волосы средней длины, заплетённые в небрежную косу, большие чистые глаза, прямой нос, мягкие розовые губы и высокие скулы, — она так и просилась на обложку какого-нибудь модного журнала.

На девушке была домашняя вязаная кофта лимонно-жёлтого цвета, тёмные спортивные штаны в облипку и вязаные носки почти до колена.

Видимо, решившись, Кристина осторожно вкладывает свою ладошку в мою руку, которую я так же осторожно жму в ответ.

Парни так и не решились выйти из своего убежища, но это даже к лучшему — для одного раза Кристине хватит и меня.

— Слушай, Лёха очень хотел поговорить с тобой, но так сильно тебя боится, что у него коленки трясутся, — ухмыляюсь девушке. — Ты уж прояви мужество и выслушай весь тот бред, который он для тебя приготовил — пожалуйста.

Кристина пару секунд сканирует моего напрягшегося друга и кивает.

Я направляюсь к лестнице и, завернув за угол, тяну парней за собой — не хочу подслушивать.

На улице парни смотрят на меня как на восьмое чудо света.

— Не думал, что ты такой чуткий, — ехидно произносит Ёжик. — Почему ты у всех высказался, а при Ольке молчал?

На мою защиту неожиданно встаёт Костян.

— Ты так неожиданно рухнул на пол, что у нас коллективно голосовые связки заклинило. Да и нереально было добиться большего эффекта после ТАКОГО. И вообще, тебя там уже ждут, так что вали на все четыре стороны! Задрал скулить.

Ёжик хмыкает.

— Так и сделаю.

Корсаков по очереди пожимает нам руки и вызывает такси. В машину мы его сажаем буквально за секунду до того, как из подъезда выходит Лёха.

— Ну как? — первым приходит в себя Костян.

Шастинский пару секунд молчит, потом широко улыбается и устремляет свой взгляд на меня.

— Я твой вечный должник, Соколовский.

Фыркаю в ответ — значит, всё получилось.

— Пользуйся на здоровье, Шастинский. — Демонстративно кидаю взгляд на часы. — А теперь уже можно по домам?

Кирюха кивает.

— Я тоже по жене соскучился.

Костян мрачнеет.

— Нет, я точно её украду.

Аминь, брат.

Матвеев как-то смешно кряхтит и извлекает неожиданно из-под полы пальто небольшую бутылку коньяка.

— Ах ты, лисья морда! — ржёт Кир. — Так и быть, пару капель, — и точно по домам.

Костян довольно хмыкает и первым прикладывается к недобутылке; после него эстафету подхватывает Лёха, делает глоток и кривится.

— Ты где эту муть спёр? Ракетное топливо — и то не такое ядрёное на вкус!

— Ну, всё тебе расскажи, — ухмыляется Матвеев. — Много будешь знать — скоро состаришься.

Лёха фыркает.

— То-то я смотрю, что ты на Шапокляк похож! Дюже умный!

— Нечета тебе, дураку!

Мы коллективно ржём, и Кир выхватывает бутылку у Шастинского.

На его лице не дрогнул ни один мускул.

— Сдаёшь, Лёха, — лыбится Романов. — Это ж детское пойло, а ты чуть кони не двинул!

— Да ну тебя! — театрально обижается Лёха.

Беру коньяк из рук Кирилла и дела приличный глоток, но совершенно не чувствую вкуса.

— По-моему, ты коньяк с чаем перепутал, — скалюсь в сторону Костяна.

— Не нравится — верни, — тянется он ко мне.

Быстро делаю ещё глоток, и алкоголя остаётся на самом дне.

— Ну ты и жмотяра! — возмущается Матвеев.

Машу в их сторону рукой и тянусь за телефоном — пора возвращаться к своему ангелу и комку шерсти, которые ждут меня. Пожалуй, впервые я так рвался в родные стены.

Во двор четыре машины такси въезжают практически одновременно; мы с парнями дружески обнимаемся и разъезжаемся в разные стороны. Всю дорогу до дома я был в полубреду, и сам процесс подъёма помнил смутно — дополнительная «пара капель» чуток затуманила мозг.

А вот встречу и захочу — не забуду.

Во-первых, в доме играла музыка — это я понял ещё в подъезде, когда только подходил к своей двери; и самым странным тут была не громкость, а выбор песен.

«Linkin Park» и Нина? Серьёзно?

Открываю дверь и буквально на пороге глохну. Голова трещит так, будто грёбаное похмелье УЖЕ пришло по мою душу.

Захожу в гостиную, из которой доносится это адово завывание, и глазам предстаёт следующая картина: Бакс забился под диван, и я скорее догадываюсь о том, что он что есть мочи орёт, потому что громкость просто невъебенная; во-вторых, Нина забралась с ногами на диван и зажала уши диванными подушками так сильно, что её лицо покраснело и очень напоминало перезревшую свёклу.

Я бы ржал долго и громко, если б это всё не было похоже на конец света.

Подхожу к музыкальному центру — «раритетному» подарку родителей на восемнадцать лет — и выключаю эту порнографию нахуй.

Квартира погружается в блаженную тишину; Нина убирает от лица подушки, а вот Бакс покидать своё укрытие не спешит. Только шерсть дыбом, и шипит, как змея.

— И давно ты это слушаешь? — спрашиваю.

— Что? — орёт Нина, и до меня доходит, что она ни черта не слышит.

— Ну просто ёб твою мать, как прекрасно, — бурчу я: чтобы ТАК оглохнуть, десяти минут явно недостаточно.

Силы как-то разом улетучиваются, и я сажусь на пол прямо там, где только что стоял; при этом не могу перестать хмуриться — хз, почему.

Бросаю мимолётный взгляд на Нину, которая стремительно бледнеет, и проклинаю сам себя: наверняка ведь она сейчас вспоминает своего ублюдка-папашу, который поломал ей всю жизнь. Невольно становится обидно, что из-за одного дебила, который ни пить не умел, ни к дочери нормально относиться, Нина теперь всех пьяных будет считать одинаково херовыми.

Несколько минут или часов — я так и не понял — мы просто сидим друг напротив друга и прожигаем взглядами. Бакс наконец выползает из-под дивана и трусцой подбегает ко мне; пару раз глажу его, отчего котёнок начинает мурчать, а после сваливает в кухню. Чувствую, что организм дошёл до той стадии, когда надо просто лечь и выспаться — хотя выпил совсем немного — а с последствиями разбираться на свежую голову. Растягиваюсь посреди гостиной прямо на жёстком полу, но плюю на всё это — главное, протрезветь, а как именно — не важно. Для пущего эффекта накрываю глаза рукой, потому что даже сквозь веки электрический свет лампы меня раздражает.

Примерно через пару минут слышу еле слышный шелест — Нина шевельнулась на диване — а после девушка шагает в мою сторону.

— Макс, — тихо шепчет где-то рядом, но я уже благополучно теряю концентрацию. — Не лежи на полу. Идём в спальню.

Не сдерживаюсь от ухмылки.

— А не противно? Сбежать не хочется? Закрыться где-нибудь?

Никак не могу выбросить из головы выражение её лица, когда она бледнела, глядя на меня.

— Ну зачем ты так, — выдыхает Нина. — Я же знаю, что это ты. А ты сам говорил, что не обидишь. И я не сравнивала тебя с… отцом, если тебя это интересует.

Ещё как интересует. Убираю руку от глаз и щурюсь, глядя на своего ангела.

— Посиди со мной, детка, — прошу я.

Испытывая какую-то болезненную нужду в её присутствии рядом, беру руку Нины в свою и переплетаю пальцы. Чёрт, если б я знал, что любовь к кому-то становится для тебя чистой зависимостью, я бы ни за что не пошёл в клуб той ночью. Но я уже встретил Нину, знаю, что моя вторая половина существует, поэтому не могу её игнорировать. Придётся до конца своих дней что-то делать с самоконтролем, потому что потребность раствориться в девушке с каждый разом только увеличивается.

А она словно чувствует, как сильно нужна мне, потому что её вторая ладонь опускается на мой лоб и скользит в волосы на макушке.

— От тебя воняет ликёро-водочным заводом, — морщится девушка.

Фыркаю в ответ.

— Так я и не на поле ромашковое ходил.

Нина мягко смеётся, и этот её смех проникает прямо мне в сердце.

— Я тут подумал… В общем, через десять дней у меня день рождения, и я хочу познакомить тебя со своей семьёй.

Нина округляет глаза.

— Ты уверен, что они примут меня?

Закатываю глаза.

— Если я тебя принял, то у них просто нет другого выбора, потому что менять своё решение я не собираюсь.

Девушка кивает, вырывается и приносит мне подушку и плед.

— Спи, несчастный, — улыбается она. — Я посторожу твой сон.

И я послушно делаю так, как она просит.

Утро. «Долгожданное» похмелье. Я по-прежнему лежу на полу, но уже без подушки и пледа.

Мимо ползёт паук, но для меня сейчас любой звук — как взрыв ядерной боеголовки.

— Сука, не топай! — бурчу сороколапому чудищу и дую на него, отчего паука относит чуть ли не в противоположный конец комнаты.

На мой голос в гостиную несётся Бакс и начинает тереться мордой об мою щёку.

— Вот подлиза, — усмехаюсь коту. — Таким сиропом можно блины мазать!

Бакс начинает мурчать, а мне кажется, что в квартире кто-то резко завёл трактор.

В арке появляется Нина.

— Иди в душ, — произносит она так тихо и так мягко, что я не чувствую никакого дискомфорта или желания поморщиться. — Завтрак остывает.

В душе мне моментально легчает — ну хотя бы голова зверски не трещит; специально одеваю только спортивные штаны, оставив верх без одежды — моя девочка с ума сходит по моим родинкам.

Нина на кухне как раз варит кофе — освоила «шайтан-машину», как она называет турку. Я просто подхожу к улыбающейся девушке, которая пританцовывает под ей одной известную песню, и укладываю руки там, где им самое место — на её талии.

— Я-то думал, что запугал тебя до чёртиков, а ты улыбаешься, — мурлычу ей на ухо, и по коже Нины бегут крышесносные мурашки. — Что смешного?

Девушка разворачивается ко мне лицом и пару секунд внимательно смотрит — да, чёрт возьми! — на родинки на моей груди перед тем, как поцеловать их.

— Просто вспоминаю, как ты вчера спас меня от прослушивания этой бурды по десятому кругу, — смеётся она. — Я случайно включила эту штуку, а выключить не смогла.

Я добродушно смеюсь над тем, как она называет любую технику, в которой не разбирается — «штука».

— А танцуешь подо что?

Она смущённо улыбается.

— Ну, вообще-то одна песня мне понравилась; она почему-то ассоциируется у меня с тобой — потому и улыбаюсь.

— Горе ты моё луковое, — целую её в кончик носа. — И что же это за песня?

Она утыкается лицом в мою шею.

— Я тебе потом найду её.

Пару минут просто стискиваю её в объятиях — такую родную, нежную и доверчивую.

— Это был последний раз, когда я напился, — обещаю я и впервые в жизни верю самому себе.

Нина кусает меня за шею, и мне приходится сцепить зубы, чтобы не наброситься на неё сейчас — всё-таки похмелье прошло не до конца.

— Я тебе верю.

Господи, и как я жил без неё раньше?

