КулЛиб - Классная библиотека!
Всего книг в библиотеке - 352461 томов
Объем библиотеки - 411 гигабайт
Всего представлено авторов - 141432
Пользователей - 79227

Впечатления

romann про Дроздов: Не плачь, орчанка! (Альтернативная история)

Написано не плохо,но как-то по детски что ли(очень уж наивно). Надо в аннотации подписать подростковая фантастика.( Хотя моменты связанные с СССР подростки не поймут)

Рейтинг: +1 ( 1 за, 0 против).
kiyanyn про Савин: Морской волк (трилогия 3) (Альтернативная история)

Под настроение перечитал. И, надо сказать, изменил свое мнение.

Нет, читать вполне можно, написано неплохо, но...

Кажется, Сталин о Мао говорил, что он как редиска - сверху красный, внутри белый? Так вот, после перечитывания должен сказать, что автор мне представляется таким же - только сверху он красный, а внутри - коричневый. Сверху - социалист, а внутри - национал-социалист.

Национал-социализм - это не обязательно Дойчланд юбер аллес, лагеря смерти и сжигание деревень с жителями...

Есть и более мягкие формы. Когда на вроде бы социалистические взгляды накладывается вот этот самый национализм - мы великие, а всякие шпроты, хохлы и грызуны - не более чем расходный материал, который в Сибирь. Ну, а кто уж в представлении автора китайцы - не более чем желтые обезьяны.

Национал-социализм бывает и русский. Увы, чаще без приставки "социализм" - просто национал-патриоты и иже с ними, но вот этот вот "социализм" - он очень опасен. Потому что маскирует "национал"...

Рейтинг: +1 ( 2 за, 1 против).
DXBCKT про Измеров: Ответ Империи (Попаданцы)

Наконец-то по прошествии нескольких месяцев я смог «домучить данную книгу»... С чем меня можно в общем-то и поздравить... Нет, не то что бы данная книга была бесполезна (скучна, бездарна и тп), - просто для чтения данной СИ требуется наличие времени, нужного настроения, и бумажного варианта книги. По сюжету последней (третьей книги) ГГ оказывается в очередной «версии» параллельного мира где СССР и США схлестнулись в очередном витке противостояния. Читателям знакомым с первыми двумя частями решительно нечего ожидать чего-либо «неожиданного» и от третьей книги: все те же попытки инфильтрации, «разговор по душам» со всевидящим ГБ, работа в закрытом НИИ, шпионские интриги с агентами иностранных разведок, покушения и похищения, знакомства и лубоффь с очередными дамами и... размышления на тему «почему у них вышло, а у нас нет»... И если убрать всю динамику и экшен (примерно 30%) и простое жизнеописание окружающей действительности (20%), то оставшиеся 50% займут лишь размышления ГГ о сущности процессов «его родной больной реальности» и их мрачных перспективах. И опять же с одной стороны ГГ немного «обидно за своих» и он тут же принимется доказывать «плюсы и достижения» нового курса своей родной реальности (восстановление страны от времен Горбачевской разрухи и укрепление мощи обороноспособности). Однако вместе с тем ГГ все же признает что вот положение простого человека «у нас» фактически рабское, как и вся система ценностей навязанная нам извне, со времен 90-х годов. Таким образом ГГ осознавая «очередную АИ реальность», с каждым новым открытием «понимает» всю сущность процессов «запущенных у нас». Вывод к которому он приходит однозначен — пока «у него дома» будет царить философия «потреблядства», пока будут работать люди и схемы запущенные еще в 90-х, никакой замечательный президент или правительство не смогут добиться настоящего перелома от произошедшего (со времен краха СССР). А то что мы делаем и строим, (тенденция вроде «на рост») конечно замечательно — но может в любой момент быть «отключено» по команде извне... Так же довольно неплохо описаны способы «новой войны» когда при молчащих орудиях и так и не стартовавших пусковых, достигаются намеченные (врагом) цели и задачи на поражение страны в грядущей войне (применение высокоточного оружия, удар по энергосистеме страны, запуск «случайных событий», хаос и гражданская война и тд и тп.). P.S Данная книгу как я уже говорил, читал «в живую», т.к она была куплена "на бумаге" в коллекцию.

Рейтинг: +2 ( 3 за, 1 против).
Любопытная про Плесовских: Моя вторая жизнь в новом мире (СИ) (Эротика)

Ха-ха.Пролистала. До наивности смешно!
63-ти летняя бабенка попала в тело молодой кобылки в мире , где не хватает женщин. У каждой там свой гарем из мужичков. Ну и отрывается по полной программе с гаремом из 20-ти мужей, которые имеют ее во все возможные дырки.
Причем в первую ночь по местному закону, каждому из 20-ти дала .. Н-да, как говориться такое можно выдержать только с магией..
Скучная, нудная порнушка практически без сюжета!!

Рейтинг: +6 ( 6 за, 0 против).
чтун про Атаманов: Верховья Стикса (Боевая фантастика)

Подвыдохся Михаил Александрович. Но, все же, вытянул. Чувствуется, что сюжет продуман до коннца - не виляет, с "потолка" не "свисает". Дай, Муза, ему вдохновения и возможности закончить цикл!

Рейтинг: +3 ( 3 за, 0 против).
Чукк про Иванович: Мертвое море (Альтернативная история)

Не осилил.

Помечено как Альтернативная история / Боевая фантастика , на самом деле ни того, ни другуго, а только маги.

Рейтинг: +1 ( 1 за, 0 против).
чтун про Михайлов: Кроу три (СИ) (Фэнтези)

Руслан Алексеевич порадовал, да, порадовал!!! Ничего скказать не могу, кроме: скорей бы продолжение, Мэтр... (ну, хоть чего-нибудь: хоть Кланы, хоть Кроу)!

Рейтинг: +2 ( 2 за, 0 против).

Бен-Гур - английский и русский параллельные тексты (fb2)

- Бен-Гур - английский и русский параллельные тексты 3562K, 1219с. (скачать fb2) - Автор не указан

Использовать online-читалку "Книгочей 0.2" (Не работает в Internet Explorer)


Настройки текста:



