КулЛиб - Скачать fb2 - Читать онлайн - Отзывы
Всего книг - 393790 томов
Объем библиотеки - 511 Гб.
Всего авторов - 165748
Пользователей - 89532

Последние комментарии

Впечатления

стикс про Шаргородский: Неживая легенда (Героическая фантастика)

не плохо написано ждем продолжения

Рейтинг: 0 ( 1 за, 1 против).
ZYRA про Романов: Бестолочь (Альтернативная история)

Честно сказать, посмотрел обложку и читать сие творение расхотелось. Не в обиду автору.

Рейтинг: -2 ( 0 за, 2 против).
DXBCKT про Дудко: Воины Солнца и Грома (Фэнтези)

Насобирав почти всю серию «АМ» (кроме «отдельных ее представителей») я подумал... Хм... А ведь надо начинать ее вычитывать (хотя и вид «на полке» сам по себе шикарный)). И вот начав с малознакомого (когда-то давным-давно читанного) произведения (почти «уже забытого» автора), я сначала преисполнился «энтузиазизма», но ближе к финалу книги он у меня «несколько поубавился»...

Вполне справедливо утверждение о том что «чем старей» СИ — тем более в ней «продуманности и атмосферы» чем в современных «штамповках»... Или дело вовсе не в этом, а в том что к «пионерам жанра» всегда уделялось больше внимания... В общем, неважно. Но справедливо так же и то, что открыв книгу 10 или 20-ти летней давности мы поразимся степени наивности (в описании тех или иных миров), т.к «прошлая» аудитория была "менее взыскательна", чем современная...

Так и здесь — открыв для себя «нового автора» (Н.Резанову), «тут однако» я понял что «пока мне так второй раз не повезет»... Дело в том что данная книга разбита на несколько частей которые описывают «бесконечную битву добра и зла», в которой (сначала) главный герой, а потом и его «потомки» сурово «рубятся» со злом в любом его обличии. Происходящее местами напоминает «Махабхарату» (но без применения ЯО))... (но здесь с таким же успехом) наличествует древняя магия «исполинов», индуиские «разборки» и прочие языческие мотивы»... Вообще-то (думаю) сейчас автора могли бы привлечь за «розжигание религиозной...», поскольку не все «хорошие места» тут отведены отцам-основателям веры...

Между тем, втор как бы говорит — нет «хороших и плохих религий», и если ты денйствительно сражаешься со злом, то у тебя всегда найдутся покровители «из старых и почти забытых божественных сущностей», которые «в нужный момент» всегда придут на выручку. И вообще... все это чем-то похоже на некую «русифицированную» версию Конана с языческим «акцентом»... Мол и до нас люди жили и не все они поклонялись черным богам...

P.S Нашел у себя так же продолжение данной СИ, купленное мной так же давно... Прямо сейчас читать продолжение «пока не тянет», но со временем вполне...

P.S.S... Сейчас по сайту узнал что автор оказывается умер, еще в 2014-м году... Что ж а книги его «все же живут»...

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).
plaxa70 про Чиж: Мертв только дважды (Исторический детектив)

Хорошая книга. И сюжет и слог на отлично. Если перейдет в серию, обязательно прочту продолжение. Вообщем рекомендую.

Рейтинг: +3 ( 3 за, 0 против).
serge111 про Ливанцов: Капитан Дон-Ат (Киберпанк)

Вполне читаемо, очень в рамках жанра, но вполне не плохо! Не без роялей конечно (чтоб мне так в Дьяблу везло когда то! :-) )Наткнусь на продолжение, буду читать...

Рейтинг: +1 ( 1 за, 0 против).
Stribog73 про Смит: Вселенная Г. Ф. Лавкрафта. Свободные продолжения. Книга 2 (Ужасы)

Добавлено еще семь рассказов.

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).
MaRa_174 про Хаан: Любовница своего бывшего мужа (СИ) (Любовная фантастика)

Добрая сказка! Читать обязательно

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).

Пути в незнаемое (fb2)

- Пути в незнаемое (и.с. Писатели рассказывают о науке) 5.9 Мб, 1149с. (скачать fb2) - Феликс Давидович Кривин - Натан Яковлевич Эйдельман - Галина Борисовна Башкирова - Даниил Семенович Данин - Юрий Давыдов

Использовать online-читалку "Книгочей 0.2" (Не работает в Internet Explorer)


Настройки текста:



Пути в незнаемое

Писатели рассказывают о науке
Избранные очерки
Редакционная коллегия:
А. З. Анфиногенов, Д. М. Балашов, З. Г. Балаян, Ю. Г. Вебер, Б. Г. Володин, Я. К. Голованов, Д. А. Гранин, Д. С. Данин (председатель), В. П. Карцев, Л. Э. Разгон, А. Е. Русов, И. В. Скачков, В. М. Стригин, Д. А. Сухарев, М. Б. Чернолусский, Н. Я. Эйдельман, А. Л. Яншин

Составители Б. Г. Володин и В. М. Стригин
Художник Борис Жутовский

I

Юрий Апенченко Ночь на горе

1

Передний салон самолета выглядел не так, как в обычных рейсовых «ТУ». Просторный стол, четыре больших удобных кресла возле него по левому борту да диван по правому — вот и все. У торцовой стенки на плечиках аккуратно висели три кителя, из них один генеральский, все с Золотыми Звездами, и два пиджака без отличий: гражданские космонавты наград в будни не носят, регламент их к тому не обязывает.

Один из штатских, скинув туфли, лежал на диване и читал рассказы Лема о Пирксе. Четверо сражались за столом в преферанс. Играли, собственно, трое, четвертый, Командир космического корабля, уже доставленного к месту старта, наблюдал. Хотя пулька была небольшая, часа на два, его Бортинженер[1] уже успел забраться на горку и теперь, похоже, вновь оставался без взятки.

Из кабины вышел второй пилот и, присев на подлокотник кресла к Командиру, заглянул из-за его спины в карты Бортинженера.

— Как думаешь, если назначить семь? Вот этих? — спросил Бортинженер.

Пилот весело присвистнул.

— Без двух гарантирую.

Партнеры засмеялись. «Горячится, — подумал Командир. — В деле такой рассудительный. Спокойно, спокойно, без риска. А в игре всегда зарывается — хоть в преферанс, хоть в теннис…»

— Ну, как вы нас сегодня везете? — спросил пилота генерал.

— Нормально. Встречный ветерок приличный, так что минут на пятнадцать запоздаем, но не больше. А там хорошо, теплынь, плюс восемнадцать.

Бортинженер назначил семь во трефах и остался без двух. Командир хмыкнул и сказал пилоту:

— Курируй его, а то он, я вижу, досрочно на орбиту выйдет. Я пойду к Константинычу посижу…

Полковник Владимир Константинович Ладогин привычно занимал левое кресло. Он улыбнулся космонавту и показал глазами на свободное место второго пилота. Машина шла над плотным слоем облачности. Внизу, должно быть, погода не радовала. А отсюда облака выглядели празднично, они сияли ослепительно и накатывались волнами, но не как в море, изменчивыми, непостоянными, а плотными, скульптурно оформленными, и небо над этой белой, взбитой холмами равниной было таким свежим и синим, словно его лишь сегодня построили. Впереди уже был виден край покрова, и летчики, пристально глядя вдаль, ждали, когда навстречу им выкатится Земля. Она показалась, огромная, розовато-желтая и немного округлая, так далек и ясен был горизонт.

Машину чуть качнуло потоком теплого воздуха, штурвал дрогнул, и космонавт осторожно тронул его ладонями, едва-едва, словно погладил.

— Не отвык? — спросил Ладогин.

— Есть немного. Скучаю…

Лет десять назад они служили в одном полку на Дальнем Востоке. Ладогин потом командовал этим полком. Служили, а не дружили, что теперь и представить странно: ведь именно тогда их каждый день сводило дело, да и не только дело, потому что жизнь в маленьком гарнизонном городке — общий котел. Но нет, лишь вновь встретившись в Подмосковье, они сблизились душевно — молчаливо, без объяснений, к которым равно не были склонны, и без особых размышлений о том, как и почему это произошло. «Сошлись два бомбера», — с усмешкой глядя на них, заметил однажды Алексей Леонов. С тех пор в обиходе их так чаще всего и называли — «два бомбера».

— На старте будешь? — спросил космонавт.

— Если буду, так буду, — ответил Ладогин. Обычно перед стартом он кого-нибудь привозил на космодром и отвозил после запуска куда прикажут. Он не знал и не мог знать, как получится на этот раз. Да и вообще летчики не любят загадывать. Но чтобы ответ не прозвучал укоризненно, добавил: — А если не буду, увидимся после приземления. На вот, возьми с собой…

Ладогин достал из нагрудного кармашка часы, старые и невзрачные, без ремешка, но хорошей швейцарской работы, и протянул космонавту.

— Те самые? — с интересом разглядывая часы, спросил Командир. — Спасибо. Привезу в сохранности… Ну, будь!.. Там, на полке над столом, я тебе оставил… Заберешь… — И, легонько тряхнув Ладогина за плечо, вышел из кабины.


2

Ландшафт внизу переменился. Земля расстилалась однообразно серая, лишенная ориентиров и только кое-где тронутая нездоровыми пятнами солончаков. Но Ладогину было безразлично, как она выглядит. Земля есть Земля. Больше всего в жизни он любил летать над ней и был счастлив вполне, потому что и летал всю жизнь, а когда еще не умел, то все равно находился при самолетах.

Он говорил иногда, что происходит от авиации, и в этой шутке содержалась изрядная доля правды, хоть и не без привкуса горечи, ведомой, впрочем, лишь ему одному. Родителей Ладогин не помнил, какое-то время проживал у тетки в Казани, в Суконной слободе. В разговорах с чужими людьми тетка называла его не по имени, а «приемышем», и он сам ушел от нее в детский дом. В день начала войны Ладогину сравнялось пятнадцать лет. Он успел окончить семилетку, и его приняли учеником на авиационный завод. Рядом с огромной тележкой тяжелого бомбардировщика — Ладогина определили на участок сборки шасси для «ТБ–7» — он выглядел вовсе заморышем. И когда зимой — а та зима в Казани была не менее лютой, чем под Москвой, — потребовались мотористы на заводской аэродром и комсомол позвал добровольцев, то направления Ладогину долго не давали, боялись, что не выдюжит. Но он все-таки настоял на своем, и ему сказали:

— Ладно, вот тебе пропуск, ступай. Бороду разыщи. Если он согласится, оставайся.

Он долго высматривал человека с бородой, но так и не обнаружил. Сердитый, явно не выспавшийся парень в промасленном полушубке поверх столь же промасленных ватника и стеганых брюк, с подозрением присматриваясь к нему, недружелюбно спросил:

— Ты чего здесь вертишься, шкет? Вот заденет крылом — и нет тебя. Это же взлетная полоса. Тебе чего нужно?

— У меня пропуск есть, — ответил Ладогин с достоинством. — Человека одного ищу. Борода зовут.

— А на кой тебе он? — еще подозрительнее спросил парень. — Тебя кто прислал? Зачем?

— Комитет прислал. Работать.

— Ну, удружили! — сказал парень и зло выругался. — Работать? А ты чего-нибудь делать-то умеешь?

— Если бы были такие, которые умеют, то меня не посылали бы. Научат.

— Не возьму! — сказал парень решительно. — У меня бригада, а не детский сад. Ну, что уставился? Борода — так, ты думаешь, на Деда Мороза похож? Я Борода. Фамилия у меня такая. И мотай отсюда. Взять в бригаду тебя отказываюсь, так и передай в комитете.

Парень, круто повернувшись, зашагал к стоявшему невдалеке вагончику. Ладогин тенью пошел за ним. В вагончике было жарко от «буржуйки». Двое мужчин валетом спали на верхних нарах, а на нижних сидели еще двое и ели картошку из котелка.

— Подъем! — сказал Борода негромко, но наверху сразу заворочались. — Через пятнадцать минут дадут самолет.

На Ладогина уставились четыре пары глаз. Только Борода не обращал на него внимания. Один из проснувшихся, расправляя спутанные волосы темной пятерней, спросил хриплым, простуженным голосом:

— А это что за фигура? Или я еще сплю?

— В ученики взять не желаешь? — с досадой спросил бригадир. — Ты просил моториста? Вот из комитета комсомола прислали, уважили. — И, устало опустившись на топчан, горестно обратился к Ладогину: — Откуда ты взялся такой на мою голову?

— Из Суконной слободы, — ответил Ладогин. — А ты не смотри, что я такой маленький. Я из детдома, выносливый. Меня на праздники никто переплясать не мог.

На нарах то ли закашлялись, то ли засмеялись.

— Это положительное качество. Плясуны нам вот как требуются, — провел Борода ладонью по горлу. — А как насчет отрицательных? Тоже имеешь?

Ладогин, наморщив лоб, припомнил, как однажды — он только осваивался в цехе — уходил со смены и забыл прибрать инструмент, а мастер неодобрительно заметил: «А ты, оказывается, с ленцой, паренек». Припомнил и честно сказал:

— С ленцой.

Тут все грянули таким дружным хохотом, что он даже вздрогнул. И Борода тоже смеялся вместе со всеми.

— Чудило! Да ты знаешь, какая у нас работа? — отсмеявшись, спросил бригадир. — Смен нет, дня нет, ночи нет, дома нет. Ничего нет! Только мы и самолет. Понял? Ты же загнешься через две недели. Кто тогда отвечать будет?

— А ты попробуй, — сказал Ладогин. — Не загнусь. А если что, так отвечать за меня не перед кем…


На космодром прибыли по расчету. Поправка на встречный ветер, как и вычислил штурман, составила пятнадцать минут. Зарулив на стоянку, Ладогин не вышел проводить пассажиров, чем несколько нарушил этикет и субординацию, но он не хотел еще раз, при всех, прощаться с другом и лишь проследил сверху, как тот в тесной кучке прилетевших и встречающих прошагал по серым бетонным плитам к вокзалу. На полпути космонавт чуть поотстал и, на ходу полуобернувшись к самолету, вскинул руку. Ладогин тоже вскинул руку, хотя этого никто не мог видеть. Потом он поднялся и шагнул из кабины. Дверь перед трапом была распахнута, и его обдало теплым и сухим воздухом. Весна на космодроме уже вступила в права.

С полки в салоне Ладогин достал перевязанную шнурком коробочку. В коробе была большая бутылка, по наклейке красным фломастером написано: «Выпить после моего приземления. Или вместе». Ладогин убрал коробку и вышел из самолета. Второй пилот и штурман уже возвращались с КП.

— Быстро обернулись, — похвалил их Ладогин.

— Как учили, — отозвался второй. — Все в порядке, Командир. Можем заправляться — и нах хаузе. Есть предложение пообедать. Ландо подано.

— Домой так домой, — сказал Ладогин. — Поезжайте, обедайте. Я что-то не хочу. Погреюсь здесь на солнышке…


3

Года за полтора до этой весны, после первого полета, Командира космического корабля пригласили в Приморье и там, выбрав денек, отвезли на вертолете в старое охотничье село, куда захаживал еще Арсеньев со своим знаменитым проводником, а оттуда на длинной остроносой лодке двинули вверх по быстрой порожистой речке на таежную заимку, к тигроловам. Хозяева потчевали парной изюбрятиной, зверя добыли по заказу, к приезду гостей, и медовухой, изготовленной на родниковой водице. Тигроловов было двое — отец и сын. Отец, совсем уже старый, прихварывал и от немочей лечился женьшенем, не корнем, а настоем зелени, которую щипал на собственной плантации и заваривал вместо чая. Сын же в свои пятьдесят лет силищей обладал необыкновенной: показывая, как вяжут пойманного тигра, он так хватил Командира за руку, что потом дня два чувствовалось, хотя космонавт и сам вовсе не тонкой кости человек. Тигра, оказывается, без оружия берут — карабин за спиной, чтобы не мешался. Отбивают тигренка от тигрицы (они долго вместе ходят, так что тигренок — название одно), отбивают и гонят собаками на охотников. И вот когда в последнем, отчаянном прыжке зверь, стремясь уйти, бросается на того, кто преграждает путь, и, распластавшись в полете, на мгновение зависает над охотником, его нужно подхватить крепкой рогатиной и опрокинуть, тесно прижав к земле. Тут его и вяжут.

— Страшно, — спросил космонавт, — когда он на тебя-то кидается?

— Ни-ни! Если хоть малая жилка в тебе дрожит, лучше не ходи, только опозоришься, да и до беды далеко ли. Ни-ни! Вот опосля, когда она, тигра то есть, опутанная возле костра лежит, а ты чай из горячей кружки пьешь да слушаешь, как лошади фыркают, тревожатся то есть, вот тогда, бывает, задумаешься. Тигра, она зверюга сурьезная. А так какой страх? Вам, однако, страшнее приходится. Каково на огне-то летать?

— Да так же примерно и приходится, — засмеялся космонавт. — Если хоть малая жилка дрожит, лучше откажись заранее…

Вообще-то говоря, летать на ракете дело не самое приятное, но на долгом, утомительном пути к старту об этом как-то не думаешь. И не потому не думаешь, что некогда или выискался такой особенно смелый; просто, наверное, человек себя бережет: мало ли на свете опасных занятий — так ведь ежели только о том и помнить, что они опасны, то получится сплошная нервотрепка, а не работа. Хотя, конечно, есть, бывают особые минуты.

Когда еще на земле ракета начинает подрагивать и тело вбирает в себя эту напряженную дрожь, а в наушниках резко звучит голос пускающего: «Пр-р-редварительная!» — струя времени вдруг прерывается, словно кто-то перекрыл кран, и секунды срываются каплями, по отдельности, штучно. Но вот запруда рушится, пламя, невидимое из корабля, упруго хлещет и с грохотом водопада скатывается вниз, в просторную пригоршню бетонного лотка, и как только: «Главная!» — как только сквозь шум донесется напутствием это слово, мгновения вновь сольются в единый поток, и вот тогда всё! — подхваченный течением, доверься ему, отдайся во власть его, во власть полета, вспять пути нет. Может быть, в предвосхищении этого мига, мига освобождения от многолетнего, тяжкого груза волнений, забот и трудов, и тянется так медлительно самый долгий день в жизни космонавтов — день старта…

Перед первым полетом жена Командира, провожая мужа на Байконур, суеверно просила его:

— Ты вспомни о нас с Мишкой. В самую последнюю минуту на Земле вспомни, и все будет хорошо. Только непременно вспомни…

Он обещал и, когда она потом спросила, вспомнил ли, сказал, что да, конечно, вспомнил, но это было не совсем так. Просто их, его и Бортинженера, попросили сказать для телерадио несколько слов на прощанье, и он передал привет всем близким, то есть и Елене с Мишкой тоже. Вспоминать же о них особо он не вспоминал. Притянутый ремнями к запрокинутому креслу, он, кажется, вообще ни о чем не думал, он ждал — следил за побежкой световых сигналов, отвечал на контрольные вопросы и ждал, когда окончится одно и начнется другое, то, ради чего все эти годы он жил и работал. Так было прошлый раз. И теперь тоже так было. Лишь мельком, взглянув на часы и припомнив о других часах, тех, что дал ему Ладогин, он подумал и о самом Владимире Константиновиче, подумал и сразу же забыл…

А Ладогин — он прилетел утром — в это время сидел в стекляшке буфета на смотровой площадке и ел шашлык, душистый, хрустящий и горячий, прямо с мангала. Он сидел за столиком с журналистами и, втайне посмеиваясь, слушал, как бородатый Ярослав, старый и общий знакомец, истово, в полный голос, как бы обращаясь за подтверждением ко всем, «пудрил мозги» новичку фотокорреспонденту, рассказывал, какие опасности подстерегают репортера, снимающего старт ракеты.

— Самое опасное, должен я тебе сказать, это боковушки, — говорил Ярослав, честно уставясь на собеседника выпуклыми голубыми глазами. — Никому не известно, куда они упадут, когда отвалятся. Я, например, инженер, но откровенно тебе признаюсь, что предугадать этого не могу. И никто не может. Это зависит от того, в какую сторону закрутит ракету. Ну, и от других причин. Нам-то здесь что? Громкая связь есть, укрытие есть. Спрятался — и все дела. А вот за вас каждый раз переживаешь. Как они там, в степи? Ни оповещения, ни убежища. Ты думаешь, отчего Саша, дружок твой, поседел? Он скромный, сам не расскажет, а вот спроси его. Исключительно от переживаний. Рискованная у вас, братцы, работа! Дома детишки ждут, ручонки тянут: «Папа! Папа!» — а на папу боковушка валится! Нет, тут, я думаю, только один надежный способ уцелеть. Как увидел, что включили зажигание — а это сразу видно, потому что дым пошел, — как увидел, так сразу врубай автомат — автомат-то хоть у тебя есть? — ну вот, врубай его и рви когти. В степь! Быстро! Волчьим наметом!..

Фотокорреспондент посматривал настороженно, но все кругом строго молчали. И когда после объявления о часовой готовности, забрав сумку с аппаратурой, он заспешил к машине, то все же спросил небрежно, как о пустяке:

— Да! А в какую сторону бежать, если придется?

— Я же тебе говорю, точных правил тут нет. Зигзагом, только зигзагом… — И, проводив беднягу взглядом, Ярослав отер жир с усов и удовлетворенно промолвил: — Есть, заглотнул…

Посмеялись. Припомнили старые розыгрыши. Потом Ладогин поинтересовался:

— Слава, когда же ты про Королева допишешь?

— Вот сразу видно, что человек дружит с книгой, не то что некоторые, — сказал Ярослав. — Пишу, товарищ полковник. Но пока трудно очень. Самое сложное время — перед войной, война. По омскому периоду еще кое-что раскопал. А вот с Казанью сложнее. Правда, документы есть, да и люди тоже. Но таких, которые бы работали с ним каждый день, таких пока не нашел… Ну, поднимаемся, братцы? Пятнадцать минут объявили…


4

Фермы обслуживания были уже отведены, и ракета высилась между ними как пестик некоего железного цветка. Среди ровной и бурой, еще не успевшей зазеленеть степи, под огромным бледно-голубым небом цветок этот казался маленьким и хрупким. Он рос одиноко, и у тех, кто смотрел на него со стороны, могло возникнуть обманчивое ощущение покоя и неподвижности. Так смотрим мы на обычный степной цветок, не думая о том, что корни его непрерывно втягивают питательные соки, а лепестки и листья принимают свет и тепло. В железной природе скрытно шла своя жизнь; сотни людей невидимо управляли ею, и, словно прислушиваясь к их потаенной работе, под навесом смотровой площадки все как-то разом замолчали. Слышно стало, как степь дышит ветром.

Рядом с Ладогиным стоял высокий и бледный малый из тех, что сидели за столом в буфете.

— Что-то я вас раньше не видел, — кося глазом, как лошадь, чуть в нос покровительственно сказал малый. — Первый раз на старте?

Ладогин промолчал.

В ту лютую зиму в Казани бригада Бороды обслуживала пикирующие бомбардировщики «Пе–2». К сорок первому году их имелось всего два, а за войну сделали одиннадцать с половиной тысяч машин. Они принимали самолет в цехе, заправляли водой, маслом, бензином, опробовали моторы и, убедившись, что все в порядке, а если нет, то доведя все до нормы, провожали машину в испытательный полет; потом начиналась доводка, устранение дефектов; потом, дурея от грохота и пороховой гари, отстреливали оружие в тире; потом самолет снова шел в полет, после чего оставалось немного: отладить все окончательно, загрузить бомбардировщик боеприпасами и, оформив документы, передать фронтовым летчикам. На все это отводилось сорок восемь часов, но обычно они управлялись раньше, и тогда выходила премия, добавка к пайку — триста граммов хлеба, сто мяса и сто водки. Ладогин в дальнейшей жизни много получил премий и наград, но про эти граммы не забывал. Хлеб и мясо он съедал сам — тогда, против опасений, он не только не загнулся, но на удивление быстро стал расти, — хлеб и мясо съедал сам, а водку раз в месяц относил в Суконную слободу, тетке, она с нее жила. Тетка плакала и все время повторяла одно и то же:

— Прости, Володя, за мое к тебе, сироте, бессердечие. Бог тебя наградит. А я жива останусь, так отслужу…

И правда отслужила. Когда Ладогин овдовел, Любку, дочь, поднимала она…

В сорок втором году осенью, лист уже пал с деревьев, их, всю бригаду, затребовали вдруг на завод. Раньше такого не случалось, и по дороге гадали, к чему бы это. Ладогин, младший, предположил, что пошлют во фронтовые мастерские. Но Борода такую мысль сразу отсек. Какой фронт? Чем тут не фронт! Кто же будет принимать «пешки»?

Он оказался прав. На заводе мимо непонятных черных стендов их провели в тесный закуток, выгородку, где бригаду уже поджидал коренастый, крепкий, но исхудавший человек с большой круглой головой на короткой шее и пристальным, исподлобья взглядом, инженер Королев Сергей Павлович. Без предисловий, кратко Королев сообщил, что решено установить на самолете, в дополнение к его моторам, ракетный двигатель, ускоритель. Такой двигатель создан и испытан, теперь нужно приспособить его к серийной машине. Это и поручено бригаде. Работать они будут вместе. Но сначала надо двигатель изучить.

Незадолго перед этим заводской летчик Васильченко подарил Ладогину свой старый шлем. Шлем Ладогину так нравился, что в первое время он даже в тепле его не снимал. Говоря, Королев несколько раз глянул на шлем, и Ладогину это показалось обидным. Он подумал, что инженер, наверное, придира. Был у них такой воспитатель в детском доме. Тоже темную гимнастерку носил, под военного. «Дисциплинка, дисциплинка хромает!» И когда, закончив, Сергей Павлович поинтересовался, есть ли вопросы, Ладогин, желая показать самостоятельность и независимость, спросил:

— Когда начнутся занятия?

— А они уже начались, — сухо сказал Королев. И, внезапно усмехнувшись, сам обратился к Ладогину: — Ты такой стишок случайно не слышал: «Вечно грязный, вечно сонный, моторист авиационный…» Это не про тебя?

Все засмеялись, а Леня Слепов, ведущий левой винтомоторной группы, как бы заступаясь за Ладогина, пояснил:

— Мы ведь прямо с поля, Сергей Павлович.

Когда возвращались, Слепов сказал:

— Я его давно знаю. Голова. Работал у него в институте. В Москве…

— Что же он тебя не узнал? — недоверчиво спросил Борода.

— Почему ж не узнал? Узнал. Хотя, по правде говоря, трудно меня узнать. Да и его тоже. — И, вздохнув, добавил: — Судьба играет человеком…

Слепов тоже был новичок в бригаде. Правда, при этом мастер высокой руки. На завод он попал из госпиталя, из команды выздоравливающих. Молодой совсем, не старше Бороды, а со спины глянешь — лопатки торчат, шея в две жилы, и на нее косицы седоватые из-под шапки выбиваются. Старик стариком. По ночам Слепов скрипел зубами и кричал. Все думали, это война его душит: он два раза из окружения выходил. А Леню после контузии не отпускала такая головная боль, что можно однажды упасть и умереть. Но он об этом никому не говорил. Узнали потом. Когда он однажды упал и умер…

Весной от испытательных стендов перешли на аэродром. Участок отвели в стороне от главной бетонки. Возле вагончиков — один для жилья, другой для оборудования — выставили караул. Разместить двигатель в хвостовой части самолета было непросто, но Королев с этим справился. Васильченко, правда, переживал, не нарушена ли центровка, но оказалось — нет, ничего, не нарушена. Все же, косясь на емкости для топлива и окислителя, летчик ворчал недовольно:

— Угробите машину, черти! Выдумали какую-то гремучую смесь, того и гляди взорвемся…

Королев успокаивал:

— Я буду летать с вами. Управление режимами и приборы выведем на место стрелка-радиста.

Работалось с Королевым хорошо, просто. О нем так и говорили в бригаде: «Простой». Он был терпелив, вопросы и несогласие его не раздражали. Правда, иногда из-за промедления мог вспылить и при этом, ругаясь, бледнел. Ладогин поссорился с ним лишь однажды, незадолго до летных испытаний. Что-то не ладилось с двигателем. Он, как говорят мотористы, парил. Испарялась почему-то азотная кислота. Ладогин менял клапан предварительной ступени, а Королев стоял рядом. По инструкции, самим же Королевым написанной, это не разрешалось, и Ладогин сказал:

— Отойдите, Сергей Павлович. Трубки под напряжением, сыграет азотка.

Королев сердито посмотрел на него и буркнул:

— Не учи.

А тут трубка и в самом деле развернулась как пружина, и на гимнастерку Сергея Павловича брызнула струя кислоты.

— Экая чурка! — закричал Королев в сердцах. — Балбес безрукий!

Ладогин закончил проверку клапана и, обиженный, не отвечая на вопросы инженера, ушел в вагончик. Сергей Павлович сменил безнадежно испорченную гимнастерку на черный суконный комбинезон и пришел к нему. В вагончике были Борода и Слепов. Не стесняясь их, Королев сказал:

— Извини меня, дружище. Я не прав. Очень уж стало жалко одежку, другой-то у меня нет. Вот и не сдержался. Извини. И не будем тратить время на обиды. Давайте опрессуем его, что ли. Не может же он парить беспричинно.

Двигатель опрессовали. Но и опрессовка ничего не дала. При пуске азотка продолжала испаряться. Все стояли в укрытии. Королев нервничал.

— Прячемся… как трусы, — сквозь зубы сказал он.

И тут Ладогин не раздумывая выскочил из укрытия и побежал к двигателю. Ему что-то кричали вслед, но он не слушал. Двигатель выключили. Королев шел на Ладогина, грозно набычившись.

— Обнаружил! Обнаружил! — крикнул ему Ладогин.

Сергей Павлович остановился и закрыл глаза. Ладогин подумал, что опять ему достанется. Но когда Королев поднял веки, взгляд у него был просто усталый…


5

— Владимир Константинович! — негромко окликнули Ладогина.

Он обернулся. Знакомый молодой майор передал:

— Начальство приказало готовить вылет на восемнадцать.

Ладогин кивнул, но про себя чертыхнулся. Типун на язык! Что за манера гнать картину! Неужели нельзя распорядиться после старта?

— Объявляется минутная готовность! — разнеслось из динамиков громкой связи. — Готовность — одна минута!

— Принято, одна минута, — ровно сказал Командир. — У нас все в порядке.

— У вас все в порядке, — подтвердила Земля. Слушая предстартовые переговоры, трудно понять, кто кого успокаивает, Земля космонавтов или космонавты Землю. — Пульс в норме. Молодцы. Вы поправку на шесть секунд записали?

— Записали, записали поправку.

— Инженер подтянул ремни?

— Подтянул, подтянул.

В тесной скорлупке спускаемого аппарата они лежали рядом, Командир и Бортинженер, не глядя друг на друга и не думая друг о друге, не глядя и не думая потому, что с годами слились в двуединое существо, именуемое космическим экипажем. Как произошло это слияние, они и сами не заметили. Когда они только начинали работать вместе, Ладогин спросил Командира:

— Как у тебя напарник-то?

— Вроде бы ничего, — неопределенно сказал Командир. — Только очень уж вежлив. «Передай мне, пожалуйста, линейку». Я ему говорю: «Слушай! Выбрасывай ты, ей-богу, лишние слова! Ведь у нас скорость восемь километров в секунду. Пока ты все это говоришь, представляешь, сколько мы пролетим? Будь проще. „Линейку!“ — и все ясно». А он смеется. «Нет, — говорит, — это сильнее меня. Это мамино воспитание. Тут уж ничего не поделаешь».

Как давно это было! Сколько времени, чистого, по секундомеру, провели они рядом, вдвоем? Месяцы. Они постигли друг друга так, как только можно постигнуть, и научились уважать один другого.

В полете, первом их полете, Бортинженера угнетала не столько невесомость, сколько невозможность определить, для самого себя уяснить, где в этом странном мире верх, где низ. Ну конечно, их нет, но все-таки? Однажды он признался в этом Командиру. Тот удивился.

— Чудак! Что же ты раньше-то молчал? Есть железный способ. Я как только вплыл сюда, так сразу решил: вот это будет пол, а то потолок. И никаких проблем!

Вернувшись, Бортинженер рассказывал об этом со смехом. Посмеивался и Командир. Но в космосе было по-другому. В космосе Бортинженер с благодарностью подумал: «Господи! Как с ним все-таки хорошо, как просто и надежно…»

Они не дружили в том тесном значении понятия, какое придает ему быт, то есть не тянулись друг за другом, да и что им было тянуться, если судьба и без того накрепко связала их, не ходили семьями в гости по праздникам, каждый держался своей годами устоявшейся компании, не обсуждали вслух взгляды на жизнь, потому, наверное, что жизнь не оставляла досуга, понуждая проявлять эти самые взгляды каждый день. Но дружили они или не дружили, а срослись так, что даже чувствовать научились одновременно и одинаково.

От ракеты отвели кабель-мачту. Корабль качнуло, и, распластанные в креслах, они восприняли этот толчок как предупреждение. Сердце забилось чаще. Вот и зажигание. Снизу, изнутри, дрожью до них дошел грохот двигателей…

Со смотровой видно было, как из-под ракеты выкатился тугой клуб дыма, резко окрашенного пламенем, и лишь через мгновение все вокруг заходило, даже щеки затряслись от нарастающего гула. Огонь, бушуя, подымал ракету сперва медленно, а потом все быстрее, быстрее. Огромное, трепещущее, яростно рвущееся солнце взмывало в зенит, и какое-то время над головой горело два солнца, но второе, движущееся, постепенно уменьшалось, превращаясь в звезду посреди дневного неба. Но вот и она погасла. Шум стих, только на несколько голосов разом говорил репродуктор.

— Пятьдесят секунд, полет нормальный, — вел отсчет информатор. — Шестьдесят секунд. Давление в камерах сгорания устойчивое. Семьдесят секунд…

— У нас все в порядке, — подрагивая голосом, сказал Командир. — Вибрация. Легкое покачивание. Перегрузки пока небольшие.

От старта через степь ветер гнал сизое облако дыма. Стоявший рядом с Ладогиным длинный и бледный корреспондент спросил:

— Впечатляет, правда? Я уже четвертый раз здесь, а все никак не могу привыкнуть.

— Четвертый? Это много, — холодно сказал Ладогин.

— Для общего развития вполне достаточно, — обиделся корреспондент. — А к истории я склонности не питаю. Казанский период меня занимает мало…

…Год, даже больше, они гоняли ракетный двигатель над аэродромом. Увеличили мощность, переделали зажигание. Королев, как и обещал, летал вместе с Васильченко. За машиной появлялся легкий белый выхлоп, и самолет резко прибавлял скорость. Но однажды вместе с выхлопом вырвался жесткий сноп пламени, и потянулся длинный шлейф. Летчик стал бросать машину, и огонь удалось сбить. Но дело, видно, было плохо: приземлился Васильченко торопливо, рискованно. Борода и Ладогин подбежали к самолету первыми. Васильченко махал рукой, показывая за спину, и бригадир, поняв, кинулся к хвосту. Ладогин, снаружи прижавшись лбом к иллюминатору, увидел, что Королев тяжело, грудью, лежит на приборах и руки его неудобно растопырены. Борода обхватил инженера и потянул к люку. Ладогин успел заметить разбитые защитные очки и залитое кровью лицо.

В темном коридоре заводской поликлиники он долго ждал врача. Наконец вышла сердитая женщина и спросила:

— Кто тут дежурит? Ты? Как это вас угораздило? — Ладогин виновато вздохнул, и она смягчила тон: — Ладно. Иди уж, работай. Глаза, по счастью, целы. Пронесло…


Информатор сообщил:

— Сошел головной обтекатель.

И тут же чей-то веселый голос спросил:

— Горизонт наблюдаете?

— Наблюдаем, наблюдаем. Куда же ему деться? — ворчливо сказал Бортинженер.

— Двести восемьдесят секунд. Полет нормальный. Тангаж, рысканье, вращение в допуске… — Включилась третья ступень носителя, и словно ручей забормотал, прорвавшись, — все снова заговорили, потихоньку, вполголоса, прислушиваясь одновременно к громкоговорителям. Хотя что уж тут прислушиваться, надо просто ждать, ждать последнего сообщения, а потом похлопать в ладоши и разойтись.


— Пятьсот сорок секунд полета… Зафиксировано отделение объекта от носителя…

Ну вот! Теперь и в полный голос говорить можно. Раздался первый одинокий хлопок. И в тот же миг Командир сказал встревоженно:

— Сильный удар сразу после разделения. Закрутка…

— Давление в БО падает! — напряженной скороговоркой произнес Бортинженер. — Падает давление в бытовом отсеке!

— Разгерметизация объекта! — жестко подтвердил телеметрист космодрома. — Телеметрия показывает разгерметизацию объекта!..

Небо было синее-синее. И по нему чуть заметным облачком еще расплывался след ракеты…


6

Ладогин внезапно остановился и как бы со стороны увидел, что пересекает широкую, хорошо ухоженную клумбу, сминая и глубоко вдавливая в рыхлую землю сочные стебли еще не распустившихся цветов. Слева, справа и впереди так же быстро, почти бегом, инстинктивно выбрав этот путь как самый короткий, молча, каждый сам по себе, спешили к автомобильной стоянке другие люди. «Стоп! — подумал Ладогин. — Мне же туда не нужно, мне же не туда нужно». И тут пугающе ясно припомнил залитое кровью лицо Королева, осколок стекла над бровью, слипшуюся кисточку волос, выбившихся из-под шлема, пятна азотки на сукне комбинезона — все, даже фамилию сердитой женщины, заводского врача, погребенную в памяти три с лишком десятилетия назад. Баклунова…

Он резко поворотил к смотровой площадке, издали отыскивая глазами начальство, но сперва никого не увидел, а выйдя на асфальтовую дорожку, чуть не столкнулся с генералом Шаталовым.

— Товарищ генерал… — хотел обратиться за указаниями Ладогин.

Шаталов шел в окружении своих помощников, ровно, как в строю, держа голову и глядя прямо перед собой. Он вскользь, не видя, окинул Ладогина взглядом и тотчас отвернулся — с другой стороны к нему подошел кто-то незнакомый Ладогину и о чем-то тихо и коротко спросил.

— Да-да… Да. Подняты самолеты, — ответил на вопрос Шаталов. И недовольно, но при этом не замедляя и не ускоряя шаг и по-прежнему упрямо глядя перед собой, повторил: — Подняты, подняты, я же сказал. Вы что, не поняли?.. Да, конечно, так можете и доложить…

Молоденький майор, тот, что несколько минут назад велел готовить вылет на восемнадцать, на ходу спросил Ладогина:

— Экипаж где?

— В гостинице.

— Поезжайте туда. Быть на связи. Узнаю — позвоню.

— Понял.

Почти все машины со стоянки разъехались. Возле автобуса с наклейкой на ветровом стекле «Пресса» стояли спиной друг к другу Ярослав и толстый усатый Борис. Ярослав, заметив вопросительный взгляд Ладогина, указал на открытую дверцу: садись, мол. Ладогин молча кивнул. Обычно добродушное лицо Бориса стало вдруг злым, и он закричал высоким, срывающимся голосом:

— Какого черта! Почему тебя все должны ждать?

Ладогин обернулся и увидел, что следом за ним неторопливо шагает длинный и бледный корреспондент, докучавший ему на старте. Он насмешливо покосился на Бориса и врастяжку произнес:

— К чему столько эмоций? Там люди гибнут, и то ведут себя спокойнее…

Сердце у Ладогина подкатило к горлу.

— Кто сказал? — жестко и громко спросил он, шагнув навстречу длинному.

— Вы что, глуховаты? — не меняя интонации ответил тот. — Кажется, мы рядом стояли.

Сердце упало, и Ладогин, крепко взяв корреспондента за куртку и притянув к себе, сказал раздельно:

— Мы с тобой рядом не стояли. Не стояли! Понял?

И, чтобы случайно не ударить этого человека, он торопливо оттолкнул его и прошел в автобус. Изумленно глядя Ладогину в спину, корреспондент спросил:

— Он что? Того?..

— Иногда, знаешь ли, все мы того, — скрипучим голосом ответил Ярослав. — Поехали!..

Ладогин безотрывно смотрел в окно на степь и на небо, потому что за окном, кроме степи и неба, ничего и не было. Только в одном месте равнину пересекал размеренный строй опор электропередачи. Строй медленно поворачивался, опоры как бы подтягивались одна к другой, на какой-то момент ближняя к дороге заслонила все остальные, но вот они снова разомкнулись и стали расходиться в другую сторону — все шире, шире, так, что показалось, будто это не автобус бежит, а вращается сама степь. Земля. В другую минуту, а может быть, как раз не в другую, но другой человек мог бы горько задуматься о том, зачем от вольного простора, с надежной тверди рваться в зябкую пустыню неба, однако Ладогин, Владимир Константинович Ладогин, полковник Ладогин, летчик, а до того курсант, а еще до того авиационный моторист, Ладогин сам, сколько помнил себя, карабкался вверх, к этой сини, там, выше, переходящей в черноту, и вокруг него всегда были другие такие же, как он. И так как карабкаться было трудно, некоторые срывались и падали, срывались, падали и разбивались и только тогда навеки соединялись с Землей…

Леню Слепова, ведущего левой винтомоторной группы, хоронили зимой сорок четвертого года на кладбище в Казани. Всю ночь оттаивали паяльными лампами мерзлоту и долбили ломом грунт, а утром хоронили. Кроме бригады возле могилы был лишь Сергей Павлович. Скинув шапки, помолчали возле дюралевой пирамидки с солдатской звездой. Борода оделил товарищей водкой, по очереди плеснув каждому на дно эмалированной кружки. Королев от водки отказался. Идя с Ладогиным к кладбищенским воротам, Сергей Павлович сказал:

— Вот, Володя… Никогда ничего не откладывай на будущее… Ведь мы были со Слеповым давно знакомы. Все хотелось поговорить, вспомнить. Да как-то вроде бы не к месту. А теперь поздно…


— Давление в БО падает! Падает давление в бытовом отсеке! — снова прозвучал голос Бортинженера. Это кто-то из журналистов включил магнитофонную запись.

— «Заря»! «Заря», не слышу вас! — недовольно сказал Командир. — Какие будут рекомендации? — И, не дождавшись ответа, озабоченно спросил Бортинженера: — Ну что там?

— Похоже, остаточный импульс. Не метеорит же. В БО ноль… Вакуум…

— «Заря»! «Заря»!..

— Да не слышат они нас! — досадливо сказал Бортинженер. — Вот и поработали в космосе…

— Спокойно! — сказал Командир. — А закруточка-то солидная…


7

Так и не восстановив связь, они прошли сквозь ночь и снова вышли на дневную сторону планеты. Резкий солнечный луч вспышкой пробивал иллюминатор справа от Бортинженера и сек тесное пространство корабля — сверху вниз, сверху вниз, будто острая стрелка обегала часовой циферблат. Нужно было во что бы то ни стало остановить этот луч, эту неумолимую стрелку, сориентировать корабль, прекратить вращение. С того момента как на пульте космонавта вспыхнул аварийный транспарант, смысл полета переменился совершенно. Теперь единственной его целью оставалось спасение экипажа. Причем все, что полагалось сделать для спасения заранее, а вернее, все предвидимое, было учтено на Земле, учтено и заложено в железную память машины — так, чтобы в случае необходимости машина сама разъяла себя на части, высвободив спускаемый аппарат корабля, уронив его, как в сказке настигнутая соколом утка роняет заветное яйцо, а в яйце игла, а на кончике ее жизнь или смерть. От космонавтов в этой ситуации требовалось лишь одно: выжить.

Командира, когда он готовился к первому старту, журналисты пытали, сталкивался ли он раньше в своей летной практике с опасными крайностями — отказом двигателей, потерей управления, вынужденными посадками. Он ответил, что, слава богу, нет, не сталкивался, про себя подумав, что если б хоть разок столкнулся, так, пожалуй, и не сидел бы в мягком кресле, попивая боржоми, не беседовал с корреспондентами. Как всякий летчик, он знал, что самолеты время от времени падают, обязанность знать это входила в неписаный кодекс его профессии. Но он знал и другое. Авиационная катастрофа — редкость, чрезвычайное происшествие. И не только потому, что самолеты находятся, как принято говорить, в надежных руках, а еще и по той причине, что в надежные руки они попадают многократно испытанными, облетанными. Новая его специальность обладала существенной особенностью. Ракета, космический корабль ходят в небо один раз. И как бы безукоризненно ни был отлажен конвейер производства, как бы внимательно ни прощупывали, ни прозванивали каждый элемент системы на космодроме, один раз — это один раз. Вечное испытание.

В первое время в Звездном — правда лишь в первое время — Командир даже сомневался: стоит ли столько времени тратить на поиски выхода из положений самых невообразимых, исключительных? Методисты прямо-таки изощрялись, придумывали их. Да и только ли методисты? На экзамене по СОУД (системам ориентации и управления движением) — а за столом комиссии сидели не просто специалисты, но, так сказать, первоисточники всей премудрости — ему задали девяносто шесть вопросов. Мишка, сын, школьник, искренне посочувствовал:

— Ну, па, и придираются у вас!

Однажды на тренировке он ориентировал корабль, а условия ему все усложняли и усложняли, но Командир — ничего, справлялся, успевал, пока вдруг не отключили автоматику, так что задачу пришлось решать заново, в считанные секунды переосмыслив множество данных, и тут уж он не был вполне уверен, правильно действовал или нет. Оказалось, что в общем правильно. Но из тренажера Командир вылез взмокший и злой. Скинув тапочки, зашнуровывая ботинки, не сдержался, сказал:

— Это, братцы, все же чересчур…

— Ничего, бомбер! — засмеялся Леонов, наблюдавший за тренировкой. — Вот придется сажать кораблик на руках где-нибудь за Уралом, еще и спасибо скажешь.

Что правда, то правда, береженого и бог бережет. Хотя — и это он тоже понимал — всего не предусмотришь. Когда погиб Комаров, они собрались в кабинете у Гагарина. Гагарин только что вернулся с места катастрофы. Рассказывал скупо, точно подгоняя слово к слову. Кабинет был точно такой же, как показывают теперь экскурсантам. Но не тот. В другом доме, которого давно уже нет. И карта на стене висела точно такая же. Но тоже не та. На той карте Гагарин написал одно слово. Он закончил рассказ, повернулся к карте и поставил отметку где-то возле Оренбурга. А потом, помедлив, написал своим четким почерком это слово: «Начало».

Они были опытные, уравновешенные, раз и навсегда выбравшие свою дорогу люди, каждый из них сознавал, что дело, которому они служат, есть дело новое и трудное, а потому связанное с риском, и рано или поздно, но неизбежно — неизбежно — подстерегают их потери. Кого, где, когда, почему? Кто знает… Вот не сработал парашют. Глупость какая! А нет Володи, Владимира Михайловича. В их-то жизни все осталось по-прежнему, а его нет. Да полно! По-прежнему ли? Может быть, Гагарин для того и написал это слово, чтобы в день, когда неизбежность впервые проявила себя, заглянув в глаза каждому, они молчаливо пообещали друг другу, что все равно пойдут дальше…

Риск, опасность, небывалые ощущения — все это привлекательно лишь со стороны. Эффекты все это. А в жизни иная краска, иная музыка. На посадочной-то дуге за иллюминатор глянешь, а там пламя, как в домне, и с какого-нибудь кронштейна, словно со свечи, капли срываются, железные капли, а тело сотрясает грохот отбрасываемых, обреченных на сожжение отсеков, — так чего же, если здраво рассудить, здесь особо привлекательного? Нет, страха нет, потому что все известно заранее. Но и приятного мало…

Теперь же и того пуще. Теперь грохот и сотрясение послужили бы желанным сигналом того, что машина готова отпустить космонавтов на Землю. Да вот неизвестно, готова ли…

— Начинаем, — сказал Бортинженер.

— Да. По временам как будто бы вписываемся. Если получится, сразу на тормоза…

Коловращение замедлялось. Луч уже не сек, а плавно опускался и покачивался, будто ища равновесия. Получилось. Командир вдруг почувствовал, что во рту у него сухо, а сердце, прошедшее столько проверок, бьется тяжело и медленно.

— Ты хорошо сидишь? — спросил он Бортинженера.

— Куда уж лучше, — с усмешкой отозвался тот.

— Ну! Давай!..

Они следили за табло времени, по отдельности отмеряя секунду за секундой. И когда корабль наконец вскинуло, и еще, и еще вскинуло, будто телега с треском, дергаясь с боку на бок, прокатилась по корневищам лесной дороги, а потом все успокоилось и затихло.

Бортинженер сказал:

— Умница! Как часы отработала! Ф-фу, аж во рту пересохло…

И хотя сказал он про предмет бездушный, слова прозвучали так, точно речь шла о живом и понятливом существе, лошади, например, или собаке.

Человек сугубо городской, Бортинженер никогда не трясся в телеге по лесной дороге, но к машинам привык с детства, и они тоже были для него созданием, другой бы даже сказал — чудом природы, но Бортинженер восторженностью не отличался и то, что делал собственными руками, чудом назвать не мог. После института он пришел конструктором на фирму эС Пэ, так сотрудники называли КБ Королева, и, судя по тому, что Королев утвердил его читать курс теорий той изначальной группе космонавтов, которую позднее нарекут гагаринским отрядом, начинал неплохо. Он завидовал молодым веселым крепышам, с равным напором постигавшим формулы баллистики и хоккейные приемы, но завидовал втайне, потому что тогда и люди, близкие космонавтике, с осторожностью оценивали масштаб назревавших событий. О полете, своем полете в космос, он сперва и помыслить не решался, однако довольно скоро сама жизнь подтолкнула, заставила помыслить, и, написав заявление, он отнес его Сергею Павловичу. На прием не рассчитывал, Королев и замов-то принимал не каждую неделю. Но его, против ожидания, вызвал и спросил, как обычно, без лишних слов, в лоб:

— Какую преследуешь цель?

— Испытание техники.

Королев посмотрел на него черными блестящими глазами и неожиданно поинтересовался:

— Мотоцикл водишь?

Ну, дела! Мотоцикл-то и правда был. Знал про него Главный или нет, неизвестно, — скорее, что нет, — но мотоцикл был. И что хотел выяснить Королев этим странным вопросом? Или ему молодость вспомнилась? Но раздумывать было некогда, и инженер коротко ответил:

— Вожу.

— Позвони мне, — замялся на мгновение Королев, — позвони мне через полгода. — И, быстро усмехнувшись, добавил: — А пока могу сообщить, что ты не первый…

Ровно через полгода, по календарю, инженер позвонил Сергею Павловичу, и тот, едва выслушав фамилию, сказал:

— Принято положительно. Жди. Тебе скажут. У меня все. — И опустил трубку на рычаг…


8

— Ты хорошо сидишь? — еще раз спросил Командир. — Все затянуто, ничего не ослабло?

— Хорошо, хорошо. Ты не беспокойся…

Незадолго до старта, зимой, в феврале, Командир ездил в деревню с Ладогиным. Такой отдельно стоящий населенный пункт, среди лесов, на холме. От большака на лыжах километров десять. Ладогин купил там дом. И к ним зашел учитель, молоденький, мальчишка совсем (как потом выяснилось, дом раньше принадлежал бабке его), зашел и, робея, заикаясь, попросил Константиныча выступить в школе по случаю армейского праздника. Константиныч же, конечно, и Командира потянул, так что утром вся деревня знала, что с Ладогиным приехал космонавт, и возле крыльца вились мальчишки. Самый бойкий из них все же решился, проник в дом.

— Что скажешь, солдат? — спросил его Ладогин.

— Я просто так, — сказал мальчишка. И, выдержав для приличия паузу, обратился к Командиру: — А Звезда у вас где?

Ладогин засмеялся, а Командир ответил:

— В небе моя звезда.

— А вы другой раз полетите?

— Может быть.

— А вам вторую Звезду дадут?

— Ты что же думаешь, в небо за Звездами летают?

— А зачем же?

— Вот тебе и на! Я думал, ты знаешь. С виду совсем большой мужик. В небо, брат, летают к звездам…

«Вот и звезды, получай», — усмехнулся теперь Командир. Он чувствовал, как возникает перегрузка, но не знал, долго ли она будет нарастать и вообще чем все это кончится. Но об этом особо задумываться, пожалуй, не следовало: все, что могли сделать, они сделали. «Не знаю, — подумал Командир, — не знаю, зачем мы летаем в небо?» Он не испугался этой мысли. Человек по натуре справедливый, Командир уяснил давно, что каждое дело важно и нужно по-своему. Вот тот паренек, учитель, один на всю деревню, зачем он учитель? Или же его, Командира, сестра, швея на фабрике. Зачем она швея? Все просто. Нужно учить ребятишек грамоте, и каждому необходима одежда. Свое дело, какое бы оно ни было особое, он ставил в ряд с другими, а любил безоглядно, как только и стоит любить. Но подбитая утка сронила яйцо, а в яйце игла, а на кончике ее жизнь или смерть, и потому Командир не мог не подумать, зачем мы летаем в небо. Вопрос остался без ответа, и все же, если бы ему, как ребенку, когда тот неосторожно ударится или обожжется, кто-нибудь пригрозил назидательно: «Что? Будешь теперь летать в космос?» — он, без сомнения, сказал бы: «Да. Буду».

— В небе моя звезда, — вслух произнес Командир.

— Не понял, — сказал Бортинженер.

— Скоро, говорю, придавит…

Бортинженер с сожалением подумал, что так и не успел перед полетом съездить к матери. Далека ли дорога, и всего-то три часа на машине, а вот закрутился, не успел. А теперь жаль, потому что если был у него на Земле дом, так, конечно, не пустоватая, друзьями называемая кельей квартира, куда, после того как беспечально расстался с женой, он приезжал только ночевать, и то не всякий раз, а материнская зальца с лепниной на потолке, следом бывшей люстры, в старинном особнячке на тихой набережной, дом, где он родился и подрос настолько, что смог оставить его. Мать любила, когда он приезжал. Докторша, детский врач, она давно бы уж могла жить на пенсию, но это было дико ей, да и в больнице за нее держались, и она продолжала работать, реже, чем иные молодые сотрудники, пользуясь бюллетенем и при случае подменяя их на приеме. Но при появлении сына брала отгулы. К сыну собирались друзья, их много осело в городе, и мать с удовольствием принималась за стряпню, по давней традиции кормя гостей пельменями, для которых сын привозил три сорта мяса, а в фарш по своему рецепту она добавляла еще толику молока. В шумной компании — мужской, жен товарищи сына приводили редко — мать молодела, и все видели ее такой, какой она была в давние школьные и студенческие их годы. Красивая тогда была мать. Почему же, не раз думал он, рано овдовев — отец пропал без вести на войне, — она, красивая, веселая, умная, прожила дальнейшую жизнь одиноко? Сам дожив до первой седины, он решился спросить ее об этом. Мать ответила:

— Лучше, чем твой отец, я не встречала, а хуже мне не надо. — И, усмехнувшись, в свою очередь спросила: — А ты почему не женишься второй раз?

— А я, знаешь ли, глупо привязан к работе. Она для меня интереснее, чем женщина. Жены этого не терпят. Да и вообще, должно быть, с медицинской точки зрения это ненормально.

— Нормально. Тебя только жаль…

О работе сына до самого полета она имела самое общее представление, знала, что он связан с ракетно-космической техникой и даже знаком с космонавтами, вот и все. Большего он не рассказывал, а расспрашивать, мать считала, неудобно, а может быть, и неуместно. Какие-то у нее были на этот счет суждения, сомнения и огорчения, но сын тоже ее не спрашивал. Однажды в застолье подвыпивший приятель укорил его:

— Что же ты погреб себя в своем ящике? Ну, инженер, ну, конструктор, ну, ракеты, ну, космос. Черт с ним со всем! Кандидатов наук, так их теперь хоть пруд пруди. Ты же был надеждой нашей, мы тебя в академики выдвигали, не меньше. А ты — в ящик. Леньку Рабиновича помнишь? Умный, конечно, парень, но ты же его на две головы выше был. А он теперь в нашем университете профессор.

Мать в ту ночь долго вздыхала за своими шкафами, за перегородкой, ворочалась, поправляла подушки. Расстроилась, как видно. А через два месяца он полетел в космос, и на главной площади, рассказывали ему потом, выставили его большой и непохожий портрет…

— Начинается, — сказал Командир и в третий раз спросил: — Ты хорошо сидишь?

— Хорошо, хорошо… Да, давит помаленьку.

Тело медленно наливалось тяжестью. Сперва они сравнивали ее с нагрузками, испытанными на центрифуге, но потом сравнивать стало не с чем. Сдавило грудь, красные круги поплыли перед глазами. «Так вот это как бывает, — отметил про себя Командир. — Не хочу отключаться». Он вспомнил Гришу, его отчаянное лицо, когда тот уезжал из Звездного. Какой был парень! В первую пятерку входил. А потом вдруг перестал держать перегрузку… Вспомнив чей-то совет, Командир сказал затрудненно:

— А теперь… кричи… — И закричал, как ему казалось, громко, а на самом деле еле слышно и хрипло: — А-хха-а-а-а!..

Космический скафандр для передвижения по земле приспособлен плохо, построен с расчетом на определенную сидячую позу, поэтому у космонавтов такая деревянная походка, когда перед стартом они вышагивают к ракете. Но, сбросив гермошлемы, стоя по колено в снегу возле черной, обгоревшей машины с устало отвалившейся челюстью люка, Командир и Бортинженер забыли о неудобстве многослойной, неподатливой одежки и жадно озирались по сторонам, будто век не видели серого низкого неба, темных елей и корявых сосен. Корабль сел на склон высокой горы, поближе к вершине, и при этом, как по заказу, угодил в небольшую седловинку; стропы парашюта захлестнулись вокруг стоящей особняком, причудливо выгнутой ветрами сосенки и удерживали аппарат, как на якоре. Кругом неясно громоздились другие горы, темнела тайга. Зима здесь еще не сдалась, но уже пахло весной. Снег был сырой, тяжелый, ноздреватый — днем, видно, таяло. Однако день остался на космодроме, в нескольких минутах полета ракеты, совсем в другой жизни. А тут близился вечер. Где именно тут, они пока могли только догадываться.

Так, озираясь, они простояли минуту или две, пока не услышали сперва слабый, прерывистый, но быстро усилившийся, ставший густым знакомый звук. Самолет прошел над ними совсем низко, но дымка висела еще ниже, так что они не могли его увидеть, но это было и неважно. Главное, они теперь точно знали, что находятся дома, что их ищут, нашли, а уж остальное, как говорится, приложится. Командир широко, легко улыбнулся и сказал Бортинженеру:

— Хороший ты человек!

— И ты, и ты хороший! — смеясь, ответил Бортинженер.

Задрав головы, они ждали, когда самолет снова пройдет над ними, он должен был выйти по маяку, и правда сразу вернулся. Тогда Бортинженер сказал озабоченно:

— Пойдем доложимся. Там, наверно, с ума сходят.

— Ничего, еще пять минут потерпят. Сперва переодеться. Нам теперь только и не хватает пневмонию подхватить. Нет, нет, переодеваться! Они теперь никуда не уйдут…


9

— На въезде в город Ладогин попросил шофера:

— Притормози у семнадцатой.

Так по старой памяти, со времен строительства, называли площадку, где теперь поставлена гостиница для космонавтов, своего рода филиал Центра подготовки. Уж там-то, решил Ладогин, все станет известным в первую очередь. Он подходил к воротам, когда из них выкатилась «Волга» и с резким скрипом, оставив черные полосы на асфальте, остановилась.

— Константиныч! — распахнув дверцу, но не вылезая из машины, а только подавшись корпусом наружу, позвал Ладогина Алексей Леонов, и сразу, по голосу и лицу Леонова, довольному лицу здорового и жизнерадостного человека, Ладогин догадался, что новости есть и они хорошие. — Наш бог на небесах! Все у них в порядке. Сели. Чувствуют себя хорошо, даже не ушиблись. Была связь. Эвакуировать завтра будем.

— Погоди, погоди! — взмолился Ладогин, заметив, что Леонов собирается захлопнуть дверцу. — Почему завтра?

— Там уже вечер. И видимость сто метров. Они сами просили. Ну, извини. Не могу. Спешу…

Только теперь Ладогин по-настоящему ощутил всю тяжесть едва не обрушившегося на него несчастья, и мысль, которую весь этот долгий час он гнал от себя: «Что же я расскажу Елене и Мишке?» — все же настигла, толкнула его, но настигла и толкнула как отраженная, уже неспособная поранить волна опавшего взрыва. Неторопливо шагая к городской гостинице, он постепенно освобождался от этой тяжести, превращаясь в прежнего Ладогина, добродушного, чуть ироничного, уверенного в себе человека. Навстречу ему шел по улице их общий с Командиром знакомец, космический врач. Увидев Ладогина, он придал лицу то выражение сочувствия, какое мы невольно придаем, желая выказать участие, и Ладогин внутренне усмехнулся.

— Какой ужас, какой ужас… — тихо пробормотал врач, приблизившись и протягивая руку.

— Вон как! — сыграл удивление Ладогин. — Какой же ужас?

— Ну как же… Все-таки… Такая неприятность…

— A-а! Ну что ж — неприятность? Случается. Живы, здоровы, и слава богу.

— Живы? — мгновенно переменился врач. — Точно? Ну, спасибо! Ну, обрадовал! Ну!.. — И, словно споткнувшись на полуслове, вдруг округлил глаза и угрожающе протянул: — Ну-у-у, будет разбор! Ну-у-у, будет гроза! Ну-у-у, кому-то достанется!..

Жизнь возвращалась в русло привычно текущих событий. Еще несколько минут назад и думать не хотелось о материальном, измеримом ущербе, причиненном аварией, — ну его совсем, ерунда какая! — хотя, конечно, он вовсе не был ерундой. Годы кропотливой подготовки, труд множества людей, надежды, возлагавшиеся на полет наукой, разве это пустяк? Нет. Но когда заваливает в лаве шахтеров, никто не считает, сколько угля они не выдадут на-гора, потому что с ценою человеческой жизни никакая другая цена просто несопоставима. Как выручить, как спасти людей — вот первый вопрос. А уж коли о разборе да о грозе помянули, значит, самое страшное позади…

У подъезда гостиницы «Центральная» Ладогина дожидался второй пилот. Ни о чем не спрашивая, он сдержанно доложил:

— Пришла команда — вылет на восемнадцать отменяется. Приказано быть на месте, ждать указаний.

Ладогин кивнул и так же сдержанно, но не по-служебному, тепло сказал:

— Все в порядке, Женя. С ребятами все в порядке. Даже не ушиблись.

— Ну! — сверкнул молодыми зубами второй, но от расспросов и тут воздержался, а только добавил: — Я так и надеялся…

— Летим, как думаю, завтра с утра, — сказал Ладогин и, уловив вопрос во взгляде товарища, продолжал: — Пока не знаю куда. Скажут. Но чтобы машина была наготове и кто-нибудь там дежурил.

— Уже сделано, — улыбнулся Женя.

— Второй, хочешь быть первым? — привычно пошутил Ладогин.

— А третьим штурмана позовем! — отозвался второй, и они хорошо расхохотались, довольные друг другом…

Почему-то на космодроме особо популярен березовый сок. Может быть, потому, что березы здесь не растут. Женя зашел в буфет за березовым соком, а Ладогин, поднявшись в номер и по привычке сразу же сменив форму на спортивный костюм, поджидал второго в размышлении, что, пожалуй, не помешало бы часок-другой вздремнуть, пока начальство не хватилось. Но в дверь вошел толстый усатый Борис и с порога обиженно укорил:

— Нехорошо, Владимир Константинович. Что же вы информацию зажимаете? У нас там, можно сказать, гражданская панихида намечается, а ребята, оказывается, целы и невредимы. Давай на пять минут к нам, порадуй общество.

— Да ведь я ничего, кроме того, что ты сам узнал, и не знаю. Ей-ей, не знаю. Все нормально, даже не ушиблись, ночуют на месте посадки. Больше ничего. Что ж мне у вас делать? Сам все и расскажи. Доверяю.

— Э-э, нет! Это ведь вам известно, что я столько же знаю, сколько и вы. А ребята будут думать, что я темню. Все равно каждый станет по отдельности приходить, выпытывать. Так что я на вашем месте пяти минут не пожалел, право, не пожалел бы.

Второй пилот, виновато топчась с трехлитровой банкой березового сока в руках, подтвердил:

— Иначе здесь пресс-клуба не миновать. Черт меня за язык потянул, да ведь и не сказать тоже нельзя…

— Ладно, — нехотя согласился Ладогин, — идем…

Журналисты, как обычно, держались кучно. В тесной комнате, не поймешь чьей, где никто ни о чем не спрашивает и каждый держится хозяином, было темно от табачного дыма. На столе стояли несколько бутылок вина, все початые, а закуски никакой.