11. Нина

Жизнь для меня потихоньку начала входить в привычное русло: универ, домашнее задание, уборка, готовка, а всё остальное время — Максу. И судя по тому, как активно он мешал мне сосредотачиваться, последний пункт превалировал среди всех остальных. Я злилась только в те моменты, когда он бессовестно отвлекал меня от учёбы, потому что я не привыкла отлынивать; а вот во всё остальное время не имела ничего против. Потом, правда, мстила таким же способом, когда он, например, тягал гири… Или подтягивался… Или отжимался… Особенно, когда отжимался. Как сказал бы Макс, это стало моим личным кайфом — лежать на его спине, уткнувшись лицом между лопаток, когда он отжимался от пола. Под моими ладонями так приятно играли мышцы его живота и груди, что я буквально сходила с ума, давая волю рукам и губам и испытывая терпение Макса на прочность, из-за чего практически каждое его занятие для нас заканчивалось одинаково — в постели. Ну, или там же на полу, — всё зависело от того, успевала ли я убежать от него, и если да — то насколько далеко. Наши отношения больше смахивали на чистое безумие, потому что я даже не представляла, что можно до такой степени любить и хотеть кого-то — копировать модель поведения, к сожалению, было не с кого…

Моей руки парень тоже не отпускал ни на секунду, стоило нам только выйти за порог дома: словно коршун, он прожигал своим взглядом всех, кто, по мнению Макса, смотрел на меня «не так»; дошло до того, что студенты шарахались в стороны, стоило только появиться Соколовскому на территории универа. Сначала меня это жутко злило: я ведь не пятилетний ребёнок, чтобы со мной нянчиться; потом стало просто раздражать: всё-таки находиться под присмотром практически двадцать четыре часа в сутки — тяжело для такого интроверта, как я; а сейчас, когда я так привыкла к своему СуперМаксу, улыбка не сходила с моих губ: мало кто из девушек мог похвастаться тем, что её парень может любого порвать за тебя в клочья.

Вот и сейчас я улыбалась во все тридцать два, поглядывая на Макса с толикой гордости, что этот грубиян достался именно мне.

Парень замечает мою улыбку и хмурится.

— Чему ты улыбаешься?

Переплетаю свои пальцы с его.

— Ты такой собственник, Соколовский, — уже открыто смеюсь. — Да здесь давно все знают, что я твоя; никто не рискнёт посягнуть на меня. Так что нет необходимости испепелять взглядом каждый столб.

Макс резко притягивает меня к себе; от неожиданности я тихонько взвизгиваю, и желание смеяться как-то сразу испаряется. А всё потому, что горящий взгляд Макса теперь всецело направлен на меня одну. Ну, и потому, что стены института — не самое подходящее место для обжиманий.

— Даже если на этой грёбаной планете из живых людей останемся только мы с тобой, я всё равно не спущу с тебя глаз, — буквально рычит он, и я чувствую привычную дрожь во всём теле. — И когда-нибудь я покажу тебе, насколько я в действительности собственник.

От его плотоядной улыбки у меня подгибаются коленки, и только рука Соколовского не даёт мне упасть: не трудно догадаться, что именно он имел в виду.

За моей спиной раздаётся насмешливое покашливание, и, повернув голову, я замечаю друзей Макса, которые как-то незаметно стали и моими. Не могу не заметить, что мальчики… воспряли духом, что ли. Ну, кроме Кости; на его лице больше не было той безысходности, а вот решимости и даже гнева — это сколько угодно.

Перевожу вопросительный взгляд на Макса, но парень качает головой.

— Потом расскажу, — раздаётся горячий шёпот возле уха, и я снова теряю голову.

Вообще, для продолжения учёбы в нормальном ритме присутствие Макса очень опасно: стоит мне только увидеть его, как мысли об учебниках начисто выпадают из моей головы. За последние полтора месяца он вообще стал центом моей вселенной, в которой до него была лишь одна большая Чёрная дыра. И вот в какой-то момент появляется целая планета по имени Макс, которая вытесняет эту всепоглощающую дыру из моей вселенной. Уже за одно только это я готова до конца жизни благодарить парня.

Очевидно, мои мысли не являются секретом для Макса, потому что он хитро щурится и целует меня в уголок губ.

— Жду — не дождусь поездки к родителям, — весело говорит он. — Я уже знаю, какой именно подарок хочу от твоего имени на свой день рождения.

Эта фраза заставляет меня подозрительно сузить глаза, потому что я до сих пор не придумала, что можно подарить парню, а его тон как минимум настораживал.

Внезапно Макс буквально деревенеет, а его взгляд становится таким злым, что кровь стынет в жилах. Поворачиваю голову туда, куда смотрит Соколовский, и не очень удивляюсь, когда замечаю Алису, которая о чём-то весело щебечет с Антоном, ничего не замечая вокруг.

А вот Антон замечает, и лицо его как-то болезненно бледнеет — может, у парня живот скрутило?

Алиса, наконец, понимает, что что-то не так, и поворачивается в нашу сторону; буквально тут же её лицо по цвету становится похоже на Антона.

Я автоматически прижимаюсь ближе к Максу — в его руках надёжнее, чем в самом прочном бункере. Макс переводит взгляд на меня и прижимает меня к себе ещё, хотя это уже физически невозможно — я итак ближе некуда — но его желание меня защитить явно не знает своих границ.

После происходит вообще что-то аномальное — парни Макса закрывают нас с ним от Алисы собой, повернувшись к Кокориной и Бар-Мэну лицом. Моя челюсть удивлённо отваливается — впрочем, как и у Макса.

— Вот это номер, — присвистывает он. — Вот что вы, девчонки, с нами творите — заставляете защищать даже тех, кто в этом не нуждается.

Каким-то шестым чувством понимаю, что он подразумевает под этим себя — всё-таки, парни не любят чувствовать себя слабаками.

— Так наоборот надо радоваться, что у тебя такие друзья, — вздыхаю я. — Меня вот некому было так же защищать в своё время.

Максим целует меня в висок.

— Я очень жалею, что ты не появилась в моей жизни раньше — я бы не дал тебя в обиду.

И от его слов мне становится легче.

На факультете мы снова расходимся в разные стороны, и я с долей сожаления отпускаю тёплую руку СуперМакса.

— Если она скажет тебе ещё хоть слово — будет собирать себя по запчастям, — по-тихому злится он. — Так что лучше сразу предупреди её, чтоб заткнулась от греха подальше.

Смеюсь, потому что при этом Макс пыхтит как ёжик.

— Обязательно передам, любимый, — мурлычу ему в ответ.

Глаза парня привычно темнеют, затягивая в свой омут.

— С огнём играешь, детка.

Вздыхаю, потому что не могу остаться с ним тут навечно, а именно этого хочется мне больше всего.

— Встретимся после третьей пары на парковке.

Макс целует меня в лоб, кивает и уходит, а я в который раз провожаю взглядом его надёжную спину.

В аудиторию вхожу вместе со звонком — так мне почему-то спокойнее — но Алиса всё ещё отсутствует. Меня вновь накрывает обида за нашу дружбу, которую во что-то ставила только я. Всё затрещало по швам лишь потому, что Макс выбрал меня, а не её — девушку, которую по её мнению непременно хотели все.

Падаю за свой стол и стараюсь слушать препода, не отрывая глаз от столешницы — так гораздо проще сосредотачиваться и делать вид, что Кокориной попросту не существует.

— Можно? — раздаётся над головой голос Алисы, и я непроизвольно вздрагиваю.

Не дожидаясь моего ответа, девушка плюхается на соседний стул.

— Чего тебе? — небрежно спрашиваю, а у самой внутри всё замирает в ожидании очередной гадости. — Макс ещё о чём-то спорил?

Алиса болезненно морщится.

— Зря ты так, — отвечает тихо. — Я всего лишь беспокоюсь о тебе.

От подобного заявления мой рот распахивается так широко, что в него, наверно, без проблем пролезет фура.

— Что конкретно ты называешь заботой? — спрашиваю, когда ко мне возвращается дар речи. — То, что ты пыталась поссорить меня с человеком, который мне понравился? И почему? Потому, что он выбрал не тебя?

Лицо Кокориной идёт волнами — не то от гнева, не то от боли.

— Я всего лишь хочу сказать, что он тебе не пара.

— А кому он пара? — взрываюсь я, неосознанно повышая голос, за что получаю неодобрительный взгляд преподавателя. — Тебе? Знаешь, ты ведёшь себя как эгоистичный ребёнок, у которого отобрали любимую игрушку, и он делает всё возможное, чтобы вернуть её назад.

— Я не пытаюсь вернуть его, он никому не пара! — рычит Алиса. — У него нет сердца. Он не умеет любить никого, кроме себя. И твоё сердце он тоже разобьёт, как моё когда-то. Попользуется тобой и выбросит, как ненужную вещь!

Честное слово, я не знаю, как так вышло… Секунду назад я слушала всю эту грязь в адрес любимого человека, которого Кокорина совершенно не знала, а потом… моя рука сама махнула. Довольно сильно — у меня аж ладонь загорела огнём, когда столкнулась со щекой Алисы; от удара её голова дёрнулась, распущенные волосы на короткое мгновение плотной шторкой закрыли лицо. А когда Алиса вновь повернулась ко мне, я заметила на её губе тоненькую струйку крови, и мне стало немного не по себе — впервые в жизни поднимаю на кого-то руку. Но Макс защищает меня; почему же я должна позволять кому-то обвинять его в таких нелепых вещах? В конце концов, если бы он хотел поиграть и бросить — уже сделал бы это.

На лице девушки выражение полнейшего шока — она тоже не ожидала от меня ничего подобного.

— Это у тебя нет сердца, Алиса, — глухо бормочу я, теряя зрение из-за слёз, пока однокурсники тихо перешёптывались, а профессор терял дар речи — всё-таки не каждый день серая мышь устраивает «мордобой». — Ты всё никак не можешь успокоиться. Знаешь, когда человек действительно любит и заботится о ком-то, он делает всё возможное, чтобы объект его любви был счастлив — даже в ущерб собственным чувствам. Ты никогда не любила ни меня, ни тем более Макса, иначе не стала бы сталкивать нас лбами каждый раз. Ты — просто эгоистичная сука.

В этот раз я даже не стану делать себе замечание, потому что это единственное слово, которым я могу обозначить все свои чувства к Алисе: боль, гнев, разочарование, обиду и даже некое подобие печали — по времени, впустую потраченному на человека, который его не заслуживал.

— Простите, — как-то рвано говорю я, обращаясь к преподавателю, потому что внезапно начинаю задыхаться. — Можно мне уйти?

Речь к нему всё ещё не вернулась, поэтому он просто кивает: видимо, решил, что у меня припадок или что-то в этом роде.

Хватаю свои вещи, как попало закидываю их в рюкзак и пробкой вылетаю в коридор; там на мгновение прислоняюсь спиной к стене, потому что пару секунд мне нужно отдышаться. Всё-таки, подобное поведение не для меня, после родителей мой организм тяжело переносит насилие.

Когда дыхание худо-бедно приходит в норму, я отлепляюсь от стены и бреду куда-то вперёд, а после перехожу на бег, потому что тишина пустынных коридоров неожиданно начинает давить на мою психику.

— Нина! — слышу за спиной оклик Егора.

Оглядываться не хочу, потому что мне хочется побыть хоть немного одной.

Добегаю до главного входа, выхожу на улицу, и ноги автоматически несут меня в сторону парковки прямо к машине Макса; уже от одного её вида мне почему-то становится легче и спокойнее. Не только человеческая душа, но и работа его мозга — потёмки.

Проходит примерно семь минут, прежде чем я слышу знакомую поступь позади себя; прикрываю глаза и жду, пока Макс подойдёт достаточно близко, чтобы я могла вдохнуть его уверенности.

Когда его руки опускаются на мою талию, я тут же забываю о том, что только что пережила.

— Егор меня сдал? — спрашиваю.

Макс трётся щекой о мою щёку.

— Он, между прочим, порывался со мной пойти, — тихо отвечает парень.

— Ты его в живых хоть оставил? — с нервным смешком спрашиваю, помня о том, что Макс — невероятно ревнивый.

— Вроде трепыхался, когда я уходил, — подыгрывает он, но тут же разворачивает меня к себе. — В чём дело, детка? Только не говори, что это связано с Алисой…

— Я дала ей пощёчину прямо на паре, — на одном дыхании выпаливаю я.

Лицо Макса вытягивается от удивления.

— Ты ударила её?

Хм, вроде же на русском разговариваю…

— Да.

— Посреди пары?

Господи, ну чего он так тормозит?

— Да.

Макс широко улыбается.

— Моя девочка. — Прижимает меня к себе, и я чувствую, как внутри разливается приятное тепло. — Что она сказала?