Lewis Wallace Лью Уоллес
Ben-Hur: A Tale of the Christ Бен-Гур
Part 1 Книга первая
Chapter 1 Глава 1 В пустыне
The Jebel es Zubleh is a mountain fifty miles and more in length, and so narrow that its tracery on the map gives it a likeness to a caterpillar crawling from the south to the north. Джебель-ас-Зублех - это гора длиной миль пятьдесят, столь узкая, что ее изображение на карте напоминает гусеницу, ползущую с юга на север.
Standing on its red-and-white cliffs, and looking off under the path of the rising sun, one sees only the Desert of Arabia, where the east winds, so hateful to vinegrowers of Jericho, have kept their playgrounds since the beginning. Если стоять на ее красно-белых скалах лицом к восходящему солнцу, то перед смотрящим расстилается Аравийская пустыня, по которой от начала времен носятся восточные ветры, столь ненавидимые виноградарями Иерихона.
Its feet are well covered by sands tossed from the Euphrates, there to lie, for the mountain is a wall to the pasture-lands of Moab and Ammon on the west-lands which else had been of the desert a part. Подножие горы засыпано глубокими песками, принесенными из-за Евфрата, а на западе, защищенные, как стеной, горой Джебель, лежат пастбища стран Моаб и Аммон - земель, которые некогда тоже были частью пустыни.
The Arab has impressed his language upon everything south and east of Judea, so, in his tongue, the old Jebel is the parent of numberless wadies which, intersecting the Roman road- now a dim suggestion of what once it was, a dusty path for Syrian pilgrims to and from Mecca- run their furrows, deepening as they go, to pass the torrents of the rainy season into the Jordan, or their last receptacle, the Dead Sea. Арабский язык господствует на всем пространстве южнее и восточнее Иудеи; согласно ему, старик Джебель приходится отцом всем вади, сухим руслам речушек, которые, пересекаемые построенной римлянами дорогой - ныне бледным подобием того, чем она была когда-то, ставшей всего лишь пыльным трактом для сирийских паломников, бредущих в Мекку и обратно, -в дождливый период наполняются бурными потоками воды, несущимися в Иордан и дальше, к своему конечному вместилищу, Мертвому морю.
Out of one of these wadies- or, more particularly, out of that one which rises at the extreme end of the Jebel, and, extending east of north, becomes at length the bed of the Jabbok River- a traveller passed, going to the table-lands of the desert. По одному из таких вади, начинавшемуся от самой оконечности Джебеля и, даже вытягиваясь с востока на север, становящемуся руслом реки Джаббок, двигался путешественник, направляясь к пустынному плато.
To this person the attention of the reader is first besought. Да остановит же читатель свое внимание на этом человеке!
Judged by his appearance, he was quite forty-five years old. Судя по виду, ему было около сорока пяти лет.
His beard, once of the deepest black, flowing broadly over his breast, was streaked with white. В бороде его, некогда жгуче-черного цвета, широкой волной спускающейся на грудь, просвечивала седина.
His face was brown as a parched coffee-berry, and so hidden by a red kufiyeh (as the kerchief of the head is at this day called by the children of the desert) as to be but in part visible. Лицо цвета хорошо прожаренного кофе скрывала красная кейфие (как ныне называют эту головную накидку дети пустыни), позволяя видеть лишь его небольшую часть.
Now and then he raised his eyes, and they were large and dark. He was clad in the flowing garments so universal in the East; but their style may not be described more particularly, for he sat under a miniature tent, and rode a great white dromedary. Одет он был в просторный балахон, столь распространенный на Востоке; над головой его был натянут небольшой навес, укрепленный на седле белого одногорбого верблюда. Время от времени путешественник поднимал к небу большие темные глаза.
It may be doubted if the people of the West ever overcome the impression made upon them by the first view of a camel equipped and loaded for the desert. Чрезвычайно сомнительно, мог ли когда-нибудь человек Запада преодолеть изумление, производимое на него видом верблюда, снаряженного и навьюченного для путешествия по пустыне.
Custom, so fatal to other novelties, affects this feeling but little. Привычка, столь губительная для других свежих впечатлений, в данном случае не срабатывала.
At the end of long journeys with caravans, after years of residence with the Bedawin, the Western-born, wherever they may be, will stop and wait the passing of the stately brute. Даже в конце долгого путешествия с караваном, после многих лет, проведенных бок о бок с бедуинами, рожденный на Западе человек застывал на месте при виде гордо шествующего животного.
The charm is not in the figure, which not even love can make beautiful; nor in the movement, the noiseless stepping, or the broad careen. Очарование крылось отнюдь не в его фигуре, которую даже любовь не могла бы увидеть прекрасной; не в его движениях, бесшумной поступи или мерном покачивании.
As is the kindness of the sea to a ship, so that of the desert to its creature. Подобно тому как море благоволит кораблю, так и пустыня была расположена к этому созданию.
It clothes him with all its mysteries; in such manner, too, that while we are looking at him we are thinking of them: therein is the wonder. Она облекала его во все возможные покровы тайн; заставляя нас, смотрящих на него, думать только о нем: вот оно, истинное чудо.
The animal which now came out of the wady might well have claimed the customary homage. Животное, которое ныне поднималось из вади, вполне могло вызвать искреннее восхищение.
Its color and height; its breadth of foot; its bulk of body, not fat, but overlaid with muscle; its long, slender neck, of swanlike curvature; the head, wide between the eyes, and tapering to a muzzle which a lady's bracelet might have almost clasped; its motion, step long and elastic, tread sure and soundless- all certified its Syrian blood, old as the days of Cyrus, and absolutely priceless. Его масть и рост, ширина ступней, массивное тело, не отягощенное жиром, но бугрившееся мышцами; голова, широкая в лобной части; длинная изящная шея, своим выгибом напоминавшая лебединую, столь тонкая, что на ней вполне можно было бы застегнуть женский наручный браслет; шаги, длинные и упругие; уверенная и бесшумная поступь -все указывало на бесценную сирийскую кровь, восходящую ко дням самого Кира.
There was the usual bridle, covering the forehead with scarlet fringe, and garnishing the throat with pendent brazen chains, each ending with a tinkling silver bell; but to the bridle there was neither rein for the rider nor strap for a driver. На животном была обычная упряжь, отделанная алой бахромой, спускавшейся на лоб, с бронзовыми цепочками на груди, оканчивающимися позвякивающими серебряными колокольчиками; поводья отсутствовали.
The furniture perched on the back was an invention which with any other people than of the East would have made the inventor renowned. Устройство на спине верблюда принадлежало к числу тех, которые могли бы прославить его изобретателя, если бы он не принадлежал к сонму безвестных восточных мудрецов.
It consisted of two wooden boxes, scarce four feet in length, balanced so that one hung at each side; the inner space, softly lined and carpeted, was arranged to allow the master to sit or lie half reclined; over it all was stretched a green awning. Оно представляло собой два деревянных ящика, едва ли четырех футов в длину каждый, висевших по обеим сторонам тела животного; все пространство между ними было устлано мягкими тканями и накрыто ковром так, что хозяин верблюда мог сидеть или полулежать. Над этим сооружением был натянут зеленый полог.
Broad back and breast straps, and girths, secured with countless knots and ties, held the device in place. Широкие ремни, охватывавшие туловище животного и соединенные бесчисленными узловатыми веревками, удерживали сооружение на месте.
In such manner the ingenious sons of Cush had contrived to make comfortable the sunburnt ways of the wilderness, along which lay their duty as often as their pleasure. Таким образом искусные сыны Востока ухитрялись с достаточным комфортом путешествовать по сожженным солнцем диким просторам как по делам, так и ради удовольствия.
When the dromedary lifted itself out of the last break of the wady, the traveller had passed the boundary of El Belka, the ancient Ammon. Взобравшись на последнюю террасу вади, путешественник и дромадер пересекли границу страны Аль-Белка, античного Аммона.
It was morning-time. Стояло раннее утро.
Before him was the sun, half curtained in fleecy mist; before him also spread the desert; not the realm of drifting sands, which was farther on, but the region where the herbage began to dwarf; where the surface is strewn with boulders of granite, and gray and brown stones, interspersed with languishing acacias and tufts of camel-grass. В небе, подернутый дымкой, висел красный диск солнца; под ним раскинулась пустыня, но не царство движущихся песков - оно лежало дальше, - а то пространство, где трава и кустарники постепенно сходили на нет; где поверхность земли была покрыта гранитными валунами, а серые и коричневые камни перемежались чахлыми кустиками акации и пучками верблюжьей колючки.
The oak, bramble, and arbutus lay behind, as if they had come to a line, looked over into the well-less waste and crouched with fear. За спиной путника остались словно бы сжавшиеся от страха перед грядущей пустыней небольшой дубок, кустики ежевики и земляничное дерево, символы границы зеленого мира.
And now there was an end of path or road. Здесь обрывались все дороги.
More than ever the camel seemed insensibly driven; it lengthened and quickened its pace, its head pointed straight towards the horizon; through the wide nostrils it drank the wind in great draughts. Куда более чем раньше, стало казаться, что кто-то незримо управляет верблюдом; тело его вытянулось вперед, он ускорил шаги; голова животного была направлена прямо к дальнему горизонту; широкие ноздри мощно втягивали воздух.
The litter swayed, and rose and fell like a boat in the waves. Паланкин на спине раскачивался, поднимаясь и опускаясь, как лодка на волнах.
Dried leaves in occasional beds rustled underfoot. Под ногами верблюда похрустывали случайные сухие листья.
Sometimes a perfume like absinthe sweetened all the air. Иногда в воздухе разливался сладковатый запах полыни, проносились жаворонки и чеканы.
Lark and chat and rock-swallow leaped to wing, and white partridges ran whistling and clucking out of the way. Из-под ног, посвистывая и кудахча, прыскали в стороны белые куропатки.
More rarely a fox or a hyena quickened his gallop, to study the intruders at a safe distance. Редкое появление лисы или гиены заставляло животное ускорять шаг, чтобы оказаться на безопасном расстоянии.
Off to the right rose the hills of the Jebel, the pearl-gray veil resting upon them changing momentarily into a purple which the sun would make matchless a little later. Справа возвышались холмы Джебеля, покрытые перламутровой дымкой, ставшей моментально алой, как только ее коснулись лучи солнца.
Over their highest peaks a vulture sailed on broad wings into widening circles. Над самыми высокими пиками парили грифы, описывая широкие круги.
But of all these things the tenant under the green tent saw nothing, or, at least, made no sign of recognition. Но путник под зеленым пологом не видел всего этого или по крайней мере не подавал никакого знака, что видит окружающее.
His eyes were fixed and dreamy. Взор его, мечтательный и отсутствующий, был устремлен в одну точку.
The going of the man, like that of the animal, was as one being led. Похоже было на то, что человеком, как и верблюдом незримо кто-то управлял.
For two hours the dromedary swung forward, keeping the trot steadily and the line due east. Два часа, не уменьшая шага, дромадер двигался вперед, следуя точно на восток.
In that time the traveller never changed his position, nor looked to the right or left. За все это время путешественник не изменил позы, даже не бросил взгляда вправо или влево.
On the desert, distance is not measured by miles or leagues, but by the saat, or hour, and the manzil, or halt: three and a half leagues fill the former, fifteen or twenty-five the latter; but they are the rates for the common camel. Расстояния в пустыне измеряются отнюдь не милями и не лигами, но саатами, или часами, и манзилями, или переходами: в первом отрезке три с половиной лиги, во втором - от пятнадцати до двадцати пяти лиг; но такова уж обычная норма для верблюда.
A carrier of the genuine Syrian stock can make three leagues easily. Животное же истинной сирийской породы с легкостью покрывает три лиги.
At full speed he overtakes the ordinary winds. Идя полным галопом, оно обгоняет даже пустынный ветер.
As one of the results of the rapid advance, the face of the landscape underwent a change. В результате такого быстрого передвижения облик окружающей местности стал изменяться.
The Jebel stretched along the western horizon, like a pale-blue ribbon. Джебель отступил к западному горизонту, вытянувшись вдоль него подобно бледно-голубой ленте.
A tell, or hummock of clay and cemented sand, arose here and there. По сторонам стали появляться холмы, сложенные из глины и уплотненного песка.
Now and then basaltic stones lifted their round crowns, outposts of the mountain against the forces of the plain; all else, however, was sand, sometimes smooth as the beaten beach, then heaped in rolling ridges; here chopped waves, there long swells. Грунт прорывали круглые базальтовые глыбы, авангард гор, высланный ими на равнину; все остальное пространство занимал песок, то ровный, как на приморском пляже, то вздымающийся пологими горками, то вытянувшийся длинными волнами.
So, too, the condition of the atmosphere changed. Стал другим и воздух над пустыней.
The sun, high risen, had drunk his fill of dew and mist, and warmed the breeze that kissed the wanderer under the awning; far and near he was tinting the earth with faint milk-whiteness, and shimmering all the sky. Высоко поднявшееся солнце выпило из него всю утреннюю влагу и раскалило ветер, овевающий путника; залило молочно-белой краской землю пустыни, заставило светиться все небо над нею.
Two hours more passed without rest or deviation from the course. Еще два часа прошли без остановок или изменений направления движения.
Vegetation entirely ceased. Растительность совсем исчезла.
The sand, so crusted on the surface that it broke into rattling flakes at every step, held undisputed sway. Песок, хрустевший под ногами животного при каждом шаге, заполонил все вокруг.
The Jebel was out of view, and there was no landmark visible. Джебель скрылся вдали, глазу было не за что зацепиться как за ориентир.
The shadow that before followed had now shifted to the north, and was keeping even race with the objects which cast it; and as there was no sign of halting, the conduct of the traveller became each moment more strange. Тень, до этого покорно следовавшая за путником, развернулась к северу и сжалась, превратившись в пятнышко у самых ног верблюда. Поскольку не было ни малейшего намека на грядущую остановку, поведение путешественника с каждой минутой казалось все более странным.
No one, be it remembered, seeks the desert for a pleasure-ground. Следует заметить, что никто из живущих в пустыне не относится к ней легкомысленно.
Life and business traverse it by paths along which the bones of things dead are strewn as so many blazons. Жизнь и дела заставляют пересекать ее по тропам, рядом с которыми немым предупреждением путникам то и дело можно видеть кости существ, двигавшихся по ним.
Such are the roads from well to well, from pasture to pasture. Тропы эти тянутся от одного источника до другого, от пастбища к пастбищу.
The heart of the most veteran sheik beats quicker when he finds himself alone in the pathless tracts. Сердца самых опытных жителей пустыни начинают биться чаще, когда они оказываются в одиночестве вдали от торных путей.
So the man with whom we are dealing could not have been in search of pleasure; neither was his manner that of a fugitive; not once did he look behind him. Поэтому человек, о котором мы ведем речь, не мог странствовать просто ради удовольствия, хотя по манере поведения не походил и на беглеца.
In such situations fear and curiosity are the most common sensations; he was not moved by them. В подобных ситуациях страх и любопытство становятся самыми обычными чувствами; путник же явно их не испытывал.
When men are lonely, they stoop to any companionship; the dog becomes a comrade, the horse a friend, and it is no shame to shower them with caresses and speeches of love. Если человек странствует в одиночестве, он рад любому спутнику; собака становится лучшим другом, лошадь - верным товарищем, и нет ничего стыдного в том, чтобы приласкать их или обратиться к ним со словами любви.
The camel received no such token, not a touch, not a word. Но ничего подобного не перепало верблюду -ни ласкового слова, ни прикосновения.
Exactly at noon the dromedary, of its own will, stopped, and uttered the cry or moan, peculiarly piteous, by which its kind always protest against an overload, and sometimes crave attention and rest. Ровно в полдень дромадер по своей собственной воле остановился и испустил хриплый рев, которым эти животные обычно выражают свой протест против чересчур тяжелого груза, требуют внимания к себе или отдыха.
The master thereupon bestirred himself, waking, as it were, from sleep. Поэтому его хозяин вернулся к действительности, очнувшись от своей дремоты.
He threw the curtains of the houdah up, looked at the sun, surveyed the country on every side long and carefully, as if to identify an appointed place. Он откинул полог своего хоуда, бросил взгляд на солнце, долго и тщательно всматривался в пространство по обе стороны от направления движения, словно пытаясь узнать некое условленное место.
Satisfied with the inspection, he drew a deep breath and nodded, much as to say, Видимо, осмотр его удовлетворил, ибо он глубоко вздохнул и кивнул головой, словно говоря самому себе:
"At last, at last!" "Ну, наконец-то, наконец!"
A moment after, he crossed his hands upon his breast, bowed his head, and prayed silently. Минутой спустя он скрестил руки на груди, склонил голову и вознес молчаливую молитву.
The pious duty done, he prepared to dismount. Свершив религиозный долг, он стал готовиться к остановке.
From his throat proceeded the sound heard doubtless by the favorite camels of Job- Ikh! ikh!- the signal to kneel. Изо рта его вырвался звук, без сомнения самый желанный для всех верблюдов страны библейского Иова - Икх! Икх! - сигнал пасть на колени.
Slowly the animal obeyed, grunting the while. Животное медленно повиновалось.
The rider then put his foot upon the slender neck, and stepped upon the sand. Поставив ногу на изгиб тонкой шеи, всадник сошел на плотный песок.
Chapter 2 Глава 2 Встреча мудрецов
The man as now revealed was of admirable proportions, not so tall as powerful. Сложение человека, ступившего на песок и представшего нашему взору, оказалось превосходным - он был не очень высок, но весьма силен.
Loosening the silken rope which held the kufiyeh on his head, he brushed the fringed folds back until his face was bare- a strong face, almost negro in color; yet the low, broad forehead, aquiline nose, the outer corners of the eyes turned slightly upward, the hair profuse, straight, harsh, of metallic lustre, and falling to the shoulder in many plaits, were signs of origin impossible to disguise. Развязав шелковый жгут, удерживавший на его голове кейфие, он отбросил назад волосы, так что стало видно его лицо - с резкими чертами, темное, едва ли не как у негра, хотя широкий лоб, орлиный нос, слегка вздернутые наружные углы глаз, блестящая грива густых, прямых и жестких волос, спускавшихся к плечам, не оставляли никаких сомнений в его происхождении.
So looked the Pharaohs and the later Ptolemies; so looked Mizraim, father of the Egyptian race. Так выглядели фараоны, а впоследствии Птолемеи; так выглядел Мицраим, отец египетской расы.
He wore the kamis, a white cotton shirt tight-sleeved, open in front, extending to the ankles and embroidered down the collar and breast, over which was thrown a brown woollen cloak, now, as in all probability it was then, called the aba, an outer garment with long skirt and short sleeves, lined inside with stuff of mixed cotton and silk, edged all round with a margin of clouded yellow. Путник был облачен в камис, белую рубаху из хлопка, с узкими рукавами, открытую на груди и достигавшую колен, с вышивкой вокруг шеи и на груди. Поверх камиса была наброшена накидка из коричневой шерсти, сейчас, как, вполне вероятно, и тогда, называвшаяся аба, -верхняя одежда с длинным подолом и короткими рукавами, подбитая изнутри несколькими слоями хлопка и шелка, отороченная золотистого цвета каймой.
His feet were protected by sandals, attached by thongs of soft leather. На ногах красовались сандалии, удерживавшиеся ремешками из мягкой кожи.
A sash held the kamis to his waist. Камис на талии был стянут кушаком.
What was very noticeable, considering he was alone, and that the desert was the haunt of leopards and lions, and men quite as wild, he carried no arms, not even the crooked stick used for guiding camels; wherefore we may at least infer his errand peaceful, and that he was either uncommonly bold or under extraordinary protection. В глаза бросалось то, что человек был безоружен: хотя он путешествовал в одиночку, а пустыня кишела леопардами, львами да и людьми, не уступавшими хищникам в кровожадности, у путника не было при себе даже изогнутого посоха, используемого для управления верблюдами; из этого мы можем заключить, что дело его было вполне мирное, а также то, что он был необычно отважен либо находился под чрезвычайно могущественной защитой.
The traveller's limbs were numb, for the ride had been long and wearisome; so he rubbed his hands and stamped his feet, and walked round the faithful servant, whose lustrous eyes were closing in calm content with the cud he had already found. Руки и ноги путника, вероятно, затекли после долгого и утомительного пути. Он растер руки, несколько раз топнул ногой и обошел вокруг своего верного слуги, который, прикрыв глаза, сосредоточенно пережевывал найденный пучок колючки.
Often, while making the circuit, he paused, and, shading his eyes with his hands, examined the desert to the extremest verge of vision; and always, when the survey was ended, his face clouded with disappointment, slight, but enough to advise a shrewd spectator that he was there expecting company, if not by appointment; at the same time, the spectator would have been conscious of a sharpening of the curiosity to learn what the business could be that required transaction in a place so far from civilized abode. Делая этот круг, путник несколько раз остановился, всматриваясь из-под ладони в пустынные дали; но всякий раз, когда он опускал ладонь, на лице его отражалось разочарование. Внимательный наблюдатель понял бы, что человек этот кого-то здесь поджидает, и задался бы другим, куда более сложным вопросом: что за дело требовало встречи в столь далеком от обжитых месте?
However disappointed, there could be little doubt of the stranger's confidence in the coming of the expected company. Но, несмотря на разочарование, путник, казалось, все равно был уверен в появлении ожидаемых им людей.
In token thereof, he went first to the litter, and, from the cot or box opposite the one he had occupied in coming, produced a sponge and a small gurglet of water, with which he washed the eyes, face, and nostrils of the camel; that done, from the same depository he drew a circular cloth, red-and white-striped, a bundle of rods, and a stout cane. Подойдя к паланкину, он вынул из ящика губку и небольшую флягу с водой и промыл глаза, морду и ноздри верблюда; сделав это, путник из того же ящика извлек круг материи в красную и белую полосу, моток веревок и прочную деревянную стойку.
The latter, after some manipulation, proved to be a cunning device of lesser joints, one within another, which, when united together, formed a centre pole higher than his head. Несколько умелых действий - и стойка превратилась в хитроумное устройство из нескольких колен, соединенных между собой подобием шарниров. Вместе они образовали центральную стойку шатра.
When the pole was planted, and the rods set around it, he spread the cloth over them, and was literally at home- a home much smaller than the habitations of emir and sheik, yet their counterpart in all other respects. Когда стойка была воткнута в песок и закреплена растяжками, путник набросил на растяжки материю и в буквальном смысле оказался в доме, пусть меньшем, чем жилище эмиров и шейхов, но вполне приличном во всех остальных отношениях.
From the litter again he brought a carpet or square rug, and covered the floor of the tent on the side from the sun. Затем человек достал из паланкина ковер или квадратный плед и натянул его в качестве боковой стены, закрыв внутренность шатра от солнца.
That done, he went out, and once more, and with greater care and more eager eyes, swept the encircling country. Сделав это, он вышел наружу и еще раз, более внимательно обвел взором окружающее пространство.
Except a distant jackal, galloping across the plain, and an eagle flying towards the Gulf of Akaba, the waste below, like the blue above it, was lifeless. Оно, за исключением пробежавшего вдали шакала и парившего высоко в воздухе орла, оставалось совершенно безжизненным.
He turned to the camel, saying low, and in a tongue strange to the desert, Человек повернулся к верблюду и негромко произнес на языке, редко звучавшем в пустыне:
"We are far from home, O racer with the swiftest winds- we are far from home, but God is with us. "Мы с тобой оказались далеко от нашего дома, о скакун, обгоняющий ветер. Мы далеко от дома, но Бог пребывает с нами.
Let us be patient." Так будем же терпеливы".
Then he took some beans from a pocket in the saddle, and put them in a bag made to hang below the animal's nose; and when he saw the relish with which the good servant took to the food, he turned and again scanned the world of sand, dim with the glow of the vertical sun. Затем он достал из переметной сумы несколько пригоршней фасоли, засыпал их в торбу, повесил ее под морду верблюда и, отметив для себя, с каким удовольствием тот принялся за еду, повернулся и еще раз обвел взглядом море песка, залитое почти вертикальными лучами солнца.
"They will come " he said, calmly. "He that led me is leading them. - Они придут, - невозмутимо произнес он вслух. -Тот, кто ведет меня, ведет и их.
I will make ready." Я должен быть готов.
From the pouches which lined the interior of the cot, and from a willow basket which was part of its furniture, he brought forth materials for a meal: platters close-woven of the fibres of palms; wine in small gurglets of skin; mutton dried and smoked; stoneless shami, or Syrian pomegranates; dates of El Shelebi, wondrous rich and grown in the nakhil, or palm orchards, of Central Arabia; cheese, like David's "slices of milk;" and leavened bread from the city bakery- all which he carried and set upon the carpet under the tent. Из карманов на внутренней поверхности шатра и из плетеной корзины, стоявшей в паланкине, он достал приборы и яства для трапезы: блюда из сплетенных пальмовых волокон, вино в небольших кожаных бурдюках, вяленую и копченую баранину, шами - сирийский сорт граната без косточек, сыр, подобный "ломтям молока" библейского Давида, и дрожжевой хлеб. Все это было разложено на ковре под шатром.
As the final preparation, about the provisions he laid three pieces of silk cloth, used among refined people of the East to cover the knees of guests while at table-a circumstance significant of the number of persons who were to partake of his entertainment- the number he was awaiting. Рядом с яствами человек положил три больших лоскута белого шелка, которые используются утонченными жителями Востока, чтобы прикрывать колени обедающих гостей. Теперь стало ясно, скольких гостей он ожидал.
All was now ready. Все было готово к встрече.
He stepped out: lo! in the east a dark speck on the face of the desert. Человек вышел из шатра и застыл на месте: на востоке на ярком золоте пустыни появилось темное пятно.
He stood as if rooted to the ground; his eyes dilated; his flesh crept chilly, as if touched by something supernatural. Какое-то время он стоял как вкопанный; глаза его расширились, по коже пробежал холодок.
The speck grew; became large as a hand; at length assumed defined proportions. Пятнышко увеличивалось в размерах, стало приобретать определенные очертания.
A little later, full into view swung a duplication of his own dromedary, tall and white, and bearing a houdah, the travelling litter of Hindostan. Некоторое время спустя можно было уже различить верблюда, высокого и белого, несшего на спине хунда - дорожный паланкин Индостана.
Then the Egyptian crossed his hands upon his breast, and looked to heaven. Тогда египтянин скрестил руки на груди и возвел взор к небу.
"God only is great!" he exclaimed, his eyes full of tears, his soul in awe. - Воистину велик только Бог! - воскликнул он со слезами на глазах и с благоговением в голосе.
The stranger drew nigh- at last stopped. Then he, too, seemed just waking. Подъехавший человек, казалось, только что очнулся от дремы.
He beheld the kneeling camel, the tent, and the man standing prayerfully at the door. He crossed his hands, bent his head, and prayed silently; after which, in a little while, he stepped from his camel's neck to the sand, and advanced towards the Egyptian, as did the Egyptian towards him. Он обвел взглядом лежащего на земле верблюда, шатер и человека, стоявшего в молитвенной позе у входа, тоже скрестил руки, склонил голову и прошептал про себя слова молитвы; после чего, немного помедлив, ступил на шею верблюда и сошел на песок, направляясь к египтянину.
A moment they looked at each other; then they embraced- that is, each threw his right arm over the other's shoulder, and the left round the side, placing his chin first upon the left, then upon the right breast. Мгновение они смотрели друг на друга; затем обнялись - каждый из них положил правую руку на плечо другого, левой обнимая за спину и прижавшись лицом сначала к левой, а потом к правой стороне груди.
"Peace be with thee, O servant of the true God!" the stranger said. - Да будет мир тебе, о служитель истинного Бога! - произнес приехавший вторым.
"And to thee, O brother of the true faith!- to thee peace and welcome," the Egyptian replied, with fervor. -И тебе того же, обрат мой по истинной вере! Мир тебе и добро пожаловать, - пылко ответил египтянин.
The new-comer was tall and gaunt, with lean face, sunken eyes, white hair and beard, and a complexion between the hue of cinnamon and bronze. Вновь прибывший был высок и худощав, седобородый, с узким лицом и запавшими глазами, кожей цвета бронзы с оттенком корицы.
He, too, was unarmed. Он тоже был безоружен.
His costume was Hindostani; over the skull-cap a shawl was wound in great folds, forming a turban; his body garments were in the style of the Egyptian's, except that the aba was shorter, exposing wide flowing breeches gathered at the ankles. Облачение его было типично индусским; поверх тюбетейки большие складки платка образовывали тюрбан; на плечах красовался почти такой же наряд, что и у египтянина, лишь аба была несколько короче, позволяя видеть широкие просторные шаровары, закрывающие колени.
In place of sandals, his feet were clad in half-slippers of red leather, pointed at the toes. Save the slippers, the costume from head to foot was of white linen. Вся одежда была из белоснежного полотна, за исключением шлепанцев красной кожи без задников, с загнутыми вверх носками.
The air of the man was high, stately, severe. От человека исходило ощущение благородства, величавого достоинства и простоты.
Visvamitra, the greatest of the ascetic heroes of the Iliad of the East, had in him a perfect representative. Вишвамитра, величайший из героев и аскетов "Илиады" Востока, получил в нем свое идеальное воплощение.
He might have been called a Life drenched with the wisdom of Brahma- Devotion Incarnate. Ему вполне подошло бы имя Жизнь, пронизанная мудростью Брахмы, - Воплощенная Инкарнация.
Only in his eyes was there proof of humanity; when he lifted his face from the Egyptian's breast, they were glistening with tears. Лишь в глазах индуса оставалось что-то земное и человеческое; когда он поднял свое лицо от груди египтянина, в них блестели слезы.
"God only is great!" he exclaimed, when the embrace was finished. - Воистину велик только Бог! - воскликнул он, размыкая объятия.
"And blessed are they that serve him!" the Egyptian answered, wondering at the paraphrase of his own exclamation. "But let us wait," he added, "let us wait; for see, the other comes yonder!" - Да будут благословенны служащие Ему! -ответил египтянин, с изумлением услышавший повторение своих собственных слов. -Но подождем немного, - добавил он, - подождем, потому что приближается еще один.
They looked to the north, where, already plain to view, a third camel, of the whiteness of the others, came careening like a ship. Они устремили свои взоры к северу, откуда, уже вполне различимый, приближался третий верблюд, такой же белоснежный, как и два первых, покачиваясь, словно корабль на волнах.
They waited, standing together—waited until the new-comer arrived, dismounted, and advanced towards them. Они ждали, стоя плечом к плечу, - ждали, пока новый всадник подъехал, спешился и направился к ним.
"Peace to you, O my brother!" he said, while embracing the Hindoo. - Мир тебе, о брат мой! - произнес он, обнимая индуса.
And the Hindoo answered, На что индус отвечал:
"God's will be done!" - Да исполнится воля Бога!
The last comer was all unlike his friends: his frame was slighter; his complexion white; a mass of waving light hair was a perfect crown for his small but beautiful head; the warmth of his dark-blue eyes certified a delicate mind, and a cordial, brave nature. Последний из прибывших был совершенно не похож на своих друзей; более слабого сложения, белокожий, большая грива тонких светлых волос увенчивала его небольшую, но красивую голову; в теплом взгляде его темных глаз явственно читались деликатный ум, храбрость и сердечность.
He was bareheaded and unarmed. Он также не был вооружен.
Under the folds of the Tyrian blanket which he wore with unconscious grace appeared a tunic, short-sleeved and low-necked, gathered to the waist by a band, and reaching nearly to the knee; leaving the neck, arms, and legs bare. Распахнутые складки тирской накидки, которую он носил с врожденным изяществом, позволяли увидеть подобие туники с короткими рукавами и большим вырезом для головы, стянутой на талии узким поясом и доходящей до колен; шея, руки и ноги были обнажены.
Sandals guarded his feet. Ноги защищали сандалии.
Fifty years, probably more, had spent themselves upon him, with no other effect, apparently, than to tinge his demeanor with gravity and temper his words with forethought. Лет пятьдесят, а возможно и больше, пронеслись над головой этого человека, почти не оставив следа, только слегка утяжелив его жесты и сделав сдержанной речь.
The physical organization and the brightness of soul were untouched. Физическое сложение и могучий дух остались неподвластны годам.
No need to tell the student from what kindred he was sprung; if he came not himself from the groves of Athene', his ancestry did. Не нужно было слов, чтобы понять, где находилась родина этого человека; так и виделось, что он вышел из оливковых рощ Афин.
When his arms fell from the Egyptian, the latter said, with a tremulous voice, Когда его руки, обнявшие египтянина, разомкнулись, последний произнес срывающимся от волнения голосом:
"The Spirit brought me first; wherefore I know myself chosen to be the servant of my brethren. - Святой Дух привел меня первым на место встречи, тем самым повелев мне быть слугой моим собратьям.
The tent is set, and the bread is ready for the breaking. Шатер раскинут, хлеб уже ждет, чтобы мы его преломили.
Let me perform my office." Позвольте же мне исполнить мой долг.
Taking each by the hand, he led them within, and removed their sandals and washed their feet, and he poured water upon their hands, and dried them with napkins. Взяв каждого из прибывших за руку, египтянин ввел их в шатер, снял с них сандалии и омыл им ноги, слил им воду на руки и вытер чистой материей.
Then, when he had laved his own hands, he said, Затем, сполоснув свои руки, он произнес:
"Let us take care of ourselves, brethren, as our service requires, and eat, that we may be strong for what remains of the day's duty. - Позаботимся же о себе, братья, как этого требует наш долг, и укрепим себя пищей, чтобы мы могли выполнить то, что должны сделать сегодня.
While we eat, we will each learn who the others are, and whence they come, and how they are called." Вкушая пищу, мы расскажем друг другу, кто мы такие, откуда пришли и как нас зовут.
He took them to the repast, and seated them so that they faced each other. Подведя их к приготовленной трапезе, он усадил прибывших так, чтобы каждый из них видел остальных.
Simultaneously their heads bent forward, their hands crossed upon their breasts, and, speaking together, they said aloud this simple grace: Все одновременно склонили головы, скрестили руки на груди и в один голос произнесли:
"Father of all- God!- what we have here is of thee; take our thanks and bless us, that we may continue to do thy will." - Отец всего сущего, Боже, то, что мы здесь, -это Твоя воля; прими нашу благодарность и благослови нас, чтобы мы могли продолжать выполнять Твою волю.
With the last word they raised their eyes, and looked at each other in wonder. С последними словами они возвели взоры к небу, а потом удивленно устремили их друг на друга.
Each had spoken in a language never before heard by the others; yet each understood perfectly what was said. Каждый из них говорил на своем языке, никогда не слышанном другими; и все же каждый в точности понял, что было произнесено.
Their souls thrilled with divine emotion; for by the miracle they recognized the Divine Presence. Души их затрепетали от неведомого высокого чувства; они непостижимым образом ощутили Божественное Присутствие.
Chapter 3 Глава3 Говорит афинянин. Вера
To speak in the style of the period, the meeting just described took place in the year of Rome 747. Чтобы не оставалось никакой неясности, необходимо отметить, что только что описанная встреча имела место в 747 году от основания Рима.
The month was December, and winter reigned over all the regions east of the Mediterranean. Стоял месяц декабрь, и зима царила на всем пространстве к востоку от Средиземного моря.
Such as ride upon the desert in this season go not far until smitten with a keen appetite. Переход по пустыне в этот сезон вызывал сильнейший аппетит.
The company under the little tent were not exceptions to the rule. Компания, собравшаяся под небольшим шатром, не была исключением из этого правила.
They were hungry, and ate heartily; and, after the wine, they talked. Они охотно ели; потом, выпив вина, пустились в разговоры.
"To a wayfarer in a strange land nothing is so sweet as to hear his name on the tongue of a friend," said the Egyptian, who assumed to be president of the repast. "Before us lie many days of companionship. - Для путника в чужой стране нет ничего приятнее, чем услышать свое имя, произнесенное устами друга, - произнес египтянин, молчаливо признанный главой застолья. - Нам предстоит провести много дней вместе.
It is time we knew each other. Наступило время узнать друг друга.
So, if it be agreeable, he who came last shall be first to speak." Итак, тот, кто пришел последним, если пожелает, станет говорить первым.
Then, slowly at first, like one watchful of himself, the Greek began: Грек заговорил медленно, словно прислушиваясь к своим словам:
"What I have to tell, my brethren, is so strange that I hardly know where to begin or what I may with propriety speak. - Я должен сказать вам, мои собратья, что едва представляю, с чего мне начать и что такого особенного я могу поведать вам.
I do not yet understand myself. Я до сих пор до конца не понимаю сам себя.
The most I am sure of is that I am doing a Master's will, and that the service is a constant ecstasy. Более всего я уверен в том, что я выполняю волю Господа, и эта служба является для меня нескончаемой радостью.
When I think of the purpose I am sent to fulfil, there is in me a joy so inexpressible that I know the will is God's." Когда я думаю о предназначении, которое я должен исполнить, во мне рождается невыразимая радость от того, что я знаю волю Бога.
The good man paused, unable to proceed, while the others, in sympathy with his feelings, dropped their gaze. Говоривший замолк, не в состоянии говорить от переполнявших его чувств. Остальные, разделяя их, потупили взоры.
"Far to the west of this," he began again, "there is a land which may never be forgotten; if only because the world is too much its debtor, and because the indebtedness is for things that bring to men their purest pleasures. - Далеко к западу от этих мест, - снова начал он, -лежит страна, которую невозможно забыть, хотя бы только потому, что мир слишком многим ей обязан, а также потому, что чувство благодарности относится к тем чувствам, которые наполняют сердца людей чистейшей радостью.
I will say nothing of the arts, nothing of philosophy, of eloquence, of poetry, of war: O my brethren, hers is the glory which must shine forever in perfected letters, by which He we go to find and proclaim will be made known to all the earth. Я не буду говорить об искусстве, ничего о философии, риторике, поэзии, войне: о мои братья, слава ее должна сиять в веках, записанная на скрижалях истории сияющими письменами, которые Он послал нас обрести и провозгласить, сделав известными всему миру.
The land I speak of is Greece. Страна, о которой я говорю, - Греция.
I am Gaspar, son of Cleanthes the Athenian. Меня же зовут Гаспар, я сын Клеонта из Афин.
"My people," he continued, "were given wholly to study, and from them I derived the same passion. Люди моей страны, - продолжал он, - преданы познанию, и от них я унаследовал ту же страсть.
It happens that two of our philosophers, the very greatest of the many, teach, one the doctrine of a Soul in every man, and its Immortality; the other the doctrine of One God, infinitely just. Двое наших философов, величайшие из множества других, учат - один тому, что каждый человек обладает душой, которая бессмертна; другой же - доктрине Единого Божества, бесконечно праведного.
From the multitude of subjects about which the schools were disputing, I separated them, as alone worth the labor of solution; for I thought there was a relation between God and the soul as yet unknown. Из множества учений, по поводу которых спорят между собой различные философские школы, я выбрал именно их, как единственно достойные труда постижения; поскольку я убежден -существует связь между Богом и душой, пока еще неведомая.
On this theme the mind can reason to a point, a dead, impassable wall; arrived there, all that remains is to stand and cry aloud for help. В размышлениях об этом разум доходит до предела, до глухой непроходимой стены; достигшим ее остается только остановиться и возопить о помощи.
So I did; but no voice came to me over the wall. Так поступил и я; но ни звука не донеслось до меня из-за этой стены.
In despair, I tore myself from the cities and the schools." В отчаянии я порвал с городами и школами.
At these words a grave smile of approval lighted the gaunt face of the Hindoo. При этих словах мрачная улыбка одобрения осветила исхудавшее лицо индуса.
"In the northern part of my country- in Thessaly," the Greek proceeded to say, "there is a mountain famous as the home of the gods, where Theus, whom my countrymen believe supreme, has his abode; Olympus is its name. - В западной части моей страны - в Фессалии, -продолжал свое повествование грек, - есть гора, известная как обиталище богов; именно там расположено жилище Зевса, которого мои сограждане считают верховным богом: гора эта зовется Олимпом.
Thither I betook myself. Туда я и направил свой путь.
I found a cave in a hill where the mountain, coming from the west, bends to the southeast; there I dwelt, giving myself up to meditation- no, I gave myself up to waiting for what every breath was a prayer- for revelation. Я нашел пещеру на склоне холма там, где гора эта, тянущаяся с запада, начинает отклоняться к юго-востоку. Там я и жил, предаваясь медитации и ожидая откровения.
Believing in God, invisible yet supreme, I also believed it possible so to yearn for him with all my soul that he would take compassion and give me answer." Веря в Бога, невидимого и вездесущего, я верил также в возможность так возжаждать Его всеми силами души, что Он почувствует сострадание ко мне и даст мне ответ.
"And he did- he did!" exclaimed the Hindoo, lifting his hands from the silken cloth upon his lap. - И Он дал - Он дал! - воскликнул индус, вздымая руки из-под шелкового покрывала, покрывавшего его колени.
"Hear me, brethren," said the Greek, calming himself with an effort. "The door of my hermitage looks over an arm of the sea, over the Thermaic Gulf. - Послушайте меня, братья, - произнес грек, с видимым усилием овладевая своими чувствами. - Дверь моего уединенного жилья выходила на Салоникский залив.
One day I saw a man flung overboard from a ship sailing by. Однажды я увидел, как с борта вошедшего в залив корабля спрыгнул в море человек.
He swam ashore. Ему удалось доплыть до берега.
I received and took care of him. Я дал ему кров и заботился о нем.
He was a Jew, learned in the history and laws of his people; and from him I came to know that the God of my prayers did indeed exist; and had been for ages their lawmaker, ruler, and king. Он оказался иудеем, знающим историю и законы своего народа; от него я узнал, что Бог моих молитв воистину существует и много лет был законодателем, правителем и царем этого народа.
What was that but the Revelation I dreamed of? Что это было, как не то самое Откровение, о котором я мечтал?
My faith had not been fruitless; God answered me!" Вера моя была не бесплодна, Бог дал мне ответ!
"As he does all who cry to him with such faith," said the Hindoo. - Как Он дает его всем, кто взывает к Нему с такой верой! - произнес индус.
"But, alas!" the Egyptian added, "how few are there wise enough to know when he answers them!" - Но, увы, - добавил египтянин, - сколь мало мудрецов, постигающих Его ответ им!
"That was not all," the Greek continued. "The man so sent to me told me more. - Это еще не все, - продолжал грек. - Человек, посланный мне, рассказал нечто большее.
He said the prophets who, in the ages which followed the first revelation, walked and talked with God, declared he would come again. Он поведал, что пророки, которые за время, прошедшее с первого откровения, имели счастье видеть Бога и говорить с Ним, утверждали, что Он снова придет в наш мир.
He gave me the names of the prophets, and from the sacred books quoted their very language. Человек этот поведал мне имена пророков, а из священных книг я познал их язык.
He told me, further, that the second coming was at hand- was looked for momentarily in Jerusalem." Еще он рассказал, что второе пришествие уже наступает - и вот-вот произойдет в Иерусалиме.
The Greek paused, and the brightness of his countenance faded. Г рек прервал свой рассказ, и оживление сошло с его лица.
"It is true," he said, after a little- "it is true the man told me that as God and the revelation of which he spoke had been for the Jews alone, so it would be again. - Истинно также то, - произнес он после краткого молчания, - истинно также - человек этот сказал мне, что Бог и откровение, о котором он поведал, предназначены только для иудеев.
He that was to come should be King of the Jews. Тот, кто придет, станет Царем Иудейским.
'Had he nothing for the rest of the world?' I asked. "И у Него нет ничего для остального мира?"-спросил я.
'No,' was the answer, given in a proud voice- 'No, we are his chosen people.' "Нет, - был ответ, произнесенный гордым тоном. -Нет, поскольку именно мы - Его избранный народ".
The answer did not crush my hope. Ответ этот не сокрушил мою надежду.
Why should such a God limit his love and benefaction to one land, and, as it were, to one family? Почему такой Бог должен ограничивать Свою любовь и благодеяние одной страной и, более того, одним племенем?
I set my heart upon knowing. Я продолжал свои расспросы.
At last I broke through the man's pride, and found that his fathers had been merely chosen servants to keep the Truth alive, that the world might at last know it and be saved. Наконец мне удалось сломить гордость этого человека и узнать, что отцы его народа были всего лишь выбраны в качестве служителей, которые должны были хранить Истину с тем, чтобы мир мог в конце концов познать ее и быть спасен.
When the Jew was gone, and I was alone again, I chastened my soul with a new prayer- that I might be permitted to see the King when he was come, and worship him. Когда же иудей ушел, оставив меня, я укрепил свою душу новыми молитвами - чтобы мне было позволено увидеть Царя, когда Он явится миру, и поклониться Ему.
One night I sat by the door of my cave trying to get nearer the mysteries of my existence, knowing which is to know God; suddenly, on the sea below me, or rather in the darkness that covered its face, I saw a star begin to burn; slowly it arose and drew nigh, and stood over the hill and above my door, so that its light shone full upon me. Однажды ночью я сидел у входа в мою пещеру, пытаясь полнее познать тайну моего бытия - ведь познать ее - значит познать Бога; внезапно в море, расстилавшемся внизу, или, скорее, во мгле, скрывавшей море, я увидел вспыхнувшую звезду. Медленно она поднялась над горизонтом и остановилась над холмом и моей дверью, так что ее свет воссиял мне прямо в глаза.
I fell down, and slept, and in my dream I heard a voice say: Я пал ниц и уснул, и во сне я слышал голос, произнесший:
"'O Gaspar! "О Гаспар!
Thy faith hath conquered! Вера твоя одержала победу!
Blessed art thou! Да будешь ты благословен!
With two others, come from the uttermost parts of the earth, thou shalt see Him that is promised, and be a witness for him, and the occasion of testimony in his behalf. Вместе с двумя другими иди до самого края земли, и там ты узришь Того, Кто был обещан, и будешь свидетелем Его и сможешь свидетельствовать о Нем.
In the morning arise, and go meet them, and keep trust in the Spirit that shall guide thee.' Утром же восстань, и ступай на встречу с Ним, и храни веру в тот Дух, что будет вести тебя".
"And in the morning I awoke with the Spirit as a light within me surpassing that of the sun. И поутру я проснулся в духе столь светлом, что он затмевал свет солнца.
I put off my hermit's garb, and dressed myself as of old. Я сбросил свое рубище отшельника и оделся как в былые времена.
From a hiding-place I took the treasure which I had brought from the city. Из тайника я достал сокровища, которые принес с собой из города.
A ship went sailing past. Вдоль берега шло судно.
I hailed it, was taken aboard, and landed at Antioch. Я дал ему знак, был принят на борт и сошел в Антиохии.
There I bought the camel and his furniture. Там я купил верблюда и все необходимое для путешествия.
Through the gardens and orchards that enamel the banks of the Orontes, I journeyed to Emesa, Damascus, Bostra, and Philadelphia; thence hither. Мимо садов и огородов, покрывающих берега Оронта, я добрался до Эфеса, Дамаска, Басры и Филадельфии, а оттуда сюда.
And so, O brethren, you have my story. Let me now listen to you." Такова, о братья мои, моя история.
Chapter 4 Глава 4 Рассказ индуса. Любовь
The Egyptian and the Hindoo looked at each other; the former waved his hand; the latter bowed, and began: Египтянин и индус переглянулись; первый жестом предложил индусу говорить, тот склонил голову и начал свое повествование.
"Our brother has spoken well. - Наш брат сказал хорошо.
May my words be as wise." Да будут мои слова столь же мудры.
He broke off, reflected a moment, then resumed: Он прервал свою речь, помолчал, затем продолжил:
"You may know me, brethren, by the name of Melchior. - Возможно, о братья мои, вам доводилось слышать мое имя - Мелхиор.
I speak to you in a language which, if not the oldest in the world, was at least the soonest to be reduced to letters- I mean the Sanscrit of India. Я говорю с вами на языке, который, будучи едва ли не самым древним в этом мире, лишь совсем недавно получил письменность - я имею в виду санскрит, язык Индии.
I am a Hindoo by birth. По рождению я индус.
My people were the first to walk in the fields of knowledge, first to divide them, first to make them beautiful. Мои соплеменники первыми вступили на поля познания, первыми взрыхлили и возделали их.
Whatever may hereafter befall, the four V?das must live, for they are the primal fountains of religion and useful intelligence. Что бы ни случилось после этого, теперь всегда будут существовать четыре Веды, потому что они стали первыми источниками религии и практических знаний.
From them were derived the Upa-V?das, which, delivered by Brahma, treat of medicine, archery, architecture, music, and the four-and-sixty mechanical arts; the Ved-Angas, revealed by inspired saints, and devoted to astronomy, grammar, prosody, pronunciation, charms and incantations, religious rites and ceremonies; the Up-Angas, written by the sage Vyasa, and given to cosmogony, chronology, and geography; therein also are the Ramayana and the Mahabharata, heroic poems, designed for the perpetuation of our gods and demi-gods. От них пошла Упаведа, дарованная нам Брахмой, повествующая о медицине, искусстве стрельбы из лука, архитектуре, музыке и сорока шести видах практических искусств; Вед-Ангас, открытая вдохновенными святыми и посвященная астрономии, грамматике, стихосложению, произношению, заклинаниям и воплощениям, религиозным обрядам и церемониям; Уп-Ангас, написанная мудрым Вайясой и посвященная космологии, летосчислению и географии, а также "Рамаяна" и "Махабхарата", героические поэмы, созданные для увековечивания наших богов и героев.
Such, O brethren, are the Great Shastras, or books of sacred ordinances. Таковы, о братья, Великие Шастры, или книги святых таинств.
They are dead to me now; yet through all time they will serve to illustrate the budding genius of my race. Но теперь они мертвы для меня, потому что все это время они служили только иллюстрацией творческого гения моей расы.
They were promises of quick perfection. Они были обещанием скорого совершенства.
Ask you why the promises failed? Спросите ли вы меня, почему обещания не были воплощены?
Alas! the books themselves closed all the gates of progress. Увы! Сами эти книги закрыли собой все дороги к прогрессу.
Under pretext of care for the creature, their authors imposed the fatal principle that a man must not address himself to discovery or invention, as Heaven had provided him all things needful. Под предлогом заботы о творении авторы этих книг навязали роковой принцип - человек не должен стремиться к познанию или деланию, поскольку Небеса дали ему все необходимое.
When that condition became a sacred law, the lamp of Hindoo genius was let down a well, where ever since it has lighted narrow walls and bitter waters. Когда это положение стало священным законом, факел индийского гения был обращен вниз и с тех пор освещает узкие стены и горькие воды.
"These allusions, brethren, are not from pride, as you will understand when I tell you that the Shastras teach a Supreme God called Brahm; also, that the Puranas, or sacred poems of the Up-Angas, tell us of Virtue and Good Works, and of the Soul. Я упоминаю об этом, братья, не из гордыни, и вы это поймете, когда я расскажу вам, что шастры учат нас - Верховный Бог носит имя Брахмы; что Пураны, или священные стихи Уп-Ангас, повествуют нам о Добродетели и Добрых Делах, а также о Душе.
So, if my brother will permit the saying"- the speaker bowed deferentially to the Greek- "ages before his people were known, the two great ideas, God and the Soul, had absorbed all the forces of the Hindoo mind. Итак, если брат мой позволит мне заметить, -говоривший почтительно поклонился греку, -за много веков до того, как об этом стало известно людям его страны, две великие идеи -Бог и Душа - поглотили все силы индусского сознания.
In further explanation let me say that Brahm is taught, by the same sacred books, as a Triad- Brahma, Vishnu, and Shiva. Позвольте мне продолжить объяснения и сказать, что Брама по учению все тех же священных книг есть воплощение триады - Брахмы, Вишну и Шивы.
Of these, Brahma is said to have been the author of our race; which, in course of creation, he divided into four castes. Из них Брахма считается создателем нашей расы, которую в процессе создания он разделил на четыре касты.
First, he peopled the worlds below and the heavens above; next, he made the earth ready for terrestrial spirits; then from his mouth proceeded the Brahman caste, nearest in likeness to himself, highest and noblest, sole teachers of the V?das, which at the same time flowed from his lips in finished state, perfect in all useful knowledge. Во-первых, он населил нижние миры и вышние небеса; затем он создал для земных существ землю; после чего из его уст произошла каста брахманов, наиболее близко подобных ему самому, высочайших и благороднейших, единственных учителей вед, которые в то же самое время изливались из его уст в законченном виде, идеальном воплощении практического знания.
From his arms next issued the Kshatriya, or warriors; from his breast, the seat of life, came the Vaisya, or producers- shepherds, farmers, merchants; from his foot, in sign of degradation, sprang the Sudra, or serviles, doomed to menial duties for the other classes- serfs, domestics, laborers, artisans. Затем из своих рук он создал кшатриев, или воинов; из груди его, местопребывания жизни, произошли вайшья, или производители, -пастухи, земледельцы, торговцы; из ног его, как символа низкого падения, родились шудры, или слуги, - рабы, прислуга, рабочие, ремесленники.
Take notice, further, that the law, so born with them, forbade a man of one caste becoming a member of another; the Brahman could not enter a lower order; if he violated the laws of his own grade, he became an outcast, lost to all but outcasts like himself." Обратите внимание, что, согласно закону, рожденному тогда же, человеку одной касты запрещается становиться членом другой; брахман не может опуститься в более низкие касты; если он нарушает закон своего собственного круга, то становится изгоем, он перестает существовать для других, кроме таких же изгоев, как и он сам.
At this point, the imagination of the Greek, flashing forward upon all the consequences of such a degradation, overcame his eager attention, and he exclaimed, При этих словах воображение грека, представив все последствия такого падения, пересилило его напряженное внимание, и он воскликнул:
"In such a state, O brethren, what mighty need of a loving God!" - В таком состоянии, о братья, как же нужен человеку любящий Бог!
"Yes," added the Egyptian, "of a loving God like ours." - Да, - добавил египтянин, - такой любящий Бог, как наш.
The brows of the Hindoo knit painfully; when the emotion was spent, he proceeded, in a softened voice. Брови индуса скорбно сошлись; справившись со своими чувствами, он продолжал более спокойным тоном:
"I was born a Brahman. - Я был рожден брахманом.
My life, consequently, was ordered down to its least act, its last hour. Таким образом, моя жизнь была предопределена до самого ничтожного действия, до последнего часа.