— Он мне и говорит: «Старик, сходи в Домжур, выпей за меня кружку пива», — продолжал какое-то, по тону явно невеселое, повествование седой фотокорреспондент. — А я ему: «Что ты, вот вернешься, сходим вместе и выпьем». А он только рукой махнул — и все. Так и получилось. Нет, братцы! Сердце — вещун. Что ни говорите, а есть, есть предчувствие. Я как посмотрел сегодня на них, когда они от автобуса шли, хмурые такие, так и подумал: не к добру это… Плесни мне, старик, немножко… Нет, нет, совсем чуть-чуть…

— Полковник Ладогин, Советский Союз, первая дорожка! — широко распахнув дверь, громким веселым голосом сказал толстый Борис, и все озадаченно уставились на него. — Краткое, но весьма важное сообщение!

— Ну, други, и насмалили, хоть топор вешай, — неодобрительно сказал Ладогин. — Так вот. Экипаж жив-здоров. Все нормально, даже не ушиблись. Ночуют на месте приземления. Эвакуация завтра.

После мгновения тишины все вдруг закричали, кинулись к Ладогину, пожимая руки, норовя обнять, спрашивая вразнобой, стали теснить его к столу, одновременно протягивая ему несколько полных стаканов; он отпихивался, упирался, смеясь, пытался что-то объяснить, да куда там! Наконец, когда все более или менее угомонились, Ладогин предупредил:

— Вопросы можете не задавать. Больше все равно ничего не скажу. Потому что не знаю. Честное слово, не знаю.

— А больше ничего и не надо, Константиныч! — сказал седой фотокорреспондент. — Остальное и сами узнаем. Теперь спешить некуда. — И, внезапно зайдясь неостановимым, до слез, смехом, тыча стаканом в сторону своего молодого напарника, которого Ярослав стращал перед стартом, выкрикнул: — Ребятки! Если бы кто видел, как он чесал по степи от ракеты! Зигзагом!..


10

Костер Командир выложил, как выкладывают охотники, ночуя зимой в тайге. К стволу вывороченной лиственницы они приволокли обломок другого ствола и уложили крест-накрест, так, чтобы, когда разгорится, грело ровно и спереди, и сзади, куда ни повернись. Они с удовольствием таскали валежник про запас, его уже собралась целая гора, а они все таскали, пока совсем не стемнело, им просто приятно было обнимать эти корявые колючие сучья и, напрягаясь, тянуть их по мокрому снегу. Пятачок между стволами выстелили лапником. Наконец Командир сказал:

— Хватит. Слушай, вырви, что ли, листок из какой-нибудь инструкции. Только аккуратно, первый, чтобы без текста, а то потом греха не оберешься.

Спичкой из аварийного запаса он подпалил принесенный Бортинженером листок и бережно подсунул его под горстку сухих хворостин. Огонь развернул бумагу, и они успели увидеть, что текст на ней все-таки есть, правда, одна только строчка заглавия: «Поведение экипажа в безлюдной местности».

— Специально выбирал? — засмеялся Командир.

— Извини, не разглядел.

Когда мелкие сучья прогорели и осыпались золотым жаром, а от крупных, пылающих ровно и ярко, пламя поплыло по лиственничным стволам, стало так тепло, что хоть спать ложись на хвойной перине. Но спать не хотелось. Сколько людей в бесчисленных поколениях, как и эти двое, завороженно следили за игрою огня, наслаждаясь тишиной, волей, близостью друга, но немногим выпадала такая ночь на горе, на крутом ее склоне, поближе к вершине, не только к вершине, укрытой плотным весенним снегом и безмолвной тайгой, к вершине, где ничего больше не надо не потому, что пресытился или, напротив, скромен в желаньях, а лишь оттого, что все получил, все принял, что можно принять и вместить в душу, и все отдал, что возможно отдать…

— Иди-ка сюда. Посмотри, какое чудо, — тихо позвал Бортинженер.

Он стоял вне красного круга костра, в тени, в темени. Командир подошел к нему и огляделся. Дымка, недавно висевшая чуть не над головой, поднялась и рассеялась, небо было распахнуто настежь.

— Вызвездило, — сказал Командир.

— Вызвездило! — возмутился Бортинженер. — Да я такого неба сроду не видывал! — И, улыбаясь, вспомнил: — Я, знаешь, в молодые годы упрямством отличался. У нас по астрономии учительница была, так она плакала от меня. Не могу понять, что вселенная бесконечна, хоть убей. Уж она и так, и так объясняет — не могу. Тогда она и говорит: «Ладно. Если тебе проще представить, что она конечна, представь». Тут я заглох. То есть как конечна? Это уж и вовсе невозможно!.. Нет, сроду не видывал такого неба!..

Командир спорить не стал. Не видел так не видел. Перед полетом они занимались в обсерваториях Армении и Крыма. Небо там так же звездно и чисто. Но спорить он не стал.

Давным-давно, когда он служил на Дальнем Востоке, его позвали на медвежью охоту. Проводник оказался неопытным или просто снегу насыпало, но берлогу они не нашли и, проблуждав целый день по сопкам и распадкам, поплелись восвояси. Он шел замыкающим, отстал от товарищей. Широкие, подбитые оленьей шкурой лыжи держали хорошо, но вот на одной лопнул ремешок, а запасного у него не нашлось. Он скинул лыжи, но на первом шагу провалился по пояс, а на втором по грудь в мягкий сыпучий снег. Идти без лыж было невозможно. Командир знал, конечно, что его не оставят, хватятся, вернутся. Но, оглянувшись по сторонам, он как бы заново увидел сопки, поросшие мрачным ельником, темное небо, на котором уже зажглись первые звезды, и всюду снег, легкий, холодный снег, и почувствовал себя таким крохотным и беспомощным, таким затерянным в равнодушном мире природы, под огромным мерцающим небом. Он вспомнил об этом, когда они таскали валежник для костра, и снова, когда увидел на занявшемся бумажном листке слова о безлюдной местности, вспомнил и подумал: почему же эти дикие горы не возбуждают ни страха, ни чувства беспомощности и затерянности?..

— Э-ге-гей! — прозвучал где-то совсем неподалеку, внизу, громкий мужской голос. — Э-ге-гей! Это свои!..

— Вот тебе и безлюдная местность! — озадаченно промолвил Бортинженер.

Послышался треск сучьев, затем шумное дыхание, а потом появился из темноты рослый, грузный человек в штормовке с откинутым капюшоном и высоких сапогах. Он щурился, пытаясь разглядеть космонавтов, но те стояли спиной к огню. Широкое круглое лицо незнакомца было мокрым от пота, он отер его ладонью и устало отряхнул ее. Потом улыбнулся, показав редковатые, но крепкие зубы, сказал смущенно:

— Чертовщина какая-то! Внизу прямо наводнение, едва прошел. А у вас на горе еще ничего, снежок держится. Здравствуйте. — Он шевельнул плечом, сбрасывая лямку рюкзака. Рюкзак тяжело скользнул на землю. — Кто вы такие, я знаю. По рации сообщили, дали координаты. А я геолог. У меня тут партия поблизости стоит.

— Что ж, проходите к огню, — сдержанно пригласил Командир. — Гостем будете.

— Гостем так гостем, — согласился геолог; ему, видно, непривычно было, что в этих горах его кто-то называет гостем. Он подсел поближе к костру, скинул штормовку, и от него, как от градирни, повалил пар. Подтянув к себе рюкзак, он принялся распутывать шнурок.

— Мешочек увесистый, — сочувственно отметил Командир.

— Едва допер. Хорошо, что места здесь знаю. Да и огонь ваш издали видно. Едва дотащил, а куда денешься? Откуда я знал, как у вас здесь дела? Аптечка, два свитера, спальник, еда. То да се, так незаметно и поднабралось.

— Так вы что, к нам, что ли, на выручку? — наконец сообразил Командир.

Геолог распустил шнурок рюкзака и ответил:

— Тут на триста верст кругом никого, кроме вас, и нет. Так что, выходит, к вам.

Он достал из мешка завернутую в свитер, еще теплую ковригу хлеба домашней выпечки и молча передал ее Бортинженеру, потом извлек большой железный термос с широким горлом, а за ним другой, обычный, потом три крупных луковицы; он еще что-то хотел достать, но, подумав, махнул рукой — успеется.

— Кто из нас упал с неба? — спросил Бортинженер. — Ты волшебник?

Геолог повернул к нему свое широкое добродушное лицо, и тут космонавты увидели, как он умотался…

Совсем уже рассвело, когда они подошли к космическому кораблю. Командиру понравилось, что, пока сидели у костра, гость не крутил головой, не косился на их машину и о работе тоже не расспрашивал, не любопытничал. Геолог смотрел на корабль с чувством, знакомым лишь человеку, который хоть раз бывал на месте приземления. Неужели эта обгоревшая скорлупа, почерневший панцирь, утлая коробица, по размеру сравнимая с малолитражным автомобилем, и есть то самое чудо науки и техники, прославленное и прославляемое всем миром? И неужто столь хрупкая оболочка способна укрыть жизнь от враждебных стихий огня, страшной скорости и перегрузок, укрыть, перенести в необозримом пространстве и благополучно возвратить на Землю?

— На этом-то вы и летаете? — спросил геолог.

И такое недоверие просквозило в его словах, что Бортинженер обиделся и ответил недовольно:

— Весьма надежный аппарат.

— «Ньюпор»! — покачал головой геолог. — «Фарман»! Желаю видеть его через пятьдесят лет в музее.

— А что? — сказал Командир. — Вполне оправданное сравнение. Как летчик одобряю. Но других аппаратов пока нет.

— Как я вам завидую! — неожиданно признался геолог. И искренне повторил: — Как же, братцы, я вам завидую! Это, поверьте, такое счастье…

— Ну, положим, в данном случае счастье состоит в том, что мы уцелели, — скептически заметил Бортинженер.

— Да, конечно, — согласился геолог. — Только если бы мне сказали: «Лети в космос. Вернешься, нет — не знаем, не гарантируем, но лети», я бы сейчас полетел.

— Ну, ты даешь! — сказал Командир. — А зачем люди летают в космос?

— Да кто же тебе ответит на этот вопрос? — неподдельно удивился геолог. — То есть как специалист я могу привести кучу доводов. А вы, наверное, еще больше. Но разве в этом дело? Зачем?.. Зачем дикарь оседлал бревно и отпихнулся от берега? А Магеллан? Вокруг света? За пряностями для короля? Так это потом выдумали! А Ермак? Зачем ему понадобилась Сибирь? Строгановы наняли? Ерунда это! Зачем?.. Кто скажет… Затем, что мы люди, вот зачем…

— Ну, ты даешь! — сказал теперь Бортинженер. — Ты в геологии-то чем занимаешься?

— Я верчу в Земле дырки и разглядываю обнажения, — отшутился геолог, несколько смущенный собственной горячностью. — Это, знаете, иногда наводит на некоторые размышления.

— Например?

— Например? — Геолог помедлил и неохотно пояснил: — Например, что никакого материкового оледенения не было. — И, словно извиняясь, добавил: — Пока это выглядит довольно неправдоподобно.

— Слушай! — вспомнил Командир. — А ведь мы по-настоящему так и не познакомились…

Но тут Бортинженер обрадованно взмахнул рукой:

— Смотрите! Вертолет!..


11

Доставить экипаж на космодром поручили Ладогину. Как он и надеялся. Когда на рассвете он выходил из гостиницы к машине, возле подъезда его остановил тот длинный корреспондент, с которым они не поладили на старте.

— Товарищ полковник, — возмущенно спросил он, — почему вы одних берете, а другим отказываете?

— Никого не беру и никому не отказываю, — удивленно ответил Ладогин, при этом, однако, сообразив: «Пронюхали, черти!»

— Тогда еще один вопрос.

— Разве что один. Я спешу.

— За что вы на меня вызверились? Может быть, вам не понравились мои слова? Допускаю. Но я нахожусь в такой же служебной командировке, как и вы, и все, что здесь происходит, меня так же касается, как и вас. В чем же между нами разница?

— Только в одном. Тебя не занимает казанский период, а меня очень даже занимает. Как и все остальные…


К концу войны Ладогин в свои неполные девятнадцать лет имел самый высокий рабочий разряд. К тому времени стало ясно, что «пешка» с ракетным ускорителем на фронт не попадет, не успеет. Работать стало не то чтобы легче, но как-то все наладилось. Ладогин умудрился даже поступить в техникум. С Королевым они теперь виделись редко, больше издали. Сергей Павлович жил в Соцгородке, в общей квартире, но в своей комнате, просторной, восемнадцатиметровой. Ладогин там однажды был.

Вышло это так. Он встретил Королева на улице. Тот шел не один, и Ладогин, поздоровавшись, хотел разминуться, но Сергей Павлович, оставив спутников, крепко взял его под руку и сказал:

— Нет, не отпущу. Свободен? Пошли ко мне в гости. Я сегодня тоже свободен. Пешком? Не возражаешь?

По дороге Королев похвалил Ладогина за техникум и подробно выведал о делах в бригаде, спрашивая о каждом в отдельности. Вспомнил Леню Слепова и крепко его пожалел.

— Способный был человек. С фантазией.

Дома пили чай. Королев сказал:

— То, чем мы занимались, самое начало. А вообще это, Володя, большое дело. Вот станешь инженером, такие ли будем строить машины.

— Инженером, Сергей Павлович, я не буду, — сказал Ладогин.

— Это почему же?

— Как только доучусь и отпустят, так сразу в авиацию. Летчиком буду.

— Жаль! — огорчился Королев. — Да нет! Я тебя понимаю. Ведь я в молодости много летал. И на планерах, и на самолетах. Совсем мальчишкой начал. Жаль потому, что на ракете летать, пожалуй, поинтереснее.

— Ну, когда это еще будет, — недоверчиво возразил Ладогин.

— Да, — согласился Королев, — в это пока не многие верят. Но будет. И довольно скоро. Ты бы успел…

— Нет, — вздохнул Ладогин, ему не хотелось огорчать Сергея Павловича, но и врать он не любил. — Давно решил. Летчиком…

— Ну, как знаешь, — не стал переубеждать его Королев. — Летчиком так летчиком. Тоже дело хорошее. — И вдруг спросил: — Как ты полагаешь, сколько могут стоить приличные часы?

Ладогин давно приглядывался к часам.

— На базаре рублей триста пятьдесят — четыреста.

Королев достал из ящика стола тоненькую пачку тридцаток, небрежно сосчитал их и подвел итог:

— Триста шестьдесят. Держи… Нет, нет, не отказывайся. Часы ты бы от меня в подарок принял? Ну вот. Выберешь себе по вкусу и носи. На память.

Королева он с той поры, кажется, больше и не встречал. Став, как и намеревался, летчиком, Ладогин вполне был доволен судьбой и о военных годах в Казани вспоминал редко и неохотно. Люди, вдосталь хлебнувшие лиха, вообще реже, чем кажется со стороны, предаются воспоминаниям. Получив газету с первой, уже после смерти Королева, фотографией Сергея Павловича, Ладогин долго вглядывался в знакомые черты, а потом спросил тетку:

— Помнишь инженера, с которым я в Казани работал?

— Забыла, Володенька, — виновато сказала тетка. — Совсем старая стала.

— Ну, того, что мне часы подарил.

— A-а! Как же! Помню. А что?

«Вот то-то и оно: „А что?“» — досадуя на себя, подумал Ладогин. И промолвил хмуро:

— Умер он. Вот портрет в газете.

Тетка долго рассматривала портрет, подслеповато держа газету перед глазами. Потом бережно положила ее на стол и перекрестилась.

— Царство ему небесное…

Вот какие часы Ладогин передал Командиру…


Возле трапа самолета Ладогин, как и догадывался, увидел журналистов. Их было трое.

— Где же остальные? — спросил он.

— Спят, — ответил Ярослав.

— Да уж, спят! Один чуть ко мне под колеса не кинулся.

— Знаешь, Владимир Константинович, поздняя пташка глазки продирает, а ранняя пташка носик утирает.

— Я-то знаю. А вот как начальство?

— Вступили в тайный сговор. Начальство обещало подумать.

— Да вот и оно. Владимир Александрович пожаловал!

Здороваясь, Шаталов насмешливо спросил:

— А вчера, если память мне не изменяет, вас двое было?

— Растем, товарищ генерал! — бодро отозвался Ярослав.

— Ладно, пользуйтесь моей добротой. На стоянке, чур, не отсвечивать и экипаж особо не мучить. Им и без вас досталось. — И к Ладогину: — Все готово?

— Так точно.

— Поехали!..

В Сибири кое-где еще лежал снег, и Ладогин, как ни привык к перемещениям из одного часового пояса и одного климата в другие, сегодня обратил на это внимание. Не в размышлении о том, какая большая у нас страна, — слава богу, какая она большая, он знал не по передвижению, а по рождению, — обратил он внимание в беспокойстве за товарищей, подумав почти так же, как Командир сказал Бортинженеру: «Только пневмонии им не хватало». Самолет после посадки отвели на край аэродрома, подальше от лайнеров, и едва он встал на указанное место, с разных сторон к нему двинулись трап, заправщик и три «Волги».

— Подготовились, — одобрительно отметил второй пилот.

— А как же, — сказал Ладогин. — Задерживаться не будем. Берем ребят — и назад.

Шаталов с врачами и инженерами сошел вниз. Журналисты, блюдя условие, остановились на площадке посреди трапа. Встречавшие что-то оживленно объясняли. По лицам можно было догадаться, что все довольны. Но вот разговор прервался. Метрах в ста — ста пятидесяти приземлялся вертолет. Шаталов быстро прошел к одной «Волге», инженеры сели в другую, хозяева в третью, и машины с места взяли полный ход. Винт вертолета еще вращался, когда одна из них, притормозив буквально на секунды, развернулась и помчалась назад. «Неужели забыли что-нибудь?» — только и успел подумать Ладогин, а машина уже остановилась возле трапа, и по живой передаче рук в самолет почти внесли улыбающихся, небритых, одетых в чьи-то чужие свитеры Командира и Бортинженера.

Трап отошел, и тут же разрешили взлет…

Второй пилот вышел покурить, когда на плечо Ладогина осторожно опустилась ладонь. Один палец был заклеен свежим пластырем. Ладогин не оборачиваясь накрыл эту ладонь своей и лишь потом, чуть запрокинув голову, увидел улыбающиеся глаза друга. Командир успел побриться, переодеться и вообще выглядел так, как будто ничего не произошло. Как и по дороге на космодром, он занял место второго пилота.

— Что с рукой-то? — спросил Ладогин.

— Хворост ломал, оцарапал. Единственная травма.

Командир достал из нагрудного кармашка часы и, мгновение подержав их на ладони, протянул Ладогину:

— Возвращаю в сохранности. До следующего раза. Ход точный.

1982

Дмитрий Сухарев Красная трепанга

Агенты нехорошей державы

Столовая открылась в 7 утра. Шпионы вошли в нее в 7.15. Их было трое, они говорили на заграничном языке и взяли шесть порций блинов. В 7.30 работница столовой, которая сама слышала непонятный разговор, сообщила о своих наблюдениях Арзамасову. Бестактно смеяться над милой девушкой, которая проявила бдительность. Остров в Японском море, мало ли что? Мы не смеялись, это Арзамасов смеялся, поскольку мы и были шпионами.

Арзамасов, он молодец. Моложе нас, а большой человек, главный инженер рыбокомбината. Над Арзамасовым на острове только Антон Семенович Гуль стоит. Гуль — директор.

Вот уже который год, едва дело сворачивает к лету, у Гуля начинает пухнуть голова. Он перебирает телеграммы и тяжко думает: пускать или не пускать? А если пускать, то где размещать?

Потом, махнув рукой, пишет благосклонный ответ.

И тогда на Путятин устремляются экспедиции.

Японское море большое, на нем много островов, но экспедиции рвутся на Путятин. Дело не в том, что море здесь лучше, а просто по университетам и академиям прошла молва, что на Путятине и примут, и помогут.

Приезжают, устраиваются. Кто в палатках, кто в цехе, кто на частной квартире, удачливые ленинградцы оккупировали заводскую химлабораторию. Наука!

Для зоолога здесь золотое дно. Цифры красноречивей слов: в Черном море 166 видов рыб, в водах нашей Балтики около 20 видов, в Белом — 51, в Баренцевом — 144, а в Японском — свыше 600 видов! И такое изобилие по любой группе животных.

Экспедицию упомянутых ленинградцев возглавлял известный зоолог, лауреат Ленинской премии А. В. Иванов. Ученики подшучивали:

— Артемий Васильевич хочет открыть новый тип или хотя бы класс.

Такими незначительными систематическими единицами, как виды, роды и семейства, ленинградцы уже не интересовались. Ведь Артемий Васильевич уже открыл однажды новый тип животных — так называемых погонофор. Почему бы не повторить? В малоизученных дальневосточных морях возможны любые зоологические открытия.

И все же больше манит Путятин не зоологов, а биофизиков. Из Москвы, Ленинграда и других городов тащат они на Путятин свою великолепную электронику, и все из-за кальмара. Близкий родич осьминога — кальмар удобнее всех прочих животных в мире для изучения нервов. Природа сигналов, бегущих по нервам, — одна из проблем, над которыми бьются биофизики, и для них толстые нервные волокна кальмара — такое же золотое дно, как Тихий океан для зоологов.

Вот и мы прибыли на Путятин, и тоже притащили с собой 700 килограммов приборов, и устроили лабораторию на квартире мастера Прокопца, и только кальмар нам был ни к чему.

Но и шпионами мы не были, честное слово. Мы искали тритонию.

Красивый толстый атлас, с изображениями морских животных был постоянно открыт на таблице номер сорок восемь. Там была нарисована Tritonia diomedea, тритония двулопастная.

Мы искали тритонию трудолюбиво и неутомимо.

В атласе было написано: «Встречается на литорали и на глубинах до 500 метров среди водорослей, а также на песчаных и илистых грунтах». Ну, на 500 метров мы в своем легком ластоногом снаряжении нырять не рисковали, но литораль — это у самого берега, узкая полоска, обнажаемая отливом. Мал и незаметен отлив на острове Путятин. Мы ползали среди водорослей, лязгая зубами. Был июнь, вода еще не согрелась. Великолепные звезды пытались отвлечь наше внимание. Чуть пошевеливались на дне глянцевитые трепанги, зеленые и фиолетовые морские ежи, нежные актинии. Резво сновали рыбешки.

Мы искали тритонию. Мы пристраивались где-нибудь сбоку на моторке. Ловцы забрасывали сеть, прочесывали водоросли, им было не до нас. Они подтягивали сеть к борту и быстро выбирали из зеленой груды прытких креветок. Потом и нам разрешалось порыться в водорослях. Тритонии не было.

Мы вставали на рассвете, чтобы успеть на водолазный мотобот. Водолазы собирали трепангов. Перед погружением они внимательно рассматривали картинку на таблице номер сорок восемь. Они очень хотели утолить нашу жажду. Тритония не попадалась.

Другая бригада брала нас на проверку ставных неводов. Вот мы стоим в ряд и перебираем дель, и все меньше остается места внутри невода, и глаз замечает стремительные движения каких-то темных масс в этом сужающемся пространстве. У самых рук проносится синяя стая, это анчоус. Навстречу бросается стая, отливающая кофейным и жемчугом. Кальмары!

Наконец улов вываливают в лодку. Анчоусы слабо подпрыгивают и вскоре утихают. Кальмары страстно протестуют. Они стреляют длинными струями воды, молниеносно меняют цвет, прыгают и, выпалив всю воду, пищат, стреляя воздухом.

Прекрасный кальмар, вожделенная мечта биофизика, — но нам он не нужен. Мы ищем тритонию.

Кто же она, тритония?

О, тритония — это!.. Когда мы начинаем говорить о тритонии, мы теряем все слова, зато очень убедительно изображаем что-то на пальцах. Дело в том, что ни один из нас никогда тритонию не видел. Борис, например, говорит так: она вся в кустиках салатного цвета. Откуда он взял эти салатные кустики, совершенно неясно, но он в них свято верит. Впрочем, тритонии нет никакой — ни с кустиками, ни без кустиков.

Я чувствую, пришла пора рассказать, зачем понадобилась нам тритония. Двумя словами не отделаться, начну издалека.


Берем нервную клетку

Летом 1961 года в университетских зданиях на Ленинских горах собрался Международный конгресс биохимиков. Светила биохимии, съехавшиеся со всего света, стайками, с желтыми профессорскими портфелями и программками в руках, носились с факультета на факультет: заседания разных секций шли одновременно, и нужно было поспеть на все интересные доклады.

Я и мои студенты вернулись с Белого моря, когда конгресс был в разгаре. Не успели мы заявиться на факультет, как налетели друзья-товарищи и поволокли на химфак. «Как, ты ничего не знаешь? Сегодня доклад Хидена!»

Поясняю: у арабов Магомет, у индусов Будда, а у тех, кто работает по химии нервных клеток, — Хиден. Я не биохимик, но пропустить доклад Хидена! Через несколько минут мы уже сидели в переполненной аудитории химфака.

Человек среднего роста и средней полноты, похожий, я бы сказал, на бухгалтера, мягким голосом и медленно — настолько медленно, что английский язык аудитория воспринимала до стараний переводчика, — начал примерно так:

— Мы берем нервную клетку, отделяем от нее мелкие клетки-сателлиты и снимаем с нервной клетки оболочку. Вслед за тем порознь — в оболочке, внутренней части клетки и сателлитах — мы определяем активность фермента аденозинтрифосфатазы и содержание следующих веществ…

В аудитории раздался чей-то смех. Хиден умолк и недоуменно поднял голову. Смех нарастал, смеялись уже многие — открыто, в голос. Кто-то крикнул:

— Как вы это делаете?

Хиден тоже улыбнулся.

— Руками, — сказал он.

Вам, должно быть, знакомо это чувство: восхищение работой мастера. Взрослые люди, подобно детям, разевают рты, смеются.

Ведь что такое нервная клетка? На всей нашей планете меньше людей, чем клеток в одном человечьем мозге. Клетка — это микроскопический комочек слизи, который и под микроскопом-то едва отличим от окружающих комочков. «Руками»!..

Сотни лет и тысячи лет не дают нам покоя сокровенные тайны мозга. Человеческий разум стремится познать самого себя. Благодаря чему умеем мы думать? Что такое память? Отчего в таком совершенном согласии сокращаются и расслабляются наши мышцы?

Чтобы понять, каким способом в улье появляется мед, надо познакомиться с пчелой. Чтобы уяснить работу радиоприемника, надо понять работу лампы. Нет, это не современная наука додумалась, что путь к познанию мозга лежит через познание нервной клетки, это знали и старики классики, не слыхавшие ни про какие радиолампы и транзисторы. Но как могли они подобраться к нервной клетке?

С познанием мозга связаны великие имена.

У Сеченова была феноменальная наблюдательность. В простеньких рефлексах лягушки он сумел разглядеть явления, ускользавшие от внимания других. Так Сеченов понял, что под влиянием раздражений нервные центры могут не только возбуждаться — что было общепризнанным, — но и приходить в противоположное состояние, названное центральным торможением. Это открытие прояснило, каким принципиальным способом достигается взаимная координация нервных центров. Но до клетки было далеко.

Нельзя сказать, что полвека назад не знали нервных клеток. Знаменитый испанец Рамон-и-Кахаль знал их настолько хорошо, что его описаниями пользуется и современная наука.

Но он видел мертвые клетки, окрашенные особыми способами на срезах мозга. Живые же клетки были недоступны экспериментатору.

Физиологи шли на хитрости.

В Англии работал Шеррингтон. К мышцам кошки он подвязывал ниточки, ниточки вели к рычажкам, и на закопченной ленте прочерчивались следы сокращений. По этим следам Шеррингтон сумел описать законы, управляющие деятельностью относительно простых нервных центров спинного мозга.

В России работал Павлов. Он открыл законы высшей нервной деятельности, считая капельки слюны, истекавшей из фистулы у собаки. Фистула вела в проток слюнной железы, но для Павлова она была оконцем в головной мозг. Это мог сделать только великий ученый, и именно потому, что он был великим, он ясно понимал, как далеки эти опыты от познания первичных механизмов нервной деятельности.

Вот слова самого Павлова:

«Физиология, касающаяся клетки, есть пока физиология поистине жалкая… она — физиология будущего… Мы должны будем разделить клетку на микроскопические части, узнать, как они работают в отдельности, как взаимодействуют между собой и как из этого слагается вся работа клетки. Но, понятно, ответить на эти вопросы страшно трудно. Здесь потребуется огромная острота ума, огромные, гениальные ухищрения. Так что если вы подумаете, то поймете, что дно жизни, фундамент жизни спрятан от человека еще очень далеко и что для его достижения потребуется работа длинного ряда поколений исследователей».


Сильнее кошки звери есть

Однако наука не стала ждать «длинного ряда поколений». Уже в пятидесятых годах нашего века она перешла к решительному наступлению на нервную клетку. В докладах и статьях все чаще стала появляться приставочка «микро»: микроманипулятор, микроэлектрод. А прошло еще несколько лет, и эта приставка стала слаба, тогда появились слова: ультрамикроэлектрод, ультрамикротом, ультрамикрохимический анализ.

Наука о мозге поставила себе на службу достижения точных наук. И если швед Хиден подобрался к обмену веществ отдельной нервной клетки, используя успехи аналитической химии, то в развитии микрофизиологии отдельной нервной клетки больше других сделал австралиец Экклс, взявший на вооружение арсенал современной радиоэлектроники.

Есть такой елочный аттракцион: к длинной бечевке подвешивают хлопушки, конфеты, пряники, а детвора идет с завязанными глазами, растопырив ножницы. Один срежет леденец, другой мимо проскочит.

Вот так, вслепую, Экклс входил микроэлектродом в спинной мозг кошки. Медленно, микрон за микроном движется электрод — тончайшая стеклянная трубочка, сама не толще микрона на своем конце. Глаза следят за экраном осциллографа. Пусто. Плохой электрод? Снова пальцы медленно вращают винт микроманипулятора. На экране какая-то грязь. То ли клетка, то ли не клетка? Еще поворот винта, и вдруг луч прыгает вниз и останавливается на новом уровне — электрод в клетке! По экрану пробегают импульсы — клетка живет, она работает.

Это нервная клетка — нейрон!

Сотни и сотни опытов, вновь и вновь электрод движется вниз, тысячи раз записана на пленке деятельность нейронов. Расшифрованы многие механизмы. К шестьдесят третьему году, когда Экклса награждают Нобелевской премией, микроэлектродный метод становится достоянием десятков лабораторий.

Но представьте себе, насколько больше будет срезано леденцов и пряников, если развязать глаза! Если бы экспериментатор мог видеть нервные клетки, точно выбирать место для введения электрода, располагать один электрод в нужном положении по отношению к другому…

Экклс — ученик Шеррингтона; может быть, оттого он так верен спинному мозгу кошки. У этого объекта только и есть преимущество, что он классический. Клетки довольно умеренных размеров, не больше 70 микрон в поперечнике, и главное — они лежат внутри мозга, не на его поверхности. Даже с хорошей оптикой физиолог остается слепым, видеть клетки в процессе опыта он не может.

Экклс сделал очень много, с его легкой руки спинной мозг стал основным объектом разных лабораторий, исследующих нервную клетку. Разных, но не всех.

Уже в середине пятидесятых годов многие физиологи поняли, что для исследований нейрона лучше отказаться от классических объектов физиологии и обратить свое внимание на некоторых беспозвоночных животных.

У всех этих букашек и таракашек нервные клетки работают по тем же самым законам, что и у нас с вами, зато величина клеток у них иногда бывает гораздо больше. Особенно велики они у моллюсков.

И, сидя на докладе Хидена и обозревая всю внимательную и сосредоточенную аудиторию, я имел особые основания для размышлений. Дело в том, что на беломорской биостанции МГУ, откуда я только что вернулся, мне посчастливилось найти замечательно крупные нервные клетки. Клетки эти смело можно было назвать гигантскими, они достигали в поперечнике 450 микрон. Хозяевами таких клеток оказались очаровательные морские слизни, называемые в зоологии «голожаберными», — весьма обычные обитатели прибрежных водорослей.

Клетки голожаберников обладали несравненными достоинствами. Они были не только велики, но плюс к тому ярко окрашены и лежали не в глубине мозга, как обычно лежат нейроны у позвоночных животных, а на его поверхности. Это означало, что микроэлектрод можно вводить не вслепую, а видя клетку и выбирая ту ее часть, которая тебе по душе.

У нас в Советском Союзе не были известны такие большие и такие удобные для физиолога нейроны. Эта мысль приятно щекотала самолюбие. Но была другая мысль, которая щекотала менее приятно: мировой рекорд оставался за нейронами другого недоступного для нас животного — моллюска аплизии, морского зайца. У того клетки доходили до 800 микрон, и на этих клетках вот уже несколько лет с большим успехом работали две французские физиологические лаборатории.

Ужасно хотелось найти зверя, который заткнул бы за пояс морского зайца, и были некоторые основания рассчитывать на успех.

Судите сами: среди разных видов беломорских голожаберников нервные клетки оказались крупнее у тех, которые и сами крупнее. Но на Дальнем Востоке, судя по зоологической литературе, голожаберные моллюски еще больше! Особенно отличается величиной некая красотка с латинским названием Tritonia.

Ну вот, теперь вам все становится понятным.


Последствия троллейбусного разговора

Нужно думать, что эта история так и не имела бы продолжения, если бы в один прекрасный день, на исходе шестьдесят второго года, едучи в троллейбусе № 4, я не повстречал Бориса.

Раньше я его почти не знал — так, в лицо. Несколько лет назад мы были аспирантами соседних кафедр, но близко сталкиваться не приходилось. Вялый дорожный разговор («Ну, а дети есть?» — «А ты, значит, в Институте биофизики?» — и т. д.). внезапно приобрел остроту, едва речь зашла о нейронах моллюсков.

В отличие от многих наших коллег, особенно медиков по образованию, Борис не считал зазорным работать на букашках. Он уже несколько лет эксплуатировал дождевого червя, у которого очень толстое нервное волокно, позволяющее с удобством исследовать биофизические закономерности проведения нервного импульса. Клетка, как говорится, и в Африке клетка — резать собаку или кошку, когда продуктивнее обойтись червяком, негуманно и малограмотно.

Результатом стремительного под конец разговора (мне нужно было выходить у Калужской заставы) было решение: 1) в ближайшее воскресенье мы идем на Птичий рынок и пытаемся достать пресноводных улиток — прудовика, а достав, немедленно начинаем тренироваться на установке Бориса, одновременно налаживая микроэлектродную установку в моем институте, и 2) любым способом заполучаем к лету деньги и едем на Дальний Восток.

С деньгами, кстати, было так. Борис, обладая хорошими организационными способностями, получил командировку довольно быстро. Мне же в институте отказали: экспедиция не была заранее запланирована, все деньги успели распределить. Положение складывалось суровое.

Теперь раскрою тайну: деньги дал журнал «Смена». Да, тот самый молодежный, литературно-художественный и общественно-политический журнал. Я пришел в редакцию, рассказал, что и как. Сказал: очень нужно! Еще сказал: очерк напишу, очень старательный, два очерка! В редакции все же колебались: если экспедиция не липовая, почему академия денег не дает? Клялся, что не липовая!

И вот мы на Японском море, для начала попали в шпионы. Ну, историю со шпионами мы дружными усилиями быстро замяли, но в ней так и осталась невыясненной одна немаловажная деталь: на каком заграничном языке могли мы говорить в столовой?

Я попытался проанализировать этот вопрос научно.

Нас было трое: Борис, Игорь и я. Позвольте представить вам Игоря: рижанин, инженер и вообще золото. Вы сами увидите.

Теоретически мы могли говорить на одном из трех заграничных языков.

Во-первых, на языке Игоря. Он у нас латыш, по-русски говорит с ошибками, и в разговоре мы с Борисом иногда начинаем невольно подражать ему.

Во-вторых, на языке Института биофизики, из которого родом Борис. Человек стоит с подносиком в руках и бормочет себе под нос: «Исключительно примитивная организация сознания, полная неадекватность поведения…» Не всякий догадается, что это значит: «Эх, болван я, забыл взять чеки на компот».

Третья возможность выяснилась через несколько дней. Я помог официантке Раечке убрать посуду со стола, и она протянула лукаво: «Спаасп’аальшой». Арзамасов открыл мне глаза: «Это она тебя передразнивает, московский акцент».

Мать честная, оказывается, по мнению путятинцев, мы, москвичи, говорим по-русски с акцентом!


Ромео просит не обращать на него внимания

Поиски угнетали своей безуспешностью.

Все способы исследования прибрежных глубин были исчерпаны, и настала апатия. Нужно было передохнуть, встряхнуться перед новым туром. Мы решили провести денек на сейнерах, которые ходят за камбалой, проникнув на них под предлогом поисков тритонии. Я давно мечтал о такой прогулке по причине, о которой сейчас расскажу.

Мы пришли в шестом часу утра. Сейнеры один за другим бесшумно исчезали в тумане. Игорь с Борисом перепрыгнули на палубу, они махнули мне рукой и тоже исчезли. Я осмотрелся: у пирса остался только один «МРС-291», я кинулся к нему.

Капитан был усат и мрачен. Он долго ворчал, проверял, есть ли у меня разрешение диспетчера на выход в море, и вообще иметь с ним дело было худо. Но иного пути не было, я настаивал. В конце концов сейнер отчалил. Я спустился в кубрик, где спали ловцы, и присел на краешек нары.

Сегодня предстояло исполниться моей застарелой мечте.

Настал день, которого я ждал пятнадцать лет!

Пятнадцать лет назад, на первом курсе биофака, я впервые узнал про осьминога, про его человечьи разумные глаза, про поразительный мозг. И вот теперь предстояло впервые заглянуть в удивительные эти глаза.

По рассказам ловцов, почти всякий раз трал приносил вместе с рыбой осьминогов. С возбуждением ждал я свидания. Все в кубрике спали, а мне хотелось петь и подпрыгивать.

Но это продолжалось недолго.

Когда сейнер вышел за пределы бухты, пылкого Ромео более не существовало. Его заменило нечто окрашенное в бледно-зеленый цвет и издающее чавкающий звук при каждом падении сейнера с волны.

Мне неловко признать, что речь идет об авторе этих строк. Не было больше у него мыслей про осминога, тритонию или, скажем, поэзию. Он думал об одном: впереди пятнадцать часов качки.

В кубрике затрещал звонок: капитан приказывал готовиться к приему улова. Ребята проснулись, стали быстро одеваться. Моторист Ваня хорошим голосом запел:

— «Ребята настоящие, нам док что дом родной». — Глянув на меня, он умолк и сказал участливо: — Ложись-ка вот тут…

Лежал я недолго, через некоторое время мне понадобилось выползти на палубу. Минут десять я висел на стальном тросике, склонившись над стихией, затем повел темным оком в сторону работающих рыбаков. Они стояли — ноги врастопыр — и ловко расшвыривали добычу по местам: туда крабов, сюда камбалу; кажется, были и осьминоги…

Усатый капитан узрел мои художества и зарычал. Я мигом скатился в кубрик.

Не помню, когда и каким способом попал я на землю, помню только, что было уже темно. Я доплелся до дома, растянулся на своем спальном мешке и попытался тихо помереть.

Через полчаса заявились Игорь и Борис. Они пнули меня ногами и заставили заглянуть в ведро. В нашей экспедиции я считался экспертом по беспозвоночным.

На дне ведра лежала какая-то красная зверюга. «Она?» — спросили мои коллеги с угрозой.


Красная трепанга

Где-то над крышей покинутой таверны трижды прокричала сова. Боцман вздрогнул, а Чарли еще ниже склонился над ямой. Оттуда доносилось тяжелое дыхание Тощего Бена. Наконец заступ звякнул о что-то железное.

— Есть! — хрипло сказал Тощий Бен.

— Есть! — хрипло сказал я.

Игорь и Борис дышали мне в затылок.

— Сколько? — спросил Борис.

Я протер окуляры микроскопа. Они всегда запотевают, если слишком сильно смотришь. Кажется, все было верно, сорок делений шкалы.

Я обернулся и с наслаждением посмотрел на этих гавриков. Вид у них был глупый.

— Ну, ну, — поторопил Борис.

— Тысяча.

— Врешь!!

Я пожал плечами и освободил место. Борис долго сопел над бинокуляром, шепча какие-то расчеты. Он отвалился, весь красный, и саданул меня кулаком.

— Митька! — крикнул он. — Целый миллиметр!

— Ну и что? — спросил я саркастически.

Клетки изучал Игорь. Он ничего не орал, кулаками не размахивал, а также не строил из себя разочарованного короля Михая. Он отметил, что клетки наполнены оранжевым пигментом и потому хорошо видны их границы, что в каждой клетке отчетливо различимо ядро и что наибольший диаметр наибольшей клетки действительно равен миллиметру. Кроме того, Игорь попробовал разные варианты освещения мозга. Это был реалистический человек.

Я же весь пыжился от гордости. Наша тритония оставила позади морского зайца, признанного рекордсмена мира по размерам нейронов! На таком объекте можно делать чудеса! Правда, тритония довольно противно пахла. При всей моей любви к моллюскам королевой красоты я бы ее не назвал — слишком много слизи, — но она была королевой нервных клеток, это факт!

Одно было обидно: найти тритонию очень трудно. Какой же это объект, если одну штуку надо искать столько дней!

Я кинул в ведро бренные останки нашей единственной тритонии и решил вернуть их морю. Идти надо было через площадь поселка. Радио играло марш, сердце пело, и в этот момент я налетел на усатого капитана. Я пригнул голову, пытаясь улизнуть, но он схватил меня за рукав.

— Как себя чувствуешь? — крикнул он.

Я робко поднял глаза и осатанел. Капитан улыбался. Но как! Прозаическое слово «улыбка» ничто рядом с этим сиянием, этой небесной лазурью в сопровождении музыки Моцарта.

Капитан у-лы-бал-ся!!

Усы приподнялись и продолжили дружелюбную линию рта, глаза весело сверкали.

Позже я узнал, что улыбка капитана Трофимова — одна из главных достопримечательностей острова Путятина, но каково мне было в первый раз!

— Что, замутило с непривычки? — спросил капитан. — Я тебя научу! Это просто! Тебя мутит, а ты работай, мутит, а ты давай вкалывай! Закон. За неделю забудешь!

Я постепенно обрел дар речи.

— Кого искал-то? — спросил капитан.

Я ткнул пальцем в ведро.

— Эта? — прорычал капитан. — Что же ты мне про каких-то жаберных плел? Это же красная трепанга! Сказал бы, мы б за Аскольд свернули, их там тьма, весь трал забивают.

Тьма!

— Тьма? — спросил я, боясь верить.

— Трепанги-то этой? — крикнул капитан, озаряясь. — Трепанги этой сколько хошь тебе навалим!

— Это не трепанг, — сказал я и, вытащив куски тритонии из ведра, показал капитану получше. — Трепанг — иглокожее, а это тритония, моллюск.

Капитан тронул тритонию пальцем, чтобы я не обижался.

— Трепанга и есть, — заключил он, — красная трепанга. То бывает трепанга обыкновенная, которая на консервы идет, а это красная, мусор. Может, по-вашему и трехтонка, а по-нашему — красная трепанга.

Так у нас началась новая жизнь. Работали мы ночами. Это было удобно во всех отношениях: темно — лучше следить за экраном осциллографа, прохладно, тихо, и тритонии самые свежие, потому что сейнеры возвращались вечером.

К стенке большого железного ящика, в котором, изолированная от внешних токов, стояла установка для регистрации клеточных потенциалов, была прилеплена бумажка. На ней Борис начертал программу наших работ с нейронами тритонии.

Нас было трое, как вы знаете, и у нас были три способа мышления и поведения. Не будь так, мы бы не сдвинулись с места, но мы сдвинулись, и вот хорошо заточенный зеленый карандаш Игоря вычеркнул из нашей программы первую строку.

Игорь отличался ясностью ума и критичностью. Ни одного факта он не принимал на веру, при этом был легок на подъем и все умел делать руками. Каждый день он вносил в ход опыта новое усовершенствование. Иногда его предложения вызывали ужас: казалось, на внедрение уйдет месяц. Игорь не спорил, садился в уголке на ящик, и к вечеру все у него было готово.

Борис обожал планы и программы. Он писал их на день, на два, на неделю, месяц и год. Каждый чистый клочок бумаги вызывал у него рефлекс программирования. К счастью, планы свои он никогда не читал, сберегая этим массу времени, а в работе был стремителен и нетерпелив. Он не любил считать и рассуждать, предпочитая метод, который называл «интуитивным»: крутил подряд все рукоятки, пока не получалось что надо. По какой-то неведомой причине у него действительно получалось. Пользуясь моей технической малограмотностью и временным отсутствием Игоря, он любил воровато перепаивать что-то внутри осциллографа.

Своими главными достоинствами я бы назвал леность и консерватизм. Я в самом деле глубоко убежден в полезности этих свойств. В каждом рабочем коллективе должен быть человек, противящийся перестройкам и изыскивающий против них аргументы: нельзя же все время перестраиваться, надо иногда и просто работать!

В программе, которую Борис, несмотря на мои протесты, налепил на стенку ящика, слава богу, не значилось великих открытий. Объект был новый, и требовалось прежде всего описать его основные характеристики. Это было ясно и без программы, но плюс к тому это было зафиксировано в программе.


Вопрос вопросов

Этот вопрос ты слышал много раз, и опять он застает тебя врасплох.

Вот вечер, сейнер пришвартовался к пирсу. Ребятам не до отдыха, надо скорей разгружаться. Они стоят по колено в камбале, швыряют ее яростно в железную бадью, которую кран таскает к бункеру. Спешат, потому что другие сейнеры ждут своей очереди. Ребята серые, работали в море шестнадцать часов, а ты рыскаешь между ними и выбираешь себе из улова розовых слизней.

Вот один из работающих разгибается и заглядывает в твое ведро. «Зачем они тебе? Вкусные, да?» — «Вряд ли, — отвечаешь ты. — Мы на них работаем. Изучаем их нервную систему».

Он может усмехнуться и продолжать свое дело. Или может спросить: «А зачем?»

Ты можешь пропустить это мимо ушей — что, мол, разговаривать с необразованным человеком, не понимает величия науки. Можешь сказать: «Нужно». Можешь, наконец, пригласить его в лабораторию для разговора.

Они являются всей командой во главе с капитаном. Рассаживаются на полу и на ящиках. Пахнут рыбой. А у лаборатории вид внушительный, хоть это никакая не лаборатория, а просто комната восьмиклассницы Лорки, и коврик висит с оленями. На столе железный ящик метр на метр. Дверцы у него раскрыты. «Микроскоп, микроманипулятор», — показывает твой коллега. Шкалы, ручки, рукоятки и винты и провода. На ящике, вокруг ящика, куда ни посмотришь, — приборы, приборы. «Трансформатор, стабилизатор, генератор, усилитель, предусилитель»… Хорошо поет! Слева два осциллографа, на экранах бегают лучи, чертят мудрые трассы. Шкалы, ручки, рукоятки… («Это автомат для изготовления микроэлектродов».) И винты, и провода… На столах микроскопы, под столами мигает, над столами пленки висят, фотокамеры, кинокамеры, в одном углу гудит, в другом стрекочет, а по экранам все лучики бегают. А трепанга где же? А во-о-он, в самой середке железного ящика, маленький кусочек из нее засунут, ради него-то все и нагромождено!

Кто глянет, тот поймет: надо! Раз такие деньги затрачены, столько заводов работало, чтобы развернуть вокруг слизняка замечательную технику, раз тащили это все ученые за десять тысяч километров, значит, надо — иначе как же? И тут твой коллега наносит последние мазки. Он произносит речь. Ты слушаешь его завороженно. Необычайно умные ракеты бороздят небесный океан. Оборонная мощь страны на недосягаемом уровне. Все болезни излечены. «Сдаюсь», — говорит Ботвинник угрюмому роботу, и тот без всякой передышки пишет набело симфонию цис-дур. Сделал все это слизняк, красная трепанга, при небольшом нашем содействии и дружеской помощи рыбаков комбината «Путятин».

Гости уходят на цыпочках.

Ты остаешься с кусочком слизняка, с подмигивающей техникой, с коллегой, который отчасти утомлен монологом и по этой причине выпивает молоко, предусмотренное на троих.

Ну хватит. Поболтали, и хватит. Надо работать. И вы начинаете работать. Гудят стабилизаторы, бегает луч, слизняк выдает полезную продукцию, камера ее регистрирует. Дела хватит до утра.

Любознательность гостей удовлетворена. И в планах, которые пишутся раз в год для каких-то высших инстанций, заполнена графа «цель работы». Там написано нечто вроде сегодняшнего конферанса, но в приличной обстоятельствам форме и со скидкой на образовательный ценз означенных инстанций.

Теперь ты хочешь ответить самому себе.

И ты отвечаешь: надо. Надо, и все.

«Понимаешь, — вразумляешь ты себя с большим старанием, — в процессе познания мозга наука достигла определенного рубежа. Некоторые вещи, неясные прежде, стали понятными. Вместе с тем возникли новые вопросы, которые требуют ответа. Например, нужно выяснить, каким способом клетка порождает электрические импульсы. Или еще вопрос — как одни нейроны управляют другими, возбуждают их, тормозят? Механизм этого взаимодействия исследован пока очень поверхностно.

Таких очередных задач можно назвать много. Когда они будут разрешены, возникнут новые задачи. Так было, так будет, на том стоит наука. А у нас вообще задача очень частная и конкретная, мы просто подбираем удобный объект, на котором другие, а может быть и мы сами, будут изучать механизмы работы нейрона».

Очень успокоительное объяснение.

«Но постой! Значит, вы будете давать ответы на бесконечные вопросы, а кто-то должен вкалывать, чтобы кормить всю вашу ораву? Пробовал ли ты хотя бы примерно подсчитать, сколько стоят ваши семьсот кило электроники, забившие Лоркину комнату? И ведь вам мало, вы все время пишете заявки на новые приборы, вам импорт подавай. А будет кому-нибудь теплее оттого, что вы ответите на вопросы, которые предъявляет ваш слизняк?»

Честно говорю: не знаю. Надеюсь, что будет, но никаких прогнозов дать не могу. Могу, например, обещать, что не буду халтурить, что вкалывать буду, как вкалывают люди, производящие хлеб наш насущный, но какая будет от этого польза — не знаю.

Весь исторический опыт науки показывает, что новое знание приносит с собой огромные новые возможности, и чаще всего такие, которых вовсе не ожидали. Это естественно: нельзя же ожидать того, что еще неизвестно. Эти новые возможности, открытые наукой, преобразовывали жизнь людей, внося в нее новое добро или новое зло. Когда Отто Леви увидел, что при раздражении сердечного нерва лягушки выделяется вещество, которое само по себе действует на сердце, как этот нерв, вряд ли он думал, что из этого опыта вырастет чуть ли не вся современная нам фармакология нервной системы и что за лягушкиным сердечком стоят многие тысячи излеченных больных. Равным образом не думал он о том, что его опыт породит смертоносный арсенал современной военной химии, все эти сверхсекретные средства: чуть побрызгал, и город мертв.

Каждый нормальный человек думает, что из его работы получится что-то для людей. Это можно называть надеждой или верой. Твердо известно одно: единственный путь к новому знанию — работа, последовательное проникновение за пределы познанного. Чем обернется новое знание? Будем думать, что чем-нибудь хорошим. Так приятнее.

Знаменитый английский физиолог Чарлз Шеррингтон рассказывал о небольшом происшествии, случившемся в давние годы, когда он был юн и состоял студентом Медицинской школы при Кембриджском университете.

Однажды — дело было во время каникул — в колледж заглянул некий посетитель, и Шеррингтона попросили показать гостю комнаты, в которых работали физиологи. Зашли в одну, там сидел молодой человек по фамилии Ленгли и вел опыт. Он наносил электрические удары по специально отпрепарированному нерву на голове кошки, в ответ на раздражение из протока слюнной железы выходила слюна, которую Ленгли тщательно собирал. Затем в кровь кошки вводилось то или иное химическое вещество, и вновь повторялась процедура собирания слюны. Количество слюны старательно измеряли, проверяли ее переваривающую силу а в конце опыта брали кусочки слюнной железы для микроскопического анализа.

Прошли в другое помещение. Там сидел другой молодой человек, Гаскелл. На его столе сокращалось сердце черепахи. По всему было видно, что Гаскелл трудился не на шутку: рядом лежала кипа кривых, полученных в прежних опытах.

Гость не скрывал от Шеррингтона своего крайнего удивления. Он был поражен вдвойне. Во-первых, высоким экспериментальным мастерством, тщательностью и старанием молодых физиологов. Но более того — серьезностью, с которой они занимаются пустяковыми, далекими от практической медицины вопросами. Слюноотделение у кошки и сердцебиение черепахи!

Случай этот старик Шеррингтон помянул не зря.

Ныне каждый грамотный врач знает, что именно опыты Гаскелла на сердце черепахи легли в основу современной кардиологии, так как они впервые пролили свет на механизмы основных сердечных недугов. Работа Ленгли дала ясное понимание механизмов секреции. Оказалось, что секреция — это клеточный процесс, форма активности особых клеток. Исследование, выполненное на слюнной железе кошки, резко стимулировало клинику железистых органов. И не только клинику. Скажем, процесс образования молока в вымени коровы или шелка в особой железе шелковичного червя тоже стал более понятным после опытов Ленгли, хотя тот не прикасался ни к корове, ни к шелкопряду.

Случайность? Везение? Нет! Были избраны объекты, на которых экспериментатору ничто не мешало двигаться в глубину явления. То есть медицина двинулась вперед благодаря черепахе и благодаря кошке!

А ведь гость, которого водил Шеррингтон, не был обывателем, вот что печально. Это был клиницист с европейским именем — профессор Гайрднер из Глазго.


Единственным путем

Много можно навспоминать таких историй, и необязательно из давних времен.

Поинтересовался я у одного видного специалиста по регенерации, почему он работает не на земноводных, как всегда было принято, а на рыбах. «Осудили, — ответил он сокрушенно. — Земноводных ведь не едят, а рыбы съедобные». — «Но при чем здесь проблема регенерации?!» — «А!.. Разве вы не знаете?»

Знаю. Рассуждают о пользе, как дети малые, и тормозят движение к действительной пользе.

Как объяснить им, что у каждой проблемы есть два объекта? Во-первых, объект, ради которого мы стараемся получить новые знания. Ясно каждому, что знания о механизме регенерации мы стремимся получить, чтобы приложить их для восстановления пораженных органов человека, он — наш конечный объект. Но есть и другой объект — объект, на котором удобнее всего и быстрее всего можно познать данное явление. Каких-нибудь аксолотлей легко содержать в лаборатории и легко разводить, они хорошо переносят операции, и утраченные конечности у них отлично отрастают. Для скорейшего получения большего объема сведений о процессе регенерации аксолотли куда удобнее рыб, с которыми и возни больше, и регенерация у них не та. «Зато рыбы съедобные!» Ну что тут скажешь!

Разве мы, люди, работающие в науке, не хотим, чтобы от нашей работы была польза? Так же хотим, как всякий человек. Просто в нашем деле она делается особым способом. Если этого не понимать, лучше совсем не работать.

Помню, какими хорошими были мы на втором курсе, когда нас только что разделили по кафедрам, и вот оказалось, что уже можно назвать себя «физиологом». Совсем были тепленькие, почти школьники, и песни пели пионерские.

Было совершенно ясно, что нам суждено избавить человечество от всех недугов. Я нацелился на инсульт, другие решали проблему долголетия, инфаркта. Один наш однокашник решил взяться за рак. Он был тогда маленький (рост мы набирали как-то по очереди), ходил в лыжном костюмчике.

Юность, светлые идеалы, любая задача по плечу и т. д.

Прекрасная первая курсовая работа, из которой всякому видна широта твоих интересов.

Затем тебе дают небольшую тему для самостоятельного эксперимента. Ты спокоен: начинать надо с малого, а уж потом… Но не тут-то было. Ты не можешь ничего понять и в малой своей теме, приходится еще больше сузиться. К дипломному году сознаешь, что никогда ничего не поймешь, дело пахнет отчаянием.

Кончаешь университет, кончаешь аспирантуру, работаешь как все. Через десяток лет находишь в старой папке свою первую курсовую и буйно веселишься, показывая ее приятелям. Инсульт! Рак! Куда все минуло?

Но странно, нет неудовлетворенности, предателем ты себя не чувствуешь. Ты знаешь, что делаешь свое дело, и суть, в которую ты все глубже лезешь, влечет тебя таинственно и властно.

Вот и мой приятель, который бегал в лыжном костюмчике, получив экспериментальную темку из физиологии зародышей, увяз на годы.

Зачем в зародышах, не имеющих еще нервной системы, обнаруживаются те самые вещества, которые передают в мозгу возбуждение с нейрона на нейрон? Оказывается, у зародыша они выполняют особую функцию, вызывают биение мельчайших ресничек. Значит, одно и то же активное вещество может играть разную роль на разных этапах развития! А что, если посмотреть еще более ранние стадии, когда и ресничек нет?

Проверил. Нашлись эти вещества на самых ранних стадиях, когда весь зародыш — четыре клетки, две клетки, даже одна клетка. И обнаруживаются они не когда попало — в момент клеточного деления! Проблема ранних этапов развития вдруг оказалась в несуразном родстве с проблемами нейрохимии.

Хорошо мне рассказывать в двух словах, а ведь это работа нескольких лет, работа с максимальным напряжением сил и внимания. И человек уже не тот, не мальчуган в лыжном костюмчике. Иногда в докладе скажет небрежно: «Наша концепция…» Ого! Уважаемый специалист, автор многих работ, в доктора наук его прочат.

Я встречаю его на институтской лестнице, когда он только что вернулся из очередной экспедиции. Он рассказывает о последних опытах. Если внести небольшое изменение в молекулу нервного передатчика, то получившееся вещество полностью подавляет развитие зародыша. А добавление самого передатчика снова восстанавливает развитие. Забавно!..

Перед тем как продолжить свой путь по лестнице, он слегка задерживается и говорит как бы в пространство:

— Хорошо бы достать культуру раковых клеток…

Что это? Рецидив мальчишества?

Гораздо проще. Человек вышел на тот уровень, когда он чувствует себя готовым сказать новое слово в проблеме рака. Он мог бы просидеть тот же десяток лет над раковыми опухолями и ничего о них не узнать.

Но он вошел в фундаментальное биологическое явление.

Нервная система не с неба свалилась, при ее создании эволюционный процесс пользовался готовым набором активных веществ — регуляторов клеточной проницаемости. Когда не было нервной системы, те же вещества регулировали другие клеточные отправления. Вот и все. Поэтому агенты, взятые из арсенала нейрохимии, нейрофармакологии, небезразличны для клеточного деления. Мысль проверить действие этих агентов на злокачественный рост — болезнь клеточного деления — возникает совершенно естественно.

Была ли его работа последних лет сознательным движением к проблеме рака? Думаю, что нет. Но это было сознательное движение в глубину биологического явления, то есть в направлении, сулящем весомые плоды.

Ну, а ты, красная трепанга? Каковы-то будут твои плоды?


Наисильнейшая звездочка

Мы завели дружбу с рыбаками.

Постепенно число наших союзников росло. На одном сейнере это был моторист, на другом — повар, и если два корабля приходили без тритоний, то мы получали своих желанных слизняков на третьем. Как ни тяжела морская работа, наши друзья находили время менять этим неженкам воду и доставлять их живыми и целыми.

Но самых аккуратных, самых выхоженных тритоний привозил старик Трофимов. Он собственноручно следил за порядком в бочке. Если во все стороны от «МРС-291» распространялось сияние капитанской улыбки, мы могли себя чувствовать спокойно: капитан везет.

Капитан был любознателен. Он заглядывал в лабораторию и расспрашивал о ходе дел. Однажды мы отправились побродить по острову, а капитан как раз и заявился. По словам хозяйки, он требовал нас и серчал.

Вечером мы начали опыт. Вскоре пришел капитан. Он был слегка на взводе, но разумом ясен и походкой тверд.

— Где шатались?

Мы поняли, что дали маху.

— Бегать мне за вами по всему острову?

Капитан сел на табуретку и вытянул ноги.

— Кончилась ваша красная трепанга, — объявил он торжественно. — Я звездочку поймал — во! Сильнейшая! Толстая!! Клетки у ней сильней, чем у вашей трепанги, это я вам говорю.

Я заметил:

— Обычно у звезд очень мелкие нервные элементы.

— Ты! — сказал капитан. — Молчи!

— В общем, давайте мы посмотрим, — предложил Борис.

Капитан стряхнул слезу.

— Люська ее у меня отняла, — сказал он сокрушенно. — Как сунет в этот формалин, я и пикнуть не успел.

— Очень жалко, — сказал Игорь. Люся была зоолог из ленинградской экспедиции.

Капитан свирепо прорычал:

— Сорок лет плаваю, такой звездочки не видел. Толстая! Как она зашевелилась, я сразу смекнул: у этой звездочки наисильнейшие нервные клетки. Сильнее твоей трепанги!

— Это вполне может быть, — примирительно сказал Борис.

— Я тебе говорю!

Он вздохнул глубоко-глубоко, наверно Люську вспомнил, потом отстранил меня и сел за микроскоп. Некоторое время было тихо, капитан приобщался к вращению винтов. Наконец освоился. Сначала он похвально отозвался о нервных клетках, потом стал находить у них тяжелые болезни. Ему было жалко красную трепангу, хозяйку больных клеточек.

Капитан предложил тост за здоровье красной трепанги. Отказаться было бы безумием, мы не могли рисковать работой.

Часа через два мы провожали капитана до дому. Чистенькая улочка, вся в георгинах, была пустынна, лишь одинокая собака, приподняв ухо, прислушивалась к страстной проповеди капитана. Капитан ратовал за толстую звездочку. Ее наисильнейшие клетки, по его последним расчетам, были сильнее клеток тритонии ровно в два раза.


Пора собираться в путь

Третий месяц нашей жизни на Путятине пошел на исход, и пора пришла собираться в обратный путь.

Зеленый карандаш хорошо погулял по листку с программой. Одну за другой вычеркнул он все строчки, кроме последней.

Этот последний опыт не удавался.

В нем не было никаких принципиальных трудностей. Нужно было ввести в клетку микроэлектрод, затем ввести второй и затем спокойно произвести необходимые измерения. Заминка каждый раз происходила на слове «спокойно». Как только удавалось ввести в клетку два электрода, мы приходили в необычайное волнение, начинали орать, отпихивая друг друга, хватались за рукоятки приборов, и, несмотря на все антивибрационные предосторожности, клетка не могла вынести такой концентрации страстей.

Так незаметно подошел день моего отъезда — я должен был улететь раньше, а ребята оставались упаковывать и отправлять оборудование. День отъезда подошел, а последняя строка осталась невычеркнутой. Никто ничего не сказал, но я почувствовал скрытый упрек и отложил отъезд до следующего катера. Следовательно, мы могли работать еще две ночи.

— Это вопрос престижа, — хмуро сказал Борис. — Мы должны!

Вечером мы помчались с ведрами на пирс. Море и берег утонули в сыром тумане. Один за другим выныривали из него сейнеры.

На них было много камбалы. Горой лежал краб-стригун, идущий в туковый цех. Ощерились шипами бычки всех сортов и размеров. Не было только тритонии, королевы нервных клеток.

Спокойствие, вон идет 325-й, уж капитан Шерстобитов-то наверняка с тритониями. Нет, Шерстобитов отрицательно машет головой.

Ничего, ребята, ничего, остался в запасе 291-й.

291-й приходит в полной тьме, и нет вокруг него сияния. Мы уходим с пустыми ведрами. Остался последний день.

Наутро воскресенье. Солнце — во все небо.

Арзамасов зовет купаться: будет катер, поедем на славные маленькие острова!

— Кстати, ребята, — спрашивает Арзамасов между делом, — я все собираюсь у вас узнать: а почему у вашей тритонии такие большие клетки? Она что — умнее других зверей?

— Так… — отвечаем мы уклончиво. — Для нас это неважно, лишь бы были большие.

— Большие так большие, — соглашается Арзамасов. — В общем, поехали купаться. Девчата будут, учителки!

Мы пытаемся сопротивляться, показываем на неразобранные пленки. Арзамасов жмет. Он гарантирует наше возвращение к приходу сейнеров.

Эх, поехали!

Это был день! Было много солнца, горячая палуба, милые учителки и улыбки с намеками. Было нечто большее — ощущение здоровья и счастья, то состояние, когда легко влюбиться, наломать дров и не каяться.

Потом — назад. Катер-жучок резво бежал по морю, все сидели на палубе. Мы с Борисом устроились на самой корме. Совсем рядом, вырываясь из-под кормы, дыбилась зеленая пенистая гора-бурун и с ревом мчалась за катером, не отставая.

Я крикнул Борису:

— Представляешь? В такую бы нырнуть?

— Так в чем дело? — Быстро отстегнул часы и прыгнул в этот великолепный зеленый вал, и за ним, ликуя, скакнул я.

У катера была хорошая скорость, он проскочил далеко вперед, там забегали, затем повернули к нам.

— Что случилось? — удивлялись на борту.

Хохоча и отплевываясь, Борис крикнул:

— Я тонул, он бросился спасать!