— Как обычно ничего хорошего, — вздыхаю. — Говорила о том, какой ты у меня плохой.

Парень усмехается.

— Всего лишь плохой? Я достоин, по меньшей мере, звания засранца.

— Только не со мной, — качаю головой и заглядываю ему в глаза. — Меня ты любишь.

Мне кажется, или лицо Макса начинает светиться?

— Безумно люблю.

Прежде чем я успеваю среагировать, его губы накрывают мои — слишком напористо и грубо, чтобы я могла нормально соображать. Макс заставляет меня пятиться назад, и через пару шагов я упираюсь спиной в правое крыло его машины. Это его любимое занятие — загонять меня в угол, из которого у меня лишь один выход — в его объятия. И я ныряю в них с головой, потому что по-другому уже просто не могу.

— У меня есть идея, — хрипит Макс, когда наконец отлепляется от меня и тянется за телефоном.

Несколько минут он с кем-то переписывается, не комментируя, после его губы расплываются в улыбке, и он снова прижимает меня к машине.

— У тебя паспорт с собой?

Озадаченно смотрю на парня: я всегда ношу с собой практически все документы — на всякий «пожарный».

— С собой. А что?

— Ты доверяешь мне, детка? — спрашивает он таким тоном, что кроме слова «да» в голове больше никаких вариантов. Но и произнести это вслух не могу — язык не слушается — поэтому просто киваю. — Тогда поехали со мной.

Мои брови удивлённо ползут вверх — прогулять пары? — но я всё же позволяю ему усадить себя в машину и даже пристегнуть ремень безопасности, хотя его руки больше скользят по моему телу, чем действительно пристёгивают ремень. Пока Макс садится в салон, в моей голове проскальзывает мысль о том, что преподаватели не особенно удивятся, заметив моё отсутствие: Сергей Николаевич уже наверняка рассказал всем о моём «невменяемом» состоянии…

Максим уверенно ведёт машину по городскому асфальту, а я пытаюсь представить, куда он меня везёт.

— Я знаю, что это делается по-другому… — виноватым голосом нарушает тишину Максим. — Но даже если ты скажешь «нет» — я потащу тебя силой.

Куда это он тащить меня собрался?

— В ЗАГС, конечно, — ухмыляется он, и я понимаю, что снова думаю вслух. — Нас распишут прямо сейчас.

Кажется, от грохота моей челюсти глохнут даже космонавты на МКС.

— Это как?

Вот только так получается у меня выразить свои мысли.

— У Кирилла там тётка работает, она всё устроит. — Ну, теперь понятно, с кем Макс переписывался… — Так что? «Да», или мне уже можно доставать верёвку и связывать тебя?

Как ни стараюсь, сдержать улыбку не получается.

— Зачем спрашивать, если ты для себя уже всё решил?

— Выражение твоего лица говорит о том, что ты согласна, — довольно мурлычет парень. — Сейчас заскочим за кольцами, и можно двигать.

Дальнейшие сорок минут просто выпадают из моей жизни; в себя прихожу лишь, когда улыбчивая женщина говорит известную всем фразу «Объявляю вас мужем и женой», но до меня всё равно не доходит, что это реальность, а не сон. Даже когда Макс — теперь уже на правах мужа — жадно целует меня, в моей голове стелется сплошной туман.

— Я люблю тебя, детка, — шепчет он тихо, сжимая моё лицо в ладонях.

— И я тебя люблю, СуперМакс, — глухо, но искренне отзываюсь в ответ.

Парень довольно ухмыляется.

— Ты теперь моя.

Выдыхаю и позволяю себе беспечно улыбнуться.

— Я итак была твоей.

— Да, но зато теперь тебе просто так не исчезнуть из моей жизни.

Макс вновь набрасывается на мои губы, сминая их в болезненном, но таком желанном поцелуе, и я просто теряю себя.

Нины Воскресенской больше нет — она канула в небытие вместе со своей прошлой жизнью.

Вопреки моим ожиданиям, домой мы не едем, а возвращаемся в универ, потому что успеваем на последнюю пару; Макс при этом всю дорогу загадочно улыбается и бросает на меня многозначительные взгляды, отчего я начинаю дрожать.

Правда, когда его машина тормозит на парковке, и я слышу звук блокировки дверей, который уже стал своеобразной традицией в наших отношениях, всё же не сдерживаюсь от вопроса.

— А роспись в самом деле была так необходима?

Вообще-то, я была счастлива получить ещё одно доказательство тому, что Макс меня действительно любит, просто думала, что это мне придётся уговаривать его узаконить наши отношения до уровня нормальной семьи, а тут такое… Учитывая, через что прошли мы оба в процессе взросления, получить предложение от парня — пусть и не традиционно, но тем приятнее — было для меня за гранью фантастики.

— А без неё мой подарок на день рождения не возможен, — всё так же загадочно улыбается парень.

Вот теперь я совершенно сбита с толку… Какое отношение свадьба имеет к основному подарку, который так хочет получить от меня мой СуперМакс? Здесь что-то не сходится. Разве предложение — не тот самый подарок, который он хотел?

— Что ты задумал? — спрашиваю в лоб.

Макс берёт в руки мою правую, на которой кольцо, и нежно целует безымянный палец.

— Скоро узнаешь.

От его голоса по телу бежит табун мурашек, а мозг лихорадочно пытается подобрать возможные варианты, но ничего путного так и не приходит в голову.

Прежде чем разблокировать дверь, Макс смотрит на меня таким взглядом, что единственное моё желание сейчас — растечься жаркой лужицей на коврике в его машине.

— Кстати, раз уж мы женаты, нет необходимости блокировать каждый раз двери, — глухо бормочу я.

Парень довольно скалится.

— А мне нравится смотреть, как ты испуганно вздрагиваешь каждый раз, как раздаётся этот щелчок.

Мои губы сами собой растягиваются в улыбке.

— Это не честно. У меня не получается застать тебя врасплох.

Макс подаётся вперёд, и его губы замирают в миллиметре от моих.

— Зато у тебя неплохо получается сводить меня с ума.

Это просто невыносимая пытка, поэтому я сама сокращаю расстояние и впиваюсь в его губы: вот сейчас я была бы очень даже не против прогулять пары.

Вновь резкий стук по капоту; поворачиваю голову и натыкаюсь на улыбающиеся взгляды друзей Макса.

— Они знают, где мы были? — спрашиваю.

Макс качает головой.

— Только Кир.

Мы выходим из машины, и Макс обнимает меня за талию.

— Где это вы были, друзья-товарищи, что ваши физиономии так довольно светятся? — словно он не в курсе, спрашивает Кирилл.

Соколовский берёт своей правой рукой мою правую руку и демонстрирует всем наши кольца.

Брови парней настолько высоко взлетают вверх, что я начинаю переживать, чтобы их глаза не покинули черепную коробку. Только Ксения, кажется, приятно удивлена.

— Вот молодец, Максим, не тянул лямку, как некоторые… — притворно ворчит девушка, хотя этот наигранно недовольный тон никак не вяжется с её улыбающимися глазами.

— Не понял? — хмурится Кирилл и поворачивает жену к себе лицом. — Это кто лямку тянул? Да я вообще не собирался жениться на ком бы то ни было, так что считай, тебе повезло!

Парни начинают потихоньку отмирать.

— Ну, ты и свинтус! — кривится Костя. — Тоже мне, друг называется… Как ты мог нас на роспись не позвать?

— Да ну нахрен! — одновременно с ним восклицает Лёша и закатывает глаза к небу.

— Ну вот, а я-то побухать надеялся… — ворчит Егор.

— Куда тебе бухать, Ёжик, — смеётся Макс. — Твоя Оля и так на тебя как на врага народа смотрит!

Егор что-то пробурчал и отвернулся, а я незаметно пихнула Макса локтем под рёбра: разве можно так друзей изводить? Бедный Егор и так хмурый ходит, а Макс ему соль на рану сыпет…

Внезапно у мужа — я, наверно, никогда к этому не привыкну — вибрирует телефон в кармане.

— Я успел где-то накосячить? — с улыбкой спрашивает он, едва подняв трубку.

Кто-то на том конце провода ему отвечает, и по мере монолога Макс всё больше звереет.

— И какого хера ей надо? Скажи, пусть катится в ад, а если не знает дороги — я устрою ей охренительную поездку! — Пару секунд молчит, выслушивая очередной ответ. — Да мне похуй, что она одумалась! Она никогда не была мне матерью! Ты — моя мать, а эту суку я не знаю и знать не хочу! — Снова молчание. — Хорошо, я понял.

Судя по тому, как Макс сжимает одной рукой телефон, а второй — мою талию, настроение у него сейчас, мягко говоря, аховое.

— Это то, о чём я думаю? — спрашивает Кирилл.

Макс мрачно кивает, а я морщусь от боли.

— Макс, ты делаешь своей жене больно, — опережает мой протест Костя.

Соколовский будто приходит в себя: разжимает руку и виновато целует меня висок.

— Прости, детка.

Меня начинает слегка потряхивать от эмоций.

— Ты в порядке? — спрашиваю.

Он качает головой.

Могла бы не спрашивать.

На последнюю пару мы расходимся в гробовом молчании; даже Лёша, который обычно без умолку болтает, молчал, словно набрал в рот воды. Очевидно, у Макса с мамой ситуация ещё хуже, чем он описывал, и я предполагала.

За собственными мыслями совершенно не заметила, как добралась до своей аудитории; да и любопытно-уважающие взгляды заметила только, когда прозвенел звонок, выведший меня из раздумий. Скажу сразу, что к такому количеству внимания не были готовы ни я, ни моя психика; причём, смотрели не столько на меня, сколько на кольцо у меня на пальце. Взгляд случайно скользнул по лицу Алисы, которая сидела с таким убитым видом, словно только что семерых схоронила. Зато теперь я знаю, как именно истинная выглядит обречённость.

— Нина? — спрашивает Лиля Сорокина — одна из немногих девушек в моей группе, которая более-менее лояльно относилась ко мне. — Ты вышла замуж? Когда? Утром я вроде кольца не видела… И за кого, если не секрет?

Я хмурюсь на автомате: неужели в универе остались ещё люди, которые не знают о том, что я с Максом?

— Эээ, да, только что и вышла, — тихо отвечаю, прекрасно понимая, что Кокорина сейчас жадно ловит каждое моё слово. — За Максима Соколовского.

Брови платиновой блондинки удивлённо взлетают вверх.

— Соколовского? Того самого?

Неуверенно улыбаюсь и киваю: кажется, не только Алиса уверена, что я ему не пара.

— Ничего себе… Эм… Ну я тебя поздравляю.

— Спасибо, — всё так же тихо принимаю поздравление.

Отворачиваюсь от, по меньшей мере, десятка любопытных глаз; и как знаменитости могут наслаждаться таким чрезмерным внимание?

Этого я, наверно, никогда не пойму…

Всю пару я чувствую взгляд Алисы, причём прожигал он именно мою правую руку, поэтому мне то и дело приходилось прятать её под стол. А вообще-то снова хотелось позорно сбежать, как и утром, но я уговаривала себя не поддаваться панике: надо учиться следовать совету Макса и посылать всех куда подальше.

После пары я вновь задумчиво бреду по коридору и прихожу в себя, лишь столкнувшись лицом с чьей-то каменной грудью.

— О чём задумалась, детка? — спрашивает Макс.

В его глазах я не замечаю привычного огня, только холодную ярость, и от этого уже начинаю потихоньку ненавидеть его мать.

— Мне не нравится, когда ты злой и хмуришься, — выдыхаю.

Огибаю парня и продолжаю свой путь на парковку; преодолеваю примерно половину коридора, когда слышу за спиной быстрые шаги, и вот меня резко подхватывают на руки.

— Куда это ты собралась? — возмущается Макс.

Он несёт меня через весь универ, не обращая внимания на ошалело-любопытные взгляды, от которых я становлюсь, наверно, уже бардовой. Стараясь отвлечься от них, внимательно смотрю на Макса, и в его глазах замечаю… панику.

