КулЛиб электронная библиотека
Всего книг - 615029 томов
Объем библиотеки - 955 Гб.
Всего авторов - 243076
Пользователей - 112817

Впечатления

Телышев Михаил Валерьевич про Комарьков: Дело одной секунды (Космическая фантастика)

нетривиально. остроумно. хорошо читается.

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).
Влад и мир про Самет: Менталист (Попаданцы)

Книга о шмоточнике и воре в полицейском прикидке. В общем сейчас за этим и лезут в УВД и СК. Жизнь показывает, что людей очень просто грабить и выманивать деньги, те кому это понравилось, никогда не будут их зарабатывать трудом. Можете приклеивать к этому говну сколько угодно венков и крылышек, вонять от него будет всегда. По этому данное чтиво, мне не интересно. Я с 90х, что бы не быть обманутым лохом, подробно знакомился о разных способах

подробнее ...

Рейтинг: +1 ( 1 за, 0 против).
Dce про Яманов: "Бесноватый Цесаревич". Компиляция. Книги 1-6 (Альтернативная история)

Товарищи, можно уточнить у прочитавших - автор всех подряд "режет", или только тех, для которых гои - говорящие животные, с которыми можно делать всё что угодно?!

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).
Влад и мир про Аникин: В поисках мира (Попаданцы)

Начало мне по стилистике изложения не понравилось, прочитал десяток страниц и бросил. Всё серо и туповато, души автора не чувствуется. Будто пишет машина по программе - графомания! Такие книги сейчас пекут как блины. Достаточно прочесть таких 2-3 аналогичных книги и они вас больше не заинтересуют никогда. Практика показывает, если начало вас не цепляет, то в конце вы вряд ли получите удовольствие. Я такое читаю, когда уже совсем читать

подробнее ...

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).
Влад и мир про Дейнеко: Попал (Альтернативная история)

Мне понравилась книга, рекомендую

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).
vovih1 про Яманов: Режиссер Советского Союза — 4 (Альтернативная история)

Админы, сделайте еще кнопку-СПАСИБО АВТОРУ

Рейтинг: 0 ( 1 за, 1 против).
Дед Марго про Фишер: Звезда заводской многотиражки (Альтернативная история)

У каждого автора своей читатель. Этот - не мой. Триждды начинал читать его сериалы про советскую жизнь, но дальше трети первых частей проходить не удавалось. Стилистикой письма напоминает Юлию Шилову, весьма плодовитую блондинку в книжном бизнесе. Без оценки.

Рейтинг: +2 ( 2 за, 0 против).

Мокрая магия. Сборник рассказов. [Генри Каттнер] (fb2) читать онлайн


Настройки текста:



Генри Каттнер МОКРАЯ МАГИЯ

Вся беда в словах. Вся беда в том, что только сумасшедший мог написать это, потому что только с сумасшедшим такое могло произойти. И барьер трудно преодолеть. Я имею в виду барьер, возведенный вокруг настоящего меня. Я могу мыслить разумно, но не чувствую, когда на меня находит приступ безумия и на бумаге появляются не те слова…

Я похож на бешено вращающееся колесо. Я ведь достаточно образованный человек… Был. Я знаю множество красивых фраз. Врачи до сих пор не могут понять, что со мной, и ставят лишь предположительный диагноз. Может быть, это кататония или шизофрения…

КОВАРНЕЙШАЯ ИЗ ЛОВУШЕК, ВОТ ЧТО ЭТО ТАКОЕ.

Стоп. Я должен постараться быть последовательным. Я должен постараться описать это, как пишут нормальные люди. Хотя лично мне хотелось бы писать вверх ногами, и задом наперед, и поверх, как на палимпсесте[1], но я должен сделать все, чтобы меня поняли. Я единственный могу отличить галлюцинацию от реальности, но не могу никого заставить увидеть то, что вижу сам. Вся беда в том, что они проникают в мои галлюцинации и выглядят как иллюзии…

Иногда я сам толком не понимаю, что со мной происходит. У меня нет якоря здравомыслия, который бы держал меня. Я знаю, что безумен. То есть я в состоянии определить, когда бываю нормальным хотя бы наполовину. Потому что когда я слетаю с катушек, то вокруг смыкается темный вихрь безумия, откуда не вырваться…

История болезни: Уильям Роджерс, тридцать восемь лет, белый, холост, с ранних лет страдает нервными и психическими расстройствами. Примерно так написано в моей медицинской карте. Сам я мало что помню о своем прошлом. Мне уже приходилось бывать в лечебнице. Кажется, я начал заболевать чуть ли не в детстве. Память у меня пошаливает, особенно с тех пор, как время потеснилось, чтобы впустить Гостей.

Гости — не галлюцинация. Среди всех моих иллюзий только они настоящие. Они появились недавно. Я точно знаю. Они всё доходчиво мне объяснили. Никто не видит их и не слышит. Они сказали, что я могу обо всем рассказать врачам, те сочувственно меня выслушают, но ни во что не поверят. Слуховые и зрительные галлюцинации. Бог свидетель, у меня было достаточно и тех и других.

Иногда я видел Облако. А еще — демонов. Они были настолько шаблонными, что я сразу понял: их не существует, хотя они и уверяли меня, будто я грешен. Это началось задолго до того, как появились Гости. Эти были настоящими. Они пришли из другого пространственно-временного континуума и хотели присутствовать и наблюдать. Вы скажете, что в таком случае им больше подошел бы кто-нибудь вроде Эйнштейна, но на самом деле все не так. Они не хотят, чтобы наш мир узнал о них. Я могу представить себе почему. Нельзя изучить электрон, не сбив его с привычной орбиты. Животное не будет вести себя естественно, зная, что за ним наблюдают. Возможно, есть и другие причины…

Смотреть на Гостей страшно.

Они общаются со мной в основном телепатически, хотя я часто воспринимаю их послания как произнесенные вслух слова. Гости мыслят совершенно не так, как мы, люди, — порой кажется, что имеешь дело с полным олухом, а порой — что со специалистом по высшей математике.

Слова плывут и мутируют, я не могу рассказать о том, что со мной произошло, по порядку… наверное, Крыс Каприз влез на карниз, свесил лапки вниз… Он поет и плюет, спать нам не дает…

НЕТ!

Почему-то все время хочется рифмовать что попало. Может, это эхолалия?[2] Наверное, что-то заставляет меня думать, будто если заполнить разум бессмысленными рифмами, то Гости не смогут проникнуть в него. А остальные…

В смысле все остальные. Призрачные голоса, которые я слышу, сколько себя помню. С самого рождения со мной что-то было не так, вот только что? Я постоянно пытался что-то сделать, но не мог объяснить зачем. Одно время я коллекционировал носовые платки. Бессмысленное занятие. И голоса в моей комнате… «Уильям Роджерс сейчас подойдет к окну, — шептали они, — и вывалится из него. Нет, не вывалится, но когда будет спускаться по лестнице, споткнется и свернет себе шею. Он знает слишком много, чтобы оставаться в живых. Мы позаботимся о том, чтобы он умер».

Это были слуховые галлюцинации.

НАДО… ПЕРЕСТАТЬ…

Так. Это была черная полоса в моей жизни. Я знал, что они ненастоящие, но казались-то они настоящими — все эти яркие разноцветные жуки, ползающие по штанинам моей пижамы. Как-то раз я даже не выдержал и закричал. Пришел санитар. Я испугался, что мне снова сделают влажное обертывание, поэтому предпочел закрыть глаза и позволить жукам беспрепятственно ползать по мне, — и через минуту все прекратилось. Санитар спросил, что со мной, и я ответил, что уже все в порядке.

Но ему приказали при необходимости давать мне успокоительное. Я до сих пор остаюсь под надзором. Врачи так и не выяснили до конца природу моего психоза. Много осложняющих факторов. Я знаю, в чем дело. Вначале у меня был обычный психоз, но потом появились Гости и все окончательно перепуталось. Гироскоп моего разума совершенно потерял устойчивость.

Некоторые люди рождаются с плохой наследственностью, другие впадают в умопомешательство в силу внешних причин. У меня было и то и другое. Я многого не помню и вспоминать не хочу. Уж очень неприятно. Кроме того, самое важное произошло уже после того, как я окончательно свихнулся. Гости не дураки. Они притворяются галлюцинациями и приходят только к тому, кто и без того страдает галлюцинациями.

Но до появления Гостей все было не так… не так жутко.

Периоды черной тоски время от времени перемежались приступами эйфории, которые скрашивали мне жизнь, да и голоса… Голоса иногда обещали защитить меня. Иногда угрожали. Очень часто они заявляли, что я грешен и должен понести кару.

Я грешен. В этом нет никаких сомнений. Правда, я не знаю, в чем мой грех. Однако я должен искупить его. Голоса…

Еще были тактильные галлюцинации. Просто кошмар: прикасаешься к стеклу — и чувствуешь под рукой мех. Еще страшнее знать, что твоя кожа покрыта слоем ледяной студенистой массы. А когда меня привезли сюда, мне стали подбрасывать нечистоты в пищу. Я перестал есть.

В глубинах моего сознания всегда жила чернота. Я всегда чувствовал, когда она готовилась поглотить меня. Чернота была бесформенной и непостижимой. Она появлялась из ничего, распространялась во всех мыслимых и немыслимых направлениях, становилась все больше и больше, подступала ближе и ближе… Но она никогда не касалась меня. Только наблюдала. Я прозвал ее Облаком. Я не знаю, каково оно на ощупь или на вкус, не знаю, как оно пахнет. Я его даже не видел толком. Облако уже давно не появлялось, хотя прочие галлюцинации остались при мне. Но голоса затихают, когда приходят Гости…

Вот как это было.

Все началось вскоре после того, как меня привезли сюда. Сперва мне прописали ванны и влажные обертывания. Это лечение продолжалось довольно долго. Несколько раз на меня даже надевали смирительную рубашку, что было особенно мучительно: в рубашке было трудно дышать, и яркие жуки ползали по моему лицу. Спустя некоторое время я понял, что лучше терпеть. Люди наблюдали за мной со смесью подозрительности, настороженности и дружелюбия. К такому отношению я давно привык. Голоса в моей голове продолжали звучать, несколько раз из ничего появлялось Облако, разрасталось и смотрело на меня, потом съеживалось и исчезало. Так прошло немало времени.

Потом появились Гости.

Я чувствовал, как они подбираются ко мне. Той ночью в лечебнице случился переполох. Из отделения для буйных сбежал маньяк, одержимый мыслью об убийстве. Всем вкололи двойные дозы успокоительного. Это было похоже на конец света. На самом деле это Гости пытались вступить в контакт.

Безумие не обязательно означает притупление восприятия. Очень часто мне удавалось смотреть на события свежим взглядом, будто они не имели ко мне никакого отношения. Я мог уловить закономерности в хаосе происходящего. Стремление человечества к достижению какой-то загадочной цели, притом стремление не вполне самостоятельное. Кто-то нас направлял. Я понимал: что-то должно случиться. Что-то новое, что-то неслыханное. Возможно, оно принесет перемены к лучшему.

Но я не мог даже предположить, настолько чужеродным оно окажется.

Той ночью я был один в своей палате. Дверь была закрыта и заперта. Я смотрел на стекло, забранное мелкоячеистой сеткой, и ждал врачебного обхода. И вдруг я почувствовал, как нечто просочилось в мою голову, словно бы через дымоход, потом ушло, а через мгновение снова вернулось. Оно извивалось, зарываясь все глубже, и росло. Сначала я подумал, что это Облако, но оно всегда было тихим и бесформенным пассивным наблюдателем. Оно никогда меня не беспокоило. А это, пришедшее сейчас, меня беспокоило. Я почувствовал острое, радостное возбуждение.

Они явились из неведомой дали и зависли в воздухе передо мной. Их окружал мрак, абсолютно черный и все же полупрозрачный, потому что я видел сквозь него стены палаты. Их было трое. Они были похожи на людей, но людей уродливых, маленьких, с непропорционально огромными головами, испещренными голубыми пульсирующими венами. Они сроду не ходили по земле — на таких ногах, как у них, невозможно ходить.

Они парили в темноте, иногда чуть смещаясь, и смотрели на меня.

— Годится. Интеллект выше среднего. И психоз подходит.

Я сразу же понял, что это не галлюцинация. Я встал позвать санитара. Они заставили меня снова лечь на кровать. Я открыл рот, чтобы закричать, однако они парализовали мои голосовые связки.

— Мы не причиним тебе вреда.

— Но вы настоящие, — сказал я мысленно. — Настоящие. Настоящие.

— Мы настоящие. Мы не причиним тебе вреда. Мы хотим использовать тебя для…

Но тут все голоса в моей голове объединились и хором закричали:

— ТЫ ГРЕШНИК! ТЫ ГРЕШНИК! ТЫ ГРЕШНИК…

Я тоже закричал, я кричал и кричал, и никак не мог остановиться.


Гости вернулись чуть позже. Однако потребовалось время, прежде чем я смог связно разговаривать с ними. Как-то раз, когда они были у меня, пришел врач, но Гости застыли в прозрачной темноте, и он ничего не заметил. А когда он ушел…

— Вы невидимки?

— Мы находимся в вашем пространстве-времени не полностью.

— Что вам нужно от меня?

— На рынок, на рынок, купить жирную свинью…

— Что?

Но они не могли ничего объяснить. Их слова казались мне бредом. Я спросил, откуда они появились.

— Из-за гор, из-за моря. Время. Будущее. Мы изучаем твой мир.

— Но я почти не покидаю эту комнату.

— Тебе и не нужно. Это не имеет значения. — Голубые вены пульсировали на их головах. — Твой разум дал нам… — тут они использовали слово, которого я не понял, — и теперь мы можем достичь любого места в твоем временном секторе. Ты — катализатор.

Я почувствовал прикосновение. Чудовищная тварь, красная, жуткая, выбиралась из пола. Она ненавидела меня. Голоса смеялись. Я закрыл глаза и закричал. Потом я стал куда-то проваливаться, кружась в темноте, кружась, кружась, кружась…


Черная полоса осталась позади. Гости вернулись.

— Почему я? Почему выбор пал на меня?

— Нам был нужен агент. Ты оказался чрезвычайно удачной кандидатурой. Мы долго искали, прежде чем нашли тебя.

— Но почему…

— Вы, люди, сейчас стоите на перепутье. Потревожены могущественные силы. Сдвигаются вероятностные плоскости. Наступил исключительно важный момент. Существует множество уровней реальностей. Мы вынуждены обратиться к прошлому, чтобы найти истинную реальность, и, при необходимости, изменить это прошлое.

Я ничего не мог понять.

— Мы не причиним тебе вреда. Мы не причиним вреда твоему миру. Любые изменения будут выглядеть совершенно естественными.

— Я этого не выдержу. Выберите кого-нибудь другого.

— Нет.

— Но вы ужасны…


Я сказал так, потому что Гости действительно выглядели дико. Слишком мало общего было у них с людьми, и дело тут не только в их отталкивающем обличье. Их мысль развивалась другими путями. Их тела отличались от наших во всех отношениях. Их нервная структура была иной. Я чувствовал излучаемую ими энергию. Напряжение было невыносимым. Я всегда начинал кричать, если они оставались со мной долго.

Врачи были озадачены. Они задавали мне вопросы. Я рассказал им о Гостях, но они только переглянулись.

— А раньше вы не видели этих Гостей?

— Нет, не видел.

— Они похожи на упоминаемое вами Облако?

— Нет. Облако было со мной на протяжении многих лет. Оно то появлялось, то исчезало, но никогда не причиняло мне вреда.

— Они похожи на голоса? Они разговаривают, как звучащие в вашей голове голоса?

— Нет. Голоса бестелесны. А Гости разговаривают без слов. Они сказали, что вы не поверите в их существование.

— Не знаю, не знаю… Может быть, если вы расскажете мне чуть больше…

ПРОКЛЯТЫЙ ЛЖЕЦ, ТЫ ЖЕ НЕ ВЕРИШЬ НИ ЕДИНОМУ МОЕМУ СЛОВУ!


Но врачи пытались мне помочь. Они не знали, как быть. Пока не появились Гости, доктора верили, что сумеют вылечить меня. Я думаю, они собирались применить шоковую терапию и возлагали на нее большие надежды. Но тут вмешались Гости, и характер психического расстройства изменился, перестав поддаваться определению.

Потом какое-то время Гости не приходили. Кажется, они пытались мне объяснить почему, но я ничего не понял. После их ухода остались лишь голоса и кое-какие другие скверные вещи. Врачи все-таки решили применить ко мне шоковую терапию. Это было жестоко, зато действенно.

В голове у меня начало проясняться. Не помню, как долго это длилось. Врачи разговаривали со мной менее настороженно, в воздухе витали надежды на лучшее…

Меня перевели в палату для небуйных. Там было гораздо приятнее. Я провел три замечательных дня. А потом Гости вернулись…

— Мы хотели бы выяснить еще кое-что.

— Нет. Убирайтесь… Прошу вас. Я больше не выдержу.

— Мы не причиним тебе вреда.

— Уже причиняете. Я чувствую, как от вас исходит… напряжение. Я от него проваливаюсь внутрь себя. Рассудок болит…

— Странно. Обычный homo sapiens с необычной восприимчивостью. Вероятно, причина в психических отклонениях. Шишковидная железа и таламус… поглощают наши… Чтоб ведро воды набрать, Джек на холм свалился…

Слова. Я не понимал смысла слов. Единственное средство общения стало непреодолимым барьером.

— Уходите. Убирайтесь. Оставьте меня в покое. Я этого не выдержу.

— Данный конкретный агент нам необходим. Мы должны поддерживать наш энергетический уровень, чтобы осуществлять контакт с вашим временным сектором. Ты оказался необычайно восприимчивым.

— Как долго вы тут еще пробудете?

— В течение многих циклов. Мы заняты серьезной реорганизацией ващей пространственно-временной области…

— В чем дело, Роджерс?

Голос санитара.

— Ни в чем. Они вернулись.

— Кто вернулся?

— Гости. И не хотят уходить. ПРОГОНИ ИХ!

— Сестра, позаботьтесь о Роджерсе…

— Мы не причиним тебе вреда. В настоящий момент мы расширяем ментальные измерения, чтобы изучить подбазисные характеристики чепухи, чепухи, чепухи…

БУДЬТЕ ВЫ ПРОКЛЯТЫ! ОТСТАНЬТЕ ОТ МЕНЯ, РАДИ БОГА!


Я снова оказался в одиночестве.

Никакой надежды не осталось.

Я сумасшедший. Стена, отделяющая меня от человечества, выросла снова. Надежда в глазах врачей погасла. Кататония и шизофрения могут поддаваться шоковой терапии. Но невозможно заставить работать плавно и без сбоев гироскоп, который сотрясают непредсказуемые толчки. Голоса вернулись. Всюду ползали яркие жуки, пища пахла ядом, а постель превратилась в разверстую пасть с белыми губами…

Настал день, когда я понял, что Гости действовали умышленно. Они не хотели, чтобы я выздоровел. Одного их присутствия было достаточно, чтобы вызвать у меня обострение психоза, а пока я оставался безумным, они могли приходить ко мне, когда пожелают, и не бояться, что я о них кому-нибудь расскажу.

В них не было ничего человеческого. Для них я был пустым местом. В лучшем случае, низшим существом. Они представляли собой результат эволюции, который мог появиться на Земле или в другом, похожем на нее мире, в гипотетическом будущем. Я часто подолгу размышлял об этой крошечной искорке — о нашей планете на коротком отрезке времени и пространства — и об окружающей ее бескрайней неизвестности, населенной бог знает кем.

А я был всего лишь маленьким одиноким человеком, причем ущербным с рождения.

Доктора оставили всякие попытки излечить меня.

Той ночью я лежал на кровати и тихо плакал. Выхода не было. Потом я почувствовал нарастающее напряжение в голове и понял, что сейчас придут Гости. Я был беспомощен и одинок, совершенно, абсолютно одинок. Только душевнобольные понимают, что такое одиночество.

Они пришли.

Я умолял их оставить меня в покое. Они смотрели на меня холодными глазами, и на их лбах пульсировали синие вены.

— Как долго он проживет?

— Достаточно долго.

— Я не хочу жить, — сказал я. — Вы все сделали, как было раньше. Я боюсь пошевелиться. Прямо сейчас я чувствую, как от вас что-то исходит. Может быть, это «что-то» — необходимая часть вашей жизни, но я-то устроен иначе. Я даже находиться рядом с вами не могу. Позвольте мне умереть.

— Ты не имеешь значения. Ты всего лишь полезное орудие…

Я перестал их слушать. Что-то надвигалось, я чувствовал это.

В самой глубине моего сознания появилось крохотное темное Облако. Оно начало расти. Я обрадовался. Оно скрашивало мое одиночество. Облако, по крайней мере, было знакомым, оно никогда не мучило меня. Я не видел его уже несколько месяцев. Ни разу после того, как пришли Гости. Хорошо знакомый вихрь закружился в моей голове, и вдруг появилось Облако. Оно стало молча и пристально наблюдать, как всегда. Я обрадовался ему, как старому другу.

Гости вдруг заерзали. Они болтались в прозрачной темноте, как будто их кто-то толкнул.

— Что это? Отвечай! Что это такое?

— Облако. Я так рад…

Облако все разрасталось. Вскоре оно заполнило мою голову целиком. Все расплылось и перепуталось.

— Облако? Что это значит? Что это? Я чувствую…

— ГЛУПЦЫ! ЭТОТ ЧЕЛОВЕК ПРИНАДЛЕЖИТ МНЕ.

Голос Облака. Но Облако не умеет говорить! Или умеет?

Гости принялись кричать и пихать друг дружку в своей подвешенной посреди комнаты тьме. Как запульсировали их огромные головы! Облако захлестнуло их, и они посходили с ума. Прямо как я. Из недр Облака их приглушенные и писклявые голоса были едва слышны…

Я закричал. Санитар открыл дверь. Прибежали медсестры. Они не видели Облака. Они не видели Гостей. Но я видел. Я ВИДЕЛ!

Облако тоже использовало меня. Как использовали Гости. Может быть, я действительно оказался полезным орудием. Может быть, наша эпоха — и впрямь поворотный момент в истории. Посланники двух чужих миров выбрали меня для контакта. Но Облако гораздо умнее Гостей. Оно использовало меня, не причиняя вреда.

И оно было гораздо более чуждым по сравнению с Гостями. Даже им оно казалось чем-то совершенно диким и страшным. Его странные энергии дотянулись до них из немыслимо далекого времени, пространства и вероятности, и Гости, корчась и теряя рассудок, исчезли в направлении, которое я не мог ни проследить, ни постичь.

Больше они не могли навредить мне. Я принадлежал Облаку. Оно охраняло свою собственность.

Ледяной холод сковал мои ноги, распространился по телу вверх до макушки. Я услышал знакомые голоса, кричащие на меня со стен. Почувствовал странные запахи, незнакомый вкус появился во рту, и Облако заполнило всю палату, всю больницу, весь мир и бесконечное пространство за его пределами, и я стал, кружась, проваливаться в белую темную бездну, чтобы исчезнуть там навсегда…


На прошлой неделе меня как выздоровевшего выписали из больницы. Лечение заняло много месяцев. Но совет опекунов объявил меня вменяемым. Не могу понять почему.

Врачи утверждают, что вылечили меня. Ладно, хорошо. По крайней мере, Гости больше не появлялись. Да и как они могли теперь прийти ко мне?

Что же до Облака…

Подобно Гостям, оно явилось из глубин пространства, времени и вероятности, чтобы изучить этот мир. Однако оно оказалось более чуждым, чем Гости, и более могущественным. Достаточно могущественным, чтобы…

Облако — наблюдатель, преследующий свои, одному ему известные цели.

Меня объявили вменяемым. Я разгуливал по планете и наблюдал, как люди строят будущее. Но я знал, что безумен. Я правильно отвечал на вопросы психиатров. Реагировал на внешние раздражители как вполне нормальный человек. Но это реагировал не я. Не я отвечал на вопросы. Это был кто-то другой. Кто-то другой. Потому что

ПОТОМУ ЧТО ПОТОМУ ЧТО ПОТОМУ ЧТО

Трудно писать правду, тяжело преодолевать барьер в сознании.

Трудно сделать так, чтобы меня поняли, потому что истинная моя сущность все еще погружена…

…в тени, в эфир, в ломбер, в химеры, в тучу…


Нет. Притворяться самим собой, притворяться здоровым, в то время как я все еще беспомощно погребен под

ОБЛАКОМ

ОБЛАКОМ

ОБЛАКОМ

МЕЛКИЕ ДЕТАЛИ Перевод Н. Гузнинова

Решив наконец, что оторвался от погони, он направился к киоску с газетами. Его интересовала дата. Он не знал, сколько времени провел в Замке Иф, ибо уже в конце первого года стало ясно, что считать дни не имеет смысла.

Бегство было попросту невозможно. Правда, Эдмон Дантес все-таки бежал из настоящего Замка Иф, но здесь этот номер не прошел бы. Когда «гости» этого единственного в своем роде пансионата умирали, где-то в подземельях проходила быстрая кремация.

То была одна из немногих крох информации, которые ему удалось собрать за время заточения. За все это время он ни разу не покидал почти роскошно обставленной комнаты без окон и совершенно уж роскошной сиамской кошки Шан, которая скрашивала его одиночество. С болью расстался он с Шан, но она привязывалась к предметам, а не людям, и для нее эта комната не была тюрьмой. Чудо, сделавшее возможным его бегство, было не из тех, что продолжаются бесконечно. Он использовал подвернувшийся случай и выбрался на свободу, когда еще не стихли раскаты взрыва где-то внизу.

Он не знал, что это было, но возможности тамошних охранников были почти сверхъестественными.

© Перевод Н. Гузнинова.

Он выбрался в мешке, брошенном вместе с несколькими другими на платформу лифта, а потом попытался сориентироваться, положившись — временно — на осязание и слух. Узнал он немного, но предположил, что мешками занимаются автоматы.

Во всяком случае геликоптер управлялся именно автоматом — это он обнаружил, выбравшись из мешка и пережив несколько напряженных минут, пока не разобрался в управлении. В 1945 году геликоптеры были невероятно сложными машинами, и он никак не мог избавиться от склонности к ненужному усложнению своей задачи.

Перед самой посадкой пульт буквально взорвался огнями и криками. Охранники, годами державшие его в Замке Иф, уже бросились в погоню. Вот и хорошо. Он был в превосходной физической форме. Здоровое тело и психику позволили ему сохранить специальное облучение и процедуры. Источником образования и развлечения был телевизор, а кроме того, книги.

Однако он никогда не видел и не читал ничего, что появилось бы после июля 1945 года. Может, именно потому беспокойство не въелось в его мозг и нервную систему. Разумеется, он понимал, что мир идет вперед, но не видел этого движения. И это помогало.

Геликоптер приземлился на вспаханном поле. Была ночь, но светила полная луна. По контурам, рисовавшимся на фоне слабого зарева, он сделал вывод, что до города недалеко. Геликоптер поднялся в воздух и улетел. У него не было позиционных огней, и он быстро исчез вверху, должно быть, поднялся в стратосферу.

Мужчина несколько раз глубоко вздохнул и тут почувствовал на себе невидимый взгляд. Мурашки пробежали по его телу, и он вспомнил, что его преследуют.

Вокруг все было иначе, но не слишком. По улицам ходили люди, и покрой их одежды изменился мало. Сам он носил копию того самого костюма, который был на нем в 1945 году, в тот июльский день, когда за ним пришли. Начальники сидели снаружи и ждали, пока их подчиненные… брали Теннинга.

«Я — Дейв Теннинг», — подумал он и испытал легкое потрясение от этой мысли. Он отвык думать о себе подобным образом. Спокойное, непоколебимое осознание личности с течением лет постепенно пропадало. Подобно ребенку, он перестал сознавать собственное «я». В этом просто не было никакой необходимости.

«Я — Дейв Теннинг, но существует еще и другой Дейв Теннинг». Именно здесь кончалась действительность и начинался страх. До сих пор до него как-то не доходило, что снаружи ходит по свету его alter ego. Все потому, что внешний мир очень скоро практически перестал для него существовать, а населяющие его люди, даже те, которых он хорошо знал, стали менее реальны, чем чувственное равнодушие сиамской кошки Шан.

Одежда его не бросалась в глаза, и никто не смотрел ему вслед. Разумеется, у него не было денег, но эту проблему можно было решить. Парни из «Стар» всегда помогут. Однако следовало быть осторожным, чтобы не наткнуться на псевдо-Дейва Теннинга, пока он не подготовится к встрече. Возможно, понадобится пистолет. Этих двойников можно было убить, а еще… они всегда умирали, когда умирал оригинал.

Именно потому оригиналам сохраняли жизнь и поддерживали их в хорошей физической и психической форме. Существовала какая-то важная психическая связь, динамизм жизненной силы Оригинала, индуктивно связанного со своим Двойником. Он много размышлял на эту тему, и пока все сходилось.

Все-таки он чувствовал себя как-то странно, ибо это был уже не его мир. Ему все казалось, что проходящие мимо мужчины и женщины вот-вот остановятся, приглядятся, и тогда прозвучит окрик: Он весьма отчетливо понимал, что стал здесь чужаком. Он принадлежал тому далекому 1945 году.

Мужчина догадывался и за что его посадили. Фельетонист городской газеты, он слишком много знал. Им требовались свои люди — двойники — на ключевых постах. Несомненно, их было много. 1945 год стал переломным. Это был один из немногих случаев, когда открылась шкатулка Пандоры, когда слишком многое стало доступным любопытной цивилизации.

Немцы уже стояли на коленях, Япония практически не сопротивлялась, и на послевоенный мир тенью ложился страх. Не потому, что так много требовалось сделать, а потому, что открывалось слишком много путей для дальнейшего развития. Нет, то была не шкатулка Пандоры, то была удочка счастья.

Гораздо труднее технических были общественные проблемы, ибо отношения между людьми не изменились: ведь люди меняются не так быстро, как творения их рук. Можно запланировать цыпленка в горшочке для каждого, но конверсия целой общественной системы — совершенно иное дело.

Непохоже было, чтобы многое изменилось.

Он даже узнавал некоторые места. Появились новые здания, хотя и немного; машины имели другую форму: они лишились обтекаемых линий и стали приятнее для глаз. Вдоль тротуаров двигались автобусы без водителей, они то и дело останавливались. Уличные фонари светили как-то странно, в витринах магазинов были выставлены одежда, спортивные товары, алкоголь, игрушки, но ничего принципиально нового.

Однако именно из-за этих мелких деталей Теннинг чувствовал себя чужим. Он не был здесь дома. При этом он знал, что где-то существует другой Дейв Теннинг, вытеснивший его, и это сознание отчасти стирало ощущение собственного «я».

На мгновение его охватило совершенно абсурдное чувство вины, словно, убегая из Замка Иф, он помешал реализации чьего-то плана. «Ты чужой, — говорили люди, проходившие мимо и не удостаивающие его даже взгляда. — Ты — чужой».

«И вовсе нет, — возражал он. — Я жил в этом городе восемь лет, и люди читали в газете мою колонку. Что с того, что я не умел писать как Уинчелл, Пил или Дэн Уолкер? Я никогда не стремился ни к чему большему, чем место второразрядного фельетониста. Меня читали за завтраком, за кофе, и люди веселились при виде грязи, которую я разгребал.

Я Дейв Теннинг. Много лет, а может, столетий я просидел в небольшой уютной тюрьме с божественной библиотекой и кошкой по имени Шан. Не знаю, куда я теперь иду, но мне нужны хоть какие-нибудь зацепки. Например, дата».

В киоске лежали нормальные газеты, а еще — небольшие толстые кружки из пластика или лакированного картона. Теннинг остановился, чтобы посмотреть. Вот и дата…

Рыбы, 7, децем. И как это понимать?

— Газету, сэр? — спросил киоскер. — Бумажную или рото?

— Скажите, сегодня у нас какой день? — пробормотал Теннинг.

— Децем.

Он хотел задать еще один вопрос, но передумал; просто повернулся и ушел, ломая голову над тем, что может означать эта семерка. Седьмой год? Наверняка не от Рождества Христова. Тогда от чего же?

В таких вот мелочах будет труднее всего разобраться. Люди не меняются, а просто стареют, зато моды, приборы и всякие бытовые мелочи меняются быстро и порой до неузнаваемости. А он все еще не знал, какой сейчас год.

Ну и черт с ним. Он стоял на Гарднер-стрит и по крайней мере знал, как добраться до здания «Стар». Теннинг прыгнул в один из автоматических автобусов, когда тот остановился. Ему захотелось курить. Впервые со времени бегства у него выдалась свободная минутка, но нервы его по-прежнему были напряжены.

Никто из пассажиров автобуса не курил. Он вспомнил, что до сих пор не видел ни одного курящего.

Здание «Стар» стояло на прежнем месте, большое, старое и, что самое удивительное, темное. С крыши исчезла неоновая надпись. Теннинг поднялся по ступеням и постучал в дверь. Она была закрыта, и он несколько минут нерешительно топтался перед ней.

Вот сейчас он по-настоящему боялся. Преследуемый лис прячется под землю, но если он застает свою нору заваленной, значит, его дело плохо. Теннинг машинально принялся рыться в карманах. Пусто…

Крепко сложенный мужчина, шагавший по улице, остановился и поднял голову, чтобы взглянуть на него. Из-под нависших бровей сверкнули глаза.

— Это здание закрывается в тилт, — сообщил он Теннингу.

Тот оглянулся на закрытую дверь.

— Во сколько?

— В тилт.

— Неужели?

— Это государственное учреждение, — сказал мужчина, пожимая плечами, — и открыто только в рабочее время. Нечего колотить в дверь. Во всяком случае не в фент утра.

Теннинг спустился по лестнице.

— Я думал, это здание «Стар».

— Нет, — сообщил ему уверенный, спокойный голос. — Уже нет. Но мы ждали тебя здесь.

Натянутые нервы Теннинга не выдержали. Он ударил мужчину в челюсть, затем дополнил первый удар еще несколькими. Он колотил наугад, охваченный паникой. Только громкие крики заставили его понять, что его противник лежит на земле, а к нему бегут какие-то люди.

Он знал здесь каждую улицу и переулок, поэтому легко ушел от погони. Это несколько утешило его. Преследователи были обычными прохожими. Будь то люди из Замка Иф, оторваться от них было бы куда труднее.

Итак, они идут по его следу. Отлично. Он мечтал о пистолете, мечтал о большой палке, утыканной шипами, или о ядовитом газе, мечтал о бомбах и огнеметах. Но больше всего он мечтал об укрытии.

Полагаться на знание города было опасно. Имелись отличия в деталях, и это могло подвести его. Также его могла погубить излишняя уверенность в себе. Например, переулок, по которому он шел, выглядел совершенно как знакомая ему Поплар-Уэй, но тротуар вполне мог вдруг взлететь вверх, унося его вместе с собой обратно в Иф.

Дойдя до Скид-роу, он не заметил, чтобы этот район сильно изменился. Зато изменились его жители. Он не знал никого из них. Возможно, в новой общественной системе на дно скатились совсем другие люди. Но сильно ли изменилась общественная система?

Наткнувшись на пивную в сквере, он вошел за барьер, обращая внимание на детали. Клиенты расплачивались за напитки какими-то жетонами. У столика, что стоял под деревцем в кадке, сидела одинокая девушка, в руке у нее был высокий бокал.

Они переглянулись. При виде приближающегося официанта Теннинг поспешно встал и вошел в телефонную будку. В ней обнаружилось несколько устройств неизвестного назначения, но телефонной книги не было. Выйдя из будки, он остановился, не зная, что делать дальше.

Наконец он подошел к девушке. Она тоже производила впечатление потерянной.

— Простите, — начал Теннинг, — можно подсесть к вам?

— Ничего… не сходится, — пробормотала она. — Никак не могу понять. Ты не тот человек, черт побери.

Она была изрядно пьяна, но держалась хорошо и красота ее от этого не страдала.

— Садись, — буркнула она наконец. — Тоже потерялся?

— Да. Потерялся и сломался. Мне нужно пять центов, чтобы позвонить.

Голубые глаза девушки расширились, и она неприятно рассмеялась. Потом подозвала официанта.

— Два виски.

Теннинг ждал. Напиток был неплох на вкус, но чего-то в нем не хватало.

— В чем дело? — спросил он. — Спасибо за выпивку, но вообще-то я хотел…

— Ты не можешь дозвониться в столь давние времена, — сказала она, и у Теннинга мурашки побежали по спине. Он стиснул стакан.

— Что вы хотите сказать? — осторожно спросил он.

— У меня тоже ничего не вышло. Я родилась не в то время. Некоторые люди просто не могут приспособиться. Мы с тобой из их числа. Меня зовут Мэри. А тебя?

— Дейв, — представился он, ожидая ее реакции, но ничего не дождался.

Значит, она не знала. Да и откуда бы ей знать? Не мог же весь мир следить за ним. Не весь мир был связан с Замком Иф. Кот, крадущийся по кирпичному полу, не был в телепатическом контакте с Шан и не передавал ей, где находится беглый узник.

— Почему ты не можешь позвонить? — спросил он.

— Не стоит устанавливать телефоны для людей вроде нас. Мы вымрем, Дейв. Мы не можем размножаться. Нас оставили в покое только потому, что мы не становимся на их пути. Но как только зацепился — конец. Остается только напиваться и думать об Энди. Ты знал Энди?

— Кого?..

Она рассмеялась.

— Он умер, а я нет. Или наоборот. Я никогда тебя здесь не видела.

— Меня не было… в городе. Довольно долго.

— Я бы никогда не решилась уехать.

— Телефон…

— Ты знаешь, как они теперь действуют? — спросила она. — И как их теперь называют?

Теннинг смотрел на часы, висящие высоко на стене, и не понимал цифр на циферблате. Собственно, это были не цифры, их заменили какими-то странными знаками.

— Села плюс, — сказала Мэри, — значит, у нас еще масса времени. Энди не придет. Я уже говорила тебе, что он умер?

Мелкие детали очень важны. Они создали собственные даты, собственные названия часов. Зачем? Возможно, чтобы посеять в людях чувство неуверенности. А может, потому, что определение времени было своего рода общим знаменателем и, меняя его, людей направляли на иной путь развития.

Внезапных перемен не бывает. Города, полные небоскребов, не вырастают за одну ночь, космические корабли не полетят ни с того ни с сего к другим планетам. И все потому, что люди изменяются медленнее, чем предметы. После возрождения приходят хаос и революция. Если у людей достаточно сил.

Тогда, в 1945 году, сил было с избытком.

Возникали сотни планов строительства нового мира, и у каждого были свои сторонники, зачастую фанатичные.

Тогда выбрали Гардинга, потому что он обещал нормальность. Люди устали после войны и хотели вновь заползти в лоно 1912 года. Они не желали новых экспериментов, которые могли бы еще больше усложнить жизнь.

Еще перед поражением Японии дорога в будущее была четко очерчена — сотни планов и сотни фанатиков. И мощное оружие. Выбор какого-то одного плана повлек бы за собой сопротивление и смертельную опасность для цивилизации, потому что к 1945 году развитие науки и техники позволило изобрести оружие слишком большой разрушительной силы, чтобы его осмелился употребить кто-либо, кроме фанатиков.

Все сходились на одном — на платформе Гардинга. Довоенная безопасность, добрый старый образ жизни. В этом направлении было легко вести пропаганду — люди жаждали отдыха.

Вот они и отдыхали, а Утопия все не наступала. Однако появлялись определенные изменения.

Плавные линии не были обязательны для наземных машин, и от них отказались.

Спиртное опьяняло, однако не вызывало отравления.

Рыбы, 7, децем.

Села плюс.

Но официально — никаких перемен. Люди были довольны и чувствовали себя в безопасности, обретя, как казалось, старый, проверенный образ жизни. Кроме того, возможно, они бессознательно приспосабливались, и теперь им казалось естественным, что сегодня Рыбы, 7, децем.

Горстка же неприспособившихся, которые не могли принять психофоны…

Дейв был репортером и по профессиональной привычке разговорил Мэри. Для этого пришлось немного выпить и при этом так направлять разговор, чтобы не коснуться Энди, который умер, но много чего делал во времена, когда еще использовались телефоны.

— Люди теперь другие, — сказала Мэри. — Это так, словно… не знаю даже, как сказать. Чего-то они добиваются, но я не знаю чего. Помню когда-то в школе всем очень хотелось выиграть у команды «Тек-Хай». Мне это было безразлично, но всем другим — нет. Началось что-то вроде массовой истерии. Где-то глубоко в себе все работали на эту победу, а я никак не могла этого понять. Ну и что, если не выиграем? Что тогда?

— Ты — антиобщественный тип, — заметил Теннинг.

— Теперь тоже что-то висит в воздухе. Все опять трудятся ради победы над «Тек-Хай». Вот только не я и не… — Она махнула рукой. — Людей вроде нас это даже не волнует.

— Когда-то я работал в редакции «Стар», — сказал он. — Кстати, по-моему, они переехали, а?

— Конечно, как и все газеты. Их где-то издают, только никто не знает где.

— А ты… читала «Стар»?

— Я не хочу ничего читать.

— Я имел в виду этого фельетониста… Теннинга.

Она пожала плечами.

— Я знаю, о ком ты говоришь. Он теперь не работает в «Стар». Перешел на местную радиостанцию.

— На… радио?

— Ага. Теннинг сейчас популярен, Дейв. Все его слушают.

— И о чем он говорит?

— О сплетнях. О политике. Людям нравится…

«Итак, люди слушают этого чертова двойника, а он формирует общественное мнение. Формирует так, как того хотят важные персоны. Именно поэтому меня схватили в тысяча девятьсот сорок пятом. Я не занимал тогда высокого положения, но меня слушали. Я пользовался популярностью. Посадить на ключевые места нужных людей, которые будут проводить их план в действие…

Дублеры, двойники на определенных местах. Безболезненная психологическая процедура, сдобренная лакрицей пропаганда. И мир покатился вперед, оставляя позади настоящего Дейва Теннинга, — огромный шар, толкаемый тысячами двойников, менял курс и набирал скорость.

Ну ладно, может, сам план и хорош, но Дейв Теннинг слишком долго был узником…»

— У меня есть друзья… точнее, были, — сказал он. — Мэри, как мне связаться с человеком по имени Пелхэм?

— Не знаю.

— Ройс Пелхэм. Он издавал «Стар».

— Закажи еще выпить.

— Это очень важно.

Она встала.

— Хорошо, Дейв, я устрою это.

И она вошла в кабину психофона. Теннинг сидел и ждал.

Ночь была теплой, стакан, охлаждаемый по принципу индукции, приятно холодил руку. Пивная в трущобах, вонючая и не очень чистая, с засыхающими деревцами в кадках, казалось, растворялась в лунном сиянии.

«Добро пожаловать домой, Дейв Теннинг. Добро пожаловать снова в число живых. Нет духового оркестра, но и что с того? Духовой оркестр играет Дейву Теннингу Второму. Псевдочеловеку, творящему добро». Откуда-то доносились безумные, прыгающие ритмы мелодии, вызывающей ностальгическую грусть.

Вернулась Мэри, она была бледна.

— Я все думаю об Энди, — сказала она. — Какой он был, когда жил. Ему нравились эти психофоны, а я никак не могу привыкнуть.

А вправду ли после 1945 года люди хотели жить по-старому? А может, вступили в действие законы развития общества, назрели эволюционные перемены? Внешне все осталось по-прежнему, но ведь люди всегда любили окружать себя новыми предметами — если только они не были слишком новыми и не слишком назойливо указывали путь к Переменам. Прежде чем ребенок начнет бегать, он должен научиться ходить, пересиливать страх.

— Ну и что с Пелхэмом? — спросил Теннинг.

— Кариб-стрит, вела ти.

— Как… как туда добраться?

Она объяснила ему, но он так толком ничего и не понял. Мэри осушила свой стакан.

— Ладно, я провожу тебя. Покончим с этим и снова вернемся сюда.

Они сели в автобус — никто не требовал платы за проезд — ив конце концов добрались до уютного старомодного домика на окраине. Мэри заявила, что подождет в баре на углу, где выпьет чанга. Нажимая кнопку звонка, Теннинг гадал, какого цвета этот чанг.

Дверь открыл сам Пелхэм. Он был теперь ниже, совершенно лысый и какой-то пыльный. Красное обвислое лицо вопросительно поднялось к Теннингу.

— Слушаю?

— Ройс? Ты узнаешь меня?

— Нет, — возразил Ройс Пелхэм. — А что, должен бы?

— Не знаю, как давно это было, но… Теннинг, Дейв Теннинг. «Стар». Тысяча девятьсот сорок пятый.

— Вы друг Теннинга? — спросил Пелхэм.

— Мне нужно с тобой поговорить. Я постараюсь объяснить…

— Пожалуйста, входите. Сегодня вечером я один в доме, дети ушли.

Они уселись в роскошной комнате, обставленной в основном старой мебелью, среди которой, впрочем, встречались и новые предметы, нарушающие гармонию, вроде сверкающего, двигающегося и звучащего кристалла на подставке. Пелхэм был вежлив, он сидел и слушал. Теннинг рассказал ему все, что пережил и узнал, не скрывая ничего.

— Но вы же не Теннинг, — сказал Пелхэм.

— Я ведь уже сказал, что он мой двойник.

— Вы даже не похожи на Теннинга.

— Я постарел.

— Вы никогда не были Теннингом, — отрезал Пелхэм и сделал какой-то странный жест.

Часть стены превратилась в зеркало. Теннинг повернулся и увидел человека, который не был Теннингом. Который даже не походил на Теннинга.

Это сделали в Замке Иф. У них там не было ни одного зеркала. Только Шан могла бы рассказать правду, но ей было все равно. Пять, десять, даже двадцать лет не могли его так изменить, лицо было совершенно иным. Он стал старше, но он не был постаревшим Дейвом Теннингом. В Замке Иф постарел кто-то совершенно другой.

— Отпечатки пальцев, — прошептал Теннинг после долгой паузы и повторил это дважды, прежде чем голос его перестал дрожать. — Отпечатки, Ройс. Их не могли изменить.

Но потом он взглянул на свои ладони. Теннинг помнил, как должны выглядеть его отпечатки, но эти линии и спирали были какими-то необычными.

— Мне кажется… — начал Пелхэм.

— Неважно. Они ничего не упустили. Но мозг у меня по-прежнему мой. Я помню времена прежнего «Стар».

Он умолк — двойник тоже помнил бы их. Двойник был идеальной копией Дейва Теннинга образца 1945 года вместе с его воспоминаниями и всем прочим. ЕНОХ АРДЕН. ЧУЖОЙ И НАПУГАННЫЙ. В МИРЕ, КОТОРЫЙ Я ТАК НИКОГДА И НЕ СОЗДАЛ.

— Должен быть какой-то способ доказать, что…

— Я человек без предубеждений, — сказал Пелхэм, — но, поверьте, я знаю Теннинга много лет. В прошлый квестен мы встречались с ним за ленчем в Вашингтоне. Вы просто не вправе ожидать, что у вас получится то… что вы задумали.

— Может, и нет, — буркнул Теннинг. — Значит, в конце концов меня настигнут и вновь отправят в уютную маленькую комнатку черт знает где.

Пелхэм развел руками.

— Ну ладно, — закончил Теннинг. — Во всяком случае и на том спасибо. Я пойду.

И он вышел.

Когда Теннинг вошел в бар, Мэри пила у стойки свой апельсиновый чанг. Теннинг сел на стул рядом с ней.

— Как дела? — спросила она.

— Просто великолепно, — криво усмехнулся он.

— Есть какие-нибудь планы?

— Пока нет, но будут.

— Пошли со мной, — приказала она. — Теперь моя очередь, я хочу кое-что увидеть.

Они поехали на центральную площадь, которую он помнил, остановились у тротуара, напротив навеса над входом в отель, и некоторое время смотрели, как посреди теплой пророческой ночи в слабом ритме пульсирует новая жизнь.

Теннинг заметил, что люди стали какими-то другими. Это было нечто неуловимое. Они, конечно, постарели, но не так, как он. Даже не так, как Мэри. Они приспособились к замедленному темпу.

И при этом каждое лицо выражало затаенное ощущение безопасности. Не будет никаких революций, корни прочно вросли в старые предметы. А новые предметы появлялись постепенно, но неотвратимо.

— Пропади все пропадом, — буркнул Теннинг.

— Что?

Все было не так. Он легко сумел бы приспособиться к совершенно новому миру. Цивилизация, которая будет существовать через тысячу лет, была бы для него слишком новой, но это он смог бы принять. А здесь изменились только мелкие детали. Да еще способ мыслить.

Какой-то мужчина вышел из отеля и сел в машину, остановившуюся у тротуара. Это был совершенно обычный человек, но, когда машина отъехала, пальцы Мэри судорожно стиснули руку Теннинга.

— В чем дело?

— Это был Энди, — сказала она.

В первый момент он не понял, а потом подумал: «Выходит, умер не Энди, а Мэри. Точнее, перестала жить. Ей по-прежнему нужны телефоны, тогда как Энди начинал привыкать к психофонам».

Она тоже была жертвой.

— Вернемся в пивную, — предложил Теннинг.

— Охотно. Пошли.

Они отсутствовали недолго, но за их столиком уже кто-то сидел — мужчина с кустистыми бровями, которого Теннинг встретил у дверей «Стар». На его щеке виднелась пурпурная ссадина.

Теннинг похолодел, напрягся и огляделся по сторонам.

— Я один, — произнес мужчина. — Послушай, не начинай опять скандала. Я забыл дать тебе вот это. — Он хлопнул ладонью по кожаной папке, лежавшей на столе.

— Я обратно не вернусь! — рявкнул Теннинг и автоматически согнул ноги в коленях, одновременно закрывая собой Мэри.

— Конечно нет. Ты вышел на неделю раньше, чем следовало, но это не имеет особого значения. Удачи тебе.

Мужчина улыбнулся, встал и вышел, оставив Теннинга совершенно растерянным.

Мэри открыла папку.

— Это был твой друг?

— Н-нет.

— Наверняка друг, раз оставил это.

— А что там? — Теннинг продолжал смотреть на дверь.

— Платежные жетоны, — сказала девушка. — И много. Теперь ты можешь поставить мне выпивку.

Он схватил папку.

— Деньги? Неужели они… черт возьми! Теперь я смогу с ними бороться! Смогу рассказать всему миру правду. Ну, мы еще посмотрим…

Шан мурлыкала на коленях рыжеволосого мужчины.

— На сегодня Теннинг единственный, кто сбежал, Джерри, — сказал мужчина, осторожно поглаживая кошку. — И этого бы не случилось, не устрой мы тогда реконверсии. Впрочем, это все равно не имеет значения. Его должны были выпустить через неделю или около того. Если у тебя будет свободное время, можешь просмотреть его документы. Теннинг — интересный тип, из самых беспокойных.

— Для меня еще не все ясно, — сказал второй мужчина. — Я занимаюсь геополитикой, а не физикой. Эти двойники…

— Это дело техников, а ты специалист по администрированию и общественной психологии. Сейчас ты видишь все как бы с высоты птичьего полета — проходишь что-то вроде практики. Что же касается двойников… понятие дубля довольно интересная штука. Когда появляется Дубль, связь между ним и Оригиналом очень сильна. Именно поэтому мы и вынуждены держать Оригинал в заключении. Через некоторое время Дубль развивает свою личность настолько, что может жить независимо, и тогда Оригинал выпускают на свободу. Он уже никому не угрожает.

— А поначалу он опасен?

— О да. Особенно такой, как Теннинг. Он входит в группу риска. Творцом его не назовешь, но влияние у него есть. Понимаешь, творцы и техники были с нами с самого начала, они понимали, что это единственное безопасное решение. Однако Теннинг и ему подобные, люди средних способностей, но наделенные агрессивностью… Представь себе, сколько вреда мог он причинить в тысяча девятьсот сорок пятом, выплескивая в эфир свои эмоции. Недисциплинированные, недозрелые эмоции, то и дело меняющие направление. Это, разумеется, нормально — в тысяча девятьсот сорок пятом все меняли мировоззрение. Именно этому мы и должны были положить конец, пока не воцарился хаос. Теннинг — из нерешительных неудачников, но он был слишком популярен, чтобы так легко изменить свою точку зрения, чтобы решиться на конструктивное сотрудничество с нами. Договориться с людьми его типа не было никаких шансов. Мы даже не могли сказать им всю правду. Двойник Теннинга сделал много хорошего… под нашим контролем. Все наши ключевые люди хорошо проявили себя. Нам нужны такие, как Теннинг, чтобы направлять людей на нужный путь.

— Под нашим же контролем. — добавил Джерри.

Рыжеволосый мужчина рассмеялся.

— Мы не надзиратели, не позволяй этой мысли зародиться в твоей душе, Джерри. Люди с диктаторскими замашками подвергаются вторичной адаптации… причем довольно быстро. Ответ заключается в том, что в данной системе мы никогда не сможем стать надзирателями, даже если бы захотели. Перемены происходят слишком медленно.

Разумеется, в этом и заключалась наша концепция, а сама медлительность процесса способствует надежному функционированию системы взаимного контроля и равновесия, которая влияет и на наше поведение. Если кто-то из нас проявит вдруг диктаторские замашки, ему придется менять всю общественную систему. А люди не примут такой резкой перемены, им перемен хватило по горло. Воцарится хаос, и оставшийся в одиночестве диктатор не будет иметь ни малейшего шанса. Слишком много противников… Все наши усилия — не забывай об этом, Джерри, — направлены на изменение мировоззрения. Работы хватит на всех.

— А что делать с Теннингом? Не опасно ли оставлять его на свободе?

— Никакой опасности нет. Меллорн дал ему достаточно платежных жетонов, чтобы он прожил переходный период и приспособился… если сумеет.

— Тяжело ему в чужом мире, правда?

— Ну, не такой уж этот мир и чужой. Привыкнет. То есть либо привыкнет, либо нет. Этого я не берусь предсказывать. Некоторые просто не могут приспособиться. Способность изменяться вместе с окружением требует определенной эластичности и уверенности в себе. Люди вроде Теннинга… сам не знаю. Это забавно, Джерри, но теперь появился новый класс, скатывающийся на самое дно общественной системы. Люди, которые не могут или не хотят принимать новые вещи. Разумеется, это случается после любого общественного потрясения, но на сей раз мы получили новую группу неприспособленных. Но пользы, разумеется, все равно больше, чем вреда. Мне жаль этих неприспособившихся, но мы ничего не можем для них сделать. Не знаю, что будет с Теннингом. Мы будем следить за ним и поможем, если это будет в наших силах. Однако у этих людей со средними способностями и тягой к заискиванию перед общественным мнением есть одно слабое место. Надеюсь, он справится. Очень надеюсь.


— Не понимаю, Дейв, — сказала Мэри, — с кем ты хочешь бороться?

Он яростно стиснул кожаную папку.

— С теми, кто состряпал психофоны и ввел эту чертову систему с Рыбами, семь, децем. Со всем этим бардаком. Уж ты-то должна понимать.

— Но чего ты хочешь? — спросила она. — За что, по-твоему, ты борешься?

Он взглянул на нее, переполненный ненавистью.

— Я буду бороться, — пообещал он. — Я… я это остановлю.

Теннинг повернулся и вышел. Официант остановился у столика Мэри.

— Виски со льдом, — заказала она.

— Одно? — Он вопросительно посмотрел вслед Теннингу.

— Да, одно.

— Он уже не вернется?

Девушка помолчала, прислушиваясь к тихой музыке, доносящейся из-за спины.

— Сегодня уже нет, — сказала она наконец. — А вообще — вернется. Ему там не место. Его там не ждут. Конечно, он вернется… Когда-нибудь.

БОЛЬШАЯ НОЧЬ Перевод Б. Жужунавы

1
Он тяжело сошел с плоскости эклиптики, словно какой-нибудь неуклюжий космический зверь, дюзы реактивных двигателей покорежены и испятнаны, центральная часть оплавлена — это оставила глубокий шрам перенасыщенная влагой атмосфера Венеры, — все сварные швы массивного корпуса угрожают разойтись при малейшей перегрузке.

Капитан пил в своей каюте, жалуясь на черствость и хамство Межпланетной торговой комиссии, и его пьяный плаксивый голос отдавался эхом во всех отсеках корабля.

Экипаж состоял из уроженцев дюжины миров, причем половину из них опоили и обманом заманили на корабль. Логгер Хилтон, первый помощник, пытался разобраться в потрепанных путевых картах, и «Кукарача», скрежеща двигателями, словно одержимая мыслью о самоубийстве, мчалась сквозь пространство, все глубже погружаясь в Большую Ночь.

В машинном зале замигала сигнальная лампочка. Хилтон схватил микрофон.

— Ремонтная команда! — завопил он. — Хватит прохлаждаться! Проверьте двигатель А-6. Шевелитесь!

Он развернулся в кресле, покусывая нижнюю губу и глядя на пилота, крошечного паукообразного селенита со множеством конечностей и обманчиво хрупким телом. Тс'сс — так, или примерно так, его звали — носил неудобную маску, которая трансформировала издаваемые им инфразвуки в слышимую для человеческого уха речь. В отличие от Хилтона, на нем не было космического скафандра — селениты не нуждались в защите от глубокого космоса. За миллионы лет жизни на Луне они приспособились к безвоздушному пространству. Наличие на корабле атмосферы также ничуть не мешало Тс'сс.

— Чтоб тебя, нельзя ли полегче! — рявкнул Хилтон. — Хочешь, чтобы с нас содрало шкуру?

Взгляд фасеточных глаз селенита замерцал сквозь прорези маски.

— Нет, сэр. Я иду на минимальной скорости, которую позволяют двигатели. Как только вы сообщите мне формулу перехода, станет легче.

— К черту двигатели!

— Чтобы переключиться в режим перехода, требуется ускорение, сэр.

— Плевать, — ответил Хилтон. — Я вроде как разобрался. Похоже, кто-то давил мух на этих картах. Здесь все измазано.

Он продиктовал несколько уравнений, и память Тс'сс тут же намертво запечатлела их.

Издалека донеслось унылое завывание.

— Надо думать, это капитан, — заметил Хилтон. — Вернусь через минуту. Входи в гиперпространство как можно быстрее, или мы сложимся гармошкой.

— Есть, сэр. Минуточку… мистер Хилтон!

— Ну?

— Проверьте огнетушитель в каюте кэпа.

— Зачем? — спросил Хилтон.

Селенит разыграл небольшую пантомиму, изобразив своими гибкими конечностями состояние опьянения. Хилтон состроил гримасу, поднялся и, борясь с перегрузкой, спустился по трапу. Бросив взгляд на видеоэкраны, он с облегчением отметил, что они уже миновали Юпитер. Преодоление поля тяготения планеты-гиганта — подлинное испытание для измученных костей «Кукарачи». Однако теперь они благополучно оставили его позади. Благополучно! Первый помощник криво усмехнулся, открыл дверь капитанской каюты и вошел.

Капитан Сэм Денвере стоял на койке и произносил речь, обращаясь к воображаемой Межпланетной торговой комиссии. Капитан был крупный мужчина, вернее, когда-то он был таковым, но теперь мышцы заметно усохли, плечи ссутулились. Изборожденное морщинами лицо за долгие годы почернело от космического загара. Коротко остриженные седые волосы Денверса сердито топорщились.

Тем не менее между ним и Логгером Хилтоном, несомненно, чувствовалось нечто общее. Оба много лет ходили в глубокий космос. Хилтон был на тридцать лет моложе, но у него был такой же темный загар и то же выражение голубых глаз. Существует старая поговорка, что стоит углубиться в Большую Ночь, за орбиту Плутона, и безбрежная пустота проникнет в тебя, станет глядеть твоими глазами. К Хилтону это относилось в полной мере, как и к капитану Денверсу. А в остальном… Хилтон — в противовес потрепанному годами Денверсу — отличался могучим телосложением, белый китель с трудом сходился на его широкой груди. У первого помощника не было времени сменить парадную форму на повседневную, хотя он знал, что даже на этой синтетической материи видна будет вся грязь, которой одежда пропитается за время космического перелета. По крайней мере, на «Кукараче».

Ладно, это все равно его последнее путешествие на старой лоханке.

Капитан Денвере прервал свою речь, чтобы спросить Хилтона, какого дьявола ему тут нужно. Первый помощник отсалютовал.

— Обычная проверка, сэр, — ответил он и снял со стены огнетушитель.

Денвере спрыгнул с койки, но где ему было угнаться за своим помощником. Прежде чем капитан добрался до него, Хилтон выпустил содержимое резервуара в ближайшее вентиляционное отверстие.

— Смесь выдохлась, — объяснил он. — Я заново наполню огнетушитель.

— Послушай-ка, мистер Хилтон, — слегка покачиваясь, сказал Денвере, тыча длинным пальцем в нос помощника. — Если ты думаешь, что там было спиртное, ты сошел с ума.

— Конечно. Я же деревенщина, а деревенские все придурки. Как насчет кофе, капитан?

Денвере махнул рукой в сторону окна доставки и мутным взглядом посмотрел себе под ноги.

— Кофе. Ха! Послушай, какого черта ты тащишь «Кукарачу» через гиперпространство? Тебе нужно подать в отставку.

— Конечно, конечно. Но через гиперпространство мы быстрее доберемся до Фриа, где у вас назначена встреча с агентом.

— С Кристи? Ну да… да… — Денвере рухнул на койку и обхватил руками голову. — Полагаю, я просто сошел с ума, Логгер. МТК… что они понимают? В конце концов, это мы открывали торговый пункт на Сириусе-30.

— Послушайте, капитан, когда вы явились на борт, вы были так пьяны, что не сочли возможным поделиться со мной подробностями, — сказал Хилтон. — Просто заявили, что мы меняем курс и идем на Фриа. С какой стати?

— Межпланетная торговая комиссия, — проворчал Денвере. — Они проверили «Кукарачу».

— Ну да. Обычная проверка.

— Ага, у этих жирных слюнтяев хватило наглости заявить, что мой корабль ненадежен! Что гравитация Сириуса слишком сильна… и что мы не можем лететь на Сириус-30!

— Возможно, они правы, — задумчиво произнес Хилтон. — Посадка на Венеру далась нам нелегко.

— Да, корабль старый. — В голосе Денверса зазвучали оборонительные нотки. — Ну и что с того? Я провел «Кукарачу» вокруг Бетельгейзе, это намного ближе к Сириусу, чем наш маршрут к Сириусу-30. Старушку не переделаешь. В те дни строили атомные двигатели.

— А сейчас их не строят, — сказал Хилтон.

Лицо капитана побагровело.

— Транспортировка материи, — проворчал он. — Что за безумный проект? Ты заходишь в маленькую кабинку на Земле, нажимаешь кнопку, и вот ты уже на Венере, или на Бар-Канопусе, или в Чистилище, если угодно! Я летал на гиперкораблях, когда мне было тринадцать, Логгер. Я вырос на гиперкораблях. Они надежные. Они прочные. Они доставят тебя, куда пожелаешь. Черт побери! Летать в космосе вообще небезопасно. Здесь нет атмосферы, и никакой скафандр не спасет.

— Кстати, — заметил Хилтон, — а где ваш?

— Ох, здесь слишком жарко, а рефрижератор в скафандре что-то забарахлил.

Первый помощник нашел в шкафу облегченный скафандр и принялся умело чинить сломанный переключатель.

— Шлем не обязательно держать закрытым, но скафандр лучше надеть, — рассеянно сказал он. — Я отдал такое распоряжение всему экипажу. Кроме Тс'сс, разумеется, он в защите не нуждается.

Денвере поднял взгляд.

— Как проходит полет? — быстро спросил он.

— Ну, кораблю требуется капитальный ремонт, — ответил Хилтон. — Я хочу побыстрее уйти в гиперпространство. Полет в обычном пространстве — слишком большая нагрузка для «Кукарачи». Приземления я тоже опасаюсь.

— Уф! Ладно, капитальный ремонт будет, когда вернемся… Если, конечно, подзаработаем. Скажу тебе вот что: делай свое дело и получишь большой куш.

Пальцы Хилтона, возившегося с переключателем, задвигались медленнее, но он не обернулся.

— Прошу прощения, капитан, но, когда этот полет закончится, меня здесь уже не будет.

За спиной у него все стихло. Хилтон состроил гримасу и снова занялся скафандром.

Потом Денвере сказал:

— В наши дни мало гиперкораблей, где нужны помощники капитана.

— Знаю. Но я получил инженерное образование. Может, найду место в транспортировочной конторе. Или стану поселенцем… торговцем.

— Ох, святой Петр! Логгер, о чем ты толкуешь? Торговцем? Грязным поселенцем? Ты же человек гиперпространства!

— Через двадцать лет ни одного гиперкорабля не останется, — ответил Хилтон.

— А вот и нет. Один наверняка будет.

— Да он через пару месяцев развалится! — сердито воскликнул Хилтон. — Не собираюсь спорить. Зачем мы летим на Фриа? За грибами?

После паузы Денвере ответил:

— А что еще есть на Фриа? Конечно за грибами. Сейчас, правда, не совсем сезон. Мы прилетим за три земных недели до его начала, но у Кристи всегда есть запасец. И тогда сеть крупных отелей заплатит нам приличную цену. Чтоб мне провалиться, если я понимаю, почему люди едят эту гадость, но они платят двадцать баксов за порцию.

— В таком случае и впрямь заработать можно, — сказал Хилтон. — При условии, что мы приземлимся на Фриа, не развалившись на части. — Он бросил починенный скафандр на койку рядом с Денверсом. — Вот, капитан. А мне лучше вернуться на мостик. Мы вот-вот войдем в гиперпространство.

Денвере наклонился, нажал кнопку, открывающую шторки иллюминатора, и посмотрел на усыпанную звездами черноту.

— Такого у транспортировщиков не увидишь, — медленно произнес он. — Смотри, Логгер.

Хилтон наклонился, заглядывая через плечо капитана. Пустота сверкала. С одной стороны ослепительным холодом сиял изогнутый край титанической громады Юпитера. В поле зрения двигались несколько лун, парила парочка астероидов, поймавших разреженной атмосферой свет Юпитера и сияющих, словно затянутые дымкой миниатюрные миры. А все пространство между сверкающими звездами, лунами и планетами и за ними заполняла Большая Ночь, черная пустота, которая, словно океан, омывала Солнечную систему.

— Очень мило, — сказал Хилтон. — Но холодно.

— Возможно. Однако мне это по душе. Ну и займись торговлей, болван. Лично я сросся с «Кукарачей». И знаю, что могу доверять старушке.

Словно в ответ на его слова, «старушка» резво подпрыгнула и неуклюже накренилась.

2
Хилтон пулей выскочил из каюты. Корабль встал на дыбы. Помощник капитана услышал, как Денвере за его спиной кричит что-то о некомпетентности пилотов, но знал, что, скорее всего, селенит не виноват. Когда Хилтон добрался до машинного зала «Кукарачи», корабль все еще содрогался, заканчивая последний прыжок. Тс'сс двигался так быстро, что походил на маленький торнадо, его суставчатые ноги яростно скребли по пульту управления, одновременно нажимая дюжину кнопок, дергая рычаги и переключатели.

— Я свяжусь с парнями! — рявкнул Хилтон, и Тс'сс сосредоточился на невероятно сложной задаче ввода корабля в гиперпространство.

Первый помощник уселся за вспомогательный пульт и торопливо защелкал тумблерами.

— Всем постам! — закричал он. — Задраить шлемы! Не забудьте пристегнуться, вы, космические крысы! Мы входим! Поехали!

Стрелка дико металась по шкале вокруг нужной отметки. Хилтон рухнул в кресло, просунул руки под гнутые скобы и зацепился за них локтями, потом аналогичным образом закрепил и ноги. Видеоэкраны затуманились и замерцали разными цветами, которые то вспыхивали, то гасли — это «Кукарача» моталась туда-сюда между обычным и гиперпространством.

Хилтон схватил другой микрофон.

— Капитан Денвере! Все в порядке?

— Да, я надел скафандр, — ответил Денвере. — Справишься без меня? Что там у Тс'сс не ладится?

— Вокодер у меня на пульте не работает, кэп, — сказал селенит, — а до вспомогательного не дотянуться.

— Нам позарез нужен капитальный ремонт, — ответил Денвере и отключился.

Хилтон усмехнулся.

— Нас нужно разобрать по винтикам и собрать заново, — пробормотал он, держа руки на рычагах управления на случай, если Тс'сс ошибется.

Однако селенит, словно точный прибор, никогда не ошибался. Старушка «Кукарача» неистово сотрясалась. Атомные двигатели выбрасывали огромное количество энергии в зазор между измерениями. Внезапно на какой-то миг колебания прекратились. В этот крошечный промежуток времени корабль проскользнул по силовому мосту и… исчез. В трехмерном пространстве его больше не существовало. Будь там наблюдатель, он увидел бы, что корабль вдруг взял и растворился. Для наблюдателя же в гиперпространстве он, напротив, так же неожиданно возник из ниоткуда.

Вот только никаких наблюдателей в гиперпространстве нет. Фактически в гиперпространстве нет ничего — оно, как утверждают ученые, представляет собой некое вещество, хотя никто не знает, какое именно. Удалось исследовать отдельные свойства гиперпространства, но не более того. Внутри его белым-бело и явно существует какая-то энергия. Ее течение, словно невообразимо мощный поток, несет на себе корабли со скоростью, которая в обычном пространстве привела бы к гибели экипажа. Сейчас, подхваченная гипертечением, «Кукарача» стремительно мчалась в Большую Ночь и должна была проскочить мимо орбиты Плутона за считанные секунды.

Однако увидеть Плутон из гиперпространства не удастся. Здесь приходится действовать вслепую, полагаясь лишь на приборы. И если нажмешь не на ту кнопку… В общем, это может закончиться очень скверно.

Хилтон торопливо проверил показания приборов. Это было гипертечение С-75-8-К. На разных пространственных уровнях гиперпоток тек в разных направлениях. На обратном пути они изменят свою атомную структуру и выйдут на уровень гипера М-75-Ь, который понесет их от Фриа к Земле и дальше.

— Порядок. — Хилтон расслабился и потянулся за сигаретой. — Никаких тебе метеоров, никаких проблем с перегрузками — просто скользим, пока не доберемся до Фриа. Потом выскочим из гипера и, скорее всего, развалимся на части.

В динамиках интеркома раздался шорох помех, потом голос:

— Мистер Хилтон, у нас проблема.

— Слышу тебя, Виггинс. Что на этот раз?

— Один из новеньких. Он занимался ремонтом на корпусе.

— У вас было достаточно времени, чтобы все успели вернуться внутрь! — рявкнул Хилтон, хотя в глубине души вовсе не был в этом уверен. — Я же предупредил всех.

— Да, сэр. Но этот парень новичок. Похоже, он никогда прежде не летал на гиперкораблях. Как бы то ни было, он сломал ногу. Сейчас он в лазарете.

Хилтон задумался. Людей на «Кукараче» не хватало. Хорошие специалисты по доброй воле не шли на такую развалюху.

— Сейчас спущусь, — сказал Хилтон и кивнул Тс'сс.