Мы вылезли на палубу, отжали рубахи и брюки.

День был прекрасен.

Вечер тоже был прекрасен. Капитан Трофимов привез прекрасных тритоний. Нам было все нипочем. Я прекрасно сделал препаровку. Клеткам надо было отлежаться после операции. Я тоже прилег на терраске и заснул.

Проснулся я от исступленных криков. Было около трех ночи, и было ясно, что в клетке сидят два электрода. Чтобы окончательно проснуться, я послушал, как Игорь с Борисом орут друг на друга. Договориться они не могли, поэтому я прошел в комнату и влил свой голос в дискуссию.

Впрочем, как оказалось, они уже успели отснять на этой клетке с двумя электродами довольно много пленки. Видимо, отсутствие третьего участника благотворно сказывалось на эксперименте. Клетка работала как машина. Даже Игорь, столь скромный в оценках, был в восторге от повторности, с какой клетка отвечала на воздействия.

Счастье сопутствовало нам в эту ночь. Мы хорошо воткнулись двумя электродами подряд в пять клеток. Пленка сулила много интересного.

Откуда-то сверху свалилось утро. Запело радио. Спать не хотелось. «Проявим!» Игорь уединился с пленкой в темном коридорчике, а мы с Борисом сидели просто так. Борис сказал:

— Имеются существенные положительные моменты. Комплементарность. Второе — методический уровень достаточно приличен, лимнэя была на два порядка ниже. Второе: преодолен комплекс неполноценности.

(В столовой Борис мог съесть шесть порций третьего, в речах же он всегда застревал на втором.)

В переводе на общедоступный язык это примерно значило: «А ведь мы проработали не зря. Во-первых, сработались, притерлись друг к другу. Во-вторых, научились многим трудным вещам, даже таким, которые казались нам невозможными, когда в Москве мы работали на клетках прудовика. Зато теперь верим в свои силы». Приятная леность, расслабление и удовольствие растекались по телу. Приятно было сидеть на полу и думать, что мы вышли на приличный уровень.

Приоткрылась дверь, Игорь проник в комнату. Он был бледен.

— Сейчас повешусь, — объявил он шепотом. — Никогда в жизни такого не было, — говорил он, едва не плача, — первый раз в жизни слепил пленку эмульсией, и именно эта пленка…

Удар был увесист, но мы устояли.

— Ерунда, — сказал Борис, — доделаем будущим летом. Мы слишком азартно провели день, что-нибудь должно было случиться.

— Сейчас повешусь, — повторил Игорь.

Но судьба была великодушна. Слепился и пропал лишь небольшой кусочек пленки. Мы сидели и любовались мокрыми осциллограммами.

— А в самом деле, зачем у тритонии такие большие клетки? — спросил Игорь.

— Ну, очень просто, — быстро сказал Борис. — По всей вероятности…

Он замолчал и посмотрел на меня. Я пожал плечами. Мне было даже любопытно, какое он выдвинет объяснение. Но он никакого не выдвинул.


Клетка — центр!

Я мог бы припомнить, что тот же вопрос задал мне однажды большой, известный ученый, профессор Московского университета Лев Александрович Зенкевич. Дело было на Белом море, где, если вы еще не забыли начала нашего повествования, я в первый раз столкнулся с гигантскими нейронами голожаберников. Естественно, я успел раззвонить об этом по всей биостанции, и время от времени кто-нибудь из сотрудников заглядывал к нам, физиологам, посмотреть на диковинные клетки.

Заглянул и Лев Александрович.

— Действительно, замечательные клетки, — сказал он, посидев за микроскопом. — Откуда вы их получаете?

— Это эолидия, цереброплевральный ганглий, — пояснил я.

Откуда берутся эолидии, я рассказывать Льву Александровичу не стал, так как подумал, что вряд ли он имел в виду подробности. (Подробности были чересчур живописны, потому что собирать эолидий мне приходилось в одной дальней бухточке, где гнездились крачки. Короче говоря, я надевал на голову алюминиевую кастрюлю и в таком донкихотском виде только и мог работать на литорали, а визгливые бессовестные птицы, собрав своих сородичей со всего Белого моря, норовили долбануть меня в голову.)

— Не знаете ли вы, — полюбопытствовал Лев Александрович, — какова функция этих гигантских клеток?

Я ответил банально: мол, во всех изученных случаях гигантизм нейронов вызывается тем, что клетке приходится обслуживать более толстый отросток. У каждой нервной клетки есть один длинный отросток, по которому импульсы доставляются в назначенное место. Чем толще отросток, тем быстрее бегут по нему импульсы. Поэтому в тех случаях, когда организму нужна высокая скорость доставки нервных сигналов, возникает толстое волокно, а вместе с ним и большая клетка, потому что волокно — часть этой клетки.

Вот, например, кальмар. Когда над ним повисает неожиданная угроза, он резко и с силой выбрасывает воду через воронку и совершает реактивный прыжок. Сигнал к этой мышечной реакции возникает в нервном центре и приходит к разным мышцам по нервным волокнам.

Что случилось бы, если бы скорость проведения импульсов была у всех волокон одинаковая? Сначала бы сократились ближние к мозгу мышцы, затем более отдаленные, затем те, что еще подальше, — и внезапного резкого прыжка не получилось бы. Поэтому к дальним мышцам импульсы идут по очень толстым волокнам и приходят на место одновременно с импульсами, несущимися к ближним мышцам. А система толстых волокон, естественно, связана с гигантскими клетками…

Лев Александрович вежливо выслушал мое эрудированное пояснение.

— И у голожаберных есть, следовательно, гигантские волокна? — спросил он.

Я ответил, что пока не могу найти волокон большой толщины. Не видно у эолидий и какой-либо быстрой мышечной реакции. Лев Александрович задумался.

— Мне кажется, — сказал он, — что каждая из этих гигантских клеток должна как бы выполнять роль группы, совокупности клеток, то есть брать на себя функцию нервного центра.

По сей час не могу понять, почему человек, никогда не имевший дела с физиологией нервной системы (а Зенкевич — зоолог, фаунист, специалист по биологической продуктивности океана), почему он высказал мысль, которая впоследствии получила полное подтверждение и которая мне, физиологу, казалась тогда совершенным абсурдом.

Ну, мне-то, понятно, она показалась абсурдной, потому что я слишком уважительно относился к общепринятым взглядам на физиологию нейрона. Лев Александрович, будучи специалистом в другой области биологии, всяких деталей, по-видимому, не знал, но он дал мне урок особенного, высшего знания, высшего понимания предмета, которое кроется за туманным термином «большой ученый». Что это за чертовщина, «большой ученый», я объяснить и даже понять не могу, но я вынужден признать это явление, так как мне приходилось на практике убеждаться в его существовании, и не раз.

Правильность мысли, высказанной Зенкевичем, стала мне ясной, к сожалению, гораздо позже, через два года с лишним, уже после того, как мы вернулись с Путятина. Как раз в то время, когда мы работали на Японском море, вышла из печати работа, выполненная двумя физиологами, французом и англичанином.

Они работали с гигантскими нейронами морского зайца. Оказалось, что на некотором расстоянии от тела клетки ее отросток делится на ветви. Ну, делится и делится, ветвящийся отросток известен у множества разных клеток. Это самое обычное и понятное явление: скажем, когда нужно, чтоб импульс попал с нервного волокна на несколько мышечных волокон, нервное волокно делится на ветви. Ничего странного.

Но поведение этих ветвей в гигантском нейроне моллюска оказалось необычайным: в каждом из них была совершенно независимая от других ветвей своя импульсная активность! Так, как будто это были не ветви одного отростка, а отростки разных нервных клеток!

Однако могут складываться такие условия, когда часть отростков или даже все они начинают работать синхронно, как обычные ветви одного отростка. Получается очень удобная система: то она работает как одна клетка, то как центр, состоящий из нескольких относительно независимых клеток. Режим назначается импульсами, которые приходят из других нейронов и изменяют состояние отдельных участков гигантского нейрона.

Присущи ли такие «клетки-центры» только моллюскам или они есть и у других животных? На этот вопрос отвечать еще рано, но, я думаю, сейчас никто не рискнул бы зарекаться, что их не найдут в мозге человека.

А при чем же все-таки гигантизм?

Ну как же, ведь у клетки оказался не один отросток, а множество, они обнаруживаются чуть ли не в каждом нерве, и хотя по отдельности эти ветви не слишком толсты, все вместе они образовали бы весьма солидный ствол. Соответственно и тело клетки принимает весьма солидные размеры.

Так разрешился один из интересных вопросов — разрешился без нашего участия. В этом нет ничего обидного, напротив — экономия времени. А оно всегда кстати, потому что за одним вопросом встает другой, за ним — следующий, на всех хватит.


Ахи в темноте

Мы возвращались с Путятина не только с осциллограммами и нежными воспоминаниями. С нами ехал материал для дальнейшей работы. Ехали тритонии в банке с формалином: а вдруг понадобится уточнить детали их анатомии? Ехали во множестве склянок с разными составами вычлененные из тритоний ганглии — мозг, попросту говоря. Им предстояло поступить на микроскопическое исследование.

С особым почетом ехали маленькие кусочки этих ганглиев, подготовленные для электронного микроскопа.

И по мере того как сначала световой, а потом и электронный микроскоп стали — одну за другой — разоблачать изумительные хитрости, предусмотренные природой для этих клеток, все чаще и все громче стало раздаваться великое слово «ах!», без которого в нашем деле никуда.

…Снова темно. Но это не Лоркина комната; если присмотришься, видно просторное помещение и четыре чудища по углам. Если же встанешь на стул и заглянешь за штору, то увидишь не путятинские георгины, а зиму и снег, почти заваливший подвальное окно.

Чудища — никакие не чудища, а электронные микроскопы. Три из них — холодные, пустые. То ли испорчены, то ли спят. Четвертый живой: горят на пульте слабые фонарики, а из чрева сквозь смотровые иллюминаторы исходит зеленоватое свечение.

А кто же так яростно крутит рукоятки, чертыхаясь себе под нос? («Бедлам, бедлам, черт знает что…») Это не Игорь: Игорь не чертыхается; кроме того, он в Риге. Это и не Борис: Борис вышел из-под контроля и переключился на долгосрочное планирование.

Это Валерий, вот кто. Валерий Леонидович. Пожалуйста, будьте знакомы. Ничего, что рассказ наш близится к концу, работа ведь к концу не близится, а Валерий между тем становится главным лицом.

— Будем снимать? — советуется Валерий.

Беда с этой техникой — слишком она сильна. На экране электронного микроскопа помещается лишь малая долька клетки, долька ее ультратонкого среза.

Чтобы судить о всей клетке, приходится отталкиваться от промежуточных увеличений.

Что мы видели в обычный световой микроскоп? Лежит нейрон, а вокруг него мельчайшие клеточки. Это — спутники нейрона, название им — глия. Еще не так давно думали, что глия нужна нервным клеткам только для опоры, сейчас на нее смотрят с почтением: есть данные, что глиальные клетки обеспечивают энергетическими полуфабрикатами напряженный обмен веществ нейрона.

Глиальные спутники окружают не только гигантские клетки моллюсков, но и мелкие их клетки и вообще любые нервные клетки в мозге любого животного. Это всеобщее свойство центральной нервной системы. Поэтому созерцание этих клеток на окрашенных препаратах мозга тритонии в световом микроскопе ни у кого не вызвало особых эмоций. Но только до тех пор, пока наружные границы нейрона не стали исследовать в электронном микроскопе.

Границы? Их просто не было!

Попробуй найти наружную границу нейрона, если там — слоеный пирог! Правда, картина мелких нейронов была обычной: к наружной оболочке нейрона прилегает тонкий отросток глиальной клетки, а за ним может лежать уже следующая нервная клетка. Но гигантские клетки оплетены целым сонмом тончайших глиальных отростков, и те не просто обертывают нейрон, как бинт раненую голову, а умудряются чередоваться с выростами самого нейрона, протиснутыми между ними.

Мало того. Внутренние глиальные отростки из этого слоеного пирога круто поворачивают и лезут внутрь нейрона, проникая в глубину его цитоплазмы, и там еще ветвятся.

Но и этого мало. Они не только лезут сами, но и помогают пролезть внутрь нейрона межклеточной жидкости — жидкости, несущей кислород и питание.

Внутри глиальных клеток тритонии и даже внутри их тончайших отростков есть особые каналы, по которым эта жидкость подводится даже к внутренним частям гигантских нейронов.

Мы еще не знаем, движется ли межклеточная жидкость по этим каналам, но разумно предположить, что движется. Иначе к чему бы весь сыр-бор? Можно даже думать, что стенки канальцев проталкивают ее своими пульсирующими движениями. Во всяком случае, у позвоночных животных глия может пульсировать, это уже видели.

Ясно, что с таким мощным обслуживающим персоналом нервная клетка может себе позволить громадные размеры. Оказывается, она вовсе не шарик, как нам думалось вначале. Площадь ее соприкосновения с наружной средой во много раз больше площади шарика с таким же диаметром, и трудности взаимного обмена, очевидно, с успехом разрешаются.

Но и это еще не все.

Одно дело — получить полуфабрикаты, другое — сделать из них полноценный продукт.

Как бы ни была обеспечена клетка взаимным обменом с наружной средой, ни из межклеточной жидкости, ни из глии она не получит главного — белка. Белок, будь любезна, синтезируй сама. А нервной клетке белка нужно много, больше, чем другим клеткам, потому что расходы белка при работе нейрона необычайно велики.

Схема белкового синтеза общеизвестна. Белок производится на рибонуклеиновой кислоте (РНК), сама РНК при работе тоже расходуется, и ее воспроизводство в конечном счете упирается в дезоксирибонуклеиновую кислоту (ДНК). А та расположена в клеточном ядре, и количество ее строго определено.

Но попробуй с тем же запасом ДНК, который предназначен для маленькой клетки, обеспечить белком такую громадину, как гигантский нейрон!

В общем, природа нашла некий выход, облегчающий существование крупных клеток. Делается так: количество ДНК удваивается как будто при делении клетки, а клетка не делится. Получается ядро с двойным запасом ДНК и, следовательно, с удвоенной способностью обеспечить клетку белком. Удвоение может повториться, и тогда запас ДНК в клетке станет учетверенным.

Обычно за единицу принимают количество ДНК в половой клетке и обозначают его как n. В большинстве клеток нашего организма ДНК содержится в количестве 2n, но в особенно крупных — и более того. Есть в мозге человека и других млекопитающих очень крупные нейроны: большие пирамиды, клетки Пуркинье, клетки спинальных ганглиев и некоторые другие. В них количество ДНК достигает иногда 8 и даже 16n!

Особенно далеко от стандарта число n уйти не может, потому что чем больше становится ядро, тем резче нарастают диффузионные трудности, — на этот раз трудности обмена материалом между ядром и цитоплазмой. Поэтому вместо дальнейшего увеличения ядро начинает распадаться, получаются многоядерные клетки, а отсюда недалеко и до полной патологии.

Сколько же ДНК в ядрах гигантских нейронов тритонии?

Мы зафиксировали несколько ганглиев тритонии особой смесью, смесью Бродского, и отдали их в Цитологическую лабораторию, возглавляемую тем же Всеволодом Яковлевичем Бродским. В этой лаборатории налажен особый метод, позволяющий определять количество ДНК в отдельных клеточных ядрах.

Пока материал проходил предварительную обработку, я заключил нахальное пари на бутылку шампанского со своей бывшей однокурсницей, работающей в этой лаборатории. Я утверждал, что у тритонии найдется ядро, в котором будет свыше тысячи n. Цифра эта показалась настолько далекой от реальности, что вызвала в лаборатории веселье, и пари было с готовностью принято. Впрочем, все решили, что я просто ищу вежливого предлога преподнести бутылку шампанского подруге юных лет.

Не стану утверждать, что в душе я твердо собирался выиграть, но я не исключал такой возможности. Гигантские нейроны моллюсков приучили быть готовым к любой несуразности. Если одна клетка может выполнять функции целого нервного центра, то почему бы ей не иметь тысячу n? Правда, связи между первым и вторым не было никакой, а все же…

Через несколько дней я встретил свою однокурсницу. Лицо ее отображало некоторое стеснение, и она попросила меня напомнить ей условия пари.

— До тысячи — шампанское твое, — ответствовал я с легким сердцем.

— А если свыше, то… За каждую тысячу по бутылке?

Тут уже меня пронзили флюиды заинтересованности, и я потребовал разъяснений, немедленных.

— Видишь ли, кажется, в самой большой клетке получается что-то около ста тридцати тысяч n

Можете себе представить, какое последовало «ах»! В суматохе я даже не потребовал ста тридцати бутылок шампанского и теперь из-за этого мучаюсь.


И так далее

Получаешь ответ на один вопрос — и тут же выскакивает следующий!

Есть о чем подумать.

Есть о чем подумать, дорогие товарищи! А также глубокоуважаемые коллеги!

Значит, гигантское ядро гигантского нейрона — это не просто очень большое ядро, а это очень большой котел, который бурлит созиданием. Это зона исключительно высокопродуктивного синтеза. Так?

Спокойствие, не надо торопиться.

А если так, значит, продукты синтеза должны выходить из ядра, а в ядро встречным потоком должны двигаться исходные полупродукты. Как, собственно, это происходит в любом клеточном ядре, хотя бы и не нервном и не гигантском. Так же, только гораздо интенсивней. Потому что чем больше шар, тем меньше у него отношение поверхности к объему. Следовательно, в нашем гигантском ядре с его бурным синтезом все механизмы взаимного обмена между ядром и цитоплазмой должны быть напряжены до предела, до такой степени, какую трудно предположить у иных клеток.

Но внимание! Ведь о механизмах этого взаимного обмена вообще почти ничего не известно. Это — белое пятно биологии.

Следовательно?..

Очень трудно перестраивать свои мозги. Мы искали гигантские нейроны для нейрофизиологии. Механизмы работы нейрона и так далее.

И вдруг стало ясно: тритония — великолепный, идеальный объект для исследования ядерно-плазменных отношений.

«Ядро надо смотреть, дураки!!»

…День за днем, срез за срезом. Темно.

— Черт, черт знает что, бедлам, бедлам…

Это бормочет лицо, известное вам. Мне оно видно в профиль. Освещенный зеленым экраном, бог электронной микроскопии похож на хулиганствующее привидение.

— Черт знает какие срезы, сплошная вибрация, бедлам, бедлам…

Чертыхается он в силу привычки, срезы совсем неплохие. Попадаются и отличные. Бог умолк. Ладонями он быстро вращает рукоятки приводов, и срезы мелькают на экране.

— Стоп!!

Мы кричим в два голоса. Оно. Бог откидывается на спинку стула. Оно!

— Черт знает что! Фантастически! Давай снимать.

Бог начинает фотографировать, а я вынужден поставить точку: лучше это сделать на приятном месте. Нечего болтать о работе, в которой далеко до итогов.

Это точка в нашем рассказе, — так сказать, условная точка.

Разве может быть точка на самом деле?


Эпилог двадцать лет спустя

Этот рассказ — рассказ о том, как мы искали и нашли королеву нервных клеток, — появился на страницах журнала «Смена» в самом начале 1964 года. И вот теперь, ровно через двадцать лет, я снова готовлю его к печати, и мне хочется хотя бы коротко поведать о том, что было дальше.

А было вот что: наша тритония сделала головокружительную карьеру. Особенно приятно, что в этой карьере было много неожиданного. Гигантские нейроны тритонии нашли не только то применение, которое мы им сулили, но и такое, какого мы на Путятине не могли бы предсказать.

В 70-х годах стало бурно развиваться новое направление науки о мозге — исследование клеточных механизмов поведения. Один из крупнейших авторитетов в этой области, американский нейробиолог Эрик Кэндел, описал сложившуюся в нашей науке ситуацию следующим образом:

«Часто думали, что дистанция между исследованием физиологических механизмов поведения и традиционной психологией больше, чем между любыми другими смежными науками. Но усиленное развитие биологии клетки в последнее десятилетие привело к идеям и методам, которые позволили значительно углубить анализ поведения… Для этой цели нужны особые экспериментальные объекты, а именно виды с интересным поведением, но с нервной системой достаточно простой, чтобы ее можно было успешно изучать на клеточном уровне».

Тритония оказалась первым организмом, на котором такую задачу удалось успешно решить. Потом уже, опираясь на этот успех, нейробиологи стали пользоваться и иными объектами, но дорогу расчистила тритония, и был период, когда клеточный анализ механизмов поведения удавался только на ней.

Не случайно имя тритонии многократно возникает на страницах книги Кэндела «Клеточные основы поведения» — первой фундаментальной монографии в этой области. Книга Кэндела вышла и в русском переводе, и о заслугах тритонии перед новым направлением нейробиологии говорят самые первые строки предисловия, написанного редакторами русского издания:

«Возможность анализировать поведение методами клеточной нейробиологии — иначе говоря, возможность свести поведение целого животного к деятельности нервных клеток, ответственных за данную форму поведения, — давно привлекает физиологов. Первые и, пожалуй, наиболее значительные успехи в этом направлении были достигнуты в конце 60-х годов в экспериментах на морском моллюске тритонии, обладающем рекордными по размерам нервными клетками. Деннис Уиллоуз, осуществивший микроэлектродную регистрацию активности многих центральных нейронов у свободно передвигающейся тритонии, получил обширную и совершенно новую информацию о нейронных коррелятах поведенческих актов».

В этом месте недоброжелатель нашей прекрасной красной трепанги мог бы скептически заметить, что цитированное предисловие подписано мной и что я восхваляю тритонию как бы по знакомству. Но оно подписано и незаинтересованным лицом — академиком Платоном Григорьевичем Костюком. Крупнейший наш нейрофизиолог не дал бы мне соврать. Дело в том, что он сам, как и я, был свидетелем того замечательного момента, когда под аккомпанемент цветных слайдов с изображением тритонии нам вдруг сообщили о том, что в нашей науке произошло рождение нового направления.

Это случилось в Венгрии, на берегу Балатона. А началось с того, что мы — все трое, Борис, Игорь и я, — опубликовали статью о гигантских нейронах мозга тритонии в журнале «Биофизика». Статья появилась в 1964 году. Журнал быстро реферируется, затем переводится за рубежом. Сразу же выяснилось, что тритония доступна у берегов Англии и на тихоокеанском побережье США; в обеих странах нашлись люди, заинтересовавшиеся новым объектом.

Особенно успешно пошло дело у молодого американского физика Денниса Уиллоуза. Он, как и мы, уединенно устроился на островке и засел там надолго. Уиллоуз тоже нарисовал клеточную карту мозга тритонии и тоже наладил микроэлектродную регистрацию активности отдельных нейронов на вырезанном мозге. Затем ему подумалось, что такой мозг достоин лучшей доли: зачем его вырезать? Рукастый парень стал искать способ вводить микроэлектроды в нужные клетки прямо в целом животном — и в конце концов нашел техническое решение этой задачи. И тогда настал час собирать обильный урожай.

Уже в сентябре 1967 года, когда наши венгерские коллеги собрали на берегу Балатона первый Международный симпозиум по нейробиологии беспозвоночных, данные, полученные на нейронах тритонии, были достаточно разнообразны. Так, Платон Григорьевич Костюк использовал результаты изучения нейронов тритонии в своем большом докладе, посвященном ионным механизмам работы нервных клеток. Вообще интересных докладов на симпозиуме было немало. Деннис выступал одним из последних. Когда он кончил, зал разразился такими аплодисментами, какие до того еще не звучали. Было очевидно: в науке о мозге наступают новые времена.

И они наступили. Но здесь я вынужден наступить себе на горло, а то вдруг ненароком увлекусь и увязну в новом рассказе.

Итак, карьера тритонии была стремительной и ослепительной. А как же остальные герои этого рассказа?

Спасибо, все в порядке.

Арзамасов по-прежнему кормит страну дарами моря. Он руководит производством на большом плавучем заводе и по многу месяцев работает в океане. Раз в несколько лет, поднакопив отпуска, Арзамасов едет куда-нибудь отдыхать и, проезжая столицу, порой останавливается у меня, ходит в театры. Мы вспоминаем, как славно работалось на Путятине в юные годы нашей морской биологии. Теперь наши коллеги уже не просятся на постой к рыбакам: во Владивостоке работает академический Институт биологии моря, у института имеется сеть хорошо оборудованных морских станций. И все же… «Ах, флора там все та же, да фауна не та», как сказано одним поэтом.

Борис Николаевич заведует лабораторией в Пущинском биологическом центре Академии наук. Лаборатория выдала и выдает немало отличной продукции, но сам Борис поостыл в своем увлечении нейронами и занят вопросами планирования в новой важной области — в проблеме сохранения генофонда нашей планеты.

Игорь Викторович давно уже покинул Ригу и перебрался к Борису. Он теперь один из ветеранов лаборатории и всего Института биофизики. Вопреки своему инженерному прошлому, он стал отменным биологом-полевиком и неутомимо ездит в зоологические экспедиции. У него живет тушканчик.

Со мной тоже все хорошо. Я пытаюсь работать в той новой области науки о мозге, которая возникла благодаря нашей тритонии, и поэтому все еще предан нейронам моллюсков. Выходит, я был прав, когда еще двадцать лет назад назвал себя консерватором.

Как видите, с нами не случилось ничего примечательного. И слава богу! Зато тритония — о-го-го! Но про это я уже рассказал.

1966

Д. Данин Годы сбывшихся надежд (К 50-летию рождения квантовой механики)

Физика вступила сейчас в период бури и натиска, обещающий стать наиболее интересным из всех, когда-либо имевших место в истории.

Макс Планк

Мы были музыкою мысли.

Б. Пастернак

На берегу Комо

1

…Весной 1927 года Бор получил из Италии приглашение на Международный физический конгресс. С тех пор как пять лет назад его лидерство в квантовой физике было удостоверено Геттингенским фестивалем и Нобелевской премией 22-го года, такие приглашения стали приходить чаще, чем он мог отвечать на них согласием. Но конгресс в Комо обещал превратиться в представительный форум мировой физической мысли, а ему предоставлялась возможность выступить с обзором новейшего развития атомной теории. Его уведомили, что в нарушение 15-минутного регламента, обязательного для других, профессору Нильсу Бору давалось учетверенное время — целый час! Он принял приглашение и решил поехать в Италию вместе с женою — всепонимающей Маргарет.

Тема обзора была темой всей его сорокадвухлетней жизни: драма идей в познании микромира. Ему только то и предлагалось, что рассмотреть ее последний по времени акт — сцену за сценой. И задача эта рисовалась даже радостной. Впервые он мог говорить о СБЫВШИХСЯ НАДЕЖДАХ. Ну, а форма обзора давно уже была изведана им во всех вариантах. «Давайте-ка попробуем суммировать то, что мы знаем» — эту присказку так часто слышали все его ассистенты!

В общем, было заведомо ясно, что писать и как писать. И однажды Бор сказал Оскару Клейну:

— Давай-ка попробуем…

…Они принялись за работу в деревенской обители Бора — в Тисвиле. Оттуда еще не ушел в ту пору прежний дух сельской глухомани. И гномы еще не ушли навсегда ни из местных преданий, ни из окрестных чащоб. И белостенный приземистый дом — простой и просторный, — приобретенный Бором три года назад, назывался, как встарь, Вересковым домом.

И еще надо было вырубать на усадьбе деревья, чтобы приостановить таинственное нашествие леса и позволить несмелому скандинавскому солнцу щедрее одаривать приусадебную землю теплом. И хотя каждое лето Вересковый дом становился как бы филиалом боровского института — так часто туда наезжали физики из столицы, — все казалось, что от Копенгагена до Тисвиля, как в сказке, сколько ни скачи, не доскачешь.

Словом, там должно было преотлично работаться… Тридцатитрехлетний Оскар Клейн, уже не раз ассистировавший Бору, поселился неподалеку и утрами приезжал на велосипеде в Вересковый дом точно на службу.

И все шло словно бы как надо.

Он усаживался за рабочий стол Бора — писать под его маятниковую диктовку. А потом, уже в летних сумерках, накручивая на колеса велосипеда обратную дорогу, измученно и удовлетворенно думал, как успешно продвинулись они сегодня вперед! Но утром следующего дня его встречал на пороге облепленный малышами Бор (пять сыновей мал мала меньше!) и, освобождаясь из-под их веселой власти, сразу сообщал, что все вчерашнее никуда не годится и придется все писать сызнова: по-другому!

«В течение целого лета ничего не получалось, хотя исписана была гора бумаги, — вспоминал Клейн. — Ничего не получалось…»

Странным было это бесплодие: очевидно, на сей раз совсем необычным оказалось суммирование уже известного. Оскар Клейн мог бы сразу почувствовать и оценить это в тот день, когда Бор впервые произнес (или неуверенно обронил?) новый термин: КОМПЛЕМЕНТАРНОСТЬ, или ДОПОЛНИТЕЛЬНОСТЬ.

…В какой день того трудного и счастливого лета он обронил (или уверенно произнес?) это слово? Ответом раздобыться неоткуда. Ассистент не зарегистрировал даты. Таков уж удел тихих событий: их значение осознается не раньше чем прошумят их последствия. А этому слову суждено было стать равно знаменитым и в теоретической физике, и в философии познания.

Историк Макс Джеммер: «…очень мало известно о том, как Бор пришел к идее комплементарности: с июля 1925-го по сентябрь 1927 года — в самый драматический период развития современной квантовой теории — он почти ничего не публиковал о проблемах квантовой физики и еще меньше о своих сокровенных философских идеях… Кажется несомненным одно: Принцип дополнительности родился из его окончательного признания реальности волн-частиц».

А когда он к этому признанию пришел? В июле 1925 года.

Немецкий журнал «Цайтшрифт фюр Физик» печатал тогда его статью о действии атомов при соударениях, датированную еще мартом. Неожиданно для редакции — но не для истории физики! — он отправил вслед уже заверстанной статье самокритическое «Послесловие», написанное в июле. Там-то он и признал, что САМА природа, а не только Эйнштейн, НАВЯЗЫВАЕТ НАМ причудливую картину распространения света: электромагнитные волны являют собою еще и поток частиц!

«При таком положении вещей, — добавил он, — нужно быть готовыми к решительной ломке понятий, лежащих до сих пор в основе описания природы…»

Замечательно, что, произнесенный в июле 1925 года, этот прогноз совершенно точно совпал с началом великого перелома в истории физики микромира. Однако Бор, как ни странно, этого тогда не знал. Просто почувствовал, что к такому перелому ведут его собственные искания. Уверившись в двойственной природе света, он сразу ощутил, что тут открывается круг не понятых прежде возможностей.

Отчего же вслед за тем — два года почти без публикаций? (Исключением был лишь текст доклада перед скандинавскими математиками, ушедший в печать на исходе 25-го года.)

Его новые идеи, казалось, просились на бумагу. Ему бы следовало в ту пору день за днем одержимо вышагивать-выскрипывать километры по паркетному полу и доводить до изнеможения даже самых выносливых ассистентов. И все это действительно было — одержимость… километры… изнеможение… Даже слезы!.. Но только ему решительно не писалось. И его тисвильские муки летом 27-го года были прямым продолжением того загадочного кризиса, начавшегося двумя годами раньше.

Загадочный кризис… Хоть здесь и напрашиваются эти слова, в них нет правды. Кризис — длящееся противоборство между двумя исходами: «быть» или «не быть». А здесь иной означился выбор, обычный в созревании: листвы ли на дереве, волны ли в море, идеи ли в исканиях, все равно; выбор во времени — «раньше» или «позже». В таком выборе ищущий не властен, как не властны дерево или море: это уж как пойдет! Иной загадочности тут и не было.

В те годы предсказанной им революционной бури история физики неслась вперед под попутным ветром. Всюду ощущался этот ветер — всего сильней в Копенгагене, Геттингене, Цюрихе, Гамбурге, Кембридже, Ленинграде, Риме. А он словно попал на мертвую зыбь — вызревание его Принципа дополнительности шло медленно и трудно.

Его мысль совершала тогда глубокий маневр на границе физики и философии — там, где встречаются ПОЗНАНИЕ ПРИРОДЫ и ПРИРОДА ПОЗНАНИЯ. Мысль его пустилась в охват всех построений, какие возникали тогда в головах других теоретиков и соперничали в истинности между собой. Потому и в охват, что он увидел за квантовыми злоключениями физики смущающие черты в устройстве человеческого знания вообще.

Но отчего такая частность в картине природы, как двойственная сущность света, сумела повести его мысль столь далеко?


2

Свет — череда бегущих волн. Свет — поток летящих частиц.

Стоило убедиться, что оба представления неизбежны, как от былого идеала описания природы не сохранялось ничего. Бесцельными делались попытки спасти непротиворечивость картины мира.

В образе волны есть неограниченность в пространстве. В образе частицы есть сконцентрированность в точке. И потому в классике всегда было так: либо частица — либо волна. Меж тем, если из рассказа о поведении света исключить любой из этих образов и предпочесть оставшийся, полнота описания исчезнет. И правда природы от нас ускользнет. Свет умеет вести себя как волны, но он умеет вести себя и как частицы.

Два классически несовместимых образа только ВМЕСТЕ дают в микромире желанную полноту отражения реальности. Однако мыслимо ли, чтобы научный успех покупался ценой логического абсурда?! Но почему возникает абсурд? Не потому ли, что явления микродействительности описываются моделями из чуждого ей макромира?

Хорошо бы, конечно, суметь разговаривать о квантах, электронах и атомах на их собственном микроязыке: тогда наверняка — никаких противоречий! Не попытаться ли изучить этот язык в физической лабораторий? Там можно задавать природе вопросы, слушать ее ответы и переспрашивать сколько угодно раз. Беда лишь в том, что отвечать она будет все-таки на макроязыке, и никак иначе. Лабораторные установки — по необходимости! — принадлежат к зримому макромиру: в приборах движутся стрелки, писцы выписывают кривые, фотопленка запечатлевает треки… Короче: МИКРОсобытия должны породить в приборах МАКРОинформацию, чтобы стать доступными наблюдению физика — МАКРОСУЩЕСТВА. И уже по одному этому —

«…как бы далеко за пределами возможностей классического анализа ни лежали квантовые события, описывать экспериментальную установку и регистрировать результаты мы вынуждены на языке обычном…»

Эти четкие слова пришли к Бору позднее, но сама мысль выплыла из омута тогда. Очевидная, она-то и вела далеко.

Физике нечем заменить классические образы волны и частиц. А если и допустить, что вдруг открылся бы некий собственный язык микромира, то и тогда взывал бы к пониманию поражающий факт: странное поведение света все-таки поддается описанию с помощью двух классических образов, да только абсолютно несовместимых.

Сочетается несочетаемое. И потому, несмотря на обычность слов, описание перестает быть классическим. Сохраняется макрословарь, но микромир требует какой-то иной грамматики!

С самого начала — с июля 1925 года — Бора укрепляла в этой мысли недавняя диссертация молодого парижанина Луи де Бройля. В ней впервые появились «волны материи»: у электронов — заведомых частиц — обнаружились волновые свойства!.. Совершенно так же, как у световых волн — свойства частиц. Правда, догадка де Бройля в то время еще не была подтверждена экспериментально. И хотя она превращала реальность волн-частиц во всеобщую напасть в микромире, Бор увидел в ней добрую «перспективу», как выразился он в своем июльском «Послесловии». Новая грамматика, допускавшая сочетание несочетаемого, становилась уделом любого описания микродействительности.

Он знал по опыту, как трудно будет физикам принять эту новую грамматику. Сильные умы будут пытаться избавить квантовую картину либо от волн, либо от частиц. Одни постараются волны объявить математической иллюзией, а частицы — физической реальностью. Другие, напротив, реальностью объявят волны, а иллюзией — частицы. И первые и вторые потратят бездну изобретательности, чтобы развенчать логически недопустимую двойственность. «Квантовая физика вздохнет свободно, — будут думать они, — только избавившись от этого противоречия».

А он понял: тут не от чего избавляться!


Он подумал: тут нет конфликта с природой.

Ее не терзают безвыходные трудности. Они терзают только наше познание возможностей природы. Надо покорней прислушиваться к ее голосу. И пореже восклицать: «Этого не может быть!» Такое восклицание содержит ссылку на макроопыт веков — на нашу принадлежность к макромиру, где нет прерывистости в процессах, равно как и прочих неприятностей. Да и сама природа, разговаривая с физиками в лабораториях поневоле на обычном языке, несочетаемого не сочетает. Нет такого эксперимента, когда свет демонстрировал бы сразу — в одном проявлении! — обе свои классически несовместимые ипостаси. Он обнаруживает либо волнообразность (и тогда физик наблюдает взаимное наложение волн), либо корпускулярность (и тогда физик наблюдает выбивание электрона из атома световой частицей). И бессмысленно спрашивать — что реальней? Это как с биноклем: нельзя заглянуть в него сразу с обеих сторон. И в свойствах бинокля нет конфликта с природой.

Обе ипостаси света не противоборствуют одна с другой. Грамматика микромира заключается в том, что классически несовместимым образам разрешено ДОПОЛНЯТЬ друг друга.

Так устроено наше знание. Уже не классическое. Но уже и не беспомощное перед странностями глубин материи. Доведенное до крайности, зло противоречивости превращается в благо ДОПОЛНИТЕЛЬНОСТИ.

…Отчего должны были пройти два года со времени памятного «Послесловия», прежде чем Бор нашел и решился произнести это слово в наполненном ребячьими голосами Тисвиле?

Не сдерживало ли работу его мысли опасение быть понятым неверно? Его идею могли истолковать как нечто совсем бессодержательное: уж не вводит ли он глубокомысленный термин для разговора о простеньких парах противоположных свойств в одной и той же вещи? Левое и правое, верх и низ, внешнее и внутреннее…

Было бы смешно и печально, если бы его заподозрили в таком логическом ребячестве. В этих парах противоположности всегда совместимы. И легко меняются местами, как левое и правое при отражении в зеркале, как внешнее и внутреннее при выворачивании наизнанку. И дабы обнаружить их, совершенно достаточно одного опыта. Здесь торжествует обычное единство противоположностей. Дополнительность тут ни при чем. И странности микромира — тоже.

Но когда бы лишь с этим детским толкованием могла встретиться идея комплементарности! Нет, ее подстерегали более грозные опасности. И они-то смущали Бора…

Не стоит удивляться, что ему тогда не писалось. В размышлениях о взаимоисключающих экспериментах просвечивали каверзные вещи.

…На наш сегодняшний лад, ему думалось, возможно, так: когда астрономы будут изучать оборотную сторону Луны, это не помешает им одновременно исследовать и лицевую ее сторону, обращенную к Земле. Второй Луны для этого не потребуется: оттого, что экспериментатор ее созерцает, с нею ничего не происходит.

А в микромире любое измерение — это вторжение в бытие изучаемого. И если физик хочет исследовать «оборотную сторону» электрона (волнообразность) и его «лицевую сторону» (корпускулярность), ему всякий раз нужна «вторая Луна». Конечно, микрообъектиков сколько угодно, да не в том суть. Беспокоило другое: нет ли тут повода для сомнений в добропорядочности нашего знания? Что же физик измеряет, если он со своими приборами непоправимо вмешивается в измеряемое?

Как тут провести границу между прибором и микрореальностью? Физику следует быть лишь беспристрастным наблюдателем событий на атомной сцене. Он со своим инструментарием не вправе быть участником пьесы. А при изучении дополнительных сторон микрореальности физик поневоле становится еще и режиссером. «В этом опыте вы будете только частицами! — говорит он электронам или квантам света. — А в этом — только волнами!» И всякий раз, когда физик будет сталкиваться с новыми парами несовместимых образов, ему придется действовать и мыслить точно так же. Получается, что он как бы приготовляет в опыте микродействительность для самого себя.

Объективно ли такое познание?

Что такое «реальность» в квантовой физике?

Уж не заподозрят ли его, Бора, что он хочет обосновать непознаваемость мира? (И прочее, и прочее, и прочее.)

…Осталось неизвестным, как часто вспоминались ему в ту пору знакомые и любимые с отроческих лет слова отчаяния юного лиценциата из повести датского классика Пауля Мёллера:

«…Наше мышление становится драматическим и равнодушно действует в дьявольском заговоре с самим собой, и зритель вновь и вновь превращается в актера…»

Лишь словечко «равнодушно» было здесь совсем некстати. Дьявольский заговор с самою собой терзал боровскую мысль, пока она совершала тот двухлетний рейд на границе физики и философии. И умиротворения она искала не в отшельнической тишине, а в шуме дискуссий. Тогда-то он и ввел в своем копенгагенском институте на улице Блегдамсвей маленький обряд посвящения для молодых теоретиков из разных стран: в одно прекрасное утро протягивал новоприбывшему книжечку Мёллера «Приключения датского студиозуса». И улыбался. Всегда сочувственно. Но иногда еще и устало.

Согласившись подготовить обзорный доклад для конгресса в Комо, он сам сделался летом 27-го года жертвой комплементарности: принял на себя роль театрального обозревателя, продолжая играть в неоконченной драме. Положение трудное. Вот он и страдал… Это длилось до самого отъезда в Италию.


3

Первого сентября у Оскара Клейна начинались лекции в университете. У него — тоже. После переезда в столицу несчастливая работа над докладом продолжалась на Блегдамсвей.

Теперь уже не оставалось никакого времени на варианты: 16 сентября 1927 года профессору Нильсу Бору предстояло подняться на кафедру в Институте Кардуччи и прочитать часовую лекцию — «Квантовый постулат и новейшее развитие атомной теории». Волей-неволей гора исписанной за лето бумаги должна была превратиться в связный текст.

Вечерами за институтским забором в Фёллед-парке успевали замолкнуть сначала детские голоса, потом — птичьи, а из открытого окна на первом этаже института все разносился перестук машинки: к молчаливому неудовольствию молоденькой секретарши Бетти Шульц, ей приходилось в эти последние теплые дни допоздна засиживаться за секретарским столом, перепечатывая ветвистые и непонятные фразы профессора. И профессор не испытывал удовольствия. На памяти старых сотрудников никогда еще не бывал он так недоволен собой…

…А потом катилась за окнами вагона подробная земля Европы, возделанная до горизонта и безучастная к терзаниям мысли какого-то датчанина, прижавшегося лбом к прохладному стеклу. Поезд бежал из наступающей скандинавской осени в длящееся итальянское лето. У северянина, едущего на юг, радостные предвкушения просто написаны на лице. Но этот датчанин был исключением. Его не покидали дурные предчувствия: коллеги в Комо не прельстятся Принципом дополнительности — не уловят в нем той содержательности, какую он сам уже вполне прозревал, но слабо выразил. И при мысли об этом чары трансальпийского озера, заранее околдовавшие Маргарет, для него тускнели.

…Предчувствия оправдались.

Нет, озеро-то было и впрямь прекрасное. И небеса, и горы. И сердечны были итальянцы. И чернорубашечники Муссолини будто провалились куда-то. И конгресс был на редкость представителен: 70 известнейших физиков мира. Приятно было видеть рядом с маститыми — Лоренцем, Планком, Резерфордом — начинающих гениев — Вернера Гейзенберга, Поля Дирака, Вольфганга Паули, Энрико Ферми, не достигших еще и тридцати. Приятно было лицезреть мюнхенцев во главе с Арнольдом Зоммерфельдом — рядом с геттингенцами во главе с Максом Борном. И приятно было видеть впервые физиков из России — Петра Лазарева и Якова Френкеля. И присматриваться к вызывающе алому флагу их страны, и молча задаваться вопросом — есть ли неявная связь между историческими грозами эпохи и революционными переменами в научном мышлении? И приятно было видеть датский стяг среди национальных флагов могущественных государств.

Многое было приятно… И аплодисменты при его появлении на кафедре. И вторые, казалось заслуженные, аплодисменты, когда он кафедру покидал. Однако в короткой дискуссии после его доклада ни Борн, ни Ферми ни словом не обмолвились об идее комплементарности. Даже его духовные дети — Крамерс и Гейзенберг — о главном ничего не сказали. И когда издалека донесся одинокий выстрел старой крепостной пушки, возвещающий в Комо наступление полудня, он почему-то подумал о себе.

А потом до него дошло из кулуаров конгресса:

Резерфорд. Возможно, процессы в моем мозгу происходят весьма замедленно, но — так или иначе — я вынужден признаться, что не все и не совсем понимаю…

Гейзенберг. Бор пытается допустить равноправное существование волновой и корпускулярной картин… Я испытываю неприязнь к такому подходу.

Дирак. Мне это, в общем, не очень нравится. Дополнительность не обеспечивает нас какими-нибудь новыми уравнениями, каких мы не знали бы прежде…

В Комо, пожалуй, один только Вольфганг Паули отнесся к идее Бора с глубоким интересом, хотя и не высказал этого сразу. Но когда иностранные гости конгресса пустились в путешествие по Италии, он согласился поселиться с Бором вблизи от озера, на вилле Маунт Пенсада, чтобы недели две поработать вместе над новым текстом неудавшегося доклада.

Через месяц, в октябре 1927 года, Бора ждали в Брюсселе на 5-м конгрессе Сольвея, и там в повестке дня значилось его сообщение под тем же названием — «Квантовый постулат и новейшее развитие атомной теории». Из всех европейских знаменитостей в Комо не было, в сущности, только двух: Эйнштейна и Эренфеста. А в Брюссель они обещали приехать. Это было еще одним стимулом, чтобы заново передумать все.

Настал сентябрьский день, когда Бор, услышав на прогулке полуденный выстрел крепостного орудия, донесшийся из Комо, сказал Маргарет, что поспешит на виллу: ночная сова Вольфганг уже встал, а сегодня они должны приняться за дело.

Двадцатисемилетний, но не по возрасту полнотелый, излучающий насмешливость Паули уже сидел за старинным итальянским столиком, когда Бор вошел.

— На каком языке мы будем мучиться, Нильс? — спросил он.

— Пожалуй, на немецком, — улыбнулся Бор. — Давай-ка попробуем суммировать то, что произошло за последние годы…

Накануне

1

— Итак, Вольфганг, я полагаю, мы начнем в том же духе, как я писал с Оскаром: «Мне хочется высказать общие соображения о принципах, лежащих в основе описания атомных явлений. Я надеюсь, эти соображения помогут привести к согласию различные, явно расходящиеся точки зрения…» Ты записываешь?

Это было зачином их отшельнической работы. А потом — почти две недели споров: внезапных разладов и быстрых примирений. С Паули все обострялось. Его язвительная бдительность бывала беспощадна. Но она-то и нужна была Бору: он ведь «вышагивал» новый текст своего первого сочинения о самом общем принципе физики микромира. И о лучшем партнере не мог и мечтать.

Легко представить возможную модель их старта.

…Проговорив свою фразу о приведении к согласию расходящихся точек зрения, Бор остановился у окна. Взгляд его обнял в единой картине синее озеро, синеющие горы, синейшее небо над синеватыми вершинами за синей водой. И он молча подумал, как много удается выразить природе языком одной синевы! Нет, поправил он себя в духе своих тогдашних размышлений о предательских свойствах нашего языка, это лишь слово у нас одно, а значений у него множество. К счастью — для поэзии. К несчастью — для науки.

Они долго не могли сосредоточиться. И не потому, что в голову лезли пустяки да синева за окном отвлекала. Это быстро отошло. Накатило другое: воспоминания, не успевшие стать воспоминаниями. История, не успевшая стать историей. За всем, что они уже начали и собирались писать — за словами и равнодушными формулами, — им слышались живые голоса. Виделись живые лица — молодые и старые, серьезные, недоумевающие, воодушевленные, иронические, усталые, разгневанные, смущенные, задумчивые, сияющие, отрешенные, а одно — даже плачущее. Суть дела вся светилась для них изнутри пламенем еще не отгоревшего костра. И, как ветераны всех революций, не могли они глаз отвести от извивов этого живого пламени их длящейся молодости. И не в силах были отодвинуться от жара этого костра, где догорало столько иллюзий и вер (в том числе их собственных).

Вот что рассеивало сосредоточенность. И, примешиваясь к их работе с первого дня, рождало устную летопись той ЭПОХИ БУРИ И НАТИСКА, как позднее стали называть середину двадцатых годов сами физики, а вслед за ними историки. Для обоих эта пунктирная летопись была чем-то вроде семейной хроники.

— «…Да-да, Шредингера пришлось уложить в постель…»

«…А Вернер оскорбился тогда не на шутку…»

Воспоминания набегали без предупреждения.

Пропустим третьестепенное. Но когда дошли они до 1924 года, Бор рассказал, как впервые объявился в Копенгагене Вернер Гейзенберг — один из главных героев нараставшей драмы физических идей. Юнец, который был на год младше самого века…


2

Рокфеллеровский фонд обеспечил молодому немцу полугодовое пребывание в боровском институте. Он приехал после летних вакаций, похожий на мальчика с фермы: белокурый бобрик короткой стрижки, ясные глаза, простодушная отзывчивость. А уж если горожанин, то скорее неблагоустроенный студентик, чем преуспевающий доктор философии, в коего он успел превратиться год назад под небом своей Баварии.

Впрочем, еще до осеннего переезда в Копенгаген он побывал на Блегдамсвей минувшей весной. Воспользовавшись пасхальными каникулами, Бор решил показать ему датскую землю. Хотелось до начала совместной работы поближе познакомиться с многообещающим юношей.

…Сойдя с трамвая на окраине Копенгагена («Вот Нёрум — здесь я часто живал в моем детстве у бабушки Дженни»), они приладили ремни рюкзаков и пустились пешком на север Зеландии — вдоль пригородных садов и церковных оград, потом по лесным и полевым дорогам, мимо светлых озер и зеленеющих пастбищ. Как изумлялся житель гористого баварского края непредвиденной красоте покойных равнин! А когда они сворачивали к побережью Эрезунда и проходили рыбацкими поселениями вдоль старых причалов, он глаз не мог отвести от парусников промысловых флотилий, выплывавших точно из прошлого века. Они и были из прошлого века, объяснял ему Бор, потому что мирный датский флот века нынешнего почти весь лежал на дне Северного моря, потопленный кайзеровской Германией в годы мировой войны. И это невесело было произносить датчанину и невесело было слушать немцу. Но зато обоим бывало хорошо на душе, когда бедные фермы вдруг встречали их развевающимися флагами. Бор говорил, что эти флаги не ради праздника, это — символы благополучия в доме. И забава для весеннего ветра…

Голос Паули. Вернер рассказывал мне, как вы на закате подошли к Кронборгскому замку и ты объявил, что вот оно, место, где был, по преданию, гамлетовский Эльсинор. На него произвели впечатление не столько башни и стены, сколько твои комментарии.

Голос Бора. В самом деле? Возможно. Слушал он жадно, и ты знаешь его восприимчивость.

…Через сорок лет в мемуарной книге «Часть и целое» Вернер Гейзенберг постарался воспроизвести все, что сказал ему тогда Нильс Бор:

«Он напомнил легенду о принце Датском и продолжал:

— Не странно ли, как изменяется этот зáмок, едва начинаешь воображать, что здесь жил Гамлет? Люди науки, мы уверены, что зáмок состоит всего только из камней, и восхищаемся способом, каким архитектор сложил их вместе. Эти камни, эта зеленая крыша с патиной времени, эта деревянная резьба в часовне — все это в единстве и образует Кронборг. И ничто из всего этого не должно становиться иным, чем оно есть, оттого, что Гамлет тут жил, а меж тем все становится совершенно иным. Стены и бастионы вдруг начинают говорить совсем другим языком. Замковый двор начинает вмещать целый мир, темные углы принимаются напоминать нам о тайниках в человеческой душе, и мы слышим гамлетовское „быть или не быть?“. А ведь все, что мы доподлинно знаем о Гамлете, сводится лишь к появлению его имени в Хронике тринадцатого столетия. Никто не может доказать, что он действительно существовал, не говоря уж о том, что он обитал здесь. Но каждому известно, какие вопросы заставил его задавать Шекспир и какие человеческие глубины в нем обнажились, и каждый знает, что место на земле было найдено для него тут — в Кронборге. А коль скоро мы все это знаем, Кронборг превращается для нас в зáмок, совершенно отличный от того, который некогда воздвиг Фредерик Второй».

Можно ли было не сохранить в навсегда удивленной памяти такие внезапные размышления, услышанные на ходу?! Однако для самого Бора была в них давняя обдуманность. Все выглядело так просто: знание преображало мир. Да, но ведь оно из мира и было извлечено! Не в том ли суть, что наполненность мира всегда неоднозначна? Она туманней логических конструкций. И нужна готовность к раскрытию связей, логически не выводимых.

То был разговор о поэтическом начале в научном познании. Гейзенбергу запомнилось и следующее утро, когда весенний ветер расчистил небо и они сумели различить на севере крайний мыс шведского полуострова Кюллен. Бор все глядел туда, за море, а потом сказал:

«Вы росли в Мюнхене, вблизи гор… Может быть, вам не удастся полюбить мою страну. Но для нас, датчан, море — нечто первостепенно важное. Когда мы смотрим в морскую даль, мы думаем, что доля бесконечности нам дана в обладание».

Оттуда они повернули на запад — к Тисвилю.

Голос Паули. Когда-нибудь твой Тисвиль будет вызывать у туристов те же мысли, что Кронборг, поскольку люди будут знать, на какие вопросы заставлял отвечать природу датчанин Бор в своем Вересковом доме…


3

…У Бора не было нужды рассказывать Паули, как осенью 1924 года юный Гейзенберг сразу успешно повел вместе с Гендриком Антони Крамерсом исследование сложных квантовых проблем. Но Паули интересно было услышать, что необычайно одаренному мюнхенцу сначала нелегко далось это сотрудничество с блистательным голландцем. Когда Бор наблюдал их вдвоем, он видел: источник подавленности младшего — его постоянное сопоставление своих качеств с доблестями старшего… Крамерс разговаривал с немцами на немецком, с англичанами — на английском, со шведами — на шведском, с французами — на французском, с соотечественниками — на голландском… А он, Гейзенберг, поселившийся рядом с институтом в пансионе вдовы фру Мор, только еще учил с ее помощью датский и английский… Крамерс сверкал веселой находчивостью и мог, по словам самого Гейзенберга, «целый вечер один держать площадку в доме Бора…». Да и во всех проявлениях молодости тридцатилетний голландец был непобедимо хорош — не исключая искусности в музыке и спорте.

(Слишком тесно жили-работали они в Копенгагене, участвуя все во всем. Еще не знали они приходящей только с годами тяги к расползанию по своим углам. Молодость квантовой физики отражалась в этой их молодой неразлучности. И все было на счету у всех. И шло негласное соперничество вундеркиндов. Но были они вундеркиндами особой стати: они опережали само время, и негде им было искать понимания, кроме как друг у друга.)

И в стенах института Крамерс первенствовал бесспорно. Гейзенберга поразила его способность сидеть за расчетами по трое суток подряд, не смыкая глаз. А он еще при этом не делал ошибок и сохранял все ту же пленительную свою легкость. И только когда они вместе у черной доски ломали голову над белыми лабиринтами безвыходных формул, у Гейзенберга исчезала подавленность и пробивался даже критицизм. Очень уж беззаботно отшучивался Крамерс от гибельных трудностей, когда он, Гейзенберг, подобно Бору, испытывал настоящее страдание «мыслей, лежащих на сердце». И Крамерс вдруг уменьшался в его глазах, а сам он вырастал. И начинал подумывать о том, что прямое сотрудничество с Бором давалось бы ему легче. (Так он говорил впоследствии историку Томасу Куну.)

Это-то постепенное понижение акций Крамерса у черной доски и повышение собственных привело его наконец к душевному равновесию. И все стало на место: восхищение голландцем перешло в дружескую любовь без гнета сравнительных оценок…

К январю 1925 года они закончили совместную статью — «О рассеянии излучения атомами». У них тогда было чувство, что они заметно продвинулись во тьме. И у Бора — их первослушателя и первокритика — было такое же чувство. Вот только ни у кого из них не явилось чувства, что тьма от этого поредела: искомой механики микромира в догадках Крамерса — Гейзенберга еще не содержалось.

Протестующий голос. В догадках? Не литературная ли это вольность?

В том-то вся печаль и прелесть (логическая печаль и психологическая прелесть), что это собственный словарь теоретиков:

«…наши усилия были посвящены не столько выводу корректных математических соотношений, сколько угадыванию их по сходству с формулами классической теории» (Гейзенберг).

Но неужели даже саму механику атомов и квантов — не частные формулы, а общую систему достоверного вывода любых формул — тоже можно было лишь угадывать? А на что оставалось надеяться, если из классической системы описания событий в макромире нельзя было логически извлечь механику микрособытий?

Для нее уже существовало название. Летом 1924 года на семинаре Макса Борна в Геттингене часто склонялся термин — КВАНТОВАЯ МЕХАНИКА: так озаглавил он одну свою тогдашнюю работу. И осенью, переехав от Борна к Бору, Гейзенберг привез это название в Копенгаген. Но не привез самой механики.

Он приехал отыскивать ее под осенними копенгагенскими небесами: в Фёллед-парке, на берегах Эрезунда (где доля бесконечности людям дана в обладание). А без метафор: он приехал угадывать ее в атмосфере теоретических споров на Блегдамсвей, где негромкий голос медлительного Бора заманивал в глубину нерешенных проблем…

— Жаль, черт возьми, что я тогда не мог поработать у тебя с Вернером! — сказал Паули с искренним сожалением.

…Через тридцать пять лет Вольфганга Паули уже не будет на свете. В мемориальном эссе Гейзенберг скажет об их общем умонастроении той зимы (1924/25 года) знакомыми нам словами: «Паули и я держались мнения, что… переход к полной математической схеме квантовой механики совершится когда-нибудь путем удачной догадки».

Когда-нибудь! Разумеется, не точнее.

А до звонка оставалось пять минут…

Вот так это было

1

Весною 1925 года, когда кончился его рокфеллеровский семестр, Вернер Гейзенберг, переполненный ощущением назревшего кризиса, уехал из Копенгагена. И это было лучшее, что он увозил с собою в Геттинген, где его ожидали обязанности приват-доцента.

Не умолкали в сознании отзвуки копенгагенских дискуссий. Из памяти не выходили внезапные появления Бора на пороге его комнаты в пансионе фру Мор, когда за поздним временем там уже все успевали пожелать друг другу спокойной ночи. Спокойных ночей не получалось — Бор произносил с порога: «А не попробовать ли нам обдумать еще и такую возможность?..» И, казалось, испробовано было все. Теперь за собственным письменным столом в Геттингене Гейзенберг совершил последнюю попытку пробиться к механике атома чисто вычислительным путем: попробовал найти формулы для квантовых скачков электрона в простейшем атоме водорода. И увяз в электронных орбитах — «в непролазной трясине громоздких и неразрешимых математических уравнений».

За столом больше нечего было делать без новой руководящей идеи. И тогда она пришла к Гейзенбергу. Или он — к ней.

Случилось ли это на зацветающих склонах Хайнберга, геттингенской горы, или в окрестных лугах — неизвестно. Но известно, что цветочная пыльца той весны нечаянно сыграла ускоряющую роль в открытии первого варианта искомой КВАНТОВОЙ МЕХАНИКИ. На Гейзенберга набросился жесточайший приступ сенной лихорадки. Только взглянув на его распухшее лицо и детские воспаленные глаза, добросердечный Макс Борн без колебаний дал ему двухнедельный отпуск для поездки на скалистый север с морским целительным ветром. Хозяйка дома на высоком берегу Гельголанда решила, что молоденький господин доцент пострадал накануне в драке и заслуживает милосердного внимания. В общем, внезапная болезнь обеспечила ему благоустроенное одиночество. И зародившийся еще в Геттингене счастливый замысел начал быстро превращаться в теорию неожиданной новизны.

Он потом рассказывал Бору, что в первый же вечер уселся на балконе с бескрайним видом на море, и ему вспомнилось их посещение Эльсинора, и он сызнова ощутил, как зрелище морского простора дает нам долю бесконечности в обладание.

Может быть, и это ему помогло?

Его идея физически выглядела так просто, а философски — так простодушно, что, выскажи он ее заранее как программу построения атомной механики, никто не поверил бы в возможный успех.

Только НАБЛЮДАЕМЫЕ величины — вот чем должна оперировать теория микромира! Это было его исходным пунктом. Не оттого ли все затруднения, что теоретики стараются описать в деталях картины механического движения, возможно вовсе не отражающие микродействительности? Молодой Гейзенберг по-новому оценил серьезность этого старого подозрения Бора.

…Когда астрономы обсуждают положения и скорости планет, они, в общем-то, знают, о чем говорят: движения освещенных Солнцем планет наблюдаемы. И потому величины, входящие в формулы астрономов, доступны проверке. Но когда похожим математическим процедурам подвергаются электроны на атомных орбитах, физики не знают, о чем они говорят: эти орбиты наблюдению недоступны. Увидеть — значит, сначала осветить. Однако в первом же измерении нужный для дела световой квант, осветив электрон, вышвырнет его из атома…

Зачем оперировать с величинами, быть может лишенными физического содержания? «Быть может…» — тут одного сомнения довольно, чтобы не вводить такие величины в формулы.

С этой простой идеи начал Гейзенберг.

Он полагал, что на его стороне сама история физики XX века. Разве не отказался Эйнштейн рассматривать абсолютное время — единое для всех движущихся тел — именно потому, что никакое наблюдение не могло бы подтвердить его существование? Абсолютно покоящиеся часы невозможны. А Бор с его отказом описывать во времени и пространстве квантовые скачки? Что заставило его решиться на этот шаг? Да ведь только то и заставило, что в квантовых событиях никак не проследить постепенный «ход вещей». Ненаблюдаемость скачков с орбиты на орбиту вынудила изменить традициям.

Так отчего же не сделать еще один шаг: раз нельзя наблюдать и орбиты, не надо описывать и движение электрона вокруг ядра! Резерфордовский образ электронов-планет, может быть, чистая иллюзия. Известно лишь, что атом изменяет свою энергию прерывисто — скачками — и потому последовательность реальных состояний атома образует лестницу. О недробимых прыжках по этой лестнице свидетельствуют испускаемые кванты света. Частота и амплитуда «чего-то колеблющегося» в атоме — только это доподлинно наблюдаемо в эксперименте. Частота обнаруживается в цвете спектральных линий, амплитуда — в их яркости, когда излучают мириады атомов. Много это или мало — посмотрим…

Так полагал Гейзенберг. (Если оголить суть до схемы.)

Знания частот (цвета) достаточно, чтобы судить об энергии квантов: чем больше частота света, тем энергичней его кванты. Знания амплитуд (яркости) достаточно, чтобы судить о вероятности их испускания: чем выше яркость света, тем вероятней рождение именно его квантов. Наборы таких наблюдаемых величин дают необманную информацию о главных событиях атомной жизни — о квантовых переходах. А если так, то лишь этими наборами частот и амплитуд должна оперировать искомая КВАНТОВАЯ МЕХАНИКА.

Идея стала программой действий.


Еще до бегства на Гельголанд Гейзенберг принялся строить по этой программе теорию атома водорода. И потерпел неудачу. Запутался. Открылось, что надо было еще научиться оперировать с наборами наблюдаемых величин. Неизвестно было даже, в какой форме записывать эти наборы и по каким правилам пускаться с ними в математическую игру.

В общем, следовало придумать свою математику. Уже в Геттингене, бедствуя с атомом водорода, он нащупал основу.

…Как в единой записи охватить все варианты квантовых скачков, если допустимы переходы между любыми двумя возможными состояниями атома? Это напоминало задачу о записи всех результатов турнира, когда каждый играет с каждым. Тут участники турнира — устойчивые состояния: первое, второе… десятое… энное… Результаты матчей между ними — испускание или поглощение световых квантов. Это — как игры на своем и на чужом поле. Нужна квадратная турнирная таблица, чтобы сразу отразить все варианты. Одна таблица — для частот. Другая — для амплитуд.

Гейзенберг начал придумывать новый язык для разговора о событиях в мире атомных прерывностей. Нашлись нужные слова — должен был найтись нужный синтаксис. На математический лад: своя алгебра этих квадратных таблиц.

И был на Гельголанде день — ветер, море, одиночество, тишина — из числа счастливейших в его жизни. Одуряющий день.

Гейзенберг (историкам). Я пришел в невероятное возбуждение, потому что увидел, как отлично все получается. Вспоминаю, как у меня появилась схема, из которой можно было выводить сохранение энергии (в каждом матче. — Д. Д.), и я работал всю ночь, делая арифметические ошибки. Было два или три часа утра, когда я убедился, что закон сохранения выполняется. Моя взбудораженность не имела предела, а уже занималось утро. Я решил, что надо выйти проветриться. Возбуждение погнало меня к одной из гельголандских скал… Я чувствовал: «Сейчас случилось что-то важное!» Немного погодя вернулся домой и замертво уснул. Ну а потом принялся писать статью.

Это был один из последних майских дней 1925 года. И случилось «что-то важное» на крошечном островке совсем неподалеку от устья Эльбы — от Гамбурга, где в то время работал доцентом Паули — университетский друг-погодок Гейзенберга.