— Макс? — взволнованно спрашиваю. — В чём дело? Случилось что-то ещё?

Муж качает головой и сильнее прижимает меня к себе; не отпускает даже тогда, когда мы наконец оказываемся возле его машины. Парни уже в сборе и с замешательством смотрят на друга, который как-то стремительно побледнел.

— Макс! — уже пищу я и, взяв его лицо в ладони, поворачиваю к себе. — Что с тобой?!

Он смотрит на меня так, что мне хочется белугой рыдать в голос.

— Я… Просто на секунду представил, что ты ушла на совсем…

И голос такой надломленный, что у меня сердце кровоточить начинает, а слёзы-предатели таки ползут по щекам.

— Да с чего ты взял этот бред?! — верещу на всю парковку. — Я за тебя замуж вышла, по-твоему, чтобы сразу же сбежать?! Ну где твоя логика???

Макс утыкается лицом в мою шею.

— Только не уходи, иначе я точно сдохну.

Он осторожно садит меня на капот своей машины и прижимает к себе так крепко, что мне становится трудно дышать.

— Господи, я очень надеюсь, что не у всех в твоей семье такие же проблемы с головой, — выдыхаю. — И вообще, что там у тебя с твоей матерью происходит?

У меня такое чувство, что я нашла пульт от мозга Соколовского, потому при упоминании его матери муж сменил испуг яростью.

— Встретиться со мной хочет, — кривится он. — Материнские чувства проснулись.

— Поедем вместе, — твёрдо произношу. — Хочу в глаза посмотреть этой гадине.

Лицо Макса вытягивается от удивления, а потом… он покрывает моё лицо поцелуями — так жарко и быстро, что я не могу удержаться от смеха.

Муж прощается с друзьями, и мы берём курс на загородный дом родителей Макса — туда, где сейчас его ждала биологическая «мать». Я, конечно, люблю родителей даже несмотря на то, что они со мной творили — наверно, какой-то сбой — но такое отношение матери к сыну… родителям можно пугать ею детей, потому что даже пресловутый «Бабайка» мог взять у неё мастер-класс.

Всю дорогу не отлепляюсь от Макса ни на секунду, потому что его снова может «занести». А когда вижу, что побелели костяшки пальцев — так сильно сжал руль — вообще прошу остановить машину.

Муж непонимающе хмурится, но делает так, как я прошу.

Едва автомобиль останавливается, как я отстёгиваю ремень безопасности и стаскиваю с себя пальто — чтобы было удобнее. Макс всё это время с любопытством наблюдает за мной, и я с удовольствием замечаю, как начинают темнеть его глаза. Перебираюсь к нему на колени, перекинув ногу через бёдра, расстёгиваю его куртку и прижимаюсь к нему, стараясь при этом не рассмеяться от выражения лица Макса. Просто обнимаю его за талию, прижавшись щекой к крепкой груди, и слушаю, как бьётся его сердце. Несколько секунд муж пытается восстановить дыхание, потом утыкается лицом в мою макушку, а руки укладывает… да, именно на мою пятую точку.

— Уймись, озабоченный, — тихо смеюсь.

Его пальцы впиваются сильнее.

— С тобой — да, — хрипит он. — Не могу дождаться сегодняшней ночи.

Отлепляюсь от него и пару секунд смотрю в глаза; потом провожу ладонью по его щеке, ныряю пальцами в его волосы и прислоняюсь лбом к его лбу, не обращая внимания на руль, упирающийся в мою спину.

— Что особенного в сегодняшней ночи? — шепчу ему тихо. — Ты и без дурацкой росписи был мне всех роднее и ближе. Я и так люблю тебя — дальше некуда. Ты — мой кислород.

Макс с такой силой впивается в мои губы, что их практически сразу начинает нещадно жечь, как будто я целую раскалённое железо, но возражать и в мыслях не было. Пусть делает со мной, что хочет, лишь бы в его глазах больше не видеть этой холодной ярости.

— А как я тебя люблю — ты и представить себе не можешь, — рвано дышит Макс. — И пока ты любишь меня так же сильно, я смогу справиться со всем.

Вкладываю в свой взгляд всю серьёзность, на какую только способна.

— Самое главное, когда встретишься с матерью там, в доме, помни, что я рядом.

Максим серьёзно кивает и снова целует — на этот раз мучительно нежно, неторопливо, глубоко, и я просто растворяюсь в муже без остатка.

Когда мы подъезжаем к дому его родителей, у меня ощутимо начинают трястись коленки, но это длится недолго: стоило мне только вспомнить, зачем именно мы здесь, как я начинаю чувствовать гнев и желание защитить моего СуперМакса. Муж берёт меня за руку и уверенно ведёт в дом; перед тем, как шагнуть за порог, в голове мелькает мысль о том, что его родители наверняка тоже не в курсе, что мы расписались.

— Максим? — слышу приятный женский голос из гостиной. — Я уже думала, ты… не приедешь.

Женщина выплывает в просторный холл, видит меня, спотыкается посреди предложения и удивлённо замирает.

— Прежде, чем ты скажешь что-нибудь, предлагаю начать с хорошего, — довольно улыбается Макс и посылает мне полный обожания взгляд, на который я вспыхиваю. — Мама, я хочу познакомить тебя с Ниной — моей женой. Нина, это моя мама — Лидия Михайловна. Хотя, она теперь и твоя мама тоже, так, думаю, она позволит тебе себя называть просто Лидией.

Упавшая челюсть мамы Макса — пожалуй, это самый громкий звук, который я когда-либо слышала и услышу. При этом мне стало страшно, что у бедной женщины не выдержит сердце — столько потрясений за один день…

— Господи, ну кто так делает! — восклицает она наконец. — Надо ж было предупредить, подготовить, чтобы всё по-человечески было… Ты ведь даже не сказал нам, что влюблён, а тут свадьба!

— Успокойся, мама, — качает головой муж. — Я мало что соображал в тот момент, потому что единственной мыслью в моей голове было привязать к себе Нину так, чтобы она точно никуда не сбежала.

Женщина недоверчиво смотрит на сына, подходит ближе и прикладывает руку к его лбу.

— Странно, температуры вроде нет… Кто ты, и что сделал с моим сыном?

Меня пробирает дрожь насквозь, стоит только подумать о том, что сейчас его мама устроит скандал и скажет, что я — не их поля ягода…

— Очень смешно, — бурчит Макс и прижимает меня ближе.

Она качает головой и переводит взгляд на меня, а я от растерянности не знаю, куда девать глаза.

— Что ты сделал с бедной девочкой, что на ней лица нет? — допытывается она у сына и вновь поворачивается ко мне. — Он заставил тебя выйти за него?

Мои глаза удивлённо распахиваются.

— Что? Конечно, нет! Я согласилась только потому, что тоже его люблю!

— Тоже? — брови женщины взлетают вверх.

Макс отвечает ей, но смотрит при этом на меня.

— Безумно, — второй раз за день слышу я от него это слово.

— Максим?

В наш разговор вклинивается четвёртый голос — надломленный, хриплый и слабый — и в холле появляется худая лысеющая женщина с болезненно-серым цветом лица; глаза и щёки практически ввалились внутрь черепа, что делало её похожей на первосортный ужастик. А вот судить о её росте я не могла, потому что женщина сидела в инвалидном кресле. Я бы сказала, что она — очередная жертва анорексии, но уж больно страшной была картина.

Мне моментально стало не по себе.

А вот у Макса не дрогнул ни один мускул на лице.

— Правду говорят: всё в этой жизни возвращается бумерангом, — с кривой циничной усмешкой произносит он. — Ты была так счастлива потушить об меня очередную сигарету… Сейчас тебе уже не так весело, не так ли?

– Максим! — одёргивает его Лидия — пока так называть я могу только в своей голове.

— Не Максим! — возражает муж в ответ. — Чего она хотела? Прощения? Пусть забирает его и уёбывает туда, откуда пришла — прошло то время, когда я в ней нуждался!

Его биологическая мать устремляет на меня полный немой мольбы взгляд, от которого у меня ёкает сердце. Но Макс заслоняет меня собой.

— Не смей даже смотреть в её сторону! — рычит он, и Лидия удивлённо смотрит на сына. — Мне можешь говорить что угодно, но к Нине не обращайся! Не считая матери и сестры, она — единственное светлое пятно в моей жизни, и я не позволю марать её грязью!

— Что здесь происходит? — слышу мужской голос за спиной и резко оборачиваюсь.

Передо мной стоит точная копия Макса, и в этот самый момент я легко могу представить себе, как будет выглядеть мой муж через двадцать лет: статный красивый мужчина с заострёнными от тяжёлой жизни чертами лица, волосы чуть тронуты сединой, но это делает его в моих глазах лишь ещё краше. Знакомые стальные глаза похожи на тяжёлые грозовые тучи, но взгляд на мгновение смягчается, стоит ему посмотреть на Лидию.

Макс берёт меня за руку и тянет в сторону, что бы его отец увидел свою нежданную гостью. И, если я думала, что знакома с гневом, глядя на Макса, то я ошибалась: по сравнению с тем, как выглядел сейчас его отец, Макс был человеческой копией Бакса.

Лицо Соколовского-старшего в прямом смысле слова пошло волнами, очень похожими на девятый вал цунами, и мне становится не по себе. Бросаю взгляд на женщину в инвалидном кресле и ловлю себя на мысли, что, если бы она могла — от страха посерела бы ещё больше, но в своём положении выглядит и так хуже некуда.

— Как ты посмела появиться на пороге моего дома?! — грозно гремит хозяин дома. — Двенадцать лет назад я бы всё отдал, чтобы ты попалась на моём пути, и я мог наглядно помочь тебе прочувствовать всё то, через что ты протащила нашего сына… Но теперь ты здесь никому не нужна даже для этого! Так что выметайся отсюда к чёртовой матери!

— Олег, — надломленно произносит женщина. — Мне так жаль…

Макс отпускает мою руку и выходит чуть вперёд, на ходу скидывая пальто.

— Чего именно тебе жаль? — зло спрашивает он, стаскивая с себя толстовку и показывая матери спину: кажется, сейчас из него вырывается всё то, что он молчаливо носил в себе последние двенадцать лет. — Этого? — Поворачивается к ней левым боком, где находятся зарубцевавшиеся раны от пряжки ремня, которым его мать нещадно била своего сына. — Или этого? — Макс с горькой усмешкой тыкает пальцем в свою грудь. — А может, моего разбитого сердца или выебанной во все щели души?!

— Господи, — срывается тихий всхлип с моих губ: я, конечно, знала о многих ранах Макса, хотя всех он так и не показал, и знала, что он обижен, но что ему НАСТОЛЬКО больно…

Муж разворачивается ко мне и, обеспокоенно вглядываясь в глаза, притягивает к себе; я утыкаюсь лицом в его грудь, которая теперь залита моими слезами, и крепко обхватываю его за талию. В это мгновение я могу лишь думать о том, насколько мне жалко моего СуперМакса, который перенёс детство похлеще моего: у меня была мать хотя бы первые семь лет. Но и эту несчастную женщину, которая растоптала не только жизнь сына, но и свою собственную, мне тоже жаль…

— Макс… — Я хочу сказать ему о том, что прошло уже двенадцать лет, и его мама могла измениться и понять, что была не права — я была бы рада, если бы моя мама пришла ко мне с такими же словами…

Но муж не даёт мне договорить.

— Нет, Нина, — категорично качает он головой. — Когда ты защищала свою семью, я не стал препятствовать твоему общению с матерью, потому тебе самой этого хотелось; у меня другая ситуация, и я не хочу видеть лицо человека, который не дал мне ничего кроме боли. Я не могу простить её. Только не сейчас.

Женщина заходится рыданиями, но её, в отличие от меня, успокаивать никто не собирается, и от этого мне становится так горько, словно в венах вместо крови растеклась желчь, и теперь медленно отравляет мой организм. За её спиной неожиданно появляется женщина — видимо, сиделка — которая увозит плачущую мать Макса в сторону выхода. Отнимаю зарёванное лицо от надёжной груди мужа и выглядываю из-за руки Макса на его отца, который по-прежнему мрачнее тучи.