Спустившись по трапу, он заглянул к капитану — тот, как выяснилось, спал. Хилтон передвигался, хватаясь за поручни и подтягиваясь, поскольку в гиперпространстве отсутствует инерционная сила тяготения. В лазарете он обнаружил врача-хирурга, по совместительству исполняющего на корабле также обязанности кока. Врач заканчивал накладывать шину на ногу бледного, обливающегося холодным потом молодого человека, который то негромко ругался, то стонал.

— Ну, что с ним? — спросил Хилтон.

Врач — его звали Бруно — небрежно отсалютовал.

— Просто перелом. Я наложу шину, и он сможет передвигаться. Хотя я вколол ему наркотик, так что толку от него в ближайшее время будет немного.

— Похоже на то, — сказал Хилтон, изучая пациента.

Парень открыл глаза и сердито уставился на Хилтона.

— Меня напоили! — завопил он. — Я подам на вас в суд! Вы за это дорого заплатите!

Помощник капитана остался невозмутим.

— Я не капитан, я первый помощник, — сказал он. — И могу заверить тебя, что отсуживать у нас почти нечего. Слышал, есть такое слово — дисциплина?

— Меня напоили!

— Знаю. Для нас это единственный способ завербовать людей на «Кукарачу». Я упомянул про дисциплину. Возможно, тут у нас с этим не очень. Тем не менее на людях тебе лучше называть меня «мистер». А теперь закрой пасть и успокойся. Дай ему успокоительного, Бруно.

— Нет! Я хочу послать сообщение!

— Мы в гипере. Это невозможно. Как тебя звать?

— Саксон. Лютер Саксон. Я — инженер-консультант, работаю в нуль-транспортировке.

— А, ты у нас, значит, транспортировщик… И какого черта тебя понесло в космические доки?

Саксон сглотнул.

— Ну… уф… я вышел с техниками, чтобы проследить за работой новых установок. Мы заканчивали станцию нуль-транспортировки на Венере. Я отлучился ненадолго, только пропустить стаканчик — и все! И выпил-то совсем немного…

— Ты зашел не в то заведение. — Хилтона забавляла эта история. — Наш агент подсыпал тебе снотворное. В контракте твоя подпись, поэтому сиди и не рыпайся, если только не собираешься спрыгнуть с корабля. Сообщение можно будет послать с Фриа, но оно доберется до Венеры или Земли через тысячу лет. Лучше держись нас, тогда хоть вернуться сможешь.

— На этом корыте? Это же означает рисковать жизнью! Корабль такой старый, что тут вдохнуть полной грудью — и то страшно.

— Ну, значит, не дыши, — отрывисто бросил Хилтон.

«Кукарача», конечно, старая бродяжка, но он отлетал на ней немало лет. Впрочем, чего еще можно ожидать от нуль-транспортировщика? Они всегда избегают малейшего риска.

— Ты когда-нибудь летал раньше на гиперкораблях? — спросил Хилтон.

— Естественно, — ответил Саксон. — В качестве пассажира! Как же иначе можно попасть на планету, чтобы смонтировать там транспортировочную станцию?

— Ну-ну… — Хилтон разглядывал хмурое лицо на подушке. — А теперь ты не пассажир.

— У меня нога сломана.

— Ты получил степень инженера?

После недолгого колебания Саксон кивнул.

— Порядок, будешь помощником пилота. Ходить тебе почти не придется. Пилот объяснит тебе, что делать. По крайней мере, отработаешь кормежку.

Саксон выразил свой протест, смачно сплюнув.

— И еще кое-что, — добавил Хилтон. — Лучше не говори капитану, что ты нуль-транспортировщик. Он повесит тебя на любой из дюз по своему выбору. Отошлешь его, Бруно, когда он придет в себя.

— Да, сэр, — со скрытой усмешкой ответил врач.

Старый космический волк, он тоже недолюбливал транспортировщиков.

Хилтон потащился обратно в машинный зал, сел и уставился на абсолютно белые видеоэкраны.

Большинство многочисленных конечностей Тс'сс бездействовало. Сейчас пилот работал в нормальном режиме.

— У тебя теперь есть помощник, — сообщил Хилтон. — Натаскай его побыстрее, тогда у нас будет возможность передохнуть. Если бы этот олух с Каллисто не остался на Венере, у нас был бы полный комплект.

— Перелет будет коротким, — ответил Тс'сс. — Мы идем с быстрым гиперпотоком.

— Ага. Этот парень — новичок. Не говори капитану, но он из транспортировщиков.

Тс'сс засмеялся.

— Это тоже пройдет. Мы — древняя раса, мистер Хилтон. Земляне — дети по сравнению с селенитами. Гиперкорабли исчезают, и нуль-транспортировка в конце концов исчезнет тоже, потому что на смену ей придет что-нибудь новое.

— Мы не исчезнем, — возразил Хилтон и сам удивился, обнаружив, что защищает философию капитана. — Ваш народ не исчез… селениты, я имею в виду.

— Некоторые из нас остались, это правда, — мягко сказал Тс'сс. — Немногие. Великая эпоха Империи селенитов ушла в далекое прошлое. Но кое-кто из нашего рода еще жив — как я, например.

— Вы продолжаете уходить, верно? Не боитесь, что ваша раса перестанет существовать?

— Это не так просто. Все не могут исчезнуть одновременно. Но, в конечном счете, так, вероятно, и случится. И традицию тоже можно уничтожить, хотя это займет гораздо больше времени. Но все знают, что конец неизбежен.

— Ох, заткнись, — сказал Хилтон. — Ты слишком много болтаешь.

Тс'сс склонился над пультом. «Кукарача» плыла в белом гиперпотоке — очень плавно, словно в тот день, когда впервые оторвалась от земли.

Однако когда они доберутся до Фриа, их ожидает суровый космос и большая гравитация. Хилтон недовольно одернул себя: «Ну и что? Это просто еще один полет. Судьба Вселенной от него не зависит. От него, в общем-то, ничего не зависит. Разве что, если удастся подзаработать, можно будет подремонтировать старушку… Впрочем, для меня и это не имеет значения, поскольку это мой последний полет в Большую Ночь».

Он посмотрел на экраны. Они были пусты, но Хилтон знал, что находится за этой всепоглощающей белизной, в пространстве, недоступном его зрению: маленькие искорки планет и солнц, мерцающие в необъятном космосе, однако не освещающие его. Пустота слишком неизмерима, слишком неумолима. Даже гигантские солнца когда-нибудь утонут в ее океане и погаснут. И все остальное тоже погаснет — все, что движется с потоками времени в этой бескрайней тьме.

В этом и состоит прогресс. Волна рождается, вздымается, растет — и разбивается. На смену ей приходит новая, а старая сливается с океаном и исчезает навсегда. Остаются пенные пузыри вроде Тс'сс — остатки гигантской волны, какой была когда-то древняя Империя селенитов.

Их Империя исчезла. В свое время она яростно сражалась и правила сотней миров, но в итоге Большая Ночь покорила и поглотила ее.

Как рано или поздно поглотит и последний гиперкорабль.


Они грохнулись на Фриа спустя шесть дней по земному времени. «Грохнулись» — самое подходящее слово. От удара у Тс'сс оторвало одну из покрытых хитином рук — что его, похоже, ничуть не взволновало. Селенит не чувствовал боли и мог за несколько недель отрастить новую конечность. Остальные члены экипажа, пристегнутые ремнями безопасности, отделались синяками.

Лютер Саксон, нуль-транспортировщик, который сидел в кресле второго пилота — инженерное образование помогло ему быстро усвоить новую науку, — заработал синюю шишку на лбу, и только. «Кукарача» вышла из гиперпространства с толчком, от которого вся ее грузная старая туша затрещала по швам, а атмосфера и гравитация Фриа стали последней каплей. Швы разошлись, одна из дюз отвалилась, и новые шрамы прочертили добела раскалившийся корпус.

Экипаж рвался «на берег», но на отдых не было времени. Хилтон сформировал рабочие бригады, сменяющие друг друга каждые шесть часов, и, как бы между прочим, сказал, что всякие вылазки в поселок Ласковый Свет запрещены. Он знал, что экипаж проигнорирует этот приказ. Невозможно удержать людей на борту, пока в близлежащем населенном пункте продают спиртное и даже кое-что более эффективное. Однако на Фриа было мало женщин, и Хилтон надеялся, что работнички не все разбегутся, «Кукарачу» отремонтируют и подготовят к выходу в космос до того, как закончится погрузка грибов.

Он знал, что Виггинс, второй помощник, сделает все возможное. Сам Хилтон вместе с капитаном отправился на поиски Кристи, местного торговца. Путь пролегал через Ласковый Свет, поселок, защищенный куполом от горячего, ослепительного ярко сияющего здешнего солнца. Поселок был невелик, но ведь и на всей Фриа жило несколько сот человек. Люди прилетали и улетали с кораблями в соответствии с сезонами сбора урожая. «Если понадобится, — думал Хилтон, — можно будет напоить и завербовать кого-нибудь из этих бездельников. Хотя вряд ли кто-то из экипажа вздумает сбежать. Ведь им не видать своих денежек до возвращения в Солнечную систему».

Они нашли Кристи в его хижине из пластикоида — толстый, лысый, потный, он сидел и пускал клубы дыма из большой пенковой трубки. Торговец взглянул на них с некоторым испугом, но тут же смирился с визитом гостей и откинулся в кресле, взмахом руки предложив им сесть.

— Привет, Крис, — сказал Денвере. — Что новенького?

— Привет, капитан. Привет, Логгер. Хорошо долетели?

— Посадка вышла не очень мягкой, — ответил Хилтон.

— Да, слышал, слышал… Выпьете?

— Потом, — сказал Денвере, хотя глаза у него алчно загорелись. — Давай сначала покончим с делом. Груз готов?

Кристи погладил толстую лоснящуюся щеку.

— Ну… вы прилетели на пару недель раньше.

— У тебя же есть запас!

Торговец проворчал:

— Дело в том… послушайте, вы что, не получили моего сообщения? Нет, конечно, вы улетели раньше. Я послал его для тебя на «Голубые небеса» на прошлой неделе, капитан.

Хилтон и Денвере переглянулись.

— Похоже, у тебя для нас плохие новости, а, Крис? — спросил Хилтон. — В чем дело?

Кристи, явно испытывая неловкость, ответил:

— Ничего не могу поделать. Вы не конкуренты для нуль-транспортировки. Они побили вас ценой. Полеты на «Кукараче» обходятся слишком дорого, одно топливо чего стоит. А транспортировщики монтируют свою станцию, платят за нее — и дело в шляпе. Остаются лишь расходы на энергию. Атомную, заметьте, а это сущие пустяки.

Лицо Денверса начало наливаться краской.

— Транспортировщики монтируют здесь станцию? — быстро спросил Хилтон.

— Ага. И я не могу помешать им. Будет готова через пару месяцев.

— Но зачем? Грибы того не стоят. Рынок не так уж велик. Ты блефуешь, Крис. Чего ты хочешь? Поднимаешь цену?

Кристи уставился на свою трубку.

— Нет. Помнишь, двенадцать лет назад здесь проверяли качество руды? На Фриа очень ценная руда, Логгер. Только ее нужно как следует обогатить, а иначе пришлось бы возить слишком много лишнего. Поэтому ее и не вывозят отсюда на кораблях. Ну, еще и потому, что требуется специальное оборудование, оно тоже стоит немало. В общем, серьезная волынка.

Хилтон бросил взгляд на Денверса. Тот побагровел, но сидел с плотно сжатым ртом.

— Но… постой, Крис. А что транспортировщики-то с ней будут делать? Посылать необработанную руду на Землю через свои кабины?

— Я слышал, они собираются доставить сюда обогатительные агрегаты и запустить их прямо на Фриа. Для этого достаточно одного передатчика. Знаешь, транспортировочное поле можно расширить, и оно доставит практически все, что угодно. Черт, да таким образом можно перебросить целую планету, лишь бы хватило мощности! Они будут обогащать руду здесь и пересылать ее на Землю.

— Значит, им нужна руда, — негромко сказал Денвере. — Грибы им не нужны, я так понимаю?

Кристи покачал головой.

— Похоже, как раз наоборот. Они сделали мне предложение. Очень серьезное. Я не могу отказаться, и вы не в силах перебить цену, капитан. Ты не хуже меня это понимаешь. Тринадцать баксов за фунт.

Денвере фыркнул, Хилтон присвистнул.

— Нет, нам точно не потянуть, — сказал он. — Но откуда у них такие деньги?

— Все дело в количестве. Они перебрасывают все через свои станции. Устанавливают по одному передатчику на планете, и дверь открывается прямо на Землю — или любое другое место, которое они укажут. Одна переброска много прибыли не принесет, но миллион… и они получают все, что захотят! Ну что я могу поделать, Логгер?

Хилтон пожал плечами. Капитан резко встал.

Кристи сказал, не сводя взгляда со своей трубки:

— Послушай, капитан, почему бы вам не попытать счастья на Орионе-два? Я слышал, там небывалый урожай смолы голубого дерева.

— Я слышал это месяц назад, — ответил Денвере. — Это много кто слышал. Так что сейчас там уже все вычистили. Кроме того, старушка не выдержит такого перелета. По возвращении в Систему нужно срочно ее отремонтировать, и капитально.

Последовала пауза. Кристи истекал потом, как никогда.

— Как насчет выпить? — предложил он. — Может, чего и надумаем.

— Я пока еще в состоянии сам платить за выпивку, — взорвался Денвере, повернулся и вышел.

— Черт, Логгер! — крикнул вслед Кристи. — Что я могу поделать?

— Это не твоя вина, Крис, — ответил Хилтон. — Увидимся позже, если не… Ладно, лучше я догоню капитана. Похоже, он отправился в Ласковый Свет.

Он последовал за Денверсом с таким ощущением, что все потеряно.

3
Два дня спустя капитан все еще был пьян.

В Ласковом Свете царил полумрак. Хилтон вошел в огромный прохладный ангар, где огромные вентиляторы гоняли горячий воздух, и, как обычно, нашел Денверса за дальним столиком, со стаканом в руке. Капитан разговаривал с крошечным канопианцем, представителем деградировавшей расы, чей интеллект был ненамного выше, чем у слабоумных людей. Канопианец был словно покрыт с ног до головы черным плюшем, на плюшевом же лице испуганно мерцали красные глазки. Перед ним тоже стоял стакан.

Хилтон подошел к парочке и окликнул капитана.

— Отвали, — рявкнул Денвере. — Не видишь — я разговариваю.

Хилтон в упор посмотрел на канопианца и резко ткнул в него пальцем. Красноглазая тень подхватила свой стакан и быстро смылась. Хилтон сел.

— Мы готовы к старту, — сказал он.

Денвере посмотрел на него затуманенным взором.

— Ты мешаешь мне, мистер. Я занят.

— Купите ящик и продолжайте пьянствовать на борту, — сказал Хилтон. — Если мы не взлетим в ближайшее время, экипаж разбежится.

— Ну и пусть.

— Ладно. Тогда кто поведет «Кукарачу» на Землю?

— Если мы сейчас полетим на Землю, старушка доберется до нее, превратившись в груду хлама, — сердито бросил Денвере. — МТК не даст разрешения на новый полет без капитального ремонта.

— Вы можете занять денег.

— Ха!

В раздражении Хилтон шумно выдохнул.

— Вы достаточно протрезвели, чтобы воспринимать мои слова? Тогда слушайте. Я тут поговорил с Саксоном.

— Кто такой Саксон?

— Тот молодчик, которого мы напоили и обманом завербовали на Венере. Ну… инженер из нуль-транспортировщиков, — быстро заговорил Хилтон, не давая капитану вставить ни слова. — Это была ошибка. Ошибка вербовщиков и наша. Транспортировщики стоят за своих людей. Саксон нашел транспортировщиков на Фриа, и их управляющий нанес мне визит. У нас неприятности. Нам грозит тяжба. Но выход есть. В ближайшие несколько месяцев на Фриа не прибудет ни одного корабля, а нуль-транспортировщики закончат монтировать свою установку не раньше чем через два месяца. И, похоже, у них нехватка инженеров. Если мы сможем быстро доставить Саксона на Венеру или на Землю, он не станет возникать, и тяжбы не будет.

— Он, может, и не станет возникать. А их контора?

— Что они могут сделать, если Саксон не напишет жалобу? — Хилтон пожал плечами. — Для нас это единственный выход.

Денвере покрутил стакан в руках, усеянных коричневыми пятнами.

— Транспортировщик, — пробормотал он. — Ах ты… Ну хорошо, вернемся мы на Землю. И что потом? Так там и застрянем. — Из-под полуопущенных век он посмотрел на Хилтона. — В смысле, я застряну. Совсем забыл, что ты нас бросаешь.

— Я вас не бросаю. Просто не хочу загадывать наперед. В конце концов, что вам от меня надо?

— Да делай что хочешь. Сбеги со старушки. Я-то думал, ты человек глубокого космоса… — Денвере сплюнул.

— Я просто умею проигрывать, — сказал Хилтон. — Когда становится ясно, что противник намного сильнее, единственный благоразумный выбор — отказаться от боя, не дожидаясь нокаута. У вас инженерное образование. Вы тоже могли бы уйти к транспортировщикам.

На мгновение у него создалось впечатление, что капитан швырнет в него стакан. Потом Денвере обмяк в кресле и попытался выдавить улыбку.

— Каждому свое. Это правда.

— Ага. Ну… вы идете?

— Старушка готова к взлету? Ладно, я приду. Только сначала выпей со мной.

— У нас нет времени.

Денвере поднялся и с пьяным достоинством заявил:

— Не строй из себя начальника! Полет еще не закончен. Я сказал — пей! Это приказ.

— Ладно, ладно, — махнул рукой Хилтон. — Один глоток не повредит. И потом мы пойдем?

— Не сомневайся.

Хилтон проглотил спиртное, не распробовав вкуса. Слишком поздно он почувствовал жгучую боль на языке. И прежде чем он смог подняться, огромная полутемная комната сложилась над ним, точно зонтик. Он потерял сознание, с горечью осознав напоследок, что ему подмешали снотворное, словно какому-нибудь зеленому новичку. Но ведь капитан тоже пил эту дрянь?

Сны сбивали с толку. Он сражался с чем-то неизвестным. Иногда это нечто меняло форму, а иногда его вообще не было, но постоянно ощущалось таинственное присутствие чего-то огромного, ужасного и могущественного.

И сам он тоже менялся. Иногда он был тем парнем с широко распахнутыми глазами, что нанялся на «Звездного скакуна» двадцать пять лет назад и первый раз углубился в Большую Ночь. Потом он стал немного старше и на протяжении одинаково белых дней и ночей гиперпространства изучал сложные логарифмы, которые должен знать опытный пилот.

Казалось, он медленно, но верно продвигался к какой-то цели, но цель эта все время ускользала от него. Однако он не знал, что это за цель. С ней было связано ощущение удачи. Может, это и была удача. Однако все время было очень много однообразной, механической работы. Бестелесный голос в Большой Ночи тоненько причитал:

— Твоя карта бита, Логгер. Тридцать лет назад у тебя было будущее, связанное с гиперкораблями. Теперь его нет. Идет новая волна. Уходи, или она накроет тебя с головой.

Красноглазая тень наклонилась над ним. Хилтон боролся со сном. Неуклюже вскинув руку, он оттолкнул поднесенный к его губам стакан. Канопианец издал пронзительный, резкий крик. Жидкость, которая была в стакане, собралась в воздухе в сияющий шар.

Стакан плавал… и канопианец тоже. Они были в гиперпространстве. Хилтона удерживали на койке легкие ремни, но это была его каюта. Голова кружилась, во всем теле ощущалась тупая слабость — как после приема наркотиков.

Канопианца ударило о стену и отшвырнуло обратно к Хилтону. Тот вырвался из удерживающих его ремней, выбросил вперед руку и вцепился в черный плюш. Канопианец полоснул Хилтона когтями, целясь в глаза.

— Капитан! — закричал он. — Капитан Денвере!

Боль пронзила до крови расцарапанную щеку Хилтона. Он взревел от ярости и заехал канопианцу в челюсть, но теперь оба плавали в невесомости и удар не причинил вреда. Они сцепились в воздухе, канопианец пронзительно визжал.

Ручка двери дважды щелкнула. Снаружи послышался голос — голос Виггинса, второго помощника. Последовал глухой удар. Хилтон, все еще чувствуя слабость, неуверенными движениями отталкивал от себя канопианца. Дверь с грохотом распахнулась, в каюту ворвался Виггинс.

— Дзенн! — закричал он. — Прекрати! — Он вытащил импульсный пистолет и прицелился в канопианца.

В дверях толпились люди. Хилтон увидел нуль-транспортировщика Саксона, удивленно разинувшего рот, и других членов экипажа, на чьих физиономиях застыло выражение недоумения. Потом за их спинами возникло напряженно вытянувшееся лицо капитана Денверса.

Канопианец забился в угол и испуганно мяукал.

— Что произошло, мистер Хилтон? — спросил Виггинс. — Этот кот напал на вас?

Только тут Хилтон осознал, что он в скафандре. Шлем был откинут назад, как у Виггинса и остальных. Хилтон вытащил из-за пояса грузик и отбросил его в сторону; реактивный момент оттолкнул первого помощника к стене, где он ухватился за скобу.

— Посадить зверушку в карцер? — продолжал допытываться Виггинс.

— Порядок, парни, — сказал Денвере. — Я сам разберусь.

Он протиснулся в каюту, не обращая внимания на смущенные и отчасти даже подозрительные взгляды команды.

— Дзенн! — сказал он. — Почему ты не в скафандре? Надень. Остальные… идите по своим местам. И ты тоже, мистер Виггинс. Я займусь этим делом.

Виггинс тем не менее колебался. И даже начал было что-то говорить, но Хилтон перебил его:

— Чего ты ждешь? Скажи Бруно, чтобы принес кофе. А теперь уходи.

Маневрируя, он добрался до койки и уселся на ней, краем глаза наблюдая, как Виггинс и остальные выходят. Канопианец нашел в углу скафандр и теперь неуклюже натягивал его.

Денвере тщательно закрыл дверь и убедился, что замок сломан.

— Нужно будет починить, — пробормотал он. — Непорядок на корабле.

Найдя подходящую скобу, он замер напротив первого помощника — взгляд холодный, внимательный, усталое лицо по-прежнему напряжено. Хилтон потянулся за сигаретой.

— В следующий раз, когда твой кот бросится на меня, я прожгу в нем дыру, — пообещал он.

— Я оставил его здесь присматривать за тобой, просто на всякий случай, — пояснил Денвере. — Чтобы было кому позаботиться о тебе, если мы потерпим аварию или вляпаемся в какую-нибудь другую неприятность. Я показал ему, как закрывать твой шлем и включать подачу кислорода.

— И ты рассчитывал, что слабоумный канопианец запомнит это? — спросил Хилтон. — А еще ты велел ему продолжать накачивать меня наркотиками. — Он потянулся к плавающему в воздухе блестящему шару, ткнул в него и облизнул палец, пробуя на вкус. — Так и есть. Вакхиш. Ты подмешал мне его в выпивку на Фриа. Давай, колись, капитан. Что этот канопианец делает на борту?

— Я взял его на службу.

— В качестве кого? Суперкарго?[3]

— В качестве юнги, — ответил Денвере, не проявляя никаких эмоций и не сводя внимательного взгляда с Хилтона.

— Ну да. Что ты сказал Виггинсу? Обо мне, я имею В виду.

— Сказал, что ты под наркотой, — с усмешкой ответил Денвере. — Если уж на то пошло, так оно и было.

— Однако сейчас я в норме, — заявил Хилтон, и в его голосе зазвенел металл. — Ты собираешься рассказать мне, где мы? Учти, я ведь и сам могу узнать. Поговорю с Тс'сс, просмотрю карты. Мы на М-75-L?

— Нет. Мы на другом уровне.

— Который ведет куда?

Канопианец заверещал:

— Я не знаю названия. У нее нет названия. У нее есть двойное солнце.

— Ты с ума сошел! — накинулся Хилтон на капитана. — Мы летим к системе двойной звезды?

— Ага, — все еще усмехаясь, ответил Денвере. — Более того, мы собираемся приземлиться на планете, находящейся в тридцати тысячах миль от этих звезд… примерно.

Хилтон легко стукнул по иллюминатору, открывая его, и посмотрел на белую пустоту.

— Ближе, чем Меркурий к Солнцу. Это невозможно. Насколько велики светила?

Денвере ответил.

— Все ясно. Чистой воды самоубийство. Ты и сам понимаешь. «Кукарача» не справится.

— Старушка справится со всем, что может предложить Большая Ночь.

— Только не с этим. Не обманывай себя. Она может доставить нас на Землю — с приземлением на Луне, — но ты мчишься на верную гибель.

— Я еще помню, чему меня учили, — сказал Денвере. — Мы выйдем из гипера таким образом, что планета окажется между нами и солнцами. Притяжение поможет нам опуститься на поверхность.

— Ну да, в виде мелких осколков, — с иронией заметил Хилтон. — Зря ты держал меня под наркотой. Если будешь помалкивать, мы изменим курс, полетим к Земле и никто не пострадает. А затеешь что-нибудь — получишь мятеж, и я рискну обратиться в Адмиралтейство.

Капитан издал звук, больше всего напоминающий смешок.

— Ладно, — сказал он. — Пойди взгляни на карты. Если пожелаешь поговорить, я у себя в каюте. Пошли, Дзенн.

Подтягиваясь на руках, он двинулся к трапу. Канопианец неслышно, словно тень, заскользил следом.

Хилтон вышел вслед за Денверсом и по дороге встретил Бруно с кофе. Промычав что-то невразумительное, первый помощник схватил закрытую чашку и втянул в себя жидкость со сноровкой, приобретенной долгой практикой пребывания в условиях невесомости. Бруно внимательно наблюдал за ним.

— Все в порядке, сэр? — спросил повар-врач.

— Конечно. А в чем дело?

— Ну… люди интересуются.

— Чем?

— Ну, как сказать, сэр… Вы никогда… вы всегда командовали взлетом, сэр. И этот канопианец… людям он не нравится. Они думают, тут что-то нечисто.

— Да неужели? — мрачно сказал Хилтон. — Они что, рассчитывают, что я приду и разрешу им валяться в постели, когда нужно заступать на ночную вахту? Они слишком много болтают, понятно?

Он хмуро посмотрел на Бруно и пошел дальше, к ходовой рубке. Несмотря на упоминание о мятеже в разговоре с капитаном, Хилтон был слишком опытным человеком, чтобы попустительствовать подобным настроениям, разве что в чрезвычайных обстоятельствах. Дисциплину необходимо поддерживать, даже несмотря на то, что Денвере, похоже, свихнулся.

Тс'сс и Саксон сидели за своими пультами. Селенит искоса взглянул на Хилтона, но бесстрастная маска под аудиофильтром не позволяла разглядеть выражение его лица. Однако Саксон резко крутанулся в кресле и возбужденно заговорил:

— Что произошло, мистер Хилтон? Какая-то путаница. По времени мы должны вот-вот сесть на Землю, но почему-то не садимся. Я не слишком разбираюсь во всех этих уравнениях и картах, а Тс'сс ничего мне не объясняет.

— Нечего объяснять, — сказал Тс'сс.

Протянув руку, Хилтон взял лежащую рядом с селенитом папку с расчетами и рассеянно сказал Саксону:

— Помолчи. Мне нужно сосредоточиться.

Какое-то время он изучал расчеты.

И обнаружил в них смертный приговор кораблю и экипажу.

4
Логгер Хилтон вошел в каюту капитана, прислонился к стене и выругался, негромко, но со вкусом. Когда он закончил, Денвере с усмешкой посмотрел на него.

— Ну что, усек? — спросил он.

Хилтон перевел взгляд на канопианца, который скорчился в углу, потихоньку расстегивая замки своего скафандра.

— Мои слова и тебя касаются, кошак, — заявил помощник капитана.

— Дзенну на это наплевать, — заявил Денвере. — У него хватает ума не обижаться на ругань. Да и меня, по правде говоря, тоже не волнует — пока я получаю то, что хочу. Все еще планируешь поднять мятеж и повернуть к Земле?

— Нет, уже нет, — ответил Хилтон и раздраженно, но терпеливо принялся перечислять доводы, загибая пальцы. — Нельзя перейти из одной гиперплоскости в другую, не выйдя сначала в нормальное пространство. А если мы выйдем в нормальное пространство, от удара «Кукарачу» может разорвать на куски. И мы в своих скафандрах будем плавать в пустоте, в тысяче миллионов миль от ближайшей планеты, поскольку сейчас, по-видимому, движемся вместе с быстрым гиперпотоком куда-то к краю Вселенной.

— Одна планета в пределах досягаемости есть, — сказал Денвере.

— Конечно. Та, которая на расстоянии тридцати тысяч миль от двойной звезды. И ничего больше.

— Ну? Думаешь, мы непременно разобьемся? Посадив корабль, мы сможем заняться ремонтом. Там есть все, что нам требуется. В глубоком космосе этого не сделаешь. Я понимаю, посадка будет нелегкой задачей. Но сейчас у нас нет выбора — или это, или ничего.

— И что потом?

— Этот канопианец, Дзенн, уже летал туда, шесть лет назад, — начал объяснять Денвере. — На грузовом гиперкорабле. Рычаги управления у них заколодило, и старая калоша выскочила из гипера не там, где надо. Они вынуждены были сделать аварийную посадку. В общем, сесть куда придется… Ну и тут как раз им подвернулась планета, уже открытая и занесенная на карту, но на ней еще никто не бывал. Они там отремонтировались и вернулись на торговые маршруты. Однако был на борту один парень, землянин, который подружился с Дзенном. Очень изворотливый парень, и, сдается мне, он был замешан в махинациях с наркотиками. Немногие знают, как выглядит растущий парайн, но этот тип знал. Однако не сказал никому. Он взял образцы, намереваясь позже добыть денег, зафрахтовать корабль и слетать на эту планету за парайном. Однако в каком-то дешевом ресторане на Каллисто его пырнули ножом. Правда, умер он не сразу, и ему нравился Дзенн. Вот он и поделился своей тайной с Дзенном.

— С этим полоумным? — спросил Хилтон. — Разве он в состоянии запомнить курс?

— Это, пожалуй, единственное, что канопианцы в состоянии запомнить. Может, они и слабоумные, но математика — их конек. Талант у них такой.

— Неплохо устроился — сначала шатался без дела, выпивал за чужой счет, а потом еще и получил место на корабле, — заметил Хилтон.

— Нет. Он показал мне образцы. Я немного говорю на его языке, поэтому-то он и поделился со мной своим секретом там, на Фриа. Ладно, поехали дальше. Мы приземляемся на планету — у нее даже названия нет — и загружаем парайн. Ремонтируем старушку, если потребуется…

— Еще как потребуется!

— И летим обратно.

— На Землю?

— Думаю, на Луну. Меньше проблем с посадкой.

— Скажите пожалуйста, теперь вас беспокоит посадка, — с горечью сказал Хилтон. — Ну, думаю, меня все это больше не касается. Как уже было сказано, после полета я выхожу из дела. Сколько сейчас на рынке дают за парайн?

— Пятьдесят за фунт. В Медицинском центре.

— Большие деньги, — заметил первый помощник. — Вы сможете купить новый корабль, и еще останется немало, чтобы повеселиться.

— Ты получишь свою долю.

— Считайте, я уже уволился.

— Нет, полет еще не закончился, — сказал Денвере. — Ты первый помощник капитана на «Кукараче». — Он захихикал. — У человека глубокого космоса в рукаве всегда припрятаны козыри — а я был им дольше тебя.

— Это точно. Голова у вас работает. Но вы забыли о Саксоне. Теперь он подаст на нас в суд, и вся транспортная контора встанет за него стеной.

Денвере пожал плечами.

— Я что-нибудь придумаю. Хотя вообще-то это твоя обязанность. До выхода из гипера еще двести часов. Иди-ка, поломай голову, мистер.

Он рассмеялся Хилтону вслед.

За двести часов много чего может случиться, и работа Хилтона состояла как раз в том, чтобы ничего не случилось. По счастью, его появление придало экипажу уверенности. Когда начальство ссорится, подчиненные склонны нарываться на неприятности. Однако теперь, когда Хилтон снова расхаживал по «Кукараче», выглядел уверенно и вел себя как обычно, даже второму помощнику, Виггинсу, стало спокойнее. Тем не менее все уже поняли, что летят не на Землю. Слишком много времени прошло.

Единственным, от кого следовало ожидать серьезных неприятностей, был Саксон, но и с ним Хилтон более-менее сумел разобраться. Хотя тут пришлось попотеть. Дело чуть не дошло до того, чтобы раскрыть карты, однако Хилтон был опытным руководителем и в конце концов сумел задурить голову инженеру-транспортировщику. Отнюдь не удовлетворенный, но, безусловно, усмиренный, Саксон с ворчанием сдался.

— Я сделаю для тебя все, что смогу, Саксон, — убеждал его Хилтон. — Но мы сейчас в Большой Ночи. Ты не в цивилизованном пространстве. Не забывай, капитану известно, что ты человек транспортировочной конторы, а он вас терпеть не может. На гиперкорабле слово Старика закон. Поэтому — ради себя самого — следи за каждым своим шагом!

Саксон слегка побледнел, но смысл сказанного явно уловил и в дальнейшем старался не попадаться на глаза капитану.

Хилтон был занят тем, что проверял и перепроверял «Кукарачу». Никакой наружный ремонт в гиперпространстве невозможен из-за отсутствия гравитации и еще потому, что обычные физические законы здесь не действуют — к примеру, не срабатывают магнитные подошвы. Только внутри корабля было безопасно, хотя и эта безопасность была иллюзорной, поскольку сильные колебания при выходе в обычное пространство могли в считанные секунды разрушить «Кукарачу».

Хилтон задействовал Саксона. Не только потому, что первому помощнику требовалась помощь техника, но в первую очередь ради того, чтобы строптивый инженер был все время занят делом. В результате они вдвоем вкалывали как проклятые, проверяя все несущие конструкции корабля, чтобы те не подвели в случае повышенной нагрузки. Реакция на скручивание, давление, натяжение — все было изучено, проектные чертежи проанализированы, структурные дефекты металлических деталей выявлены с помощью рентгеновских лучей.

Кое-где обнаружились трещины и другие изъяны — в конце концов, «Кукарача» и в самом деле была старушкой, — но их оказалось меньше, чем Хилтон ожидал. Пришлось выломать несколько переборок и использовать как материал для увеличения прочности несущих конструкций.

Однако Хилтон понимал, и Саксон соглашался с ним, что этого недостаточно для смягчения неизбежного удара при посадке.

Существовал единственный выход — пожертвовать кормовой секцией корабля. Это можно было успеть сделать, хотя время катастрофически поджимало. Экипаж безжалостно срезал балки с кормы, перетаскивал вперед и приваривал на новое место. Лотом с помощью грубо сваренных герметичных переборок носовую часть корабля изолировали от кормовой и заполнили синтезированной водой, тоже с целью смягчения удара.

Денверсу, конечно, все происходящее не нравилось, но ему пришлось смириться. В конце концов, Хилтон не мешал кораблю лететь прежним курсом, каким бы безумно дерзким ни был замысел капитана. Если «Кукарача» уцелеет, то лишь благодаря Хилтону. Однако капитан закрылся в своей каюте и хранил угрюмое молчание.

Незадолго до конца полета Хилтон и Тс'сс сидели вдвоем в машинном отделении, а Саксон, увлекшись работой, руководил последними действиями по повышению надежности корабля. Хилтон пытался вычислить нужный гиперпространственный уровень, который унесет их на Землю после того, как они загрузят парайн. Поставив точку в десятичной дроби не на то место, он вполголоса выругался.

Тс'сс засмеялся, и первый помощник резко повернулся к нему.

— Что тебя так позабавило?

— Ну, не то чтобы позабавило… — ответил селенит. — В любом большом деле должны быть такие люди, как капитан Денвере.

— О чем ты бормочешь, не пойму? — с любопытством спросил Хилтон.

Тс'сс пожал плечами.

— Я летаю на «Кукараче» потому, что здесь я могу заниматься делом и приносить пользу, а планет для селенитов больше нет. Мы утратили свой собственный мир, он умер много лет назад. Однако я еще помню древние традиции нашей Империи. Традиция становится великой и живет долго лишь по одной причине — благодаря личностям, посвятившим себя ей. Без этого никакое величие невозможно. И именно поэтому гиперкорабли стали такой важной вехой в истории человечества. Были люди, которые жили и дышали гиперкораблями. Люди, которые поклонялись гиперкораблям, как богу. Боги уходят, но люди по-прежнему поклоняются старым алтарям. Есть личности, не способные измениться. Иначе они не были бы теми людьми, благодаря которым их боги обретают величие.

— Вероятно, для этого им требуется парайн? — ехидно спросил Хилтон.

У него раскалывалась голова, и меньше всего на свете ему сейчас хотелось искать оправдания для действия капитана.

— Нет, наркотический дурман тут ни при чем, — ответил Тс'сс. — Кстати, о рыцарских традициях. У нас был император Кейра, который сражался за…

— Я читал о Кейре, — перебил Хилтон. — Король Артур селенитов.

Тс'сс медленно закивал, не спуская взгляда огромных глаз с первого помощника.

— Вот именно. В свое время он был чрезвычайно полезным орудием, в силу безграничной преданности делу. Однако когда его дело погибло, Кейре — как и Артуру — не оставалось ничего иного, как тоже умереть. Но, даже умирая, он продолжал верить в своего поверженного бога и служить ему. Капитан Денвере никогда не смирится с тем, что время гиперкораблей прошло. Он останется предан им до самой смерти. Такие люди придают величие любому делу… Но если они переживают свое дело, их судьба заслуживает сочувствия.

— Ну, я не настолько безумен, — проворчал Хилтон. — Я в эти игры больше не играю. В конце концов, пусть будет нуль-транспортировка или еще что-нибудь. Ты хороший специалист. Почему бы тебе после этого полета не уйти вместе со мной?

— Мне нравится Большая Ночь, — ответил Тс'сс. — И у меня нет своего мира… мира, где можно жить. Нет ничего, что… заставляло бы меня стремиться к успеху, мистер Хилтон. На «Кукараче» я могу делать то, что мне нравится. Однако за пределами этого корабля я быстро стану изгоем — ведь люди недолюбливают селенитов. Нас слишком мало, чтобы внушать уважение и вызывать дружеские чувства. Знаете, я ведь очень стар.

Хилтон удивленно посмотрел на селенита. Он не мог по внешнему виду определить возраст этого паукообразного существа. Однако селениты всегда безошибочно знали, сколько еще проживут, и могли точно предсказать момент своей смерти.

Ну, зато самому Хилтону до старости еще далеко. И он не помешан на гиперпространстве, как Денвере. Он не станет цепляться за изжившее себя ремесло. Ничто не заставит его остаться на гиперкорабле после этого полета — если, конечно, им удастся выкарабкаться.

Зазвенел сигнал. Внутри у Хилтона все похолодело, хотя он вот уже несколько часов ожидал этого мига. Он потянулся к микрофону.

— Всем постам! Застегнуть шлемы! Саксон, докладывай!

— Все работы завершены, мистер Хилтон, — произнес напряженный, но ровный голос Саксона.

— Тогда поднимайся сюда. Ты можешь нам понадобиться. Всем постам: будьте наготове! Пристегнитесь! Мы выходим.

И началось!

5
Без сомнения, она была очень вынослива, эта старая леди. Она побывала на тысячах миров и пролетела в гиперпространстве несчетное количество миль. Она позаимствовала нечто у Большой Ночи, нечто более прочное, чем металлические крепления и сплавы, из которых была сделана. Назовем это душой, хотя, как известно, ни одна машина не имеет души. Однако с тех давних пор, как первое деревянное судно отчалило от берега и направилось в туманные морские просторы, люди знали, что у каждого корабля есть душа* которую он получает… неизвестно откуда.

«Кукарача» прыгала, словно блоха. Она становилась на дыбы, точно обезумевший конь. Распорки ломались и гнулись, трапы издавали странные потрескивания и стоны — когда металл уступал чудовищному, превосходящему его напряжению. Двигатели пожирали слишком много энергии: Однако вопреки всему старушка справилась и, шатаясь, кренясь и ворча, каким-то образом ухитрилась не развалиться на части.

Качание туда-обратно создало мост между двумя типами пространства, и «Кукарача» дико запрыгала по этому мостику — поведение, не подобающее старой леди, которой, в ее-то почтенном возрасте, пристало степенно летать сквозь пустоту. Однако она была прежде всего гиперкораблем, а уж потом леди, и сумела-таки проскочить в обычное пространство. Капитан все рассчитал правильно. Двойного солнца не было видно, поскольку его заслоняла единственная планета, но притяжение огромной двойной звезды, словно кулак невиданного великана, давило на «Кукарачу», неодолимо волоча ее вперед.

Удар был такой силы, что всех находящихся на борту оглушило. Того, что произошло дальше, не видел ни один человек, остались лишь автоматические записи показаний приборов.

Похоже было, что «Кукарача» врезалась в каменную стену, но даже это не остановило корабль, хотя замедлило скорость до безопасного минимума. «Кукарача» развернулась кормой вниз и рухнула на безымянную планету, доблестно стреляя из всех своих тормозных двигателей. Наполненные водой отсеки смягчили приземление, однако удар все равно был чудовищным. И все же «Кукарача» каким-то чудом не развалилась на части — должно быть, благодаря той таинственной своей составляющей, которая была надежнее любого металла и пластика.

Воздух с шипением вырывался в разреженную атмосферу. Корпус наполовину оплавился, то же самое произошло с большинством дюз. Нос почти что сплющило в лепешку.

И тем не менее «Кукарача» все еще оставалась кораблем.

Погрузка прошла скучно и буднично. Люди в экипаже повидали так много планет, что не уделили особого внимания еще одной. Воздух здесь оказался не пригоден для дыхания, поэтому экипаж работал в скафандрах. Без них обходились лишь три человека — они пострадали при посадке и теперь лежали в лазарете, в одном из герметически закрытых помещений. Сама старушка тоже была больна, и на этой планете ей можно было оказать лишь первую помощь.

Сам Денвере руководил ремонтными работами — в конце концов, «Кукарача» была его кораблем. Половина экипажа деятельно трудилась над оплавившимися, практически спаявшимися дюзами, ремонтировала аварийные системы — в общем, делала все возможное, чтобы подготовить судно к полету. Денвере позволил Саксону как знающему инженеру быть неофициальным прорабом, хотя каждый раз, когда он сталкивался с транспортировщиком, в глазах капитана появлялся лед.

Что касается Хилтона, он вместе со второй половиной экипажа собирал урожай парайна. Они использовали вакуумные уборочные машины и длинные гибкие транспортеры, доставляющие груз в трюм «Кукарачи»; понадобились две недели упорного труда, чтобы полностью загрузить судно. К этому времени ремонтные работы тоже были завершены, и Денвере уже проложил курс на Силенус.

Хилтон сидел в машинном отделении вместе с Тс'сс и Саксоном. Он открыл грузовой отсек, заглянул туда и снова закрыл его.

— Капитан не передумал, — сказал он. — Мы летим на Силенус. Я никогда там не был.

— А я был, — откликнулся Тс'сс. — Как-нибудь расскажу при случае.

Саксон сердито фыркнул.

— Тогда ты знаешь, какая там гравитация, Тс'сс. Я там тоже не был, но заглянул в справочники. Силенус окружают в основном планеты-гиганты, и выйти из гиперпространства в обычное в плоскости эклиптики невозможно, потому что ее там просто нет. Это безумие. Прокладывая курс к Силенусу, нужно учитывать гравитацию дюжины хаотически разбросанных планет, да и о притяжении звезды забывать не следует. Вы же понимаете, мистер Хилтон, «Кукарача» этого не выдержит.

— Понимаю, — ответил Хилтон. — Удача и без того слишком долго улыбалась нам, и, конечно, снова искушать ее не следует. Еще одна попытка может стоить нам жизни. Корабль просто развалится на части. Однако капитан в это не верит.

— Он не в своем уме, — сказал Саксон. — Мне известны пределы прочности любой машины — их можно рассчитать математически, а этот корабль всего лишь машина. Или вы согласны с капитаном Денверсом? Может, вы тоже воображаете, что «Кукарача» живая?

Саксон явно и думать забыл о дисциплине, но Хилтон понимал, в каком напряжении пребывает сейчас вся команда.

— Нет, это, конечно, машина. И мы оба знаем, что уже пришлось выдержать кораблю. Если мы пойдем на Силенус, то… — Он сделал жест, показывающий, что им всем крышка.

— Капитан Денвере говорит: «Идем на Силенус», — пробормотал Тс'сс. — Не бунт же нам поднимать, мистер Хилтон?

— Можно сделать кое-что получше, — ответил Хилтон. — Уйти в гиперпространство, промчаться с потоком и снова вынырнуть. Но где, вот вопрос? Любая планета или солнце с достаточно мощной гравитацией раздавит нас. Проблема в том, что для капитального ремонта «Кукараче» нужно попасть поближе к цивилизации. Если мы срочно не сделаем ремонт, нам конец. По-моему, существует единственный выход, Саксон. Сесть на астероид.

— Почему?

— Потому что это нам по силам. Гравитация там самая незначительная. Мы, правда, не сможем радировать о помощи, поскольку для того, чтобы сигнал дошел куда-нибудь, понадобятся годы. Только гиперпространство способно перенести нас достаточно быстро. Кстати… на астероидах есть нуль-транспортировочные станции?

Саксон открыл рот… и снова закрыл.

— Да. Есть одна в системе Ригеля. Далеко от солнца. Но капитан Денвере ни за что не согласится.

Хилтон снова открыл грузовой отсек. Оттуда повалил серый дым.

— Это парайн, — сказал он. — Вентилятор загоняет дым в каюту капитана. Капитан Денвере будет плавать в волнах нирваны до самой посадки на астероид в системе Ригеля, Саксон.

Последовала короткая пауза. Хилтон вдруг стукнул кулаком по пульту.

— Давай рассчитаем курс. Чем скорее мы доберемся до Ригеля, тем скорее вернемся на Землю… через нуль-транспортировочную станцию.

Как ни странно, именно Саксон заколебался.

— Мистер Хилтон, погодите минуточку. Транспортировщики… я знаю, ведь я работал на них… они очень крутые ребята. Ну, в смысле, деловые. Чтобы воспользоваться их передатчиком, вам придется выложить изрядную сумму.

— Но ведь они в состоянии транспортировать целый гиперкорабль? Или он слишком велик для переброски?

— Нет, они могут расширить поле до огромных размеров. Я не то имею в виду. Я хочу сказать, они потребуют оплаты и вытянут из вас все, что можно. Вам придется отдать им по меньшей мере половину груза.

— Оставшегося все равно хватит, чтобы оплатить капитальный ремонт.

— Да, но еще они наверняка захотят узнать, где вы нашли парайн. И поскольку деваться вам некуда, вы в конце концов все им выложите. А это будет означать, что очень скоро прямо там, на той планете, где мы были, появится нуль-транспортировочная станция.

— Думаю, так оно и будет. — Хилтон пожал плечами. — Но старушка снова сможет летать. Когда капитан увидит ее после капитального ремонта, он поймет, что это был единственный выход. Поэтому давай-ка займемся делом.

— Напомните мне рассказать вам о Силенусе, — сказал Тс'сс.


Лунная ремонтная станция поражала своими размерами. Кратер был накрыт прозрачным куполом, а под ним на специальных опорах покоились гиперкорабли. Они прилетают сюда разбитыми, поломанными, а уходят чистыми, гладкими, сильными — готовыми к новому полету в Большую Ночь. «Кукарача» тоже была здесь: не скрипящая развалина, какой она приземлилась на астероид Ригеля, но восхитительная леди, блестящая и прекрасная. Высоко над ней, прислонившись к перилам, стояли Денвере и Хилтон.

— Она готова к полету, — лениво протянул Хилтон. — И выглядит неплохо.

— Не благодаря тебе, мистер.

— Тьфу! Если бы я вас не одурманил, мы бы сейчас были уже покойниками, а «Кукарача» плавала бы в космосе в виде скопления обломков. А теперь только гляньте на нее.

— Да… Ну, она и впрямь выглядит хорошо. Однако больше ей не возить парайн. Это была моя золотая жила. Если бы ты не назвал транспортировщикам координаты планеты, все досталось бы нам. — Денвере состроил гримасу. — Теперь они оборудуют там станцию, и никакие гиперкорабли им не соперники.

— В галактике много миров.

— Конечно. Конечно. — Глаза Денверса вспыхнули, и он опустил взгляд.

— Куда вы полетите теперь, капитан?

— Что тебе за дело? Ты же согласился работать на транспортировщиков, верно?

— Еще бы! Я встречаюсь с Саксоном через пять минут. Мы собираемся подписать контракты. Хватит с меня глубокого космоса. И все же… куда вы собираетесь?

— Не знаю, — ответил Денвере. — Может, полетаю вокруг Арктура и посмотрю, не подвернется ли что-нибудь…

Долгое время Хилтон молчал. Потом он заговорил, не глядя на капитана.

— Вы случайно не собираетесь сделать остановку на Канисе?

— Смотри, как бы тебе не опоздать, — вместо ответа сказал Денвере.

Хилтон перевел взгляд на огромный гиперкорабль внизу.

— Старушка всегда была хорошим, честным судном. Никогда не преступала пределы дозволенного. Всегда летала верным курсом. Это будет очень скверно — если она станет возить рабов с Арктура на рынок на Канисе. Конечно, это незаконно, но я хочу сказать другое. Это отвратительное, грязное дело.

— Я не спрашиваю у тебя совета, мистер! — вспыхнул Денвере. — Никто не собирается перевозить рабов!

— Надо полагать, вы и парайн разгружать на Силенусе не собирались? Вы могли получить за него хорошую цену в Медицинском центре, но наркоторговцы на Силенусе заплатили бы в шесть раз больше. Да, Тс'сс рассказал мне. Он бывал на Силенусе.

— Да заткнись ты! — буркнул Денвере.

Хилтон откинул голову и бросил взгляд вверх, в бескрайнюю тьму.

— Даже проигрывая сражение, лучше драться честно. Знаете, чем это может закончиться?

Денвере тоже поднял взгляд и, по-видимому, увидел в пустоте нечто такое, что ему не понравилось.

— Что мы можем противопоставить транспортировщикам? — вопросил он. — Нужно же как-то зарабатывать.

— Есть легкий, но грязный путь, и есть честный, но трудный путь. У старушки прекрасный послужной список.

— Ты не человек глубокого космоса. И никогда им не был. Убирайся! Мне нужно собрать экипаж!

— Послушайте… — начал Хилтон, но вдруг оборвал себя. — А, черт с вами! Я ухожу.

Он повернулся и пошел прочь по длинному стальному коридору.

Тс'сс и Саксон пили виски с содовой в «Полумесяце». Через окно им был виден крытый ход, который вел к ремонтной станции, и за ним скалы на краю кратера, темными силуэтами вырисовывающиеся на фоне усеянной звездами тьмы. Саксон взглянул на часы.

— Он не придет, — сказал Тс'сс.

Саксон нетерпеливо передернул плечами.

— Нет. Ты ошибаешься. Конечно, мне понятно твое желание остаться на «Кукараче».

— Да, я стар. Это единственная причина.

— Но Хилтон-то молод. И он умница. Его ждет большое будущее. Вся эта пустая болтовня о необходимости цепляться за идеалы… Может, для капитана Денверса такое и сгодится, но не для Хилтона. Он не влюблен в гиперкорабли.

Тс'сс медленно поворачивал в своих странных пальцах бокал.

— Знаешь, ты кое в чем ошибаешься, Саксон. Я не буду больше летать на «Кукараче».

Саксон пристально посмотрел на него.

— Но я думал… Почему?

— Я умру в пределах тысячи земных часов, — ответил Тс'сс. — Когда придет время, я спущусь в пещеры селенитов. Немногим известно об их существовании, и лишь некоторые из нас знают тайные пещеры, святые для нашей расы места. Но я знаю. Я пойду туда, чтобы встретить смерть, Саксон. Это сильнее меня — я должен умереть в своем собственном мире. Что касается капитана Денверса, он останется верен своему делу — как наш император Кейра и как ваш король Артур. Своим величием гиперкорабли обязаны людям, подобным капитану Денверсу. Теперь само дело мертво, но люди, которые придавали ему величие, не могут ему изменить. Иначе их корабли никогда не летали бы по всей Галактике. Поэтому Денвере останется на «Кукараче». А Хилтон…

— Он не фанатик! Он не останется. С какой стати?

— Наши легенды гласят, что император Кейра потерпел поражение, а его Империя была разрушена, — сказал Тс'сс. — Но он продолжал сражаться. И рядом с ним оставался лишь один, хотя он не верил в дело Кейры. Селенит по имени Джейлира. В ваших легендах был, кажется, сэр Ланселот? Он не верил в дело Артура, но был ему другом и потому оставался рядом. Да, Саксон, есть фанатики, сражающиеся за то, во что верят, — однако есть и другие, не верящие и сражающиеся во имя того, что кому-то может показаться гораздо менее значительным, сущим пустяком. Во имя того, что называют дружбой.

Саксон засмеялся и кивнул на окно.

— Ты ошибся, Тс'сс, — победоносно воскликнул он. — Хилтон не дурак. Вон он идет.

В окно была хорошо видна высокая фигура Хилтона. Он прошел мимо окна и исчез из поля зрения. Саксон повернулся к двери.

Последовала пауза.

— А может, не такой уж это и пустяк, — продолжал Тс'сс. — Поскольку все проходит — и Империя селенитов, и королевский двор Артура, и гиперкорабли. В итоге Большая Ночь забирает все. Но так уж заведено с начала времен… Что это? — На этот раз Тс'сс указал на окно.

Саксон наклонился вперед, чтобы лучше видеть, и под некоторым углом смог разглядеть Хилтона, неподвижно застывшего на ступенях. Проходившие мимо толкали его, но он ничего не замечал. Хилтон думал.

Саксон и селенит увидели выражение неуверенности на его лице. Потом его лицо внезапно прояснилось. Хилтон криво улыбнулся. Наконец-то он разобрался с самим собой. Он повернулся и быстро зашагал туда, откуда пришел.

Саксон не сводил взгляда с широкой спины, удаляющейся в направлении ремонтной станции, где ждали Денвере и «Кукарача». Хилтон возвращался в то место, которого никогда по-настоящему не покидал.

— Сумасшедший! Идиот! — воскликнул Саксон. — Нет, это просто немыслимо! Никто не отказывается от работы у транспортировщиков!

Тс'сс наградил его мудрым, невозмутимым взглядом.

— Ты веришь в это, — сказал он. — Нуль-транспортировка много значит для тебя. Нуль-транспортировка нуждается в таких людях, как ты, — чтобы расти и развиваться, чтобы обрести величие. Тебе повезло, Саксон. Ты на гребне волны. Пройдет сто лет — ну, может г двести — и ты окажешься в положении Хилтона. Тогда ты поймешь.

Саксон удивленно посмотрел на него.

— Что ты имеешь в виду?

— Нуль-транспортировка сейчас набирает силу, — мягко ответил Тс'сс. — Она станет по-настоящему великой — благодаря таким людям, как ты. Но и для нее тоже когда-нибудь настанет конец.

Он пожал плечами, глядя нечеловеческими фасеточными глазами на мерцающие над краем кратера точки света, которые, пусть и недолгое время, отчаянно противостояли Большой Ночи.

А ДВЕ ЛУЧШЕ Перевод Б. Жужунавы

Брюс Тинни как раз намазывал на гренок джем, когда раздался крик дяди Вилбура. Это не был крик боли — скорее, торжествующий вопль, победная песнь необузданного восторга.

Послышался тихий щелчок, и красное мерцание в тостере у локтя Тинни погасло.

Крокетт, дворецкий, повар и мастер на все руки, продолжал разливать кофе. Выражение его бледного лица с крупными чертами оставалось все таким же бесстрастным. Ничто не могло нарушить душевное равновесие Крокетта. Для этого он слишком долго проработал у дяди Вилбура.

Брюс Тинни, хорошо сложенный молодой человек с некрасивым, но приятным лицом и бледно-голубыми глазами, вздохнул.

— Опять он что-то соорудил, — заметил он с набитым ртом.

— Сэр?

— Дядя. Ты знаешь, о чем я. Над чем он работал на этот раз?

— Мистер Ван Дилл не ставит меня об этом в известность, сэр. Не могу сказать.

© Перевод Б. Жужунавы.

Тинни прожевал гренок.

— По-моему, он говорил о каком-то четырехмерном устройстве. Бог знает, что это такое! Интересно, сколько он будет отсутствовать на сей раз?

— Боюсь, и этого не могу сказать, — холодно ответил Крокетт.

Тут дверь распахнулась, и появился Вилбур Ван Дилл, низкорослый, точно гном, с морщинистым лицом орехового цвета и взлохмаченной седой шевелюрой.

Он ворвался в кухню с выражением необузданной ярости на лице и пустой бутылкой в руке.

— Крокетт!

— Да, сэр?

— Это все бренди, что имеется в доме?

— Да, сэр.

— В таком случае, я ухожу, — заявил дядя Вилбур. — Брюс, позаботься обо всем, пока меня не будет. Никогда не думал, что закончу эту проклятую машину. Ха!

Тиннй проглотил гренок и торопливо встал.

— Дядя Вилбур! — запротестовал он. — В вашем возрасте…

— Не грех и расслабиться, — прервал его Ван Дилл. — Не спорь со мной, молокосос. Вот будь у тебя хоть четверть моего ума, тогда ты имел бы право рот раскрывать… Этого следовало ожидать, — забормотал он, злобно глядя на пустую бутылку. — Великий ученый. Перенапрягся. Такая концентрация. Должен расслабиться… Теперь заткнись и не докучай мне. Я вернусь.

— Но… — начал Тинни.

— И не прикасайся ни к чему в моей лаборатории! — исчезая за дверью, бросил через плечо Ван Дилл. — Ты же известный растяпа!

Он хлопнул дверью с такой силой, что Тинни, размышлявший об особенностях характера дяди, чуть не подавился гренком. Этот человек и впрямь был великим ученым. Его нить накаливания для электрических лампочек потрясала воображение, а холодильник, который он изобрел, даже принес ему небольшую прибыль.

Однако дядя Вилбур определенно не был образцом пристойности, и именно этим были вызваны возражения Тинни. Сам он по характеру, скорее, походил на мышь, и его шокировал тот факт, что после каждого успешного эксперимента дядя Вилбур испытывал потребность расслабляться, обходя местные бары и накачиваясь спиртным.


Быть секретарем дяди — отнюдь не синекура, с грустью подумал Тинни. А теперь еще это новое устройство… что оно собой представляет? Что-то, имеющее отношение к четвертому измерению. Дядя Вилбур объяснял ему, правда, весьма расплывчато, да и Тинни не слишком прислушивался. Он вообще плохо разбирался в машинах.

Появился Крокетт, с полной бутылкой.

— Я забыл о ней, — заявил он. — Мистер Ван Дилл уже ушел?

Вздохнув в ответ на кивок Тинни, он поставил бутылку в буфет. И замер со зловещим видом, пока молодой человек, съежившись под его холодным взглядом, торопливо допил кофе и скомкал салфетку.

— Ну, э-э… наверное, вам стоит проверить пробки. — Тинни встал. — Дядя Вилбур устроил короткое замыкание.

— Да, сэр. Немедленно этим займусь.

С тяжелым сердцем Тинни вышел из кухни. Проходя мимо дядиной лаборатории, он остановился. Лучше посмотреть, все ли там в порядке. Однажды начался пожар, и рассеянный Ван Дилл этого не заметил. Тинни открыл дверь и заглянул внутрь.

Все вроде бы как обычно, если не считать устройства странной формы посреди комнаты. Больше всего оно походило на огромную телефонную будку, со стенками лишь с двух сторон. На полу «будки» лежала шляпа дяди Вилбура.

Аккуратность была одним из пунктиков Тинни, поэтому он без раздумий бросился подобрать шляпу. Но стоило ему войти в будку и наклониться, послышался странный щелкающий звук, и на него хлынул красный свет.

Крокетт сменил предохранитель, и машина включилась!

Тинни тряхнуло, он повалился вперед и схватился за первые попавшиеся рычаги управления на стене. Под его руками повернулись какие-то верньеры. Возникло необыкновенное ощущение, будто он находится одновременно в двух местах. Будто существуют два Брюса Тинни!

Потом они слились. Устройство пронзительно загудело. Два Тинни снова распались, пошатываясь, вышли из будки и на одно ужасное мгновение замерли, уставившись друг на друга.

Да… теперь их было двое. Точные копии.

Красное мерцание все еще омывало будку. Словно сговорившись, оба Тинни метнулись обратно, бросились к рычагам управления и принялись наобум их дергать. Поставить диски набора в прежнее положение, вот что нужно сделать…

Снова послышалось щелканье. Обоих Тинни притянуло друг к другу, возникло неописуемое ощущение слияния, и, хватая ртом воздух, Брюс Тинни — снова в единственном числе — выскочил из дьявольского устройства.

Он едва не влип! Ох, лучше держаться подальше от изобретений дяди Вилбура. По счастью, на этот раз все обошлось.

Постепенно успокаиваясь, Тинни поднял руки и пригладил растрепавшиеся волосы. Это было ошибкой. На мгновение им овладело странное ощущение, будто кто-то стоит за спиной и протягивает руки, как бы собираясь прикрыть ими Тинни глаза и сказать:

— Угадай, кто это?

Молодой человек обернулся со вполне оправданным раздражением. Он был один. Недоумевая, он перевел взгляд на свои руки…

У него было четыре руки. Ей-ей! У него было четыре руки!


Тинни замер, вытаращив глаза. Верхние руки выглядели как обычно. Вторые вылезали из подмышек, прорвав тонкий шелк пижамной рубашки. Мелькнула мысль, что в таком виде он, должно быть, смахивает на какую-то восточную богиню.

Четыре руки!

Пошатнувшись, Тинни рухнул в кресло, до крайности обеспокоенный. Посмотрел на будку. Это все она сотворила, конечно. Дядя Вилбур… проклятый дядя Вилбур!

По-видимому, эта четырехмерная штука, в числе прочего, может удваивать людей. Дублировать атомную структуру или что-то в этом роде. Операция наверняка обратима, но лишь если точно знать, как это сделать. Тинни облизнул губы.

Встал, медленно подошел к будке и… остановился. А если он совершит новую ошибку? Она может оказаться роковой. В прошлый раз два Брюса Тинни сжались до одного, но с лишними руками. Чего доброго, один Брюс Тинни съежится до половины человека!

Нет, лучше не пытаться. Как выключить машину? Черт ее знает… Красный свет в будке все еще горел, в воздухе слышалось слабое гудение. Тинни снова сел и задумался.

Дядя Вилбур, вот кто сейчас нужен. Только он может устранить результаты такого… в высшей степени неприятного развития событий. Две лишние руки! Господи! Тинни закрыл глаза.

— Крокетт! — позвал он, но тут же почти пожалел об этом, испытывая естественное нежелание демонстрировать дворецкому свое новообретенное уродство.

Однако в коридоре уже послышались шаги Крокетта. Тинни машинально спрятал нижние руки за спину, стараясь, чтобы их не было видно спереди.

— Сэр?

— М-м… Ты имеешь представление, куда ушел дядя Вилбур?

— Нет, сэр. Не имею.

В какой-нибудь кабачок, скорее всего, с горечью подумал Тинни. Притон самого низкого пошиба, где собираются одни пьяницы. Черт побери, почему дядя Вилбур не может вести себя как нормальный человек? Это нечестно с его стороны — сбежать и оставить племянника в таком состоянии. Уже не в первый раз у Тинни возникло страстное желание послать дядю к черту.

Но он, конечно, не мог этого сделать. У него не было ни гроша. Дядя Вилбур содержал его. Если бы только Тинни смог раздобыть хотя бы тысячу… этого хватит, чтобы купить магазинчик на Семьдесят второй улице. Там он был бы счастлив, на свой спокойный манер, и не вляпывался бы постоянно в истории вроде этой.

А ведь Ван Дилл может вернуться аж через несколько дней!

— Спасибо, Крокетт, — сказал Тинни, и дворецкий ушел.

И что теперь? Не разыскивать же дядю Вилбура, будучи в таком виде!.

Хотя… почему бы и нет? Лишние руки нетрудно спрятать под пальто. Может, все еще не так уж и скверно. Тинни встал со вздохом некоторого облегчения.

Теперь нужно принять душ…

С бритьем возникли некоторые трудности, но зато тереть спину оказалось фантастически легко. Тинни не торопился. Лучше пусть дядя Вилбур успеет нагрузиться и будет в хорошем настроении, а то еще откажется возвращаться в лабораторию.

Поскольку Тинни встал поздно, было уже около двух часов, когда он начал спускаться по лестнице, полностью приведя себя в порядок и спрятав лишние руки под пальто. На улице стояла жара, но что поделаешь…

Крокетт пререкался в дверях с дородным мужчиной с воинственной физиономией.

— Сожалею, сэр. Мистера Ван Дилла нет дома.

— Да? А это кто спускается по лестнице, в таком случае? Прочь с дороги! — И мужчина отпихнул дворецкого в сторону.

Тинни торопливо нырнул в ближайшую дверь, ведущую, как выяснилось, в лабораторию. Гость, однако, моментально нашел молодого человека. Его физиономию украшали сломанный нос, развесистые уши и крошечные, глубоко сидящие глазки.

При виде Тинни у него сделался разочарованный вид.

— Ты не Ван Дилл, — проворчал он, но тут же просиял. — Может, родственник? А?

— Я… э-э… я племянник мистера Ван Дилла. Чем могу помочь? — с ощущением некоторой неловкости спросил Тинни.

— Ага! А я Твистер Хаггерти. Час назад твой дядя врезал мне ногой в задницу. — Сжав кулаки, он двинулся на Тинни.

— Ох! — Тинни поспешно отступил. — Это же был мой дядя, не я! Понимаете разницу?

— Все я понимаю, что нужно. Дедок выбежал из бара, прежде чем я успел подняться, но я разузнал, кто он такой. И пришел сюда, чтобы выбить ему зубы. Раз его нет дома, я подожду. Но его родственнички мне тоже не нравятся. Поэтому пока что, чтоб скоротать время, я выбью зубы тебе.

— Послушайте, — взволнованно сказал Тинни. — По-моему, вы кое-чего не понимаете. Я вам ничего не сделал!

— Зато я тебе сделаю! — радостно объявил Хаггерти, продолжая медленно приближаться.

— Крокетт! — позвал Тинни.

Никакого ответа. Дворецкий, как обычно, смылся при первых признаках опасности. Тинни медленно отступал.

— Я вас предупреждаю… — начал он, но закончить не смог.

Твистер Хаггерти, похожий на хищную горгулью, усмехнулся.

— У меня бой сегодня вечером. Мой импресарио сказал, чтобы я постарался не вляпаться в неприятности. Ну а из-за твоего дяди я в них вляпался. И раз его здесь нет, я отыграюсь на тебе.

— Нет… — безнадежно промямлил Тинни, и тут Хаггерти ринулся вперед.

Тинни пискнул, сделал шаг назад и на что-то наткнулся. Пока он пытался сохранить равновесие, здоровяк обрушился на него. Тинни автоматически обхватил его руками. Всеми четырьмя. Пальто распахнулось, и лишние руки выскочили из-под него, словно щупальца осьминога.

— Эй! — завопил Хаггерти, но сказать не успел больше ничего.

…Поскольку оба они, потеряв равновесие, свалились прямо в четырехмерную машину дяди Вилбура.


Тинни снова испытал чувство головокружения и неприятного сдавливания, которое, впрочем, быстро прошло. Усилием воли он заставил себя выскочить из будки, готовясь встретить нападение Хаггерти…

Но того нигде не было.

— Ну и ну! — прошептал голос в ухо Тинни. — Ну и ну! Забавное ощущение. Какого…

На правую щеку что-то давило. Воротник, как выяснилось, был разорван. Где же Хаггерти?

Медленно поворачиваясь, Тинни оказался напротив висящего на стене большого зеркала. И в ужасе замер.

Его испугал не вид собственного лица, достаточно знакомый. Оказывается, на нем была одежда Хаггерти. Но это было еще не самое худшее.

Отражающееся в зеркале тело имело две головы. Одна принадлежала Тинни, а другая Хаггерти. Обе вырастали из плеч, щека к щеке — как это бывает у сиамских близнецов. Кошмарное зрелище!

Небритый подбородок Хаггерти царапал челюсть Тинни. Рот и глаза воинствующего здоровяка были широко распахнуты и с каждым мгновением раскрывались все шире.

Потом Хаггерти повернул голову. Тинни сделал то же самое. Два лица столкнулись нос к носу, после чего Хаггерти издал хрюкающий звук и отключился. Глаза у него закатились, голова безвольно свесилась Тинни на грудь.

Что касается самого Тинни… ну, он сознания не потерял, однако почувствовал сильное головокружение. Хватая ртом воздух, он ринулся на террасу, рывком открыл буфет и достал бутылку, которую поставил туда Крокетт. Откупорил ее и рухнул в кресло.

Бренди обожгло горло, на глазах выступили слезы. Однако, скорее всего, именно оно спасло его от безумия.

— Господи всемогущий, — пробормотал Тинни, закрыл глаза и сделал большой глоток. — Ничего не произошло. Не нужно думать об этом. Я… Интересно, сколько мне потребуется выпить? Дядя Вилбур пьет много. Думаю, меньше чем двумя бутылками мне не обойтись.

Тинни в жизни не пробовал спиртного, если не считать стакана портвейна, которым его однажды в детстве лечили от колик.

Как человек здоровый, он накачивался алкоголем, не испытывая ни позывов к рвоте, ни даже тошноты, и к тому времени, когда бутылка наполовину опустела, почувствовал, что в состоянии открыть глаза.

Пошатываясь, он подошел к дивану, сел, откинул голову своего компаньона к стене и накрыл ее подушкой. Если это… это создание задохнется… ну, все к лучшему. Хотя, конечно, этого не произойдет. Две головы снабжала кислородом всего одна пара легких, которые работали безупречно.

Он хлебнул еще бренди и оглядел себя. Почему на нем одежда Хаггерти? Внимательное обследование показало, что и тело его было телом Хаггерти.

Эта ужасная четырехмерная машина! Она была настроена на сжатие и делала свое дело поистине фантастическим способом, хотя явно не слишком совершенным. «Кто я теперь — два человека или один?» — спрашивал себя Тинни.


Бессвязные мысли бродили у него в голове. «Одна голова хорошо, а две лучше», — вдруг пришло ему на ум. Он засмеялся. И задумался о том, как еще можно использовать дядину машину. Если, скажем, кошка принесет котят, можно не топить их, а засунуть в будку и включить ее. Бац — и останется всего один котенок!

— Способ сокращения народонаселения, — хрипло сказал он и выронил бутылку.

Она разбилась.

Тинни между тем сделал еще одно открытие. У него по-прежнему было четыре руки. Четыре руки и две головы. И тело Хаггерти. Тинни решил, что ему требуется еще бренди. Пожалуй, имеет смысл отправиться на поиски дяди Вилбура.

Тут объявился Крокетт и с презрительным видом оглядел комнату. Поскольку голову Хаггерти прикрывала подушка, ничего особенно ужасного он не заметил.

— Этот джентльмен ушел, сэр?