Был час смятения, когда все достигнутое показалось юнцу полнейшей ерундой. Открылось, что в алгебре квадратных таблиц не всегда действителен извечный закон: А на В равняется В на А. Это называлось перестановочностью умножения. И в делах природы почиталось самоочевидным. А тут вдруг обнаружилось, что для разных наблюдаемых величин результат простого умножения может измениться, если множители поменять местами: A · B ≠ B · A!

— Это встревожило меня ужасно, — говорил он. — …Но потом я сказал себе: «К счастью, мне не понадобится такое умножение, к счастью, это не очень существенно».

Так тремя десятилетиями раньше один экспериментатор отмахнулся от непонятного зачернения фотопластинок, когда поблизости работала разрядная трубка, и, пряча подальше свои пластинки, спас их от порчи, но упустил верный шанс открыть лучи Рентгена до Рентгена. Однако на сей раз история поступила хитрей и милостивей. Физике повезло, что Гейзенберг сначала отмахнулся: «…это не очень существенно». Иначе, чего доброго, он скомкал бы кипу исписанных листков и швырнул ее в море с той самой скалы, где твердил себе: «…случилось что-то важное!» И, возвращаясь с Гельголанда на материк, он не вез бы с собой первый набросок будущей КВАНТОВОЙ МЕХАНИКИ.

Но беспокойство, конечно, не прошло. Были для тревоги и другие поводы. И на обратном пути в Геттинген он остановился у Паули в Гамбурге. А тот устроил ему дружеский прием с отменным угощением и такой же критикой. Еще яснее стало, что набросок новой механики требовал работы и работы.

Весь июнь и начало июля ушли на эту работу. И дома Гейзенбергу снова пришлось побороться с искушением «бросить в огонь» (за отсутствием скалы) никак не дозревающую статью. 9 июля он послал все написанное к Паули, как посылают к черту то, что мучит и не отпускает. Критическая манера Паули вполне заменяла огонь и скалу.

Гейзенберг. Право, я не мог бы сосчитать, как часто он выговаривал мне: «Ты совершеннейший балда» — или что-нибудь в этаком роде… И, знаете ли, это очень помогало. И мы всегда оставались добрыми друзьями. И никогда не возражали против взаимной критической хулы.

Итак, не в руки учителей — Макса Борна и Нильса Бора, — а на дружеский суд приятеля отправил Гейзенберг свою не совсем оконченную статью, которой предстояло стать такой памятной. Потом, в другой связи, он говорил историку, что Борну — в духе геттингенской школы — всегда хотелось изощренной математической строгости, а Бору — в духе копенгагенской школы — глубинной физической обоснованности. В те дни его могло страшить и то и другое. Не в этом ли все дело?


…Когда Бор и Паули на вилле Маунт Пенсада приостановились в своей изустной летописи на этом рубеже, Паули рассказал, как Гейзенберг нервно попросил его вернуть рукопись через два-три дня. Он спешил в Кембридж с какими-то лекциями и хотел до отъезда либо закончить статью, либо уничтожить. Суд Паули был великодушным и приговор оправдательным, хотя он не во всем был согласен с другом. «Есть в атомном мире гораздо больше наблюдаемых вещей, чем это снилось гейзенберговской философии», — так впоследствии выразил его точку зрения теоретик Розенфельд.

Но Паули воодушевило впервые осуществленное стремление пойти в теорию микромира на разрыв с классическим описанием движения. Совсем недавно — в мае — он написал в одном письме: «…я жалею, что не сделался комиком в кино или кем-нибудь в этом роде, лишь бы никогда и ничего не слышать больше о физике». А теперь эта зависть к участи комика сразу исчезла, и вскоре он оповестил того же корреспондента: «Механика Гейзенберга вернула мне радость жизни и надежду!»

А Гейзенберг уезжал в Кембридж тоже воодушевленный — из-за признания Паули. Перед отъездом он отважился наконец вручить свою работу Максу Борну, сказав на всякий случай: «Ладно, делайте с нею все, что сочтете нужным». Это его подлинные слова, и они означали: в корзину так в корзину, в печать так в печать. Но молодая улыбка сквозь усталость несмело просила: лучше все же в печать…

Однако даже теперь, уже доверившись геттингенскому учителю, Бору он копии не послал. Так хоть бы завернуть ему по дороге на денек в Копенгаген! Это представляется столь естественным, что в 1963 году, уточняя с Гейзенбергом события почти сорокалетней давности и прекрасно зная его тогдашний маршрут, историк Томас Кун непроизвольно оговорился: «…и вы немедленно отправились в Копенгаген…» Но Гейзенберг его поправил: «В Англию…»

Там, в Кавендишской лаборатории, он познакомил со своим построением теоретика Ральфа Фаулера — зятя Резерфорда и друга Бора. А потом — 28 июля — Фаулер привел его в Клуб Капицы, где он сделал для участников этого научного содружества вполне серьезный доклад на шутливую тему — «Спектральная зоология и зеемановская ботаника». И молодые кембриджцы, устроившись по традиции на полу вокруг камина, одними из первых внимали гейзенберговскому наброску квантовой механики[2].

А потом он отправился отдыхать. Кажется, в Финляндию. И на сей раз в Данию он не поспешил.

Голос Паули. Тебя это не удивляет, Нильс?

Голос Бора. Пожалуй, я могу его понять…

И он вправе был заметить, что всякое открытие — не только радость, но и бремя. А бремя квантовых открытий тяжелее любых других: их надо охранять от разрушительной мощи собственной и чужой привычной логики. Он мог добавить, что ему ясно представляется состояние Гейзенберга. Тот и в Кембридж приехал уже вымотанным до конца. Фаулер рассказывал, как поселил его у себя, а сам должен был уехать в Лондон и потому оставил гостя на попечении служанки, и вот… Гейзенберг так передавал случившееся:

— Утром я встал, сел завтракать и уснул за столом. Служанка вошла и, увидев, что я сплю, убрала завтрак. В двенадцать она снова вошла и сказала, что приготовлен ленч… Я продолжал спать… Потом, после полудня, она пришла и сказала, что готов чай. Я пробормотал «да», но продолжал спать… Это же повторилось, когда она принесла обед. Около девяти вечера вернулся Фаулер. Служанка была в панике. Она сказала: «Сэр, этот молодой человек, должно быть, уже наполовину мертв».

Голос Паули. Ты хочешь сказать, что он был бы мертв больше чем наполовину, если б завернул в Копенгаген ради дискуссии с тобой?

Голос Бора. Ты угадываешь не мои сегодняшние мысли, а его тогдашние чувства.

Довольно правдоподобно, что вот так и возникла совершенно неправдоподобная ситуация: Бор узнал о механике Гейзенберга не первым, а последним! И когда в июле 1925 года он диктовал свою пророческую фразу о ГОТОВНОСТИ К РЕШИТЕЛЬНОЙ ЛОМКЕ ПОНЯТИЙ, ЛЕЖАВШИХ ДО СИХ ПОР В ОСНОВЕ ОПИСАНИЯ ПРИРОДЫ, эта механика оставалась еще ему неизвестной.

(Жаль, ни Ван де Варден, восстанавливая по датам раннюю историю квантовой механики, ни Томас Кун, уточняя в беседах с ветеранами события той эпохи, ни сам Вернер Гейзенберг, описывая прошлое в книге воспоминаний, этого удивляющего факта не расследовали. Может быть, не сочли его достойным внимания?)

А пока Бор диктовал свое предупреждение о готовности, в те же июльские дни 1925 года геттингенский шеф Гейзенберга решал судьбу его рукописи: в корзину или в печать?


2

Прощаясь с уезжавшим в Кембридж ассистентом, Макс Борн в свой черед мечтал об отдыхе. Однако, поборов усталость, принялся за чтение. Оно было нелегким. Он скоро прервался. Захотелось отвлечься. Подумалось, что надо ответить на недавнее письмо Эйнштейна. На бумагу просилось грустное самоощущение:

«…Я сознаю, что все мои дела — будничный хлам по сравнению с твоими мыслями или мыслями Бора…»

Показнив себя вдоволь, теперь он прервал письмо — оно получалось длинным — и вернулся к рукописи Гейзенберга. На сей раз дочитал ее до конца, не отрываясь. Многое лежало в плотном тумане, но и у него, как раньше у автора, возникло чувство: «Что-то важное произошло?» Прочитал еще раз, уже забыв об усталости. И распорядился — отправить в печать. А сам не мог теперь думать ни о чем другом. Сел дописывать письмо Эйнштейну, и там появились строки:

«Новая работа Гейзенберга, которая скоро будет опубликована, выглядит весьма мистически, но несомненно истинна и глубока…»

Осмотрительность — по выражению самого Борна — удержала его от желания тут же изложить великому поборнику ясности еще туманную суть дела. И поэтому Эйнштейн, как и Бор, тоже ничего не узнал тогда о случившемся.

Но «весьма мистическое» не давало покоя Борну. Он рассказывал:

— Гейзенберговское правило умножения не выходило у меня из головы, и после напряженных размышлений однажды утром я прозрел: вспомнил алгебраическую теорию, которую изучал еще в студенческие годы в Бреслау. Такие квадратные таблицы были хорошо известны математикам. В сочетании с особым правилом умножения они носили название МАТРИЦ. И я увидел, что гейзенберговское символическое умножение было не чем иным, как элементом матричного исчисления. Теперь можно было продвигаться дальше… Я был взбудоражен, как моряк, увидевший вдали, после долгого плаванья, желанную землю.

В те дни его дела перестали казаться ему «будничным хламом». Распознав математическую природу построения Гейзенберга, он тотчас получил важнейшую формулу теории микромира (ее называют с тех нор «перестановочным соотношением»). Короче — он первым строго заговорил на новом языке и много лет спустя написал: «Я немножко горжусь этим».

— …Я только пожалел, что Гейзенберга не было со мной: скоро возникла одна трудная проблема, и мои попытки одолеть ее не привели к успеху…

И тут история позвала на помощь Паули. Однако он не услышал ее голоса. И ему не очень приятно было сознаться в этом. Когда на вилле Маунт Пенсада Бор спросил, что произошло у него с Максом Борном, Паули без труда вспомнил дату — 9 июля 1925 года — и место действия: купе в северном экспрессе, увозившем большую группу немецких физиков на съезд в Ганновер…

Макс Борн. Среди коллег из других университетов был в нашем вагоне Паули — мой прежний ассистент. В свое время я многому у него научился. Он определенно давал мне больше, чем я ему. Когда, бывало, его соседей беспокоило, что он ночами просиживает за письменным столом до рассвета, раскачиваясь на стуле в позе Будды, мы заверяли их, что он вполне нормальный человек, только гений… В экспрессе я перешел к нему в купе и, поглощенный тем, что мне удалось тогда открыть, тотчас заговорил о матрицах и моих затруднениях. Я спросил, не хочет ли он поработать со мной над возникшей проблемой. Но… наткнулся на холодный и саркастический отказ: «Да, я знаю вашу любовь к утомительному и сложному формализму. Вы собираетесь подпортить физические идеи Гейзенберга вашей бесполезной математикой!» И так далее — в том же роде… Видно, даже такие умы, как Паули, не защищены от ошибок: он в ту минуту просто не схватил сути дела…

Теперь, на берегу Комо, через два года, Паули наверняка раскаивался. «Чье сердце настолько уверено в себе, чтобы в нем не промелькнуло сожаления?» Бору он, конечно, объяснил случившееся в тех же выражениях, какие слышали потом от него другие:

«Я ведь должен был вернуть рукопись Гейзенбергу немедленно и потому не успел всерьез поразмышлять над нею и не хотел мешать его собственным планам».

А вообще он любил позлословить над страстью геттингенцев «превращать физику в математику», да только в тот раз выбрал для этого отчаянно неподходящий исторический момент. Макс Борн, любивший повторять, что «математика умнее нас», оказался тогда ближе к истине.

Голос Бора. Он мне говорил про юного Вернера, каким талантливым невеждой надо было быть, чтобы не знать существующего математического аппарата и самому изобрести его, раз он тебе понадобился! А ты не огорчайся — своим отказом ты сделал доброе дело. Правнук одного наполеоновского солдата-испанца, осевшего на немецкой земле, будет всегда благодарить тебя за твою оплошность…

Предложение, отвергнутое Паули в купе северного экспресса, без колебаний принял на перроне в Ганновере двадцатитрехлетний Паскуаль Иордан. И когда в сентябре 1925 года Бор наконец впервые познакомился по корректуре с пионерской статьей Гейзенберга и ловил в ней отголоски их копенгагенских дискуссий, в это время Иордан и Борн уже заканчивали начатое в августе первое строгое изложение квантовой механики. Отдыхавший Гейзенберг по письмам из Геттингена знал об их усилиях. И был счастлив. И условливался в следующей работе вместе с ними придать окончательную форму новой теории.

Вот тогда-то, почувствовав, что его построение становится безупречным и защищенным, он заспешил: ему бы поскорей возвратиться с каникул в Геттинген, а он 31 августа отправил Бору письмо с просьбой похлопотать для него о датской визе. И в легком стиле, как бы не придавая особого значения своей механике (и тем оправдывая себя за молчание — стоило ли сообщать о пустяках!), написал:

«Разумеется, в течение последнего месяца я ровно ничего не думал о физике и не уверен, смыслю ли в ней еще хоть что-нибудь. А перед этим я сочинил… одну работку по квантовой механике, о которой очень хотел бы выслушать Ваше мнение…»

Так в сентябре вместо Геттингена он наконец поехал в Копенгаген! (Идеи, как птицы, в конце концов влекутся к гнезду, где начали еще до полета пробовать крылья.)

Бор рассказывал Паули, как вместе с Вернером они ездили тогда в Тисвиль. Были с ними брат Нильса математик Харальд Бор и знаменитый кембриджский математик Годфри Харди. Был еще русский математик Безикович. В поезде все разговоры шли вокруг новой механики. Математиков восхищало, что физикам вдруг пригодилась техника матриц из высшей алгебры. А трудности физического понимания их мало заботили.

Голос Бора. Это заботило нас…

И он принялся вспоминать, как той осенью вместе с Гейзенбергом начал отыскивать физическое истолкование странностей найденной механики микромира с ее загадочным правилом умножения.


Да, искомая механика была найдена.

И сразу пошла в дело. Поздней осенью 1925 года Паули уже строил на ее основе теорию атома водорода.

…В одно ноябрьское утро Бор разложил на столе корректуру из лондонской «Природы» — текст его обзорного доклада, читанного в августе, — когда вошла Бетти Шульц с письмом из Гамбурга. Быстро пробежав его глазами, он обрадованно подумал, как хорошо, что корректура лежала еще не выправленной и можно было сделать к ней важное примечание. Это позволяло до выхода работы Паули в печати всех оповестить о первом выдающемся успехе только-только родившейся механики микромира.

«Д-р Паули любезно сообщил мне, что ему удалось количественно вывести из новой теории формулу для водородного спектра…»

Голос Паули. Разве уже одним этим я не заслужил прощения за свой отказ помочь Максу Борну?

Голос Бора. Заслужил, заслужил…


3

В Геттингене тем временем было доведено до конца фундаментальное изложение аппарата квантовой механики. 16 ноября 1925 года оно поступило в редакцию «Цайтшрифт фюр Физик», подписанное тремя именами: М. Борн, В. Гейзенберг, П. Иордан. И теперь уже всем стало казаться удивительным, с какой замечательной быстротой явилась на свет новая научная дисциплина.

…А через восемь лет не очень справедливый постскриптум к истории ее возникновения дописала Шведская академия. Она присудила Нобелевскую премию лишь одному из трех соавторов. И в ноябре 1933 года Гейзенберг вынужден был усесться за трудное письмо к своему геттингенскому учителю. Тот получил его вдали от Германии.

«Дорогой Борн!

Если я так долго не отвечал и не поблагодарил Вас сразу за Ваши поздравления, то это объясняется отчасти угрызениями совести, которые я испытываю по отношению к Вам. Тот факт, что я один получил Нобелевскую премию за работу, сделанную в Геттингене нами тремя, угнетает меня, и я, право, не знаю, что сказать Вам… Я верю при этом, что все достойные физики хорошо знают, сколь многое сделали Вы и Иордан для возведения здания квантовой механики. И тут ничего не может измениться из-за ложного решения, принятого посторонними. Но я сам не могу сделать ничего иного, кроме как еще раз поблагодарить Вас за дни прекрасного сотрудничества и признаться, что мне немножко стыдно.

С сердечным приветом — Ваш В. Гейзенберг».

А еще через четверть века, когда старый Борн писал о тех временах в неопубликованных воспоминаниях, он прибавил от себя: «Место и дата отправления этого письма говорят о многом: Цюрих, ноябрь 1933 года! Гитлер был уже у власти, и я жил изгнанником в Кембридже. Гейзенберг не мог написать из нацистской Германии того, что он чувствовал, и должен был дождаться случая, который привел его в Швейцарию».

Бор и Паули, ведя свою нечаянную изустную летопись осенью 1927 года, о будущем Европы не гадали. Их мысли были тогда далеки от трагизма социальной истории века. И драмы людей шли для них пока еще только на подмостках драмы идей.

Она продолжалась.


Теперь они прослеживали, как все обострилось с появлением в начале 26-го той фундаментальной работы трех геттингенцев. Туже всего завязался узел вокруг все того же физически таинственного свойства матричного умножения: A · B не равняется B · A

…От этой смущающей формулы уже нельзя было укрыться за первоначальной надеждой Гейзенберга на Гельголанде: «К счастью, это не очень важно!» ЭТО оказалось сверхважным. И потому стало выглядеть еще более мистическим, чем в те июльские дни, когда впервые поразило своей несообразностью Макса Борна. Оттого-то, напротив, всего поразительней бывал редчайший случай, когда оно кого-нибудь не поражало. Судя по всему, так случилось с Бором.

Неужели он сразу прочитал этот ребус?

Сразу он увидел очевидное: A и B не могут быть числами. Перемножаясь в любом порядке, обычные числа всегда давали бы одно и то же произведение. Нет. Квантовая механика имеет дело не с самими наблюдаемыми величинами, но с операциями над ними. А тут уж возможны непредвиденности: почему бы результату двух операций — A и B — не зависеть от последовательности их проведения?

Самые естественные операции над наблюдаемыми величинами — их наблюдение. Иначе — измерения. Так не в том ли и вся проблема, что ничего нельзя измерить в глубинах материи, не получив оттуда сигнала в ответ на свой вопрос? Сигнал требует энергии и времени. И ответное действие электрона или атома может стоить им дорого. Для них даже самый минимальный сигнал из возможных — квант действия — весьма ощутимая величина. И если при двух операциях — A и B — эксперимент по-разному вторгается в микросистему, мудрено ли, что совсем не безразличен их порядок. Это так несомненно, что просто должно было найти для себя выражение в истинной механике микромира. Вот и нашло:

A · B не равняется B · A

Но когда результат зависит от порядка двух операций (то есть важно, какая сначала и какая — потом), они не могут быть проведены одновременно. Иначе порядок был бы тут ни при чем.

Так забрезжил физический смысл неперестановочности умножения: в микромире есть пары наблюдаемых величин, почему-то не поддающихся одновременному измерению!

Старая, как сама физика, проблема возможностей измерения всегда представлялась лишь технической, но никак не философической. А теперь оказалось, что это вовсе не лабораторная проблема. Микромир, как андерсеновская принцесса, чувствует горошину сквозь толщу перин. И это меняет само устройство нашего знания! Формула неперестановочности умножения превращалась из поражающей нелепости в непредвиденное ручательство за плодотворность найденного пути.


…Как двигалась мысль Бора в действительности — не узнать. И без должной строгости языка не восстановить. Доверимся этой схеме — у нее есть преимущество словесной понятности. И психологически она приводит к верному итогу.

«Можно выразить надежду, что открылась новая эра взаимного стимулирования математики и механики. Наверное, физики сначала будут сожалеть, что в познании атома нам не миновать ограничения обычных способов описания природы. Но хочется думать, что это сожаление сменится чувством благодарности к математике, дающей нам и в этой области инструмент для продвижения вперед».

Написанные в декабре 1925 года, эти боровские слова появились на страницах английского журнала даже раньше, чем на страницах немецкого — фундаментальная работа трех геттингенцев.

Голос Паули. Ты хотел всех утешить и обнадежить?

Голос Бора. И себя тоже.

Отдаются легким эхом сквозь годы его шаги по половицам виллы Маунт Пенсада… Вот он остановился у настежь распахнутого окна, привлеченный прозрачными далями озерного сентября и голосами озерных птиц. А вспоминать продолжал слова. Он мысли вспоминал, как события. Он говорил о приступах уныния и даже отчаяния среди физиков, недовольства и даже гнева среди философов, когда вынужденная ломка старых понятий стала свершившимся фактом.

Пожалуй, никогда еще естествознание не подвергало таким непосильным испытаниям здравый смысл. Новая механика принципиально отказывалась описывать перемещение атомных частиц и квантов во времени и пространстве, признав такое намерение заведомо безнадежным. Так чем же она собиралась заниматься, называя себя на прежний лад Механикой?

Было ясно: раз уж A и B не числа, значит, эти символы ведут о микрособытиях какой-то особый рассказ. И вправду: числа — вполне определенные значения измеряемых величин — появляются в теоретических расчетах не раньше, чем измерение проделано и наблюдаемое превратилось в наблюденное. На языке диалектической логики — не раньше, чем возможное стало действительным.

И не стоит восклицать: да, но ведь они, эти измеренные значения, реально существовали и до измерения! Такое простодушное восклицание не имеет никакого смысла в физике наблюдаемых величин. Она скромно спросит: «А откуда вам это известно?» И у протестующего не найдется ответа.

Она, конечно, согласится, что электрон существует до и независимо от нашего измерения, иначе незачем было бы измерение затевать! Но без наблюдения она откажется судить, скажем, о точном месте его пребывания. И негодующе оспаривать ее позицию будет безрадостным занятием. Да ведь и в самом деле: электрон — это частица-волна; как же ответить с точностью, где он сейчас находится? Как частица — в определенном пункте. Как волна — везде. И надо провести опыт, чтобы он проявил себя как частица, дабы узнать его местоположение в этот момент.

Ничего подобного в классике не бывало!

…Так, надо сыграть матч — иначе в турнирной таблице не появится определенный счет. Имеет ли смысл утверждать, что он существовал еще до игры? До игры реальны — хоть и не равны — вероятности любых исходов…

Не так ли и в новой механике? На квадратных полях ее матриц — ее турнирных таблиц — записываются рассказы о вероятностях возможных в микромире событий. Квантовая механика — это механика возможного, а не однозначного данного. Микромир предстает в ней как вероятностный мир!

Толпились, прося у логики разрешения войти, еще и другие размышления — не строгие, но неизбежные. Мысль как на привязи ходила вокруг да около неправдоподобной и неисчерпаемой формулы AB ≠ BA. Точно стала она пропускным шлагбаумом из прежней механики в новую. А за шлагбаумом Бору все было по душе! Там все было своим — выстраданным его мыслью…

Еще в 1913 году, вводя идею квантовых скачков, разве он не отказался описывать их во времени и пространстве?

Еще в 1918 году, определив вероятности квантовых переходов как внутренне присущие им, разве он не заговорил о господстве случая в атомных событиях?

Все это теперь объединялось в единую систему представлений. И когда он думал о новой механике, у него появлялось заслуженное чувство своего духовного отцовства. Но это же чувство говорило ему, что чего-то главного — всеохватывающего или всеоправдывающего! — квантовой механике все-таки пока недостает.

Может быть, только он один это и чувствовал.

И вот, отослав в декабре 1925 года исправленную корректуру своего августовского доклада и высказав в последних строках напутствие-надежду, что будущее утешит всех сожалеющих о разрыве с традициями, Бор надолго покинул страницы научных журналов. Надолго — вплоть до этой, длящейся на берегу озера Комо, осени 1927 года.


4

Дальние могли подумать: не вышел ли он на перевал? Высшая точка пройдена, впереди — спокойное плато или медленный спуск с горы. Да и почему бы нет? Ему за сорок. Чаще частого — это начало поры учительства без творчества. Начало пожизненной ренты опыта и авторитета. Копья скрещивают другие…

Но ближние-то знали, что все это было не так.

Ближние знали, что на Блегдамсвей и в Тисвиле то была пора мучительных монологов с вечной присказкой (в сторону ассистента): «Не надо записывать…» И столь же часто — пора дуэльных диалогов такой безысходной непримиримости, что в них чудом выживали дружеские привязанности, а нервные клетки не выживали.

Голос Паули. Ты бывал просто неузнаваем. Гейзенберг описывал мне твою прошлогоднюю встречу со Шредингером — ты вел себя предосудительней, чем я…

Голос Бора. Разве это возможно? Нет, я не говорил, как ты, «остеррайхише шлямперай»[3], я только отстаивал достигнутое понимание.

Голос Паули. Жаль, меня тогда не было в Копенгагене!

Голос Бора. Ах нет, не жаль! — слышится, как впервые не согласился Бор. — Для Шредингера это было бы слишком…

…Знакомое многим физикам и прежде, имя цюрихского профессора Эрвина Шредингера стало к середине 1926 года известно всем благодаря его четырем последовательным публикациям в немецких «Анналах физики». Над первой из них он работал уже на исходе 25-го года — в те дни, когда Бор писал о неминуемом ограничении старых способов описания природы. Но история любит пошучивать (пусть не преисполняются гордыни пророки): открытие цюрихского теоретика, на первый взгляд, шло вразрез с этим прогнозом.

И в скольких душах поднялось ликование!

Зачем печали отхода от обычных способов описания? Вся прелесть работы Шредингера в том и состояла, что для механики микромира нашелся давно испытанный математический аппарат. В третьей публикации появился привлекательный термин — ВОЛНОВАЯ МЕХАНИКА. Это было гораздо милее, чем МАТРИЧНАЯ. Вызывала энтузиазм обжитая математика волновых явлений: что-то непрерывно менялось от точки к точке и от мгновенья к мгновенью, как то бывало всегда в классической картине природы. Это «что-то» — названное Шредингером греческой буквой «пси» — описывало состояние и поведение микросистем. Оно еще нуждалось в физическом истолковании, это шредингеровское «что-то», но уже само рождение такой механики было логично, раз де Бройль доказательно ввел идею неких «волн материи». Их длина для тел большого мира сводилась к нулю. Зато в микромире волны материи по длине становились сопоставимы с размерами атомов и электронов.

Тридцать с лишним лет спустя в Цюрихе рассказывали, как Шредингер пришел к своему замыслу: летом и осенью 25-го года его часто видели в местных купальнях — вдохновение он черпал в спокойных волнах Цюрихского озера…

Эта простенькая легенда была бы ничем не плоше легенды о ньютоновском яблоке, когда бы чуть раньше, весною того же года, морские волны не качали у скал Гельголанда другого теоретика, навевая ему совсем другие мысли. Бросая его вверх и вниз, эти морские гребни и провалы вдохновляли Гейзенберга на поиски механики микромира, где господствовали скачки. (Очевидно, в одном и том же каждый находит лишь те стимулы, которых жаждет. Их источник — не вне, а внутри нас.)

Гейзенберг думал об электроне-частице и квантовых прерывностях. Шредингер думал об электроне-волне и непрерывности колебаний. Оба думали о равно реальных ипостасях микромира и потому создавали РАВНОПРАВНЫЕ механики.

Но обоим захотелось преувеличить права собственного детища. И ничто не могло заставить их отказаться от таких притязаний, хотя тогда же было доказано главное: обе механики на несхожих математических языках рассказывали о микромире одно и то же! Однако их создателям хотелось слышать больше, чем говорили математика и эксперимент. Тут поднимала голос скорее философия физики, чем сама физика. И для обоих столкновение с Бором было неизбежным.

Первым пришел черед Эрвина Шредингера. И не случайно.

Построив свою волновую механику на полгода позже, он зато сразу же приписал ей непомерные возможности. Уж не Цюрихское ли озеро шепнуло ему однажды колдовскую фразу:

«…движущаяся частица — не что иное, как пена на волновой радиации, образующей мир»?!

У этой метафоры было физическое оправдание. Недостаточное, но было.

Когда на колеблемой глади озера нет-нет да и вздыбливался пенный гребешок, это свидетельствовало, что там удачливо наложились друг на друга волны разной длины и разной высоты: в окрестностях гребня они погасились взаимно, а в том месте, где он поднялся, взаимно усилились. Сформировался движущийся «волновой пакет». Так отчего бы не предположить, что микрочастицы — это пакеты волновой радиации, образующей мир? Тогда — никакой двойственности волн-частиц. Есть только волны — из них все!

Меж тем волны Цюрихского озера вели себя не совсем так, как хотелось бы Шредингеру: пенные гребешки неизбежно и скоро сникали. Формирующие их волны, двигаясь каждая на свой лад, расползались. Математически — и физически! — из волновых пакетов нельзя было бы построить долговечное вещество мира — разве что пену… Прекрасный физик и прекрасный математик, Шредингер сам это сознавал. Но охота пуще неволи (философия — охота, физика — неволя). «Со временем как-нибудь все устроится…» — повторял он про себя и даже вслух.

Переполненный этой верой, что в принципе уже покончено с покушениями на классическую непрерывность, ранней осенью 26-го года приехал Эрвин Шредингер в Копенгаген…

Голос Бора. А ты знаешь, я пригласил его тогда, в сущности, ради Гейзенберга?

Голос Паули. О нет! Ты пригласил его ради истины. Просто повод и причина в тот раз совпали.


Гейзенберг снова жил в Копенгагене.

Весной 26-го года он покинул Геттинген и Макса Борна по первому зову Бора. А Бор позвал его потому, что с весны освобождалось место его первого ассистента Крамерса.

…Тридцатидвухлетний голландец уезжал навсегда, получив на родине самостоятельную профессуру, достойную его таланта и опыта. А в облегчение утраты Бору оставалось вот это — позвать на его место хоть и совсем еще неопытного, но сверхталантливого Вернера Гейзенберга…

Создатель матричной механики узнал о возникновении механики волновой уже в Копенгагене. Сидя в своей комнате, на мансарде под скатами институтской крыши, он вчитывался в письмо Паули с изложением идей Шредингера и никак не мог освоиться со случившимся. Он говорил историку, что сперва ему явилась пугающая мысль: «Мы оба безнадежно заблудились…» Он сравнил себя и Шредингера с двумя альпинистами, искавшими в тумане путь к вершине горы. Когда туман стал редеть, они увидели с двух разных направлений заветную скалу. Но столь несхожи между собою были открывшиеся им картины — отвесные кручи с одной стороны (квантовые скачки) и холмистые склоны с другой (плавные волны), — что неоткуда было взяться уверенности, будто оба восходят на одну и ту же гору.

Потом он бросился читать статьи самого Шредингера. Математика волновой механики восхитила его своей доступностью. А физика — разочаровала. В нем поднялся протест против попытки вернуться к доквантовой наглядности физических представлений. «…Тут я не верил ни единому слову». Ложной и сулящей атомной физике одни только беды стала казаться ему даже дебройлевская идея волн материи.

Потом были летние каникулы 26-го года. Их последние дни он решил провести у родителей в Мюнхене. И там узнал, что на семинаре у его старого учителя Арнольда Зоммерфельда будет выступать автор волновой механики!

…Хотя Шредингеру оставался еще год до сорока и принадлежал он к поколению Бора, что-то заметно старило его. Старомодные очки в непритязательной оправе? (А в ходу были оправы броские — совиные.) Старомодная речь с чуть возвышенным словарем? (А в ходу был словарь иронический — вольный.) Или, может быть, это сама старомодность его философии природы прибавляла ему годы?

Семинар был многолюдней, чем обычно. И пестрее по возрасту. Присутствовал даже директор Мюнхенского института экспериментальной физики стареющий Вилли Вин — давний противник квантовых новшеств. Но волновое новшество — это было совсем другое дело! Всем своим видом он выражал одобрение, когда Шредингер говорил, что пси-волны обещают вернуть микромиру классическую непрерывность. Ему, Вилли Вину (вдобавок еще и реакционеру в политике), этого было довольно для торжества, как если бы после недавней революции вновь возвращалась в Германию династия Гогенцоллернов.

С нескрываемой досадой слушал он подстрекательские возражения хорошо ему известного двадцатипятилетнего «недоучки Гейзенберга». Он еще помнил, как три года назад этот выпускник университета не смог ответить на экзамене, что такое разрешающая сила микроскопа (!). Он до сих пор негодовал, что заступничество Зоммерфельда все-таки обеспечило невежественному юнцу степень доктора философии. И еще больше негодовал, что этот юнец, придумавший дурацкую матричную механику, позволял себе критиковать создателя механики истинной за излишнее доверие к волновым пакетам и вообще за генерализацию волн. Потеряв наконец самообладание, Вин вскочил (забыв о своем возрасте) и прокричал (вспомнив о своем чине): «Молодой человек, вам еще надлежит учиться физике, и было бы лучше, если б вы изволили сесть на место!»

Голос Паули. Старый болван едва не вышвырнул его вон…

Голос Бора. Ну, зачем же болван! Он был когда-то хорошим физиком! Для понимания происшедшего достаточно слова «старый»…

Даже Зоммерфельд, как ни благоволил он своему ученику, доводов Гейзенберга не поддержал: он был пленен красивой легкостью, с какой выводилась из волнового уравнения Шредингера уже известная теория атома водорода. Гейзенберг сам пережил эти чувства раньше, да ведь не о том шла речь!

Человек, который понял бы, о чем речь, находился далеко…

Гейзенберг (в воспоминаниях). Я отправился домой в довольно удрученном состоянии. И, должно быть, в тот же вечер написал Нильсу Бору о несчастливом исходе этой дискуссии. По-видимому, именно в результате моего письма он сразу пригласил Шредингера провести несколько сентябрьских дней в Копенгагене… Я поспешил вернуться в Данию.

5

Видна внезапная улыбка, мелькнувшая на хмуром лице Шредингера, когда он, выходя из вагона, увидел Бора и Гейзенберга вдвоем на копенгагенской платформе. День был хорош, и Дания прекрасна, а беседы с Бором — давно желанны, и хмурился Шредингер только от бессонной ночи в поезде. А улыбку вызвало юмористическое наблюдение: молоденький Гейзенберг рядом с Бором выглядел как недавно побитый мальчик, позвавший на помощь отца.

…Спор начался тут же, на перроне, как засвидетельствовал младший из троих. Прямо на перроне — точно ради символа «физика в пути»! И с той минуты не прекращался.

Шредингер остановился у Бора и вскоре заболел. Впрочем, для сути происходившего это значения не имело: когда он слег и фру Маргарет принялась выхаживать его с умелостью матери пятерых детей, в главном — в общении с хозяином дома — для него ничего не изменилось. Ватаге маленьких бориков было, разумеется, сказано, что надо вести себя тихо, но, воспитанные демократически, они резонно возражали: «А папа?!» Нет, папа не шумел, однако его тихо неумолимый голос часами раздавался из комнаты, где лежал больной. Когда мама вносила туда печенье и чай, настоянный на травах, бывало видно, как отец, точно лечащий доктор, говорит-говорит-говорит, а у окна стоит дядя Вернер Гейзенберг и молчит-молчит-молчит. А больной? Опираясь на локоть, он вдруг приподнимался в кровати и начинал отвечать-отвечать-отвечать, но совсем не так, как отвечают врачу.

…Оба нападали и оба защищались.

В контратаках Шредингера для Бора не содержалось ничего нового. Они возвращали его к началу начал: к тем недоумениям, какие он сам преодолевал, вводя еще в 13-м году представление о квантовых скачках-переходах в атоме.

Шредингер. Вы наверняка осознаете, что вся эта затея с квантовыми скачками неминуемо приводит к абсурду… Говорится, что электрон совершает перескок с орбиты на орбиту и при этом испускает свет. Предполагается ли, что в таком перескоке есть постепенность? Или он происходит разом — в один присест?.. Если перескок происходит в один присест, мы должны спросить себя, какова точная картина поведения электрона во время скачка. Почему он не испускает непрерывного спектра, как того требует электромагнитная теория? Какие законы управляют им в ходе перескока? Иначе вся эта идея квантовых скачков — чистейшая фантазия…

Так через много лет излагал соображения цюрихского гостя молчаливый свидетель спора Гейзенберг. Тысячу раз уже слышал Бор эти безысходные соображения. И давно уже убедился в бесплодности этой мнимо безошибочной логики.

Бор. То, что вы говорите, абсолютно правильно. Но это вовсе не доказывает, что квантовых скачков нет. Это доказывает только, что мы не можем их вообразить, что предметно-изобразительные представления, с помощью которых мы описываем события повседневной жизни и эксперименты классической физики, становятся непригодными, когда мы приходим к описанию квантовой прерывности. И нам не следовало бы удивляться этому, раз уж мы сознаем, что замешанные тут процессы не входят непосредственно в опыт нашего бытия…

А Шредингер возражал, что формирование наших представлений его не интересует («я предпочитаю оставить это философам»). Он требовал лишь точного отчета о событиях в атоме («и мне неважно, какой язык вы изберете для разговора о них»). Он утверждал, что стоит только отказаться от электронов-частиц и оставить волны материи, как все проясняется («то, что казалось неразрешимыми противоречиями, вдруг исчезает»). И за стеклами очков — нервическое поблескивание упорства.

Догадывался ли он, каково было Бору столкнуться с таким пренебрежением к природе наших понятий и с таким безразличием к языку нашего познания! То был удар по натянутой тетиве. И стрела сорвалась.

Не с той ли минуты превратился Бор, к изумлению Гейзенберга, в «почти лишенного милосердия фанатика»? Он забыл слова и жесты древней роли радушного хозяина. Иная роль поглотила его целиком: он должен был обратить в истинно квантовую веру этого замечательного язычника. И вот вместо утренней улыбки — встревоженно поднятые брови: «Вы обдумали мои вчерашние доводы?»

А Шредингеру всегда дурно спалось — не только в поезде. Бессонницы делали его неработоспособным в ранние часы. А Бор спал ночи напролет сном ребенка, намаявшегося за день. И, подобно Гейзенбергу, был жаворонком — не совой. В другую пору он терпеливо ждал бы, когда гость проснется, но тогда… Гейзенберг рассказывал: «Спор начинался рано утром». И в этом было нечто тягчайшее для Шредингера: Бор попросту его будил. Он тоже не мог иначе!

Голос Паули. Это ужасно. Теперь я понимаю, почему Шредингер слег. Простуду он перенес бы на ногах… Тяжела наша совиная участь…

Однако Шредингер был не из тех, кого берут осадой. Ни многодневной, ни многолетней, как показало будущее. С ним и штурмом нельзя было ничего поделать, как показало еще раньше его детство… Он жил у бабушки-ирландки в Англии, когда его мать решила пересилить мальчика, легко писавшего стихи, но не любившего музыки. Пришел учитель и сказал: «Сейчас я возьму ноту на пианино, ты же изволь ее спеть!» А Эрвин отвечал совершенно как Гамлет в истории с флейтой: «Но я — не пианино, из меня нельзя извлекать ноты!» Тем дело и кончилось…

Худой, покорный, очень интеллигентный, лежал он, бессильно вытянувшись на постели, и слушал непреклонно возвышавшегося Бора. Однако единомыслия не получалось, потому что для обоих оно могло быть достигнуто лишь ценой философской капитуляции противника. А философия — это последнее, что капитулирует в мыслящем человека. (Логика ее не сокрушает.)

И когда с обеих сторон все логические аргументы были уже многократно исчерпаны-переисчерпаны и ни у хозяина, ни у гостя уже не оставалось в запасе ничего, кроме сказанного-пересказанного, Шредингер вдруг взорвался знаменитой фразой:

— Если эти проклятые квантовые скачки действительно сохранятся в физике, я простить себе не смогу, что вообще связался когда-то с квантовой теорией!

И в ответ на этот крик души услышал:

— Но зато все мы чрезвычайно благодарны вам за то, что вы это сделали! Ваша волновая механика принесла с собою такую математическую ясность и простоту, что явилась гигантским шагом вперед…

Бор снова был неузнаваем: внезапное радушие в голосе и светлейшая улыбка на лице. Отчего бы? Да оттого, что спор окончился. Не разрешился, но окончился: с последней репликой Шредингера ушла из многодневной дискуссии наука вместе с драмой идей. А пришло другое: драма характера. И к Бору психологическим скачком вернулось все его добросердечие.

Слышится:

— Выздоравливайте, мой друг! Спокойной ночи.

Выходя вслед за Бором и с больничной осторожностью прикрывая дверь, Гейзенберг не удержал вздоха облегчения.


6

Вздох облегчения был преждевременным. Теперь для него, для Гейзенберга, наступала пора испытаний. Но он не знал этого.

Происшедшее было в его глазах равносильно поражению Шредингера: хотя тот и не сдался, но защитить свою волновую ересь не сумел. А если так, не значило ли это, что вся ФИЗИЧЕСКАЯ правда оставалась на стороне механики матричной — механики частиц и квантовых скачков!

Гейзенберг (историкам). …Электрон всегда рисовался моему воображению в виде маленькой сферы. Я, бывало, говаривал только одно: «Иногда, конечно, можно с пользой называть его волной, но это не более чем способ разговора, а физическая реальность тут ни при чем».

Так случилось то, что не могло не случиться: вместе с волновой ересью Шредингера завелась в теории микромира корпускулярная ересь Гейзенберга. И второй ересиарх с такой же отчаянной досадой предавал анафеме волны плюс непрерывность, с какою первый проклинал частицы плюс скачки.

А Бор?

Гейзенберг (в воспоминаниях). А Бор пытался во всем учитывать одновременное существование и корпускулярной, и волновой картин. Он держался убеждения, что лишь обе эти картины, хотя они взаимно исключают одна другую, могут совместно обеспечить полное описание атомных процессов.

…Когда мальчикам, несмотря на их протесты, все-таки приходилось отправляться спать, а Маргарет уже успевала разведать, отчего ее Нильс выглядит сегодня вечером таким усталым, раздавалась его фраза:

— Ты знаешь, я хочу подняться к Вернеру…

Всякий раз это звучало как только что принятое решение. Толчок изнутри поднимал его на ноги.

Нередко он возвращался с полдороги и озабоченно спрашивал, есть ли еще в доме портвейн. И, держа бутылку в согнутой руке как лечебную микстуру, поспешно уходил, точно наверстывая потерянную на возвращение минуту.

А Гейзенберг у себя в мансарде уже слушал, как знакомые шаги, становясь все явственней, берут пролет за пролетом по ночной институтской лестнице. И он спешил к двери, чтобы отворить ее, раньше чем Бор постучит. Но порою он не торопился — ничего, кроме неумолимости, не слышалось ему в этих приближающихся шагах. Неумолимая неутомимость двигалась на него по темной лестнице. И он припоминал испытания недавно уехавшего Шредингера. И отступал к ночному окну в покатой стене мансарды, ощущая себя загнанным под крышу беглецом. И не отворял двери до стука.

Разносился по мансарде негромкий стук. Вслед за тем бутылка портвейна в сильной руке пересекала плоскость дверного проема, и это служило знаком непримиримости, как древнее «иду на вы!». Значит, спор сегодня будет идти на износ — старое вино и впрямь понадобится обоим как тонизирующая микстура. Снова будет схватка во имя единственной цели: понять — ПОНИМАЮТ ЛИ они квантовую механику с ее парадоксами. И снова будет критика его, гейзенберговской, неприязни к равноправию частиц и волн.

Всякий раз поражало: что уже приоткрылось интуиции Бора, да все никак не могло открыться до конца и заставляло его самого казниться этими полуночными дискуссиями? Как решался он утверждать, будто чего-то фундаментально главного они еще не понимают и что-то всеобъемлющее должны еще отыскать?

…Сызнова — в несчетный раз — придирчиво расследовали они один мысленный эксперимент за другим. И Гейзенберг не знал, что делать со своей корпускулярной ересью, ибо неизбежно приходилось считаться с волнообразностью электрона-частицы. А Бор не знал, КАК ОБЪЯСНИТЬ, что при полной несовместимости волн и частиц ПРИРОДА ИЗБЕГАЕТ ПРОТИВОРЕЧИЙ. (В этом духе позднее сам Гейзенберг сформулировал мучившую Бора проблему.)

Одно экспериментальное явление чаще других непонятностей погружало их с головой в те ночные споры. И заставляло перед рассветом глотать бодрящее вино. А были это всего лишь треки заряженных частиц — электронов, протонов, атомных ядер — в туманной камере Вильсона.

Белые ниточки тумана. Каждая — след одной пролетевшей частицы. Белый шлейф невидимого самолетика высоко в небесах. Это не образ, а точное отражение происходящего: частица в камере, как самолет в небе, летит сквозь пересыщенные пары и вызывает по дороге выпадение капелек влаги. Они и прочерчивают белым пунктиром путь частицы.

Эти белые нити прямо показывали, что движение электрона можно все-таки проследить во времени и пространстве, не так ли? И даже сделать зримым, не правда ли? Когда камеру Вильсона помещали в сильное магнитное поле — как это впервые осуществил в Кавендише около двух лет назад, в 24-м году, Петр Капица, — траектории тяжелых частиц отчетливо искривлялись. А треки легких электронов и вовсе превращались в окружности, напоминая атомные орбиты. На фотоснимках их можно было видеть невооруженным глазом.

Орбиты электронов? Да ведь матричная механика началась с утверждения, что они ненаблюдаемы. Что же было делать с таким вопиющим противоречием между теорией и опытом?

Бор и Гейзенберг задавали друг другу простейшие вопросы и не находили ответов…

Гейзенберг (в воспоминаниях). Ни один из нас не умел растолковать, каким образом следовало достигнуть примирения математического языка квантовой механики со столь элементарным явлением, как траектория электрона в туманной камере… Оттого что споры наши часто продолжались далеко за полночь и, несмотря на длительные усилия нескольких месяцев, к удовлетворительному результату не приводили, мы оба начали приходить в состояние изнурения, и наши нервы были напряжены до предела…

Однако, задавая друг другу одни и те же вопросы, они ныряли на разную глубину. Бор и тут доискивался чего-то фундаментально главного в УСТРОЙСТВЕ НАШЕГО ЗНАНИЯ и настаивал, что оно, это главное, пока от них ускользает. А Гейзенберг?

С улыбкой самоосуждения, запоздавшей на тридцать семь лет, он говорил в феврале 1963 года историку, что прежде всего хотел утвердить единовластие механики частиц и скачков. И потому все надежды возлагал на изворотливость ее формул:

«Математика достаточно умна и сделает все сама — без умствования физиков».

И, прибавив к своей изначальной ереси еще и эту, упорствовал в обеих.

И когда глубокой ночью закрывалась наконец его дверь и он оставался один, в медленных шагах спускавшегося по лестнице Бора ему все чаще слышалась глухая нота копившейся день ото дня отчужденности.

Голос Паули. Разумеется, это не могло не кончиться взрывом. Ах, жаль, меня тогда не было с вами!

Голос Бора. Конечно, жаль… Но ты тоже не знал еще решения, и просто взрыв был бы громче.

Головокружение

1

Ничто так не связывает ищущих, как безысходность спора. Хочется непрерывного поединка. Часа друг без друга прожить нельзя. Но и вместе быть уже невозможно…

В Копенгагене длилась зима, успевшая незаметно превратить год тысяча девятьсот двадцать шестой в двадцать седьмой. Прошли рождественские каникулы — начался новый семестр. И в середине февраля настал наконец критический день.

Бесшумно падал снег. И взрыв был бесшумным. Вечером, поднимаясь наверх, Бор вдруг приостановился — на большее не решается почтительно смиренное воображение, — приостановился посреди лестничной тишины и повернул обратно. Гейзенберг, уже слышавший за своей дверью его шаги, не сразу сообразил, что они начали удаляться. Случившееся дошло до него, когда шаги совсем замерли в колодезной глубине безлюдного за поздним часом здания.

Он бросился памятью назад — в их сегодняшнее говорение после семинара… Была черная доска в опустевшей аудитории. Белый виток спирали на доске — путь электрона в туманной камере. И рядом — перечеркнутые белыми крестами формулы. И сильные пальцы Бора, крошащие палочку мела. И в голосе — нота подавленной нервозности: «Это снова не ответ, пора согласиться, что мы не понимаем чего-то главного!» И взгляд в сторону. Вспомнилось и собственное ощущение капелек пота на лбу — от бессильного и тоже подавленного раздражения… За окном мансарды — в черной белизне вечернего снегопада — исчез Фёллед-парк. Не умея согласовать случившееся с бесконечной терпеливостью Бора, Гейзенберг коротко успокоил себя: «Ничего, погода лыжная — в Норвегии все разрешится».

Утром он увидел Бора в вязаной шапочке и толстом свитере. У ворот стояло такси. Бор уезжал в Норвегию один. Недавнее приглашение отправиться туда вдвоем и выходить на лыжах примиряющее понимание отменялось! И что всего менее походило на Бора — отменялось единовластно, без обсуждения.

Гейзенберг (историкам). Ему захотелось побыть и подумать в одиночестве. И, я полагаю, он был прав…


Впервые бог знает с какого времени дни Бора проходили без диалогов и монологов. В снегах Норвегии он оставался с утра до вечера своим собственным собеседником-ассистентом. Но ни утрами, ни вечерами — в тепле долинных и горных пристанищ — он ничего не записывал. Для его размышлений не нужен был язык символов — достаточно было слов.

Открытие, к которому он шел по снежной целине, не сумело бы явиться в минутном озарении. Вынашивая оправдание квантовой теории за ее посягательства на ценности классического миропонимания — оправдание полное, а не по частным претензиям! — он, как адвокат, готовящийся к процессу, взвешивал в уме все обстоятельства дьявольски запутанного дела. Мысль его начинала издалека.

Галилей… Ньютон… Всемогущие уравнения классической механики, позволяющие проследить от точки к точке, от мгновенья к мгновенью всю историю любого движущегося тела — в будущее и в прошлое, — стоит только изменить в этих уравнениях знак времени с «+» на «–». Великолепная самонадеянность Лапласа: дайте физику точные значения координат и скоростей всех частиц вселенной в данный момент, и он предскажет состояние мира в любой иной момент, близкий или далекий. Логически принудительная картина железной необходимости — однозначного детерминизма: если вы сегодня плачете или смеетесь, это было задано расположением и скоростями всех атомов еще в незапамятные времена первозданного хаоса. Исходные данные — «начальные условия движения» — определяют единственным образом все, что должно случиться. Возможное и существующее совпадают. Это только НАМ кажется, что в физических событиях есть выбор вариантов. А в действительности есть лишь НАШЕ практическое незнание начальных условий. И законами случая — игрой вероятностей — мы лишь скрашиваем СВОЮ неосведомленность в детальной истории природы. А сама-то она доподлинно знает свою историю с абсолютной точностью — вот уж в чем никогда не сомневалась классическая физика!..

Однако сомнение именно в этом всезнании природы целиком захватило воображение Бора в дни норвежского уединения.

Новым было не это сомнение, а то, что оно стало решающим для оправдания квантовой картины микромира.

В тех раздумьях физика превращалась в философию, а философия — в физику. Не потому ли и сбежал он тогда из Копенгагена — от споров с чистым теоретиком? Тут все решалось в более глубоком споре с самим собою. Надо было окончательно прощаться с основой вековечной натурфилософии: с классическим детерминизмом — железной предопределенностью.

Короче и физичней: с однозначной причинностью.

И он бесповоротно прощался с этой старой иллюзией всего природоведения как физик-философ, единый в двух лицах: отыскивал коренную — физическую! — ПРИЧИНУ БЕСПРИЧИННОСТИ.

Так представляется его умонастроение в снегах Норвегии…


Квантовый постулат уже сам по себе делал однозначную причинность неправдоподобной. Из-за утраты непрерывности переставали работать классические уравнения. Атом, испускающий световой квант, нельзя было с полдороги вернуть в первоначальное состояние. Не существовало «полдороги».

Обнаружилось, что жизнь атома проходит под девизом: или сразу все (переход в новое устойчивое состояние), или вообще ничего (сохранение прежней устойчивости). А когда нет постепенности, исчезает преемственность. И атом не хранит памяти о своей истории. Он как бы всегда нов.

Недоверчивый противник мог возразить: «Да, согласен, квантовые скачки-переходы непроследимы. Но отчего бы им не совершаться всякий раз единственным путем — в строгой зависимости от начальных условий скачка? Это — как прыжок через пропасть в темноте: траектория прыжка остается неведомой. Но ведь была же она? И зависела от точки оттолкновения и от величины да еще направления скорости прыжка в тот исходный момент. Отчего же не предположить, что природе доподлинно известны и начальные условия любого квантового скачка? А тогда в микромире — как в макромире: законы случая только выручают нас из беды неосведомленности. Но в истинном устройстве глубин природы Случай вовсе не участвует! Да, квантовый постулат хорошо обоснован. И уравнения для скачка не напишешь. Ну и пусть! А в принципе даже квантовый постулат оставляет место для однозначного хода событий».

Воображаемый противник был прав. Да и не такой уж он был воображаемый: образ Эйнштейна вставал перед Бором за белой сетью снегопада. Правота противника заключалась не в его доводах, а в другом: чего-то явно не хватало квантовой механике, чтобы с доказательностью противостоять этим доводам.

Пока еще можно было — хотя бы умозрительно — утверждать, что природе известны начальные условия квантовых переходов, да только мы их не знаем, пока еще МОЖНО было говорить ЭТО, никакие доводы не опровергли бы инакомыслящего.

А что, если этого говорить нельзя?

Не обходится ли природа на микроуровне своего бытия БЕЗ ОПРЕДЕЛЕННЫХ НАЧАЛЬНЫХ УСЛОВИЙ движения? Вот когда бы ЭТО открылось! Тогда становилось бы принципиально абсурдным горделивое обещание классика: «Дайте мне точные координаты и скорости всех тел вселенной в данный момент, и я предскажу вам будущее мира!»

Нельзя дать того, чего нет. Классический детерминизм терял бы последнюю опору…

…О каких бы странностях атомного мира Бор тогда ни размышлял, неизменным фоном для его раздумий служило окрепшее в дискуссиях со Шредингером и Гейзенбергом убеждение в реальности волн-частиц. Следовать законам движения классических материальных точек эти микрокентавры не могли. Тысячи раз он думал об этом. А сейчас естественно явилась мысль: не лишены ли они из-за своей двойственности, эти детальки микромира, ВПОЛНЕ ОПРЕДЕЛЕННЫХ КООРДИНАТ И СКОРОСТЕЙ?!

То было ясное предчувствие еще не сформулированного математически фундаментального физического закона.

…Хотя не случилось в снегах Норвегии минуты открытия, однако же была минута, когда перед Бором замаячила эта мысль. И в равномерном беге лыжного времени та минута заслуживала быть как-то отмеченной. Она заслуживала зарубки на лесной тропе. Или охотничьего рожка в тишине. Словом, чего-то похожего на выстрел крепостной пушки, отметившей в Комо приход полуденной минуты, когда семь месяцев спустя — в сентябре того же 27-го года — Бор рассказывал Паули о течении своих февральских раздумий.

Голос Паули. А холодно было в Норвегии?

Голос Бора. Холодно? Ты знаешь, я не заметил…

Голос Паули. Я так и думал.


2

Около двух лет назад, как раз когда в июле 25-го года писал он вещую фразу о ГОТОВНОСТИ К РЕШИТЕЛЬНОЙ ЛОМКЕ, Бору захотелось расчистить от лишних зарослей поляну перед Вересковым домом. Все его мальчики, кроме годовалого Эрнста, принимали в этом участие. В час отдыха ребята уселись на спиленном дереве, а он предложил им подумать над шутливой побасенкой.

— Представим себе кота, которого нет на свете, — сказал он. — Ничего удивительного, если у такого кота есть два хвоста, не правда ли? Но у настоящего кота наверняка на один хвост больше, чем у кота, которого нет. Значит, у настоящего кота три хвоста? Где тут ошибка?

Раньше других соскочил с дерева трехлетний Оге. Он протянул руки и, глядя на свои пустые ладошки, сказал: «Папа, вот кот, которого нет на свете. А где два хвоста?» (Тут бы следовало увидеть предзнаменование: то был блестящий экспериментальный ответ будущего теоретика[4].)

Бор очень любил эту историйку. И мысленно вспоминал ее в снегах Норвегии. Возражающие против странностей квантовой механики не замечали, что их классические доводы бывали равносильны просьбе представить себе двухвостого кота, которого нет на свете. Таким котом были классические частицы-шарики, а двумя хвостами — точные координаты и точные скорости. Меж тем эксперименты, совсем как маленький Оге, протягивали из микромира пустые ладони: там не было классических шариков. И простодушно спрашивали: где одновременно измеримые координаты и скорости?

Этот простодушный вопрос задавала все та же антиклассическая формула: A · B не равняется B · A… Она ведь указывала на пары несовместимых измерительных операций A и B. Тут был теоретический ЗАПРЕТ на одновременное проведение в атомном мире таких измерений. (Кабы одновременное проведение было возможно, не играл бы роли их порядок.) Сразу пришла догадка с разгадкой: а не относится ли такая несовместимость измерительных операций именно к измерению НАЧАЛЬНЫХ УСЛОВИЙ движения в микромире?

Да, разумеется, ответ был готов: с первых шагов новой механики неперестановочная формула умножения прежде всего включила случай, когда A — измерение координаты электрона, а B — измерение его скорости. Но это же и есть начальные условия движения, каких всегда со времен Лапласа просила для своих предсказаний классическая механика! А их-то, оказывается, и нельзя узнать ОДНОВРЕМЕННО. И всего важнее: НЕЛЬЗЯ — без всякой ссылки на лабораторную точность. Вообще нельзя. В принципе. Другими словами, самой природе они одновременно неизвестны. Потому что частицы — вовсе не частицы, а странные частицы-волны!


…Пустые ладошки трехлетнего Оге.

Так уж устроен микромир, если рассказывать об его устройстве на языке макромира — с помощью всех этих давно известных слов: координата… скорость… частица… волна… причинность… случайность… непрерывность… скачок…

Сколько раз он, Бор, говорил и писал об ограниченной пригодности в микромире образов и понятий, рожденных повседневным опытом человечества! Однако эта ограниченность не уменьшала могущества разума и в познании глубин природы. Не загадочно ли? Он готов был повторить вслед за Эйнштейном, что самое непостижимое состоит в постижимости мира. Какой же великой силой обладает выработанный веками язык наших представлений!

Теперь эта проблема ЯЗЫКА нашего познания возвысилась в глазах Бора чуть ли не до ранга главенствующей. В немоте норвежского одиночества он весь был в словах, как в снегах. В обвалах слов. И в безмолвии заснеженных долин, лишенный собеседника во плоти, он придумывал контрдоводы за него: «А почему новое знание надо выражать на старом языке? Физикам надлежит показать, как устроен микромир не в макроописании, а на самом деле!»

Этот атакующий голос заставлял задуматься над одним принудительным свойством любого научного опыта. Точно ребенку, Бор мысленно разъяснял недовольному коллеге (а через два десятилетия в тех же выражениях повторил философски искушенным читателям журнала «Диалектика»):

«…Слово „эксперимент“ может, в сущности, применяться для обозначения лишь такого действия, когда мы в состоянии рассказать другим, что нами проделано и что нам стало известно в итоге».

Этого-то и не рассказать иначе, как на языке реальностей МАКРОМИРА. К их числу принадлежат ВСЕ наши средства наблюдения микрореальности. Незримые и неосязаемые, микропроцессики усиливаются в эксперименте до зримых и осязаемых — поддающихся описанию и анализу.

…Возможно, в час вечернего снегопада за окнами горной скихютте — одной из лыжных хижин, какие не встречаются в равнинной Дании, — прорисовалась в его памяти черная доска с белыми треками электронов и ожила сцена размолвки с Гейзенбергом. Они тогда тем и занимались, что в несчетный раз пробовали разглядеть под зримой маской туманного следа скрытые черты электрона, летящего сквозь камеру Вильсона.

Тут был типичнейший эффект усиления: электрон тратил энергию на превращение встречных атомов в заряженные ионы, а ионы становились центрами туманообразования — на них оседали капельки влаги. Череда этих капелек и создавала видимый трек толщиною в доли миллиметра. Но даже такая малая толщина (порядка 10–1 см) в сотни миллиардов раз превышала размеры самого электрона-частицы (порядка 10–13 см). Внутри своего макроследа он летел как незримая мошка в Симплонском тоннеле. И было бы сверхопрометчиво утверждать, что белая линия на фотографии показывала траекторию электрона. Она ни в малейшей степени не отвечала на классический вопрос: где он находился и куда двигался в каждый момент своего полета? Она, эта линия, не только не опровергала, а демонстративно доказывала ненаблюдаемость электронных траекторий. И заодно — ненадежность представления об орбитах в атоме.

«Траектория» — это понятие решительно не годилось для описания движения в микромире. Так что же — в своем полете сквозь камеру Вильсона электрон целиком находится во власти произвола? Но ведь туманный след все-таки закономерно изгибается — в согласии с магнитным полем, наложенным извне. Стало быть, этот след явно сообщает и кое-что определенное о поведении электрона. Если не о пути его движения, то о чем же?

Он говорит, что условия микровзаимодействий накладывают на случай узду. Хотя координата и скорость электрона варьируют как угодно, есть, по-видимому, управа на их ОДНОВРЕМЕННОЕ изменение. И вот в результате — статистически! — образуется не какой угодно, а законопослушный след. Снова Бор убеждался, что квантовой механике еще недоставало знания работающего тут физического закона…


То пасмурно, то солнечно было в снегах Норвегии, и все время — тихо. Только тройное поскрипывание — снега, ремней и лыж. И в одиночестве — ветер как собеседник.

Редчайшее состояние, когда широко думается вглубь.

И пришла еще одна минута, достойная призывного рожка вдалеке. Это когда приоткрылось начало ответа на самый общий вопрос: как же получается, что ограниченная пригодность языка макромира не убавляет его могущества и в микромире?

Научное описание обязано быть непротиворечивым. Но как могло удовлетворяться это азбучное требование, если в описании квантовых событий главное исходило из противоречий?

Впору было начаться головокружению.

И видится, как однажды на головокружительном спуске он это испытал: в лыжах появилась лавирующая крылатость и в лыжных палках — пульсирующая оперенность. Но, право, не от крутизны оно возникло: он был слишком умелым лыжником. Ему вспомнилось, как в Копенгагене один молоденький теоретик сознался, что от непонятностей квантовой физики часто кружится голова, и как он, Бор, сказал юнцу, что это правильно, прекрасно и неизбежно, а если головокружения не наступает, то это неправильно, скверно, подозрительно и может служить симптомом, что понимание никогда и не придет…

И еще ему подумалось, что он, отец пятерых мальчуганов, мал мала меньше, будет по мере их взросления много раз выслушивать такое же признание, когда им захочется узнать, какой вклад в понимание природы сделал он, их отец.

Потом головокружительный спуск перешел в скольжение по долинной лыжне, и с детской простотою представилось, что враждующие стороны каждого квантового противоречия — это параллельно бегущие пары: они не пересекаются и не путаются, совсем как две колеи одной лыжни. И Бор даже улыбнулся такой славной ребячливости уставшей мысли.

А затем эта ребячливая минута сменилась вполне серьезной. Да ведь и впрямь — разве можно сказать, что волнообразность элементарной частицы БОРЕТСЯ с ее корпускулярностью? Разве операция измерения координаты соперничает с операцией измерения скорости? Философски — это БОРЬБА ПРОТИВОПОЛОЖНОСТЕЙ. Но замечательно, что диалектика такой борьбы еще не открывала: тут противостоящие начала выходят на арену физических взаимодействий НЕ ВМЕСТЕ. Между ними не происходит схватки. И нет победителей или побежденных.

Микромир так необычен, что в классическом описании этой его необычности противоречивые образы и операции предстают как совершенно несовместимые. Или — несовместные. Электрон и световой квант — это частицы-волны по своим ВОЗМОЖНОСТЯМ. Но только одна из этих равноправных возможностей реализуется в одном эксперименте. А в лаборатории не происходит ничего иного, кроме того, что может происходить в природе.

Наш единственный язык познания сохраняет могущество и в микромире оттого, что классически несоединимые черты атомной действительности не исключают, а ДОПОЛНЯЮТ ОДНА ДРУГУЮ!

…Можно, конечно, лишь гадать, так ли оно было, но исторически верно, что именно в феврале 27-го года Бор пришел к этой освобождающей мысли. Тогда, в норвежском одиночестве, он действительно впервые произнес этот глагол — ДОПОЛНЯЮТ! Пока только глагол, без громкого и всеохватывающего — ПРИНЦИП ДОПОЛНИТЕЛЬНОСТИ. И без еще более громкого — ТЕОРИЯ ДОПОЛНИТЕЛЬНОСТИ, как продиктовал он Паули уже на берегу Комо. (И как позднее Паули предлагал называть квантовую механику по сходству с теорией относительности.)

Однако сама идея, что несовместимости не исключают, а дополняют друг друга, она-то и была решающим шагом. И тридцать с лишним лет спустя Гейзенберг недаром уверял историка, что Бор привез с собою из Норвегии свой знаменитый Принцип комплементарности. Правда, в свете уже знакомого нам рассказа Оскара Клейна о последующих муках тисвильского лета 27-го года слова Гейзенберга выглядят как округление истории. Но он-то имел право на такое округление: он первым — сразу и драматически! — убедился, что Бор выходил в снегах Норвегии свое понимание непонятного.