— А я-то думал, что вся эта грязь в прошлом… — горько усмехается он. — Но нет, стоило ей появиться здесь, и словно не было всех этих прожитых лет… Я снова ломовая лошадь, вкалывающая по восемнадцать часов в сутки, чтобы обеспечить сына и жену, которую интересовала лишь она сама…

К мужчине подходит Лидия и ласково гладит его по щеке.

— Мне тое казалось, что я помогла вам обоим всё забыть…

Макс фыркает.

— Ну, у тебя, конечно, неплохо получалось, но я нашёл собственный антистресс.

— А здесь у нас кто? — обращает его отец на меня внимание.

Меня не окидает ощущение, что я знаю этого мужчину тысячу лет — наверно, потому, что все его повадки перенял мой Макс.

Макс несколько раз медленно вдыхает и выдыхает запах моих волос, словно он способен его успокоить.

— Да вот, полюбуйся, твой сын женился! — укорительно произносит Лидия.

Лицо хозяина дома вытягивается от удивления, и я молча жду свой приговор.

— Вот так новость! — раздаётся наконец его смех. — А я уж думал, что не доживу до этого светлого дня!

Казалось, что после этой фразы атмосфера напряжённости схлынула, и дышать действительно стало легче.

— Олег! — возмущённо восклицает Лидия.

Папа Макса чуть закашливается.

— То есть, ты должен был хотя сказать нам о том, что собираешься жениться! — сердится он, старательно пряча при этом улыбку, которая адресована мне.

На душе становится чуть светлее, и я чувствую потребность улыбнуться мужчине в ответ, хотя из объятий мужа вынырнуть не решаюсь.

— Простите, — усмехается Макс. — Боялся, что Бэмби сбежит от меня, так что пришлось принять экстренные меры.

Отец Макса улыбается и подходит ближе.

— И как же зовут это милое кареглазое существо?

— Её зовут Нина, — целует муж меня в макушку, и я вновь вспыхиваю от смущения. — Нина, это мой отец, Олег Викторович.

— Зачем все эти условности? — хмурится мужчина. — Раз уж она стала членом нашей семьи, пусть называет меня папой!

Моя челюсть падает куда-то на пол: а разве так можно?

— Нужно, милая, — усмехается отец Макса: я вновь думаю вслух. — Давай, попробуй! Уверен, у тебя получится!

Совсем неуверенно смотрю на Макса, который кивает в ответ, и вдыхаю поглубже.

— Спасибо… папа, — выдыхаю я.

Мужчина треплет меня по голове как пятилетнего ребёнка.

— Вот видишь, ничего сложного! А моя жена будет не против в третий раз стать матерью, — смеётся… хм… папа, и смотрит на Лидию, которая по внешнему виду… в общем-то, совершенно не против.

Меня окончательно накрывает облегчение, — меня приняли в семью.

— Ну вот, а ты боялась, — шепчет Макс в моё ухо, посылая по коже волну мурашек.

Абсолютно некстати замечаю перед глазами россыпь родинок и перевожу на мужа многозначительный взгляд; Макс усмехается и подхватывает с пола свою толстовку, чтобы скрыть то, что меня чертовски отвлекает.

Весь вечер мы проводим в кругу семьи Макса; они рассказывают о своей жизни, избегая неприятных тем, но когда очередь доходит до меня, я теряюсь — моя история ненамного отличается от истории Макса. Но муж сам приходит на помощь: уверенно, без прикрас и приуменьшений рассказывает своим родителям о том, через что я прошла, пока не сбежала.

Молча выслушав сына, Лидия зажимает рот ладонями, а дядя Олег — было решено, что пока не привыкну, буду называть его так — некоторое время просто смотрит на меня.

— Встань, пожалуйста, — произносит он наконец и поднимается на ноги сам.

Настороженно исполняю его просьбу и не успеваю сориентироваться, как оказываюсь прижата к крепкой груди мужчины, который тихо гладит меня по волосам. Меня впервые обнимали так по-отечески, так что я всё-таки не сдержалась и зарыдала — всю свою жизнь мечтала, чтобы однажды мой папа одумался и просто обнял меня. И вот теперь, когда это сделал Соколовский-старший, меня словно прорвало: я вцепилась пальцами в его рубашку, комкая её и оставляя на ней некрасивые складки, и ревела навзрыд, насквозь промочив тонкую ткань. Всё это время он просто обнимал меня, давая мне возможность выплакаться и выпустить наконец всю эту боль, которая занозой засела внутри.

Когда рыдания превратились в тихие всхлипывания, меня слегка отстранили и заставили посмотреть в глаза.

— Теперь у тебя есть Макс, — мягко говорит мужчина. — И есть мать с отцом, к которым ты можешь обратиться с любой просьбой. Поняла?

Я надрывно киваю; шершавые пальцы стирают слёзы с моих щёк, а мягкие губы заботливо целуют в лоб.

Рядом появляется Макс и разжимает мои онемевшие пальцы, которые продолжают стискивать рубашку его отца.

— Отведи её наверх, пусть девочка приведёт себя в порядок, — тихо говорит Лидия. — И оставайтесь у нас, нечего на ночь глядя по дорогам шариться.

Макс хмыкает и подхватывает меня на руки; я утыкаюсь лицом в его шею и цепляюсь теперь уже за его толстовку.

— Чёрт, я даже немного ревную, — с усмешкой говорит Макс, и это выводит меня из моих депрессивных мыслей.

— К кому? К папе что ли?

— О, видишь, как легко и просто он стал папой! Меня-то ты к себе не сразу подпустила…

Усмехаюсь, вытирая слёзы рукавом кофты.

— Если б ты изначально вёл себя со мной по-человечески, я бы не бегала — ты же мне сразу понравился. Зато теперь ближе тебя нет никого.

Муж вносит меня в просторную, чисто мужскую комнату в тёмно-коричневых тонах и ставит на пол.

— Надо будет тут чуток поменять интерьер, — строит планы на будущее Макс. — Ты у меня с такими мрачными цветами не ассоциируешься совсем.

— А с какими ассоциируюсь? — не сдерживаюсь от вопроса.

Муж прожигает меня взглядом.

— С радугой, — тихо мурлычет он. — Такая же страстная, нежная, мягкая, любящая, живая, родная и настоящая. Я так люблю тебя, детка…

— И я тебя, хотя иногда ты бываешь совершенно невыносим! — смеюсь в ответ.

Макс подпихивает меня в сторону ванной.

— Иди, освежись. Там есть всё необходимое — мать держит целый склад полотенец, халатов и всяких принадлежностей на случай неожиданных гостей.

Киваю, скрываюсь за белой деревянной дверью, нарочито громко щёлкнув замком, и слышу приглушённый смех мужа.

Вода в самом деле творит со мной чудеса, избавляя не только тело от усталости, но и душу от перенесённого стресса. На полках в шкафчике помимо полотенец нахожу также чьи-то шорты и футболку — словно меня ждали. Натягиваю их на себя — благо размер подошёл — и тихо выбираюсь из ванной в спальню.

Макс занят любимым делом — ждёт меня, отжимаясь от пола; на нём из одежды только серые спортивные штаны — в общем, всё как я люблю. Пользуясь тем, что он меня не видит, жадно наблюдаю за перекатывающимися под кожей мышцами. Правда, надолго меня не хватает; подлавливаю момент, когда Макс замирает на вытянутых руках, и осторожно опускаюсь на его крепкую, широкую, горячую и уже немного влажную спину.

— Я уж думал, ты там заснула, — усмехается он и делает одно отжатие.

Кусаю его за плечо и чувствую, как его мышцы напрягаются ещё сильнее.

— Я тоже думала, что ты спишь, — дразню парня. — Ты меня ждал?

Запускаю ногти в его кожу на животе, и Макс вздрагивает, но всё же делает ещё одно отжатие.

— Каждый раз тебя жду.

Отжатие.

— Я уже говорила, как мне нравятся твои упражнения? — шепчу ему в ухо, в то время как мои руки ползут к его груди.

— Вчера вечером ты, кажется, упоминала об этом, — уже рычит Макс.

Не замечаю, как он перехватывает меня одной рукой и перебрасывает под себя на ковёр.

— Уравняем шансы, — хитро ухмыляется он и медленно наклоняется ко мне.

Его губы оставляют на моих лёгкий поцелуй, и Макс делает очередное отжатие, при этом хитро прищурившись.

Следующий поцелуй получается чуть дольше.

Отжатие.

Прикусывает мою нижнюю губу.

Отжатие.

Его язык проникает в мой рот.

Отжатие.

Боже, да я так с ума сойду!

Жду, пока он вновь поцелует меня, и обвиваю его всеми конечностями, чтобы он уже не смог оторваться от меня, но Макса это не останавливает: он по-прежнему продолжает отжиматься, целуя меня непрерывно, и это действует так… возбуждающе, что я совершенно теряюсь в пространстве. Теряюсь настолько, что прихожу в себя только тогда, когда чувствую спиной прохладу. Отлепляюсь от Макса и понимаю, что он перенёс меня на постель.

— Я хочу получить свою брачную ночь, — довольно ухмыляется парень.

Краснеть в этот раз почему-то не тянет — может, я наконец научилась спокойно реагировать на своего теперь уже мужа?

Макс наклоняется к моей шее и оставляет на ней поцелуй-укус; такой же получает и моя ключица, и вскоре на моей шее расцветает целый дендрарий из засосов. Его руки уже проворно стаскивают мою футболку, под которой ничего нет.

— Хочу тебя кожей, — хрипит парень, и я рассыпаюсь на части.

И я в самом деле чувствую его каждой клеточкой тела, которое начинает гореть от его прикосновений. Сегодня Макс не спешит: растягивает своё удовольствие и мучает меня. Впиваюсь зубами в его плечо, потому что уже ни думать, ни дышать нормально не могу. В голове столько свободного места, словно память стёрли, расчистив место для новых воспоминаний. Но это длится ровно до тех пор, пока в голове не взрывается разноцветный калейдоскоп.

Мой крик с его именем Макс глушит поцелуем, потому что в этом доме мы не одни, а сдерживать эмоции я не умею.

— Если бы я знал, что быть твоим мужем так охренительно — женился бы ещё после той ночи в клубе, — рвано дышит Макс, падая рядом.

Перед тем, как ответить, пытаюсь отдышаться, а потом переползаю на мужа и устраиваюсь у него на груди.

— Тогда ты явно не о свадьбе думал.

Макс тяжело вздыхает.

— Прости.

Поднимаю голову и с улыбкой целую его чуть припухшие мягкие губы.

— Ни за что.

На губах мужа расползается плотоядная улыбка.

— Уверен, что смогу выбить себе индульгенцию, — мурлычет он, укладывая горячие ладони на мои бёдра, которые медленно ползут вверх.

Зажмуриваюсь, потому что в последнее время стала очень любить те моменты, когда Макс меня дразнит.

— Макс? — шепчу в его губы.

— Да, детка? — так же тихо отзывается он.

Это напоминает мне ту ночь, когда он впервые привёз меня к себе домой, но в этот раз я собираюсь сказать не «Спасибо».

— Я люблю тебя.

Он улыбается так искренне, что у меня замирает сердце.

— И я тебя люблю.

Просыпаюсь как всегда ни свет ни заря; бросаю взгляд на телефон и понимаю, что спала от силы два часа — у СуперМакса никак не желала садиться батарейка. Поворачиваю голову на соседнюю подушку, на которой сопит любимый и просто залипаю на его расслабленное лицо — сейчас, без своих колючек, он совершенно не похож на того Макса, которого видно днём. Этот Макс открытый, мягкий, добрый…

— Будешь так пристально смотреть, и я устрою тебе ещё один заход, — хриплым ото сна голосом произносит он.

А нет, краснеть я не разучилась…

Забираюсь на его широкую спину и сворачиваюсь калачиком, поглаживая парня по волосам, и не замечаю, как засыпаю снова.