My first draught of nourishment; the giving me my compound name; taking me out the first time to see the sun; investing me with the triple thread by which I became one of the twice-born; my induction into the first order- were all celebrated with sacred texts and rigid ceremonies. Мой первый глоток молока; наречение меня именем; вынос меня на улицу и мой первый взгляд на солнце; посвящение меня в первую ступень брахманства - все сопровождалось чтением священных текстов и пышными обрядами.
I might not walk, eat, drink, or sleep without danger of violating a rule. Я не мог ходить, есть, пить или спать без страха того, что могу нарушить какое-нибудь правило.
And the penalty, O brethren, the penalty was to my soul! Нести же кару за это, о братья, пришлось бы моей душе!
According to the degrees of omission, my soul went to one of the heavens- Indra's the lowest, Brahma's the highest; or it was driven back to become the life of a worm, a fly, a fish, or a brute. В зависимости от серьезности нарушения душа моя попала бы на одно из небес - нижайшее из них принадлежит Индре, а высочайшее Брахме - или была бы отослана обратно на землю, чтобы вести там жизнь в облике червя, мухи, рыбы или животного.
The reward for perfect observance was Beatitude, or absorption into the being of Brahm, which was not existence as much as absolute rest." Наградой же за безупречное поведение стало бы блаженство, или сопричисление к Браме, что представляет собой не существование, но пребывание в абсолютном покое.
The Hindoo gave himself a moment's thought; proceeding, he said: Индус позволил себе минутное раздумье и затем продолжал:
"The part of a Brahman's life called the first order is his student life. - Эта часть жизни брахмана называется первой ступенью - ученичеством.
When I was ready to enter the second order- that is to say, when I was ready to marry and become a householder- I questioned everything, even Brahm; I was a heretic. Когда же я был готов подняться на вторую ступень - я имею в виду, когда созрел для женитьбы и обзаведения хозяйством, -я задавал много вопросов всем, даже брахманам, и стал еретиком.
From the depths of the well I had discovered a light above, and yearned to go up and see what all it shone upon. Из глубины колодца я узрел льющийся сверху свет; стремился подняться к нему и увидеть, что проливает свет на всех нас.
At last- ah, with what years of toil!- I stood in the perfect day, and beheld the principle of life, the element of religion, the link between the soul and God- Love!" И наконец - ах, какой же это был тяжкий труд! -я стоял в свете дня и созерцал принцип жизни, важнейший элемент веры, связующее звено между душой и Богом - любовь!
The shrunken face of the good man kindled visibly, and he clasped his hands with force. Морщинистое лицо мудреца смягчилось, он с силой всплеснул руками.
A silence ensued, during which the others looked at him, the Greek through tears. Наступило молчание, во время которого двое других смотрели на него, причем грек - сквозь заливавшие его лицо слезы.
At length he resumed: Через несколько минут индус продолжил свою речь:
"The happiness of love is in action; its test is what one is willing to do for others. - Счастье любви заключается в действии; мера же ее в том, что кто-то готов сделать для других.
I could not rest. Я не мог пребывать в покое.
Brahm had filled the world with so much wretchedness. Брахма заполнил мир столькими несчастными.
The Sudra appealed to me, so did the countless devotees and victims. Шудры взывали ко мне, как и бесчисленные верующие и жертвы.
The island of Ganga Lagor lies where the sacred waters of the Ganges disappear in the Indian Ocean. Остров Г анга Лагор находится там, где священные воды Г анга исчезают в Индийском океане.
Thither I betook myself. Туда я и направил мои стопы.
In the shade of the temple built there to the sage Kapila, in a union of prayers with the disciples whom the sanctified memory of the holy man keeps around his house, I thought to find rest. В тени храма, построенного там для мудрого Капилы, вознося молитвы вместе с его учениками, которых священная память об этом святом человеке собрала вокруг его жилища, я думал обрести покой.
But twice every year came pilgrimages of Hindoos seeking the purification of the waters. Но дважды в году сюда приходила процессия паломников, жаждущих найти очищения в водах реки.
Their misery strengthened my love. Их страдания укрепили мою любовь.
Against its impulse to speak I clenched my jaws; for one word against Brahm or the Triad or the Shastras would doom me; one act of kindness to the outcast Brahm?ns who now and then dragged themselves to die on the burning sands- a blessing said, a cup of water given- and I became one of them, lost to family, country, privileges, caste. Противясь порыву заговорить, я замкнул свои уста, поскольку единое слово против Брамы, или Троицы, или же шастриев означало бы верную смерть для меня; любое сочувствие к изгоям, участь которых - умереть в горючих песках, - произнесенное благословение, поданная чашка воды, стало бы приговором для меня, а я -одним из них, потерянным для семьи, страны, касты.
The love conquered! Но любовь побеждает!
I spoke to the disciples in the temple; they drove me out. Я говорил с учениками в храме; они прогнали меня.
I spoke to the pilgrims; they stoned me from the island. Я разговаривал с паломниками; ответом мне был град каменьев, заставивший меня покинуть остров.
On the highways I attempted to preach; my hearers fled from me, or sought my life. Я пытался проповедовать на стогнах городов, мои слушатели в ужасе бежали от меня или пытались убить.
In all India, finally, there was not a place in which I could find peace or safety- not even among the outcasts, for, though fallen, they were still believers in Brahm. В конце концов во всей Индии не оказалось места, где я мог бы найти мир и покой - даже среди изгоев, поскольку, и будучи падшими, они все равно веровали в Браму.
In my extremity, I looked for a solitude in which to hide from all but God. Оказавшись в таком положении, я стал искать одиночества, чтобы скрыться от всех, кроме Бога.
I followed the Ganges to its source, far up in the Himalayas. Я поднялся к истокам Г анга, к горним высям Гималаев.
When I entered the pass at Hurdwar, where the river, in unstained purity, leaps to its course through the muddy lowlands, I prayed for my race, and thought myself lost to them forever. Когда я взошел на перевал Хурдвар, откуда река в еще незамутненной чистоте начинает свой путь на равнину, я помолился за свой народ и счел себя навсегда потерянным для людей.
Through gorges, over cliffs, across glaciers, by peaks that seemed star-high, I made my way to the Lang Tso, a lake of marvellous beauty, asleep at the feet of the Tise Gangri, the Gurla, and the Kailas Parbot, giants which flaunt their crowns of snow everlastingly in the face of the sun. Через груды камней, взбираясь на скалы и ледники, по пикам, казалось достигающим небес, я смог добраться до Лангцо, озера неописуемой красоты, лежащего у подножий Тизегангри, Гурлы и Кайлас-Парбот, трех гигантов в короне вечных снегов, ослепительно сияющих в лучах солнца.
There, in the centre of the earth, where the Indus, Ganges, and Brahmapootra rise to run their different courses; where mankind took up their first abode, and separated to replete the world, leaving Balk, the mother of cities, to attest the great fact; where Nature, gone back to its primeval condition, and secure in its immensities, invites the sage and the exile, with promise of safety to the one and solitude to the other-there I went to abide alone with God, praying, fasting, waiting for death." Там, в центре земли, откуда берут начало Инд, Ганг и Брахмапутра, текущие в трех разных направлениях, где прародители человечества возвели свои первые хижины и где они разделились, чтобы заполнить своими потомками мир, оставив после себя Балк, мать всех городов, в ознаменование этого великого события; где природа, возвратившаяся в свое первоначальное состояние и уверенная в своей безопасности, приглашает мудрецов и изгнанников, обещая безопасность для одних и одиночество для других, - именно здесь и пребывал я наедине с Богом в молитве, посте и ожидании смерти.
Again the voice fell, and the bony hands met in a fervent clasp. И снова голос индуса умолк, а его костлявые руки сомкнулись в страстном жесте.
"One night I walked by the shores of the lake, and spoke to the listening silence, 'When will God come and claim his own? - Однажды ночью я шел берегом озера, взывая в слушающую меня тишину: "Когда же Бог придет и заявит о себе?
Is there to be no redemption?' Неужели не будет искупления грехов?"
Suddenly a light began to glow tremulously out on the water; soon a star arose, and moved towards me, and stood overhead. Внезапно в воде озера возгорелся трепетный свет; над поверхностью его появилась звезда, она поднялась на небо и воссияла у меня над головой.
The brightness stunned me. Яркость ее ошеломила меня.
While I lay upon the ground, I heard a voice of infinite sweetness say, 'Thy love hath conquered. Когда же я упал ничком на землю, то услышал голос неописуемой благости, говорящий: "Любовь твоя победила!
Blessed art thou, O son of India! Будь же ты благословен, о сын Индии!
The redemption is at hand. Искупление грехов уже у порога.
With two others, from far quarters of the earth, thou shalt see the Redeemer, and be a witness that he hath come. Вместе с еще двумя, пришедшими из дальних краев земли, ты узришь Спасителя и будешь свидетелем того, как Он придет в мир.
In the morning arise, and go meet them; and put all thy trust in the Spirit which shall guide thee.' Поутру восстань ото сна, и ступай на встречу с ними, и со всей силой своей веры поверь в Дух, который будет вести тебя".
"And from that time the light has stayed with me; so I knew it was the visible presence of the Spirit. И с этого времени свет не оставляет меня; потому я знаю, что он являет собой видимое присутствие Духа.
In the morning I started to the world by the way I had come. Наутро я направил свои стопы в мир той дорогой, по которой и пришел сюда.
In a cleft of the mountain I found a stone of vast worth, which I sold in Hurdwar. В расщелине горы я нашел камень изрядной ценности, который я продал в Хурдваре.
By Lahore, and Cabool, and Yezd, I came to Ispahan. Через Лахор, Кабул и Джидду я пришел в Исфахан.
There I bought the camel, and thence was led to Bagdad, not waiting for caravans. Там купил верблюда и таким образом добрался до Багдада, не дожидаясь караванов.
Alone I traveled, fearless, for the Spirit was with me, and is with me yet. Я путешествовал в одиночку, не испытывая страха, потому что Дух был со мной, как и сейчас.
What glory is ours, O brethren! Какое же счастье обрели мы, о братья!
We are to see the Redeemer- to speak to him- to worship him! Нам предстоит узреть Спасителя - говорить с Ним - поклониться Ему!
I am done." Я сказал!
Chapter 5 Глава 5 История египтянина ДОБРЫЕ ДЕЛА
The vivacious Greek broke forth in expressions of joy and congratulations; after which the Egyptian said, with characteristic gravity: Более эмоциональный грек поспешил выразить индусу свою радость и поздравления; после чего египтянин произнес с характерной для него степенностью:
"I salute you, my brother. - Я преклоняюсь перед тобой, брат мой.
You have suffered much, and I rejoice in your triumph. Ты много претерпел, и тем больше я радуюсь твоему торжеству.
If you are both pleased to hear me, I will now tell you who I am, and how I came to be called. Если вы оба будете добры выслушать меня, то я поведаю вам, кто я такой и как я пришел к тому, чтобы стать призванным.
Wait for me a moment." Подождите меня, пожалуйста, одну минуту.
He went out and tended the camels; coming back, he resumed his seat. Он вышел из шатра и добавил корма своему верблюду; возвратясь, египтянин продолжил свой рассказ.
"Your words, brethren, were of the Spirit," he said, in commencement; "and the Spirit gives me to understand them. - Ваши слова, братья, повествовали о Духе, -сосредоточась, начал он, - и Дух дал мне понять их.
You each spoke particularly of your countries; in that there was a great object, which I will explain; but to make the interpretation complete, let me first speak of myself and my people. Каждый из вас, в частности, рассказывал о своих странах, и это очень важно, почему - я объясню; но, чтобы вы могли полностью понять меня, позвольте мне сначала сказать несколько слов о моей стране.
I am Balthasar the Egyptian." Я Балтазар, египтянин.
The last words were spoken quietly, but with so much dignity that both listeners bowed to the speaker. Последние слова рассказчик произнес негромко, но с таким достоинством, что оба слушателя почтительно склонились перед ним.
"There are many distinctions I might claim for my race," he continued; "but I will content myself with one. - Я мог бы назвать многие отличительные особенности моего народа, - продолжал он, - но я упомяну только одну.
History began with us. История начинается с нас.
We were the first to perpetuate events by records kept. Мы первыми стали заносить происходящие события на скрижали истории.
So we have no traditions; and instead of poetry, we offer you certainty. У нас не было традиций, и поэтому поэзии мы предпочли достоверность.
On the fa?ades of palaces and temples, on obelisks, on the inner walls of tombs, we wrote the names of our kings, and what they did; and to the delicate papyri we intrusted the wisdom of our philosophers and the secrets of our religion- all the secrets but one, whereof I will presently speak. На фасадах дворцов и храмов, на обелисках, на внутренних стенах гробниц мы записали имена наших царей и их деяния; а изящным папирусам мы доверили мудрость наших философов и тайны нашей религии - все секреты, кроме одного, о котором я сейчас вам рассказываю.
Older than the V?das of Para-Brahm or the Up-Angas of Vyasa, O Melchior; older than the songs of Homer or the metaphysics of Plato, O my Gaspar; older than the sacred books or kings of the people of China, or those of Siddartha, son of the beautiful Maya; older than the Genesis of Mosche the Hebrew- oldest of human records are the writings of Menes, our first king." Древнее, чем Веды Брахмы или Уп-Ангас Вайясы, о Мелхиор, древнее, чем песни Гомера или метафизика Платона, о мой Гаспар, древнее священных книг и мандаринов Китая; древнее свитков Сиддхарты, сына прекрасной Майя; древнее Торы иудея Моисея - старейшими из анналов человеческой истории являются архивы Мену, нашего первого царя.
Pausing an instant, he fixed his large eves kindly upon the Greek, saying, Умолкнув, он остановил ласковый взор своих больших глаз на греке.
"In the youth of Hellas, who, O Gaspar, were the teachers of her teachers?" - На заре истории Эллады кто, о Г аспар, был учителем ваших учителей?
The Greek bowed, smiling. Улыбаясь, грек склонил голову.
"By those records," Balthasar continued, "we know that when the fathers came from the far East, from the region of the birth of the three sacred rivers, from the centre of the earth- the Old Iran of which you spoke, O Melchior- came bringing with them the history of the world before the Flood, and of the Flood itself, as given to the Aryans by the sons of Noah, they taught God, the Creator and the Beginning, and the Soul, deathless as God. - Из этих архивов нам известно, - продолжал Балтазар, - что, когда наши праотцы пришли с далекого Востока, из тех краев, где рождаются три великие реки, из центра мира - со Старого Иранского нагорья, о котором ты нам поведал, о Мелхиор, - то они принесли с собой и историю мира до Потопа, и историю самого Потопа, данную ариям сыновьями Ноя, умудренного Богом, Создателем и Началом Начал, и Душой, столь же бессмертной, как и Бог.
When the duty which calls us now is happily done, if you choose to go with me, I will show you the sacred library of our priesthood; among others, the Book of the Dead, in which is the ritual to be observed by the soul after Death has despatched it on its journey to judgment. Когда мы выполним свой долг, к которому мы призваны, то, если вы решите пойти со мной, я покажу вам священную библиотеку нашего жречества; там, среди прочих, хранится и "Книга мертвых", содержащая ритуал, который должна соблюсти душа после смерти, отправляясь на судилище.
The ideas- God and the Immortal Soul- were borne to Mizraim over the desert, and by him to the banks of the Nile. Эти идеи - Бог и Бессмертная Душа - были выношены Мицраимом в пустыне и принесены им на берега Нила.
They were then in their purity, easy of understanding, as what God intends for our happiness always is; so, also, was the first worship- a song and a prayer natural to a soul joyous, hopeful, and in love with its Maker." Тогда они предстали миру во всей своей первоначальной чистоте, в простоте понимания, как этого всегда желает Бог для нашего счастья; таким же было и первое богослужение - песня и молитва, естественная для увеселения сердца и надежды, исполненная любви к Создателю.
Here the Greek threw up his hands, exclaiming, При этих словах грек воздел руки к небу, воскликнув:
"Oh! the light deepens within me!" - О, я чувствую, как свет проливается в мою душу!
"And in me!" said the Hindoo, with equal fervor. - И в мою тоже! - с таким же жаром произнес индус.
The Egyptian regarded them benignantly, then went on, saying, Египтянин поблагодарил их взглядом и продолжал:
"Religion is merely the law which binds man to his Creator: in purity it has but these elements- God, the Soul, and their Mutual Recognition; out of which, when put in practise, spring Worship, Love, and Reward. - Религия представляет собой всего лишь закон, который связывает человека со своим Создателем: в основе ее лежат только эти элементы - Бог, Душа и их взаимное понимание, из которых по мере их осуществления исходят Богослужение, Любовь и Воздаяние.
This law, like all others of divine origin- like that, for instance, which binds the earth to the sun- was perfected in the beginning by its Author. Закон этот, как и все остальные законы божественного происхождения - подобно тому, который связывает Землю и Солнце, -был с самого начала доведен своим Создателем до совершенства.
Such, my brothers, was the religion of the first family; such was the religion of our father Mizraim, who could not have been blind to the formula of creation, nowhere so discernible as in the first faith and the earliest worship. Такой, о братья мои, была религия первой семьи; такой была религия нашего праотца Мицраима, который не мог быть слеп к формулировке творения, ныне же столь отличной от первоначальной, как первая молитва отличается от богослужения.
Perfection is God; simplicity is perfection. Совершенство есть Бог; простота есть совершенство.
The curse of curses is that men will not let truths like these alone." Проклятие же всех проклятий в том, что люди не могут верить единственно таким образом.
He stopped, as if considering in what manner to continue. Он замолчал, словно бы в раздумье подбирая слова.
"Many nations have loved the sweet waters of the Nile," he said next; "the Ethiopian, the Pali-Putra, the Hebrew, the Assyrian, the Persian, the Macedonian, the Roman- of whom all, except the Hebrew, have at one time or another been its masters. - Многие народы возлюбили сладкие воды Нила, -снова заговорил он, - эфиопы, выходцы из Индии, иудеи, ассирийцы, персы, македоняне, римляне -и все они, кроме иудеев, то или иное время господствовали в этих местах.
So much coming and going of peoples corrupted the old Mizraimic faith. Волны народов, прокатывавшиеся над долиной Нила, исказили древнюю веру.
The Valley of Palms became a Valley of Gods. Пальмовая долина стала Долиной Богов.
The Supreme One was divided into eight, each personating a creative principle in nature, with Ammon-Re at the head. Верховный Единственный разделился на восемь богов, каждый из которых олицетворяет собой ту или иную творческую силу природы, возглавляет же их Амон-Ра.
Then Isis and Osiris, and their circle, representing water, fire, air, and other forces, were invented. Затем были придуманы Исида и Осирис со своим кругом богов, символизирующих воду, огонь, воздух и другие природные элементы.
Still the multiplication went on until we had another order, suggested by human qualities, such as strength, knowledge, love, and the like." Такое умножение богов продолжалось, так что теперь мы имеем совершенно другой порядок, олицетворяющий скорее человеческие качества -силу, знания, любовь и тому подобное.
"In all which there was the old folly!" cried the Greek, impulsively. "Only the things out of reach remain as they came to us." - В чем было явлено старое недомыслие! -порывисто воскликнул грек.- Только то, что не может быть постигнуто, остается таким, каким было первоначально явлено нам.
The Egyptian bowed, and proceeded: Египтянин склонил голову в знак согласия.
"Yet a little further, O my brethren, a little further, before I come to myself. - Но еще несколько слов, о мои братья, еще несколько слов, прежде чем я поведаю вам о себе.
What we go to will seem all the holier of comparison with what is and has been. То, к чему мы подходим, будет, возможно, самое святое по сравнению с тем, что есть и было.
The records show that Mizraim found the Nile in possession of the Ethiopians, who were spread thence through the African desert; a people of rich, fantastic genius, wholly given to the worship of nature. Анналы говорят нам, что Мицраим нашел Нил под властью эфиопов, которые царили здесь вплоть до африканской пустыни; народа щедро одаренного, фантастически гениального, полностью посвятившего себя поклонению природе.
The Poetic Persian sacrificed to the sun, as the completest image of Ormuzd, his God; the devout children of the far East carved their deities out of wood and ivory; but the Ethiopian, without writing, without books, without mechanical faculty of any kind, quieted his soul by the worship of animals, birds, and insects, holding the cat sacred to Re, the bull to Isis, the beetle to Pthah. Поэтичные персы обожествляли солнце как совершенный образ Ормузда, их Бога; набожные дети Востока вырезали свои божества из дерева и слоновой кости; но эфиопы, не обладая письменностью, не имея книг, не располагая механическими устройствами какого-либо рода, усмирили свою душу поклонением животным, птицам и насекомым, считая кошек посвященными Ра, быков - Исиде, пчел - Фта.
A long struggle against their rude faith ended in its adoption as the religion of the new empire. Длительная борьба против их примитивной веры закончилась в конце концов ее принятием в качестве религии новой империи.
Then rose the mighty monuments that cumber the river-bank and the desert- obelisk, labyrinth, pyramid, and tomb of king, blent with tomb of crocodile. Затем были воздвигнуты громадные монументы, заполонившие берега реки, - обелиски, лабиринты, пирамиды и гробницы царей вперемешку с усыпальницами крокодилов.
Into such deep debasement, O brethren, the sons of the Aryan fell!" Вот в какую пропасть деградации, о братья мои, пали сыны ариев!
Here, for the first time, the calmness of the Egyptian forsook him: though his countenance remained impassive, his voice gave way. И здесь в первый раз спокойствие египтянина изменило ему: голос его задрожал, хотя лицо его осталось бесстрастным.
"Do not too much despise my countrymen," he began again. "They did not all forget God. - Но не презирайте всех моих соплеменников, -снова заговорил он. - Не все из них забыли Бога.
I said awhile ago, you may remember, that to papyri we intrusted all the secrets of our religion except one; of that I will now tell you. Как вы, может быть, помните, я упомянул, что мы доверили папирусам самые сокровенные тайны нашей религии, кроме одной; об этом я и хочу теперь рассказать вам.
We had as king once a certain Pharaoh, who lent himself to all manner of changes and additions. Некогда нами правил фараон, который был привержен ко всему новому, ко всем происходящим переменам.
To establish the new system, he strove to drive the old entirely out of mind. Создавая новую государственность, он старался вытеснить из памяти людей старую.
The Hebrews then dwelt with us as slaves. В те времена иудеи жили вместе с нами в качестве рабов.
They clung to their God; and when the persecution became intolerable, they were delivered in a manner never to be forgotten. Они поклонялись своему Богу; и, когда гонения на них стали невыносимыми, они покинули страну так необычно, что это событие никогда не забудется.
I speak from the records now. Теперь я буду говорить так, как это записано в наших анналах.
Mosche, himself a Hebrew, came to the palace, and demanded permission for the slaves, then millions in number, to leave the country. Моисей, будучи иудеем, пришел ко дворцу фараона и стал просить позволения рабам, которых были тогда миллионы, покинуть страну.
The demand was in the name of the Lord God of Israel. Просьба эта была сделана во имя Господа Бога Израиля.
Pharaoh refused. Фараон отказал.
Hear what followed. Послушайте же, что за этим последовало.
First, all the water, that in the lakes and rivers, like that in the wells and vessels, turned to blood. Во-первых, вся вода как в озерах и реках, так и в бочках и водохранилищах превратилась в кровь.
Yet the monarch refused. И все же монарх снова отказал.
Then frogs came up and covered all the land. Тогда появилось множество лягушек, они покрыли всю землю.
Still he was firm. Фараон не соглашался.
Then Mosche threw ashes in the air, and a plague attacked the Egyptians. Тогда Моисей развеял в воздухе горсть пепла, и египтян поразила чума.
Next, all the cattle, except of the Hebrews, were struck dead. Затем мор напал на все стада, кроме иудейских.
Locusts devoured the green things of the valley. Потом все посевы пожрала саранча.
At noon the day was turned into a darkness so thick that lamps would not burn. В полдень день стал ночью столь темной, что свет лампад не мог разогнать темноту.
Finally, in the night all the first-born of the Egyptians died; not even Pharaoh's escaped. И в конце концов однажды ночью все дети-первенцы египтян умерли; не избежал этой участи и первенец фараона.
Then he yielded. Тогда фараон согласился.
But when the Hebrews were gone he followed them with his army. Но когда иудеи ушли из нашей страны, он послал им вослед свою армию.
At the last moment the sea was divided, so that the fugitives passed it dry-shod. Когда воины уже почти догнали уходящих иудеев, воды моря расступились, и изгнанники прошли посуху.
When the pursuers drove in after them, the waves rushed back and drowned horse, foot, charioteers, and king. Когда же преследователи двинулись вслед за ними, воды сомкнулись, и все утонули - воины, лошади, колесницы и сам царь.
You spoke of revelation, my Gaspar- " Ты говорил об откровении, о мой Гаспар...
The blue eyes of the Greek sparkled. Синие глаза грека сверкнули.
"I had the story from the Jew," he cried. "You confirm it, O Balthasar!" - Я слышал этот рассказ от одного иудея, -воскликнул он. - Ты подтвердил это, о Балтазар!
"Yes, but through me Egypt speaks, not Mosche. - Да, но моими устами говорит Египет, а не Моисей.
I interpret the marbles. Я пересказываю записи на мраморе наших храмов.
The priests of that time wrote in their way what they witnessed, and the revelation has lived. Жрецы тех времен записали то, чему они были свидетелями.
So I come to the one unrecorded secret. И тут я подхожу к самой главной, нигде не записанной тайне.
In my country, brethren, we have, from the day of the unfortunate Pharaoh, always had two religions- one private, the other public; one of many gods, practised by the people; the other of one God, cherished only by the priesthood. В моей стране, братья, со дней того самого незадачливого фараона всегда было две религии -одна общественная, для всего народа, в которой было множество богов; в другой же царил один Бог, лелеемый только жречеством.
Rejoice with me, O brothers! Возрадуйтесь же со мной, о братья!
All the trampling by the many nations, all the harrowing by kings, all the inventions of enemies, all the changes of time, have been in vain. Тяжкая поступь множества народов, гнет царей, все выдумки врагов, новации времен - все это пропало втуне.
Like a seed under the mountains waiting its hour, the glorious Truth has lived; and this- this is its day!" Как семя под горой ждет своего часа, торжествующая Истина дождалась своей поры -и она с нами ныне!
The wasted frame of the Hindoo trembled with delight, and the Greek cried aloud, Изможденное тело индуса содрогалось от восторга; а грек воскликнул:
"It seems to me the very desert is singing." - Мне кажется, что сама пустыня возносит песнь небесам!
From a gurglet of water near-by the Egyptian took a draught, and proceeded: Египтянин сделал глоток из бурдюка с водой и продолжал:
"I was born at Alexandria, a prince and a priest, and had the education usual to my class. - Я был рожден в Александрии, в семье правителей и жрецов, и получил обычное для моего круга образование.
But very early I became discontented. Но очень рано я ощутил неудовлетворение.
Part of the faith imposed was that after death upon the destruction of the body, the soul at once began its former progression from the lowest up to humanity, the highest and last existence; and that without reference to conduct in the mortal life. Один из догматов нашей веры гласил, что после смерти, после распадения моего тела, душа начнет свой путь из глубины бездны до человеческой природы, высшего и последнего уровня существования; и все это вне всякой связи с поведением в земной жизни.
When I heard of the Persian's Realm of Light, his Paradise across the bridge Chinevat, where only the good go, the thought haunted me; insomuch that in the day, as in the night, I brooded over the comparative ideas Eternal Transmigration and Eternal Life in Heaven. Когда я услышал о Царстве Света персов, об их рае, лежащем по ту сторону моста Чайнват, куда могут попасть только творившие добро, то мне днем и ночью не давала покоя одна дума -я размышлял о сравнительных идеях Вечного Переселения Душ и Вечной Жизни на Небесах.
If, as my teacher taught, God was just, why was there no distinction between the good and the bad? Почему, если, как говорил мой учитель, Бог есть справедливость, почему же нет никакого различия между добром и злом?
At length it became clear to me, a certainty, a corollary of the law to which I reduced pure religion, that death was only the point of separation at which the wicked are left or lost, and the faithful rise to a higher life; not the nirvana of Buddha, or the negative rest of Brahma, O Melchior; nor the better condition in hell, which is all of Heaven allowed by the Olympic faith, O Gaspar; but life- life active, joyous, everlasting-priesthood? Со временем мне стало ясно, что смерть - только точка разделения, после которой грешники обречены, а праведники восходят к высшей жизни; не к нирване Будды и не к безрезультатному покою Брахмы, о Мелхиор, но к жизни - жизни активной, радостной, вечной - ЖИЗНИ в Боге! Открытие это привело меня к новому вопросу. Почему надо было столь долго скрывать Истину в тайне ради себялюбивого утешения жречества?
The reason for the suppression was gone. Все причины для такого сокрытия исчезли.
Philosophy had at least brought us toleration. Философия по крайней мере научила нас терпимости.
In Egypt we had Rome instead of Rameses. Вместо Рамзеса у себя в Египте мы уже имели Рим.
One day, in the Brucheium, the most splendid and crowded quarter of Alexandria, I arose and preached. И вот однажды в Брухейуме, самом великолепном и населенном районе Александрии, я предстал перед толпой и стал проповедовать.
The East and West contributed to my audience. Среди моих слушателей были как сыны Запада, так и дети Востока.
Students going to the Library, priests from the Serapeion, idlers from the Museum, patrons of the race-course, countrymen from the Rhacotis- a multitude- stopped to hear me. Школяры, направляющиеся в библиотеку, жрецы, идущие из Серапиона, праздношатающиеся посетители музея, меценаты конных скачек, мои соплеменники из Ракотиса и множество других останавливались послушать меня.
I preached God, the Soul, Right and Wrong, and Heaven, the reward of a virtuous life. Я возвещал о Боге, Душе, Добре и Зле, о Небесах, о воздаянии за добродетель.
You, O Melchior, were stoned; my auditors first wondered, then laughed. Ты, о Мелхиор, застыл бы на месте; мои же слушатели поначалу послушали меня, а потом подняли на смех.
I tried again; they pelted me with epigrams, covered my God with ridicule, and darkened my Heaven with mockery. Я сделал еще попытку; они забросали меня эпиграммами, осмеяли моего Бога и очернили мои Небеса издевками.
Not to linger needlessly, I fell before them." Чтобы не задерживаться на этом, скажу только, что я не преуспел перед ними.
The Hindoo here drew a long sigh, as he said, Индус печально вздохнул и произнес:
"The enemy of man is man, my brother." - Нет у человека большего врага, чем он сам.
Balthasar lapsed into silence. Балтазар какое-то время молчал.
"I gave much thought to finding the cause of my failure, and at last succeeded," he said, upon beginning again. "Up the river, a day's journey from the city, there is a village of herdsmen and gardeners. - Я много думал о причинах своей неудачи и наконец понял, - произнес он, снова возвращаясь к своему рассказу. - Выше по течению реки, на расстоянии дня пути от города, лежала деревенька, в которой жили пастухи и огородники.
I took a boat and went there. Сев в лодку, я отправился туда.
In the evening I called the people together, men and women, the poorest of the poor. Вечером я созвал народ, мужчин и женщин, беднейших из бедных.
I preached to them exactly as I had preached in the Brucheium. Я обратился к ним с той же самой проповедью, что и в Брухейуме.
They did not laugh. Они не смеялись надо мной.
Next evening I spoke again, and they believed and rejoiced, and carried the news abroad. На следующий вечер я снова говорил им, и они уверовали, и возликовали, и разнесли повсюду весть обо мне.
At the third meeting a society was formed for prayer. Когда я встретился с ними в третий раз, то они образовали небольшое сообщество, чтобы проповедовать эти мысли всем.
I returned to the city then. Затем я вернулся в город.
Drifting down the river, under the stars, which never seemed so bright and so near, I evolved this lesson: To begin a reform, go not into the places of the great and rich; go rather to those whose cups of happiness are empty- to the poor and humble. Спускаясь вниз по реке, под звездами, которые, казалось, сияли мне, как никогда ранее, я извлек из всего происшедшего следующий урок: начиная что-то новое, никогда не иди с этим к богатым и знатным; ступай к тем, чья чаша счастья пуста, -к бедным и униженным.
And then I laid a plan and devoted my life. После чего я разработал план и посвятил ему всю свою жизнь.
As a first step, I secured my vast property, so that the income would be certain, and always at call for the relief of the suffering. Прежде всего я обезопасил все свое изрядное состояние и сделал так, чтобы оно всегда было доступно для облегчения жизни страждущих.
From that day, O brethren, I travelled up and down the Nile, in the villages, and to all the tribes, preaching One God, a righteous life, and reward in Heaven. С того дня я, о братья мои, исходил все пути вверх и вниз по течению Нила, от селения к селению, от одного племени к другому, проповедуя Единого Бога, праведную жизнь и воздаяние на Небесах.
I have done good- it does not become me to say how much. Я творил добрые дела - не подсчитывая, сколько именно.
I also know that part of the world to be ripe for the reception of Him we go to find." И еще я знаю, что часть этого мира созрела для принятия Того, к Кому мы направляемся.
A flush suffused the swarthy cheek of the speaker; but he overcame the feeling, and continued: На смуглых щеках говорившего появился румянец; но он подавил эмоции и продолжал:
"The years so given, O my brothers, were troubled by one thought- When I was gone, what would become of the cause I had started? - Г оды, отпущенные мне, о мои братья, были омрачены одной только думой - когда я покину этот мир, что станется с тем делом, которое я начал?
Was it to end with me? Окончится ли оно вместе с моей собственной кончиной?
I had dreamed many times of organization as a fitting crown for my work. Много раз я мечтал создать организацию, как венец своих трудов.
To hide nothing from you, I had tried to effect it, and failed. Не стану скрывать от вас и того, что я пытался воплотить это в жизнь, но потерпел неудачу.
Brethren, the world is now in the condition that, to restore the old Mizraimic faith, the reformer must have a more than human sanction; he must not merely come in God's name, he must have the proofs subject to his word; he must demonstrate all he says, even God. Братья мои, мир сейчас находится в таком состоянии, что человеку для того, чтобы восстановить в нем древнюю веру Мицраима, необходима поддержка не только людей; он должен не только прийти с именем Божьим на устах, но и предъявить доказательства своим словам; он должен продемонстрировать все, о чем говорит, даже Бога.
So preoccupied is the mind with myths and systems; so much do false deities crowd every place- earth, air, sky; so have they become of everything a part, that return to the first religion can only be along bloody paths, through fields of persecution; that is to say, the converts must be willing to die rather than recant. Столь перегружено человеческое сознание мифами и религиозными системами; столь многих ложных божеств повсюду - на земле, в воздухе, в небесах - сотворила толпа, сделавшая их частью повседневной жизни, что возвращение к первоначальной религии возможно только по кровавой тропе, по полям гонений; поскольку очень многие заблуждающиеся предпочтут умереть, чем быть обращенными.
And who in this age can carry the faith of men to such a point but God himself? И кто в наше время сможет вознести веру людей до такой степени, кроме как Сам Бог?
To redeem the race- I do not mean to destroy it-to redeem the race, he must make himself once more manifest; he must come in person." Чтобы искупить грехи рода человеческого -я не имею в виду его уничтожение, - чтобы искупить его грехи, Он должен сделать одно: ОН САМ ДОЛЖЕН ЯВИТЬСЯ В МИР.
Intense emotion seized the three. При этих словах сильнейшее волнение охватило всех.
"Are we not going to find him?" exclaimed the Greek. - Но разве мы не пустились в путь, чтобы найти Его? - воскликнул грек.
"You understand why I failed in the attempt to organize," said the Egyptian, when the spell was past. "I had not the sanction. - Вы понимаете, почему не удалась моя попытка создать организацию, - через какое-то время произнес египтянин. - У меня не было такой поддержки свыше.
To know that my work must be lost made me intolerably wretched. Сознание того, что моя работа будет потеряна, заставляло меня невыносимо страдать.
I believed in prayer, and to make my appeals pure and strong, like you, my brethren, I went out of the beaten ways, I went where man had not been, where only God was. Я верил в молитву; и, чтобы сделать мои призывы чистыми и усердными, братья мои, я ушел с проторенных путей и направился туда, где не ступала нога человека, а царил один только Бог.
Above the fifth cataract, above the meeting of rivers in Sennar, up the Bahr el Abiad, into the far unknown of Africa, I went. Я поднялся выше пятого порога Нила, выше слияния рек в Сеннаре, выше Бар-эль-Абиана и углубился в неизвестность горючих песков Африки.
There, in the morning, a mountain blue as the sky flings a cooling shadow wide over the western desert, and, with its cascades of melted snow, feeds a broad lake nestling at its base on the east. Именно там однажды утром я увидел вдали гору, синюю, как небо, бросающую свою прохладную тень далеко в западную пустыню и питающую водопадами из растаявшего льда широкое озеро, раскинувшееся у ее основания с восточной стороны.
The lake is the mother of the great river. Озеро это дает начало великой реке.
For a year and more the mountain gave me a home. Больше года гора служила мне родным домом.
The fruit of the palm fed my body, prayer my spirit. Плоды пальм давали пищу моему телу, а молитва - моей душе.
One night I walked in the orchard close by the little sea. 'The world is dying. Однажды вечером я гулял по маленькой рощице плодовых деревьев, раскинувшейся на берегу озера. "Мир гибнет.
When wilt thou come? Так когда же Ты явишься в этот мир?
Why may I not see the redemption, O God?' So I prayed. Почему мне не дано увидеть спасения мира, о Господи?" - так я взывал к Нему.
The glassy water was sparkling with stars. В зеркальной воде озера отражались звезды.
One of them seemed to leave its place, and rise to the surface, where it became a brilliancy burning to the eyes. Одна из них, как показалось мне, покинула свое место и поднялась на поверхность воды. Дивным огнем она сияла мне в очи.
Then it moved towards me, and stood over my head, apparently in hand's reach. Затем звезда двинулась по направлению ко мне и остановилась над моей головой, едва ли не на расстоянии вытянутой руки.
I fell down and hid my face. Я пал ниц и спрятал лицо в траве.
A voice, not of the earth, said, 'Thy good works have conquered. Неземной голос возгласил: "Твои добрые дела одержали победу.
Blessed art thou, O son of Mizraim! Будь же благословен ты, о сын Мицраима!
The redemption cometh. Спасение мира уже у порога.
With two others, from the remotenesses of the world, thou shalt see the Saviour, and testify for him. Вместе с еще двумя праведниками из отдаленных углов земли тебе предстоит узреть Спасителя и свидетельствовать о Нем.
In the morning arise, and go meet them. Утром восстань и ступай на встречу с ними.
And when ye have all come to the holy city of Jerusalem, ask of the people, Where is he that is born King of the Jews? for we have seen his star in the East and are sent to worship him. А когда вы все вместе ступите в священный град Иерусалим, вопрошайте людей: "Где Тот, кто рожден быть Царем Иудейским? Ибо мы лицезрели Его звезду на Востоке и были посланы вознести Ему молитву".
Put all thy trust in the Spirit which will guide thee.' Доверься же во всем Духу, который будет вести тебя".
"And the light became an inward illumination not to be doubted, and has stayed with me, a governor and a guide. И свет этот воссиял в моей душе, гоня прочь все сомнения, и он пребывает во мне, мой господин и поводырь.
It led me down the river to Memphis, where I made ready for the desert. Он вел меня вниз по реке до Мемфиса, где я стал готовиться к переходу по пустыне.
I bought my camel, and came hither without rest, by way of Suez and Kufileh, and up through the lands of Moab and Ammon. Я купил верблюда и без остановки направился далее, к Суэцу, а оттуда через страны Моаба и Аммона - сюда.
God is with us, O my brethren!" С нами Бог, о братья мои!
He paused, and thereupon, with a prompting not their own, they all arose, and looked at each other. Он умолк, и вслед за этим, словно по велению кого-то постороннего, все трое встали и посмотрели друг на друга.
"I said there was a purpose in the particularity with which we described our people and their histories," so the Egyptian proceeded. "He we go to find was called 'King of the Jews;' by that name we are bidden to ask for him. - Я сказал, что была какая-то цель в той обстоятельности, с которой мы описывали наши народы и их историю, - так продолжил свою речь египтянин. - Тот, Кого мы посланы найти, был назван Царем Иудейским, именно это имя мы обязаны называть в наших поисках Его.
But, now that we have met, and heard from each other, we may know him to be the Redeemer, not of the Jews alone, but of all the nations of the earth. Но теперь, когда мы все встретились и услышали речи друг друга, мы знаем, что он является Спасителем, и не только иудеев, но всех народов земли.
The patriarch who survived the Flood had with him three sons, and their families, by whom the world was repeopled. У патриарха, пережившего Потоп, было три сына, каждый со своим семейством, которые вновь заселили землю.
From the old Aryana-Vaejo, the well-remembered Region of Delight in the heart of Asia, they parted. Они расстались в горах древнего Ариана-Вайджеро, заветного региона в самом сердце Азии.
India and the far East received the children of the first; the descendant of the youngest, through the North, streamed into Europe; those of the second overflowed the deserts about the Red Sea, passing into Africa; and though most of the latter are yet dwellers in shifting tents, some of them became builders along the Nile." Индию и Дальний Восток получили дети первого из них; отпрыски самого юного через север устремились в Европу; потомки же второго заселили пустыни, расстилающиеся вокруг Красного моря, и проникли в Африку; и, хотя большинство из них обитают до сих пор в складных шатрах, некоторые стали возводить здания вдоль Нила.
By a simultaneous impulse the three joined hands. В едином порыве все трое соединили руки.
"Could anything be more divinely ordered?" Balthasar continued. "When we have found the Lord, the brothers, and all the generations that have succeeded them, will kneel to him in homage with us. - Кому еще выпадала в жизни столь божественная задача? - продолжал Балтазар. - Когда мы найдем Господа, о братья, и все поколения последуют за Ним, преклоним колена перед Ним в знак уважения.
And when we part to go our separate ways, the world will have learned a new lesson- that Heaven may be won, not by the sword, not by human wisdom, but by Faith, Love, and Good Works." А когда мы расстанемся, чтобы следовать каждый своим путем, мир усвоит новый урок - что Небеса можно завоевать - не мечом, не человеческой мудростью, но Верой, Любовью и Добрыми Делами.
There was silence, broken by sighs and sanctified with tears; for the joy that filled them might not be stayed. Наступило молчание, прерываемое только вздохами и освященное слезами, потому что радость, переполнявшая их, должна была найти выход наружу.
It was the unspeakable joy of souls on the shores of the River of Life, resting with the Redeemed in God's presence. Это была неизреченная радость душ на берегах реки Жизни, перед ликом Бога.
Presently their hands fell apart, and together they went out of the tent. Внезапно руки их разъединились, и плечом к плечу все трое вышли из шатра.
The desert was still as the sky. Над пустыней царила тишина.
The sun was sinking fast. Солнце быстро опускалось к горизонту.
The camels slept. Верблюды дремали.
A little while after, the tent was struck, and, with the remains of the repast, restored to the cot; then the friends mounted, and set out single file, led by the Egyptian. Спустя несколько минут шатер был свернут. Друзья сели на верблюдов и выстроились в цепочку, ведомую египтянином.
Their course was due west, into the chilly night. Взяв направление точно на запад, они тронулись в прохладу ночи.
The camels swung forward in steady trot, keeping the line and the intervals so exactly that those following seemed to tread in the tracks of the leader. Верблюды двигались так синхронно, что каждый из них ступал точно в след предыдущего, соблюдая одинаковые интервалы между собой.
The riders spoke not once. Всадники больше не произнесли ни слова.
By-and-by the moon came up. Мало-помалу на небо взошла луна.
And as the three tall white figures sped, with soundless tread, through the opalescent light, they appeared like specters flying from hateful shadows. В ее серебристом свете три высокие белые фигуры, неслышно двигающиеся по пустыне, казались привидениями, возникшими из теней.
Suddenly, in the air before them, not farther up than a low hill-top flared a lambent flame; as they looked at it, the apparition contracted into a focus of dazzling lustre. Неожиданно в воздухе перед ними, над вершиной близлежащего холма, воссиял яркий свет; все трое разом остановились, не спуская взгляда с его источника.
Their hearts beat fast; their souls thrilled; and they shouted as with one voice, Сердца путников забились чаще, души их затрепетали, и все трое в один голос воскликнули:
"The Star! the Star! - Звезда! Звезда!
God is with us!" С нами Бог!
Chapter 6 Глава 6 Яффские ворота
In an aperture of the western wall of Jerusalem hang the "oaken valves" called the Bethlehem or Joppa Gate. В стене, окружающей Иерусалим, с западной стороны был сделан проход, называвшийся Вифлеемскими или Яффскими воротами.
The area outside of them is one of the notable places of the city. Они были одной из достопримечательностей города.
Long before David coveted Zion there was a citadel there. Задолго до того, как Давид возжелал обосноваться на Сионе, там уже стояла цитадель.
When at last the son of Jesse ousted the Jebusite, and began to build, the site of the citadel became the northwest corner of the new wall, defended by a tower much more imposing than the old one. Когда же сын Иессе начал возведение храма, то одна стена цитадели стала северо-западным углом новой городской стены, прикрываемой башней, гораздо более мощной, чем старая.
The location of the gate, however, was not disturbed, for the reasons, most likely, that the roads which met and merged in front of it could not well be transferred to any other point, while the area outside had become a recognized market-place. Ворота же остались там, где и были, поскольку сходившиеся к этому месту дороги было не так-то просто куда-либо перенести. Пространство перед воротами стало рыночной площадью.
In Solomon's day there was great traffic at the locality, shared in by traders from Egypt and the rich dealers from Tyre and Sidon. Во дни Соломона здесь оживленно сновали и местные торговцы, и почтенные купцы из Египта, Тира и Сидона.
Nearly three thousand years have passed, and yet a kind of commerce clings to the spot. Около трех тысяч лет прошло с тех пор, но и сейчас на этом месте ключом бьет жизнь.
A pilgrim wanting a pin or a pistol, a cucumber or a camel, a house or a horse, a loan or a lentil, a date or a dragoman, a melon or a man, a dove or a donkey, has only to inquire for the article at the Joppa Gate. Если паломнику нужно купить булавку или пистолет, огурец или верблюда, дом или лошадь, взять деньги в долг или приобрести миску чечевичной похлебки, назначить свидание или найти себе драгомана, купить арбуз или человека, голубя или осла -ему только стоит назвать необходимый предмет у Яффских ворот.
Sometimes the scene is quite animated, and then it suggests, What a place the old market must have been in the days of Herod the Builder! Многие сцены, разыгрывающиеся тут, достойны кисти художника. А что творилось здесь во времена Ирода!
And to that period and that market the reader is now to be transferred. Перенесемся же с тобой, читатель, в то время и на тот рынок.
Following the Hebrew system, the meeting of the wise men described in the preceding chapters took place in the afternoon of the twenty-fifth day of the third month of the year; that is say, on the twenty-fifth day of December. По иудаистскому календарю встреча мудрецов, описанная в предыдущих главах, состоялась во второй половине двадцать пятого дня третьего месяца года, что соответствует 25 декабря.
The year was the second of the 193 d Olympiad, or the 747th of Rome; the sixty-seventh of Herod the Great, and the thirty-fifth of his reign; the fourth before the beginning of the Christian era. На дворе стоял второй год тысяча девятьсот третьей Олимпиады, или семьсот четыреста седьмой год от основания Рима, или шестьдесят седьмой год Ирода Великого, или тридцать пятый год его правления, до начала же христианской эры оставалось четыре года.
The hours of the day, by Judean custom, begin with the sun, the first hour being the first after sunrise; so, to be precise; the market at the Joppa Gate during the first hour of the day stated was in full session, and very lively. День по иудейскому обычаю начинался с восходом солнца, и первый час после его восхода считался первым часом дня; так что рынок у Яффских ворот в первый час описываемого дня уже торговал, и торговал весьма оживленно.
The massive valves had been wide open since dawn. Мощные ворота открылись с первыми лучами солнца.
Business, always aggressive, had pushed through the arched entrance into a narrow lane and court, which, passing by the walls of the great tower, conducted on into the city. Торговцы, толкаясь и оттесняя друг друга, протискивались сквозь арку ворот и располагались в узких переулочках и на уличных пятачках у большой башни, прикрывавшей вход в город.
As Jerusalem is in the hill country, the morning air on this occasion was not a little crisp. Иерусалим расположен в холмистой местности, и воздух еще хранил остатки утренней прохлады.
The rays of the sun, with their promise of warmth, lingered provokingly far up on the battlements and turrets of the great piles about, down from which fell the crooning of pigeons and the whir of the flocks coming and going. Косые лучи восходящего солнца, предвещая дневной жар, пока нежно ласкали зубчатые стены и бойницы, с которых раздавалось воркование гнездившихся там голубей.
As a passing acquaintance with the people of the Holy City, strangers as well as residents, will be necessary to an understanding of some of the pages which follow, it will be well to stop at the gate and pass the scene in review. Поскольку читателю предстоит познакомиться со многими обитателями Святого Города, как с коренными жителями, так и с приезжими, то для понимания событий, описанных далее, просто необходимо задержаться у ворот и понаблюдать разыгрывающиеся перед ними сцены.
Better opportunity will not offer to get sight of the populace who will afterwhile go forward in a mood very different from that which now possesses them. И нет лучшей возможности сделать это, чем бросить взгляд на толпу, которая с тех пор изрядно изменилась и которую уже не обуревают страсти, бушевавшие в описываемые времена.
The scene is at first one of utter confusion- confusion of action, sounds, colors, and things. It is especially so in the lane and court. Зрелище совершенно ошеломляет - своей страстью, звуками, цветами, событиями.
The ground there is paved with broad unshaped flags, from which each cry and jar and hoof-stamp arises to swell the medley that rings and roars up between the solid impending walls. A little mixing with the throng, however, a little familiarity with the business going on, will make analysis possible. Земля вымощена широкими каменными плитами различной формы, от которых отражается каждый крик, стук подков и дребезжание колес, смешиваясь с эхом от массивных каменных стен цитадели и образуя неописуемую какофонию.
Here stands a donkey, dozing under panniers full of lentils, beans, onions, and cucumbers, brought fresh from the gardens and terraces of Galilee. Вот ослик печально понурился под тяжестью корзин с чечевицей, фасолью, луком и огурцами, совсем недавно собранными в огородах и террасных садах Галилеи.
When not engaged in serving customers, the master, in a voice which only the initiated can understand, cries his stock. Nothing can be simpler than his costume- sandals, and an unbleached, undyed blanket, crossed over one shoulder and girt round the waist. Хозяин товара в ожидании покупателей нараспев выкрикивает названия привезенных им продуктов голосом, который могут понять только посвященные. На его ногах сандалии, сам он завернут в небеленый и неокрашенный кусок холста, заброшенный на одно плечо и завязанный узлом на груди.
Near-by, and far more imposing and grotesque, though scarcely as patient as the donkey, kneels a camel, raw-boned, rough, and gray, with long shaggy tufts of fox-colored hair under its throat, neck, and body, and a load of boxes and baskets curiously arranged upon an enormous saddle. Рядом покоится на подогнутых ногах серый тощий верблюд, весь избитый, с клочковатой шерстью на шее и теле, нагруженный ящиками и корзинами, притороченными к громадному седлу.
The owner is an Egyptian, small, lithe, and of a complexion which has borrowed a good deal from the dust of the roads and the sands of the desert. Его владелец - египтянин, невысокий, гибкий, своим телосложением во многом обязанный пыли дорог и пескам пустыни.
He wears a faded tarbooshe, a loose gown, sleeveless, unbelted, and dropping from the neck to the knee. На нем выцветший тарбуш, просторное одеяние без рукавов и без пояса, свободно падающее от шеи до колен.
His feet are bare. Он босоног.
The camel, restless under the load, groans and occasionally shows his teeth; but the man paces indifferently to and fro, holding the driving-strap, and all the time advertising his fruits fresh from the orchards of the Kedron- grapes, dates, figs, apples, and pomegranates. Верблюд, беспокоясь под тяжестью груза, время от времени ревет и демонстрирует зубы, но египтянин безразлично прохаживается перед ним, помахивая жезлом и непрерывно расхваливая свои фрукты, только что собранные в Кедроне, - виноград, финики, инжир, яблоки и гранаты.
At the corner where the lane opens out into the court, some women sit with their backs against the gray stones of the wall. На углу, там, где переулок выходит на неширокую площадь, сидят несколько женщин, привалившись спиной к серым камням крепостной стены.
Their dress is that common to the humbler classes of the country- a linen frock extending the full length of the person, loosely gathered at the waist, and a veil or wimple broad enough, after covering the head, to wrap the shoulders. Одежда их обычна для небогатых жителей страны - холщовое платье, облекающее женщину с головы до ног, собранное свободными складками на талии, на голову наброшен покров или плат, спускающийся до плеч.
Their merchandise is contained in a number of earthen jars, such as are still used in the East for bringing water from the wells, and some leathern bottles. Они торгуют товаром, хранящимся в глиняных кувшинах, какие доныне используются на Востоке для хранения колодезной воды, и в кожаных бурдюках.
Among the jars and bottles, rolling upon the stony floor, regardless of the crowd and cold, often in danger but never hurt, play half a dozen half-naked children, their brown bodies, jetty eyes, and thick black hair attesting the blood of Israel. Среди кувшинов и бурдюков, прямо на плитах мостовой, не обращая внимания на холодный камень и толпу, играет с полдюжины почти нагих детей; их загорелые тела, миндалевидные глаза и шапки густых волос наглядно свидетельствуют о текущей в их жилах крови сынов Израиля.
Sometimes, from under the wimples, the mothers look up, and in the vernacular modestly bespeak their trade: in the bottles "honey of grapes," in the jars "strong drink." Их матери время от времени бросают на них взгляд из-под наброшенных на головы платков и с прирожденной скромностью стараются расхваливать свой товар: разлитый в бурдюки "мед винограда" и более крепкие напитки в кувшинах.
Their entreaties are usually lost in the general uproar, and they fare illy against the many competitors: brawny fellows with bare legs, dirty tunics, and long beards, going about with bottles lashed to their backs, and shouting Их голоса едва слышны в общем шуме, они с трудом могут противостоять куда более сильным конкурентам, длиннобородым крепким парням с босыми ногами, в грязных рубахах, носящим на спине в особых коробах бутылки, нараспев выкрикивающим:
"Honey of wine! Grapes of En-Gedi!" "Сладкое вино из виноградников Эн-Гиди!"
When a customer halts one of them, round comes the bottle, and, upon lifting the thumb from the nozzle, out into the ready cup gushes the deep-red blood of the luscious berry. Когда покупатель окликает кого-нибудь из этих парней, из-за спины извлекается бутыль, от ее горлышка отводится грязный палец, и в подставленную чашу льется темно-красная кровь ароматных ягод.
Scarcely less blatant are the dealers in birds- doves, ducks, and frequently the singing bulbul, or nightingale, most frequently pigeons; and buyers, receiving them from the nets, seldom fail to think of the perilous life of the catchers, bold climbers of the cliffs; now hanging with hand and foot to the face of the crag, now swinging in a basket far down the mountain fissure. Не меньше их кричат и продавцы птиц - голубей, гусей, поющих канареек, соловьев; а также оптовые покупатели птиц, которые скупают их у птицеловов, едва ли задумываясь о всех опасностях этого промысла - ведь птицеловам приходится раскидывать свои сети высоко на скалах и утесах и спускаться в горные расщелины.