Еще не сбросив штормовки на руку и не скинув лыжной шапочки, похожий на забредшего в столицу охотника-промысловика, Бор приостановился в институтских воротах на Блегдамсвей и влюбленно оглядел трехэтажную квантовую обитель с мансардой. На его обветренных губах была несмелая улыбка возвращения. Из подъезда студенческой припрыжкой зябко выскочил ему навстречу Гейзенберг.

Они смотрели друг на друга не без смущения. И оба могли спросить друг у друга: «Что нового?» И оба могли ответить: «Кое-что есть!»

Голос Бора. Понадобится ли нам портвейн?

Голос Гейзенберга. Не думаю!


3

Это снова было опрометчиво, как полгода назад, когда он не подавил вздоха облегчения после дискуссии Шредингер — Бор.

— Жаль, черт возьми, что меня тогда не было в Копенгагене! — повторил свою присказку Паули (теперь уже в последний раз, ибо их изустная летопись, в сущности, подошла к концу).

Голос Бора. А ты был! Тебя было даже слишком много. Я только и слышал от Вернера: «А Паули это одобрил», «А Паули написал — да будет отныне день в квантовой механике!» Право, лучше бы тебя в те дни было поменьше…

Дело в том, что, пока Бор выхаживал в снегах Норвегии решающие философско-физические идеи, с Гейзенбергом повторилась в Копенгагене гельголандская история. Теперь в заснеженном Фёллед-парке он набрел на новую физико-математическую догадку. И была она не менее замечательна, чем та — островная. И, совершенно как тогда, он поспешил изложить ее прежде всего Паули. Его письмо на четырнадцати страницах ушло в Гамбург 23 февраля. Паули ответил тотчас. На этот раз его суд был еще более милостив. Не дожидаясь возвращения Бора, Гейзенберг превратил черновик своего пробного письма другу в законченную статью. Она-то и была ответом на боровское «Что нового?».

А содержался в той рукописи первый математический вывод долгожданного физического закона, ставшего вскоре мученически знаменитым под именем СООТНОШЕНИЯ НЕОПРЕДЕЛЕННОСТЕЙ!

Долгожданный физический закон? Это звучит несколько нелепо. Но для Бора это было совершенно так: в формуле Гейзенберга — совсем коротенькой — он увидел воплощение собственных норвежских раздумий. Точно действовала в том феврале между Норвегией и Данией передача мыслей на расстоянии. А поражаться было нечему: разве на протяжении всей зимы они искали в своих изнуряющих спорах что-нибудь иное, кроме правды природы? И то, что они долго искали ее вместе, а нашли порознь и одновременно, только показывало, как близки они были к финишу, когда разлучились ненадолго, устав от мнимой безысходности своих разногласий.


Да, устали оба.

Гейзенберг (в воспоминаниях). …В общем, я обрадовался, что он бросил меня одного в Копенгагене, где я мог теперь поразмышлять об этих безнадежно сложных проблемах вполне спокойно… Я начал подумывать, а не могло ли быть так, что мы все время задавались неверными вопросами. Но где мы сбились с правильной дороги?

Он настойчиво твердил, что квантовая механика должна иметь дело только с наблюдаемыми величинами, а треки электронов были воочию наблюдаемы. В чем же дело? И вдруг он вспомнил прошлогодний коллоквиум в Берлине, когда Эйнштейн сказал ему: «Да, но лишь теория решает, что мы ухитряемся наблюдать!» Слова эти вспомнились Гейзенбергу как-то за полночь, и он вскочил от внезапного осознания их истинности, ускользнувшей от него в Берлине.

«Я мгновенно проникся убеждением, что ключ к вратам, которые так долго оставались закрытыми, надо искать именно здесь. Я решил отправиться на ночную прогулку по Фёллед-парку и как следует обдумать это. Мы всегда так легко и бойко говаривали, что траектория электрона в туманной камере доступна наблюдению. Но то, что мы в действительности наблюдаем, быть может, представляет собою нечто гораздо более скромное. В самом деле, все, что мы видим в туманной камере, — это отдельные капельки влаги, которые несравненно больше электрона…»

Конечно! Только это и утверждали, взятые вместе, теория возникновения туманов и теория размеров электрона-частицы. Эйнштейн был прав: лишь физическая теория вправе решать, что же мы наблюдаем! И пока Бор спал той ночью в норвежской скихютте и отдыхала в забытьи его намаявшаяся мысль, Гейзенберг кружил по ночному Фёллед-парку во власти той же догадки, что точность в одновременном измерении координаты и скорости электрона недостижима: нет у природы ответа на такой сдвоенный вопрос. А потому и спрашивать ее надо о другом. Еще до зари он вернулся к себе на мансарду и сел за вычисления. Разумно поставленный вопрос представился ему так:

«…Может ли квантовая механика описать тот факт, что электрон только приблизительно находится в данном месте и только приблизительно движется с данной скоростью, и как далеко мы можем СВОДИТЬ НА НЕТ эту приблизительность».

К утру прорисовался на бумаге обольстительный в своей простоте математический ответ. И откристаллизировался он все из той же неклассической формулы — A · B не равно B · A. Но теперь не самими измерениями оперировал Гейзенберг, а ВЫНУЖДЕННЫМИ НЕОПРЕДЕЛЕННОСТЯМИ в их результатах.

На разумный вопрос квантовая механика не замедлила ясно ответить: поиски траектории электрона в туманной камере или поиски электронной орбиты в атоме потому бесцельны, что НИКОГДА НЕ СХОДЯТ НА НЕТ ОДНОВРЕМЕННО обе неопределенности — в местоположении электрона и в его скорости. Как бы идеально тонок ни был эксперимент, они могут сообща уменьшаться лишь до поставленного природой предела. И так красиво все получалось: этот предел задает квант действия — та знаменитая постоянная Планка, что всегда и всюду в микромире возвещает свое последнее слово.

Новая формула, в то утро еще никому не ведомая, кроме обитателя мансарды на Блегдамсвей, выглядела скромнее скромного, но она равносильна была небывалому утверждению: да, природа, разумеется, законопослушна, однако вовсе не точна! Это придавало математическую форму убеждению Бора: природа — вероятностный мир. В ней есть выбор возможностей!

И вот на стол перед ним легла рукопись Гейзенберга. Довольно было для начала бегло просмотреть ее страницы, чтобы нахлынуло чувство внутреннего подъема. Бор увидел математической чеканки оправдательный приговор стольким странностям микромеханики! В этом приговоре прочитывалась математическая эпитафия классической причинности: если строго доказано, что неопределенности неустранимы, то однозначного хода событий в глубинах материи нет.

Если доказано?.. Так вот ведь доказано — выведено из основ! Да, им уже не понадобится тонизирующая микстура. И Паули был абсолютно прав: «Утренная заря»!


Но тут же, сквозь ощущение торжества, заговорило в нем и другое понимание: он мог и должен был вывести это Соотношение сам! Он вплотную подошел к цели. И привели его к ней более широкие и углубленные размышления. Так отчего не сделал он последнего шага? И это понимание — что не сделал! — родило чувство смутное и язвящее, прежде ему незнакомое.

Однако… однако это не было тщеславной завистью к успеху младшего. Он подумал о самой молодости младшего — о разделявшей их разнице в шестнадцать лет. И то была впервые его посетившая ревность к безоглядной стремительности молодого сознания, пришедшего к цели кратчайшим путем.

В таком смешении чувств застал его Оскар Клейн. Рукопись Гейзенберга лежала раскрытой на странице, где привораживала глаз формула Соотношения Неопределенностей.

Оскар Клейн (историкам). …Поначалу Бор отнесся с истинным восхищением к этой замечательной формуле. А в то же время стало ему как-то не по себе, быть может, потому, что все это роилось в его собственной голове, да не успело оформиться до конца.

И то, что стало Бору как-то не по себе — как-то так не по себе, как никогда не бывало прежде, — исподволь сказалось в событиях последующих дней.

Словно бы ничего необычного не заключалось в том, что он принялся читать работу Гейзенберга по второму разу — уже не бегло, а пристально. Но в самой его пристальности на этот раз чувствовалась нервичность.

Он сознавал, что в нескончаемых спорах минувшей зимы сам подвел Гейзенберга за руку к границам «земли Тома Тиддлера», как говаривали резерфордовцы, что означало «заветное золотое дно». И страстно хотел, чтобы они вместе прорвались туда. К этому он был совершенно готов. Но психологически он не был готов к роли ведомого. И не из гордыни — никто из маститых так легко не признавался перед лицом любых юнцов в своем незнании, — не из гордыни, а от непреходящего и столькими страданиями мысли заслуженного ощущения, что все равно это ЕГО ЗЕМЛЯ, кто бы ни проложил на ней новой тропы.

Уже при беглом прочтении рукописи, несмотря на охватившее его ликование — «вот оно, искомое!», — он мельком заметил, что там не все в порядке. И теперь следовало досконально выверить — безупречно ли доказано то, что доказано? Когда второе чтение подошло к концу, все замеченные слабости всплыли наружу. И нервности прибавило предчувствие, что их устранению отнюдь не поможет красноречие Паули: «Да будет день!» Паули не дал воли своему обычному критицизму. А теперь этим будет защищаться Гейзенберг.

…Слышится, как в ближайший вечер Бор спросил у Маргарет: «Кстати, у нас есть еще тот португальский портвейн?»


4

Но нет, схватка началась не в тот вечер и не на мансарде.

Был конец недели, когда директор преуспевающего института может безболезненно позволить себе уехать за город на два-три дня, особенно если нужно обдумать без отвлекающих помех кое-что сверхсущественное. А возможно, Бор решил предварительно испытать свои возражения в мирном диалоге с тихим единомышленником. В общем, до разговора с Гейзенбергом он отправился в Тисвиль с Оскаром Клейном. В те же дни предвесенняя погода начала марта — это запомнилось Гейзенбергу — выманила и его на природу. Он поехал с канадским физиком Форстером на дачу к фру Мор. Тоже в Тисвиль.

И вот они встретились. Нечаянно. На прогулке. Под открытым и приветливым небом. Это походило бы, если б было условлено, на встречу дуэлянтов за городом — подальше от лишних свидетелей. В роковой тишине. И секунданты были у обоих: у Бора — Клейн, у Гейзенберга — Фостер. Поздоровались без улыбок. Отмерили расстояние. Достали пистолеты. В стороне за деревьями дежурил экипаж… Ах, нет, для их дуэли надобна была другая сцена и другой реквизит. Черная доска. Палочки мела.

Оба не спешили сойтись для объяснения. Старший — по сложным психологическим причинам, а младший?

«…Я чувствовал, что у Бора вызовет недовольство мое истолкование проблемы…» (Гейзенберг — Куну).

Но вместе с тем:

«…я никогда не послал бы мою работу в печать, прежде чем не узнал бы, что Бор одобряет ее».

А для такого одобрения она должна была сначала пройти через чистилище. Словом, уехавшие из Копенгагена, они не могли уехать друг от друга.

Гейзенберг явился перед Бором на мартовской дороге, точно вытащенный из лесной чащи притяжением его мысли. От неожиданности они доверчиво улыбнулись друг другу. И в продолжение улыбки Бора раздались слова восторженной оценки Соотношения Неопределенностей. Это был пряник. А затем взметнулся кнут: монолог о неясностях в аргументации Гейзенберга.

…Пряник и кнут? Да нет, этот расхожий образ не вяжется с Бором. Кнут и пряник — обдуманность тактики. А Бору она была чужда. Он обдумывал ход идей, но не обдумывал поведения. Оно складывалось непреднамеренно — из велений вечно его одолевавшей силы: неутоляемой жажды ясности.

Гейзенберг сразу перестал улыбаться. Хоть и предвидевший недовольство Бора, он почувствовал растерянность: атака началась совсем не с той стороны, откуда он ее ожидал.

«Я не знал, что мне в точности отвечать на возражения Бора…»

Признанный основоположник матричной механики, он уже попривык весело рассказывать, как «засыпался у Вилли Вина» на экзаменационном вопросе о разрешающей силе микроскопа. Такой грешок недавней юности только красил молодого гения. Но теперь, на мартовском проселке, не замшелый Вилли Вин, а наисовременнейший Нильс Бор уличал его в неумении строго обращаться с теорией классического прибора. А оно, это старомодное уменье, становилось крайне важным: в рассмотрении мысленных экспериментов нельзя было отвлечься от неизбежного взаимодействия классического макроприбора с неклассической микродействительностью! (Так самоновейшему Пабло Пикассо следовало уметь вполне классически грунтовать холсты, чтобы послушной кистью изображать видения своего неклассического видения жизни. И в рассуждениях теоретика-квантовика нужна была эта классическая грунтовка.) С разрешающей силой микроскопа на сей раз у Гейзенберга было все в порядке, да только там существовали другие тонкости, а с ними-то он и обошелся в своем анализе грубо. Возник туман. Ставилась под удар достоверность самого вывода Соотношения Неопределенностей.

…Разумеется, Гейзенберг не сомневался, что все проделал с должной полнотою. А услышал на мартовской дороге, что в одном пункте допустил небрежность (с апертурным углом микроскопа), в другом — допустил путаницу (смешал саму скорость с ее неопределенностью), в третьем… Унизительно было сознавать, что он ничего не может возразить. И ничто не шло на ум, кроме беспомощно растерянного: «А Паули это одобрил».

Ему бы сразу повиниться! А он, в гордыне возвестителя Утренней зари, стал оскорбленно сравнивать длину взметнувшегося кнута с размером своих промахов. Нашел, что слишком длинен кнут, и замкнулся в плохо скрытом негодовании.

Но с Бором нельзя было так себя вести: Бор понял бы и оценил негодование в ответ на свою неправоту, как это уже бывало. А тут вся очевидная научная правота была на его стороне. Прочее не имело значения. И под приветливым небом того памятного дня они как-то нехорошо расстались — в еще большем разладе, чем накануне внезапного отъезда Бора в Норвегию.

Гейзенберг (историкам). Внутренне я был чуть ли не в бешенстве от этой полемики, и Бор уходил тоже заметно рассерженный, потому что сумел распознать мою реакцию, хотя я старался внешне ее не выдать.

Оскар Клейн объяснял историкам состояние Бора так: «Его восхищение способностями Гейзенберга было почти безграничным, и то, что тот оказался не на высоте анализа проблемы, явилось для Бора гнетущим открытием».

А Гейзенберг, возвращаясь в Копенгаген, знал, что там — у черной доски — ему еще предстоят решающие испытания. Облака уже наползли на Утреннюю зарю. В критике Бора не чувствовалось хрупких мест. И это подавляло. А ведь Бор наверняка сказал не все: он просто не успел выразить еще и то свое недовольство, к которому он, Гейзенберг, как раз и готовился заранее. Да, конечно, им вновь не миновать спора о физическом равноправии обеих механик микромира. Короче — спора о реальности образа волн-частиц.

«Я хотел вывести всё из своей матричной механики, и потому мне не нравилось привлекать к этой проблеме волновую теорию» (Гейзенберг — Куну).

И он знал: то, что ему это не нравилось, не могло понравиться Бору. Однако он уже впрок отрепетировал защиту физического единовластия своего аппарата:

«Я бы сказал так: „Да ведь у нас есть последовательная математическая схема, и… в природе нет ничего, что не могло бы быть описано этой схемой“».

Он уверен был, что таким доводом обезоружит Бора. Но теперь эта его уверенность пошатнулась. Вынужденный сутью дела прибегнуть к волновым представлениям в мысленном эксперименте с микроскопом, он обошелся с ними без должной тонкости. И вместо того чтобы разоружить Бора, сам его вооружил.

Он возвращался на Блегдамсвей в дурном настроении.


5

Вспоминая те мартовские дни 27-го года всего через пять месяцев после того, как они отошли, Бор и Паули в своей изустной летописи на Лаго-ди-Комо не ощущали их отодвинутости в историю — в завершенное былое. Для них они были былью, которая быльем еще не поросла.

Голос Бора. Ты поймешь, как непросто это далось мне — сказать про такую работу, что для публикации она еще не созрела…

Голос Паули. Понимаю. Самому господу богу нелегко было бы откладывать Утреннюю зарю…

Голос Бора. Но едва ли ты знаешь одну подробность происшедшего, ту крайнюю черту, до которой все докатилось.

Гейзенберг (историкам). Через несколько дней мы снова встретились в Копенгагене, и Бор втолковывал мне, где я был не прав, и пытался объяснить, что в таком виде статью печатать не следовало бы. Помню, как это кончилось: у меня брызнули слезы — я разрыдался, потому что просто не сумел вынести давления Бора. Все это было крайне неприятно…

Голос Паули. Настоящими слезами?

Голос Бора. Настоящими, детскими… Но разве я мог поступить иначе?

И ему очень хотелось добавить: в человеческом общежитии никогда не известно заранее, как должен разрешаться конфликт между беспощадной честностью и щадящей добротой. Но науки не существовало бы, если б честность не брала верх надо всем остальным, ибо критерии истинности в науке лежат вне человека. Они принадлежат миру. Оттого-то этике научного творчества снисходительность чужда. Так, стало быть, на самом деле, ПОКА НАУКА ОСТАЕТСЯ НАУКОЙ, в ней не бывает житейского конфликта между честностью и добротой.

Наука оставалась наукой. Когда Крамерс однажды пошутил, что квантовым победам сначала радуются, а потом от них плачут, он не думал, будто однажды его острота материализуется в подлинных — соленых и горьких — слезах.

Гейзенберг. …Спустя несколько дней мы согласились, что статья может быть опубликована, если подвергнется исправлению… И я должен признать, что это были крайне важные улучшения… В конце концов я сделал примечание, что обсуждал свою работу с Бором и что результатом этих дискуссий явились существенные изменения в тексте.

Слезы высохли быстро. И рукопись не увлажнили. Однако оттого, что наука оставалась наукой, приход Утренней зари отложился почти на месяц: только 23 марта 1927 года основополагающая статья о Соотношении Неопределенностей ушла в печать.


Для Гейзенберга испытания кончились.

Теперь испытания начались для его современников. И для всех последующих поколений теоретиков и экспериментаторов, философов и дилетантов, волнуемых устройством природы и устройством нашего знания. Им предстояло — каждому и в каждом поколении заново! — примирять естественные традиции своего человеческого макромышления с самым непредвиденным законом природы.

А для Бора испытания не кончились и не начинались: они длились, точно под его ногами все еще была норвежская лыжня.

В Соотношении Неопределенностей он сразу увидел ярчайшее выражение более общего — даже универсального — Принципа. То, что бродило в его мыслях СЛОВЕСНО, в частной формуле Гейзенберга нашло МЕРУ. Это вдохновляло. Но теперь нужно было взглянуть на всю механику микромира с новой точки зрения. Тогда-то, в преддверии весны 27-го года, он и решил написать работу «Квантовый постулат и новейшее развитие атомной теории», где суждено было впервые появиться на свет Принципу дополнительности. Решение совпало с предложением извне. Потому-то он так легко согласился выступить осенью на конгрессе в Комо с обзорным докладом.

Обстоятельства избавили его от проблемы выбора ассистента: Оскар Клейн — участник последних дискуссий с Гейзенбергом — вновь надолго приехал в Копенгаген. А может быть, следовало с самим Гейзенбергом повынашивать задуманное? Да едва ли после минувшей зимы сумели бы они терпеливо работать вдвоем. Впрочем, не стоило обдумывать этот вариант: Гейзенберг уезжал.

…В начале апреля он уезжал домой — пасхальная весна в Баварских Альпах полагалась ему как награда. Он уезжал измученный и счастливый, не дожидаясь корректуры из редакции «Цайтшрифт фюр Физик». Бор обещал, что выправит корректуру сам. И дал еще одно маленькое обещание. 13 апреля 1927 года ушло из Копенгагена письмо в Берлин:

«Дорогой Эйнштейн!

Перед своим отъездом на каникулы в Баварию Гейзенберг попросил меня послать Вам экземпляр ожидавшейся корректуры его новой работы, ибо он был исполнен надежды, что она вызовет Ваш интерес…»

Далее следовали четыре машинописные страницы размышлений и выкладок в подтверждение истинности и продуктивности нового удивительного закона. А кончалось письмо абзацем, втайне выражавшим ту же надежду, что и просьба Гейзенберга: Эйнштейн окажется их единомышленником!

«…Не буду Вас больше мучить. Обо всем этом поразительном развитии теории можно писать без конца. Как прекрасно было бы, если б я мог снова поговорить с Вами устно о подобных вещах… Я все стою перед соблазном попытаться в маленькой статье прояснить мои мысли по наиболее общим вопросам теории. Но ее развитие идет так бурно, что все новое сразу становится будничным. Все же я надеюсь, что скоро мне удастся приготовить такую статью.

С дружескими приветами —

Ваш Н. Б.».

Слышится, как, пересказав Паули это письмо на вилле Мауит Пенсада, Бор с сожалением заметил, что пять месяцев прошло, а ответа от Эйнштейна он до сих пор не получил.

Голос Паули. Зато теперь подошла к концу твоя обещанная Эйнштейну статья. Надеюсь, сегодня мы поставим точку? Думал ли ты, что будешь завершать ее не легко, а трудно, не весной, а осенью, не в Дании, а в Италии, не с Оскаром Клейном, а с Вольфгангом Паули, не на английском, а на немецком, и, наконец, не до конгресса в Комо, а после конгресса в Комо, и будет она не маленькой, а большой?!

Голос Бора. В самом деле, в самом деле! Все случилось не так, как думалось…

…Вместе с той исторической статьей, разросшейся до солидного сочинения, где не было формул и полно было философии физики, они заканчивали свою пунктирную летопись эпохи бури и натиска. Бор еще рассказал в заключение, как весной он отверг предложение стать президентом Датского Королевского общества. Ужаснула мысль о бездне вненаучных обязанностей, какими наполнится жизнь. Сейчас она была отдана целиком длящейся революции в физике — даже его директорство служило только этому…

И он отказался от высокой чести.


…Они действительно поставили наконец точку в статье. Но не в летописи — там стояло еще многоточие. Как в самой истории.

За окнами виллы Маунт Пенсада снова все прорисовала и вылепила итальянская сентябрьская синева — даль и близь, воздух и горы, воду и тени, стволы деревьев и фигурку Маргарет на берегу. И снова Бору подумалось, как много можно изготовить из одной только синевы!


А потом они пересекали Европу с юга на север, возвращаясь домой.

1977

II

Борис Агапов Взбирается разум

(Главы из книги)

Ньютоново здание

Возможен ли портрет теории?

Портрет мировоззрения?

Портрет культуры, портрет эпохи?

Не изложение, не конспект, не история, не научно-популярный очерк, а именно портрет?

Чтобы в каком-то очень емком и впечатляющем образе были выражены существенные, характерные черты предмета.

Имеет ли право писатель, художник, архитектор, не опасаясь придирок со стороны специалистов, руководствоваться, как всякий человек искусства, прежде всего своим собственным субъективным ощущением, субъективным пониманием предмета и таким путем идти к объективности?


* * *

В Париже я видел проект памятника Исааку Ньютону. М. Леманьи извлек его вместе с другими интереснейшими работами из сокровищницы Кабинета эстампов и предложил обозрению публики в галерее Мансар Национальной библиотеки.

Это была хотя и скромная, но замечательная выставка. Она переносила нас в патетический финал восемнадцатого века, когда искусство даже до падения старого порядка уже нашло принципы и формы, во-первых, противоположные королевскому и, во-вторых, пригодные для передачи пафоса революции. Роскошное, манерное и вместе с тем фривольное рококо было отвергнуто — как стиль тиранов и их любовниц. Рим и Древняя Греция были взяты в образец.

«Спарта сверкает, как молния в сумраке вечной ночи!» — восклицал Робеспьер над пламенем, зажженным в честь «Верховного существа». Это заклинание относилось и к искусству.

Давид пишет свои законодательные картины с изображением доблестной революции. Они похожи скорее на барельефы, даже на камеи, чем на живопись, — четкостью линий, скудостью красок, сжатостью и симметричностью композиции. Строгость и экономия, сухость и статуарность, геометрическая точность в распределении масс, в направлениях движения, в освещении. Все здесь — результат почти математического расчета, все разумно, все обоснованно. Темы этих произведений — героизм и смерть, ничего больше! Это уж много позже, с воцарением Бонапарта, Давид стал писать мадам Рекамье.

Литературность, а лучше сказать — сентенции вторгаются в живопись, в скульптуру. В знаменитой картине Давида «Смерть Марата» две надписи: одна характеризует подлую натуру убийцы, другая (записка Марата возле ассигнации) — доброту и благородство Марата. На монументе-статуе «Слава французского народа» должны были сверкать надписи: на лбу — «Просвещение», на груди — «Природа», на руках — «Сила», на кистях рук — «Труд».

Эмблемы, призывы, аллегории вошли в обиход искусства. Геометрия и арифметика, силлогизм и директива стали его движителями, его конструкторами. Вместе с тем расширились горизонты мысли. Пышный и замкнутый интерьер был взорван, открылись просторы идей; аристократический комфортабельный уют лег осколками у подножия гигантских сооружений, обладателем которых должен был стать народ. Сооружения эти построены не были. Их проекты и видел я на выставке в галерее Мансар.

Там были представлены три архитектора, которых Жак Гилерм назвал «визионерами», имея в виду их фантастичность, их экстравагантность. Двое из них оставили нам не только свои рисунки, но и теоретические соображения о том, что такое архитектура и как они представляют себе архитектурное творчество.

Клод-Николя Леду (1836–1906) считал, что архитектура правит не только всеми искусствами, но и всеми добродетелями, а потому она должна быть «говорящей». Например, поскольку фигура куба — это символ постоянства, она наиболее подходит для «Дома Добродетели». Жан-Жак Лекё считал, что для «Храма Равенства» лучшей формой надо признать шар, поскольку в этой фигуре имеет место наиболее совершенное равенство: все точки шаровой поверхности равно удалены от центра! (Через полтораста лет архитекторы К. С. Алабян и В. Н. Симбирцев построили в Москве Театр Красной Армии как бы по заветам Леду и Лекё: сооружение в плане имеет форму эмблемы Советской Армии — пятиконечной звезды, что легко просматривается… с вертолета.)

Проекты Лекё и Леду поистине экстравагантны. Иногда они напоминают пособия по стереометрии, иногда кофейники и самовары, как, например, проект «Могила Порсенны, царя этрусков», работы Лекё.

Проект Буле, посвященный Ньютону, решительно выделяется среди всех. Это отнюдь не кофейник, это вовсе не только эмблема, это большое прекрасное искусство.

В словаре Ларусс сказано, что Этьен-Луи Булле, или Буле (1728–1799), произвел такую же реформу в архитектуре, как Давид в живописи. Примем это заявление как свидетельство значительности мастера и впаянности его в эпоху.

Только в 1953 году в Лондоне была издана книга, в которой опубликована теоретическая работа Буле: «Архитектура. Опыт об искусстве». Это интереснейшее эссе не было закончено.

«Искусство, — пишет Буле, — есть, в сущности говоря, наука; именно это должны мы видеть в архитектуре».

«В прекрасном все умно», «Не может быть красоты в том, в чем нет мудрости».

«Легко догадаться, что первый закон, который устанавливает созидающие принципы архитектуры, состоит в упорядоченности, в регулярности и что в этом искусстве так же невозможно исключить симметрию, как в музыке отказываться от закона гармонических отношений…»

«Я бы прибавил к этому, — пишет Буле, — что симметрия нравится потому, что она есть образ порядка и совершенства».

Все лишенное регулярности, порядка и симметрии Буле осуждает и считает антихудожественным.

В своем «Опыте» Буле воспевает сферу. Ее он считает самой совершенной формой из всех возможных, ибо она абсолютно симметрична и абсолютно упорядочена. Закон ее построения осуществляется в любой ее точке, в ней нет нигде ни перерывов, ни нарушений формы. Так Аристотель, Птолемей и Коперник считали круг самой совершенной геометрической фигурой, единственно достойной высокого назначения указывать путь планетам. Что поделаешь! В человеческом сознании наряду с продуктивными идеями, как идея причинности, которые соответствуют реальности и помогают строить науку, существуют и передаются из поколения в поколение идеи вредные, портящие понимание природы. Одна из таких ложных идей — представление о лучшем и худшем в природе.

Да, Солнце огромно и мощно, но комар не устроен ли сложнее и «остроумнее», чем Солнце? Да, Солнце есть источник тепла, света и, может быть, еще всяких материальных вещей, важных для жизни на Земле. Но котельная есть тоже источник тепла и электроэнергии и даже горячей воды, что так приятно и удобно?! Теперь мы уже научились понимать, что табель о рангах в мире отсутствует.


* * *

Что может быть более регулярного и упорядоченного, чем мир, каким представлял его себе Ньютон? Любуясь величественной стройностью и регулярностью Солнечной системы, Ньютон назвал ее «изящнейшим соединением Солнца, планет и комет», как называет математик или шахматист изящнейшим наипростое решение сложной задачи.

Столь же изящным оказалось и сочетание творческого духа Буле и научного гения Ньютона. Не случайно, что Буле обратился к ньютонианству как предмету архитектурного воплощения. Я привел так обильно теоретические высказывания Буле именно для того, чтобы подчеркнуть конгениальность художника и ученого.

…На фоне сумрачного неба, по которому мчатся рваные, тревожно освещенные снизу облака — а может быть, это космос раскрывает перед нами свои бездны? — восходит ввысь и необозримо круглится гигантский шар.

Он гладок, на нем нет ни рисунка, ни барельефа, он — чистая сфера, такая, какую воображает геометр или механик, когда готовится к вычислениям ее объема, ее поверхности, ее движения.

Нижним полушарием до экватора она вложена в каменное кольцо, в сравнительно невысокий браслет, который, в свою очередь, утвержден на широком и круглом цоколе. Цоколь очень высок, он составляет треть высоты всего сооружения. Браслет выдвинут из него как бы телескопически, ступенью, уступом. И на нем уже покоится купол сферы.

Купол? Или, может быть, все же сфера?

Да, несмотря на то что сфера до половины утоплена в браслете и цоколе, она остается сферой.

Ибо два пандуса вырублены в каменном массиве цоколя, пандусы, которые гениально продолжают вниз очертания верхнего полушария и делают вполне видимым, пластически ощутимым полушарие нижнее! Пандусы переменной ширины и, главное, переменного угла подъема. Между их основаниями, совсем внизу, видится черное полукружие арки: вход в кенотаф[5]. Сам по себе этот вход, вероятно, не менее десяти — двенадцати метров в высоту, но он кажется ничтожно малым, как леток в улье по сравнению с грандиозностью памятника. Люди перед ним просто муравьишки.

Особенно был озабочен Буле тем эффектом, которого он жаждал достичь внутри монумента. Посетители должны были пребывать на небольшой площадке, поднятой над нижним полюсом сферы. Огромная сфера, совершенно гладкая, лишенная каких-либо деталей, отстояла от них на таком расстоянии, что создавала впечатление бесконечности, не поддаваясь фиксированному взгляду, унося воображение в космос. Постепенно искусственное освещение внутри кенотафа меркло, наступал как бы вечер, и тогда-то, если на дворе был день, над зрителями загорались звезды и планеты, получавшие свой свет через особого устройства воронкообразные отверстия в своде сферы. Так кенотаф превратился в планетарий, что составляло предмет особой гордости Буле. Он ревниво и даже с гневом отстаивал свой приоритет в этой выдумке, хотя навряд ли она была технически осуществима. Как известно, Гегель считал архитектуру самым неполноценным из искусств, ибо она «не в состоянии изобразить духовного в подобающих актуальных условиях, будучи облачена в тяжелую материю, которую она привлекла, как свой чувственный элемент, и обработала по законам тяжести…». Но ведь любому из искусств приходится находить приемы для преодоления косности или недостаточности той материи, «которую оно привлекает, как свой чувственный элемент», даже музыке, если иметь в виду историю усовершенствования музыкальных инструментов. Техника за последние полвека придумала для архитектуры новые «чувственные элементы», вроде железобетона, сверхпрочных сталей и сверхлегких пластмасс, так что, например, на Всемирной выставке в Нью-Йорке можно было видеть гигантскую сферу, которая как бы висела в пространстве, укрепленная почти ни на чем, да и это «ничто» было замаскировано зыбкими покровами льющейся воды, движение которой создавало иллюзию, будто сфера плывет вверх. Но только ли в технике дело? Буле вырубил свои пандусы и этим предъявил «сферический замысел» с большей убедительностью, чем могли бы это сделать все иллюзорные хитрости техники. Новая техника порождает и новое искусство, а новое искусство выражает и новые замыслы, к которым портрет ньютонианства не мог бы относиться. Хорошо в проекте Буле именно то, что в нем ощутимо выступает главная сила Ньютонова мира: сила тяготения, та самая тяжесть, по законам которой и обработал архитектор свой «чувственный элемент» — камень!


* * *

Я был потрясен проектом Буле.

В будущем, когда исчезнут все мотивы для водружения монументов военному начальству или штатским администраторам, кенотаф будет построен. Так будет отмечен трудный и величественный участок пути, пройденный человеческой мыслью к концу семнадцатого века, когда было создано первое математическое изображение нашего мира, модель, еще очень примитивная, очень неполная, однако — в первом приближении — верная.

…Это было грандиозно и прекрасно. Наконец-то давнее стремление к ранжиру, к правильности, к повторению элементов было подтверждено исследованием!

«О возвышенный ум!

О гений всеобъемлющий и глубокий!

О божественное существо, Ньютон!»

Так восклицал Буле, приступая к объяснению своего замысла. Замысел состоял в том, чтобы передать средствами только архитектуры — без надписей, без эмблем, без комментариев — существо ньютонианства.

Художественный портрет мировоззрения!


Если бы кенотаф Ньютона был осуществлен в камне, величественный и мрачный, то он возвышался бы как напоминание о равнодушных и незыблемых законах, управляющих вселенной.

Где-то в бездонной, черной далекости сверкает бриллиант Полярной звезды, и к нему на невидимой нити подвешен невидимый маятник, который отщелкивает секунды и миллионолетия единого абсолютного времени… Из какого-то пункта полной неподвижности проведены невидимые координаты абсолютного пространства… Шары миров и шарищи звезд вращаются бесшумно и вечно по велению божественного часовщика. Никаких событий и никаких изменений! Все — от века и на века!

И люди предстали перед этим зрелищем — потрясенные, благоговеющие, познавшие одновременно и силу разума, и собственную свою ничтожность в неизмеримо огромной и безжалостной вселенной.

Законы механики, написанные по-латыни, как их изложил сэр Исаак: «Аксиомы или законы движения», были вывешены над кафедрами университетских аудиторий всего мира и составили фундамент точных наук двух минувших столетий.

Конечно, если бы Этьен-Луи Буле решился украсить кенотаф (а он считал всякое украшение кощунством по отношению к памяти «божественного» сэра) скульптурами, ему следовало бы не оставлять статую Ньютона в одиночестве. Нет, во имя справедливости он обязан был бы рядом с нею поставить изображения еще трех людей.

Коперника — первого, кто решился освободить науку от главного предрассудка, мешавшего ее развитию: от мысли, что Земля есть подножие господа и человечество этой Земли сотворено и предназначено богом для осуществления божественных начертаний… Что ж! Да здравствует научная смелость, но и жизненная умелость дипломатического каноника, который отдавал государственной деятельности ровно столько духовных и физических сил, чтобы сохранить себе возможность и даже удобность научных занятий! Разум же взобрался еще на несколько ступеней выше.

Галилея, которого надо назвать подлинным и, может быть, первым ученым в современном смысле слова. Да здравствует его подхалимство по отношению к властителям, когда он, например, назвал сенсационное открытие первых планетных спутников именем своего начальства! Да здравствует его предательство, его отречение, произнесенное им перед бандой хозяев, грозивших ему «креслом милосердия», то есть стулом с гвоздями, и «очищением», то есть костром! Он был поставлен на колени, но возвышался над глупцами, как Солнце над тлями. Он произнес набор словес и этим купил себе возможность работать дальше. Ведь ему предстояло еще написать свою механику, что — он знал это! — имело значение для науки не меньшее, чем «Звездный вестник». Разум должен был подняться еще на несколько ступенек…

И, наконец, Кеплера, который почему-то даже спустя двести лет не вознесен в славе своей на достойную его высоту. Да здравствуют гороскопы Иоганна Кеплера, которые он составлял для властителей и богачей и тем питался. А ведь именно он разыскал, нашарил те законы, по которым вращаются все планеты вокруг Солнца! Это было замечательно также и тем, что одна предвзятость мышления была свергнута: архаическая идея, будто равномерное движение более достойно небесных тел, чем движение с переменной скоростью, и круговая орбита более «благородна», нежели какая-либо иная, например эллиптическая. Подобно привилегированным сословиям, привилегированные идеи были и в некоторых науках еще остаются величайшей бедой для прогресса.

Многое из того, чем славен Ньютон, почти совпадает с открытиями Галилея и Кеплера. Надо было сделать только один шаг, чтобы «Ньютоново здание» науки было завершено. Но этот один шаг был последний, и его совершил Ньютон!

И как хорошо, что в нарушение традиций человеческих обществ он был возвеличен уже при жизни своей! Правда, властители не додумались давать ему деньги просто за то, что он Ньютон, хотя было ясно, что миллиграмм его мозга стоил дороже, чем все они, вместе взятые, со всеми их потрохами, коронами и портфелями. Но они все-таки сообразили использовать его по части перечеканки монет для тех махинаций, которые они обычно называют «денежными реформами» и которые служат для ограбления бедных людей: парень головастый, справится! Но уже и то прекрасно, что они не сжигали его, не сажали в кресло милосердия, не давали ему пить цикуту, не морили нищетой, не требовали отречений, а даже наоборот — избрали в парламент, где, по свидетельству современников, он произнес единственную свою парламентскую речь: «Нельзя ли закрыть окно? Кажется, дует».


«Комбинат познания»

Кант был ньютонианец.

Точнее: естественнонаучный фундамент кантовской философии есть Ньютоново понимание мира.

…Был у меня в студенческие годы преподаватель философии, большой и веселый ученый, которого мы, студенты, называли «Целеберримус», что означает по-латыни «многолюднейший», «славнейший», ибо на лекциях его всегда было тесно и слава о нем простиралась далеко за пределы университетских аудиторий.

Он говорил: «В изучении философии есть тройная выгода. Во-первых, люди научаются философствовать, то есть мыслить. Это дается очень немногим. Во-вторых, перед взором изучающего проходят картины мира, как понимало этот мир человечество на протяжении своей истории. Это доступно многим. В-третьих, люди получают университетский диплом. Это могут все».

Целеберримус читал у нас курс введения в философию и вел семинар по Канту. Семинар этот был известен своей строгостью и отпугивал многих. Он был построен на разъяснениях понятий — как понимал тот или иной термин Эпикур, и как понимал его Платон, и как Аристотель, и каким он предстает в «Пролегоменах» Канта, и в первом издании «Критики чистого разума», и во втором издании… Скрупулезная, почти текстологическая работа! Мы изучали «Пролегомены», но научались мы… учиться! Мы начинали понимать, что такое источник, что такое текст, что такое термин, что такое библиография, что такое формулировка… В первые же недели выяснилось, насколько плохо, если ты не знаешь греческого, и насколько ужасно, если ты полез в философию, не зная немецкого… Да, это было введение в высшее образование.

Помню эти кристаллы счастья — дважды по два часа в неделю, выпадавшие мне в моей бездомной и голодной юности. То были уроки чистого мышления. Без зубрежки, без гнусного трепета, что тебя вызовут, а ты ничего не знаешь… Только что оконченная гимназия виделась отсюда, с высоты семинара, как давно прошедший детский дом. Там мы были просто обезьяны, а теперь мы пыжились, чтобы произойти в человека. Нам было трудно. Казалось, наши мозги трещали от развития, им не хватало места под черепной крышкой, и я по вечерам поглядывал в зеркальце на свой лоб, как физкультурник поглядывает на свои бицепсы: выпучился ли, сияет ли?

Мы собирались в самой маленькой аудитории. Два окна из трех были плотно забраны фанерой, и дуло не так сильно (те зимы в Тбилиси были очень холодные), а самое главное — там стояла печурка собственного нашего изготовления, которую топили приносимыми предметами. Там же в углу стоял кабинетный «Бехштейн».

Мы собирались обычно раньше положенного времени: во-первых, чтобы успеть хоть немного подогреть воздух, а во-вторых, чтобы послушать Сашу.

Саша был тоже студент, сын известного композитора Николая Черепнина, тогда директора Тбилисской консерватории. Саша был очень высокого роста, сутул, с длиннейшими, чуть не до колен, руками. Громадная даже для его роста голова имела как бы кубическую форму, хотя и с закругленными гранями. Светло-соломенные волосы были подстрижены на лбу челкой, а вокруг головы спадали до воротника. На большом равномерно розовом лице стоял горбатый нос, блекли светлейшие глаза и всегда просвечивала улыбка, то виноватая, то хитроватая. В общем, это было лицо Гулливера, еще не вышедшего из мальчишества.

Освещаемый вспышками печурки, он принимался за клавиатуру, так что рояльчик прыгал под его сорокапалыми ручищами, и струны того и гляди должны были взвиться из терзаемого инструмента, но мы слушали его с восторгом. Это не было похоже на музыку, но зато, как ни странно, это было похоже на нашу жизнь. Саша играл нас. Он играл нашу неустроенность и нашу злость, нашу боязливую нежность и нашу безнадежность, нашу мальчишескую, головастиковую жажду радоваться и нашу голодуху, неприкаянность, боязнь, виноватость. Мы сами мотались, задыхались, пытались выпрыгнуть, умоляли и злились, как эта прожелтевшая клавиатура под Сашиным ураганом.

— Печ-ка! — вдруг восклицал Саша тонким голосом и ударял всей ладошкой по верхам.

— Печка! — кричали мы в ответ и аккомпанировали каблуками.

Может быть, это и не была музыка, но, несомненно, это было сообщение миру о том, что мы существуем. Впрочем, наш Гулливер был блестящим пианистом и серьезным композитором. Впоследствии мне рассказывали, что он придумал какую-то новую звуковую шкалу, с которой и упражнялся в композиции. Может быть, среди его произведений имеется мистерия под названием «Печка»?

В первый же семинар Целеберримус простоял полчаса за дверью, слушая Сашино творчество. Седой, умудренный, он по духу был ровесником молодого поколения, умнейшим из мальчишек того времени, хотя и чудаковатым.

…Вступительная лекция нас поразила. Она даже повергла нас в смущение, настолько была лишена какой бы то ни было академичности. Наш профессор явно резвился. Он вел себя с нами как с малыми ребятами — забавляя нас, интриговал, говорил языком никак уж не научным. Он даже представлял что-то в лицах! И лишь иногда, как бы вторым планом, перед нами отверзались глубины, которые нам предстояло посетить…

Сейчас, спустя скоро полвека, нет возможности воспроизвести странную лекцию, тем более что в ней — я уверен — не было вульгаризации, а для этого надо слишком хорошо знать предмет и обладать тренированным научным мышлением. Я попытался дать представление только о духе, о характере выступления Целеберримуса, рискуя даже и с такой оговоркой навлечь на себя недовольство большинства преподавателей философии.

Прежде всего наш учитель набрасывал портрет самого Канта.

…Человек болезненной конституции, невысокий, узкогрудый, сутулый, Иммануил Кант обладал редким умением рационально обращаться с самим собой. Еще в ранней юности он определил в себе как главное — замечательный мозг. Это был действительно безупречный аппарат для сложнейших логических построений, вместе с тем способный ставить перед собой самые разнообразные задачи. Для наилучшего использования этого аппарата была составлена программа (нынче наш учитель употребил бы — я уверен — термин кибернетики «алгоритм») жизни — как жить и чем заниматься — на неопределенное время вперед. Оптимальный вариант включал: 1) минимум физических напряжений и 2) минимум сторонних раздражений. Поскольку физических сил мало, все они должны быть направлены только на поддержание мышления. Никаких путешествий, никаких событий, никаких волнений! Полная константность среды: да будет всегда один и тот же город, одна и та же улица, один и тот же рабочий кабинет, один и тот же вид из кабинета! Так что, когда, повинуясь законам природы, тополя в саду соседа разрослись и стали застить башню, на которую философ привык смотреть в часы размышлений, были приняты все меры к тому, чтобы спилить тополиные верхушки до привычного уровня. Алгоритм предусматривал также отсутствие семьи, поскольку семья — тут Целеберримус, я уверен, употребил бы нынче тоже термин кибернетики — есть генератор всяческих помех при умственной деятельности. Алгоритм предполагал также очень строгий распорядок действий во времени. Яхман, секретарь философа и автор «Писем к другу об Иммануиле Канте», которые он опубликовал в год смерти своего шефа, сообщает следующее свидетельство о регулярности его жизни:

«Каждый день после обеда Кант приходил к Грину, находил его спящим в креслах, садился подле него, предавался своим мыслям и также засыпал. Затем обыкновенно приходил директор банка Руфман и делал то же самое, пока наконец в определенное время не входил в комнату Мотерби и не пробуждал общества, которое после того до семи часов занималось интереснейшими разговорами. Это общество так пунктуально расходилось в семь часов, что я часто слышал, как обитатели улицы говорили: „Еще нет семи часов, потому что еще не проходил профессор Кант“».

Говорят, чтобы не слишком засиживаться во время работы, Кант клал носовой платок на стул в углу кабинета возле двери и тем понуждал себя время от времени совершать небольшой моцион.

Множество правил входило в алгоритм поведения Канта. Все они были рассчитаны на сохранение спокойствия, на запрещение всяких помех, всяких отвлекающих раздражителей. Так, например, однажды несколько неприятных минут доставила философу непредвиденно затянувшаяся прогулка в экипаже с неким графом. С того случая никакие силы не могли уже заставить Канта сесть в экипаж, который не был бы в полном его распоряжении! Еще одно ограничение, еще одно ограничение, еще одно «ферботен»!

Система запретов. Пафос границ. Диктатура пределов. Таков был стиль жизни Канта.

Но разве не таков же был и стиль его философии? Разве цель ее состояла не в том, чтобы наконец указать человечеству на ограниченность разума? Поставить точные пределы возможностей познания? Строго определить сферу его действия, вне которой все запрещено, все «ферботен»?!


…Так набрасывал наш учитель портрет Канта и потом переходил к кантианству.

Какой же вид имел сей «кенотаф», сей памятник Иммануилу Канту, в изображении Целеберримуса? Сей портрет трансцендентального идеализма?

О, он совсем не был похож на творение Этьена-Луи Буле, посвященное памяти Ньютона. Он напоминал скорее не монумент, а предприятие.

Это был действующий «комбинат». «Комбинат познания».

В противоположность кенотафу Ньютона, увидеть его снаружи не представлялось возможным. Так бывает, например, с подземными вестибюлями метро. Как в метро, вы не можете находиться «перед» или «возле», но только внутри.

Но зато внутри… О, что там внутри!

Белые стены. Белые полы и потолки. Ярчайший белый свет. Коридоры, огромные как залы. Разветвления и соединения, неуклонный подъем к высшему от низшего.

Теперь сведите брови, сожмите губы для пущей сосредоточенности и вглядитесь в белизну. Она не пуста. То там, то здесь блеснули серебристые грани каких-то агрегатов, совершенно прозрачных, но работающих. Если еще напрячь мысль, агрегаты станут виднее. Теперь вы слышите ровный ритмический шум. Собственно, это не шум и не дрожь, это просто свидетельство того, что где-то внизу идет работа.

Туда нельзя. «Ферботен». Запрещено. Там происходит таинственный, абсолютно непостижимый процесс. Там перерабатывается первичное сырье.

Оно называется греческим словом «ноумен».

Это — единственное, что мы о нем знаем, и то лишь потому, что сами придумали для него такое название.

Что оно такое?

Неизвестно. Никогда не было известно и никогда не будет известно.

Но все-таки?

Оно — реальный мир. Да, именно так. Оно — мир, который совершенно не зависит от нашего сознания. Существует сам по себе, даже если бы всех нас убили.

А мир, который мы видим, слышим и изучаем? Что он такое?

Он сфабрикован нами самими. Он — творение нашего мозга.

Дойдя до этого пункта лекции, Целеберримус делал паузу и оглядывал нас, как поверженных. Мы, конечно, повержены не были. Кое-что мы о Канте слыхали.


* * *

Точнее сказать — мы слышали, что наше обычное отношение к миру есть «наивный реализм» и знаменует неучей. Подлинный аристократизм души получается только после особенной операции, которую надо произвести над этим неотесанным, примитивным мозгом. Мысль должна научиться рассматривать видимый мир как порождение человеческого сознания.

Никто из нас не хотел быть «примитивным», никто не согласился бы на чин «наивного реалиста». Это казалось просто неинтеллигентно. Интеллигентность же начиналась от Канта. Его философия ветвилась сквозь весь девятнадцатый век, пронизывая интеллигенцию всех стран, порождая все новые толкования и варианты… Она принимала сложнейшие формы, испещренные формулами высшей математики. К ней примыкали профессора точных наук, такие, как Гельмгольц; ее критикуя, из нее исходили такие, как физик Мах, завоевавший на свою сторону множество физиков, химиков, биологов… Даже целые группы марксистов вводили критицизм в свой арсенал.

А искусство?

Таинственный человек, знаток астрологии и астрономии, мистик и химик, поэт и историк, голос которого долетал до молодежи как вещий, сам Андрей Белый, в миру — Борис Николаевич Бугаев, писал (и провинция ловила эти книги — с астрономическим знаком созвездия Скорпион, с миниатюрами из часослова герцога Беррийского, с фронтисписами Бакста, рисунками Леонида Пастернака, репортажами Максимилиана Волошина и кованными из меди актавами Вячеслава Иванова…) … сам Андрей Белый писал о критицизме, сиречь о кантианстве (и за ним виделись нам Валерий Брюсов, проницавший бездны тысячелетий и бездны таинственных мистериальных страстей, мастер, повелевавший стихом, как Зевс громами… и неотмирный, вошедший в каждого из нас, как тайна женщины и тайна гибели, Александр Блок, обладавший еще тем обаянием, что был не только самый прекрасный поэт, но, как и все символисты, человек высшей образованности…) … Андрей Белый, потомственный интеллектуал с непомерно высоким лбом и непостижимым взглядом синих глаз, писал о критицизме Канта вот что:

«…Пройдя сквозь призмы символизма и критицизма, мы становимся мудрыми, как змеи, и незлобивыми, как голуби. Без критицизма лучшие из нас задохнулись бы в холодных подвалах мира…»

И заключал:

«…Мы — символисты — считаем себя через Шопенгауэра и Ницше законными детьми великого кенигсбергского философа».

Сколь велика власть особости над юными умами! Как много значил для нас духовный вождь, которому можно быть верным, как верен вассал сюзерену!

Белый, Блок и Брюсов были для меня сюзеренами.

Я искал у них решения тайн. Мне казалось, именно они — стражи искусства и науки — должны открыть передо мной путь к истине.

Я старался из всех сил произвести с моим мозгом ту операцию, от которой мир должен был мне предстать как порождение моего собственного сознания. И не мог. Этого я не мог! Я был очень здоровым парнем, мне приходилось зарабатывать скудные гроши силой моих рук, девушки проходили передо мной одна другой прекрасней, и кантианства у меня не получалось! Как я стыдился своего «наивного реализма»! «Тяжеловоз, першерон, примитивный битюг!» — так ругал я себя, но Коген и Риккерт мне не давались, хоть плачь!

И на семинаре Целеберримуса я ждал, что просвещусь, что посвящусь.

«Борис Николаевич Бугаев, — твердил я себе. — Борис Николаевич Агапов! Тут что-то есть, в этом созвучии, это не напрасно… Нити потусторонних соответствий протягиваются между нами!..»


* * *

Целеберримус обводит семинар грозно-лукавым взглядом и продолжает.

Итак, нечто, что есть реальный мир и сущность чего нам неизвестна и никогда не будет известна, поступает в нижние этажи «комбината познания». Вход туда запрещен. Это есть основное, генеральное запрещение кантианства, его главное и священное «ферботен».

Граница. Ее же не прейдеши.

В нижних этажах «комбината познания» непостижимый объективный мир, то есть сумбур, чертовщина, муть, приводится в вид, годный к употреблению для человеков.

Там, в обстановке строжайшей секретности, заготовительные машины «Пространство» и агрегаты «Время» производят над сырьем первые операции. Они располагают сумбур в высоту, в длину и в ширину, они накалывают его на сетку минут… Теперь уже становится видно, что больше, что меньше, что раньше, что позже.

Так наше сознание превратило непостижимый сумбур в постигаемую природу.

И она заиграла красками, зазвучала, задвигалась… Это и есть наш мир, в котором мы живем и который мы изучаем.

Значит, в реальном мире нет ни пространства, ни времени?

Значит. Ибо пространство и время суть формы нашей человеческой чувственности, не более.

На следующем этаже из выходного бункера заготовительных цехов появляются готовые предметы. Пока это только отдельные детали нашего мира.

Например, появляется камень. Обыкновеннейший серый обкатанный булыга, даже с краснотой лишайника на боку. Самое замечательное состоит в том, что не только глаз видит камень таким, но и рука подтверждает, что он совершенно такой, каким его показывает зрение.

Одновременно с камнем из бункера выезжает, например, солнце. Оно горячее, оно ослепительное, оно круглое…

Все эти детали нашего мира, как детали на фордовском заводе, не должны пребывать в состоянии отдельности. Они тотчас же поступают на сборку.

Сборочный цех «комбината познания» называется… «Коридорий категорий»!

Термин этот — одна из немногих подробностей подлинного рассказа нашего милого учителя. «Коридорий категорий» — это конвейер сборки предметов, сработанных нашими чувствами.

Вот на конвейере появляются булыга и солнце.

Прозрачные агрегаты чистых рассудочных понятий оценивают и то и другое с точки зрения количества, качества и других категорий рассудка.

«Дело чувств — созерцать, рассудка — мыслить. Мыслить же — значит соединять представления в сознании. Соединение представлений в сознании есть суждение», — писал Кант.

Пройдя сквозь все агрегаты категорий, наш булыга и вышеупомянутое солнце поступают в окончательный и главнейший гигантский сварочный стан: в категорию причинности.

И оттуда, из этого стана, выходят уже в виде готовой продукции. В виде суждения: «Солнце есть причина нагретости камня».

Производство завершено. Какая-то часть природы нами познана. Разные, непохожие явления связаны друг с другом.

Ну а в мире реальном, независимом от нашего сознания?

Как там? Нагревает ли солнце камень?

Ха-ха-ха! Там нет ни камня, ни солнца, ни причинности! Во всяком случае, мы ничего об этом не знаем и не должны даже пытаться узнать что-нибудь.

Ферботен.

Запрещено.

Здесь же, в мире явлений, мы можем продолжать наше исследование солнца и камня с любой степенью точности, и это будет научно правильно и полезно для общества.

Покинув «коридорий категорий», мы входили в величественный «зал априорного знания».

Там, иссеченная из алебастра, сияла мертвенным светом формула:

7 + 5 = 12.

Кант считал, что когда мы складываем два числа, например 5 + 7, то сумма, в данном случае 12, появляется как абсолютно непререкаемый результат и не требует никакой опытной проверки. Она бесспорна. Допустить возможность какого-либо иного результата — значит сделать очевидную ошибку.

Следовательно, думал Кант, арифметика заложена в наше сознание вне опыта, она есть познание «априори».

А как обстоит дело с геометрией?

Нужен ли нам какой-либо опыт, какие-нибудь линейки, циркули, угломеры, чтобы знать, что прямая есть кратчайшее расстояние между двумя точками?

Кант полагал, что нет. Что опыт здесь ни при чем. Достаточно представить себе две точки, чтобы с полной уверенностью утвердить, что только прямая есть кратчайшая линия между ними. Аксиома, имеющая характер строгой всеобщности.

Наконец, фундаментальные истины естествознания.

Человек едет в лодке со скоростью пять километров в час и бросает вперед камень со скоростью семь километров в час (относительно лодки). Не ясно ли, что камень летит со скоростью двенадцать километров в час (относительно берега)? Нужен ли какой-либо опыт, чтобы убедиться в этом?

Нет, считал Кант. Достаточно вообразить себе условия опыта, и все станет ясно. Тело вылетает с движущегося тела. Оно сохраняет скорость, какую имело, когда находилось на другом теле, и приобретает еще дополнительную. Значит, если оба тела движутся по одному направлению, то скорость вылетевшего тела равна сумме скоростей обоих тел. Это очевидно, это бесспорно. Значит, мы знаем о законе сложения одинаково направленных скоростей без всякого опыта, прежде всякого опыта, то есть «априори».

Но откуда же такое чудо, что мы знаем о чем-то, не соприкасаясь с этим «чем-то», независимо от наблюдения этого факта природы? Как это возможно?

Кант не признавал никаких чудес. И тут ему на помощь приходила его теория.

Мы знаем из нашего сознания основные положения счисления, геометрии и физики, то есть основные истины о природе, потому что наше сознание и есть тот строитель, который эту природу созидает. Эти истины не восприняты нами от природы, а, наоборот, природа строится именно по этим, лежащим в нашем сознании, истинам.

Вот почему Целеберримус с такой выразительностью описывал нам «зал априорного знания» в кенотафе Иммануила Канта:

— Это поистине святая святых кантианства, его сердцевина, его алтарь и… его саркофаг!

Последние слова, как самые красивые и самые трагичные, наш учитель произносил шепотом.


* * *

Потом, глядя поверх мыслимого саркофага, он обращался к воображаемой двери, расположенной в глубине условного априорного зала. Она была покрыта белой эмалью, по которой черным от хищности готическим шрифтом было выведено сакраментальное слово: «ФЕРБОТЕН».

— Эта дверь, — говорил он, — ведет в философию, которая считает, что никаких истин «априори» вообще нет. За этой дверью Кант хотел похоронить материализм, называющий опыт учителем учителей и практику — творцом разума. Эта философия утверждает, что «комбинат познания» не был сотворен в одно мгновение, а строился многие миллионы лет и перестраивается, достраивается и переоборудуется ежеминутно и никаких таинственных подвалов для переработки «сырья» в нем нет.

С прелестной верой в свой актерский талант Целеберримус останавливался перед воображаемым оппонентом и робко задавал вопрос:

— Нельзя ли хотя бы приоткрыть эту дверь?

— Нет! — дьявольским голосом отвечал ему начальник «априорного зала». — Нельзя, а главное — совершенно не нужно. Система господина Канта, «выделенная из природы самого рассудка по критическому методу, далеко превосходит своим совершенством все, что напрасно пытались или будут пытаться сделать в этой области по догматическому методу на основании самих вещей». Так считает сам Иммануил Кант, и это бесспорно.

— Мы будем взрывать эту дверь. При помощи интерферометра, — говорил Целеберримус с жестами предвкушения.

Как известно, взрыв был произведен в тысяча восемьсот восемьдесят втором гору. Взрывательный аппарат, интерферометр, позволяет обнаружить ничтожные различия в скорости света. Скорость, с которой мчится наша планета в мировом пространстве (около тридцати километров в секунду), достаточна для того, чтобы интерферометр уже отметил разницу между скоростью света, который «нагоняет» Землю, и скоростью света, бегущего ей наперерез. Луч, «нагоняющий» Землю, должен показать меньшую скорость относительно прибора. Так неизбежно следует из закона сложения скоростей, закона априорного, то есть закона, по которому мы строим природу в нашей голове.

Взрыв запертой Кантом двери произошел потому, что никакой разницы в скоростях «нагоняющего» света и «перпендикулярного» света обнаружить не удалось. Эксперимент повторялся множество раз, в различных вариантах, и результат был всегда один и тот же: закон сложения скоростей недействителен, когда скорости эти порядка сотен тысяч километров в секунду.

Это был парадокс непредставляемый. Наука пришла в полное противоречие с очевидностью. Конец девятнадцатого века и начало двадцатого физика провела в напряженных исканиях теории, которая могла бы примирить классические, ньютонианские, кантианские представления с новыми фактами. Эйнштейн по-новому рассмотрел всю проблему. Он пришел к заключению, что ньютоновское миропонимание правильно только для движения тел больших размеров с малыми скоростями, то есть для ограниченного круга явлений. Огромная область явлений не подчинялась тем законам, которые Кант называл априорными.

Пожалуй, никогда еще в истории науки не случалось ничего подобного.

Когда Коперник предложил считать свод небесный неподвижным и вращение звезд объяснять движением Земли, это тоже нарушало очевидность, однако тут можно было привести аналогии из повседневного опыта, которые могли бы помочь всем примириться с новой теорией: например, всякий, плававший по морю, знал, что в минуты отплытия по тихой воде кажется, что не корабль, а гавань движется, удаляясь. Представить же, что скорость света не зависит от скорости движения системы или что пространство само по себе может иметь кривизну, было невозможно. Весь опыт многих тысяч лет восставал против такого положения.

Создавая свою философию, Кант с гневом и презрением выступал против представлений, которые апеллируют к так называемому здравому смыслу:

«Если рассмотреть хорошенько, эта апелляция к здравому смыслу есть не что иное, как ссылка на суждение толпы, от одобрений которой философ краснеет, а популярный болтун торжествует и делается дерзким».

И вот прошел век с небольшим, и все «априорные очевидности» Канта полетели кувырком. Его геометрия, его основные положения физики оказались в числе «суждений толпы» и не более чем достоянием презренного для Канта «здравого смысла».


* * *

Живописное и даже театрализованное вступление в семинар по «Пролегоменам» Иммануила Канта наш добрый Целеберримус завершал примерно так:

— Гиды туристских компаний приводят посетителей на самый верх «комбината познания», отнюдь не потерявшего своей величественной стройности, — к вершине пирамиды. Там в небольшой комнате имеются три достопримечательности.

Первая — это написанные рукою Канта слова: «Мне пришлось ограничить знание, чтобы освободить место вере».

Вторая — круглое отверстие в потолке.

И третья — помело. То самое, которым можно пользоваться для полетов к господу, когда разуму приходится особенно трудно при разгадывании тайн природы.

— Ах, Иммануил, Иммануил, что значит — «С нами бог»! — восклицал Целеберримус с финальным сокрушением и умолкал.

А вчерашние гимназисты разражались аплодисментами, даже и не подозревая, какого мозгового напряжения потребует от них уже ближайшее занятие.


* * *

Кант был, несомненно, великий мудрец и с удивительной тонкостью составил систему, в которой сохранились и внешний, не зависимый от человеческого разума объективный мир (то есть присутствовал материализм) и первенство духа в построении мира явлений, то есть господствовал идеализм. Он расположил все известное науке в его время в таком хитром порядке, что не было ничего лишнего и ничего забытого, и картина познания представала в технологическом процессе в виде очень узкого, ламинарного потока, текущего в строгом бетонированном русле. Раз и навсегда, только так, а не иначе.

Как и многие другие философские системы, кантианство оказалось своего рода дефектной ведомостью знаний человеческих. Обладая очень небольшим количеством сведений о природе, люди всегда нуждались в их обобщении, в их объединении; им хотелось обязательно составить общую картину мира и увидеть в ней не только мир, но и свое место в нем. Им приходилось фантазировать, латая домыслами чудовищные прорехи в точных знаниях и обращаясь к богу тогда, когда никакие фантазии уже не помогали свести концы с концами. Создателям этих систем казалось, что им удалось нарисовать истинный портрет мира. А последующие поколения, вооруженные большим опытом, разглядывали этот портрет и отмечали все наивности, все неточности и всю неполноту его.

По дефектам философских систем можно видеть дефекты точного знания, дефекты науки на протяжении истории.

Кант хотел окончательной истины, истины раз и навсегда. Он считал, что совершил переворот в философии, подобный тому, какой совершил в астрономии Коперник. Сравнение с Коперником можно было бы развернуть и далее. Ведь у Коперника осталось от прошлого гораздо больше, чем об этом существует обиходное мнение. Стремясь соблюсти круговую форму планетных орбит и постоянную скорость движения по ним всех планет (ибо могут ли небесные тела то бежать вприпрыжку, то плестись с развальцей или двигаться по неровным кривым?.. Недостойно предполагать что-нибудь подобное о том, что устроено в наилучшем порядке, да и несовершенные наблюдения тех времен не давали оснований для столь дерзостных заключений). Коперник вынужден был сохранить Птолемеевы эпициклы и экванты, общим числом тридцать четыре круга, «при помощи которых можно объяснить весь механизм мира и все хороводы планет».

Произведя сильнейший маневр против догматизма и произвола метафизических спекуляций, Кант, однако, не мог отказаться от мысли, что рассмотрение разумом собственных воззрений может стать источником знаний о природе — вне всякого опыта и до всякого опыта. И возвел алтарь априорного знания, который через столетие стал саркофагом его философии, как выразился наш Целеберримус.