Пожалуй, это единственный раз в моей жизни, когда я проспала — раньше организм жил на инстинктах, постоянно ждал удара или других неприятностей, а теперь расслабился и успокоился. Открываю всё ещё сонные глаза; на соседней подушке — никого. Бросаю взгляд в окно, за которым маячат тяжёлые серые тучи.

— Совсем как глаза у Макса, — бормочу сама себе.

— Я знал, что на них ты тоже запала, — слышу за спиной насмешливый голос.

Переворачиваюсь лицом к Максу и замираю от удивления: он сидит на диване, полностью одетый, и держит в руках красную розу на длинной ножке.

— И давно ты там сидишь? — хрипло спрашиваю: от растерянности резко пропал голос.

— Полчаса, — отвечает парень, поднимается на ноги и подходит к постели. — Ты так сладко спала, детка, что мой мозг просто завис.

Пока он усаживается на край кровати, я перевожу взгляд на цветок и понимаю, что на стебле нет ни листьев, ни колючек.

Хотя буквально полчаса назад они там точно были.

— Ты обломал у розы шипы? — От удивления голос взлетает на две октавы.

— Так она не сможет сделать тебе больно, — кивает парень.

После каждого очередного поступка Макса я задаюсь вопросом, существует ли в этой жизни большее проявление любви, и каждый раз ему вновь удаётся меня поразить.

Причём в самое сердце.

— Макс… — выдыхаю, потому что горло сдавило от спазма.

Он притягивает меня к себе и крепко обнимает.

— Знаю, детка.

Мы сидим так минут десять, а после он отодвигается, и в его глазах я вновь вижу огонёк.

— Хочу свой завтрак, полагающийся мне по закону, — ухмыляется он.

Закатываю глаза к потолку.

— Как много у тебя желаний… — бурчу в ответ.

— Да, и большинство из них прописано в Уголовном кодексе, — наиграно серьёзно кивает парень.

Заворачиваюсь в простынь, которая за ночь сбилась комком, и сползаю с кровати.

— Откуда столько скромности? — скалит Макс свою волчью пасть. — Чего я у тебя не видел?

Вновь краснею — ко всем его фразочкам всё равно не привыкну. Видя мою реакцию, Макс ухмыляется ещё сильнее, наслаждаясь своим превосходством и, возможно, раскованностью. При виде его довольной физиономии в голове что-то щёлкает, и я отпускаю края простыни, которая шмякается мне под ноги. Вся весёлость с лица мужа вмиг улетучивается; вместо этого я с удовольствием отмечаю закаляющуюся сталь в его голодном взгляде.

Довольная тем, что смогла его усмирить и явно удивила, прихватываю свои вещи и топаю в душ — на этот раз лишь слегка прикрыв дверь. И Макс ведётся на призыв, потому что едва я ступаю под горячие струи, как на мою талию опускаются его руки, которые кажутся мне даже жарче температуры воды. Поворачиваюсь к нему и с удивлением обнаруживаю, что муж по-прежнему одет, и теперь мокрая футболка плотно облепила его тело. Но вопреки моим ожиданиям Макс не делает ни одной попытки меня подразнить или соблазнить; просто прижимается своим лбом к моему и позволяет струям воды окончательно промочить его одежду. Обнимаю его за плечи так сильно, как только могу, потому я нуждаюсь в нём не меньше, чем он во мне. Мы просто молча стоим, потому что нам не нужны слова, чтобы разговаривать: мы и так чувствуем всё, что каждый из нас хочет сказать.

— Завтрак, Макс, — бормочу я.

Но вместо того, чтобы вытолкать его из ванной, тянусь к желанным губам, как наркоман тянется за очередной дозой. Руки парня стискивают меня с такой силой, что ещё чуть-чуть — и треснут рёбра, но я совершенно не возражаю.

Когда мы наконец выбираемся из душа, я чувствую себя сварившейся пельмешкой, но руки Макса, пока я одеваюсь, а он — переодевается, приводят меня в чувство, потому что этот мучитель нещадно меня… щекочет.

Вниз по ступенькам буквально слетаю, преследуемая Максом, и в самом низу попадаю прямо в руки дяди Олега.

— Это что ещё за гонки с утра пораньше? — добродушно усмехается он, пока я прячусь за его спину — кстати, такую же широкую, как и у Макса.

Пытаюсь отдышаться и хохочу от выражения лица мужа, стоявшего с видом хищника, у которого из-под носа увели добычу. Дядя Олег приобнимает меня правой рукой и искренне улыбается.

— Давно в этом доме не было слышно смеха. — Он поворачивается к сыну. — Ты молодец, сын. Хороший выбор сделал.

Макс притворно хмурится.

— Да-да, а теперь верни её мне.

Я выворачиваюсь из-под руки свёкра и несусь куда-то наугад.

— Не дождёшься! — смеюсь на ходу.

Правда, далеко убежать всё же не получается: я успела лишь дотронуться до ручки двери, когда руки Макса хватают меня и забрасывают на плечо, и я визжу от неожиданности.

— Кухня в другой стороне, детка, — усмехается он, опуская ладонь на мою пятую точку.

Его отец всё ещё смотрит на нас, и я покрываюсь густым румянцем, но всё же не могу сдержаться от смеха.

На кухне меня опускают на ноги и поворачивают к плите лицом; от количества кухонной техники у меня глаза лезут на лоб.

— Скажи, что всё это мне снится… — бормочу себе под нос.

— Не трясись, Бэмби, — смеётся Макс. — Я же здесь; буду проводить инструктаж.

Примерно двадцать минут он действительно учит меня пользоваться всей этой утварью, но я запоминаю в лучшем случае половину — уж слишком много всего за раз. С обречённым вздохом парень закатывает рукава и предлагает свою «техпомощь». Правда, сама не замечаю, как он подключается к процессу готовки, и вот мы оба уже измазаны мукой, которая предназначалась оладьям, а омлет так и остался в тарелке, не доведённый до ума. Вместо того чтобы позволить мне приготовить завтрак, который он сам же и просил, Макс усаживает меня на кухонную тумбу и вклинивается между моих ног.

— Сюда кто-нибудь может войти, — рвано выдыхаю, пока его руки забираются под мой свитер. — Ты стал совершенно несносным, ты знаешь об этом?

— Это всё ты виновата, — жарко шепчет Макс. — У меня рядом с тобой тормоза отключаются нахрен.

— Слушай, ну точь-в-точь ты в молодости, — слышу смеющийся голос Лидии.

Я так резко отстраняюсь от мужа, что голова тормозит о навесной шкафчик с посудой, и я тихонько поскуливаю от боли.

— Покажи, — тут же хмурится Макс и наклоняет мою голову к себе.

Внимательно осматривает место удара, и спустя пару секунд я чувствую там его губы.

— Гляньте-ка, какой заботливый стал! — усмехается дядя Олег. — Раньше он над такой ситуацией хохотал бы!

Вглядываюсь в глаза хмурого Макса.

— Сдаётся мне, он влюбился, — улыбаюсь я, и получаю улыбку мужа в ответ.

Возвращаться в шумный город не хочется от слова совсем, но жизнь, к сожалению, нельзя поставить на стоп. Мне бы тоже хотелось после окончания университета поселиться где-нибудь за городом в тихом месте, где можно забыть обо всех и посвятить себя семье.

Из мыслей меня вытаскивает рука Макса, по-хозяйски устроившаяся на моём бедре.

— Когда ты перестанешь хмуриться? — хмурится он.

— Тогда же, когда и ты, — парирую в ответ.

Парень усмехается, и весь оставшийся путь до города мы проделываем в полном молчании.

Жизнь потекла своим чередом; я даже не заметила, как подошло двадцать седьмое февраля — день рождения Макса. Сегодня приезжает его старшая сестра, и хотя парень заверил меня, что всё будет нормально, я почему-то всё равно переживала, что не понравлюсь Веронике — судя по рассказам Макса, именно она проводила с ним львиную долю времени, так что в какой-то степени заменила ему мать.

С нарядом я намучилась так, что навеки возненавидела праздники; если бы не Ксюша, я бы точно сошла с ума.

В дом к родителям мы ехали в полной тишине, и я никак не могла отделаться от мысли, что сегодня что-то произойдёт.

К входной двери подхожу, прячась за спиной Макса и крепко держа его руку.

Встречают нас четверо: родители парня, невысокая стройная девушка и, по всей видимости, её муж, который не понравился мне с первого взгляда — слишком уж самоуверенным был его взгляд. А вот с Вероникой было по-другому: стоило мне робко выглянуть из-за плеча Макса, как девушка одарила меня такой мягкой улыбкой, что я не удержалась от ответной.

Этот вечер был для меня каким-то напряжённым, потому что любой разговор Михаил — муж Вероники — сразу переводил на себя. Я получила кучу бесполезной информации о том, сколько у него филиалов предприятия по миру, где он отдыхал прошлым летом, и почему женится лучше на русской девушке.

— Я думал, твоей женой станет какая-нибудь секс бомба, — противно ухмыляется он, окидывая меня самоуверенным взглядом. — А этот птенчик — явно не твоего поля ягода.

Кажется, потрясённо открывается не только мой рот.

— Ты бы прикусил свой язык, упырь, — зло шипит Макс. — Свои дешёвые понты прибереги для подчинённых. И лучше бы тебе поостеречься в следующий раз делать такие заявления, если не хочешь лишиться яиц.

Макс резко поднимается из-за стола и тянет меня за собой; сопротивляться и в мыслях нет, потому что настроение вдруг резко упало до отметки «минус».

Мы тормозим лишь в спальне Макса, который отходит к окну, открывает одну створку, достаёт из кармана сигарету и закуривает.

— Вот же мудила. — Муж всё ещё зол, так что подходить к нему не решаюсь. — И почему сестра не видит этого?

— Когда любишь — на многое закрываешь глаза, — тихо отвечаю, хотя Макс явно разговаривал сам с собой.

Парень резко поворачивается ко мне.

— Со мной ты тоже на что-то глаза закрываешь?

Усмехаюсь и осторожно подхожу к нему; муж внимательно следит за каждым моим движением и уверенно обвивает мою талию свободной рукой, притягивая к себе, когда я подхожу достаточно близко и обнимаю его за шею.

— Ты идеален в моих глазах, мой СуперМакс, — мурчу ему на ухо.

Тело парня напрягается под моими руками.

— Давай свалим отсюда, — хрипит он, и я согласно киваю.

Мы спускаемся вниз и входим в столовую, где остальные члены семьи по-прежнему сидят за столом, но уже без Михаила.

— Вы уже уезжаете? — удивлённо спрашивает Лидия. — А как же вечер? Мы ведь только начали. Там торт ещё…

— Да пусть едут, — улыбается её муж. — Не видишь, молодым не терпится наедине остаться.

Последняя фраза вгоняет меня в краску, и я утыкаюсь лицом в плечо Макса.

Семья Соколовских провожает нас до самой машины, где меня обнимает каждый по очереди; последней ко мне подходит Вероника и крепко прижимает к себе.

— Я так рада, что Макс тебя встретил, — искренне говорит она. — Ходил, как в воду опущенный, всё о прошлом загонялся, сам себя изводил на нет. Я всё переживала, что он себя в могилу этими бесконечными попойками сведёт, а тут ты… Спасибо, что спасла моего брата.

Отлепляюсь от Вероники и смотрю на мужа, который не сводит с меня пристального взгляда.

— Это вашему Максиму спасибо — за то, что подарил мне новую жизнь, — тихо отвечаю и получаю в награду одну из его особенных улыбок, которые переворачивают мой внутренний мир.

На улице уже изрядно стемнело к тому моменту, как мы сели в машину Макса. Примерно минут десять мы петляли по чуть заснеженной дороге, но вот машина резко тормозит.

Перевожу испуганный взгляд на мужа.

— Что-то случилось?