Blent with peddlers of jewelry- sharp men cloaked in scarlet and blue, top-heavy under prodigious white turbans, and fully conscious of the power there is in the lustre of a ribbon and the incisive gleam of gold, whether in bracelet or necklace, or in rings for the finger or the nose- and with peddlers of household utensils, and with dealers in wearing-apparel, and with retailers of unguents for anointing the person, and with hucksters of all articles, fanciful as well as of need, hither and thither, tugging at halters and ropes, now screaming, now coaxing, toil the venders of animals- donkeys, horses, calves, sheep, bleating kids, and awkward camels; animals of every kind except the outlawed swine. Вперемешку с торговцами драгоценностями -проворными мужчинами в цветастой одежде, с белыми тюрбанами чудовищной величины на головах, исполненными достоинства, исходящего от могущества разложенного перед ними товара: сверкающих браслетов, шейных цепочек, небольших слитков золота, - сидят продавцы домашней утвари, одежды, благовоний и притираний, шныряют всевозможные перекупщики любого товара, нужного и ненужного; торговцы животными тащат на поводках и веревках ревущую, мычащую, блеющую живность - ослов, лошадей, телят, коров, баранов, коз, неуклюжих верблюдов, словом, животных любой породы, кроме объявленных вне закона свиней.
All these are there; not singly, as described, but many times repeated; not in one place, but everywhere in the market. Все это перемешано в страшном беспорядке, рассыпано по всему рынку, повторено множество раз.
Turning from this scene in the lane and court, this glance at the sellers and their commodities, the reader has need to give attention, in the next place, to visitors and buyers, for which the best studies will be found outside the gates, where the spectacle is quite as varied and animated; indeed, it may be more so, for there are superadded the effects of tent, booth, and sook, greater space, larger crowd, more unqualified freedom, and the glory of the Eastern sunshine. Оторвавшись от сцен, разыгрывающихся в переулках и на уличных пятачках, от продавцов и их товара, читателю теперь стоит обратить свое внимание на праздношатающихся посетителей и покупателей. Сделать это лучше всего перед воротами, где зрелище наиболее разнообразное и оживленное, поскольку его обогащают обилием красок и эффектов раскинувшиеся шатры, палатки, навесы, куда большее пространство, множество народа, ничем не стесненная свобода и великолепие солнечного Востока.
Chapter 7 Глава 7 Характерные типажи у Яффских ворот
Let us take our stand by the gate, just out of the edge of the currents- one flowing in, the other out- and use our eyes and ears awhile. Так займем же нашу позицию рядом с воротами, чуть в стороне от потока людей - входящих и выходящих из города - и окунемся в кипящую здесь жизнь.
In good time! И как вовремя!
Here come two men of a most noteworthy class. Вот идут двое мужчин весьма примечательной внешности.
"Gods! - О боги!
How cold it is!" says one of them, a powerful figure in armor; on his head a brazen helmet, on his body a shining breastplate and skirts of mail. "How cold it is! До чего же холодно! - говорит один из них, мощный человек, облаченный в доспехи; на его голове бронзовый шлем, на груди ярко сверкает нагрудник кирасы, из-под которого ниже пояса спускается кольчуга. - Какой холод!
Dost thou remember, my Caius, that vault in the Comitium at home which the flamens say is the entrance to the lower world? Ты помнишь, мой Кай, тот склеп у нас в Комитиуме, о котором говорят, что это вход в нижний мир?
By Pluto! I could stand there this morning, long enough at least to get warm again!" Клянусь Плутоном, я с удовольствием постоял бы сегодня утром в том склепе, чтобы согреться!
The party addressed drops the hood of his military cloak, leaving bare his head and face, and replies, with an ironic smile, Тот, к кому были обращены эти слова, отбросил назад капюшон военной накидки, обнажая голову и лицо, и с иронической улыбкой ответил:
"The helmets of the legions which conquered Mark Antony were full of Gallic snow; but thou- ah, my poor friend!- thou hast just come from Egypt, bringing its summer in thy blood." - Шлемы легионов, которые победил Марк Антоний, были полны снегом Галлии; но ты -ах, мой бедный друг! - ты только что прибыл из Египта и принес в своей крови тамошнее лето.
And with the last word they disappear through the entrance. С этими словами друзья исчезают в воротах.
Though they had been silent, the armor and the sturdy step would have published them Roman soldiers. Хотя мы больше не можем их слышать, их доспехи и тяжелые шаги не оставляют сомнения в том, что это римские солдаты.
From the throng a Jew comes next, meager of frame, round-shouldered, and wearing a coarse brown robe; over his eyes and face, and down his back, hangs a mat of long, uncombed hair. Затем взгляд выхватывает в толпе еврея, тощего, с покатыми плечами, одетого в грубую коричневую рубаху; на его лоб, лицо, шею падают спутанные нечесаные волосы.
He is alone. Он идет один.
Those who meet him laugh, if they do not worse; for he is a Nazarite, one of a despised sect which rejects the books of Moses, devotes itself to abhorred vows, and goes unshorn while the vows endure. Встречные при виде его презрительно улыбаются, а то и плюются; поскольку он Назорей, один из членов презираемой всеми секты, которые отвергают закон Моисея, дают отвратительные обеты и не стригутся, пока эти обеты не выполнят.
As we watch his retiring figure, suddenly there is a commotion in the crowd, a parting quickly to the right and left, with exclamations sharp and decisive. Пока мы провожаем взглядом его удаляющуюся фигуру, в толпе вдруг начинается какая-то суматоха, люди раздаются вправо и влево, что-то громко выкрикивая.
Then the cause comes- a man, Hebrew in feature and dress. Затем появляется и виновник этой суматохи -мужчина-иудей, судя по наружности и одежде.
The mantle of snow-white linen, held to his head by cords of yellow silk, flows free over his shoulders; his robe is richly embroidered, a red sash with fringes of gold wraps his waist several times. Накидка из снежно-белой льняной ткани, удерживаемая на голове шнуром желтого шелка, ниспадает ему на плечи, рубаха его украшена богатой вышивкой; красный кушак с позолоченной бахромой несколько раз обвивается вокруг его пояса.
His demeanor is calm; he even smiles upon those who, with such rude haste, make room for him. Он шествует невозмутимо, едва улыбаясь тем, кто, толкаясь, поспешно уступает ему дорогу.
A leper? Неужели прокаженный?
No, he is only a Samaritan. Нет, это самаритянин.
The shrinking crowd, if asked, would say he is a mongrel- an Assyrian- whose touch of the robe is pollution; from whom, consequently, an Israelite, though dying, might not accept life. Если спросить о нем какого-нибудь стиснутого толпой человека, тот ответит, что это полукровка-ассириец, даже прикосновение к одежде которого оскверняет; от которого истинный сын Израиля, даже умирая, не примет никакой помощи.
In fact, the feud is not of blood. На самом же деле древняя вражда не имеет никакого отношения к текущей в жилах крови.
When David set his throne here on Mount Zion, with only Judah to support him, the ten tribes betook themselves to Shechem, a city much older, and, at that date, infinitely richer in holy memories. Когда Давид утвердил свой трон на Сионе, то его поддержало в этом только племя иудеев; десять же других племен перебрались в Сихем, в город куда более древний и в то время гораздо более богатый своей священной историей.
The final union of the tribes did not settle the dispute thus begun. Когда же "колена Израелевы" в конце концов объединились, это не положило конца начавшемуся тогда спору.
The Samaritans clung to their tabernacle on Gerizim, and, while maintaining its superior sanctity, laughed at the irate doctors in Jerusalem. Самаритяне остались верны своей скинии на холме Герицим и, отстаивая ее превосходящую все святость, только смеялись над разгневанными теологами Иерусалима.
Time brought no assuagement of the hate. Время не охладило страсти.
Under Herod, conversion to the faith was open to all the world except the Samaritans; they alone were absolutely and forever shut out from communion with Jews. При Ироде в споре о вере приняли участие все народы, кроме самаритян; они единственные раз и навсегда прервали какое бы то ни было общение с иудеями.
As the Samaritan goes in under the arch of the gate, out come three men so unlike all whom we have yet seen that they fix our gaze, whether we will or not. Когда самаритянин скрывается под аркой ворот, оттуда появляются трое человек, столь непохожие на всех, кого мы до сих пор видели, что наш взгляд сам собой останавливается на них.
They are of unusual stature and immense brawn; their eyes are blue, and so fair is their complexion that the blood shines through the skin like blue pencilling; their hair is light and short; their heads, small and round, rest squarely upon necks columnar as the trunks of trees. Это люди необычайно крепкого сложения и огромной силы; у них голубые глаза и столь чистая кожа, что вены просвечивают сквозь нее голубоватыми прожилками; светлые волосы коротко острижены. Головы их, небольшие и круглые, гордо покоятся на мощных шеях, напоминающих ствол дерева.
Woollen tunics, open at the breast, sleeveless and loosely girt, drape their bodies, leaving bare arms and legs of such development that they at once suggest the arena; and when thereto we add their careless, confident, insolent manner, we cease to wonder that the people give them way, and stop after they have passed to look at them again. Шерстяные туники, открытые на груди, без рукавов и свободно подпоясанные, облегают их тела, позволяя видеть обнаженные руки и ноги столь могучего сложения, что в голову нам тут же приходит мысль об арене; а когда вдобавок ко всему мы обращаем внимание на их беззаботную, уверенную и даже дерзкую манеру поведения, то перестаем удивляться тому, что окружающие уступают им дорогу и, останавливаясь, смотрят им вслед.
They are gladiators- wrestlers, runners, boxers, swordsmen; professionals unknown in Judea before the coming of the Roman; fellows who, what time they are not in training, may be seen strolling through the king's gardens or sitting with the guards at the palace gates; or possibly they are visitors from Caesarea, S?baste, or Jericho; in which Herod, more Greek than Jew, and with all a Roman's love of games and bloody spectacles, has built vast theaters, and now keeps schools of fighting-men, drawn, as is the custom, from the Gallic provinces or the Slavic tribes on the Danube. Эти люди - гладиаторы, цирковые бойцы, сражающиеся голыми руками или с мечом на арене, профессионалы, незнаемые в Иудее до появления здесь римлян; парни, которых в часы, свободные от тренировок, можно увидеть гуляющими в Царских садах или сидящими рядом со стражниками у входов во дворец; возможно, впрочем, что они здесь наездом из Цесареи, Себастии или Иерихона; где Ирод, в большей степени грек, нежели иудей, со всей римской страстью к играм и кровавым зрелищам построил цирки и организовал школы гладиаторов, набранных, согласно обычаям, из галльских провинций или славянских племен по течению Дануби.
"By Bacchus!" says one of them, drawing his clenched hand to his shoulder, "their skulls are not thicker than eggshells." - Клянусь Вакхом! - говорит один из них, поднимая сжатую в кулак руку к плечу. - Да у них кости не толще яичной скорлупы.
The brutal look which goes with the gesture disgusts us, and we turn happily to something more pleasant. Жестокий взгляд, последовавший за вполне определенным жестом, вызывает у нас отвращение и заставляет обратить внимание на что-нибудь более приятное.
Opposite us is a fruit-stand. Прямо напротив нас - ларек торговца фруктами.
The proprietor has a bald head, a long face, and a nose like the beak of a hawk. Его владелец примечателен лысой головой, вытянутым лицом и носом, напоминающим клюв ястреба.
He sits upon a carpet spread upon the dust; the wall is at his back; overhead hangs a scant curtain, around him, within hand's reach and arranged upon little stools, lie osier boxes full of almonds, grapes, figs, and pomegranates. Он сидит на коврике, разостланном прямо на земле, прислонясь спиной к стене; над его головой пристроен небольшой клочок материи, почти не дающий тени; вокруг него, на расстоянии вытянутой руки, на невысоких подставках расставлены плетеные корзины, полные миндаля, винограда, инжира и гранатов.
To him now comes one at whom we cannot help looking, though for another reason than that which fixed our eyes upon the gladiators; he is really beautiful- a beautiful Greek. Вот сейчас к нему подошел один из тех людей, от которых трудно оторвать взгляд, хотя и по другой причине, чем в случае с гладиаторами: этот покупатель - красивый грек.
Around his temples, holding the waving hair, is a crown of myrtle, to which still cling the pale flowers and half ripe berries. Вокруг его головы, придерживая вьющиеся волосы, красуется миртовый венок с полузавядшими цветками и полусозревшими ягодами.
His tunic, scarlet in color, is of the softest woollen fabric; below the girdle of buff leather, which is clasped in front by a fantastic device of shining gold, the skirt drops to the knee in folds heavy with embroidery of the same royal metal; a scarf, also woollen, and of mixed white and yellow, crosses his throat and falls trailing at his back; his arms and legs, where exposed, are white as ivory, and of the polish impossible except by perfect treatment with bath, oil, brushes, and pincers. Алая туника, сшитая из тончайшей шерстяной ткани, схвачена на талии поясом из буйволовой кожи с пряжкой в виде какого-то фантастического зверя, сделанной из чистого золота; подол туники украшен вышивкой из этого же царского металла; шейный платок, тоже из тончайшей шерсти, охватывает шею и заброшен на спину; руки и ноги грека напоминают слоновую кость своим цветом и гладкостью, что невозможно без усердного ухода за их кожей в бане с помощью масла, щеток и пинцетов.
The dealer, keeping his seat, bends forward, and throws his hands up until they meet in front of him, palm downwards and fingers extended. Продавец, не вставая с места, подается вперед и выбрасывает свои руки вверх перед собой, ладонями вниз.
"What hast thou, this morning, O son of Paphos?" says the young Greek, looking at the boxes rather than at the Cypriote. "I am hungry. What hast thou for breakfast?" - Что есть у тебя нынешним утром, о сын Пафоса? - произносит юный грек, смотря, однако, больше на корзины, чем на киприота. - Что ты можешь предложить мне на завтрак?
"Fruits from the Pedius- genuine- such as the singers of Antioch take of mornings to restore the waste of their voices," the dealer answers, in a querulous nasal tone. - Фрукты из Педиуса - самые настоящие -те, с которых певцы из Антиохии начинают утро, чтобы восстановить сладость своего голоса, -гнусавым голосом ворчливо отвечает торговец.
"A fig, but not one of thy best, for the singers of Antioch!" says the Greek. "Thou art a worshiper of Aphrodite, and so am I, as the myrtle I wear proves; therefore I tell thee their voices have the chill of a Caspian wind. - Инжир, но не из лучших, как раз для певцов из Антиохии, - говорит грек. - Ты поклоняешься Афродите, как и я, и это доказывает миртовый венок, которым я увенчан; поэтому я могу сказать тебе, что в их голосах чувствуется холод каспийских ветров.
Seest thou this girdle?- a gift of the mighty Salome- " Ты видишь этот венок? Это дар могущественной Саломеи...
"The king's sister!" exclaims the Cypriote, with another salaam. - Сестры царя! - восклицает грек, снова почтительно кланяясь.
"And of royal taste and divine judgment. - Да, и она обладает царственным вкусом и божественной мудростью.
And why not? Почему бы и нет?
She is more Greek than the king. Ведь в ней куда больше греческого, чем в царе.
But- my breakfast! Но - мой завтрак?
Here is thy money- red coppers of Cyprus. Вот твои деньги - медные монеты Кипра.
Give me grapes, and- " Дай же мне винограда и...
"Wilt thou not take the dates also?" - Почему бы тебе не взять еще и фиников?
"No, I am not an Arab." - Нет уж, я не араб.
"Nor figs?" - Тогда инжира?
"That would be to make me a Jew. - Боюсь стать евреем.
No, nothing but the grapes. Нет, только винограда.
Never waters mixed so sweetly as the blood of the Greek and the blood of the grape." Его сок живителен для греческой крови.
The singer in the grimed and seething market, with all his airs of the court, is a vision not easily shut out of mind by such as see him; as if for the purpose, however, a person follows him challenging all our wonder. Придворный певец в гуще крикливой рыночной толпы представляет собой довольно редкое зрелище, которое непросто выбросить из памяти; но идущий за ним человек тоже приводит нас в изумление.
He comes up the road slowly, his face towards the ground; at intervals he stops, crosses his hands upon his breast, lengthens his countenance, and turns his eyes towards heaven, as if about to break into prayer. Он медленно шествует в толпе, опустив взор вниз; время от времени останавливается, складывает руки на груди, вытягивается и возводит очи горе, словно намереваясь вознести молитву Небесам.
Nowhere, except in Jerusalem, can such a character be found. Такое невозможно увидеть нигде, кроме Иерусалима.
On his forehead, attached to the band which keeps the mantle in place, projects a leathern case, square in form; another similar case is tied by a thong to the left arm; the borders of his robe are decorated with deep fringe; and by such signs- the phylacteries, the enlarged borders of the garment, and the savor of intense holiness pervading the whole man- we know him to be a Pharisee, one of an organization (in religion a sect, in politics a party) whose bigotry and power will shortly bring the world to grief. На лбу этого человека держится квадратная кожаная коробочка, прикрепленная к ремешку накидки; другая такая же коробочка привязана ремешком к его левой руке; края его рубахи отделаны бахромой и украшены особыми знаками - филактериями. По исходящему от человека ощущению чрезвычайной набожности мы безошибочно узнаем фарисея, одного из членов организации (секты в религии и партии в политике), чей фанатизм и нетерпимость вскоре принесут миру множество бед.
The densest of the throng outside the gate covers the road leading off to Joppa. За городскими воротами толпа гуще всего на дороге, ведущей в Яффу.
Turning from the Pharisee, we are attracted by some parties who, as subjects of study, opportunely separate themselves from the motley crowd. Насмотревшись на фарисея, мы обращаем свое внимание на две группы людей, которые резко выделяются из окружающей пестрой толпы.
First among them a man of very noble appearance-clear, healthful complexion; bright black eyes; beard long and flowing, and rich with unguents; apparel well-fitting, costly, and suitable for the season. В центре одной такой группы находится человек благородной наружности - дородного сложения, с яркими черными глазами, длинной вьющейся бородой, блестящей от умащений, облаченный в хорошо сшитую, дорогую одежду по времени года.
He carries a staff, and wears, suspended by a cord from his neck, a large golden seal. В руке он держит жезл, а на груди его покоится большой золотой знак, висящий на шнурке на его шее.
Several servants attend him, some of them with short swords stuck through their sashes; when they address him, it is with the utmost deference. Человека сопровождают несколько слуг, вооруженных короткими мечами, заткнутыми за пояс; обращаются они к этому человеку чрезвычайно почтительно.
The rest of the party consists of two Arabs of the pure desert stock; thin, wiry men, deeply bronzed, and with hollow cheeks, and eyes of almost evil brightness; on their heads red tarbooshes; over their abas, and wrapping the left shoulder and the body so as to leave the right arm free, brown woollen haicks, or blankets. Еще одна группа - это двое арабов: худые, жилистые, сильно загорелые, с ввалившимися щеками, на головах у них красные тарбуши, одеты они в аба, поверх которых наброшены шерстяные хайксы - нечто вроде одеял, оставляющих свободными правое плечо и руку.
There is loud chaffering, for the Arabs are leading horses and trying to sell them; and, in their eagerness, they speak in high, shrill voices. Здесь идет жаркая и громкая торговля, потому что арабы привели коней на продажу и изо всех сил расхваливают их сейчас высокими крикливыми голосами.
The courtly person leaves the talking mostly to his servants; occasionally he answers with much dignity; directly, seeing the Cypriote, he stops and buys some figs. Придворный не снисходит до торговли, предоставляя это своим слугам; порой он важно произносит пару слов; увидев киприота, останавливается и сам покупает несколько смокв.
And when the whole party has passed the portal, close after the Pharisee, if we betake ourselves to the dealer in fruits, he will tell, with a wonderful salaam, that the stranger is a Jew, one of the princes of the city, who has travelled, and learned the difference between the common grapes of Syria and those of Cyprus, so surpassingly rich with the dews of the sea. Когда он со своей свитой скрывается за порталом ворот, мы, обратясь к торговцу фруктами, можем узнать после очередного восточного приветствия, что это иудей, один из отцов города, который много путешествовал и понимает разницу между обычным сирийским виноградом и лозой Кипра, гораздо более напоенной росой моря.
And so, till towards noon, sometimes later, the steady currents of business habitually flow in and out of the Joppa Gate, carrying with them every variety of character; including representatives of all the tribes of Israel, all the sects among whom the ancient faith has been parcelled and refined away, all the religious and social divisions, all the adventurous rabble who, as children of art and ministers of pleasure, riot in the prodigalities of Herod, and all the peoples of note at any time compassed by the Caesars and their predecessors, especially those dwelling within the circuit of the Mediterranean. Вот так, вплоть до полудня, а иногда и позже, течет через Яффские ворота густой поток покупателей: представителей всех "колен Израилевых", членов всех возможных сект, которые расчленили и растащили по кусочкам древнюю веру своего народа; всех религиозных и социальных групп, всех тех проходимцев и авантюристов, кто, как дети искусств и служители наслаждений, бунтовали во дни расточительств Ирода; всех народов, населяющих побережье Средиземного моря.
In other words, Jerusalem, rich in sacred history, richer in connection with sacred prophecies- the Jerusalem of Solomon, in which silver was as stones, and cedars as the sycamores of the vale- had come to be but a copy of Rome, a center of unholy practises, a seat of pagan power. Другими словами, Иерусалим, богатый священной историей, упомянутый во многих святых пророчествах, Иерусалим Соломона, в котором серебро было подобно камню, а кедры -сикоморам долин, стал теперь подобием Рима, центром отнюдь не святых дел, местопребыванием языческой власти.
A Jewish king one day put on priestly garments, and went into the Holy of Holies of the first temple to offer incense, and he came out a leper; but in the time of which we are reading, Pompey entered Herod's temple and the same Holy of Holies, and came out without harm, finding but an empty chamber, and of God not a sign. Некогда царь Иудеи, набросив на себя жреческое одеяние и осмелившись войти в Святая Святых первого храма, чтобы воскурить там ладан, вышел оттуда прокаженным; но в описываемое нами время Помпей посетил храм Ирода и вошел в Святая Святых, не найдя там ничего, кроме пустоты без какого бы то ни было знака Божественного присутствия.
Chapter 8 Глава 8 Иосиф и Мария направляются в Вифлеем
The reader is now besought to return to the court described as part of the market at the Joppa Gate. А теперь, читатель, давай вернемся на тот участок двора, который был описан как часть рынка у Яффских ворот.
It was the third hour of the day, and many of the people had gone away; yet the press continued without apparent abatement. Шел уже третий час дня, и многие из покупателей разошлись по домам, но толчея нисколько не ослабела.
Of the new-comers, there was a group over by the south wall, consisting of a man, a woman, and a donkey, which requires extended notice. Среди вновь появившихся здесь посетителей группа у южной стены храма, состоящая из мужчины, женщины и ослика, заслуживает особенно пристального внимания.
The man stood by the animal's head, holding a leading-strap, and leaning upon a stick which seemed to have been chosen for the double purpose of goad and staff. Мужчина держит в одной руке поводья, а другой опирается на палку, вполне пригодную как для погоняния ослика, так и в качестве посоха.
His dress was like that of the ordinary Jews around him, except that it had an appearance of newness. Одежда его не отличается от одеяния любого из проходящих мимо евреев, за исключением того, что кажется поновее.
The mantle dropping from his head, and the robe or frock which clothed his person from neck to heel, were probably the garments he was accustomed to wear to the synagogue on Sabbath days. Г олова его покрыта накидкой, а в рубахе, облекающей тело с головы до пят, он скорее всего привык посещать синагогу по субботам.
His features were exposed, and they told of fifty years of life, a surmise confirmed by the gray that streaked his otherwise black beard. Черты его лица позволяют дать ему лет пятьдесят, что подтверждается и сединой, обильно пробивающейся в его черной бороде.
He looked around him with the half-curious, half-vacant stare of a stranger and provincial. Он оглядывается по сторонам с любопытствующим и в то же время отсутствующим выражением на лице, которое выдает в нем чужака и провинциала.
The donkey ate leisurely from an armful of green grass, of which there was an abundance in the market. Ослик неторопливо жует пук свежей травы, которая в изобилии продается здесь на рынке.
In its sleepy content, the brute did not admit of disturbance from the bustle and clamor about; no more was it mindful of the woman sitting upon its back in a cushioned pillion. Его явно не смущают ни царящие вокруг шум и толчея, ни женщина, сидящая на седельной подушке у него на спине.
An outer robe of dull woollen stuff completely covered her person, while a white wimple veiled her head and neck. Верхняя рубашка из серой шерстяной ткани полностью скрывает фигуру женщины, голова ее покрыта белоснежным платом, спускающимся на шею и плечи.
Once in a while, impelled by curiosity to see or hear something passing, she drew the wimple aside, but so slightly that the face remained invisible. Время от времени, не в силах преодолеть любопытство, женщина чуть сдвигает плат, чтобы посмотреть, что происходит вокруг, однако не настолько, чтобы нам удалось разглядеть ее.
At length the man was accosted. Неожиданно человек с осликом слышит обращенный к нему вопрос:
"Are you not Joseph of Nazareth?" -Тыне Иосиф из Назарета?
The speaker was standing close by. Спросивший это останавливается рядом с провинциалом.
"I am so called," answered Joseph, turning gravely around; "And you- ah, peace be unto you! my friend, Rabbi Samuel!" - Так меня и зовут, - отвечает Иосиф, недоуменно поворачиваясь.- Но кто будешь... о, мир тебе! друг мой, рабби Самуил!
"The same give I back to you." - И тебе того же.
The Rabbi paused, looking at the woman, then added, Рабби, помедлив, бросает взгляд на женщину и добавляет:
"To you, and unto your house and all your helpers, be peace." - Мир тебе, всему твоему дому и твоим помощникам.
With the last word, he placed one hand upon his breast, and inclined his head to the woman, who, to see him, had by this time withdrawn the wimple enough to show the face of one but a short time out of girlhood. С последними словами он прижимает руку к груди и кланяется женщине, которая, чтобы взглянуть на него, на этот раз сдвигает плат чуть больше, позволяя увидеть ее почти еще совсем девичье личико.
Thereupon the acquaintances grasped right hands, as if to carry them to their lips; at the last moment, however, the clasp was let go, and each kissed his own hand, then put its palm upon his forehead. После этого следует церемониал знакомства: рабби и женщина берут друг друга за правую руку, словно бы поднося их к губам, но в последнюю секунду, однако, пальцы их размыкаются, и каждый целует свою собственную руку, прижимая после этого пальцы ко лбу.
"There is so little dust upon your garments," the Rabbi said, familiarly, "that I infer you passed the night in this city of our fathers." - Одежда твоя почти не запылилась, - довольно фамильярно замечает рабби, - так что, насколько я понимаю, ночь вы провели в городе твоих отцов.
"No," Joseph replied, "as we could only make Bethany before the night came, we stayed in the khan there, and took the road again at daybreak." - Нет, - отвечает Иосиф. - Мы добрались до Вифинии только поздно вечером, переночевали в тамошнем караван-сарае и с первыми лучами солнца снова пустились в путь.
"The journey before you is long, then- not to Joppa, I hope." - Дорога вам предстоит неблизкая - надеюсь, не в Яффу?
"Only to Bethlehem." - Только до Вифлеема.
The countenance of the Rabbi, theretofore open and friendly, became lowering and sinister, and he cleared his throat with a growl instead of a cough. Лицо рабби, до этого открытое и дружеское, сразу же изменилось, став мрачным и строгим.
"Yes, yes- I see," he said. "You were born in Bethlehem, and wend thither now, with your daughter, to be counted for taxation, as ordered by Caesar. - Да, да, я понимаю, - произнес он. - Ты ведь родился в Вифлееме и идешь теперь туда со своей дочерью, чтобы по приказу Цезаря быть занесенным в списки налогоплательщиков.
The children of Jacob are as the tribes in Egypt were-only they have neither a Moses nor a Joshua. Сыновья Иакова живут теперь как во времена египетского рабства - только у них нет ни Моисея, ни Иошуа.
How are the mighty fallen!" Как же низко они пали!
Joseph answered, without change of posture or countenance, Не пошевелившись и не изменив выражения лица, Иосиф ответил:
"The woman is not my daughter." - Женщина эта не дочь мне.
But the Rabbi clung to the political idea; and he went on, without noticing the explanation, Но рабби никак не мог оторваться от политики; он продолжал, не обратив на слова Иосифа никакого внимания:
"What are the Zealots doing down in Galilee?" - А для чего же еще зелоту тащиться в Галилею?
"I am a carpenter, and Nazareth is a village," said Joseph, cautiously. "The street on which my bench stands is not a road leading to any city. - Я всего лишь плотник, а Назарет - деревня, -осторожно ответил на это Иосиф. - Улица, на которой стоит моя мастерская, не ведет ни к какому из городов.
Hewing wood and sawing plank leave me no time to take part in the disputes of parties." Строгание досок и тесание столбов не оставляют мне времени для споров о вере.
"But you are a Jew," said the Rabbi, earnestly. "You are a Jew, and of the line of David. - Но ты же иудей, - серьезно произнес рабби. -Ты иудей, и род твой восходит к Давиду.
It is not possible you can find pleasure in the payment of any tax except the shekel given by ancient custom to J?hovah." Не может быть, чтобы ты был готов платить другие подати, кроме шекеля на храм, по древнему закону Иеговы.
Joseph held his peace. Иосиф продолжал хранить спокойствие.
"I do not complain," his friend continued, "of the amount of the tax- a denarius is a trifle. - Я отнюдь не жалуюсь, - продолжал его друг, -на размер этой подати - один денарий - сущий пустяк.
Oh no! Но!
The imposition of the tax is the offense. Позорно само обложение этим налогом.
And, besides, what is paying it but submission to tyranny? Да и кроме того, уплата этого налога есть не что иное, как покорность тирании.
Tell me, is it true that Judas claims to be the Messiah? Скажи мне - вправду ли Иуда утверждает, что он и есть мессия?
You live in the midst of his followers." Ведь ты жил среди его приверженцев.
"I have heard his followers say he was the Messiah," Joseph replied. - Мне доводилось слышать, как его последователи называли его мессией, - отвечал Иосиф.
At this point the wimple was drawn aside, and for an instant the whole face of the woman was exposed. При этих его словах белый плат сдвинулся чуть больше, нежели ранее, и на мгновение выглянуло все лицо девушки.
The eyes of the Rabbi wandered that way, and he had time to see a countenance of rare beauty, kindled by a look of intense interest; then a blush overspread her cheeks and brow, and the veil was returned to its place. Взор рабби был как раз направлен в ту сторону, и ему удалось увидеть черты лица редкостной красоты, на котором был написан искренний интерес; затем лицо это порозовело, и плат вернулся на свое место.
The politician forgot his subject. Политикан тут же забыл все свои рассуждения.
"Your daughter is comely," he said, speaking lower. - Твоя дочь весьма привлекательна, - заметил он, понизив голос.
"She is not my daughter," Joseph repeated. - Она не дочь мне, - повторил свои слова Иосиф.
The curiosity of the Rabbi was aroused; seeing which, the Nazarene hastened to say further, На лице рабби отразилось такое изумление, что назаретянин поспешил добавить:
"She is the child of Joachim and Anna of Bethlehem, of whom you have at least heard, for they were of great repute- " - Она дочь Иоакима и Анны из Вифлеема, о которых тебе по крайней мере доводилось слышать, поскольку это весьма почтен...
"Yes," remarked the Rabbi, deferentially, "I know them. - Да, - рабби почтительно склонил голову, - я их знаю.
They were lineally descended from David. Род их восходит к Давиду.
I knew them well." Я хорошо с ними знаком.
Well, they are dead now," the Nazarene proceeded. "They died in Nazareth. - Ну так вот, они умерли, - продолжал назаретянин. - Умерли в Назарете.
Joachim was not rich, yet he left a house and garden to be divided between his daughters Marian and Mary. Иоаким не был богат, но все же он оставил в наследство дом и сад, которые должны быть разделены между их дочерьми Маркам и Марией.
This is one of them; and to save her portion of the property, the law required her to marry her next of kin. Это одна из них; и, чтобы спасти свою часть наследства, она должна быть замужем за ближайшим родственником.
She is now my wife." Теперь она моя жена.
"And you were- " -Так ты доводишься...
"Her uncle." - Ей дядей.
"Yes, yes! - Понимаю.
And as you were both born in Bethlehem, the Roman compels you to take her there with you to be also counted." The Rabbi clasped his hands, and looked indignantly to heaven, exclaiming, "The God of Israel still lives! И коль скоро вы оба родились в Вифлееме, римляне потребовали, чтобы ты пришел вместе с ней для переписи. - Рабби всплеснул руками и в негодовании возвел очи горе: - Но Бог Израиля еще жив.
The vengeance is his!" Настанет день Его отмщения!
With that he turned and abruptly departed. С этими словами он повернулся и быстро зашагал прочь.
A stranger near by, observing Joseph's amazement, said, quietly, Стоявший рядом прохожий, заметив изумление Иосифа, негромко произнес:
"Rabbi Samuel is a zealot. - Рабби Самуил - зелот.
Judas himself is not more fierce." Сам Иуда не столь жесток.
Joseph, not wishing to talk with the man, appeared not to hear, and busied himself gathering in a little heap the grass which the donkey had tossed abroad; after which he leaned upon his staff again, and waited. Иосиф, не желая вступать в разговор с незнакомцем, ничего не ответил и принялся поправлять охапку травы, которую растрепал ослик; затем он снова оперся на палку и замер в ожидании.
In another hour the party passed out the gate, and, turning to the left, took the road into Bethlehem. Примерно через час вся троица вышла из ворот и, повернув налево, двинулась по дороге, ведущей в Вифлеем.
The descent into the valley of Hinnom was quite broken, garnished here and there with straggling wild olive-trees. Спуск в долину был нелегок, движению мешали росшие тут и там дикие оливковые деревья.
Carefully, tenderly, the Nazarene walked by the woman's side, leading-strap in hand. Назаретянин шел рядом с женщиной, внимательно и осторожно ведя в поводу ослика.
On their left, reaching to the south and east round Mount Zion, rose the city wall, and on their right the steep prominences which form the western boundary of the valley. Слева от них возвышались южный и восточный склоны Сионского холма с городской стеной поверху, крутой обрыв справа обозначал собой западную границу долины.
Slowly they passed the Lower Pool of Gihon, out of which the sun was fast driving the lessening shadow of the royal hill; slowly they proceeded, keeping parallel with the aqueduct from the Pools of Solomon, until near the site of the country-house on what is now called the Hill of Evil Counsel; there they began to ascend to the plain of Rephaim. Медленно они миновали Нижний пруд, где под лучами поднимавшегося все выше солнца быстро сжималась тень царского холма, затем двинулись вдоль акведука, выходившего из Прудов Соломона, пока не приблизились к месту расположения деревенского дома, ныне известного как холм Совета Нечестивых; отсюда они начали подниматься на равнину Рефаима.
The sun streamed garishly over the stony face of the famous locality, and under its influence Mary, the daughter of Joachim, dropped the wimple entirely, and bared her head. Солнце заливало ослепительным светом каменистое плато, и Мария, дочь Иоакима, сдвинула плат на плечи, обнажив голову.
Joseph told the story of the Philistines surprised in their camp there by David. Иосиф рассказывал ей историю филистимлян, захваченных в этих местах врасплох в своем лагере Давидом.
He was tedious in the narrative, speaking with the solemn countenance and lifeless manner of a dull man. Он однообразно бормотал, храня торжественное выражение на лице, безжизненным тоном старого зануды.
She did not always hear him. Временами она его даже не слышала.
Wherever on the land men go, and on the sea ships, the face and figure of the Jew are familiar. Всюду, где по земле ходят люди, а по морю -корабли, всем знакома фигура и лицо еврея.
The physical type of the race has always been the same; yet there have been some individual variations. Физический тип этого народа никогда не менялся, хотя всегда были индивидуальные вариации.
"Now he was ruddy, and withal of a beautiful countenance, and goodly to look to." "Он был румян, с прекрасными чертами лица и красив на вид".
Such was the son of Jesse when brought before Samuel. Таким был сын Иессея, поставленный перед Самуилом.
The fancies of men have been ever since ruled by the description. Пристрастия людей с тех самых пор определяются этим описанием.
Poetic license has extended the peculiarities of the ancestor to his notable descendants. Поэтическая вольность распространяет присвоенное предшественниками на их замечательных наследников.
So all our ideal Solomons have fair faces, and hair and beard chestnut in the shade, and of the tint of gold in the sun. Such, we are also made believe, were the locks of Absalom the beloved. Все наши идеальные Давиды имеют прекрасные лица, волосы и бороду цвета каштана, отливающую золотом на солнце.
And, in the absence of authentic history, tradition has dealt no less lovingly by her whom we are now following down to the native city of the ruddy king. И точно так же, при отсутствии достоверных исторических свидетельств, традиция не менее любовно относится к дочерям этого народа, и в особенности к той, за которой мы последуем сейчас.
She was not more than fifteen. Ей было не менее пятнадцати лет.
Her form, voice, and manner belonged to the period of transition from girlhood. Формы ее тела, голос и поведение -все свидетельствовало о переходе от девичества к состоянию взрослой женщины.
Her face was perfectly oval, her complexion more pale than fair. Лицо ее имело чудесную овальную форму; сложения она была скорее хрупкого, чем прекрасного.
The nose was faultless; the lips, slightly parted, were full and ripe, giving to the lines of the mouth warmth, tenderness, and trust; the eyes were blue and large, and shaded by drooping lids and long lashes; and, in harmony with all, a flood of golden hair, in the style permitted to Jewish brides, fell unconfined down her back to the pillion on which she sat. Безупречный нос, пухлые, но четких очертаний губы придавали линиям ее рта теплоту, нежность и доверчивость; опущенные веки с длинными ресницами бросали тени на большие голубые глаза; и в чудесной гармонии со всем этим волна золотых волос, уложенная так, как считалось дозволенным для иудейских невест, спускалась до седельной подушки на спине ослика.
The throat and neck had the downy softness sometimes seen which leaves the artist in doubt whether it is an effect of contour or color. Затылок и горло ее обладали такой нежностью, которая порой вводит в замешательство даже художников - быть может, всему виной солнечные лучи, играющие на волосах и тонкой коже?
To these charms of feature and person were added others more indefinable- an air of purity which only the soul can impart, and of abstraction natural to such as think much of things impalpable. К этому очарованию внешности и личности примешивалось и другое, не столь просто определяемое: атмосфера чистоты, которую могут придать только чистейшая душа, и отрешенность, погруженность в мысли о предметах, непостижимых для понимания.
Often, with trembling lips, she raised her eyes to heaven, itself not more deeply blue; often she crossed her hands upon her breast, as in adoration and prayer; often she raised her head like one listening eagerly for a calling voice. Часто, с трепещущими губами, она поднимала глаза к небесам, уже потерявшим свой глубокий синий цвет; то и дело складывала руки на груди, словно в восторге благоговения и молитвы; порой склоняла голову слегка набок, как будто вслушиваясь в что-то говорящий ей голос.
Now and then, midst his slow utterances, Joseph turned to look at her, and, catching the expression kindling her face as with light, forgot his theme, and with bowed head, wondering, plodded on. И когда Иосиф, прервав свое медлительное бормотание, поворачивался, чтобы взглянуть на нее, то, заметив выражение ее лица, словно освещенного изнутри, забывал свой рассказ и, удивляясь, опускал голову.
So they skirted the great plain, and at length reached the elevation Mar Elias; from which, across a valley, they beheld Bethlehem, the old, old House of Bread, its white walls crowning a ridge, and shining above the brown scumbling of leafless orchards. Так они пересекли большое плато и приблизились наконец к возвышенности Мар-Элиас, откуда, на другой стороне долины, их взору предстал Вифлеем, древний Дом Хлеба. Его белые стены возвышались на гребне холмов, сияя над жухлой зеленью садов.
They paused there, and rested, while Joseph pointed out the places of sacred renown; then they went down into the valley to the well which was the scene of one of the marvellous exploits of David's strong men. Здесь они немного задержались, пока Иосиф показывал Марии места священной истории; затем спустились в долину к источнику, бывшему в свое время свидетелем одного из величайших деяний воинов Давида.
The narrow space was crowded with people and animals. Долина была полна людьми и животными.
A fear came upon Joseph- a fear lest, if the town were so thronged, there might not be house-room for the gentle Mary. Иосиф почувствовал страх: вдруг, если город переполнен приезжими, ему не удастся найти приют для кроткой Марии?
Without delay, he hurried on, past the pillar of stone marking the tomb of Rachel, up the gardened slope, saluting none of the many persons he met on the way, until he stopped before the portal of the khan that then stood outside the village gates, near a junction of roads. Не теряя ни минуты, он поспешил подняться по поросшему садами склону, мимо каменного пилона, обозначавшего гробницу Рахили, не раскланиваясь ни с кем из встречавшихся ему по дороге людей, пока не остановился у караван-сарая, расположенного поблизости от ворот небольшого селения, у перекрестка дорог.
Chapter 9 Глава 9 Пещера в окрестностях Вифлеема
To understand thoroughly what happened to the Nazarene at the khan, the reader must be reminded that Eastern inns were different from the inns of the Western world. Чтобы до конца понять, что произошло в деревенском караван-сарае с назаретянином, читателю следует помнить, что на Востоке приюты для путешественников отличались от придорожных постоялых дворов западного мира.
They were called khans, from the Persian, and, in simplest form, were fenced enclosures, without house or shed, often without a gate or entrance. По обычаю, пришедшему из Персии, они назывались караван-сараями и в своей простейшей форме представляли собой обнесенное забором место без какого-либо здания или навеса, зачастую даже без входных ворот.
Their sites were chosen with reference to shade, defence, or water. Место выбиралось из соображений наличия тени, защиты и воды.
Such were the inns that sheltered Jacob when he went to seek a wife in Padan-Aram. Таким же был и приют в Радан-Араме, давший кров Иакову, когда тот отправился искать жену.
Their like may been seen at this day in the stopping-places of the desert. Подобные караван-сараи и по сей день можно увидеть у перекрестков пустынных дорог Востока.
On the other hand, some of them, especially those on the roads between great cities, like Jerusalem and Alexandria, were princely establishments, monuments to the piety of the kings who built them. Порой караван-сараи, особенно на дорогах, соединяющих крупные города, такие, например, как Иерусалим и Александрия, представляли собой роскошные заведения, памятники богоугодных дел царей, построивших их.
In ordinary, however, they were no more than the house or possession of a sheik, in which, as in headquarters, he swayed his tribe. Но чаще они были не более чем домом или владением шейха, из которого он управлял своим племенем.
Lodging the traveller was the least of their uses; they were markets, factories, forts; places of assemblage and residence for merchants and artisans quite as much as places of shelter for belated and wandering wayfarers. Давать приют путникам было только одной из их задач; они играли роль рынков, фабрик, крепостей; становились местом собраний и местопребыванием для торговцев и ремесленников в той же мере, что и приютом для застигнутых ночью или непогодой путников.
Within their walls, all the year round, occurred the multiplied daily transactions of a town. В их стенах круглый год подряд совершались такие же, а то и большие торговые сделки, как и днем в городах.
The singular management of these hostelries was the feature likely to strike a Western mind with most force. Никаких услуг в подобных заведениях не оказывали.
There was no host or hostess; no clerk, cook, or kitchen; a steward at the gate was all the assertion of government or proprietorship anywhere visible. Не было ни управляющего, ни горничных, ни конторских служащих, ни повара; не было и самой кухни. Единственным видимым проявлением заботы государства или владельца о путниках был дремлющий у входа привратник.
Strangers arriving stayed at will without rendering account. Приезжие устраивались там, где хотели, никого не спрашивая и не получая разрешения.
A consequence of the system was that whoever came had to bring his food and culinary outfit with him, or buy them of dealers in the khan. Следствием такого порядка было то, что каждый путник должен был приносить с собой провиант и кухонные принадлежности или же покупать их у торговцев, расположившихся в караван-сарае.
The same rule held good as to his bed and bedding, and forage for his beasts. Это правило распространялось и на постель, и на корм для животных.
Water, rest, shelter, and protection were all he looked for from the proprietor, and they were gratuities. Вода, покой, кров и защита - все, на что мог рассчитывать путник, остановившийся в караван-сарае, и за что он должен был быть благодарным судьбе.
The peace of synagogues was sometimes broken by brawling disputants, but that of the khans never. Мир и покой часто нарушался скандалистами в синагогах, но никогда - в караван-сараях.
The houses and all their appurtenances were sacred: a well was not more so. Эти дома со всеми надворными постройками были святы: большей святостью не обладал даже источник.
The khan at Bethlehem, before which Joseph and his wife stopped, was a good specimen of its class, being neither very primitive nor very princely. The building was purely Oriental; that is to say, a quadrangular block of rough stones, one story high, flat-roofed, externally unbroken by a window, and with but one principal entrance- a doorway, which was also a gateway, on the eastern side, or front. Караван-сарай неподалеку от Вифлеема, у которого остановились Иосиф и его жена, являл собой вполне благопристойный пример такого заведения, не будучи ни чересчур примитивным и ни слишком роскошным: четырехугольное строение из дикого камня, одноэтажное, с плоской крышей, без наружных окон, с одним-единственным отверстием входной двери в выходившей на восток стороне, служившим в то же самое время и воротами.
The road ran by the door so near that the chalk dust half covered the lintel. Дорога подходила так близко к двери, что меловая пыль покрывала полотнище двери.
A fence of flat rocks, beginning at the northeastern corner of the pile, extended many yards down the slope to a point from whence it swept westwardly to a limestone bluff; making what was in the highest degree essential to a respectable khan- a safe enclosure for animals. Изгородь из плоских тесаных камней, начинавшаяся от северо-восточного угла здания, тянулась на много метров по склону холма, затем поворачивала на запад к крутому известняковому откосу, образуя собой то, что было самой важной принадлежностью каждого уважающего себя караван-сарая, - надежный загон для животных.
In a village like Bethlehem, as there was but one sheik, there could not well be more than one khan; and, though born in the place, the Nazarene, from long residence elsewhere, had no claim to hospitality in the town. В таком селении, как Вифлеем, с одним шейхом, не могло быть и более одного караван-сарая; и назаретянин, хотя и родился в этом месте, после долгих лет жизни и скитаний в других местах совершенно не собирался располагаться где-либо в самом городе.
Moreover, the enumeration for which he was coming might be the work of weeks or months; Roman deputies in the provinces were proverbially slow; and to impose himself and wife for a period so uncertain upon acquaintances or relations was out of the question. Более того, составление списков, для чего он и прибыл сюда, могло занять несколько недель или даже месяцев - медлительность посланцев Рима в провинциях успела стать притчей во языцех; значит, о том, чтобы претендовать на гостеприимство знакомых или даже родственников, да еще вместе с женой, не могло быть и речи.
So, before he drew nigh the great house, while he was yet climbing the slope, in the steep places toiling to hasten the donkey, the fear that he might not find accommodations in the khan became a painful anxiety; for he found the road thronged with men and boys who, with great ado, were taking their cattle, horses, and camels to and from the valley, some to water, some to the neighboring caves. Поэтому, когда Иосиф приближался к зданию караван-сарая, поднимаясь по склону холма и таща за собой ослика, он боялся, что ему не удастся найти пристанища в караван-сарае. Дорога кишела взрослыми и детьми, которые с шумом гнали свой скот, лошадей и верблюдов по долине, кто на водопой, а кто и к расположенным по соседству пещерам.
And when he was come close by, his alarm was not allayed by the discovery of a crowd investing the door of the establishment, while the enclosure adjoining, broad as it was, seemed already full. Когда же они подошли к караван-сараю, страх этот ничуть не уменьшился при виде толпы, осаждающей вход в него.
"We cannot reach the door," Joseph said, in his slow way. "Let us stop here, and learn, if we can, what has happened." - Нам не пробиться сквозь толпу, - произнес Иосиф в своей медлительной манере. - Давай постоим здесь и постараемся узнать, что происходит.
The wife, without answering, quietly drew the wimple aside. Жена его, ничего на это не ответив, тихонько сдвинула плат в сторону.
The look of fatigue at first upon her face changed to one of interest. Выражение усталости на ее лице сменилось интересом к происходящему.
She found herself at the edge of an assemblage that could not be other than a matter of curiosity to her, although it was common enough at the khans on any of the highways which the great caravans were accustomed to traverse. Перед ними была толпа и, следовательно, много предметов для любопытства. Впрочем, на самом деле толпа эта ничем не отличалась от толпы у любого другого караван-сарая на больших караванных дорогах Востока.
There were men on foot, running hither and thither, talking shrilly and in all the tongues of Syria; men on horseback screaming to men on camels; men struggling doubtfully with fractious cows and frightened sheep; men peddling bread and wine; and among the mass a herd of boys apparently in chase of a herd of dogs. Здесь были пешие мужчины, шнырявшие туда-сюда и визгливо переговаривавшиеся между собой на всех наречиях Сирии; всадники на лошадях перекрикивались с погонщиками верблюдов; пастухи сражались с упрямыми коровами и перепуганными овцами; торговцы предлагали хлеб и вино; орды детей носились за стаями собак.
Everybody and everything seemed to be in motion at the same time. Все и вся находилось в постоянном движении.
Possibly the fair spectator was too weary to be long attracted by the scene; in a little while she sighed, and settled down on the pillion, and, as if in search of peace and rest, or in expectation of some one, looked off to the south, and up to the tall cliffs of the Mount of Paradise, then faintly reddening under the setting sun. Посторонний наблюдатель скорее всего через пару минут устал бы от этого зрелища; так и женщина, тихонько вздохнув, поудобнее устроилась на седельной подушке и, словно в надежде обрести мир и покой, стала смотреть на юг, на высокий склон Райской горы, освещенный красноватыми лучами заходящего солнца.
While she was thus looking, a man pushed his way out of the press, and, stopping close by the donkey, faced about with an angry brow. Пока она смотрела туда, из толпы выбрался мужчина и, остановившись рядом с осликом, повернулся, сердито нахмурив брови.
The Nazarene spoke to him. Назаретянин заговорил с ним:
"As I am what I take you to be, good friend- a son of Judah- may I ask the cause of this multitude?" - Поскольку я и сам тот, кем ты мне кажешься, добрый человек, сын Иудеи, - могу я узнать у тебя причину такого столпотворения?
The stranger turned fiercely; but, seeing the solemn countenance of Joseph, so in keeping with his deep, slow voice and speech, he raised his hand in half-salutation, and replied, Незнакомец резко обернулся на его голос, но, увидев смиренную наружность Иосифа, услышав его низкий голос и медленную речь, приветствовал того поднятием руки и ответил:
"Peace be to you, Rabbi! - Мир тебе, рабби!
I am a son of Judah, and will answer you. Я тоже сын Иудеи и отвечу тебе.
I dwell in Beth-Dagon, which, you know, is in what used to be the land of the tribe of Dan." Я обитаю в Бет-Дагоне, который, как ты знаешь, считается землей колена Дана.
"On the road to Joppa from Modin," said Joseph. - И находится на дороге, ведущей из Яффы в Медину, - добавил Иосиф.
"Ah, you have been in Beth-Dagon," the man said, his face softening yet more. "What wanderers we of Judah are! - А, так тебе приходилось бывать в Бет-Дагоне, -воскликнул мужчина, и выражение его лица еще больше смягчилось. - Да, мы, иудеи, странники хоть куда!
I have been away from the ridge- old Ephrath, as our father Jacob called it- for many years. Уже много лет я не видел вод родного Евфрата, которому дал имя отец наш Иаков.
When the proclamation went abroad requiring all Hebrews to be numbered at the cities of their birth-That is my business here, Rabbi." Лишь когда нам было повсюду объявлено, что все евреи должны быть переписаны по месту своего рождения... Вот почему я здесь, рабби.
Joseph's face remained stolid as a mask, while he remarked, Лицо Иосифа напоминало бесстрастную маску, когда он произнес в ответ:
"I have come for that also- I and my wife." - И я пришел сюда для того же - вместе со своей женой.
The stranger glanced at Mary and kept silence. Незнакомец бросил взгляд на Марию и ничего не сказал.
She was looking up at the bald top of Gedor. Она в этот миг смотрела на голую вершину Гедора.
The sun touched her upturned face, and filled the violet depths of her eyes, and upon her parted lips trembled an aspiration which could not have been to a mortal. Лучи солнца позолотили ее обращенное ввысь лицо, оттенив фиалковую глубину глаз; слегка приоткрытые губы ее трепетали от желания, которое не могло быть обращено к смертному.
For the moment, all the humanity of her beauty seemed refined away: she was as we fancy they are who sit close by the gate in the transfiguring light of Heaven. На несколько мгновений красота ее лишилась всего земного: она стала тем существом, которое по нашим представлениям может сидеть только рядом с небесными вратами, преображенное светом Небес.
The Beth-Dagonite saw the original of what, centuries after, came as a vision of genius to Sanzio the divine, and left him immortal. Взору бетдагонита предстал оригинал той, кто столетия спустя явился гениальному взору Рафаэля и обессмертил его.
"Of what was I speaking? -Тако чем это я говорил?
Ah! I remember. А, вспомнил.
I was about to say that when I heard of the order to come here, I was angry. Я хотел сказать, что, услышав про повеление прийти сюда, поначалу рассердился.
Then I thought of the old hill, and the town, and the valley falling away into the depths of Cedron; of the vines and orchards, and fields of grain, unfailing since the days of Boaz and Ruth, of the familiar mountains-Gedor here, Gibeah yonder, Mar Elias there- which, when I was a boy, were the walls of the world to me; and I forgave the tyrants and came- I, and Rachel, my wife, and Deborah and Michal, our roses of Sharon." Но потом подумал про наш старый холм и про город, вспомнил долину, спускающуюся к струям Кедрона, виноградники и сады, пшеничные поля, неизменные с дней Вооза и Руфи, знакомые горы - Гедор, Гибеан и Мар-Элиас - те самые, которые во времена моего детства защищали меня от мира; и я простил тиранам и пришел сюда - я сам, и Рахиль, моя жена, и Дебора с Мелхолой, наши розы Шарона.
The man paused again, looking abruptly at Mary, who was now looking at him and listening. Мужчина снова замолчал, бросил взгляд на Марию, которая в этот момент смотрела на него и слушала.
Then he said, Затем он произнес:
"Rabbi, will not your wife go to mine? - Рабби, почему бы твоей жене не пойти к моей?
You may see her yonder with the children, under the leaning olive-tree at the bend of the road. Она сидит вон там с нашими детьми у поворота дороги.
I tell you"- he turned to Joseph and spoke positively-"I tell you the khan is full. Могу сказать тебе, - с этими словами он повернулся к Иосифу и уверенно продолжал, -говорю тебе, караван-сарай переполнен.
It is useless to ask at the gate." Бесполезно просить пристанища там.
Joseph's will was slow, like his mind; he hesitated, but at length replied, Иосиф принимал решения столь же медленно, как и обдумывал их; поколебавшись, он наконец произнес:
"The offer is kind. -Ты очень любезен.
Whether there be room for us or not in the house, we will go see your people. Найдется для нас тут место или нет, мы обязательно познакомимся с твоей семьей.
Let me speak to the gate-keeper myself. Но позволь мне самому поговорить с привратником.
I will return quickly." Я скоро вернусь.
And, putting the leading-strap in the stranger's hand, he pushed into the stirring crowd. И, передав поводья ослика незнакомцу, он стал пробираться через толпу.
The keeper sat on a great cedar block outside the gate. Привратник сидел перед воротами на большой кедровой колоде.
Against the wall behind him leaned a javelin. За его спиной к стене был прислонен дротик.
A dog squatted on the block by his side. На земле рядом с колодой лежала большая собака.
"The peace of J?hovah be with you," said Joseph, at last confronting the keeper. - Да ниспошлет Иегова мир тебе, - приветствовал привратника Иосиф, пробившись сквозь толпу.
"What you give, may you find again; and, when found, be it many times multiplied to you and yours," returned the watchman, gravely, though without moving. - Что было дадено тебе, да будет дадено снова, во много раз больше, тебе и всем твоим близким, -произнес в ответ привратник, не сдвинувшись, однако, с места.
"I am a Bethlehemite," said Joseph, in his most deliberate way. Is there not room for- " - Я был рожден в Вифлееме, - самым осторожным тоном произнес Иосиф. - Не найдется ли здесь местечка...
"There is not." - Здесь - нет.
"You may have heard of me- Joseph of Nazareth. - Ты, возможно, слыхал обо мне - Иосифе из Назарета.
This is the house of my fathers. Здесь стоял дом моих отцов.
I am of the line of David." Род мой восходит к Давиду.
These words held the Nazarene's hope. В этих словах была единственная надежда назаретянина.
If they failed him, further appeal was idle, even that of the offer of many shekels. Если они не произведут впечатления на привратника, дальнейшие мольбы будут тщетны, не помогут и посулы нескольких шекелей.
To be a son of Judah was one thing- in the tribal opinion a great thing; to be of the house of David was yet another; on the tongue of a Hebrew there could be no higher boast. Одно дело быть сыном Иудеи - это довольно значимая вещь в глазах других колен Израилевых; но совершенно другое - принадлежать к прямой ветви Давидова рода: не было большей гордости для иудея.
A thousand years and more had passed since the boyish shepherd became the successor of Saul and founded a royal family. Больше тысячи лет прошло с тех пор, как мальчишка-пастух стал преемником Саула и основателем царской династии.
Wars, calamities, other kings, and the countless obscuring processes of time had, as respects fortune, lowered his descendants to the common Jewish level; the bread they ate came to them of toil never more humble; yet they had the benefit of history sacredly kept, of which genealogy was the first chapter and the last; they could not become unknown, while, wherever they went In Israel, acquaintance drew after it a respect amounting to reverence. Войны, бедствия, новые цари и бесчисленные передряги с течением времени низвели его наследников до уровня обычных людей, добывающих хлеб насущный в поте лица своего; но все же над ними царило преимущество благоговейно хранимой истории, в которой происхождение считалось альфой и омегой; они не могли стать неизвестными; поэтому, покуда они пребывали на земле Израиля, им повсюду сопутствовали почет и уважение.
If this were so in Jerusalem and elsewhere, certainly one of the sacred line might reasonably rely upon it at the door of the khan of Bethlehem. Коль скоро такое было в Иерусалиме и везде, потомок святой линии рода Давидова мог, без сомнения, с полным основанием рассчитывать на такое же отношение и у дверей караван-сарая в Вифлееме.
To say, as Joseph said, Другими словами, когда Иосиф произнес фразу:
"This is the house of my fathers," was to say the truth most simply and literally; for it was the very house Ruth ruled as the wife of Boaz, the very house in which Jesse and his ten sons, David the youngest, were born, the very house in which Samuel came seeking a king, and found him; the very house which David gave to the son of Barzillai, the friendly Gileadite; the very house in which Jeremiah, by prayer, rescued the remnant of his race flying before the Babylonians. "Здесь дом отцов моих", он всего лишь самым простым образом буквально выразил свою мысль; поскольку это был тот самый дом, который вела Руфь в качестве жены Вооза; тот самый дом, в котором родились Иессей и десять его сыновей, из которых Давид был самым юным; тот самый дом, в который вошел Самуил в поисках царя и обрел его; тот самый дом, в котором Иеремия молитвой спасал немногих из оставшихся в живых людей его народа, спасавшихся бегством от вавилонян.
The appeal was not without effect. Мольба не осталась без ответа.
The keeper of the gate slid down from the cedar block, and, laying his hand upon his beard, said, respectfully, Привратник поднялся с кедрового чурака и, положив ладонь себе на бороду, почтительно произнес:
"Rabbi, I cannot tell you when this door first opened in welcome to the traveller, but it was more than a thousand years ago; and in all that time there is no known instance of a good man turned away, save when there was no room to rest him in. - Рабби, не могу сказать тебе точно, когда двери этого дома гостеприимно открылись для путников, во всяком случае, более тысячи лет назад; и с тех пор не было еще случая, чтобы добрый человек не получил здесь крова; разве что когда здесь совершенно не было мест.
If it has been so with the stranger, just cause must the steward have who says no to one of the line of David. Если же когда такое и случалось, то уж, во всяком случае, не с потомком Давидовым.
Wherefore, I salute you again; and, if you care to go with me, I will show you that there is not a lodging-place left in the house; neither in the chambers, nor in the lewens, nor in the court- not even on the roof. Поэтому я еще раз приветствую тебя, и, если ты не сочтешь за труд пройти со мной, то своими глазами увидишь, что во всем доме нет свободного местечка - нет ни в спальнях, ни в пристройках, ни во дворе; нет даже на крыше.
May I ask when you came?" Могу ли я узнать, давно ли ты здесь?
"But now." - Мы только что подъехали.
The keeper smiled. Привратник улыбнулся:
"'The stranger that dwelleth with you shall be as one born among you, and thou shalt love him as thyself.' - "Незнакомец, который пребывает вместе с тобой, все равно что родня тебе, так возлюби его как самого себя".
Is not that the law, Rabbi?" Разве не таков закон, рабби?
Joseph was silent. Иосиф промолчал.
"If it be the law, can I say to one a long time come, 'Go thy way; another is here to take thy place?'" - А если таков закон, то как я могу сказать тем, кто уже давно ждет здесь: "Ступайте прочь, другой пришел на ваше место"?
Yet Joseph held his peace. Иосиф по-прежнему хранил молчание.
"And, if I said so, to whom would the place belong? - Если же я так скажу им, то кому придется отдать место?
See the many that have been waiting, some of them since noon." Погляди - сколько людей ждут мест, многие из них с самого полудня.
"Who are all these people?" asked Joseph, turning to the crowd. "And why are they here at this time?" - Но кто все эти люди? - спросил Иосиф, поворачиваясь к толпе. - И почему все они собрались здесь в такое время?
"That which doubtless brought you, Rabbi- the decree of the Caesar"- the keeper threw an interrogative glance at the Nazarene, then continued- "brought most of those who have lodging in the house. -Та же причина, без сомнения, привела сюда и тебя, рабби, - повеление цезаря. - Привратник бросил испытующий взгляд на назаретянина и продолжал: - Как привела она и тех, кому удалось найти место в доме.
And yesterday the caravan passing from Damascus to Arabia and Lower Egypt arrived. А еще вчера прибыл караван, следующий из Дамаска в Аравию и Нижний Египет.
These you see here belong to it— men and camels." Это все их хозяйство - люди и верблюды.
Still Joseph persisted. Иосиф продолжал гнуть свое.
"The court is large," he said. - Но ведь во дворе много места, - заметил он.
"Yes, but it is heaped with cargoes- with bales of silk, and pockets of spices, and goods of every kind." - Да, но он завален грузом - кипами шелка, мешками специй и вообще всякими товарами.
Then for a moment the face of the applicant lost its stolidity; the lustreless, staring eyes dropped. На мгновение лицо Иосифа утратило свою невозмутимость; пристальный взгляд тусклых глаз поник.
With some warmth he next said, С долей ожесточения он сказал:
"I do not care for myself, but I have with me my wife, and the night is cold- colder on these heights than in Nazareth. - Я беспокоюсь не о себе. Со мной моя жена, а ночь будет холодной - на этих высотах холодней, чем в Назарете.
She cannot live in the open air. Она не может оставаться под открытым небом.
Is there not room in the town?" А в городе не удастся найти комнаты?
"These people"- the keeper waved his hand to the throng before the door- "have all besought the town, and they report its accommodations all engaged." - Эти люди, - привратник жестом указал на толпу у дверей, - обошли весь город и говорят, что нигде не смогли найти пристанища.
Again Joseph studied the ground, saying, half to himself, И снова Иосиф потупил взгляд, сказав вполголоса, словно самому себе:
"She is so young! if I make her bed on the hill, the frosts will kill her." - Она столь юна! Если мы заночуем на холме, мороз убьет ее.
Then he spoke to the keeper again. И он снова обратился к привратнику:
"It may be you knew her parents, Joachim and Anna, once of Bethlehem, and, like myself, of the line of David." - Тебе, может быть, доводилось знавать ее родителей, Иоакима и Анну, некогда они жили в Вифлееме и, как и я, происходят из рода Давидова.
"Yes, I knew them. They were good people. That was in my youth." - Да, я знавал их в юности. Это были хорошие люди.
This time the keeper's eyes sought the ground in thought. На этот раз потупил взор привратник, что-то обдумывая.
Suddenly he raised his head. Через минуту он неожиданно вскинул голову.
"If I cannot make room for you," he said, "I cannot turn you away. - Я не могу найти для вас мест, - сказал он, -и не могу дать вам от ворот поворот.
Rabbi, I will do the best I can for you. Рабби, я сделаю то, что могу сделать.
How many are of your party?" Сколько человек с вами?
Joseph reflected, then replied, Иосиф удивленно вскинул голову, затем ответил:
"My wife and a friend with his family, from Beth-Dagon, a little town over by Joppa; in all, six of us." - Моя жена и друг нашей семьи со своим семейством, из Бен-Дагона, небольшого городка за Яффой, всего нас шесть человек.
"Very well. - Отлично.
You shall not lie out on the ridge. Вам не придется спать на горе.
Bring your people, and hasten; for, when the sun goes down behind the mountain, you know the night comes quickly, and it is nearly there now." Веди сюда своих, да поскорее, после захода солнца быстро темнеет, а солнце уже низко.
"I give you the blessing of the houseless traveller; that of the sojourner will follow." - Да благословит тебя Бог за приют усталым путникам!
So saying, the Nazarene went back joyfully to Mary and the Beth-Dagonite. После этих слов назаретянин поспешил вернуться к Марии и бетдагониту.
In a little while the latter brought up his family, the women mounted on donkeys. Чуть спустя последний собрал все свое семейство.
The wife was matronly, the daughters were images of what she must have been in youth; and as they drew nigh the door, the keeper knew them to be of the humble class. Его жена смотрелась настоящей матерью семейства, дочери походили на мать, какой она была в юности; и, когда вся компания приблизилась к двери, привратник сразу понял, что эти скромные люди будут рады любому приюту.
"This is she of whom I spoke," said the Nazarene; "and these are our friends." - Вот та, о ком я говорил, - сказал назаретянин, -а это - наши друзья.
Mary's veil was raised. Молодая женщина подняла свой плат.
"Blue eyes and hair of gold," muttered the steward to himself, seeing but her. "So looked the young king when he went to sing before Saul." - Голубые глаза и волосы цвета золота, -прошептал привратник, глядя только на нее. -Именно так выглядел и наш царь, когда пел песнь перед Самуилом.
Then he took the leading-strap from Joseph, and said to Mary, С этими словами он взял поводок ослика из руки Иосифа и приветствовал Марию:
"Peace to you, O daughter of David!" - Мир тебе, о дщерь Давидова!
Then to the others, Затем обратился ко всем остальным:
"Peace to you all!" - Мир всем вам!
Then to Joseph, И затем к Иосифу:
"Rabbi, follow me." - Рабби, пойдем за мной!
The party were conducted into a wide passage paved with stone, from which they entered the court of the khan. Вся компания двинулась по широкому проходу, вымощенному камнем, и оказалась во внутреннем дворике караван-сарая.
To a stranger the scene would have been curious; but they noticed the lewens that yawned darkly upon them from all sides, and the court itself, only to remark how crowded they were. Для чужака зрелище представило бы интерес; но уроженцы этих мест обратили внимание только на то, что во дворе не было ни лоскута свободного места.
By a lane reserved in the stowage of the cargoes, and thence by a passage similar to the one at the entrance, they emerged into the enclosure adjoining the house, and came upon camels, horses, and donkeys, tethered and dozing in close groups; among them were the keepers, men of many lands; and they, too, slept or kept silent watch. По тропинке, оставшейся свободной от тюков товаров, и потом по такому же проходу, что и от входа, они прошли в загон, примыкавший к дому, и миновали верблюдов, лошадей и ослов, жевавших жвачку и дремавших, сбившись в кучи; за ними присматривали сторожа, люди разных рас. Кто-то дремал, другие провожали пришельцев взглядами.
They went down the slope of the crowded yard slowly, for the dull carriers of the women had wills of their own. Переполненный двор караван-сарая уходил вниз, и путники медленно спускались по нему, поскольку везущие женщин животные имели свое представление о темпе движения.
At length they turned into a path running towards the gray limestone bluff overlooking the khan on the west. Наконец они ступили на тропинку, ведущую к серому известняковому обрыву, возвышавшемуся к западу от караван-сарая.
"We are going to the cave," said Joseph, laconically. - Мы идем к пещере, - лаконично заметил Иосиф.
The guide lingered till Mary came to his side. Их проводник замедлил шаг и дождался, когда Мария поравнялась с ним.
"The cave to which we are going," he said to her, "must have been a resort of your ancestor David. - Пещера, к которой мы направляемся, - обратился он к ней, - стала прибежищем для твоего предка Давида.
From the field below us, and from the well down in the valley, he used to drive his flocks to it for safety; and afterwards, when he was king, he came back to the old house here for rest and health, bringing great trains of animals. В ней он некогда дал приют своему народу, созвав его с полей в низине и от источника в долине; позже, когда он уже был царем, то посетил свой старый дом, чтобы отдохнуть здесь и поправить здоровье, приведя с собой большой караван.
The mangers yet remain as they were in his day. Ясли остались тут с тех самых пор.
Better a bed on the floor where he has slept than one in the court-yard or out by the roadside. Лучше провести ночь на том самом полу, где ночевал и он, чем во дворе или на обочине дороги.
Ah, here is the house before the cave!" А вот и дом у входа в пещеру!
This speech must not be taken as an apology for the lodging offered. Слова привратника не следовало воспринимать как извинения за предоставляемый кров.
There was no need of apology. Собственно, в извинениях не было необходимости.
The place was the best then at disposal. Место это было самое лучшее из имеющихся.
The guests were simple folks, by habits of life easily satisfied. Путники были людьми непритязательными, готовыми удовольствоваться самыми скромными условиями.
To the Jew of that period, moreover, abode in caverns was a familiar idea, made so by every-day occurrences, and by what he heard of Sabbaths in the synagogues. Более того, для уроженцев Иудеи не было ничего необычного в жилище, устроенном в пещере, -с этим они повседневно сталкивались в быту и слышали каждую субботу в синагогах.
How much of Jewish history, how many of the many exciting incidents in that history, had transpired in caves! Сколько событий священной истории иудеев произошло в пещерах!
Yet further, these people were Jews of Bethlehem, with whom the idea was especially commonplace; for their locality abounded with caves great and small, some of which had been dwelling-places from the time of the Emim and Horites. Кроме того, наши путешественники были иудеями из Вифлеема, для которых это было еще более привычно; здешняя местность изобиловала большими и малыми пещерами, многие из которых были обжиты с незапамятных времен.
No more was there offence to them in the fact that the cavern to which they were being taken had been, or was, a stable. Ничуть не волновало их и то, что пещера, в которой им предстояло провести ночь, когда-то служила стойлом.
They were the descendants of a race of herdsmen, whose flocks habitually shared both their habitations and wanderings. Они были потомками народа скотоводов, деливших со своими стадами кров и странствия.
In keeping with a custom derived from Abraham, the tent of the Bedawin yet shelters his horses and children alike. Это было в обычае со дней Авраама; шатер бедуина равно служил кровом и его лошадям, и его детям.
So they obeyed the keeper cheerfully, and gazed at the house, feeling only a natural curiosity. Так что они с готовностью следовали за своим проводником и, увидев дом, испытали только любопытство.
Everything associated with the history of David was interesting to them. Все, что имело отношение к истории Давида, было интересно и им.
The building was low and narrow, projecting but a little from the rock to which it was joined at the rear, and wholly without a window. Строение, низкое и узкое, совершенно лишенное окон, лишь немного выступало из скалы, примыкавшей к его задней стене.
In its blank front there was a door, swung on enormous hinges, and thickly daubed with ochreous clay. На ничем не украшенном фасаде выделялась лишь дверь, поворачивавшаяся на огромных петлях, обмазанная толстым слоем охряного цвета глины.
While the wooden bolt of the lock was being pushed back, the women were assisted from their pillions. Когда проводник отбросил деревянный шкворень запора, мужчины помогли женщинам спуститься с сидений на землю.
Upon the opening of the door, the keeper called out, Откинув полотнище двери в сторону, проводник широким жестом пригласил всех внутрь:
"Come in!" - Заходите!
The guests entered, and stared about them. Войдя, путники в недоумении оглянулись.
It became apparent immediately that the house was but a mask or covering for the mouth of a natural cave or grotto, probably forty feet long, nine or ten high, and twelve or fifteen in width. Им сразу же стало понятно, что строение лишь прикрывало собой вход в естественную пещеру или грот, футов сорока в глубину, девяти или десяти в высоту и двенадцати - пятнадцати -в ширину.
The light streamed through the doorway, over an uneven floor, falling upon piles of grain and fodder, and earthenware and household property, occupying the centre of the chamber. Сквозь открытую дверь свет падал на голый пол, освещая снопы пшеницы, охапки сена, глиняную посуду и домашнюю утварь в центре помещения.
Along the sides were mangers, low enough for sheep, and built of stones laid in cement. Вдоль стен пещеры тянулись ясли для овец, сложенные из камня.
There were no stalls or partitions of any kind. Ни стойл, ни каких-либо других перегородок в пещере не было.
Dust and chaff yellowed the floor, filled all the crevices and hollows, and thickened the spider-webs, which dropped from the ceiling like bits of dirty linen; otherwise the place was cleanly, and, to appearance, as comfortable as any of the arched lewens of the khan proper. Пыльный пол был устлан соломой, заполнявшей все трещины и неровности, со свода спускалась обильно покрытая пылью паутина, напоминая грязные холстины. В остальном здесь было сравнительно чисто и столь же комфортабельно, как и в спальных закутках караван-сарая.
In fact, a cave was the model and first suggestion of the lewen. По всей видимости, по образу и подобию этой пещеры и был впоследствии оборудован караван-сарай.
"Come in!" said the guide. "These piles upon the floor are for travellers like yourselves. Take what of them you need." - Располагайтесь! - предложил провожатый. -Сено на полу припасено как раз для путников, берите сколько вам надо.
Then he spoke to Mary. Затем он обратился к Марии:
"Can you rest here?" - Тебе будет здесь удобно?
"The place is sanctified," she answered. - Это место священно для меня, - ответила она.
"I leave you then. - Тогда я вас оставляю.
Peace be with you all!" Мир вам всем!
When he was gone, they busied themselves making the cave habitable. Когда за проводником закрылась дверь, путники принялись устраиваться на ночь.
Chapter 10 Глава 10 Свет в небе
At a certain hour in the evening the shouting and stir of the people in and about the khan ceased; at the same time, every Israelite, if not already upon his feet, arose, solemnized his face, looked towards Jerusalem, crossed his hands upon his breast, and prayed; for it was the sacred ninth hour, when sacrifices were offered in the temple on Moriah, and God was supposed to be there. Вечером, в урочный час, движение и шум среди людей, находившихся у входа и внутри караван-сарая, стихли; именно в этот час каждый житель Израиля, если не был на ногах, вставал, придавая торжественное выражение своему лицу, обращал взор в сторону Иерусалима, скрещивал руки на груди и возносил молитву. Это был священный девятый час, когда начиналась служба в храме Мориа, и, как считалось, на ней незримо присутствовал сам Бог.
When the hands of the worshippers fell down, the commotion broke forth again; everybody hastened to bread, or to make his pallet. Когда молящиеся опустили руки, шум и гам наступил снова; всякий спешил съесть свой кусок хлеба или устроить убогое ложе.
A little later, the lights were put out, and there was silence, and then sleep. ** * * * * Еще несколько минут спустя огни были погашены, наступила тишина, а потом все уснули.
About midnight some one on the roof cried out, Около полуночи с плоской крыши раздался крик:
"What light is that in the sky? "На небе какой-то свет!
Awake, brethren, awake and see!" Проснитесь, братья, проснитесь и смотрите!"
The people, half asleep, sat up and looked; then they became wide-awake, though wonder-struck. Полусонные путники, спавшие на крыше, поднялись, и сон тут же оставил их.
And the stir spread to the court below, and into the lewens; soon the entire tenantry of the house and court and enclosure were out gazing at the sky. Шум, поднявшийся при виде представшего им зрелища, разнесся по всему двору, проник в спальные клетушки караван-сарая; вскоре уже все его обитатели смотрели в небо.
And this was what they saw. И вот что они там увидели.
A ray of light, beginning at a height immeasurably beyond the nearest stars, and dropping obliquely to the earth; at its top, a diminishing point; at its base, many furlongs in width; its sides blending softly with the darkness of the night, its core a roseate electrical splendor. Луч света, исходящий с высоты из точки, рядом с которой не было ни единой звезды, косо падал вниз, упав на землю, он высветил на ней пространство в несколько фарлонгов в ширину; по краям свет мало-помалу переходил в темноту ночи, но в центре сиял радостным великолепием.
The apparition seemed to rest on the nearest mountain southeast of the town, making a pale corona along the line of the summit. Явление это, похоже, висело над близлежащей горной цепью к северо-востоку от города, окружая вершины гор бледным сиянием.
The khan was touched luminously, so that those upon the roof saw each other's faces, all filled with wonder. Караван-сарай тоже был захвачен конусом света, так что ночевавшие на крыше ясно различали лица друг друга, полные изумления.
Steadily, through minutes, the ray lingered, and then the wonder changed to awe and fear; the timid trembled; the boldest spoke in whispers. Свет сиял несколько минут, и за это время изумление людей сменилось страхом и благоговейным ужасом; робкие трепетали, отважные говорили шепотом.
"Saw you ever the like?" asked one. - Кто-нибудь видел что-либо подобное? - спросил кто-то.
"It seems just over the mountain there. - Похоже, что это как раз над теми горами.
I cannot tell what it is, nor did I ever see anything like it," was the answer. Не могу сказать, что это такое, я никогда ничего такого не видел, - ответил его сосед.
"Can it be that a star has burst and fallen?" asked another, his tongue faltering. - Может быть, с неба сорвалась и упала звезда? -запинаясь, предположил еще один.
"When a star falls, its light goes out." - Когда падает звезда, она гаснет.
"I have it!" cried one, confidently. "The shepherds have seen a lion, and made fires to keep him from the flocks." - Я знаю, - вполголоса произнес кто-то. -Это пастухи заметили льва и разожгли костры, чтобы отогнать его от стад.
The men next the speaker drew a breath of relief, and said, Сосед говорившего с облегчением вздохнул и сказал:
"Yes, that is it! - Точно, так оно и есть!
The flocks were grazing in the valley over there to-day." В той долине сегодня паслось много скота.
A bystander dispelled the comfort. Сидевший чуть поодаль человек развеял заблуждение:
"No, no! - Нет, нет!
Though all the wood in all the valleys of Judah was brought together in one pile and fired, the blaze would not throw a light so strong and high." Да если бы собрать хворост из всех долин Иудеи в одну кучу и зажечь, пламя не даст такого сильного света, да еще с такой высоты.
After that there was silence on the house-top, broken but once again while the mystery continued. После этих слов на крыше наступило благоговейное молчание, поскольку загадочное явление продолжалось. Через несколько минут его нарушил новый голос.
"Brethren!" exclaimed a Jew of venerable mien, "what we see is the ladder our father Jacob saw in his dream. - Братья! - воскликнул иудей почтенной внешности. - То, что мы с вами видим, это та лестница, которую праотец наш Иаков видел во сне.
Blessed be the Lord God of our fathers!" Благословен Господь Бог отцов наших!
Chapter 11 Глава 11 Рождение Христа
A mile and a half, it may be two miles, southeast of Bethlehem, there is a plain separated from the town by an intervening swell of the mountain. Примерно в полутора-двух милях к юго-востоку от Вифлеема есть долина, отделенная от города неровной горной цепью.
Besides being well sheltered from the north winds, the vale was covered with a growth of sycamore, dwarf-oak, and pine trees, while in the glens and ravines adjoining there were thickets of olive and mulberry; all at this season of the year invaluable for the support of sheep, goats, and cattle, of which the wandering flocks consisted. At the side farthest from the town, close under a bluff, there was an extensive marah, or sheepcot, ages old. Долина эта, будучи хорошо защищенной от северных ветров, покрыта густой порослью сикомор, карликового дуба и пинии; прилегающие к ней лощины и овраги изобилуют зарослями олив и тутовника; в такое время года все это просто неоценимо для выпаса овец, коз и крупного рогатого скота, из кого и состоят бродящие в этих местах стада.
In some long-forgotten foray, the building had been unroofed and almost demolished. За долгие годы строение лишилось крыши и было почти разрушено.
The enclosure attached to it remained intact, however, and that was of more importance to the shepherds who drove their charges thither than the house itself. Примыкающий к зданию огороженный загон, однако, почти не пострадал от времени, что было очень удачно для пастухов, которые куда охотнее держали своих питомцев в загоне, чем в собственно овчарне.
The stone wall around the lot was high as a man's head, yet not so high but that sometimes a panther or a lion, hungering from the wilderness, leaped boldly in. Каменная стена, обводившая участок, хотя и доходила до головы человека, была все же недостаточно высока, чтобы защитить от прыжка пантеры или льва.
On the inner side of the wall, and as an additional security against the constant danger, a hedge of the rhamnus had been planted, an invention so successful that now a sparrow could hardly penetrate the overtopping branches, armed as they were with great clusters of thorns hard as spikes. С внутренней стороны стены в качестве дополнительной защиты против постоянной опасности тянулись заросли жостера - кустарника столь колючего, что даже воробей не мог бы преодолеть верх этой живой изгороди, усеянной пучками больших шипов, острых, как пики.
The day of the occurrences which occupy the preceding chapters, a number of shepherds, seeking fresh walks for their flocks, led them up to this plain; and from early morning the groves had been made ring with calls, and the blows of axes, the bleating of sheep and goats, the tinkling of bells, the lowing of cattle, and the barking of dogs. В день, когда произошло описанное в предыдущей главе событие, несколько пастухов в поисках новых выпасов для своих стад повели их в эту долину; так что с самого утра все рощицы были полны перекличкой пастухов, стуком топоров, блеяньем овец и коз, звоном колокольчиков, ревом быков и собачьим лаем.
When the sun went down, they led the way to the marah, and by nightfall had everything safe in the field; then they kindled a fire down by the gate, partook of their humble supper, and sat down to rest and talk, leaving one on watch. Когда солнце стало спускатьжинав, расположились у огня на отдых, оставив одного на страже.
There were six of these men, omitting the watchman; and afterwhile they assembled in a group near the fire, some sitting, some lying prone. Их было шестеро, не считая дозорного, и они расположились вокруг огня, кто сидя, кто полулежа.
As they went bareheaded habitually, their hair stood out in thick, coarse, sunburnt shocks; their beard covered their throats, and fell in mats down the breast; mantles of the skin of kids and lambs, with the fleece on, wrapped them from neck to knee, leaving the arms exposed; broad belts girthed the rude garments to their waists; their sandals were of the coarsest quality; from their right shoulders hung scrips containing food and selected stones for slings, with which they were armed; on the ground near each one lay his crook, a symbol of his calling and a weapon of offence. По обыкновению, пастухи не носили головных уборов, волосы их лежали на головах густым колтуном, бороды спускались на горло и грудь черными волнами; накидки из козьих и овечьих кож шерстью наружу укутывали пастухов с головы до ног, оставляя обнаженными только руки; широкие пояса стягивали на талиях эту незамысловатую одежду; сандалии на ногах были сделаны из самой грубой кожи; на правом плече у каждого висела сума с едой и камнями для пращей. Рядом на земле лежали загнутые в верхней части посохи, символ занятия и оружие в случае необходимости.
Such were the shepherds of Judea! Таковы были пастухи Иудеи!
In appearance, rough and savage as the gaunt dogs sitting with them around the blaze; in fact, simple-minded, tender-hearted; effects due, in part, to the primitive life they led, but chiefly to their constant care of things lovable and helpless. Внешне грубые и дикие, как поджарые собаки, сидевшие рядом с ними у огня; на самом же деле простодушные и нежные сердцем; такими их сделала отчасти примитивная жизнь, а в основном - постоянная забота о существах симпатичных и беззащитных.
They rested and talked, and their talk was all about their flocks, a dull theme to the world, yet a theme which was all the world to them. Они отдыхали и беседовали; разговор шел о стадах - тема для всего мира скучнейшая, но для этих людей в ней был весь мир.
If in narrative they dwelt long upon affairs of trifling moment; if one of them omitted nothing of detail in recounting the loss of a lamb, the relation between him and the unfortunate should be remembered: at birth it became his charge, his to keep all its days, to help over the floods, to carry down the hollows, to name and train; it was to be his companion, his object of thought and interest, the subject of his will; it was to enliven and share his wanderings; in its defense he might be called on to face the lion or robber- to die. Они долго обсуждали какие-то незначительные моменты; кто-то в мельчайших деталях, ничего не упуская, описывал пропажу барана, ибо с самого рождения такова была их обязанность: изо дня в день заботиться о "братьях меньших", спасать их во время разлива рек, переносить через овраги, давать им имена и учить их; животные становились им товарищами, предметом мыслей и интереса, спутниками их странствий. Защищая их, каждый из пастухов, не задумываясь, готов был бросить вызов льву или разбойнику - и умереть.
The great events, such as blotted out nations and changed the mastery of the world, were trifles to them, if perchance they came to their knowledge. Грандиозные события, которые уничтожали целые народы и меняли лицо мира, были пустяками для этих людей, снисходительно слушавших о них.
Of what Herod was doing in this city or that, building palaces and gymnasia, and indulging forbidden practises, they occasionally heard. Порой до пастухов доходили слухи о том, что делает Ирод в том или ином городе - строит дворцы или стадионы, потворствует своим извращенным желаниям.
As was her habit in those days, Rome did not wait for people slow to inquire about her; she came to them. Случалось, что, гоня стада на новые выпасы, пастух останавливался, заслышав звуки военных труб, и смотрел, как мимо него марширует когорта, ато и целый легион.
Over the hills along which he was leading his lagging herd, or in the fastnesses in which he was hiding them, not unfrequently the shepherd was startled by the blare of trumpets, and, peering out, beheld a cohort, sometimes a legion, in march; and when the glittering crests were gone, and the excitement incident to the intrusion over, he bent himself to evolve the meaning of the eagles and gilded globes of the soldiery, and the charm of a life so the opposite of his own. Когда же плюмажи на шлемах скрывались вдали, а смятение, внесенное в душу пастуха неожиданным вторжением извне, успокаивалось, он задумывался над значением орлов и позолоченных жезлов, а также над обаянием другой жизни, столь отличной от его собственной.
Yet these men, rude and simple as they were, had a knowledge and a wisdom of their own. И все же эти люди, при всем их невежестве и простоте, обладали своим знанием и мудростью.
On Sabbaths they were accustomed to purify themselves, and go up into the synagogues, and sit on the benches farthest from the ark. По субботам они привыкли совершать обряд очищения и бывать в синагогах, занимая самую дальнюю скамью от Ковчега Завета.
When the chazzan bore the Torah round, none kissed it with greater zest; when the sheliach read the text, none listened to the interpreter with more absolute faith; and none took away with them more of the elder's sermon, or gave it more thought afterwards. Когда служитель обходил всех с Торой в руках, никто жарче них не прикладывался к свитку; когда читали священные тексты, никто из слушателей не внимал древним словам с большей верой, чем они; а по выходе из синагоги никто не давал более щедрой милостыни.
In a verse of the Shema they found all the learning and all the law of their simple lives- that their Lord was One God, and that they must love him with all their souls. В строках Священного Писания они обрели то знание и тот закон, которые были им необходимы в их простой жизни, - что Господом их был Единый Бог, что они должны любить Его всеми силами своей души.
And they loved him, and such was their wisdom, surpassing that of kings. И они любили Его, и в этом проявлялась их мудрость, превосходившая мудрость царей.
While they talked, and before the first watch was over, one by one the shepherds went to sleep, each lying where he had sat. За разговорами, еще до того, как истек срок первой стражи, пастухи стали один за другим задремывать.
The night, like most nights of the winter season in the hill country, was clear, crisp, and sparkling with stars. Ночь, как и почти каждая зимняя ночь в этой гористой стране, была ясной, свежей, с усыпанным звездами небом.
There was no wind. Ветра не было.
The atmosphere seemed never so pure, and the stillness was more than silence; it was a holy hush, a warning that heaven was stooping low to whisper some good thing to the listening earth. Казалось, никогда еще воздух не был так чист, тишина ночи казалась чем-то большим, чем молчание; это было святое безмолвие, знак того, что небеса приблизились, чтобы прошептать благую весть внимающей земле.
By the gate, hugging his mantle close, the watchman walked; at times he stopped, attracted by a stir among the sleeping herds, or by a jackal's cry off on the mountain-side. У входа в овчарню, завернувшись поплотнее в свою накидку, прохаживался караульный; временами он останавливался, заслышав возню в гуще дремлющих овец или далекое тявканье шакала на склоне горы.
The midnight was slow coming to him; but at last it came. Приближалась полночь, время тянулось медленно; но наконец полночь наступила.
His task was done; now for the dreamless sleep with which labor blesses its wearied children! Срок его дежурства истек; теперь можно было погрузиться в глубокий сон без сновидений, которым труд благословляет своих усталых детей.
He moved towards the fire, but paused; a light was breaking around him, soft and white, like the moon's. Он уже направился было к костру, но приостановился; все пространство вокруг него залил свет, мягкий и белый, похожий на лунный.
He waited breathlessly. Затаив дыхание, он ждал.
The light deepened; things before invisible came to view; he saw the whole field, and all it sheltered. Свет становился ярче; стали различимы предметы, не видимые ранее.
A chill sharper than that of the frosty air- a chill of fear- smote him. На поле словно опускался покров. Холод страха пронзил пастуха.
He looked up; the stars were gone; the light was dropping as from a window in the sky; as he looked, it became a splendor; then, in terror, he cried, Он взглянул вверх; свет лился словно из окна в небе, в которое он смотрел; свет этот сиял царственным блеском, и пастух в страхе закричал:
"Awake, awake!" - Проснитесь, проснитесь же!
Up sprang the dogs, and, howling, ran away. Первыми вскочили на ноги собаки и, завывая, умчались прочь.
The herds rushed together bewildered. Перепуганные овцы сбились в плотную кучу.
The men clambered to their feet, weapons in hand. Проснувшиеся пастухи поднимались на ноги, держа оружие в руках.
"What is it?" they asked, in one voice. - Что такое? - в один голос спросили они.
"See!" cried the watchman, "the sky is on fire!" - Смотрите! - крикнул им караульщик. - Небеса в огне!
Suddenly the light became intolerably bright, and they covered their eyes, and dropped upon their knees; then, as their souls shrank with fear, they fell upon their faces blind and fainting, and would have died had not a voice said to them, Внезапно свет стал невыносимо ярким, пастухи закрыли глаза и пали на колени; их души в страхе затрепетали, они, теряя сознание, простерлись ниц и умерли бы, если бы не голос, воззвавший к ним:
"Fear not!" - Не бойтесь!
And they listened. Они внимали этому голосу.
"Fear not: for behold, I bring you good tidings of great joy, which shall be to all people." - Не бойтесь: смотрите, я принес вам благую весть, радость эту разделят все люди.
The voice, in sweetness and soothing more than human, and low and clear, penetrated all their being, and filled them with assurance. Г олос, произносивший эти слова, ласковый и успокаивающий, не мог принадлежать смертному; низкий и ясный, он проникал в самое существо слушающих его, наполняя их уверенностью.
They rose upon their knees, and, looking worshipfully, beheld in the centre of a great glory the appearance of a man, clad in a robe intensely white; above its shoulders towered the tops of wings shining and folded; a star over its forehead glowed with steady lustre, brilliant as Hesperus; its hands were stretched towards them in blessing; its face was serene and divinely beautiful. Встав на колени и молитвенно сложив руки перед собой, пастухи увидели в круге величайшей славы очертания человека, одетого в белые одежды; над его плечами возвышались верхушки сияющих сложенных крыльев; звезда во лбу у него горела ярким огнем, напоминая Веспе на закате; руки его были протянуты вперед благословляющим жестом; лицо его было спокойным и божественно прекрасным.
They had often heard, and, in their simple way, talked, of angels; and they doubted not now, but said, in their hearts, The glory of God is about us, and this is he who of old came to the prophet by the river of Ulai. Пастухам часто приходилось слышать об ангелах, порой они даже говорили о них, как умели; так что теперь, не усомнившись, произнесли глубоко в своих сердцах: "Нам явлена слава Божья, и это тот, кто в древние времена явился пророку на берегу реки Улая".
Directly the angel continued: Обращаясь к ним, ангел продолжал:
"For unto you is born this day, in the city of David, a Savior, which is Christ the Lord!" - Днесь Спаситель рожден во граде Давидовом, еси Господь Христос!
Again there was a rest, while the words sank into their minds. Снова наступило краткое молчание, во время которого слова вестника запечатлевались в душах слушавших его.
"And this shall be a sign unto you," the annunciator said next. "Ye shall find the babe, wrapped in swaddling-clothes, lying in a manger." - Вам дан этим знак, - произнес затем вестник. -Да найдете вы дитя, запеленатого и лежащего в яслях.
The herald spoke not again; his good tidings were told; yet he stayed awhile. Больше ангел ничего не сообщил; благая весть уже была принесена людям. Но все же он какое-то время еще оставался перед пастухами.
Suddenly the light, of which he seemed the centre, turned roseate and began to tremble; then up, far as the men could see, there was flashing of white wings, and coming and going of radiant forms, and voices as of a multitude chanting in unison, Затем свет, центром которого он казался, порозовел и стал мерцать; стоявшие увидели высоко у себя над головами взмахи белых крыльев и парение сияющих тел, и множество голосов грянуло в унисон с высоты:
"Glory to God in the highest, and on earth peace, good-will towards men!" - Слава в вышних Богу, и на земле мир, в человецех благоволение!
Not once the praise, but many times. Слова эти были произнесены не единожды, но много раз.
Then the herald raised his eyes as seeking approval of one far off; his wings stirred, and spread slowly and majestically, on their upper side white as snow, in the shadow vari-tinted, like mother-of-pearl; when they were expanded many cubits beyond his stature, he arose lightly, and, without effort, floated out of view, taking the light up with him. Затем вестник поднял очи горе, словно испрашивая одобрения кого-то свыше; крылья его медленно и величественно расправились, оказавшись сверху белыми как снег, а снизу перламутровыми; когда они распростерлись на много локтей в стороны от его фигуры, он легко взмыл в воздух и без всяких усилий поднялся вверх, скрывшись из виду и унеся с собой свет.
Long after he was gone, down from the sky fell the refrain in measure mellowed by distance, Спустя некоторое время с небес донесся чуть приглушенный расстоянием рефрен:
"Glory to God in the highest, and on earth peace, good-will towards men." "Слава в вышних Богу, и на земле мир, в человецех благоволение!"
When the shepherds came fully to their senses, they stared at each other stupidly, until one of them said, Когда пастухи окончательно пришли в себя, они долго ошарашенно глядели друг на друга. Затем один из них произнес:
"It was Gabriel, the Lord's messenger unto men." - Это был Гавриил, Божий посланец людям.
None answered. Никто не ответил.
"Christ the Lord is born; said he not so?" - Родился Господь Христос, разве не это он сказал?
Then another recovered his voice, and replied, Еще один из пастухов обрел дар речи и ответил:
"That is what he said." -Такон и сказал.
"And did he not also say, in the city of David, which is our Bethlehem yonder. - И разве не сказал он, что это произошло в городе Давида, в нашем Вифлееме?
And that we should find him a babe in swaddling-clothes?" И что мы должны найти Его, найти дитя в пеленках?
"And lying in a manger." - И лежащего в яслях.
The first speaker gazed into the fire thoughtfully, but at length said, like one possessed of a sudden resolve, Первый из говоривших задумчиво всмотрелся в огонь костра и наконец произнес, внезапно приняв решение:
"There is but one place in Bethlehem where there are mangers; but one, and that is in the cave near the old khan. - Есть только одно место в Вифлееме, в котором сохранились ясли, и место это - пещера рядом со старым караван-сараем.
Brethren, let us go see this thing which has come to pass. Братья, пойдем же и узрим то, что было предсказано.
The priests and doctors have been a long time looking for the Christ. Священники и мудрецы давно уже ждали явления Христа.
Now he is born, and the Lord has given us a sign by which to know him. Ныне Он рожден, и Г осподь дал нам знак, по которому мы узнаем Его.
Let us go up and worship him." Пойдем же и поклонимся Ему.
"But the flocks!" - Но наши стада!
"The Lord will take care of them. - О них позаботится Господь.
Let us make haste." Поспешим же.
Then they all arose and left the marah. ** * * * * И они вышли из овчарни.
Around the mountain and through the town they passed, and came to the gate of the khan, where there was a man on watch. Обогнув гору и пройдя город, они подошли к воротам караван-сарая, где их и остановил привратник.
"What would you have?" he asked. - Что вам здесь? - спросил он.
"We have seen and heard great things to-night," they replied. - Сегодня ночью мы видели и слышали нечто удивительное, - ответили они.
"Well, we, too, have seen great things, but heard nothing. - Что ж, мы тоже видели нечто удивительное, хотя и ничего не слышали.
What did you hear?" А что слышали вы?
"Let us go down to the cave in the enclosure, that we may be sure; then we will tell you all. - Позволь нам пройти к пещере во дворе, чтобы убедиться; и потом мы тебе все расскажем.
Come with us, and see for yourself." А то пойдем с нами - и увидишь все сам.
"It is a fool's errand." - Глупая выдумка.
"No, the Christ is born." - Нет - на свет появился Христос.
"The Christ! - Христос!
How do you know?" Откуда вам это известно?
"Let us go and see first." - Пойдем с нами, и ты первым увидишь его.
The man laughed scornfully. Привратник пренебрежительно усмехнулся:
"The Christ indeed! - Сам Христос!
How are you to know him?" И как же вы Его узнаете?
"He was born this night, and is now lying in a manger, so we were told; and there is but one place in Bethlehem with mangers." - Он родился нынешней ночью и сейчас лежит в яслях - так нам было сказано; а в Вифлееме есть только одно место, где сохранились ясли.
"The cave?" - Пещера?
"Yes. -Да.
Come with us." Пошли с нами.
They went through the court-yard without notice, although there were some up even then talking about the wonderful light. Вместе они прошли по двору караван-сарая.
The door of the cavern was open. Дверь в пещеру была открыта.
A lantern was burning within, and they entered unceremoniously. Внутри горела лампада, и они, не стучась, вошли внутрь.
"I give you peace," the watchman said to Joseph and the Beth Dagonite. "Here are people looking for a child born this night, whom they are to know by finding him in swaddling-clothes and lying in a manger." - Мир вам, - обратился привратник к Иосифу и бетдагониту. - Здешние пастухи хотят взглянуть на новорожденного, который, как им известно, сейчас запеленат и лежит в яслях.
For a moment the face of the stolid Nazarene was moved; turning away, he said, Невозмутимое лицо назаретянина дрогнуло; повернувшись вполоборота, он сказал только:
"The child is here." - Младенец здесь.
They were led to one of the mangers, and there the child was. Подведя всех к яслям, он показал на лежащего в них ребенка.
The lantern was brought, and the shepherds stood by mute. Кто-то принес лампаду, и пастухи стояли, молча глядя на младенца.
The little one made no sign; it was as others just born. Тот лежал не шевелясь, как и подобает только что рожденному малышу.
"Where is the mother?" asked the watchman. - А где его мать? - спросил привратник.
One of the women took the baby, and went to Mary, lying near, and put it in her arms. Одна из женщин взяла ребенка на руки, подошла с ним к Марии, лежавшей неподалеку, и вложила младенца ей в руки.
Then the bystanders collected about the two. Все собравшиеся подошли поближе.
"It is the Christ!" said a shepherd, at last. - Это Христос! - произнес наконец один из пастухов.
"The Christ!" they all repeated, falling upon their knees in worship. - Христос! - повторили все в один голос, опускаясь на колени.
One of them repeated several times over, Один из пастухов несколько раз произнес:
"It is the Lord, and his glory is above the earth and heaven." - Это Г осподь, и слава Его объемлет землю и небеса.
And the simple men, never doubting, kissed the hem of the mother's robe, and with joyful faces departed. И эти простые люди, больше не сомневаясь, поцеловали край одежды юной матери и с просветленными лицами вышли из пещеры.
In the khan, to all the people aroused and pressing about them, they told their story; and through the town, and all the way back to the marah, they chanted the refrain of the angels, Во дворе караван-сарая они поведали всем собравшимся вокруг них людям о случившемся; и на всем обратном пути через город к овчарне они распевали слова, произнесенные ангелами:
"Glory to God in the highest, and on earth peace, good-will towards men!" "Слава в вышних Богу, и на земле мир, в человецех благоволение!"
The story went abroad, confirmed by the light so generally seen; and the next day, and for days thereafter, the cave was visited by curious crowds, of whom some believed, though the greater part laughed and mocked. Слова их, подтвержденные явлением света, виденным многими, разнеслись далеко по всей округе, и много дней спустя толпы любопытных заходили в пещеру - некоторые искренне веря в случившееся, а большинство - чтобы посмеяться.
Chapter 12 Глава 12 Мудрецы приходят в Иерусалим
The eleventh day after the birth of the child in the cave, about mid-afternoon, the three wise men approached Jerusalem by the road from Shechem. На одиннадцатый день после того, как младенец появился на свет в пещере, трое мудрецов вошли в Иерусалим по дороге, ведущей в Сихем.
After crossing Brook Cedron, they met many people, of whom none failed to stop and look after them curiously. Миновав Кедрон, они встретили по дороге множество прохожих, каждый из которых не преминул остановиться и с любопытством посмотреть им вслед.
Judea was of necessity an international thoroughfare; a narrow ridge, raised, apparently, by the pressure of the desert on the east, and the sea on the west, was all she could claim to be; over the ridge, however, nature had stretched the line of trade between the east and the south; and that was her wealth. Находясь на пересечении основных международных торговых путей и будучи узкой гористой полосой, зажатой между пустыней на востоке и морем на западе, Иудея была именно тем, на что она могла претендовать; по другую же сторону горного хребта природа создала торговую дорогу между востоком и югом; и это было ее богатством.
In other words, the riches of Jerusalem were the tolls she levied on passing commerce. Другими словами, богатство Иерусалима было основано на пошлинах, которые он собирал с проходящих товаров и людей.
Nowhere else, consequently, unless in Rome, was there such constant assemblage of so many people of so many different nations; in no other city was a stranger less strange to the residents than within her walls and purlieus. Нигде в мире, за исключением Рима, не было другого такого постоянного сборища такого количества людей любых наций; ни в каком другом городе мира не появлялось путников, столь отличных от людей, живших в пределах его стен.
And yet these three men excited the wonder of all whom they met on the way to the gates. И все же эти трое привлекали внимание всех, кого они встречали на своем пути до ворот.
A child belonging to some women sitting by the roadside opposite the Tombs of the Kings saw the party coming; immediately it clapped its hands, and cried, Ребенок одной из женщин, сидевших на обочине дороги напротив Царских гробниц, увидел входивших; он всплеснул ручонками и закричал:
"Look, look! - Смотрите, смотрите!
What pretty bells! Какие чудесные колокольчики!
What big camels!" Какие большие верблюды!
The bells were silver; the camels, as we have seen, were of unusual size and whiteness, and moved with singular stateliness; the trappings told of the desert and of long journeys thereon, and also of ample means in possession of the owners, who sat under the little canopies exactly as they appeared at the rendezvous beyond the Jebel. Колокольчики были сделаны из серебра; верблюды, как мы помним, отличались необычным ростом и белизной и двигались весьма величественно; снаряжение их говорило о долгих странствиях в пустыне и о достатке их владельцев, сидевших под своими тентами в точности так, как они прибыли на встречу в Джебель.
Yet it was not the bells or the camels, or their furniture, or the demeanor of the riders, that were so wonderful; it was the question put by the man who rode foremost of the three. И все же не колокольчики, не снаряжение верблюдов и не манера держаться всадников привлекала к ним внимание, но те вопросы, которые задавал встречным ехавший первым всадник.
The approach to Jerusalem from the north is across a plain which dips southward, leaving the Damascus Gate in a vale or hollow. Дорога к Иерусалиму с севера идет по равнине, спускающейся к югу, так что Дамасские ворота лежат в низине.
The road is narrow, but deeply cut by long use, and in places difficult on account of the cobbles left loose and dry by the washing of the rains. Сама дорога узкая, глубоко врезавшаяся в почву благодаря своей древности и оживленности движения, местами неровная из-за ухабов, образующихся во время дождей.
On either side, however, there stretched, in the old time, rich fields and handsome olive-groves, which must, in luxurious growth, have been beautiful, especially to travellers fresh from the wastes of the desert. Вдоль другой стороны дороги в былые времена тянулись поля и чудесные рощицы масличных деревьев, особенно приятные глазу путешественников, долго скитавшихся в бесплодных пустынях.
In this road, the three stopped before the party in front of the Tombs. На этой дороге и остановились три всадника на верблюдах рядом с небольшой группой женщин, сидевших перед гробницами.
"Good people," said Balthasar, stroking his plaited beard, and bending from his cot, "is not Jerusalem close by?" - Добрые люди, - обратился к ним Балтазар, возложив руку на грудь и поклонившись, -не к Иерусалиму ли привела нас эта дорога?
"Yes," answered the woman into whose arms the child had shrunk. "If the trees on yon swell were a little lower you could see the towers on the market-place." - Да, - ответила женщина, державшая на руках ребенка. - И если бы не эти деревья на пригорке, вы могли бы увидеть башни на Рыночной площади.
Balthasar gave the Greek and the Hindoo a look, then asked, Балтазар бросил взгляд на спутников и снова обратился к женщинам:
"Where is he that is born King of the Jews?" -Где нам найти Того, Кто рожден Царем Иудейским?
The women gazed at each other without reply. Женщины переглянулись и ничего не ответили.
"You have not heard of him?" - Вы не слышали про Него?
"No." - Нет.
"Well, tell everybody that we have seen his star in the east, and are come to worship him." - Что ж, тогда поведайте всем, что мы видели Его звезду на востоке и пришли сюда, чтобы поклониться Ему.
Thereupon the friends rode on. С этими словами друзья двинулись дальше.
Of others they asked the same question, with like result. Тот же самый вопрос они задавали всем встречным и с тем же результатом.
A large company whom they met going to the Grotto of Jeremiah were so astonished by the inquiry and the appearance of the travellers that they turned about and followed them into the city. Большая компания, направлявшаяся к пещере Иеремии, была так удивлена этим вопросом и внешностью путников, что даже повернула назад и последовала за ними в город.
So much were the three occupied with the idea of their mission that they did not care for the view which presently rose before them in the utmost magnificence: for the village first to receive them on Bezetha; for Mizpah and Olivet, over on their left; for the wall behind the village, with its forty tall and solid towers, superadded partly for strength, partly to gratify the critical taste of the kingly builder; for the same towered wall bending off to the right, with many an angle, and here and there an embattled gate, up to the three great white piles Phasaelus, Mariamne, and Hippicus; for Zion, tallest of the hills, crowned with marble palaces, and never so beautiful; for the glittering terraces of the temple on Moriah, admittedly one of the wonders of the earth; for the regal mountains rimming the sacred city round about until it seemed in the hollow of a mighty bowl. Три путника были так озабочены предстоящей им миссией, что даже не обратили внимания на открывшийся перед ними вид. А вид этот был поистине величествен: за первой встреченной им по пути деревенькой Безета, за Мицпахом и Оливетом, слева от них, возвышалась мощная стена со своими сорока высокими и мощными башнями, надстроенная частично для усиления, а частично по прихоти своих царственных строителей; стена эта уходила направо, образуя острые углы, прорезанная укрепленными воротами, за ней виднелись три белые возвышенности - Фаселис, Марками и Гиппикус, далее, за ними, - Сион, самый высокий из холмов, с возвышающимися на нем мраморными дворцами, никогда еще не выглядевший столь прекрасным. Сверкали уступы храма Мориа, считающегося одним из чудес света. Высокие горы кольцом охватывали священный град; казалось, что он стоит внутри некоего громадного котла.
They came, at length, to a tower of great height and strength, overlooking the gate which, at that time, answered to the present Damascus Gate, and marked the meeting-place of the three roads from Shechem, Jericho, and Gibeon. Через некоторое время трое друзей приблизились к огромной мощной башне, нависающей над вратами, которые в те времена находились на месте современных Дамасских ворот и отмечали собой место схождения трех дорог, ведущих из Сихема, Иерихона и Гаваона.
A Roman guard kept the passage-way. У ворот несла охрану римская стража.
By this time the people following the camels formed a train sufficient to draw the idlers hanging about the portal; so that when Balthasar stopped to speak to the sentinel, the three became instantly the centre of a close circle eager to hear all that passed. Люди, следующие за верблюдами, к тому времени образовали уже целую толпу, вполне достаточную, чтобы привлечь внимание праздных зевак у ворот. Поэтому, когда Балтазар остановился, чтобы переговорить со стражником у ворот, все трое оказались в центре плотной толпы людей, жаждущих услышать их разговор.
"I give you peace," the Egyptian said, in a clear voice. - Мир тебе, - четким голосом произнес египтянин.
The sentinel made no reply. Часовой ничего не ответил.