Кант был в восторге от совершенства своей философской системы. Он видел в ней гибель всякого догматизма и единственный верный путь для развития науки.

Он не заметил, что уже эти утверждения и есть догматизм. Это тем более удивительно, что именно он, Иммануил Кант, написал «Естественную теорию и историю неба» — первую научную космогоническую работу.


* * *

Космогония Канта была важным шагом в науке не только потому, что была предложена гипотеза происхождения Солнечной системы, но также и потому, что это была гипотеза о происхождении. Кант предложил рассматривать природу не только как постоянно повторяющиеся процессы, но как процессы, куда-то ведущие. Непрестанное закономерное изменение материи, ее эволюция, ее история — вот что было предметом исследования Канта. Никто до него в такой точности и такой увлекательной форме не утверждал эволюционизма!

Это была диалектическая, то есть историческая, точка зрения на природу, которая даже диалектику Гегелю оказалась не по плечу. Гегель считал, что «…при всем бесконечном многообразии изменений, совершающихся в природе, в них обнаруживается лишь круговращение, которое вечно повторяется: в природе ничто не ново под луной, и в этом отношении многообразная игра ее форм вызывает скуку» (! — Б. А.).

Он полагал, что лишь в изменениях, совершающихся в духовной сфере, появляется новое. Еще один пример того, что многие философские системы похожи на дефектные ведомости точного знания: эти слова Гегеля писались до 1837 года, а «Происхождение видов» увидело свет в 1859 году.

Когда Кант писал свою космогонию, ни один ученый в мире не мог и подозревать, что не только сила тяготения командует космосом, но и силы электромагнитные, что нет пустоты в мире, что существует гигантская область ядерных реакций и многое другое. Кант создавал свои космогонические обобщения на основании ньютонианского понимания мира, так же как и свои обобщения о пространстве, о времени, о причинности… Так что и тут его система говорит нам о недостатках точных наук, ему современных.

Долгое время гипотеза Канта и независимо от нее созданная гипотеза Лапласа были признанными в науке теориями происхождения Солнечной системы. Как все космогонические обобщения, они могли жить до тех пор, пока не разрушились под напором новых фактов, которые уже нельзя было не принимать в соображение. Но обе гипотезы были логичны и строги в научном смысле.

И вместе с тем — что за тайна? — каких странностей понаворотил Кант в своей космогонии!

Полюбуйтесь на рассуждения, украшающие ту часть сочинения Канта, которая уже не касается собственно образования планет, а предлагает читателю соображения о… их населении.

Без каких-либо серьезных доказательств Кант декларирует населенность живыми и даже разумными существами почти всех планет. Уверенность его в своей логической силе такова, что он пускается в исследование даже качеств наших соседей, обитателей Юпитера, Сатурна и т. д. Не могу лишить читателя удовольствия ознакомиться со способом рассуждения, которым пользовался Кант в данном случае, и прошу только вспомнить его уничижительные тирады против метафизиков, и особенно ту, где он от имени метафизиков сардонически говорит, что куда удобнее исследовать разум, который всегда рядом, чем изучать природу.

Итак, наш критический философ пишет следующее:

«…Тело обитателей Юпитера должно состоять из гораздо более легких и летучих веществ, дабы слабое воздействие Солнца на этом расстоянии могло приводить в движение эти организмы с такой же силой, с какой оно действует на обитателей более близких планет.

…Вещество, из которого состоят обитатели различных планет… вообще должно быть тем легче и тоньше, а упругость их волокон и надлежащее строение их тела тем совершеннее, чем дальше планеты отстоят от Солнца.

А поскольку чем тоньше тело, тем тоньше и дух, то …совершенство мыслящих существ, быстрота их представлений, отчетливость и живость понятий, получаемых ими через внешние впечатления, и способность связывать эти понятия между собой, наконец, проворность при совершении действий, — одним словом, вся совокупность их достоинств подчинена определенному закону, по которому они становятся тем прекраснее и совершеннее, чем дальше от Солнца находится небесное тело, на котором они обитают».

Итак, ко всем астрономическим законам Ньютона и Кеплера прибавляется еще один: «Прекрасность планетных жителей прямо пропорциональна расстоянию планет от Солнца».

А быть может, квадрату расстояния?

Как объяснить подобную игру ума?

Вероятно, теми же причинами, которые вызвали и такие, например, соображения:

«Пары, производимые Солнцем, неподвижными звездами и кометными хвостами, могут от своего тяготения падать в атмосферы планет, здесь сгущаться и превращаться в воду и в влажные спирты и затем от медленного нагревания постепенно переходить в соли, в серы, в тинктуры, в ил, в тину, в глину, в песок, в камни, в кораллы и в другие земные вещества».

Эти строки вы можете найти в одном из величайших научных сочинений мира — «Математических началах натуральной философии» Ньютона в книге III, в главе «О движении узлов Луны».

Для того чтобы не написать подобного, надо было исследовать коралл, пронаблюдать его жизнь, а может быть, даже и поставить какие-то эксперименты, надо было испробовать, можно ли путем медленного нагревания получить ил, и т. д. То же нужно сказать и о планетных жителях, судить о которых можно было бы разве только после того, как были бы определены физико-химические условия на поверхности планет. Впрочем, даже и в таком случае трудно было бы высказать обоснованное заключение, поскольку нельзя доказать, что «жизнь» на планетах может быть только в тех формах, что и на нашей Земле.

Не хотелось бы думать, что лет этак через двести, а то и меньше люди, читая нынешние, двадцатого века, научные построения, будут так же недоумевать, как недоумеваем мы, когда видим приведенные высказывания величайших умов недавнего прошлого!

Впрочем, будем надеяться, что и современники Канта не признавали за его рассуждениями о жителях Юпитера достаточной научной убедительности, какую они нашли в его космогонии.


* * *

Космогония Канта была новостью в науке, и не только в астрономии. Она рассматривала природу (в данном случае — Солнечную систему) в ее историческом развитии, в ее становлении. Она стала преддверием к дарвинизму, к диалектическому и историческому материализму…

Как же он, усмотревший исторические изменения во вселенной, не мог представить себе, что человеческое сознание, что наш разум тоже должен иметь историю.

А он принял разум как нечто раз навсегда нам данное. Он счел извечными априорные принципы познания, то есть то, что внедрялось в мозг и формировало мозг на протяжении огромных периодов.

Каким способом гравировала природа свои законы на мозговой коре, каков механизм передачи от поколения к поколению этих «априорных» принципов — мы пока не знаем.

Но мы знаем, что не чьи-нибудь, а только, а именно черты природы отштампованы в нашем сознании. Бертран Рассел утверждает даже, что кантовское представление об априорном пространстве, абсолютно пустом и бесконечном, могло возникнуть в мозгу человека, который живет в равнинной местности, вроде той, где расположен Кенигсберг.

«Я не вижу, — пишет Рассел, — как обитатель альпийских долин мог бы принять его».

Вот ведь какой материалист! Следуя тем же путем идей, можно было бы заключить, что именно в альпийских долинах, среди кривого горного рельефа, должно было возникнуть представление о пространстве, обладающем кривизной.

«Ну что ж! — мог бы сказать на это сэр Бертран. — Так оно и получается. Понятие пространства, обладающего кривизной, было введено в физику именно в альпийских долинах: Эйнштейн жил в Цюрихе и Берне, когда писал свои первые работы по теории относительности!»

Какое интересное развитие идеи о похожести творения на творца: житель равнин — одна физика, житель гор — другая! Наш Целеберримус до этого не додумался! Но если бы додумался, он, возможно, предложил бы еще звено в цепи подобных рассуждений. Он, например, спросил бы:

«А что же остается на долю жителя лесов?»

«Ха-ха! — могли бы ему ответить. — В лесу — трава, кустарник, подлесок, кроны деревьев — миллиарды листьев заполняют все, что видит глаз. Не так ли заполняют все пространство и все время „мировые точки“ в четырехмерном пространственно-временнóм континууме, который был предложен Г. Минковским и явился геометрической интерпретацией нового представления о времени и пространстве?»

«Но был ли Минковский жителем лесов? — спросил бы наш учитель с жестом предвкушения. — Ведь на территории Ковенской губернии, где родился Минковский, леса занимали всего тридцать два и шесть десятых процента! Достаточно ли это?»

И мы ответили бы ему аплодисментами.


* * *

Неизвестно, как гравировала природа свои отражения в нашем мозгу. Но нельзя ли, например, предположить, что «априорнейшая» аксиома геометрии, которая гласит, что прямая — кратчайшее расстояние между двумя точками, — есть тоже результат «местности», или, точнее, тех условий, в которых жили носители первоначального разума?

Разве преследование добычи не происходит по прямой? Разве прыжок на жертву не есть прямая? Разве удирать по ровной (как в Кенигсберге!) местности не выгоднее всего прямиком?.. Как падает плод? Как летит стрела? Пожалуй, в жизни наших прапрапредков геометрическая аксиома о прямой была важнейшим достижением практического опыта и стала для них бесспорной аксиомой раньше любой из тех, о которых писал Эвклид.

Я не знаю, по прямой ли удирал от драчунов Иммануил Кант, когда был мальчуганом, но что касается моего пятилетнего внука, то он до сих пор еще производит эксперименты со спичками, чтобы сложить пять плюс семь, то есть осуществить формулу «априорного зала» кантовского «комбината познания». А чаще всего он прибегает к помощи пальцев. Боюсь, что или истины математики не априорны, или у мальчонки априорные пальчонки. Но все дело в том, что пройдет год, и операция сложения будет для него столь обыденной, столь бесспорной, столь очевидной, что уже никакие эксперименты ему не будут нужны. И, не задумываясь о том, как возникает научная абстракция, он начнет воображать, что алебастровая формула «пять плюс семь есть двенадцать» существует в нем от века и всегда была ему известна. То же относится и к аксиомам геометрии и к принципам физики.

Ибо тут имеет место одно психологическое явление: выводы остаются, опыт забывается.

«Позвольте, — могут сказать нам, — при чем тут психология? Ведь речь идет о теории познания? Надо ли впутывать сюда психологические факты?»

Но разве сам Кант не впутывал?

Что он считал критерием окончательной и бесспорной истины?

Не опыт, не практику, нет. Какое-либо суждение он считал имеющим характер полной бесспорности и не терпящим никаких исключений в том случае, если в нашем внутреннем видении мы убеждаемся, что всякое иное суждение вызывает в нас протест, то есть что никакой иной вывод для нас внутренне неприемлем[6].

Разве же это не психология?

Не странно ли: вся история науки рассказывает нам о том, как познание стремилось освободиться от ошибок психики, от воздействия субъективности, а тут философ предлагает нам в качестве последнего судьи истины личное, субъективное ощущение истинности — и только! Конечно, это субъективное ощущение должно быть присуще всем людям… Но ведь были времена, когда все люди «ощущали», что бог существует? Значит ли это, что бог существует?

По-видимому, строить науку на основе субъективных, пусть и всечеловеческих, переживаний весьма рискованно!

Именно таким — всеобщим, но субъективным — ощущением было то, что причинность, или главные аксиомы геометрии, или фундаментальные принципы физики суть якобы врожденные свойства нашего «комбината познания», то есть нашего разума. Они пребывают в нашем разуме, а происхождение их из опыта путем абстракции наша психика уже не ощущает. Они кажутся абсолютными и извечными свойствами разума.

Между тем они — дети опыта. Опыт же всегда юн. Он все время женится на реальности, и у него всегда куча детей. Когда Фарадей, Максвелл и Герц обвенчали его с электродинамикой, новое поколение фактов никак не удавалось воспитать в патриархальном ньютонианском духе. Они не подчинялись требованиям механики. Многие ученые долго ломали голову над тем, чтобы приспособить ньютоновскую физику к объяснению электромагнитных явлений, но напрасно. Для многих само понятие поля казалось невозможным: они просили показать им «носителя» этого поля.


* * *

А между тем практика делала свое дело. Она постепенно вводила в сознание людей новые представления, электромагнитное поле стало использоваться в технике, его уравнения вошли в учебники, и вскоре оно стало необходимым понятием науки, не сводимым к тем представлениям, которыми пользовалась классическая физика.

«Люди привыкли оперировать с этими полями, как с самостоятельными реальностями, не вдаваясь в их механическую природу», — пишет Эйнштейн.

И немного дальше:

«Довольно об этом. Прости меня, Ньютон; ты нашел единственный путь, возможный в твое время для человека величайшей научной творческой способности и силы мысли. Понятия, созданные тобой, и сейчас еще остаются ведущими в нашем физическом мышлении, хотя мы теперь и знаем, что если мы будет стремиться к более глубокому пониманию взаимосвязей, то мы должны будет заменить эти понятия другими, стоящими дальше от сферы непосредственного опыта».

«Прости меня, Ньютон»! Это, конечно, здорово сказано, когда это сказано Эйнштейном.

Как хотелось бы знать, как жгуче хочется услышать того, кто получит право сказать:

«Прости меня, Эйнштейн!»

Впрочем, сто против одного, что, если бы даже мне и удалось его дождаться, я все равно ничего бы не понял из его новой теории.

…Но ведь если говорить об истории сознания, надо начинать ее с тех времен, когда мы были даже не обезьянами, а только трилобитами, ихтиозаврами или чем-нибудь даже еще менее приятным.

…Сперва с каждым миллионолетием, потом с каждым тысячелетием, а нынче с каждым годом мы разрушаем раковину, в которой когда-то родились, и сбрасываем то, что мешает нам постигать мир. Мы научились видеть ультрафиолетовые лучи и слышать ультразвуки, мы запускаем наши глаза в космос и наш слух в толщу планеты, наша нервная система включена в приборы, умеющие ловить магнитные изменения не только около Земли, но на Солнце, на Сириусе… Мы можем увеличить предмет в сотни тысяч раз и увеличить тяжесть его в тысячи раз. И мы в состоянии замедлить любое движение в миллион раз и приблизить звезду в тысячи, даже ощупать иную планету, потому что вырастили радарные щупальца длиною в миллионы километров.

Двести лет назад, когда Кант размышлял над разумом и пытался определить границы его возможностей, ничего этого еще не было, если не считать самых элементарных оптических приборов. Коперник же не имел даже оптики. Во Фромборке, в Польше, в «Коперниковой башне», можно видеть восстановленный трикветрум — прибор, которым великий каноник определял угловые высоты светил. Он состоит из трех деревянных палочек и деревянной подставки. И Коперник записал:

«…Если бы я был в состоянии согласовать свои результаты с действительностью, соблюдая точность до десяти минут дуги…»

Десять минут дуги! Для нашего времени это примерно то же, что измерять детали автомобиля шагами. Не так давно косвенными методами исследования удалось определить радиус одной из звезд Сириуса. Это измерение было произведено с точностью до… угловой 0,001 СЕКУНДЫ.

Десять минут и тысячная доля секунды. Вот прогресс инструментального оборудования нашего разума!

Трикветрум Коперника был подарен астроному Тихо Браге, который в конце шестнадцатого столетия заслужил справедливую известность как самый скрупулезный наблюдатель того времени. И Тихо Браге написал стихи, в которых были такие строки:

Вот эти палочки в простой сложив прибор
И им осуществив столь дерзкую затею,
Законы наложил на весь небес простор.
Светила горние во славе их теченья
Кусочкам дерева ничтожным подчинил…
(Перевод Ф. Е. Корша)

Кант работал, когда наука еще была плохо оборудована. Поистине в своей «Критике чистого разума» он исследовал чистый разум, то есть разум, лишенный тех сложнейших познавательных приставок, которые ныне увеличили его мощь неизмеримо.

Он вглядывался в него и не находил в нем ничего такого, что отличало бы его от разума времен Аристотеля. Идея истории разума не возникала в нем. Развитие человеческого сознания, вооруженного системой приставок, усилителей, ускорителей, вычислителей, вправленного в разветвленную сеть общественной организации познания, могло показаться в те времена чем-то принципиально несущественным; ведь, скажем, изобретение вилки для еды не может изменить законов пищеварения. Как известно, за минувшие двести лет наши знания относительно жителей Юпитера не продвинулись сколько-нибудь заметно вперед, однако ощущение невозможной наивности, ненаучности, которое охватывает при чтении вышеприведенных отрывков из «Истории неба», происходит не от накопления сведений о юпитерианцах, а в результате новых критериев строгости и обоснованности научных заключений. Эти критерии не могли бы появиться без прогресса техники и технологии познания, без поразительных успехов в исследованиях жизни вообще, космических процессов вообще.

Кант вглядывался в разум, наблюдал его деятельность с величайшей тщательностью и — как ему казалось — объективностью. Современная наука тоже интересуется этими вопросами. Но какая тут огромная разница! Ныне исследователь мышления работает в лаборатории, обставленной сложными и тонкими аппаратами, задача которых моделировать мыслительные процессы, то есть производить эксперименты, свободные от субъективности. Механизм познания еще очень таинствен, гипотезы сменяют одна другую, к решению загадки идут с разных сторон математики, биохимики, физиологи, успехи кибернетики раскрывают удивительные перспективы, и, пожалуй, кантовские построения в области гносеологии напоминают нам сейчас его соображения о жителях далеких планет. До разгадки процессов познания еще далеко. Может быть, это самая закрытая от нас тайна природы.

«Самое непостижимое в мире, — сказал Эйнштейн, — это то, что мир постижим».

Кант был близок к естествознанию. Оно стало страстью его молодости. Как известно, «Естественная теория и история неба» была не единственным его трудом в области точных наук. Он создал теорию приливов, он писал о природе землетрясений, о ветре, о таинственных явлениях человеческой психики (предлагал дать слабительное мистику Сведенборгу!).

Он знал толк в точных науках, в вычислении, в эксперименте, в логике рассуждений на основе данных наблюдения и опыта.

Философия Канта соответствовала предстоящему прогрессу капитализма. Она приготовила идейную почву для будущей его яростной деятельности. Все разложила по полкам, всему назначила место. Она предупреждала против заоблачных трансцендентных фантазий — они не к лицу деловым людям. Она не советовала тратить мысль и время на философию божественного и предлагала просто верить в бога и не мешать веру с математикой. Она устанавливала непререкаемую прочность морали, без которой капитализм не мог бы утвердить необходимый для него порядок. Она толкала к инициативе. И вместе с тем она была, эта философия, аккуратной, осмотрительной, осторожной, умеренной и свидетельствовала о точности своего творца и своих адептов — как главная бухгалтерская книга солидной фирмы.

В подтверждение этих мыслей можно привести следующую характеристику Канта, которая принадлежит перу известного историка Куно Фишера (1824–1907) и была написана им всерьез, как искренняя похвала кенигсбергскому мудрецу:

«Канта в его философском деле часто сравнивали с купцом, который при всей обширности своей торговли аккуратно высчитывает свое имущество, точно знает пределы своей состоятельности и никогда не переступает этих пределов. Так же точно он с величайшей добросовестностью, как только мог, исследовал способность человеческого познания, и если можно сравнить приобретаемые сведения с покупаемыми товарами, то Кант отделил настоящие товары от поддельных, чтобы, как следует честному человеку, не производить торговли фальшивыми товарами. Он твердо определил имущественное состояние философии, то есть чем она в действительности владеет, что она еще может приобрести и что она, с другой стороны, обманывая себя и других, напрасно воображает в своем приобретении и владении. Это сравнение можно от философии Канта перенести и на его личность. И характер его имеет в себе много черт характера честного купца, и даже его дружеские связи свидетельствуют об этом сродстве, которое он сам чувствовал. Далекий от всякого ослепления, трезвый… Кант принадлежал к числу тех немногих людей, над которыми среди мира, большей частью живущего призрачностью, призрачность не имела никакой власти».

И далее:

«…Во всем пунктуальный и точный, бережливый в мелочах, а где нужно щедрый до самопожертвования, постоянно рассудительный, совершенно независимый в своих суждениях и навсегда бывший самою честностью, правдивостью и верностью, Кант был в лучшем смысле слова немецким гражданином того солидного времени, о котором рассказывали нам наши деды, и представляет столь же примерное и достойное удивления, как и благотворно действующее и отрадное явление».


В Альпийских долинах

Эйнштейн, нашедший теоретический ключ к физическим экспериментам конца девятнадцатого века, нанес уничтожающий удар кантианской гносеологии, однако к самому Канту относился даже с симпатией. Может быть, его привлекала стройность и добросовестность той гигантской логической конструкции «комбината познания», которую создал кенигсбергский мудрец. Может быть, как пишет Б. Г. Кузнецов в своей интереснейшей книге об Эйнштейне, «чтение Канта доставляло Эйнштейну живейшее эстетическое удовлетворение… От работ Канта действительно веет духом Германии — страны Лессинга, Шиллера и Моцарта, так резко контрастирующим с духом Бисмарка…».

Ленин, сурово осудивший Канта с позиций философско-исторических, не питал, как мне кажется, добрых чувств к господину профессору. Помимо того, что кантианство от считал «старым хламом» и даже именовал «трупом», самого Канта он аттестовал как философа «более мелкого» по сравнению с Гегелем.

В «Философских тетрадях» Ленин присоединяется к ядовитым критическим замечаниям Гегеля о Канте, даже выписывает их с сочувственными пометками и значками.

О эти пометки и значки! Эти поля ленинских философских тетрадей! Если можно учиться быть убежденным, если можно перенять научную страстность — вот он, учебник. И какой увлекательный!


* * *

1914–1916 годы. Берн. Между Берном и Россией — зона войны. Это — прочная изоляция: траншея, огонь, кровь… Связь — через Стокгольм. Газета «Речь» шла из России почти месяц.

С первых дней, едва устроились, началась политическая работа величайшей трудности. Надо было распространить на свете идею, которая в первые годы войны многим казалась странной и даже опасной: превращение войны империалистической в войну гражданскую. Надо было победить шовинизм в социал-демократических кругах, то есть победить Каутского, Плеханова, Троцкого, Вандервельде, Ледебура, Мартова, центристов и социал-шовинистов разных стран и разных оттенков.

«Вот она, судьба моя. Одна боевая кампания за другой — против политических глупостей, пошлостей, оппортунизма и т. д.

Это с 1893 года. И ненависть пошляков из-за этого. Ну, а я все же не променял бы сей судьбы на „мир“ с пошляками».

Эти строки — редкие для Ленина. «Вот она, судьба моя…» Кажется, никогда он не писал о своей личной судьбе. Но поистине ему приходилось трудно в эти годы. Трудно в материальном отношении, сверхтрудно в моральном.

Без аппарата, без денег, на чужбине надо было организовать единство левых через границы, пылавшие боями…

Рефератные поездки по Швейцарии, дискуссии, выступления, полемика, редактирование ЦО, подготовка конференций и переписка, переписка…

Как он только справляется со всем!

Именно в эти годы открылось новое в истории коммунизма — подготовка к вооруженному свержению капитализма и к взятию власти. И открывал новое Ленин.

…Статьи оперативные, и статьи для энциклопедии, и собирание материалов к фундаментальным работам, и переписка, переписка…

Казалось бы, ни минуты покоя!

«Мы живем ничего себе, тихо, мирно в сонном Берне. Хороши здесь библиотеки, и я устроился недурно в смысле пользования книгами. Приятно даже почитать — после периода ежедневной газетной работы…»

Это писано через пять дней после того, как был закончен конспект «Науки логики» Гегеля. Начат был конспект, вероятно, в первой половине сентября. Около трех месяцев — и 115 страниц «конспекта», который составляет, в сущности, самостоятельный философский труд о диалектике. Как известно, «Наука логики» — самый сложный по изложению трактат этого философа, популяризаторские способности которого можно оценить крупной величиной со знаком минус. Ленин читал его на немецком языке, делал выписки, зачастую переводя на русский, и нередко переводил еще с этого русского гегелевского на русский человеческий.

По-видимому, это и называлось «приятно почитать»!

Приятно поиграть пудовой гирькой!

И все-таки это было действительно приятно, ибо это была его стихия — книги, наука.

Ленин любил горы и книги.

Я не имею права воображать его душевную жизнь. Это так же безвкусно, как фантазировать его жесты или его внешность, выдумывать его разговоры (вроде: «Ленин быстрым шагом прошелся по кабинету и сказал… письмо к Коллонтай…»). Но мне кажется, можно научно доказать, что он любил процесс познавания, ему нравилась тишина библиотек, как тишина гор, он любил вгрызаться в текст, в материал; вероятно, исследование доставляло ему радость — настолько свободно рождались ассоциации, настолько ярко возникали сопоставления, настолько быстро и точно формулировались выводы… Пока я прополз бы через страницу текста, он бы пролетел сквозь целую главу, оставляя сверкающие реплики и целые абзацы, уже почти готовые для философского сочинения.

Он любил книги и горы, и в горах звуки рояля и альпийские розы, и еще дискуссии о том, какой гриб ядовитый, а какой хороший, — «и мы так азартно спорили, определяя сорта, что можно было подумать — дело идет о какой-нибудь принципиальной резолюции».


* * *

Журналистская привычка к тривиальности толкает меня написать, что в 1914–1916 годах в Берне Ленин идейно вооружался, когда работал над Гегелем. Вероятно, это даже верно. Действительно, глубокое понимание диалектики было оружием в дальнейшей деятельности Ленина. Однако согласился бы сам Владимир Ильич на этот термин там, в Берне? Мне кажется, нет. И не только потому, что он, как антибюрократический человек, терпеть не мог фразности, но прежде всего потому, что, пожалуй, не хотел бы называть вооружением свою постоянную и, вероятно, любимую им потребность доискаться истины.

Нелепо было бы ставить вопрос о том, кто он был прежде всего — ученый или политический деятель. Прежде всего он был и тем и другим одновременно, и в этом его отличие от подавляющего большинства всех других политических деятелей истории. Он обладал специфическими чертами крупного научного работника — поразительной усидчивостью, точностью в работе над источниками, объективностью в понимании материалов, полной независимостью от личных симпатий, от личных интересов, знанием главных европейских языков, разработанной техникой обращения с материалами, систематическим правовым образованием, опытом ясного и точного изложения, не говоря уже о широком знании своего предмета и страстной любви к нему.

Я думаю, что изучать было его страстью не меньшей, чем революционная борьба. У него всегда было так: только наступает тюремное заключение или ссылка — он за книги. Вспомнить хотя бы Шушенское, куда к нему на тогдашний край света шли и шли посылки с литературой. Или тюрьму, где он, чередуя темы научных работ и научную работу с гимнастикой, проворачивал огромный печатный материал и сам писал массу, да еще симпатическими чернилами — молоком, время от времени съедая «чернильницы», которые делал из хлебного мякиша: едва появится начальство, он и съест «чернильницу»! Я. Генецкий вспоминает об аресте Ленина в 1914 году в Поронине. Во время свидания «Ильич сказал нам, что чувствует себя вполне хорошо, много читает, просил прислать целую кучу книг». Арест был нелеп, тюремная камера гнусно грязная, железная койка была покрыта черт знает чем, Ленин обвинен в мерзейшей мерзости — в военном шпионаже, да еще в пользу царя! Словом, было от чего волноваться.

А ему нужны были книги. Целая куча книг!

…Наклонный, вероятно очень скорый, но очень разборчивый почерк. (Луначарский вспоминал: «Пишет он чрезвычайно быстро».) Видно, что мысли опережают руку. Однако и рука тренирована для скорописи. Это — вязь, когда перо не отрывается от бумаги, пока не окончено слово: так скорее. Это — три скорости писания, в зависимости от обстоятельств, и в последней скорости часто пропускаются гласные, приходят на помощь почти стенографические значки, греческая «сигма» заменяет местоимение «этот», математические знаки заменяют слова «меньше», «больше», многие буквы имеют два начертания — где как скорее…

…Щедро выписанные цитаты на русском и немецком языках…

…Точные ссылки на источники…

…Переброски мысли на другие страницы…

А на полях…

На полях — значки, реплики, восклицания, знаки вопроса, буквы сокращенных латинских выражений, отчеркивающие линии — волнистые, двойные, тройные… Как будто тут, на странице, идет бурная дискуссия или проводится какой-то решающий опыт, рождается — тут, на странице, — открытие!

Следишь за кипящим строительством мысли и входишь в жизнь этого мозга, входишь до того, что даже возникает неловкость: имею ли я право наблюдать этот интимный мыслительный процесс так близко, как будто подглядываю и подслушиваю? Ведь написанное не предназначалось для других, и ведь я не исследователь, а скорее поэт, и хорошо ли, что я внедряюсь в это движение умственной страсти, в эти переживания мозга другого человека, который совсем не имел в виду мое присутствие?

Конечно, это риторический вопрос, но он удобен для того, чтобы как-то передать неакадемичность, взволнованность того, что лежит передо мною на столе. Живая человеческая душа, пульсация познания! Почему мы так удивительно не умеем показать ум в его работе? Ведь как прекрасно это, особенно когда ум принадлежит гению!

Эта бумага, над которой нависала голова Ленина, по которой летала его короткопалая сильная рука, эта бумага горяча. Наукой не открыты еще излучения мысли, но тетрадь излучает! Полная прикосновений его духовной силы, она отдает ее обратно в пространство с такой мощью и с такой точностью, что, кажется, из атомов воздуха воссоздает его лицо, его плечи над собой.

Читайте поля ленинских тетрадей! Поля урожаев мысли, поля идейных сражений!

Есть особый вид реплик в философских тетрадях Ленина, это, так сказать, восклицания, которые он не мог сдержать…

«Ха-ха! Боится!» (о Гегеле);

«Попался, идеалист!» (о нем же);

«Ха-ха» (без объяснений, но явно осудительно);

«Ха-ха» (без объяснений, но явно сочувственно);

«Метко!»

«Наивно!»

«Проговорился насчет реализма!»

«Трусливая увертка от материализма!»

И — жирная черта: гнева? И — две жирные черты: опровергнуть?! И волнистая линия: обдумать?! И — вопросительный знак, выгнувшийся, как будто готовящийся ударить клювом…

Более полувека прошло с тех пор, как писано это в Берне. Касается это вещей абстрактнейших, сложнейших. Но увлеченность, и яркость мысли, и страстность отношения к идеям, и смелость сопоставлений, и горячая убежденность в истинной философии, и веселость духа — все заставляет вас трепетать и переживать давнее прошлое, как если бы вы были рядом и сейчас с этим великим человеком.


* * *

Он изучает Гегеля. «Науку логики». Одну из самых сложных и самых отвлеченных книг в мире. Известна шутка, что в этой книге природа изгнана в примечания. А тут Ленин, о котором всегда говорили, что «ни одна минута не пропадала у него даром», работает день за днем над полнейшими абстракциями. Зачем? Ведь за шесть лет до этого он опубликовал капитальный философский труд «Материализм и эмпириокритицизм», так что главные идеи, связанные с марксистской гносеологией, были высказаны и разгром отщепенцев от марксистской теории познания завершен. Вокруг в Европе кипела война, и только что была Лениным создана концепция о превращении этой войны между буржуазными государствами в войну народов против буржуазного государства, и надо было эту концепцию пропагандировать… Одиннадцатого октября — реферат Плеханова в Лозанне, он должен выступить против… Четырнадцатого надо выступать с рефератом самому в Лозанне, потом в Женеве на ту же тему: «Пролетариат и война». Потом — в Монтре, потом — в Цюрихе… Первого ноября должен выйти номер «Социал-демократа», в котором — написанный им манифест о войне, и надо обеспечить его переправку в Россию, что архитрудно… И дальше — конференции, оперативные статьи, совещания… Словом, дел хватало. А тут?

Тут, под коронованными рамами, в академической тишине, — «раздвоение единого», «анализ противоположностей», «переход количества в качество»… И ничегошеньки ни о борьбе против оппортунизма, ни о взятии власти… Какой-нибудь «деловой деятель», увидев политического руководителя в столь ответственный текущий момент за «раздвоением единого», пожал бы плечами: чудит человек!

Но первая тетрадь была уже заполнена выписками и комментариями к «Науке логики». И вторая тетрадь подходила к концу… Нет, Ленин выписывал в них материалы не о политике. Он изучал не опыт революций и не стратегию врага.

Он штудировал новый метод мышления.

Сам он писал об этом, что хотел распознать, «где зерно глубокой истины в мистической шелухе гегельянщины».

Он штудировал диалектику, как многим из нас сейчас не мешало бы — ох не мешало бы! — наряду с диалектикой штудировать кибернетику.

Ибо без кибернетики, вернее — без математической экономики, оснащенной быстродействующими счетно-логическими устройствами и молниеносной обратной связью к руководителям от руководимых, победить на хозяйственном фронте так же невозможно, как невозможно было на фронте военном победить гитлеровцев тачанками да шашками гражданской войны.

Новый метод, который штудировал Ленин в 1914 году, должен был быть свободен от всякой застойности, от всякой предвзятости. По существу своему он должен был быть антибюрократичен. Это значит, что мысль, им вооруженная, не может бояться противоречий. А ведь основная черта бюрократа, корень бюрократовой души, в чем состоит? В боязни противоречий. Наоборот — диалектика выискивает их, вскрывает противоречия и учит, как обращать их ко благу.

Не только полезно, но и весело знать, что противоречия — при умении мыслить! — ведут не к гибели, а к победе!

Философ во главе государства?

Да!

О просвещенном руководстве народы мечтали еще со времен Платона.


* * *

Было бы неверно устанавливать единственную прямую связь между занятиями в Бернской библиотеке и введением нэпа. Но среди всех связей этого исторического события существует, несомненно, и эта. Ибо человек, стоявший на трибуне Десятого съезда партии и предлагавший коренное изменение всей экономической политики страны, был тот же Владимир Ильич, который за шесть лет до этого работал над «гегельянщиной», то есть над диалектикой, в тишине читального зала в Берне.

Уровень мышления — это не только заурядность, или талант, или врожденная гениальность, если таковая вообще дается человеку в готовом виде. Уровень мышления — это и степень тренинга мозга, и следствие объема знаний, и привычка к строгости научного подхода к предмету.

Наука по природе своей бесстрашна и нелицеприятна.

Она ведь обращена к истине, а перед истиной меркнет все личное, в том числе и страх, и симпатии, и жизненные приманки…

Наука надлична. И человек науки должен быть надличен. Об этом много думал и знал Эйнштейн. «Подлинная оценка человека состоит в том, в какой степени и в каком смысле он смог добиться освобождения от своего „Я“», — писал он. И еще: «Там, вовне, был этот большой мир, существующий независимо от нас, людей, и стоящий перед нами как огромная вечная загадка, доступная, однако, по крайней мере отчасти, нашему восприятию и нашему разуму. Изучение этого мира манило, как освобождение… Дорога к этому раю была не так удобна и завлекательна, как дорога к религиозному раю, но она оказалась надежной, и я никогда не жалел, что по ней пошел». И еще: «В развитии человека моего склада поворотная точка достигается тогда, когда главный интерес жизни понемногу отрывается от мгновенного и личного и все больше и больше концентрируется в стремлении мысленно охватить природу вещей».

Слова эти говорят о благородстве ученого, отказавшегося от приманок мира, от суетности и мелких дел и ушедшего в высокое изучение и созерцание. Мог бы их написать Ленин?

Я думаю, что нет. Тут было нечто другое. Ленин достиг надличного, однако не такого и не так, как Эйнштейн.

Прежде всего он думал не о личном освобождении от суетности мира. Он думал об освобождении людей от рабства. Причем таких людей, большинство которых к науке и к постижению мира не имели никакого отношения просто вследствие своей неграмотности и замученности жизнью. Он рассматривал науку как необходимое и главное условие этого освобождения.

Далее. Объектом ленинской науки было все человечество, то есть нечто огромное, а между тем он весь был в людях — отдельных, маленьких, несовершенных. Он весь был в нынешнем, хотя будущее было его страстью и его специальностью.

Он никогда не уходил. Он всегда приходил. Он не освобождал себя ни от чего обыденного и человеческого. И даже будучи в ссылке, он был со всем миром. И в Швейцарии он был в России. И находясь мыслью в России, он работал среди швейцарцев, как если бы они были русские.

И, как мне кажется, он не обдумывал себя и не интересовался собой. Надличное было формой его поведения, как, вероятно, и формой его счастья. Мне думается, что именно эта надличность Ленина была причиной обаяния его личности.

Эта надличность и была человечность. Всечеловечность. Близость к каждому человеку.

Вот оно, подлинное единство противоположностей, синтез противоречий!

На одном из вечеров воспоминаний еще в двадцатых годах я слышал рассказ о человеке, привезшем Ленину газеты в Разлив. По какому-то стечению газетных сообщений того дня во время разговора с Владимиром Ильичем возле шалаша у приехавшего вдруг, как вспышкой, осветилась мысль:

— А ведь дело идет к тому, что вы, Владимир Ильич, будете во главе всей России?!

И он даже замер от этого открытия.

Тут Ленин расхохотался очень весело, потом раздумчиво сказал:

— А что вы думаете? Пожалуй, действительно это наиболее подходящая кандидатура.

Вот так он ответил. Мне кажется, что это не было сказано шутлива. Нет, он сказал это объективно, как не о себе.

Он умел думать о себе, как не о себе.

Так же объективно, с бесстрашием ученого, Ленин говорил с трибуны Десятого съезда о сверхтяжелом положении страны, о грозном недовольствие крестьянства формой отношений с властью, об изнеможении народа от лишений, войны и труда и о необходимости ввести… свободу торговли, то есть ввести элементы капитализма.

Можно представить себе ужас догматиков, когда они слушали эту речь!


* * *

Ленин предлагал съезду отыскать решение задачи, условия которой в грубом виде можно было бы формулировать так.

Сущность нового государства в отсутствии капитализма.

Реальность нового государства в отсутствии хлеба.

Хлеб могут дать только крестьяне.

Они его дадут только как товар, то есть при условии свободы торговли.

Но свобода торговли есть капитализм.

Значит, сущность нового государства отрицается? Советская власть перестает быть Советской властью?

Кажется, единственным выходом из этого тупика могло быть только «волевое» решение: брать хлеб силой.

Все остальное «ФЕРБОТЕН», запрещено.

А если прищуриться?

Если диалектически рассмотреть все понятия — явления, которые входят в поставленную задачу?

Понятие первое: Советская власть.

В непрестанном движении истории она перестает быть военной властью, ибо победа одержана, война кончается. Она должна перейти к мирному созиданию. Военное насилие над основной массой трудящихся невозможно.

С другой стороны, Советская власть — это власть огромной силы. На стороне Советской власти ненависть народа к помещикам и капиталистам. В ее руках находятся главные экономические ресурсы, в том числе все государственные ценности и вся продукция промышленности.

Понятие второе: крестьянство.

Как река, в которую никогда нельзя войти дважды, оно уже другое. Оно «стало гораздо более средним, чем прежде»; что касается кулака, то «кулак подрезан», — анализировал Ленин, пользуясь данными статистики, как пользовался ими, когда писал еще свои ранние научные работы в девяностых годах.

Расчет ли крестьянству расходиться с пролетариатом так, чтобы покатиться назад и позволить стране откатиться до власти капиталистов и помещиков, или не расчет? — ставит вопрос Ленин.

Понятие третье: свобода торговли.

Конечно, частная торговля и Советская власть есть вещи противоречащие. Но нельзя ли из этих противоположностей вышелушить зерно истины и получить стимул, толчок к дальнейшему развитию?

Нельзя ли, спрашивает Ленин, только «до известной степени восстановить свободу торговли, свободу капитализма для мелких земледельцев, не подрывая этим самым корней политической власти пролетариата?».

Нельзя ли, «не подрывая»?

И отвечает: можно.

«Можно, ибо вопрос — в мере».

Вот оно, слово! Мера.

Мера. Степень. Количество, которым определяется качество.

«До известной степени». «В пределах местного товарооборота». Ибо регуляторы этого впускания капитализма будут находиться в руках Советской власти. Больше того, если бы мы разрешили мелкому хозяину торговать хлебом, «мы бы», говорил Ленин, «как государство, к политической власти своей прибавили экономическую власть».

Так от столкновения этих противоречий и умелого управления их столкновением должно было возникнуть основное: «Основное, чтобы был стимул, побудитель, толчок мелкому земледельцу в его хозяйствовании».

Если сравнить эту предельно конкретную речь с тем куском конспекта гегелевской «Науки логики», на полях которого Ленин пометил «элементы диалектики» и который написан на уровне высшей абстракции, станет видимой связь научных теоретических занятий Ленина в Бернской библиотеке с его гигантской организационной и политической работой на посту главы государства в 1917 и в 1920 годах.


* * *

В один из тех дней и часов, когда острые реплики, иронические «ха-ха!», драконы вопросительных знаков и экстракты точнейших идей трассировали на поля философских конспектов, тут же в Берне, в десяти минутах ходьбы от библиотеки, в поместительном зале британского консульства ждал своей участи русский, призываемый в армию. Из-под непомерно высокого лба глядели удивительные глаза. Хотя и посаженные глубоко, и затененные набухшими, как бы натруженными веками, они, казалось, находились перед лицом, они смотрели отдельно от человека. (Я их видел потом — спустя лет пятнадцать, — эти глаза цвета старой бирюзы с кровяными прожилками. Они поразили меня и испугали — так может испугать чрезмерно набрякшая мускулатура атлета.)

Он был бледен, несмотря на горный загар: он волновался. Он был отрываем от дела жизни его. Вместе с «братьями» и «сестрами» девятнадцати наций в Дорнахе, в горах недалеко от эльзасской границы, строит он некий храм — «Иоанново здание» — под водительством доктора Штейнера, пророка антропософии. Это не был каприз от безделья, это не было и увлечение модой. Он искренне верил, что жизненный путь должен быть завершен высшим самоусовершенствованием: «бодисатвой», достижением Будды, пиком духовного прозрения. Путь этот вел через построение храма, через постижение древнейших культур, тайных смыслов религий, через прозрения в искусстве: путь, доступный лишь для утонченных умов, укромное братство интеллектуалов.

Писатель Андрей Белый, сын профессора математики и сам естественник, как и все российские символисты, был человеком очень высокой культуры, больших знаний, искреннего и жадного поиска истины. Он поверил в Рудольфа Штейнера, которого считал носителем высшей истины. Он прилепился духом к избранному учителю и, в силу неизбежной логики всякого религиозного опыта, облек его и тайной, и непостижимой властью над собой, и полной неприкосновенностью со стороны какой-либо критики. (Замечательно, как даже культурнейшие люди склонны отдавать свою мысль и волю руководителю — не столько от согласия с ним, сколько оттого, что так легче, так комфортабельнее для души!)

Эфемерное братство процветало двумя лазурными куполами странного храма в псевдоиндийском стиле, воздвигавшегося на лобастом холме. Его собственноручно возводили такие же, как и он, интеллектуалы, ждавшие от этого чего-то неясного, но прекрасного. Храм был, в сущности, символ, состоящий из символов, состоявших из символов. Все тут имело значение, предъявляло претензию на значительность, все тут намекало на нечто и подразумевало что-то. А что — это знал только он, учитель. Но все было огромно и мощно, рассчитано на эффекты и звуки, и света. Мистика чисел, семижды, шестижды удвоенных и утроенных, мистика форм — кругов, полукружий, шести- и семигранников, мистика названий — колонны Марса, Юпитера, Сатурна, мистика знаков — пентаграмм, звезд, крестов…

Стамеской и молотком работал он под куполом храма, вырезая в деревянных массивах орнаменты, с девяти утра до двенадцати.

«Ровно в двенадцать веселыми толпами мы опускались к кантине, под холм, где готовился вкусный обед; после мы отдыхали до двух в животечных беседах и в смехе порою; или же забирались в густую траву; а в два часа шли на холм; далее, проработавши приблизительно два часа, шли пить кофе; с пяти до семи с половиной опять мы работали; после — шли ужинать; по субботам и воскресеньям в сарае читал Штейнер нам лекции; но бывало, когда он читал нам каждый вечер.

По вечерам начиналась новая жизнь: репетиции „Эвритмии“ и эвритмических постановок; дневные работницы, облекаясь в легчайшие туники, изображали жизнь звука — в движении; репетиции „Эвритмии“ чередовались с репетициями оркестра и хора; густая, прекрасная, странная, но извне непонятная жизнь.

И надо всей этой жизнью блистали в зорю бирюзовые, ясные купола; на них глядя, я чувствовал нежность любви: ни к чему, ни к кому…»

Но и любовь к кому-то тоже освещала эту жизнь.

Образ Нэлли, хотя и осиянный мистикой, — один из немногих «добрых» образов в творчестве Андрея Белого и, вместе с образом отца, пожалуй, самый яркий.

Нэлли — спасительница, вытащившая его из суетной чепухи, которой предавался в купецкой Москве; она — оска, осинка, тростинка, ему она — юный ангел, сквозной, ясный, солнечный…

«Мне казалось: она посвятительный вестник каких-то забытых мистерий; вот-вот она, близкая, опершись на плечо, щекоча мне лицо светловолосой головкой, следит, как рука моя спешно выводит кривые узоры рисуемой диаграммы; и — вдруг своим точным движеньем руки мне укажет она:

— И не так.

— Три души Аристотеля тут неверно прочерчены…

Нэлли — мыслитель; вопросы теории знания проницает, играя, отточенный лобик ее; она вмешивается во все мои мысли; меня поправляет…»

В общем, Нэлли — мечта о верховодящем друге, о прелестном помощнике, о нежнейшей твердости, о том, чего стольким из нас — увы! — не хватает…

«…Да, у Нэлли — стальная рука; гравировальным штрихом на сверкающей медной доске вырезает она утонченный рисунок, напоминающий мне гравюры Рембрандта; и в поведении ее все решения выгравированы, четки, ясны; с тех пор как с ней встретился, внешняя жизнь отчеканилась: определился мой стиль как писателя.

Нэлли прошлась по нем четким штрихом».


* * *

И вот — война. Призывают его через границу — в армию. Ехать в Англию, потом по морю в Берген, оттуда — в Россию. Храм еще не окончен, но в человеке, в душе его, храм разрушен, и навсегда… Все вдруг сдвинулось с мест, поползло, расползлось… И — рождается, разветвляется, заполняет весь мир собою: бред о брюнете. Горбоносый, черноусый брюнет в котелке, с сигаретой в губах, циничный и наглый, стоит, укрываясь в тени. От него уже не уйти никуда, никогда.

Он — тайный агент Всемирного Астрального Сыска.

Но кошмарно не только то, что, оборачиваясь разными лицами, брюнет в котелке неусыпно следит за каждым шагом того, к кому он приставлен. Сверхкошмарно другое.

Когда в поместительном зале британского консульства в Берне бритые бритты, нагловатые Шерлоки Холмсы, подставляли ему анкету для заполнения тысячи вопросов, они уже знали, что он — Андрей Белый — Борис Бугаев — Леонид Ледяной (псевдоним его юности), что он — шпион!!

Да, да, в Главном Генеральном Штабе Астральной Разведки он — Андрей — Леонид — Борис — значится как сверхмеждународный шпик, личность, вершащая сыск и сама подлежащая сыску.

И возможно, что он предатель?

«…Может быть, случайно во сне повстречался с германским агентом? Во сне заключил договор о продаже отечества…»

«…Я, просыпаясь, конечно, не вспомнил о состоявшемся подкупе; вспомнил о нем англичанин, заведующий контрразведкой в астрале; и сообщил куда следует. С той поры…»

С той поры, поры первой мировой войны, а может быть и раньше, мир был прочно опутан сетями разведок. Бред Белого имел два источника: зерно его было создано жизнью, а страшное действие на душу писателя оно оказало в результате в то время нередкого уклада сознания, когда субъективные ощущения принято было распространять на весь объективный мир.


* * *

«Я» вдруг оказалось центром вселенной. То самое кантианское «Я», которое так хотелось мне обрести в моей юности, чтобы перестать быть «наивным реалистом», и которого я обрести не мог никак, зане был примитивен и стихийный материалист. У людей же изысканной кантианской традиции сквозь это самое «Я» проходили нити всех судеб, всей истории, всех явлений вокруг. Сам Кант пытался предупредить подобное толкование его философской системы, однако в системе этой существовали и плодились все вирусы субъективизма, не только всеобщего, но и личного.

Когда

…нос парохода, врезаясь
в прыжки серых волн и под-
нимая фонтаны пузырчатой пе-
ны, бежал на туман: —
   — туман рас-
   ступался —
   —…
— а
 под
  нами,
   быть мо-
    жет уста-
     вясь в бока
      парохода,
       как рыба,
        немецкая
         мина
     летя
     в
     н… — [7]

В это именно время переезда из Ньюкэстля в Норвегию, в Берген, думал, а потом записал Андрей Белый, что:

«Голод, болезни, голоса революций — последствия странных поступков моих; все, что жило во мне, разорвавши меня, — разлетелось по миру; когда-то оно яро вырвалось из меня самого, вместе с сердцем моим (это было в тишайшем углу Базельланда); и мир, раскидавшийся от меня на восток и на запад, на север, на юг, внял ли он происшедшему: в тихом углу Базельланда? Если б внял, не произошли бы события мира так именно, как они протекали…»

Да, все иллюзорно, все произвольно, все зависит только от «моего» сознания. А сознание взорвано событиями, оно в ужасе от событий, оно распадается, и вот человек, выражавший настроения, верования некоей группы интеллектуалов, находится в состоянии растерянности, в состоянии растерзанности:

«…Настоящее пусто; я ныне — осколки разорванной бомбы.

Мальчишки подбирают меня на улице».

А как хорошо было в Дорнахе!

Казалось, ведь там наконец найден светлый и чистый путь духа — малое братство избранных, коллектив индивидуальностей, и там осуществилась телесно мечта о «Я», не зависящем от всяких травм — политических, деловых, литературных. Голубые купола возносили душу из горного селения в Горление Селения. И Символизм торжествовал, воплощенный.

Так ли?

Нет, не так!

Уже и там, у подножия «Иоаннова здания», терзали его предчувствия:

«…так весело было нам в Дорнахе; но я внутренне чувствовал душевные тучи!

Мне чудились голоса голосящих громов…»

Вероятно, прав был Блок, для которого русский символизм возник из тревожного ожидания и предчувствия грозных исторических событий.

«Разразилась война.

Мне казалось в первую осень войны: это я ее вызвал, во мне начиналась она…»

Так воплощалось кантианство спустя полтораста лет после своего начала.

«Ха-ха! Попался идеалист!!»

Близились, близились совсем иные времена. Если бы можно было сказать: инейшие времена…

И в двухсветном зале Бернской библиотеки, почти никому не заметная в то время, шла гениальная работа. Склонялся над Гегелем ленинский лоб.

Готовилась новая эра.


* * *

Ньютон считался авторитетным теологом своего времени и много писал о боге. Он утверждал, что неправильно понимать бога как совокупность законов природы. Бог прежде всего — власть. Люди же — рабы бога, только рабы, и не могут быть ничем иным.

В общем, это не слишком высокое представление о роде человеческом не противоречило всей системе ньютонианства. В картине вселенной, которую нарисовал Ньютон, человеку не было места. Для «изящнейшего сочетания планет, спутников и комет» человек был явлением ничтожным и случайным. То же надо было сказать о жизни вообще — о всех растениях, о всех животных, о баобабах и осах, о ежах и махаонах, о гевеях и подорожнике… Все это оказалось пустяковой мелочишкой по сравнению с тем, что увидели люди в гершелевский телескоп и узнали из «Математических начал натуральной философии».

Неверно было бы думать, что именно Ньютон и его научное мировоззрение стали причиной того умонастроения, которое можно назвать «космическим пессимизмом». Однако ньютонианство легко было привлечь к его обоснованию.

Жизнелюбивый автор пессимистической философии Артур Шопенгауэр так выразил это умонастроение:

«В бесконечном пространстве — бесконечное количество самосветящихся шаров; вокруг каждого из них кружится дюжина меньших, раскаленных внутри, но покрытых оболочкой; на внешней стороне этой оболочки — слой плесени, которая производит живых, познающих существ; вот эмпирическая истина, реальность, мир».

Известно, что Джинс назвал жизнь «болезнью материи», известно также, что другой, не менее знаменитый астроном Г. Шепли, рисуя картину мира от атомов до Млечных Путей, говорит о жизни как о явлении «экзотическом» и даже не скрывает своего к ней космического пренебрежения.

Развивая ироническую тему, можно было бы еще добавить, что все написанное и изданное за всю историю человечества, то есть вся человеческая культура, по своему тоннажу составляет исчезающе малую величину по сравнению даже с самым маленьким спутником Марса, а следовательно, в картине вселенной просто не существует и может упоминаться только в научных сочинениях как подкласс «омега» класса «Щ», да и то лишь в скобках!

Если обратиться к современной западной философии, то можно привести, например, следующее высказывание одного из самых известных мыслителей и лично очень прогрессивного человека, Бертрана Рассела:

«Научному здравому смыслу (который я принимаю) ясно, что познана только бесконечно малая часть вселенной, что прошли бесконечные века, в течение которых вообще не существовало познания, и что, возможно, вновь наступят бесчисленные века, на протяжении которых будет отсутствовать познание. С космической и причинной точек зрения познание есть несущественная черта вселенной (разрядка моя. — Б. А.); наука, которая забыла упомянуть о его наличии, страдала бы с безличной точки зрения очень тривиальным несовершенством».

А поскольку познание есть высшее проявление жизни, то уж сама по себе жизнь «с космической точки зрения» есть совершенно ничтожная деталь, не имеющая какого либо значения.

Но я не хочу углубляться в эту зловещую тему.

Речь идет о космическом пессимизме, о доктрине ничтожества человека в космосе.

Многие до сих пор убеждены, что критерием значительности чего-либо являются размеры и мощность. Возможно, что такая позиция имеет некоторые практические основания: например, когда одно государство хочет овладеть другим государством и рассматривает все с позиции силы. Но когда мы обращаемся к познанию мира, смешно принимать эту ребяческую, или хулиганскую, или звериную позу. Хотя я лично представляю себе возможность такого понимания очень ясно на основании некоторых собственных воспоминаний.

Когда я был мальчишкой, я презирал мою сестренку за ее любовь к ежам, жукам, цветам и черепахам. В этом, как мне казалось, было что-то сентиментально-жалкое, что-то недостойное мужского внимания. Слово «ботаник» вызывало во мне презрение, тем более что в Царском Селе, где мы провели наше детство, «ботаниками» назывались сыщики, охранявшие царя: расставленные по лужайкам парка вокруг дворцов, они в профессиональной тупости своей притворялись перед всем честным народом, что собирают и изучают растения. О горестное сочетание цветка и шпика! Красота на службе подлости. Как часто видели и видим мы это! Может быть, надо выбросить красоту, пока не сгинет подлость?! Заменить красоту только мыслью об уничтожении подлости, как сделал Пикассо в своей «Гернике»?! Отринуть сладкозвучие и сладковиденье и тем провести непереходимую границу между Разумом и Тиранией, как поступил Маяковский? Помню, попал я как-то (в 1954 году) на выставку живописи в Лондоне. Там были залы великолепных портретов. Лорды, лордики, совсем маленькие лордята, епископы, королевы, леди, министры в соседстве с вазами волшебных роз, на фоне драгоценных гобеленов, несомые сверхстильной мебелью, они были так прекрасны, так благостны, так вдохновенно добры, это было такое мастерство рисунка и колорита… это была такая красота, такая эссенция прекрасного, что, когда я попал в самый дальний зал и увидел картины противоположного стиля, я с трудом заставил себя их смотреть. Серые кубы домов, пыльные деревья скверов, угловатые и плохо одетые люди с изможденными, плоскими и маловыразительными лицами, все кособоко, беспорядочно, бездетально… «Жалкие пережитки кубизма!» — сказал мой спутник, мнивший себя марксистом и политиком. А потом я понял, что последний зал и была подлинная правда о нашем времени, времени страданий миллиардов людей, у которых нет денег не только на то, чтобы быть красивыми, но и на то, чтобы кормить своих малышей. Первые залы были портретом только одного человека: автопортретом художника-лизоблюда, живописца-прославителя. Последний зал был зал поступков. Это было выступление мужественных людей, призывающих к действию. И это было искусство нашего века.

Искусство гитлеризма было искусство первых залов. Сколько красивости, сколько реалистичности, и ни одного из пяти миллионов Освенцима, и ни одного из трех миллионов Бухенвальда, и ни одного…

Моя мысль ушла в сторону, она всегда уходит в сторону, когда наталкивается на тему Каина. У меня нет усыпительных пилюль, я видел слишком много с того времени, когда в Царском Селе в молекулах моей памяти началась запись бытия. Там я наблюдал красоту — страусовые перья, черный лак ландо и кровавого цвета башлыки конвоя его величества.

…Итак, когда я был мальчишкой, я считал, что цветочки — это для девчонок и сыщиков, а я же признавал только мощь и громадность.

В припадках воображения я представлял себе паровые котлы, топками для которых служили вулканы, и распространялся о действии гигантских ножей, предназначенных для коренного срезания всех джунглей и тропических лесов вместе со всеми змеями, черепахами и крокодилами, что заставляло реветь бедную сестренку. Мерилом значительности для меня были расстояния до звезд, температуры Солнца и скорости метеоритов. Наша планета казалась мне пустяковой, а уж всякие там цветочки, ежики и даже слоны — просто каплями вязкого студня. Конечно, я не мог предполагать, что только через тридцать лет Американская энциклопедия общественных наук в статье о прогрессе сформулирует эту мою идею терминами сугубо научно-художественными:

«…Мы должны рассматривать всю жизнь человека на Земле как только мгновенную рябь на поверхности одной из наименьших планет в одной из наименьших звездных систем…»

Пока же я куражился перед сестренкой.

— Интересно, — наскакивал я, — интересно бы посмотреть, что случилось бы с твоей ботаникой и ежистикой, если бы только один самый маленький протуберанчик доплеснулся до Земли! Миг — и все сгорело бы, и мы с тобой вместе!

Тут, возревев, сестра бежала жаловаться бабушке.

Но никакие увещания и кары не могли поколебать меня. Я был мальчишка. Я считал, что величина и сила — самое главное в мире, да простят меня Шепли и Рассел!


* * *

В двадцать второй песне «Рая» Данте после критики начальства и решительного осуждения тех работников церковного аппарата, которые в своих личных интересах используют фонды социального обеспечения, описывает, как он идет в космический полет. Его ведущий Беатриче все увеличивает скорость и наконец достигает невероятного: они мчатся быстрее, чем человек отдергивает руку от огня, и даже стремительнее, чем летит стрела! Достигнув восьмой небесной сферы, то есть неба Зодиака и неподвижных звезд, Данте посылает приветствие созвездию Близнецов, под знаком которого родился, и

           …Тогда
Я взглядом пробежал все семь небес
И наконец увидел нашу Землю…

Он был поражен: неужели эта маленькая точка, на которой едва можно различить моря и горы, и есть то, что будит гордыню в наших сердцах?!

Она такой казалась крошкой мне,
Что скрыть не мог невольной я улыбки.

И вот окончательный вывод, который делает Данте из своих наблюдений:

Я одобряю тех, кто презирает
Ничтожную планету эту…

Земля была ничтожна уже для Данте, задолго до возникновения науки нового времени, задолго до ньютонианства.

Земля, но не люди.

Ибо, когда после жалкого зрелища нашей планеты поэт

           …обратил свои глаза
К очам, сверкавшим радостью небесной
И блеском бесконечного блаженства… —

к очам прекрасной своей Беатриче, когда, вознесенный на самую вершину познания, в невыразимом свете увидел он три радужных слепящих круга и в среднем из них предстал ему образ Человека,

Тогда мои желания и волю
Я отдал произволу той любви,
Которой солнце движется и звезды.

А что такое любовь, как не самое человечное из всего человеческого?!

Прошли столетия, неопровержимо стало ясно, что законы Ньютона, и законы Кеплера, и еще многие законы управляют всяким движением в космосе и во вселенной. Черные бездны и адские пламена солнц предстали перед глазами тех, кто наследовал Данте. И Человек был сожжен этим огнем, развеян в ничто этими пространствами…

И космический пессимизм воцарился в умах если не как философия отчаяния, то как горькая истина, горечь которой лишь немножко смягчалась утешением, что знание, даже столь печальное, все же более почетно, чем невежество.

Но не согласитесь ли вы вот с чем.

Хотя наша планета показалась Данте жалкой точкой в безднах вселенной, однако — мне думается — он не был приверженцем космического пессимизма. Наоборот! Ему чудилось, что эти бездны не пусты, какими увидел их впоследствии Ньютон.

Космическая бесконечность была заполнена душами людей!

Они источали свет, они были прекрасны. Гигантская лестница уходила к престолу Истины. И все было озарено добротой и счастьем Человека.

Конечно, по условиям своего времени Данте именовал высшую человечность богом и познающий разум человечества называл душами, однако нынче, «если прищуриться», «если обернуть», как этому научил нас Ленин, выйдет, что отнюдь не «плесенью», не «болезнью», не «муравьями» выглядело для Данте человечество и он видел его будущее зорче, нежели многие мудрецы ньютонианства.


* * *

«Ренан… питал к науке почти безграничное доверие. Думал, что она способна изменить мир, так как научилась пробивать тоннели в горах. Я не разделяю веры в то, что она может сделать нас богами. Да, говоря по правде, и не хочу этого. Я не чувствую в себе никакой божественной закваски, которая побуждала бы меня притязать на роль хотя бы самого незначительного божества. И я дорожу своей слабостью. В моем несовершенстве для меня — весь смысл жизни».

Так писал Анатоль Франс в одной из ранних статей своего «Сада Эпикура».

Ах, как она выгодна, такая позиция! Как демагогична в юношеских кругах! Благодушный и снисходительный скептицизм, подтрунивание над всем, и прежде всего над самим собой. С такими словами можно обратиться к молодым после любого оратора и заслужить овации.

Мы — не боги, и нечего обольщаться.

Мы — слабый род человеческий. Смешной в своих претензиях, жалкий в своих дерзаниях. И чем яснее будем мы понимать это, тем менее смешно будем выглядеть.

Ирония — оружие безоружных. Обнажим наш картонный меч и обратим в шутку все домогательства разума. Давайте любить наши слабости и возвеличивать наше несовершенство!

Понимание нашей беспомощности — единственное доказательство, что мы все же чего-то стоим.

А что, если мы все-таки боги или, во всяком случае, стремимся к богам как пределу?

Ведь тогда снисходительный скептицизм и философская меланхолия будут иметь довольно смешной вид. Нечто вроде дезертирства и симулянства.

Есть у Гегеля в «Лекциях по истории философии» в разделе об Аристотеле следующие строки:

«…позднейшее возвеличение Александра Македонского восточной фантазией, превращение его во всеобщего героя и бога вовсе не удивительно; далай-лама еще и теперь почитается таковым, и бог и человек вообще не так чужды и далеки друг от друга».

Строки эти привлекли внимание Ленина во время его работы над Гегелем в Бернской библиотеке. Ленин почти дословно выписал подчеркнутые выше фразы о боге и человеке и написал на полях:

«только
обернуть»
именно!

Думается, что слово «обернуть» говорит о том, что не бог становится человеком, а, наоборот, человек становится богом. И именно в этом смысле понятия «бог» и «человек» не столь уж чужды одно другому.

Так же «обернуть» можно и мысль, которая лежит в гегелевских словах, следующих за выписанными Лениным:

«…Да и кроме того Греция прокладывала себе путь к идее бога, ставшего человеком именно не как отдаленная чуждая статуя, а как бог, присутствующий в безбожном мире…»

Если и эти слова «обернуть», то есть получить из «гегельянщины» зерно истины, то речь шла бы о том, как именно прокладывается путь к идее, что человек может стать богом.

Разум человека, его мощь создают на Земле не «отдаленную, чуждую статую божества», а поднимают на степень божественности именно человека.

И человек начинает господствовать в мире, лишенном всякого бога. Другими словами — в безбожном мире.

Вот о чем, вероятно, тоже думал Ленин в Берне.

«Бернский мечтатель»!

А ведь если задать вопрос, что именно лежало в основе всей философской работы Ленина и даже всей политической его работы, что составляло ее последний, ее глубинный фундамент, ответ один:

уверенность, что человек велик, огромен, силен;

что он и бога-то выдумал как проект своего собственного существа в каком-то отдалении лет;

и путь к построению этого человека лежит не через самоуничижение рабов, покорных автократору-богу, не через «Иоанново здание» мистики… не через извечную неподвижность «комибаната познания» Канта, а через непрерывную, отважную замену старого новым, через революцию.

1966

Лев Разгон Последний энциклопедист

1

Люди, близко знавшие Николая Александровича Рубакина, говорят, что это был очень скромный и тихий человек. Старомодный, стариковски педантичный, внешне — весь из прошлого века. Несколько десятков лет жители маленького швейцарского городка Кларана ежедневно, в одни и те же часы, со снисходительной улыбкой наблюдали, как с высокого холма спускается к Женевскому озеру на прогулку кряжистый, крепко сколоченный старик с развевающейся бородой. Негоцианты, владельцы больших и маленьких мастерских, магазинов и лавчонок, отелей и кафе, люди, застывшие в своем высокомерном благополучии и отвращении ко всякому, кто на них не похож, прощали этому человеку его странную внешность, его широкополую мятую шляпу, черную крылатку, даже калоши… Ведь в каждом городе должен быть свой чудак, и для кларанцев Рубакин был именно таким тихим и безобидным чудаком, городской достопримечательностью. Их мало занимало, кто этот русский, что он делает. Они знали, что старик чем-то знаменит, что он директор какого-то международного института, обладает многими почетными званиями, что он дружит с другой швейцарской знаменитостью — Роменом Ролланом. Они его терпели, и их даже не раздражало то, что Рубакин, на глазах которого выросло несколько поколений кларанцев, говорил по-французски с невыносимым русским акцентом.