Он поворачивает голову ко мне, и я натыкаюсь на его взгляд… Чертовски тёмный… Обжигающе горячий… Дьявольски голодный…

— Случилось, — рычит Макс, растягивая губы в такой плотоядной улыбке, что всё моё тело начинает полыхать адским пламенем. — Я тут вспомнил, что кое-что обещал тебе…

В голове вспыхивает догадка, и я окидываю взглядом пространство.

Вторая машина.

Та, что с задним сиденьем.

Мамочки…

— Макс? — спрашиваю дрожащим голосом. — Ты ведь это не серьёзно?

Его рука ползёт вверх по моему бедру.

— Шутки — это последнее, на что я сейчас настроен. — Действительно: во взгляде ни намёка на озорство или веселье. — Меняй место дислокации, детка. Хочу тебя на заднем сиденье моей тачки.

При этом его пальцы уже проворно расстёгивают пуговицы на моём пальто, а меня словно парализовало — это происходит на самом деле?

Макс отстёгивает мой ремень безопасности.

— Не заставляй выволакивать тебя силой.

На улицу выбираюсь скорее на автомате: мозг упорно отказывался приходить в себя; следом выходит Макс, прожигая во мне дыры. Обратно в машину мы садимся практически одновременно, и парень не даёт мне опомниться — набрасывается на меня, словно голодный зверь на добычу. Присасывается к шее, оставляя на коже болезненные поцелуи, и срывает с меня пальто.

— Это чистое безумие, — рвано выдыхаю, пока муж расстёгивает замочек на серебристом платье.

— Ты и есть моё безумие, — так же рвано дышит Макс. — С тобой вечно всё не по плану.

Он стягивает с меня платье через голову, тянет меня за бёдра на себя, и я падаю на спину; мои колготки рвутся в микроскопические клочья.

— Ты точно сошёл с ума…

Пытаюсь отдышаться, но Макс стягивает свой чёрный пиджак и белую футболку, и я окончательно теряю связь с реальностью, залипая на его спортивное тело. Когда он опускается на меня, всем своим весом придавливая к сиденью, я перестаю дышать, но вовсе не от тяжести парня, а от силы собственного желания. Ощущать на себе его вес, чувствовать его кожей — это отдельная форма моей зависимости от Максима.

— Макс… — срывается стон с губ.

— Да, детка… — копирует он мой стон.

Понятия не имею, как в таком неудобном положении он умудрился избавиться от одежды окончательно; знаю лишь, что безумно хочу его в себе.

Макс словно читает мои мысли, потому что исполняет моё желание; меня словно окунули в кипящую лаву — настолько жарко мне стало.

Но когда в голове вспыхнула мысль, меня бросило в холод.

— А как же защита? — испуганно выдыхаю я.

— Всё под контролем, — рычит муж.

Он начинает двигаться, постепенно увеличивая темп, обжигая мою кожу требовательными поцелуями и стискивая тело руками до синяков, и из моей головы напрочь вылетают все мысли. Голова напоминает вакуум с огромным количеством пустого пространства. Мне начинает казаться, что я искусала все плечи Макса и исполосовала ногтями всю его спину в лоскуты; на этот раз, когда его имя срывается криком с моих губ, он не закрывает мой рот поцелуем, а лишь ускоряет темп, пока не наполняет собой до максимума, заставляя кричать громче.

Мы оба выдохлись настолько, что вряд ли Макс сможет вести машину.

А меня второй раз окатывает ледяной водой.

— Боже… Что же мы наделали?! — От страха сбивается дыхание. — Я ведь могу…

— …забеременеть? — заканчивает за меня Макс. — На это и был расчёт.

От услышанного теряю дар речи и способность связно мыслить.

— Что?

Макс нежно целует мои онемевшие губы.

— Это и был мой подарок для нас. Я хочу нормальную семью. Тебя хочу. И детей от тебя тоже.

Мой мозг сейчас напоминает космический шаттл, потерявший связь с землёй.

— Дети?

А смогу ли я стать нормальной матерью для своих детей, учитывая, что мне не с кого было брать пример?

— Мы справимся, любимая, — уверенно отвечает Макс. Он-то как может быть в этом уверен — у него ведь ситуация похуже моего была? — Мы будем лучше наших родителей хотя бы потому, что знаем, каково это — не чувствовать родительской любви и внимания, а, значит, сможем дать это всё своим детям.

Горло закупоривает комок слёз.

— Я очень тебя люблю и верю тебе, но… мне страшно…

— Не бойся, Бэмби, — целует меня в лоб. — Я люблю тебя. Ты не будешь одна. Я рядом, помнишь?

Я прекрасно помнила то обещание, что он дал мне, держа меня на коленях у моего подъезда — быть рядом. Точно такое же и я дала ему совсем недавно — быть рядом, несмотря ни на что.

Это ли не любовь?

Эпилог. Максим

Полгода спустя

— Ты закончила? Или мы сегодня никуда не едем?

Я внимательно наблюдал за Ниной, которая битый час крутилась перед зеркалом и не столько рассматривала наряд, сколько любовалась животом.

Вообще женский мозг устроен непостижимо для мужского понимания: полгода назад, после того, как мы сделали ребёнка на заднем сиденье моей «Mazda 6», Нина пару недель билась в панике; кричала, что не справится и вообще к такому повороту в своей жизни не готова, даже несмотря на мои уверения в том, что всё будет хорошо. А всего через пару месяцев — сразу после первого УЗИ — Нину вдруг как подменили: она стала вести себя осторожней, перестала нервничать и занялась более приятными вещами, вроде подборки обоев для детской, покупки всякой одежды и мебели, которая нужна для малыша.

Она очень хочет девочку, а мне плевать на пол: я буду любить нашего ребёнка, кто бы ни родился, так же сильно, как и свою жену. Но, так как узнавать пол по УЗИ она отказалась со словами «пусть будет сюрприз», одежду мы подбирали и на альтернативный вариант.

Хотя в том, что это будет именно девочка, Нина не сомневается ни секунды.

— Ну подожди чуть-чуть, — улыбается жена своему отражению в зеркале. — Ещё две минутки.

Закатываю глаза к потолку.

— Можно подумать, за несколько часов он куда-то исчезнет. Ты в нём скоро дыру сделаешь!

Нина посылает мне наигранно сердитый взгляд, но тут же добреет.

— Ты даже не представляешь, как сильно я люблю вас двоих, — шепчет она и вновь поворачивается к зеркалу.

Этот вопрос стал предметом яростных споров в нашей семье в последнее время, потому что решить, кто действительно кого любит сильнее, было нереально — уверен, что моя любовь к ней и нашему ещё не родившемуся ребёнку была ничуть не меньше Нининой.

— И я вас обоих очень люблю, — мурчу ей на ухо и обнимаю уже прилично округлившийся живот поверх её рук. — Но у нас вручение дипломов, если ты не забыла.

Нина как-то тяжко вздыхает.

— Все будут пялиться…

Её умозаключение заставляет меня нахмуриться.

— Сумасшедшая девчонка, ты замужем! Никто пялиться не будет — разве что из зависти. — Целую её в висок. — И вообще, у Ксюхи там двое, и она не выносит мозг Киру по этому поводу!

Рот Нины распахивается.

— Так вот что я делаю? Выношу мозг?!

Чёрт… Весь прошедший срок беременности Нины протекал нормально — её не тянуло в два часа ночи съесть тонну клубники с ароматом свежеуложенного асфальта, например — даже истерик не закатывала ни разу. Но за словами мне приходилось ежесекундно следить, потому что если раньше на мат она просто хмурилась, то, забеременев, начала плакать.

Ох уж эта грёбаная, умноженная на десять, сентиментальность…

— Не так выразился, — успокаиваю любимую. — Зачем переживать о том, что подумают другие, если важны лишь чувства близких?

Девушка снова вздыхает.

— Я заставила тебя понервничать за эти шесть месяцев, да? — неожиданно спрашивает она. — Прости.

— Точно сумасшедшая, — выдыхаю диагноз и отхожу завязать галстук.

— Макс…

Поворачиваюсь к Нине, вижу слёзы в её глазах и буквально чувствую, как кровь отхлынула от лица.

— Что-то болит?

Осторожно ощупываю её живот, пока девушка улыбается сквозь слёзы и качает головой.

— Я просто хотела сказать тебе спасибо.

Господи, ну что творится в её голове сегодня?

— За что?

— За то, что тебе хватило смелости принять такое важное решение за нас обоих. — Она в многозначном жесте накрыла ладонями мои руки на своём животе. — Скорее всего, я никогда не была бы готова признать, что хочу стать матерью, пока не забеременела. А, может, всё дело в том, что это именно НАШ малыш — мой и твой. Но я в любом случае счастлива и благодарна тебе за это. И за тебя тоже.

Она так порывисто и жадно меня целует, что у меня на мгновение срывает тормоза, и я сам забываю, что мы куда-то собирались.

— Это я должен тебя благодарить, — хриплю в ответ, когда нахожу в себе силы оторваться от жены. — За то, что ты тогда в клубе так громко ткнула в меня пальцем.

Не представляю, что было бы со мной, если бы этот светловолосый ангел не появился в моей жизни. Сейчас я с ужасом думаю о том, что тогда мог не поехать бухать, или что Нина не приехала бы туда или выбрала бы кого-то другого.

— Ты заедешь к матери? — тихо спрашивает девушка.

На этот раз тяжело вздыхаю уже я.

— Обязательно говорить об этом сейчас? — ворчу.

С тех пор, как я, поддавшись на уговоры Нины, начал «наводить мосты» между мной и биологической матерью, у жены словно сорвало тормоза — она чуть ли не каждый день заставляла меня как минимум звонить матери и спрашивать о состоянии здоровья. Я отнекивался, как мог, пока Нина не привела «аргументный аргумент», как сказал бы Лёха: когда моя мать умрёт от последней стадии рака лёгких, я могу жёстко пожалеть о том, что упустил шанс поговорить с той, что дала мне жизнь, и дать прощение, в котором «несчастная женщина так нуждается». Жалости к матери я по-прежнему не чувствовал, но от слов Нины мне стало как-то не по себе: вдруг, став старше, что-то сломается в моём мозгу, и я действительно пожалею?

— Обязательно, — кивает Нина. — Ты же знаешь, что для неё каждый день может стать последним, и завтра будешь вспоминать и жалеть, что забил на простой звонок сегодня.

— Я позвоню после вручения диплома, — сдаюсь я.

Нина вновь поворачивается к зеркалу, и её лицо начинает светится, словно ей под кожу напихали светодиодных лампочек. Пару секунд я тупо залипаю на свою счастливую жену, с трудом осознавая, что к её счастью приложил руку именно я, а потом возвращаюсь к дебильному галстуку, завязать который не получается. Ну не носил я никогда эти чёртовы штуки! Чувствую себя сейчас как Нина, когда она была с техникой на «вы»…

— Дай сюда, пока ты его не порвал, — смеётся Нина и берёт дело в свои руки.

У неё так ловко и быстро получается, будто до встречи со мной она только и делала, что завязывала галстуки.

— Где ты этому научилась? — подозрительно щурюсь: вряд ли её алкоголик-папаша каждый день носил костюмы.

— Папа научил, — хитро улыбается она.

Фыркаю в ответ: то, как спелись Нина и мой отец, до сих пор не укладывалось в голове ни у кого из членов теперь уже нашей семьи, потому что отец в принципе неохотно сходится с новыми людьми. А мою жену принял так, словно она оказалась его давно потерянной дочерью, которую он уже отчаялся найти. И за её обучение взялся с таким усердием, что Нина доставалась мне безраздельно только на ночь. Да и Нина, в общем-то, одинаково сильно тянулась и к нему и к Лидии и обоих называла исключительно «папа» и «мама» — настолько она соскучилась по нормальным детско-родительским отношениям.

— Ещё чуть-чуть, и я ревновать начну.

От смеха жены внутри зажигается что-то вроде света, разогнавшего тьму души по углам.

— Не надо, я тебя всё равно больше всех люблю! — Они кидает быстрый взгляд на свой живот. — Есть только один человек, которого я люблю так же сильно, но он ещё не родился.

В этот раз целую уже я.