"We have come great distances in search of one who is born King of the Jews. - Мы пришли издалека в поисках Того, Кто рожден Царем Иудейским.
Can you tell us where he is?" Ты можешь сказать, где нам Его найти?
The soldier raised the visor of his helmet, and called loudly. Часовой поднял забрало шлема и громко крикнул.
From an apartment at the right of the passage an officer appeared. Из будки справа от дороги появился офицер.
"Give way," he cried, to the crowd which now pressed closer in; and as they seemed slow to obey, he advanced twirling his javelin vigorously, now right, now left; and so he gained room. - Дайте дорогу, - велел он собравшимся, сбившимся еще теснее. Поскольку толпа, по его мнению, не спешила выполнить приказ, он принялся расталкивать собравшихся древком своего копья, пробивая дорогу.
"What would you?" he asked of Balthasar, speaking in the idiom of the city. - Чего вам? - спросил он у Балтазара на местном наречии.
And Balthasar answered in the same, Балтазар повторил свой вопрос:
"Where is he that is born King of the Jews?" -Где Тот, Кто рожден Царем Иудейским?
"Herod?" asked the officer, confounded. - Ирод? - недоуменно переспросил офицер.
"Herod's kingship is from Caesar; not Herod." - Нет, правление Ирода исходит от цезаря.
"There is no other King of the Jews." - Другого царя у иудеев нет.
"But we have seen the star of him we seek, and come to worship him." - Но мы узрели звезду Того, Кого мы ищем, и пришли сюда поклониться Ему.
The Roman was perplexed. Римлянин был сбит с толку.
"Go farther," he said, at last. "Go farther. - Ступайте отсюда, - проговорил наконец он. -Ступайте.
I am not a Jew. Я вам не иудей.
Carry the question to the doctors in the Temple, or to Hannas the priest, or, better still, to Herod himself. Задайте этот вопрос законникам в Храме или первосвятителю Анне, а лучше всего - самому Ироду.
If there be another King of the Jews, he will find him." Если есть другой царь Иудейский, он его обязательно найдет.
Thereupon he made way for the strangers, and they passed the gate. С этими словами он велел толпе расступиться, и путники, миновав ворота, вступили в город.
But, before entering the narrow street, Balthasar lingered to say to his friends, Но прежде чем войти в лабиринт узких улиц, Балтазар чуть придержал своего верблюда и произнес, обращаясь к своим друзьям:
"We are sufficiently proclaimed. - Мы дали о себе знать, и довольно громко.
By midnight the whole city will have heard of us and of our mission. К вечеру весь город будет знать о нас и о нашей миссии.
Let us to the khan now." Отправимся теперь в караван-сарай.
Chapter 13 Глава 13 Очевидцы перед Иродом
That evening, before sunset, some women were washing clothes on the upper step of the flight that led down into the basin of the Pool of Siloam. They knelt each before a broad bowl of earthenware. Тем же вечером, на закате, несколько женщин стирали белье на верхних ступенях лестницы, спускающейся к Силоамскому пруду.
A girl at the foot of the steps kept them supplied with water, and sang while she filled the jar. Девочка подносила им из пруда воду и пела, наполняя емкости из обожженной глины.
The song was cheerful, and no doubt lightened their labor. Песенка была веселой и, без сомнения, скрашивала их труды.
Occasionally they would sit upon their heels, and look up the slope of Ophel, and round to the summit of what is now the Mount of Offence, then faintly glorified by the dying sun. Время от времени женщины садились на корточки и, отдыхая, смотрели на склоны окружающих гор и на вершину, известную сейчас как гора Соблазна, едва различимую на фоне заходящего солнца.
While they plied their hands, rubbing and wringing the clothes in the bowls, two other women came to them, each with an empty jar upon her shoulder. Когда они заканчивали полоскать в емкости очередную порцию белья, к ним подошли еще две женщины с кувшинами на плечах.
"Peace to you," one of the new-comers said. - Мир вам, - приветствовала стиравших одна из них.
The laborers paused, sat up, wrung the water from their hands, and returned the salutation. Работавшие приостановились, вытирая мокрые руки, и поклонились в ответ.
"It is nearly night- time to quit." - Уже почти вечер - время отдыхать.
"There is no end to work," was the reply. - Нашей работе конца нету, - прозвучало в ответ.
"But there is a time to rest, and- " - Но всегда есть время отдохнуть и...
"To hear what may be passing," interposed another. - Послушать, что происходит, - вставила другая.
"What news have you?" - Что у вас новенького?
"Then you have not heard?" - Значит, вы ничего не слышали?
"No." - Нет.
"They say the Christ is born," said the newsmonger, plunging into her story. - Говорят, Христос родился, - сказала сплетница, готовясь рассказывать.
It was curious to see the faces of the laborers brighten with interest; on the other side down came the jars, which, in a moment, were turned into seats for their owners. Было любопытно видеть, каким неподдельным интересом осветились лица работавших; вновь прибывшие сняли с плеч кувшины, которые тут же превратились в импровизированные сиденья.
"The Christ!" the listeners cried. - Христос! - воскликнула слушательница.
"So they say." -Так говорят.
"Who?" - Кто?
"Everybody; it is common talk." - Да все, об этом уже говорит весь город.
"Does anybody believe it?" - И кто-нибудь этому верит?
"This afternoon three men came across Brook Cedron on the road from Shechem," the speaker replied, circumstantially, intending to smother doubt. "Each one of them rode a camel spotless white, and larger than any ever before seen in Jerusalem." - Нынешним утром три человека пришли через Кедрон по дороге из Сихема, - продолжала рассказчица, желая устранить все сомнения в ее словах. - Каждый из них ехал на девственно белом верблюде, который был ростом больше, чем до сих пор видели в Иерусалиме.
The eyes and mouths of the auditors opened wide. Глаза и рты слушательниц широко распахнулись.
"To prove how great and rich the men were," the narrator continued, "they sat under awnings of silk; the buckles of their saddles were of gold, as was the fringe of their bridles; the bells were of silver, and made real music. - Люди эти были знатны и богаты, - продолжала рассказчица. - Каждый из них сидел под пологом из шелка; пряжки их седел из чистого золота, как и бахрома на упряжи; а колокольчики на верблюдах - из серебра, и звенели так нежно!
Nobody knew them; they looked as if they had come from the ends of the world. Никто не знает этих людей; выглядят же они так, словно пришли с края света.
Only one of them spoke, and of everybody on the road, even the women and children, he asked this question- 'Where is he that is born King of the Jews?' Говорил только один из них, и всем встречным на дороге, даже женщинам и детям, задавал один и тот же вопрос: "Где Тот, Кто рожден Царем Иудейским?"
No one gave them answer- no one understood what they meant; so they passed on, leaving behind them this saying: 'For we have seen his star in the east, and are come to worship him.' Никто не мог ему ответить - ни один человек не понимает, что они имеют в виду; поэтому они вошли в город, сказав только: "Мы видели на востоке Его звезду и пришли сюда, чтобы поклониться Ему".
They put the question to the Roman at the gate; and he, no wiser than the simple people on the road, sent them up to Herod." То же самое они спросили и у римского часового у ворот, и тот, не умнее простых людей на дороге, отправил их к Ироду.
"Where are they now?" - И где они теперь?
"At the khan. - Остановились в караван-сарае.
Hundreds have been to look at them already, and hundreds more are going." Сотни людей уже видели их там, и еще сотни собираются взглянуть на них.
"Who are they?" - Но кто же они такие?
"Nobody knows. - Никто не знает.
They are said to be Persians- wise men who talk with the stars- prophets, it may be, like Elijah and Jeremiah." Поговаривают, что они из Персии - мудрецы, которые понимают язык звезд, а может быть, пророки, как Елиав и Иеремия.
"What do they mean by King of the Jews?" - И кого же они считают Царем Иудейским?
"The Christ, and that he is just born." One of the women laughed, and resumed her work, saying, 'Well, when I see him I will believe." - Того Христа, Который только что родился. -Одна из женщин рассмеялась и снова принялась за работу со словами: - Что ж, когда я увижу Его, тогда и поверю.
Another followed her example: Вторая последовала ее примеру, сказав:
"And I- well, when I see him raise the dead, I will believe." -Ая... когда я увижу, как Он воскрешает мертвых, то поверю в Него.
A third said, quietly, Третья же негромко произнесла:
"He has been a long time promised. - Появление Его было предсказано еще давно.
It will be enough for me to see him heal one leper." Мне будет достаточно увидеть, как Он исцеляет прокаженного.
And the party sat talking until the night came, and, with the help of the frosty air, drove them home. Женщины проговорили до самой темноты. Когда похолодало, все четверо разошлись по домам.
Later in the evening, about the beginning of the first watch, there was an assemblage in the palace on Mount Zion, of probably fifty persons, who never came together except by order of Herod, and then only when he had demanded to know some one or more of the deeper mysteries of the Jewish law and history. Поздно вечером, в час начала первой стражи, во дворце на горе Сион собралось человек пятьдесят из числа тех, кто никогда не собирался вместе, кроме как по прямому повелению Ирода и только в тех случаях, когда ему требовалось узнать какую-нибудь из сокровенных тайн иудейской истории или ее закона.
It was, in short, a meeting of the teachers of the colleges, of the chief priests, and of the doctors most noted in the city for learning- the leaders of opinion, expounders of the different creeds; princes of the Sadducees; Pharisaic debaters; calm, soft-spoken, stoical philosophers of the Essene socialists. Короче говоря, это было собрание законников, высших священнослужителей и глав религиозных общин, наиболее уважаемых в городе за их ученость. Здесь были ведущие теологи, толкователи различных вероучений, самые авторитетные саддукеи, самые пламенные трибуны фарисеев, спокойные, тихие философы-стоики из социалистов-ессеев.
The chamber in which the session was held belonged to one of the interior court-yards of the palace, and was quite large and Romanesque. Собрались они в одном из внутренних двориков дворца, довольно большом, построенном в романском стиле.
The floor was tessellated with marble blocks; the walls, unbroken by a window, were frescoed in panels of saffron yellow; a divan occupied the centre of the apartment, covered with cushions of bright-yellow cloth, and fashioned in form of the letter U, the opening towards the doorway; in the arch of the divan, or, as it were, in the bend of the letter, there was an immense bronze tripod, curiously inlaid with gold and silver, over which a chandelier dropped from the ceiling, having seven arms, each holding a lighted lamp. Пол там был вымощен мраморными плитами, стены, без единого окна, расписаны в желто-оранжевых тонах; диван, занимавший середину помещения, был устлан подушками из ярко-желтой материи и изогнут в виде латинской буквы U, открытой ко входу; в выгибе дивана стоял громадный бронзовый треножник, инкрустированный золотом и серебром. Над треножником с потолка свисал светильник с семью лапами, в каждой из которых помещалась горящая лампа.
The divan and the lamp were purely Jewish. Диван и светильник были чисто иудейскими.
The company sat upon the divan after the style of Orientals, in costume singularly uniform, except as to color. Люди, сидевшие сейчас на диване, были облачены в одежды восточного стиля единообразного покроя, нечто вроде униформы, отличавшиеся только цветом.
They were mostly men advanced in years; immense beards covered their faces; to their large noses were added the effects of large black eyes, deeply shaded by bold brows; their demeanor was grave, dignified, even patriarchal. Это были исключительно мужчины, большей частью уже в летах; лица их украшали бороды; крючковатые носы казались еще более крупными от соседства с большими черными глазами под нависающими густыми бровями; весь их облик был серьезным, величественным, даже патриархальным.
In brief, their session was that of the Sanhedrim. Короче, это было заседание Синедриона.
He who sat before the tripod, however, in the place which may be called the head of the divan, having all the rest of his associates on his right and left, and, at the same time, before him, evidently president of the meeting, would have instantly absorbed the attention of a spectator. Человек, сидевший перед треножником, на месте, которое могло бы быть названо председательским, походил на своих коллег справа и слева, но именно к нему, по всей видимости председателю этого собрания, сразу же приковывался взгляд постороннего наблюдателя.
He had been cast in large mould, but was now shrunken and stooped to ghastliness; his white robe dropped from his shoulders in folds that gave no hint of muscle or anything but an angular skeleton. Когда-то этот человек явно был высокого роста, но теперь до отвращения ссохся и сгорбился: белая мантия, в которую он облачился, не давала ни малейшего намека на то, что под нею скрываются мышцы или что-то иное, кроме угловатого скелета.
His hands, half concealed by sleeves of silk, white and crimson striped, were clasped upon his knees. Сложенные руки, наполовину скрытые рукавами из полосатой шелковой ткани, белой и темно-красной, покоились на коленях.
When he spoke, sometimes the first finger of the right hand extended tremulously; he seemed incapable of other gesture. But his head was a splendid dome. Когда человек говорил, указательный палец его правой руки, дрожа, приподнимался; было похоже, что на другие жесты он уже не способен.
A few hairs, whiter than fine-drawn silver, fringed the base; over a broad, full-sphered skull the skin was drawn close, and shone in the light with positive brilliance; the temples were deep hollows, from which the forehead beetled like a wrinkled crag; the eyes were wan and dim; the nose was pinched; and all the lower face was muffed in a beard flowing and venerable as Aaron's. Несколько волосков, цветом белее ярко начищенного серебра, еще оставались на его обтянутом кожей, почти лысом и совершенно круглом черепе, ярко блестевшем в свете ламп; мутные глаза глубоко запали в глазницах; нос едва ли не доставал губы; нижняя часть лица скрывалась в волнистой бороде, наводящей на воспоминания о почтенном Аароне.
Such was Hillel the Babylonian! Таков был Энлиль Вавилонянин!
The line of prophets, long extinct in Israel, was now succeeded by a line of scholars, of whom he was first in learning- a prophet in all but the divine inspiration! Череда пророков, давно пресекшаяся в Израиле, сменилась чередой схоластов, из которых он был самым ученым - знатоком всего, но лишенным Божественного вдохновения.
At the age of one hundred and six, he was still Rector of the Great College. В свои сто шесть лет он по-прежнему оставался президентом Верховной Коллегии.
On the table before him lay outspread a roll or volume of parchment inscribed with Hebrew characters; behind him, in waiting, stood a page richly habited. На столе перед ним лежал развернутый свиток пергамента, покрытый затейливой вязью иврита; за его спиной, почтительно склонившись, ждал распоряжений дородного вида служитель.
There had been discussion, but at this moment of introduction the company had reached a conclusion; each one was in an attitude of rest, and the venerable Hillel, without moving, called the page. Собравшиеся явно обсуждали какой-то сложный вопрос, но к тому моменту, когда они предстали нашему взгляду, общее мнение было найдено, и достопочтенный Энлиль, не двигаясь, подозвал служителя:
"Hist!" - Пст!
The youth advanced respectfully. Тот, приблизившись, склонился еще ниже.
"Go tell the king we are ready to give him answer." - Ступай и скажи царю, что мы готовы дать ему ответ.
The boy hurried away. Не мешкая, служитель удалился.
After a time two officers entered and stopped, one on each side the door; after them slowly followed a most striking personage- an old man clad in a purple robe bordered with scarlet, and girt to his waist by a band of gold linked so fine that it was pliable as leather; the latchets of his shoes sparkled with precious stones; a narrow crown wrought in filigree shone outside a tarbooshe of softest crimson plush, which, encasing his head, fell down the neck and shoulders, leaving the throat and neck exposed. Спустя некоторое время в помещение вошли два офицера придворной стражи и замерли по обе стороны от двери; вслед за ними во дворик медленно вступила в высшей степени примечательная персона - старик в пурпурной мантии с алым подбоем, схваченной на талии лентой из золота столь тонкой работы, что эластичностью не уступала коже; пряжки сандалий сверкали драгоценными камнями; узкий обруч короны филигранной работы играл поверх тарбуша из мягчайшего бархата малинового цвета, спускавшегося на плечи и оставляющего открытым шею.
Instead of a seal, a dagger dangled from his belt. Вместо печати к поясу был пристегнут кинжал.
He walked with a halting step, leaning heavily upon a staff. Старик прихрамывал и тяжело опирался на трость.
Not until he reached the opening of the divan, did he pause or look up from the floor; then, as for the first time conscious of the company, and roused by their presence, he raised himself, and looked haughtily round, like one startled and searching for an enemy-so dark, suspicious, and threatening was the glance. На всем своем пути до дивана он не останавливался и не поднимал взгляда от пола. Лишь приблизившись, он, словно впервые заметив присутствующих, обвел собравшихся надменным взглядом, словно выискивая среди них врагов.
Such was Herod the Great- a body broken by diseases, a conscience seared with crimes, a mind magnificently capable, a soul fit for brotherhood with the Caesars; now seven-and-sixty years old, but guarding his throne with a jealousy never so vigilant, a power never so despotic, and a cruelty never so inexorable. Таким был Ирод Великий - телом страждущий от множества болезней, совестью ожесточенный злодеяниями, сознанием царственно талантливый, душою равный римским цезарям; достигший уже семидесяти шести лет, но хранивший свою власть, как никогда ранее, с подозрительной ревностью, с деспотичной мощью и непреклонной жестокостью.
There was a general movement on the part of the assemblage- a bending forward in salaam by the more aged, a rising-up by the more courtierly, followed by low genuflections, hands upon the beard or breast. По рядам собравшихся прошло движение - более старшие подались вперед в поклоне, более почтительные привстали и преклонили колена, возложив руки на грудь.
His observations taken, Herod moved on until at the tripod opposite the venerable Hillel, who met his cold glance with an inclination of the head, and a slight lifting of the hands. Обведя взглядом ряды собравшихся, Ирод сделал несколько шагов и приблизился к треножнику, остановившись напротив достопочтенного Энлиля. В ответ на его холодный взгляд тот лишь склонил голову и слегка приподнял руки.
"The answer!" said the king, with imperious simplicity, addressing Hillel, and planting his staff before him with both hands. "The answer!" - Ответ! - с высокомерной краткостью произнес царь, обращаясь к Энлилю, и водрузил перед собой трость, опершись на нее обеими руками. -Ответ!
The eyes of the patriarch glowed mildly, and, raising his head, and looking the inquisitor full in the face, he answered, his associates giving him closest attention, Глаза патриарха мягко сверкнули. Вскинув голову и глядя прямо в лицо вопрошавшему, он произнес:
"With thee, O king, be the peace of God, of Abraham, Isaac, and Jacob!" - Да дарует мир тебе, о царь, Бог Авраама, Исаака и Иакова!
His manner was that of invocation; changing it, he resumed: Произнеся эти слова молитвенным тоном, он изменил образ речи и более деловым тоном, но торжественно изрек:
"Thou hast demanded of us where the Christ should be born." - Тебе было угодно вопросить нас, где должен появиться на свет Христос.
The king bowed, though the evil eyes remained fixed upon the sage's face. Царь склонил голову, не отрывая взгляда от лица мудреца.
"That is the question." - Таков был вопрос.
"Then, O king, speaking for myself, and all my brethren here, not one dissenting, I say, in Bethlehem of Judea." - Ныне, о царь, я объявляю тебе от своего собственного лица, равно как и от лица моих собратьев, ибо нет среди нас ни одного не согласного с этим: в городе Вифлееме, что в Иудее.
Hillel glanced at the parchment on the tripod; and, pointing with his tremulous finger, continued, Энлиль бросил взгляд на лежавший на треножнике пергамент; указывая на него своим дрожащим пальцем, он продолжал:
"In Bethlehem of Judea, for thus it is written by the prophet, 'And thou, Bethlehem, in the land of Judea, art not the least among the princes of Judah; for out of thee shall come a governor that shall rule my people Israel.'" - В Вифлееме, что в Иудее, ибо было написано пророком: "И ты, Вифлеем, что в стране Иудейской, будешь не последним среди князей Иудеи, поскольку из твоих пределов придет Тот, Кто будет править моим народом Израилевым".
Herod's face was troubled, and his eyes fell upon the parchment while he thought. По лицу Ирода пробежала тень тревоги. Несколько мгновений он раздумывал, не спуская взгляда с пергамента.
Those beholding him scarcely breathed; they spoke not, nor did he. Присутствующие затаили дыхание, никто не произносил ни слова - ни они, ни царь.
At length he turned about and left the chamber. Наконец Ирод резко повернулся и вышел из залы.
"Brethren," said Hillel, "we are dismissed." - Братья, - произнес Энлиль, - мы можем разойтись.
The company then arose, and in groups departed. Собравшиеся поднялись со своих мест и, разбившись на группы, потянулись к выходу.
"Simeon," said Hillel again. - Симеон, - позвал Энлиль.
A man, quite fifty years old, but in the hearty prime of life, answered and came to him. Мужчина лет пятидесяти, еще вполне крепкий, отозвался и подошел к мудрецу.
"Take up the sacred parchment, my son; roll it tenderly." - Возьми этот священный пергамент, сын мой, и осторожно сверни его.
The order was obeyed. Приказ был незамедлительно исполнен.
"Now lend me thy arm; I will to the litter." - Теперь помоги мне подняться и проводи меня до паланкина.
The strong man stooped; with his withered hands the old one took the offered support, and, rising, moved feebly to the door. Мужчина склонился к старику, протягивая руки; старик оперся на них, с трудом поднялся и неверными шагами направился к выходу.
So departed the famous Rector, and Simeon, his son, who was to be his successor in wisdom, learning, and office ** * * * * Так покинули залу совета президент Верховной Коллегии и Симеон, его сын, которому предстояло унаследовать мудрость, познания и пост своего отца.
Yet later in the evening the wise men were lying in a lewen of the khan awake. Поздним вечером того же дня трое мудрецов лежали в клетушке караван-сарая без сна.
The stones which served them as pillows raised their heads so they could look out of the open arch into the depths of the sky; and as they watched the twinkling of the stars, they thought of the next manifestation. Каменные изголовья, служившие им подушками, позволяли держать головы так высоко, что они могли видеть сквозь арку открытое небо. Всматриваясь в мерцающие звезды, они размышляли о следующем знамении.
How would it come? Как оно произойдет?
What would it be? Что это будет?
They were in Jerusalem at last; they had asked at the gate for Him they sought; they had borne witness of his birth; it remained only to find him; and as to that, they placed all trust in the Spirit. Наконец-то они добрались до Иерусалима; они спросили у входных ворот города о Том, Кого искали; им было суждено стать свидетелями Его рождения; оставалось только найти Его; и в исполнение этого они вкладывали всю свою веру в Духа.
Men listening for the voice of God, or waiting a sign from Heaven, cannot sleep. Люди, внимающие голосу Бога, или ждущие знака Небес, не могут спать.
While they were in this condition, a man stepped in under the arch, darkening the lewen. И вот, когда они находились в таком состоянии, под арку, ведущую в их клетушку, вступил человек и заслонил свет звезд.
"Awake!" he said to them; "I bring you a message which will not be put off." - Вставайте! - произнес он. - Я принес вам известие.
They all sat up. Трое друзей сели на своих ложах.
"From whom?" asked the Egyptian. - От кого? - спросил египтянин.
"Herod the king." - От царя Ирода.
Each one felt his spirit thrill. У каждого из услышавших эту новость по спине пробежал холодок.
"Are you not the steward of the khan?" Balthasar asked next. - Разве ты не служитель караван-сарая? - снова задал вопрос Балтазар.
"I am." - Да, служитель.
"What would the king with us?" - Чего хочет от нас царь?
"His messenger is without; let him answer." - Его посланец ждет снаружи; спрашивайте у него.
"Tell him, then, to abide our coming." - Попроси его подождать, мы сейчас выйдем.
"You were right, O my brother!" said the Greek, when the steward was gone. "The question put to the people on the road, and to the guard at the gate, has given us quick notoriety. - Ты был прав, о брат мой! - сказал грек, когда служитель удалился. - Вопросы, которые ты задавал людям на дороге и стражнику у ворот, быстро дошли до слуха царя.
I am impatient; let us up quickly." Мне не терпится все узнать; давайте поспешим.
They arose, put on their sandals, girt their mantles about them, and went out. Они поднялись, надели сандалии, подпоясались и вышли наружу.
"I salute you, and give you peace, and pray your pardon; but my master, the king, has sent me to invite you to the palace, where he would have speech with you privately." - Приветствую вас, да будет мир вам, я прошу у вас прощения, но мой повелитель, царь, послал меня, чтобы пригласить вас во дворец, где он желает переговорить с вами наедине.
Thus the messenger discharged his duty. В таких словах посланник изложил возложенную на него задачу.
A lamp hung in the entrance, and by its light they looked at each other, and knew the Spirit was upon them. У входа в караван-сарай висела лампа, и при ее свете мудрецы взглянули друг на друга; понимая, что Дух посетил их.
Then the Egyptian stepped to the steward, and said, so as not to be heard by the others, Затем египтянин подошел к служителю, стоявшему неподалеку, и произнес, понизив голос так, чтобы его не слышали остальные:
"You know where our goods are stored in the court, and where our camels are resting. - Ты знаешь, где во дворе лежат наши вещи и где стоят верблюды.
While we are gone, make all things ready for our departure, if it should be needful." Пока нас не будет, пригляди за ними до нашего возвращения, если это будет необходимо.
"Go your way assured; trust me," the steward replied. - Ступайте себе спокойно и доверьтесь мне, -ответил служитель.
"The king's will is our will," said Balthasar to the messenger. "We will follow you." - Воля царя - закон для нас, - сказал Балтазар, обращаясь к посланнику. - Мы готовы следовать за тобой.
The streets of the Holy City were narrow then as now, but not so rough and foul; for the great builder, not content with beauty, enforced cleanliness and convenience also. Улицы Святого Города были в те времена столь же узкими, как и ныне, но не такими неровными и грязными, потому что великий строитель, не довольствуясь только красотой города, позаботился и о его чистоте и удобстве для жителей.
Following their guide, the brethren proceeded without a word. Странники молча шагали за провожатыми.
Through the dim starlight, made dimmer by the walls on both sides, sometimes almost lost under bridges connecting the house-tops, out of a low ground they ascended a hill. Хотя неверный свет звезд слабо проникал между высокими стенами домов по обе стороны улиц, они все же смогли понять, что из низменной части города поднимаются на холм.
At last they came to a portal reared across the way. Наконец они оказались у фронтона здания, перегораживавшего им дорогу.
In the light of fires blazing before it in two great braziers, they caught a glimpse of the structure, and also of some guards leaning motionlessly upon their arms. При свете факелов, пылавших в двух громадных подставках, можно было различить очертания строения и контуры стражников, недвижно замерших у входа.
They passed into a building unchallenged. Без какого-либо вопроса их пропустили внутрь.
Then by passages and arched halls; through courts, and under colonnades not always lighted; up long flights of stairs, past innumerable cloisters and chambers, they were conducted into a tower of great height. Затем переходами и сводчатыми залами, внутренними двориками и колоннадами, не всегда освещенными, длинными пролетами лестниц, вдоль бесчисленных галерей и покоев, их провели в высокую башню.
Suddenly the guide halted, and, pointing through an open door, said to them, Ведший их провожатый внезапно остановился и, указывая рукой на открытую дверь, сказал:
"Enter. - Войдите.
The king is there." Царь вас ждет.
The air of the chamber was heavy with the perfume of sandal-wood, and all the appointments within were effeminately rich. Воздух царских покоев был насыщен ароматом сандала, убранство поражало своей роскошью.
Upon the floor, covering the central space, a tufted rug was spread, and upon that a throne was set. Пол посередине залы был устлан ворсистым ковром, на котором возвышался трон.
The visitors had but time, however, to catch a confused idea of the place- of carved and gilt ottomans and couches; of fans and jars and musical instruments; of golden candlesticks glittering in their own lights; of walls painted in the style of the voluptuous Grecian school, one look at which had made a Pharisee hide his head with holy horror. Вошедшие успели обвести взглядом помещение, и в памяти их остались резные оттоманки и позолоченные кресла, опахала, вазы, музыкальные инструменты; золотые канделябры, отражавшие свет горевших в них свечей; стены, расписанные сладострастными сюжетами в стиле греческих школ живописи, при одном взгляде на которые фарисеи в святом негодовании закрыли бы глаза.
Herod, sitting upon the throne to receive them, clad as when at the conference with the doctors and lawyers, claimed all their minds. Но тут же внимание их сосредоточилось на сидевшем на троне Ироде, облаченном в то же одеяние, в котором он посетил собрание богословов и толкователей законов.
At the edge of the rug, to which they advanced uninvited, they prostrated themselves. У края ковра, к которому они приблизились без приглашения, мудрецы простерлись перед Иродом.
The king touched a bell. Царь позвонил в колокольчик.
An attendant came in, and placed three stools before the throne. В залу вошел служитель и поставил перед троном три кресла.
"Seat yourselves," said the monarch, graciously. "From the North Gate," he continued, when they were at rest, "I had this afternoon report of the arrival of three strangers, curiously mounted, and appearing as if from far countries. - Садитесь, - произнес монарх, указав на кресла рукой. - Стража у Северных ворот, - продолжал он, когда мудрецы расселись, - сегодня доложила мне о прибытии трех странников, по-видимому из дальних земель.
Are you the men?" Вы ли эти люди?
The Egyptian took the sign from the Greek and the Hindoo, and answered, with the profoundest salaam, Египтянин переглянулся с греком и индусом и, приветствовав царя почтительным восточным салямом, отвечал:
"Were we other than we are, the mighty Herod, whose fame is as incense to the whole world, would not have sent for us. - Будь мы не теми, кто мы есть, разве могущественный Ирод, которого превозносит весь мир, послал бы за нами?
We may not doubt that we are the strangers." Мы же ничуть не сомневаемся в том, что мы странники.
Herod acknowledged the speech with a wave of the hand. Ирод нетерпеливо махнул рукой.
"Who are you? - Кто вы такие?
Whence do you come?" he asked, adding significantly, "Let each speak for himself." Откуда вы пришли? - спросил он и со значением добавил: - Пусть каждый говорит сам за себя.
In turn they gave him account, referring simply to the cities and lands of their birth, and the routes by which they came to Jerusalem. Каждый из странников по очереди вкратце рассказал царю о себе, назвав город и страну своего рождения и обрисовав маршрут, которым он добирался до Иерусалима.
Somewhat disappointed, Herod plied them more directly. Чем-то разочарованный, Ирод принялся расспрашивать их более подробно:
"What was the question you put to the officer at the gate?" - Какой вопрос вы задали офицеру, командовавшему стражниками у ворот?
"We asked him, Where is he that is born King of the Jews." - Мы спросили его: "Где Тот, Кто рожден Царем Иудейским?"
"I see now why the people were so curious. - Теперь я понимаю, почему мои воины так удивились.
You excite me no less. Дая и сам удивлен не менее их.
Is there another King of the Jews?" Что, есть какой-нибудь другой царь Иудейский?
The Egyptian did not blanch. Египтянин бесстрашно ответил ему:
"There is one newly born." - Тот, Который только что родился.
An expression of pain knit the dark face of the monarch, as if his mind were swept by a harrowing recollection. Гримаса боли перекосила темное лицо правителя, словно эти слова вызвали какие-то мучительные воспоминания в его сознании.
"Not to me, not to me!" he exclaimed. - Не от меня, не от меня? - воскликнул он.
Possibly the accusing images of his murdered children flitted before him; recovering from the emotion, whatever it was, he asked, steadily, Возможно, в это мгновение перед его мысленным взором чередой прошли образы его убитых детей; но, подавив свои чувства, он снова настойчиво спросил:
"Where is the new king?" - И где этот новый царь?
"That, O king, is what we would ask." - Именно это, о царь, мы и хотели бы спросить.
"You bring me a wonder- a riddle surpassing any of Solomon's," the inquisitor said next. "As you see, I am in the time of life when curiosity is as ungovernable as it was in childhood, when to trifle with it is cruelty. - Вы удивили меня - эта загадка не под силу и самому Соломону, - продолжал монарх. - Как вы сами видите, я в той поре моей жизни, когда любопытство становится неуправляемым, как и в детстве, если шутить с ним жестоко.
Tell me further, and I will honor you as kings honor each other. Говорите же все до конца, и я одарю вас по-царски.
Give me all you know about the newly born, and I will join you in the search for him; and when we have found him, I will do what you wish; I will bring him to Jerusalem, and train him in kingcraft; I will use my grace with Caesar for his promotion and glory. Расскажите мне все, что вы знаете об этом новорожденном; и я вместе с вами отправлюсь на Его поиски; когда же вы найдете Его, я сделаю все, что вы пожелаете; я приведу Его в Иерусалим и научу Его искусству правления; я воспользуюсь благосклонностью ко мне цезаря для Его поддержки и славы.
Jealousy shall not come between us, so I swear. Клянусь вам, я не исполнюсь ревности к Нему.
But tell me first how, so widely separated by seas and deserts, you all came to hear of him." Но прежде всего скажите мне, как вы, разделенные морями и пустынями, услышали про Него.
"I will tell you truly, O king." - Скажу тебе всю правду, о царь.
"Speak on," said Herod. - Говори же, - повелел Ирод.
Balthasar raised himself erect, and said, solemnly, Балтазар встал, выпрямился и торжественно произнес:
"There is an Almighty God." - Такова была Воля Божья.
Herod was visibly startled. Ирод был явно напуган.
"He bade us come hither, promising that we should find the Redeemer of the World; that we should see and worship him, and bear witness that he was come; and, as a sign, we were each given to see a star. - Он повелел нам прийти сюда, сказав, что мы должны найти Спасителя мира; что мы должны узреть Его, и поклониться Ему, и стать свидетелями Его прихода; в качестве же знака каждому из нас было дано узреть звезду.
His Spirit stayed with us. Дух Его пребывает с нами.
O king, his Spirit is with us now!" О царь, Дух Его и сейчас с нами!
An overpowering feeling seized the three. Неодолимые чувства овладели всеми тремя странниками.
The Greek with difficulty restrained an outcry. Г рек с трудом подавил готовый вырваться из горла крик.
Herod's gaze darted quickly from one to the other; he was more suspicious and dissatisfied than before. Взгляд Ирода быстро переходил с одного из них на другого; царь выглядел еще более подозрительным и разочарованным, чем раньше.
"You are mocking me," he said. "If not, tell me more. - Вы смеетесь надо мной, - сказал он. - Если же нет, говорите все до конца.
What is to follow the coming of the new king?" Что последует за пришествием нового царя?
"The salvation of men." - Спасение людей.
"From what?" - От чего?
"Their wickedness." - От их злобы.
"How?" - Каким образом?
"By the divine agencies- Faith, Love, and Good Works." - Божественными посланцами - Верой, Любовью и Добродетелью.
"Then"- Herod paused, and from his look no man could have said with what feeling he continued- "you are the heralds of the Christ. - В таком случае, - Ирод на секунду замолк, и по его лицу ни один человек не смог бы сказать, какие чувства им сейчас владеют, - вы и есть вестники о Христе.
Is that all?" Это все?
Balthasar bowed low. Балтазар низко склонился перед монархом.
"We are your servants, O king." - Мы твои верные слуги, о царь.
The monarch touched a bell, and the attendant appeared. Ирод снова позвонил в колокольчик, вызывая слугу.
"Bring the gifts," the master said. - Принеси дары, - распорядился повелитель.
The attendant went out, but in a little while returned, and, kneeling before the guests, gave to each one an outer robe or mantle of scarlet and blue, and a girdle of gold. Слуга вышел, но вскоре вернулся и, преклонив колени перед гостями царя, передал каждому из них накидку из ткани в малиновую и голубую полосы и золотой пояс.
They acknowledged the honors with Eastern prostrations. Благодаря за оказанную честь, все трое по восточному обычаю простерлись перед царем.
"A word further," said Herod, when the ceremony was ended. "To the officer of the gate, and but now to me, you spoke of seeing a star in the east." - Еще одно слово, - сказал Ирод, когда церемония была окончена. - Офицеру у ворот вы говорили про звезду, которую видели на востоке, но ничего не сказали сейчас об этом мне.
"Yes," said Balthasar, "his star, the star of the newly born." - Да, - ответил Балтазар, - это Его звезда, звезда новорожденного.
"What time did it appear?" - Когда она появилась?
"When we were bidden come hither." - Когда нам было повеление прийти сюда.
Herod arose, signifying the audience was over. Ирод поднялся, давая знать, что аудиенция окончена.
Stepping from the throne towards them, he said, with all graciousness, Сделав несколько шагов к ним, он произнес со всей любезностью, на которую был способен:
"If, as I believe, O illustrious men, you are indeed the heralds of the Christ just born, know that I have this night consulted those wisest in things Jewish, and they say with one voice he should be born in Bethlehem of Judea. - Если, как я верю, вы, о прославленные ученостью мужи, и в самом деле посланы вестниками о Христе, ныне рожденном, знайте же, что нынешним вечером я вопросил знатоков иудейских дел, и они в один голос ответили: Он должен быть рожден в Вифлееме Иудейском.
I say to you, go thither; go and search diligently for the young child; and when you have found him bring me word again, that I may come and worship him. Я говорю вам - ступайте туда, ступайте и неустанно ищите Младенца; и, когда вы найдете Его, дайте мне знать, чтобы я мог прийти и поклониться Ему.
To your going there shall be no let or hindrance. На вашем пути туда не будет ни препятствий, ни трудностей.
Peace be with you!" Мир вам!
And, folding his robe about him, he left the chamber. И, запахнувшись в мантию, он вышел из залы.
Directly the guide came, and led them back to the street, and thence to the khan, at the portal of which the Greek said, impulsively, Появившийся провожатый провел их темными улицами ко входу в караван-сарай. Прежде чем войти в ворота, грек порывисто воскликнул:
"Let us to Bethlehem, O brethren, as the king has advised." - Направимся же в Вифлеем, о братья, как посоветовал нам царь!
"Yes," cried the Hindoo. "The Spirit burns within me." - Да, - кивнул головой индус. - Дух во мне горит огнем.
"Be it so," said Balthasar, with equal warmth. "The camels are ready." - Да будет так, - с таким же воодушевлением произнес Балтазар. - Верблюды ждут нас.
They gave gifts to the steward, mounted into their saddles, received directions to the Joppa Gate, and departed. Они одарили служителя караван-сарая, сели в седла, узнали дорогу до Яффских ворот и двинулись в путь.
At their approach the great valves were unbarred, and they passed out into the open country, taking the road so lately travelled by Joseph and Mary. При их приближении громадные створки медленно раскрылись, и они вышли из пределов Святого Города, направившись по дороге, по которой так недавно двигались Иосиф и Мария.
As they came up out of Hinnom, on the plain of Rephaim, a light appeared, at first wide-spread and faint. Когда они вышли на равнину Рефаим, впереди вспыхнул свет, поначалу расплывчатый и слабый.
Their pulses fluttered fast. Сердца их забились быстрее.
The light intensified rapidly; they closed their eyes against its burning brilliance: when they dared look again, lo! the star, perfect as any in the heavens, but low down and moving slowly before them. Свет быстро наливался яркостью; вскоре они уже были вынуждены прикрыть глаза: когда же они осмелились вновь открыть их, то звезда, столь же прекрасная, как и любая другая звезда на небе, висела низко над горизонтом и медленно двигалась перед ними.
And they folded their hands, and shouted, and rejoiced with exceeding great joy. И они сложили перед собой руки и воскликнули, переполняемые одинаковыми чувствами.
"God is with us! - Бог с нами!
God is with us!" they repeated, in frequent cheer, all the way, until the star, rising out of the valley beyond Mar Elias, stood still over a house up on the slope of the hill near the town. Бог с нами! - повторяли они в восторге чувств всю дорогу, вплоть до тех пор, как звезда, поднявшись над долиной за горой Мар-Элиас, неподвижно замерла над домиком на склоне холма невдалеке от города.
Chapter 14 Глава 14 Мудрецы находят ребенка
It was now the beginning of the third watch, and at Bethlehem the morning was breaking over the mountains in the east, but so feebly that it was yet night in the valley. Был час начала третьей стражи. Над горами, что к востоку от Вифлеема, загоралась заря, но такая слабая, что в долине еще стояла темнота.
The watchman on the roof of the old khan, shivering in the chilly air, was listening for the first distinguishable sounds with which life, awakening, greets the dawn, when a light came moving up the hill towards the house. Привратник у дверей старого караван-сарая, поеживаясь от ночного холода, прислушивался к первым звукам нарождающегося дня, которыми повседневная жизнь, вступая в свои права, приветствовала рассвет. Тут он заметил свет, двигавшийся по склону холма к стоящему на его вершине дому.
He thought it a torch in some one's hand; next moment he thought it a meteor; the brilliance grew, however, until it became a star. Сначала он подумал, что это факел в чьей-то руке; затем решил, что сверкание метеора; свет, однако, становился все ярче, пока не стало понятно, что это звезда.
Sore afraid, he cried out, and brought everybody within the walls to the roof. От испуга привратник вскрикнул и принялся тащить всех бодрствующих во дворе под защиту крыши.
The phenomenon, in eccentric motion, continued to approach; the rocks, trees, and roadway under it shone as in a glare of lightning; directly its brightness became blinding. Явление тем временем, причудливо двигаясь, все приближалось; окружающие скалы, деревья, дорога светились отраженным светом как от молнии; скоро сияние стало ослепительным.
The more timid of the beholders fell upon their knees, and prayed, with their faces hidden; the boldest, covering their eyes, crouched, and now and then snatched glances fearfully. Более робкие из числа видевших это пали на колени и стали молиться, закрыв лица руками; более смелые, прикрыв глаза ладонями, склонили головы, время от времени бросая на происходящее полные ужаса взоры.
Afterwhile the khan and everything thereabout lay under the intolerable radiance. Вскоре караван-сарай и все окружающие его постройки были залиты невыносимым сиянием.
Such as dared look beheld the star standing still directly over the house in front of the cave where the Child had been born. Лишь те немногие, кто осмелился всмотреться в происходящее, поняли, что звезда замерла над домом перед входом в пещеру, где родился Младенец.
In the height of this scene, the wise men came up, and at the gate dismounted from their camels, and shouted for admission. В кульминационный момент этой сцены появились мудрецы, спешившиеся со своих верблюдов у входа в караван-сарай. Обнаружив, что дверь заперта, они стали громко просить разрешения войти.
When the steward so far mastered his terror as to give them heed, he drew the bars and opened to them. Когда служитель справился со своим страхом настолько, что обратил на них внимание, он снял запоры и открыл им дверь.
The camels looked spectral in the unnatural light, and, besides their outlandishness, there were in the faces and manner of the three visitors an eagerness and exaltation which still further excited the keeper's fears and fancy; he fell back, and for a time could not answer the question they put to him. В заливающем все вокруг свете верблюды выглядели какими-то призрачными существами, что вкупе с обликом и поведением их хозяев лишь увеличило страх привратника. Он отшатнулся и даже не смог сразу ответить на заданный ему вопрос:
"Is not this Bethlehem of Judea?" - Это ли Вифлеем Иудейский?
But others came, and by their presence gave him assurance. Несколько человек из числа постояльцев приблизились ко входу. Их присутствие несколько приободрило привратника.
"No, this is but the khan; the town lies farther on." Нет, это караван-сарай, сам город расположен чуть дальше.
"Is there not here a child newly born?" - Не здесь ли недавно появился на свет ребенок?
The bystanders turned to each other marvelling, though some of them answered, Окружающие в изумлении воззрились друг на друга.
"Yes, yes." - Да, да.
"Show us to him!" said the Greek, impatiently. - Проведите же нас к Нему, - нетерпеливо потребовал грек.
"Show us to him!" cried Balthasar, breaking through his gravity; "for we have seen his star, even that which ye behold over the house, and are come to worship him." - Проведите нас к Нему, - воскликнул и Балтазар, впервые за все время теряя бесстрастие, - потому что мы видели Его звезду, которая встала над Его домом, и пришли поклониться Ему!
The Hindoo clasped his hands, exclaiming, Индус молитвенно сложил руки перед собой, восклицая:
"God indeed lives! - Воистину жив Господь!
Make haste, make haste! Поспешите же, поспешите!
The Savior is found. Спаситель найден.
Blessed, blessed are we above men!" Мы осчастливлены превыше всех людей!
The people from the roof came down and followed the strangers as they were taken through the court and out into the enclosure; at sight of the star yet above the cave, though less candescent than before, some turned back afraid; the greater part went on. Спавшие на плоской крыше люди спустились вниз и последовали за странниками, ведя их по двору и загону; при виде звезды, по-прежнему сиявшей над пещерой, хотя и не так ярко, кое-кто в испуге повернул назад; но большая часть продолжала свой путь.
As the strangers neared the house, the orb arose; when they were at the door, it was high up overhead vanishing; when they entered, it went out lost to sight. Когда путники приблизились к дому, звезда поднялась; когда они достигли двери, звезда уже была высоко в небе и продолжала подниматься; когда они вошли в дом, она скрылась из виду.
And to the witnesses of what then took place came a conviction that there was a divine relation between the star and the strangers, which extended also to at least some of the occupants of the cave. Это убедило свидетелей происшедшего, что существовала какая-то божественная связь между звездой и странниками.
When the door was opened, they crowded in. Когда дверь распахнулась, они толпой вошли внутрь.
The apartment was lighted by a lantern enough to enable the strangers to find the mother, and the child awake in her lap. Помещение было освещено светильником, дававшим достаточно света, чтобы странники смогли различить мать и бодрствующего ребенка у нее на коленях.
"Is the child thine?" asked Balthasar of Mary. - Это твой ребенок? - спросил Балтазар у Марии.
And she who had kept all the things in the least affecting the little one, and pondered them in her heart, held it up in the light, saying, Молодая мать поднесла ребенка ближе к свету, произнеся:
"He is my son!" - Он мой сын!
And they fell down and worshipped him. И все трое преклонили колена и поклонились Ему.
They saw the child was as other children: about its head was neither nimbus nor material crown; its lips opened not in speech; if it heard their expressions of joy, their invocations, their prayers, it made no sign whatever, but, baby-like, looked longer at the flame in the lantern than at them. Они совершенно отчетливо видели, что ребенок ничем не отличается от всех других детей: вокруг его головы не было ни нимба, ни какой-либо короны; губы его были приоткрыты. Ему словно бы не было дела до мудрецов, до их радости, их молитв; подобно всем детям, он куда дольше смотрел на пламя светильника, чем на них.
In a little while they arose, and, returning to the camels, brought gifts of gold, frankincense, and myrrh, and laid them before the child, abating nothing of their worshipful speeches; of which no part is given, for the thoughtful know that the pure worship of the pure heart was then what it is now, and has always been, an inspired song. Спустя несколько минут странники поднялись с колен, возвратились к своим верблюдам и снова пришли в пещеру, принеся в качестве даров золото, ладан и мирру, которые они и возложили перед Младенцем, выразив все преклонение перед Ним в словах, которые нельзя передать на письме, ибо искренний восторг чистого сердца был тогда тем же, что и сейчас, - вдохновенной песней души.
And this was the Savior they had come so far to find! Перед ними был Спаситель, в надежде найти которого они проделали такой длинный путь!
Yet they worshipped without a doubt. Они без всяких колебаний признали Его.
Why? Почему?
Their faith rested upon the signs sent them by him whom we have since come to know as the Father; and they were of the kind to whom his promises were so all-sufficient that they asked nothing about his ways. Вера их покоилась на знамениях, явленных им Тем, Которого мы знаем с тех пор под именем Отца; и они были людьми того типа, которым достаточно лишь такого знамения, поскольку они ничего не спрашивали о своем будущем.
Few there were who had seen the signs and heard the promises- the Mother and Joseph, the shepherds, and the Three- yet they all believed alike; that is to say, in this period of the plan of salvation, God was all and the Child nothing. Мало было тех людей, которые увидели знамения и услышали данные им обещания - Мать и Иосиф, пастухи, трое мудрецов - все они уверовали одинаково. В этот период, в период подготовки спасения, Бог был всем и Младенец ничем.
But look forward, O reader! Но взгляни в будущее, о читатель!
A time will come when the signs will all proceed from the Son. Наступит время, когда все знамения будут исходить от Сына.
Happy they who then believe in him! Блаженны те, кто тогда уверует в Него!
Let us wait that period. Давайте же дождемся этого времени.
Part 2 Книга вторая
"There is a fire Ты жил дерзаньем смелым,
And motion of the soul which will not dwell Огнем души, чьи крылья ввысь манят,
In its own narrow being, but aspire Ее презреньем к нормам закоснелым,
Beyond the fitting medium of desire; К поставленным природою пределам.
And, but once kindled, quenchless evermore, Раз возгорясь, горит всю жизнь она,
Preys upon high adventure, nor can tire Of aught but rest." Г оня покой, живя великим делом, Неистребимым пламенем полна, Для смертных роковым в любые времена.
Childe Harold. Чайльд-Гарольд.
  Глава 1
Chapter 1 Иерусалим под властью римлян
It is necessary now to carry the reader forward twenty-one years, to the beginning of the administration of Valerius Gratus, the fourth imperial governor of Judea- a period which will be remembered as rent by political agitations in Jerusalem, if, indeed, it be not the precise time of the opening of the final quarrel between the Jew and the Roman. Теперь читателю необходимо перенестись вперед на двадцать один год, в начало того периода, когда римскую власть возглавлял Валерий Грат, четвертый имперский правитель Иудеи, - период, который запомнился спадом политической агитации в Иерусалиме. Это было не лучшее время, чтобы сводить старые счеты между иудеями и римлянами.
In the interval Judea had been subjected to changes affecting her in many ways, but in nothing so much as her political status. Иудея претерпевала перемены, затрагивавшие многие стороны ее существования, но ничто не волновало ее так, как политический статус.
Herod the Great died within one year after the birth of the Child- died so miserably that the Christian world had reason to believe him overtaken by the Divine wrath. Ирод Великий умер примерно через год после рождения Младенца - умер столь жалко, что христианский мир впоследствии имел все основания думать: он был сметен Божественным гневом.
Like all great rulers who spend their lives in perfecting the power they create, he dreamed of transmitting his throne and crown- of being the founder of a dynasty. Подобно всем великим правителям, целую жизнь занятым совершенствованием той власти, которую они создали, он мечтал передать свой трон и свою корону по наследству - стать основателем династии.
With that intent, he left a will dividing his territories between his three sons, Antipas, Philip, and Archelaus, of whom the last was appointed to succeed to the title. С этим намерением он оставил завещание, согласно которому разделил все подвластные ему земли между тремя своими сыновьями, Антиппой, Филиппом и Архелаем, из которых последний должен был также унаследовать и его титул.
The testament was necessarily referred to Augustus, the emperor, who ratified all its provisions with one exception: he withheld from Archelaus the title of king until he proved his capacity and loyalty; in lieu thereof, he created him ethnarch, and as such permitted him to govern nine years, when, for misconduct and inability to stay the turbulent elements that grew and strengthened around him, he was sent into Gaul as an exile. В соответствии с заведенным порядком завещание было представлено на рассмотрение императору Августу, который утвердил все его положения за одним исключением: он воздержался от присвоения Архелаю царского титула до тех пор, пока тот не докажет свою способность управлять государством и свою преданность римской власти; взамен этого он дал ему титул наместника и в этом качестве позволил править в течение девяти лет, после чего за неспособность к управлению и к обузданию тех возмутителей спокойствия, которые укреплялись и набирали силу при нем, Архелай был переведен в Галлию в качестве ссылки.
Caesar was not content with deposing Archelaus; he struck the people of Jerusalem in a manner that touched their pride, and keenly wounded the sensibilities of the haughty habitues of the Temple. Цезарь не ограничился устранением Архелая; он нанес удар также и по жителям Иерусалима, унизив их гордость и ранив чувствительность высокомерных обитателей Храма.
He reduced Judea to a Roman province, and annexed it to the prefecture of Syria. Он низвел Иудею до статуса провинции Римской империи и ввел ее в состав префектуры Сирии.
So, instead of a king ruling royally from the palace left by Herod on Mount Zion, the city fell into the hands of an officer of the second grade, an appointee called procurator, who communicated with the court in Rome through the Legate of Syria, residing in Antioch. Таким образом, взамен царя, лояльно управлявшего народом из дворца на холме Сион, оставленного Иродом, город попал во власть второстепенного чиновника, именуемого прокуратором, выходившего на римских царедворцев только через наместника Сирии, постоянно пребывавшего в Антиохии.
To make the hurt more painful, the procurator was not permitted to establish himself in Jerusalem; Caesarea was his seat of government. Чтобы сделать оскорбление еще более чувствительным, прокуратору не было позволено иметь своей резиденцией Иерусалим; он сам и его чиновники расположились в Кесарии.
Most humiliating, however, most exasperating, most studied, Samaria, of all the world the most despised-Samaria was joined to Judea as a part of the same province! Но унизительнее всего было то, что Самария, самая презираемая всеми в мире Самария -эта самая Самария была присоединена к Иудее в качестве части той же самой провинции!
What ineffable misery the bigoted Separatists or Pharisees endured at finding themselves elbowed and laughed at in the procurator's presence in Caesarea by the devotees of Gerizim! Каких мук стоило правоверным иудаистам встречаться на совещанияхс фанатиками-фарисеями, которые показывали на них пальцами и смеялись над ними в присутствии прокуратора!
In this rain of sorrows, one consolation, and one only, remained to the fallen people: the high-priest occupied the Herodian palace in the market-place, and kept the semblance of a court there. В этом море слез и печали униженному народу оставалось одно утешение: верховный священнослужитель воцарился в бывшем дворце Ирода и завел там некое подобие царского двора.
What his authority really was is a matter of easy estimate. О том, какой долей истинной власти он обладал, можно судить по следующему примеру.
Judgment of life and death was retained by the procurator. Смертные приговоры утверждались прокуратором.
Justice was administered in the name and according to the decretals of Rome. Правосудие осуществлялось от имени римского императора и по его законам.
Yet more significant, the royal house was jointly occupied by the imperial exciseman, and all his corps of assistants, registrars, collectors, publicans, informers, and spies. Еще более знаменательным было то, что царский дворец был забит акцизными чиновниками императора, его дипломатическими посланцами, советниками, регистраторами, сборщиками податей, откупщиками, доносчиками и соглядатаями.
Still, to the dreamers of liberty to come, there was a certain satisfaction in the fact that the chief ruler in the palace was a Jew. Мечтающим о днях вожделенной свободы оставалось утешаться тем, что главным правителем в царском дворце был все же иудей.
His mere presence there day after day kept them reminded of the covenants and promises of the prophets, and the ages when J?hovah governed the tribes through the sons of Aaron; it was to them a certain sign that he had not abandoned them: so their hopes lived, and served their patience, and helped them wait grimly the son of Judah who was to rule Israel. Одно только его присутствие изо дня в день напоминало им об обещаниях пророков и о том времени, когда Иегова правил племенами через сынов Аарона; для них в этом был определенный знак того, что Бог не покинул их: это питало их надежды и помогало терпеливо дожидаться прихода сына Иуды, которому предстояло взять бразды правления Израилем.