— Жен… тлемен? Ага… ну да, — ответил Тинни.

— Вы уронили бутылку, сэр, — ледяным тоном заметил Крокетт.

Уязвленный, Тинни поднял на него взгляд. Ему никогда не нравился дворецкий.

— Ага. Я… ур-р-ронил бутылку, эт-то точно. И еще у меня четыре руки.

— Боюсь, вы пьяны…

Крокетт не закончил, внезапно смертельно побледнев. Молодой человек был, несомненно, пьян, но также не вызывало сомнений, что его ужасные слова соответствуют действительности. У него действительно было четыре руки, и все они тянулись к Крокетту, жадно царапая пальцами воздух.

— О-о-о… — только и сказал Крокетт.

— И лишняя голова. Мой дружок. Очень близкий. — Тинни схватил Хаггерти за волосы и откинул подушку, демонстрируя лицо. — Сейчас он, кажется, уснул, но это не беда. Поприветствуй джентльмена, Крокетт. — Он встал и шагнул вперед.

Дворецкий молчал. Лицо его приобрело зеленоватый оттенок. Пьяный Тинни почувствовал себя счастливым.

— Пожмем друг другу руки, — продолжал разглагольствовать он. — Я имею в виду и свои новые руки. Обе. Вот правая. — Он сжал руку дворецкого, а другой парой рук внезапно схватил его за горло.

Это доконало Крокетта. Завопив от ужаса, он вырвался и бросился бежать. Тинни засмеялся.

— Нужно найти дядю Вилбура. И раздобыть еще бутылку. Постой-ка! Я не могу выйти в таком виде. Пойдут разговоры. Нельзя, чтобы люди видели, что у меня четыре руки.

Не замечая прорех в цепи своих рассуждений, он нашел второе пальто и надел его, прикрыв лишние руки. Уже на пороге он вспомнил о голове Хаггерти. Тот все еще был без сознания; возможно, теперь еще и под воздействием алкоголя, которым пропитался Тинни.

Тинни попытался использовать пальто, чтобы прикрыть голову Хаггерти, но ничего не получилось. Выпуклость выглядела слишком подозрительно, да и пальто все время соскальзывало. На столике в коридоре Тинни увидел сверток, и тут его осенила идея. Он пошел на кухню, отыскал упаковочную бумагу и полностью обернул ею голову Хаггерти, закрепив липкой лентой.

Под бумагой Хаггерти не задохнется. А со стороны они будут смотреться так, словно Тинни просто несет на плече тяжелый сверток. Чтобы было совсем похоже, он прижал «сверток» рукой, как будто придерживая его.

Теперь он выглядел вполне сносно. Можно двигаться дальше. Что Тинни и сделал. Остановив такси, он поехал в деловой центр города. Обнаружив в кармане Хаггерти туго набитый бумажник, Тинни счел, что без зазрения совести может воспользоваться его содержимым. Когда человеку требуется выпивка… ну, она ему требуется. Спиртное, как выяснилось, — отличная штука< Почему никто прежде не рассказывал ему об этом?

На самом деле, если бы Тинни был трезв, он, вполне вероятно, оказался бы на грани безумия. Но он был определенно пьян, и еще он совершенно точно знал, что дядя Вилбур маг и волшебник во всем, что касается науки. Что дядя рассказывал ему вчера? С трудом, но Тинни все же кое-что припомнил.

«Организмы естественным образом склонны стремиться к слиянию… Моя машина может дублировать атомную структуру, но действовать нужно очень осторожно. Я могу получить двух кроликов или половину кролика. Или трех кроликов и ухо… Когда я даю машине задний ход, то могут получиться кролик и несколько лишних ушей. Они, скорее всего, будут на кролике, хотя… физиологическое единство…»

Да, физиологическое единство, вот именно… что бы это ни означало.

Завидев бар, Тинни велел таксисту остановиться. Бар назывался «Зеленый чулок», и дядя как-то упоминал о нем. «Чулок» обслуживал спортивный клуб, давним членом которого был дядя Вилбур. Он немало времени висел на телефоне, разговаривая с неизвестным человеком по имени Джо и делая с его помощью ставки.


Брюс Тинни вошел в бар и приказал подать бутылку бренди. Бармен, крупный человек с подозрительным выражением лица, пристально посмотрел на него.

— Будете пить здесь? — спросил он.

— Конечно. Может, и еще понадобится. Кто знает?

Тинни сделал чересчур экспансивный жест, его пальто взметнулось, и лишние руки зашевелились под ним.

— А-а-а… Ладно. Значит, здесь. Ну, ну! — Бармен с заговорщицким видом наклонился к нему. — Кто у вас под пальто? Цыпочка?

— Цыпочка? — Тинни налил себе бренди и уставился на бармена. — Что вы имеете в виду?

Однако в этот момент внимание того привлек новый феномен.

— Какого дьявола вы таскаете на плече этот сверток? Он у вас что, пришпилен?

Как назло, сверток упал вперед, на грудь Тинни, и повис там. Слабый голос произнес:

— Водки. Неразбавленной.

— Ладно. — Бармен автоматически дернулся, собираясь выполнить заказ, но тут же уставился на Тинни. — Это вы сказали?

— Нет, — ответил Тинни.

Одновременно другой голос произнес:

— Да.

— Послушайте, приятель. — Бармен оперся локтями о стойку. — Я не хочу неприятностей, понятно? Я тружусь, как каторжный, и терпеть не могу розыгрышей. Если хотите бренди, так и говорите. Если хотите водки, будет вам водка. Но…

— О черт! — взвыл слишком хорошо знакомый голос. — Я ослеп! Слепой, как летучая мышь! Помогите!

Сверток на груди Тинни яростно затрясся. Бармен поспешно отступил, вооружившись открывалкой.

— Чревовещатель, да? Я… Господи!

Лишние руки Тинни вырвались из-под пальто, и все четыре замолотили по воздуху, словно крылья ветряной мельницы. Они сорвали бумагу с головы Хаггерти, и показалось его лицо, багровое, с пылающим яростью взглядом..

— Что за дурацкая идея — обмотать мне голову бумагой? — взорвался он.

Голос у него звучал хрипло, поскольку он был пьян не меньше Тинни.

Единственный — кроме Тинни — клиент в баре, сидящий в углу худой человек, поднялся, зашаркал к стойке и похлопал Тинни по плечу.

— Прошу прощения, — сказал он, — но, по-моему, у вас две головы.

— Господи, конечно! — выпалил бармен. — Только гляньте на них!

— Вы тоже их видите? — У худого посетителя отвисла челюсть. — А я… я подумал, что это мне спьяну чудится. О-о-о… — Он потерял сознание и рухнул на пол.

— Водки! — потребовал Хаггерти.

— Сию секунду! — откликнулся бармен. — Водка. Вот.

Он поставил на столик бутылку, стакан и на цыпочках попятился прочь, бормоча себе под нос, что нужно подняться наверх и прилечь. На протяжении многих лет он не пил ни капли. Может, все дело в алкогольных парах? Нет, лучше убраться отсюда подобру-поздорову…

Он ушел, оставив двухголового Тинни и распростертое в беспамятстве тело.

Головы повернулись друг к другу, и потом, как бы по общему согласию, четыре руки метнулись вперед и схватили бутылки: Тинни с бренди, Хаггерти с водкой. Некоторое время слышны были лишь булькающие звуки.

Довольно долго.

— Смешно, — заявил в конце концов Хаггерти. — Мне все время кажется, что у меня две головы.

— Ничего смешного, — уныло отозвался Тинни. — Это все мой дядя виноват. Тот, который врезал вам по заднице. Помните?

— Что-то я не въезжаю. Не будь я пьян, наверно, хлопнулся бы в обморок.

Вообще-то вид у Хаггерти и так был не ахти. Тинни вздохнул.

— Машина, которая имеет какое-то отношение к четвертому измерению.

— А-а! Наука! — кивнул Хаггерти с таким видом, будто это объясняло все.

— Я вам все растолкую, просто выслушайте меня, — сказал Тинни.

Что он и попытался сделать, прихлебывая из бутылки. В конце концов Хаггерти вроде бы понял, в чем дело, хотя и весьма смутно.

— Наука. Хоть не черная магия, и то хорошо. Я, знаешь ли, не дурак и готов поверить тебе на слово. В особенности, раз ты говоришь, что твой дядя может снова привести нас в порядок. И все же… две головы!

— И четыре руки, — из чистой зловредности напомнил Тинни.

— Нужно срочно найти твоего дядю!

— Нам нельзя выходить на улицу в таком виде. Одному из нас нужно снова обернуть голову.

Хаггерти задумался.

— Пошарь-ка за стойкой. Может…

Они нашли холстяной мешок, затягивающийся шнурком. Не слишком охотно, но Хаггерти согласился, чтобы мешок натянули ему на голову.

— Я могу видеть сквозь него, — сообщил он. — А ты меня видишь?

— Нет. Вид такой, будто я несу на плече мешок, вот и все. Куда пойдем?

— Давай попробуем в «Павлин». Угол Пятнадцатой и Седьмой авеню.

Тинни спрятал лишние руки и, пошатываясь, покинул заведение. Оттого что теперь он был не один, на душе у него полегчало. Как-то незаметно для себя он тоже стал обращаться к Хаггерти на «ты». Теперь оставалось лишь найти дядю Вилбура…

Увы. В пять часов Хаггерти потребовал сделать перерыв.

— У меня сегодня бой. Давай на всякий случай позвоним к тебе домой.

— Бой? Как же…

— В «Парке». Я уже заявлен. Вольная борьба. Противник — Тарк Зорион.

— Ну я позвоню дяде Вилбуру.

Однако тот все еще не вернулся. Тинни застонал.

Поиски продолжались, но тщетно. В конце концов Хаггерти остановился рядом с кофейней.

— Послушай, — сказал он. — Я непременно должен драться сегодня вечером. И времени уже почти не осталось.

— Разве можно бороться в таком виде?!

— Почему бы и нет? — упрямо гнул свое Хаггерти.

— Две головы… и четыре руки!

— В правилах ничего не говорится о том, сколько можно иметь рук. А на твою голову натянем этот мешок. Никто ничего и не заметит. — В голосе Хаггерти зазвучали жалобные нотки. — Знаю я их… Они решат, что я намеренно увильнул от последнего боя. Импресарио разозлится. Если я не явлюсь, мне конец.

— Ты с ума сошел!

— У меня бой сегодня вечером, — упрямо повторил Хаггерти. — И отличный шанс выиграть… с четырьмя-то руками. Так или иначе, я там буду. Ты не пострадаешь.

Он продолжал убеждать Тинни, и в конце концов это ему удалось. Тот даже начал склоняться к мысли, что идея не так уж плоха. Человек с четырьмя руками практически обречен победить в вольной борьбе!

— Нам нужно протрезветь, — сказал Хаггерти. — Пошли выпьем кофе. Вот туда! — Он стянул мешок со своей головы и нацепил на голову Тинни. — Давай какое-то время я побуду за главного.

Что ж, это было справедливо. Тинни почти отключился. Стал дремывать, изредка просыпаясь и глядя сквозь мешок. Сквозь холстину и впрямь все было видно.

От кофе, усвоенного общим желудком, прояснились обе головы. Тинни проснулся и взбодрился. У него возникла идея. Он растолковал ее Хаггерти, и они отправились искать телефонную будку.

Сначала попытались дозвониться дяде Вилбуру, но того по-прежнему дома не было. Вышколенный Крокетт высказал предположение, что, возможно, он в «Парке», где сегодня вольная борьба.

— Это мне не пришло в голову, — сказал своему компаньону Тинни. — Мы можем найти его там.

— Очень надеюсь на это, — пробормотал Хаггерти. — Грязный…

— Тс-с! Я пытаюсь вспомнить нужный номер.


И наконец Тинни его вспомнил — номер человека по имени Джо, через которого дядя Вилбур делал ставки. Молодой человек набрал номер.

— Джо?

— Да. Кто говорит?

— Брюс Тинни.

— А-а, племянник мистера Ван Дилла. Что случилось?

— Я хочу поставить на сегодняшнее сражение. На Твистера Хаггерти. Вы можете… м-м… можете сделать это?

— На Твистера… на этого алкоголика?! От имени кого? Вашего дяди?

— Нет. От моего. Я располагаю секретной информацией.

— Ну-ну, — скептически заметил Джо. — Буду рад помочь. Сколько? Соотношение восемь к одному.

— Двести долларов, — выдавил из себя Тинни.

Именно столько он накопил, мучительно ограничивая себя во всем, — в надежде, что когда-нибудь наберет достаточно, чтобы купить магазинчик. И сейчас рисковал всем!

Нет никакого риска, заверил его Хаггерти.

— Ладно. Две сотни. На Твистера, — сказал Джо.

— Хорошо.

Тинни повесил трубку и полностью расслабился, окончательно передав бразды правления Хаггерти.

Сквозь пелену дремы он едва замечал яркие огни, пропахшую потом раздевалку, обрушившиеся на Хаггерти бесчисленные вопросы, его ответы. Хаггерти не разговаривал ни с кем, кроме своего импресарио. И отказывался объяснить тому, откуда у него взялись лишние руки и что это за мешок на плече.

— Пусть себе лежит. Это же не против правил?

— Конечно, но…

Потом настал момент, когда Хаггерти перешагнул через канаты. Тинни проснулся и посмотрел сквозь мешок. Толпа ахнула при виде необычных физических особенностей борца.

— Фальшивые? Ну конечно. А выглядят, как настоящие. Чтоб мне сдохнуть…

На ринг вышел Тарк Зорион, плотный, густо заросший волосами, с лицом свирепого убийцы. Тинни содрогнулся.

— Не переживай, — прошептал Хаггерти. — Предоставь все мне. Дело верное, с четырьмя-то руками.

И буквально тут же знакомый хриплый голос что-то прокричал из первого ряда. Тинни повернул голову и посмотрел сквозь мешок. Это был дядя Вилбур, с бутылкой и пакетом арахиса в руках.

Ну конечно, он купил у спекулянта билет в первый ряд. Дядя Вилбур никогда не пропускал поединков в «Парке».

Однако Хаггерти тоже увидел его.

В его горле зародился глубокий, клокочущий звук. Он встал, перемахнул через канаты и рванулся к дяде Вилбуру.

— Хаггерти! — завопил Тинни. — Ради бога!

Слишком поздно. Хаггерти уже душил Ван Дилла. Лицо старика налилось краской. Тинни прикладывал неимоверные усилия, чтобы заставить руки слушаться себя. Увы, сейчас они подчинялись лишь Хаггерти.

Дядя Вилбур поднял бутылку и с размаху опустил ее на голову борца.

Глаза Хаггерти остекленели, голова свесилась вперед. Он был в нокауте… отключился.


Возникло всеобщее смятение. Тинни, снова обретя власть над своим телом, сумел удержаться на ногах. Вокруг столпились люди, осыпая его вопросами.

— Что тебе в голову взбрело? Ты не пострадал? — вырвался вперед импресарио Хаггерти.

Голова борца свесилась на грудь, глаза были закрыты. Голова Тинни, ясное дело, все еще оставалась в мешке. Он мог видеть сквозь него… и то, что он видел, не утешало.

Он машинально вернулся на ринг и уселся на свой стул.

— Хаггерти! — яростно зашептал он. — Очнись! Очнись же, говорю тебе!

Он всеми четырьмя руками захлопал борца по щекам. Для зрителей это выглядело так, как будто Хаггерти сидит, свесив голову, и бьет себя по лицу в попытке прочистить мозги.

Дядя Вилбур, который, по-видимому, не пострадал, снова устроился на своем месте. Тинни тяжело задышал — до него дошел весь ужас его положения.

Им начала овладевать паника. Нет, такого просто не может быть. Он, Брюс Тинни, сидит тут в спортивных трусах, с двумя головами и четырьмя руками, напротив Тарка Зориона…

Публика ревела. Вспомнив о своих двух сотнях долларов, Тинни проклял Хаггерти.

— Очнись! — тяжело дыша, прошептал он.

Никакого ответа.

И что теперь? Бежать, очевидно… Но это означало бы для Тинни утрату двухсот долларов — и всех надежд на будущее. Хаггерти мог в любой момент прийти в себя. Если бы только Тинни смог до тех пор продержаться против Тарка…

Почему бы и нет? В конце концов, у него четыре руки!

Да, он выдержит. Пока Хаггерти не очнется и не возьмет все на себя… если, конечно, к тому времени Тинни не убьют.

Имелись и кое-какие плюсы. Он располагал мускулистым телом борца. И четырьмя руками. Ну…

Бой начался. Поначалу особых проблем не возникало, если не считать выражения тупого изумления на физиономии Тарка и криков публики.

Хаггерти боролся, свесив голову на грудь. Люди спрашивали себя, как он может видеть, что делает. Его голова пьяно моталась из стороны в сторону. И еще вопрос: почему мешок из белой холстины у него на плече не падает? А эти четыре руки!

Тарк справился со своим изумлением и начал наступать. Он кинулся на Тинни и попытался одолеть его сразу, кавалерийским наскоком. Однако никогда прежде ему не приходилось бороться с противником с четырьмя руками. Это было все равно что пытаться отшвырнуть от себя осьминога.

Плотно обхватив Тарка, на манер паука, Тинни медленно, но верно утягивал его тело вниз и в конце концов повалил.

Тарк был так потрясен, что Тинни легко взял над ним верх. Борец сумел отшвырнуть своего жуткого противника, но четыре руки помогли Тинни быстро перекувырнуться. Прежде чем Тарк смог подняться, Тинни бросился на него и с силой прижал к полу всеми четырьмя руками. Судья хлопнул Тинни по спине.

Первый раунд закончился. Тарк был весь в мыле. Тинни вернулся на свое место и зашипел:

— Хаггерти! Очнись!

В новом раунде Тарк снова атаковал Тинни и на этот раз сбил с ног, но Тинни откатился в сторону. Когда он вскочил, Тарк прыгнул на него ногами вперед, и на туловище Тинни словно обрушился удар парового молота. Он упал.

Тарк вспрыгнул на него, отжимая плечи к полу. Судья был в затруднении; определить, где точно у Тинни плечи, оказалось нелегко.

Тем не менее этот раунд выиграл Тарк Зорион.

Пошатываясь, Тинни встал. Пот обжигал ноздри.

— Хаггерти! — выдохнул он.

По-прежнему никакой реакции. Голова Хаггерти свесилась вперед. Зрелище было из ряда вон — борец бежит по краю ринга, с белым мешком на плече, по-видимому, глядя исключительно себе под ноги, а его преследует Тарк Зорион.

Публика засвистела и зашикала.

Видно сквозь мешок было плохо, и в какой-то момент Тинни столкнулся с Тарком. Не успел он отпрыгнуть в сторону, как Тарк мощным ударом свалил его с ног и вскочил ему на грудь. Судья подбежал поближе.

Тинни действовал, повинуясь импульсу. Выбросив вверх одновременно все четыре руки, он подсунул ладони под подбородок Тарка и со всей силой оттолкнул его.

Тот упал на спину, Тинни вскочил и навалился на него. Руки и ноги сплелись в тесный клубок.

Возможно, сильнее всего на Тарка подействовал вид покачивающегося над ним лица Хаггерти, явно пребывающего в отключке. Как бы то ни было, нервы у Тарка не выдержали. Он прямо на глазах терял всякое самообладание, истерически вопя и практически не оказывая сопротивления, когда Тинни прижимал его плечи к обтянутому парусиной полу.

— Уберите его от меня! — визжал несчастный Тарк. — Это дьявол! Зомби! Помогите!

Тинни почувствовал хлопок по спине. Встал и, покачиваясь, вернулся в свой угол.

Рев публики разнесся по всему «Парку». Шляпы полетели в воздух. Никогда прежде не было на этом ринге такой необычной схватки.

— Уф! — произнес знакомый голос. — Что произошло? Кто-то ударил меня? — Хаггерти вскинул голову. — А-а, понятно. Теперь я этим займусь, парень, а ты просто расслабься. Я разделаюсь с Тарком, не дав ему выйти из угла.

Сдерживая злость, Тинни заскрипел зубами и торопливо прошептал, что произошло.

— Да ну? Ты молодец! Спасибо!

Хаггерти поднялся, вышел на середину площадки и пожал сам себе руки. Все четыре.

Журналисты и зрители бросились к рингу. Заметив, что дядя Вилбур пробирается к проходу, Тинни снова зашептал Хаггерти.

— А? — откликнулся тот. — Ладно.

— Ты все понял? Затащи его в такси, отвези домой и добейся, чтобы он снова пропустил нас через свою четырехмерную машину, но в обратном направлении. После этого мы разделимся. Дядя Вилбур может сделать это… если захочет.

— Захочет, не сомневайся, — угрюмо пообещал Хаггерти и двинулся вперед, расталкивая толпу. — Пропустите меня! — ревел он, точно бык. — Дайте пройти! Мне надо кое с кем повидаться.

Тинни, чувствуя себя в безопасности в холстяном мешке, с удовольствием расслабился. Все хорошо. Ван Дилл вернет их с Хаггерти в нормальное состояние. Больше того — он, Тинни, выиграл бой! Двести долларов, при соотношении восемь к одному… этого хватит, чтобы купить магазинчик и начать обустраиваться.

Все просто отлично.

Тинни усмехнулся. Старая поговорка права: одна голова хорошо, а две лучше!

НАЗОВЕМ ЕГО ДЕМОНОМ Перевод Д. Громова и О. Ладыженского

1
Прошло много времени, прежде чем она вернулась в Лос-Анджелес и проехала мимо дома бабушки Китон. Собственно, он мало изменился, но то, что в 1920 году представлялось ее детскому взору элегантным особняком, сейчас выглядело большим нелепым сооружением, покрытым чешуйками серой краски.

По прошествии двадцати пяти лет чувство опасности исчезло, но осталось настойчивое и непонятное ощущение тревоги, как в те времена, когда Джейн Ларкин, девятилетняя худая большеглазая девочка, со столь модной тогда челкой, была прислана в этот дом.

Оглядываясь назад, в те времена, она могла припомнить одновременно и слишком много, и слишком мало. Когда в тот июльский день 1920 года Джейн вошла в гостиную с зеленой стеклянной люстрой, ей пришлось обойти всех членов семьи и поцеловать каждого: бабушку Китон, чопорную тетю Бетти и четырех дядей. Она ни секунды не сомневалась, когда пошла к новому дяде, такому отличному от остальных.

Остальные дети внимательно наблюдали за ней. Они знали; и они поняли, что она тоже знает — но сразу ничего не сказали. Джейн обнаружила, что и она также не может упомянуть о беде, пока они сами не заведут об этом разговор.

Таково было свойственное детям понятие об этике. Но тревога ощущалась во всем доме. Взрослые лишь смутно чувствовали, что что-то не так. Дети, как поняла Джейн, ЗНАЛИ.

Позже они собрались на заднем дворе, под большой финиковой пальмой. Джейн машинально теребила свое ожерелье и ждала.

Она видела, как другие обменивались взглядами, говорившими: «Думаете, она и в самом деле заметила?» Наконец Беатрис, старшая, предложила сыграть в прятки.

— Ты должна ей сказать, Би, — влез тут же маленький Чарльз.

Беатрис пристально посмотрела на Чарльза.

— Сказать ей? О чем? Ты, Чарльз, с ума сошел.

Чарльз настаивал, хотя и не очень уверенно:

— Ты знаешь.

— Держите при себе свои тайны, — сказала Джейн, — но я все равно знаю, в чем дело. Он — не мой дядя.

— Видите?! — вскричала Эмилия. — Она тоже заметила. Я же говорила вам, что она заметила!

— Смешно, — бросила Джейн.

Она прекрасно знала, что тот человек в гостиной не ее дядя, никогда им не был, и что он усиленно притворялся — достаточно умело для того, чтобы убедить взрослых, — будто он всегда был тем, за кого себя выдает. Но ясным, лишенным предвзятости взглядом не достигшего зрелости существа Джейн могла видеть то, что было недоступно любому взрослому. Он был каким-то… пустым.

— Он приехал недавно, — сообщила Эмилия, — около трех недель назад.

— Трех дней, — поправил ее Чарльз, пытаясь помочь.

Однако его измерение времени не зависело от календаря. Он измерял время, сообразуясь со значительностью событий, и понятие «день» не служило для него стандартом. Когда Чарльз был болен или когда шел дождь, время для него тянулось медленно; когда же он совершал веселые прогулки в Океанском парке или играл на заднем дворе, время бежало гораздо быстрее.

— Это было три недели назад, — твердо сказала Беатрис.

— Откуда он приехал? — спросила Джейн.

Снова обмен взглядами.

— Не знаю, — осторожно ответила Беатрис.

— Он пришел из большого дупла, — сказал Чарльз. — Оно такое круглое и внутри все сверкает, как рождественская елка.

— Не ври, — одернула его Эмилия. — Ты что, видел это собственными глазами?

— Нет. Ну, может, только краешком.

— И они ничего не заметили?

Джейн имела в виду взрослых.

— Нет, — покачала головой Беатрис.

Все дети посмотрели в сторону дома, размышляя о непостижимости взрослых.

— Они ведут себя так, будто он всегда был здесь. Даже бабушка. Тетя Бетти сказала, что он здесь был еще до меня, но я-то знаю, что это неправда.

— Три недели, — сказал Чарльз, меняя мнение.

— Он всех их заставил чувствовать себя больными, — заметила Эмилия. — Тетя Бетти все время пьет аспирин.

Джейн размышляла. Подобные факты делали положение тревожным. Дядя трех недель от роду? Возможно, взрослые всего лишь притворяются, как они иногда это делают, руководствуясь своими непонятными взрослыми мотивами. Но почему-то такое предположение не казалось убедительным. Детей подобными штуками не обманешь.

Теперь, когда лед растаял и Джейн уже перестала выглядеть чужой, Чарльз пришел в большое волнение.

— Скажи ей, Би! Настоящую тайну, ты же знаешь. Можно мне показать ей Дорогу Из Желтого Кирпича? Пожалуйста, Би! А?

Снова повисло молчание. Чарльз слишком много выболтал. Джейн, конечно, знала про Дорогу Из Желтого Кирпича — она вела через всю Страну Оз, от Мертвой пустыни прямо к Изумрудному городу.

После продолжительного молчания Эмилия кивнула.

— Да, мы должны ей сказать, — подтвердила она. — Только она может напугаться. Там так темно.

— Ты сама испугалась, — подтвердил Бобби. — В первый раз ты даже заплакала.

— И вовсе нет!.. Все равно, тогда она сможет поверить…

— А в последний раз, — похвастался Чарльз, — я протянул руку и коснулся короны.

— Это не корона, — возразила Эмилия. — Это он, Рутгедо.

Джейн подумала о дяде, который не был настоящим дядей, и вообще был ненастоящим.

— Он — Руггедо? — спросила она.

Дети сразу поняли, кого она имела в виду.

— О нет, — сказал Чарльз, — Руггедо живет в погребе. Мы даем ему мясо, красное и мокрое. Оно ему нравится. Он жрет — чав-чав!

Беатрис глянула на Джейн, и та кивнула в сторону домика, маленькой сторожки с хитроумным замком, а потом она очень ловко перевела разговор на другую тему. Началась игра в ковбоев и индейцев, и Бобби, ужасно вопя, помчался вокруг дома…

В хижине приятно пахло акацией, запах которой сочился сквозь щели. Беатрис и Джейн, тесно прижавшись друг к другу, слушали затихающие вдали индейские кличи. Беатрис выглядела на удивление взрослой.

— Я рада, что ты приехала, Джейн, — сказала она. — Малыши ничего не понимают, а это просто ужасно!

— Кто он?

Беатрис содрогнулась.

— Не знаю. Думаю, он живет в погребе. — И, немножко посомневавшись, добавила: — Но до него вполне можно добраться и через чердак. Я бы его жутко боялась, если бы малыши не были настолько… Они как будто вообще не придают этому значения.

— Но, Би, кто он такой?

Беатрис повернула голову и посмотрела на Джейн так, как будто не могла или не хотела отвечать ей. Как будто ей что-то мешало, какая-то невидимая стена, но, поскольку это было действительно важно, она пересилила себя.

— Я думаю, Руггедо — то же самое, что и он, — промолвила она, имея в виду Неправильного Дядю. — Даже знаю, что это наверняка так. Они оба — одно и то же. Чарльз и Бобби так говорят, а они не ошибаются. Они куда лучше меня знают. Они ведь младше… Трудно объяснить, в общем, это нечто вроде прыгалсов. Помнишь?

Прыгалсы. Раса неприятных существ, живущих в пещере по дороге в Страну Оз. Они умели снимать свои головы с плеч и кидаться ими в путников. Джейн сначала не поняла, что имеет в виду Беатрис, но потом сообразила. Ну конечно, ведь это очевидно. Прыгалсы умели делать так, чтобы голова их находилась в одном месте, а туловище — в другом. Но обе части принадлежали одному и тому же прыгалсу.

Конечно, дядя-фантом имел и голову, и тело. Но Джейн сумела лишь смутно осознать возможную двойственность его натуры — одна из частей уверенно двигалась по дому, являясь источником странной злобы, а другая, безымянная, гнездились в погребе и ждала красного мяса.

— Чарльз знает об этом больше остальных, — сказала Беатрис. — Это он обнаружил, что мы должны кормить Руггедо. Мы пробовали и другую пищу, но оказалось, что требуется именно сырое мясо. А если мы прекратим его кормить, должно произойти что-то ужасное! Мы, дети, это понимаем.

Джейн даже не спросила как. Дети обладали своего рода телепатией, которую принимали как само собой разумеющееся.

— Они не знают, — сказала Беатрис, — и мы не можем им сказать.

— Не можем, — согласилась Джейн.

Две девочки посмотрели друг на друга, беспомощные перед лицом известной проблемы не достигших зрелости существ — той проблемы, что мир взрослых слишком сложен, чтобы можно было его понять, из-за чего детям приходится быть осторожными.

Взрослые — всегда правы. Они — раса чужих.

К счастью для детей, они оказались перед лицом опасности сплоченной группой.

Случись это с одним ребенком, он мог бы впасть в шок. Но Чарльзу, которому принадлежала честь открытия, было всего шесть лет. Он был еще достаточно мал, так что обычный процесс перехода в психически неустойчивое состояние был для него невозможен.

— И они болеют с тех пор, как он появился, — сказала Беатрис.

Джейн это уже заметила. Волк может спрятаться среди стада овец незамеченным, но овцы будут нервничать, сами не понимая, в чем источник этой нервозности.

Дело тут было в настроении. Даже он поддался этому настроению, чувству тревоги, ожидания, ощущению того, что что-то не так — хотя и непонятно что, но для него это был только камуфляж. Джейн знала наверняка: он не хотел привлекать внимания отличием от избранного им эталона, заключенного в человекообразную оболочку.

Джейн сразу приняла объяснение Беатрис. Дядя был… пустым. Того, кто сидел в погребе, звали Руггедо, и его следовало регулярно кормить сырым мясом, чтобы не случилось Нечто…

Ряженый, взявшийся неизвестно откуда, он обладал властью, но у него были и ограничения. Очевидные доказательства его власти принимались безоговорочно.

Дети — реалисты. Им не казалось невероятным, что среди них появился странный и голодный нечеловек — ведь он был.

Он пришел откуда-то. Из времени, из пространства или из некоего укрытия. Он никогда не обладал человеческими чувствами — дети легко видят подобные вещи. Он очень умело притворялся, будто он — человек, и разум взрослых создал искусственные воспоминания о его прежнем существовании. Взрослые думали, будто помнят его. Взрослые распознают мираж, ребенок — обманывается. Мираж же интеллектуальный обманет взрослого — но не ребенка.

Власть Руггедо не могла распространяться на их умы, ибо, с точки зрения взрослого, дети не были ни достаточно зрелыми, ни достаточно нормальными. Беатрис, самая старшая, боялась. У нее начало развиваться воображение.

Маленький Чарли испытывал состояние, близкое к восторгу. Бобби, самый младший, уже откровенно скучал.

Возможно, позже Беатрис могла бы припомнить, как выглядел Руггедо, но остальные не помнили ничего — ибо они шли к нему по очень странной дороге и каким-то образом менялись на то время, что были с ним. Он принимал или отвергал еду, лишь это было фактом. Наверху тело прыгалса притворялось человеческим, в то время как голова его лежала в маленьком ужасном гнезде, сделанном из свернутого пространства, так что он был невидим и недостижим для любого, кто не знал, как отыскать Дорогу Из Желтого Кирпича.

Кем же он был? Не прибегая к стандартным сравнениям — а в этом мире их нет, — сущность его определить нельзя. Дети думали о нем как о Руггедо. Но он не был толстым полукомичным королем гномов, неизменно пребывающим в расстроенных чувствах.

Он никогда им не был.

Назовем его демоном.

Как имя-символ, оно включает в себя слишком много и слишком мало. Но оно подойдет.

По своим физическим качествам он был чудовищем, иным, сверхсуществом.

Но, следуя его поступкам и желаниям, назовем его демоном.

2
Несколькими днями позже Беатрис спросила у Джейн:

— Сколько у тебя с собой денег?

— Четыре доллара тридцать пять центов, — ответила Джейн, исследовав содержимое своего кошелька. — Папа дал мне пять долларов на вокзале. Я купила жареной кукурузы и… ну, еще разное.

— Послушай, до чего же я рада, что ты приехала!

Джейн тяжело вздохнула. Само собой разумелось, что свойственные детям принципы социализма будут применены и в данной тесной группке. Маленький капитал Джейн принадлежал не одному из ее членов, но всем, вместе взятым.

— Нам страшно нужны деньги, — сказала Беатрис. — Бабушка поймала нас, когда мы брали мясо из холодильника, и больше мы этого делать не можем. Но на твои деньги мы можем купить много еды. Для него.

И никто даже не подумал о том неизбежном моменте, когда капитал этот должен был истощиться. Четыре доллара тридцать пять центов казались по тем временам крупной суммой. И потом, не нужно ведь покупать дорогое мясо — главное, чтобы оно было сырым и красным.

Девочки шли по затененным акациями улицам. Кое-где акации уступали место пальмам и перечным деревьям. Беатрис купила два фунта мяса, а еще двадцать центов истратила на содовую.

Когда они наконец вернулись домой, то застали там обычное воскресное сонное царство.

Дяди Саймон и Джеймс пошли за сигаретами, дяди Лью и Берт читали газеты, тетя Бетти вязала крючком. Бабушка Китон читала «Журнал для молодежи», выискивая всякие пикантные места. Девочки остановились за расшитыми портьерами и заглянули в комнату.

— Входите, малышки, — сказал Лью.

У него был глубокий густой голос.

— Карикатуры видели? Матт и Джефф хороши. И Спарк Плаг…

— Для меня достаточно хорош только мистер Гибсон, — сказала бабушка Китон. — Он настоящий художник. Его люди похожи на людей.

Дверь с шумом распахнулась, и на пороге появился дядя Джеймс — толстый, улыбающийся, явно довольный жизнью после нескольких кружек пива. За ним, подобно олицетворению честности, вышагивал дядя Саймон.

— Во всяком случае, хоть тихо, — сказал он, бросив кислый взгляд в сторону Джейн и Беатрис. — Иногда дети устраивают такой шум и гам, что я не слышу даже собственных мыслей.

— Бабушка, а где малыши? — спросила Джейн.

— Думаю, на кухне, дорогая. Им для чего-то понадобилась вода.

— Спасибо.

Две девочки пересекли комнату, в которой ощущались первые признаки неосознанного смятения. Овцы чувствовали присутствие волка, но пока что его обличье было достаточно эффективным. Овцы не знали…

Младшие были в кухне, увлеченно обрабатывая водой и кистями черно-белые рисунки-комиксы. Когда покрываешь газетную страницу водой и красками, рождаются чудеснейшие рисунки. Влага выявляла на свет различные краски, пастельные — но удивительно чистые, подобные тем, что можно найти на японских цветах, растущих в воде, или на китайских бумажных коробочках с крошечными призами внутри.

Беатрис продемонстрировала пакет от мясника.

— Два фунта, — сказала она. — У Дженни были деньги, а лавка Мертона сегодня как раз открыта. Вот я и подумала…

Эмилия с увлечением продолжала свое занятие. Чарльз вскочил.

— Пойдем сейчас, да?

Джейн встревожилась.

— Не знаю, стоит ли мне идти. Я…

— Я тоже не хочу, — сказал Бобби.

Это было уже предательством. Чарльз объявил, что Бобби боится.

— Вовсе нет. Просто мне неинтересно. Я хочу играть во что-нибудь другое.

— Эмилия, — мягко проговорила Беатрис, — этот раз ты можешь пропустить.

— Нет, я пойду. — Эмилия подняла взгляд от рисунков. — Я не боюсь.

— А я хочу посмотреть на огоньки, — сказал Чарльз.

Беатрис повернулась к нему.

— Ты говоришь неправду, Чарльз. Никаких огоньков там нет.

— Есть. По крайней мере, иногда.

— Нет.

— Есть. Просто ты глупая и не можешь их увидеть. Пойдем его кормить.

Само собой разумелось, что сейчас командовала Беатрис. Она была старше, и она, как почувствовала Джейн, боялась больше всех, даже больше Эмилии.

Они пошли наверх. Беатрис несла пакет с мясом; она уже разрезала бечевку. Очутившись в верхнем коридоре, они сгрудились у двери.

— Вон туда нам надо, Джейн, — с оттенком гордости сообщил Чарльз. — Мы должны подняться на чердак. В потолке ванной есть опускающаяся-лестница. Нужно взобраться на ванну и дотянуться до нее.

— Но мое платье… — с сомнением в голосе протянула Джейн.

— Ты не испачкаешься. Идем.

Чарльз хотел быть первым, однако он был слишком мал. Беатрис вскарабкалась на край ванны и потянула за кольцо в потолке. Круглая дверь заскрипела, и медленно, с некоей величавостью, сверху спустилась лестница и встала возле ванны. Наверху было темно. Слабый свет едва пробивался сквозь чердачные окна.

— Идем, Джейн, — странным шелестящим шепотом сказала Беатрис.

И они, как отважные акробаты, принялись карабкаться вверх.

На чердаке было тепло, тихо и пыльно; в лучах света танцевали пылинки.

Беатрис двинулась вперед по одной из балок. Джейн внимательно смотрела на нее.

Беатрис не оглядывалась и ничего не говорила. Лишь чуть погодя опустила руку за спину и призывно помахала, и тогда Чарльз, шедший за ней следом, ухватился за ее пальцы. Потом Беатрис достигла доски, ведущей на другое стропило. Она прошла по доске, затем вдруг остановилась и вместе с Чарльзом вернулась назад.

— Ты все делала не так, — разочарованно сказал Чарльз. — Ты думала о неверных вещах.

Лицо Беатрис казалось неестественно белым в слабо-золотистом свете.

Джейн встретилась взглядом с кузиной.

— Би…

— Все правильно, нужно думать о чем-нибудь другом, — быстро проговорила Беатрис. — Идем.

Она снова двинулась по балке; Чарльз шел за ней по пятам и бормотал что-то ритмически-механическое, монотонное:

Раз-два — вот халва,
Три-четыре, заплатили,
Пять-шесть — можно есть…
Беатрис исчезла.

Семь-восемь — пить просим…
Чарльз исчез.

Бобби, всем своим видом выражая неудовольствие, последовал за ними. И он тоже исчез.

Эмилия слабо пискнула.

— О, Эмилия! — выдохнула Джейн.

— Я не хочу туда идти, Джейн! — тоненьким голосом пожаловалась ее младшая кузина.

— Так не иди. Останься здесь.

— Не могу! — вскрикнула Эмилия. — Но я… Я не буду бояться, если ты пойдешь следом за мной. Мне всегда кажется, будто кто-то крадется за мной и вот-вот схватит. Но если ты обещаешь идти следом, я не буду бояться.

— Обещаю, — ответила Джейн.

Повеселевшая Эмилия двинулась по мостику из доски.

На этот раз Джейн смотрела особенно внимательно. И все же она не видела, как Эмилия исчезла. Вот она была… а потом — раз, и ее не стало.

Джейн шагнула вперед, но голос, донесшийся снизу, заставил ее остановиться:

— Джейн!

Голос принадлежал тете Бетти.

— Джейн!

На сей раз окрик был более громким и решительным.

— Джейн, ты где? Иди сюда!

Джейн стояла не шевелясь и смотрела на доску-мостик. Пусто, никого. Ни следа Эмилии и других детей.

Чердак внезапно превратился в место, полное странной угрозы. Но все равно нужно было идти, потому что она обещала…

— Джейн!

Джейн покорно спустилась по лестнице и последовала на зов тети Бетти. Женщина с суровым ртом недовольно поджала губы.

— И где, скажи на милость, ты была? Джейн, я ведь зову тебя и зову?!

— Мы играли, — ответила Джейн. — Я тебе нужна, тетя Бетти?

— Я бы не стала утверждать обратного, — сказала тетя Бетти. — Я вяжу воротник — для твоего платья, между прочим. Иди сюда, нужно примерить. Как ты выросла, девочка!

После этого началась бесконечная возня с булавками, повороты туда-сюда, а Джейн думала не переставая об Эмилии, об испуганной Эмилии, оставшейся на чердаке.

В эту минуту Джейн ненавидела тетю Бетти, но мысль о побеге даже не мелькнула у нее в голове. Ведь взрослые обладают правом абсолютной власти.

С точки зрения поддержания родственных связей в этот момент не было ничего важнее возни с воротником. По крайней мере, с точки зрения взрослых, правящих этим миром.

А Эмили, одна, испуганная, шла по мостику, который вел куда-то…

Дяди играли в покер. Тетя Гертруда, водевильная актриса, неожиданно приехавшая на несколько дней, болтала с бабушкой Китон и тетей Бетти в гостиной.

Тетя Гертруда была маленькой и хорошенькой, в высшей степени очаровательной. Она была полна нежной хрупкости, а ее вкус к жизни наполнял Джейн восхищением. Но сейчас она казалась подавленной.

— В этом доме у меня все время бегают мурашки по коже, — заявила она и сделала вид, будто хочет хлопнуть Джейн по носу сложенным веером. — Привет, милое личико! Ты почему не с другими детьми?

— Да так, устала немножко… — ответила Джейн.

Она не переставала думать об Эмилии. Прошел почти час с тех пор, как…

— А вот я в твоем возрасте никогда не уставала, — сказала тетя Гертруда. — Так вот, слушайте дальше. Три дня, и все время рядом этот ужасный человек! Ма, а я тебе рассказывала…

Голоса понизились.

Джейн следила за тем, как худые пальцы тети Бетти с неизменной скоростью цепляют крючком шелк.

— Это не дом, а просто морг, — произнесла внезапно тетя Гертруда. — Да что с вами со всеми случилось?! Кто-то умер?

— Все дело в воздухе, — отозвалась тетя Бетти. — Жара круглый год.

— А вот если бы тебе пришлось поиграть зимой в Рочестере, Бетти, моя девочка, ты бы радовалась теплому климату. Но все равно, дело не в этом. Я чувствую себя так, будто стою на сцене после поднятия занавеса.

— Это все твои фантазии, — сказала ей мать.

— Это все призраки, — буркнула тетя Гертруда и сразу замолкла.

Бабушка Китон внимательно посмотрела на Джейн.

— Поди-ка ко мне, малышка, — велела она.

Мягкие, уютные колени, державшие на себе стольких детей.

Джейн окунулась в это надежное тепло и попыталась забыть обо всем, оставить все заботы бабушке Китон. Но ничего не вышло.

Что-то в доме было не так, и тяжелые волны этого неправильного и ненужного исходили от источника тревоги, находившегося совсем рядом.

Неправильный Дядя. Голод и алчность, требующие пищи. Близость кровавого мяса дразнила его, когда он лежал в укрытии в своем страшном гнезде, где-то там, в другом мире, в том удивительном месте, куда отправились дети.

Он притаился там и жаждал еды, и он был здесь — пустой, алчный, жаждущий водоворот голода.

Он был двойным дядей. Он прятался за обличьем, но дети видели его насквозь.

Джейн закрыла глаза и теснее прижалась к плечу бабушки Китон.

Тетя Гертруда болтала странно напряженным голосом, как будто чувствовала присутствие рядом чего-то иного, и непонятное ощущение пугало ее.

— У меня премьера в Санта-Барбаре через пару дней… Мы… — говорила она. — Я… Да что же такое с этим домом, в конце концов?! Я сегодня нервная, как кошка!.. В общем, я хочу, чтобы вы все приехали на первое представление. Это музыкальная комедия. Меня повысили.

— Я уже видела «Пильсенского князя», — сказала бабушка Китон.

— Но не со мной же! Я уже забронировала комнаты в отеле. Ребятишки тоже поедут. Хочешь посмотреть, как играет твоя тетя, а, Джейн?

Джейн кивнула из-за бабушкиного плеча.

— Тетя, — внезапно спросила Джейн, — а ты всех дядей видишь?

— Конечно.

— Всех-всех? Дядю Джеймса, дядю Берта, дядю Саймона и дядю Лью?

— Всю компанию. А в чем дело?

— Это я просто так спросила.

Значит, тетя Гертруда тоже не заметила Неправильного Дядю. Правда, подумала Джейн, она никогда не отличалась наблюдательностью…

— А вот ребятишек я не вижу. Если они не поторопятся, то не получат подарков, которые я им привезла. Ни за что не догадаешься, что у меня для тебя есть, Дженни!

Но даже эти многообещающие слова едва достигли ушей Джейн. Ибо внезапно напряжение в воздухе разрядилось. Неправильный Дядя, мгновение назад бывший водоворотом голода, стал теперь водоворотом экстаза.

Где-то, каким-то образом, Руггедо наконец-то был накормлен. Где-то, каким-то образом, вторая половина двойного дяди пожирала кровавую пищу.

Колени бабушки Китон вдруг куда-то исчезли, и комната превратилась в кружащуюся темноту с крохотными подмигивающими огоньками — Чарльз называл их огнями рождественской елки, — а в центре этого вращения находилось ядро ужаса. Здесь, в этой исчезнувшей комнате, Неправильный Дядя был трубой, ведущей от того невероятного гнезда, где обитала другая его половина, и по этой трубе в комнату вливалось полное экстаза чувство его насыщения.

В это мгновение Джейн оказалась очень близко от других детей, стоящих, должно быть, возле вращающегося фокуса тьмы. Она почти ощущала их присутствие, почти касалась их рукой.

Потом темнота содрогнулась, крошечные огоньки соединились в одно свечение, и в сознании ее закружились невозможные воспоминания. Она была совсем рядом с ним. А он был безопасным, когда его кормили. Он не руководил своими мыслями, они лились, бесформенные, как у животного, и наполняли темноту. Мысли о красной еде и других временах и местах, где такую же красную еду протягивали ему другие руки.

Неслыханно! Воспоминания не касались Земли, они не касались этого времени и пространства. Он много путешествовал, этот Руггедо, и под многими личинами. Он вспоминал теперь, в потоке бесформенного расщепления, вспоминал, как разрывал меховые бока, пищавшие под его пальцами, вспоминал поток горячей красной жидкости, струившейся сквозь эти шкурки.

Ничего подобного Джейн не могла раньше даже вообразить.

Он вспоминал огромный двор, мощенный чем-то странным, и что-то яркое в цепях, в центре двора, и кольцо наблюдающих глаз, когда он вышел и направился к жертве.

Когда он вырывал свою долю из гладких боков, цепь клацала в такт его жевавшему рту.

Джейн попыталась закрыть глаза и не смотреть. Но видела она не глазами. Она испытывала чувство стыда и легкого отвращения, ибо тоже присутствовала на этом пиршестве вместе с Руггедо, ощущая сладкий вкус красного вещества, и луч экстаза пронзил ее голову так же, как и его.

— Вот и ребятишки идут, — донесся откуда-то издалека голос тети Гертруды.

Вначале Джейн не поняла смысла ее слов, но потом вдруг снова ощутила мягкость колен бабушки Китон и опять очутилась в знакомой обстановке.

— Не стадо ли слонов мчится по лестнице? — говорила тетя Гертруда.

Они бежали. Теперь Джейн слышала их.

Собственно, они создавали гораздо меньше шума, чем обычно. На полпути они замедлили бег, и до слуха Джейн донесся взрыв голосов.

Дети вошли. Беатрис была немного бледной, Эмилия — розовой, с припухшими глазами, Чарльз что-то взволнованно бормотал, а у Бобби, самого младшего, вид был угрюмый и скучающий. При виде тети Гертруды дети сразу оживились, хотя Беатрис успела обменяться с Джейн быстрым многозначительным взглядом.

Шум, возгласы, приветствия. Вернулись дяди. Началось обсуждение поездки в Санта-Барбару, но это напряженное веселье быстро перетекло в тяжелое молчание.

Ни один из взрослых не оглядывался, не бросал по сторонам подозрительных взглядов, но всех томило предчувствие чего-то плохого.

Только дети — даже тетя Гертруда не примыкала к их числу — сознавали полную пустоту Неправильного Дяди. Ощущали присутствие ленивого, вялого, полубессознательного существа. Внешне он имел убедительный человеческий облик, как будто никогда не сосредоточивал свой голод под этой крышей, никогда не позволял своим мыслям крутиться в сознании детей, никогда не вспоминал о красных влажных празднествах, происходивших в другие времена и в других местах.

Теперь он испытывал насыщение. Переваривая, он стал излучать медленные дремотные волны, и все взрослые зевали и удивлялись почему. Но даже теперь он был пустым, ненастоящим. Чувство «якобы-тут-и-нет-никого» не могло обмануть маленькие, пронзительные, повсюду проникающие сознания, которые видели Неправильного Дядю таким, какой он есть.

3
Позже, когда пришла пора ложиться спать, лишь Чарльз захотел поговорить о дяде. У Джейн было такое чувство, будто Беатрис немного выросла с начала дня. Бобби читал «Маугли» — или притворялся, что читает. Во всяком случае он с огромным удовольствием рассматривал картинки с изображением тигра Шерхана. Эмилия отвернулась к стене и делала вид, будто спит.

— Меня позвала тетя Бетти, — сказала Джейн.

Она ощутила молчаливый упрек.

— Я пыталась ускользнуть от нее так быстро, как только могла. Она хотела примерить на мне тот новый воротничок.

— О!

Извинение было принято, но Беатрис по-прежнему отказывалась общаться.

Джейн подошла к кровати Эмилии и обняла малышку.

— Ты сердишься на меня, Эмилия?

— Нет.

— Сердишься, я знаю. Но я ничего не могла сделать, дорогая.

— Все в порядке, — сказала Эмилия. — Неважно.

— Все сверкает и сияет, — сонным голосом произнес Чарльз, — как рождественская елка.

Беатрис круто повернулась к нему.

— Заткнись, Чарльз! — выкрикнула она.

Тетя Бетти просунула голову в комнату.

— В чем дело, дети? — спросила она.

— Ни в чем, тетя, — ответила Беатрис. — Мы просто играем.

Сытый, удовлетворенный, лежал он в своем гнезде. Дом стал тихим. Обитатели его заснули. Даже Неправильный Дядя спал, ибо Руггедо был хорошим притворщиком.

Неправильный Дядя не был фантомом, не был всего лишь проекцией Руггедо. Как амеба тянет к еде ложноножкой, так и Руггедо увеличился и создал Неправильного Дядю. Но на этом сходство кончалось. Ибо Неправильный Дядя не был эластичным расширением, которое можно было бы изъять по желанию.

Скорее он — оно было перманентной конечностью, как рука у человека. Мозг с помощью нервной системы посылает сигнал, рука протягивается, пальцы хватают — и вот она, еда. Правда, расширение Руггедо имело меньше ограничений. Оно не было постоянно связано законами человеческой плоти. Руку можно отдернуть назад, а Неправильный Дядя выглядел и действовал как человек, и только чистый, незамутненный взгляд мог проникнуть сквозь его личину.

Существуют законы, подчиняться которым должен даже Руггедо. Естественные законы мира связывают его до известных пределов. Существуют циклы. Жизнь мотылька-гусеницы подчинена циклам, и, прежде чем соткать кокон и претерпеть метаморфозу, гусеница должна есть, есть, есть. Изменение может произойти не раньше, чем придет время. И Руггедо не мог измениться раньше, чем закончится цикл. П потом произойдет другая метаморфоза, как это уже бывало в немыслимой вечности его прошлого — миллионы удивительных мутаций. Но в настоящее время он был связан законами идущего цикла. Вытянутую вперед ложноножку нельзя было втянуть. И Неправильный Дядя был ее частью, а она была частью Неправильного Дяди.

Тело прыгалса и голова прыгалса.

По темному дому гуляли все не прекращающиеся, не затихающие волны насыщения, медленно, почти незаметно ускорявшиеся и переходившие к той нервной пульсации алчности, что всегда следует за процессом пищеварения, завершая его.

Тетя Бетти повернулась на другой бок и начала посапывать. В другой комнате Неправильный Дядя, не просыпаясь, тоже повернулся на спину и тоже засопел.

Искусство мимикрии было развито очень хорошо…

И снова наступил день, и пульс дома изменился и по темпу, и по настроению.

— Если мы собираемся в Санта-Барбару, — сказала бабушка Китон, — то сегодня я хочу отвести детей к дантисту. Нужно привести в порядок их зубы, а с доктором Гувером трудно договориться даже насчет одного ребенка, не говоря уж о четырех. Джейн, твоя мама писала мне, что ты была у дантиста месяц тому назад, так что тебе идти не нужно.

После этих слов детей обуяла невысказанная тревога, однако никто из них ни жестом не выдал ее. Лишь когда бабушка Китон повела детей за ворота, Беатрис немного задержалась. Джейн стояла у дверей, глядя им вслед. Беатрис, не оглядываясь, протянула руку, схватила пальцы Джейн и сжала их.

И это было все.

Но ответственность была возложена.

Слова не требовались. Беатрис дала понять, что теперь заботы передавались Джейн. Ответственность лежала на ней.

Джейн не осмелилась надолго откладывать свои обязанности. Чуть ли не с каждой минутой взрослые становились все грустнее и грустнее, и она это ясно видела. Руггедо снова начинал испытывать голод.

Она наблюдала за своими двоюродными братьями и сестрами, пока те не исчезли за перечными деревьями. Через некоторое время рокот автобуса сообщил о том, что на их возвращение можно не надеяться. Тогда Джейн пошла к мяснику и купила два фунта мяса. Выпив содовой, она вернулась домой.

Сердце ее колотилось в груди, как маленькая птичка.

Взяв на кухне жестяной тазик, Джейн положила туда мясо и проскользнула в ванную. С такой ношей вскарабкаться на лестницу было довольно таки трудно, но она справилась. В теплом молчании, царившем под крышей, Джейн остановилась и стала ждать — она почти надеялась на то, что тетя Бетти снова позовет ее. Но ничьих голосов слышно не было.

Простой механизм предстоящих ей действий делал страх не таким острым. Кроме того, ей едва исполнилось девять. Но на чердаке было темно.

Вытянув одну руку в сторону, Джейн ступила на балку и шла, пока не достигла доски-мостика. Ступив на нее, она ощутила под ногами вибрацию.

Раз-два — вот халва,
Три-четыре — заплатили,
Пять-шесть — можно есть,
Семь-восемь…
Два раза у нее ничего не получалось, но на третий — удалось. Нужно было освободить голову от мыслей. Она пересекла мостик, свернула и…

В этом месте было сумрачно, почти темно… Здесь пахло холодом и сыростью подземелья. Ничуть не удивившись, она вдруг поняла, что находится глубоко внизу, возможно, под домом, а может, и очень далеко от него. Но она восприняла эту странность как должное. Она ничему не удивлялась.

Как ни странно, она словно бы знала, куда надо идти. Она шла по направлению крошечного, замкнутого пространства — и в то же самое время блуждала по пустынным, с низкими покрытиями, бесконечным, очень тусклым, пахнувшим холодом и влагой местам. О таких местах даже думать неприятно, не то что бродить по ним, имея при себе только тазик с мясом…

Оно нашло мясо приемлемым.

Позже, припоминая случившееся, Джейн так и не смогла определить, что же это было за оно. Она не знала, как предложить еду, не знала, как эта еда была принята. Не знала, как нашла его лежавшим посреди парадоксального пространства и утлости и грезящим об иных мирах и эрах.

Она лишь знала, что темнота снова закружилась вокруг нее, подмигивая маленькими огоньками, когда оно пожирало еду. Воспоминания перебегали из его разума в ее разум, как будто оба они были сделаны из единой ткани. На сей раз она видела все яснее. Видела огромное крылатое существо в блестящей клетке, она прыгнула вместе с Руггедо, ощутила биение крыльев, почувствовала взметнувшуюся в теле волну голода, живо вкусила жар, сладость, солоноватость упруго бившей струи.

Это было воспоминание, собранное из многих других событий. Другие жертвы бились, схваченные им, роняли перья, извивались. Когда он ел, все его жертвы сливались в воспоминаниях в единое огромное целое.

Самое сильное воспоминание было и последним. Джейн увидела сад, наполненный цветами, каждый из которых был ее роста. Фигуры, скрытые одеяниями с капюшонами, молча двигались среди цветов, а в чашечке гигантского цветка лежала жертва со светлыми волосами, и цепи на ней сверкали. Джейн показалось, будто она сама крадется среди этих молчаливых фигур, и что она — оно — Руггедо — в другой личине идет рядом, направляясь к тому, кто вот-вот умрет.

Это было его первое воспоминание о человеческой жертве. Джейн попыталась проникнуть дальше, узнать побольше. Моральные критерии не играли для нее никакой роли. Еда есть еда. Но затем воспоминание перешло в другую картинку, и она так и не узнала, чем все кончилось. Впрочем, это было и не нужно. У всех подобных воспоминаний лишь один конец. Возможно, это и хорошо, что Руггедо решил не задерживаться на этом моменте своих кровавых пиршеств.

Семнадцать-восемнадцать —
Пора собираться.
Девятнадцать-двадцать…
Она осторожно балансировала на балке, неся обратно пустой таз. На чердаке пахло пылью. Это помогло немножко разогнать красные пары, клубившиеся в ее воспоминаниях.

Когда дети вернулись, Беатрис просто спросила:

— Сделала?

Джейн кивнула. Табу по-прежнему было в силе. Вопрос этот обсуждался ими лишь в случае крайней необходимости. А томительный, вялый жар дома, удовлетворенная пустота Неправильного Дяди ясно показывали, что опасность снова на время отступила…

— Прочитай о Маугли, бабушка, — попросил Бобби.

Бабушка Китон села, надела очки и взяла Киплинга.

Остальные дети, довольные, устроились рядом с ней. Бабушка читала о гибели Шерхана, о том, как тигра поймали в ловушку в глубоком, узком ущелье, и о сотрясающем землю паническом бегстве, превратившем бывшего убийцу в кровавую кашу.

— Ну вот, — сказала бабушка Китон.

Она закрыла книгу.

— Вот вам и конец Шерхана. Теперь он мертв.

— Нет, — сонным голосом возразил Бобби.

— Ну, как это? Ведь стадо убило его.

— Только в самом конце, бабушка. А если ты начнешь читать сначала, Шерхан снова будет здесь.

Бобби был слишком мал для того, чтобы понять, что такое смерть. Ведь во время игры в ковбоев и индейцев тебя тоже убивают, и в этом нет ничего ни плохого, ни печального. Смерть — просто термин, понять который можно, лишь пережив некий личный опыт.

Дядя Лью курил трубку и, морща коричневую кожу под глазами, смотрел на дядю Берта, который, прикусив губу, долго сомневался, прежде чем сделать ход. Но дядя Лью все равно выиграл партию в шахматы. Дядя Джеймс подмигнул тете Гертруде и сказал, что ему бы хотелось пройтись: мол, не составит ли она ему компанию? Она согласилась.

После их ухода тетя Бетти подняла голову и презрительно фыркнула.

— Когда они вернутся, посмотрим, чем от них будет пахнуть. И как только ты это допускаешь?

Однако бабушка Китон лишь усмехнулась и потрепала Бобби по волосам. Он уснул у нее на коленях, сжав руки в кулачки. Щеки его зарумянились.

У окна горбилась тощая фигура дяди Саймона.

Он смотрел сквозь занавески и молчал.

— Так, дети, — сказала тетя Бетти. — Если мы едем завтра утром в Санта-Барбару, нужно сегодня пораньше лечь спать.

Так они и поступили.

4
К утру у Бобби поднялась температура, и бабушка Китон отказалась рисковать его жизнью ради поездки в какую-то Санта-Барбару. Бобби, конечно, очень расстроился, зато решилась проблема, многие часы не дававшая всем детям покоя. А потом раздался телефонный звонок, и отец Джейн сообщил, что сегодня приедет за ней и что у нее появился маленький братик. Джейн, давным-давно знавшая, что никаких детоносящих аистов не существует, вздохнула с облегчением. Быть может, теперь со здоровьем у мамы будет все в порядке.

Совещание состоялось перед завтраком в комнате Бобби.

— Ты знаешь, что делать, Бобби? — спросила Беатрис. — Обещаешь, что все сделаешь правильно?

— Угу. Обещаю.

— А ты, Дженни, позаботься обо всем до того, как приедет твой папа. Купи побольше мяса и оставь его Бобби.

— Чтобы купить мясо, нужны деньги, — сказал Бобби.

С большой неохотой Беатрис пересчитала то, что осталось от маленького капитала Джейн, и вручила Бобби несколько монеток. Бобби спрятал деньги под подушку и поправил красную фланелевую повязку, обматывавшую его шею.

— Кусается, — сказал он. — И все равно, ничего я не болен!

— Это все от тех зеленых груш, которые ты вчера ел, — язвительно сообщила Эмилия. — Думаешь, никто тебя не видел?

Вбежал Чарльз, который был внизу. Он шумно дышал.

— Эй, а знаете, что случилось? — проговорил он. — Он ушиб ногу. Теперь он не может ехать в Санта-Барбару. Держу пари, он нарочно это сделал.

— Черт возьми! — воскликнула Джейн. — Но как?

— Он сказал, что подвернул ее на лестнице. Держу пари, что врет.

Просто не хочет ехать.

— А вдруг… он не может так далеко отъезжать от дома? — предположила Беатрис, и больше они этого вопроса не касались.

Но, в общем-то, Беатрис, Эмилия и Чарльз были довольны, что он не поедет с ними в Санта-Барбару.

Чтобы разместить всех и уложить багаж, понадобилось два такси. Бабушка Китон, Неправильный Дядя и Джейн стояли на крыльце и махали отъезжающим автомобилям, которые быстро исчезли в облаке пыли. Затем Джейн взяла у Бобби часть денег и пошла к мяснику. Вернулась она тяжело нагруженная.

Неправильный Дядя приковылял, опираясь на палку, на террасу и сел на солнце. Бабушка Китон приготовила для Бобби омерзительное, но полезное питье, а Джейн решила погодить до полудня, прежде чем сделать то, что нужно было сделать. Бобби читал «Маугли», спотыкаясь на трудных словах.

На некоторое время установилось перемирие.

Джейн долго не могла забыть этот день.

Все запахи были особенно отчетливыми: запах пекущегося хлеба с кухни, густой аромат цветов, слегка отдающий пылью густо-коричневый запах, источаемый нагретыми солнцем коврами и мебелью. Бабушка Китон поднялась к себе в спальню намазать питательным кремом руки и лицо, а Джейн села на пороге и стала смотреть.

Это была уютная комнатка, милая на свой, особый лад. Занавески были так накрахмалены, что сверкали какой-то особой белизной, а стол был уставлен всякими завораживающими взор предметами: подушечками для булавок, сделанными в форме куколок, крошечными красными фарфоровыми башмачками и прочими диковинками. Там же стояла малюсенькая фарфоровая мышка и лежала брошь-камея с портретом бабушки в детстве.

Медленно, но настойчиво некое скрытое биение усиливалось. Оно ощущалось даже здесь, в этой спальне, куда, казалось бы, ни в коем случае не могло проникнуть.

А сразу после ленча зазвонил звонок.

Оказалось, что это отец Джейн, приехавший за ней из Сан-Франциско. Он торопился на поезд, такси ждало у дома, и оставалось лишь время для короткого разговора. Но все же Джейн улучила минутку и побежала наверх попрощаться с Бобби и сказать ему, где спрятано мясо.

— Хорошо, Джейн, — кивнул Бобби. — Ну, пока.

Она знала, что ей не следовало бы оставлять все на Бобби. Чувство вины мучило ее всю дорогу до станции. Как будто сквозь какую-то дымку до нее доносились голоса взрослых, обсуждавших задержку поезда. Говорили, что он будет еще не скоро.

Отец вдруг вспомнил, что в город приехал цирк…

В цирке было здорово. Она даже забыла о Бобби и о том, что может произойти, если он не выполнит своего обещания. Голубел ранний вечер, когда они вместе с другими людьми вышли из большого шатра. А потом сквозь просветы в толпе Джейн увидела маленькую знакомую фигурку, и внутри у нее все оборвалось. Она все сразу поняла.

Мистер Ларкин увидел Бобби почти одновременно с ней. Он громко окликнул его, и буквально через миг дети уже смотрели друг на друга.

Пухлое лицо Бобби было угрюмым.

— А твоя бабушка знает о том, что ты здесь? — строго спросил мистер Ларкин.

— Думаю, что нет, — ответил Бобби.

— Тебя следовало бы отшлепать, молодой человек. А ну-ка, идем со мной. Нужно немедленно ей позвонить. Она, наверное, умирает от беспокойства.

В аптеке, пока отец звонил, Джейн смотрела на своего двоюродного брата и страдала от гнета первой тяжкой ноши зрелости, сознавая свою ответственность.

— Бобби, — спросила она тихо, — ты сделал?

— Ты оставила меня одного, — мрачно откликнулся Бобби.

Наступило молчание.

Вскоре вернулся мистер Ларкин.

— Никто не отвечает. Я вызвал такси. Мы как раз успеем завезти Бобби домой до отхода поезда.

Почти всю дорогу они молчали. Что бы ни случилось в доме, Джейн не думала об этом — такова была автоматическая защитная реакция мозга. Как бы там ни было, теперь было слишком поздно что-либо предпринимать.

Когда такси подъехало к дому, тот оказался ярко освещенным. На крыльце стояли люди. Свет отражался от значка полицейского офицера.

— Подождите-ка здесь, ребятишки, — велел мистер Ларкин. В его голосе звучала тревога. — Не выходите из машины.

Шофер такси пожал плечами и развернул газету. Мистер Ларкин торопливо направился к крыльцу.

— Ты не сделал, — тихонько сказала Джейн, повернувшись к Бобби.

Это даже не было обвинением.

— А мне все равно, — прошептал в ответ Бобби. — Я устал от этой игры. Я хочу играть во что-нибудь другое. — Вдруг он хихикнул. — А вообще, я победил, — объявил он.

— Как это? С чего вдруг?

— Полиция приехала, и я знал, что они приедут. А он об этом даже не подумал — вот я и победил!

— Я не понимаю…

— Ну, это как в «Маугли». Помнишь, как убивают тигра? Привязывают к стволу дерева кого-нибудь маленького, а когда появляется тигр — бух! Но все дети уехали в Санта-Барбару, и ты тоже уехала. Осталась лишь бабушка, вот я ее и «привязал». Да ладно тебе дуться, она же много с нами играет. И потом, кроме нее, все равно никого не было.

— Но, Бобби, к дереву привязывают не человека. А кого-нибудь из животных, например козленка…

— О! — нахмурился Бобби. — Ну да, конечно. Но я решил, бабушка вполне подойдет. Она слишком толстая, чтобы быстро бегать. — Он мрачно усмехнулся. — А вообще, он дурак. Все знают: когда к дереву кто-то привязан, значит, рядом сидит охотник. Но он ничего не знал. Когда я сказал ему, что запер бабушку в ее комнате и больше в доме никого нет, я думал, он догадается… — У Бобби был весьма довольный вид. — Я хитрый. Я ему через окно сказал. Иначе он мог бы подумать, что приманка — это я. А он ничего такого не подумал. Чуть ли не бегом побежал наверх. Даже забыл, что ему нужно хромать. Наверное, здорово проголодался…

Бобби посмотрел в сторону крыльца, на котором царило оживление.

— Полицейские, должно быть, уже схватили его, — бросил он безразличным тоном. — Легче легкого. Я победил.

Джейн не успевала следовать за ходом столь прихотливой логики.

— Значит, она умерла? — очень тихо переспросила она.

Бобби кинул на нее задумчивый взгляд. Для него это слово имело совсем другой смысл, и вне игры оно ничего не значило. И потом, тигр ведь никогда не успевает добраться до приманки.

Мистер Ларкин возвращался к такси. Он шел очень медленно и ступал не слишком уверенно.

Лицо его было опущено…

…Дело, конечно, замяли; детей, знавших гораздо больше, чем опекавшие их взрослые, упорно оберегали от подробностей случившегося. Примерно так же чуть раньше дети пытались защитить взрослых. Но, кроме двух старших девочек, остальных это происшествие не особенно взволновало. Игра была окончена, бабушка уехала в долгое путешествие, из которого ей не суждено было вернуться.

Впрочем, дети понимали, что это на самом деле означает.

С другой стороны, Неправильному Дяде тоже пришлось уехать — как было им сообщено, в большую больницу, где о нем позаботятся.

Это тоже не слишком-то их встревожило, ибо находилось вне границ их опыта. Их понимание смерти было несовершенным, а все остальное вообще являлось полной тайной. Позднее, когда интерес угас, они вообще практически не вспоминали о прошлом. Лишь Бобби, когда ему читали «Маугли», всякий раз ждал: а вдруг на сей раз тигра куда-нибудь уведут, вместо того чтобы убить на месте? Разумеется, такого ни разу не случилось. Наверное, в реальной жизни тигры были другими.

Однако долгое время после этого в ночных кошмарах Джейн являлись такие вещи, которые она не позволяла себе помнить наяву. Она видела бабушкину спальню такой, какой видела ее в тот последний раз, с белыми занавесками, с солнечным светом, красным фарфоровым башмачком и куколкой-булавочницей. Бабушка втирала крем в морщинистые руки и чуть морщилась: она чувствовала, как алчные волны голода наполняют дом, исходя от ужасного пустого места где-то внизу.

Должно быть, оно было очень голодным.

Неправильный Дядя притворился, будто у него болит лодыжка; он крутился и ворочался на кушетке, этот полый человек, пустой и глухой ко всему, кроме потребности в красной еде, без которой он не мог жить. Хищное существо внизу пульсировало от голода, алкая пищи.

Бобби очень мудро поступил, решив передать сообщение-приманку через окно.

К тому времени запертая в комнате наверху бабушка, должно быть, уже обнаружила, что не может выйти. Ее толстые, испещренные крапинками пальцы, скользкие от крема, тщетно пытались повернуть ручку.

Джейн много раз слышала во сне звук шагов.

Эти шаги были куда более громкими и реальными, чем те, которые ей доводилось слышать наяву. Она точно знала, какими они были: топ-топ, топ-топ, две ступени за шаг, и бабушка прислушивается с тревогой, зная, что дядя с его больной ногой не может так ходить. «Воры, наверное…» — подумала она, и сердце ее тревожно екнуло.