У нас не должно быть претензий к швейцарцам. В конце концов, кто бы у них ни жил — Руссо, Плеханов, Роллан, Чаплин, — все они были квартирантами, и хозяева к ним относились как к жильцам. Тихо себя ведут, ну и хорошо! Но у нас в стране, родившей Рубакина и целиком духовно владевшей им, к нему до сих пор относятся как к тихому, кабинетному ученому. Был такой — просветитель, библиограф, книжки популярные писал, методист был. Даже широко отмеченное печатью столетие со дня рождения Рубакина не обогатило этого представления.

А он был человек необыкновенно яркий, страстный, увлекающийся. Он поднимал целину и пропахал ее глубоко, надолго, оставил после себя след незабываемый: любовь и благодарность одних и бешеную ненависть других. Нет, Рубакин совсем не походил на тот благостный тип кабинетного ученого, которого мы столь часто видели в кинофильмах и о котором читали в биографических повестях. Хотя бы уж потому, что в штампованных фильмах и книгах ученые по преимуществу разочаровываются в учениках, играют на фортепьянах и во всех сферах — кроме сферы науки! — демонстрируют свои благородные качества и маленькие человеческие слабости. А Рубакин не любил и не понимал музыку стихов, не посещал театры и даже в кино ходил лишь из-за того, что во время киносеанса ему в голову часто приходили новые и неожиданные идеи… Во всяком случае, после просмотренного кинофильма он никогда не мог рассказать его содержание. И дело было вовсе не в том, что Рубакин был сухарем и рационалистом, равнодушным к жизни и искусству. Ему просто было некогда.

Все слова, какие мы употребляем для того, чтобы определить высочайшую степень трудолюбия: труженик, работяга, трудяга, — все они недостаточны, чтобы охарактеризовать деятельность Рубакина. Незадолго до своей смерти он со свойственной ему любовью к статистике составил кратенькую табличку им сделанного: прочитано 250 тысяч книг, собрано 230 тысяч книг, создано 49 больших научных работ, написано 280 научно-популярных книг, составлено и разослано 15 тысяч программ по самообразованию, опубликовано свыше 350 статей в 115 периодических изданиях… А ведь сюда не входят сотни книг, которые Рубакин редактировал, тысячи писем, которые он писал! «Переписка с частными лицами — это особый вид текущей литературы», — говорил Рубакин и к письмам относился с той же серьезностью, с какой относился ко всякой литературе… И сюда не входят рукописи двух больших неопубликованных романов и еще многое, что он не внес в свою памятку.

Рубакин жил долго — 84 года. Но чтобы провернуть эту гору работы, ему надо было трудиться безостановочно, дорожа каждой минутой. Он так и трудился — каждый день с раннего утра до поздней ночи, без дней отдыха, без развлечений, вернее — без всяких отвлечений. За сорок лет своей жизни в Швейцарии он выезжал из этой страны всего лишь три раза на несколько дней. И это при своих огромных связях, многочисленных знакомствах, огромном интересе к жизни стран и людей… Он спешил, он должен был работать, должен был каждый день исписывать десятки страниц своим мельчайшим, стенографически неразборчивым почерком. В последний период жизни ему было трудно владеть правой рукой — ее постоянно сводило от письма; он заболел болезнью, которую медицина назвала «писательской судорогой»…

Когда вот так пробегаешь по внешним контурам рубакинской жизни, то сначала может показаться, что перед нами человек необыкновенно цельный, устремленный, однажды определивший свое жизненное призвание, выбравший себе жизненный путь и с него никогда не сходивший. И это правда. И все же очень неточно. При всей цельности характера личность и судьба Рубакина поражают труднообъяснимыми противоречиями.

Рубакин был русским не только по рождению, национальности, языку, вкусам, привычкам. Как человек, общественный деятель и литератор он был порожден Россией, он был неотделим от ее интересов, радостей, горестей. Рубакин был явлением русским и только русским. Родину свою он любил страстно, одержимо, к ней и только к ней был обращен весь его титанический труд.

И все же последние сорок лет своей жизни — большую ее часть! — он прожил безвыездно за границей. Прожил, не будучи эмигрантом, находясь в тесной связи с новым общественным строем своей родины, разделяя его идеалы.

Своими симпатиями, личными связями, надеждами он был связан с рабочим классом, с развивающейся социал-демократией. И, однако, на многие годы этого тихого человека ясного и трезвого ума занесло к эсерам, в бесформенный мелкобуржуазный хаос бомб и риторики, террористов и провокаторов…

Рубакин неотделим от книг. Они были — начиная с детских лет и кончая глубокой старостью — его главной привязанностью. Он их любил физически, относился к ним как к живым существам. Когда его никто не видел, он подходил к книжным шкафам и гладил корешки любимых книг… Знакомство с каждой новой книгой было для него подобно знакомству с новым человеком. Он был трогателен в этой любви, и никто не воспринимал как старческое чудачество, когда он ссорился даже с близкими из-за запачканной страницы, погнутой обложки.

Но в Рубакине не было и тени скаредного библиофильства, и он никогда жадно не дрожал над своими книжными сокровищами. Всю свою жизнь он книги раздавал. Давал всем, кто только в них нуждался — рабочим, профессорам, неизвестным крестьянам и известным политическим деятелям. Тратил свои собственные деньги на то, чтобы книги рассылать по почте, раздавать в чайных, выдавать учащимся воскресных рабочих школ. Да что отдельные книги — он раздавал целые библиотеки!

В восьмидесятых годах прошлого века, только окончив университет и начав самостоятельно жить, Рубакин тратил все заработки на то, чтобы создать свою библиотеку — лучшую частную библиотеку в России. Чтобы ее пополнять, он брался за любую работу — редактором, корректором. И, собрав сто тысяч книг, передал их полностью и безвозмездно петербургской «Лиге образования». Новая библиотека, собранная им в Швейцарии, была уникальной и бесценной по своему составу. Ею пользовались на протяжении десятков лет вся революционная эмиграция, все слависты мира. Рубакин требовал от своих читателей одного: бережного возвращения взятых книг. Ни для кого — даже самых им почитаемых — не делал исключения. Но когда в годы второй мировой войны в Швейцарии очутились тысячи советских военнопленных, бежавших из фашистского плена и интернированных швейцарским правительством, Рубакин сумел пробить стену изоляции, которой они были окружены, и послать им больше десяти тысяч книг, не рассчитывая на их возвращение… А свою огромную библиотеку он, преодолев немалые трудности, вызванные швейцарскими законами, завещал своей родине.

Впрочем, себя Рубакин считал скопидомом, скрягой, и с сокрушением говорил, что в этом повинно его детство, проведенное в старозаветной купеческой семье. А «скопидомство» это заключалось в том, что Рубакин очень неохотно тратил на себя и свою семью каждую копейку, которую можно было бы употребить на покупку книг…

Но Рубакин совершенно искренне был уверен и в том, что он со своими книгами стоит над всякой полемикой, над всякими политическими дискуссиями. А в действительности он был полемист природный, неудержимый. В своей очень доброжелательной рецензии на знаменитую книгу Рубакина «Среди книг» Ленин иронизировал по поводу «курьезного предупреждения автором против „полемики“». Ленин писал: «В предисловии г. Рубакин заявлял, что сам он „на своем веку никогда не участвовал ни в какой полемике“, полагая, что в огромнейшем числе случаев полемика — один из лучших способов затмения истины посредством всякого рода человеческих эмоций». Блестяще доказав, что автор этого заявления сам подвержен этим «эмоциям» и что именно они завели его в эклектизм и идейную путаницу, Владимир Ильич восклицал: «О, г. Рубакин, никогда на своем веку не участвовавший ни в какой полемике!»

Ленин понимал характер и особенности Рубакина как общественного деятеля больше и лучше, нежели сам Рубакин. А особенности этого сложного человеческого характера необходимо иметь в виду, оценивая его жизнь и деятельность. Они наложили на личность и судьбу Рубакина неизгладимый отпечаток.


2

Прежде всего нужно очистить истинный облик Рубакина от той книжной шелухи, в которой он, по представлениям современников, находился всю жизнь и в которой продолжает оставаться в представлении потомков. Действительно, Рубакин всю свою жизнь прожил «среди книг». Название, которое он дал своей главной и любимой книге, необыкновенно точно характеризует образ жизни ее автора. Из многочисленных литературных псевдонимов, которыми он пользовался, Рубакин больше всего любил свой самый первый: «Книжный червяк». Он не видел в этом прозвище ничего смешного и унизительного. Хоть и червяк, зато всю жизнь живет в книгах.

Но Рубакин жил и работал не для книг — для людей. Все его помыслы, весь труд были обращены к русскому народу и связаны с его многолетней и мучительной борьбой за свое политическое и социальное освобождение. Рубакин мог наивно считать, что он стоит «над полемикой», но никакую свою книгу, никакое свое действие он не мог бы назвать так, как назвал свою книгу его друг Роллан: «Над схваткой». В одной из своих ранних революционных брошюр Рубакин писал: «Идет война трудящегося народа с обидчиками. Те отстаивают свое сытое благополучие, а народ борется с ними за землю и волю». В этой войне Рубакин участвовал всю жизнь, и воевать он пошел без всяких сомнений и колебаний. Он только искал и нашел для себя наиболее подходящее для него оружие. Им была книга. На своем не менявшемся никогда экслибрисе Рубакин написал: «Книга — могущественнейшее орудие в борьбе за истину и справедливость». Книга для Рубакина была не самоцелью, не источником сладостного наслаждения — она была средством борьбы. В 1915 году, когда Рубакину было уже 53 года, он в автобиографическом наброске, вспоминая свою юность, говорил: «Я решил посвятить свою жизнь борьбе за человека, против гнуснейшего вида неравенства — неравенства образования». Он бросился в схватку с оружием, в могущество которого верил безгранично. В этой вере была заключена и сила Рубакина, и его слабость, это стало источником его побед и поражений.

Всю свою бешеную энергию, купеческую деловитость, неиссякаемое трудолюбие, он употребил на осуществление этой задачи. Сотни статей и книг, тысячи писем, анкет, методических указаний, библиографических списков… Будучи по своему темпераменту бойцом, испытывая жадный интерес к новым местам, новым людям, он сознательно обрек себя на добровольное заключение в своем рабочем кабинете — ведь только там и только так он сумеет выполнить свое предназначение… В 1907 году он покинул Россию не потому только, что царский министр его выслал «навечно». Рубакин не испытывал страха перед преследованиями, не боялся тягот нелегальной жизни — ему нужны были условия для своей работы, в силу которой он верил не меньше, чем верующий католик в силу мадонны.

Свершилась революция, народ получил неограниченные возможности для образования — тем больше, значит, оснований для того, чтобы напрячь все силы, еще больше писать, активней разрабатывать методы самообразования. Тоскующий по своей родине, с жадностью ловивший каждое известие из России, Рубакин продолжал оставаться в мещанском швейцарском городке. Ведь он не мог позволить прервать свою работу ни на день, ни на час… Какой силой убежденности надо было обладать, чтобы ради иллюзорного представления о своих возможностях обречь себя до конца жизни на трагическое расставание со своей родиной!

В своих дневниках Ромен Роллан много места уделил Рубакину, поразившему его своей кипучей деятельностью и фанатической верой в силу образования. «Это — великий энциклопедист!» — восклицает Роллан после первого знакомства с Рубакиным. Знаменитому французу не случайно пришли в голову образы его великих соотечественников — Дидро, д’Аламбера. Дело не в том, что просветительская деятельность Николая Александровича Рубакина была схожей с просветительской деятельностью французских энциклопедистов, — она была иной по своим целям, средствам. Но действительно в натуре Рубакина, в его убеждениях было нечто от восемнадцатого века. Со своей фанатической верой в неограниченное влияние печатного слова ему было не по себе в кипении политических страстей между двумя русскими революциями, в обстановке, когда не слово, а действие стало решающим в борьбе народа со своими угнетателями. История жизни Рубакина со всей беспощадностью свидетельствует, что прошлое не повторяется.


3

Эта история началась 13 июля 1863 года. В этот день у ораниенбаумского купца Александра Рубакина родился сын, которому предстояло прожить такие 84 года, в какие вместились самые напряженные и значительные годы истории человечества. Рубакин не оставил после себя мемуаров — ему их было некогда писать. А вспомнить ему было что! Кого только не знал, с кем только не общался этот бывший «купеческий сын»! Ленин и Плеханов, Толстой и Роллан, Красин и Луначарский, Плеве и Азеф… Какую бы уединенную гору ни выбирал пророк самообразования для того, чтобы сочинять и оттуда рассылать заповеди своей веры, эта гора постоянно омывалась бурными потоками великих событий. Но по детству Рубакина об этом было бы трудно догадаться.

Ораниенбаум. Рамбов — как его звали в народе. Маленький и провинциальный спутник столицы Русской империи. Город мелких торговцев, ремесленников, офицеров, чиновников-пенсионеров, петербургских дачников. Город столь незначительный, что даже купец второй гильдии Александр Рубакин был в нем очень заметным явлением, невзирая на то что он по своему состоянию и размаху деятельности ничем особенно не выделялся. Торговал лесом, был владельцем торговых бань, имел несколько небольших домов на главной улице города. Но этот не очень богатый купец целых 18 лет пробыл городским головой. Может быть, потому, что он не был вчерашним крепостным, этаким Разуваевым, нажившимся на пене «крестьянской реформы». Рубакины — купцы древние, старозаветные, почитаемые за свою приверженность к старому, за неторопливость… Из поколения в поколение передавали купцы Рубакины эти свои качества. И — осеклись… Но не по вине ораниенбаумского городского головы. Николая Рубакина отец приучал к своему наследственному делу со всем старанием. Учиться отдал не в гимназию, а в реальное училище. В свободное от уроков время заставлял продавать веники в принадлежащих Рубакиным банях. Считал каждую копейку, выдаваемую на книги, на завтрак, на развлечения. Почтение к старшим и к купеческим обычаям внушал своим сыновьям проверенным способом — кулаками и жестким ремнем… До конца жизни не терял старый Рубакин надежды, что выведет своих детей «в люди». Уже после того как — вопреки его воле и желаниям — его сыновья уехали учиться в Петербург, после того как Николай Рубакин окончил университет, он попробовал назначить сына управляющим фабрикой оберточной бумаги — авось на своем деле образумится… Но новый «управляющий», обрадовавшись своей самостоятельности, стал бешено тратить деньги на покупку книг, организацию библиотеки для рабочих, устройство для них курсов… За какие-нибудь два года он быстро и уверенно довел вверенную ему фабрику до полного и окончательного краха. На этом и закончился последний воспитательный эксперимент Рубакина-отца. И Николай Рубакин был полностью предоставлен своим вкусам, стремлениям, страстям.

Они определились очень рано и все были связаны с одним — книгами. Можно, конечно, найти истоки этой неожиданной для выходца из рубакинской семьи страсти. Имело значение время — знаменитые шестидесятые годы, огромное влияние оказала на Рубакина его мать — женщина, при всей своей малой образованности страстно любившая книги и передавшая эту любовь сыну. Но так или иначе, а именно с ранних детских лет книги, литература завладели всеми помыслами Рубакина. Книги начал собирать, еще не умея читать. В одиннадцать лет переделал пресловутого «Рокамболя» в пьесу, в двенадцать лет сочинил приключенческий роман и пьесу «Ни то ни се», в тринадцать лет стал издавать собственный рукописный журнал «Стрела», в шестнадцать лет напечатал в «Детском чтении» свою первую статью и получил первый гонорар — 16 рублей…

И читал. Постоянно, беспорядочно, где только возможно. Убегал с уроков и в старом сарае читал до «последнего звонка». В третьем классе пропустил 565 уроков и с трудом перешел в следующий класс. В пятом классе все же остался на второй год, несмотря на свое положение сына городского головы.

А способности у Рубакина были блестящие. Учился он на естественном факультете Петербургского университета, с огромным увлечением изучая физиологию, занимался в одном студенческом научном кружке с Александром Ульяновым. Университет закончил с отличием. Любил естественные науки и одновременно посещал все лекции на историко-филологическом и юридическом факультетах. Нет, он не разбрасывался, вовсе не был тем, что в современной ему литературе называлось «увлекающейся натурой». Безудержное влечение к знаниям, в еще большей степени к передаче их людям в нем отлично сочетались с деловой хваткой и купеческим практицизмом во всем, что касалось его любимого дела. Еще будучи студентом, Рубакин был сложившимся просветителем и в этом усматривал свое призвание. Ему мерещилась широкая педагогическая деятельность, массовые библиотеки, разносторонние курсы, вечерние школы… Как и следовало ожидать, действительность внесла в этот план существенные поправки.

Ведь это были те самые «годы дальние, глухие», когда «Победоносцев над Россией простер совиные крыла». И было все, что только могло выпасть на долю честного и умного юноши, наивно полагающего, что можно беспрепятственно готовиться к служению людям. Полиция, врывающаяся на студенческие сходки; «сдача в солдаты»; нагайки казаков, рассекающие студенческие шинели у Казанского собора; ужас от известия о казни своего товарища — Александра Ульянова… И первый арест, сразу же после окончания университета. И «отдача под гласный надзор полиции». Множество прекраснодушных и вполне либеральных молодых людей, пройдя через это, смирились, нашли свое уютное место в жизни, ушли в ученую деятельность, надели вицмундиры различных ведомств.

И к ученой, и к чиновничьей карьере Рубакин был более чем равнодушен. У него было свое дело, и в нем он мог надеяться только на собственные силы. Правда, сил этих было много. На Большой Подьяческой улице в Петербурге он открывает свою частную «общедоступную» библиотеку. В основу ее Рубакин положил 6 тысяч книг из библиотеки своей матери. Через десяток лет в ней насчитывалось 115 тысяч. Только железное здоровье Рубакина могло выдержать работу, которую он на себя взвалил, дабы иметь деньги на пополнение своей библиотеки! Рубакин писал десятки статей, редактировал книги, держал корректуру книг самых разных издательств, заведовал изданием научно-популярных книг в фирмах О. Поповой, И. Сытина, Гершунина. Тогда именно у него выработалась привычка садиться за работу в пять часов утра, привычка, сохранившаяся у него до последнего дня жизни.

Очень легко уложить занятия Рубакина в этот период его жизни на полочку культуртрегерства. «Буржуазный либерал», сторонник «малых дел», «либеральный просветитель» — да мало ли есть названий, которыми определялась деятельность подобного рода! Но Рубакин не укладывается в ту схему. Собирание книг и предоставление их в широкое пользование не было для Рубакина самоцелью. И библиотека на Большой Подьяческой мало было схожа с либерально-культуртрегерским учреждением. И чего ради в таком учреждении стали бы постоянными посетителями Н. К. Крупская, Е. Д. Стасова, З. П. Невзорова, сестры Менжинские… Библиотека Рубакина стала базой для тех самых воскресных рабочих школ, которые дали революционному рабочему движению первых рабочих-агитаторов, первых рабочих-марксистов. Для них Рубакин подбирал учебные пособия, прогрессивную научную литературу, нелегальные издания. Для них он вместе с Е. Д. Стасовой организовал при библиотеке первый в России Музей наглядных пособий. Рубакинская библиотека, естественно, стала местом явок для революционеров, местом, откуда расходилась по окраинам Питера нелегальщина. Все это делалось с ведома владельца библиотеки и при его активном участии. Рубакин сам был способен написать листовку, распространить нелегальное издание, выполнить рискованное конспиративное поручение.

И все же Рубакин не был революционером и не стал им, как не стал он и обычным просветителем, действующим «в рамках существующего строя». Именно в этот период жизни складывается в нем убеждение, что он нашел то самое звено, ухватившись за которое можно разорвать цепи социальной несправедливости, сковывавшие русский народ. Этим звеном является образование, знания. Ход мысли Рубакина был неукоснительно прям, выводы — как и всякие умозрительные выводы — непреложны. Неравенство в образовании — важнейшее орудие в руках господствующих классов. Оно поддерживается всей силой полицейского государства, могучим аппаратом церковного мракобесия, деятельностью тех образованных людей, которые пошли на службу к реакционерам. Надо пробить этот железный заслон и сделать — вопреки и помимо официальной системы образования — знания доступными всему народу. Нужны миллионы популярных книг, в которых знания предстанут такими, что приобщиться к ним сможет каждый. Тысячи всем доступных библиотек, целая армия энтузиастов-добровольцев, которые смело и уверенно станут направлять чтение миллионов людей… План великий, вдохновенный и очень наивный. Но при всей видимости его культуртрегерства он ничего общего не имел с обычным буржуазным просветительством. Рубакин видел в просветительстве революционную силу, он считал, что образование способно вызвать в разобщенных, забитых людях великую энергию, способную сломить существующий социальный и политический строй.

Нет надобности доказывать всю утопичность этого плана в реальных условиях России конца прошлого века, противопоставлять ему тот единственный путь развития, который был создан и разработан революционными марксистами и привел к созданию Лениным партии — главного рычага, повернувшего Россию от помещичье-буржуазного строя к государству рабочих и крестьян, к строительству социализма. Нам надлежит лишь рассмотреть драматическую историю того, как человек большого ума и пламенного сердца шел по пути, на котором сделал много великого и прекрасного, но который привел его на вершину Кларанского холма и сделал его не участником, а больше наблюдателем тех великих преобразований, к каким он стремился всю жизнь. Произошло это не только потому, что утопичны были рубакинские идеи. Сложной и запутанной оказалась жизнь самого Рубакина.

Особенностью Рубакина-просветителя, популяризатора, библиографа было то, что он никогда не был чистым «книжником». Любая книга рассматривалась им в ее тесной взаимосвязи с читателем. Она была для него интересна и значительна лишь тогда, когда она читалась, делала полезную работу. Под этим углом зрения он рассматривал все те сотни тысяч книг, которые переворошил на своем долгом веку. Еще в 1889 году он составил вместе с группой учителей воскресных рабочих школ «Опыт программы исследования литературы для народа».

Эту работу Рубакин напечатал в народническом журнале «Русское богатство», а затем издал отдельной книжкой. Книга была результатом длительного и очень интересного исследования. В своей библиотеке, в читальне за Невской заставой, в воскресных рабочих школах Рубакин и его добровольцы-помощники организовали всестороннее наблюдение за чтением, за жизнью книг у читателя. Рубакин разработал специальные анкеты, опросил 3946 человек, вступил в активную переписку со многими сотнями читателей.

Выводы его были резки и неутешительны. Подавляющее большинство книг — прогрессивных, полезных, написанных с лучшими намерениями, — недоступны и малопонятны народу. Они создаются в полном неведении нужд народа, его духовных запросов, языка. Интеллигенция, создающая духовные ценности, не знает широкого читателя, не ориентируется на него и делает очень мало для приобщения простых людей к знаниям, к культуре. Эти выводы были Рубакиным развиты в его книге «Этюды о русской читающей публике», вышедшей в 1895 году и вызвавшей целую бурю откликов. Основываясь на широкой и умело составленной статистике, автор книги развернул перед читателем картину ужасающей духовной нищеты, сознательной изоляции трудящихся от прогресса знаний, оторванности интеллигенции от народа. Вместе с тем книга Рубакина была пропитана восхищением перед способностью русских рабочих и крестьян, перед их жаждой знания, верой в свое будущее.

Надо ли удивляться, что в этом «ученом исследовании» власти быстро усмотрели опасную направленность. Молодой Рубакин и не очень скрывал ее. Революционные настроения толкали Рубакина не только к «исследованиям». Он бегал на сходки, писал прокламации, протестовал против избиения студенческой демонстрации. В 1896 году его высылают из столицы в Рязань. В 1901 году снова арестовывают и на два года высылают под надзор полиции. Эти годы Рубакии провел в Крыму, в маленькой татарской деревушке вблизи Алушты.

Странная это была ссылка. В ней не было обычной для ссылки политической колонии, не было политических споров, столкновений мнений, атмосферы политической борьбы. Скука, отрыв от привычного общения с читателями и многочисленными своими помощниками, тоска по книгам… А Россия рядом, газеты приходят из Питера через несколько дней, почта засыпает Рубакина письмами. Россия кипит, в городах и деревнях все сильнее и увереннее развивается революционное движение. Может быть, действительно надо перестать быть книжным червяком, забыть о книгах и их читателях, не с книгой, а с оружием кинуться на борьбу с жандармско-полицейским правительством? Ведь как-то жалко выглядит копание в книгах с самоотверженными поступками людей, отдающих революции свои молодые годы, а то и жизнь… И пример такого самопожертвования здесь рядом…

В той же деревушке под таким же гласным надзором жила Екатерина Константиновна Брешко-Брешковская. Имя человека, которого эсеры в 1917 году гордо прозвали «бабушкой русской революции», теперешнему поколению совершенно незнакомо. А в то время революции и гражданской войны Брешко-Брешковская получила бесславную известность по ее борьбе с большевиками, активному сотрудничеству с белогвардейцами.

Но нужно знать, что значило имя Брешко-Брешковской для восторженно революционной молодежи века. К моменту встречи с Рубакиным Брешко-Брешковская не была «бабушкой», но уже была известна как представитель последних ветеранов народнического революционного движения. Позади были двенадцать лет страшной каторги и ссылки, многочисленные аресты, зверские избиения полицией. Голову этой рано поседевшей, изможденной женщины окружал ореол мученичества и непримиримости. Она была живым укором тихому и спокойному сидению в библиотеке, перелистыванию статистических справочников, неторопливой переписке с читателями…

Надо полагать, что для Брешко-Брешковской было очень важно завербовать в только что созданную эсеровскую партию видного и энергичного литератора. Ей это удалось. Увлекающийся, полный воодушевления, Рубакин со всей своей редкой работоспособностью обратился к политике. Впрочем, как и вся деятельность Рубакина, она носила исключительно литературный характер.

Десятки революционных брошюр, написанных Рубакиным и широко распространенных в годы первой русской революции, примечательны. Они совершенно не напоминали обычную эсеровскую литературу, полную трескучих фраз, риторического пафоса. Они очень рубакинские. Каким бы псевдонимом ни подписывал их автор, ни у кого не было сомнения в том, кто их написал. В этих брошюрах Рубакин широко использовал сложившееся у него представление о том, какой должна быть популярная книга для народа. Название должно быть простым и выражать самую суть книжки. И своим брошюрам Рубакин давал названия: «Долой полицию», «Правда о бедствиях простого народа», «Куда идут русские денежки». Предельно простой и всем понятный язык. Отсутствие иностранных слов и малопонятных терминов. Никакой риторики — спокойный и деловой рассказ. Доказательность. Таковы литературные средства Рубакина-публициста.

Не раз приходилось встречаться с тем, что многие большие прогрессивные ученые и талантливые популяризаторы, такие, как Тимирязев, высказывали отвращение к «народной» литературе, к популярным брошюркам, в которых авторы их, приспосабливаясь к читателю, придумывали свой якобы народный язык, упрощали сложное, вульгаризировали великие истины. Историкам не раз приходилось сталкиваться с тем, что немало эсеровских листовок и брошюр было написано тем же ерническим, псевдонародным языком, каким писались в недрах жандармских отделений листовки, адресованные «Черной сотне»… Конечно, не в том дело, что среди эсеров были провокаторы, служившие двум разным хозяевам. Просто в этом выражалось незнание народа, неуважение к нему. Отличительной чертой Рубакина-популяризатора было уважение к читателю. Всякую истину надо доказать! — таково было первое и главное рубакинское правило.

Вот почему в революционных брошюрах Рубакина такое большое место занимают цифры. Не просто ругать помещиков, а серьезно, опираясь на официальную статистику, показать и доказать, что класс помещиков ограбил и продолжает грабить крестьянство. Не выдумывать бранные клички похлестче, чтобы обругать сановную бюрократию, а посчитать, во сколько обходится народу содержание банды плутократов, кто из них сколько захапал народных денег, когда, каким образом. Известная статья Рубакина «Треповская партия в цифрах» внешне походила на труд статистика. Но агитационное воздействие этой статьи было огромно, она получила широчайшее распространение. Таким же был и другой памфлет Рубакина — о царском Государственном совете. В нем автор скрупулезно точно подсчитывает, сколько, в течение какого времени получают сановники, имеющие и без того сотни тысяч десятин земли и многомиллионные состояния — арендные, пенсионные, наградные, орденские, заседательские, подъемные, прогонные, столовые, квартирные, фуражные… Он пересчитывает, сколько эти Долгорукие, Менгдены, Саблеры, Оболенские, Арсеньевы, Искули за время нахождения на государственной службе приобрели земли: где, сколько на свое имя, сколько на имя жены… Факты следуют за фактами: генерал Половцев имеет 7 тысяч десятин и берет у казны еще 10 тысяч десятин; граф Игнатьев, имеющий 128 тысяч десятин, закладывает как «нуждающийся» 18 тысяч десятин и получает за них 4 миллиона рублей… Содержание только лишь 28 сановников — все названы по фамилиям! — обходится каждый год в один миллион рублей. А в деревнях крестьяне умирают от голода. Сколько нужно, чтобы эти люди остались живы? Только 1 рубль 40 копеек в месяц. Двадцать восемь старцев, обвешанных орденами и заседающих несколько раз в год в Государственном совете, забирают из казны такую сумму денег, какая нужна, чтобы спасти от голодной смерти 625 тысяч человек!.. Никаких лишних слов, никаких восклицательных знаков, только факты, цифры. И из них вырастает потрясающая картина организованного разбоя, казнокрадства, бесстыдного лихоимства.

Условия, в которых жил Рубакин перед революцией 1905 года, во время нее и после ее разгрома, казалось, мало должны были способствовать литературной работе. Но именно тогда было написано Рубакиным большинство его публицистических и беллетристических произведений. Из крымской ссылки его отправляют под полицейский надзор в Новгород. В 1904 году Плеве отдает приказ выслать Рубакина из России «навсегда». Но через несколько месяцев бомба Егора Сазонова разрывает автора этого приказа, и Рубакин сейчас же возвращается обратно. Бесконечные переезды, лихорадочная суета, явочные квартиры, ночные разговоры с цекистами, боевиками, беглецами из ссылки… И все равно — на уголке обеденного стола, в поезде, в перерывах между бесконечными заседаниями и дискуссиями — Рубакин пишет, пишет статьи, брошюры, рассказы, повести. В дело идет все — секретные сведения, доставаемые из неведомых источников, рассказы много видевших людей, собственные наблюдения. Вот только о том, что совсем недавно было главным для Рубакина — книга, воздействие ее на читателя, — об этом не пишется, это оставлено, вытеснено другим.

Об этом этапе своей жизни Рубакин впоследствии не очень-то любил вспоминать. Легко понять почему. Случилось так, что революция и революционеры обернулись к Рубакину эсеровщиной. Конечно, среди сотен тех революционеров, с которыми общался Рубакин, было много честных и искренних людей, поражавших его воображение своей готовностью к самопожертвованию, фанатичной верой в то, что бомбы и пистолеты откроют народу дорогу к новой и светлой жизни. Но было много и дешевой риторики, много политиканов и златоустов, заговорщических сановников. И среди них самая таинственная, всеми укрываемая фигура, высокий человек с выпяченными губами на рыхлом и бесстрастном лице — Азеф…

Да, подытоживая свою попытку непосредственно включиться в революционную деятельность, Рубакин — как герой горьковской пьесы — мог убедиться, что он «не на той улице жил». Многократные заявления Рубикина, после того как он в 1909 году вышел из партии эсеров, о своей «непартийности», его отвращение к тому, что называл «полемикой», было следствием длительного общения с теми, кто исповедовал пресловутую народническую теорию «героев и толпы». А ведь именно «толпа», а не «герой», всегда притягивала политические и литературные симпатии Рубакина… Надо ли удивляться тому, что после революции 1905 года он с новой силой обратился к своей вечной и главной страсти — книге.

В этом возвращении Рубакина к главному делу своей жизни не было и тени отступничества от революции.

Разорваны по листику
Программки и брошюры.
То в ханжество, то в мистику
Нагие прячем шкуры.

Эти строки Саши Черного, рассказывающие о повороте в умах многочисленных коллег Рубакина по партии эсеров, никакого отношения к нему не имели. Люди, мгновенно сменявшие свой мнимо революционный «пафос» на злорадную ухмылку или томно-разочарованный вид, были отвратительны и ненавистны Рубакину. В своих беллетристических произведениях он обрушивался на «размагниченных интеллигентов» со всей несдержанностью своего купеческого темперамента. Он доказывал, что такие люди не имеют права назваться «интеллигентами», и предлагал лишить их этого названия — как будто будущие «веховцы» сколько-нибудь им дорожили…

Дело еще обстояло так, что со всей этой толпой эгоистических болтунов и элегантствующих фразеров Рубакин ничего общего не имел по самой сути своего характера. Сама по себе суета и то, что называлось «горячечной деятельностью», его совершенно не прельщали. Он любил говорить: «Надо делать не для того, чтобы делать, а для того, чтобы сделать».

Не для успокоения и мирной просветительской жизни уехал Рубакин из бурлящей России в тихую Швейцарию. Он и там жил так же деятельно и так же «тормошил» людей, как в любом месте, где бы ни находился. Но, разочаровавшись в эсеровском вспышкопускательстве, Рубакин с еще большей горячностью взялся за гигантский груз, который он взвалил на свои плечи в убеждении, что плечи эти выдержат. Им владела абсолютная и непоколебимая вера в могущество самообразования.


4

В основе этого убеждения — а с ним Рубакин прожил всю жизнь! — лежало фантастическое по своему упорству уважение к человеку. К его воле, умственным возможностям. Те, кто высокообразованнейшим кадетствующим профессорам представлялись безликой и аморфной массой, готовой в любой момент сокрушить зыбкую корку цивилизации в России, для Рубакина были надеждой и украшением родной страны, будущим русской культуры. Он различал в них конкретных и живых людей — с разными вкусами, характерами, склонностями, запросами. Книги пишутся настоящими писателями не для людей вообще, не для безликого и абстрактного читателя, а вот для этих — самых разных, непохожих друг на друга людей. И книга приобретает силу лишь тогда, когда она попадает именно к своему читателю, сливается с его устремлениями, темпераментом и возможностями. Еще в конце прошлого века, в предисловии к «Этюдам о русской читающей публике», Рубакин писал: «История литературы не есть только история писателей и их произведений, несущих в общество те или иные идеи, но и история читателей этих произведений».

В своей книге «Как заниматься самообразованием» (кстати, переизданной у нас в 1962 году) Рубакин рассказывает притчу, сюжет ее совершенно реальный, подсмотренный в жизни — о двух рабочих. Один — горячий, пылкий и глубоко эмоциональный, другой — спокойный и рассудительный. Оба попросили у библиотекаря книгу про небесные светила. Библиотекарь дал первому книгу Ньюкомба — сдержанную, доказательную, снабженную множеством таблиц и рисунков. Второму — книгу Фламмариона, пылкую, глубоко поэтическую по своему настрою. Через некоторое время оба читателя с разочарованием вернули в библиотеку эти книги, не дочитав их до конца, и попросили другие, поинтереснее… Но стоило библиотекарю переменить эти книги, дать Фламмариона первому читателю, а Ньюкомба — второму, как оба они получили величайшее удовлетворение от прочитанных книг.

Очень рано у Рубакина сложилось то убеждение в существовании разных «читательских типов», которое в будущем легло в основу придуманной им науки — библиопсихологии. Надо сказать, что это убеждение не было ни в какой степени умозрительным. Оно выросло в результате многолетней и огромной работы по изучению тех, которых Рубакин по старой интеллигентской терминологии называл «читательской публикой». Невозможно сколько-нибудь точно подсчитать и учесть количество людей, которых опрашивал Рубакин и его многочисленные добровольные помощники, количество анкет, им разосланных, писем, им полученных и отправленных. В те годы, которые Рубакин провел в России, он общался с колоссальным количеством людей, которых рассматривал прежде всего как читателей…

Это были самые разные люди: крестьяне, рабочие, мастеровые, приказчики. Рубакин не закрывал глаза на страшные социальные условия, в которые они были поставлены. Тяжкий, иссушающий труд, постоянная забота о хлебе для своей семьи, малограмотность. Но они же люди, и то человеческое, что в них есть, настоятельно требует пищи для ума, сознания, чувства. Им невозможно надеяться на официальное образование. Надеяться им можно только на себя. «Народ не ждет, когда ему дадут грамотность. Он сам берет ее», — писал Рубакин на основании анализа даже казенной статистики. В своем очерке «Крестьяне-самоучки», написанном в 1898 году, Рубакин подсчитал, что в России на 500 тысяч деревень и сел имеется всего 35 тысяч начальных, одноклассных школ… И отсюда он в своих «Этюдах» делает вывод: народное образование в России «в силу основных особенностей строя заменяется самообразованием». Больше того — Рубакин вовсе не считал, что самообразование является лишь суррогатом образования. Напротив, он пользовался каждым удобным случаем, чтобы высказать мысль, что всякое настоящее образование добывается только путем самообразования.

Но Рубакин в своем безмерном увлечении идеей самообразования делал выводы гораздо более категорические. Он не считал, что какие бы то ни было условия могут ограничить возможность любому человеку стать образованным. Выкладки его трогательно наивны по своей огромной вере в тех, кого его либеральные противники считали «грядущими гуннами». Он писал: «Всякий может уделить чтению 1 час, а в воскресенье — 3 часа. Следовательно, 52 воскресенья по 3 часа дадут 156 часов. А 313 будней по 1 часу — это 313 часов чтения. Значит, в год получается более 450 часов чтения. Это, самое малое, 5 тысяч страниц! А при навыке в два-три раза больше!»

Пять тысяч страниц в год… Рубакин, для которого чтение было таким же естественным и необходимым элементом существования, как еда и сон, отлично понимал, как унизительна и мала такого рода книжная квота… В своих советах он настоятельно рекомендует, просит, уговаривает общаться как можно с большим количеством книг. Даже не читать — если к этому нет возможности! — а хотя бы держать в руках, рассматривать, перелистывать, смотреть иллюстрации, запомнить обложку и название… «Чем больше книг вы пропустите через свои руки — тем лучше, тем скорее вы станете интеллигентом». Ну, а все же — только реальных пять тысяч прочитанных и усвоенных страниц в год! Значит, необходимо, чтобы в этой голодной норме не было никакого шлака, чтобы эти страницы были полноценными, весомыми. И чтобы они «подошли» к своему читателю, гармонически слились с его интересами, запросами, особенностями!

Как этого добиться? Прежде всего есть простейший способ определить, годится книга читателю или нет. «Неподходящую книгу легко узнать вот почему: она не нравится». Такое «вкусовое» отношение к книге может вызвать, да и сейчас вызывает возмущение и удивление многих книжных педантов. Однако Рубакин сформулировал так четко свою мысль не ради красного словца. Он был убежден, что такая оценка книги является решающей для судьбы книги, это было краеугольным камнем его воззрений популяризатора. Полемизируя с Рубакиным, нетрудно упрекнуть его в том, что по отношению к науке он всегда оставался лишь увлекающимся дилетантом, что давало ему право придерживаться в оценке научных книг самых крайних воззрений… Но удивительно, что современник Рубакина Тимирязев, которого уж никак нельзя было назвать в науке дилетантом, придерживался точно такого же отношения к популяризаторской книге. Задолго до Рубакина, в предисловии к «Жизни растения», вышедшей в 1878 году, он писал: «Первой и последней безапелляционной инстанцией является читатель». Для великого ученого и великого популяризатора это не было обмолвкой. К этой мысли он возвращался не раз. Говоря о научно-популярном сочинении, Тимирязев утверждал: «Если оно просто не нравится читателю, оно уже не достигает своей цели и, следовательно, осуждено». Спор, в котором Рубакин занимал такую совершенно категорическую позицию, далеко не кончен и не стал только достоянием истории. Он продолжается и в наше время.

В одном из своих обращений к читателю Рубакин писал: «Не суди о своем уме и способностях по книгам, тебе не подходящим». Из убеждения Рубакина о том, что читателю нужны только «подходящие» для него книги, выросло такое значительное дело его жизни, как рубакинская библиография.

Библиография — наука, отнюдь не начавшаяся с Рубакина и на нем не кончившаяся. В мировой и русской библиографии, задолго до Рубакина, существовали классические труды, ценнейшие пособия. Но то, что делал Рубакин, не имело предшественников, оно было делом совершенно новым — как по целям, так и по средствам. В своей библиографической деятельности Рубакин задался целью установить и классифицировать «читательские типы», представить себе живого читателя со всем богатством и сложностями его человеческих особенностей. И каждому такому читателю помочь найти те самые пять тысяч страниц в год, которые превратят его в полноценного, образованного человека, способного противостоять страшной машине классового угнетения и успешно с ней бороться. Именно для этого необходимо изучить и установить «типы книг». А после этого — научно, обязательно научно! — докопаться до таинства воздействия книги на читателя, раскрыть механизм его, установить закономерности.

Никогда еще никакие библиографы до Рубакина не занимались описанием книг, исходя не только из их содержания, но и их формы, языка, стиля, даже тона… Да, для Рубакина имело совсем немаловажное значение такое обстоятельство, как тон авторской речи. Он прослушивал в нем все оттенки: меланхолические, угрюмые, иронические, полемические… Рубакина интересовала не только композиция книги, но и темп изложения: ровный, ускоренный, переменчивый… Подобно живым людям, книги обладают своей неповторимой индивидуальностью, имеют свои психологические особенности. Как и люди, книги по своему характеру бывают интеллектуальными, эмоциональными, волевыми. Как и люди, они могут быть вялые, беспечные, сонные, инертные, в них может быть избыток эмоциональности или рассудочности… Как и создающие их лица, каждая книга — член общества, она социальна, ей присущи определенные политические симпатии и антипатии.

Рубакин, говоря о свойствах, индивидуальных особенностях книг, считает, что книга рождена не только психической работой писателя, но и всем укладом социальной и политической жизни общества, в котором эта книга появилась. И каждой книге свойственны свои особенности, сказывающиеся на идеях книги, на ее композиции, языке, даже внешности.

О любителях книжного искусства написано много прелестных воспоминаний, даже целые книги.

Мы знаем о людях, с глубокой любовью собиравших прижизненные издания, редкие экземпляры книг, уцелевших несмотря на преследования и уничтожения. Нам понятны волнения такого книжника перед уникальным переплетом, красивой гравюрой, редкостным оформлением. Ничего этого не существовало для Рубакина. Когда он держал в своих руках книгу, когда он обозревал свои огромные книжные сокровища, он видел в книгах совершенно другое, классифицировал их так, как не пришло бы в голову никакому любителю книг. Он видел на своих полках книги-пролетарии и книги-дворяне, он различал среди них разночинцев, помещиков, купцов… Среди книг для него были общественные борцы и были презираемые им ничтожества. Книги могут быть жгучими и холодно-острыми, спекулятивными и бескорыстными… Словом, как писал Рубакин: «Даже в значительной степени независимо от своего содержания, а лишь формою своего изложения каждая книга имеет, так сказать, свою душу или душонку, и это не что иное, как отпечаток психики того или тех, кто породил ее». Несмотря на всю свою любовь к строгой классификации всех явлений, Рубакин понимал всю трудность, а иногда и невозможность этого, когда речь шла о книге.

Поражает, что насколько просто и предельно доступно написаны Рубакиным научно-популярные книги, настолько же усложнены и забиты научной терминологией его теоретические труды, посвященные изучению книги и читателя. Но однажды в речи, произнесенной им в 1913 году на съезде по женскому образованию, у него — вдруг — сквозь завесу психологических терминов прорвалось человечески ясное и сильное объяснение своих убеждений: «Когда через ваши руки проходит десятки тысяч книг, ваш глаз, да и не только глаз, а и душа ваша начинает как-то сама собой различать, что есть психические типы и в книжном царстве. Книжная работа затягивает, и втягивает. В ее круговороте образы, типы книг делаются все ярче, индивидуальнее, а образы читателей объективизируются, тоже превращаясь в типы. И есть что-то мощное, да и жуткое в этих полчищах идей, воплотившихся в книгах перед лицом людей… Сама жизнь раскрывает тысячами фактов родство типов книг с типами читателей. Это особый мир, мир тех и других, и никакие общие слова и фразы не в силах передать, что он такое, если вы сами не жили среди книг и не рылись в них много-много лет».

Человек бесконечной деликатности, Рубакин мало был приспособлен к тому, чтобы бранить людей. Еще менее он был способен употреблять бранные слова по адресу книг. Но все же для некоторых книг у него было жестокое и бранное слово — «мебель!». Рубакин убеждал писателей, издателей, библиотекарей: «Книга превращается в нуль, в мебель, книга гибнет, когда она отскакивает от читательской головы. Но та же книга пускает ростки, когда она находит свою почву в человеческой душе и когда ее содержание вступает в психологическое соединение, аналогичное с химическим, с душою читателя, а такое соединение бывает наиболее крепким… когда книга определенного типа находит себе читателя того же типа, то есть когда оба говорят на одном и том же языке».

Такие идеи, совершенно несхожие с идеями современной ему библиографии, были положены в основу главнейшего и капитального труда Рубакина — «Среди книг». Книги, о которой Владимир Ильич Ленин сказал, что «план автора, в общем и целом, вполне верен».

В «Среди книг» содержалось 22 тысячи названий. Надо себе представить то книжное море, из которого предстояло Рубакину выбрать эти два десятка тысяч книг. В те годы, когда Рубакин приступил к выполнению своего замысла, Россия была страной неграмотной — в самом точном смысле этого слова. По данным военного министерства, в 1886 году более 70 процентов всех солдат, призванных в армию, были неграмотными… И, однако, в этой же неграмотной России ежегодно издавалось около пяти тысяч названий книг общим тиражом в 20 миллионов экземпляров. В этом океане тонули многие превосходные книги, лежали неподвижными скалами произведения великих русских писателей. Нам, привыкшим к тому, что не любимый нами капризный Книготорг без всякой «торговли» охотно принимает сотни тысяч книг произведений русской классики, трудно себе представить, что пятое издание сочинений Н. А. Некрасова, изданное тиражом в 15 тысяч, продавалось в течение восьми лет… Не меньшее количество лет лежало на прилавках одно из первых собраний сочинений Н. А. Островского, изданного в количестве всего 7200 экземпляров…

Приступая к своему труду, Рубакин должен был просеять огромное количество книг, не просто выбрать лучшее, а выбрать их по совершенно иному принципу, нежели тот, которым руководствовались любые просветители и библиографы до него. «Среди книг» — это не свод аннотаций лучших книг, а попытка дать для миллионов читателей «круг чтения» — руководство для читателя. Он хотел взять этого читателя за руку и вести его от близкого к далекому, от конкретного к абстрактному, от фактов к идеям.

Замысел грандиозный! И силы для этого требовались колоссальные. При всей уверенности в свои силы Рубакин понимал, что ему одному это не поднять. Он привлекал к своей работе множество людей, он пытался получить нужные для книги сведения не от посредников, а из первых рук — от крупнейших ученых, публицистов, литераторов, политиков. Ленина он просил написать обзор о большевизме, а Мартова — о меньшевизме… Конечно, в этом проявилась не столько та «объективность», о которой мечтал Рубакин, сколько эклектизм, за которые его справедливо упрекал в своей рецензии Ленин. Но, невзирая на изрядную идейную путаницу автора «Среди книг», он создал труд, который имел огромное значение для целого ряда поколений русской «читающей публики».

В этом значении не обманывался никто — ни друзья, ни враги. В. Розанов — наиболее талантливый и циничный представитель нововременской журналистики — со всей откровенностью в своей статье в 1912 году выразил отношение к работе Рубакина. Он писал: «Много забот правительству дают эти социал-библиографы — Горнфельд, Венгеров и Рубакин. Все они хитры, как Талейраны: пишут библиографию — не придерешься… Ни для Петропавловской, ни для Шлиссельбургской крепости библиография недосягаема… Достаньте вы хоть двенадцатидюймовой пушкой Рубакина, когда он пишет просто „Среди книг“. Просто, очень невинно и для усиления невинности посвящает книгу своей мамаше Лидии Терентьевне Рубакиной… Книга Рубакина будет ходка, да она уже и сейчас пошла как „Крестный календарь“ Гатцука… Каталог с толкованием подчиняет себе неодолимо библиотекаря, становясь ему другом и светящейся свечой. Кто же заметит, что, в сущности, „свеча“ Рубакина сжигает все библиотеки, что она не „Среди книг“, а против книг, за брошюрки, за листки… Вот все эти Киреевские, Аксаковы, Рачинские парили в воздухе, махали крылышками; к ним подполз незаметно червячок, всего только Рубакин, послушный своей мамаше, и испортил им все блюдо». Но и классные дамы из академической библиографии, восставшие против нарушений установленных наукой канонов, и Пуришкевич, поносивший Рубакина площадными словами с трибуны IV Государственной думы, имели в виду вовсе не то обстоятельство, что Рубакин отвергал одни книги и рекомендовал своим читателям другие. Опасная новизна «Среди книг» для них заключалась в попытке Рубакина соединить нужного читателя с нужной книгой, больше того — с нужным автором.

Все двадцать две тысячи, о которых рассказывается в «Круге чтений» Рубакина, снабжены условными обозначениями: звездочками, цифрами… Ключом к ним являются больше таблицы, приложенные Рубакиным. Именно эти таблицы и придавали «Среди книг» совершенно своеобразный характер. Рубакинские таблицы были рассчитаны на то, чтобы каждый читатель смог найти себе книгу, руководствуясь не только темой, но и своей подготовкой, склонностями, вкусом. Рубакин подразделяет книги на «конкретные» и «абстрактные». Первые из них он в свою очередь делит на такие, в которых факты более или менее ярко описываются, или же такие, в которых факты только перечисляются; книги, где факты преобладают над рассуждениями, и книги, где рассуждения преобладают над фактами… При характеристике каждой книги Рубакин обязательно указывает, «с настроением» она или же «без настроения». И, не довольствуясь этим, выделяет книги «не чуждые пессимизму» и книги «активного волевого типа».

Больше полувека прошло с тех пор, как была сделана эта удивительная попытка втиснуть все огромное разнообразие книг, носящих черты их создателей, в стройную и универсальную таблицу. И не надо критиковать ее автора за неточность этой классификации, за субъективность оценок и прочие многие грехи. Не в этом суть! Она в страстном стремлении увидеть читателя, именно читателя, увидеть его через книгу! С этого, собственно, и начинается та полоса жизни Рубакина, которая привела его в запутанные дебри библиологической психологии. Ей он отдал двадцать лет напряженного труда — почти столько же, сколько потратил Эйнштейн на создание «единой теории поля»…

Что это за наука? Сам Рубакин ее характеризовал довольно общо и туманно. «Библиопсихология есть наука о социальном и психологическом воздействии книги», — писал он. «Психологическом»… И в свою науку Рубакин втискивал биологию, физиологию, рефлексологию, он старался подвести под новую науку рефлексологический и биологический фундаменты. «Социальном»… И Рубакин неистово подыскивал в социологии, экономике, политике факты и примеры, которые могли бы доказать, что книги в состоянии через читателя формировать самую жизнь.

В этой эмульсии ценных наблюдений и наивно увлеченных выводов, по-настоящему новаторских идей и старомодно идеалистических представлений было очень много полезного, выношенного всей большой и трудной жизнью Рубакина. Но было и очень много уязвимых мест. И этим в полной мере воспользовались люди, которые любят искать «уязвимые» места, тем более что наступило время, когда для таких любителей открылись широчайшие возможности…

И вот тогда-то в журналах появились многочисленные статьи, рецензии, выступления. «Рубакинщина — смертельный враг марксистско-ленинского мировоззрения»; «Деятельность Рубакина — это непримиримая и длительная полемика с теорией и практикой коммунистического воспитания масс, с пропагандой коммунизма»; «Книги Рубакина — руководство для деятельности, объективно направленной к разоружению пролетариата и к притуплению его классовой бдительности»; они выступают «в самой худшей форме против диктатуры пролетариата, против уже строящегося социализма»… Эти немногие цитаты далеко не исчерпывают всех страшных обвинений против Рубакина. Так полагали и некоторые авторы статей, которые заканчивали их словами: «Далеко не все стороны рубакинщины были разоблачены советской критикой».

Люди, присвоившие себе право говорить от лица советской критики, все же не сумели добиться отчуждения Рубакина от родной ему советской культуры. Связи его со своей страной не порвались, и его после появления этих статей не лишили персональной пенсии, которую он получал от Советского правительства с 1930 года. Нет возможности и какой бы ни было надобности в полемике с авторами этих статей. Ведь их отличительной особенностью являлась самая циничная демагогия и полное отсутствие какой-либо доказательности. В одной из статей, направленной против «рубакинщины», приводится цитата из Рубакина: «Самая суть библиотечной работы не в книге и в ее даже самом великолепном содержании, а в читателе. Будь прежде всего психологом!» Из этой мысли критик Рубакина делает вывод: «Выходит, что даже контрреволюционная книга может быть полезна читателю, лишь бы библиотекарь учел психологический момент, когда ее подать». Нет, тут не требуется комментарий, да и история уже сказала свое слово — самое веское, самое убедительное. Безвестным «критикам» Рубакина (если у них есть стыд) стыдно вспоминать свои статьи, а имя Рубакина навсегда осталось в сокровищнице русской и советской культуры!

Действительно, если подвергнуть все, что писал Рубакин в связи со своей библиопсихологией, всем видам анализа, включая спектральный, то без труда можно в них найти следы философии Канта, теории западного психолога Уэтсона, влияние многих других авторов, которых Рубакин изучал, стараясь подвести «теоретическую базу» под свои многолетние наблюдения и размышления о самообразовании. Но есть ли сейчас в этом надобность? Даже из того немногого, что мы рассказали об идейном формировании и прошлом Рубакина, видно, как он был эклектичен и запутан в вопросах теории. Да, в этом качестве никто никогда его всерьез и не принимал. Не этими туманными размышлениями вокруг настоящего большого дела, которым он занимался, нам интересен и ценен Рубакин. Тем более что сам он — при всей своей увлекающейся натуре — никогда не настаивал на категоричной конечности своих «теорий». И сам про себя говорил: «Я не из тех, кто уже нашел истину, а из тех, кто ее ищет и до конца дней будет искать ее».

Несмотря на увлечение теориями западноевропейских психологов — Вундта, Малапера, Рибо, Геннекена, — в центре всех размышлений Рубакина находится конкретный, реальный читатель. И это оказывалось сильнее, нежели все попытки разложить особенности читателя в клетки своеобразной «периодической системы элементов» читательской психологии. Когда дело доходило до настоящей, живой библиотечной работы, Рубакин не уставал говорить: «Читателя „вообще“, как и книг „вообще“, не существует и существовать не может». Для Рубакина читатель — это прежде всего понятие социальное. «Интересы заведуют думами» — так неуклюже пересказал Рубакин знаменитую формулу Маркса о том, что общественное бытие определяет сознание людей.

В свое время вызывала яростное возражение мысль Рубакина о том, что «сколько разных читателей, столько и разных содержаний у одной и той же книги». При всей внешней парадоксальности эта мысль была не только верной — она основывалась на практике библиотечной работы, на изучении читателя. Впоследствии, разъясняя эту мысль, Рубакин писал: «В чем же главное значение книжного влияния? Не столько в том, что читатель выносит из книги, сколько в том, что он переживает во время ее чтения». Следовательно, необходимо заботиться не только о том, чтобы создавалась книга, полная мыслей и чувств, но и знать, когда и какому читателю ее рекомендовать. В тридцатые годы критики Рубакина забывали, что именно эти принципы лежали в основе работы огромной армии библиотекарей-энтузиастов, что в той подлинной культурной революции, которая происходила в нашей стране, идеи Рубакина нашли свое конкретное воплощение и дали обильные и богатые всходы. Изучение читателя, поиски форм такой пропаганды книги, которая — одновременно — была бы и руководством чтения, широко развито именно в нашей стране, и в этом заслуга человека, чьи мысли не утратили своей ценности и в наше время.

Не следует забывать и того, что Рубакин был одним из тех, кто впервые поставил на очень высокий нравственный пьедестал работу библиотекаря. В наших частых — иногда грубоватых, иногда изысканных — спорах о книгах мы забываем о сотнях тысяч людей, являющихся проводниками этой книги. В нашей стране сотни тысяч библиотек, в них самоотверженно работают люди, бескорыстно преданные своему делу. Любой, кто хоть сколько-нибудь соприкасался с работниками сельских и районных библиотек, не может не поразиться энтузиазму этих мужчин и женщин, готовых пройти по бездорожью десятки километров, чтобы достать нужную читателю книгу. В ненастье, в дождь, в снег идут они в районный центр, чтобы прослушать обзор книжных новинок, послать запрос в большую публичную библиотеку, достать читателю редкое издание… «Выбрать книгу для своего и чужого чтения — не только наука, но и искусство», — говорил Рубакин. В работу человека, стоящего за библиотечной стойкой, принимающего и выдающего книгу, Рубакин внес элемент искусства — творчества.


5

Литературное наследие Рубакина-популяризатора огромно. Им было написано около 250 книг, рассказывающих о самых разнообразных областях знания — биологии, астрономии, физике, химии, географии… Трудно найти какую-нибудь современную Рубакину науку или область знания, о которой он не писал. Успех его книг у читателя был колоссален. Тираж его изданий до революции превысил 15 миллионов экземпляров. Без обиняков можно сказать, что Рубакин заслужил название «народного писателя» — по его книгам приобщались к знаниям миллионы людей.

В архиве Николая Александровича Рубакина хранятся многие тысячи писем его корреспондентов. Большую их часть составляют письма русских рабочих и крестьян самых разных поколений. «Дорогой наш самоучитель…» — так трогательно и наивно начинается одно из таких писем… В них выражены благодарность и уважение к писателю, который открывал глаза миллионам трудящихся на значительнейшие явления в жизни природы и общества.

Но с книгами Рубакина случилось, казалось бы, самое страшное, что только может случиться с книгами, — они не пережили самого автора. Больше того, автор надолго сам их пережил… Некоторые книги Рубакина переиздавались в двадцатых — тридцатых годах, время от времени и сейчас еще встречаются редкие переиздания этих книг. Но тем не менее непреложным остается факт: после великой культурной революции, происшедшей в нашей стране, научно-популярные книги Рубакина, для которых, казалось бы, исчезли все цензурные и иные препоны, начали терять своего читателя. Означает ли это, что все многолетние и страстные поиски Рубакиным такого «ключа», который открывал бы для популяризатора сердце и ум читателя, оказались напрасными? И что сам читатель — тот самый, которого Рубакин считал высшим судией писателя, — отверг как надуманное всю деятельность Рубакииа — теоретика популяризации? Если бы дело обстояло именно таким образом, то нам следовало бы писать о большой трагедии человека и мыслителя…

Но в действительности никакой трагедии не было. Напротив, естественная смерть рубакинских научно-популярных книг в советское время была столь же закономерной, как и огромный их успех у дореволюционного читателя. И то и другое подтверждало правоту мыслей Рубакина о том, какой должна быть научно-популярная книга.

Какой же она должна быть? Чтобы определить это, Рубакин не стал искать специального термина у тех психологов, множество книг которых он прочел. Он выразился предельно кратко и ясно: книга должна быть «подходящей» для читателя. В одном из своих обращений к читателям Рубакин раскрыл, какое содержание он вкладывал в это так ненаучно звучащее слово «подходящее»: «Подходящей книгой называется такая, которая в наибольшей степени соответствует всем твоим качествам и свойствам: например, запасу твоих знаний, складу твоего ума, твоим желаниям и стремлениям, вообще всем твоим душевным качествам, интересам и выгодам, также твоей подготовке, уровню твоих знаний, умственному твоему развитию, обстоятельствам твоей жизни».

Огромный, ни с чем не сравнимый успех рубакинских книг объясняется тем, что их автор писал только «подходящие» для своего читателя книги. В каждой из них за простотой сюжета, лаконизмом и народностью языка стоял огромный труд, изучение читателя, отличное знание не только «обстоятельств его жизни», но и уровня стремлений, интересов, языка. От популяризатора Рубакин требовал, выражаясь языком современной техники, полной синхронизации с запросами и особенностями читателя. Общеизвестно, что те, кто дают хорошие советы, редко их сами исполняют. Рубакин не только давал советы, он блестяще демонстрировал возможность их выполнения.

Но совершение того, к чему стремился Рубакин, чему посвятил он свою деятельность популяризатора — социальное и политическое освобождение трудящихся, — неминуемо влекло за собою умирание рубакинских книг. Изменились не только «обстоятельства жизни» того массового читателя, для которого писал Рубакин. Изменились его интересы, его понятие о «выгоде», изменились уровень знания, умственное развитие. Словом, появился совершенно новый читатель, которого Рубакин не знал и для которого Рубакин не писал и писать не мог. Книги его стали вытесняться другими, более реально отвечающими запросам нового читателя. Жизнь доказала бесспорную правоту популяризаторских идей Рубакина — доказала на судьбе его собственных книг.

Может показаться странным, что Рубакин с его фанатической верой в самообразование и силу научной популяризации никогда не пытался полемизировать со словами Фарадея о том, что «популярные книги никогда научить не могут». Полагаю, что происходило это не от авторитета автора этих слов — в борьбе за свои идеи Рубакин боролся и против больших авторитетов! — а потому, что задачу популяризации Рубакин видел вовсе не в том, чтобы «научить». Именно поэтому он так легко отказывался от научной терминологии, именно поэтому в его книгах нельзя обнаружить признаки математического аппарата, а некоторые сложнейшие явления он старался объяснить столь просто, что вместе со сложностью иногда исчезало существо этого самого явления. На такие потери Рубакин шел совершенно сознательно. Он считал, что научно-популярная книга должна не столько учить, сколько образовывать. Человеку знания нужны прежде всего для того, чтобы понимать и мыслить. Популяризатор выращивает не знания, а мировоззрение. В этом объяснение того, почему Рубакин, не будучи специалистом по астрономии, физике и многим другим наукам, считал возможным для себя писать о них научно-популярные книги. Больше того: Рубакин, столь приверженный к систематизации, был уверен, что «целесообразнее всего вести популяризацию не по наукам и их системам, а по вопросам, освещая каждый вопрос с возможно большего числа сторон». Ни в одной его книге не присутствует одна наука в «чистом» виде. Рядом с астрономией соседствует история, в географию врывается геология, о медицине интересно рассказывается в книжке, посвященной вулканической деятельности Земли. Легко себе представить, что почти любая научно-популярная книга Рубакина способна вызвать у ученого рецензента массу недоуменных вопросов, если не прямое возмущение. Нетрудно найти в книгах Рубакина непоследовательность изложения, загромождение подробными рассказами о необыкновенных случаях, катастрофах, о всяких диковинках. Рубакин при жизни не раз сталкивался с таким мнением о своих книгах. Недаром он говорил, что обычно научно-популярные книжки хвалят другие читатели, а не те, для кого книжки пишутся.

Мерилом ценности научно-популярной книги Рубакин считал не объем даваемых ею знаний, а ее влияние на читателя. Важно в книге одно — какие мысли она вызовет у читателя, на что подтолкнет. В статье «Как писать научные книги для массового читателя» Рубакин говорил: «Книгу надо писать так, чтобы она с самого начала создавала эмоциональную почву в читателе. На деле же мы видим обратное: сначала писатель сеет, а о почве не думает». В своей писательской практике Рубакин стремился прежде всего дать яркое представление о важности, жизненном значении того, что он собирается объяснять читателю.

Многие критики Рубакина упрекали его в склонности к эффектам. В его книгах детально рассказывается о гигантских катастрофах, о потоках лавы, сжигающих на своем пути города, о деревнях, провалившихся в пропасти во время землетрясения, о людях, поражаемых ударами молнии. Действительно, почти каждая книга Рубакина начинается детальным рассказом о необыкновенных, часто трагических по своим последствиям, явлениях природы. Но писатель никогда при этом не преследовал своей целью поразить читателя. В своих советах популяризаторам он писал: «Если популяризатор дает факты, он отнюдь не должен их цитировать; он должен картинно и подробно описывать их, сводя свои описания если уж не к беллетристике, то к полубеллетристике». Из этого заявления не следует делать вывод, что Рубакин мог поступаться достоверностью ради того, что он (очень неудачно) называл «беллетристикой». Если хоть чем-нибудь будет нарушено ощущение правдивости, точности — все ценное, что содержится в книге, исчезнет!

Все необыкновенное, потрясающее, о чем рассказывается в книгах Рубакина, имеет точные приметы времени, места. Если рассказывается об обвале в Швейцарии, то обязательно приводится не только название долины, дата обвала, но и час, когда обвал произошел, длительность, указывается, сколько миллионов кубометров земли было обрушено в долину, перечисляются названия пострадавших деревень, количество убитых и раненых. Если описывается оползень Соколиной горы в Саратове в 1884 году, то это описание делается со скрупулезностью официального акта о происшествии.