Judea had been a Roman province eighty years and more- ample time for the Caesars to study the idiosyncrasies of the people- time enough, at least, to learn that the Jew, with all his pride, could be quietly governed if his religion were respected. Иудея была римской провинцией более восьмидесяти лет - громадный срок для того, чтобы узнать, до какой степени ее население не выносит римскую власть, и более чем достаточный, чтобы понять: иудеями, при всей их гордости, можно вполне спокойно управлять, если только уважать их религию.
Proceeding upon that policy, the predecessors of Gratus had carefully abstained from interfering with any of the sacred observances of their subjects. Придерживаясь такой политики, предшественники Валерия Грата всячески избегали каких бы то ни было споров с блюстителями священных обычаев и законов их религии.
But he chose a different course: almost his first official act was to expel Hannas from the high-priesthood, and give the place to Ishmael, son of Fabus. Грат же избрал совершенно другую политику: самым первым своим официальным актом он лишил Анну звания верховного жреца и передал его дворец Ишмаэлю, сыну Фабуса.
Whether the act was directed by Augustus, or proceeded from Gratus himself, its impolicy became speedily apparent. Исходила ли идея такого акта от Августа или же была рождена в голове самого Грата, но неразумность ее вскоре стала явной всем.
The reader shall be spared a chapter on Jewish politics; a few words upon the subject, however, are essential to such as may follow the succeeding narration critically. Жалея читателя, мы не будем посвящать его во все тонкости политических процессов внутри самой Иудеи; скажем об этом только несколько слов, которые совершенно необходимы для критического осмысления происходящего.
At this time, leaving origin out of view, there were in Judea the party of the nobles and the Separatist or popular party. В те времена, оставляя в стороне вопрос об их происхождении, в Иудее существовали партия знати и партия сепаратистов, или народная партия.
Upon Herod's death, the two united against Archelaus; from temple to palace, from Jerusalem to Rome, they fought him; sometimes with intrigue, sometimes with the actual weapons of war. После смерти Ирода обе эти партии объединились в борьбе против Архелая; они изводили его в Храме и во дворце, в Иерусалиме и в Риме то интригами, а порой и с оружием в руках.
More than once the holy cloisters on Moriah resounded with the cries of fighting-men. Не единожды священные стены монастыря Мориа сотрясались от криков вооруженной толпы.
Finally, they drove him into exile. В конце концов они добились ссылки Архелая.
Meantime throughout this struggle the allies had their diverse objects in view. Но в ходе этой борьбы союзники преследовали каждый свои собственные цели.
The nobles hated Joazar, the high-priest; the Separatists, on the other hand, were his zealous adherents. Знать ненавидела Иоазара, верховного священнослужителя; сепаратисты же были его рьяными приверженцами.
When Herod's settlement went down with Archelaus, Joazar shared the fall. Когда ставленники Ирода пали вместе с Архелаем, Иоазар разделил их судьбу.
Hannas, the son of Seth, was selected by the nobles to fill the great office; thereupon the allies divided. Анна, сын Сита, был выбран знатью в качестве нового хозяина дворца; вслед за этим пути союзников разошлись.
The induction of the Sethian brought them face to face in fierce hostility. Возвышение ситиан привело к возобновлению жестокой вражды.
In the course of the struggle with the unfortunate ethnarch, the nobles had found it expedient to attach themselves to Rome. В ходе борьбы с несчастливым наместником знать сочла для себя выгодным найти союзников в Риме.
Discerning that when the existing settlement was broken up some form of government must needs follow, they suggested the conversion of Judea into a province. Сообразив, что с разрушением существовавших ранее учреждений на смену им должна прийти какая-то форма правления, они предложили преобразование Иудеи в провинцию.
The fact furnished the Separatists an additional cause for attack; and, when Samaria was made part of the province, the nobles sank into a minority, with nothing to support them but the imperial court and the prestige of their rank and wealth; yet for fifteen years-down, indeed, to the coming of Valerius Gratus- they managed to maintain themselves in both palace and Temple. Это дало сепаратистам новый повод для нападок; и, когда Самария стала частью провинции, знать превратилась в меньшинство, которое поддерживал только императорский двор и престиж их звания и богатства. Тем не менее в течение пятнадцати лет - вплоть до пришествия Валерия Грата- им удавалось сохранять свои позиции как во дворце, так и в Храме.
Hannas, the idol of his party, had used his power faithfully in the interest of his imperial patron. Анна, идол своей партии, использовал власть единственно в интересах своего имперского покровителя.
A Roman garrison held the Tower of Antonia; a Roman guard kept the gates of the palace; a Roman judge dispensed justice civil and criminal; a Roman system of taxation, mercilessly executed, crushed both city and country; daily, hourly, and in a thousand ways, the people were bruised and galled, and taught the difference between a life of independence and a life of subjection; yet Hannas kept them in comparative quiet. Римский гарнизон был расквартирован в Антониевой башне; римская стража несла караул у врат дворца; римский судья отправлял правосудие, гражданское и уголовное; римская налоговая система безжалостно душила город и страну; ежедневно, ежечасно, тысячью различных способов народ попирался и страдал, постигая разницу между состоянием независимости и жизнью в порабощении. Тем не менее Анна держал его в сравнительно спокойном состоянии.
Rome had no truer friend; and he made his loss instantly felt. У Рима не было более верного друга, и его уход империя ощутила мгновенно.
Delivering his vestments to Ishmael, the new appointee, he walked from the courts of the Temple into the councils of the Separatists, and became the head of a new combination, Bethusian and Sethian. Передав свои ризы Ишмаэлю, назначенцу новой власти, он пересек внутренние дворики Храма и вошел в совет партии сепаратистов, где тотчас стал главой новой политической комбинации, объединившей ситиан и бетусиан.
Gratus, the procurator, left thus without a party, saw the fires which, in the fifteen years, had sunk into sodden smoke begin to glow with returning life. Прокуратор Грат, оставшись, таким образом, без партии, на которую он мог бы опереться, понял, что то пламя, о существовании которого в течение пятнадцати лет можно было только догадываться по пробивавшемуся дыму, вспыхнуло с новой силой.
A month after Ishmael took the office, the Roman found it necessary to visit him in Jerusalem. Через месяц после вступления в должность Ишмаэля римляне сочли, что ему необходимо появиться в Иерусалиме.
When from the walls, hooting and hissing him, the Jews beheld his guard enter the north gate of the city and march to the Tower of Antonia, they understood the real purpose of the visit- a full cohort of legionaries was added to the former garrison, and the keys of their yoke could now be tightened with impunity. Когда иудеи с высоты стен города увидели его охрану, марширующую по городу в направлении Антониевой башни, они поняли истинную цель этого посещения: к прежнему гарнизону добавилась целая когорта новых легионеров, так что веревку на шее жителей города можно было затянуть с легкостью.
If the procurator deemed it important to make an example, alas for the first offender! Если прокуратору кажется необходимым дать урок, что ж, тем хуже для его первого обидчика!
Chapter 2 Глава 2 Бен-Гур и Мессала
With the foregoing explanation in mind, the reader is invited to look into one of the gardens of the palace on Mount Zion. Снабдив читателя вышеприведенными разъяснениями, мы приглашаем его теперь бросить взгляд на сады дворца, расположенного на Сионском холме.
The time was noonday in the middle of July, when the heat of summer was at its highest. Происходит все около полудня в середине июля, когда солнечный жар достигает своего максимума.
The garden was bounded on every side by buildings, which in places arose two stories, with verandas shading the doors and windows of the lower story, while retreating galleries, guarded by strong balustrades, adorned and protected the upper. Сад раскинулся по обе стороны от зданий, местами достигающих двух этажей в высоту, с затененными верандами у входов и с окнами в нижнем этаже, в то время как расходящиеся галереи, окаймленные прочными балюстрадами, украшают и защищают от солнца верхний этаж.
Here and there, moreover, the structures fell into what appeared low colonnades, permitting the passage of such winds as chanced to blow, and allowing other parts of the house to be seen, the better to realize its magnitude and beauty. То здесь, то там здания переходят в нечто, напоминающее колоннады и позволяющее ветрам проникать в здания, а также дающее возможность видеть различные части дворца и восхищаться его значительностью и красотой.
The arrangement of the ground was equally pleasant to the eye. Равным образом приятно глазу устроена и вся поверхность земли внутри дворцового комплекса.
There were walks, and patches of grass and shrubbery, and a few large trees, rare specimens of the palm, grouped with the carob, apricot, and walnut. Здесь протянулись аллеи и раскинулись участки земли, засаженные травой и кустарниками, растет несколько больших деревьев, поражают своим изяществом рощицы пальм редких видов, перемежающиеся с цератонией, абрикосовыми и ореховыми деревьями.
In all directions the grade sloped gently from the centre, where there was a reservoir, or deep marble basin, broken at intervals by little gates which, when raised, emptied the water into sluices bordering the walks- a cunning device for the rescue of the place from the aridity too prevalent elsewhere in the region. Посередине, на самой верхней точке комплекса, расположен глубокий мраморный бассейн. По его периметру имеются водоспуски с затворами, которые, будучи поднятыми, открывают воде путь в оросительные каналы, идущие параллельно аллеям, - хироумное устройство, предохраняющее землю от пересыхания, весьма частого в этом регионе.
Not far from the fountain, there was a small pool of clear water nourishing a clump of cane and oleander, such as grow on the Jordan and down by the Dead Sea. Неподалеку от фонтана располагался небольшой бассейн с чистой водой, питавший поросль тростника и олеандров, таких же как на берегах Иордана или на побережье Мертвого моря.
Between the clump and the pool, unmindful of the sun shining full upon them in the breathless air, two boys, one about nineteen, the other seventeen, sat engaged in earnest conversation. Между порослью и бассейном, не обращая ни малейшего внимания на солнце, в неподвижном воздухе заливающее все вокруг своими лучами, сидели двое юношей, один лет девятнадцати, а другой - семнадцати, и вели серьезный разговор.
They were both handsome, and, at first glance, would have been pronounced brothers. С первого взгляда их можно было принять за братьев.
Both had hair and eyes black; their faces were deeply browned; and, sitting, they seemed of a size proper for the difference in their ages. У обоих были черные глаза и волосы; лица покрывал густой загар; когда они сидели, разница в их росте вполне соответствовала разнице в возрасте.
The elder was bareheaded. Голова старшего была ничем не покрыта.
A loose tunic, dropping to the knees, was his attire complete, except sandals and a light-blue mantle spread under him on the seat. Свободно спускавшаяся до колен туника составляла все его одеяние, не считая сандалий и светло-голубой накидки, на которой он сейчас сидел.
The costume left his arms and legs exposed, and they were brown as the face; nevertheless, a certain grace of manner, refinement of features, and culture of voice decided his rank. Костюм этот оставлял открытыми руки и ноги, такие же загорелые, как и лицо; тем не менее определенное изящество манер, утонченность черт лица и изысканность разговора изобличали его положение.
The tunic, of softest woollen, gray-tinted, at the neck, sleeves, and edge of the skirt bordered with red, and bound to the waist by a tasselled silken cord, certified him the Roman he was. Сделанная из тончайшей шерсти сероватого цвета туника вокруг шеи, на рукавах и по подолу была оторочена красным и подпоясана шелковым поясом с кистями, что выдавало в нем римлянина.
And if in speech he now and then gazed haughtily at his companion and addressed him as an inferior, he might almost be excused, for he was of a family noble even in Rome- a circumstance which in that age justified any assumption. И если в разговоре он время от времени бросал высокомерно-пристальный взгляд на своего собеседника и обращался к нему как к низшему по положению, то это было вполне простительно, потому что он происходил из семьи, знатностью своей знаменитой даже в Риме, - обстоятельство, которое в те времена оправдывало любое высокомерие.
In the terrible wars between the first Caesar and his great enemies, a Messala had been the friend of Brutus. В период ужасных войн между первым из цезарей и его великими врагами семейство Мессала поддерживало Брута.
After Philippi, without sacrifice of his honor, he and the conqueror became reconciled. После Филипп, не принося в жертву свою честь, они сумели помириться с победителем.
Yet later, when Octavius disputed for the empire, Messala supported him. И позднее, когда Октавиан боролся за императорский жезл, Мессала поддерживали его.
Octavius, as the Emperor Augustus, remembered the service, and showered the family with honors. Октавиан, став императором Августом, запомнил эту поддержку и пролил на семейство целый дождь милостей.
Among other things, Judea being reduced to a province, he sent the son of his old client or retainer to Jerusalem, charged with the receipt and management of the taxes levied in that region; and in that service the son had since remained, sharing the palace with the high-priest. Кроме всего прочего, когда Иудея была низведена до уровня провинции, он направил в Иерусалим сына своего давнего сторонника, возложив на него сбор и распределение налогов, собираемых в этом регионе; в таком качестве тот и пребывал здесь, деля дворец с верховным жрецом.
The youth just described was his son, whose habit it was to carry about with him all too faithfully a remembrance of the relation between his grandfather and the great Romans of his day. Юноша, только что представший перед нами, был его сыном, который должен был служить постоянным напоминанием всем окружающим об отношениях, связывавших его прадеда и великих римлян нынешних дней.
The associate of the Messala was slighter in form, and his garments were of fine white linen and of the prevalent style in Jerusalem; a cloth covered his head, held by a yellow cord, and arranged so as to fall away from the forehead down low over the back of the neck. Собеседник Мессалы был более хрупкого сложения, облачен в одежды из тонкой белой холстины традиционного в Иерусалиме покроя; голову его покрывала накидка, удерживавшаяся желтым шнурком. Она закрывала лоб до середины, а сзади ниспадала на спину, закрывая шею.
An observer skilled in the distinctions of race, and studying his features more than his costume, would have soon discovered him to be of Jewish descent. Наблюдатель, опытный в наблюдении расовых различий и обративший большее внимание на черты его лица, довольно быстро пришел бы к заключению об его иудейском происхождении.
The forehead of the Roman was high and narrow, his nose sharp and aquiline, while his lips were thin and straight, and his eyes cold and close under the brows. Лоб римлянина был высоким и вытянутым в высоту, нос прямым с небольшой горбинкой, губы тонкими и плотно сжатыми, близко посаженные глаза холодно поблескивали из-под густых бровей.
The front of the Israelite, on the other hand, was low and broad; his nose long, with expanded nostrils; his upper lip, slightly shading the lower one, short and curving to the dimpled corners, like a Cupid's bow; points which, in connection with the round chin, full eyes, and oval cheeks reddened with a wine-like glow, gave his face the softness, strength, and beauty peculiar to his race. Напротив, лицо израильтянина было широким, с невысоким лбом; длинный нос заканчивался слегка вывернутыми ноздрями; верхняя губа несколько нависала над нижней, более короткой и прихотливо изогнутой наподобие лука Купидона, что вместе с круглым подбородком, большими круглыми глазами и овальными щеками, отливавшими розово-винным цветом, придавало его лицу мягкость, энергию и красоту, свойственную его расе.
The comeliness of the Roman was severe and chaste, that of the Jew rich and voluptuous. Привлекательность римлянина заключалась в его суровости и чистоте, иудея же - в его чувственности и мягкости.
"Did you not say the new procurator is to arrive to-morrow?" - Разве ты не слышал, что новый прокуратор должен прибыть уже завтра?
The question proceeded from the younger of the friends, and was couched in Greek, at the time, singularly enough, the language everywhere prevalent in the politer circles of Judea; having passed from the palace into the camp and college; thence, nobody knew exactly when or how, into the Temple itself, and, for that matter, into precincts of the Temple far beyond the gates and cloisters- precincts of a sanctity intolerable for a Gentile. Вопрос этот исходил от более юного из друзей и прозвучал на греческом языке, который в те времена преобладал в кругах утонченных обитателей Иудеи, проникнув из дворца в военные лагеря и колледжи, а оттуда - никто не знал когда и как - даже в сам Храм, причем не только в его хозяйственные приделы, но даже в святая святых Храма, недоступные для неиудея.
"Yes, to-morrow," Messala answered. - Да, именно завтра, - ответил Мессала.
"Who told you?" - Кто тебе об этом сказал?
"I heard Ishmael, the new governor in the palace- you call him high priest- tell my father so last night. - Я слышал, как Ишмаэль, новый правитель во дворце - вы зовете его верховным жрецом, -говорил об этом моему отцу вчера вечером.
The news had been more credible, I grant you, coming from an Egyptian, who is of a race that has forgotten what truth is, or even from an Idumaean, whose people never knew what truth was; but, to make quite certain, I saw a centurion from the Tower this morning, and he told me preparations were going on for the reception; that the armorers were furbishing the helmets and shields, and regilding the eagles and globes; and that apartments long unused were being cleansed and aired as if for an addition to the garrison- the body-guard, probably, of the great man." Такие же известия, которым, заверяю тебя, можно верить куда больше, пришли и от моего знакомого египтянина, человека расы, давно забывшей, что есть правда, и даже от идумеянина, чей народ никогда и не знал, что такое правда. Но, чтобы удостовериться в этом, я перемолвился с центурионом, который заходил нынешним утром к нам из башни, - он рассказал мне, что там вовсю готовятся к встрече: оружейники чистят орлов, щиты и шлемы, долгое время стоявшие пустыми апартаменты убирают и проветривают, словно собираются размещать там дополнительные войска, скорее всего -телохранителей нового прокуратора.
A perfect idea of the manner in which the answer was given cannot be conveyed, as its fine points continually escape the power behind the pen. Трудно передать то изящество, с которым был высказан ответ - все его тонкости невозможно изложить пером.
The reader's fancy must come to his aid; and for that he must be reminded that reverence as a quality of the Roman mind was fast breaking down, or, rather, it was becoming unfashionable. На помощь читателю должно прийти его воображение; а для этого необходимо напомнить, что благоговение как качество римского образа мысли быстро сходило на нет или, скорее, становилось немодным.
The old religion had nearly ceased to be a faith; at most it was a mere habit of thought and expression, cherished principally by the priests who found service in the Temple profitable, and the poets who, in the turn of their verses, could not dispense with the familiar deities: there are singers of this age who are similarly given. Старая религия почти уже не существовала как вера; в большинстве случаев она оставалась в качестве привычки или обрядов, пестуемых лишь ее жрецами, которые находили службу в Храме делом выгодным, да поэтами, которые, в отличие от их стихов, не могли обходиться без привычных божеств.
As philosophy was taking the place of religion, satire was fast substituting reverence; insomuch that in Latin opinion it was to every speech, even to the little diatribes of conversation, as salt to viands, and aroma to wine. Как философия приходила на смену религии, так и сатира заменяла благоговение; тем более что по представлению римлян в ней и заключалась соль даже самого малого диалога, самой краткой диатрибы.
The young Messala, educated in Rome, but lately returned, had caught the habit and manner; the scarce perceptible movement of the outer corner of the lower eyelid, the decided curl of the corresponding nostril, and a languid utterance affected as the best vehicle to convey the idea of general indifference, but more particularly because of the opportunities it afforded for certain rhetorical pauses thought to be of prime importance to enable the listener to take the happy conceit or receive the virus of the stinging epigram. Юный Мессала, получивший образование в Риме и позже вернувшийся в Иерусалим, был в полной мере привержен этому обычаю; едва заметное подергивание уголка нижнего века, легкое трепыхание ноздрей, вялая манера произносить слова - все это как нельзя лучше выражало идею общего безразличия. Тому же служили и намеренные паузы в определенных местах.
Such a stop occurred in the answer just given, at the end of the allusion to the Egyptian and Idumaean. В произнесенной тираде такая пауза была сделана после упоминания о египтянине и идумеянине.
The color in the Jewish lad's cheeks deepened, and he may not have heard the rest of the speech, for he remained silent, looking absently into the depths of the pool. Краска на щеках юноши-иудея стала темнее, но он, скорее всего, не слышал последних слов своего друга, поскольку ничего не сказал, глядя с отсутствующим выражением лица в глубину бассейна.
"Our farewell took place in this garden. 'The peace of the Lord go with you!'- your last words. - Мы с тобой попрощались в этом же саду. "Да будет мир тебе!" - были твои последние слова.
' The gods keep you!' I said. "Дахранят тебя боги!" - ответил я.
Do you remember? Ты помнишь?
How many years have passed since then?" Сколько же лет прошло с тех пор?
"Five," answered the Jew, gazing into the water. - Пять, - ответил иудей, по-прежнему глядя в воду.
"Well, you have reason to be thankful to- whom shall I say? - Что ж, у тебя есть причина быть благодарным... но кому же?
The gods? Богам?
No matter. Не стоит.
You have grown handsome; the Greeks would call you beautiful- happy achievement of the years! Ты вырос красавцем; грек бы назвал тебя прекрасным - счастливый итог этих лет!
If Jupiter would stay content with one Ganymede, what a cup-bearer you would make for the emperor! Если Юпитер довольствовался одним-единственным Ганимедом, каким кравчим ты бы смог стать у императора!
Tell me, my Judah, how the coming of the procurator is of such interest to you." Скажи же мне, мой иудей, почему прибытие прокуратора столь занимает тебя?
Judah bent his large eyes upon the questioner; the gaze was grave and thoughtful, and caught the Roman's, and held it while he replied, Иудей поднял взгляд своих больших глаз на спрашивающего; серьезно и задумчиво взглянул прямо ему в глаза и ответил, не отводя взгляда:
"Yes, five years. - Да, пять лет.
I remember the parting; you went to Rome; I saw you start, and cried, for I love you. Я помню наше расставание; ты отправился в Рим; а я смотрел тебе вслед и плакал, потому что я любил тебя.
The years are gone, and you have come back to me accomplished and princely- I do not jest; and yet- yetI do wish you were the Messala you went away." Г оды прошли, и ты вернулся ко мне во всем своем великолепии и пышности - я не смеюсь; но все же... все же... я хотел бы видеть того Мессалу, которым ты был тогда.
The fine nostril of the satirist stirred, and he put on a longer drawl as he said, Изящно вырезанные ноздри насмешника раздулись, и, все так же растягивая слова, он произнес:
"No, no; not a Ganymede- an oracle, my Judah. - Нет, нет, не Ганимед - скорее ты оракул, мой иудей.
A few lessons from my teacher of rhetoric hard by the Forum- I will give you a letter to him when you become wise enough to accept a suggestion which I am reminded to make you- a little practise of the art of mystery, and Delphi will receive you as Apollo himself. Тебе лишь надо немного поучиться у моего преподавателя риторики, и можно будет выступать на Форуме - я дам тебе рекомендательное письмо к нему, если у тебя хватит ума принять то предложение, которое я для тебя припас. Немного практики в искусстве мистики, и Дельфы примут тебя, как самого Аполлона.
At the sound of your solemn voice, the Pythia will come down to you with her crown. При звуках твоего мрачного голоса пифия падет пред тобою ниц, протягивая тебе корону.
Seriously, O my friend, in what am I not the Messala I went away? Нет, серьезно, мой друг, чем же я отличаюсь от того Мессалы, который уезжал в Рим?
I once heard the greatest logician in the world. Мне как-то довелось слышать крупнейшего логика в мире.
His subject was Disputation. Он говорил об искусстве спора.
One saying I remember- 'Understand your antagonist before you answer him.' И одно его высказывание запомнилось мне -"Пойми своего соперника в споре, прежде чем отвечать ему".
Let me understand you." Позволь же мне понять тебя.
The lad reddened under the cynical look to which he was subjected; yet he replied, firmly, Юноша покраснел под направленным на него циничным взглядом, но тем не менее твердо произнес:
"You have availed yourself, I see, of your opportunities; from your teachers you have brought away much knowledge and many graces. - Ты смог использовать все открывшиеся перед тобой возможности; ты усвоил знания и манеры своих учителей.
You talk with the ease of a master, yet your speech carries a sting. Ты говоришь с легкостью мастера; но каждое твое слово жалит.
My Messala, when he went away, had no poison in his nature; not for the world would he have hurt the feelings of a friend." Когда мой Мессала уезжал в Рим, у него не было яда в душе; и ни за что на свете он не позволил бы уязвить чувства друга.
The Roman smiled as if complimented, and raised his patrician head a toss higher. Римлянин улыбнулся, словно услышал сделанный ему комплимент, и еще выше вскинул свою патрицианскую голову.
"O my solemn Judah, we are not at Dodona or Pytho. - О мой мрачный иудей, мы с тобой все же не в Дельфах.
Drop the oracular, and be plain. Перестань быть оракулом и говори прямо.
Wherein have I hurt you?" Чем же я уязвил твои чувства?
The other drew a long breath, and said, pulling at the cord about his waist, Его собеседник протяжно вздохнул и ответил, подергивая себя за пояс на талии:
"In the five years, I, too, have learned somewhat. - За эти пять лет я тоже кое-чему научился.
Hillel may not be the equal of the logician you heard, and Simeon and Shammai are, no doubt, inferior to your master hard by the Forum. Энлиль, возможно, и не ровня твоему логику, витийства которого на Форуме тебе довелось слышать; да и Симеон и Шаммай, без сомнения, не дотягивают до твоего учителя красноречия.
Their learning goes not out into forbidden paths; those who sit at their feet arise enriched simply with knowledge of God, the law, and Israel; and the effect is love and reverence for everything that pertains to them. Но они в своих поисках не следуют запретными тропами; те же, кто сидит у их ног, просто обогащаются знаниями Бога, Закона и Израиля, а в результате проникаются любовью и уважением ко всему, что имеет отношение к ним.
Attendance at the Great College, and study of what I heard there, have taught me that Judea is not as she used to be. Присутствие в Верховной Коллегии и изучение тех вещей, о которых я там узнал, привело меня к выводу, что Иудея совсем не то, чем она должна была бы быть.
I know the space that lies between an independent kingdom and the petty province Judea is. Я понял, какая пропасть лежит между независимым царством и незначительной провинцией, которой стала теперь Иудея.
I were meaner, viler, than a Samaritan not to resent the degradation of my country. Я пал куда ниже презренного самаритянина, когда не возмущался деградацией моей страны.
Ishmael is not lawfully high-priest, and he cannot be while the noble Hannas lives; yet he is a Levite; one of the devoted who for thousands of years have acceptably served the Lord God of our faith and worship. His- " Ишмаэль не законный верховный жрец; да он и не сможет стать им, пока жив благородный Анна; к тому же он, помимо этого, еще и левит, один из тех посвященных, которые тысячи лет верой и правдой служили Господу Богу нашему...
Messala broke in upon him with a biting laugh. Мессала прервал его слова, разразившись язвительным смехом.
"Oh, I understand you now. - О, теперь я понял тебя.
Ishmael, you say, is a usurper, yet to believe an Idumaean sooner than Ishmael is to sting like an adder. Ишмаэль, утверждаешь ты, просто узурпатор, но тем не менее верится в то, что скорее идумеянин ужалит, как гадюка, чем Ишмаэль.
By the drunken son of Semele, what it is to be a Jew! Клянусь вечно пьяным сыном Семелы, вот что значит быть иудеем!
All men and things, even heaven and earth, change; but a Jew never. Меняются все и вся, даже небеса и земля, но иудей - никогда.
To him there is no backward, no forward; he is what his ancestor was in the beginning. Для него не существует движения ни назад, ни вперед; он остается таким же, какими были его предшественники на заре времен.
In this sand I draw you a circle- there! Вот на этом песке я рисую тебе круг - вот тут.
Now tell me what more a Jew's life is? А теперь скажи мне, разве это не самое лучшее олицетворение жизни иудея?
Round and round, Abraham here, Isaac and Jacob yonder, God in the middle. Все идет по кругу, Авраам здесь, Исаак и Иаков вон там, Господь посередине.
And the circle- by the master of all thunders! the circle is too large. Но этот круг еще слишком просторен.
I draw it again- " He stopped, put his thumb upon the ground, and swept the fingers about it. Я нарисую его по новой... Он помедлил, упер большой палец в песок и обвел вокруг него указательным.
"See, the thumb spot is the Temple, the finger-lines Judea. - Смотри, вот эта точка от большого пальца есть Храм, линия от указательного пальца - Иудея.
Outside the little space is there nothing of value? Неужели вне этого ничтожно малого пространства нет ничего ценного?
The arts! Искусство!
Herod was a builder; therefore he is accursed. Ирод был строителем, именно поэтому он и был проклят в веках.
Painting, sculpture! to look upon them is sin. Живопись, скульптура! Даже смотреть на них -это грех.
Poetry you make fast to your altars. Поэзия служит только вашим алтарям.
Except in the synagogue, who of you attempts eloquence? Кто из вас блещет красноречием, кроме как в синагогах?
In war all you conquer in the six days you lose on the seventh. На войне вы на седьмой день теряете все то, что завоевали в первые шесть.
Such your life and limit; who shall say no if I laugh at you? Такова ваша жизнь и ваши границы; кто запретит мне смеяться над вами?
Satisfied with the worship of such a people, what is your God to our Roman Jove, who lends us his eagles that we may compass the universe with our arms? Довольствующийся почитанием такого народа, что стоит ваш Г осподь против нашего римского Юпитера, который даровал нам своих орлов, чтобы мы могли охватить нашими руками всю вселенную?
Hillel, Simeon, Shammai, Abtalion- what are they to the masters who teach that everything is worth knowing that can be known?" Энлиль, Симеон, Шаммай, Абталион - кто они такие по сравнению с нашими учителями, которые учат: надо познавать все, что только может быть познано?
The Jew arose, his face much flushed. Иудей вскочил на ноги, лицо его пылало.
"No, no; keep your place, my Judah, keep your place," Messala cried, extending his hand. - Нет-нет, сядь на место, мой иудей, сядь на место! - воскликнул Мессала.
"You mock me." -Ты дразнишь меня.
"Listen a little further. - Послушай меня еще немного.
Directly"- the Roman smiled derisively- "directly Jupiter and his whole family, Greek and Latin, will come to me, as is their habit, and make an end of serious speech. Совсем скоро, - римлянин насмешливо улыбнулся, - совсем уже скоро Юпитер и вся его семья придут ко мне, как это у них заведено, и положат конец серьезному разговору.
I am mindful of your goodness in walking from the old house of your fathers to welcome me back and renew the love of our childhood— if we can. Я ценю твое доброе отношение, ты ведь вышел из старого дома твоих отцов, чтобы приветствовать меня с возвращением и возродить ту любовь, которую мы питали друг к другу в детстве, - если это нам удастся.
'Go,' said my teacher, in his last lecture- 'Go, and, to make your lives great, remember Mars reigns and Eros has found his eyes.' "Ступай, - сказал мой учитель, - и, чтобы жизнь твоя стала великой, помни - ею правит Марс, Эрос же ловит его взгляд".
He meant love is nothing, war everything. Этим он хотел сказать, что любовь ничто, война же - все.
It is so in Rome. Так заведено в Риме.
Marriage is the first step to divorce. Женитьба есть лишь первый шаг к разводу.
Virtue is a tradesman's jewel. Добродетель - талисман торговцев.
Cleopatra, dying, bequeathed her arts, and is avenged; she has a successor in every Roman's house. Клеопатра, умирая, оплакивала свои искусства и была отомщена - у нее есть наследница в каждом римском доме.
The world is going the same way; so, as to our future, down Eros, up Mars! Мир идет тем же самым путем; поэтому во имя нашего будущего - долой Эроса, и да здравствует Марс!
I am to be a soldier; and you, O my Judah, I pity you; what can you be?" Я должен стать солдатом; а ты, о мой иудей, мне жаль тебя; кем же станешь ты?
The Jew moved nearer the pool; Messala's drawl deepened. Иудей придвинулся ближе к бассейну; тягучая медлительность речи Мессалы стала еще заметнее.
"Yes, I pity you, my fine Judah. - Да, я жалею тебя, мой утонченный иудей.
From the college to the synagogue; then to the Temple; then- oh, a crowning glory!- the seat in the Sanhedrim. Из церковной школы ты попал сразу в синагогу; потом в Храм; затем - о, венец славы - тебя ждет место в Синедрионе.
A life without opportunities; the gods help you! Что ж, да помогут тебе боги, но ты ничего не увидишь в жизни.
But I- " Я же...
Judah looked at him in time to see the flush of pride that kindled in his haughty face as he went on. Иудей бросил взгляд на своего собеседника как раз в тот момент, когда лицо того было исполнено гордости, и услышал продолжение его речи:
"But I- ah, the world is not all conquered. - Я же... ах, не весь мир еще завоеван.
The sea has islands unseen. Никто не бывал в глубине покоренных стран.
In the north there are nations yet unvisited. На севере есть народы, которые еще не видели римского орла.
The glory of completing Alexander's march to the Far East remains to some one. Честь и слава завершить поход Александра на Дальний Восток еще ждет кого-то.
See what possibilities lie before a Roman." Только подумай, сколько возможностей лежит перед римлянином!
Next instant he resumed his drawl. В следующую секунду он снова заговорил в своей прежней манере, растягивая слова.
"A campaign into Africa; another after the Scythian; then- a legion! - Военная кампания в Африке; еще одна - против скифов; а потом - и легион.
Most careers end there; but not mine. Большинство карьер на этом и кончаются, но только не моя.
I- by Jupiter! what a conception!- I will give up my legion for a prefecture. Я - клянусь Юпитером! - оставлю свой легион только ради поста префекта.
Think of life in Rome with money- money, wine, women, games- poets at the banquet, intrigues in the court, dice all the year round. Подумай, какова жизнь в Риме, если иметь деньги, - вино, женщины, сражения на аренах, поэты на пирах, придворные интриги, игра по-крупному круглый год.
Such a rounding of life may be- a fat prefecture, and it is mine. Такого круговращения жизни вполне можно добиться - заполучить бы только себе префектуру пожирнее!
O my Judah, here is Syria! О мой иудей - хотя бы здесь, в Сирии!
Judea is rich; Antioch a capital for the gods. Иудея богата; Антиохия - столица всех богов.
I will succeed Cyrenius, and you- shall share my fortune." Я буду преемником Кирения - и ты разделишь мой успех!
The sophists and rhetoricians who thronged the public resorts of Rome, almost monopolizing the business of teaching her patrician youth, might have approved these sayings of Messala, for they were all in the popular vein; to the young Jew, however, they were new, and unlike the solemn style of discourse and conversation to which he was accustomed. Ученые софисты и риторы, которые толпами наводняли Рим и практически монополизировали обучение его золотой молодежи, вполне одобрили бы эти рассуждения Мессалы, поскольку таков был обычный ход мыслей; для молодого же иудея эти мысли были внове, к тому же они полностью шли вразрез с принятым в здешнем обществе торжественным стилем рассуждений и дискуссий, к которому он привык.
He belonged, moreover, to a race whose laws, modes, and habits of thought forbade satire and humor; very naturally, therefore, he listened to his friend with varying feelings; one moment indignant, then uncertain how to take him. Кроме того, он принадлежал к породе людей, законы, поведение и привычки которых исключали иронию и юмор; поэтому, вполне естественно, он слушал своего друга со смешанными чувствами - то негодуя, то удивляясь, поскольку не понимал, как надо воспринимать его слова.
The superior airs assumed had been offensive to him in the beginning; soon they became irritating, and at last an acute smart. Тон изысканного маньеризма был для него в высшей степени неприятен, очень скоро начал раздражать, а под конец стал едва выносим.
Anger lies close by this point in all of us; and that the satirist evoked in another way. Любой из нас на месте иудея пришел бы от этого в ярость, и наш насмешник умудрился сделать это без всяких усилий.
To the Jew of the Herodian period patriotism was a savage passion scarcely hidden under his common humor, and so related to his history, religion, and God that it responded instantly to derision of them. К тому же для иудея периода правления Ирода патриотизм всегда жил в глубине души в виде дикой страсти, обычно скрываемой под обычным благодушием; но все, что затрагивало его историю, религию и Господа, мгновенно выпускало эту страсть на волю.
Wherefore it is not speaking too strongly to say that Messala's progress down to the last pause was exquisite torture to his hearer; at that point the latter said, with a forced smile, Поэтому нет смысла доказывать, что слушать Мессалу было для его собеседника утонченной пыткой; когда же тот на секунду замолчал, иудей произнес с вымученной улыбкой на лице:
"There are a few, I have heard, who can afford to make a jest of their future; you convince me, O my Messala, that I am not one of them." - Мне приходилось слышать, что есть немногое число людей, которые позволяют себе несерьезно относиться к своему будущему; ты убедил меня, о мой Мессала, что я тоже в их числе.
The Roman studied him; then replied, Римлянин внимательно поглядел на него; затем ответил:
"Why not the truth in a jest as well as a parable? - Почему ты не допускаешь, что в иронии может содержаться истина в виде иносказания?
The great Fulvia went fishing the other day; she caught more than all the company besides. Великая Фульвия как-то однажды удила рыбу, так она поймала куда больше, чем все бывшие вместе с ней.
They said it was because the barb of her hook was covered with gold." Поговаривали, потому, что крючок на ее удочке был покрыт золотом.
"Then you were not merely jesting?" -Так ты иронизировал не просто так?
"My Judah, I see I did not offer you enough," the Roman answered, quickly, his eyes sparkling. "When I am prefect, with Judea to enrich me, I- will make you high-priest." - Мой иудей, я вижу, что предложил тебе недостаточно, - быстро ответил римлянин, сверкнув глазами. - Когда я стану префектом, а Иудея обогатит меня, то сделаю тебя первосвященником.
The Jew turned off angrily. Иудей в гневе отвернулся.
"Do not leave me," said Messala. - Не оставляй меня, - попросил Мессала.
The other stopped irresolute. Его собеседник явно колебался.
"Gods, Judah, how hot the sun shines!" cried the patrician, observing his perplexity. "Let us seek a shade." - О боги, как палит солнце! - воскликнул патриций, видя его растерянность. - Давай пересядем в тень.
Judah answered, coldly, Иудей холодно произнес в ответ на это:
"We had better part. - Нам лучше разойтись.
I wish I had not come. Мне не стоило приходить сюда.
I sought a friend and find a- " Я искал друга, а нашел...
"Roman," said Messala, quickly. - Римлянина, - поспешил закончить за него Мессала.
The hands of the Jew clenched, but controlling himself again, he started off. Пальцы иудея сжались, но он снова пересилил себя и поднялся со скамьи.
Messala arose, and, taking the mantle from the bench, flung it over his shoulder, and followed after; when he gained his side, he put his hand upon his shoulder and walked with him. Мессала тоже встал и, взяв со скамьи лежавшую на ней накидку, набросил себе на плечи и направился вслед за иудеем. Поравнявшись с ним, он положил руку ему на плечо и зашагал в ногу.
"This is the way- my hand thus- we used to walk when we were children. - Точно так же - вот как сейчас - я клал руку тебе на плечо, когда мы разговаривали в детстве.
Let us keep it as far as the gate." Давай дойдем так хотя бы до ворот.
Apparently Messala was trying to be serious and kind, though he could not rid his countenance of the habitual satirical expression. Несомненно, Мессала пытался быть серьезным и любезным, но так и не смог до конца избавиться от привычной иронии, уже ставшей его второй натурой.
Judah permitted the familiarity. Иудей позволил ему эту фамильярность.
"You are a boy; I am a man; let me talk like one." - Ты еще юноша, я уже мужчина; так что позволь мне и говорить соответственно.
The complacency of the Roman was superb. Самодовольство римлянина было совершенным.
Mentor lecturing the young Telemachus could not have been more at ease. Ментор, дающий наставления молодому Телемаху, не мог бы вести себя более естественно.
"Do you believe in the Parcae? -Ты веришь в парок?
Ah, I forgot, you are a Sadducee: the Essenes are your sensible people; they believe in the sisters. Ах, я же забыл, ты ведь саддукей, а в сестер верят ваши ессеи, они самый чувствительный народ у вас.
So do I. Верю и я.
How everlastingly the three are in the way of our doing what we please! I sit down scheming. I run paths here and there. Perpol! Сколь утомительно ощущать присутствие этих сестриц, когда мы занимаемся, чем хотим! Вот я повелеваю судьбами народов.
Just when I am reaching to take the world in hand, I hear behind me the grinding of scissors. И в тот самый момент, когда я уже держу мир в своих руках, я слышу у себя за спиной щелканье ножниц.
I look, and there she is, the accursed Atropos! Я оборачиваюсь - там стоит она, эта проклятая Атропо!
But, my Judah, why did you get mad when I spoke of succeeding old Cyrenius? Но почему ты разъярился, мой иудей, когда я сказал, что хочу стать преемником старого Кирения?
You thought I meant to enrich myself plundering your Judea. Ты подумал, что я хочу обогатиться, разоряя и опустошая Иудею?
Suppose so; it is what some Roman will do. Пусть так; но ведь так поступит любой римлянин.
Why not I?" Почему бы и мне не делать этого?
Judah shortened his step. Иудей замедлил шаг.
"There have been strangers in mastery of Judea before the Roman," he said, with lifted hand. "Where are they, Messala? - Были и другие пришлые, которые правили Иудеей до римлян, - произнес он, взмахнув рукой. - Но где они теперь, Мессала?
She has outlived them all. Она пережила их всех.
What has been will be again." То, что было раньше, повторится и теперь.
Messala put on his drawl. Мессала вернулся к своему насмешливому тону:
"The Parcae have believers outside the Essenes. - Не только ессеи верят в парок.
Welcome, Judah, welcome to the faith!" Добро пожаловать в нашу веру, иудей!
"No, Messala, count me not with them. - Нет, Мессала, не считай меня в их числе.
My faith rests on the rock which was the foundation of the faith of my fathers back further than Abraham; on the covenants of the Lord God of Israel." Моя вера покоится на скале, которую положили в ее основание наши праотцы во времена Авраама; на заветах Господа Бога Израиля.
"Too much passion, my Judah. - Слишком много страсти, мой иудей.
How my master would have been shocked had I been guilty of so much heat in his presence! Как был бы шокирован мой учитель, если бы я стал с таким жаром что-то доказывать ему!
There were other things I had to tell you, but I fear to now." У меня было еще много что сказать тебе, но теперь я даже боюсь делать это.
When they had gone a few yards, the Roman spoke again. Пройдя еще несколько метров, римлянин заговорил снова:
"I think you can hear me now, especially as what I have to say concerns yourself. - Думаю, теперь ты меня выслушаешь, поскольку то, что я хочу сказать, касается тебя лично.
I would serve you, O handsome as Ganymede; I would serve you with real good-will. Я помогу тебе, о подобие Ганимеда, я хочу помочь тебе по своей доброй воле.
I love you- all I can. Я люблю тебя - всеми своими силами.
I told you I meant to be a soldier. Я собираюсь стать воином.
Why not you also? Почему бы и тебе не поступить так же?
Why not you step out of the narrow circle which, as I have shown, is all of noble life your laws and customs allow?" Почему бы тебе не выступить из пределов того круга, который, как я показал, заключает в себе всю ту возвышенную жизнь, которую допускают ваши законы и обычаи?
Judah made no reply. Иудей ничего не ответил на это.
"Who are the wise men of our day?" Messala continued. "Not they who exhaust their years quarrelling about dead things; about Baals, Joves, and Jehovahs; about philosophies and religions. - Кого можно считать мудрецом наших дней? -продолжал Мессала. - Только не тех, кто проводит свою жизнь в бесплодных спорах о давно почивших вещах; обо всех этих Ваалах, Юпитерах и Иеговах; в филосовских и религиозных диспутах.
Give me one great name, O Judah; I care not where you go to find it- to Rome, Egypt, the East, or here in Jerusalem- Pluto take me if it belong not to a man who wrought his fame out of the material furnished him by the present; holding nothing sacred that did not contribute to the end, scorning nothing that did! Назови мне хоть одно великое имя, о иудей; не имеет значения, в какой стране ты его найдешь - в Риме, Египте, на Востоке или здесь, в Иерусалиме, - и, клянусь Плутоном, это обязательно будет имя человека, который построил свою судьбу из материала современности.
How was it with Herod? Разве не таким человеком был Ирод?
How with the Maccabees? Или Маккавеи?
How with the first and second Caesars? А наши первый и второй цезари?
Imitate them. Уподобься им.
Begin now. Начни прямо сейчас.
At hand see- Rome, as ready to help you as she was the Idumaean Antipater." The Jewish lad trembled with rage; and, as the garden gate was close by, he quickened his steps, eager to escape. Иудея била гневная дрожь; и, поскольку ворота были уже близко, он ускорил шаг, явно желая поскорее расстаться со своим спутником.
"O Rome, Rome!" he muttered. - О, Рим, Рим! - пробормотал он про себя.
"Be wise," continued Messala. "Give up the follies of Moses and the traditions; see the situation as it is. - Будь разумен, - продолжал Мессала. - Отринь глупости Моисея и традиций; взгляни на положение вещей реально.
Dare look the Parcae in the face, and they will tell you, Rome is the world. Наберись смелости взглянуть паркам прямо в лицо, и они подтвердят тебе, что Рим и есть мир.
Ask them of Judea, and they will answer, She is what Rome wills." Спроси их об Иудее, и они ответят тебе: она то, чем ее пожелает сделать Рим.
They were now at the gate. Они были уже у ворот.
Judah stopped, and took the hand gently from his shoulder, and confronted Messala, tears trembling in his eyes. Иудей остановился, мягко снял руку римлянина со своего плеча и повернулся лицом к Мессале. На его ресницах блестели слезы.
"I understand you, because you are a Roman; you cannot understand me- I am an Israelite. - Я понял тебя, потому что ты римлянин; но тебе не понять меня - я израильтянин.
You have given me suffering to-day by convincing me that we can never be the friends we have been-never! Ты причинил мне сегодня боль, убеждая меня, что мы не сможем быть друзьями, как были когда-то, - не сможем никогда.
Here we part. Здесь наши дороги расходятся.
The peace of the God of my fathers abide with you!" Да пребудет с тобой Бог наших отцов!
Messala offered him his hand; the Jew walked on through the gateway. Мессала протянул ему руку; иудей пожал ее и вышел из дворцовых ворот.
When he was gone, the Roman was silent awhile; then he, too, passed through, saying to himself, with a toss of the head, Когда он исчез из виду, римлянин некоторое время оставался недвижим; затем, в свою очередь, вышел из ворот, качая головой и бормоча про себя:
"Be it so. - Да будет так.
Eros is dead, Mars reigns!" Эрос мертв, торжествует Марс!
Chapter 3 Глава 3 Дом Иудея
From the entrance to the Holy City, equivalent to what is now called St. Stephen's Gate, a street extended westwardly, on a line parallel with the northern front of the Tower of Antonia, though a square from that famous castle. Сразу от входа в Святой Город у того места, которое известно ныне как ворота Святого Стефана, начинается улица, ведущая на запад, вдоль северного фасада Антониевой башни.
Keeping the course as far as the Tyropoeon Valley, which it followed a little way south, it turned and again ran west until a short distance beyond what tradition tells us was the Judgment Gate, from whence it broke abruptly south. Направляясь было к Тиропеонской долине, которая расположена немного южнее, улица поворачивает и снова уходит на запад, где вскоре после ворот, которые по традиции называются Судными, резко поворачивает на юг и обрывается.
The traveller or the student familiar with the sacred locality will recognize the thoroughfare described as part of the Via Dolorosa- with Christians of more interest, though of a melancholy kind, than any street in the world. Опытный путешественник или историк, знакомый с топографией Святого Города, сразу же узнает в этом описании его главную артерию - часть Виа Долороса, которая для каждого христианина, пусть и печальным образом, притягательнее любой другой улицы в целом мире.
As the purpose in view does not at present require dealing with the whole street, it will be sufficient to point out a house standing in the angle last mentioned as marking the change of direction south, and which, as an important centre of interest, needs somewhat particular description. Исходя из предмета наших интересов, мы не будем уделять внимание всей улице, а отметим для себя только дом, стоящий как раз на углу, после которого улица уходит на юг. Дом этот, играющий важную роль в нашем повествовании, заслуживает более подробного описания.
The building fronted north and west, probably four hundred feet each way, and, like most pretentious Eastern structures, was two stories in height, and perfectly quadrangular. Стены выходят на север и запад, каждая стена длиной футов четыреста. Дом, подобно большинству претенциозных зданий Востока, имеет два этажа в высоту и форму правильного квадрата в плане.
The street on the west side was about twelve feet wide, that on the north not more than ten; so that one walking close to the walls, and looking up at them, would have been struck by the rude, unfinished, uninviting, but strong and imposing, appearance they presented; for they were of stone laid in large blocks, undressed- on the outer side, in fact, just as they were taken from the quarry. Проходящая вдоль его западного фасада улица шириной около двенадцати футов, а та, что проходит с севера, - не более десяти; человек, идущий близко к стенам и обративший на них внимание, будет поражен грубой, необработанной и ничем не украшенной их поверхностью: стены сложены из каменных блоков - таких, какими их добыли в каменоломне.
A critic of this age would have pronounced the house fortelesque in style, except for the windows, with which it was unusually garnished, and the ornate finish of the doorways or gates. Современник назвал бы этот дом построенным в"крепостном" стиле, единство которого нарушали разве что окна, несколько необычно украшенные, да витиеватая резьба на входных дверях.
The western windows were four in number, the northern only two, all set on the line of the second story in such manner as to overhang the thoroughfares below. На западном фасаде четыре окна, на северном же только два, все в одну линию на уровне второго этажа, нависая над оживленной улицей.
The gates were the only breaks of wall externally visible in the first story; and, besides being so thickly riven with iron bolts as to suggest resistance to battering-rams, they were protected by cornices of marble, handsomely executed, and of such bold projection as to assure visitors well informed of the people that the rich man who resided there was a Sadducee in politics and creed. Входы в здание представляют собой просто отверстия в стенах, видимые снаружи на уровне первого этажа; укреплены они железными засовами такой мощи, что невольно приходит на ум - а не ждут ли хозяева дома осады с применением таранов? Дополнительной защитой служат также карнизы из мрамора довольно изящной работы и изрядной толщины, одним своим видом говорящие, что состоятельные люди, обитающие в этом здании, являются саддукеями по политическим пристрастиям и религиозным верованиям.
Not long after the young Jew parted from the Roman at the palace up on the Market-place, he stopped before the western gate of the house described, and knocked. Вскоре после того как юный иудей расстался с римлянином у ворот дворца, он остановился у западного входа в описанный нами дом и постучал в ворота.
The wicket (a door hung in one of the valves of the gate) was opened to admit him. He stepped in hastily, and failed to acknowledge the low salaam of the porter. В них открылась небольшая калитка, и юноша поспешил войти в нее, не ответив на почтительный поклон привратника.
To get an idea of the interior arrangement of the structure, as well as to see what more befell the youth, we will follow him. Чтобы получить исчерпывающее представление как о внутреннем устройстве здания, так и о том, что еще случится с юношей, войдем в дом вслед за ним.
The passage into which he was admitted appeared not unlike a narrow tunnel with panelled walls and pitted ceiling. Проход, по которому тот направился внутрь здания, напоминал узкий туннель, обшитый деревянными панелями, с осклизлым сводчатым потолком.
There were benches of stone on both sides, stained and polished by long use. По обеим его сторонам тянулись скамьи, за многие годы покрывшиеся пятнами и вытертые до блеска.
Twelve or fifteen steps carried him into a court-yard, oblong north and south, and in every quarter, except the east, bounded by what seemed the fronts of two-story houses; of which the lower floor was divided into lewens, while the upper was terraced and defended by strong balustrading. Сделав двенадцать - пятнадцать шагов, юноша оказался во внутреннем дворике прямоугольной формы, со всех сторон, кроме восточной, окруженном строениями двухэтажного дома; первый этаж был разбит на отсеки, верхний -устроен в виде террасы и обнесен балюстрадой.
The servants coming and going along the terraces; the noise of millstones grinding; the garments fluttering from ropes stretched from point to point; the chickens and pigeons in full enjoyment of the place; the goats, cows, donkeys, and horses stabled in the lewens; a massive trough of water, apparently for the common use, declared this court appurtenant to the domestic management of the owner. Вдоль террасы сновали туда и сюда слуги; откуда-то доносился скрежет жерновов; на веревках, протянутых из угла в угол, болталась сохнущая одежда; по двору свободно бродили цыплята и голуби, в отсеках первого этажа содержались козы, коровы, ослы и лошади; массивное корыто с водой, явно поставленное здесь для общего пользования, наглядно свидетельствовало о том, что этот двор является главной хозяйственной заботой владельца дома.
Eastwardly there was a division wall broken by another passage-way in all respects like the first one. В восточной части двора видна была разделительная стена, сквозь которую вел другой проход, во всех деталях напоминающий первый.
Clearing the second passage, the young man entered a second court, spacious, square, and set with shrubbery and vines, kept fresh and beautiful by water from a basin erected near a porch on the north side. Миновав второй проход, молодой человек очутился во втором, более просторном, дворике квадратной формы, чистом и свежем, усаженном кустарником и увитом виноградом, которые орошались из бассейна, сооруженного рядом с крытой галереей, тянущейся вдоль северной стены.
The lewens here were high, airy, and shaded by curtains striped alternate white and red. Отсеки первого этажа здесь были высокими, просторными и затенены от солнца полосатыми навесами из материи в белую и красную полосу.
The arches of the lewens rested on clustered columns. Арочные перекрытия отсеков покоились на собранных в пучки колоннах.
A flight of steps on the south ascended to the terraces of the upper story, over which great awnings were stretched as a defence against the sun. Пролет лестницы на южной стороне двора открывал доступ к террасам второго этажа, над которыми простирался еще больший навес для защиты от солнечных лучей.
Another stairway reached from the terraces to the roof, the edge of which, all around the square, was defined by a sculptured cornice, and a parapet of burned-clay tiling, sexangular and bright red. Пролет другой лестницы вел с террас на крышу, по краю которой, огибая весь двор, тянулся украшенный скульптурами карниз и парапет из ярко-красных шестигранных плит из обожженной на огне глины.
In this quarter, moreover, there was everywhere observable a scrupulous neatness, which, allowing no dust in the angles, not even a yellow leaf upon a shrub, contributed quite as much as anything else to the delightful general effect; insomuch that a visitor, breathing the sweet air, knew, in advance of introduction, the refinement of the family he was about calling upon. В этом жилище все демонстрировало тщательную аккуратность, которая, не оставляя без внимания не то что пыль в углах, но даже увядший листок на кустарнике, вместе со всем остальным обликом дома призвана была производить впечатление на каждого гостя: вдыхая чистый и сладкий воздух, тот еще до представления хозяевам сразу ощущал утонченность и изысканность семьи, в которую был приглашен.
A few steps within the second court, the lad turned to the right, and, choosing a walk through the shrubbery, part of which was in flower, passed to the stairway, and ascended to the terrace- a broad pavement of white and brown flags closely laid, and much worn. Сделав несколько шагов в глубь второго двора, юноша повернул направо и, выбрав путь сквозь кустарники, часть из которых стояла в цвету, прошел к лестнице и поднялся по ней на террасу -широкий деревянный настил, устланный белыми и коричневыми половиками.