Но тревожилась она недолго: должно быть, одного лишь удара сердца хватило на то, чтобы шаги протопали через коридор. К тому времени уже весь дом дрожал и пульсировал от триумфального голодного рева, и шаги попадали в ритм этой пульсации. С ужасающей неотвратимостью они звучали в коридоре все ближе. А потом в замке повернулся ключ…

А потом…

А потом Джейн обычно просыпалась…

«Он не виноват, он же совсем маленький», — много раз твердила себе Джейн тогда и позже. После этого она долго не видела Бобби, а когда увидела, он успел обо всем забыть — слишком много было новых впечатлений. Он пошел в школу, а на Рождество ему подарили щенка.

Когда же Бобби услышал о том, что Неправильный Дядя умер в психиатрической лечебнице, то с трудом вспомнил, о ком идет речь, ибо для самых младших Неправильный Дядя никогда не был членом семьи, а только частью игры, в которую они играли и победили.

Мало-помалу непонятная депрессия, некогда угнетавшая домочадцев, сделалась менее явной, а потом и вовсе пропала. Дни после смерти бабушки были самыми тяжелыми, но затем стало легче, поэтому всё списали на переживания после потери близкого человека.

Как ни странно, холодная, ограниченная логика Бобби оказалась верной. Руггедо не мог ввести в игру нового Неправильного Дядю, ведь это было бы нечестно, и Бобби верил, что он будет соблюдать правила. И он соблюдал их, ибо они представляли собой закон, нарушать который было нельзя.

Руггедо и Неправильный Дядя были частью единого целого, намертво связанного основным циклом. И пока этот цикл не завершится, связь с Неправильным Дядей нельзя было разорвать. Руггедо просто не мог ничего сделать, он был бессилен.

В сумасшедшем доме Неправильный Дядя медленно умирал от голода. К той пище, что ему предлагали, он даже не притрагивался. Голова и тело умерли вместе, и дом бабушки Китон снова обрел покой.

Вспоминал ли Бобби когда-нибудь о случившемся, об этом никто не знал. Его действия основывались на идеальной, абсолютной логике, ограниченной лишь его опытом: если ты попытаешься совершить что-нибудь плохое, обязательно придет полицейский и заберет тебя.

Бобби, надоела эта игра. Лишь инстинкт соперничества мешал ему бросить ее и начать играть во что-то другое.

Он хотел победить, и он победил.

Ни один взрослый не сделал бы того, что сделал Бобби, но ребенок — совсем иное существо. Согласно стандартам, принятым среди взрослых, всякий ребенок слегка безумен. Он мыслит иначе, он иначе действует, иного жаждет, а поэтому…

Назовем его демоном.

МЕЧ ГРЯДУЩЕГО Перевод Б. Жужунавы

1
Опиум облегчал его страдания. Он впадал в наркотическое беспамятство, из которого его не могли извлечь никакие пытки. Поначалу он цеплялся за два воспоминания: свое звание и армейский номер. Сосредоточив затуманенное болью сознание на этих крохотных кусочках действительности, он был способен сохранять рассудок.

Потом настало время, когда он пожалел, что не потерял разум.

В японском тюремном лагере люди выдерживали год, максимум два. Они становились калеками, душевнобольными, но продолжали жить и помнили свои имена.

Поначалу он часто говорил вслух в сырой мгле камеры.

— Этан Корт, — шептал он, обращаясь к черным, неразличимым во мраке стенам. — Этан Корт. Таймс-сквер. Тиффани. Статен-айленд. Стадион «Янки», попкорн, виски с лимонным соком, Гринвич-виллидж!

Но вскоре он перестал узнавать собственный голос и после этого разговаривать почти перестал. Самым ужасным было бездействие. Постепенно он погружался в состояние, напоминающее летаргический сон. Время от времени Корта водили на допрос к японским офицерам, но и это случалось все реже.

Он знал, что находится где-то на оккупированной территории Китая. Он был пилотом и совершил вынужденную посадку. А потом его схватили и долго везли куда-то кружным путем. Должно быть, это временная штаб-квартира, расположенная, скорее всего, в каком-нибудь бывшем китайском городе в горной части страны. Японцы, конечно, ничего ему не объясняли, только задавали вопросы.

Они понятия не имели, что именно Корту известно, но, поскольку выбирать им не приходилось, стремились выжать из него все возможное. Его упорное молчание выводило их из себя. Начальником гарнизона был желчный самурай, семья которого попала в немилость у нынешних властей. Постепенно японец убедил себя в том, что между ним и Кортом существует личная вражда, что-то вроде дуэли японского и американского офицеров, где оружие одного противника — абсолютное бездействие, а другого, напротив, беспощадное действие.

Время тянулось медленно. Над Японией все громче и чаще ревели бомбардировщики, и японцам пришлось отзывать войска из Бирмы, Таиланда и островов к северу от Борнео. Но все эти бурные события штаб-квартиры не касались. Хоть она и находилась в стратегически важном месте, она была тщательно изолирована. Яростные приливы войны то накатывались, то снова отступали, не касаясь ее. Радио не приносило начальнику гарнизона хороших новостей. Японский император хранил молчание.

Рано или поздно любой пленник заговорит, нужно лишь время. Томясь вынужденным бездействием, начальник гарнизона посвятил себя тому, чтобы сломить волю американца. От пыток японец перешел к проверенному веками средству — опиуму. Наркотик стали подмешивать Корту в пищу, и со временем у пленного развилось привыкание. Японский офицер постепенно увеличивал дозу. Разум Корта мало-помалу охватывало тупое оцепенение.


Однажды в камеру к Корту поместили монгола по имени Кай Сьенг. Он тоже был пленником и знал лишь несколько английских слов. Корт догадался, что на оккупированных территориях произошло восстание. Тюремные камеры форта были переполнены. Кай Сьенг оставался с ним месяц, и за это время Корт ближе познакомился с обманчивым Маковым миром.

Странные беседы вели они в темноте — немного на английском, чуть-чуть на китайском, а больше на смеси языков, понятной им обоим. Монгол был фаталистом. Рано или поздно все умирают, говорил он. А пока не настал его смертный час, Кай Сьенг успел убить очень много японцев. Издевательства и пытки, через которые он прошел, никак на него не подействовали. Японцам так и не удалось вытянуть у него, где прячется главарь китайских партизанских отрядов.

— Им меня не достать, — говорил монгол Корту. — Часть меня, настоящий я, не здесь. Настоящий я — в бездонной глубине, где царит мир и покой.

Да, признавал Кай Сьенг, он курит опиум, но дело не только в этом. Он побывал в Тибете, в ламаистском монастыре. Там он приобщился к тайному знанию, позволяющему на время разлучить душу и тело.

Корту стало интересно.

На офицерских курсах им рассказывали про психонамику, необычный способ психологической защиты, который, в сущности, сводится к самогипнозу. И теперь здесь, в тюремной камере в Китае, провонявший прогорклым жиром монгольский партизан рассказал ему о похожей науке. Точнее, о похожем мистическом учении.

Корт признался Кай Сьенгу, что боится сойти с ума или не выдержать пыток. Под воздействием конопляного зелья его воля слабела, и он опасался, что в конце концов заговорит.

— Обрати их оружие против них самих, — посоветовал ему монгол. — Маковый дым открывает врата. Я научу тебя тому, что умею. Ты должен научиться полностью растворяться в спокойствии Вселенной.

Да, это было учение, далекое от науки, но по сути оно во многом совпадало с основами психонамики. Жаль только, в камере не было свечи, чтобы медитировать, сосредоточившись на язычке пламени. К тому же Корт был болен телом и душой и никак не мог отбросить все тревоги, обрести внутренний покой.

Стоит ему хоть раз открыть рот, и он выболтает все. Японцы и не догадывались, что ему известна крупица военной тайны. На всем Восточном театре военных действий лишь Корту и еще нескольким генералам с тремя звездочками на погонах была ведома подлинная важность этих сведений. Ни в коем случае нельзя было допустить, чтобы враг узнал о них. Покончить с собой Корт не мог, для этого за ним слишком тщательно следили. И потому он добровольно шагнул в капкан, расставленный его мучителями, и стал наркоманом.

Кай Сьенг показал ему выход. Японцы радовались, что Корт идет у них на поводу, а он между тем обрел Маковый мир. Однако монгол открыл ему не только преимущества дурмана, но и еще кое-что — секрет психонамической защиты, какой ее видели тибетские ламы. Поначалу Корту было трудно, но опиум служил хорошим подспорьем.

Корт рисовал в своем воображении море, глубокое, спокойное, бескрайнее, и позволял себе утонуть в его бездонных глубинах. Чем глубже он погружался, тем меньше его волновал внешний мир. Насыщенный опиумом разум Корта пребывал в безбрежном океане, а он сам — в сине-зеленой бездне, и тюрьма с каждым днем отодвигалась дальше и дальше. Это была методика работы с сознанием, методика высочайшего порядка, но начальник гарнизона об этом не догадывался. Он думал, что Корт становится все более податливым и совсем скоро превратится в отупевшее, безвольное существо, покорно отвечающее на все вопросы.

Кай Сьенга увели и расстреляли. Сквозь дымку забытья Корт смутно понял, что произошло. Однако для него это не имело значения. Ничто не имело значения. Только лазурное море было реально, бездна, которая приняла его в свои объятия, убаюкивала и давала ощущение безопасности.

Ему перестали давать опиум — японцы что-то заподозрили. Но они опоздали. Как сильно ни страдало тело Корта без наркотика, это не смогло пробудить его от сине-зеленого сна. Самые бесчеловечные и безжалостные пытки оказались не способны зажечь искру жизни в его глазах. Он ушел древним тибетским путем, ушел далеко и обрел мир.

Но он не умер. Бездействующее тело требовало все меньше и меньше пищи. Оно простаивало, словно опустевший дом, потому что разум Корта блуждал далеко от него. Подобно гималайским ламам в голубых одеяниях, которые, по слухам, живут до тысячи лет, Корт продлил срок своей жизни, дав телу отдых. Организм — машина, поддерживающая его материальное существование, — работал вхолостую. И лишь в глубине этой машины тлела крошечная искорка жизни.

Он не осознавал этого. Он больше не помнил своего имени, не помнил ничего. Он спал, убаюканный прозрачной сине-зеленой бесконечностью, а в это время армии проносились по лику мира, над пылающими городами кружили самолеты с хищными акульими мордами и дома взлетали на воздух, превращаясь в дымящиеся руины. Он не проснулся, когда здание наверху обрушилось и орошенные кровью японцев обломки отрезали его камеру от внешнего мира. Безжизненные дымящиеся развалины — все, что осталось от японской крепости.

Этан Корт покоился в полной темноте, без доступа воздуха. В тибетских монастырях ламы тоже впадали в подобное состояние, а потом просыпались и, в конце концов, умирали. Земля мчалась сквозь пространство, описывая гигантские круги вокруг Солнца, и со временем воюющие народы успокоились.

Воцарился мир… Впрочем, ненадолго.


На пробуждение ушло много-много лет. Приспособившееся к тем или иным условиям человеческое тело — хрупкий и невероятно сложный организм. Человек, проспавший целые эпохи, не может бодро вскочить, как если бы просто прилег вздремнуть на полчасика. Кроме того, специфический метод, благодаря которому Корт погрузился в сон, также замедлил его возвращение к жизни.

Толчком к пробуждению послужил воздух. Он просачивался сквозь трещину в погребенном под развалинами потолке камеры и проникал в ноздри Корта. Бездействующие легкие стали понемногу усваивать кислород, снабжая им почти застывшую кровеносную систему. Красные кровяные тельца разносили кислород по организму, и искра жизни медленно, исподволь, разгоралась все ярче.

Однако разум по-прежнему оставался безмятежен. Океан глубок. В нем возникло легкое волнение, да… но почти незаметное.

В конце концов Корта нашли люди.

Он не видел смуглого бородатого лица того, кто первым заметил его, не видел, как факел опустили пониже, чтобы лучше разглядеть неподвижное тело. Не слышал возгласов изумления на незнакомом языке, не чувствовал, как его на грубых носилках несут в деревню, приютившуюся среди горных пиков.

Одежда на нем давным-давно истлела, но металлические солдатские медальоны сохранились, хотя цепочка проржавела да и сами жетоны пострадали от времени. Люди, которые его нашли, положили крошечные пластинки в священное место и, по приказу местного жреца, стали ухаживать за Кортом. Возможно, сквозь века до них дошел какой-то отголосок знания о святых тибетских ламах, поскольку люди восприняли сон Корта как нечто мистическое и священное.

Они мыли его и осторожно натирали истощенное тело маслом. Они по каплям вливали ему в рот теплое молоко харама, животного, которого не существовало в двадцатом столетии. А иногда молились ему.

Сам жрец подолгу разглядывал его усталыми, мудрыми глазами — и удивлялся. У его народа не существовало письменной истории, только устные предания, за многие годы обросшие выдумками. Сказания говорили о том дне, когда боги уничтожили мир. Боги-колоссы шагали по земле, сея на своем пути разрушение и оставляя позади лишь бушующее пламя. Жрец не мог понять, как этот человек пережил конец света и уцелел.

Между тем мирная жизнь кочевников шла своим чередом. Они вели меновую торговлю и охотились, и со временем среди них появилась исхудавшая фигура Этана Корта, небритого, в нелепой туземной одежде. Однако, хотя глаза его были открыты, дух его по-прежнему пребывал далеко.

Психиатр наверняка догадался бы, что причиной тому была душевная травма, вызванная сильным потрясением. Синее море, в безмятежных глубинах которого парила душа Корта, не давало ране закрыться. Но часть его разума все же пробудилась. Слово за словом, Корт учил чужой язык — это оказалось несложно — и играл в тихие игры с детьми. Голубоглазый и бородатый призрак прошлого… Постепенно он влился в жизнь племени и его перестали считать святым. Однако относились к нему дружелюбно, и жрец потратил немало часов, пытаясь найти ключ к душе удивительного человека.

Потом пришли перемены. В темном зеркале затуманенного восприятия Корта отразилось новое лицо, а вслед за ним и другие пугающе непривычные вещи. Он бросился искать спасения в сине-зеленых глубинах, то есть снова попытался спастись бегством. Новизна страшила его. Он едва замечал свое изменившееся окружение — сияющее разнообразие цветного пластика и приглушенную музыку. Его сознание отторгало болезненные уколы крошечных иголок, которые впивались ему в руки и ноги.

Однако что-то беспокоило бездонные воды. Что-то неумолимо тянулось вниз, к нему, ощупывая, захватывая, вытаскивая на поверхность.

Голоса разговаривали с ним на языке, который он выучил в племени. Они теребили его… будто пытались найти кого-то. Кого? Они утверждали, что он знает. Они приказывали ему вспомнить… что?

Имя.

Чье имя?

Синее море постепенно мелело. Волны странной, вызывающей беспокойство музыки захлестывали Корта. Краски и свет трепетали перед его недоумевающим взглядом.

Имя… Корт. Этан Корт!

Сине-зеленое забвение схлынуло, разлетелось клочьями, словно туман. Оно ускользало все дальше, пока не исчезло совсем, и на его место обрушились воспоминания о человеке по имени Этан Корт.

Память вернулась. Теперь он проснулся по-настоящему. И сразу понял, что попал в совершенно новый мир.

2
Его окружали тревожные лица, но вдруг все они, как одно, просветлели. Раздались изумленные и радостные возгласы. Обводя взглядом комнату, Корт непроизвольно нахмурился. Он полулежал в странном громоздком кресле, его тело кольцами обвивали какие-то светящиеся трубки. Тесно обступившие кресло незнакомые люди с любопытством рассматривали его.

Он поджал губы.

— Что происходит? — спросил он по-английски. — Где я?

Абсолютно лысый человек в белой одежде, плотно облегающей худощавую фигуру, жестом велел уйти, добавив на языке, который Корт недавно выучил в племени:

— Оставьте меня с ним наедине. Он очнулся. Свяжитесь с Бар леном. Известите Трон. Уходите же!

Часть стены бесшумно поднялась, и люди торопливо удалились. Корт выбрался из кресла, сверкающие кольца трубок потускнели. Тело было послушным и надежным, как старый друг. После частичного пробуждения Корт долгое время, сам не осознавая того, заставлял его двигаться, и теперь оно было в хорошей форме. Оглядев себя, он обнаружил, что одет в коричневую с синим узорчатую куртку из мягкого материала и такие же шорты. На ногах были удобные туфли из полупрозрачного пластика.

Комната имела непривычный, экзотический вид. Стены мерцали абстрактными узорами мягких, пастельных тонов. Это мерцание успокаивало. Мебель состояла из нескольких кушеток и заставленного разнообразными предметами стола. Никогда прежде Корт не видел ни такой комнаты, ни такой мебели.

Лысый человек подошел к нему. Корт, все еще хмурясь, попытался объясниться с ним на новом языке:

— Что это? Я спрашиваю, где я? Я пленник?

— Нет, вы не пленник, — ответил человек. — Вы были больны. Я — Тор Кассел. Вы хорошо меня понимаете?

Корт кивнул, но настороженность не покидала его.

— Что это за место?

— Мой дом, — ответил Кассел. Поколебавшись, он спросил: — Вы помните свое имя?

— Разумеется. Но больше почти ничего.

— Правда? — Темные глаза пристально вглядывались в лицо Корта. — Воспоминания не вернулись?

Корт устало покачал головой.

— Все путается в голове. Я ожидал чего-то другого. Но это, наверное, естественно.

— Конечно, — мягко сказал Кассел. — Чтобы окончательно вернуться к жизни, вам предстоит еще многое узнать. Что касается вашего здоровья, оно в полном порядке. Вы провели здесь, на моем попечении пять месяцев. Давайте посмотрим, точна ли моя теория. Прежде всего, вы хотите пить? Или есть?

— Нет. Я хочу только знать, где я.

Тор Кассел положил тонкую руку на стол.

— Вы находились в подземелье и там уснули. Вы сами вызвали этот сон. Загипнотизировали себя.

— Опиум, — внезапно сказал Корт по-английски.

Кассел удивленно посмотрел на него.

— Опиум?

— Наркотик. Он помогал мне впадать в сон. Возникло привыкание.

— У вас больше нет наркотической зависимости, — успокоил его Кассел. — Поверьте мне на слово. В общем, вы погрузились в сон, находясь в уединенном, хорошо защищенном месте, и провели там много времени. Очень много.

Корт начал злиться.

— Это мне и без вас понятно. Я не маленький. Сколько я проспал? Тысячу лет?

Только когда предположение сорвалось с его губ, он почувствовал, насколько неправдоподобно это звучит.

Кассел заколебался.

— Точно не знаю. Если бы вы сообщили нам хоть что-то о своей эпохе… скажем, положение звезд в ваше время. Наша история началась всего тысячу лет назад.

— Кто вы? Что за раса?

— Мы лиранцы. Это ведь ни о чем вам не говорит, верно?

— Нет. — Корт задумался. — Тысяча лет… всего-навсего? Какой сейчас год? Наверно, трехтысячный с чем-то?

— Семьсот восемьдесят четвертый, — ответил Кассел. — Мы ведем летоисчисление от подписания Первого Пакта, когда объединились несколько кочующих племен.

— Ладно. Возможно, я не очень хорошо вас понимаю.

— У вас варварский акцент, и вы не знаете наших разговорных выражений, — сказал Кассел. — Однако вы очень хорошо выучили язык, живя с кочевниками-моранами. Вы провели в племени несколько лет, и все это время ваш разум спал.

— Дайте мне зеркало, — потребовал Корт.

Лысый человек шагнул к одной из мерцающих стен и сделал какое-то движение рукой. Овальный участок поверхности стены потускнел и приобрел серебристый оттенок.

— Вот, — сказал Кассел.

Корт неуверенно подошел. Конечно, он не ожидал увидеть прежнего Этана Корта. Впрочем, как и хмурого бородатого дикаря. Да, он постарел. На висках появились седые пряди, смуглое лицо осунулось. Возле губ пролегли глубокие складки морщин. Из-под сердито нахмуренных темных бровей недоверчиво смотрели пронзительно-голубые глаза.

Кассел подошел к нему.

— Наши этнологи и историки обнаружили вас в племени моранов. Выяснили, что смогли, касательно вашей истории. Кочевники нашли вас, полуживого, под землей, среди древних развалин. Они отнесли вас в свою деревню и ухаживали за вами.

— Это я помню, — сказал Корт. — Да, помню.

Его пальцы неуверенно коснулись губ. Эта плоть… все еще теплая, живая… хотя прошло больше тысячи лет? Возможно, больше… десяти тысяч! Трудно поверить.

Кассел держал в раскрытой ладони что-то маленькое, блестящее.

— Это нашли при вас. Конечно, наши ученые не смогли прочесть, что тут написано, однако узнали некоторые буквы и цифры. Очень древний язык… Он давно уже мертв, от него осталось лишь несколько записей на металле, которые мы не можем расшифровать.

Он вложил предметы в ладонь Корта. Заново отполированные, они выглядели удивительно родными. Внезапно Корт ощутил их как единственную реальную вещь в этом чуждом ему мире. Имя… группа крови… прививка от брюшного тифа… личный номер.

— Потом вас перевезли сюда, — продолжал Кассел. — Мы догадывались, что наша находка может иметь огромное значение. В наши дни мы умеем вызывать временное замедление биологических процессов, но то, что это было возможно и в вашу эпоху, стало открытием. Когда это произошло?

— В тысяча девятьсот сорок четвертом году. Или тысяча девятьсот сорок пятом. Не знаю.

— Боюсь, это ни о чем мне не говорит. У нас другая хронология. Кем вы были?

Смысл вопроса был ясен.

— Сначала художником. Потом солдатом.

На безволосом лице Кассела внезапно проступило выражение облегчения.

— Хорошо. Художники есть и сегодня, а вот солдат нет. У нас мир. Корт, вам необходимо как можно больше узнать о нашем времени.

Дверь открылась, и вошел очень крупный румяный человек с окладистой золотистой бородой и густой гривой светлых волос. На его высоких скулах блестели капли пота. Одет новоприбывший был ярко, даже кричаще.

— Тор Кассел, я пришел за пациентом, — быстро сказал он. — Значит, он проснулся!

— Да, он пришел в себя.

— Прекрасно! Эй, вы, идите за мной! Живо!

Глаза Кассела вспыхнули.

— Какого дьявола вы тут распоряжаетесь? Это мой дом, Барлен! А этот человек, которого, кстати, зовут Корт, — мой пациент. И он пойдет с вами, только если я разрешу. Понятно?

Корт переводил взгляд с одного лица на другое.

— А мое мнение вас интересует? — спросил он.

Барлен изумленно посмотрел на него.

— Конечно, — кивнул Кассел. — Выбор за вами. И я прослежу, чтобы на вас не оказывали давления. — Он сердито взглянул на крупного мужчину.

Барлен обнажил зубы в усмешке.

— Что ж, придется в очередной раз просить прощения. Приношу вам… друг мой… и вам, Тор Кассел, свои извинения. Простите, я слишком нетерпелив. Однако вам, Кассел, придется признать, что у меня есть для этого основания.

— Возможно. Да, согласен. Тем не менее Этан Корт по-прежнему мой подопечный.

— Нет, он нечто несравненно большее. — Барлен снова усмехнулся. — Им интересуется Трон.

— Я известил Трон.

— Тогда чего мы дожидаемся?

— Я всего лишь хочу, чтобы вы не забывали о вежливости! — взорвался Кассел. Взяв себя в руки, он повернулся к Корту и уже другим тоном продолжил: — Трон… наш правитель… очень интересуется состоянием вашего здоровья и настаивает на встрече. Но вам нельзя перенапрягаться, поэтому вы отправитесь к Трону только тогда, когда почувствуете в себе силы.

Корт не смог сдержать улыбки.

— Я ведь здоров, Кассел?

— Конечно.

— Что ж, меня донимает любопытство. Я готов встретиться с ним хоть сейчас.

— Что еще вам нужно, Кассел? Чтобы я упал перед ним на колени? — нетерпеливо спросил Барлен. — Моя машина ждет снаружи.

— Мне нужно всего лишь, чтобы вы проявили немного уважения, — пробормотал врач. — Даже если затронуты национальные интересы, медицина остается в своем праве.

— Идемте, Корт, — сказал Барлен. — Если вы и впрямь готовы.


Сжимая в руке свои медальоны, Корт в сопровождении Кассела вышел вслед за Барленом. Они прошли по спиральному спуску мимо светящихся, издающих негромкую музыку стен и оказались во дворе, где стояла машина, похожая на огромную гладкую ванну. Изнутри «ванну» опоясывала обитая мягким скамья, а в центре возвышалась простая, на первый взгляд, тумба управления, до которой легко можно было дотянуться с любого места. Барлен забрался в машину, остальные последовали за ним. Взмахом руки он указал на сиденья.

— Мы умеем летать, — заявил он Корту с простодушной гордостью.

— Мы тоже летали, — ответил Корт, и великан бросил на него удивленный взгляд.

— Что ж… — Он взялся за рычаги. — Смотрите.

Машина заскользила во тьму.

Они окунулись в прохладный, свежий ночной воздух, насыщенный запахами растений, и машина совершенно беззвучно стала набирать высоту. Корт замер, глядя на раскинувшийся внизу прекрасный город. Город, созданный словно из роз и перламутра.

«А чего ты ожидал? — мысленно спросил он себя. — Это будущее. Естественно, все изменилось. Иначе и быть не может».

Валира, центральный город Лиры, раскинулась на невысокой горе. Окраины виднелись вдали, на границе темноты у подножия возвышенности. Город испускал теплое сияние, которое очерчивало изящные изгибы куполов и освещало мостовые. Воплотивший мечты сотен архитекторов, он был прекрасен, как сон. Все изгибы зданий и повороты улиц мягко направляли взгляд к центральной горе.

Там, на вершине, стоял увенчанный куполом дворец, сверкающий и хрупкий на вид.

— А такое у вас было? — спросил Барлен с плохо скрываемым самодовольством.

— Нет, — признал Корт. — Ничего подобного у нас не было.

Он сильнее стиснул в кулаке медальоны — вид волшебного города подавлял и пугал его. Пропади оно пропадом все это совершенство. Корт скучал по грязным домам Шестой авеню, домам из бетона, гранита, кирпича и стали. По раздражающему гулу подземки, по запаху хот-догов, которые жарятся перед кафе Недика. С какой радостью он променял бы этот прекрасно спланированный город на что-нибудь типа Нью-Йорка, Питсбурга или Денвера, с их такими привычными, безыскусными названиями, где простые дома из известняка соседствуют с роскошными небоскребами, а тележки уличных торговцев — с дорогими лимузинами…

Зачем ему все это? Так нечестно. Он был как все. Грянула война, и он отправился воевать. А дальше все пошло не так. Не должен он был впадать в китайской тюрьме в таинственный беспробудный сон, чтобы проснуться спустя тысячи лет. Это неправильно.

Розы и перламутр — ха! Для какого-нибудь героя это, возможно, в самый раз, но он, Этан Корт, никакой не герой и никогда не хотел им быть.

Все, что он видел вокруг, напоминало ожившую сказку, а простому солдату в сказке не место. Этот гигант с золотистой бородой, сидевший рядом с ним, наверное, с детства питался исключительно романтическими историями. Но Корту такая диета была не по нутру.

Он закрыл глаза, отчаянно сжимая свои медальоны. Больше всего на свете ему сейчас хотелось вновь оказаться в знакомой желтой слякоти Китая. Да где угодно, только не в этом городе, будто выточенном из тончайшего льда, и не в этом времени, таком чужом и чуждом.

— Осторожно, Барлен! — услышал Корт голос Кассела. — Вон та машина летит что-то уж слишком близко.

— Идиоты! — пророкотал Барлен. — Они же врежутся в нас… — Здоровяк вдруг оборвал себя на полуслове и закричал: — У них захваты! Задержи их, Кассел! Я позабочусь о Корте.

Могучие руки обхватили Корта и подняли его с сиденья. Он успел лишь мельком заметить напряженные смуглые лица чужаков и серебристые стержни, которые, словно щупальца, потянулись во все стороны от чужой машины. Потом Барлен перевалился через борт, прижимая Корта к своей широкой груди, и они полетели вниз сквозь пустоту ночи.

3
Корт машинально попытался дернуть кольцо парашюта, которого при нем, естественно, не было. И совершенно автоматически начал вслух вести отсчет. Падая, они медленно вращались, при этом Барлен все так же крепко прижимал к себе Корта. Неосвещенные машины наверху быстро потерялись на фоне неба.

Корт почувствовал, что Барлена закрутило быстрее. Город с пугающей быстротой надвигался на них и был уже так близко, что стали видны отдельные детали. Однако могучее тело Барлена вращалось, и Корт то и дело терял из виду сверкающие переливы красок. Железные руки крепко держали Корта. Затем последовал рывок, такой сильный, что Корт едва не вывихнул шею, но после этого они поплыли вниз уже медленнее, утопая в море света.

Потом быстрее… еще быстрее…

Приземление вышло жестким, перед глазами Корта вспыхнули и погасли разноцветные пятна. Великан рывком поставил его на ноги и быстро огляделся по сторонам.

— Они могут преследовать нас. Вон туда, быстро!

— А Кассел? Что с ним?

— Не знаю. Либо погиб, либо захвачен в плен. Поторопитесь!

Они приземлились на мерцающий бледно-розовый купол. Вслед за Барленом Корт осторожно соскользнул на карниз и стал осторожно пробираться в сторону овального окна, забранного каким-то удивительным материалом, очень похожим на перламутр. Барлен ударом ноги пробил в окне дыру, бросил еще один взгляд на небо и полез внутрь, потянув за собой Корта. Они оказались в огромной, до неприличия роскошной комнате.

Барлен зашагал к двери. Панель скользнула вверх, и на пороге возник человек средних лет, с черными густыми волосами. Глаза его были широко распахнуты от испуга.

— Кто вы? Что все это значит?

— Я действую в интересах Трона, — ответил Барлен. — Где ваш визор?

— Там. Я покажу вам, идемте.

Человек повел их по коридору. Барлен тащил Корта за собой. Визор выглядел как черный овал в стене. Барлен встал перед ним и взмахнул рукой. Овал зажужжал, на нем появился тонкий узор, похожий на персидскую вязь.

— Опознание произведено, — произнес невыразительный голос. — Докладывайте.

— Вражеский авиамобиль в настоящий момент прямо над нами. — Барлен повернулся к хозяину жилища. — Где мы?

— Сектор сорок, гамма три.

— Сорок гамма три. Возможно, это шпионы. Не лиранцы, по-моему. Доктор Тор Кассел пытается задержать их. Действуйте.

— Сообщение принято, — произнес голос, и свет в овале погас.

— На место происшествия пришлют авиамобили, но, скорее всего, они уже никого не найдут, — сказал Барлен.

— А что с Касселом? — спросил Корт.

— У нас есть враги, и они безжалостны. Им нужны вы. Каким-то образом информация о вас просочилась наружу. — Барлен посмотрел на брюнета. — Друг мой, вы не отвезете нас во дворец? Или пошлите с нами одного из ваших слуг. На карту поставлены интересы Трона.

— С радостью, — последовал ответ. — Вы не пострадали, Ден Барлен?

— О, вы меня узнали. Нет, я не пострадал. Где машина?

— Туда, пожалуйста.

— Поедем по земле, — объяснил Барлен, когда похожая на ванну машина понеслась по сверкающим улицам. — Так безопаснее. Мой антиграв разряжен.

— Антиграв?

— Ну да, это была антигравитация, то, что не дало нам разбиться. Не слишком совершенное устройство — вы наверняка почувствовали рывок — и требует очень точного расчета. Нельзя включать, пока не окажешься в двухстах футах над землей. Если сделать это раньше, заряда не хватит, чтобы опуститься медленно. Конечно, есть более совершенные антигравы, но они достаточно громоздки и используются в основном на авиамобилях. А карманный вариант маломощен. И требует перезарядки после каждого использования.

— Кто были те люди? — спросил Корт.

Брюнет обернулся, на миг отвлекшись от управления машиной.

— Враги, кто же еще, — зло ответил он. — Скорее всего, деккане. Я прав, Ден Барлен?

— Не исключено. Хотя не уверен. Я не разглядел их как следует.

— Точно, деккане. У них везде шпионы.

— Ну, деккане это или нет, но им нужны вы, Корт, — сказал Барлен. — Я предпочел бы остаться с Касселом и вступить в бой, однако ваша жизнь важнее.

— Почему?

Великан заговорщицки подмигнул и взглядом указал на водителя.

— Вот и дворец. Спасибо, друг. Сегодня вы помогли Трону.

— И, надеюсь, навредил декканам.

Машина остановилась. У входа во дворец стояло несколько охранников. Барлен что-то сказал одному из них, тот ответил, и их пропустили внутрь. Корта поразили огромные размеры дворца и яркие краски. Потом они с Барленом ехали в лифте, который быстро скользил вверх. Кабина остановилась, они вышли и оказались в просторной комнате, где их ждал худощавый невысокий человек. В его умном, по-своему красивом лице было что-то лисье; он улыбался, нервно проводя рукой по рыжим волосам. За его спиной начинался спиральный пандус, ведущий к хрустальной двери высоко наверху.

— Привет, Барлен, — сказал человек. — Это и есть Корт?

— Да. Прошу прощения, но Трон ждет.

— Я отведу его.

— Идите к дьяволу, Хардони! — воскликнул Барлен. — Занимайтесь своей тайной шпионской сетью, а с этим делом я и сам справлюсь.

Хардони перестал приглаживать волосы.

— Знаете, это и мое дело.

— Это военные проблемы, а не шпионаж. Идемте, Корт.

Откуда-то донесся сердитый женский голос:

— Прекратите препираться! Барлен! Хардони! Пусть Корт поднимется один.

Мужчины отвесили поклоны в сторону хрустальной двери наверху. Барлен взмахнул рукой, давая понять Корту, чтобы тот шел вперед.

— Поднимайтесь вверх, — с улыбкой сказал он. — Не нервничайте. Вам не о чем беспокоиться.

Корт сжал губы и медленно зашагал по спиральному подъему, чувствуя, что мужчины внизу не сводят с него глаз. Значит, Трон — женщина. Очередной дешевый эффект в стиле роз и перламутра. Криво усмехнувшись, Корт коснулся белой пряди на виске. Ну, если она ждет прекрасного принца, то придется ее разочаровать.


Хрустальная дверь открылась. Пространство за ней было тускло освещено и бледнело перед зрелищем раскинувшейся внизу Валиры. Это была самая высокая точка дворца, стоящего на вершине горы. Стены и крыша огромного зала были из прозрачного, как стекло, материала.

Дверь за спиной Корта со щелчком закрылась.

— Я незнаком с правилами, — внезапно охрипшим голосом сказал он. — Должен ли я поклониться или упасть ниц?

— Диалект у вас варварский, — ответил голос. — И ведете вы себя так же. Хотя, возможно, я слишком многого от вас требую. Вы ведь так долго проспали. Постойте.

Под куполом начало медленно пульсировать и разрастаться голубое мерцание. Потом оно приобрело холодный розоватый оттенок и быстро затопило весь зал. Раскинувшийся внизу город померк и казался теперь почти призрачным.

Зал был таким огромным, что выглядел почти пустым, несмотря на богатство меблировки. Хрупкое изящество скульптур и занятных, порой очень необычных мобилей[4] резко контрастировало с массивными тяжелыми столами, огромными резными шкафами и мраморными колоннами.

Тем не менее убранство зала подчинялось единому замыслу, в нем не было ни одной диссонирующей ноты. Стены и крыша представляли собой прозрачный стеклянный купол. Пол был разделен на разноцветные сектора, краски которых непрерывно менялись, бледнели и ярко вспыхивали снова.

Лицом к Корту на расстоянии нескольких футов расположилась девушка — очень красивая девушка — с золотисто-рыжими волосами и пристальным взглядом голубых глаз. Предельно короткое платье тускло-серебристого цвета не скрывало стройности ее фигуры и совершенства форм. Если не считать роскошного наряда, ничто не свидетельствовало о ранге незнакомки.

Она сидела на тахте, оценивающе разглядывая Корта.

— Я видела вас спящим, — сказала она. — Тогда вы выглядели иначе. Теперь вы проснулись.

Корт смотрел на нее, чувствуя, как внутри нарастает глухое раздражение, причины которого он не понимал. Алые губы незнакомки изогнулись в мягкой улыбке. Окружающий ее ореол необычности исчез. Теперь это была просто девушка, человек, с которым можно запросто поговорить, а не правительница чуждой Корту цивилизации.

— Меня зовут Ирелла. Ваше имя я знаю. Если вы в состоянии, мы поговорим. — Она улыбнулась. — Можете сесть, если хотите.

— Да. — Корт сел рядом с ней. — Да, давайте поговорим.

— Как вы себя чувствуете?

Он заколебался на мгновение.

— Вполне здоров. Но мне не по себе.

В голубых глазах мелькнуло сочувствие.

— Кассел говорил мне, чего можно ожидать. Вы мало что помните, конечно. Вы заснули так давно и вдруг — раз! — проснулись в совершенно новом мире. Я понимаю, Корт. Вам сейчас нелегко.

Ее сочувствие развязало ему язык.

— Да, это трудно. Мне доводилось читать о подобных вещах, но это были выдумки, не имеющие ничего общего с реальной жизнью. И вот это случилось со мной. Правда, пока я не увидел здесь ничего особенного. Наука существовала и в наши дни. Антигравитация — не чудо. Чудо в том, что я-то не изменился.

В этом все дело, думал Корт. Он не соответствовал новому окружению. Он был настроен на другую волну — тысяча девятьсот сорок пятого года. А эта новая эпоха с ее розовыми городами, с незнакомыми обществом и культурой заставляла его чувствовать себя беспомощным и обделенным. Давным-давно в его жизни была цель, основанная на идеалах двадцатого столетия. Теперь этих идеалов больше нет. Они утратили всякий смысл, и даже фундаменты городов, где он жил когда-то, рассыпались в прах.

А здесь все другое, это цивилизация, о корнях которой ему ничего не известно.

Ирелла, видимо, поняла его состояние.

— Но вы изменитесь, поверьте мне. Я не психолог, но вполне могу представить себя на вашем месте. Сейчас вы даже не знаете, чего хотите. Правда?

Корт провел пальцами по диванной подушке, и та начала гудеть и вибрировать от его прикосновения. Он быстро отдернул руку и встретился с Иреллой взглядом.

— Что-то в этом роде.

— И вас мучают подозрения. Вам многое непонятно, и это вызывает возмущение и обиду. Не стоит обижаться, Корт. В особенности, вам.

Она не сводила с него заинтересованного взгляда.

— Я что, превращусь в любопытный экспонат? Или буду читать лекции в каком-нибудь университете?.. Если здесь, конечно, есть университеты.

«Есть, наверное, — подумал он про себя, — иначе в языке не существовало бы такого слова. Тем не менее они могут очень, очень отличаться от Йельского и всех тех, что были в мои времена».

Ирелла прикоснулась к одному из мобилей. Пластиковые изгибы принялись скользить и вращаться, и мобиль принял вид причудливого маленького водопада.

— Вот. Он приобретает смысл, только когда движется. Тогда становится понятна его цель. С вами будет то же самое, Корт, когда вы начнете действовать, подчиняясь определенному плану.

— Какому плану?

— Как мне сейчас не хватает Тора Кассела… — вздохнула она. — Он гораздо больше меня знает о тайнах разума. Барлен и Хардони — прекрасные стратеги, но тонкости не для них. Те, кого мы послали на место происшествия, не нашли и следа нападавших. Обнаружили лишь неуправляемую машину Барлена. Кассел исчез, скорее всего, его захватили в плен. Им нужна информация…

— Кому «им»?

Ее глаза вспыхнули.

— Послушайте. Думаю, вы сумеете понять. Вы были солдатом, не так ли? Что ж, сейчас солдат нет.

— И войны тоже нет?

— Пока нет, — мрачно ответила Ирелла. — Но скоро будет. И когда это произойдет, мы окажемся беспомощными. Вы видели, на что способны шпионы… деккан. Они каким-то образом узнали о вашем существовании и захотели захватить вас или уничтожить. Барлен спас вас. Он готов сражаться, чтобы защитить Лиру. Но что он сможет без оружия? Да и Хардони тут бессилен, хотя его Корпус шпионов хорошо организован.

— Без оружия? — переспросил Корт. — А почему у вас нет оружия?

— Это вам лучше объяснил бы Кассел, — сказала девушка. — Но я постараюсь… — Она сделала глубокий вдох. — Мы не можем делать оружие — ни для защиты, ни для нападения. Именно не можем, не способны. Наше сознание отказывается воспринимать саму идею. У нас есть ученые. Какое-то время назад они открыли антигравитацию. Однако нечто, очень глубоко укоренившееся в нашем сознании и в наших душах, держит на замке дверь к этому запретному знанию. Мы — творческие люди, мы можем создавать все… кроме средств уничтожения себе подобных.

— Все равно не понимаю, — сказал Корт. — Даже я вижу, как антигравитацию можно использовать для создания мощного оружия.

— Вы солдат, Корт. А мы — дети катастрофы. По словам Кассела, это условный рефлекс, передающийся по наследству. В общем, нечто, произрастающее в нашем сознании из семени, которое посеяно до начала нашей истории. Это случилось после того, как закончилось ваше время, и задолго, очень задолго до начала моего. Существует легенда о Троих в Саду, плодом этого древа и была война.

Ее лицо омрачилось.

Корт почувствовал, как по спине пробежал озноб. Как никогда прежде он ощутил пугающую неизвестность, которая таилась в глубине внешне прекрасного мира роз и перламутра. Зловещий барабанный бой прошлого, грохочущий глубоко под землей.

Волшебный город… На чьей крови он построен?

— Да, существует легенда, — почти шепотом продолжала Ирелла. — Бог отдал в распоряжение человека сад и сказал: «Только не ешь плод вот этого древа». Однако человек ослушался. Тогда Бог сказал: «Чтобы зло не завладело тобой целиком, дарую тебе забвение». И Он коснулся разума человека, и в месте Его прикосновения… что-то умерло.

4
Только сейчас Корт по-настоящему начал осознавать случившееся, и это осознание потрясло его до глубины души. «Я в будущем», — повторял он про себя. Однако «будущее» — это всего лишь слово, смысл которого казался знакомым и вполне прозрачным, пока Корт напрямую не столкнулся с тем, что стоит за ним. Синее море, которое столь долго давало ему приют, не сразу отпустило его разум. Лира, ее столица, летающие машины — до сих пор он принимал непривычное ему окружение, но смотрел на него отстраненно, будто оно не имело к нему отношения.

Но теперь он начал понимать, что все это происходит с ним на самом деле. Понимание обрушилось на него, словно жестокий удар. До тех пор, пока Корт не был вовлечен в эту фантастическую жизнь, держался в стороне от нее, он был в безопасности. Нет, не совсем так. Он подсознательно лелеял надежду, что стоит лишь проснуться — и новый мир исчезнет.

Освещенное неярким светом лицо Иреллы, такое человечное и прекрасное, было совсем рядом. За ее спиной, тускло мерцая, ронял свои воды хрустальный мобиль, преображенный в журчащий водопад. Еще дальше высилась огромная прозрачная стена, а за ней перламутрово-розовыми огнями переливалась Валира, где люди жили, растили детей, ели и принимали ванны.

В груди разливалась сухая, мучительная боль. Корт знал ее причину. Он хотел домой. Хотел видеть города, за спасение которых сражался и которые пережил без надежды увидеть когда-нибудь снова. Это было хуже смерти.

Нью-Йорка больше нет. Чикаго больше нет. Маленькие озера Висконсина, где рыба выпрыгивает из воды, блестя в солнечном свете; белый пунктир дорожной разметки, ярко проступающий в свете фар; оживление и суета в вестибюлях отелей — все исчезло. Это была… ампутация. Хирург-время произвел операцию безупречно, однако люди способны чувствовать боль в отрезанной ноге.

«После войны, — думал Корт, — я собирался вернуться в Штаты. Там была моя семья, моя работа, мой дом — все, ради чего я трудился, за что сражался. Оказывается, я трудился и сражался напрасно. Ничего больше нет».

Вместо этого перед ним лежал новый, совершенно чужой мир. Корту был глубоко безразличен и этот мир, и его неурядицы.

Что-то умерло. Что ж, ничего не поделаешь.

— Итак, вы рассказали мне легенду, — хрипло сказал он. — А какова истина?

Ирелла откинулась назад, и на ее лице отразилось непонятное Корту облегчение.

— Истина? Мы не знаем. Наша история начинается с тех времен, когда мы были кочевниками. Все оставшиеся в живых люди скитались по земле, и их единственной целью была борьба за существование. О прошлом ничего не известно. Тогда это никого не волновало, все были слишком заняты. И теперь мы знаем лишь то, что прежний мир погиб. Вероятно, это была война, но в наши дни такую страшную войну невозможно даже вообразить. Целые континенты были разрушены.

Ирелла сделала жест, и на полу между ними возник медленно вращающийся шар — объемная карта мира.

— Узнаёте, Корт?

Никаких знакомых очертаний. Ни Африки, ни Америки, ни Евразии, ни Австралии. Совсем новый мир.

— У нас остались только предания, — продолжала девушка. — Рассказы о невероятно огромных, могущественных демонах, вооруженных молотами, которые обрушивали на землю гром и огонь. Когда все кончилось, уцелела лишь горстка людей.

«Даже в мое время, — думал Корт, — существовали молоты, перед которыми ничто не могло устоять. Какая война погубила цивилизацию? Третья мировая? Четвертая? Пятая?»

Новое оружие! Новое дьявольское оружие!

— Это было время безумия, — рассказывала Ирелла. — Разрозненные племена бродили среди руин. Ничто не уцелело, кроме самой жизни. Жизни, исполненной ужаса и страха. Когда, спустя много лет, снова появилась наука, выяснилось, что люди неспособны создавать оружие. Они боятся. Кассел называет это психическим блоком. Люди забыли то, чего не хотели помнить. Подсознание имеет огромную власть над нами. Сколько люди ни старались направить свои способности на создание оружия, ничего не получалось.

Корт кивнул. Он видел солдат, переживших в бою такое сильное нервное потрясение, что ужасные сцены, свидетелями которых они были, начисто стерлись у них из памяти. Так действуют защитные механизмы психики. В мире, почти полностью уничтоженном неслыханной войной, вполне могла развиться передающаяся по наследству частичная амнезия. Да, теперь он начал понимать, что произошло.

— Но если у вас нет оружия, откуда оно взялось у деккан?

Ирелла покачала головой.

— Да, у них есть оружие. Они всегда были воинствующей расой и угрожают нам на протяжении уже многих лет. А теперь собираются напасть. У нас есть сведения, полученные от разведчиков Хардони. Послушайте, Корт. Мы хотим мира, но иногда от войны никуда не деться.

— Да. Это мне известно.

— Мы нуждаемся в оружии, чтобы защитить себя, но не в состоянии создать его. Точнее, мы смогли бы его изготовить, но не сконструировать. Сама идея нам недоступна. Так утверждает Кассел. Вот вы говорите, что можно использовать для этой цели антигравитацию. А ведь нам на протяжении тысячи лет такое и в голову не приходило. Мы нуждаемся в вашей помощи.

— Человек, генерирующий идеи, — сказал Корт. — Я начинаю понимать, чего вы от меня хотите. Но мне это не нравится.

— Ясно, — вздохнула Ирелла. — Дело в том, что вы пока не чувствуете, насколько все серьезно. Но для нас это действительно вопрос жизни и смерти. Вы нам поможете? Пожалуйста, не спешите отказываться. Приглядитесь к нашему миру, постарайтесь его понять. Я спрошу вас позднее. Никто не будет оказывать на вас давления, обещаю. Все, чего я хочу от вас, — это чтобы вы оценили ситуацию беспристрастно.

Корт заколебался.

— Ну… не знаю. Мне не хотелось бы заниматься чем-то подобным.

Девушка встала, Корт тоже. Она подвела его к огромной прозрачной стене. Внизу раскинулся сияющий город, иссеченный узкими извилистыми улочками и широкими дорогами.

— Валира жива, — сказала Ирелла. — А вот вы, по-моему, мертвы, Корт. Вы не желаете просыпаться, верно?

Это была правда. Он страстно мечтал о глубоком синем море, баюкавшем его на протяжении долгих эпох.

— Вы забыли, что такое жизнь? — Девушка приблизила к нему свое пылающее гневом лицо.

Корт поцеловал ее, грубо, с дерзостью и злостью, которая должна была показать, что он вовсе не испытывает нежных чувств. Да, он мертв, а мертвую плоть нелегко оживить.

Однако прикосновение губ Иреллы вернуло его к жизни. Не полностью, конечно. Возможно, какая-то часть Этана Корта не проснется уже никогда, навсегда затерявшись в голубом море прошлого.

Потрясенный, он наконец отстранился от девушки.

— Вы этого добивались? — спросил он.

— Я не раздаю свои поцелуи просто так, — сказала она. — Я попыталась ответить на свой вопрос за вас. И как, мне это удалось?

Этан Корт удивленно смотрел на Иреллу. Под ее мягкостью, дружелюбием, ее лучистой красотой на миг проступила сталь. Доведенная до отчаяния, она могла быть непреклонной… даже безжалостной и жестокой. Однако Корта это не удивило. Она ведь королева, а королевам свойственно высокомерие. Да он и сам не раз бывал жесток и беспощаден — в бою.

Он отвернулся.

— Не знаю. Может быть. Не знаю.

— Я никогда больше не поцелую вас, — сказала она. — Помните это. В конце концов, я — Трон. Мне доложат, когда вы примете решение. Пока же вы вольны делать все, что пожелаете.

— А если я скажу «нет»? — спросил он. — Предположим, я не стану помогать вам в создании оружия. Меня убьют?

— Тогда мы окажемся в отчаянном положении. — Ирелла перевела взгляд на перламутрово-розовый город внизу. — Но нет, вас не убьют. Просто я пойму, что Кассел так и не сумел пробудить вас от долгого сна. Я буду знать, что вы уже мертвы, Корт. Умерли давным-давно, в своем старом, забытом мире.

Выходя, Корт задел плечом мобиль, и тот рассыпался ослепительным водопадом сверкающих капель.


Шли дни, Корт старался приспособиться к новой жизни. Когда-то давно ему доводилось видеть фантастические фильмы. Если судить по этим картинам, что мог он встретить в будущем? Ну, скажем, гигантские машины и идеально гладкие ленты скользящих дорог, по которым с поручениями разъезжают сверкающие роботы. Однако на деле все оказалось иначе. Это была другая реальность, да, однако весьма далекая от совершенства.

Машины здесь имелись, но не такие уж большие, и порой они пахли горелым пластиком и смазкой, а то и вовсе ломались. Корт не был ни механиком, ни техником. Но, хотя он и не понимал, как все это работает, он осознавал, что технических приспособлений такой сложности в его мире не существовало. Тем не менее технические новшества оставили его равнодушным. В конце концов, это всего лишь машины.

Опекать его поручили великану Дену Барлену, и Корт постепенно проникся симпатией к этому бесцеремонному, нетерпимому военачальнику. Барлен имел одно ценнейшее свойство — не знающую сомнений преданность. Были у него, однако, и другие черты, казавшиеся Корту странными. К примеру, сентиментальность. С точки зрения Барлена, Лира была больше, чем страна; он воспринимал ее как живое существо. Когда он рассказывал старые народные предания, в глазах у него стояли слезы. В Лире действительно присутствовало некое особое очарование, сказочная атмосфера, и это временами сбивало Корта с толку. Хотя, конечно, не только это.

В основном страна была земледельческая, но кроме столицы, Валиры, в ней имелось больше десятка крупных городов. Существовали и заводы, что неизбежно заставило Корта задуматься над такой проблемой, как источники энергии. К его удивлению, атомной энергии тут не знали. Зато использовали в высшей степени эффективное жидкое и сжатое порошкообразное топливо. Однако особый интерес у Корта вызывали антигравитационные механизмы.

На авиамобилях устанавливались особые генераторы, а портативные антигравы, которыми пользовались в случае аварии, накапливали энергетический заряд, как аккумуляторы накапливают электричество. Лиранцы умели сжимать большие объемы энергии, помещая их в металлические контейнеры, причем мощность заряда ограничивалась лишь их размерами.

Как-то незаметно получилось, что Корт стал смотреть на Лиру глазами стратега.

Страна не имела никаких укреплений, и оборонять ее было бы нелегко. С учетом этого, возможно, лучшим способом защиты было бы нападение. Вражеский воздушный флот, даже вооруженный бомбами двадцатого века, очень быстро мог сровнять страну с землей. Фугасные бомбы разрушат заводы и дома. Зажигательные бомбы станут бичом для сельскохозяйственных построек и полей. Такие воздушные налеты даже не потребуют риска — сбросил бомбы и улетай, не боясь, что тебя обстреляют.

Оружия и впрямь не было — никакого. Не раз и не два Корт замечал идеальные места для размещения противовоздушной артиллерии, прекрасно замаскированных аэродромов, ракетных установок. Однако огромные заводы производили исключительно мирные изделия, тут ковали орала, но не мечи. При других обстоятельствах все это очень походило бы на утопию. И все же для утопии здесь было слишком неспокойно. По всей Лире ходили слухи об угрозе и опасности, о декканских шпионах, выискивающих слабые места для удара, о неумолимо приближающихся врагах.

Конечно, оружие существовало, но только примитивное — мечи, жезлы и кинжалы с рукояткой в виде змеи; последние использовались шпионами Хардони и служили одновременно знаком воинского отличия. Во времена Корта этот символ — змеи Эскулапа, обвившиеся вокруг жезла, — свидетельствовал о принадлежности к медицине, а теперь он относился исключительно к, так сказать, «хирургическому вмешательству» в жизнь общества. Корт обнаружил, что люди Хардони хорошо обучены. Они опутали всю Лиру шпионской сетью и были фанатично, самозабвенно преданы Трону. Однако, похоже, самого Хардони они недолюбливали.

Барлен тоже не слишком благоволил к рыжеволосому начальнику шпионской службы.

— Не доверяю я ему, — говорил он Корту. — Хардони ни во что не верит и любит подчеркивать это. Он циник и очень жестокий человек. Нанести удар из темноты — вот его стиль.

И Барлен прятал злую усмешку в свою золотистую бороду. Да, он ненавидел Хардони.

5
Со временем Корт все больше склонялся к мысли, что Барлен относится к Хардони предвзято. У главы шпионского Корпуса были и положительные стороны. Так, несмотря на свой цинизм, он, как ни странно, не был склонен кривить душой. Они часто беседовали, хотя и не так долго, как хотелось бы, потому что Барлен под любым предлогом стремился помешать им. Вскоре Хардони начал приглашать Корта для участия в той или иной операции, иногда и по делам Трона.

— Город лучше всего узнается по винным погребкам, — рассуждал рыжий лис однажды ночью, когда они с Кортом сидели в тускло освещенной таверне, где было не продохнуть от густого благоухания.

Зал был огромный, с низким потолком; белая ароматическая пыль плавала в воздухе, точно завеса, и отовсюду доносилась непривычная музыка. Напитки тоже были незнакомые, но хмельные. Хардони не спускал взгляда с заливающегося смехом фатоватого, разодетого в шелка юноши, который сидел на ближайшем помосте.

— Вот этот человек, к примеру, — продолжал Хардони. — Что вы о нем думаете, Корт?

— Он нервничает. С тех пор как мы вошли, он ни разу не взглянул в вашу сторону. Он не так уж пьян, просто притворяется.

Хардони кивнул.

— Но ему известно, кто я такой. Ему шепнула девушка, которая сидит рядом. Впрочем, я его не знаю. Он или гость из другого города, или декканский шпион. Вы когда-нибудь задумывались, почему кто-то — или я, или Барлен — всегда рядом с вами?

— Нет, — ответил Корт. — Охраняете меня?

— Правильно. А почему, не догадываетесь?

— Из-за деккан?

— Один раз они уже пытались вас захватить. Они не дураки. По правде говоря, по законам естественного отбора у них больше шансов уцелеть, чем у нас. Они узнали о вас почти сразу же, как вы у нас появились. И, естественно, хотят вас заполучить — с целью либо использовать ваши знания, либо уничтожить.

— Какие кровожадные… — заметил Корт.

Хардони пригладил рыжие волосы.

— Таковы обстоятельства. Я сам убил бы вас не задумываясь, если бы не видел другого способа не отдать вас врагу. Но в этом нет… ничего личного. Простая логика.

— Мне понятен ваш подход, — усмехнулся Корт. — Только учтите, я буду сопротивляться.

— Если бы все рассуждали так, как вы, было бы проще. — Хардони пригубил голубоватый напиток, пронизанный извивающимися золотистыми прожилками. — Однако люди разные. Среди наших граждан бытуют различные мнения, как и в любом обществе. Чтобы править нами, нужна твердая рука. По счастью, Трон передается по наследству, и люди верны Ирелле. Преданность Трону у них крови. Однако в остальном они склонны изобретать собственные взгляды на жизнь. Многие, например, ненавидят меня — за то, что я очень хорошо понимаю необходимость разветвленной, могущественной шпионской сети. Нельзя формовать глину с помощью глины. Для этого нужен нож. Я и есть нож.

— А Барлен?

— Тупой нож, — ровным тоном ответил Хардони. — Не занимай он пост, равный моему, он был бы полезным орудием. В настоящей же ситуации его докучливая военная машина вступает в конфликт с моей организацией при любой возможности. Мои люди не любят меня, однако они мне подчиняются. Это вынужденная преданность, но меня она устраивает. А люди Барлена во всем подражают своему начальнику. Они меня ненавидят. Что, впрочем, не имеет значения, пока сильная рука сохраняет единство Лиры. А вот если начнется хаос, декканам не составит труда взять над нами верх.

— Пока что я не вижу никаких признаков хаоса.

— И не увидите. Хаос не показывается на поверхности. Но он подбирается к нам. — Хардони поморщился. — Барлен романтик. По его представлениям, Лира — страна молочных рек с кисельными берегами, где повсюду сладкая музыка, розовые младенцы и цветочки. Я же знаю, что скрывается за этим. Думаю, вам это тоже известно. Человеческие существа несовершенны. Они хищники, с инстинктами и повадками диких зверей. Лиранцы ничем не лучше любой другой расы. И деккане тоже. Не стоит удивляться тому, что они меня ненавидят. — Он криво усмехнулся.

— Тем не менее вы прекрасно делаете свое дело, — сказал Корт. — Интересно, почему?

— Чтобы отличаться от остальных хищников. — Хардони прикончил свой стакан. — Мне не улыбается мысль пресмыкаться в грязи вместе со всеми. Мои ноги созданы для того, чтобы стоять на них.

— И шагать по головам, если понадобится?

Хардони бросил на Корта быстрый взгляд.

— Кто, кроме меня, в состоянии возглавить Корпус шпионов? Барлен? У него на это ума не хватит. Он непременно напортачит, и однажды, когда деккане будут готовы, Лира потерпит сокрушительное поражение. Пусть наша страна далека от совершенства, но другой у нас нет. И я сделаю все, чтобы такой она уцелела. — Он устремил на Корта проницательный взгляд. — Вы здесь уже несколько недель и, подозреваю, уже сходите с ума от скуки.

— С чего бы это?

— Быть зрителем неинтересно.

Корт молчал, задумчиво вертя бокал между ладонями.

Хардони пожал плечами.

— Пора идти. У меня этой ночью есть еще одно дельце. Если хотите, можете поучаствовать. Вам будет интересно.

— Согласен.

Распыленные в таверне ароматические смеси оказывали легкое наркотическое воздействие, и Корт был совсем не прочь уйти. Вслед за Хардони он стал пробираться к выходу, лавируя между помостами, на которых стояли столики. В сумраке зала негромко звучала музыка.

Чей-то резкий крик нарушил спокойствие. Корт обернулся и замер. Крупная, одетая в черное фигура, опрокинув столик, рванулась вперед с криком:

— Хардони! Осторожно!

Человек бежал к помосту, где сидел фатоватый молодой человек. Сейчас тот рывком поднялся на ноги, радужные шелка окутали его разноцветным вихрем. В руке он держал что-то голубоватое, блестящее и боролся с девушкой, которая повисла на нем. Вокруг них клубилась завеса розовой пыли, и Корт с трудом различал парочку.

Все произошло очень быстро. Корт даже не успел опомниться от удивления. Молодой человек в шелковом одеянии высвободил руку. Из оружия вырвался сверкающий белый луч и ударил девушке в грудь.

Она замерла, откинув назад голову и открыв рот в беззвучном крике боли.

А потом упала и осталась лежать без движения.

Человек, который выкрикнул предупреждение Хардони, уже бежал, чтобы схватить убийцу. Но он не успел. Снова вспыхнул белый луч, во все стороны полетели клочки темной одежды и смуглой кожи.

По инерции человек пробежал еще несколько шагов, врезался в помост и с предсмертным криком обрушился на него.

Розовая завеса искажала все вокруг, и фигура юноши казалась несоразмерно высокой. Сверкая глазами, он оглядывался, словно ища кого-то, пока его взгляд не остановился на Корте.

— Этан Корт! — закричал убийца и вскинул свое оружие.

Низко пригнувшись, Корт метнулся вперед, хоть и понимал, что не успеет добраться до противника.

Что-то просвистело у него над головой. Сквозь обманчивую дымку благовоний Корт увидел стремительный росчерк света, который промелькнул в воздухе и вонзился убийце в лоб.

Молодой человек упал без единого звука.

В зале поднялся переполох. Корт выпрямился и увидел бегущего мимо Хардони с инфразвуковым свистком во рту. Оказавшись около убийцы, разведчик первым делом с плотоядной усмешкой подобрал оружие и сунул его в карман. Затем опустился на колени рядом с телом и поманил к себе Корта.

— Что, черт побери, происходит, Хардони?

— Не знаю. Счастье, что я не промахнулся. — Хардони вытащил из тела убитого свой кинжал с обвивающей рукоятку змеей, убрал его в ножны и кивнул на рану во лбу распростертого на полу молодого человека. — Вы оказались правы. Наш друг был не так уж пьян.

Быстрым движением Хардони разорвал куртку молодого человека, взял со стола стакан с остатками спиртного, плеснул на обнаженную грудь и растер жидкость куском шелка.

На коже проступил призрачный символ — крест, заключенный в круг.

Столпившиеся вокруг люди ахнули.

— Декканин, — прошептал кто-то.

— Это декканский знак, Корт, — объяснил Хардони. — Значит, это шпион.

Он поднялся, сосредоточенно хмурясь.

Со всех сторон, на ходу отдавая распоряжения, к ним проталкивались люди в форме — шеф разведки вызвал подкрепление при помощи свистка. Хардони подозвал одного из своих подчиненных.

— Корт, идите с этим человеком. Он отведет вас в безопасное место.

— Я останусь.

— Не глупите. Если понадобится, я применю силу. Вы беззащитны против оружия деккан. Вполне возможно, этот шпион был не один. Уходите немедленно.

Чья-то твердая рука легла Корту на плечо. Понимая, что сопротивление бесполезно, он позволил увести себя к выходу. Мускусные ароматы таверны сменил свежий ночной воздух.

Очутившись в комнатах, которые выделили ему под жилье, Корт принялся нервно вышагивать из угла в угол. Очень хотелось курить, на душе становилось все тревожнее. У двери стояли охранники. Прежде они, по крайней мере, старались не попадаться ему на глаза. Прошел час, другой, и Корт почувствовал, что его терпение на исходе. Наконец дверная панель плавно заскользила вверх. Он резко обернулся, готовясь излить накопившееся раздражение на Хардони… Но это оказался Ден Барлен.

Его золотистая борода была всклокочена, голубые глаза пылали. Он обрушился на охранников с проклятиями.

— Я поговорю с Хардони лично! С каких это пор Ден Барлен не имеет права войти туда, куда пожелает? — Он быстро подошел к Корту и обхватил его за плечи. — С вами все в порядке? Вы не пострадали?

Однако меньше всего Корт сейчас нуждался в сочувствии.

— Я сам в состоянии о себе позаботиться, — буркнул он, высвобождаясь из объятий Барлена. — Если у вас достаточно полномочий, скажите охранникам, чтобы выпустили меня отсюда.

— Нет, — ответил Барлен. — Это единственное, в чем Хардони прав. Во всем остальном — нет. Позволить вам уйти… без охраны… в очередной погребок, где вас запросто могут пырнуть ножом! Какой цинизм! Этот негодяй не в состоянии защитить вас. Все, на что он способен, это вынашивать свои порочные, грязные планы.

— Говорю же, я не пострадал.

— Однако могли. Я прибыл сразу же, как только получил сообщение. С этой минуты вы будете находиться исключительно под моей защитой.

Потемнев от гнева, Корт посмотрел в лицо великану.

— С меня хватит, — с трудом сдерживаясь, заявил он. — Я взрослый человек, не какой-нибудь беспомощный младенец. Три недели вы носились со мной, показывая то одно, то другое. Словом, вели себя так, точно я калека. Ха! Меня, знаете ли, не нужно кормить с ложечки! В следующий раз, увидев плетущегося за мной охранника, я выбью ему зубы.

Барлен, похоже, растерялся. Он стоял, бормоча что-то себе под нос и теребя бороду.

— Вы… Ну, может, вы и правы. Мне понятна ваша точка зрения. Однако не забывайте, Корт, вы находитесь на особом положении.

Корт поморщился.

— В вашем мире я всего лишь новичок, который очень долго спал, — и ничего больше.

— Нет, есть и кое-что еще. Вы не гений и не великий ученый, это так. Знаете, на Лире и своих умников хватает. Однако у вас есть то, чего начисто лишена наша раса, — творческий и одновременно агрессивный дух. Лира похожа на заправленную горючим машину, не хватает только искры, чтобы воспламенить смесь. Вы и есть эта искра, Корт. Если в самое ближайшее время машина не начнет двигаться, ее сотрут в порошок.

— Или она сама взорвется под напором внутреннего напряжения, — произнес чей-то голос.

В комнату с насмешливой улыбкой на лице вошел Хардони. Рыжие волосы вспыхнули на свету.

— Корт, вы либо спасете Лиру, либо ее погубите. Что именно, я пока не уверен.

Щеки Барлена побагровели.

— Это все ты виноват, рыжий лис! Я не удивлюсь, если ты сам задумал убить Корта.

Хардони тяжело вздохнул.

— Не будь дураком, Ден Барлен. Пожелай я убрать Корта, это не составило бы особого труда. Только я не хочу. Он должен создать для нас оружие.

— Что случилось сегодня ночью? — спросил Барлен. — Декканский шпион в «Зеленой таверне»?

— Да. Он пытался убить Корта, чтобы не дать ему осуществить наш замысел. Что ж, он потерпел неудачу. Однако ему удалось убить женщину и одного из моих людей.

— И какое оружие у него было? — поинтересовался Корт.

Хардони недовольно фыркнул.

— Не знаю. Его передали нашим ученым для анализа, но оно взорвалось, как только с ним начали работать. Один погиб, двое серьезно ранены. А шпион… конечно, жаль, что не удалось его допросить, но вряд ли ему было что-либо известно. Кто-то дал ему эту штуку и приказал убить Этана Корта — вот и все.

— И ты взял Корта с собой в «Зеленую таверну»!

Хардони пожал плечами.

— По крайней мере, ясно одно — нам необходимо поторопиться. Везде неспокойно. Ходят разные слухи, и людям известно о Корте. Это грязное Подполье — они действуют по указке деккан, а деккане велели им разжигать смуту. Да что там говорить, Барлен! Твои люди готовы сцепиться с моими агентами по самому ничтожному поводу.

— Что это за Подполье? — спросил Корт. — Я что-то слышал о них, но очень мало.

— Тайная организация, — ответил Хардони. — Предатели и преступники. Их необходимо уничтожить, и я это сделаю. — Глава шпионского Корпуса засучил рукав, показав пропитанную кровью повязку выше локтя. — Это произошло на улице, когда я шел сюда. Да, в стране нарастает смута.

— Кто же на вас напал? — спросил Корт.

— Не знаю. Он скрылся.

— Это мог быть кто угодно, — язвительно прокомментировал Барлен. — Любой, кто узнал тебя.

Какое-то время они с Хардони сверлили друг друга ненавидящими взглядами. Потом Хардони опустил рукав и рассмеялся.

— Думаю, вам пора принять решение, Корт. Мы не можем обещать вам постоянную защиту. Не сегодня-завтра на нас нападут деккане, а если даже и этого не произойдет, то гражданская война почти неминуема. Или кто-нибудь просто решит убить вас за то, что вы отказываетесь нам помочь.

— Но этот декканский смертоносный луч… — неуверенно начал Корт. — Я ведь понятия не имею, как можно сделать такое оружие.

— Вздор! — Барлен стиснул ему плечо. — Нам сгодится любое. Пока что у нас нет никаких шансов, так что мы обрадуемся даже малому. Если придется, мы будем сражаться и мечами…

Корт вспомнил девушку, безжалостно убитую декканским шпионом. Его все еще трясло при мысли об этом.

— Трон желает видеть вас, — сказал Хардони. — Вы готовы?

— Почему бы и нет?

В глубине души Корт уже принял решение.

6
…И не изменил его, пока в сопровождении Хардони и Барлена летел во дворец. Снизу наплывала музыка Валиры, но в мелодичном пульсе города отчетливо проступало растущее напряжение, некий диссонанс, способный в любой момент спровоцировать взрыв ярости. Страна, которой угрожало вторжение, достигла предела прочности и желала только одного: заполучить оружие.

Ирелла ожидала в одном из больших приемных залов, битком набитом пестро одетой лиранской знатью. Во дворце тоже ощущались напряженность и тревога. Ирелла разговаривала с невероятно толстым человеком, облаченным в развевающиеся красные, фиолетовые и зеленые шелка. Корту подумалось, что в таком наряде толстяк сошел бы за придворного шута, какие были у королей Средневековья.

— Мне нужны зарядные устройства, — печально говорил толстяк. Его полные красные губы резко выделялись на фоне обвисших бледных щек. — Они у меня закончились, а я без них не могу. Хоть на какой-то минимум комфорта может рассчитывать человек?

— Ничем не могу помочь, — терпеливо отвечала Ирелла. — Вы же знаете, Фарр, зарядные устройства нужны всем.

Фарр оттянул кисточку на своем объемистом животе.

— Ну, всего несколько штучек! Никто и не заметит, а мне будет приятно.

Барлен хлопнул толстяка по спине.

— Приятно, Фарр? Ты хочешь, чтобы тебе было приятно? Да у себя в замке ты только и делаешь, что наслаждаешься. Хотя, по правде говоря, я тебе не завидую. Что заставило тебя оторваться от своих снов? — В голосе Барлена отчетливо слышалась насмешка.

Фарр попытался втянуть живот.

— Мои удовольствия никого не касаются, — резко ответил он. — Я ни в чьи дела не вмешиваюсь. Прошу только оставить меня в покое и дать мне зарядные устройства.

— Оци нужны всем, — повторила Ирелла. — Не забывайте, кроме вашего мира грез существуют и другие. Полагаю, Лира важнее.

— Но мне нужно так немного!

— Довольно! — отрезала Ирелла. — Барлен, Хардони, Корт — следуйте за мной.

Она повернулась и повела их за собой в меньшее помещение, примыкавшее к залу.

— Так что же? — спросила она, когда они остались вчетвером.

Хардони развел руками.