В понятие «эмоции» Рубакин вкладывал еще и публицистичность. Почти все научно-популярные книги Рубакина писались с необходимой оглядкой на царскую цензуру. Но тем не менее в каждой из них — о какой бы науке в ней ни писалось — неуклонно проводится мысль о борьбе бедных и богатых, о несправедливости существующего социального строя. В некоторых книгах Рубакина, рассказывающих о каменном угле, о добыче железа, о поваренной соли, целые страницы посвящены страшным картинам жизни рабочих. Каторжным условиям труда, полному отсутствию техники безопасности, нищенскому заработку. Все книги Рубакина человечны и социальны — в самом прямом и непосредственном смысле!

Но, конечно, больше всего взгляды Рубакина на задачи научно-популярной книги сказались в его стиле и языке. Это и понятно. Ведь автор ни на одну минуту не переставал видеть перед собой того живого, конкретного читателя, с которым он беседует. Недаром Рубакин советовал авторам научно-популярных книг, перед тем как сдавать в печать рукопись, обязательно прочитывать ее вслух некоторым из тех читателей, для кого эта книга писалась.

Рубакин рассказывал, что, решив писать научно-популярные книги, он предварительно составил специальный словарь из таких слов, какие заведомо будут понятны всем без исключения его будущим читателям. Он попросил своих многочисленных корреспондентов — учителей и библиотекарей — прислать ему дневники, школьные сочинения и письма взрослых рабочих, занимающихся в воскресных школах и пользующихся библиотеками. Рубакин получил более десяти тысяч таких сочинений. Из них он выбрал полторы тысячи слов, понятных — как он считал — всем. И решил пользоваться только ими. Пушкиноведы подсчитали, что в произведениях великого поэта, создателя нашего литературного языка, насчитывается около 21 тысячи разных слов. Между тем Пушкину не нужно было рассказывать о существе ньютоновской механики, об успехах физических и других естественных наук за десятки лет, ему не нужно было объяснять явления сложные — объяснять только словами, образами, без помощи спасительной математики… Так, может, следует возмутиться нарочитым обеднением языка, усмотреть в этом принижение и науки, и литературы, обидеться за читателя, которого писатель не приподнимал вверх, а перед которым он снисходительно опускался на корточки… Рубакину приходилось выслушивать и такие упреки.

Но каждый раз он упрямо на это отвечал: а читатель? Разве имеет право популяризатор не думать о главном — поймут ли его? Для Рубакина это был самый главный, самый основной вопрос в научной популяризации. Уже на закате своей деятельности популяризатора, в статье, написанной в 1927 году, он категорически настаивал: «Для успешной популяризации необходимо перевоплощение популяризатора в своего читателя». Приступая к созданию огромной серии научно-популярных книг, Рубакин в отношении языка был беспощадно ригористичен. Он считал, что писатель не вправе употреблять такие слова, которые имеют не один смысл. Нельзя пользоваться в научной книге такими словами, как «материал», «образ», «тело», «явление», ибо читатель связывает с этими словами определенные, ему хорошо известные понятия. Да, в нелегкие условия работы поставил самого себя этот теоретик популяризации, когда он стал проводить в жизнь свои же собственные советы.

Рубакин — не Пушкин, и навряд ли найдутся исследователи, которые захотят подсчитывать точное количество слов, которыми он пользовался. Вероятно, если бы такие досужие любители нашлись, они установили бы, что Рубакин не уложился в прокрустово ложе полутора тысяч слов. Последние книги Рубакина, такие, как «Вечное движение», где ему пришлось рассказывать о новейших открытиях в физике и химии, намного более сложны по языку, нежели его первые популяризаторские книги. Но ведь за те два-три десятка лет, которые отделяют первую по времени написания книгу Рубакина от последней, менялась не только наука, менялся и сам рубакинский читатель. Менялся необыкновенно быстро. Молодой рабочий, к которому Рубакин обращался перед началом первой мировой войны, мало чем напоминал того забитого полудеревенского и деревенского паренька, о котором думал писатель, создавая свои первые книги в начале девяностых годов прошлого столетия. «Но ведь читатель-то и представляет настоящую цель популяризации, а популяризатор и процесс его работы, и его книги — не более как „средства“, ведущие к этой цели», — говорил он. Современным критикам научно-популярных книг Рубакина, отворачивающимся от невыразительности или бедности его языка, негодующим против вульгаризации сложных явлений, следует во всей конкретности представить себе читателя рубакинских книг в конце прошлого века.

И язык рубакинских книг не был ни бедным, ни маловыразительным. Он был предельно простым и экономным. Эти требования Рубакин начинал выполнять уже с названия книги. Название должно абсолютно точно раскрывать содержание. У читателя не должно быть никаких сомнений в том, что предлагает ему автор. Это точные ответы на точные вопросы.

«Что такое кометы?»

«Как и когда разные народы научились говорить каждый на своем языке?»

«Вода над землей, под землей и на земле».

«Камни, которые падают с неба».

«Самые дикие люди на земле».

В названиях книг не должно содержаться ничего загадочного. Если Рубакин давал своим книгам название не сразу понятное, то он его обязательно снабжал разъясняющим подзаголовком. Название «Вещество и его тайны» показалось ему слишком общим, и он дает подзаголовок: «Как построена вселенная из различных веществ».

Не следует осуждать нашего современного читателя, которого раздражают архаизмы рубакинского языка, его — несмотря на экономное и даже скопидомное использование слов — многословность. Просто наш современник, обогащенный огромным количеством слов и понятий, хочет скорее добраться до сути. А Рубакин на страницах своих книг развертывает плавный и неторопливый рассказ — с многочисленными отступлениями, с десятками разных случаев, происшествий, историческими рассказами или анекдотами, житейскими примерами. Ведь Рубакин писал для читателя, который читал очень медленно, которому популярная книга заменяла беллетристику, историю: она входила в голодный книжный лимит, на котором жил его читатель! И любая — о чем бы в ней ни рассказывалось — книга Рубакина должна была насытить своего читателя волнением перед драматическими судьбами людей, негодованием против несправедливо устроенной жизни, изумлением перед богатством человеческого ума. Не надо упрекать Рубакина за то, что «беллетристика» в его книгах была невысокого качества, — он не был художником; и что очерковые страницы его книг ниже лучших образцов русского очерка — он не был очеркистом; и что научная суть его книг о науке несовершенна — Рубакин не был ученым. Во всех этих ипостасях его невозможно наградить никаким титулом — ни «великим», ни «выдающимся», ни каким иным. Но в своих произведениях он выступает в другом и главном своем качестве — просветителя. И вот здесь-то он с полным основанием может быть назван по заслугам великим просветителем! Не художническим, не научным целям посвящены его книги, а просветительским. В этом его сила, его значение, и под этим углом, а не под каким-либо другим, следует рассматривать композицию, и стиль, и язык его книг.

И тогда нас перестанет раздражать то, что Рубакин страны света называет по-старинному — «полночь» и «полдень», что он вместо «испаряется» пишет «усыхает», что он может сказать о море, что оно «просторно», что в поисках доступных образов он способен сравнивать Кара-Бугаз с «неглубокой лоханью», которую «налили водой и поставили в теплую избу». Язык рубакинских книг носит следы неустанной заботы автора о том, чтобы простыми и точными образами объяснить сложные явления природы. И очень многое удавалось Рубакину, и даже избалованного читателя поражает силой точного образа: «У всех наших рек, текущих с полдня на полночь или с полночи на полдень, левый берег нарастает, правый разрушается; значит, эти реки передвигаются бочком», «Волны моря делают ту же работу, что и волны речные. Только у морских волн больше силы, чтобы разрушать, и меньше силы — строить».

Но меньше всего Рубакин нуждается в том, чтобы в его сочинениях выискивать литературные находки, свежие и смелые образы и этим подтверждать писательские достоинства книг великого русского просветителя. В одном брезгливо-ворчливом отзыве о Рубакине, напечатанном в «Новом времени», его критики презрительно говорили, что невозможно оценивать писательские способности человека, который книги свои не пишет, а «выстреливает»… Навряд ли Рубакин обиделся на это сравнение. Он писал свои научно-популярные книги быстро, захлебываясь, он спешил к своему читателю.

В 1911 году в письме к Рубакину Корней Иванович Чуковский писал: «Еще мальчишкой я собирал копейку за копейкой, чтобы купить Рубакина „Чудо на море“, „Рассказы о делах в царстве животных и растений“… Какой Вы счастливый человек! Вы знаете, что нужно людям, и Вы делаете именно то, что нужно… Это не суфле, не шоколад, нет, это хлеб!»

Да, хлеб… Черный, насущный, иногда наспех выпеченный хлеб образования… И где уж тут было думать об изысках. И уж о чем никогда не думал Рубакин, это о посмертной своей литературной славе!

Известен случай, когда либреттист, писавший для Петра Ильича Чайковского либретто «Пиковой дамы», использовал в знаменитой арии Томского «Если б милые девицы…» стихотворение, не имевшее ни одной буквы «р». Он ее писал, имея в виду певца, который картавил и букву «р» не выговаривал… Это забавная история о том, как литератор разрешил маленькую задачу. Но представим себе, что не один — и притом далеко не главный, — а все певцы невыносимо картавили бы, шепелявили и от автора либретто потребовали, чтобы он выступал бы не только в качестве литератора, но и логопеда… Вот почти такую же невероятную по своей трудности задачу поставил перед собой Рубакин. Он сознательно шел на очень крупные литературные «убытки», он понимал, что языковые ограничения, которые он себе предписал, неминуемо вызовут ограниченную во времени жизнь его книг. Неизвестно, думал ли Рубакин о своем великом современнике Льве Толстом, посчитавшем необходимым перестать писать гениальные романы и начавшем сочинять дидактические рассказы «для народа»… Но несомненно, что творческие возможности Рубакина-популяризатора были в действительности намного больше, чем это демонстрируют его книги.

Вот уж действительно кто при всей своей нелюбви к стихам мог повторить слова великого поэта: «Умри, мой стих, умри, как рядовой…» Как и Маяковскому, Рубакину было «наплевать на мраморную слизь» и «бронзы многопудье». Ему нужно было протянуть руку помощи живому, нуждающемуся в нем современнику. И когда он это делал, для него не существовали никакие чисто литературные соображения. И его совершенно не занимал вопрос: останутся ли его книги для будущих поколений? Научно-популярные книги Рубакина умерли. Но они умерли, как отважные, храбрые рядовые бойцы, сделав свое великое дело и навсегда заслужив благодарность потомков.


6

«Двадцать лет спустя», «Десять лет спустя»… В том возрасте, когда впервые читаешь Дюма, названия его знаменитых романов потрясают прежде всего цифрами лет, оставшихся позади. Подростку они кажутся нереальными — так их много! В старости эти цифры утрачивают свой устрашающий смысл. И спокойно можно думать о том, как они прошли, — не десять, не тридцать, а полных сорок лет, проведенных в стране, не ставшей родной ни на один день из этих сорока лет. Для Рубакина окончание этих сорока лет означало и конец жизни. Ему шел восемьдесят пятый год, и уже не осталось никаких надежд на встречу со своей родиной, своим народом — со всем, что он так сильно любил и кому служил всю долгую жизнь.

Как сказались на нем эти сорок лет? Не стали ли они неосознанной, а может быть, и осознанной формой эмиграции? Или, во всяком случае, стремлением изолировать себя от сквозняков, а то и ураганов революционной эпохи? Эти вопросы естественны, они возникают даже при самом благожелательном отношении к патриарху русского просветительства, от них не следует отмахиваться. Попробуем ответить на эти вопросы так, как это кажется нам.

Рубакин уезжал (как оказалось, уезжал навсегда) из России в 1907 году. Таких уезжающих, после разгрома революции, было очень много. Уезжали еще недавние пылкие «революционеры», а ныне разочарованно-усталые литераторы, адвокаты, студенты. Уезжали, чтобы «отдохнуть» от революционной горячки, пожить спокойно в уютной и комфортабельной Европе, где не печатаются ежедневно в газетах списки повешенных, где нет военно-полевых судов, земских начальников, звероподобных черносотенцев… Уезжали за границу и те, кто больше не мог оставаться на родине, за кем, по горячим следам их работы, шли жандармы, кто уезжал, чтобы снова и снова упорно трудиться над приближением часа новой революции… С кем из них был Рубакин?

Перед отъездом из России Рубакин прощался со своей библиотекой. Ему предстояло расстаться с плотно набитыми полками, длина которых (их вымерил, прощаясь с библиотекой, ее хозяин) составляла одну версту, 250 сажен и 9 дюймов… На них стояло больше сотни тысяч томов. Эти тома Рубакин не продал, не увез — он их подарил петербургской «Лиге образования». На торжественной церемонии передачи Рубакин выступил с речью, которая при всей старомодно риторической форме не оставляла сомнений в том, в каком качестве Рубакин уезжает из России.

Он говорил:

«Делая неизбежный логический вывод из основных посылок того мировоззрения, которое я имею честь разделять со студенческой скамьи, я, скромный работник в области народного просвещения, считаю делом своей чести и совести служить победе этого мировоззрения не только одним пером, а потому передаю частную собственность в нераздельное общественное владение — прежде всего петербургского пролетариата и трудовой интеллигенции».

Какое понятие Рубакин вкладывал в слова «мое мировоззрение», раскрывается его страстной полемикой с растерявшимися отступниками, с откровенными ренегатами. Эта полемика велась им тогда, когда в литературе и искусстве самодовольные юнцы, приват-доценты, мечтающие о профессорской кафедре, версификаторствующие девицы содрогались от отвращения при слове «народ». Рубакин презирал эту «чистую публику» с такой силой, что его публицистика того времени по своему тону напоминала библейские проклятия пророков. Он отказывал им в праве называться образованными людьми, считать себя интеллигентами. Этот книжник, великий любитель и ценитель книг, с отвращением отбрасывал великолепно изданные альбомы и пышные тома, посвященные описанию редких книг прошлого века, он презирал моду на коллекционирование книг, на холодное любование драгоценными гравюрами в них, уникальными переплетами. В своих статьях, посвященных русской интеллигенции после революции 1905 года, Рубакин производит беспощадную чистку «рядов интеллигенции». Он исключает из ее состава всех, кто свои интересы, вкусы ставит выше интересов общества. Он торжественно лишает этого звания «перебесившихся» вчерашних студентов, начавших успешно приспосабливаться к казенному пирогу: «Точно так же не интеллигент тот, кто отдает свой ум, талант, силы, энергию и хотя бы даже самую выдающуюся ученость существующему государственному строю и работающий для его поддержания, улучшения и приспособления к нуждам тех общественных классов, которые живут на неоплачиваемый чужой труд, на „добавочную стоимость“».

Но Рубакин не только — в выражениях, напоминающих церковную формулу отлучения от церкви, — отлучал от лона интеллигенции пораженцев и отступников. Он убежденно предсказывал, что рабочий класс вырастит свою интеллигенцию, которая сменит интеллигенцию буржуазную и станет носителем самых высоких творческих идей: «На фабриках, на заводах, на железных дорогах, в рудниках, даже в солдатских казармах быстро наросла новая сила — сила мыслителей». Рубакин с тем большим правом мог об этом говорить, ибо он немало сделал, чтобы в рабочем классе скорее вырастала эта новая и могучая сила.

Поражение первой русской революции проложило водораздел между последовательными бойцами за социальное переустройство мира и их случайными попутчиками. Но еще в большей степени этот водораздел был проложен не поражением, а победой революции. Размежевание после Великого Октября 1917 года было окончательным, внесшим полную и исчерпывающую ясность в позицию русской интеллигенции. Рубакин в это время находился там, куда с большим трудом доходил гул революционного вулкана. Зато он был завален прессой, которая из номера в номер, каждый день, сообщала о том, что большевики разрушили Кремль, разграбили музеи, перебили русскую интеллигенцию. Ни на один день не стал Рубакин отступником. В конце 1918 года в письме к Горькому он пишет: «Я приветствую нашу милую, дорогую, близкую и далекую социалистическую республиканскую Россию, осуществляющую мечту моей жизни».

Как некогда библиотека на Подьяческой, дом, где жил в Кларане Рубакин, стал местом, куда тянулись все, кто нуждался в книге для революционной борьбы. Библиотека Рубакина занимала целый этаж большого пятиэтажного дома. Может быть, с точки зрения рафинированного библиофила в ней было не очень много редкостных книг, изданных в нескольких нумерованных экземплярах, дорогих инкунабул, продукции первых типографий. Рубакинская библиотека не была всеядной, она носила боевой и целенаправленный характер своего собирателя. В ней была полная, исчерпывающая коллекция всех русских журналов и газет, начиная с шестидесятых годов, все издания — книги, журналы, газеты, брошюры, плакаты — эпохи первой русской революции, редчайшее собрание нелегальной литературы… Конечно, скромных средств Рубакина не могло хватить на то, чтобы постоянно пополнять библиотеку и держать ее на том исключительно высоком уровне, каким должно было быть «рубакинское собрание». Литературные заработки Николая Александровича были невелики, расходы на оплату огромной квартиры превышали намного этот заработок. При всей своей купеческой бережливости (вот это было одно из немногих воспитательных достижений его отца!) Рубакин сводил концы с концами лишь благодаря пенсии, которую он получал от Советского правительства с 1930 года. Но авторитет знаменитой библиотеки и ее владельца был так высок, что не иссякал поток книг и других самых разных изданий, посылаемых ему безвозмездно с разных концов света, в первую очередь из Советского Союза. Рубакин получал все советские главнейшие периодические издания, множество книг. В его библиотеку перешли, по завещанию их владельцев, многие замечательные собрания книг, такие, как собрания дочери Герцена — Натальи Александровны, собрание участника Парижской коммуны Густава Броше. Утро Рубакина начиналось с приемки и разбора огромной почты. Сортировались и раскладывались книги, газеты, журналы. Они уже не помещались на стеллажах, а заполняли все жилые комнаты, лежали под кроватями, забивали переднюю и коридоры, лежали сугробами на чердаке. Близкие Рубакина жаловались, что в этом доме, получавшем сотни газет, им приходится бегать в киоск покупать газеты для своих личных надобностей, — хозяин дома не разрешал отрывать ни от одной из газет клочка бумаги, чтобы записать номер телефона… Все сортировалось, подшивалось, регистрировалось. В восемьдесят лет уже трудно сидеть за столом и писать новые книги, новые статьи. Но осталась библиотека, которая завещана им его родине, ее надо пополнять, держать в таком состоянии, чтобы это знаменитое собрание книг не только долго — вечно могло служить советскому народу!

Последние годы жизни Рубакина были отмечены самыми большими горестями и радостями из всех, какие он знал. Ему — человеку фанатической веры в силу просвещения — пришлось стать свидетелем такого духовного одичания, какого не было в Европе со времен средневековья. Каждое известие, приходившее из фашистской Германии, вызывало в нем отвращение и отчаяние. На площадях городов сжигают книги! Содрогаясь от бессильного гнева, Рубакин смотрел на газетные фотографии: беснующиеся человекоподобные в коричневых мундирах обливают бензином и поджигают самое великое, драгоценное, что создала человеческая мысль! Рубакин был убежден, что люди, способные сжигать книги, способны и сжигать детей, женщин, стариков. Ему очень скоро пришлось убедиться в своей правоте. Всего лишь через несколько лет маленькая Швейцария, где он жил, высилась одиноким островком в Европе, порабощенной и обесчещенной фашистами. Порвались его многолетние связи со своими единомышленниками и книголюбами из многих европейских стран, все страшнее становилось за свою родину, столкновение мира социализма с фашизмом казалось все ближе и неизбежнее.

Когда это неизбежное произошло, черная туча горя и страха остановилась над головой старого Рубакина. Она стояла долго, непереносимо долго для человека, который не может ждать потому, что в его распоряжении осталось ничтожно мало времени… В его уши врывались захлебывающиеся от торжества марши и сводки, передаваемые немцами со всех радиостанций Европы. Эти сводки были наполнены названиями, такими родными и дорогими — города, библиотеки которых он хорошо знал, там жили люди, с которыми он постоянно переписывался, куда десятки лет посылал статьи, запросы, советы… Надо было обладать неиссякаемым рубакинским оптимизмом и верой в победу духовного начала, чтобы в эти годы не пасть духом. Рубакин духом не пал. По-прежнему в 5 часов утра он садился за стол и трясущимися, уже непослушными руками вскрывал почту, раскладывал книги и газеты, делал записи на библиотечных карточках. Если бы случилось самое страшное, что могло случиться, и победил бы фашизм — все, что было содержанием жизни Рубакина, оказалось бы ненужным, погибшим… Но Рубакин продолжал работать, полный веры в то, что его страна, в которой осуществилась мечта его жизни, выстоит и то, что он делает, будет жить.

В эти трагические годы Рубакин испытал горькую отраду близости с теми, для кого жил и трудился. Невоюющая, нейтральная Швейцария стала местом, куда стекались те советские военнопленные, которым удалось бежать из страшных немецких лагерей. Прорываясь сквозь проволоку под высоким напряжением, преследуемые пулями охраны, выдрессированными для охоты за людьми собаками, они пробирались в леса и горы, где могли быть французские маки, герои итальянского Сопротивления, дивизии югославских партизан. А когда это было невозможным, оставалось одно — достичь границы единственной в центре Европы страны, еще не занятой фашистами. Неласково, скорее озлобленно, со смешанным чувством страха и неловкости встречали их щвейцарские власти. Они боялись немцев, не скрывавших, что им в высшей степени плевать на нейтралитет Швейцарии. Но и выдать беглецов было невозможно — этому препятствовали традиции «вечного нейтралитета», законов Красного Креста и всяких либеральных конвенций, заключенных здесь, в этой самой Швейцарии. Выход был в том, чтобы для советских военнопленных создать условия, немногим отличающиеся от тех, которые были у немцев. И если для немногих беглецов из армий англичан и французов условия их жизни соответствовали правилам всяких конвенций, меньше всего они распространялись на советских людей. Забота о своих земляках, запертых в специальные лагеря, стала главным для Рубакина в эти годы. Личное общение с ними было строго запрещено. Но он завязал с советскими воинами постоянную, все возрастающую переписку. Хлопотал перед Красным Крестом и швейцарскими властями об улучшении условий их жизни. Старался через все рогатки военной Европы дать знать родным военнопленных. И взял на себя заботу о снабжении их книгами. Посылал тысячи книг из собственной библиотеки, организовал сбор книг и журналов среди своих знакомых, среди всех сочувствующих ему людей. Для многих сотен и тысяч людей, полностью изолированных от своей родины, доносившиеся до них рубакинские слова утешения, ободрения, веры в будущее были огромной нравственной помощью.

Чуковский был прав, называя Рубакина «счастливым человеком». Рубакин дожил до победы. Его народ оказался сильнее фашистской, черной нечисти. Советские люди освободили Европу от человекоподобных, сжигающих людей и книги. Это была победа духа, и старый просветитель понимал, что в этой победе есть и частица его жизни, его труда.

Рубакин охотно называл себя «старым ворчуном». В этом было что-то от стариковского кокетства. Он хорошо знал, какая это неправда! Сквозь упрямый педантизм привычек в нем всегда светилась юношеская жажда все знать, обо всем прочесть, стремление подраться за свои идеалы. Мерилом жизни Рубакин считал работу, а работал он по-юношески — взахлеб, с наслаждением. В 1928 году в письме к своему другу И. И. Лебедеву он писал:

«Думать о своем стариковстве — это значит заниматься крайне вредным и разрушительным самовнушением. Уж лучше Вы, дорогой, бросьте заниматься таким делом, окружите-ка себя лучше молодежью, да и пропитайтесь-ка ее молодым, жизнерадостным настроением.

Мне уже 65 лет, но я никогда не считал и не считаю себя стариком, я работаю без воскресений и каникул вот уже 50 лет… Нет, стремления молодости — это и мои стремления, настроение борьбы — это и мое настроение, вера в полную возможность осуществления социального строя на принципах действительно новых, справедливых, трудовых — это и моя вера до сих пор и до конца жизни».


* * *

В гигантском каталоге всесоюзной Ленинской библиотеки шифр многих книг начинается с букв «Рб». Это книги рубакинского фонда. Они одеты в простые, прочные переплеты, и почти каждая хранит следы напряженного духовного труда людей: подчеркнута карандашом фраза, поставлен на полях восклицательный знак, непонятной скорописью набросана только что возникшая мысль. Может быть, карандаш, нанесший эти следы, держал в руках Владимир Ильич Ленин, может быть, Плеханов, Вера Фигнер… А в некоторых книгах самого Рубакина все белые, не заполненные текстом места исписаны мельчайшим, бисерным, трудноразбираемым почерком. Карандашные строчки жмутся друг к другу, взбираются вверх, окружают колонцифру, спускаются по книжным полям вниз… Ну, так смело может обращаться с книгой только сам хозяин! И действительно, это следы неустанной работы Рубакина над своими книгами. И над одухотворением нескольких поколений народных масс России, как сказал о его работе Горький.

Это глубокий след, который не заметет время.

1978

Карл Левитин Лучший путь к человеку

Хиггинс. Это самая трудная работа, за которую я когда-либо брался… Но если бы вы знали, как это интересно — взять человека и, научив его говорить иначе, чем он говорил до сих пор, сделать из него совершенно другое, новое существо.

Б. Шоу, «Пигмалион»

Слева от меня сидел отец Александр, преподаватель языка богослужения, напротив — отец Иона, благочинный академического храма, а справа — Алан Хейс, англичанин, бывший директор школы для слепых и глухих, а теперь, по старости лет (в Англии после определенного возраста нельзя занимать административные посты), — просто учитель в ней. Официальные тосты уже прошли, и каждый мог теперь предложить тост за что ему хочется. Хейс до сих пор не произнес ни слова, рассеянно глядел вокруг, когда нас водили по Лавре, и даже в великолепном музее Духовной академии, открытом лишь для таких не совсем обычных делегаций, в которую мы с Хейсом попали благодаря чистой случайности, и то, казалось, остался равнодушным. Но тут он вдруг оживился и даже встал: «Есть много путей к богу, и один из них — в этом месте я не стану говорить, что он лучший, — тот, что выбрали люди в доме рядом с вами, где мы были сегодня утром. Мой тост — за учителей Загорского интерната».

Мы выпили, закусили монастырской рыбкой. Хейс опять вернулся к своим мыслям. Отцы — очень приятные, очень образованные и интеллигентные молодые люди (за спиной четыре года семинарии, четыре — академии и три — аспирантуры при ней), согласно кивнули головами в высоких черных клобуках: да, высокий гость из Англии прав, путей к богу много…


* * *

Путей вообще в жизни много, и какой лучше — сразу не скажешь. Вот из Дубны, например, ехать в Москву через Загорск неразумно — теряешь время, перебираясь с Дмитровского шоссе на Ярославское. Но даже торопясь, я всегда делал этот крюк — после ядерных разговоров и впечатлений хотелось хоть глазом скользнуть по куполам Троице-Сергиевой лавры… Что тут лишний десяток-другой километров, когда простая автомашина превращается в машину времени! Нельзя было, конечно, предположить, что именно этот путь — самый прямой между двумя синхрофазотронами: ведь я ничего не знал тогда о Загорском интернате для слепоглухих детей, хотя он куда ближе к Москве, чем прославленный дубненский институт.

Почему из этого интерната Хейс вышел совершенно ошарашенным и вся экскурсия в Лавру прошла для него впустую — это я понимаю. Мне неясно другое: как он, научивший за свою жизнь стольких слепых читать и стольких глухих говорить, сам не слышал и не читал о том, что делается здесь? Впрочем, я знаю как — не пишут, вот и не читал. Наверное, о дубненском ускорителе он вполне наслышан… И откуда ему знать те слова, что сказал на защите докторской диссертации Мещерякова Эльконин, известный наш психолог? Слова, впервые связавшие между собой два синхрофазотрона — физический и психологический.


* * *

Никто не выглянул в окно, когда роскошный и чудовищно огромный лимузин, на котором нас привезли, въехал во двор интерната. Пятьдесят детей, но ни один не соблазнился звуком клаксона и блеском никеля.

Они слепы и глухи. Вечная беззвучная ночь окружает их. Лишь немногие различают яркий свет и громкий звук. Страшное, огромное неизмеримое несчастье. Весь наш мир, полный красок и музыки, для них — недоступная далекая планета. Как объяснить такому ребенку, что есть отец, мать, небо, земля? Что существуют человеческая речь, состоящая из слов, и буквы, которыми эти слова можно писать. Что муки голода прекратятся, если напрячь гортань, расположить язык и зубы определенным образом и издать неслышимые ему самому звуки, который поймет некто невидимый и даст пищу, питье, укроет, выкупает. Что выпуклые точки на листе — это не просто неровности, нет, это мост, соединяющий отчаяние и счастье. Как объяснить все это человеческой плоти, в которой нет не только мыслей, но даже желаний, и которая попросту перестанет быть, если вовремя не втолкнуть в нее пищу, — даже жевать не умеет слепоглухой от рождения ребенок?! Святотатственно звучит по отношению к внешне неотличимому от человека существу, но это даже не животное, это — растение. Тростник, клонимый ветром.


* * *

«Весной прошлого года мы столкнулись с возможностью принять на наш факультет молодых людей, лишенных зрения и слуха. Понимая, насколько это важно в методическом, научном и философском отношении, Министерство высшего образования разрешило нам принять их вне конкурса, но с обязательной сдачей экзаменов. Все они экзамены сдали и были приняты. Кончился первый семестр их обучения у нас, и можно уже подвести некоторые итоги. Но главное ясно — это, конечно, из ряда вон выходящий случай».

Так открыл заседания ученого совета психологического факультета МГУ его декан Алексей Николаевич Леонтьев. Далее шло деловое обсуждение — как кто сдал антропологию и логику, как идет усвоение истории и биологии, в чем трудности, какая нужна помощь. Но мне слушалось плохо. «В результате мы можем считать, что слепоглухие студенты учатся не хуже других. А по чувству долга — целеполаганию — они далеко впереди». Слова эти запали в душу. Не видя и не слыша, учиться в Московском университете «не хуже других». Упрямо идти к цели, «далеко впереди» зрячих и слышащих, когда вся жизнь, казалось бы, бесцельна — бессветна и беззвучна. «Тростник, но тростник мыслящий» — в сто первый раз приходили на память слова Паскаля — самое, на мой взгляд, точное определение человека.


* * *

И вот тут — узел проблемы. Что есть человек? Избранное дитя господне, уже при рождении наделенное божественной душою, которую надо лишь пробудить? Или же он приходит в наш мир совершенно нагим — снаружи и внутри, и то, что мы потом назовем его душой, не родится вместе с ним, а возникает, лишь когда он соприкоснется с той жизнью, которую мы сами для себя создали? Спор далеко не абстрактный и вовсе не теологический. Да он и не под силу отцу Александру и отцу Ионе, несмотря на всю их ученость. Нет, ему суждено было быть решенным по соседству — на загорском синхрофазотроне.

Впрочем, инициативу святые отцы упустили совсем недавно: попытки экспериментально — и потому наглядно — доказать божественную сущность человека продолжались до самого последнего времени. И без того безмерно несчастные дети попадали в монастыри, где их безбожно дрессировали, заставляли бить поклоны и бормотать молитвы. Технику обучения тщательно скрывали, но зато результаты рекламировали безудержно. «Духовно прозревшие», «осененные божеской благодатью» вселяли в паству чувства, потребные пастырям. Пробудить в слепоглухонемом сыне божьем образ его небесного отца — вот то единственное, что надо сделать. Остальное придет само собой — бессмертная душа, всегда таящаяся в теле, как в темнице, разовьется, едва получив первый толчок. Эта идея до сих пор руководит многими педагогами-дефектологами. В 1948 году во Франции тридцать шестым изданием вышла книга Л. Арну «Души в темнице». «Цель обучения слепоглухонемых, — считает известный профессор, — пробудить в них мысль о всевышнем. Именно для этого надо учить их словесной речи, ибо жестами невозможно выразить абстрактную идею бога».

У нас в Москве до недавнего времени шла пьеса Вильяма Гибсона «Сотворившая чудо». В ней рассказана история обучения самой известной слепоглухонемой — Елены Келлер. До последних дней жизни — а она умерла в 1968 году — вокруг ее имени сиял ореол человека, отмеченного небом. Ее фотографии появлялись вместе с портретами кинозвезд, ее принимали президенты и короли, а написанные ею религиозно-философские книги выдавались за откровение свыше. Писала же она то, что читала, и получался очень неплохой идеологический бизнес: господь бог устами несчастной, которую он вразумил, вещает именно то самое, что и окружавшие Елену Келлер бесчисленные проповедники и философы. А не нравится господь бог — пожалуйста: саморазвивающийся дух без помощи извне приходит к тем же вечным истинам, что и буржуазные моралисты и идеологи.

Так вот, вся пьеса построена на одной центральной идее. Отправляя к маленькой Елене Келлер учительницу, директор знаменитой Перкинсовской школы для слепых и глухих детей Майкл Анагнос напутствует ее, сравнивая слепоглухонемого ребенка с сейфом, к которому надо подобрать ключ. Если это удастся, то могут обнаружиться сокровища — разумеется, духовные. Задача молодой учительницы Анны Сулливан, таким образом, вовсе не в том, чтобы наполнить сейф сокровищами человеческой психики, ей надо лишь дать им оттуда выход. Анне Сулливан — по пьесе — удалось найти такой ключ. Им оказалось слово — слово «вода», которое произнесла Елена, когда они вдвоем возились с водяным насосом. В театре в этот момент дают занавес, но зритель должен понять, что самое главное событие в жизни Елены Келлер произошло и теперь пробудившаяся наконец в ней душа саморазовьется и вслед за первым словом «вода» другие слова водопадом побегут одно за другим с ее уст.


* * *

«Тщательное знакомство с записями об обучении и жизни Елены Келлер, анализ других высказываний и описания процесса обучения ее Анной Сулливан противоречат такому пониманию развития психики слепоглухонемого ребенка, который хотя бы в малейшей степени мог напоминать внезапное пробуждение сознания. В действительности психическое развитие Елены Келлер было другим, а идея „внезапного пробуждения“ была лишь данью распространенной точке зрения в психологии и педагогике того времени».

Это — из докторской диссертации Александра Ивановича Мещерякова.


* * *

«Она сидела передо мной, точно замурованная в мраморном склепе, куда не проникало ни малейшего звука или луча света, и только ее бледная белая ручка, просунувшись сквозь щель в стене, тянулась к добрым людям за помощью — чтобы не дали они уснуть ее бессмертной душе».

Это Чарлз Диккенс в «Американских заметках» рассказывает, как он в 1842 году увидел Лору Бриджмен, первую в истории слепоглухонемую, овладевшую речью. Ее учителем был некогда знаменитый, а теперь совсем уж позабытый врач Самюэл Гридли Хаув — основатель той самой знаменитой Перкинсовской школы в Вотертауне, под Бостоном, откуда пришла помощь Елене Келлер. Этот необыкновенный человек был в Европе гарибальдийцем, в Америке — борцом против рабства и всегда и всюду стремился уменьшить человеческие страдания.

В тех же «Американских заметках» Диккенс приводит отрывки из истории болезни Лоры Бриджмен, написанное рукой доктора Хаува: «Родилась она в Ганновере, штат Нью-Гэмпшир, 21 ноября 1829 года… Улыбка матери не вызывала у нее ответной улыбки, голос отца не учил ее подражать звукам и интонациям; мать с отцом, братья и сестры были всего лишь предметами, на которые натыкались ее пальцы и которые отличались от мебели только теплотой и способностью передвигаться, а от собаки и кошки не отличались и этим. Но бессмертный дух, заключенный в этом теле, не мог умереть — он не был ни искалечен, ни изуродован.

…Мы взяли предметы, которыми человек пользуется каждый день, как, например, ножи, вилки, ложки, ключи и т. п., и наклеили на них ярлычки с их названиями, отпечатанными выпуклыми буквами. Девочка тщательно их ощупывала и, естественно, вскоре заметила, что извилистые линии, обозначающие „ложку“, так же мало похожи на линию „ключа“, как сама ложка мало похожа на ключ.

Затем ей стали давать ярлычки уже без предметов, и она вскоре сообразила, что на них оттиснуты те же знаки, что и на ярлычках, наклеенных на предметы.

…Через некоторое время ей стали давать уже не ярлычки с целым словом, а отдельные буквы, напечатанные на разных кусках бумаги… Девочке знаком давали понять, что она сама должна сложить из них слова „книга“, „ключ“ и т. п. И она это выполняла.

До сих пор процесс был чисто механическим — так умную собаку обучают разным фокусам. Несчастная девочка, совершенно ошарашенная, терпеливо, вслед за педагогом, повторяла все, что тот делал. Но теперь она начала кое-что понимать: интеллект ее заработал. Она сообразила, что, следуя этим путем, она сможет выразить знаком то или иное представление, возникшее в ее мозгу, и сообщить это другому уму, и лицо ее сразу приобрело нормальное человеческое выражение. Это уже не была собачка или попугай — в ней пробудился бессмертный дух, жадно ухватившийся за новое звено, устанавливавшее связь между нею и другими носителями этого духа. Я почти точно могу сказать, когда девочку озарил свет истины. Я понял, что величайшее препятствие осталось позади и теперь нужны лишь терпение и упорство — обычные, простые усилия».


* * *

— Так что же, они — и Анна Сулливан, и Самюэл Хаув, и сама Елена Келлер, наконец, — обманывают? И Джемс, и Лендеринк, и Риман, и все другие, кого вы мне советовали почитать, — все не правы? А вы правы и точно можете сказать — не было никакого озарения, ничего дремлющего раньше в душе не проснулось ни у одного из слепоглухонемых? Так, Александр Иванович?

— Так. То есть, конечно, сознательно никто никого не обманывал — они свято верили в неожиданное прозрение. Но ошибались.

— А ваши студенты — те четверо, что учатся в МГУ? Ну, хорошо, языку вы их научили без помощи озарения извне. Но откуда эта жажда к познанию? «Целеполагание», как говорит ваш коллега. Ведь учатся они как проклятые, без минуты отдыха, а цель впереди — лишь узнать еще больше. Такому научить нельзя, это изнутри. Что побуждает их заниматься, скажем, высшей нервной деятельностью, психологией, физиологией? Что это, если не саморазвитие духа, бессмертной человеческой тяги к знанию?

— Психология и физиология — это, простите, пустяк. Научить пользоваться ложкой — вот что было трудно.

— Александр Иванович, к чему эти парадоксы? Что в ней, в ложке? Ну, ел бы руками, но при этом днями и ночами изучал Павлова и Сеченова — так ли уж страшно? Не с ложки же начинается человек, не с галстука и шляпы.

— С ложки! С вилки, стола, ночного горшка, тарелки, стула, рубашка, кровати, стен, потолка! Человек человеком не рождается — он им становится. В нем ровно столько от человека, сколько он присвоил человеческого, сколько он увидел, услышал, унюхал вокруг себя, сколько сделанных общественным трудом вещей попало ему в руку и на язык. Понять, что между твоим ртом и вкусной пищей с какой-то стати должна вклиниваться ненужная и неудобная железка — это уже значит пройти полпути к очеловечиванию! И нет тут никаких парадоксов! Простите, я увлекся…


* * *

Парадоксы неудержимо влекут человеческую мысль. Не я один, наверное, отдал в юности свое сердце Бернарду Шоу. Но теперь, когда я перелистываю «Пигмалиона», профессор Хиггинс, мой прежний кумир, не кажется более таким уж глубоким, а его друг полковник Пиккеринг — вершиной человечности, да и вся их затея с Элизой Дулитл представляется мне довольно мелкой. Обоих джентльменов вытеснили из моей души новые знакомые — Мещеряков и Ильенков, его давнишний друг, тоже доктор, но не психологических, а философских наук. Вытеснили, хотя у Александра Ивановича так же мало от язвительности, резкости и легкомыслия аристократа-фонетика, как у Эвальда Васильевича — от военной выправки полковника английских колониальных войск.

И все-таки — как дань старой и верной любви и одновременно признание в новой — несколько строк из «Пигмалиона»:

Миссис Пирс. …Нам еще придется быть очень щепетильными с этой девушкой в вопросах личной опрятности.

Хиггинс. Безусловно. Вы совершенно правы. Это очень важно.

Миссис Пирс. То есть мы должны приучить ее к тому, что она всегда должна быть аккуратно одета и не должна разбрасывать повсюду свои вещи.

Хиггинс (подходя к ней, озабоченно). Вот именно. Я как раз хотел специально обратить на это ваше внимание. (Повернувшись к Пиккерингу, которому весь этот разговор доставляет огромное удовольствие.) Должен вам сказать, Пиккеринг, что все эти мелочи чрезвычайно существенны. Берегите пенсы, а уж фунты сами себя сберегут — эта пословица так же справедлива для формирования личности, как и для накопления капитала.

Мещеряков и Ильенков, вытеснив из моего сердца Хиггинса, Пиккеринга, сделали в то же время многое понятным в словах и поступках двух джентльменов. Профессор Хиггинс, конечно, мог позволить себе, к досаде миссис Пирс, разбрасывать повсюду свои вещи — это давало Бернарду Шоу сюжетный ход с домашними туфлями. Однако тот же Хиггинс понимал, что уличной цветочнице, задумавшей стать герцогиней, позволить этого нельзя. Но для слепоглухонемого ребенка такое «неорганизованное» поведение равносильно гибели — он просто не смог бы стать человеком. Это, наверное, и есть главный вывод, к которому пришел Александр Иванович Мещеряков.


* * *

…Эвальд Васильевич Ильенков тоже говорит озабоченно, и разговор доставляет мне огромное удовольствие, но совсем по другим причинам, чем Пиккерингу. Мы сидим втроем у Ильенковых. Для Александра Ивановича разговор, видимо, тривиален, я же нахожу в нем подтверждение своим мыслям — тем, что пришли в голову после чтения двух огромных томов диссертации Мещерякова, книг и статей, которые он посоветовал мне просмотреть, после всего, что я увидел и услышал в последние месяцы.

— «Что есть мышление?» — этим вопросом философия мучается по крайней мере две с половиной тысячи лет, и конца спорам пока, увы, не видно… Может даже показаться, что ответить на него вообще невозможно — одни, мол, гипотезы, равно недоказуемые, ибо равно неопровержимые. А ведь это основной вопрос, основная проблема моей науки. В этой связи я свою встречу с Александром Ивановичем почитаю прямо-таки за счастье. Мы с ним долго не виделись — с тех пор, как окончили МГУ. Учились вместе на философском, но только он специализировался в психологии — отдельного факультета тогда еще не было. Когда он рассказал о своей работе со слепоглухонемыми детьми, я не сразу понял, какая удача мне выпала. Это пришло позже. Мечта любого философа — наблюдать процесс мышления от нуля, в таком же чистом виде, в каком химик видит свои реакции в пробирке, в стерильной реторте. А для тех, кто работает в Загорске, это не мечта, а ежедневная служебная обязанность. И что важнее всего — выполнять эту обязанность можно только на основе ясной и верной модели того, что есть мышление, что такое человеческая психика вообще. На основе неточных, тем более ложных представлений вы тут мыслящее существо не вырастите, не создадите — получится только калека, урод. Либо вообще ничего не получится. Настоящий «экспериментум круцис» для теоретических представлений о том, что такое мышление, что такое мыслящее существо, в чем суть человеческой психики вообще.

Ребенок, лишенный всех способов получить информацию о внешнем мире, — это лишь человеческий материал, который имеет возможность стать человеком. Насколько это удастся — целиком зависит от совместной деятельности педагога и ребенка. Им вдвоем надо решить почти неразрешимую задачу — полностью создать человеческую личность, начиная с пустого места. Педагогу в этой работе ничто не мешает, но и не помогает. Если что-то не продумать, упустить какую-нибудь мелочь — это сразу становится очевидным. Самое простое, обычное, чему мы никогда не вздумали бы учить своих детей, — улыбка, мимика лица, выражающая радость, гнев, согласие, протест — сотни разных чувств и состояний. У слепоглухого ребенка ничего этого нет, и, радуясь, он может вдруг исказить черты своего лица гримасой, похожей на наше выражение боли. По заказу профессора Соколянского было создано более десятка масок, ощупывая которые его воспитанники постигали язык общепринятой человеческой мимики. И пантомиме их тоже надо специально учить. Помнишь, Саша, ты рассказывал, как сбрил бороду и несколько дней изумлялся, насколько невыразительна нижняя часть лица? Помнишь, как тебе вновь пришлось осваивать мимику, восстанавливать забытый язык подбородка? Мелкий вроде эпизод, но как много в нем видно!

А вот случай, который объяснил мне еще больше. В Загорске был очень трудный мальчик: когда его привезли, он лежал в углу и ни на что не реагировал — только ел и спал. Прошли годы, прежде чем удалось научить его одеваться, обслуживать себя, он стал даже говорить. Но никому не приходило в голову внушить мальчику, что в этом мире существует не одно только добро. И вот когда он оказался в коллективе своих сверстников, те стали подшучивать над ним. Например, дактилировали ему в руку — то есть «говорили» с помощью специального алфавита, состоящего из комбинаций пальцев, так называемой «дактилологии», — чтобы он лез в шкаф или снимал ботинки прямо на уроке. Он беспрекословно выполнял все подобные команды — не мог даже вообразить, что окружающие способны на злую насмешку. И в тот миг, когда понял: весь мир совсем не такой, каким виделся раньше, люди, оказывается, могут говорить неправду, нервы его не выдержали. Долго не могли вывести мальчика из глубокого шока.

Упустили очевидную, пожалуй, вещь в воспитании, которая к нормальному ребенку приходит сама собой, — и вот какой неожиданный результат: на какое-то время получился такой же инвалид, как и бандит, — только наоборот. Тысячу раз был прав Даниил Борисович Эльконин, когда, выступая на защите докторской диссертации Мещерякова, уподобил Загорский интернат «психологическому синхрофазотрону». «Загорский детский дом для психологов и педагогов — все равно что синхрофазотрон для физиков», — сказал он. Наблюдая слепоглухих детей, можно исследовать тончайшие нюансы становления человеческой психики. Я правильно говорю, Саша?

— Правильно, Эвальд. Только, пожалуй, не о главном. Когда человек уже понимает какой-то язык, когда ему можно что-то сказать, жестами, словами — то все становится несколько проще, хотя, с другой стороны, — труднее. С мальчиком, о котором ты говоришь, случай действительно тяжелый, но мы исправили свою педагогическую ошибку. Но когда к нам привозят ребенка, слепого и глухого ко всему на свете, без желаний, без каких бы то ни было мыслей, как установить с ним контакт? Он не интересуется ничем — любой предмет, который вы вложите в его руку, тут же падает на пол.

Раньше все мы были абсолютно уверены, что человек родится с так называемым поисково-ориентировочным рефлексом, что в нем заложено стремление познавать окружающий мир. Но вот раз за разом мы убеждались, что рефлекса этого у наших слепоглухих детей просто нет.

Нормальный ребенок, едва появившись на свет, сразу попадает в какую-то определенную среду, и она приносит ему пользу либо вред. Свет, тепло, улыбка матери, звук ее голоса — все это проникает в его мозг, и там образуются связи. Они возникают очень быстро — дело это для организма сверхважное, и достаточно одного-двух подкреплений, чтобы такая связь замкнулась, — малыш уже ищет что-то, что-то исследует, к чему-то тянется. Полное впечатление, что он с этим и родился.

Но на слепоглухонемого ребенка среда таким образом не воздействует, и у него не появляется вовсе никакой ориентировочной деятельности. Нелегко идти против обстоятельств, но против фактов — и вовсе невозможно. Нам приходится усомниться в существовании безусловного рефлекса, из которого вырастает любознательность и жажда исследовать окружающий мир, — из нашей работы следует, что рефлекса такого у наших слепоглухих детей нет. Ведь ничто не заставляет слепоглухонемого ребенка заинтересоваться предметом, который вы ему дадите, если он не служит тому, чтобы удовлетворять какую-нибудь из его потребностей.

Что же остается? Как пробиться к его мозгу, который пока еще — всего лишь вполне исправный механизм, предназначенный для мышления, но в нем надо соединить между собой многочисленные части, чтобы он смог перерабатывать «сырье» — сигналы окружающего мира?

Остаются лишь неустранимые потребности живого организма — в еде, в питье, в тепле. Используя их, мы должны создать условные рефлексы, чтобы вывести слепоглухонемого ребенка из состояния полного безразличия к жизни. Нам надо извлечь максимум возможного из известного факта: хотя такой ребенок с тупым равнодушием роняет или бросает карандаш, коробку спичек, ключ, но если засорится соска, то он станет ее ощупывать.

И вот, когда после долгого и упорного труда воспитателя слепой и глухой ребенок, если ему хочется есть, начинает тянуться к ложке, тогда он и делает свой первый шаг на пути к человеку. И потом, когда он так же вынужденно приобретает интерес к сотням и тысячам других предметов нашего быта — учится не бегать нагишом, что кажется ему естественным, а надевать рубашку и ботинки, чтобы не было холодно; не разбрасывать свои вещи повсюду, что легко и просто, а складывать в тумбочку, чтобы всегда найти их там; когда заведенный в человеческом обществе порядок и созданная людьми предметная, бытовая культура становятся ему нужными, а потому — понятными, тогда и только тогда появляется возможность научить такого ребенка языку. То есть довершить превращение его в человека.


* * *

…Александр Иванович взглядывает на часы и умолкает. Время и в самом деле не раннее. И хотя у Ильенковых привыкли, наверное, к таким вот ночным собеседованиям, мы с Мещеряковым быстрее допиваем чай и откланиваемся.

— А знаете вы, — говорит он мне вдруг на лестнице, — что Чарлз Дарвин написал специальную работу «О выражении эмоций», в которой доказывается, что улыбка у человека — врожденная? Одним из аргументов его было, что Лора Бриджмен всегда улыбалась, разговаривая, — помните другого Чарлза, Диккенса? Нам сейчас кажется странным: такой большой ученый, как Дарвин, не проверил факты, не выяснил, что мимике надо учить, и дело это непростое — вот Эвальд рассказывал сегодня о масках Соколянского. Странно… Собрать такой огромный материал по происхождению видов на земле, тщательно изучить гору сведений, осмыслить их — а тут ошибиться. А ведь знаете, какой это авторитет — Дарвин, пойди поспорь.

…Странно, пожалуй, другое, думал я, пока ехал домой с Рублевского шоссе, где живет Мещеряков. Каждое слово, даже ошибочное, промолвленное великим ученым, как бы выбито в мраморе — это как раз понятно. А вот как все-таки находят в себе люди смелость идти наперекор авторитетам — вот что поистине удивительно. Легко ли сказать — нет поисково-ориентировочного рефлекса! Не раз и не сто, наверное, пришлось все взвесить и перепродумать, прежде чем выступить с таким заявлением.

Ну, а, с другой стороны, зачем так уж нужно, чтобы этот рефлекс был безусловным? К чему было эволюции снабжать нас им с рождения? Может, он тоже — вроде дарвинской улыбки? Ведь главное положение самого Дарвина — выживает лишь то, что нужно, целесообразно, остальное эволюцией отсеивается. А зачем нашему мозгу нести в себе эту программу — «ищи, исследуй, изучай!»? Зачем?

«Мозг есть не орган мышления, а орган выживания…» — крутилось у меня в голове фраза из книги, которую я в то время усиленно штудировал. Не мышления, а выживания… Смысл этих запавших в память слов настолько вдруг поразил меня, что я остановил машину и полез в портфель. Вот она, эта книга, — «Принципы самоорганизации», сборник выступлений крупнейших специалистов, собравшихся в США, недалеко от Иллинойского университета, на вилле Аллертон. Так где же тут это место? Не то, не то… Вот! Георг Цопф, известный американский кибернетик: «Иногда мне кажется, что мы упускаем один важный пункт, когда так ревностно пытаемся вытаскивать сладости из мешка с биологическими гостинцами. Дело в том, что это вовсе не мешок рождественского деда. Все предметы в нем взаимосвязаны, и за попыткой выхватить только одно блестящее обобщение тянется хвост из многих противоречий. Как видно, многие из нас верят, что мы можем моделировать „высшие мыслительные функции“, не принимая во внимание низшие мыслительные функции и тем более „немыслительные“ функции какого угодно уровня… мы продолжаем игнорировать, что основная масса нервной системы предназначена не для наслаждений чистого мышления о произвольных проблемах, а скорее для ограниченной, грязной ежедневной работы — поддержания и координации некоторых скучных и незаметных мелких констант. Можно привести сильные доводы в пользу того взгляда, что „высшие“ умственные функции определенно служат низшим процессам. Эта точка зрения изложена в словах Альберта Сент-Дьердя: „Мозг есть не орган мышления, а орган выживания, как клыки или когти…“»

На всякий случай я положил в книгу закладку. Получается, значит, так. Раз наш мозг сформировался для того, чтобы дать человеку преимущество в эволюционной гонке с выживанием, то все в нем — его высшие отделы, вся сложная структура, иерархия уровней — для того, чтобы впитывать среду, приспосабливаться к ней. Мы потому и уцелели, что мозг наш — отличное, гибкое устройство для улавливания самой неуловимой информации, выработки наилучшей стратегии выживания в самой сложной, самой изменчивой среде. Но тогда может статься, что предпрограмма деятельности мозга свяжет его, если вдруг придется столкнуться с новой, необычной средой. А он должен суметь выжить в любых условиях! Конечно, хорошо обладать прямо сразу, с рождения, рефлексом, заставляющим исследовать окружающий мир, — но это в наших нынешних привычных условиях. Не лучше ли было эволюции отшлифовать мозг человека таким образом, чтобы тот или иной рефлекс образовывался, только если это выгодно, то есть если вынуждает к этому среда?

Считает же специалист по искусственному мозгу Вильям Росс Эшби, один из ведущих нынешних кибернетиков, что ни одно свойство мозга не может быть ни хорошим, ни плохим само по себе — все зависит от окружающей среды. Его выступление на Аллертонской конференции — тут же, в той же самой книге. Да вот оно:

«Не существует мозга (естественного или искусственного), хорошего в любом абсолютном смысле — все зависит от обстоятельств и требований. Любая способность, проявляемая мозгом, хороша только условно. Любопытство — вещь хорошая, но много антилоп погибло, остановившись поглядеть на шляпу охотника. Должна ли организация мозга антилопы быть такой, чтобы в результате привести (или не привести) к временной неподвижности, зависит, очевидно, от того, насколько многочисленны в окружающем мире охотники с ружьями… Обезьяны с оперированным мозгом набирали в некоторых тестах больше очков, чем нормальные: оперированные были более терпеливыми и усидчивыми, тогда как нормальные проявляли излишнее беспокойство и все время отвлекались.

Вы все еще находите это положение спорным? Тогда я готов отстаивать ту идею, что человек не обладает ни одной умственной способностью, которая была бы „хорошей“ в абсолютном смысле.

Я уверен, что нет ни одного свойства или способности мозга, обычно считаемых желательными, которые не становятся нежелательными при другом типе окружающей среды. Приведу несколько примеров.

Хорошо или плохо, что мозг обладает памятью? Это хорошо, только если внешняя среда устроена так, что будущее часто повторяет прошлое; если бы события будущего часто были бы противоположны, память была бы невыгодна. Такая ситуация наблюдается, когда крыса, обитающая в канализационных трубах, сталкивается с окружающей средой, называемой „системой предприманки“. Обычная крыса очень подозрительна и берет незнакомую пищу только маленькими порциями. Однако, если вкусная пища появляется в одном и том же месте три дня подряд, крыса обучается и на четвертый день отравляется и умирает. Крыса же, лишенная памяти, будет и на четвертый день так же подозрительна, как и в первый, и выживет. Таким образом, в данных условиях память явно невыгодна. Длительное существование в подобной среде приведет при прочих равных условиях к эволюции в направлении уменьшения емкости памяти.

В качестве второго примера…»

Стоп! Хватит и одного — и так убедительнее некуда. И в самом деле, отчего бы природе не оказаться еще более мудрой, чем мы о ней думаем, почему бы ей не подготовить наш мозг к любым неожиданностям, лишив — а не наделив! — его за время эволюции всех и всяких заданностей? Совершеннейший механизм, готовый встретить любые требования окружающей среды: надо память — будет память, не нужна она — пожалуйста, ее нет; выгоден ориентировочный рефлекс — он очень быстро вырабатывается, вреден он — так что ж, мозг вовсе не запрограммирован «чтоб непременно с рефлексом»…

Интересно получается, подумал я, пряча книгу в портфель и поворачивая ключ зажигания. Но еще прежде чем двигатель успел завестись, я понял, что едва ли стоит выносить эту мою незрелую доморощенную гипотезу на обсуждение Академии наук.


* * *

Доклад Мещерякова на заседании президиума Академии наук представлял академик Семенов. Николай Николаевич охарактеризовал работу школы Соколянского — Мещерякова как далеко еще не оцененный по заслугам и тем более не исчерпанный клад для науки. «Я надеюсь, — сказал он, — что дело это привлечет к себе более серьезное внимание, нежели то, которое ему до сих пор оказывалось».

Большой, настоящий ученый сумел увидеть истинный смысл работ со слепоглухонемыми детьми, хотя психология и далека от тех наук, которыми он занят. Тем, что удалось сделать Александру Ивановичу, подведен итог давнему спору. Все, кто писал об обучении слепоглухонемых — а их многие десятки, не только педагогов и врачей, но историков, литераторов, общественных деятелей и, конечно, теологов, — считали, что способность к общению, к речи уже заложена в человеке, надо лишь ее пробудить. Им словно не приходило в голову, что слепоглухой, а потому, естественно, и немой от рождения ребенок не только не знает, что есть слова, обозначающие предметы, но даже о существовании самих предметов и внешнего мира не имеет никакого представления. Если такой ребенок так и не усваивал никакой речи, его объявляли слабоумным, идиотом, если же, крайне редко, удавалось научить ребенка говорить, то его считали феноменом, сверхгениальным, умудренным свыше. Сначала — язык, язык во что бы то ни стало, а там уж можно внушить любую идею, рассказать о любом предмете. Слову приписывалось волшебное, мистическое свойство воздействовать непосредственно на «бессмертную душу». Или, в новейшей терминологии, на психику. На психику, которой еще нет, которую именно и надо создать!

Эта точка зрения настолько овладела умами, что противоречащие ей факты просто не принимались во внимание. Никто не пытался анализировать историю Елены Келлер, а ведь она была написана ею самой и многократно публиковалась.

Маленькая девочка, которая ничего не видела и не слышала, боялась оторваться от платья матери. Кейт Келлер была даже рада этому: хоть дочка и мешает, но зато все время перед глазами. Елена притрагивалась к каждому предмету, что ее мать брала в руки, со многими из них она научилась правильно обращаться. Она знала, как режут хлеб, как размешивают сахар в чашке, как наливают воду в чайник. Имитация этих простых действий и стала ее первыми жестами, которым, правда, никто не придавал значения, они даже сердили семью отставного капитана Артура Келлера: вместо всем понятных слов ребенок подавал какие-то нелепые знаки.

Но именно эти знаки, родившиеся в общении — деловом, предметном общении, — были зачатками языка. Им бы, однако, ни за что не развиться, если бы в доме не жил еще один человек, всего на три года старше Елены.

«Постоянными моими товарищами в то время были маленькая черная девочка по имени Марта Вашингтон, дочка нашей кухарки, и Белла, престарелый сеттер, бывший некогда замечательной охотничьей собакой. Я всячески пыталась научить ее моим знакам, но она оказывалась невнимательной и непонятливой. Встает, бывало, раза два презрительно фыркает, лениво потянется да уйдет на другую сторону камина и ляжет спать, а я, скучная и сердитая, отправляюсь отыскивать Марту».

Благодарная память Елены Келлер не случайно сохранила имена этих двух существ, сыгравших огромную роль в ее жизни. Верная собака не смогла усвоить того, что Елена называла «мои знаки», но чернокожая девочка улавливала их смысл мгновенно. И в мерцающем сознании слепого и глухого ребенка родилась важная мысль: люди все-таки отличаются от собаки и кошки, хотя и тем, и другим свойственна «теплота и способность передвигаться». Доктор Хаув уже не мог бы сказать про нее тех страшных слов, что он записал в истории болезни Лоры Бриджмен.

«Марта понимала меня, и мне нетрудно было заставлять ее делать все, что я хотела. Мне доставляло удовольствие командовать ею, и она обыкновенно покорялась мне, потому что я была сильна, ловка, бесстрашна, всегда отлично знала, чего хотела, и, чтобы поставить на своем, не задумываясь пускала в ход зубы и когти. Мы проводили много времени в кухне: лепили булки из теста, мололи кофе, вертели мороженое, кормили кур и индюшек, толпившихся у кухонного крыльца».

Так, у кухонного крыльца ежедневно происходило приобщение слепоглухонемого ребенка к миру предметов. А долготерпение и добрая душа чернокожей девчушки с гордой фамилией Вашингтон поддерживали отчаянные попытки Елены Келлер превратить копирование действий с этими предметами в жесты, понятные хотя бы для одного человека в окружающем мире.

И лишь много времени спустя мать ее, прочитав «Американские заметки» Диккенса, написала доктору Хауву в Перкинс, близ Бостона, письмо со слезной мольбой о помощи. Самюэл Хаув к тому времени четыре года как умер, но новый директор школы Майкл Анагнос откликнулся на отчаянный призыв и прислал в дом Келлеров учительницу, двадцатилетнюю Анну Сулливан, слепую, окончившую эту же Перкинсовскую школу, которой врачи сумели частично возвратить зрение.

Анна в течение шести лет жила в Перкинсе вместе с знаменитой Лорой Бриджмен и полгода тщательно изучала записи покойного доктора Хаува, но этим и ограничивались ее познания в тифлосурдопедагогике — науке об обучении слепоглухонемых. Впрочем, и науки никакой в то время не было, и можно с уверенностью сказать, что, попади в ее руки более запущенный ребенок, Анна Сулливан, при всем ее педагогическом таланте и самоотречении, едва ли могла бы что-либо сделать.

«Так что есть некоторое основание сказать, что первой учительницей Елены Келлер была маленькая негритянка Марта Вашингтон».

Осторожный тон этой фразы вызван, видимо, тем, что она взята из докторской диссертации, защищенной Александром Ивановичем Мещеряковым.


* * *

Из Загорского интерната Алан Хейс уходил, прижимая к груди щенка, — наверное, тоже сеттера; во всяком случае, про себя я назвал его Беллой. Длинноухий, с блестящими глазами, совсем как живой — такого не купишь в магазине. Его сделали своими руками дети, лишенные зрения и слуха. Они же обшивают малышей, делают мебель, изготавливают булавки. Молоток, отвертка, рубанок, швейная машинка, утюг — все это в их руках работает не хуже, чем у обычных детей в обычной школе. Но производственные мастерские здесь — не просто место, где проходят уроки по труду. Тут формируются человеческие личности. Гвоздь и пила, игла и ножницы, так же как ложка и вилка, как и другие гениальные изобретения, сделанные людьми — и сделавшие людей, — очеловечивают слепоглухонемого ребенка. Ведомый учителем, он проходит в своем развитии долгий путь, одоленный человечеством, овладевает общечеловеческой мудростью, сконцентрированной в предметах быта и в орудиях труда. Научившись держать в руках расческу и стамеску, он усваивает человеческое поведение, а с ним формируется и его психика.

Интернат — он и сейчас единственный в стране — был создан лишь в 1963 году. До этого времени родители слепоглухонемых детей обращались за помощью в Институт дефектологии, в лабораторию, которой сейчас руководит Мещеряков и где раньше работал его учитель, основатель советской тифлосурдопедагогики профессор Иван Афанасьевич Соколянский. Стационара в лаборатории не было, и родители получали лишь консультацию — методические советы, как им воспитывать своих детей. Первое и главное, говорили им, — это научить ребенка самообслуживанию: есть, пить, одеваться, убирать вещи на место, накрывать на стол и массе других необходимых в быту дел. Несчастные матери и отцы, готовые на любые жертвы, только бы увидеть своих детей осмысленными существами, воспринимали эти советы чаще всего с недоумением: «Да обслужить-то мы их сумеем, и накормим, и оденем, свои ведь, не чужие. Вы нам скажите, как их говорить научить, что нам делать, чтобы они хоть слово человеческое понимали?» Непросто, очень непросто было убедить их, что без простейших навыков не может возникнуть даже малейшей возможности научить ребенка думать — у него не появится образов предметов. А если не жгучая необходимость, то ни с какими предметами слепоглухонемой иметь дело не станет — он проявляет интерес лишь к тем из них, что связаны с самыми насущными его нуждами.


* * *

Альвин Валентинович Апраушев, директор Загорского детского дома-интерната, сказал: «Зрячего глухого обучить языку намного труднее, чем слепого и глухого».

Не ослышался ли я? Но нет — Хейс, выслушав дословно мой перевод, согласно кивает головой. Спрашивать объяснений было неудобно, но пер