— Пошли, иначе точно опоздаем, — рвано выдыхает Нина.

Киваю, беру её за руку и тяну на выход.

На университетской парковке сегодня непривычно многолюдно — студентам не терпелось получить цветную картонку и свалить к чёртовой матери во взрослую жизнь, в которой большинство из них ещё пару месяцев будут искать себя и решать, чем же они всё-таки хотят заниматься, несмотря на полученное высшее образование. Мои друзья стояли полукругом возле своих машин и не столько болтали, сколько тискали своих девушек/жён.

И да, я был прав: Ксюхин живот по размерам был в два раза больше, чем у Нины. Кирилл при этом сам светился так, что в ночное время можно было запросто обойтись без фонарей; раньше я бы его подразнил, но сейчас прекрасно понимал его состояние. По срокам выходило, что его сыновья и наш с Ниной ребёнок должны родиться примерно в одно и то же время; все пять девушек уже состязались за право быть чьей-то крёстной, и мы с парнями конкретно над ними угарали.

Костян буквально поедал глазами Полину, и это было очень даже взаимно; от одного их вида казалось, что окружающее пространство сейчас расплавится. Не удивительно, что с желанием завести детей эта женатая парочка не очень-то торопится: им нужно время побыть вдвоём, хотя не уверен, что их страсть когда-нибудь утихнет.

Ёжик вместе с Олей стояли чуть поодаль — ещё одна женатая парочка; и, судя по тому, с каким выражением лица он сейчас прижимал ладони к её животу, папаш в нашей компании скоро станет на одного больше.

Я перевёл взгляд на Лёху, который так осторожно прижимал к себе Кристину, будто боялся сломать её. Сейчас девушка не выглядела отстранённой или холодной, а наоборот, будто начала расцветать; она так искренне улыбалась Шастинскому, что я ни секунды не сомневался в том, что однажды он решится сделать ей предложение.

Обвожу взглядом оставшуюся часть парковки и замечаю Алису в обществе того бармена из «Золотой клетки»: они с Ниной так и не помирились, но Кокорина вроде взялась за ум и перестала терроризировать мою детку. Кажется, даже извиниться пыталась… Нина её простила, конечно, в силу своего доброго характера, но начинать общаться не торопилась — Омар Хайям правильно сказал: «Кто предал раз, предаст тебя и дважды». А наступать несколько раз на одни и те же грабли моя жена больше не собиралась.

— О, какие люди! — усмехается Кир. — Наконец-то!

— Вы где застряли-то? — ворчит Лёха.

— Второго ребёнка планировали! — ржёт Ёжик, за что получает подзатыльники одновременно от своей жены и от Ксюхи и мгновенно умолкает.

Злорадно усмехаюсь: теперь, когда весь бойз-бэнд по парам, жизненные приоритеты у всех будут пересмотрены.

Пока мы вышагиваем в сторону входа, Лёха дёргает меня за локоть и тянет в сторону; на мою молчаливую просьбу Нина кивает и составляет компанию Кристине, которая с благодарностью её принимает.

— В чём дело? — хмуро спрашиваю у Лёхи.

Мне просто показалось очень странным то, что из всей компании он хотел поговорить именно со мной.

Вместо ответа Шастинский вытаскивает из кармана красную бархатную коробочку.

— Как думаешь, я не слишком гоню коней? — нервно спрашивает друг.

Хотя Лёха и корчил из себя идиота последние двадцать лет, встреча с Кристиной кардинально его поменяла.

Оглядываюсь на девушку, которая бодро вышагивала рядом с моей женой: ни напряжённых плеч, ни затравленного или печального взгляда у Кристины я не заметил. А уж если судить по тому, как она смотрит на Лёху, его предложение — очень даже вовремя.

— Нисколько, — уверенно отвечаю, и Лёхино лицо немного расслабляется. — Думаю, если ты не поторопишься с этим делом, она сама сделает тебе предложение.

Друг усмехается и хлопает меня по плечу.

— Такого я бы не перенёс! — И моментально становится серьёзным. — Спасибо, Макс.

Киваю, и мы дружно догоняем остальных.

Церемония вручения проходит весело и позитивно; отделившись от основной массы студентов, мы решаем все вместе собраться в доме у Кирилла и отметить в тесном семейном кругу — наша банда стал сплочённой как никогда раньше, и воспринимать друг друга иначе, чем братьями, мы уже не могли. А потому все мало-мальски крупные и важные торжества проходили в доме у одного из нас. Правда, перед выпускным последним праздником, который мы отмечали, была наша с Ниной свадьба в конце марта: парни были заняты завоёвыванием своих вторых половинок, и мы даже в «Конусе» практически не встречались — от силы раз или два.

— Как Вероника? — спрашивает Нина, пока мы едем домой, чтобы переодеться и захватить с собой сменную одежду — у Романовых мы пробудем все выходные.

Семья Соколовских в полном составе присутствовала на вручении; была даже мать Нины, которая вроде образумилась и бросила пить. Это не могло не радовать: моя мать хоть и старалась заменить Нине родную, всё же «мама есть мама», как сказала сама Нина.

А вот Вероника мою жену очень волновала, потому что после той встречи на моём дне рождения «Мишаня» вернулся за океан в гордом одиночестве. И я очень удивился, когда узнал, что сестра подаёт на развод. Нет, то, что упырь этот ей нахер не нужен, я говорил ей ещё до их свадьбы, но был деликатно послан нахрен; а вот теперь у сестры наконец-то открылись глаза — как раз в мой день рождения. Уж не знаю, в связи с чем у упыря прорвало днище, но в мой адрес от него полетело столько всякой хуйни, что Вероника не выдержала и залепила мудиле пощёчину. Очень жаль, что меня не было рядом — я бы с удовольствием на это посмотрел и может даже помог.

К счастью для всех нас, «Мишаня» своей вины не осознал и извиниться не соизволил, так что через неделю, когда пришло время возвращаться в Америку, упырь улетел один, а ещё через неделю Вероника отправила ему сообщение, в котором поставила в известность о скором разводе. Упырь заявил, что Ника его совершенно не ценит, а потому против развода он ничего не имеет; это лишь доказало, что мудила моей сестре не пара.

Если б ещё и Вероника их разрыв перенесла так же легко…

— Больше не рыдает о том, что лучшие годы жизни потратила на идиота, — фыркаю я.

— Ну и правильно, он не стоит её слёз, — кивает девушка и тянется в мой карман за телефоном. — А теперь звони матери.

Тяжело вздыхаю и набираю номер, который сам же и выбрал среди множества других вместе с телефоном, который привёз родительнице в больницу для онкобольных, где она доживала свой век.

Пока я слушал протяжные гудки, сердце отчего-то останавливалось.

— Сынок? — слышу наконец хрипловатый натужный голос.

— Как ты себя чувствуешь?

Абсолютно тупейший вопрос — дерьмово, конечно. Когда человек с последней стадией рака чувствовал себя хорошо?!

— Теперь лучше, — как можно бодрее отвечает мать, но звучит всё равно совершенно неубедительно. — Мне всегда легче становится, как твой голос слышу.

Почему-то от этой фразы мне захотелось разреветься как пятилетнему пацану.

Словно почувствовав мой внутренний настрой, Нина запускает пальцы в мои волосы, и от её безмолвной поддержки мне становится легче.

— Я диплом получил, — зачем-то говорю.

— Ты молодец, сынок, — слышу слабую улыбку в её голосе. — Я очень тобой горжусь.

Внутри разливается какая-то странная радость от её слов.

Наверно, я мазохист.

— А через три месяца у тебя родится внук или внучка.

Язык сегодня конкретно за зубами не держится. А ведь я не собирался говорить ей об этом…

— Ох, как же я рада! — Видимо, от переизбытка эмоций мать начинает тяжело дышать. — Как Ниночка себя чувствует?

— Всё в порядке, — сдержанно отвечаю, хотя на самом деле чувствую, что с каждой секундой всё больше расклеиваюсь и становлюсь похож на сопливую девчонку. — Привет тебе передаёт.

И, хотя Нина в действительности молчала, она утвердительно кивает и одобрительно улыбается.

— Спасибо, и ей передай от меня!

Дыхание матери становится тяжелее, и я ловлю себя на мысли, что начинаю паниковать.

— Тебе нельзя напрягаться, — бормочу. — Отдыхай, я завтра позвоню.

— До завтра, сынок, — хрипит мать, и звонок обрывается.

Не до конца осознавая, что делаю, вжимаю педаль тормоза в пол, и машина резко останавливается.

— Всё в порядке? — испуганно спрашивает Нина.

Роняю голову на руль.

— Как такие отношения могут рождать порядок? — устало спрашиваю.

Несколько бесконечно долгих секунд жена гладит меня по голове.

— Ты всё ещё скучаешь по ней, — уверенно выдаёт девушка.

Может она и права.

— Я не знаю, что делать.

— Знаешь, — не соглашается Нина. — Разворачивай машину.

— Мы опоздаем, — вяло возражаю в ответ.

— Уверена, друзья нас поймут.

Не раздумывая ни секунды, разворачиваю машину на сто восемьдесят и гоню в сторону больницы.

У палаты матери снуют медсёстры и доктора, и я задворком сознания понимаю, что это не предвещает ничего хорошего.

— В чём дело? — останавливаю на ходу медсестру.

— А вы, собственно, кто? — хмурится женщина.

— Я сын Надежды Соколовской.

Да, даже после развода мать оставила себе фамилию отца — словно трофей в гонке, которую отец проиграл ещё до её начала.

Выражение лица медсестры принимает сочувствующий вид.

— Вашей матери стало хуже, — тихо отвечает она. — Боюсь, ей недолго осталось.

Второй раз за день кровь отливает от моего лица, и мне приходится ухватится рукой за стену, чтобы остаться в вертикальном положении.

В палате противно воняет нашатырём и ещё какой-то дрянью, но я не могу отвести глаз от лица матери, которое серым пятном выделяется на фоне белоснежной больничной простыни. Сейчас её кожа кажется такой хрупкой и тонкой, что при желании можно разглядеть переплетение сосудов.

— Мама? — срывается с губ.

Сердце обжигает тупая боль, будто его насквозь прошили раскалённым куском арматуры.

Глаза женщины с трудом раскрываются.

— Максим? — Она словно не верит, что действительно видит меня перед собой. — Это правда ты?

Её рука слабо ворочается на краю постели, и я на автомате беру её руку в свою.

В уголках её глаз появляются слёзы.

— Правда, — глухо отвечаю и чувствую, как у самого по щекам поползла солёная влага.

— Прости меня, сынок, — надломленно шепчет мать, из последних сил цепляясь за мою руку.

Жду, пока голос перестанет напоминать хриплое карканье вороны.

— Я прощаю, мама. Прощаю.

Мать умерла через двое суток с момента нашего разговора. И я был искренне рад, что послушал Нину и успел попрощаться с ней, потому что с плеч падает наковальня — по крайней мере, я сделал всё, что от меня зависело, чтобы мать ушла спокойно.

С кладбища ухожу только в компании жены — видеть сейчас кого-то ещё нет желания от слова совсем.

— Ты в порядке? — тихо спрашивает Нина, когда мы заходим в квартиру.

Неуверенно киваю.

— В порядке, — отвечаю, хотя внутри полный раздрай.

Нина подходит ближе, берёт мои руки в свои и укладывает их на свой живот.

— Мы с тобой, — уверенно говорит самая желанная и любимая девушка на свете. — Что бы ни случилось.

— Я люблю тебя, детка, — благодарно выдыхаю, приникая к её губам.

— И я люблю тебя, СуперМакс.

P.S.: через три месяца в семье Соколовских родилась девочка Любовь — точная темноволосая копия папы с мамиными карими глазами.


Оглавление

  • 1. Нина
  • 2. Максим
  • 3. Нина
  • 4. Максим
  • 5. Нина
  • 6. Максим
  • 7. Нина
  • 8. Максим
  • 9. Нина
  • 10. Максим
  • 11. Нина
  • Эпилог. Максим