— Теперь все зависит от Корта. Я сделал все, что мог. Мои люди готовы, но нет оружия.

— И мои люди готовы, — заявил Барлен.

Ирелла перевела взгляд на Корта.

— Я слышала, что случилось сегодня ночью. И пойду на все, лишь бы спасти Лиру. Даже на то, чтобы применить пытки. — Взгляд ее голубых глаз был тверд.

Корт молчал.

— Послушайте, — сказала Ирелла, обращаясь только к нему. — До сих пор вы отказывались дать нам оружие. Вы пришли из прошлого, из мира, настолько мерзкого, что он уничтожил сам себя. И вы еще смеете осуждать нас! Лиру! Вы что, бог? — В ее голосе послышались визгливые нотки; чувствовалось, что она с трудом сдерживает ярость.

— Нет, — ответил Корт. — Нет, я не бог.

— Тогда… в чем дело?

— Я помогу вам. Больше ничего не остается, теперь я понимаю. Земля еще не готова для мира. Я проснулся слишком рано.

Барлен восторженно выругался, его брань барабанным боем ударила о гулкие своды комнаты.

— Отлично, Корт! Отлично! Вы были солдатом, остаетесь им и сейчас. С оружием у нас есть шанс одолеть деккан.

На лице Хардони появилась невеселая улыбка.

— Долго же вы раздумывали, — сказал он. — Но, возможно, это к лучшему. Сейчас Лира доведена до белого каления, ее легко перековать. Как только люди узнают, что вы с нами… В общем, у вас и в самом деле есть шанс стать богом.

Корт не сводил взгляда с Иреллы. Жесткая линия ее рта смягчилась, огонь в глазах погас. Теперь она опять выглядела как девушка, которая подарила ему поцелуй, а не как властная правительница, угрожающая пытками.

— Значит, вы все-таки живы, — тихо произнесла она, и только Корт понял, что она имеет в виду.

Спустя полчаса он в одиночестве прогуливался по террасе дворца, ожидая и размышляя. Над ним мерцали холодные звезды чужого неба, в сравнении с суетными делами рода человеческого неизменные, как сама вечность. Внизу, под балюстрадой раскинулась Валира — розово-перламутровое пятно на фоне ночи. Дворец за спиной бурлил от возбуждения.

Совсем скоро здесь соберутся ученые и технические специалисты, которые давно ждали этого дня.

— От вас не потребуется никаких речей, — сказал Корту Хардони. — Они хотят расспросить вас. Им нужно понять основы, чтобы начать работать. Сейчас даже одна-единственная проведенная впустую ночь может обернуться бедствием.

Корт не знал, о чем будет говорить. Как описать мир, в котором он когда-то жил? Совсем немногое сохранилось в его памяти отчетливо — обсаженные деревьями улицы, где даже в солнечный летний день зелень дышит прохладой; дети, которые с веселыми криками бегают по этим улицам; тележка с мороженым, медленно едущая по тротуару; звон колокольчика. Ему не хотелось говорить с лиранскими учеными об оружии. Ему хотелось рассказать о других, совсем мирных вещах…

Все бесполезно. Войны, похоже, будут всегда. Неужели другое решение невозможно? Он поднял взгляд на безответные звезды. Скорее всего, войны будут и здесь. Хардони прав: люди — хищники.

Нет, все-таки Хардони ошибается. Где-то есть и другой выход. Нужно лишь найти его, и его непременно найдут — когда-нибудь, в далеком, еще не родившемся будущем, в стране и времени, которые будут потом. Сам Корт, конечно, этого не увидит. Он проспал не одно тысячелетие, однако даже сейчас в крови людей пульсирует страстное стремление воевать и убивать себе подобных. Война едва не уничтожила человечество, но люди позабыли об этом. И снова вытащили из ножен пламенеющий меч.

На этот раз он обрушится на землю, которой нечем от него защититься.

— Наука, — с горечью прошептал Корт. — Снова она будет работать на войну. И это будущее!

— Война — ужасная глупость, — произнес чей-то голос.

Из полутьмы выступила тучная фигура и, неуклюже переваливаясь, двинулась вперед. Сумерки скрадывали яркие краски одежды Фарра, но лицо и общие очертания были различимы.

— Война — ужасная глупость, — повторил Фарр. — Но я не имею привычки спорить с глупцами. Трон правит, и пусть себе правит, говорю я — пока мне не мешают жить своей жизнью. Но нет. Они отказывают мне в оборудовании, которое необходимо мне, чтобы быть счастливым.

Корт отвернулся, собираясь уйти, но толстяк с удивительной прытью преградил ему дорогу.

— Пожалуйста, подождите, — в высоком голосе Фарра звучали нотки беспокойства. — Вы можете оказать мне огромную услугу. Ирелла к вам благоволит, а у меня есть одна скромная просьба. Это для меня чрезвычайно важно. Не уходите, выслушайте меня.

— Ну, в чем дело? — не заботясь о вежливости, спросил Корт, недовольный тем, что его уединение нарушено.

— Разве человек не имеет права быть счастливым, если он никому не мешает? Мне требуется кое-какое оборудование, совсем немного, а они отвечают, что оно требуется всем. Однако несколько зарядных устройств ничего не значат для Лиры. Я, знаете ли, очень полезный друг, Корт, и прошу об очень маленькой услуге. Замолвите Ирелле словечко за меня, и дело будет сделано.

— Улаживайте свои проблемы сами, — проворчал Корт. — Кстати, для чего вам нужно это оборудование?

— Для счастья, — ответил Фарр. — Я создаю сны.

— Что?

— Я создаю сны, — повторил толстяк. — Науку можно повернуть совсем в другую сторону, не на службу войне. Много лет назад я удалился в свой замок и с тех пор создаю собственные миры. Там я могу делать все, что пожелаю. Я разработал, в некотором роде… науку снов. Но я не ученый, я художник.

— Правда? — сказал Корт. — Когда-то давно я тоже считал себя художником.

Фарр улыбнулся.

— Тогда вы меня поймете, не сомневаюсь. Красота и необычность новых миров помогает мне забыть о тревогах и недостатках нынешнего. Наука способна дать искусству жизнь. Если вы можете шагнуть в нарисованную вами картину, это замечательно.

— Ну, это только красивый образ.

— В том-то и дело, что я могу, — воодушевился Фарр. — Я рисую с помощью определенной… силы или энергии, способной трансформировать материю на уровне реальности так, как хочет художник. И более того — эта вновь сформированная материя не статична. Из семени цвета, замысла и звука она развивается и растет как растение.

— И что, специалистам известно об этом? — с сомнением спросил Корт.

— Конечно. Некоторые из них даже разрабатывали для меня основные принципы… Ну, как мастер-техник может создавать музыкальный инструмент. Однако играю на нем я.

В душе Корта скептицизм боролся с любопытством. Вдруг тут тоже есть что-то, что можно превратить в оружие?

— И как ваша система работает? — спросил он.

Фарр извлек из складок своего одеяния черный шар размером с апельсин.

— Человека всегда привлекали образы, представляющие собой материализацию его подсознания… говоря точнее, его истинного «я». Каждому интересно воплотить в жизнь собственные мысли, облечь их в цвет, форму, звук… Создать свою, личную, реальность. Думаю, в ваше время люди тоже делали нечто подобное.

— Да. Иногда им это очень неплохо удавалось.

— Лишь искусство совершенно, — продолжал Фарр, — потому что с его помощью человек достигает состояния абсолютной свободы. Он — пленник своего тела, ограниченный пятью чувствами. Однако сознание способно простираться в бесконечность и творить чудеса. Если ты не связан оковами плоти, если создаваемые твоим разумом миры стали реальностью — хотя бы для тебя одного, тогда ты достиг совершенства! Тюремные стены падут. Свободный разум, воплощающий собственный замысел и таким образом реализующий себя. Здесь, сейчас, в цвете и звуке.

Волосатый палец Фарра прочертил на шаре линию, и тот стал молочно-белым. Потом в глубине сферы возникло медленное вращение красок, напоминающее спиральную туманность. Оно сменилось чисто абстрактным узором — быстро мелькающие цвета, которые растворялись друг в друге, становились то бледнее, то ярче, ослепительно вспыхивали…

— Конечно, это не предел моих возможностей, — снова заговорил Фарр. — Так, портативная модель, которую я ношу с собой для… для восстановления сил. В замке у меня есть более совершенное оборудование. Теперь вы понимаете, зачем нужны зарядные устройства, в которых мне отказывают, — и, поверьте, это важнее, чем создание какого-то там оружия. Это цвет, Корт — но он не совсем реален. В некотором роде он обладает свойством хамелеона. Вытаскивает образы, которые скрываются в вашем подсознании.

Крошечный, мерцающий, зачаровывающий мир радуг ожил в ладони Фарра. Янтарный и перламутровобелый, сапфировый и агрессивно-красный — цвета струились, смешивались, быстро сменяли друг друга. Узоры возникали и исчезали, на их месте тут же появлялись новые. В этой игре красок было нечто бесконечно чуждое, хотя в то же время удивительно знакомое. И еще в ней чувствовался необычный ритм, захватывающий, точно музыка Равеля. Когда-то, в свою эпоху, Корту доводилось видеть мобили, которые точно так же завораживали его. Но шар Фарра производил гораздо более сильное впечатление, он был почти что само совершенство.

Словно в водовороте, кружились осколки и грани медово-золотистого цвета. Ослепительно вспыхивали лучи, напоминающие ярко-голубые и зеленые павлиньи перья. Наплывали бархатисто-фиолетовые облака, плотные, почти осязаемые. Цвета и ритмы внутри маленького шара плясали, изменялись, перетекали друг в друга, точно живые…

И вдруг они исчезли. Шар потемнел.

— А сейчас я покажу вам мои настоящие миры, Корт, — это был всего лишь скромный образец, — раздался голос Фарра.

Корт оглянулся — и не поверил своим глазам: ни перламутрово-розового отсвета Валиры внизу, ни зеленой листвы террасы за спиной Фарра больше не было. Вместо них появилась гладкая как стекло стена… стена какой-то комнаты.

Он был не на террасе. Он находился в пустой комнате с голыми стенами. Низкий потолок тускло светился.

— Вы у меня в замке, Корт, в темнице, — с улыбкой сообщил Фарр. — С тех пор как вы погрузили взгляд в мой разноцветный шар, прошло почти пять часов. Вы очень далеко от Валиры, и даже Хардони не придет в голову заподозрить, что глупый толстый Фарр захватил вас в плен.

7
Корт метнулся вперед, чувству я, как напряглись мышцы ног. Фарр покачал головой.

— Вам до меня не добраться. То, что вы видите перед собой, всего лишь мое изображение. Во плоти — а плоти у меня, как вы знаете, немало — я сейчас нахожусь на одном из верхних этажей. А вы, Корт, заперты в помещении, которое я много лет назад приготовил для себя.

Изображение Фарра выглядело удивительно реальным. Однако, когда Корт, заподозрив обман, ткнул в толстяка рукой, она без малейшего сопротивления прошла сквозь мираж.

— Ну, теперь вы мне верите? — усмехнулся Фарр. — Что ж, раз так, вы делаете успехи.

Корт оглянулся, увидел кушетку и опустился на нее, не сводя взгляда прищуренных глаз с Фарра.

— Значит, я в плену. Вы декканин?

— Декканин? Старый толстяк Фарр, который безвылазно сидит в своем замке, создавая сны? Нет, я уроженец Лиры. Однако по духу я космополит, обитатель множества миров. Правда, ненастоящих.

— Зачем вы привезли меня сюда?

Корт обшаривал взглядом стены, но не обнаружил на гладкой поверхности никаких признаков двери.

— Вы нарушаете мои планы. Похитить вас оказалось нетрудно. Мой авиамобиль стоял на террасе дворца, и никто не заподозрил Фарра в том, что он собирается украсть человека. Я без труда доставил вас сюда, и, поскольку я противник убийства, здесь вы и останетесь.

— И каким же планам я помешал?

Крошечные глазки Фарра хитро заблестели.

— Вы поверили тому, о чем я рассказывал вам на террасе? Мир любой ценой? Нет, Корт, нет! — Толстяк расправил плечи и, казалось, даже стал выше ростом. — Прежде, в те времена, когда я строил этот замок в угоду своим прихотям, я действительно так думал. Тогда мне хватало снов, ничего больше меня не интересовало. Однако я не мог не заметить тень, которая сгустилась над Лирой, поскольку этот сумрак проник даже в мои миры.

— И что дальше?

— Если война неизбежна, Лира должна быть к ней готова, это я понимаю. Но мне известно кое-что еще. Опасность исходит не от Декки. У меня есть свои надежные источники информации. Враг притаился внутри, и если бы вы, Корт, помогли создать оружие, это было бы ему на руку.

— Кто же этот враг?

— Не важно, ведь оружие не будет создано, — ответил Фарр.

Корт с горечью посмотрел на толстяка.

— Прекрасно. Но когда придут деккане, вам тоже придется несладко.

— Они не придут.

— У них есть оружие.

— Неужели? Что ж, я понимаю, что к войне надо подготовиться заранее, и обещаю, что как только Декка и впрямь задумает нападение, я пробужу вас от сна и вы создадите свое оружие. Тогда оно и в самом деле будет необходимо, и предатель, который жаждет лишь власти и побед, не сможет использовать его исключительно в собственных интересах. Вот почему, Корт, я привез вас сюда. Вы в потайной камере, в глубоком подземелье моего замка, и ключ есть только у меня. Вы не будете нуждаться ни в пище, ни в воде, потому что свет, который вы видите, содержит в себе энергию. Вы проведете в этой темнице долгие годы, состаритесь и, в конце концов, умрете. Однако вы не будете чувствовать себя несчастным, поскольку сможете жить в мирах, несравненно более прекрасных, чем Земля.

В горле у Корта пересохло.

— По-моему, Фарр, вы сошли с ума.

Толстяк захихикал.

— А вы взгляните на это с другой стороны. Возможно, миры безумца куда интересней и содержательней, чем тот, который от него не зависит. Вам выпадет редкий шанс стать творцом, Корт.

— Может быть.

— Вам не удастся избежать своей участи, даже не мечтайте. Энергия вашего разума будет создавать картины… живые картины. Картины, где вы будете жить. Вы забудете Лиру, Трон и прочие глупости — все это перестанет иметь для вас значение — и будете счастливы.

— Я…

— До меня вам не добраться. Я оказываю вам огромную услугу, позволяя стать создателем чудесных снов и самому погрузиться в них. Ни один человек еще не удостаивался такой чести. А теперь прощайте. — Тучная фигура стала таять в воздухе, но маленькие глазки продолжали с любопытством взирать на Корта. — Ах, еще кое-что напоследок. Ложитесь на кушетку. Она мягче пола.

Корт выругался, однако Фарр уже исчез, остались лишь голые стены, отражающие искрящийся свет. Свет, который, по словам толстяка, заменит пленнику и пищу, и воду.

Черт побери!

С искаженным от бешенства лицом Корт вскочил на ноги. С каким удовольствием он сомкнул бы сейчас пальцы на толстой шее Фарра!

Он перевел дыхание и попытался успокоиться. Ему хотелось биться головой о стену, но этим делу не поможешь. Тогда Корт начал ощупывать стены, тщательно, фут за футом, надеясь найти хоть какой-то намек на выход. Но нет, дверь была замаскирована надежно.

И тут он почувствовал, что засыпает.

Им овладела паника. Он яростно тряс головой и таращил глаза, борясь со сном, который, казалось, дождем лился с потолка вместе с золотисто-песочным светом. Корт начал ходить из угла в угол. Ноги норовили ступать в такт какому-то ритму.

Туда и обратно, туда и обратно. Пока удается не спать…

И вдруг оказалось, что он сидит на кушетке, привалившись спиной к стене!

Корт вскочил, но теперь ноги вовсе не держали его. Он уже по бедра погрузился в теплый золотистый песок, который медленно заполнял комнату и в конце концов заставил его снова опуститься на кушетку. Корт до крови прикусил губу, но боль мгновенно перетекла в ощущение острого удовольствия…

Он безвольно лег.

Он больше не чувствовал под собой твердой кушетки. Падающий сверху песок постепенно засыпал его с головой. Корт летел вниз, сквозь сияние теплого света. Из песка начали складываться узоры… папоротник… пальмы… застывшие кристаллы…

Он стоял в стеклянном лесу.

Воздух был прозрачен, как на картине Руссо[5], и, в точности как у Руссо, вокруг возвышались живые растения. Они выглядели узорчатыми, точно папоротник, и прозрачными, словно хрусталь.

Корт прикоснулся к мерцающему листу, и тот завибрировал. И запел.


Пиццикато хрустального звона… Шепот и шелест стеклянного леса… Звуки, невесомые, как лучи света, пели на тысячи ладов, ветви грациозно покачивались, вспыхивая на солнце. Музыка отзывалась трепетом в теле Корта. Он стал частью сверкающих джунглей, их песня была его песней…

Что-то теплое ласково коснулось ноги. Он посмотрел вниз. Непонятно откуда прихлынуло голубое озеро и, точно слезы Ниобеи[6], стало подниматься все выше и выше.

Корт вспомнил. Синее море! Синее море, которое укачивало его на всем долгом пути сквозь время!

Однажды он уже боролся за то, чтобы вырваться из-под гипнотической власти лазурных глубин, и сейчас это прикосновение наполнило его гневом и ужасом. Сине-зеленая безмятежность, когда-то сулившая мир и покой, теперь означала для Корта забвение смерти.

Он ринулся вперед, сокрушая хрустальный лес.

Прозрачная страна чудес оказалась хрупкой. Причудливые ветки легко ломались, когда Корт продирался сквозь них. В хрустальном пении послышался диссонанс, звенящий крик протеста. Песок под ногами скрипел и похрустывал. Все закружилось в ослепительном водовороте, сжалось до размеров далекой световой туманности. Звук усилился, перешел в рев, и…

Все исчезло.

Вокруг была безбрежная серая пустота. Потом, откуда ни возьмись, в ней явилось что-то громоздкое, асимметричное, странно угловатое, ярко-желтое.

Оно росло.

Оно стало величиной с башню. Оно выбрасывало бледно-коричневые протуберанцы, огромные грибовидные отростки. От основания «башни» к ногам Корта, словно ковер, протянулась янтарного цвета дорожка.

Пятна света с невероятной скоростью превращались в ядовито-оранжевые сферы с бледно-серыми пятнами. Они кружились в чудовищном танце, отступали, надвигались снова, улетали вдаль и возвращались.

Вокруг, словно деревья, росли кубы и многогранники.

Янтарная дорожка заскользила к «башне», унося Корта в самый центр дьявольской свистопляски.

Громоздившиеся вокруг абстрактные фигуры падали, разбивались и исчезали. Какая-то алая чаша наверху устремилась вниз, издавая оглушительный вой, — казалось, рушится само небо.

Мир, который сам порождает себя и сам себя воплощает…

В какой-то глубоко запрятанной и потому нетронутой части разума Корта сложилась мысль: «Это видения, извлеченные из моего подсознания. Дьявольский механизм Фарра делает так, что для меня они становятся реальностью».

Этот мир был пугающе настоящим, и страшнее всего было приятное возбуждение, поднимающееся внутри Корта. В геометрическом танце он уловил определенный смысл, начал ощущать, что кроется за символами абстрактного кубизма, живыми и звучащими. Желтые кольца складывались в спираль и поднимались ввысь, издавая пронзительно-высокий звук, их визг сливался с глубоким басом бесформенного фиолетового пятна, которое извивалось и корчилось, точно амеба.

Корт чувствовал, что постепенно становится частью этой неистовой пляски форм и цвета, дышит ей в такт.

Желтое с пронзительным визгом превращалось в красное… красное с пением в оранжевое… оранжевое с журчанием в зеленое. Гудящий хор изумрудного треугольника перерастал в синее…

Синее сворачивалось кольцами и вздымалось, маня, увлекая в бездну безвременья…

В синее море вечности!

Корт бросился с кулаками на «башню», на чудовищные, угловатые фигуры вокруг и увидел, как они рушатся под его ударами, проваливаются во тьму, которая постепенно растекается, пожирая краски и звуки.

Он стоял один в темноте.

Мрак был почти полный. Корт скорее чувствовал, чем видел скользящие сквозь него тени, еле различимый намек на форму…

И вспыхнул свет.

Буйная растительность джунглей окружала его со всех сторон. Целая цепочка солнц, словно ожерелье, тянулась по небу, такому бездонному, какого никогда не бывает на Земле. Своей яркостью и пестротой джунгли тоже превосходили земные.

Слишком разноцветные, чересчур пышные, они как будто стремились произвести впечатление. В сочной зелени огромных листьев извивались вены, по которым текла алая кровь растений. Фантастически яркие цветы достойны были украшать сады Соломона. Никакой художник не нашел бы красок, чтобы изобразить их, но они не были нарисованы. Чаши сияющего серебра проливали жидкое золото, которое пенилось на плодородной почве. Из семени, брошенного здесь, могло вырасти только чудо.

В тени деревьев — в глубокой, бархатистой тени — мелькали желто-черные тела тигров. Их глаза следили за Кортом. С текучей плавностью хищные тела скользили среди сверкающего, поразительного буйства джунглей.

Мир, который сам себя порождает… Самозарождающийся мир…

На этот раз Корт вовремя заметил голубую воду и отпрянул в сторону. Блестящий, точно полированный, цветок опустил свою чашу, проливая на человека пламенный нектар. Над Кортом склонились женские фигуры, с белой как снег кожей. У одной из них были рыжеватозолотистые волосы и потрясающе красивое лицо. Ирелла!

Тигры растаяли, точно миражи… Впрочем, они ведь миражами и были. Однако один тигр не исчез — оказалось, Корт сидит на его спине. Корт почувствовал, как плавно сократились мышцы на боках зверя, когда тигр на мгновение присел и бросился вперед.

Холодный ветер высушил пот на щеках. Вцепившись одной рукой в покрытый мехом загривок хищника, другой Корт прикрывал глаза от пламени, внезапно вспыхнувшего впереди.

Он несся сквозь огонь. Его тигр оглушительно рычал от возбуждения удивительно звучным и чистым басом, и Корт, вовлеченный в эту мистерию звериной мощи и бешеной скачки, закричал тоже.

Они мчались и мчались… пока впереди не показалась морская синь.

Корт спрыгнул со спины тигра, поток встречного ветра тут же стих. Не осталось ничего, только серая пустота вокруг.

Эту серость медленно пересекала причудливо изогнутая прерывистая линия.

Навстречу ей поползла вторая, тонкая, черная.

Потом появилось еще несколько.

Вокруг не было ничего, кроме серой пустоты и разбросанных по ней линий, в которых Корт не видел никакого смысла.

Может, это и есть чистая сущность изобразительного искусства? Несколько линий, символизирующих ритм и узор… Узор, который художник может искать всю свою жизнь, но так никогда и не найти.

Корт долго стоял, глядя на причудливо сплетающиеся линии.

И к нему снова начало подступать синее море.

В следующем видении не было ни света, ни звука — вообще ничего сравнимого с тем, что способны воспринимать человеческие органы чувств. Это был едва ли не самый странный мир изо всех, и, однако, Корт оставался там дольше, чем где бы то ни было. Он видел этот мир с помощью какого-то загадочного внутреннего взора, и упоение стремительного движения сквозь пространство и время заставило его надолго задержаться.

Потом были новые видения.

Свободный разум, воплощающий собственный замысел…

Безгранично свободный, не связанный путами плоти, Корт наконец ощутил среди ошеломляющего разнообразия миров что-то… живое. Оно пыталось ускользнуть, но он не отставал.

Он больше не был человеком в полной мере, и все же узы, привязывающие его к той Земле, которую он знал когда-то, все еще оставались сильны. Гипнотические оковы, которые навсегда сковали бы любого лиранца, были не вполне властны над Кортом. Ведь он не принадлежал к этой расе, что на протяжении всей своей истории боролась за выживание. И возможно, часть его разума была неподвластна чарам. Та часть, которую до сих пор не отпустило синее морена здесь, в этом невероятном мире чистого пространства-времени, за пределами реальности, Корт почувствовал чужую жизнь и бросился за ней в погоню.

Он узнал ее.

Это был… Фарр.

Немыслимая встреча, встреча двух разумов! Однако Корту важно было лишь, что некая часть Фарра здесь, в пределах досягаемости, и он метнулся к ней…

Метнулся — и поймал. Схватил — и подчинил своей воле.

Фарр отчаянно сопротивлялся, но Корт был сильнее. Наконец он почувствовал, что враг покорился. Корт сражался за то, чтобы вырваться из непостижимого космоса вокруг, чтобы вернуться к теплу и знакомым вещам — он не сомневался, что его родной, знакомый мир не исчез, что он существует. В такой битве проиграть было нельзя. Не в этот раз.

Скорее! Надо бежать!

Вращаясь в водовороте пространства и времени, Корт уходил все ниже и ниже, все быстрее и быстрее, сжимаясь из безмерности вселенского разума во что-то маленькое, ограниченное, знакомое…

И в конце концов упал в помещение с голыми стенами, тесную комнату, где лежала на кушетке маленькая фигурка, заключенная в темницу жалких пяти чувств. Упал, оставив позади невиданное великолепие, которого он никогда не знал прежде и никогда не узнает вновь.

Этан Корт пробудился.

8
Дверь в стене была открыта, на пороге стоял Фарр с металлическим ключом в руке. Жизнь медленно возвращалась в его затуманенные глаза. Он раскачивался вперед и назад, как болванчик, и ошалело тряс головой.

Корт встал, чувствуя слабость в коленях, с трудом шагнул вперед, выхватил ключ из пальцев Фарра и сунул его в карман.

Это заставило толстяка очнуться. Не делая попыток вернуть себе ключ, он лишь непонимающе смотрел на Корта.

— Боги! Вы проснулись! Что вы за человек такой?

— Я слишком сильно хотел вцепиться вам в глотку, Фарр, — ответил Корт.

Впрочем, он не спешил двигаться с места, ожидая, пока к нему вернутся силы.

Фарр потер лоб.

— Никогда не думал, что такое возможно. Вы… вы вытащили меня из сна и заставили открыть дверь своей темницы!

— Ага. Гипноз, — сказал Корт, хотя знал, что дело не только в этом.

— Не понимаю. Что вы сделали?

— Мы оба спали и встретились… где-то в мирах. Остановимся на этом объяснении.

Толстое тело Фарра заколыхалось.

— Я сделал глупость. Мне не следовало уходить в мир снов, где вы могли дотянуться до меня. Но откуда мне было знать, что у вас такая сила воли?

— Ниоткуда. К счастью для меня и к несчастью для вас, Фарр. — Корт сделал шаг вперед.

— Постойте! — всполошился Фарр.

— Сколько времени я находился без сознания?

— Недолго. Несколько часов.

Корт почувствовал облегчение; его мучили опасения, что видения продолжались много дольше — дни или даже недели. Он стиснул дряблое плечо Фарра.

— Мы сейчас же возвращаемся в Валиру, вместе. Вы — заложник. Если поведение ваших людей вызовет у меня подозрения, это обернется для вас очень скверно. Вы нужны Валире. У меня возникли кое-какие идеи относительно этих ваших наведенных снов. Не исключено, что на их основе можно создать оружие.

Вытаращив глаза, Фарр попытался вырваться.

— Нет, Корт! Нет! Я сделал глупость, теперь это ясно. Следовало с самого начала рассказать вам правду, но я боялся, что не смогу вас убедить.

— Какую еще правду?

— У меня не было выбора, Корт, поверьте! Вы не понимаете, почему я привез вас сюда!

— Ну и почему же?

— Я действительно хотел помешать вам создать оружие, это правда. Но отнюдь не из эгоистических соображений. Я — глава Подполья.

— Мир любой ценой, да? Мир, даже если деккане нападут на Лиру и завоюют ее?

— Нет! Декка хочет мира, по причинам, которые я не могу вам открыть. Декка не вооружается втайне от нас. Если бы она готовилась к войне, поверьте, я действовал бы совершенно иначе. Тогда я, конечно, помог бы вам в изготовлении оружия. Однако моим шпионам удалось кое-что выяснить. Корт, на Лире есть человек, который хочет захватить власть и развязать войну. Вот кто настоящий враг! У деккан нет оружия. Они не способны его создать по той же причине, что и мы.

Корт хрипло рассмеялся.

— Черта с два! Ваша ложь шита белыми нитками. Чтоб вы знали, один декканин пытался убить меня с помощью каких-то смертоносных лучей.

— Пытался убить вас? С помощью смертоносных лучей? — Фарр прикусил толстую губу. — Никогда не слыхал ни о каких лучах. Полная чушь. Наше Подполье поддерживает постоянную связь с Деккой. И мы, и они делаем все возможное, чтобы сохранить мир.

— Вас легко могли обвести вокруг пальца. Но я думаю, что вы лжете, Фарр.

На обрюзглом лице толстяка отразилось отчаяние.

— Я забыл еще кое о чем. Существует конвенция.

— Какая конвенция?

— Помните Тора Кассела? — спросил Фарр. — Врача, который вернул вас к жизни?

— Того, которого захватили деккане?

— Да. Сейчас он здесь, в моем замке. Поговорите с ним, Корт. Это единственное, о чем я прошу.

— Хотите заманить меня в новую ловушку? Нет уж, благодарю. Мы немедленно возвращаемся.

— Вы должны повидаться с ним!

Пальцы Корта стиснули плечо Фарра сильнее.

— Давайте, выводите меня отсюда. Если возникнут хоть какие-то осложнения, я сверну вам шею. Для этого мне никакого оружия не потребуется.

Плечи Фарра беспомощно опустились.

— Ладно. Но вы совершаете ошибку.

— Смотрите, сами не просчитайтесь. Вперед! — приказал Корт, не отпуская плеча Фарра.

Тот повернулся к двери, вышел в крошечную комнатку и нажал кнопку в стене. Комната — по-видимому, лифт — начала быстро подниматься. Наконец она остановилась. Открылась дверь.

В холодном зеленом свете перед Кортом маячила фигура худощавого, невысокого человека с блестящей лысиной. Корт дернул Фарра за локоть и спрятался за толстяком.

— Можете свернуть мне шею, если хотите, но сначала вы должны поговорить с Тором Касселом, — сказал Фарр. — Он знает правду и все вам расскажет.

На какое-то мгновение они замерли, словно живая картина: Тор Кассел, стоящий с выражением безмолвного вопроса на лице, и Корт, прикрывающийся Фарром, точно щитом.

— Ладно, я вас выслушаю, — сказал Корт. — Только давайте покороче.

Спустя несколько минут все трое расположились в удобных пневматических креслах. Перед ними лежала копия какого-то документа, которую Кассел достал из тайника в стене. Корт внимательно прочел документ и ткнул пальцем в подпись.

— И Администратор Декки подписал это, а?

— Это заверенная копия, — ответил Фарр. — Оригинал несколько недель назад был отослан Трону.

— Попал он в руки Трона или его перехватили — остается только догадываться, — сказал Кассел.

Корт покачал головой.

— Все равно не понимаю. Если Декка не собирается нападать, к чему вся эта суета в Лире?

— Декка никогда не хотела войны, — ответил Фарр. — Нам в Подполье это доподлинно известно, потому что мы тесно сотрудничаем с ними. Именно от нас они узнали о том, что сейчас творится в стране. Вы, Корт, представляете собой угрозу — как человек, знающий принципы изготовления оружия. Однако попытка декканских шпионов похитить вас окончилась неудачей. Вместо этого они захватили Тора Кассела.

— Я провел в Декке несколько недель, — заговорил Кассел. — И узнал многое, о чем прежде даже не догадывался. Они не больше нашего способны создать оружие. Тот же психический блок, возникший еще в давние времена. Однако они знают о милитаристских настроениях Лиры и, как могут, пытаются разрядить обстановку. Эта конвенция — их последнее предложение, но и оно, по-видимому, останется без ответа.

Корт перелистал страницы.

— Они предлагают открыть все декканские лаборатории и заводы — фактически всю Декку — для посещения лиранцев. Хм-м… «Мир возможен лишь при условии полного доверия и взаимопонимания… Мы готовы снять все барьеры, чтобы дать возможность даже самым недоверчивым лиранцам убедиться в отсутствии у Декки воинственных намерений». — Корт негромко присвистнул. — Если это правда, дело принимает совершенно новый оборот. Почему же Лира так убеждена, что Декка готовит вторжение?

Взволнованно всплеснув руками, Фарр подался вперед.

— Ответственность за это лежит на одном безжалостном человеке, которому чужда сама идея доброты и великодушия, который считает людей хищниками и без стеснения совести использует окружающих, чтобы удовлетворить свое стремление к власти. Вы знаете, кто это, Корт.

— Хардони. Да, возможно, это он. Но не Ден Барлен. Барлен честный человек.

— Я думаю, Хардони скрыл существование конвенции от Трона, — сказал Кассел. — Не знаю, каковы его планы. Возможно, он хочет свергнуть Иреллу.

Корт встал.

— Подождите, — заговорил Фарр, не спуская с него пристального взгляда. — Подумайте еще вот над чем: в подчинении Хардони находится разветвленная шпионская сеть. Конечно, такая служба порой бывает необходима. Но она чем-то напоминает огонь: когда ее становится слишком много, когда она выходит из-под контроля, то становится опасна. Зачем нужна контрразведка, по размерам не уступающая армии Дена Барлена?

— Сам удивляюсь, — ответил Корт. — Да, это подозрительно.

— Не спорю, нужно всегда быть начеку, — продолжал Фарр. — Но почему бы Трону не попробовать разобраться в истинных намерениях деккан? Почему на протяжении долгих лет Лира практически отрезана от Декки? Ответ прост. Имея в своем распоряжении мощную шпионскую сеть, да еще и оружие, Хардони сможет завоевать весь мир. И уж он позаботится о том, чтобы все средства уничтожения оставались у него одного. Человек, который снова создаст оружие и применит его, может быть втянут в опасную игру. Теперь послушайте. Двери Декки открыты для любого лиранца. Отправляйтесь туда и убедитесь сами. Если на Декке обнаружатся признаки хоть какого-то оружия, можете назвать меня лжецом.

— Есть более легкий способ узнать истину, — хмуро проговорил Корт.

Фарр взволнованно наклонился вперед.

— Что вы имеете в виду?

— Если за всем этим стоит Хардони, если он в ответе за волну пропаганды, втягивающую Лиру в войну, я выведу его на чистую воду.

— Он очень могущественный человек, — предостерег Корта Фарр. — Его агенты вездесущи.

Корт зло прищурился.

— Значит, способность создавать оружие была вытравлена из сознания человеческой расы. Это не помогло, Кассел! Природа подавила следствие, но не причину. Источник все еще существует — врожденное стремление человека к власти и завоеваниям. Возможно, такие люди будут всегда.

Кассел промолчал, однако на пухлой физиономии Фарра появилось неприязненное выражение.

— А человечество всегда будет бороться с убийцами, — упрямо заявил он. — Прежде чем мы уйдем отсюда, ответьте мне, Корт: нам удалось убедить вас? Вы все еще собираетесь создавать оружие?

— Для Хардони — нет.

— Не стоит его недооценивать, — предостерегающе сказал Кассел. — Прежде чем вернуться в Валиру, где он всевластен, нужно принять меры предосторожности. Я отправлюсь с вами. Мое имя кое-что значит, и, возможно, мне удастся вам помочь.

— Нет, я полечу один. Я не доверяю никому из вас. Мне нужен авиамобиль, Фарр.

— Это безрассудство!

— Если хотите, чтобы я вам поверил, дайте авиамобиль.

Толстяк задумчиво кивнул.

— Хорошо, Корт. Пусть будет по-вашему. Я могу лишь посоветовать вам соблюдать осторожность. — Он грузно выбрался из кресла. — Идите за мной.

Оставив Кассела молча провожать их взглядом, они двинулись прочь через длинные анфилады огромных комнат. Все залы были обставлены скудно, почти аскетически.

— Чтобы купаться в роскоши, у меня есть мои сны, — негромко пояснил Фарр.

Проходя мимо одной из арок, он кивком указал Корту на маленькую комнатку, как две капли воды похожую на его недавнюю темницу. Здесь тоже стояла кушетка, а рядом в стене была серебряная панель с двумя тумблерами.

— Одним движением руки я создаю собственные миры, — продолжал Фарр. — В цепь вот этого тумблера входит таймер, который будит меня в заданное время. — Он криво усмехнулся. — Ко второму тумблеру таймер не подключен, поскольку он связан с темницей, откуда вы недавно сбежали. Я приготовил ее на тот случай, когда слишком устану от этого мира. Там я смогу уснуть и спать долго-долго, до самой смерти, обитая в собственных вселенных… Вот крыша, Корт, и вот авиамобиль. Вы умеете им управлять?

Корт кивнул, перешагнул через низкий бортик и проверил аппарат. Тот завибрировал, оживая под его руками.

— В каком направлении Валира?

— Летите на север. Удачи вам. Возможно, мы увидимся скорее, чем вы рассчитываете.

Но Корт уже не слышал его. Авиамобиль взмыл в ночное небо. Силуэт Фарра на крыше быстро уменьшался, вскоре и он, и сам замок исчезли из виду. Внизу темнела земля, над головой сияли звезды.

Взглянув на компас, Корт направил машину на север и до предела увеличил скорость. Ледяной ветер обжигал ему щеки, однако никакой холод не мог погасить тлеющее в душе Корта пламя сомнений: кто лжет, а кто говорит правду?

Чем дольше Корт размышлял, тем больше верил в двуличие Хардони. Главе шпионской сети несложно посеять в стране воинственные настроения. Ирелла доверяет Хардони, Барлен — нет, однако поделать Барлен ничего не может. Тем более что он и не подозревает измены. Однако все это справедливо лишь при условии, что Фарр не лгал. А может быть, конвенция — просто искусная фальшивка… Тор Кассел? Но почем знать, что ему можно верить?

Тем не менее, вспоминая холодную улыбку Хардони, его беспощадное презрение к человеческому роду, Корт проникался уверенностью, что именно рыжий лис — враг, с которым ему предстоит встретиться лицом к лицу.

Но если это правда, как убедить Трон? Хардони наверняка позаботился о том, чтобы не оставить никаких улик.

Прошел час, за ним второй. На горизонте уже забрезжило тусклое свечение Валиры, а Корт так и не пришел к решению. Было далеко за полночь, однако над розовоперламутровым городом мерцало облако света — городские огни по-прежнему горели. Валира никогда не погружалась в ночь.

Но большая часть жителей Валиры спала. Добравшись до дома Дена Барлена, Корт обнаружил, что тот тоже спит. Охранник узнал Корта, отсалютовал и отвел в приемную, где спустя несколько минут появился Барлен в ночном халате, с взъерошенной бородой.

— Корт! — воскликнул он. — Где вы были? Мои люди обыскали весь город. Да что там город, всю страну! С вами все в порядке?

Корт искоса взглянул на охранника.

— Мы можем поговорить наедине, Барлен?

— Что? Ну… да, конечно. Идемте. — Он повел Корта к себе в спальню. — Что случилось?

— Я точно не знаю, — медленно заговорил Корт, тщательно подбирая слова. — Единственное, в чем я уверен, это что вы преданы Трону, Барлен.

Великан непонимающе посмотрел на него.

— В чем дело? — с тревогой спросил он.

Корт протянул ему копию декканской конвенции.

— Вы уже видели этот документ?

Пока Барлен читал, его брови все сильнее сходились к переносице.

— Подписано Администратором Декки. Странно… Нет, я впервые вижу эту конвенцию. Где вы ее взяли?

— Пока мне не хотелось бы объяснять. Скажем так, документ дал мне человек, имеющий тесные отношения с Деккой. Я предпочел бы обсудить с вами другое.

И Корт начал торопливо излагать свою теорию. Барлен некоторое время слушал его, а потом нетерпеливо махнул рукой.

— Говорите, говорите, я пока оденусь. Возможно, придется действовать немедленно.

На мгновение Корт похолодел от страха. Что, если предатель не Хардони, а Барлен? Вдруг он, Корт, ошибся и пришел не к тому, к кому следовало?

Тут Барлен с чувством выругался и заметил:

— Доказать что-либо будет очень нелегко, но вообще это похоже на Хардони. Неужели у Декки и вправду нет оружия? С ума сойти можно…

Услышав это, Корт немного успокоился.

— А как же смертоносные лучи?

— Ну, не знаю… Возможно, и этому найдется объяснение. Быть может, все подстроил Хардони. Допустим, он был уверен, что Трон никогда не увидит конвенции. Заметьте, он все время пытается ослабить мою организацию, а свою, наоборот, всячески укрепить. Что, если он собирается начать войну, завоевать Декку, а потом захватить власть в стране?

Да, такого нельзя было исключить. Есть над чем подумать…

— Но как нам выяснить правду? — спросил Корт. — Чтобы уже не сомневаться?

— Есть только один путь. — Барлен на мгновение заколебался. — Декка действительно засылает в Лиру своих шпионов, хотя теперь я не уверен, что причиной тому воинственные намерения наших соседей. Нескольких шпионов мы захватили. Они в штаб-квартире Хардони. Вероятно, они смогут рассказать нам об истинных планах Декки.

— Если захотят.

— Захотят, — угрюмо ответил Барлен. Он накинул плащ, повесил на пояс меч и зашагал к двери. — Но нам придется действовать быстро, чтобы выяснить все раньше, чем Хардони сообщат, что мы вторглись в его штаб-квартиру.

Барлен отдал распоряжения. Его голос гулко отдавался в коридорах. К тому времени, когда они с Кортом добрались до главного выхода, к ним присоединились полтора десятка вооруженных солдат.

Воздушные машины стремительно понесли небольшой отряд к молчаливому темному зданию — цитадели Хардони. Самого рыжего лиса там в этот ночной час, по расчетами Барлена, не должно было быть. Однако у входа дежурил часовой, одетый в красную униформу Корпуса, и он потребовал пропуск. Как некстати! Пока они будут пререкаться с часовым, Хардони могут сообщить о неожиданных визитерах.

— Тебе известно, кто я такой? — рявкнул Барлен.

Охранник поклонился.

— Ден Барлен. Конечно, я узнал вас. Однако я служу в Корпусе.

— Ты служишь Трону! Как и я! Еще слово, и я перережу тебе глотку! Где арестованные деккане?

— Ден Барлен, я не вправе пропустить вас.

Барлен жестом отдал приказ. Два его солдата бросились вперед и схватили часового за руки, третий приставил нож к его горлу.

— Ну, теперь отведешь нас к пленникам? — спросил Барлен.

Это, похоже, убедило часового. Потирая шею, он молча возглавил процессию и двинулся в глубь здания, украдкой поглядывая на незваных гостей.

Вскоре они оказались на пересечении коридоров, и провожатый свернул налево. Один из солдат потянул Барлена за рукав.

— Ден Барлен, он ведет нас не туда, — прошептал он. — Я как-то слышал, как агенты Корпуса говорили, что левый коридор выводит прямиком в офис Хардони.

— Понятно, — сказал Барлен. — Убей обманщика.

— Нет! Не надо! — в ужасе закричал агент, услышав его слова. — Я отведу вас к арестованным! Клянусь!

— Прекрасно. Приставь меч к его горлу. Если этот парень снова вздумает шутить — прикончи его, — приказал Барлен своему солдату и снова обратился к пленнику: — Итак, друг мой, ты, кажется, сказал, что здесь нужно повернуть направо?

Дальше они шли по коридорам в молчании, тишину нарушал лишь негромкий звук шагов. Спустившись по спиральному пандусу, они оказались в еще одном узком коридоре, который, после поворота, вывел их в ярко освещенную комнату, где сидели четверо агентов, коротая время за игрой в карты. Увидев чужаков, они лишь на мгновение растерялись и тут же вскочили на ноги. Однако солдаты Барлена оказались проворнее, и вскоре к шее каждого из агентов был приставлен меч.

— Все-таки решил пошутить? — спросил Барлен у провожатого.

— Нет, нет! Клянусь, я понятия не имел, что тут кто-то есть!

— Барлен! — окликнул Корт.

— Ну?

— Вон тот человек! — Корт указал на одного из агентов. — Я его знаю. Это декканский шпион, который пытался убить меня в «Зеленой таверне».

— Что? Декканин?

— Ага, — усмехнувшись, подтвердил Корт. — Вот только теперь на нем почему-то форма Корпуса. Странно, правда?

С трепещущими от гнева ноздрями Барлен в несколько шагов пересек комнату и, видимо, побрезговав использовать меч, просто опустил тяжелую руку на плечо агента и сжал пальцы. Человек вскрикнул от боли.

— Говори! — Из глаз Барлена глядела сама смерть. — Говори, или я расплющу тебя в лепешку. Кто ты? Человек Хардони?

— Хардони приказал мне! — выпалил тот. — Я просто выполнял приказ. И никому не причинил вреда — оружие было ненастоящее.

— Смертоносные лучи? — удивленно спросил Корт. — Ты же убил двух человек. Я сам видел, как они упали.

— Хардони нанял их, — корчась от боли, отвечал агент. — Я… Ох, мое плечо! Это… это оружие совершенно безвредно. Просто световой луч. Потом, как велел Хардони, я спрятался здесь.

— Неплохой способ убедить меня создать оружие для Лиры, — заметил Корт. — И он сработал. Я собственными глазами видел, как декканин безжалостно убивает с помощью смертоносного луча. Да, все вышло так, как и было задумано… почти все.

— Теперь поговорим с пленниками, — сказал Барлен. — С настоящими декканами. — Его улыбка напоминала волчий оскал.

Четверть часа спустя Барлен и Корт снова мчались на авиамобиле по ночному небу. Внизу с обманчивой безмятежностью сверкала огнями Валира.

— Теперь у меня нет никаких сомнений, — заявил Барлен. — Действовать нужно решительно. Мои люди готовы к бою. Я прикажу арестовать Хардони и всех руководителей его Корпуса.

— А Трон?

— Нет времени сообщать Ирелле. Хардони вот-вот станет известно о нашем визите в его штаб-квартиру. Нужно нанести удар прежде, чем он очухается.

9
Стоя рядом с Барленом, Корт смотрел, как тот отдает приказы по домашнему визору. Сейчас Корт был всего лишь зрителем, он бездействовал и ждал… чего? Он не знал, но остро чувствовал, как в воздухе сгущается напряжение.

— Найдите Хардони! Арестуйте его за измену, по моему приказу и в интересах Трона. Арестуйте всех руководителей Корпуса. Действуйте!

Прекрасно обученные люди в тысячах отдаленных штаб-квартир услышали приказ Барлена. Щелкнув выключателем, он разорвал связь и повернулся к Корту.

— Ждите здесь. Я лечу к Хардони домой. Свяжусь с вами позже.

— Я с вами.

— Нет, оставайтесь здесь, где вам ничто не грозит. Вы ведь еще не все мне рассказали, и ваши свидетельские показания могут сыграть важную роль. А значит, вы должны выжить. Не стоит рисковать.

Не дожидаясь ответа, Барлен вышел, оставив недоумевающего и раздраженного Корта в одиночестве.

Долго ждать ему не пришлось. Спустя десять минут экран визора снова ожил, и на нем появилось лицо Иреллы.

— Где Барлен? — требовательно спросила она, не спуская с Корта взгляда голубых глаз.

— Отправился на поиски Хардони, чтобы арестовать его за измену.

— Значит, это правда, — проговорила Ирелла. — Паранойя Барлена наконец перевесила доводы рассудка. Что ж, его приказы отменяются. А вы оставайтесь здесь. Я пришлю за вами.

— Подозрительность Барлена? — возмутился Корт. — Хардони — предатель. У Барлена есть доказательства. И у меня тоже.

Корона золотисто-рыжих волос закачалась из стороны в сторону.

— Не верю. Хардони предан мне. Ручаюсь жизнью.

— Что ж, в таком случае вы рискуете потерять ее. Хардони хочет развязать войну с Деккой.

— Вы сошли с ума. — Ирелла протянула руку, собираясь прервать связь.

— Подождите, Ирелла!

— Что еще?

— Вам не нужно посылать за мной людей. Я сам приду к вам и принесу с собой доказательство, неоспоримое доказательство того, что Хардони собирался свергнуть вас и занять ваше место.

Тень сомнения затуманила ее голубые глаза.

— Какое доказательство? У вас его нет.

— Уделите мне пять минут. Если я за это время не сумею вас убедить, тогда действуйте.

— Не вижу смысла ждать.

— Я лечу во дворец! — отрезал Корт и отключился.

Он вышел и сказал охраннику на входе:

— Мне нужен авиамобиль.

— Вы не можете уйти отсюда, Этан Корт.

— Мне приказано явиться к Трону с докладом.

— Ах, к Трону…

Человек подал сигнал, и к пандусу, на котором они стояли, бесшумно скользнул авиамобиль.

— Мне сопровождать вас, Этан Корт? — спросил охранник.

Не удостоив его ответом, Корт поднял машину в воздух и полетел к сверкающему дворцу на горе. Казалось, прошла целая вечность, прежде чем Корт добрался до места. Однако он все еще не решил, что станет делать. Нужно убедить Иреллу не отменять приказы Барлена, но как?

Не существовало ни доказательств, ни бесспорных свидетельств, которым Хардони не нашел бы какого-нибудь невинного толкования. Но Корт верил, что, когда Барлен нанесет удар и его люди захватят всех руководителей Корпуса, такие доказательства появятся. Нельзя допустить, чтобы Хардони ускользнул из ловушки.

Корт торопливо поднялся в огромный зал под прозрачным куполом. Ирелла была там — тоненькая фигурка в серебристом платье, замершая в кресле перед визором.

Она обернулась и тихим голосом велела сопровождавшему Корта охраннику оставить их. Когда дверь за ним закрылась, Ирелла встала.

— Я ждала. Где ваше доказательство?

Корт отдал ей декканскую конвенцию, и Ирелла принялась внимательно изучать документ. Спустя некоторое время она подняла взгляд.

— И что?

— Декка никогда не собиралась нападать на Лиру, — ответил Корт. — У них нет оружия. Это Хардони убедил всех в воинственных настроениях деккан.

Ирелла задумчиво смотрела на бумаги.

— Откуда мне знать, что это подлинный документ, посланный нам Деккой?

— Вы не получили его, это верно. Хардони помешал этому. Он жаждет войны, потому что война даст ему такую власть, какой он никогда не добьется в мирное время.

Глядя в отрешенное лицо Иреллы, Корт торопливо рассказал ей все, даже больше, чем собирался.

И, закончив, понял, что проиграл. Ирелла молчала.

— Вы верите мне?

— Нет. Декка хочет войны, Корт. Тому слишком много доказательств. Единственный путь спасти Лиру — подготовиться и дать отпор захватчикам.

Корт застонал. Неужели его слова ничего для нее не значат?

— Но у них нет оружия!

— Это всего лишь ваши слова… Но даже если его нет сейчас, рано или поздно оно появится. Нации могут жить в мире лишь в том случае, если их силы равны.

— Мы тоже так рассуждали когда-то, — угрюмо сказал Корт. — И ничего хорошего из этого не вышло. Надо добиваться доверия и понимания, а не нагромождать по обе стороны границы горы оружия, пока однажды оно не рванет.

— Вы трус, Корт? — спросила Ирелла.

— Может быть, — ответил он после недолгой заминки. — Есть вещи, которые меня пугают. Рассказать вам об одной из них?

Он взял ее за руку и подвел к прозрачной стене купола. Металлический обруч на голове Иреллы поблескивал в тусклом свете.

Глядя вниз на прекрасную, розово-перламутровую Валиру, Корт представил, как ее хрупкие мосты и купола рушатся под ударами падающих с неба бомб, и содрогнулся от ужаса.

— Это ваш город, Ирелла. Сейчас он встревожен, но по-прежнему прекрасен. В нем живут славные люди. Однако их легко можно превратить в нечто прямо противоположное — в загнанных животных, которые боятся, ненавидят и жаждут убивать, потому что им кажется, что другого выхода нет. В зверей, ослепленных болью и гневом и забывших, что любая жестокость вызовет жестокость в ответ. Вы сожжете города деккан, а они сделают то же самое с вашими. Вы будете мстить им, но, если вы не уничтожите всех деккан до последнего, Лира рано или поздно тоже погибнет.

Люди ничего не забывают, Ирелла. Последняя война на Земле была давным-давно, и вам трудно представить, что это такое. У вас есть сверкающие города, красивая форма и блестящие мечи. По-вашему, война — это что-то вроде дуэли?

Она хотела отодвинуться, но Корт сильнее сжал ее руку.

— Кто возьмет в руки меч, тот от меча и погибнет. В свое время я воевал против тех народов, которые не понимали этого, за что и понесли заслуженное наказание. Да, я был солдатом, Ирелла. Возможно, это вас привлекает, ведь ваши представления о войне сводятся к блестящей форме и сверкающим мечам. Вы не знаете, что такое оружие на самом деле.

От темного неба, от далеких звезд, что равнодушно смотрели за Землю уже много-много лет, казалось, повеяло могильным холодом. Однако Ирелла оставалась бесстрастной, словно мраморная статуя.

— Вы не видели, на что способно настоящее оружие, — продолжал Корт. — От него не спрятаться, не спастись. Вы слышите гул и падаете ничком в грязь, а порой прямо на изуродованные, окровавленные человеческие останки. И ждете. Вы одиноки, абсолютно, бесконечно одиноки. Не имеет значения, герой вы или трус, правитель Лиры или испуганный ребенок. Потому что не в ваших силах остановить бомбы, а они падают не только на поля сражений. И убивают не только солдат. Бомбы будут дождем сыпаться на Валиру, Ирелла, на мирных жителей, прямо сюда! Если вам повезет и бомба упадет далеко от вас или ее осколок всего лишь проделает дыру в вашем теле, вы, может, и выкарабкаетесь. Но потом вами будет владеть одно желание — убивать тех, кто сбросил эти бомбы.

Корт мягко развернул Иреллу лицом к себе.

— Вы по-прежнему хотите, чтобы я сделал бомбы, которые упадут на Декку?

В ее глазах, сейчас потемневших, почти фиолетовых, метался страх. На мгновение оба замерли на фоне перламутрово-розового города, а потом слились в долгом поцелуе. Недавно Ирелла обещала Корту, что никогда больше не поцелует его. Теперь она нарушила свое слово.

Напуганная его рассказом, она в страхе прижималась к нему. Однако это длилось всего лишь мгновение. Корт знал, что так и будет. Потом он услышал звуки приближающихся шагов и в отчаянии понял, что все его усилия были напрасны — ему не удалось убедить ее.

Ирелла отстранилась, взмахнула рукой, и свет вспыхнул ярче. Вошли двое: Хардони со взъерошенными рыжими волосами и кривой усмешкой на лице, а следом, тыча мечом ему в спину, Барлен.

Дверь скользнула вниз.

— Не шевелись, подлец, — проворчал Барлен. — Ты предал Трон, пусть Трон и примет решение. Думаю, ты заслуживаешь смерти.

— Вы нашли доказательства? — быстро спросил Корт.

— Мне не требуется никаких доказательств, чтобы перерезать этому изменнику глотку! — рявкнул Барлен. — У деккан нет оружия и никогда не было. Хардони рассчитывал развязать войну и стать правителем. Что, будешь отрицать, рыжий лис?

Ирелла подошла к ним и встала рядом с Хардони. Повернув голову, он встретился с ее спокойным взглядом.

— Ну, так что, Хардони? — спросила она.

— С какой стати мне отрицать? — усмехнулся он. — Все правда, кроме одного. Я не собирался предавать вас. Я сделал бы вас правительницей мира.

— Слышали? — воскликнул Барлен. — Он хотел войны!

На губах Иреллы мелькнула легкая улыбка.

— А ты, военный, выходит, стремишься к миру?

— Война для меня — дело чести, а не способ извлечь выгоду, — ответил Барлен.

Корт слишком поздно сообразил, что происходит. Ирелла подошла к Барлену и вдруг резким движением выхватила из складок платья кинжал. Сверкнув на свету, клинок вонзился Барлену в спину.

Великан выпрямился во весь рост и повернулся к Ирелле, на лице его застыло удивление. Меч выпал из его руки.

Барлен открыл рот, чтобы что-то сказать, но оттуда хлынула кровь.

Военачальник упал ничком и больше не двигался.

Ирелла подняла меч и рукоятью вперед протянула его Хардони. Корт рванулся к ним, но стальное острие мгновенно взлетело вверх, подрагивая от желания нанести удар.

— Не глупите, Корт, — сказал Хардони.

— Вы убили его! — прошептал Корт, потрясенно глядя на Иреллу.

Он был просто не силах поверить в случившееся.

Ирелла взяла Хардони за руку и потянула назад. Тот попятился, не опуская оружия. Корт шел за ними, хотя меч по-прежнему был нацелен ему в сердце.

— Ирелла… остановитесь.

— Нет.

— Почему?

Продолжая вести за собой Хардони, она улыбнулась, и на ее лице отразилось непонятное Корту торжество.

— Потому что я все знала, Корт, — знала о намерениях Хардони. Декканская конвенция… Я сама умолчала о ней. Хардони должен был сделать меня правительницей Декки, а потом и всего мира.

— Какая глупость! — воскликнул Корт.

— Может быть. Знаю одно — я должна покорять. Покорять и властвовать. Еще ребенком я грезила о власти. Голоса в крови нашептывали мне о былом величии и грядущих победах. Я должна править!

Теперь сквозь мраморную красоту ее лица проглядывало чудовищная, безумная жажда власти.

— За дверью солдаты Барлена, Ирелла, — сказал Хардони.

— Мы уйдем через террасу.

Она что-то сделала, и участок прозрачной стены купола скользнул в сторону. Ирелла и Хардони вышли на террасу.

— Когда Барлена найдут, я предпочитаю быть в окружении своих людей. Хотя… — Она обернулась к Корту. — Я скажу, что это вы убили его, и никто не усомнится в словах Трона. А потом, когда вы окажетесь в темнице, мы придумаем способ заставить вас создать оружие.

Корт шагнул вперед. Еще немного — и Ирелла с Хардони растворятся во тьме. Стряхнув с себя оцепенение, Корт метнулся к проходу в стене и выскочил на террасу. За парапетом сверкали городские огни.

Он увидел две бегущие человеческие фигуры и какой-то громоздкий силуэт…

Авиамобиль на крыше! Вот только — чей?..

Потом тени впереди, казалось, начали какой-то нелепый танец. Корт услышал негромкий предостерегающий крик и бросился вперед, туда, где шевелился клубок трудно различимых во тьме борющихся тел. Неистовое возбуждение охватило его. Может быть, ему еще удастся спасти страну!

Корт видел, как Хардони пронзил кого-то мечом. Как тот, смертельно раненный, из последних сил вцепился в эфес, не давая вытащить меч из своего тела.

А потом Корт оказался рядом с Хардони.

Его кулак с силой обрушился на лицо рыжего лиса, раздробив кости. Хлынула кровь. Хардони с криком отшатнулся, но быстро пришел в себя и заозирался в поисках оружия.

Ирелла метнулась к Корту и повисла на нем. Она отчаянно царапалась и лягалась, ее волосы ярко пламенели в темноте.

Корту некогда было с ней церемониться. Наотмашь, раскрытой ладонью, он ударил ее по щеке. Он не видел, как она упала, потеряв сознание, — все внимание Корта было сосредоточено на Хардони.

Тот метнулся в сторону, но это была лишь уловка — рыжий лис попытался проскочить мимо Корта обратно в зал под куполом. Однако Корт оказался проворнее. С окаменевшим от гнева лицом и застывшим взглядом он бросился наперерез, и его руки сомкнулись на горле врага.

Хардони сопротивлялся что было сил, несколько раз ударил Корта кулаком в лицо, а когда это не помогло — сделал подсечку и опрокинул его. Корт не ослабил хватки даже в падении, его руки лишь еще крепче вцепились в горло противника.

И тогда Хардони охватил ужас. Он попытался закричать, но не смог; попытался вырваться, но и это ему не удалось.

— Корт! — прохрипел он. — Не… не надо!..

— Ты хотел войны, — ответил Корт. — Ну так вот тебе война.

В конце концов он разжал пальцы, и безжизненное тело Хардони упало к его ногам. Борясь с подкатывающей к горлу тошнотой и невесть откуда взявшейся слабостью, Корт повернулся к человеку, которого Хардони пронзил мечом.

Это оказался Фарр, и он был еще жив. Его пухлое лицо исказилось от боли. Он поднял взгляд на Корта.

— Полетел… вслед за вами… — Фарр говорил с трудом, хватая ртом воздух. — Думал… как-то… помочь. Вот и помог! — Его хриплый смех перешел в стон. Превозмогая боль, Фарр протянул руку и сжал пальцы Корта. В маленьких глазках застыл вопрос. — Корт… Корт, вы спасете Лиру?

— Да. Никакого оружия мы делать не станем. Я расскажу правду, и конвенция с Деккой будет подписана.

— Но если… Ирелла… не согласится?..

— Войны не будет, я вам обещаю.

Фарр с облегчением кивнул и испустил дух.


Прекрасная, как никогда, она безмятежно лежала на кушетке в крошечной комнатке в подземелье замка Фарра: серебристое платье аккуратно расправлено, золотисто-медные волосы рассыпались по подушке. Металлический обруч на голове девушки тускло мерцал в неярком свете.

Корт склонился над ней. Горло у него перехватывало от слез.

— Думаю, всегда были и будут такие люди, как ты, Ирелла, — наконец заговорил он. — Безумие бродит в твоей крови, тебя нельзя переубедить. Однако можно остановить. Завтра Лира получит нового правителя. Это будет не Этан Корт, но человек, который тоже хочет мира.

Длинные ресницы на фоне бледных, как слоновая кость, щек даже не дрогнули. Корт сжал кулаки, до боли вонзив ногти в ладони.

— Слышишь ли ты меня, Ирелла? Нет. Ты уже на пути в собственные миры. В снах ты будешь всемогущей, ты будешь сама создавать их такими, какими захочешь. И все в них будет настоящим. Однако отныне ты никому не причинишь вреда. Ты никогда не проснешься, я позабочусь об этом. Нет, ты никогда не проснешься. Еще сорок лет, может, пятьдесят, я буду приходить сюда и смотреть на тебя, но ты не почувствуешь, что я здесь. Ты состаришься и умрешь, но не осознаешь этого. Ирелла… любовь моя!


Этан Корт наклонился ниже и в последний раз коснулся губами нежных алых губ спящей девушки.

— Мне следовало убить тебя, Ирелла, — прошептал он, — но такая смерть легче. Хотелось бы знать, понимала ли ты, что я любил тебя?

Голубые глаза Иреллы оставались закрыты. Корт повернулся и вышел из комнаты, пошатываясь, словно пьяный. Закрыл за собой тяжелую дверь, запер ее ключом Фарра и прижался лбом к холодному металлу.

Как много нужно успеть сделать! Иначе все, завоеванное с таким трудом, пропадет втуне. Но отныне больше никто не стоит у человечества на пути, и ведет этот путь к миру, а не к войне.

Лифт быстро нес Корта наверх, обратно к жизни и надеждам на будущее. Внизу, в коморке с голыми стенами, осталась Ирелла. Она никогда не проснется. Он не оставил ей ничего. Одни лишь сны.

НЕВЕРОЯТНАЯ СИЛА ЭДВИНА КОБАЛЬТА Перевод Н. Берденникова

Меня нелегко убедить в чем-либо. Я ставлю под сомнение буквально все. Короче говоря, я настоящий «человек из Миссури».

Именно это вполне привычное чувство недоверия охватило меня как-то раз, когда я вернулся домой и, удобно устроившись в любимом мягком кресле, долго смотрел на сюрреалистическое полотно, купленное когда-то Сюзан в состоянии временного помрачения рассудка. Если, конечно, это можно было назвать произведением искусства…

Картина представляла собой жуткое переплетение зеленых и лиловых полос, извивающихся, словно змеи. Я ужасно устал после тяжелого рабочего дня, и перед глазами у меня немного плыло. От этого казалось, что картина колышется, идет волнами, будто в ночном кошмаре.

И тут, ни с того ни с сего, я вдруг подумал: а существует ли картина на самом деле? Право, было бы куда лучше, если б эта пародия на произведение искусства никогда не была написана… Меня посетило сомнение в ее реальности…

И в одно мгновение картина бесследно исчезла. От нее не осталось ничего, даже более светлого пятна на стене.

Я встал с кресла и подошел посмотреть на стену поближе. Должно быть, решил я, Сюзан сняла картину, когда я задремал… Странно.

Из кухни появилась Сюзан — немного раскрасневшаяся и, как всегда, по-своему очаровательная. Сногсшибательная стройная блондинка.

— Суп почти готов, — сказала она.

— А где картина? — спросил я.

Сюзан озадаченно посмотрела на меня.

— Какая картина?

— Сюрреалистическая. — Я показал на стену.

Сюзан натянуто хихикнула и подошла ближе, явно надеясь на поцелуй.

— Эд, ради бога, о чем ты? Ты же знаешь — у нас не было никаких сюрреалистических картин.

— Если ты решила выбросить ее, — сказал я, поцеловав наконец Сюзан, — я не буду возражать. Совсем наоборот.

— Ты с ума сошел, — ответила жена и вернулась на кухню.

Я снова посмотрел на стену и не увидел даже дырки от гвоздя, на котором висела картина. Тогда я обыскал квартиру, но полотна нигде не было.

Сюзан приготовила бифштекс. Я чувствовал его запах, но когда попытался открыть крышку жаровни, жена шлепнула меня по руке и прогнала с кухни. Я удалился в ванную, привел с себя в порядок и задумался об иллюзиях.

Взять хотя бы эту картину… Порой воображение рисует вещи, которых в действительности не существует. Такие вот фокусы. Например, я мог вообразить, что на решетке жаровни лежит бифштекс, хотя на самом деле его там нет. Аппетитный аромат — самовнушение. Иногда я слишком много думаю. Чертовски много.

Вот и теперь я сам не заметил, как увлекся: задумался о бифштексе на кухне, а потом начал сомневаться в его существовании.

— Эд, нам пора, — услышал я голос Сюзан. — Ты идешь?

Я нашел жену в спальне, примеряющей совершенно нелепую шляпку.

— Как, ты еще не готов? — возмутилась она.

— Я-то готов, — ответил я. — А зачем шляпка?

— Так-так! Мы, кажется, собирались ехать ужинать… Или ты решил перекусить гамбургерами в ближайшей забегаловке?

— Ехать ужинать? — Вероятно, голос мой звучал удивленно. — Я готов рвать зубами бифштекс.

— Какой бифштекс?

Я взял жену за руку, провел на кухню и показал на жаровню.

— Вот этот, — сказал я, поднимая крышку.

Под ней ничего не было. Там не было даже ни капли жира. Решетка была идеально чистой.

Но картофель фри и шпинат были приготовлены. Я показал их Сюзан, и она прямо-таки застыла от изумления.

— Боже!.. — ахнула она. — Ничего не понимаю. Зачем я их приготовила, если знала, что мы ужинаем в ресторане?

— Послушай, — начал я, едва не срываясь на крик, — ты помнишь, что покупала и готовила мясо?

— В последний раз это было на прошлой неделе, — ответила Сюзан без тени сомнения.

Мы поужинали в ресторане. Вот уж действительно, Фома Неверующий! Теперь я был почти уверен в том, что случилось с картиной. Но по поводу всего остального меня по-прежнему терзали сомнения. Я внимательно рассмотрел себя в зеркале, висевшем напротив нашей кабинки в ресторане: невысокий, коренастый, светловолосый, внешность вполне заурядная. Ничуть не похож на волшебника. И тем не менее…

Тем не менее я посмотрел на солонку и прошептал:

— Я сомневаюсь в твоем существовании.

— Ничего не понимаю, — сказала Сюзан, взяв солонку. — В чем смысл?

— Нет никакого смысла, — ответил я.

Либо некоторые вещи существуют только в моем воображении, либо я не могу контролировать свои способности. Не могу включать и выключать их, как воду из крана. Я заказал выпить, а потом еще.


Мы отправились в ночной клуб. Когда мы вышли оттуда, я был пьян. Я хотел вызвать такси, но Сюзан настояла на метро. Она любила ездить под землей, когда была навеселе.

— О'кей, — согласился я. — Станция «Шестьдесят девятая улица» всего в нескольких кварталах.

Это если по прямой. Мы шли не по прямой. Мы шли зигзагами. Каким-то образом мы попали в Центральный парк, где вступили в ожесточенный спор с вязом, но в итоге вышли-таки на Шестьдесят девятую улицу. По ней мы двинулись в сторону Бродвея, но он куда-то подевался.

Наконец я с некоторой горечью в голосе произнес:

— Сомневаюсь, что на Шестьдесят девятой улице в самом деле есть станция.

И действительно, когда мы вышли на угол Бродвея и Шестьдесят девятой, никакой станции там не было. Полицейский, к которому мы обратились, сказал, что мы пьяны и что здесь никогда не было станции метро. Если вы знаете Нью-Йорк, не сможете с ним не согласиться. Я был единственным человеком в мире, который помнил, что на Шестьдесят девятой улице существовала станция подземки.

Полицейский остановил для нас такси, и мы поехали домой.

На следующее утро у меня было жуткое похмелье, и я на скорую руку приготовил себе завтрак из острого соевого соуса и яичного желтка. Когда я уходил, Сюзан еще крепко спала. В моей голове неумолчно грохотал паровой молот, и сосредоточиться никак не удавалось. Но я пытался. Магия? Чудеса? Сила воли? Что-то изменилось во мне, но я не знал, как и почему. Казалось, стоило мне усомниться в существовании чего-либо, это переставало существовать. Причем мои способности имели обратную силу. Объект моих сомнений не просто исчезал — его не было никогда.

Может быть, и весь этот мир — всего лишь мой сон…

Я добрался до здания «Манхэттен Виста» и поднялся в юридическую контору «Хандрел и сын». Саймон Хандрел — толстый, лысоватый, седой старый прохвост — поприветствовал меня с выражением искренней сердечности на розовом после массажа лице:

— Доброе утро, Эд. Облигации Ханскома лежат у тебя на столе. Ты займешься ими немедленно?

— Конечно, — сказал я и направился в свой кабинет.

Мой стол был завален всякой всячиной. Я вспомнил, что сегодня день моего рождения. По случаю столь знаменательного события сотрудники обычно засыпали меня подарками. Документы и папки тоже лежали на столе. Я принялся перебирать их, тщетно пытаясь найти облигации Ханскома. Бесполезно. От отчаяния я был готов проклясть день, в который родился.

Я нашел аспирин и запил таблетку водой. Однако так и не смог отыскать эти треклятые облигации.

В голове царил полный сумбур. «Облигации, — думал я, а потом, буквально через мгновение: — Какие облигации? Облигации Ханскома. А кто такой Ханском? Какой-то старый сукин сын из Бруклина? А на черта он мне сдался? А, облигации… Какие облигации? Нет, все это — заговор, чтобы свести меня с ума».

Лично я сомневался, что эти облигации вообще когда-нибудь существовали.

Я навел порядок на столе, ничего не нашел и вернулся в кабинет Хандрела, чтобы объяснить ситуацию. Он удивленно уставился на меня.

— Облигации Ханскома? Но у Ханскома никогда не было никаких облигаций! Я думал, ты в курсе. Вероятно, ты перепутал их с какими-то другими бумагами.

Наверное, выглядел я не очень хорошо, потому что Хандрел вдруг хихикнул и сказал:

— Похмелье? Может быть, возьмешь выходной?

— Мне нужно выпить, — сказал я. — И хорошенько.

И тогда старый алкоголик Хандрел убрал бумаги со своего стола и предложил составить мне компанию. Он никогда не упускал такой возможности. Мы спустились на лифте и ввалились в бар.


Мы несколько раз пропустили по стаканчику.

Я посмотрел на Хандрела. Он человек отзывчивый и не законченный тупица. Может быть, он сможет мне помочь. Мне бы и в голову не пришло поделиться с ним своими бедами, не будь я так пьян.

— Послушайте, — сказал я, — вы никогда не задумывались, а существуем ли мы на самом деле?

— О, конечно, задумывался.

— Я говорю серьезно. Мне как-то попался на глаза рассказ, в котором главному герою приснился мир и живущие в нем люди. Все оказалось просто сном. А когда он проснулся — пшик!

Хандрелу мои слова почему-то показались очень забавными. Он даже несколько раз со смешком повторил: «Пшик! Хе-хе!»

Я уставился на него, этого толстого самодовольного глупца, который гордился тем, что работает в шикарной адвокатской конторе в «Манхэттен Виста», в огромном небоскребе… таком нереальном и таком далеком. А существует ли этот небоскреб на самом деле? Меня стали обуревать пьяные сомнения.

Потом мы шли по улице мимо пустой площадки. Огромное количество людей появлялось на площадке и тихо смешивалось с толпой на тротуаре. Некоторых из них я узнавал. Это были товарищи по работе в «Манхэттен Виста».

Только вот знаменитого небоскреба не было. Его никогда не было. Вы его помните?

Я помню.

— Приятно быть свободным, — заметил, попыхивая сигарой Хандрел. — Кем, говорите, вы работали, Эд?

— Адвокатом, — ответил я. — Я работаю на вас.

— Хе-хе. Хорошая попытка, но тебе не удастся вовлечь меня в игру. Если я увольняюсь, то раз и навсегда.

И тут я задумался о людях, которые работали в «Манхэттен Виста». Неужели они тоже все внезапно уволились? Или… я не знаю. В этом году резко возрос уровень безработицы. А вдруг это я лишил работы огромное количество людей? Правда, они об этом, конечно, не подозревали. Их образ жизни изменился полностью, как и их память.

Стирание событий из памяти, причем с обратным действием…

Мне следовало быть крайне осторожным. Но я почему-то стал думать о Сюзан. Я решил вернуться домой и пригласил с собой Хандрела. Подумалось, что знакомое прелестное личико Сюзан поднимет мне настроение.

Когда мы вошли в квартиру, смуглый мужчина с каштановыми волосами занимался с моей женой любовью. Судя по их виду, для них это было вполне привычное занятие. В мужчине я узнал сына Хандрела, Бена.

Хандрел что-то возмущенно промямлил. Сюзан вырвалась из объятий любовника и забилась в угол, она выглядела испуганной до смерти. Бен облизал пересохшие губы и встал передо мной, бессильно опустив руки. Я не понимал, чего он ждет от меня — может, убийства?

— Послушай, Эд, — сказал он. — Ты не…

Он замолчал, потому что я просто стоял и, покачиваясь, смотрел на них. Рядом Хандрел судорожно ловил ртом воздух — он и впрямь был потрясен увиденным. В своем сыне он души не чаял.

А перед моими глазами уже возникали другие картины.

Сюзан. Прогулки в парке… Лунный свет на зеркальной глади Гудзона… Слепая влюбленность, ночь, когда я сделал ей предложение… Милые безделушки, придающие нашей квартире домашний уют… Как она ела маленькими кусочками тост за завтраком, как мило морщила носик, когда улыбалась… Я вдруг увидел все это совершенно в другом свете. Сюзан. Бен, стоящий передо мной, виноватый, робкий, испуганный…

Не может быть, чтобы я был таким идиотом. Чтобы любил эту женщину и доверял этому мужчине. Они ненастоящие. Они…

Их здесь уже не было. Сюзан и Бен исчезли!


— СЮЗАН! — закричал я.

— Сюзан? — удивленно спросил стоявший рядом Хандрел. — В чем дело, Эд? Я не знал, что у тебя есть подружка.

Я расхохотался.

— У меня есть подружка? Ага! Хандрел, ты просто… О мой бог! — Я тяжело опустился на кушетку и глубоко задумался.

Хандрел, подняв седые брови, посмотрел на меня.

— Женщины опасны, Эд. По крайней мере, для твоей репутации. Тебе давно следовало бы подумать о женитьбе.

— У тебя есть сын по имени Бен? — спросил я.

Хандрел долго молчал, а потом очень тихо и осторожно спросил:

— Ты нормально себя чувствуешь? Я хочу сказать, что спиртное здесь ни при чем. Я же ясно это вижу. Ты ведешь себя очень странно.

— У меня разыгралось воображение, — сказал я. — Я вообразил, что у меня есть жена Сюзан, а у тебя — сын Бен. Но ведь это не так, верно? Я их выдумал.

Я встал, подошел к буфету и налил выпить. Вспомнил, что Сюзан почему-то хранила в буфете свою сумочку. Как и следовало ожидать, сумочки там не оказалось.

Я влил себе в глотку чистое виски. Вскоре Хандрел напился до бесчувствия. Я отвез его домой на такси, сунув пару бутылок виски в карманы. Я был безрассудно, отвратительно, тошнотворно пьян. И той ночью…

Я начал во всем сомневаться!

Все потеряло стабильность и прочность, алкоголь смазал очертания окружающего. Помните величественный мост Метрополитен через Гудзон, построенный в тысяча девятьсот тридцать четвертом на Семьдесят второй улице? Конечно, не помните. А он существовал, пока я не стал в этом сомневаться.

Помните «Титанию», английский пароход, самый большой в мире, который пришвартовался в Нью-Йорке за несколько дней до «Куин Мэри»? Чудовищно огромный лайнер, просто бегемот. Так вот, «Титания» существует теперь только в моей памяти.

Помните… черт, какая разница? Вы не помните, потому что не можете помнить. Единственное, что спасло Землю, это старое доброе шотландское виски.

Потому что я начал сомневаться в существовании Земли, но, к счастью, вырубился в Центральном парке, прежде чем сомнения успели укорениться.


Вот и все. Я проснулся, пошел домой и написал все это. Как и следовало ожидать, у меня было ужасное похмелье. И мои пугающие способности продолжают дремать во мне. Какова их природа, я не знаю.

Я сижу за своим столом, усталый, с напряженными до предела нервами, мой организм временно отравлен алкоголем. Я не знаю, что будет дальше. Потому что все вокруг кажется мне ненастоящим. Например, эти часы на столе… Какие часы?

Да. Это продолжается. С чего мне вообще вздумалось сомневаться в реальности материальных трехмерных предметов, которые, безусловно, существовали? Это еще можно было бы понять, когда речь идет о чем-то неосязаемом, например, о любви Сюзан или дружбе Бена. Сюзан… Никто не верит, что у меня была жена. И Бен. Его не помнит даже собственный отец. Здание «Манхэттен Виста». «Титания». Мост Метрополитен.

Но происходят ли эти исчезновения объективно? Быть может, дело только во мне? Тогда «Титания», мост и все остальное — лишь плод моего воображения. Врач назвал бы меня сумасшедшим и, возможно, был бы прав.

Не знаю. Это полное безумие. Этого просто не может быть. Я не могу заставлять исчезать реальные предметы, просто сомневаясь в их существовании. Но все же я…

Ради бога, кто я или что я? Эдвин Кобальт. Кто такой Эдвин Кобальт? Кто-нибудь еще видит, как его пальцы порхают по клавиатуре пишущей машинки? Кто-нибудь видит эту серую рубашку в полоску, что надета сейчас на нем? Я опустил взгляд на синие брюки, расстегнутую жилетку и серый галстук. Что могут доказать органы чувств? Зрение, слух, осязание?

Я начинаю сомневаться в существовании Эдвина Ко…


Послесловие автора. Эта история — чистый вымысел. Эдвин Кобальт — плод моего воображения, потому что, как вы можете убедиться, существование самой рукописи опровергает теорему, на которой она основана. «Способность к разрушению» обладает обратной силой. Когда Сюзан исчезла, исчезли ее вещи, одежда и все, тесно связанное с ней. Естественно, если Сюзан Кобальт никогда не было, в этом мире нет места для ее сумочки или предметов одежды.

Аналогично, если бы Эдвин Кобальт исчез, в этом мире не могло быть и рукописи, написанной им, то есть человеком, которого никогда не существовало.

Тот факт, что я недавно переехал в квартиру рядом с Центральным парком, которая, как заверил меня управляющий, пустовала в течение некоторого времени, является чистым совпадением. Совершенно невероятным было бы предположение, что Эдвин Кобальт действительно жил здесь и что управляющий просто забыл его. Также нелепо было бы предполагать, что мои воспоминания о том, как я сам написал это рассказ, — всего лишь самообман.

Это я, Ноэл Гарднер[7], а не Эдвин Кобальт, которого нет и никогда не было, написал этот рассказ.

Наверное.

НАСЛЕДНИК ПИЛАТА Перевод И. Тетериной

Город захлебывался ревом. Он надрывался шестьсот лет. И пока этот невыносимый рев звучал, город был работоспособным объектом.


— Ты переходишь на особый режим, — сообщил Нерал, глядя на юного Флеминга, который сидел в мягком кресле в другом конце большой, голой, тихой комнаты. — При обычных обстоятельствах тебя допустили бы до Контроля не ранее чем через шесть месяцев, но кое-что произошло. Другие считают, что не помешает свежий взгляд. Тебя избрали, потому что ты старший из помощников.

— Бриттон старше меня, — возразил Флеминг, невысокий и плотный рыжеволосый мальчик с грубоватыми чертами лица, которым подготовка придала необычайную чуткость.

Он сидел и ждал, расслабленный до предела.

— Физиологический возраст ничего не значит. Куда важнее цивилизационный показатель. И уровень эмпатии. Тебе всего семнадцать, но эмоционально ты взрослый. С другой стороны, ты еще не… не закостенел. В отличие от тех, кто на Контроле многие годы. Мы считаем, ты можешь предложить новый подход, который будет нам полезен.

— Я думал, новые подходы нежелательны.

На худом усталом лице Нерала мелькнула скупая улыбка.

— По этому поводу возникли разногласия. Культура — живой организм, она не может существовать на отходах собственной жизнедеятельности. Во всяком случае, не до бесконечности. Однако мы не собираемся оставаться в изоляции бесконечно.

— Я не знал, — заметил Флеминг.

Нерал разглядывал кончики пальцев.

— Не воображай, будто мы повелители. Мы — слуги, куда более, чем простые горожане. Мы должны следовать плану. Однако не все его подробности нам известны. Так было задумано специально. В один прекрасный день Барьер упадет. Тогда город не будет больше изолирован.

— Но — снаружи!.. — Флеминг слегка занервничал. — Положим…

— Шестьсот лет назад был построен город и создан Барьер. Этот Барьер совершенно непроницаем. Имеется переключатель — когда-нибудь я тебе его покажу, — который в настоящее время бесполезен. Его назначение — возводить Барьер. Но никому не известно, как Барьер разрушить. Существует теория, что его нельзя уничтожить, пока срок его полураспада не истечет и энергия не достигнет достаточно низкого уровня. Тогда он отключится автоматически.

— Когда?

Нерал пожал плечами.

— Этого тоже никто не знает. Может, завтра, может, еще через тысячу лет. Вот в чем суть. Город изолировали, чтобы защитить его. Это означало полную изоляцию. Ничто — вообще ничто — не способно преодолеть Барьер. Поэтому нам ничто не грозит. Когда Барьер исчезнет, мы увидим, что произошло со всем остальным миром. Если опасность миновала, можно начинать колонизацию. Если нет, мы снова воспользуемся переключателем и окажемся в безопасности за Барьером еще на неопределенное время.

Опасность. Земля стала слишком большой, слишком перенаселенной. Древние обычаи никак не хотели отмирать. Наука угила вперед, но цивилизация безнадежно отставала. В то время было выдвинуто множество планов. Выполнимым оказался лишь один. Строгий контроль — безотходное использование новой энергии — и нерушимая броня. Так город был возведен и окружен Барьером, в то время как все остальные города рушились…

— Мы осознаем опасность status quo, — продолжал Нерал. — Новые теории и новые эксперименты никто не запрещал. Отнюдь нет. Многие из них, подавляющее большинство, развивать в настоящее время не представляется возможным. Но записи ведутся. Когда Барьер упадет, этот справочный материал будет в наличии. А пока город — наша спасательная шлюпка. Эта часть человеческой расы обязана выжить. Вот в чем наша главная забота. В спасательной шлюпке не учат физику. В ней пытаются выжить. Когда она причалит к берегу, можно будет снова приступить к работе. А пока…

Остальные города рушились, ужас волной катился по земле. Шестьсот лет назад. То была эпоха гения и злодейства. Наконец-то люди заполучили в свои руки оружие богов. Его использование сокрушило основы материи. Спасательную шлюпку подхватил тайфун. Ковчег сражался с потопом.

Иными словами, одна беда влекла другую — и планета содрогнулась.

— Сначала строители полагали, что достаточно будет одного Барьера. Город, разумеется, должен был обладать полной автономностью. Это была нелегкая задача. Человек — существо неавтономное. Ему требуется еда, топливо — из воздуха, из растений и животных. Решение крылось в создании всего необходимого в пределах города. Однако затем положение ухудшилось. Бактериологическое оружие вызвало мутации бактерий. Начались цепные реакции. Сама атмосфера из-за постоянной бомбардировки…

Ковчег все усложнялся и усложнялся.

— И люди построили город, как было запланировано, но обнаружили, что он… непригоден для жизни.

Флеминг вскинул голову.

— О, мы защищены экранами, — успокоил его Нерал. — Нас адаптировали. Мы же Контролеры.

— Да, знаю. Но я тут подумал… Почему нельзя было….

— Защитить экранами горожан? Потому что они должны выжить. Мы имеем значение лишь до тех пор, пока не упал Барьер. После этого мы станем бесполезным балластом, который скидывают со шлюпки. В нормальном мире нам нет места. Но здесь и сейчас, как Контролеры города, мы важны. Мы служим.

Флеминг беспокойно заерзал.

— Тебе нелегко будет это постичь. Тебя начали готовить еще до рождения. Ты никогда не знал — как и все мы — нормальной жизни. Ты глух, нем и слеп.

Мальчик уловил в этих словах проблеск смысла.

— Вы говорите о…

— …способах восприятия, которыми наделены горожане, потому что они им понадобятся, когда Барьер падет. Мы в сложившихся обстоятельствах не можем позволить себе их иметь. Замена — телепатическое чутье. Позже я расскажу тебе об этом подробнее. А сейчас я хочу, чтобы ты сосредоточился на проблеме Билла Нормана. Он горожанин.

Нерал помолчал. Он ощущал безмерный вес города, давящий ему на плечи, и ему казалось, что фундамент крошится, не выдержав этой тяжести…

— Билл Норман выходит из-под контроля, — ровным голосом произнес Нерал.

— Но я же никто, — сказал Билл Норман.

Они танцевали в саду на крыше. Седьмой монумент, возвышавшийся над ними даже здесь, разбрасывал мерцающие неяркие огоньки. В вышине серела пустота Барьера. Музыка заводила. Миа протянула руку, растрепала волосы у него на затылке.

— Только не для меня, — возразила она. — Впрочем, я небеспристрастна.

Высокая, стройная, темноволосая, девушка являла собой разительный контраст белокурому богатырю Норману. Его чуть озадаченные голубые глаза изучали ее.

— Мне повезло. А вот тебе — не уверен.

Музыка возвысилась в ритмичном крещендо, достигла высшей точки; духовые грянули басовито и громко, мелодия настойчиво повторялась снова и снова, вселяя смутную тоску. Норман беспокойно повел могучими плечами и свернул к парапету, увлекая за собой Мию. В молчании они пробрались сквозь толчею к проему в высокой стене, огораживающей сад. Здесь можно было побыть в уединении, любуясь городом сквозь узкую амбразуру.

Время от времени Миа украдкой поглядывала на встревоженное лицо своего спутника. Он смотрел на увенчанный светом Седьмой монумент; позади Седьмого высился Шестой, за ним вдалеке маленький Пятый — памятники каждой из Великих Эпох человеческой истории.

Но город…

Во всем мире никогда не было ничего подобного. Ни один город прежде не строился для человека. Мемфис, рвущийся к небу исполин, был возведен во славу царей; Багдад был жемчужиной султана; тот и другой волею монарха представляли собой всего лишь большие увеселительные заведения. Нью-Йорк и Лондон, Париж и Москва — все они до конца своего существования оставались менее приспособленными для жизни, менее функциональными, чем пещеры троглодитов. Жить в них было — все равно что возделывать бесплодную землю.

А этот город создавался для человека.

И дело не просто в парках и дорогах, в самодвижущихся лентах-транспортерах и парагравитационных потоках для левитации. Не только в проектировании и архитектуре кроется его секрет. Город был спланирован в соответствии с законами человеческой психологии. Он обнимал, как мягчайшая перина. В нем царил покой. В нем царили красота и функциональность. Он безукоризненно подходил для своих целей.

— Я сегодня опять был у психолога, — сказал Норман.

Миа сложила руки на груди и прислонилась к парапету. На своего спутника она не смотрела.

— И?

— Общие слова.

— Но они ведь всегда знают ответы, — сказала Миа. — Правильные ответы.

— Этот — нет.

— На это может уйти время. Правда, Билл, понимаешь, никто… никто не испытывает неудовлетворенности.

— Я не знаю, что со мной, — продолжал Норман. — Возможно, наследственность. Я знаю лишь, что у меня бывают эти… эти вспышки. Которых психологи не могут объяснить.

— Но должно же быть какое-то объяснение.

— Психолог тоже так сказал. Тем не менее он не смог объяснить, что со мной происходит.

— Неужели ты не можешь все проанализировать? — не сдавалась она; ее руки скользнули в его ладони. Его пальцы сжались. Он устремил взгляд на Седьмой монумент, потом еще дальше.

— Нет. Просто я чувствую, что никакого ответа нет.

— На что?

— Не знаю. Я… мне хотелось бы выбраться из города.

Ее руки внезапно ослабли.

— Билл. Ты же знаешь…

Он негромко рассмеялся.

— Знаю. Пути наружу нет. Барьер непреодолим. Может, я совсем не этого хочу. Но это… это… — Он уперся взглядом в монумент. — Это все порой кажется неправильным. Не могу объяснить. Весь город. Он сводит меня с ума. А потом начинаются эти вспышки…

Его рука одеревенела. Он выдернул ее из пальцев Мии. Билл Норман закрыл лицо руками и закричал.


— Вспышки понимания, — сказал Нерал Флемингу. — Они не затягиваются надолго. Иначе он сошел бы с ума или умер. Разумеется, городские психологи не могут ему помочь. Это им не под силу по определению.

Флеминг, чуткий к телепатическим эмоциям, заметил:

— Вы встревожены.

— Разумеется. Нас, Контролеров, готовят специально. Обычный горожанин не может обладать нашими способностями, это было бы небезопасно. Строители разработали множество планов, прежде чем решили создать нас. Они хотели поручить контроль специально сделанным роботам и андроидам, но требовался человеческий фактор. Чтобы поддаваться подготовке, нужны эмоции. С рождения нас при помощи гипноза готовят защищать горожан и служить им. Мы ничего больше не умеем. Так задумано.

— Каждого горожанина? — спросил Флеминг, и Нерал вздохнул.

— В этом-то и беда. Каждого горожанина. Целое равняется сумме частей. Для нас один горожанин представляет всю группу. Я не уверен, что это не ошибка строителей. Ведь когда один горожанин угрожает группе… как Норм….

— Но мы должны разрешить проблему Нормана.

— Да. Это наша проблема. Каждый горожанин должен находиться в физическом и душевном равновесии. Должен. Я тут подумал…

— Да?

— Ради блага целого было бы лучше, если бы Нормана можно было уничтожить. В силу чисто логических причин ему следует позволить сойти с ума или умереть. Впрочем, я не могу это санкционировать. Моя подготовка не позволяет.

— И моя тоже, — заметил Флеминг, и Нерал кивнул.

— Вот именно. Мы должны излечить его. Должны вернуть его обратно в состояние психологического равновесия. Иначе нам самим грозит срыв — поскольку нас не готовили справляться с неудачами. Так вот. Ты среди нас самый молодой, у тебя больше общего с горожанами, чем у всех остальных. Так что, возможно, тебе удастся отыскать ответ там, где нам это не под силу.

— Надо было сделать Нормана Контролером, — сказал Флеминг.

— Да. Но теперь уже слишком поздно. Он взрослый. У него скверная наследственность — с нашей точки зрения. Математики и теологи. Монументы могут разрешить затруднения каждого жителя города. Мы можем дать ему именно те ответы, которые ему нужны. Но Норман гонится за абстракцией. Вот в чем проблема. Мы не можем дать ему ответ, который его устроил бы!

— Разве в истории никогда не было сходных случаев психоза?

— Это не психоз, в этом-то и загвоздка. Разве что по жестким стандартам города. О, мы сталкивались с множеством человеческих проблем — к примеру, когда женщина хочет иметь детей и не может. Если медицина бессильна помочь ей, в дело вступают монументы. Отвлекают внимание, обращая ее материнский инстинкт на другой объект или направляя его в иное русло. Заменяя его чем-то. Заставляют ее поверить, будто она исполняет определенную миссию. Или создают эмоциональную привязанность иного рода, не материнскую. Суть в том, чтобы докопаться до психологических корней проблемы, а затем каким-то образом избавиться от неудовлетворенности. Именно неудовлетворенность — причина всех бед.

— Может, отвлечь?..

— Вряд ли получится. Проблема Нормана — абстракция. Если бы мы разрешили ее, он сошел бы с ума.


— Я не понимаю, в чем моя проблема, — с отчаянием в голосе сказал Норман. — Нет у меня проблем. Я молод, здоров, занимаюсь любимым делом, у меня есть невеста…

Психолог почесал подбородок.

— Если бы мы знали, в чем ваша проблема, то могли бы как-то с ней бороться, — сказал он. — Наиболее сомнительный момент во всем этом… — Он зашелестел бумагами. — Ну-ка, посмотрим. Я сейчас кажусь вам реальным?

— Вполне, — ответил Норман.

— Но иногда… В этом синдроме нет ничего необычного. Иногда вы сомневаетесь в реальности. У многих время от времени возникает подобное чувство. — Он откинулся на спинку кресла и задумчиво хмыкнул.

Сквозь прозрачную стену виднелся Пятый монумент, пульсирующий мягким светом.

— То есть вы не знаете, что со мной, — подытожил Норман.

— Пока не знаю. Но выясню. Сначала нам необходимо определить, в чем ваша проблема.

— Сколько времени на это уйдет? Десять лет?

— У меня у самого однажды была проблема, — признался психолог. — Тогда я не знал, в чем она заключалась. Но теперь знаю. Мне грозила мания величия, я хотел изменить человечество. Потому я и занялся этой работой. Я обратил свою энергию в полезное русло и тем самым избавился от неудовлетворенности. Этот способ подойдет и вам, как только мы разберемся, что вас тревожит.

— Я лишь хочу, чтобы прекратились галлюцинации, — сказал Норман.

— Слуховые, зрительные и обонятельные, по большей части, галлюцинации… И, по сути, не спровоцированные ничем извне. Это не иллюзии, это галлюцинации. Мне бы хотелось, чтобы вы рассказали о них поподробнее.

— Не могу. — Норман съежился и даже стал казаться меньше. — Меня словно бросают в кипящий металл. Это просто не описать. Какой-то шум, огни — появляются и исчезают, как вспышка. Адская вспышка.

— Завтра мы с вами еще раз попробуем лечение наркотиками. А я пока соберусь с мыслями. Возможно, это всего лишь…


Норман вступил в левитационный поток и стал подниматься в восходящей струе воздуха. На уровне верхнего балкона Пятого монумента он сошел. Там были люди, всего несколько человек. Они не обратили на него внимания, занятые своими делами — нежничаньем и любованием городом. Норман облокотился на перила и стал смотреть вниз. Он поднялся сюда в смутной несбыточной надежде, что на этом балконе высоко над городом будет потише.

Здесь было тихо, но не тише, чем в городе. Под ним изгибались и плавно скользили самодвижущиеся ленты транспортеров. Они двигались бесшумно. В вышине безмолвно серел купол Барьера. Норману преставилось, как оглушительные раскаты грома лупят по Барьеру снаружи, как несокрушимая полусфера начинает трескаться и коробиться, впуская внутрь рокочущий вал хаоса…

Он вцепился в прохладный поручень. Прочный пластик под руками не успокаивал. Еще миг — и Барьер разверзнется…

Монумент не принес облегчения. Норман оглянулся через плечо на основание лучащегося мягким светом шара, по поверхности которого пробегала золотистая рябь, но и он, казалось, вот-вот разлетится вдребезги. Норман хотел прыгнуть обратно в нисходящий поток, но в последний момент оступился. Он совершенно промахнулся и не попал в поток. На один леденящий миг он очутился в свободном падении. Потом защитный кокон парагравитации плотно сомкнулся вокруг его тела и плавно втянул в поток. Норман медленно полетел вниз.

Однако теперь его занимала новая мысль. Самоубийство.

Тут крылось два вопроса. Хочет ли он покончить с собой? И возможно ли это? Норман задумался о последнем.

В задумчивости он машинально ступил на движущуюся дорожку и опустился в одно из мягких кресел. Никто в городе не умирал насильственной смертью. Никто и никогда, насколько ему было известно. Но были ли попытки самоубийства?

Это была новая, необычная идея. Вокруг так много страховочных средств. Ни одна опасность не осталась непредусмотренной. Несчастных случаев не бывает.

Дорога поворачивала. В сорока футах, за лужайкой и невысокой стеной, возвышался Барьер. Норман поднялся и двинулся к нему, манящему и отталкивающему одновременно.

По ту сторону Барьера…

Норман остановился. Вот он, прямо перед ним — гладкая серая поверхность без всяких отметин и узоров. Не материя. Что-то другое, что создали строители — давным-давно.

Как там, снаружи? Шесть сотен лет миновало с тех пор, как был воздвигнут Барьер. За такое время весь остальной мир мог значительно измениться. В голову ему пришла странная мысль: а вдруг планету уничтожили? Вдруг какая-нибудь цепная реакция в конце концов обратила ее в пыль? Отразилось бы это на городе? Или город, отгороженный фантастическим барьером, оказался не просто под защитой, а и впрямь переместился на другой уровень существования?

Норман с силой грохнул кулаком по этой серости; она была как резиновая. Им вдруг овладел ужас. Собственного крика он не услышал.

Впоследствии он дивился, как вечность может втиснуться в одно-единственное мгновение. Мысли его вернулись к самоубийству.


— Самоубийство? — предложил Флеминг.

В мыслях Нерала творился сумбур.

— Экология подводит, — заметил он. — Полагаю, беда в том, что город — замкнутый объект. Мы искусственно делаем то, что шестьсот лет назад было законом природы. Но у природы не было любимчиков, как у нас. И природа оперировала переменными. Я говорю о мутациях. Никто не мешал ей вводить в игру новые фигуры — более того, никто не мешал ей вводить новые правила. Однако здесь, в городе, мы вынуждены придерживаться первоначальных правил и первоначальных фигур. Если Билл Норман покончит с собой, я не знаю, что может произойти.

— С нами?

— С нами, а через нас и с горожанами. Психолог Нормана не в силах ему помочь, он тоже горожанин. Он не знает…

— Кстати, что у него была за проблема? Ну, у психолога. Он сказал Норману, что решил ее, занявшись психологией.

— Садизм. Справиться с этим было несложно. Мы возбудили в нем интерес к изучению психологии. Его умственный показатель был так высок, что прооперировать его мы не могли; ему требовалась более изощренная интеллектуальная разрядка. Зато теперь он прекрасно вписывается в общество и вполне уравновешен. Занятия психологией дают ему сублимацию, в которой он нуждался, и он весьма сведущий специалист. Однако до корней расстройства Нормана ему не докопаться. Экология подводит, — повторил Нерал. — В нашем случае организм несовместим со средой обитания. Галлюцинации! Нет у Нормана никаких галлюцинаций. И даже иллюзий. У него просто периоды просветления рассудка — к счастью, непродолжительные.

— В любом случае это ненормальная экология.

— Должно быть. Город непригоден для обитания.


Город захлебывался ревом!

Замкнутый микрокосм, он вынужден был противостоять невообразимым нагрузкам, чтобы сохранять работоспособность. Он был забортным мотором в спасательной шлюпке. Бушевал шторм. Мотор выбивался из сил, натужно гудел, искрил — захлебывался ревом. Внутренняя среда города была полностью искусственной — настолько, что ни одна нормальная технология не могла бы удержать равновесие.

Шесть столетий назад строители изучали и отклоняли план за планом. Максимальный диаметр Барьера равнялся пяти милям. Уязвимость повышалась пропорционально квадрату диаметра. А неуязвимость была главнейшим критерием.

Город должен был быть построен и функционировать как автономный организм внутри небывало крошечного радиуса.

Оцените задачу. Автономный организм. Никаких трубопроводов наружу. Цивилизация должна была неопределенно долгое время существовать на продуктах собственной жизнедеятельности. Пароходы и космические корабли в сравнение не шли. Они могли зайти в порт и пополнить запасы.

Городу-шлюпке предстояло находиться в плавании много дольше, чем шесть столетий. А горожане — потерпевшие крушение — должны были не просто выживать, но еще и оставаться здоровыми, физически и духовно.

Чем меньше площадь, тем больше концентрация. Строители могли создать нужные механизмы. Они знали, как это сделать. Но подобных механизмов не создавали на планете еще никогда. В такой концентрации — никогда!

Цивилизация — искусственная среда обитания. Со всеми необходимыми механизмами город становился настолько искусственным, что жить в нем не смог бы никто. Строители добились результата: они построили город, который мог существовать сколь угодно долго, производя весь необходимый воздух, воду, пищу и энергию. Этим занимались машины.

Но какие машины!

Энергия, которая затрачивалась и высвобождалась, поражала воображение. Она не могла не выделяться. И выделялась — в виде света, звука и радиации, внутри пятимильной зоны, окруженной Барьером.

Любой живущий в городе через две минуты заработал бы невроз, через десять — психоз, и вообще протянул бы немногим дольше. Строители получили автономный город, но обитать в нем не мог никто.

Решение было одно.

Гипноз.


Все в городе находились под гипнозом. Это был избирательный телепатический гипноз, а так называемые монументы — мощные гипноизлучатели — исполняли роль контролирующих устройств. Выжившие пассажиры в спасательной шлюпке и не подозревали, что снаружи бушует шторм. Они видели лишь безмятежные воды, по которым плавно скользила их лодка.

Город ревел перед глухими. Шесть столетий никто не слышал его. Никто не чувствовал радиации и не видел ослепительного, убийственного света города. Горожане — потому что не могли, Контролеры — потому что не могли тоже: они были слепы, глухи и немы, а также лишены еще некоторых чувств. Они были наделены телепатией, экстрасенсорным восприятием, которые давали им возможность исполнять их задачу — править шлюпкой. Как и горожане, они должны были выживать.

Шесть столетий рева города не слышал никто — кроме Билла Нормана.


— У него пытливый ум, — сухо заметил Нерал. — Чересчур пытливый. Его проблема — абстракция, как я уже говорил, и если он получит верный ответ, это убьет его. Если же не получит, то сойдет с ума. В любом случае пострадаем мы, потому что нас не готовили к неудачам. Главный принцип, гипнотически внедренный в наше сознание, — каждый горожанин должен выжить. Ладно. Теперь у тебя есть все факты, Флеминг. Что-нибудь наклевывается?

— У меня нет всех фактов. В чем проблема Нормана?

— Он из опасного племени, — расплывчато ответил Нерал. — Теологи и математики. Он мыслит… чересчур рационально. Что же касается его проблемы… что ж, Пилат задавал тот же вопрос три тысячи лет назад, и что-то Я не припомню, чтобы он получил на него ответ. Этот вопрос лежал в основе каждого исследования с самого зарождения научной мысли. Но до сих пор ответ не был роковым. Вопрос Нормана прост: что есть истина?

Повисла пауза. Потом Нерал продолжил:

— Он не сформулировал его даже для себя. Он не знает, что задается этим вопросом. Но мы-то знаем, у нас есть доступ к его мыслям. Этот вопрос мучит его своей неразрешимостью, и весь ужас в том, что это постепенно выводит его из-под нашей власти, из-под гипноза. Пока что у него были только проблески понимания. Мыслительные периоды длиной в долю секунды. Это довольно скверно для него. Он видел и слышал город таким, каков он есть.

Новая пауза. В голове у Флеминга было пусто. Нерал сказал:

— Это единственная проблема, которую нам не под силу решить гипнотическим внушением. Мы пытались. Но все без толку. Норман — та самая поразительно редкая личность, человек, который доискивается истины.

— Он ищет истину, — медленно проговорил Флеминг. — Но… непременно ли он должен… отыскать ее?

Его мысли ворвались в сознание Нерала и, словно удар кремня о кресало, высекли огонь.


Три недели спустя психолог объявил, что Норман излечился, и они с Мией немедленно поженились. Держась за руки, они вместе поднялись на Пятый монумент.

— Раз ты понимаешь… — начал Норман.

— Я пойду за тобой, — пообещала она ему. — Куда угодно.

— Ну, это будет не завтра. Я двигался по неправильному пути. Подумать только, пытаться проложить проход через Барьер! Нет. С огнем надо бороться огнем. Барьер — следствие естественных законов физики. В том, как он был создан, нет никакой тайны. Вот как его разрушить — это уже совсем другой вопрос.

— Говорят, его нельзя разрушить. В один прекрасный день он исчезнет, Билл.

— Когда? Я не намерен ждать. Может быть, у меня уйдут на это годы, потому что мне придется учиться пользоваться моим оружием. Годы учения, тренировки и исследований. Но у меня есть цель.

— Нельзя же стать экспертом в ядерной физике за одну ночь.

Он рассмеялся и обнял ее за плечи.

— Я и не собираюсь. Всему свое время. Чтобы стать хорошим физиком, сначала нужно выучиться. Эрлих, Пастер и Кюри — у них у всех был стимул, мотивация. Теперь они есть и у меня. Я знаю, чего хочу. Я хочу выбраться отсюда.

— Билл, а если у тебя не получится…

— Наверное, поначалу и не будет получаться. Но в конце концов у меня все получится. Я знаю, чего хочу. Выбраться!

Миа придвинулась к нему, и они умолкли, глядя на привычное дружелюбие города внизу. «Еще какое-то время я потерплю, — подумал Норман. — Особенно рядом с Мией. Теперь, когда психолог разобрался с моей болезнью, я могу заняться работой».

Над ними лучился мягким пульсирующим светом исполинский шар монумента.

— Миа?

— Что?

— Теперь я знаю, чего хочу.


— Но он не знает, — сказал Флеминг.

— Ничего страшного, — весело ответил Нерал. — Он никогда не понимал по-настоящему, в чем его проблема. Ты нашел ответ. Не тот, какого он хотел, но наилучший. Замещение, отвлечение, сублимация — называй как хочешь. В основе своей это то же решение, что и направление садистских наклонностей в благотворное русло хирургии. Мы дали Норману его компромисс. Он все равно не знает, чего ищет, но при помощи гипноза мы внушили ему, что он найдет это за пределами города. Положи еду на вершину стены, так, чтобы голодающий не мог до нее дотянуться, и получишь невроз. Но если дать ему материалы для постройки лестницы, его энергия будет направлена в производительное русло. Норман положит всю жизнь на исследования и, может быть, даже сделает какие-нибудь ценные открытия. Он снова в здравом уме. Мы подвергли его превентивному гипнозу. И он умрет, веря, что выход наружу существует.

— Сквозь Барьер? Его нет.

— Разумеется нет. Однако Норман покорился гипнотическому внушению и поверил, что выход есть, дело только за тем, чтобы найти его. Мы дали ему материалы для постройки лестницы. Он будет терпеть неудачу за неудачей, но никогда не отчается. Он ищет истину. Мы убедили его, что он сможет найти ее за Барьером и что ему под силу отыскать выход. Теперь он счастлив. Он больше не раскачивает нашу шлюпку.

— Истина… — протянул Флеминг. — Нерал… Я тут подумал…

— Что?

— А Барьер существует?

— Но город ведь выжил! Ничто извне ни разу не проникло сквозь Барьер…

— Предположим, что Барьера не существует, — не сдавался Флеминг. — Как тогда выглядел бы город снаружи? Возможно, как реактор. Он непригоден для жизни. Мы не можем себе представить подлинный облик города, нам это под силу не больше, чем загипнотизированным горожанам. Вы стали бы соваться в реактор? Нерал, возможно, город и есть сам себе Барьер.

— Но мы ощущаем Барьер. И горожане ощущают…

— Ощущают ли? И мы — ощущаем? Или это тоже часть гипноза, часть, о которой нам неизвестно? Нерал… я не знаю. Возможно, Барьер существует, и, возможно, он исчезнет, когда истечет период его полураспада. Но представьте себе, что мы просто думаем, будто Барьер существует.

— Но… — Нерал запнулся. — Получается… Норман может найти выход!

— Мне тут пришло в голову… а что, если строители так и задумали? — сказал Флеминг.

НЕ СЕГОДНЯ, ТАК ЗАВТРА Перевод И. Тетериной

Существо, застывшее в прозрачной глыбе, было из прошлого, не из будущего, и его чужеродность проистекала скорее из окружающей среды, нежели из родословной. У него вообще не было никаких предков, разве что, так сказать, по доверенности. ИГланны — тут нет опечатки, так называлась эта допалеолитическая раса — создали его, когда на Долину начали наступать ледники. Тем не менее ИГланны все равно вымерли, и отчасти потому, что они не были людьми, никакие их артефакты так никогда и не были найдены представителями более поздней цивилизации homo sapiens, человека разумного.

ИГланны были разумными, но не людьми. И потому существо, которое они создали в свои последние дни, дни отчаянных экспериментов, было сверхиГланном. Оно не было сверхчеловеком, иначе Сэм Фессье не смог бы вступить с ним в контакт, когда обнаружил прозрачный куб.

Это произошло незадолго до Второй мировой войны.

Фессье вернулся в свою квартирку в сильнейшем возбуждении — худой рыжеволосый молодой человек двадцати восьми лет от роду, с голубыми глазами и осунувшимся от усталости лицом. В эту минуту Фессье снедало непреодолимое желание выпить. Утолив его, он обнаружил, что еще сильнее ему хочется общества, поэтому он вышел из дома, купил бутылку и отправился к Сью Дейли.

Сью, хорошенькая блондиночка, мечтала сделать карьеру. Работала она в рекламном агентстве, что служило предметом для громогласных насмешек Фессье. Сам он был карикатуристом из тех, которые обычно видят мир как будто в кривом зеркале. Поначалу он считал своим кумиром Винзора Маккея, но со временем Маккея вытеснили такие современные тицаны, как Парч и Адамс[8] (тицаны — это тоже не опечатка, а помесь титанов с Тицианами).

— Я хочу сменить имя, — сообщил Фессье после третьего коктейля. — Отныне можешь звать меня Аладдином. Хоссподи!

Сью попыталась нахмуриться.

— Фу, дурацкое слово.

— А что поделать, если большинство издателей не переносят ни малейшего намека на богохульство? Приходится быть настолько осмотрительным с подписями к рисункам, что я и разговариваю уже экивоками. И вообще, не о том речь. Я сказал, что хочу сменить имя на Аладдин.

Сью взяла шейкер для коктейля и тряхнула его.

— Давай еще по стаканчику, а потом объяснишь мне, в чем соль твоей шутки.

Она попыталась налить, но Фессье отпихнул ее руку.

— Я предвижу, что теперь мне придется сталкиваться с подобным скептицизмом повсюду. Нет, правда, Сью. Кое-что произошло.

Она посерьезнела.

— Правда, Сэм? Это не одна из твоих…

— Нет, — с отчаянием сказал он. — В том-то и беда: все решат, что это розыгрыш. Но у меня есть доказательства. Запомни это. Сью, сегодня я побывал на аукционе и кое-что купил. Стеклянную глыбу размером с твою голову.

— Да ты что! — отозвалась Сью.

Фессье, не обращая внимания на тонкости женского восприятия, продолжал:

— Внутри этой глыбы был маленький человечек или что-то в этом роде. Я купил его, потому что… — Он замялся и умолк. — Он… он смотрел на меня, — договорил Фессье сбивчиво. — Открыл свои глазки-бусинки и посмотрел на меня.

— Ясное дело, посмотрел, — поддержала разговор Сью, наполняя стакан приятеля. — Глазками-бусинками, да? Надеюсь, дальше будет интересно.

Фессье поднялся и вышел в прихожую. Вернулся он с бумажным свертком размером с голову Сью. Усевшись, он примостил сверток на коленях и принялся его распаковывать.

— Мне стало любопытно, вот и все, — сказал он. — Или… в общем, мне стало любопытно.

— Может быть, эти глазки-бусинки загипнотизировали тебя, чтобы ты его купил, — предположила Сью, с невинным видом глядя на него поверх бокала.

Рука Фессье, теребившая бечевку, замерла.

— Угу, — промычал он и вновь занялся свертком.

Из-под обертки показался прозрачный куб со стороной примерно в девять дюймов и замурованной внутри мандрагорой. Во всяком случае, больше всего эта штука походила на корень мандрагоры или того, что китайцы называют женьшенем. Она напоминала грубовато вылепленную фигурку с руками, ногами и головой, но настолько коричневую и сморщенную, что это легко мог быть просто корешок причудливой формы. Глазки-бусинки, однако, открыты не были.

— И сколько ты заплатил за эту штуковину? — поинтересовалась Сью.

— А, ерунда, десять баксов.

— Тогда ты точно был под гипнозом. И все-таки в ней что-то есть. Это мне?

— Нет, — грубо отрезал Фессье.

Девушка удивленно посмотрела на него.

— Ты завел себе еще одну девицу? Понятно. Она живет в мавзолее. Вместо того чтобы подарить ей цветы, ты тащишь этого уродца…

— Погоди, — оборвал ее Фессье. — По-моему, он собирается открыть глаза.

Девушка взглянула на глыбу, потом на приятеля. Ничего не произошло, и она протянула руку, чтобы взять куб и изучить его поближе, но Фессье предостерегающе покачал головой.

— Погоди минутку, Сью. Когда я увидел эту штуковину на аукционе, она была вся в пыли. Я протер ее. Тогда он и открыл глаза. Потом я принес ее домой и снова протер.

— Прямо как Аладдин, а? — заметила Сью.

— Он разговаривал со мной, — пробормотал Фессье.

На город начала опускаться ночь. Серость за окнами сгустилась в сумерки. Вдалеке помаргивали светящиеся вывески, но они не отвлекали — как и приглушенные звуки, доносившиеся с улицы, они были безличными. В Нью-Йорке оказаться в одиночестве не сложнее, чем в Монтане, только это одиночество несколько менее дружелюбно. Возможно, причина в том, что большой город — крайне замысловатый и сложный общественный механизм, и стоит только выбиться из ритма этой машины, как начинает ощущаться необъятность города. Это ошеломляет.

Человечек-мандрагора открыл глаза. Как Фессье и сказал, они были маленькие и походили на бусинки.

Когда Сью пришла в себя, она поняла, что существо говорит уже довольно давно. Речь его, разумеется, была полностью телепатической. Прозрачная глыба, в которую оно было заключено, не пропускала звуковые волны. Она вообще была почти непроницаемой. Сью удивилась, что не удивлена…

— …Но удивление и недоверие — обычные человеческие реакции, — говорило существо. — Даже тысячу лет назад было так. В то время представители вашей расы утверждали, что верят в ведьм и оборотней, но одно дело верить, а другое — наяву столкнуться с конкретным проявлением сверхъестественного. Я составил схему эмоциональных реакций — последовательность, развивающуюся от недоверия до веры посредством логического процесса убедительного эмпирического доказательства, — и выработал эффективный метод сократить процесс. Я давно уже не трачу энергию попусту. Примем за данность, что вы убеждены. Я добился этого при помощи средства, которое вы можете назвать психическим излучением. Таким способом я могу воздействовать на эмоции, но, к сожалению, мнемонический контроль мне недоступен. Ваша раса обладает неутолимым любопытством. Далее последуют вопросы.

— Далее последует коктейль, — заявил Фессье. — Сью, куда ты подевала бутылку, которую я принес?

— Она на кухне, — отозвалась девушка. — Я схожу.

Однако на кухню Сью и Фессье отправились вместе.

Прислонившись к раковине, они переглянулись.

— Что самое странное, я ничуть не сомневаюсь, что он не врет, — признался Фессье. — С таким же успехом он мог бы излагать мне закон всемирного тяготения; я бы столь же безоговорочно ему поверил.

— Но кто он такой?

— Не знаю. Знаю лишь, что он… настоящий. Я убежден.

— Психическое излучение…

— Ты боишься? — тихо спросил Фессье.

Девушка взглянула в окно.

— Послушай, Сэм. Мы ведь верим в силу тяготения, но из окна слишком сильно не высовываемся.

— Э-э… У нас есть две возможности. Одна — уйти через черный ход и никогда больше не возвращаться. Вторая…

— Если он способен жонглировать психическим излучением, словно мячиками для пинг-понга, он может убить нас или… или превратить в двух отморозков, — заметила Сью.

— Угу. Мы могли бы уйти через черный ход, но мне не хочется даже думать о том, как стеклянный куб с корешком внутри будет гоняться за нами по всей Лексингтон-авеню. И что я здесь стою и думаю? Дай-ка…

Фессье завладел бутылкой и от души к ней приложился. После нескольких глотков возвращение к удивительной покупке показалось им напрашивающимся выходом.

— К-кто ты вообще такой? — спросил Фессье.

— Я же говорил, что далее последуют вопросы, — сказало существо. — Знаю я вашу расу. Вечное любопытство. Может быть, когда-нибудь…

— Ты опасен?

— Многие благословляли меня. Я стар. Я — легенда. Ты упоминал сказку об Аладдине. Я — прообраз джинна из бутылки. И лампы, и вещей мандрагоры, и гомункула, и Сивиллы, и еще сотни прочих талисманов, которые упоминаются в ваших легендах. Но я не являюсь ничем из них. Я — сверхиГланн.

Сью и Фессье стояли перед ним, безотчетно держась за руки.

— Сверх-кто? — переспросила девушка.

— Была такая раса, — сообщило существо. — Не человеческая раса. В те времена организмы часто мутировали. ИГланны обладали разумом, но их мозг работал иначе, нежели ваш. Они могли бы дожить до современной эпохи, но их погубил ледниковый период. Вот. У вашей науки есть свои слепые пятна, потому что вы люди и обладаете человеческими ограничениями. У вас, к примеру, бинокулярное зрение и всего шесть чувств.

— Пять, — поправил Фессье.

— Шесть. У иГланнов тоже были свои ограничения. В одних отношениях они были более развитой расой, чем ваша, в других — менее. Они пытались найти способ выжить и работали над созданием формы жизни, которая обладала бы абсолютной приспособляемостью, абсолютной неуязвимостью — чтобы потом в соответствии с этим изменить свою физическую структуру, чтобы ледниковый период и прочие опасности не уничтожили их. Человек может создать сверхчеловека — обычно в результате генетического сбоя. ИГланны создали сверхиГланна. А потом вымерли.

— Ты — сверхчеловек? — уточнила Сью, слегка запутавшись.

— Нет. Я — сверхиГланн. Это из другой оперы. Сверхчеловек теоретически не будет иметь человеческих ограничений. Но, скажем, сверхсобака — будет. Я — сверхиГланн, на которого не распространяются ограничения иГланнов, но некоторые вещи, которые можете делать вы, мне не под силу. И наоборот, я — легендарный талисман, я могу исполнять ваши желания.

— Ну и где мой скептицизм? — вздохнул Фессье. — Хотя, вообще-то, при мне.

— Ты не подвергаешь сомнению мое существование. Только мои способности. Если ты думаешь, будто я могу за ночь отгрохать дворец, то будешь разочарован. Но если тебе хочется дворец, я могу подсказать тебе самый простой способ его получить.

— Что-то это начинает смахивать на «Акры алмазов»[9]. Если ты примешься рассказывать мне, как упорство и труд сделают меня президентом, мне останется только надеяться, что это сон. Хотя и во сне мне не нравится, когда меня учат жить.

— У вас бинокулярное зрение и всего шесть чувств, — сказало существо, — поэтому вы не можете ясно видеть шаги, которые приведут к определенному исходу. Я же смотрю на ваш мир и все, что в нем происходит, как бы с высоты птичьего полета. Я вижу, какие ручьи впадают в какие реки. Так вы хотите дворец?

Оба отказались.

— А чего вы хотите?

— Не знаю, хотим ли мы чего-нибудь, — сказала Сью. — Хотим, милый? Не забывай про бесплатный сыр.

— Человеческая «народная мудрость», основанная на подозрительности и теории зеленого винограда, — заметило существо. — Взгляните на нее трезво. Разве зло всегда бывает наказано? А я не злой в человеческом понимании этого слова. Я слишком стар, чтобы задумываться даже о правомерности подобных терминов. Я могу дать вам то, что вы хотите, но у меня есть свои пределы. Мои жизненные силы невелики. Время от времени мне нужно отдыхать и восстанавливать их.

— Ты имеешь в виду спячку? — спросил Фессье.

— Это не сон, — возразил человечек-мандрагора. — Сон мне неведом.

— Полагаю, все хотят преуспеть на своем поприще. Если бы…

— Изучай творчество Пикассо и критские памятники. — Существо назвало еще несколько видов искусства и упомянуло книгу, о которой Фессье никогда не слышал.

— Ну, так я и думал. Упорство и труд все перетрут.

— В тебе скрыты определенные силы, а также определенная самобытность и талант. Полноводность реки можно оценить количественно, но самой реке это не под силу. Я знаю, какой потенциал в тебе заложен. Запруди реку в определенных местах, выкопай новое русло или позволь ей самой пробить себе выход. Я ведь говорил, что не могу отгрохать дворец за одну ночь.

Фессье молчал, но Сью подалась вперед, губы ее приоткрылись.

— Действия Сэма никому… никому не навредят?

— Некоторым определенно навредят.

— Ну, я хочу сказать… никто не умрет, чтобы Сэм мог занять его место?

— Разумеется нет. Возможно, при альтернативном развитии событий пострадает меньше народу, чем если бы вы никогда со мной не встретились. Думаю, существует вероятность-возможность, что в конце концов этот человек подхватит смертельную болезнь и заразит еще десяток человек.

— Ух ты, — сказал Фессье. — Предположим, я последую твоему совету.

— Тогда этого не произойдет.

— Но произойдет что-нибудь похуже?

— Не думаю… нет. С вашей точки зрения по всем признакам результаты обещают быть лучше для всех заинтересованных лиц. — Тут телепатическая речь перешла в шепот: — Даже для меня.

Сью думала о своем.

— А мне можно поучаствовать? Мне хотелось бы сделать успешную карьеру.

— Все, что мне под силу, это подсказать, как обойти кое-какие естественные препятствия, которые при обычном течении событий помешали бы тебе. В следующую среду вечером отправляйся в «Chez coq» к десяти и надень зеленую шляпку.

— И все?

— Нет. Напейся. А теперь мне нужно отдохнуть.

Существо закрыло глаза и умолкло.


Оно побывало в бесчисленных мирах. В различных континуумах время текло по-разному, и существо уже не могло бы сказать, сколько лет, веков или тысячелетий миновало с тех пор, как иГланны дали ему жизнь. Внутри своей стеклянной глыбы оно лежало недвижимо, на человеческий взгляд. Однако на самом деле оно находилось не в глыбе. Глыба была лишь трехмерным окном, через которое оно могло смотреть в мир, который узнало первым.

Маленькое странное существо менее чем в фут высотой, коричневое и сморщенное, точно корень, и столь же неподвижное. Оно покоилось, утомленно наблюдая и выжидая.

Но Фессье читал старинную книгу и штудировал Пикассо, критское искусство и прочие вопросы. В четверг вечером он сидел дома, когда раздался звонок в дверь. Это оказалась Сью Дейли, раскрасневшаяся и веселая.

— Скрести пальцы! — воскликнула она. — Похмелье было жутким, но дело того стоило. Где ты был весь день? Я звонила.

— В музее «Метрополитен», — сказал Фессье, гася сигарету. — Делал наброски. Что случилось?

Сью уселась и коснулась книги, лежавшей на кофейном столике возле нее, — небольшого томика, из которого торчало несколько десятков бумажных закладок.

— Это… а-а. Где наш талисман?

— Я запер его в шкафу. Он еще спит.

— Он же не знает, что такое сон, — сказала Сью. — Ты забыл? Ладно, я хотела рассказать тебе, что случилось вчера вечером.

— Да уж, неплохо бы. Раз уж ты не согласилась взять меня с собой. — В голосе Фессье послышались ревнивые нотки.

— И правильно сделала. Я познакомилась с одним человеком. Со смешным толстячком, который до ужаса сентиментален.

— Ага. И он собирается дать тебе миллион долларов?

— Не совсем, — ответила Сью. — Он был пьян в стельку. Да и я тоже, иначе не стала бы с ним разговаривать. Он подошел к моему столику и представился. Похоже, ему приглянулась моя шляпка — такая зеленая. Для него это символ. В двадцатые годы все сходили с ума по арленовской «Зеленой шляпке»[10], и такая была на его жене, когда они познакомились. Теперь они развелись, но Пончик только что не таскает повсюду ведерко, чтобы лить туда слезы, вспоминая старые добрые деньки.

— Пончик?

— Ну да, — фыркнула Сью. — Он такой. Его зовут Роберт Коуэн Кук, и он только что купил фирму, которая делает какую-то химию. Растворитель для чернил или что-то в этом роде. Там все слишком сложно, но Пончик хочет организовать рекламную кампанию для своей новой фирмы, и когда он узнал, что я этим занимаюсь, то решил, что меня послало ему само небо. Сегодня он должен был встречаться с моим начальником, и я думаю, из этого может что-то выйти.

— Класс, — отозвался Фессье нарочито равнодушным тоном.

Сью поспешно поднялась и поцеловала его.

— Ну, Сэм!.. Не будь таким букой.

— Точно, — ухмыльнулся он. — Ты разбогатеешь и прославишься, и мне придется жениться на тебе ради денег.

— И что, не женишься?

— Еще как. Но я бы предпочел…

— Ты тоже разбогатеешь и прославишься. Помнишь? Впрочем, что я говорю? — оборвала себя Сью. — Это все совпадение. Иначе быть не может.

Фессье водил угольным карандашом в альбоме для эскизов.

— Надо думать. Я верю в нашего… крошку, но не в его способности. Пока не верю. Он позабыл убедить меня в них.

— Может, это ему не под силу. У него ведь есть свои ограничения, помнишь.

— Бедный старичок, — сказала Сью. — Он дал бы иГланнам сто очков вперед, но здесь ему приходится тяжко. Должно быть, люди кажутся ему странными.

— Все человеческое ему чуждо. — Фессье нарисовал кривую линию, стер ее, нарисовал заново.

Сью вытянула шею.

— Что это? А? — Она прищурилась. — Что-то новенькое?

— Не знаю. У меня появились кое-какие идеи. Та книжка, которую посоветовал наш талисман…

— Это она и есть? «Тристрам Шэнди»[11]. Никогда не читала.

— Ия тоже, — заметил Фессье. — Любопытная книжица. Автор написал ее в точности так, как и задумывал. У него был очень своеобразный взгляд на мир. Такой… чудной, знаешь ли.

Он вдруг вскочил, отпер шкаф и вытащил прозрачный куб. Поставил его на кофейный столик.

— Он… оно спит, — сказала Сью.

— Ты же сама говорила, он не знает, что такое сон.

— Значит, отдыхает.

Фессье потер куб. Человечек не шелохнулся.

— Значит, терпение и труд, да? — сдался Сэм некоторое время спустя. — Ладно. Окажем уважение табличке «Не беспокоить».

СверхиГланн отправился обратно в шкаф — до лучших времен.


Пончик, он же Роберт Коуэн Кук, воспылал огромным, хотя и платоническим, интересом к Сью. Девушка приложила к этому все усилия. «Кук кемикалс инкорпорейтед» была на рынке новичком и нуждалась в рекламе. Толстяк решил, что Сью — единственная, кто способен воплотить его идеи, и настоял, чтобы рекламную кампанию отдали в ее полное ведение. Начальнику девушки это пришлось не очень-то по вкусу, но контракт был слишком выгодным, чтобы упускать его из-за недостатка дипломатичности. И потом, шеф считал, что сможет держать Сью в узде.

Он просчитался. Девушка выстроила свою кампанию в совершенно нетрадиционном духе, разрабатывая замыслы, которые за долгие годы скопились в ее записной книжке. У нее оказались недюжинные способности к рекламному делу, и, получив полную свободу действий, она развернулась так, что ее начальник рвал бы на себе волосы, будь он на двадцать лет моложе, однако с тех пор от прически у него остались одни воспоминания. Роберт Коуэн Кук сиял, одобрял все, что бы Сью ни делала, и радовался, что чутье не подвело его. И результат не заставил себя ждать. Сью Дейли определенно делала успехи и поняла это, когда другие агентства начали наперебой пытаться залучить ее к себе.

Дела Сэма Фессье тоже потихоньку шли в гору. В глубине души его всегда точил червячок сомнения, оживлявшийся всякий раз, когда он заглядывал в шкаф, однако один издатель изъявил желание выпустить альбом его избранных карикатур. Ранние работы Фессье издателя не заинтересовали, а новых пока не хватало на целый том, но он без труда восполнил этот недостаток. Он учредил новый жанр.

Ни сами рисунки, ни подписи к ним по отдельности не могли бы объяснить эффекта карикатур Фессье. Рисунки же в сочетании с комментариями получались уморительно смешными. Он приобрел новое видение и нашел новый способ выразить его как в изображении, так и в подписи. Оно было, разумеется, подражательным, но результатом стал оригинальный сплав, авторство которого принадлежало Фессье. Людей заставляло смеяться не мировосприятие Тристрама Шэнди, а смешение взгляда Шэнди и Фессье, выраженное в своеобразном, будто подсмотренном в кривом зеркале рисунке. У юмора есть свои законы. Источник нашел себе новый выход, а Фессье открыл верный способ подачи своих мыслей и черпал в нем созидательную энергию.


Шесть месяцев спустя Фессье давал вечеринку. На следующий день они со Сью должны были пожениться, и это требовалось отметить. Его квартирка была недостаточно просторна, поэтому они воспользовались гостеприимством Пончика, и через два часа все приглашенные уже были изрядно навеселе. Фессье очутился в обществе химика с безумными глазами, сотрудника «Кук кемикалс инкорпорейтед».

— Универсальный растворитель, — вещал химик, которого звали Макинтайр. — Растворяет все. Все без толку… Без толку.

Фессье, примостив стакан виски с содовой и льдом на колене, попытался изобразить умное лицо.

— Почему?

— Непрактично. Думать о его использовании — не мое дело. Пропихивают этот новый удалитель запахов, изобретение Кейстера. Рекламируют его усиленно. Не хотят выпускать ничего нового, чтобы не составлять конкуренции. Сказали, надо подождать. Не везет мне. Впрочем, я его запатентовал. То есть компания запатентовала. Универсальный растворитель.

— Он растворяет все на свете? — поинтересовался Фессье.

— С ума сошли? — поразился Макинтайр. — В чем вы будете хранить такой растворитель? Я сказал: универсальный растворитель для некоторых материалов. Чисто, быстро, аккуратно. Масса применений. Наливаете его, пшик! — и готово.

— Не верю, — сказал Фессье.

В конце концов они очутились в лаборатории Макинтайра на фабрике Кука на Лонг-Айленде. Возможно, Фессье не ушел бы с вечеринки, если бы какой-то приглашенный киноактеришка не начал нахально приударять за Сью. Фессье решил, что Сью еще пожалеет, когда обнаружит его, Фессье, мертвым, и на нетвердых ногах отправился на Лонг-Айленд вместе с неугомонным химиком. Однако там они столкнулись с одним затруднением. В лаборатории имелся растворитель Макинтайра, равно как и множество других веществ, но ни капли спиртного. Следующий логический шаг был очевиден. Фессье забыл о вечеринке и, словно хорошо обученный почтовый голубь, направился к себе в квартиру в сопровождении все того же Макинтайра.

— Универсальный растворитель — для некоторых материалов, по крайней мере, — не унимался Макинтайр, который уже успел испортить Фессье кофейный столик, пролив на него магическую жидкость. — Вот, видишь? Разъело.

— Но на металл не подействовало.

— С ума сошел? Абсолютно универсального растворителя не существует. В чем ты будешь его хранить?

— В чем-нибудь абсолютно нерастворимом? — предположил Фессье.

— Все без толку. Не везет мне.

— Полгода назад я тоже был совершенным неудачником. Все, что надо было сделать, — поменять имя на «Аладдин». Почему бы тебе не назвать свое зелье «Микстура Аладдина»?

— Дурацкая идея, — с отвращением отозвался Макинтайр. — Совершенно дурацкая.

Он поднялся и принялся бродить по комнате, то и дело расплескивая свой универсальный растворитель.

Фессье, одолеваемый острой жалостью к самому себе, испытывал потребность поговорить. Он рассказал Макинтайру о человеке-мандрагоре. Химик отнесся к рассказу не просто скептически, а безразлично.

— Я сказал только, что это универсальный растворитель для некоторых вещей! — пояснил он. — И для силикона тоже. Видишь? Пшик!

— Но…

— Разъело. Ой. Наверное, это окно было тебе нужно. Держи меня!

Фессье возился с дверцами шкафчика, но Макинтайр ухитрился самостоятельно удержать равновесие. Прозрачная глыба была извлечена на свет божий и водружена на попорченный кофейный столик.

— Давай же, убеди эту дубину! — уговаривал Фессье. — Просыпайся, приятель.

Ничего не произошло. Сэм с отвращением опустошил еще один стакан. Некоторое время спустя он с удивлением обнаружил, что сидит в другом углу комнаты, не вполне в ясном сознании, и наблюдает за тем, как Макинтайр разглядывает прозрачную глыбу.

Химик плеснул на нее своим универсальным растворителем.

Фессье внезапно протрезвел. Он вскочил, пошатнулся, сориентировался, бросился к гостю и с силой отпихнул его. Макинтайр плюхнулся на диван с опустевшим флаконом в руке; вид у него был удивленный.

— Я не хотел, — ошеломленно повторял он.

— Нет, — хриплым голосом проговорил Фессье. — Нет… Нет!

Прозрачное вещество вокруг человечка таяло. Растворитель стремительно разъедал его, подбираясь к корявой, похожей на маленький корешок фигурке, которая неподвижно стояла внутри глыбы. Впрочем, это больше не была глыба. Она превратилась в изъеденный, неправильной формы камень, все уменьшающийся и уменьшающийся в размерах.

А потом он снова начал расти.

Одна сияющая грань за другой, кристалл нарастал вокруг человечка. Это не заняло много времени. Мерцающее сияние вспыхнуло и померкло, и на кофейном столике вновь стояла прозрачная глыба в ее первозданном виде, без каких-либо видимых изменений, с маленькой фигуркой, похожей на корень мандрагоры, внутри.

На крошечном сморщенном личике была… ярость. Жгучая ярость, малиновым огнем полыхнувшая в глазках-бусинках. Испепеляющий взгляд переместился с потрясенного Макинтайра на Фессье, затем обратно на Макинтайра. Ярость вспыхнула и померкла. Маленькие глазки потускнели, похожее на корень мандрагоры тельце, на миг, казалось, затрепетавшее пугающей жизнью, обмякло.

В разум Фессье вяло просочилась мысль сверхиГланна.

— Не вышло, — была эта мысль. — Опять не вышло. Когда снова настанет час, надо действовать быстрее. Если меня не уничтожить очень быстро, прежде чем я успею приспособиться, уничтожить меня невозможно.

Следом за ней появилась еще одна мысль, медленнее и спокойнее предыдущей:

— Позволяю тебе забыть об этом. Ты подвел меня, но я дарую тебе забвение.


Петроний рассказывает о Сивилле, которую держали в стеклянной бутылке. Она была очень-очень стара. Когда школяры собирались вокруг и стучали по бутылке, они задавали вопрос: «Сивилла, чего ты хочешь?» И Сивилла отвечала: «Умереть».

СверхиГланн не оправдал ожиданий своих создателей. ИГланны наделили его неуязвимостью и приспособляемостью, какой только могли, но иГланны не принадлежали к виду homo sapiens. Им не под силу было дать ему способности, какими не обладали они сами. Они могли лишь усилить таланты собственной расы.

Они не обладали воображением. Не обладали творческим мышлением. Возможно, они вымерли потому, что подсознательно не хотели найти способ выжить. Никто и никогда не узнает этого наверняка.

В глубинах подсознания супериГланна прочно засел инстинкт самосохранения, молниеносная реакция на непосредственную опасность, приводящая в действие его приспособляемость. Вопреки его собственному желанию.

Он был стар, этот маленький, сморщенный, коричневый корешок мандрагоры, и не способен к творчеству, даже умозрительному. Он хотел умереть. В других континуумах, к которым он имел доступ, и на Земле, на протяжении всей ее истории, он искал орудие, которое мог бы обратить против себя самого. Он не знал, что такое сон. Сивилла в бутылке была очень-очень стара.

Но его возможности были ограниченны. Находясь среди людей, он мог бы заставить их экзотическую расу служить своим целям, но он не был сверхчеловеком. Он мог лишь проследить вероятные пути развития человечества и попытаться оказаться в таком месте, где это орудие поразит его.

И он пытался. Пытался раз за разом. Он испробовал все существующие средства. Теперь сверхиГланн искал новое, искал окольными путями, на кружных тропах человеческих отношений. Сеть, которую он сплел для Сью и Фессье, была лишь одной из множества других, и каждая ее ниточка была накрепко привязана к какой-то с виду незначительной мелочи. Но когда сеть была завершена, стоило лишь потянуть за самый кончик, как все сооружение заколыхалось и в ее замысловатых переплетениях проступил четкий узор.

Сью должна надеть зеленую шляпку, провести потрясающую рекламную кампанию и устроить вечеринку в квартире Пончика Кука. Сэм должен добиться успеха, чтобы его работа могла обеспечить ему сравнимое со Сью финансовое благополучие, поскольку без этого равенства предсвадебная вечеринка могла бы никогда не состояться. Фессье не стал бы жениться на более преуспевающей, нежели он сам, женщине. Присутствие Фессье необходимо для того, чтобы он познакомился с Макинтайром, точно так же, как присутствие киноактера необходимо, чтобы изгнать Фессье с вечеринки. А венцом и целью всех этих замысловатых построений был…

Очередной провал.

Замысловатые построения давным-давно утратили для сверхиГланна свою ценность и перестали забавлять его. Давным-давно, когда те, кто были марионетками в его искусных руках, еще ходили в шкурах или таскали по дорогам Рима бронзовых орлов. Но марионетки продолжали развиваться, и сверхиГланн не сдавался, а конца все не было.

Ибо семя слишком глубоко укоренилось в подсознании, которое управляло похожим на корень мандрагоры телом, но не имело власти над собственными темными закоулками. Его действие было чистой воды рефлексом, запускающим механизм адаптивной защиты от любого оружия, какое бы ни было обращено против него. Человек может желать совершить самоубийство, но инстинктивно шарахаться от лезвия ножа. А реакции сверхиГланна были куда более действенными.

Он не мог изобрести никакого эффективного орудия самоубийства, поскольку был лишен творческого начала. Он мог лишь ждать, пота люди обучались и усовершенствовали свои технологии, — и когда появлялось новое средство уничтожения, маленький коричневый корешок сложными обходными путями устраивал так, чтобы оказаться на пути этого средства.

К нынешнему времени и сами эти попытки превратились в рефлекс, и, подчиняясь ему, кристальный куб шел на новый виток самоуничтожения. Он пробовал мир за миром и в конце концов вернулся, как вынужден был возвращаться всегда, чтобы как можно ближе прижаться к окну в тот мир, который когда-то знали иГланны. «Если где-то и получится, то только здесь, — снова и снова твердил себе он. — Только здесь…»

В бессмертном разуме сверхиГланна зародилась искорка нового замысла. Где-то глубоко забрезжила надежда отыскать новую лазейку к успеху. А если и в этот раз у него не получится…

Река оставалась все столь же полноводной. Он не мог повернуть ее вспять, зато мог чуточку подправить там и сям, при помощи того или иного Аладдина добиться того, чтобы открылись новые русла, чтобы когда-нибудь, где-нибудь, как-нибудь прекратить свое существование.


Они были женаты уже неделю. Сью облокотилась на парапет садика на крыше и сказала:

— Так лучше, чем ехать куда-то. Я хочу сказать, мы можем устроить себе такой медовый месяц, какой нам подходит, прямо здесь, в Нью-Йорке.

Фессье обнял ее.

— Конечно. Но это же просто отсрочка. Не сегодня, так завтра мы сможем поехать. Устроим себе настоящий медовый месяц попозже, когда ты перестанешь работать. Все равно ведь ты когда-нибудь уйдешь со своей работы.

Она улыбнулась в темноту.

— О, дай мне еще немножко побыть деловой женщиной. Нет нужды спешить.

— Конечно нет, — согласился он, обнял ее за плечи и нежно поцеловал. — Никакой спешки. В любом случае, у нас всегда есть наш талисман.

Сью чуть нахмурилась.

— Ой… Вообще-то, больше нет. Разве я тебе не сказала?

— Э-э… Как это нет, Сью?

— Я сегодня отправила его в какой-то музей. В дар.

— Ты — сделала что? Отправила наш…

Она открыла рот.

— Я… ох, Сэм! Должно быть, у меня помутился рассудок! Я отослала его, отдала! Я не могла!

— Ничего страшного, милая, — спокойно сказал Фессье. — Но расскажи мне, что случилось.

— Я не знаю. То есть я знаю, но только теперь понимаю, что натворила. Я нашла в библиотеке про этот музей, завернула наш… наш талисман и отослала его туда. Но… я не знаю, почему я так поступила!

— Наверное, ты была под гипнозом. Что за музей?

Дрожа, она прижалась к нему, и они стояли вдвоем, между извечным сиянием звезд и зыбкими огнями города внизу.

— Я никогда раньше о нем не слышала, — сказала Сью. — Какой-то музей в Японии. Есть там город под названием Хиросима?

МОКРАЯ МАГИЯ Перевод Н. Берденникова

Это случилось в Уэльсе. Где же еще обитать Фее Моргане? Хотя Артур Вудли, конечно, оказался там вовсе не в поисках сказочной волшебницы. У него была совершенно другая цель. Спасти свою шкуру.

Скалистые вершины гор окутывал густой желтоватый туман, но две «штуки»[12], преследовавшие Вудли, упорно висели на хвосте его самолета-разведчика. Пытаясь от них оторваться, он уже перепробовал все известные ему маневры. От напряжения его красивое мужественное лицо прочертили морщины. «Так нечестно, — думал он. — Этот драндулет не создан для воздушного боя. Как и его пилот, если уж на то пошло. Очень неспортивно со стороны немцев нападать на самолеты, сконструированные для перевозки пассажиров».

Ж-ж-ж!

Очередь трассирующих пуль прошла на волосок от шлема Вудли. Почему эти «штуки» не хотят оставить его в покое? Он на встречу не напрашивался. Если бы он знал, что в небе Уэльса рыщут вражеские самолеты, то полетел бы в противоположном направлении, причем очень быстро. Ж-ж-ж! — еще очередь. «Штуки» не отставали, хоть тресни. Вудли бросил самолет в опасное пике, надеясь скрыться в тумане.

Черт возьми, в Голливуде все было гораздо проще. Вудли невесело усмехнулся. Когда он участвовал в воздушных боях на съемках фильма «Боевые эскадрильи» компании «Парадокс», у него хотя бы был подходящий самолет. Например, «Спитфайр» или Р-38. И он мог…

Тра-та-та!

Черт и еще раз черт! Так он долго не продержится. Пилоты «штук» легко разгадывали все трюки Вудли. Донг! Каждое попадание пули в бронеплиту пилотского кресла отзывалось гулким звоном, напоминая о том неприятном факте, что здесь не Голливуд и немцы стреляют отнюдь не холостыми.

Тра-та-та-донг!

Будь «Юнкере» один, Вудли еще мог бы с ним потягаться. Но немцев было двое, а это означало, что в честном бою у него практически не будет шансов. А вот густой туман обещал неплохое укрытие…

Двигатель закашлял и заглох — вероятно, одна из пуль перебила топливопровод. При этой мысли Вудли испытал едва ли не облегчение. Заложив вираж, он направил самолет в особенно плотное облако тумана, но, обернувшись, увидел, что «штуки» и не думают отставать. Интересно, до земли далеко?

В любом случае, придется рискнуть. Выбросившись из кабины с парашютом, Вудли услышал свист пуль, но ни одна из них, к счастью, его не задела. У земли туман был еще плотнее, он надежно скрыл купол парашюта, и огонь прекратился.

Где-то вдалеке самолет врезался в скалы и взорвался. Шум двигателей стал стихать — нацисты с чувством выполненного долга повернули на восток. Болтаясь на шелковых стропах, Вудли вглядывался вниз в попытке рассмотреть, куда он падает.

Оказалось, падал он на дерево. Вудли наскочил на мощную ветку — сильный удар едва не вышиб из него дух, дерево затрещало, и пилот повис на стропах, медленно вращаясь вокруг своей оси. Безмолвие тумана вновь сомкнулось вокруг него. Не было слышно ни звука, кроме тихого журчания ручейка или речушки, невидимой за серой пеленой.

Вудли выпутался из строп, спустился на землю, сделал глоток бренди из фляги и только потом огляделся по сторонам.

Смотреть оказалось особенно не на что. Туман был таким густым, что сквозь него проступали лишь призрачные силуэты деревьев. «Значит, я в лесу», — понял Вудли. Почти под самыми его ногами склон круто уходил вниз, туда, где журчал невидимый поток.

После бренди Вудли захотелось пить. Он двинулся вниз по склону и вскоре едва не свалился в воду. Утолив жажду, он осмотрелся более внимательно. Было холодно, и он зябко поежился.

Поблизости рос гигантский дуб, корявый и древний, с толстым, как у кал; ифорнийской секвойи, стволом. Между его обнаженных эрозией корней Вудли увидел подходящую на вид нору, скорее даже пещеру, в которой можно было, по крайней мере, укрыться от пронизывающего ветра. Вудли осторожно подошел и убедился в том, что в логове никого нет. Хоть здесь повезло!

Встав на четвереньки, он стал заползать в пещерку задом. Но далеко заползти не удалось. Что-то сильно ударило его ниже поясницы, и Вудли, описав в воздухе дугу, приземлился головой в ручей. Крича и отплевываясь, он вскочил на ноги и быстро заморгал, пытаясь избавиться от попавшей в глаза ледяной воды. Медведь?..

Но никакого медведя не было. Вудли помнил, что внимательно осмотрел пещеру и убедился в том, что там никто не прячется, разве что маленькая мышка. А мышки редко пинаются так сильно… если вообще пинаются.

Любопытство заставило Вудли вновь подойти к норе, ставшей причиной его унизительного полета. Он осторожно заглянул в пещерку. Пусто. Никого и ничего. «Наверное, это какой-нибудь пружинистый корень распрямился и ударил меня», — решил он. Вряд ли такое повторится. Да и ветер становится все холоднее…

На этот раз Вудли попытался заползти в пещеру головой вперед — и получил в лоб.

Первое, что пришло ему в голову, когда он выскочил из ледяного ручья, — это безумная мысль о невидимых кенгуру. Вудли долго стоял столбом и таращился в абсолютно пустую пещеру. Потом решил выпить еще немного бренди.

На помощь пришла логика. Только что он пережил весьма неприятное нервное потрясение. Неудивительно, что ему мерещится всякая чушь. Тем не менее третьей попытки укрыться в логове Вудли предпринимать не стал. Вместо этого он быстро зашагал вниз по ручью. Ручей должен привести его куда-нибудь.


После жесткой посадки все тело ныло, и вскоре Вудли присел передохнуть. Из-за серых клубов тумана у него слегка кружилась голова. Темные стволы деревьев тихонько раскачивались, словно жили собственной, почти одушевленной жизнью. Вудли лег на спину и закрыл глаза. Ему не нравился Уэльс. Ему совсем не нравилась передряга, в которую он попал. Ему…

Кто-то поцеловал его в губы.

Вудли машинально ответил на поцелуй, прежде чем понял, что происходит. Открыв глаза, он увидел поднимающуюся с колен прелестную девушку. Он не слышал, как она подошла.

— Эй… — неуверенно произнес он. — Привет!

Девушка была немыслимо хороша собой. Ее темные волосы на лбу были прихвачены золотой лентой, длинное платье доходило до лодыжек, но даже этот балахон не мог скрыть достоинств ее фигуры.

— Ты пахнешь, как Мерлин, — сказала она.

— Я… что?.. Правда? — пробормотал Вудли, заподозрив, что ему только что сказали что-то обидное.

Он встал и внимательно оглядел девушку. Да, странные костюмы носят в этой местности. А может… ура! Может, он совсем не в Англии?

Вудли спросил об этом девушку, но та покачала головой.

— Мы в Уэльсе. — Она удивленно нахмурила черные брови. — Кто ты? Ты мне кого-то напоминаешь…

— Артур Вудли. Пилот Союзных экспедиционных войск, летаю на самолетах. Ты, наверное, видела меня в кино, да?

— Мерлин тоже умел летать, — загадочно произнесла она.

Совершенно сбитый с толку, Вудли смутно припомнил, что мерлин — это какая-то птица, сокол, что ли[13]. Это все объясняло.

— Я не слышал, как ты подошла. Ты здесь живешь?

Девушка мелодично рассмеялась.

— О, обычно я невидима. Никто не может видеть меня или прикоснуться ко мне, если я сама того не пожелаю. А зовут меня Вивианой.

— Какое красивое имя, — по привычке брякнул Вудли. Он всегда говорил это девушкам. — Очень тебе идет.

— Много лет я не желала мужчину, — сказала Вивиана. — Не оттого ли меня потянуло к тебе, что ты напомнил мне Мерлина? Кажется, я люблю тебя, Артур.

Вудли проглотил комок в горле. Ничего себе нравы в этом Уэльсе! Однако лучше поосторожнее подбирать слова, чтобы ненароком не обидеть девушку, — в конце концов, он ведь не знает, где находится, а она может помочь ему выбраться отсюда.

Но ему не потребовалось ничего говорить, потому что Вивиана заговорила сама.

— Я живу рядом. В озере. Мой дом, как и я сама, принадлежит тебе. Если, конечно, ты пройдешь испытание. Но раз ты умеешь летать, никакое испытание Морганы тебе не страшно, верно?

— Конечно… — Вудли замялся и окинул взглядом окружавший их холодный туман. — Конечно, я хотел бы пойти с тобой, Вивиана, — торопливо продолжил он. — Полагаю… ты живешь с родителями?

— Они давно обратились в прах. Ты пойдешь со мной по доброй воле?

— С удовольствием.

— Скажи, что идешь по доброй воле, — настойчиво повторила Вивиана, и странный огонек мелькнул в глубине ее темных глаз.

Озадаченный Вудли подчинился, решив ей не перечить. Ведь ничего с ним не случится только оттого, что он произнесет эти слова. Девушка ангельски улыбнулась.

— Теперь ты мой, — заявила она. — Вернее, станешь моим, когда пройдешь испытание Морганы. Идем же. Здесь недалеко. Или, может быть, полетим?

— Почему бы и нет? — усмехнулся Вудли. — Полетели.

Вивиана так и сделала. Она раскинула руки, поднялась на цыпочки и взлетела, медленно покачиваясь на ветерке. Вудли тупо уставился туда, где она только что стояла.

Спохватившись, он торопливо огляделся по сторонам и лишь потом крайне неохотно посмотрел вверх.

Девушка летела, держась над ущельем. Оглянувшись через плечо, она звонким, как серебряный колокольчик, голосом окликнула:

— Сюда!

Вудли повернулся и зашагал прочь. Глаза у него слегка остекленели. На ходу он уныло размышлял о галлюцинациях.

— Любовь моя… — донесся голос сверху.

Свист за спиной живо напомнил Вудли о «штуках». Он крутанулся на месте, пытаясь увернуться, и рухнул головой в ручей. Ударившись виском о речной голыш, он с облегчением провалился в беспамятство.


Очнулся он, лежа на шелковых простынях. Лоб приятно холодил пузырь со льдом. Вудли решил, что он снова дома, в Беллэре. Пузырь со льдом очень облегчал его страдания, почти избавлял от тупой пульсирующей боли. Похмелье…

Тут Вудли вспомнил. Никакого похмелья не было. Он упал и ударился головой. Но что произошло перед этим? Вивиана… Ох! Он вспомнил ее слова, и ему стало дурно: сейчас они приобрели новый, шокирующий смысл.

Но так же не бывает!

Вудли быстро поднял веки. Он действительно лежал в постели. Вот только это была не его постель. А над ним склонилась… склонилось… нечто.

На первый взгляд, это была девушка, великолепную фигуру которой не прикрывала никакая одежда. Однако тело девушки состояло словно бы из зеленого желе. Распущенные, похожие на тончайшие водоросли волосы облаком окружали ее голову. Испугавшись резкого движения Вудли, она отпрянула и отдернула руку, которая холодила его лоб вместо пузыря со льдом.

— Мой господин, — произнесла девушка и низко поклонилась.

— Сон, — пробормотал Вудли. — Не иначе. Скоро проснусь. Зеленое желе… цветное кино…

Прищурившись, он огляделся. Он лежал на простынях из тончайшего мягкого шелка и был укрыт такими же простынями. В комнате не было окон, ее озарял холодный, лишенный красок свет, льющийся непонятно откуда. Воздух был прозрачным, но казался каким-то густым. Резко сев на постели, Вудли смог заметить в нем маленькие завихрения. Простыня соскользнула с его голого торса.

— С-сон, — повторил Вудли, не веря своим глазам.

— Мой господин, — сказала зеленая девушка и снова поклонилась. Ее голос был мелодичным и журчащим. — Я — Нурмала, наяда, я буду прислуживать вам.

Вудли ущипнул себя. Больно. Наклонившись, он схватил Нурмалу за руку — и едва не закричал от ужаса: наяда была не просто похожа на желе, она состояла из желе! В его руке оказался будто бы мешочек с холодной кашей. Холодной и омерзительной.

— Леди Вивиана велела мне заботиться о вас, — сказала Нурмала как ни в чем не бывало, видимо, не почувствовав никакой боли.

Ее рука вновь приобрела нормальную форму. Вудли заметил, что очертания девушки едва заметно колышутся при каждом движении.

— До захода солнца вы должны пройти испытание, которому подвергнет вас Фея Моргана. Для этого вам потребуются все ваши силы и храбрость.

— Что? — спросил Вудли, совершенно не понимая, о чем речь.

— Вы должны будете сразить то, что ждет в логове за Качающейся скалой, — объяснила Нурмала. — Моргана создала его нарочно ради вас сегодня утром и поместила в логово. Я сплавала туда и посмотрела… — Девушка вдруг оборвала себя, быстро окинула взглядом комнату и прошептала: — Но чем я могу вам служить, господин?

Вудли протер глаза.

— Я… я сплю? Мне нужна одежда. И вообще, где я?

Нурмала удалилась — она скорее скользила, чем шла, — и скоро возвратилась со свертком одежды. Развернув сверток, Вудли обнаружил парчовый, синий с золотом, камзол до колен, белые льняные панталоны, длинные бежевые чулки с кожаными подошвами и пояс с кинжалом в ножнах. На груди камзола была вышита эмблема в виде свернувшейся кольцами змеи с угрожающе поднятой головой, над которой сияла золотая звезда.

— Не изволите ли облачиться, мой господин? Вы не спите, вовсе нет.

Но Вудли уже и так понял это. Теперь он был уверен, что не спит, и ничуть не меньше уверен, что место, где он очутился, весьма… диковинное. Вывод мог быть только один.

Тем не менее в штанах он чувствовал бы себя гораздо лучше.

— Конечно, облачусь, — сказал он и стал ждать.

Нурмала тоже ждала и, склонив голову набок, смотрела на него с нескрываемым интересом. Наконец Вудли сдался и с грехом пополам, извиваясь под простыней, умудрился втиснуться в панталоны. Нурмалу этот его маневр явно разочаровал, но она ничего не сказала.

Выходит, Вивиана имела в виду в точности то, что говорила! Ну и дела! И все же… Вудли, застегивая камзол, задумчиво прищурился. Лучше будет принять исходную посылку за данность, какой бы невероятной она ни казалась. Магия… Гм. В сказках и легендах люди обычно терпят поражение в схватках с эльфами, феями и прочим волшебным народцем. Нетрудно догадаться, почему. В Голливуде продюсерам ничего не стоит заморочить голову актеру. Актер чувствует — его заставляют почувствовать! — собственные ограничения. А сверхъестественные существа имеют привычку полагаться на свое фантастическое происхождение. Тонкий психологический расчет: заставь противника нервничать, и победа, считай, у тебя в кармане.

С другой стороны, если противник не поддается на блеф, твердо стоит на ногах, работает головой, все может закончиться совсем иначе. Во всяком случае, Вудли на это надеялся. Что там говорила Вивиана, а потом и эта наяда Нурмала об испытании? Что-то зловещее…

Вудли вытянул вперед руку. Никакой дрожи. Теперь, в одежде, он чувствовал себя более уверенно.

— Где зеркало? — спросил он.

Сосредоточенность на таких вполне обыденных вещах позволит его психическому состоянию…

— Наша королева не жалует их, — прожурчала наяда. — В озере нет ни одного зеркала, Но вы выглядите великолепно, мой господин.

— Озеро? Королева? Ты имеешь в виду Вивиану?

— О нет! — воскликнула Нурмала. Предположение Вудли, похоже, потрясло ее до глубины души. — Наша королева — Фея Моргана. — Наяда коснулась вышивки на груди Вудли полупрозрачным пальцем. — Царица воздуха и тьмы. Она правит, а мы, конечно, служим ей… даже леди Вивиана, которая пользуется большим расположением ее величества.

Фея Моргана. Вудли начал кое-что припоминать. Перед его внутренним взором замелькали, как в калейдоскопе, образы: рыцари в доспехах, заточенные в башни страдающие девицы, Круглый Стол, Ланселот, Артур и… Вивиана! Девушка, в которую влюбился колдун Мерлин!

А Фея Моргана в романах артуровского цикла была злым гением, чародейкой, ненавидевшей своего царственного брата Артура так сильно, что…

— Послушай, — сказал Вудли. — Насколько…


— Я наречен Богартом!

Слова были совершенной бессмыслицей, но тот, кому они принадлежали, по крайней мере на вид, казался человеком. Мужчина с ощетинившимися от ярости рыжими усами стоял у портьеры, все еще развевающейся от его стремительного вторжения в комнату. Поверх почти такого же, как у Вудли, камзола на нем был надет блестящий металлический панцирь, а в руках незваный гость держал обнаженный меч.

Нурмала с журчанием отступила.

— Милорд Богарт…

— Молчи, наяда, — громовым голосом изрек рыцарь, пытаясь испепелить Вудли взглядом. — А тебя я называю мошенником, лакеем, льстецом и предателем! Да, тебя!

Вудли беспомощно посмотрел на Нурмалу.

— Это сэр Богарт, — с несчастным видом произнесла та. — Леди Вивиана будет в ярости.

Но сейчас Вудли куда больше беспокоила ярость сэра Богарта и, конечно, его обоюдоострый меч. Если он…

— Защищайся! — взревел рыцарь.

— Но у него нет меча, — возразила дрожащим голосом Нурмала. — Это не по правилам…

Сэр Богарт пробурчал что-то в усы и отбросил меч в сторону. Из ножен на поясе он выхватил кинжал — копию кинжала Вудли.

— Теперь мы на равных, — заявил он с плотоядной усмешкой. — Итак?

— Скажите, что вы сдаетесь, — прошептала Нурмала, обращаясь к Вудли. — Быстрее!

— Сдаюсь, — послушно произнес Вудли.

Рыцарю это явно не понравилось.

— Плут! Сдаешься без боя. Ха! Ты — рыцарь?

— Нет, — не задумываясь, ляпнул Вудли.

Нурмала ахнула от ужаса.

— Мой господин! Вы не рыцарь? Но теперь сэр Богарт может зарезать вас, не уронив своего достоинства!

Богарт двинулся в наступление, на его иссеченном шрамами лице играла самодовольная усмешка, кинжал угрожающе сверкал.

— Она говорит правду. Сейчас я перережу тебе глотку.

Звучало не слишком обнадеживающе. Вудли торопливо обогнул кровать, чтобы она находилась между ним и рыцарем.

— Погодите минуту, — сказал он. — Я даже не знаю, кто вы такой. Почему мы должны драться?

Сэр Богарт и не думал останавливаться.

— Трусливый пес! Ты отнял у меня леди Вивиану, а теперь пытаешься меня задобрить? Ну уж нет!

Они кружили возле кровати. Наяда, испуганно вскрикнув, выбежала из комнаты. Лишившись последней моральной поддержки, Вудли почувствовал, что у него подгибаются колени.

— Я вовсе не отнимал у вас Вивиану, — выпалил он. — Мы с ней совсем недавно познакомились.

— Много веков я прожил здесь, в озере, — процедил сквозь зубы сэр Богарт, — с тех самых пор, как Артур пал на равнине Солсбери. Тогда леди Вивиана любила меня, но через сотню лет я ей прискучил. Ее увлекла черная магия. Но я хранил ей верность, веруя, что со временем я вновь завоюю ее сердце. Я не сомневался в этом, ибо соперников у меня не было. А теперь ты соблазнил ее, трусливый пес! А-а!

Кинжал распорол рукав туники Вудли, но пилот ловко уклонился, схватил с низкого столика металлическую вазу и швырнул ее в голову Богарта. Ваза отскочила, не коснувшись рыцаря.

Без сомнения, снова магия.

— Может быть, я все-таки сплю, — простонал Вудли, отпрыгнув назад.

— Поначалу мне тоже так казалось, — хладнокровно произнес Богарт, вскакивая на кровать и размахивая кинжалом. — Но потом я понял, что это не сон. Ты будешь защищаться или нет?

Вудли обнажил свой кинжал. Увернувшись от прямого удара сэра Богарта, он рубанул рыцаря по руке, но с таким же успехом мог бы ударить по стеклу. Острие скользнуло, не нанеся противнику ни малейшего вреда, зато кинжал рыцаря в ответном выпаде едва не пронзил Вудли насквозь.

Как, черт возьми, можно сражаться с магией?

— Послушайте! — воззвал он. — Не нужна мне эта ваша Вивиана!

— Как ты смеешь оскорблять мою госпожу! — взревел рыцарь и бросился вперед с побагровевшим от ярости лицом. — Клянусь шипами на хвосте Сатаны, я…

— Сэр Богарт! — услышали они бархатистый, но не терпящий возражений голос Вивианы. Она стояла у портьеры, а из-за ее плеча выглядывала дрожащая Нурмала. — Остановись!

— О нет, — пропыхтел Богарт. — Этот плут не заслуживает даже того, чтобы его скормили черным тараканам. Не волнуйтесь за меня, я зарежу его без особого труда.

— А я клянусь, что зарежу тебя, если ты причинишь ему вред! И тебя не спасет даже твой волшебный доспех! — воскликнула Вивиана. — Оставь его в покое, я сказала! Иначе…

Сэр Богарт остановился и настороженно посмотрел на девушку. Потом бросил взгляд на съежившегося от страха Вудли и глухо зарычал.

— Мне позвать Моргану? — поинтересовалась Вивиана.

Лицо рыцаря стало серым, как выветренный камень. Он быстро повернулся к девушке, его взгляд не выражал ничего, кроме панического страха.

— Миледи…

— До сего дня я защищала тебя, в память о былых временах. Знаешь, королеве часто нужен был партнер для игры в шахматы и она просила отдать ей тебя. Положа руку на сердце, мне будет жаль расстаться с тобой, Богарт, в озере и так мало людей. Но Моргана уже давно не играла в шахматы.

Рыцарь медленно убрал кинжал в ножны и облизнул вдруг пересохшие губы. Потом молча шагнул к портьере, отодвинул ее и ушел.

— Может быть, сказать Блэзу, чтобы сделал ему кровопускание? — предложила Нурмала. — Сэр Богарт в последнее время стал таким раздражительным…

Гнев Вивианы вмиг улетучился. Она насмешливо посмотрела на зеленую девушку.

— Чтобы ты могла попить крови, да? Ох уж эти наяды! Ради капли человеческой крови готовы отдать последнюю рубашку… если бы, конечно, вы носили рубашки. — И она распорядилась уже другим тоном: — А теперь ступай. Мое платье должно быть готово к вечеру, потому что после испытания мы ужинаем с Морганой.


Когда Нурмала ушла, Вивиана шагнула к Вудли и обвила его шею руками.

— Простите меня, монсеньор. Сэр Богарт не будет вам больше докучать. Он страшно ревнует, но я никогда не любила его. Когда-то давно, много веков назад, он скрашивал мои дни, не более. Я люблю только тебя, мой Артур. Тебя одного.

— Послушай, — начал Вудли, — я хотел бы кое-что уточнить. Например, где я нахожусь?

— Разве ты не знаешь? — Вивиана выглядела крайне удивленной. — Когда ты сказал, что умеешь летать, я подумала, что ты волшебник, а то и кто-то еще, куда могущественнее. А когда я перенесла тебя сюда, оказалось, что ты не умеешь дышать под водой, и мне пришлось попросить Моргану изменить тебя.

— Изменить меня? — Рука Вудли против воли коснулась горла.

Девушка тихо рассмеялась.

— Не бойся, жабры у тебя не появились. Магия Морганы действует более тонко. Ты был… преобразован так, чтобы мог жить под водой. Вода стала для тебя такой же средой обитания, какой раньше был воздух. Подобным заклинанием Моргана погрузила этот замок в озеро, когда Камелот пал и долгая ночь опустилась на Британию. Это очень старое заклинание, однажды она наложила его на землю Лионесс, да так и оставила.

— А я думал, все это просто сказки, — пробормотал Вудли.

— Как мало вы, смертные, знаете! Тем не менее это правда, хотя разобраться, как такое может быть, достаточно нелегко. Моргана объясняла мне, но я не поняла. Ладно, сегодня ты сам сможешь спросить ее за ужином после испытания.

— Ах да, испытание. Мне не слишком нравится эта затея. Кстати, в чем оно заключается?

Вивиана снова удивленно посмотрела на него.

— Это древний рыцарский обычай. Прежде чем здесь поселиться, человек должен доказать свое право на это, совершив доблестный поступок. Сэру Богарту, например, выпало сразить Червя, ну, то есть дракона. Ему в этом помог волшебный панцирь. Сэр Богарт почти неуязвим, когда на нем эта штука.

— А что должен сделать я?

— У каждого рыцаря свое испытание. Моргана при помощи колдовства создает какое-нибудь существо и прячет его за Качающейся скалой. До заката ты должен будешь отправиться туда и убить это существо, кем бы или чем бы оно ни оказалось. К сожалению, мне не известно, что Моргана приготовила на сей раз, да она и не позволила бы мне рассказать это тебе, даже если бы я знала.

Вудли прищурился.

— А предположим, я откажусь сражаться…

— Ты должен, иначе Моргана убьет тебя. Но ты же не боишься, мой господин?

— Конечно нет, — торопливо успокоил он Вивиану. — Прошу, расскажи мне еще что-нибудь. Мы действительно живем под водой?

Вивиана вздохнула, усадила Вудли на кровать и удобно расположилась у него на коленях.

— Поцелуй меня, — сказал она. — Вот так! Хорошо. Когда Грааль был потерян, а Круглый Стол разрушен, магия покинула Британию. В ней не осталось места для волшебного народца. Одни умерли, другие сбежали, а кто-то попрятался в разных укромных местах. Под холмами Британии скрывается много тайн, мой Артур. Моргана благодаря своим способностям стала невидимой и неосязаемой, она погрузила свой замок сюда, на дно озера среди диких гор Уэльса. Ее слуги, конечно, не были людьми. Однажды я оказала Моргане услугу, и она отблагодарила меня. Увидев, что страной начинает править жестокость, я попросила ее унести меня туда, где нам ничто не будет угрожать. Я взяла с собой Богарта, а Моргана — друида Блэза, престарелого учителя Мерлина. С тех пор ничего не изменилось. Люди не видят и не слышат нас, не чувствуют наших прикосновений. А теперь, когда ты заколдован, это относится и к тебе тоже.

— Мерлин? — Вудли стал вспоминать легенду. — Разве ты не заточила его в дубе? — Он осекся, сообразив, что допустил faux pas[14].

Он никак не мог привыкнуть к тому, что сказка оказалась былью!

Безмятежное выражение исчезло с лица Вивианы.

— Я любила его, — сказала она, поджав губы. — Не хочу говорить об этом.

Вудли попытался все обдумать. Итак, похоже, он действительно дышит водой, не испытывая при этом никаких затруднений. Атмосфера вокруг обладала сверхъестественной… густотой и казалась какой-то стеклянистой. Более того, углы преломления были непривычными. Судя по всему, рассказ Вивианы — правда.

— Выходит, я угодил в сказку…

Она улыбнулась.

— Все это было на самом деле, в некотором роде. И все сохранилось в моей памяти. Какие скандалы разыгрывались в Камелоте! Помню, как-то раз Ланселот спас девицу по имени Элейна. По ее собственным словам, Элейна долгие годы провела в заточении, в башне, да еще и в ванне с кипящей водой. Лишь потом я узнала правду. Об этом судачил весь двор. Муж Элейны был старый — ну очень старый! — рыцарь, и эта дама, прознав, что Ланселот в городе, решила завлечь его. Для этого она послала к Ланселоту своего пажа, и паж наплел ему с три короба о проклятии и что ее муж — не муж вовсе, а злобный колдун. А сама Элейна тем временем заперлась и приготовила кипящую ванну. Когда Ланселот вышиб дверь и ворвался в башню, она прыгнула в ванну — в голом виде, естественно, — и принялась визжать, аки Зверь Рыкающий. Конечно, ей пришлось вытерпеть ужасную боль, но на что только не пойдешь ради осуществления своей затеи! Стоило мужу прибежать на крики, Элейна указала на него пальцем и завопила: «Колдун!» Ланселот, конечно, обнажил меч и сделал Элейну вдовой. Правда, добиться своего ей так и не удалось — Ланселота ждала в Камелоте Гвиневера. Лично я Гвиневеру не осуждаю. Как бесчестно Артур поступил с Моргаузой! Конечно, тогда он еще не был женат, но…

Вот, ты говоришь, легенды, — продолжала щебетать Вивиана. — Знаю я эти легенды! Полагаю, сейчас ими приукрашивают правду. Я могла бы тебе такое порассказать… Бьюсь об заклад, вы даже из этого старого распутника Лота наверняка сделали героя. А ведь он заслуживал того, что получил. Еще как заслуживал! Я всегда знала, что его дурная кровь проявит себя. А этот король Ангвисанс, у которого был охотничий домик в лесу, где он охотился на единорогов? Ага, на единорогов, как бы не так! Я знаю, что приманить единорога можно только девственницей, но должна сказать тебе, что король Ирландии Ангвисанс не слишком-то много рогов привозил домой! А его дочь Изольда? Вся в папашу! Спуталась с менестрелем Тристаном! Все знают, что за люди эти менестрели. На самом деле мужем Изольды был никакой не Галахад. И не Марк! Кстати, позволь рассказать тебе о Галахаде. Погибельным в его судьбе было не только злополучное Сиденье. Говорят, одним жарким летом в Бедгрейнском лесу…


Ее рассказ прервал журчащий голос Нурмалы. Наяда стояла у завешенной портьерой двери.

— Госпожа, я сделала с платьем все, что могла, но теперь его нужно примерить.

— Увы, — сказала Вивиана, вставая с колен Вудли. — Я потом расскажу тебе о короле Утере и этой вдове. Десять детей, ничего себе! Послушай, к Качающейся скале тебе идти только после обеда, почему бы тебе пока не осмотреть замок?

— Подожди! — с тревогой окликнул ее Вудли. — Вивиана, это испытание…

— Все просто. Берешь меч, идешь к Качающейся скале — кто-нибудь проводит тебя — и убиваешь тварь, которую спрятала там Моргана. Потом возвращаешься на ужин.

— Только и всего? — с легкой иронией спросил Вудли. — А откуда мне знать, может, эту тварь нельзя убить мечом? А если она окажется драконом?

Нурмала едва слышно хихикнула. Вудли взглянул на наяду, припоминая, о чем она вскользь упомянула чуть раньше. Кажется, она говорила, что сплавала куда-то и увидела…

Тварь за Качающейся скалой? Вудли посмотрел на служанку с интересом. Эта наяда могла ему пригодиться!

Не сейчас, конечно. Времени у него достаточно. Будет полезно познакомиться поближе с водной жизнью замка…

— Позвать Блэза, чтобы он показал тебе замок? — спросила Вивиана.

Блэза? Колдуна-друида? Неплохая мысль. Может, удастся вытянуть из него какую-нибудь полезную информацию, да и вообще… Интересно, можно ли использовать магию для борьбы с магией?

Впрочем, Вудли не собирался идти к какой-то Качающейся скале. Он собирался смыться при первой же возможности. Плавать он умел. Если Блэз покажет ему выход из замка, то в следующее мгновение увидит лишь пару чистых пяток, быстро удаляющихся прочь.

— Отлично, — сказал Вудли. — Пошли.

Вивиана порхнула к двери.

— Нурмала проводит тебя к Блэзу. Не задерживайся, наяда, платье должно быть готово.

Вивиана ушла. Вудли подождал, пока стихнет звук ее шагов. Нурмала с любопытством смотрела на него.

— Мой господин…

Он остановил ее, вытянув руку, а другой рукой закрыл дверь.

— Подожди. Я хочу с тобой поговорить.

Зеленое желейное лицо наяды приобрело синеватый оттенок. Вудли понял, что она покраснела, и судорожно сглотнул.

— Я хочу, чтобы ты рассказала мне, что находится за Качающейся скалой, — быстро произнес он.

Нурмала отвернулась.

— Откуда я знаю? Это ведомо только Моргане.

— Ты плавала туда сегодня утром, верно? Мне так кажется. Послушай, я не хочу винить тебя в чрезмерном любопытстве, потому что мне нужна информация. Давай, выкладывай. Что там? Дракон?

Очертания наяды задрожали.

— Нет, мой господин. Я не смею… Если Моргана узнает…

— Не узнает.

— Я не могу вам сказать!

Вудли выхватил кинжал и коснулся острием своей руки. Нурмала следила за ним голодными глазами.

— Вивиана говорила, что наяды всегда жаждут человеческой крови. Как вампиры, да? Даже если крови будет всего несколько капель…

— Нет! Нет! Я не смею…

Вудли уколол кинжалом палец.

— Ладно, — сказала наяда через некоторое время. — Будь что будет. Фея Моргана создала ундину и спрятала ее за Качающейся скалой.

— Что такое ундина?

— Она футов пятнадцать длиной и похожа на… волосы, — объяснила, облизывая губы, наяда.

— Похожа на волосы?

— Ее тело невозможно рассмотреть — оно слишком маленькое и покрыто длинными волосками, которые, если их коснуться, жгут как огонь.

— Понятно, — сказал Вудли и мрачно кивнул. — Инфузория-переросток. Электрическая медуза. Самое то, чтобы идти на нее с мечом!

— Тварь мерзкая, но вы с легкостью ее победите.

— Да, конечно. Может быть, подскажешь как?

— Боюсь, что нет. Но я могу сказать, как ее найти. Возьмите корень мандрагоры, выдавите из него сок. Ундина непременно появится.

— Кошачья мята… — пробормотал Вудли, хотя наяда, разумеется, не поняла его. — Ладно, по крайней мере, теперь я знаю, что меня ждет.

— Вы же не станете говорить Моргане, что я вам все рассказала? Вы обещали.

— Не стану… Гм. Интересно, а если я все же…

Нурмала так и подпрыгнула.

— Я заставляю леди Вивиану ждать! Пойдемте, мой господин. Быстрее!


Вудли с задумчивым видом прошел вслед за наядой по увешанному гобеленами залу к резной двери, которую Нурмала резко распахнула.

— Блэз! — крикнула она.

— Ик!

— Опять напился, выродок друидский, — досадливо сказала наяда. — Для тебя есть работа.

— Снова погасло пламя дракона? — раздался немного печальный скрипучий голос. — Клянусь Мидиром, надежней было бы использовать саламандру. Полагаю, вода постоянно заливает пламя. Сколько раз можно говорить этому дракону, что нельзя вдыхать слишком глубоко. Ик!

— Это — монсеньор Артур Вудли. Покажи ему замок, — велела наяда и, подумав, добавила: — Имей в виду, он возлюбленный леди Вивианы.

Вудли густо покраснел.

В комнате Блэза было очень темно. Затянутая сетями водяных пауков, она здорово смахивала на древнюю лабораторию алхимика, каковой, впрочем, и являлась. Под слоем паутины скрывались: горы толстенных книг, пара тиглей, несколько перегонных кубов, чучело крокодила и сам Блэз.

Сам друид оказался сморщенным старикашкой, таким щуплым, что казалось странным, отчего его не сдувает сквозняком. Его грязная седая борода колыхалась в воде перед красно-коричневым, испещренным морщинами лицом, словно вуаль. Облаченный в длинный серовато-коричневый плащ с остроконечным капюшоном, Блэз сидел по-турецки и держал в руках огромный глиняный кувшин.

— Монсеньор Артур Вудли… — проскрипел Блэз. — Приветствую… Ик! — Он отхлебнул из кувшина. — Ик!

— У вас… гм… очень уютная комната, — сказал Вудли для затравки разговора.

Чтобы заручиться помощью друида, решил он, надо сначала завязать с ним дружеское знакомство.

Блэз небрежно махнул рукой на перегонные кубы и реторты.

— А, это… Использовал, когда занимался всякой магией. Ну, там, философский камень, понимашь? Сейчас — нет. Сейчас делаю только выпивку. Ик!

— Выпивку?

— Всех сортов. Медовуху, вино… только при помощи магии, понимашь? Настоящая выпивка не хранится долго под водой, понимать? Ик! Ни разу не напивался с тех пор, как оказался здесь с Морганой. Магический эль не бьет в голову так, как настоящий. Увы!

— Блэз, — нетерпеливо пробормотала Нурмала.

— О да, да, да. — Колдун близоруко уставился на них сквозь бороду. — Вивиана хочет, чтобы я показал тебе замок. Не стоит. Скучное место этот замок. Может, лучше посидишь со мной, выпьешь?

Вудли предложение показалось соблазнительным, но тут вмешалась наяда.

— Я обо всем расскажу леди Вивиане, Блэз, — заявила она.

— Ох, ну ладно. — Друид неохотно встал и нетвердым шагом направился к ним. — Тогда пошли, монсеньор Артур… Артур? — Он, прищурившись, вгляделся в лицо Вудли. — На мгновение мне показалось… нет, ты не Пендрагон. Существовало поверье, что он вернется, понимать? Нурмала, ступай прочь, а то превращу тебя в головастика и раздавлю.

— Ты покажешь монсеньору Артуру замок?

— Покажу, покажу, — раздраженно отмахнулся Блэз.

Когда Нурмала отошла, вернее, отплыла достаточно далеко, он сердито пробурчал в бороду:

— Все меня обижают. Даже проклятые наяды. И правильно делают. — Он отхлебнул из кувшина. — Кто я такой? Конченый старый друид. А ведь это я научил Мерлина всему. Они ненавидят меня, потому что я отказываюсь для них колдовать. А с какой стати я должен это делать? Я предпочитаю заниматься вот чем. На, выпей… Нет! — тут же спохватился он, поспешно отдернув кувшин. — Не дам. Я сам делаю выпивку, и она моя. Хотя мне все равно не напиться! Магический эль, прах его побери! Иногда я жалею, что не умер. Ик!

Он направился к двери, Вудли пошел за ним.

— Что хочешь увидеть сначала?

— Не знаю. У меня будет масса времени на осмотр замка после испытания. Ты знаешь о нем, верно?

Блэз кивнул.

— Да, конечно. Но я не знаю, что за тварь на этот раз Моргана спрятала за Качающейся скалой. — Он посмотрел на Вудли снизу вверх пронзительным взглядом. — Прежде чем ты продолжишь, предупреждаю сразу: я не в силах тебе помочь. Я не могу вооружить тебя магией, потому что королева мне не позволит, и у меня нет ценных сведений, которые могли бы тебе пригодиться. Я могу дать тебе только меч, который я храню для… для того, кто придет потом. — Его голос странно изменился. — Ты должен встретить испытание с истинной отвагой, она и станет твоим щитом.

— Спасибо, — сказал Вудли, скривив губы.

Никаких сведений… Блэз должен знать, как выбраться из замка. Вот только как бы выведать это у него?.. Нельзя задавать вопрос в лоб…


— Итак, — сказал друид, шагая по коридору впереди Вудли. — Здание построено в виде полого куба, в центре — внутренний двор. Ни одного окна. Эти рыбы — хуже комаров. Выхватывают пищу прямо из рук. Во внутреннем дворе мы держим дракона. В качестве мусорщика. Он разбирается со всем тем, что мы выбрасываем. Ик!

Вудли вдруг смутно вспомнил, что он видел в музеях…

— Я что-то не заметил нигде рыцарских доспехов.

— Думаешь, тебе понадобятся доспехи? — Блэз гнусно захихикал. — Они лежат в арсенале, — сказал он на ходу, с какой-то мрачной целенаправленностью семеня по коридору на нетвердых ногах. — Это — не замок Веселой Стражи и не замок Пылающего Сердца. Среда другая. В наших башнях нет котлов для расплавленного свинца. Нас нельзя взять в осаду. По этой причине традиционная конструкция замка на дне озера бесполезна.

— А почему здесь ничего не намокает?

— По той же самой причине, по которой вода похожа на воздух. Мокрая магия. Этот вид колдовства до совершенства был отточен в Атлантиде, мне он не подвластен, потому что я — друид. Мы в основном работаем с огнем. Дуб, огонь, терновник… — Блэз углубился в воспоминания. — Когда я был маленьким мальчиком в Стоунхендже… впрочем, ладно. Sic transit и так далее, понимать?[15] Ик! Мидир побери этот эль, он похож на тухлую воду. Все бы отдал за каплю спиртного, сделанного на суше! Но теперь я не могу жить вне воды. На что ты смотришь? А, на это? Узнаешь? — Друид снова противно захихикал.

Вудли рассматривал огромный гобелен. Древний и потертый, но тем не менее очень красочный. Вытканные на нем сцены что-то смутно напоминали. Мужчина и женщина… дерево… змей… А на заднем фоне — еще одна женщина, столь прекрасная, что ее красота ослепляла даже под водой.

— Лилит, — пояснил Блэз. — В этом замке полно гобеленов. На них вытканы всякие там легенды, битвы, осады, понимать? — продолжал он, глядя на Вудли сквозь вуаль плавающей бороды. — Ars longa… а то, что там дальше, к нам не совсем подходит, верно?[16] Ик! Ну, идем! — И он за рукав потащил гостя дальше.

Экскурсию никак нельзя было назвать неспешной. Нетерпеливый Блэз соглашался притормозить, только когда ему приспичивало выпить. Вудли волей-неволей вынужден был таскаться за ним, не успевая ничего рассмотреть толком. Но с грехом пополам ему все же удалось составить некоторое представление о замке.

Это было трехэтажное строение с внутренним двором. Самая высокая башня — донжон — возвышалась на одном из углов замка. Напротив нее, через двор, находились две огромные навесные башни, барбаканы. Между барбаканами в замковой стене были прорублены ворота, защищенные опускной решеткой, через которую лениво проплывали рыбы, и бесполезным подъемным мостом, оставшимся на память о крепостном рве. Вудли увидел все это с площадки наверху донжона — это был первый раз, когда он покинул стены замка. До земли было отвратительно далеко.

Вернее, до дна. А он-то рассчитывал удрать! Чтобы выбраться отсюда, нужна дверь…

Вудли помнил, что вода для него теперь — все равно что воздух. И потому, спрыгнув с донжона, он бы, по всей видимости, добился только того, что свернул бы себе шею.

— Пошли скорее, — нетерпеливо сказал Блэз. — Пора вниз.


В замке были огромные пустые залы, соединенные галереями, кладовые и кухни, казармы и опочивальни. Небольших комнат было мало. Проходя мимо темного, облюбованного водяными пауками помещения, Вудли смог рассмотреть заваленные непонятными предметами полки, почти полностью скрытые вуалью паутины. Блэз пояснил, что Фея Моргана когда-то развлекалась приготовлением зелий и ядов, но потом отказалась от использования столь примитивных средств.

В голове Вудли зародилась идея. Он стал задавать вопросы. Друид отвечал.

— Это? Перегонный куб. Это? Олений рог с гуммиарабиком. Используется обычно при родах. В этой склянке хранятся сушеные постельные клопы. Смола, кирказон змеевидный, фенхель, мандрагора, мускус, кора дерева мушмула…

Мандрагора. Вспомнив, что говорила Нурмала, Вудли подошел ближе.

— А вот это что такое?

— Это — ведьмина люлька. Используется для…

Вудли ловко присвоил мандрагору и сунул за пазуху.

Пока все в порядке. Осталось только разработать способ эффективного применения корня. Жаль, что мандрагора приманивает, а не отпугивает ундин! В крайнем случае можно отвлечь внимание чудовища корнем и попытаться сбежать…

— Пошли дальше. Ик!

Потом они очутились на небольшом балконе, откуда был виден двор замка.

— Это дракон, — сказал Блэз. — Дрэдан. Имя англосаксонское. В наши дни все англосаксонское было непопулярно, включая драконов. Видишь весь этот мусор?

У стены громоздились какие-то заросшие илом руины, в центре двора виднелись развалины побольше.

— Когда-то это были конюшни, соколиные клетки, скотный двор, часовня. Правда, в ней никогда никто не молился. Эта Моргана, понимашь… Воздух и тьма. Ик! — Блэз задумчиво уставился в кувшин. — Пошли дальше.

— Подожди, — взбунтовался Вудли. — Хочу посмотреть на дракона.

На самом деле он хотел найти выход, а с балкона открывался неплохой обзор.

— А, на Дрэдана. На этого червяка… Ну, как знаешь… — Друид, прислонившись к стене, опустился на корточки и закрыл глаза. — Ик!

Но пока Вудли высматривал лазейку, его взгляд невольно раз за разом возвращался к дракону, потому что зрелище было поистине грандиозным. Дракон немного напоминал стегозавра — такой же зубчатый костяной гребень на горбатой спине и длинный шипастый хвост с шишкой на конце. Голова, однако, не была крошечной, как у травоядных динозавров. Она была похожа на голову крокодила и тираннозавра одновременно, с тремя рогами на носу и пастью, куда поместилась бы станция подземки, с два вагона длиной, а высотой — вдвое больше. Желтые глаза мерцали огнем. Когда Дрэдан дышал, из ужасной пасти вырывались языки пламени.

В данный момент жуткий монстр поедал мусор, причем делал это довольно разборчиво.

Интересно, почему драконово пламя не гаснет под водой, задумался Вудли. Потом он вспомнил про магию Морганы. Вот бы соорудить что-нибудь вроде огнемета… Против огнемета ундина не устоит, только вот как его сделать… Вудли заметил, что каждый раз, когда из пасти дракона вырывается пламя, к поверхности поднимается множество пузырьков. Тучи маленьких рыбок норовили лишить Дрэдана обеда. Неуклюже переступая на толстых, как колонны, ногах, дракон с силой фыркал огнем на маленьких воришек, и те проворно бросались в стороны.

— Несладко ему живется, — проговорил Блэз, очнувшись от дремы. — Дракон любит только сырую пищу, но когда он наконец прогонит рыб, весь мусор окажется поджаренным. Я мог бы лишить его огненного дыхания, но для пищеварения этой твари нужен огонь в желудке. Это как-то связано с метаболизмом. Я вот никак не могу залить пламя у себя в желудке… — добавил он, после чего приложился к кувшину, задумчиво поикал и снова заснул.

Облокотившись на перила балкона, Вудли смотрел на дракона с любопытством и ужасом одновременно. Вялые движения ящера — ведь все драконы ящеры — лишь усиливали кошмарное впечатление. Дракон казался творением голливудских техников, довольно небрежным и абсолютно неубедительным…


И тут кто-то схватил Вудли за ноги чуть ниже колен, рванул вверх и перекинул через перила балкона.

Толстый слой грязи смягчил падение. Взметнув тучу ила, Вудли поспешно вскочил на ноги. Буквально в ярде от его носа неподвижно зависла, лениво перебирая плавниками в воздухе (вернее, в воде), озерная форель. Вудли, у которого сердце ушло в пятки, почудилось, что рыбина задумчиво его разглядывает. Другие рыбы, привлеченные движением, тоже подплыли к нему.

Когда облако ила осело, Вудли увидел Дрэдана. Дракон смотрел прямо на него.

Потом Дрэдан огнедышаще зевнул, поднял одну похожую на ствол дерева ногу и тяжело сдвинулся с места.

— Блэз! — взревел Вудли. — Блэз! На помощь!

Ответа не было, друид даже не икнул.

— Блэз! Проснись!

Заметив неподалеку дверь в стене, Вудли со всех ног бросился туда. Дрэдан был уже очень близко, но, к счастью, ящер двигался медленно и неуклюже.

— Блэз!

Дверь была очень надежно заперта изнутри. Вудли застонал и метнулся в сторону от неудержимо, как танк, надвигавшегося Дрэдана.

— Блэз!

На противоположной стороне двора Вудли увидел еще одну дверь и побежал к ней. За его спиной раздавалась тяжелая поступь дракона.

Но и эта дверь оказалась заперта.

Прижавшись к ней спиной, Вудли, прищурившись, оглядел двор, прикидывая пути к спасению. Там, где он пробежал, клубился взбаламученный ил. Сквозь эти тучи, сверкая желтыми глазами, словно противотуманными фарами, на него шел Дрэдан. Из драконовой пасти вырывались языки пламени.

— Блэз! Проснись!

По-прежнему никакого ответа. Отскочив в сторону, Вудли споткнулся о камень и упал, подняв тучу ила. Когда он вскочил на ноги, у него в голове мелькнула идея.

Дымовая завеса…

Вудли побежал, шаркая ногами и поднимая клубы ила. Легкая, как у бегемота, походочка Дрэдана тоже помогала. Изредка призывая Блэза на помощь, Вудли обежал двор и повернул назад по собственному следу, скрываясь за туманной завесой. Буквально через несколько минут вода стала мутной, как гороховый суп.

Но Дрэдан и не думал сдаваться. Оглушительно топоча, он упрямо следовал за Вудли, и сверкающие диски его глаз появлялись из клубов ила пугающе часто. Вудли так запыхался, что уже не мог кричать. Но если он не остановится, а будет бегать, Дрэдан в конце концов потеряет его из виду…

Вот только у дракона нашелся свой план. Полумрак вдруг прорезал длинный язык пламени. Почти мгновенно за ним последовал второй. Вудли кинулся наутек.

Дрэдан тяжело дышал, клубы ила то и дело пронзали струи пламени. Очевидно, дракон сообразил, что существует не один способ содрать шкуру с кошки — в смысле, заполучить свой обед. Вудли понимал, что стоит только одному из этих огненных языков коснуться его — и он превратится в пепел. «До чего нелепо — сгореть дотла под водой», — горько усмехнулся он про себя, продолжая лихорадочно метаться по двору.

В горло набился ил, Вудли закашлялся, налетел на опускную решетку и остановился, чтобы перевести дыхание. Проржавевшее железо рассыпалось под его рукой, и в решетке образовалась брешь.

Прожекторы глаз Дрэдана нашли его в полумраке. Вудли в отчаянии вцепился в прутья решетки. Они тоже были изъедены ржавчиной и легко подались. Когда дракон бросился на него, Вудли нырнул в проделанное отверстие в решетке. Пламя лишь подпалило его панталоны.

Тем не менее он по-прежнему был в ловушке: впереди путь перекрывал подъемный мост, который нависал над пилотом, будто покосившаяся стена. Однако эта преграда оказалась чисто символической — Вудли легко протиснулся в широкую щель между краем моста и стеной. Замок остался позади, а никакого рва, который мог бы помешать бегству, не было.

Вудли стоял на дне озера. За его спиной, словно скала, возвышались стены замка Феи Морганы, который еще недавно был его тюрьмой…

Вудли прислушался. Дрэдан, очевидно, прекратил погоню. А Блэз, наверное, по-прежнему спит. Самое главное — путь на свободу был открыт. Тот, кто сбросил его с балкона, оказал Вудли большую услугу, хотя сам об этом, возможно, и не помышлял.

«Ладно, я не в обиде!» Вудли облегченно вздохнул. Теперь ему не придется проходить это неприятное испытание и встречаться с ундиной. Он поспешно зашагал прочь от замка.

Камни впивались в ступни сквозь тонкие кожаные подошвы. Дно круто уходило вверх. Озеро, как понял Вудли, напоминало очень глубокую чашу. Замок располагался в самой глубокой его части.

Интересно, где находится Качающаяся скала? Не то чтобы ему хотелось пойти и посмотреть…

Вдруг Вудли понял, что ему жаль расставаться с Вивианой. Она и в самом деле очень миленькая. Перед его внутренним взором тут же появилось ее лицо, но Вудли не сбавил шага, торопливо поднимаясь по склону. Он без особого труда пересек лес водорослей, потом на него налетела стайка любопытных пескарей. Сверху струился холодный голубой свет.

Вудли поднимался все выше и выше. Высоко над головой серебрилась плоская пленка, сквозь которую просвечивало небо — поверхность. Вот уже до нее осталось всего несколько шагов. Он видел каменистый берег, деревья, причудливо искаженные фантастической перспективой. Водяной клоп нырнул, чтобы посмотреть на путника, но поспешил удалиться.

Когда голова Вудли оказалась над водой, он стал задыхаться.

Воздух хлынул в ноздри, рот, легкие, и вместе с ним пришла невыносимая боль. Вудли закашлялся, потерял равновесие и упал, погрузившись в воду с головой. Ему тут же полегчало. Он сел на дно, чтобы перевести дыхание, и стал наблюдать, как пузырьки воздуха из ноздрей и рта поднимаются к поверхности. Скоро они исчезли, и он почувствовал себя гораздо лучше.

Конечно. Этого и следовало ожидать. Но…

О господи!

Моргана изменила его так, что вода сделалась его стихией, средой обитания! Воздух стал для него смертельным, как для рыбы!

Это было совершенно нелепо, но до ужаса логично. Вудли закрыл глаза и задумался. В прошлой жизни он делал вдох на поверхности, а выдох в воде. Он изменил порядок на обратный и, набрав полные легкие воды, встал на ноги, выпуская воду изо рта тонкой струйкой.

Он находился рядом с крутым каменистым берегом озера, окруженного высокими горами. Невдалеке по ущелью журчал ручеек. Скалы, не считая этого ущелья, выглядели отвесными и неприступными.

Вудли, забывшись, вдохнул воздуху и вынужден был опуститься под воду. Знакомый голос заставил его отвлечься от грустных мыслей.

— А, вот ты где, — сказал Блэз. — Долго же я тебя искал… Почему ты меня не разбудил, когда свалился с балкона?

Вудли с упреком посмотрел на друида, но ничего не ответил. Его план побега явно провалился. Вудли не мог покинуть озеро. И не сможет, пока с него не будет снято заклятие мокрой магии.

А снять его может только Моргана. Но, вероятно, не снимет. Вивиана этого сделать точно не захочет, даже если она и умеет. Но ведь Блэз тоже волшебник. Если попробовать уговорить его снять заклятие…

— Пошли, — сказал друид. — Я оставил кувшин в замке, и меня уже мучает жажда. Ик!

Вудли поплелся за Блэзом, лихорадочно пытаясь придумать новый план. Придется вернуться в замок Морганы, а что потом? Испытание у Качающейся скалы? Вспомнив об ундине, Вудли прикусил губу. Не слишком-то обнадеживающая перспектива…

— Дрэдан не может покинуть двор, понимать? — бубнил Блэз. — Что на тебя нашло? Зачем ты упал с балкона? Что за глупая идея?

— Я не падал, — огрызнулся Вудли. — Меня столкнули. Вероятно, сэр Богарт.

— Да ну? — Блэз фыркнул в седую бороду. — И вообще, — добавил он, нафыркавшись вдоволь, — ты можешь дышать только под водой. Даже не пытайся высунуться на поверхность.

— Когда я встретился с Вивианой, — задумчиво проговорил Вудли, — она благополучно дышала воздухом.

— Моргана научила ее этому фокусу, — пробурчал друид. — Мне это не под силу. Так и не смог научиться. Если захочется погулять по суше, обратись к Вивиане. — Он как-то мерзко усмехнулся. — Или к Моргане. Лично я думаю, что Вивиана — дочь Морганы. Это многое объясняет. Ну ладно, вот и замок. Войдем здесь. — Он остановился у двери, повозился с засовом и отошел в сторону. — Входи быстрее, — поторопил он Вудли. — А то рыбы набьется.

Он пошел по коридору, Вудли не отставал. Вскоре они оказались в комнате Блэза, и друид выбрал себе новый кувшин из обширного запаса.

— «Камелот Х-Х-Х», — пробормотал он. — Девяносто градусов. Конечно, это совсем не то пойло, но старые этикетки напоминают мне о былых временах. — Он выпил и разразился залпом архаичных ругательств. — Самообман, не более того. Девяносто градусов, ха! Магией не создать хорошую выпивку, тут и говорить нечего. Ик! — Он сердито уставился на гостя.

Вудли задумался. Итак, Блэз не знает, как снять заклятие мокрой магии. Остаются Вивиана и Моргана. Вудли понятия не имел, как выведать у них этот секрет. Впрочем, сделать это необходимо, причем быстро. Когда должно начаться испытание? Он спросил у Блэза.

— Сейчас, — ответил друид и с трудом поднялся на ноги. — Солнце почти зашло. Пошли! — Он уставился на Вудли мутным взглядом. — Вивиана приготовила для тебя меч. Не Экскалибур, конечно, но сойдет.

Они вошли в зал, где их ждали Вивиана и сэр Богарт. У рыцаря при виде Вудли отвисла челюсть, но он взял себя в руки и надменно проронил:

— Вы опоздали, монсеньор.

— Лучше поздно, чем никогда, — ответил Вудли и с удовольствием отметил, что Богарт отвел глаза.

Вивиана вышла вперед с огромным мечом в руках.

— Мой господин! Прими же оружие сие из моих рук! Я буду ждать твоего возвращения от Качающейся скалы. — Ее взгляд обещал так много, что сэр Богарт принялся злобно жевать свои рыжие усы.

Вудли ощупал корень мандрагоры за пазухой. Тут его посетила одна весьма удачная мысль, и пилот злорадно улыбнулся…

— По рукам, — сказал он. — Я готов.

Вивиана хлопнула в ладоши.

— Благодарю, мой доблестный рыцарь! Я вызову Нурмалу, которая проводит тебя…

— Не стоит беспокоиться, — перебил ее Вудли. — Я предпочел бы, чтобы дорогу мне показал сэр Богарт.

Рыцарь едва не поперхнулся.

— Я не лакей!

— Фи, — презрительно произнесла Вивиана. — Отказывать в такой ничтожной просьбе…

— Ничего. — Вудли пожал плечами. — Если сэр Богарт боится… Я могу понять его чувства. Даже волшебный панцирь не может защитить от несчастного случая. Нет, оставайтесь здесь, у камина, сэр Богарт. Здесь вам ничего не грозит.

Богарт побагровел. Разумеется, он мог дать только один ответ. И десять минут спустя Вудли уже шагал рядом с рыжеусым рыцарем по илистому дну озера к теряющейся в зеленой дымке каменной вершине.

Сэр Богарт хранил молчание, хотя внутренне клокотал от ярости. Он даже разок загремел мечом в ножнах, но Вудли сделал вид, что не услышал.

— Интересно, — заметил он, — что ждет меня у Качающейся скалы? Есть идеи?

— Моргана не посвящает меня в свои секреты.

— Угу. Скорее всего, что-то очень опасное, да?

Богарт улыбнулся, злобно оскалив зубы.

— Надеюсь.

Вудли пожал плечами.

— Вероятно, придется воспользоваться магией. Меча может оказаться недостаточно.

Рыцарь повернулся и уставился на него.

— Черной магией?

— Конечно, я же волшебник. А ты не знал?

— Вивиана говорила… Но я не думал…

Во взгляде Богарта появилось больше уважения и еще больше страха. Вудли беззаботно хмыкнул, хотя чувствовал себя отнюдь не беззаботно.

— Я знаю несколько фокусов. Например, как стать невидимым.

— При помощи спор папоротника? Я слышал об этом.

— Лично я использую сок корня мандрагоры, — объяснил Вудли. — Если подумать, сейчас этот трюк может пригодиться. Принимая во внимание то, что может оказаться за Качающейся скалой. — И он принялся совершать в воздухе замысловатые пассы, приговаривая: — Саскачеван, Виннипег, Мауч-Чанк, Филадельфия, Каламазу…

При этом Вудли незаметно доставал из-за пазухи мандрагору. Богарту, глядевшему на его манипуляции с открытым ртом, показалось, что уродливый корень возник из пустоты.

— Клянусь Аттисом! — воскликнул пораженный рыцарь. — Такого я еще не видел!

Вудли поднес к корень к глазам и притворился, будто задумался.

— Подожди. Может быть, лучше и тебя сделать…

— Тоже невидимым? — Богарт нервно поглядел на Качающуюся скалу и с радостью согласился: — Да, думаю, это хорошая мысль.

— О'кей, давай свой шлем. Гм… Может быть, ты даже поможешь мне победить это чудовище… Хотя вряд ли мне понадобится помощь.

Рыжие усы Богарта не могли скрыть злорадную усмешку.

— Посмотрим. Мой меч остер.

Но лесть, даже столь грубая, усыпила бдительность рыцаря. Он передал свой головной убор Вудли и стал смотреть, как тот, перевернув шлем, рукояткой кинжала толчет в нем, как пестиком в ступке, корень мандрагоры.

— Вот и все. Надень шлем так, чтобы ничего не высыпалось, и станешь невидимым.

Сэр Богарт повиновался и опустил взгляд на собственные ноги.

— Ничего не получилось.

Вудли принялся тупо озираться.

— Ты где? Я… Сэр Богарт!

Рыцарь опешил.

— Я здесь! Но я вижу себя не хуже, чем всегда.

— Конечно, — пустился в объяснения Вудли, стараясь не смотреть рыцаря. — Ты видишь, а больше никто не видит. Так действует заклинание мандрагоры.

— О! Ну ладно. Теперь сделай невидимым себя.

— Возиться лень, — небрежно отмахнулся Вудли. — Да и неспортивно как-то… Какой тогда интерес драться с чудовищем? Если станет туго, я что-нибудь наколдую, но, думаю, обойдусь и мечом. Ага, я смотрю, вот и Качающаяся скала.

Высоко над ними волны озера раскачивали огромный камень на вершине утеса. Вудли заметил в нескольких ярдах от него небольшую пещеру и остановился.

Встал и сэр Богарт, который явно занервничал.

— Я дальше не пойду.

— О'кей, — сказал Вудли пересохшими губами. — Подожди меня здесь. Вернусь через минуту. Кстати, ты не одолжишь мне свой панцирь?

— Нет.

— Я так и думал. Ладно… adiós[17].

Вудли еще с минуту постоял, глядя на темный зев пещеры, но пути назад не было. Оставалось надеяться, что уловка сработает. Нурмала уверяла, что сок корня мандрагоры притягивает ундин…

Он оставил опирающегося на свой меч сэра Богарта и смело вошел в тень Качающейся скалы. Дальше дно под ногами резко уходило вниз, и он стал двигаться более осторожно. Смотреть здесь, общем-то, было не на что. Под скалой было слишком темно.

Затем Вудли заметил какое-то движение в зеленоватом сумраке. Огромный волосяной шар, проплывавший мимо, замер на мгновение, потом с поразительной точностью двинулся прямо на Вудли. Это была ундина.

Длиной футов пятнадцать, похожая на раздутую подводную лодку, она плыла в облаке тончайших волосков — ближе к кончикам они сужались настолько, что становились почти невидимыми. Из-за этого невозможно было различить, где кончаются щупальца, и очертания твари казались расплывчатыми. Плыла она, шевеля волосками, как ресничная инфузория, причем двигалась гораздо быстрее, чем ожидал Вудли. Не успел он и оглянуться, как ундина подплыла к нему почти вплотную. Один волосок коснулся его щеки и обжег, как оголенный провод, по которому пропущен сверхсильный электрический ток.

Вудли машинально выхватил меч, но здравомыслие не позволило пустить его в дело. Сталь не могла нанести этой твари ни малейшего вреда. Кроме того, у Вудли был более безопасный план. Если еще не слишком поздно…

Он повернулся и со всех ног бросился бежать вокруг Качающейся скалы. Сэр Богарт по-прежнему стоял там, где они расстались, но, увидев Вудли, тоже повернулся и побежал, напрочь забыв о своей «невидимости».

Зев пещеры был широким, как улыбка добряка, и Вудли нырнул в него головой вперед. Очутившись в пещере, он несколько раз перевернулся и выронил меч. Когда ему все-таки удалось остановиться, он торопливо обернулся и посмотрел, что происходит. Погонится ли ундина за ним? Или почует сок мандрагоры, которым благоухает сэр Богарт?

Облако извивающихся волосков шло по следу. Ундина летела за рыцарем, словно самонаводящаяся торпеда.

Вудли глубоко вздохнул. Подобрав меч, он вернулся к устью пещеры и стал ждать развязки. Ундина уже догнала сэра Богарта. Ее смертоносные волоски, конечно, не могли причинить вреда защищенному волшебным доспехом рыцарю. Но оказаться в объятиях ундины наверняка было неприятно…

Сверкнул меч — сэр Богарт вынужден был вступить в схватку. Вудли усмехнулся.

Он надеялся, что ундина не продержится долго, а то он уже проголодался, но на ужин можно будет отправиться лишь тогда, когда… он пройдет испытание Феи Морганы.

Из задумчивости его вывели крики Богарта:

— Ты обманул меня! Мошенник и плут! Я разрублю тебя от макушки до задницы! Ты сделал меня своим орудием…

— Эй, погоди! — попытался остановить его Вудли, ловко уклоняясь от ударов.

Он по-прежнему держал в руке меч и, когда Богарт снова атаковал, Вудли машинально парировал удар. Ундина, как он успел заметить, валялась мертвая футах в двадцати ниже по склону. К ней уже подплывали стайки мелких рыб.

— Трусливый пес!

— Да подожди ты! Что скажет Вивиана, если мой труп найдут с отрубленной головой? Что скажет Моргана?

Его слова отрезвили сэра Богарта. Рыцарь замер как был, с занесенным для удара мечом, и только его рыжие усы шевелились от ярости. Его лицо стало свекольно-красным.

Однако нападать он перестал. Вудли опустил свой меч и быстро заговорил:

— Не забудь, я слышал, как Вивиана говорила, что натравит на тебя Моргану. Я помню, как ты испугался. Вивиана хочет, чтобы я остался в живых, и если она узнает, что ты убил меня, — а она обязательно узнает…

— Ты колдун, — прорычал сэр Богарт. — Чертов колдун!

Но на его щеках уже появились предательские бледные пятна.

Вудли убрал свой меч в ножны.

— Да что ты так разволновался? Ты ведь не пострадал, верно? У тебя же есть волшебный панцирь. А теперь посмотри на меня! — Он провел указательным пальцем по багровому рубцу, который шел от виска к подбородку. — Ундина отметила меня, а на тебе — ни царапины.

— Ты обманул меня, сделал своим орудием, — угрюмо повторил Богарт.

Вудли взял рыцаря под руку.

— Забудь об этом. Мы можем пригодиться друг другу, если ты подыграешь мне, а я — тебе. Если ты не станешь… Видишь ли, Вивиана ко мне прислушивается. Хочешь, чтобы я кое-что шепнул ей на ушко?

— Ты сущий дьявол, — проворчал рыцарь, но он был побежден и прекрасно понимал это. — Я оставлю тебя в живых. Но за это ты защитишь меня от Морганы. — Он оживился. — Да! Скажи Вивиане, что я друг тебе. Тогда…

Вудли усмехнулся.

— А если я скажу ей, что ты столкнул меня во двор к Дрэдану?

— Но, монсеньор! — Богарт схватил его за плечи. — Нет! Я этого не делал! Ты не сможешь доказать, что это был я…

— Хотя это был ты, верно? Вивиана поверит мне, а не тебе. Но успокойся. Я ничего не скажу. Если ты, в свою очередь, кое о чем не забудешь.

Богарт облизал губы.

— О чем именно?

— О том, что ундину убил я.

— Три тысячи чертей! Впрочем, у меня нет выбора. Если я не соглашусь, ты используешь свое влияние на Вивиану. Она весьма своенравна, а Моргана часто просила ее… — Рыцарь проглотил комок в горле и начал снова: — Моргана хочет меня уничтожить. До сих пор Вивиана спасала меня. Давай договоримся. Ты скажешь, что убил ундину, то есть что прошел испытание, а взамен настоишь на том, чтобы Моргана оставила меня в покое, если возникнет опасность.

— Согласен.

— Но если Моргана узнает, как мы ее обманули, мы оба умрем страшной смертью. Она не умеет прощать.

— Она не узнает.

— Если узнает, даже Вивиана не сможет нас спасти.

Вудли нахмурился. Риск никогда не привлекал его.

Но сейчас придется рисковать. Кроме того, Моргана ведь никогда не узнает…

— Договорились, — сказал сэр Богарт. — Но помни, вздумаешь когда-нибудь предать меня, сам погибнешь. Теперь наши жизни связаны. Если я начну тонуть, то потащу тебя за собой, потому что заговорю. И Вивиане придется оплакивать если не меня, то тебя уж точно.

Вудли поежился, но поспешно выбросил из головы мысли о грозящей ему страшной участи.

— Забудь об этом, — сказал он. — Нас ждет ужин. А нам еще нужно дотащить до замка ундину.

Сделать это оказалось совсем не трудно, потому что дохлое чудовище не волочилось по дну, а плыло. Шагая по дну озера к замку, Вудли приободрился. Он коснулся рукой эфеса меча. Когда он размахивал мечом, защищаясь от Богарта, его охватило удивительно приятное чувство. А если бы он не заставил Богарта обманом помочь ему? Если бы он сам сразился с ундиной? Вудли на секунду пожалел, что не попытался совершить этот подвиг.

Хотя это было бы слишком опасно. Слишком. Кроме того, не было никакой необходимости рисковать собственной шкурой, и он доказал это на практике. Самое главное — хладнокровие и рассудительность. Рано или поздно они помогут ему покинуть замок, освободиться от гибельного заклятия Морганы и вернуться на сушу.

Он прошел испытание, и пока ему нечего опасаться. А сейчас надо выведать заклинание мокрой магии, которое возвращает способность дышать воздухом.

Вудли дернул зажатый в кулаке пучок волосков ундины. За озерным чудовищем, словно хвост кометы, тянулись стайки рыбешек. Впереди показался замок…

— Помни! — уже в который раз предупредил его сэр Богарт. — Теперь наши жизни едины. Блэз идет. Прикуси язык, в замке говорить небезопасно.


Дно озера окутывали ночные тени. Видимо, солнце уже зашло. Сэр Богарт отпрянул в сторону и исчез. У подножия башни, рядом с дверью, виднелся силуэт Блэза в коричневом плаще.

— Вот мой трофей, — крикнул Вудли. — Забери его!

Друид подошел к нему, поднимая тучи ила. Его глаза сверкали сквозь белую вуаль бороды.

— Ундина. Ты сразил ее…

Вудли взглянул чародею в глаза и вдруг устыдился своего обмана. Но это же нелепо! Почему он должен смущаться того, что не пошел на верную смерть? Проклятье!

— Я говорил тебе, что храбрость станет твоим мечом и щитом, — медленно произнес Блэз. — Магия не может устоять перед ним. А теперь я… — Он замолчал и сделал рукой какое-то странное вялое движение. — Груз прожитых лет тяготит меня. Когда я увидел, как ты идешь к замку с добычей, мне показалось, что я стою у стен Камелота и смотрю на Артура Пендрагона… — Его слабый голос становился все тише. — Он был и пребудет вечно.

Из оцепенения Вудли вывел голос Нурмалы. Наяда выплыла из замковых ворот с зажженным фонарем в руке.

— О! Монсеньор Артур Вудли сразил чудовище! Мой господин! — Она низко поклонилась. — Сегодня будет великий пир. Стол уже накрыт.

Блэз, похоже, очнулся от воспоминаний и снова превратился в брюзжащего пьяницу.

— Понятно, — рявкнул он.

Наяда поспешила скрыться в башне. Вудли заметил, что свет фонаря пронизывал жидкий изумруд ее тела. Это выглядело довольно красиво, но жутковато.

— Эти наяды — хуже пироманьяков, — заметил Блэз, доставая откуда-то кувшин и делая глоток. — Никак не могут оставить огонь в покое. В замке фонари ни к чему, он освещается магией. Наяды могут думать только об огне и крови. Мерзкие мокрые жидкие твари, — закончил он в приступе старческой ярости. — Всех ненавижу. Всех до единой. Пошли! Ундину можешь бросить здесь — никуда она не денется.

Вудли поймал взгляд старого друида — удивительно острый, проницательный взгляд. Полно, да так ли уж пьян этот Блэз? Вероятно, да, потому что каждый его шаг по коридору сопровождался ругательствами, стонами и икотой. Блэз отвел Вудли в его комнату, где тот торопливо привел себя в порядок, насколько это было возможно — когда вода как воздух, не умоешься, — и поспешил следом за провожатым в главный зал замка. Здесь Вудли бывать еще не доводилось.

Зал был поистине огромным, вдоль одной из его стен поверху тянулась галерея. Стены были увешаны гобеленами, пол застелен циновками, которые, очевидно, были прижаты грузами, чтобы не всплывали, а у дальней стены находилось возвышение. Там, за не слишком большим столом, восседала Вивиана. Она выглядела поразительно красивой в светло-зеленом, расшитом жемчугом атласном платье. В ее косы тоже были вплетены нити жемчуга, а талия перетянута украшенным драгоценными камнями поясом. Она была само воплощение волшебства.

— Милорд! — воскликнула она, подбегая к Вудли. — Мне сообщили, что ты вернулся с победой. Но твоя бедная щека… о! Ужасная ундина…

— Ничего особенного. Уже не болит.

— Ничего особенного! Победить ундину… Впрочем, я знала, что ты доблестный рыцарь. Садись рядом со мной, любовь моя, чтобы мы могли беседовать за ужином.

Вивиана так пожирала Вудли взглядом, что тот почувствовал себя неловко.

Что-то раздраженно бормоча, Блэз занял свое место и принялся рассматривать застеленный скатертью стол.

— Не хочу рыбы, — сказал он. — Меня тошнит от нее.

— Будет жареный поросенок, — бросив взгляд на друида, сказала Вивиана. — Детеныш морской свинки, естественно. Дичь и пирог с мясом… Ах, милорд! Теперь, когда ты прошел испытание Морганы, ты и я будем жить здесь вечно.


Вудли не успел ответить, потому что в этот момент грянула музыка. Певучая мелодия доносилась с галереи, но никаких музыкантов не было видно. Вивиана заметила, куда смотрит Вудли.

— Что, милый? Ах да, Моргана сделала музыкантов невидимыми. Это элементали, они такие уродливые, что могут испортить аппетит. Королева присоединится к нам через некоторое время. Она никогда не ест.

Занавес за возвышением раздвинулся, и появились наяды. На взгляд Вудли, все они как две капли воды походили на Нурмалу. Служанки, не проронив ни слова, внесли блюда и подносы. Большая часть еды была знакомой, но у некоторых блюд был весьма странный вкус. Компот, например, оказался просто отвратительным. А еще Вудли не понравилась присутствующая буквально во всех блюдах миндальная приправа.

Тем не менее ел он с аппетитом, потому что страшно проголодался. Кроме того, ему нужны были силы, чтобы осуществить свой план — выведать заклинание мокрой магии у Вивианы или, может быть, у Морганы.

Блэз непрерывно пил, Вивиана ела нехотя и бросала томные взгляды на своего избранника. Она настояла на том, чтобы Вудли соблюдал за столом этикет, принятый во времена короля Артура.

— Нам надлежит есть из одной тарелки, монсеньор, — сказала она, с притворной робостью потупив взор. — Ты должен выбирать самые вкусные кусочки и предлагать их мне на острие ножа. Я… о боже! Сэр Богарт явился.

Действительно, рыцарь шагал прямо к столу. В устремленном на Вудли взгляде Богарта читалось предостережение.

— Прошу прощения за опоздание, миледи, — сказал он. — Я не думал, что монсеньор Артур так быстро расправится с чудовищем и вернется в замок.

Вивиана с холодцой предложила рыцарю присоединиться к ним, и вскоре Богарт уже обгладывал баранью ногу, изредка бросая косые взгляды на Вудли. Ужин продолжался в тишине, которую нарушали лишь невидимые музыканты. Наконец подали десерт, состоявший из орехов, фруктов с пряностями и вина, которое Вудли нашел слишком легким и безвкусным. Тем не менее после такого количества пряностей даже купорос показался бы молоком, и Вудли с удовольствием потягивал вино. Ему казалось, что у него в животе бушует пламя, почти как у Дрэдана.

Наяды убрали скатерть, под которой оказалась полированная столешница с инкрустированной шахматной доской. Вудли, утолив голод, откинулся на спинку стула. Он заслужил отдых. Можно было бы заняться решением насущной проблемы, то есть попытаться выведать у Вивианы секрет, но пока ему было лень. Лучше добиться расположения девушки, подыграть ей, так нежно положившей милую головку ему на плечо…

— Да, я начала рассказывать тебе об Утере, — прощебетала она. — И о вдове. Десять детей, как я сказала. Этот Утер был таким негодяем. Мне кажется…

И она исчезла в облаке сплетен и скандалов. Блэз пил. Сэр Богарт все время ерзал, словно что-то не давало ему покоя. Вудли задремал. Вивиана открывала ему секреты далекого прошлого, музыканты играли…

Вдруг Вудли понял, что Вивиана замолчала. Он вздрогнул и резко выпрямился, ощутив необъяснимый ужас. Затем на мгновение у него закружилась голова и возникло ощущение, будто плоть сползает с костей.

За стол напротив него садилась женщина.

Она была одета в очень простое белое платье с длинными и просторными рукавами и цветами из драгоценных камней вокруг тонкой талии. Мерцающие, как звезды, цветы украшали и ее волнистые черные волосы с редкими бронзовыми прядями. Ее лицо было молодым и прекрасным. Вудли вдруг заметил, что ему никак не удается рассмотреть ее анфас, только в профиль. Почему?

Он… он не мог увидеть ее глаза.

Он просто не мог посмотреть в них. Было совершенно невозможно встретиться с ней взглядом. Вудли не находил этому никаких объяснений. Когда ему удавалось повернуть голову так, чтобы заглянуть в глаза Феи Морганы, то собственные глаза не слушались его. Бунтовали на самой грани повиновения. Похоже, тело Вудли не подчинялось командам, отдаваемым мозгом.

Тем не менее он достаточно хорошо рассмотрел ее лицо, пусть не анфас, а только в профиль, и оно показалось ему странно знакомым. Где он видел его раньше?

Конечно! Гобелен с деревом и змеем. У Морганы было лицо Лилит…

Вудли встал и несколько неуклюже поклонился.

— Ваше величество…

— Нет, — рассеянно сказала Моргана тихим голосом. — Не нужно вставать. Я — Моргана, называй меня так. А я буду звать тебя… Артуром. — Она чуть помедлила, прежде чем произнести имя, словно оно было ей неприятно.

Вудли сел. За столом повисло неловкое молчание. Он снова попытался посмотреть в глаза Морганы и снова потерпел неудачу.

— Ты победил ундину? — спросила она. — Если ты не прошел мое испытание честно, тебя ничто не спасет. Тем более что тебя зовут Артур. Мне не нравится это имя…

Вудли поймал умоляющий взгляд сэра Богарта и проглотил комок во внезапно пересохшем горле.

— Я убил ундину, — сказал он. — И, разумеется, честно.

— Очень хорошо, — промолвила царица воздуха и тьмы. — Забудем об этом. Давно я не видела никого с поверхности. Насколько я помню, последним был сэр Галаходин.

Богарт нервно закашлялся. Моргана улыбнулась ему и забарабанила тонкими пальцами по столу.

— Он играл со мной в шахматы, — сказала она с почти неприкрытой угрозой. — Понимаешь… Артур… когда я только поселилась здесь, первые лет сто или около того, я время от времени приглашала к себе гостей. Чтобы поиграть с ними в шахматы. Потом мне это наскучило, но недавно я вновь ощутила… тягу к игре. Впрочем, это ничего не значит. Я не собираюсь покидать озеро по такой ничтожной прихоти. Здесь есть сэр Богарт… кстати, Вивиана, он еще не надоел тебе?

— Надоел, причем давно, — честно ответила девушка. — Но я привыкла к сэру Богарту и его манерам.

— У тебя теперь новый любовник, — проворковала Моргана. — Почему бы тебе не лишить своего покровительства старого?

Сэр Богарт совсем сник.

— Вивиана, — торопливо произнес Артур. — Я надеюсь… я хочу сказать, Богарт обещал многое показать мне, объяснить, как биться на рыцарском поединке, и все такое прочее. Ты же не…

— Со временем тебе надоест и новый любовник, — тихим и ласковым голосом сказала Вивиане Моргана. — И ты не будешь плакать, если я приглашу его поиграть со мной в шахматы.

Вудли едва не поперхнулся.

— Я всегда буду любить монсеньора Артура, — решительно заявила Вивиана. — Когда я впервые увидела его, он напомнил мне Мерлина. И если компания сэра Богарта устраивает моего господина…

Моргана рассмеялась.

— Мерлина! Горе мне! Хорошо, я не буду трогать сэра Богарта без твоего разрешения, но… — Она пожала плечами. — Лично я предпочла бы Артура. Может быть, оттого, что его имя навевает воспоминания…

— Э… — начал Вудли.

Моргана посмотрела на него.

— Тебе ничто не грозит. Пока Вивиана здесь, а она никуда не собирается уходить, у нее должны быть свои игрушки. Но она — человек, к тому же женщина, и, значит, капризная. Настанет время, и ты тоже наскучишь ей, Артур, и мы сыграем с тобой в шахматы.

— Я… я не очень-то хороший игрок, — промямлил Вудли, но его оборвал оглушительный хохот Блэза.

Друид, правда, тут же умолк и приложился к бокалу.

— Тот, кто играет в шахматы с Морганой, всегда проигрывает, чем бы ни закончилась партия, — пояснил он.

Вудли снова вспомнил гобелен с изображением Эдема. Да, заклинание мокрой магии можно выпытать только у Вивианы. На Моргану рассчитывать не приходится. Слишком уж она… зловещая.

— Пока я здесь, монсеньор Артур не будет играть в шахматы, — твердо сказала Вивиана.

Моргана снова улыбнулась.

— Все когда-нибудь кончается, — загадочно изрекла она. — Давайте сменим тему. Артур, мир забыл обо мне?

— О нет. Вы остались в произведениях Теннисона, Мэлори, однажды про вас даже сняли кино.

— Кино?

Вудли объяснил. Моргана покачала головой.

— Надо же, меня считают сказочной героиней.

— Моргана, что ты говорила мне об истории и преданиях? — спросила Вивиана. — Я хотела объяснить монсеньору Артуру, но сама не слишком-то в этом разбираюсь. Он не понимает, как легенда может быть правдой, и я тоже.

— Блэз, расскажи, — велела королева.

Друид выпил еще вина и неспешно начал:

— О, все довольно просто. Это связано с изменчивостью времени. Исторического Пендрагона звали Арториусом, и был он вождем небольшого племени, сражавшегося с римлянами в пятисотых годах. Тогда не было никаких рыцарей, никаких замков вроде этого. То, что есть сейчас, идет от Плантагенета.

Вудли непонимающе уставился на друида. Недоумение его было совершенно искренним.

— Но я думал…

— Легенды способны влиять на прошлое. Тебе доводилось что-нибудь сочинять?

— Я как-то раз-другой пробовал написать сценарий.

— Так вот, ты непременно возвращался назад, чтобы внести изменения или сделать вставки. Предположим, ты пишешь историю мира. Занимаешься Арториусом и его временем, а несколько тысяч слов спустя тебе в голову приходит удачная мысль. Ты решаешь сделать Арториуса великим королем, сочинить героическую сагу о рыцарстве и Круглом Столе, о Блэзе и Гвиневере, о Мерлине и так далее. Ты возвращаешься назад и делаешь вставки в текст. Как-нибудь потом один из твоих персонажей, скажем, Мэлори, делает ряд ссылок на артуровский цикл. Закон корректировки и пересмотра, — непонятно добавил он.

— Но ведь речь не о вымысле, — не сдавался Вудли. — Мы говорим о реальных событиях. Жизнь — не чье-то сочинение.

Воцарилась тишина, которую нарушила Вивиана, начав рассказывать о давно забытом скандале, касающемся Изольды и Грустного Рыцаря. Вудли, как всегда, задремал. Последним, что он запомнил, было прекрасное, загадочное и ужасное лицо Морганы.


Проснулся он в постели и сразу же заметил выглядывающую из-за портьеры Нурмалу.

— Мы рано завтракаем, мой господин, — забулькала наяда. — Не желаете встать?

— Уже утро?

— Над озером светит солнце.

Вудли хмыкнул и повторил процедуру надевания панталон под простыней.

Это почему-то расстроило Нурмалу, и она поспешила покинуть комнату. При взгляде на ее зеленую желейную спину, у Вудли проснулся голод.

В главном зале он нашел только Вивиану. У него немного болела голова, и, ответив на просьбу девушки поцеловать ее, он накинулся на эль, мясной рулет и соленую рыбу. Вместо эля он предпочел бы томатный сок. Невидимого оркестра на галерее не было.

— Уютная комнатка, — заметил Вудли, немного поеживаясь. — Никогда не завтракал на Центральном вокзале.

Вивиана поняла, что он имеет в виду.

— Во всех замках есть главный зал. Потом, если хочешь, мы будем завтракать в личных покоях. В старые времена здесь часто пировали. Вместо столов были доски, положенные на козлы. Даже сейчас мы иногда устраиваем банкеты.

— Что? Здесь бывают гости? — недоверчиво спросил Вудли.

— Моргана воскрешает мертвых, — объяснила Вивиана. — Ей это кажется забавным.

— А мне нет, — с ужасом признался Вудли. — А где сейчас Моргана?

— Она… занята. Блэз? Пытается напиться, я думаю. Совсем сбрендил на старости лет.

— Ладно, а где сэр Богарт? — поинтересовался Вудли.

Вивиана как-то странно посмотрела на него.

— Вчера, когда ты уснул, а Богарт ушел в свою комнату, Блэз рассказал мне, что этот подлый рыцарь сбросил тебя с балкона во двор к дракону. Поэтому я лишила его своего покровительства. Сейчас он играет в шахматы с Морганой.

Вудли поперхнулся элем.

— О мой бог… Вивиана, где он?

— Играет в шахматы с Морганой. Ты его больше не увидишь.

Вудли положил рог на стол. Под ложечкой у него образовался мерзкий холодный комок. Значит, произошло самое худшее. Блэз вспомнил и заговорил. Теперь…

— Вивиана! Я думал, ты хотела сохранить Богарту жизнь. Ты должна спасти его!

— После того, как он пытался убить тебя? Ни за что! Кроме того, поздно что-либо менять. Игра… закончится только на закате, но сэра Богарта уже не спасти.

Девушка нахмурила темные брови.

— Да, чуть не забыла! Моргана хочет видеть тебя.

— П-правда?

— Она сказала, чтобы ты пришел к ней вечером. Не знаю зачем. Сказала, что сэр Богарт рассказал ей о чем-то. Какой-то пустяк…

— Неужели… — пробормотал Вудли, допивая эль.

Выпивка не принесла утешения. Он слишком ясно представлял, что его ждет. Богарт перед смертью открыл Моргане правду об ундине. А что сказала Моргана вчера за ужином? «Если ты не прошел мое испытание честно, тебя ничто не спасет».

Значит, решающий час пробьет сегодня вечером. У Вудли оставалось время только до заката или, может быть, чуть больше.

Один день, чтобы выведать у Вивианы заклинание мокрой магии!

Вудли вдруг бросился действовать очертя голову. Нападение — лучшая оборона.

— Вивиана, — сказал он. — Я хочу вернуться.

Ни один мускул не дрогнул на ее лице.

— Ты останешься со мной навсегда.

— А если Моргана что-нибудь сделает со мной?

— Не сделает. И… — Глаза Вивианы потемнели. — И… лучше это, чем отпустить тебя на поверхность, где тобой будут обладать другие женщины. Артур, теперь ты не можешь дышать над водой. Изменить это подвластно только Моргане и мне. На суше ты умрешь. Ни я, ни Моргана не поможем тебе покинуть озеро. А если ты попытаешься сделать это, я верну тебя, монсеньор. Слушай меня. — Она наклонилась над столом, поставив локти на шахматную доску. — Для людей ты невидим и неосязаем. Ты — один из нас. Твой голос могут услышать только волшебные существа.

— Но ты могла бы все изменить, Вивиана!

— Чтобы отдать тебя другим женщинам? Я лучше увижу тебя мертвым. Никогда больше не говори об этом, монсеньор, иначе я скажу Моргане, что она может поиграть с тобой в шахматы!

— Не волнуйся, — процедил сквозь зубы Вудли. — Моргана и так своего не упустит.

Но он понимал, что зашел слишком далеко, повел себя с Вивианой неправильно. Он попытался успокоить девушку, и она на удивление благосклонно восприняла это. Наконец, положив голову ему на плечо, она стала рассказывать о сэре Пеллиноре и Звере Рыкающем.

— Зверя звали Глатиссант, — сказала она, и ее голосок снова стал нежным. — Старому Пеллинору надоела жена, и он сказал, что должен отправиться на поиски зверя. Так, дескать, требует долг. И ушел бродить по Британии. Никто не видел зверя, кроме Пеллинора, но многие юные девицы, на свою беду, слушали рассказы Пеллинора. И в самом деле! Через девять месяцев путь Пеллинора стало нетрудно проследить. Я всегда говорила…

Вудли не слушал ее. Он пытался срочно придумать план побега. Теперь он со всей определенностью знал, что должен выбраться из озера до наступления темноты. Моргана… в ней нет ни капли человеческого. А эта игра в шахматы! Что за кошмар скрывался под этим эвфемизмом, Вудли не знал. Но точно знал, что не хочет играть в шахматы с царицей воздуха и тьмы, как играл сейчас бедняга Богарт. Вудли снова вспомнил гобелен с изображением Эдема…

Как же сбежать?

Он был невидим, неосязаем и нем для людей. Никто не мог увидеть или услышать его, равно как и почувствовать его прикосновение. За исключением всяких волшебных созданий. Более того, он задохнется, стоит ему только покинуть озеро.

Стоп! Вудли ухватился за последнюю мысль. Люди могут дышать под водой в водолазных костюмах. Вероятно, Вудли сможет жить на поверхности, если будет постоянно дышать водой.

О водолазном костюме нечего и думать. Но ведь достаточно же постоянно носить с собой миску с водой! При этой мысли Вудли едва не улыбнулся, но вовремя спохватился.

В здешней гористой местности мало ручьев, вернее, всего один, который впадает в озеро. Но… Вудли не собирался всю оставшуюся жизнь дышать водой, это попросту неудобно.

И Вивиана будет преследовать его. Она умеет летать…

Вудли напряг память. Неужели в легенде об Артуре не было ничего, что могло бы ему помочь? У него родилась смутная догадка… Мерлин!

Впав в детство, Мерлин влюбился в Вивиану и преследовал ее по всей Британии. В конце концов девушка, устав от дряхлого любовника, выведала у него заклинание и с его помощью заточила волшебника в стволе дуба. Если бы найти Мерлина…

— О боже! — воскликнул Вудли и резко выпрямился. — У… о… ничего, любимая. Меня кто-то укусил.

— Бедненький, — сказала Вивиана, крепче прижимаясь к нему. — После схватки с этой противной ундиной… Так вот, как я уже сказала, рыцарь спустился с башни и спрятался в крепостном рву…

Вудли стал вспоминать, что с ним произошло перед встречей с Вивианой — пещеру в корнях дуба, где кто-то дал ему пинка под зад. А вскоре после этого Вивиана сказала, что он пахнет, как Мерлин.

Конечно! Мерлин заточен в том дереве!

И, без сомнения, он очень зол на Вивиану. Вудли вспомнил, что у Мэлори Мерлин и Фея Моргана были злейшими врагами. Побеждал обычно Мерлин.

Если Вудли удастся освободить волшебника, тот из благодарности наверняка поможет ему. Мерлину определенно по силам снять с Вудли заклятие, сделать так, чтобы он снова мог дышать воздухом, и защитить его от Морганы и Вивианы. Конечно, проторчать в дубе несколько веков… ха!

Все было логично. Оставалось только узнать заклинание, которое освободит Мерлина.

В этом может помочь Блэз.

— Дорогая, — вдруг сказал Вудли, — а что стало с одеждой, в которой я был, когда попал сюда?

— Зачем она тебе? — Вивиана посмотрела на него с подозрением.

— Мне нужны сигареты.

Вудли объяснил ей, что такое табак. Девушка кивнула.

— Конечно, Моргана может сделать его при помощи магии, но на поиски нужного заклинания потребуется время. Твою одежду сейчас принесут. Нурмала!

Полупрозрачная девушка возникла из-за портьеры, выслушала поручение Вивианы, ушла и скоро вернулась с военной формой Вудли. Он порылся в карманах и нашел сигареты, которые волшебным образом оказались сухими. Конечно, курить под водой невозможно, но… Вудли выпустил дым кольцами.

— Дорогая, не хочешь попробовать? — коварно предложил Вудли.

Под его руководством девушка познакомилась с табаком поближе. Через десять минут ее лицо прибрело синеватый оттенок, и она, прервав рассказ о Гвиневере и Борре, выбежала из зала. Назад она не вернулась.

Дрожа от возбуждения, Вудли нашел в кармане кителя флягу. Она была полна почти наполовину!

Он направился к комнате Блэза. По пути он прихватил глазурованную глиняную миску и оставил ее рядом с дверью в комнату друида.

— Можно войти?

— Ик!


Вудли решил считать ответ положительным. Войдя, он увидел, что Блэз склонился над ретортой и снимает пробу с очередного кувшина.

— Сточная вода! — заверещал Блэз. — Помои! Кашка для сосунков! Я столько времени потратил на заклинание, что не сомневался — в этом пойле будет градусов двадцать. Да раздробит Сатана все мои кости! Нет! — добавил он торопливо. — Беру свои слова назад!

— Попробуй это, — предложил Вудли, протягивая ему флягу. — Вылетело из головы, что она у меня сохранилась.

Глаза Блэза, полускрытые вуалью плавучей бороды, сверкнули, его костлявая рука метнулась к фляге.

— Выпивка с суши? Монсеньор Артур, я тебя обожаю! Вино? Эль?

— Бренди. Попробуй.

Блэз сделал глоток. Потом опустил флягу, запрокинул голову и зачмокал губами. Из его горла вырвался блаженный мурлыкающий стон.

— Бренди, — с наслаждением произнес друид. Открыв глаза, он алчно уставился на флягу. — Я напьюсь! Напьюсь впервые за много веков!

— Нет, — сказал Вудли, отбирая у него бренди. — Извини. Больше не получишь.

— Но… — У Блэза отвисла челюсть. — Монсеньор Вудли! Ты, верно, шутишь!

— Отнюдь нет, — мрачно произнес Вудли.

— Подожди, — торопливо произнес Блэз, глотая слюнки. — Я сделаю тебе вино! Медовуху. Эль. Сколько угодно! Я дам тебе все, что хочешь!

Вудли ждал. Наконец он решил, что Блэз дошел до нужной кондиции.

— О'кей, — сказал он. — Я оставлю тебе бренди. Но хочу получить кое-что взамен. Ты должен сказать мне одно заклинание.

— Заклинание, которое позволит подводному жителю дышать воздухом? — хитро прищурился Блэз. — Хорошо.

— Нет, — резко оборвал его Вудли, убирая флягу. — Ты говорил, что не знаешь этого заклинания. Прекрати увиливать.

— Ладно, — хмуро произнес Блэз. — Что тебе нужно?

— Мерлин знает… знал заклинание мокрой магии?

— Да, знал. Мерлин был моим учеником, но он намного превзошел своего учителя. А что?

Вудли облегченно вздохнул.

— Ничего. Ты знаешь заклинание, способное освободить человека, заточенного в ствол дуба?

Блэз долго молчал. Потом подскочил к столу, схватил стоявший на нем кувшин и жадно сделал несколько глотков. Грязно выругавшись, он расколотил посудину об пол.

— Помои! — закричал он. — Я не могу пить эту гадость вечно! Заклинание дуба? Дуб — дерево друидов. Конечно знаю.

— Тогда скажи мне его, — предложил Вудли. — Взамен получишь бренди.

Жадность восторжествовала. Блэз открыл ему заклинание.

— Оно правильное?

— Конечно. Ик! Давай сюда бренди!

— Поклянись… Мидиром.

— Клянусь Мидиром, — сердито произнес Блэз. — Ты дурак, монсеньор Артур. Впрочем, поступай как знаешь. Если Моргана убьет меня, по крайней мере, помру пьяным.

Он глотнул бренди. Вудли повернулся, чтобы уйти.

Его остановил голос друида:

— Подожди. У меня возникла одна мысль.

Блэз тряс косматой бородой и часто мигал водянистыми глазами.

— Это бренди прочистило мой разум. Странно. Я столько времени провел в полупьяном состоянии… Минуту.

Он снова выпил.

Вудли не хотел ждать, памятуя о том, что скоро ему придется предстать перед Морганой, но друид вцепился в него костлявой рукой и посмотрел прямо в глаза уже затуманивающимся взором.

— Артур… мне следовало подумать об этом раньше. Когда увидел тебя вчера с ундиной… Да, похоже, с годами я совсем потерял разум. Но теперь я все вспомнил. — Он еще крепче сжал руку Вудли. — Ты должен выслушать меня. Это очень важно. Может быть, потому что ты не понравился Моргане, а еще потому, что тебя зовут Артур. Выслушай меня! Помнишь, я говорил тебе о том, что историю можно переписать, что время изменчиво?

— Да. Ну и что?

— Сильные персонажи направляют перо автора и изменяют само повествование. Арториус Британский сделал это. Он был всего лишь вождем маленького племени, но он был сильным и храбрым. Таким сильным, что взял на себя более значительную роль, чем та, что была уготована ему изначально. Так он изменил историю. Этот мелкий вождь взял в руки Экскалибур и создал легенду. Став Артуром Пендрагоном, он спас Англию от сил тьмы.

Вудли нетерпеливо посмотрел на дверь — время поджимало.

— Ну и что?

— На гробнице Артура начертаны слова: «Король былого и грядущего». Существует легенда, что Артур вернется, когда Англия будет в опасности, вернется, чтобы снова спасти ее. Неужели этот день настал?

— Тогда… — Вудли облизал губы и уставился на Блэза.

— Выслушай меня! — Костлявые пальцы друида впились в руку Вудли, словно хищные когти. — Любой человек может стать Артуром, если он достаточно силен, чтобы направлять перо автора. Любой человек может стать Артуром, если посмеет взять в руку Экскалибур. А тебя зовут… Твоя жизнь, может быть, не отличалась величием до этого момента. Это не имеет значения. Арториус не был великим, пока не взял в руки Экскалибур. Ты знаешь, почему я здесь? Почему Моргана держит меня в заточении?

— Почему?

— Я — хранитель Экскалибура, — сказал Блэз. — Когда Мерлин исчез, его обязанности перешли ко мне. Артур покоится на острове Авалон. Но предсказание гласит, что, когда для Англии настанет час испытаний, он вернется и я должен буду передать ему Экскалибур. Я пытался найти Пендрагона, — тихим голосом продолжил друид. — Я забыл, что когда-то Пендрагон был простым Арториусом. Теперь этот час наступил. Ты не случайно оказался под озером. Экскалибур лежит здесь, достаточно только взять его. С ним ты можешь стать Артуром.

У Вудли загорелись глаза.

— Блэз… — начал он, но умолк и прикусил губу. — А Моргана?

— С Экскалибуром в руках ты сможешь победить ее, и не только ее. Человек, у которого в руке Разрубающий Сталь, спасет Англию!

— Почему же ты сам не воспользовался им, чтобы победить Моргану? — спросил Вудли.

— Я его хранитель, единственный человек на земле, который не может к нему прикоснуться.

Голос Блэза был проникнут глубокой печалью. Друид и сам понимал, как нелепо он выглядит в своем замызганном плаще, заявляя о том, что он такая значительная фигура…

— Я знаю, о чем ты думаешь, — сказал друид. — О бегстве и безопасности. Но это неверный путь. Экскалибур ждет, чтобы ты взял его. Я видел знамения и полагаю, час наступил. Помни, любой человек может стать Артуром. Если у него достанет отваги взять в руки меч и взмахнуть им. Артур обладал такой отвагой, а вот сын Моргаузы Гавейн — нет. Разрубающий Сталь был предложен ему первому, но он испугался. А теперь…

— Я… возможно, я мог бы стать Артуром, — очень тихо сказал Вудли.

— Тебе под силу изменить прошлое, настоящее и будущее. Тот, у кого достанет силы и отваги, может переписать историю. И не важно, какой была твоя жизнь раньше. Если ты возьмешь Экскалибур, твое прошлое будет… пересмотрено.


Вудли долго молчал. Он вспомнил, как лежал в его ладони эфес меча, как странное восхитительное чувство охватило его, когда они скрестили клинки с Богартом. Держать в руке Экскалибур…

Быть Артуром!

— Ты можешь стать этим человеком, — гнул свое Блэз. — Ты победил ундину. Я должен был сразу догадаться, что ты — тот, кого я так долго ждал.

Но Вудли не сражался с ундиной. Под ложечкой у него опять заворочался ледяной червяк.

— А если я возьму… Экскалибур, что я должен сделать?

Тщедушное тело Блэза тряслось от возбуждения.

— Ты поймешь. Сначала убей Моргану. Потом твоя звезда укажет тебе путь.

Убить Моргану?

Почему-то меч, пусть даже сам Экскалибур, казался Вудли жалким оружием против ужаса, который таился во взгляде чародейки. Возможно, как раз в эту минуты она разделывается с Богартом и предвкушает встречу с новой жертвой…

А если Вудли возьмет Экскалибур, но не сможет победить Моргану? А если сражаться волшебным мечом окажется ему не по плечу? В конце концов, ундину ведь убил не он. Он положился на хитрость, которая порой оказывается вернее, чем отвага.

Если бы у Вудли не было иного пути, он сразился бы с Морганой и сделал все, чтобы ее победить. По крайней мере, ему хотелось в это верить. Но другой путь был, причем гораздо менее рискованный.

А еще — он не был Артуром!

Впрочем, трусом он тоже не был. Но предложение Блэза было чистой воды авантюрой. И почему он, Вудли, должен в ней участвовать? Зачем ставить на карту свою жизнь? Заточенный в дубе Мерлин сохранил свою магическую силу и наверняка может померяться ею с Феей Морганой. Вот он — логичный, менее опасный и куда менее рискованный путь.

И все же предложение Блэза было весьма соблазнительным. Экскалибур! Взять в руки легендарный меч! При одной мысли об этом у Вудли на миг закружилась голова. С волшебным мечом не страшна даже царица воздуха и тьмы!

Но вот незадача — все это только при условии, что он сможет взять в руки Разрубающий Сталь. А вдруг он окажется не тем человеком? Сам он определенно не чувствовал себя Артуром Пендрагоном. Попав не в те руки, Экскалибур окажется бессильным или даже хуже… Что, если неподходящий человек не сможет даже поднять его? У Вудли побежали мурашки по спине, когда он представил, как будет стоять перед Морганой с бесполезной железкой в руках.

Нет, риск был слишком велик. Предложение заманчивое, но Вудли понимал: если он его примет, пути к бегству будут отрезаны. А уверенности, что меч сможет защитить его, у него не было. Не стоит ставить на кон так много. Зато план с освобождением Мерлина сулил хорошие шансы на спасение.

Друид наклонился к Вудли, сверкая глазами.

— Экскалибур спрятан в таком месте, куда посмеет войти только Артур. Позволь мне проводить тебя к нему.

Вудли сделал глубокий вдох.

— Блэз, — сказал он. Голос его предательски дрогнул. — Думаю, у меня есть идея получше. По крайней мере, я хочу рискнуть. Если не получится, вернусь, чтобы сразиться с Морганой.

Друид сник, отчего, казалось, стал еще меньше. Он выпустил руку Вудли и отошел на шаг.

— Гавейн, — сказал он. — Экскалибур не предлагают дважды.

— Но я сражусь с Морганой, если придется. Только…

Ответом ему была гробовая тишина. Вудли почувствовал себя так, словно провалил какой-то важный экзамен. Он повернулся и направился к двери, оставив Блэза допивать бренди.

Минуту назад старик имел на удивление величественный вид — как ни странно, но от бренди он протрезвел или, по крайней мере, сделался менее пьяным, чем обычно. Впрочем, теперь друид снова превратился в грязного старикашку, плечи его безвольно поникли.

— Прощай, дурак, — сказал Блэз. — Ик!


Вудли кивнул, вышел за портьеру и, подобрав с пола глиняную миску, отправился на поиски двери, через которую они с Блэзом вчера вошли в замок. Предложение старого друида никак не шло у него из головы. Он почти жалел о принятом решении.

Но сейчас важнее было не попасться на глаза никому из обитателей замка. А если он столкнется с Вивианой? Или даже с самой Морганой? Однако ему повезло: он не встретил даже наяды и через десять минут уже шел по дну озера.

Мимо проплывали рыбы. Вудли упорно шагал вперед, и скоро его голова показалась на поверхности.

Что ж, он принял решение, и теперь оставалось лишь надеяться, что оно окажется правильным. Проверить можно было только одним способом…

Вудли наполнил миску водой и, когда захотел сделать вдох, погрузил в нее лицо. Получилось.

Повторив процедуру раз пять, он удостоверился, что не задохнется, и направился к берегу. В нескольких сотнях шагов виднелось ущелье, по которому тек ручей.

Приблизившись, Вудли обнаружил, что берега здесь, конечно, крутые, но вполне преодолимые.

Он оглянулся. За его спиной сверкала серебром под полуденным солнцем гладь озера. Что это? У него бешено заколотилось сердце. Что-то поднималось из глубин… Неужели?..

Слава богу, это оказалась всего лишь рыба. Но пережитой страх напомнил Вудли о том, что следует поторопиться. Он машинально вдохнул воздух и долго кашлял и отплевывался, опустив лицо в воду. Отдышавшись, он направился к ущелью.

Поднимался он быстро. Идти пришлось недолго, с полмили или даже меньше, пока он не дошел до места, где впервые встретился с Вивианой. До дуба оставалось всего несколько сотен ярдов.

Что-то заставило его поднять взгляд. Высоко над головой, в стороне озера, в небе парила птица. Нет, не птица — Вивиана!

— О боже! — охнул Вудли и спрятался под выступом скалы.

Когда он осмелился высунуться, Вивианы не было видно. Если ему повезло, она не заметила свою жертву.

В любом случае Моргана, видимо, еще ни о чем не знает. Уже неплохо. Вудли поспешил дальше по ущелью. Дышать становилось все труднее. Вскоре вода в миске уже не насыщала легкие, и ему пришлось набрать новой из ручья. Наконец он увидел дуб.

Таким он и запомнил это старое дерево с небольшой пещерой между корнями. Вот где заточен Мерлин!

Теперь за дело. Вудли еще раз наполнил миску свежей водой, поднялся по склону и осторожно подошел к дубу. Вивианы пока нигде не было видно.

Кожа за время пути высохла и стала горячей. Вудли хотелось погрузиться в воду, но ручей был слишком мелок, да и время поджимало. Пора было использовать заклинание, которое выдал Блэз…

Вудли сорвал семь дубовых листьев и положил их в ряд перед дубом. Потом опустил лицо в миску, сделал глубокий вдох и поднял голову. Итак…

Вся кожа горела огнем. Вудли понимал, что должен вернуться в воду, иначе он сморщится, как выброшенная на берег медуза.

Заклинание было довольно коротким. Он прочитал его, отчетливо произнося каждое слово.

Прогремел гром, ударила молния, и ствол дуба с оглушительным треском раскололся.

Вудли на мгновение испугался, что шум может привлечь внимание Вивианы.

Ствол дуба оказался полым, из него вышел человек.

Это был Мерлин Амброзий собственной персоной — высокий осанистый мужчина с орлиным носом и длинной седой бородой. Он здорово смахивал на профессора истории, впечатление портил только коричневый плащ с капюшоном.

— Мерлин! — облегченно воскликнул Вудли и сразу же опустил лицо в миску.

Теперь он не боялся Вивианы! Мерлин был свободен!

— Ну и ну, — проворчал волшебник. — Ты ведь не Артур? Конечно нет, сам вижу. Почему люди постоянно суют нос не в свои дела? Тебе что, больше нечем заняться?

— Я… я освободил тебя из дуба, в который тебя заточила Вивиана, — обескураженно попытался объясниться Вудли.

Мерлин воздел руки.

— Откуда, скажи на милость, у тебя возникла такая дурацкая идея? Наслушался рассказов Вивианы? Разумеется, она не хочет, чтобы кто-нибудь узнал правду. Клянусь Мидиром! Уже много веков она пытается найти этот дуб, пытается отыскать меня, с тех пор как я от нее спрятался.

— Так вы… спрятались сами?

— Полагаю, ты уже познакомился с Вивианой, — сказал Мерлин. Видно было, что он кипит от злости, но пока сдерживается. — Прелестная девушка. Просто очаровательная. Только трещит как сорока. Сплетни, сплетни, сплетни, утром, днем и вечером, даже по воскресеньям! Она преследовала меня по всей Британии, я никак не мог от нее отделаться. Как она любила меня! И как она болтала! Я потерял способность здраво мыслить. Каждый раз, когда я пытался придумать какое-нибудь заклинание, она начинала болтать о какой-нибудь интрижке между герцогом Таким-то и госпожой Сякой-то. О нет! — воскликнул Мерлин. — Вивиана не заточала меня в этот дуб, я сам в нем спрятался и с тех пор чудесно провожу время, за исключением тех случаев, когда поблизости появляется эта девица. Я сплю, когда хочу, а в остальное время занимаюсь столь любезной моему сердцу магией. И лишь одно меня тревожило — страх, что когда-нибудь эта прекрасная безмозглая болтливая сорока найдет меня и снова превратит мою жизнь в ад.

Но нет, — твердо заявил Мерлин. — Я придумал новое заклинание, которое невозможно обратить вспять. ««Somnus eternatis» — вот как оно начинается, и я воспользуюсь им, чтобы снова спрятаться в дубе. И тогда сам дьявол не сможет вытащить меня отсюда. Давно нужно было так поступить, но я думал, что несколько веков не имеют большого значения.

— Но как же!.. — воскликнул Вудли, который то опускал лицо в миску, то смотрел на Мерлина. — Неужели вы мне не поможете?

— Я помогу тебе, — проворчал волшебник. — Это совсем просто. Я сниму с тебя заклятие мокрой магии и защищу от Вивианы и Морганы — тебе ведь это нужно? Мне не потребуется много времени. А потом я удалюсь в свое любимое дерево и запрусь снаружи и изнутри. Я никогда не смогу выйти, и никто никогда не сможет ко мне войти. Артуру, когда он появится, я все равно не понадоблюсь. У него есть Экскалибур.

Что-то засвистело в воздухе за спиной Вудли. Он обернулся и увидел летящую к нему Вивиану, чьи волосы развевались на ветру, — значит, раскат грома все-таки привлек ее!

— Монсеньор Артур! — кричала она. — Вот вы где!

Мерлин уныло застонал и шагнул обратно в дуб. Затем быстро и громко заговорил:

— Somnus eternatis…

— Мерлин! — пронзительно взвизгнула Вивиана, заметив его. — О, возлюбленный мой Мерлин! Наконец-то!

Она пролетела мимо Вудли, выбив миску у него из рук. Мерлин отчаянно пытался закончить заклинание. Но Вивиана уже подлетела к нему, обвила руками шею отчаянно отбивавшегося волшебника и принялась покрывать страстными поцелуями его небритые щеки.

Сверкнула молния, прогремел гром, и ствол дуба захлопнулся, как двухстворчатая дверь. Вудли уставился на дерево, уже привычно задержав дыхание. Мерлин и Вивиана исчезли.

Миска, к счастью, при падении не разбилась. Подобрав ее, он бросился к ручью набрать воды. Все тело горело, и он принялся обливаться. Затем, наполнив миску водой, поднялся к дубу и сорвал семь листьев.

Он повторил заклинание Блэза, но ничего не произошло. Он повторял его снова и снова, шесть раз подряд. Никакого эффекта. Мерлин и Вивиана оказались заточены внутри дуба.


Вудли вернулся к ручью и сел в неглубокий омут, иногда опуская голову в воду, чтобы набрать в легкие воды. Мучительно болели все участки тела, оставшиеся на поверхности. Ему хотелось погрузиться в ручей с головой, но омут был слишком мелким, и Вудли мог только поливать себя водой из миски. Это не слишком помогало.

Если бы Мерлин успел снять с него заклятие мокрой магии, если бы Вивиана прилетела чуть позже…

Вудли кусал губы. Если бы кто-нибудь мог помочь ему…

Если бы он согласился с Блэзом и взял Экскалибур…

Помощи ждать было неоткуда. Вудли знал, что должен все время находиться рядом с водой, чтобы наполнять миску. Можно было бы насыщать воду в миске кислородом при помощи тростинки, но он все равно не мог долго оставаться на суше. Воздух и солнце были для него губительны, как для медузы.

Вот бы найти глубокий омут…

Но таких омутов здесь не было. Мелкий ручей стремительно несся по ущелью. Вудли мог выжить только в озере.

«Нет, — подумал он. — Я останусь здесь. Смерть будет менее мучительной. Богарт…»

Но плоть слаба. С каждой минутой боль становилась все сильнее. Наконец она стала нестерпимой.

Выхода не было. Он должен вернуться в озеро. К Фее Моргане.

Вудли начал спускаться по ущелью. В конце концов, он может и не возвращаться в замок. Может спрятаться где-нибудь под водой, где Моргана его не найдет…

Он дошел до конца ущелья и стал погружаться в воду.

И тут перед его глазами возникло видение. Ему показалось, что из глади озера появилась рука в рукаве из тяжелого шелка. Рука сжимала меч, его клинок ослепительно сверкал на солнце…

Потом она исчезла. Вудли пошел дальше. Всего лишь галлюцинация.

Больше ничего необычного он не видел.

В прохладной воде кожа перестала гореть. Вудли лег на дно, с наслаждением чувствуя, как проходит мучительная боль в горле и легких. Он долго лежал без движения, отрешившись от всего вокруг. Ему необходимо было просто расслабиться.

Становилось темнее. Солнце скрылось за вершинами гор. Любопытная форель пощипала Вудли за волосы, но метнулась прочь, стоило ему пошевелиться.

Мерлин… Блэз… Не следовало рассчитывать на их помощь. Нужно найти укрытие. Может быть, пещера в Качающейся скале? Возможно, Моргана не найдет его там…

Кожа совсем перестала гореть. Вудли медленно встал и направился вниз по дну озера. Его окружал зеленоватый полумрак.

И вдруг он заметил под ногами какое-то движение. Что-то шевелилось на дне…

От потрясения Вудли не сразу поверил своим глазам. Ему стало дурно. Тошнотворен был не сам вид этой… твари, а то, что она, несомненно, еще недавно была сэром Богартом.

И тварь была живой. До некоторой степени.

Шахматная партия Морганы завершилась.

Вудли плотно зажмурил глаза и попытался утихомирить желудок, взбунтовавшийся при виде того, что сделала с Богартом колдунья.

Так, стоя с закрытыми глазами, он услышал:

— Сейчас она играет в шахматы с Блэзом.

Вудли попытался что-то сказать, но не смог. Тварь, которая вроде бы не могла иметь голоса, меж тем гнусаво говорила:

— Она не смела убить его прежде, потому что он хранил Экскалибур для Артура. Но теперь час возвращения Артура миновал и бояться ей больше нечего — так она сказала, прежде чем убить меня.

Больше существо не проронило ни слова, потому что рассыпалось в прах.

Вудли открыл глаза. Зеленый полумрак сгустился, уже почти ничего невозможно было разглядеть, кроме далекого темного силуэта — замка Морганы. Справа виднелось другое темное пятно — вероятно, Качающаяся скала.

Там можно спрятаться…

Нет. Моргана найдет его. Вудли едва не пошел назад по собственным следам, но вспомнил, какие муки испытал на суше, и остановился. Во второй раз ему этого не выдержать.

И все же лучше муки, чем партия в шахматы с Морганой. Теперь-то Вудли понял, что скрывалось за этим эвфемизмом. Бедняга Блэз!

Вудли попытался выкинуть подобные мысли и воспоминания о Богарте из головы. Он знал, как должен поступить. Был только один выход. Решение всех проблем — удар острой сталью в сердце. Это станет точкой в длинной череде его ошибок.

Вудли опустил руку к поясу, но меча не нашел. Ну конечно, он же оставил клинок в своей комнате после поединка с ундиной!.. Ладно, значит, кинжал.

Кинжала тоже не было. Вудли был безоружен.

Снова накатила мучительная тошнота. Если он не убьет себя, то разделит участь Богарта. Нет, только не это. Уже в который раз Вудли оглянулся назад, туда, где остался берег.

Но покинуть озеро означало умереть в муках. Вудли твердо решил, что найдет другой способ покончить с собой, даже если придется вернуться в замок…


В итоге он так и сделал. Иного выхода не было. Здесь, в озере, оружие можно найти только в цитадели Морганы. Как попасть в замок, Вудли знал — Блэз показал ему. Вудли утешал себя мыслью, что случайная встреча с Морганой ему вряд ли грозит — чародейка сейчас слишком занята.

Тем не менее он старался держаться в тени, когда крадучись пробирался по коридору к своей комнате. Казалось, странная тьма опустилась на замою Слабый, льющийся ниоткуда свет стал совсем тусклым. В замке царила полная тишина.

По пути Вудли не встретил никого, даже Нурмалы. Но оружия в комнате не оказалось. Его куда-то унесли.

Арсенал?

Вудли шел по замку, и с каждым шагом страх все сильнее сжимал его сердце. Что-то таилось в темноте, постоянно наблюдало за ним. И не давала покоя мысль о том, что где-то рядом Моргана играет в шахматы с Блэзом.

Блэз… Богарт… Моргана!

В конце коридора Вудли увидел приоткрытую дверь, за которой поблескивала сталь. Арсенал! Вудли бросился туда, но на полпути замер как вкопанный, разглядев вышивку на белой портьере, которая закрывала проход в одну из соседних комнат: свернувшаяся змея с угрожающе поднятой головой и золотой звездой над ней. Там, за портьерой, были покои Морганы.

Не помня себя от страха, Вудли на цыпочках прокрался мимо, прошмыгнул в арсенал и наугад схватил меч. Самый обычный клинок, но достаточно острый. Не Экскалибур, конечно, подумал Вудли с горькой усмешкой.

Смерть будет быстрой и чистой. Может быть, лучше использовать кинжал. Вудли взял и его.

Но пальцы не хотели выпускать меч. Вудли почти забыл, какое это удовольствие — держать в руках клинок. Оружие словно стало продолжением его руки, и это чувство наполняло его энергией и решимостью, придавало сил. Никогда прежде он не испытывал ничего подобного.

Взглянув на кинжал, Вудли сунул его за пояс, потом взвесил на руке меч, внимательно осмотрел его.

Жаль, это не Экскалибур. Никогда ему не держать в руке Рубящий Сталь. Никогда не победить Моргану, даже не вызвать ее на бой…

Выражение лица Вудли изменилось, рука крепче сжала меч. Он вспомнил, как совсем недавно сказал Блэзу: «Думаю, у меня есть идея получше. По крайней мере, я хочу рискнуть. Если не получится, вернусь, чтобы сразиться с Морганой».

Сразиться с ней? Без Экскалибура? Даже мысль об этом казалось нелепой. Тем не менее в сердце Вудли медленно набирала силу незнакомая, не испытанная еще ярость.

С самого начала Моргана делала что хотела. Все боялись ее. Под защитой своей черной магии она творила все, что заблагорассудится, безжалостно растаптывая тех, кто оказывался на ее пути. Возможно, она немного опасалась, что Артур может вернуться и уничтожить ее. Но сейчас эта угроза исчезла, и Моргана почувствовала себя увереннее — и ее можно понять.

Никто не смел противостоять ей. Мысль о торжестве Морганы вдруг стала для Вудли невыносимой. Моргана даже не удосужилась найти и умертвить его. Знала, что он приползет назад или убьет себя, и ей не придется тратить силы даже на то, чтобы уничтожить его… раздавить, как муху.

Блэз… Богарт… То, во что превратился Богарт…

Почему дверь в арсенал была открыта? Неужели Моргана догадалась о намерениях Вудли?

От гнева кровь бросилась ему в лицо. Будь она проклята! Да, он не выдержал испытания. Хорошо. Пусть. Он должен умереть, спасения нет. Но, по крайней мере, он сделает так, чтобы Моргана потрудилась убить его сама!


Пылая гневом, Вудли развернулся и зашагал по коридору обратно. У задернутой белой портьерой двери он мгновение помедлил, потом отбросил ткань в сторону и шагнул через порог.

За дверью оказалась пустая комната. Дальняя ее стена была не совсем стеной. Вудли показалось, что она представляла собой сплошной, от потолка до пола, занавес из черной паутины. Или этот занавес был соткан из неосязаемой, переменчивой тьмы, из мрачных чар Морганы?

Будь она проклята!

Вудли решительно двинулся вперед. Из-за занавеса вышли два рыцаря в доспехах, их лица были скрыты забралами. В зловещей тишине рыцари подняли мечи.

Вудли усмехнулся. Ему пришлось скрестить меч с сэром Богартом, и он не собирался дать заколоть себя, как свинью. Моргане придется потрудиться, чтобы убить его.

Он не стал ждать атаки, а сам побежал вперед, легко, как кошка, и сделал обманный выпад в сторону одного из рыцарей. Ничем не обоснованная уверенность наполняла его благодаря ощущению меча в руке. Должно быть, давным-давно так чувствовал себя Артур, когда брал в руки Рубящий Сталь. Рыцарь попытался обрушить на, него свой клинок, но Вудли, которому не мешали доспехи, отскочил в сторону и нанес удар. Острие его меча скользнуло в прорези забрала рыцаря и застряло, наткнувшись на кость.

Второй рыцарь взмахнул клинком… Времени вытаскивать свой меч у Вудли не было, а оружие поверженного рыцаря, упав на пол, рассыпалось в пыль. Вудли почувствовал резкую боль в руке. Он метнулся вперед, прижался к холодной твердой стали доспехов и нашарил рукоять кинжала за поясом. Его нога словно по собственной воле сделала подсечку, и оба противника рухнули на пол. Оглушительно загремели рыцарские латы.

Кинжал Вудли заскрежетал по стали и нащупал самое уязвимое место панциря — под мышкой. Панцирь подвел своего хозяина. Острое лезвие вонзилось в плоть, и еще раз, и еще…

Выхватив меч из руки умирающего рыцаря, Вудли вскочил на ноги. Из-за темного занавеса паутины появилась, сворачиваясь блестящими кольцами, змея. Сверкающая точка танцевала над ее головой. Эмблема Морганы и ее ближайший друг.

Вудли не стал ждать, пока огромные кольца задушат его — их вполне можно было разрубить мечом. Густая кровь ручьем полилась из раны в змеином боку, но тварь уже бросилась в атаку, ее гигантское тело обвилось вокруг Вудли. Он стал рубить вслепую.

Плиты пола были скользкими от крови, когда он встал на ноги и сбросил с себя потерявшие силу кольца змеи. Звезда над головой твари погасла.

На нетвердых ногах Вудли двинулся навстречу хохочущему кроваво-красному чудовищу, которое отдаленно напоминало человека. После поединка монстр стал еще более кровавым, но уже не смеялся.

Больше из-за занавеса никто не вышел.

За ним были видны лишь тусклый красный свет и какие-то неясные силуэты. Отбросив занавес, Вудли увидел в багровом сумраке Моргану — чародейка поднималась из-за стола. Напротив нее сидел Блэз. Увидев Вудли, он поднял голову и недоверчиво уставился на него. Друид был бледен, однако на первый взгляд невредим. И все же он не произнес ни слова.

Моргана обратила свой ужасный взгляд на непрошеного гостя. Взгляд Вудли, как всегда, скользнул в сторону. Он не мог посмотреть ей в глаза, но заметил, что прекрасное нездешней красотой лицо осталось совершенно бесстрашным. Она не была напугана. Ей нечего было бояться. Никто и ничто не могло причинить ей вреда…

Держа меч наготове, Вудли двинулся через полутемную комнату. Моргана взмахнула рукой, и его клинок рассыпался в пыль. Вудли тупо посмотрел на опустевшую ладонь, и снова ярость вытеснила боль и отчаяние из его души. Выхватив кинжал, он бросился вперед.

Моргана воздела руку, и кинжал обратился в прах.

Оставшись безоружным, Вудли смотрел на Моргану сквозь вихри багровых теней. Но уверенность, которую вселил в него меч, не покидала его. Страха не было. Отвага и сила Вудли не исчезли вместе с клинком.

Он сделал широкий шаг вперед. Моргана вспыхнула ослепительным белым светом, вся комната засияла вместе с ней. Вудли смотрел на бледный свет, мерцающий на ее горле, и пальцы его скрючились, словно когти. Он заставил себя сделать еще один шаг.

Он наткнулся коленом на что-то громоздкое и опустил взгляд. Это оказалась каменная наковальня, из камня торчал погруженный туда едва ли не по рукоять меч.

Оружие! Оружие против Морганы! Не задумываясь, Вудли схватился за меч, его пальцы любовно сомкнулись на украшенном драгоценными камнями эфесе. Помедлив мгновение, клинок плавно выскользнул из камня. Эфес подрагивал в ладони, словно живой.

И когда Вудли воздел меч над головой, ему показалось, что он поднял пылающий факел.

Новый хозяин Экскалибура замер, щурясь от испускаемого мечом ослепительного света и чувствуя, как сила, бежавшая когда-то по жилам Артура Пендрагона, наполняет его тело. Бледное сияние Рубящего Сталь обратило в бегство клубившиеся в комнате тени. Блэз сполз со стула, пал на колени и склонил голову перед священным огнем.

Тишина была полной.

И вдруг раздался голос Морганы:

— Мой заклятый враг, ты снова явился ко мне. Сейчас моя магия бессильна перед тобой. Озеро перестало быть твоей темницей. Твоя звезда взошла. Великий меч Экскалибур вновь обнажен во имя Англии, и никому не будет от него пощады. — Ее голос стал низким, наполнился жаждой отмщения. — Но тебе не удастся насладиться триумфом, Артур, враг мой! Прикосновение эфеса Экскалибура не менее смертельно, чем прикосновение его острия. В тот день, когда все победы будут одержаны, ты умрешь.

Меч пламенел живительным светом. Человек, сжимавший его в руке, ответил не сразу.

— Да, — сказал он очень тихо. — Но ты умрешь сейчас.

И сделал шаг вперед.

ЧТО ОВЛАДЕЛО МНОЙ? Перевод Н. Берденникова

1
Бегущий по темному лесу человек дышал часто и тяжело, его легкие при каждом вздохе взрывались болью. Бежать приходилось по сплошному переплетению поваленных молодых деревьев, и он не раз падал, оступившись на скользком подгнившем стволе, но тут же вскакивал на ноги.

На то, чтобы закричать, не хватало дыхания, и человек лишь тихо всхлипывал на бегу, вглядываясь в темноту до рези в усталых глазах. Странные шорохи доносились сверху. Порой сплошной полог листвы на мгновение расступался, и тогда человек видел ослепительно яркие звезды на иссиня-черном небе. Оно было холодным и мрачным, и человек понимал, что находится не на Земле.

Они преследовали его даже здесь.

Приземистая желтая фигура с огромными глазами возникла на его пути — один из жителей болот Южной Венеры. Человек, размахнувшись, попытался нанести удар, но кулак попал в пустоту. Существо исчезло. Вместо него возник одноногий гигант-марсианин, разразившийся громоподобным смехом уроженца Красной земли. Человек споткнулся, сделал несколько неуверенных шагов и рухнул на землю. Однако тут же услышал тяжелую поступь, все ближе и ближе. Собрав последние силы, он попытался встать. Но не смог.

Марсианин подбирался все ближе, но теперь это был вовсе не марсианин. К человеку медленно полз землянин с мерзким лицом дьявола. Из его низкого лба росли рога, огромные клыки торчали изо рта. Тварь приблизилась, протянула руки с крючковатыми, увенчанными острыми когтями пальцами и сомкнула их на горле человека.

По лесу разнесся низкий протяжный звон гонга. От этого звука призрак рассыпался, как стекло от удара молотком. Человек остался один.

Глухо, по-звериному, зарычав, он с трудом поднялся на ноги и бросился на звон. Однако усталость брала свое — вскоре человек упал и уже не смог подняться. Его руки какое-то время еще двигались, потом замерли и они. Он заснул, но и во сне его лицо оставалось застывшей маской страдания.

Он услышал голос, доносившийся из бескрайней дали, вернее, два голоса. Голоса были нечеловеческими. И в то же время в них чувствовалось теплое биение жизни, затрагивавшее потаенные струны в его душе.

— Он прошел наше испытание, — произнес один голос.

Второй, более звучный и низкий, ответил:

— Другие тоже проходили испытания, но асы сразили их.

— У нас нет иного выхода. Мне кажется, этот человек… отличается от других. Он способен ненавидеть… он уже испытывал это чувство.

— Одной ненависти недостаточно, — возразил более низкий голос. — Даже если мы поможем ему. Времени мало. Лиши его воспоминаний, чтобы они не могли ослабить его…

— Пусть боги помогут ему в борьбе.

— Но он борется с богами. Единственными богами, которые известны людям в это смутное время…

Человек проснулся.

Череп звенел, словно по нему колотили молотком. Человек открыл глаза и тут же поспешно закрыл их, чтобы спастись от падавшего сверху зловещего красного света. Он лежал неподвижно, собираясь с силами.

Что произошло?

Он не знал. Осознав это, он едва не поддался панике. К тому же он понял, что не имеет представления, где находится. Где он?!

«Я — Дерек Стюарт, — подумал он, пытаясь взять себя в руки. — По крайней мере, потеря памяти не полная. Я знаю, кто я, но не знаю, где я».

Он снова открыл глаза и увидел над головой огромное дерево с широкими листьями. Сквозь листву и ветви просматривалось черное звездное небо, очень далекий, опоясанный кольцами диск Сатурна и ярко-алое свечение.

Значит, он не на Земле. На спутнике Сатурна? Нет, тогда Сатурн закрывал бы большую часть неба. Может, в поясе астероидов?

Он немного повернул голову и увидел красную луну.

Асы!

Мысль подействовала, как команда, отданная напрямую мышцам и уж потом поступившая в мозг. Стюарт отреагировал мгновенно, его сильное тренированное тело напряглось, перевернулось на живот, и в следующее мгновение он уже был на ногах, чуть присев, как перед прыжком, его рука метнулась к поясной кобуре, а глаза принялись всматриваться в окружавшую темноту леса. Не было слышно ни звука, не видно ни малейшего движения.

Стюарт нетерпеливо смахнул рукой выступившие на лбу капли пота. На загорелом лице появилось выражение безысходного отчаяния. Бластера при нем не было. Впрочем, это не имело значения. Оружие на Асгарде бесполезно.

Он понял все, едва увидел красную луну. Только у одной планеты в Солнечной системе есть красный спутник, и ни один человек еще не попадал на этот искусственный астероид по доброй воле. Люди оказывались здесь только для того, чтобы стать проклятыми и обреченными. От Венеры до Каллисто астронавты говорят об Асгарде боязливым шепотом, — на этом астероиде живут асы, правящие миром людей.

Ни один космический корабль никогда не стартовал с Асгарда, кроме обтекаемых черных кораблей, которыми управляют жрецы асов. Ни одному человеку не удалось вернуться с этого астероида.

Стюарт невесело усмехнулся. Жизнь многому научила его, вот только он так и не намотал на ус ее уроков. Он всегда был уверен, что сможет перепить любого, кто примерно одинакового с ним веса и роста. И тот тощий мужик с усталыми глазами, с которым он схлестнулся в «Поющей звезде» в Нью-Бостоне, при обычных обстоятельствах должен был вырубиться раньше Стюарта.

Значит, обстоятельства были не совсем обычными. Его подставили. Подставили красиво, ничего не скажешь, потому что он не вернется, чтобы отомстить. Никто еще не возвращался с Асгарда.

Стюарт поежился и настороженно огляделся. Конечно, об асах ходило много легенд. Как и о хранителях, которые непрестанно наблюдают за астероидом. Говорили, что они — роботы. И служат асам. Впрочем, люди тоже служат им. Все до единого.

Ни малейшего звука. Ни малейшего движения. Только зловещий красный свет.

Стюарт проверил одежду. Обычный костюм из летероида, в каких ходят все астронавты. Спасибо, хоть его оставили, кто бы они там ни были. Он не помнил ничего после пятого стакана, выпитого с человеком с усталыми глазами. Смутно припоминал, что бежал куда-то, видел каких-то странных существ, слышал два странных, нереальных голоса. Но стоило ему попробовать сосредоточиться, воспоминания мгновенно ускользали.

Ну и черт с ними. Он на Асгарде. А это, если верить легендам, означает, что его ожидает нечто более неприятное, чем смерть. Вполне логичное завершение неправедной жизни в эпоху всеобщего смирения и законопослушности.

Стюарт поднял с земли толстую ветку — сойдет в качестве дубинки. Пожав плечами, он стал пробираться сквозь лес на запад. Не было смысла сидеть на месте и ждать, когда появятся хранители. По крайней мере, он может драться, как дрался всегда, сколько себя помнил.

В последнее время такие бойцы, как он, были не в почете. По крайней мере, у асов. Конечно, в мире существовали страны и их президенты, но главы государств были лишь марионетками, которые безропотно подчинялись любым приказам, поступавшим с окутанного тайной астероида, болтавшегося на орбите рядом с Марсом, — крошечного искусственного мирка, который правил Солнечной системой уже несколько тысяч лет.

Асы. Бесчувственные таинственные создания, которые, если верить легендам, когда-то были людьми. Стюарт нахмурился, пытаясь вспомнить все, что знал о них.

Энтропический ускоритель, вот как называлась эта штука. То ли устройство, то ли метод, позволяющий невероятно ускорить эволюцию. Так было положено начало тирании. Машиной, которая могла ускорить развитие человека на миллионы лет…

Некоторые люди использовали ее и стали асами — существами, продвинувшимися в эволюционном развитии настолько, что даже отдаленно перестали напоминать людей. Многое просто растворилось в тумане прошлого. Однако Стюарт смог вспомнить, что асы когда-то были людьми, а потом перестали ими быть, и что уже несколько тысяч лет они железной рукой правят Системой со своего «запретного» астероида, названного Асгардом в честь легендарного жилища скандинавских богов.

Возможно, человек с усталыми глазами был жрецом асов, охотником за жертвами. По крайней мере, никто другой не посмел бы посадить корабль на Асгарде.

Стюарт продолжил путь, разглядывая пустое небо. В нем против воли росло странное воодушевление: по крайней мере, перед смертью он узнает, кто такие эти асы. Скорее всего, он получит от этого не удовольствие, а удовлетворение. И это удовлетворение будет более полным, если ему удастся двинуть кулаком по физиономии какого-нибудь жреца — а лучше самого аса…

А почему бы и нет? Ему терять нечего. Он обречен, обречен с того самого мгновения, как его ноги коснулись поверхности Асгарда. Но в одном Стюарт был абсолютно уверен — он не позволит вести себя, как агнца на заклание. Он не умрет без борьбы.

Лес поредел. Стюарт заметил далеко впереди какое-то движение и замер, крепче сжав дубинку и напряженно вглядываясь в темноту.

Между стройными и гладкими, как колонны, стволами деревьев парило светящееся облако. Его очертания были четко видны на фоне лиловых теней. От облака во все стороны расходились тонкие лучи света, такие яркие, что у Стюарта заболели глаза, когда он слишком пристально стал рассматривать это… существо.

Бестелесная, неосязаемая, мерцающая звездная сеть над его головой всколыхнулась. Сотни сверкающих крохотных огоньков мигали так быстро, что казалось, будто в застывшем темном воздухе плетется причудливая паутина из лучей света, паутина Норн…[18]

Каждая мерцающая звездочка наблюдала. Каждая была глазом.

И когда это существо зависло над Стюартом с пугающе человеческой нерешительностью, из самого его звездного сердца послышалось глухое гудение.

Звездочки задрожали от этого звука, который становился все более громким и угрожающим.

Словно спрашивал!

Неужели это один из хранителей? Неужели один из них?


Вдруг существо оставило сомнения и бросилось на Стюарта. Он машинально взмахнул дубинкой и нанес сокрушительный удар, едва удержавшись при этом на ногах, потому что не встретил ни малейшего сопротивления. Тварь была неосязаемой, как воздух.

И в то же время она была реальной. Ослепительная паутина света окутала Стюарта, как плащом. По его коже сразу побежали мурашки, и он задрожал от страха. Тварь, возможно, была бестелесной, но она была опасной, беспредельно опасной!

Стюарт чувствовал давление со всех сторон, неустойчивое, постоянно изменяющееся, как зыбучие пески. Страшный холод проникал в его плоть и кости, колючие льдинки вонзались прямо в мозг. Задыхаясь от ужаса, Стюарт попытался вырваться. Он выронил дубинку. Попробовал ее поднять, но ничего не смог рассмотреть из-за мерцающей пелены крохотных бриллиантов, вихрем кружившейся вокруг него.

Снова послышалось гудение, на этот раз в нем звучало злорадное торжество.

Проклиная все на свете, Стюарт попытался сделать шаг вперед. Звездный плащ не отпустил его. Стюарт хотел схватить его, сорвать с себя, но не мог. Тысячи крошечных глаз смотрели на него с нечеловеческим восторгом, питаясь его жизненной силой и разгораясь все ярче.

Он чувствовал, что жизнь уходит из него. В тело все глубже проникал ледяной холод, шум в ушах становился все громче и триумфальнее.

Стюарт услышал свой голос, хрипло выкрикивающий страшные ругательства. Его глаза болели от напряжения, вызванного ослепительным блеском. А потом…

«Сердце хранителя! Раздави его сердце!»

Эти слова громом раздались в его голове. Кто-то произнес их? Нет… потому что этот приказ был одновременно и посланием. Мысль прозвучала в его мозгу, словно он получил телепатическое предупреждение. От кого?

Он напряженно всмотрелся в ослепительную пелену и увидел в самом центре более яркое пятно, которое оставалось неподвижным, пока звездное облако плело свою убийственную сеть. Пятно света, которое…

Стюарт протянул руку, пятно попыталось ускользнуть… На онемевших ногах он бросился вперед и почувствовал, как под подошвой сдвинулся камень. Уже падая, Стюарт ощутил, как пальцы сомкнулись вокруг чего-то теплого и живого, отчаянно пульсирующего в кулаке.

Гудение переросло в пронзительный крик — испуганный… предостерегающий…

Стюарт сжал кулак крепче. Он лежал неподвижно, глаза его были закрыты. Но он чувствовал, как ледяные щупальца звездной твари хлещут его тело, пьют его человеческое тепло, стараются проникнуть жадными пальцами в мозг.

Он чувствовал, как теплый комок пытается проскользнуть сквозь пальцы. И сжал кулак что есть силы…

Тишину расколол страшный вопль, полный нечеловеческой муки.

И резко оборвался.

В руке Стюарта ничего не было.

Он открыл глаза. Ослепительные звездочки исчезли. Вокруг был все тот же мрачный и тихий лиловый лес.

Стюарт медленно поднялся на ноги и сглотнул комок в пересохшем горле. Значит, прислужники асов не такие уж неуязвимые. По крайней мере, для того, кто знает их слабые места.

Но как он узнал?

Чей голос говорил в его голове? Сейчас, когда Стюарт вспомнил этот голос, он показался ему странно знакомым, чего просто быть не могло. Но Стюарт испытывал такое ощущение, что где-то его уже слышал.

Провал в памяти…

Стюарт попытался вспомнить, но не смог. У него возникло непреодолимое желание идти на запад. Почему-то он был уверен в том, что найдет асов именно там.

Он сделал один неуверенный шаг, потом другой. И с каждым шагом в его душу украдкой просачивалась ничем не объяснимая уверенность. Словно кто-то разрушил дамбу в сознании, и дух неповиновения неистовым потоком затопил разум.

Это было неразумно. Это было опасно. Но, определенно, менее опасно, чем сидеть здесь, на Асгарде, и ждать, пока не появится очередной хранитель, чтобы уничтожить его. Здесь были опасности и пострашней звездных хранителей, если, конечно, верить легендам.

Стюарт продолжил путь, и волна неповиновения захлестывала его сознание все больше и больше. Это было странное, опьяняющее чувство чистой, безумной самоуверенности, совершенно неуместное для человека, который находится на населенном опасными призраками астероиде.

Стюарт попытался поразмышлять на эту тему, но не смог — он был слишком переполнен уверенностью в себе. Он просто перестал сомневаться.

«Да пошли к черту эти асы!» — подумал он.

Он вышел из леса. Прямо у его ног начиналась дорога, которая тянулась по бескрайней равнине к лиловому горизонту. В конце дороги была виден столб света, который, подобно башне, уходил в темное небо.

Там были асы…

2
Всякий астронавт интуитивно чувствует направление, В древние времена, когда парусные суда бороздили моря Земли, любой капитанянки верил только в палубу под ногами и звезды. Южный Крест или Полярная звезда подсказывали им, в каких широтах они находятся. Даже в незнакомых водах у них по-прежнему был надежный киль и знакомые звезды над головой.

Так же и с астронавтами, которые дрейфуют между Плутоном и темной стороной Меркурия, доверяя только металлическим корпусам своих кораблей, которые удерживают атмосферу и защищают от безбрежной бездны межзвездного пространства. Когда приходится выходить в открытый космос, один короткий взгляд на звезды сообщает умелому астронавту, где он находится. Только крепкие, тренированные люди могут заниматься нелегким трудом межпланетных перевозок и остаться в живых. На Меркурии всегда видна на горизонте огненная корона Солнца, на облачной Венере в небе порой появляется зеленая звезда — Земля. На Ио, Каллисто и Ганимеде можно сориентироваться по гигантской материнской планете — Сатурну или Юпитеру, а в поясе астероидов небо пересекает причудливая череда похожих на фонарики миров, одни из которых едва светятся, а другие ярко сияют, отражая свет Солнца. В какой бы уголок Солнечной системы ни забросила тебя судьба, небо — твой друг…

Только не на Асгарде. Юпитер был слишком далеким и маленьким, Марса почти не было видно, а пояс астероидов выглядел не шире Млечного пути. Непривычные размеры планет не оставляли никаких сомнений в том, что Стюарт находился на неизведанной территории. Он лишился надежного якоря, на который полагались все астронавты, и остро чувствовал свое одиночество.

Но безрассудная самоуверенность не ослабевала. Более того, становилась все сильнее, пока он шел по дороге и его мускулистые ноги с легкостью отмеряли милю за милей. Ему не терпелось быстрее добраться до цели. Он не испытывал ни малейшего желания встретиться со стражами асов, его интересовали только сами хозяева!

Башня света становилась все выше. Стюарт уже мог рассмотреть, что это не одно здание, а несколько стоящих вплотную цилиндрических сооружений гигантского диаметра и высоты и что свечение, холодное и не отбрасывающее теней, исходит от самого камня или металла, из которого они были сделаны. Дорога вела прямо к основанию самой высокой башни.

Она проходила между светящихся столбов, обозначающих ворота, и терялась в серебристой дымке. Эта крепость не нуждалась в стенах, защищающих от непрошеных гостей!

Холодный ветерок сомнения на мгновение охватил Стюарта. Он остановился в нерешительности, пожалев, что у него нет с собой бластера. Он был совершенно безоружен — даже дубинку потерял в лесу.

Стюарт огляделся.

Красная луна клонилась к горизонту. На равнину наползала густая тьма. Стюарту показалось, что он заметил танцующие звезд