Making way under the awning to a doorway on the north side, he entered an apartment which the dropping of the screen behind him returned to darkness. Пройдя под тентом к входной двери, ведущей в северную часть дома, он вошел в апартаменты и, опустив за собой полотняный полог, оказался в темноте.
Nevertheless, he proceeded, moving over a tiled floor to a divan, upon which he flung himself, face downwards, and lay at rest, his forehead upon his crossed arms. Не обращая на нее никакого внимания, юноша прошел по выложенному плиткой полу к дивану и бросился на него ничком, лицом вниз, положив голову на скрещенные руки.
About nightfall a woman came to the door and called; he answered, and she went in. Уже под вечер к двери подошла женщина и позвала его; он ответил, и она вошла в комнату.
"Supper is over, and it is night. - Ужин закончился, на дворе уже вечер.
Is not my son hungry?" she asked. Мой сын не голоден? - спросила она.
"No," he replied. - Нет, - кратко ответил он.
"Are you sick?" -Тыне болен?
"I am sleepy." - Я сплю.
"Your mother has asked for you." - Твоя мать спрашивала о тебе.
"Where is she?" -Где она?
"In the summer-house on the roof." - В летнем домике на крыше.
He stirred himself, and sat up. Юноша поднялся с дивана и сел.
"Very well. - Очень хорошо.
Bring me something to eat." Принеси мне чего-нибудь поесть.
"What do you want?" - Что тебе угодно?
"What you please, Amrah. - Все равно, Амра.
I am not sick, but indifferent. Я не болен, просто нет настроения.
Life does not seem as pleasant as it did this morning. Жизнь не кажется такой приятной, какой она была еще этим утром.
A new ailment, O my Amrah; and you who know me so well, who never failed me, may think of the things now that answer for food and medicine. Bring me what you choose." Это просто хандра, о моя Амра, и ты, так хорошо знающая меня, обязательно принесешь что-нибудь такое, что поможет мне излечиться.
Amrah's questions, and the voice in which she put them- low, sympathetic, and solicitous- were significant of an endeared relation between the two. Вопросы, заданные Амрой, и тон, каким они были произнесены - негромко, сочувственно и заботливо, - свидетельствовали о нежной любви между этими двумя людьми.
She laid her hand upon his forehead; then, as satisfied, went out, saying, Женщина положила ладонь на лоб юноши; потом удовлетворенно кивнула и вышла со словами:
"I will see." "Я что-нибудь найду".
After a while she returned, bearing on a wooden platter a bowl of milk, some thin cakes of white bread broken, a delicate paste of brayed wheat, a bird broiled, and honey and salt. Несколько минут спустя она вернулась, неся на деревянном подносе чашу молока, несколько лепешек из пшеничной муки, пшеничную халву, отварную курицу, мед и соль.
On one end of the platter there was a silver goblet full of wine, on the other a brazen hand-lamp lighted. Кроме этого, на подносе были серебряный кубок с вином и зажженный бронзовый светильник.
The room was then revealed: its walls smoothly plastered; the ceiling broken by great oaken rafters, brown with rain stains and time; the floor of small diamond-shaped white and blue tiles, very firm and enduring; a few stools with legs carved in imitation of the legs of lions; a divan raised a little above the floor, trimmed with blue cloth, and partially covered by an immense striped woollen blanket or shawl- in brief, a Hebrew bedroom. В его свете комната преобразилась: стены ее оказались покрыты нежных тонов штукатуркой; мощные дубовые стропила поддерживали потемневший от времени потолок; пол был вымощен белой с голубым плиткой, прочной и долговечной; стояло несколько стульев с резными ножками в виде львиных лап, приподнятая над полом тахта, обитая голубой материей и частично закрытая полосатым шерстяным покрывалом, - словом, обычная еврейская спальня.
The same light also gave the woman to view. В свете лампы стало возможным рассмотреть и женщину.
Drawing a stool to the divan, she placed the platter upon it, then knelt close by ready to serve him. Придвинув к тахте стул, она поставила на него поднос, а потом опустилась рядом с юношей на колени, готовая к услугам.
Her face was that of a woman of fifty, dark-skinned, dark-eyed, and at the moment softened by a look of tenderness almost maternal. Ее лицо - лицо женщины лет пятидесяти с темной кожей и темно-карими глазами - в этот момент отражало почти материнскую заботу о своем питомце.
A white turban covered her head, leaving the lobes of the ear exposed, and in them the sign that settled her condition- an orifice bored by a thick awl. Г олова ее была покрыта белым тюрбаном, оставлявшим открытыми лишь мочки ушей, в которых темнели проколы, сделанные толстым шилом, - знак ее положения в доме.
She was a slave, of Egyptian origin, to whom not even the sacred fiftieth year could have brought freedom; nor would she have accepted it, for the boy she was attending was her life. Она была рабыней египетского происхождения, не ставшая свободной даже после освященного обычаем своего пятидесятого года жизни -она не приняла этой свободы, поскольку выращенный ею юноша стал всей ее жизнью.
She had nursed him through babyhood, tended him as a child, and could not break the service. Она нянчила его в детстве; ухаживала за ним в годы отрочества и не могла оторваться от него даже сейчас.
To her love he could never be a man. Для нее он по-прежнему оставался ребенком.
He spoke but once during the meal. Занявшись едой, он только раз заговорил с ней.
"You remember, O my Amrah," he said, "the Messala who used to visit me here days at a time." - Ты помнишь, о моя Амра, - произнес он, - того Мессалу, который бывал здесь у меня в былые годы?
"I remember him." - Я помню его.
"He went to Rome some years ago, and is now back. I called upon him to-day." - Несколько лет назад он отправился в Рим, а вот теперь вернулся.
A shudder of disgust seized the lad. Юношу передернуло от отвращения.
"I knew something had happened," she said, deeply interested. "I never liked the Messala. - Как я понимаю, что-то произошло, - сказала женщина, явно заинтересованная разговором. -Мне никогда не нравился Мессала.
Tell me all." Расскажи мне все.
But he fell into musing, and to her repeated inquiries only said, Но юноша погрузился в раздумья и на повторную просьбу женщины произнес только одну фразу:
"He is much changed, and I shall have nothing more to do with him." - Он очень изменился, и я не хочу иметь с ним никаких дел.
When Amrah took the platter away, he also went out, and up from the terrace to the roof. Когда Амра встала, чтобы унести поднос, он тоже встал и поднялся с террасы на плоскую крышу дома.
The reader is presumed to know somewhat of the uses of the house-top in the East. Полагаем, наш читатель немного знаком с обычаем использования плоских крыш домов на Востоке.
In the matter of customs, climate is a lawgiver everywhere. Как и повсюду, в основе этого обычая лежит местный климат.
The Syrian summer day drives the seeker of comfort into the darkened lewen; night, however, calls him forth early, and the shadows deepening over the mountain-sides seem veils dimly covering Circean singers; but they are far off, while the roof is close by, and raised above the level of the shimmering plain enough for the visitation of cool airs, and sufficiently above the trees to allure the stars down closer, down at least into brighter shining. Летний день в Сирии загоняет человека, ищущего комфорта, в затемненные помещения; ночь, напротив, уже ранним вечером зовет его наружу, и сумерки, опускающиеся на склоны холмов, кажутся покрывалом, укутывающим певцов Цирцеи; но они довольно далеко, в то время как крыша дома гораздо ближе, так что достаточно подняться, чтобы вдохнуть прохладу ночного воздуха и оказаться в свете низких звезд.
So the roof became a resort- became playground, sleeping-chamber, boudoir, rendezvous for the family, place of music, dance, conversation, reverie, and prayer. Крыша, таким образом, становится местом отдохновения - игровой площадкой, спальней, женским будуаром, местом, где собирается вся семья, музыкальным салоном, танцзалом, местом беседы, медитации и молитвы.
The motive that prompts the decoration, at whatever cost, of interiors in colder climes suggested to the Oriental the embellishment of his house-top. Те же соображения, что в холодном климате побуждают за любую цену украшать внутренность помещений, здесь, на Востоке, требуют богатой отделки крыш.
The parapet ordered by Moses became a potter's triumph; above that, later, arose towers, plain and fantastic; still later, kings and princes crowned their roofs with summer-houses of marble and gold. Парапет, возведенный по заказу Моисея, стал шедевром гончарного искусства; в еще более поздние времена цари и властители увенчивали крыши своих дворцов летними домиками из мрамора и золота.
When the Babylonian hung gardens in the air, extravagance could push the idea no further. Верхом экстравагантности, непревзойденным шедевром и одним из чудес света стали висячие сады, созданные вавилонянами для своей царицы.
The lad whom we are following walked slowly across the house-top to a tower built over the northwest corner of the palace. Юноша, за которым мы следуем, медленно прошел по крыше своего дома и приблизился к башенке, возвышающейся на северо-западном углу здания.
Had he been a stranger, he might have bestowed a glance upon the structure as he drew nigh it, and seen all the dimness permitted- a darkened mass, low, latticed, pillared, and domed. Будь он пришлецом в этих местах, он наверняка задержал бы свой взор на ней, отметив для себя то, что позволяла различить темнота, - темная масса, низкая, решетчатая, со сводом, опирающимся на столбики.
He entered, passing under a half-raised curtain. А так - он вошел в дверь, миновав наполовину поднятую завесу.
The interior was all darkness, except that on four sides there were arched openings like doorways, through which the sky, lighted with stars, was visible. Внутри было темно, лишь в арочные проемы виднелось небо, усыпанное крупными звездами.
In one of the openings, reclining against a cushion from a divan, he saw the figure of a woman, indistinct even in white floating drapery. На фоне одного из этих проемов он увидел фигуру полулежащей на подушках софы женщины, смутно различимую даже под белым покрывалом.
At the sound of his steps upon the floor, the fan in her hand stopped, glistening where the starlight struck the jewels with which it was sprinkled, and she sat up, and called his name. При звуках его шагов по полу веер в ее руке прекратил движение и сверкнул светом звезды, преломленным одним из драгоценных камней, которыми он был усыпан. Женщина села на софе и позвала юношу:
"Judah, my son!" - Иуда, сын мой!
"It is I, mother," he answered, quickening his approach. - Это я, мама, - отозвался тот, приближаясь к софе.
Going to her, he knelt, and she put her arms around him, and with kisses pressed him to her bosom. Подойдя к ней, он опустился на колени. Женщина обеими руками обхватила его за плечи, поцеловала в лоб и прижала голову юноши к своей груди.
Chapter 4 Г лава 4 Странные вещи, о которых хотел узнать Бен-Гур
The mother resumed her easy position against the cushion, while the son took place on the divan, his head in her lap. Мать снова откинулась на подушки в изголовье софы, а сын присел рядом с ней, положив голову ей на колени.
Both of them, looking out of the opening, could see a stretch of lower house-tops in the vicinity, a bank of blue-blackness over in the west which they knew to be mountains, and the sky, its shadowy depths brilliant with stars. Глядя в проемы, они могли видеть крыши близлежащих домов, черно-голубую полоску там, где, как они знали, высились горы, и небо, в черноте которого бриллиантами горели звезды.
The city was still. Only the winds stirred. В городе царило спокойствие ночи, нарушаемое лишь посвистыванием ветра.
"Amrah tells me something has happened to you," she said, caressing his cheek. "When my Judah was a child, I allowed small things to trouble him, but he is now a man. - Амра сказала мне, что с тобой что-то произошло, - сказала мать, погладив рукой сына по щеке. - Когда мой Иуда был ребенком, я хранила его от всех волнений, но теперь он уже мужчина.
He must not forget"- her voice became very soft-"that one day he is to be my hero." Он не должен забывать, - голос ее стал очень нежным, - что однажды он станет моим кумиром.
She spoke in the language almost lost in the land, but which a few- and they were always as rich in blood as in possessions- cherished in its purity, that they might be more certainly distinguished from Gentile peoples- the language in which the loved Rebekah and Rachel sang to Benjamin. Она произнесла эти слова на языке, почти забытом в стране, который лишь немногие -обладатели древней крови и немалых состояний -хранили в его первозданной чистоте, чтобы тем отличаться от пришлецов; на языке, которым Ребекка и Рахиль пели колыбельные песни Вениамину.
The words appeared to set him thinking anew; after a while, however, he caught the hand with which she fanned him, and said, При этих словах юноша снова погрузился было в мучавшие его мысли; но мгновение спустя, однако, поймал руку матери, ласкавшую его, и произнес:
"Today, O my mother, I have been made to think of many things that never had place in my mind before. - О моя мать, сегодня мне пришлось задуматься о многих вещах, которые никогда раньше не занимали мои мысли.
Tell me, first, what am I to be?" Но прежде всего скажи, кем мне предстоит стать?
"Have I not told you? - Разве я не сказала тебе?
You are to be my hero." Ты станешь моим кумиром.
He could not see her face, yet he knew she was in play. Хотя он не мог видеть ее лица, но знал, что она шутит.
He became more serious. Он произнес более серьезно:
"You are very good, very kind, O my mother. -Ты очень добра ко мне, о мама.
No one will ever love me as you do." He kissed the hand over and over again. "I think I understand why you would have me put off the question," he continued. "Thus far my life has belonged to you. Никто никогда не будет любить меня так, как ты. -Он покрыл поцелуями ее руку. - Думается мне, я понимаю, почему ты устраняла все проблемы на моем пути, - продолжал он. - Таким образом вся моя жизнь принадлежала только тебе.
How gentle, how sweet your control has been! Но как же нежно и мягко ты опекала меня!
I wish it could last forever. Однако я хочу, чтобы этому пришел конец.
But that may not be. Так дальше продолжаться не может.
It is the Lord's will that I shall one day become owner of myself- a day of separation, and therefore a dreadful day to you. По воле Господа нашего я должен когда-то стать хозяином своей жизни - отделиться от тебя. Я знаю, день этот станет для тебя ужасным днем.
Let us be brave and serious. Так будем же отважны и разумны.
I will be your hero, but you must put me in the way. Я буду твоим кумиром, но ты должна указать мне путь.
You know the law- every son of Israel must have some occupation. Ты знаешь закон - каждый сын Израиля должен иметь какое-нибудь занятие.
I am not exempt, and ask now, shall I tend the herds? or till the soil? or drive the saw? or be a clerk or lawyer? Я не исключение, и вот теперь я спрашиваю тебя -должен ли я пасти стада? или пахать землю? плотничать? стать писцом или законником?
What shall I be? Кем мне быть?
Dear, good mother, help me to an answer." Моя дорогая добрая мама, помоги мне найти ответ.
"Gamaliel has been lecturing today," she said, thoughtfully. - Гамалиэль как раз сегодня читал проповедь, -тщательно подбирая слова, сказала она.
"If so, I did not hear him." - Если так, то я не слышал его.
"Then you have been walking with Simeon, who, they tell me, inherits the genius of his family." - Если так, то, значит, тогда ты гулял с Симеоном, который, как мне говорили, унаследовал гений своего отца.
"No, I have not seen him. - Нет, я его не видел.
I have been up on the Market-place, not to the Temple. I visited the young Messala." Я был на Рыночной площади, а не в Храме, встречался с молодым Мессалой.
A certain change in his voice attracted the mother's attention. Едва уловимая перемена в тоне его голоса не прошла мимо внимания женщины.
A presentiment quickened the beating of her heart; the fan became motionless again. Предчувствие заставило ее сердце забиться чаще; веер снова остановил свое движение.
"The Messala!" she said. "What could he say to so trouble you?" - Мессала! - произнесла она. - И что же он мог сказать такого, что так расстроило тебя?
"He is very much changed." - Он очень изменился.
"You mean he has come back a Roman." -Ты хочешь сказать, что назад он вернулся совершенным римлянином.
"Yes." -Да.
"Roman!" she continued, half to herself. "To all the world the word means master. - Римлянин! - снова повторила она как бы про себя. - Во всем мире под этим понимается владыка.
How long has he been away?" И как долго он был в отъезде?
"Five years." - Пять лет.
She raised her head, and looked off into the night. Она приподняла голову и всмотрелась в ночную тьму.
"The airs of the Via Sacra are well enough in the streets of the Egyptian and in Babylon; but in Jerusalem- our Jerusalem- the covenant abides." - Воздух на Виа Сакра ничуть не отличается от воздуха египетских или вавилонских улиц; но в Иерусалиме - нашем Иерусалиме - пребывает Завет.
And, full of the thought, she settled back into her easy place. И, уйдя в свои думы, она снова откинулась на подушки ложа.
He was first to speak. Сын первым нарушил наступившее молчание:
"What Messala said, my mother, was sharp enough in itself; but, taken with the manner, some of the sayings were intolerable." - То, что говорил Мессала, о мама, само по себе было достаточно резко; а если вспомнить еще и то, как он говорил, - тои вообще невыносимо.
"I think I understand you. - Думаю, я понимаю тебя.
Rome, her poets, orators, senators, courtiers, are mad with affectation of what they call satire." Рим, его поэты, ораторы, сенаторы, придворные буквально помешаны на том, что они называют сатирой.
"I suppose all great peoples are proud," he went on, scarcely noticing the interruption; "but the pride of that people is unlike all others; in these latter days it is so grown the gods barely escape it." - Я полагал, что все великие люди горделивы, -продолжал он, едва обратив внимание на ее замечание, - но гордыня этих людей затмевает все; в последнее же время она так раздулась, что посягает даже на самих богов.
"The gods escape!" said the mother, quickly. "More than one Roman has accepted worship as his divine right." -Даже на богов! - воскликнула мать. - Многие римляне относятся к богослужению как к своему божественному праву.
"Well, Messala always had his share of the disagreeable quality. - Что ж, в Мессале всегда был силен дух противоречия.
When he was a child, I have seen him mock strangers whom even Herod condescended to receive with honors; yet he always spared Judea. Еще когда он был ребенком, я видел, как он дразнит чужестранцев, которых с почетом принимал и сам Ирод; но все же он никогда не касался Иудеи.
For the first time, in conversation with me to-day, he trifled with our customs and God. As you would have had me do, I parted with him finally. Сегодня в первый раз в разговоре со мной он позволил себе смеяться над нашими обычаями и Богом.
And now, O my dear mother, I would know with more certainty if there be just ground for the Roman's contempt. А теперь, дорогая мама, я хочу понять, есть ли у римлян какое-нибудь основание для такого презрения.
In what am I his inferior? В чем я ниже его?
Is ours a lower order of people? В чем наш порядок жизни хуже?
Why should I, even in Caesar's presence; feel the shrinking of a slave? Почему я должен чувствовать на себе рабские путы?
Tell me especially why, if I have the soul, and so choose, I may not hunt the honors of the world in all its fields? И особенно объясни мне, почему, если у меня есть душа и свобода выбора, почему я не могу искать себе славу и почет на всех поприщах?
Why may not I take sword and indulge the passion of war? Почему я не могу взять в руку меч и отдаться страсти войны?
As a poet, why may not I sing of all themes? Почему я не могу, став поэтом, слагать песни обо всех вещах на свете?
I can be a worker in metals, a keeper of flocks, a merchant, why not an artist like the Greek? Мне можно стать кузнецом, погонщиком стад, купцом, но почему не художником, как любому из греков?
Tell me, O my mother- and this is the sum of my trouble- why may not a son of Israel do all a Roman may?" Скажи же мне, о мама, - ив этом весь мой основной вопрос, - почему сын Израиля не может делать то, что может римлянин?
The reader will refer these questions back to the conversation in the Market-place; the mother, listening with all her faculties awake, from something which would have been lost upon one less interested in him- from the connections of the subject, the pointing of the questions, possibly his accent and tone- was not less swift in making the same reference. Читатель, безусловно, поймет, что все эти вопросы возникли у молодого человека после разговора на Рыночной площади; его мать, вслушиваясь в слова сына со всей чуткостью материнского сердца, по тем признакам, которые ускользнули бы от внимания менее пристрастного собеседника, - по направленности вопросов, по горячности расспросов и тону - пришла к тому же выводу.
She sat up, and in a voice quick and sharp as his own, replied, Она приподнялась на ложе и в тон сыну быстро и резко произнесла:
"I see, I see! - Понимаю, понимаю!
From association Messala, in boyhood, was almost a Jew; had he remained here, he might have become a proselyte, so much do we all borrow from the influences that ripen our lives; but the years in Rome have been too much for him. По кругу своего общения Мессала в юности был почти что иудеем; останься он здесь, он мог бы стать прозелитом, поскольку все мы много перенимаем от окружающих; но годы, проведенные в Риме, чересчур сильно повлияли на него.
I do not wonder at the change; yet"- her voice fell-"he might have dealt tenderly at least with you. Я ничуть не удивляюсь таким переменам в нем; но все же, - голос ее стал тише, - он все же мог бы вести себя сдержаннее по крайней мере ради тебя.
It is a hard, cruel nature which in youth can forget its first loves." Только такой жесткий, даже жестокий человек, как он, может забыть все то, чем он жил в юности.
Her hand dropped lightly upon his forehead, and the fingers caught in his hair and lingered there lovingly, while her eyes sought the highest stars in view. Ее рука осторожно легла на лоб сына, пальцы погрузились в его вьющиеся волосы и принялись ласково их перебирать. Глаза женщины, не отрываясь, смотрели на высоко стоящую в небе звезду.
Her pride responded to his, not merely in echo, but in the unison of perfect sympathy. Ее собственная гордость откликнулась в нем.
She would answer him; at the same time, not for the world would she have had the answer unsatisfactory: an admission of inferiority might weaken his spirit for life. Она могла бы ответить ему; но больше всего боялась недостаточности своего ответа - если она даст ему почувствовать свою второсортность, это может ослабить в нем любовь к жизни.
She faltered with misgivings of her own powers. Она опасалась не найти достаточной энергии в себе самой.
"What you propose, O my Judah, is not a subject for treatment by a woman. - Что же до твоих вопросов, о мой Иуда, они не для слабой женщины.
Let me put its consideration off till to-morrow, and I will have the wise Simeon- " Позволь мне отложить их до завтра, и я при мудром Симеоне...
"Do not send me to the Rector," he said, abruptly. -Только не посылай меня к ректору, - резко прервал ее сын.
"I will have him come to us." - Я попрошу его прийти к нам.
"No, I seek more than information; while he might give me that better than you, O my mother, you can do better by giving me what he cannot- the resolution which is the soul of a man's soul." - Нет, я хочу не просто знать, а понять; даже если он может дать мне знание и лучше тебя, о мама, ты можешь дать мне то, на что он не способен. Я должен проанализировать все, ибо анализ и есть суть душа мужчины.
She swept the heavens with a rapid glance, trying to compass all the meaning of his questions. Она на долю секунды подняла взор к небесам, пытаясь представить все возможные повороты их разговора.
"While craving justice for ourselves, it is never wise to be unjust to others. - Требуя справедливости в отношении самих себя, неразумно быть несправедливым к другим.
To deny valor in the enemy we have conquered is to underrate our victory; and if the enemy be strong enough to hold us at bay, much more to conquer us"-she hesitated- "self-respect bids us seek some other explanation of our misfortunes than accusing him of qualities inferior to our own." Отрицать доблесть врага, который завоевал нас, -значит преуменьшать нашу силу; а если враг оказался достаточно силен, чтобы держать нас загнанными в угол - а это куда больше, чем просто завоевать, - она заколебалась, но продолжала, - то чувство собственного достоинства обязывает нас найти другое объяснение нашим несчастьям, чем просто приписывать врагу качества несравненно ниже наших собственных.
Thus, speaking to herself rather than to him, she began: Произнеся это скорее для самой себя, она начала:
"Take heart, O my son. - Мужайся же, о сын мой.
The Messala is nobly descended; his family has been illustrious through many generations. Мессала благородного происхождения; его семья знаменита на протяжении многих поколений.
In the days of Republican Rome- how far back I cannot tell- they were famous, some as soldiers, some as civilians. В дни республиканского Рима - я даже не могу сообразить, как давно это было, - члены этой семьи снискали славу, кто как воин, кто на гражданской службе.
I can recall but one consul of the name; their rank was senatorial, and their patronage always sought because they were always rich. Я могу припомнить не одного консула, который носил это имя; среди них было много сенаторов, их покровительства искали, поскольку они всегда были богаты.
Yet if to-day your friend boasted of his ancestry, you might have shamed him by recounting yours. Но, даже если сегодня твой друг хвастался своими предками, ты можешь посрамить его, припомнив своих.
If he referred to the ages through which the line is traceable, or to deeds, rank, or wealth- such allusions, except when great occasion demands them, are tokens of small minds- if he mentioned them in proof of his superiority, then without dread, and standing on each particular, you might have challenged him to a comparison of records." Если он упоминал о древности своего рода или хвалился его деяниями, положением, богатством - хотя такие доводы не являются свидетельством большого ума, - если он упоминал все это как доказательство своего превосходства, то ты мог предложить ему сравнить его происхождение с твоим.
Taking a moment's thought, the mother proceeded: Подумав с минуту, мать продолжала:
"One of the ideas of fast hold now is that time has much to do with the nobility of races and families. - Одна из идей, которые сейчас витают в воздухе, состоит в том, что в нынешние времена требуется знатность рас и семей.
A Roman boasting his superiority on that account over a son of Israel will always fail when put to the proof. Римляне кичатся своим превосходством по сравнению с сынами Израиля на том основании, что мы всегда проигрываем в поисках доказательств нашей древности.
The founding of Rome was his beginning; the very best of them cannot trace their descent beyond that period; few of them pretend to do so; and of such as do, I say not one could make good his claim except by resort to tradition. Началом их истории было основание Рима; даже самые лучшие из них не могут проследить свое происхождение далее этого события; и лишь очень немногие пытаются сделать это; да и те не находят ничего лучше, как ссылаться на доводы традиции.
Messala certainly could not. Мессала уж точно не может сделать этого.
Let us look now to ourselves. Обратимся же теперь к нам самим.
Could we better?" Можем ли мы сделать это лучше?
A little more light would have enabled him to see the pride that diffused itself over her face. Если бы в помещении было чуть больше света, юноша смог бы заметить тень гордости, скользнувшую по лицу матери при этих словах.
"Let us imagine the Roman putting us to the challenge. - Представим себе, что римлянин бросил нам вызов.
I would answer him, neither doubting nor boastful." Я бы ответила ему, не испытывая ни сомнения, ни чванства.
Her voice faltered; a tender thought changed the form of the argument. Голос ее дрогнул, пришедшая в голову мысль заставила ее изменить форму своих доводов.
"Your father, O my Judah, is at rest with his fathers; yet I remember, as though it were this evening, the day he and I, with many rejoicing friends, went up into the Temple to present you to the Lord. - Твой отец, о мой Иуда, пребывает сейчас в покое вместе со своими праотцами, но я помню, как если бы это случилось нынешним вечером, как мы однажды отправились в Храм, чтобы представить тебя Господу.
We sacrificed the doves, and to the priest I gave your name, which he wrote in my presence- 'Judah, son of Ithamar, of the House of Hur.' Мы принесли в жертву голубей, и я назвала жрецу твое имя, которое он и записал в моем присутствии, - "Иуда, сын Итамара, из рода Гура".
The name was then carried away, and written in a book of the division of records devoted to the saintly family. Имя это было тут же унесено и записано в книгу в разделе записей, отведенном для самых святых семейств.
"I cannot tell you when the custom of registration in this mode began. Я не могу сказать точно, с каких пор пошла традиция регистрации имени подобным образом.
We know it prevailed before the flight from Egypt. Мы знаем, что она существовала еще до исхода нашего племени из Египта.
I have heard Hillel say Abraham caused the record to be first opened with his own name, and the names of his sons, moved by the promises of the Lord which separated him and them from all other races, and made them the highest and noblest, the very chosen of the earth. Я слышала, как Энлиль говорил, что начало этому положил сам Авраам, первым записав свое собственное имя, а потом имена своих сыновей, движимый обещанием Господа, который выделил его и их среди всех остальных народов, сделав их высочайшими и благороднейшими, самыми избранными среди всех народов на земле.
The covenant with Jacob was of like effect. 'In thy seed shall all the nations of the earth be blessed'- so said the angel to Abraham in the place J?hovah-jireh. 'And the land whereon thou liest, to thee will I give it, and to thy seed'- so the Lord himself said to Jacob asleep at Bethel on the way to Haran. Завет с Иаковом послужил тому же. "В лице твоего потомства да будут благословенны все народы земли", - было сказано Аврааму. "И ту страну, где вы живете, отдам я тебе и твоему потомству", - сказал сам Господь Иакову, уснувшему в Бетеле по дороге в Харан.
Afterwards the wise men looked forward to a just division of the land of promise; and, that it might be known in the day of partition who were entitled to portions, the Book of Generations was begun. But not for that alone. После этого мудрецы ожидали день обретения страны Завета; тогда было положено начало Книге Поколений.
The promise of a blessing to all the earth through the patriarch reached far into the future. Обещание же благословения для всех людей на земле от патриархов дошло до будущих поколений.
One name was mentioned in connection with the blessing- the benefactor might be the humblest of the chosen family, for the Lord our God knows no distinctions of rank or riches. Было упомянуто одно имя. Благодетелем мог стать даже самый униженный из избранного рода, поскольку для Господа нашего Бога не существует разницы между славным и несчастным, нищим или богачом.
So, to make the performance clear to men of the generation who were to witness it, and that they might give the glory to whom it belonged, the record was required to be kept with absolute certainty. Таким образом, с целью сделать свершение этого обещания совершенно явным для тех поколений, кому предстоит узреть его, - и воздать почести тому, кому они должны принадлежать, - и был заведен обычай вести такие записи в строжайшем порядке.
Has it been so kept?" Вели ли их должным образом?
The fan played to and fro, until, becoming impatient, he repeated the question, Веер в ее руке ходил взад и вперед до тех пор, пока молодой человек, снедаемый нетерпением, не повторил ее вопрос:
"Is the record absolutely true?" - А эти записи абсолютно верны?
"Hillel said it was, and of all who have lived no one was so well-informed upon the subject. - Энлиль сказал, что так оно и есть, а из всех ныне живущих он более кого бы то ни было осведомлен в этом вопросе.
Our people have at times been heedless of some parts of the law, but never of this part. Наш народ время от времени мог быть небрежен в отношении какой-либо части наших законов, но только не в этом отношении.
The good rector himself has followed the Books of Generations through three periods- from the promises to the opening of the Temple; thence to the Captivity; thence, again, to the present. Наш знаменитый ректор сам занимался Книгами Поколений в течение трех периодов - от Завета до открытия Храма; затем до Плена Египетского; а после него затем вплоть до наших дней.
Once only were the records disturbed, and that was at the end of the second period; but when the nation returned from the long exile, as a first duty to God, Zerubbabel restored the Books, enabling us once more to carry the lines of Jewish descent back unbroken fully two thousand years. Лишь однажды ведение этих записей было нарушено, и произошло это как раз в конце второго периода; но, когда наш народ вернулся из долгих скитаний домой, первым делом, исполняя нашу обязанность по отношению к Богу, первосвященник Зеруббабель восстановил ведение этих Книг, дав нам возможность вести родословную еврейского народа на протяжении целых двух тысяч лет.
And now- " И вот теперь...
She paused as if to allow the hearer to measure the time comprehended in the statement. Она замолчала, словно давая возможность сыну осознать всю бездну времени, упомянутую ею.
"And now," she continued, "what becomes of the Roman boast of blood enriched by ages? - И вот теперь, - продолжала она, - как выглядят римляне, хвастливо заявляющие, что кровь с годами становится все более драгоценной?
By that test, the sons of Israel watching the herds on old Rephaim yonder are nobler than the noblest of the Marcii." По этому признаку сыны Израиля, пасущие стада на холмах Рефаимских, куда благороднее самых благородных отпрысков рода Марсиев.
"And I, mother- by the Books, who am I?" -Ая, мама, согласно этим Книгам, кто я такой?
"What I have said thus far, my son, had reference to your question. - Все, что я сказала до сих пор, сын мой, имеет отношение к твоему вопросу.
I will answer you. Я отвечу тебе.
If Messala were here, he might say, as others have said, that the exact trace of your lineage stopped when the Assyrian took Jerusalem, and razed the Temple, with all its precious stores; but you might plead the pious action of Zerubbabel, and retort that all verity in Roman genealogy ended when the barbarians from the West took Rome, and camped six months upon her desolated site. Если Мессала был бы здесь, он мог бы сказать, как и говорили другие, что истинная линия твоего происхождения была прервана тогда, когда ассирияне взяли Иерусалим и разрушили Храм. Тогда тебе следовало бы вспомнить про набожность Зеруббабеля и возразить ему на это, что вся достоверность римской генеалогии закончилась тогда, когда варвары с Запада штурмом взяли Рим и шесть месяцев стояли лагерем на развалинах города.
Did the government keep family histories? Хранило ли их правительство фамильные архивы?
If so, what became of them in those dreadful days? И если да, то что стало с ними в те ужасные дни?
No, no; there is verity in our Books of Generations; and, following them back to the Captivity, back to the foundation of the first Temple, back to the march from Egypt, we have absolute assurance that you are lineally sprung from Hur, the associate of Joshua. Нет, нет; истина сохранилась лишь в наших Книгах Поколений; и, прослеживая историю нашего рода вплоть до Плена Египетского, до основания первого Храма, до исхода из Египта, можно с абсолютной уверенностью сказать, что твой род восходит к Гуру, соратнику Иисуса.
In the matter of descent sanctified by time, is not the honor perfect? Полагаю, ты удовлетворен своим происхождением и можешь гордиться им.
Do you care to pursue further? if so, take the Torah, and search the Book of Numbers, and of the seventy-two generations after Adam, you can find the very progenitor of your house." Хочешь знать его более подробно? Тогда возьми Тору и открой Книгу Чисел. Там в числе семьдесят второго поколения после Адама ты найдешь основателя своего рода.
There was silence for a time in the chamber on the roof. На несколько минут в комнате наступило молчание.
"I thank you, O my mother," Judah next said, clasping both her hands in his; "I thank you with all my heart. - Благодарю тебя, о мама, - произнес наконец Иуда, сжимая ее руки в своих ладонях. -Я благодарю тебя от всего сердца.
I was right in not having the good rector called in; he could not have satisfied me more than you have. Как же хорошо, что я не слышал призыва нашего доброго ректора; он не смог бы успокоить меня так, как это сделала ты.
Yet to make a family truly noble, is time alone sufficient?" Но все же - неужели, чтобы сделать род воистину благородным, нужно только время?
"Ah, you forget, you forget; our claim rests not merely upon time; the Lord's preference is our especial glory." - Ах, ты забыл, ты совсем забыл, что наши претензии основываются не только на времени; избранность Богом - вот наша особая гордость.
"You are speaking of the race, and I, mother, of the family- our family. - Ты сейчас говоришь обо всем нашем народе, а я, мама, имею в виду род - наш род.
In the years since Father Abraham, what have they achieved? За годы, прошедшие со дней праотца Авраама, чего он достиг?
What have they done? Что совершил?
What great things to lift them above the level of their fellows?" Какие великие деяния подняли его над другими?
She hesitated, thinking she might all this time have mistaken his object. Мать колебалась, думая о том, что все это время она могла говорить не то, что требовалось.
The information he sought might have been for more than satisfaction of wounded vanity. Знания, которых добивался ее сын, могли быть ему необходимы для куда более серьезных вещей, чем просто для удовлетворения уязвленного тщеславия.
Youth is but the painted shell within which, continually growing, lives that wondrous thing the spirit of man, biding its moment of apparition, earlier in some than in others. Юность - не более чем раскрашенная раковина, внутри которой живет, постоянно вырастая, дух мужчины, ожидающий момента своего выхода на свет, у одних более раннего, чем у других.
She trembled under a perception that this might be the supreme moment come to him; that as children at birth reach out their untried hands grasping for shadows, and crying the while, so his spirit might, in temporary blindness, be struggling to take hold of its impalpable future. Она трепетала при мысли о том, что у ее сына такой момент наступает именно сейчас; что как новорожденное дитя пытается своими неумелыми руками схватить тени, плача от огорчения, так и его дух может в своей временной слепоте сражаться за овладение своим неосязаемым будущим.
They to whom a boy comes asking, Who am I, and what am I to be? have need of ever so much care. Each word in answer may prove to the after-life what each finger-touch of the artist is to the clay he is modelling. Тот, к кому подросток приходит, вопрошая: "Кто я есть и кем мне предстоит стать?" - должен уметь ответить на эти вопросы с величайшим тактом, ибо каждое слово ответа будет подобно прикосновению пальцев скульптора к глине, из которой тот ваяет свою модель.
"I have a feeling, O my Judah," she said, patting his cheek with the hand he had been caressing- "I have the feeling that all I have said has been in strife with an antagonist more real than imaginary. - У меня такое чувство, о мой Иуда, - сказала она, потрепав рукой по щеке сына, - что все сказанные мной слова были ударами в бою с противником более воображаемым, нежели существующим.
If Messala is the enemy, do not leave me to fight him in the dark. Если таким противником является Мессала, то не заставляй меня сражаться с ним в темноте.
Tell me all he said." Расскажи мне, что он говорил.
Chapter 5 Глава 5 Рим и Израиль: сравнение
The young Israelite proceeded then, and rehearsed his conversation with Messala, dwelling with particularity upon the latter's speeches in contempt of the Jews, their customs, and much pent round of life. Молодой израильтянин подробно изложил свой разговор с Мессалой, особо подчеркнув явное презрение последнего к евреям, их обычаям и образу жизни.
Afraid to speak the while, the mother listened, discerning the matter plainly. Какое-то время мать, опасаясь говорить, молча слушала его рассказ, совершенно ошеломленная услышанным.
Judah had gone to the palace on the Market-place, allured by love of a playmate whom he thought to find exactly as he had been at the parting years before; a man met him, and, in place of laughter and references to the sports of the past, the man had been full of the future, and talked of glory to be won, and of riches and power. Иуда отправился к дворцу на Рыночной площади, ведомый любовью к своему другу юности, которого он рассчитывал найти совершенно таким же, каким он был при их расставании несколько лет назад; но человек, которого он увидел перед собой, вместо того чтобы вспоминать былые приключения и спортивные успехи, был полон планами на будущее и говорил о славе, которую предстоит снискать, о богатстве и власти.
Unconscious of the effect, the visitor had come away hurt in pride, yet touched with a natural ambition; but she, the jealous mother, saw it, and, not knowing the turn the aspiration might take, became at once Jewish in her fear. Ошеломленный услышанным, юноша покинул своего бывшего друга с уязвленной гордостью, но и с взыгравшими в его душе природными амбициями; но она, исполненная материнской заботы, поняла это и, не зная, куда может привести ее стремление успокоить сына, стала в своем страхе за него истинной еврейкой.
What if it lured him away from the patriarchal faith? Что, если соблазн мирской славы отвратит его от веры отцов и дедов?
In her view, that consequence was more dreadful than any or all others. Это было бы ужасно.
She could discover but one way to avert it, and she set about the task, her native power reinforced by love to such degree that her speech took a masculine strength and at times a poet's fervor. Она видела единственный способ избежать этой опасности и взялась за решение задачи с энергией, усиленной любовью к сыну до такой степени, что речь ее приобрела мужскую силу, а временами - и поэтическую страсть.
"There never has been a people," she began, "who did not think themselves at least equal to any other; never a great nation, my son, that did not believe itself the very superior. - Не существовало еще на земле народа, - начала она, - который бы полагал себя по крайней мере равным всем остальным народам. Не было еще такой великой нации, сын мой, которая не считала бы себя выше всех остальных.
When the Roman looks down upon Israel and laughs, he merely repeats the folly of the Egyptian, the Assyrian, and the Macedonian; and as the laugh is against God, the result will be the same." Her voice became firmer. "There is no law by which to determine the superiority of nations; hence the vanity of the claim, and the idleness of disputes about it. И когда римляне смотрят сверху вниз на Израиль и смеются над ним, они всего лишь повторяют глупость египтян, ассирийцев и македонян; а так как смех их являет собой вызов Богу, то и результат будет соответствующим. - Голос ее окреп. - Нет способа определить превосходство одного народа над другими, поэтому все претензии на превосходство тщетны, а все споры об этом - бесполезны.
A people risen, run their race, and die either of themselves or at the hands of another, who, succeeding to their power, take possession of their place, and upon their monuments write new names; such is history. Народы рождаются, проходят свой путь и умирают либо сами по себе или от рук других народов, которые, унаследовав их могущество, занимают их место на земле, а на памятниках, воздвигнутых своими предшественниками, высекают новые имена; таков, мой сын, ход истории.
If I were called upon to symbolize God and man in the simplest form, I would draw a straight line and a circle, and of the line I would say, 'This is God, for he alone moves forever straightforward,' and of the circle, 'This is man- such is his progress.' Если бы мне предложили изобразить символы Бога и человека, я бы начертила прямую линию и круг. Про линию я бы сказала: "Это Бог, потому что он единственный, кто всегда движется прямо вперед", а про круг: "Это человек - таков процесс его развития".
I do not mean that there is no difference between the careers of nations; no two are alike. Я не хочу сказать, что нет различия в прогрессе народов.
The difference, however, is not, as some say, in the extent of the circle they describe or the space of earth they cover, but in the sphere of their movement, the highest being nearest God. Однако это различие, как утверждают некоторые, не в размере того круга, который они очертили вокруг себя, не в величине того пространства, которое они занимают на лоне земли, но в том, что высочайшие из них находятся ближе других кГосподу.
"To stop here, my son, would be to leave the subject where we began. Остановиться на этом месте наших рассуждений, сын мой, значило бы оставить предмет нашего обсуждения там, где мы его начали.
Let us go on. Пойдем же дальше.
There are signs by which to measure the height of the circle each nation runs while in its course. Существуют знаки, которые позволяют измерить высоту круга, который прошел каждый народ в ходе своего развития.
By them let us compare the Hebrew and the Roman. Сравним же евреев и римлян.
"The simplest of all the signs is the daily life of the people. Таким знаком могла бы быть повседневная жизнь людей.
Of this I will only say, Israel has at times forgotten God, while the Roman never knew him; consequently comparison is not possible. Но здесь я скажу одно: Израиль порой забывал Бога, Рим же никогда его не знал; вследствие этого сравнение невозможно.
"Your friend- or your former friend- charged, if I understood you rightly, that we have had no poets, artists, or warriors; by which he meant, I suppose, to deny that we have had great men, the next most certain of the signs. Твой друг - или твой бывший друг - считает, если я правильно поняла тебя, что у нас нет поэтов, художников или воинов; на этом основании, я полагаю, он отрицает у нас существование великих личностей - а это следующий знак.
A just consideration of this charge requires a definition at the commencement. Простое размышление о сути этого обвинения требует дать определение исходного положения.
A great man, O my boy, is one whose life proves him to have been recognized, if not called, by God. Великим человеком, о мой мальчик, считается тот, чья жизнь стала основанием для признания его самим Богом.
A Persian was used to punish our recreant fathers, and he carried them into captivity; another Persian was selected to restore their children to the Holy Land; greater than either of them, however, was the Macedonian through whom the desolation of Judea and the Temple was avenged. Перс стал орудием наказания наших трусливых праотцев, и он пленил их; другой перс был избран, чтобы вернуть их детей в Святую землю; но куда более великим, чем любой из них, стал македонец, который отомстил за разорение Иудеи и Храма.
The special distinction of the men was that they were chosen by the Lord, each for a divine purpose; and that they were Gentiles does not lessen their glory. Исключительность этих людей состояла в том, что каждый из них был избран Господом для осуществления Божественного замысла; а также в том, что они были язычниками, не знавшими о его славе.
Do not lose sight of this definition while I proceed. Имей же в виду это определение, когда я буду продолжать свою мысль.
"There is an idea that war is the most noble occupation of men, and that the most exalted greatness is the growth of battle-fields. Существует мнение, что война есть самое благородное занятие людей и что самые великие плоды славы рождаются на полях сражений.
Because the world has adopted the idea, be not you deceived. Весь мир усвоил и разделяет эту идею, но не обманывайся ею.
That we must worship something is a law which will continue as long as there is anything we cannot understand. То, что мы должны поклоняться чему-то, является законом, который действует до тех пор, пока существует нечто, чего мы не можем понять.
The prayer of the barbarian is a wail of fear addressed to Strength, the only divine quality he can clearly conceive; hence his faith in heroes. Молитва варвара - это вопль страха, обращенный к Силе, единственному божественному качеству, которое он может ощутить и понять; отсюда происходит его вера в героев.
What is Jove but a Roman hero? Кто такой Юпитер, как не римский герой?
The Greeks have their great glory because they were the first to set Mind above Strength. Г реки снискали великую славу потому, что они первыми возвысили Мысль над Силой.
In Athens the orator and philosopher were more revered than the warrior. В Афинах оратор и философ были куда более уважаемы, чем воин.
The charioteer and the swiftest runner are still idols of the arena; yet the immortelles are reserved for the sweetest singer. Возничий колесницы и быстроногий бегун до сих пор остаются кумирами арены; но иммортели все же увенчивают голову самого искусного поэта.
The birthplace of one poet was contested by seven cities. За честь считаться родиной одного поэта семь городов спорили между собой.
But was the Hellene the first to deny the old barbaric faith? Но были ли эллины первыми в своем отрицании древней варварской веры?
No. Нет.
My son, that glory is ours; against brutalism our fathers erected God; in our worship, the wail of fear gave place to the Hosanna and the Psalm. Честь эта, сын мой, принадлежит нам; против варварства наших отцов поднялся сам Бог; в нашем богослужении вопль страха уступил место осанне и псалму.
So the Hebrew and the Greek would have carried all humanity forward and upward. Таким образом, именно евреи и греки выдвинули вперед и поставили превыше всего человечность.
But, alas! the government of the world presumes war as an eternal condition; wherefore, over Mind and above God, the Roman has enthroned his Caesar, the absorbent of all attainable power, the prohibition of any other greatness. Но, увы, правители мира считают войну постоянным условием существования людей; по этой причине римляне и вознесли превыше Мысли и Бога своего цезаря, поглотителя всей достижимой власти, преграду для всякого иного величия.
"The sway of the Greek was a flowering time for genius. Расцвет Греции был золотым веком для гениев.
In return for the liberty it then enjoyed, what a company of thinkers the Mind led forth? В награду за ту свободу, которая там царила, какое великолепное общество мыслителей подарила им Мысль!
There was a glory for every excellence, and a perfection so absolute that in everything but war even the Roman has stooped to imitation. В этом обществе торжествовало всякое искусство, и совершенство было столь абсолютным, что во всем, кроме искусства войны, римляне только подражатели.
A Greek is now the model of the orators in the Forum; listen, and in every Roman song you will hear the rhythm of the Greek; if a Roman opens his mouth speaking wisely of moralities, or abstractions, or of the mysteries of nature, he is either a plagiarist or the disciple of some school which had a Greek for its founder. В наши дни греки являются образцом для ораторов, выступающих на Форуме; прислушайся, и в каждой римской песне ты услышишь греческие ритмы; если же римлянин откроет рот, чтобы умно порассуждать о морали, о каких-нибудь абстрактных вещах, о загадках природы, он окажется либо плагиатором, либо же прилежным учеником той или другой школы риторов, основанной греком.
In nothing but war, I say again, has Rome a claim to originality. Я повторю еще раз - ни в чем, кроме войны, римляне не могут претендовать на самобытность.
Her games and spectacles are Greek inventions, dashed with blood to gratify the ferocity of her rabble; her religion, if such it may be called, is made up of contributions from the faiths of all other peoples; her most venerated gods are from Olympus-even her Mars, and, for that matter, the Jove she much magnifies. Их зрелища и представления суть изобретения греков, орошенные кровью, дабы усладить жестокость римской толпы; их религия, если так можно назвать их верования, составлена из обрывков вер других народов; их самые чтимые боги родом с Олимпа - даже их Марс, и именно по этой причине они так превозносят Юпитера.
So it happens, O my son, that of the whole world our Israel alone can dispute the superiority of the Greek, and with him contest the palm of original genius. Вот и получается, сын мой, что во всем мире только наш Израиль может оспаривать превосходство греков и вместе с ними претендовать на пальмовую ветвь первенства в гениальности.
"To the excellences of other peoples the egotism of a Roman is a blindfold, impenetrable as his breastplate. Самовлюбленность римлян не дает им видеть выдающихся качеств других людей, она непроницаема, как кираса их лат.
Oh, the ruthless robbers! О, эти безжалостные разбойники!
Under their trampling the earth trembles like a floor beaten with flails. Под ударами их солдатских сапог земля дрожит, как пол под ударами цепов.
Along with the rest we are fallen- alas that I should say it to you, my son! Мы были повержены наряду с другими - увы, сын мой, это так!
They have our highest places, and the holiest, and the end no man can tell; but this I know- they may reduce Judea as an almond broken with hammers, and devour Jerusalem, which is the oil and sweetness thereof; yet the glory of the men of Israel will remain a light in the heavens overhead out of reach: for their history is the history of God, who wrote with their hands, spake with their tongues, and was himself in all the good they did, even the least; who dwelt with them, a Lawgiver on Sinai, a Guide in the wilderness, in war a Captain, in government a King; who once and again pushed back the curtains of the pavilion which is his resting-place, intolerably bright, and, as a man speaking to men, showed them the right, and the way to happiness, and how they should live, and made them promises binding the strength of his Almightiness with covenants sworn to everlastingly. Они захватили наши самые роскошные жилища, самые святые места, и никто не знает, чем это закончится; но я это знаю - они превратят Иудею в подобие миндаля, расколотого молотком, уничтожат Иерусалим, который сама сладость; и все же слава народа Израиля останется подобной свету в небесах, ни для кого не достижимых: потому что их история есть история Бога, который писал ее их руками, говорил их языком и сам пребывал во всем, что они творили, даже самом малом. Он был тем, кто жил вместе с ними, - законодателем на Синае, вожатым в пустыне, полководцем на войне, царем в правительстве; кто снова и снова задергивал завесы в шатре, который был его жилищем, невыносимо ярким, кто, говоря с людьми как человек, указывал им добро, дорогу к счастью, и заключил с ними соглашение, в котором ограничил могущество своего всесилия заветами на вечные времена.
O my son, could it be that they with whom J?hovah thus dwelt, an awful familiar, derived nothing from him?- that in their lives and deeds the common human qualities should not in some degree have been mixed and colored with the divine? that their genius should not have in it, even after the lapse of ages, some little of heaven?" О сын мой, может ли быть так, что те, с кем жил Иегова, с кем он водил дружбу, ничего бы не переняли от него? что в их жизни и деяниях обычные человеческие качества не перемешались бы и не получили божественные цвета? что их гений не сохранил бы в них, даже по прошествии стольких лет, хоть частицу небес?
For a time the rustling of the fan was all the sound heard in the chamber. Некоторое время было слышно только движение веера.
"In the sense which limits art to sculpture and painting, it is true," she next said, "Israel has had no artists." - Если сводить искусство только к скульптуре и живописи, то он прав, - произнесла она затем. -В Израиле нет художников.
The admission was made regretfully, for it must be remembered she was a Sadducee, whose faith, unlike that of the Pharisees, permitted a love of the beautiful in every form, and without reference to its origin. В ее голосе просквозило сожаление -она происходила из саддукеев, вера которых в отличие от фарисеев позволяла любовь к прекрасному во всех формах и безотносительно к их происхождению.
"Still he who would do justice," she proceeded, "will not forget that the cunning of our hands was bound by the prohibition, 'Thou shalt not make unto thee any graven image, or any likeness of anything;' which the Sopherim wickedly extended beyond its purpose and time. - И все же тот, кто хочет быть справедливым, -продолжала она, - не должен забывать, что искусность наших рук была связана запретом: "Не сотвори себе никакого кумира и никакого искусного подобия кого-либо", который был неправомочно распространен за пределы его смысла и времени.
Nor should it be forgotten that long before Daedalus appeared in Attica and with his wooden statues so transformed sculpture as to make possible the schools of Corinth and AEgina, and their ultimate triumphs the Poecile and Capitolium- long before the age of Daedalus, I say, two Israelites, Bezaleel and Aholiab, the master-builders of the first tabernacle, said to have been skilled 'in all manner of workmanship,' wrought the cherubim of the mercy-seat above the ark. Не следует забывать и о том, что задолго до появления в Аттике Дедала, который своими деревянными статуями так преобразил искусство ваяния, что сделал возможным появление школ в Коринфе и Эгине и их шедевра Капитолия, -так вот, задолго до эры Дедала два израильтянина, Бецалель и Ахолиаб, создатели первой скинии, были, как говорили про них, "столь искусны во всех умениях", что создали статуи херувимов, установленные на Ковчеге Завета.
Of gold beaten, not chiseled, were they; and they were statues in form both human and divine. 'And they shall stretch forth their wings on high, ... . and their faces shall look one to another.' Херувимы были выкованы из золота, а не изваяны, и в их облике человеческое было слито с божественным. "И да распространят они крыла свои вширь... и лики их да будут обращены друг к другу".
Who will say they were not beautiful? or that they were not the first statues?" Кто посмеет сказать, что они не были прекрасны? или что они не были первыми статуями?
"Oh, I see now why the Greek outstripped us," said Judah, intensely interested. "And the ark; accursed be the Babylonians who destroyed it!" - О, теперь я понимаю, почему греки превзошли нас, - сказал Иуда, в высшей степени заинтригованный ее словами. - И почему Ковчег Завета был проклят вавилонянами, которые разрушили его.
"Nay, Judah, be of faith. - Нет, Иуда, будь справедлив.
It was not destroyed, only lost, hidden away too safely in some cavern of the mountains. Он не был разрушен, но только исчез, надежно спрятанный в какой-нибудь пещере в горах.
One day- Hillel and Shammai both say so- one day, in the Lord's good time, it will be found and brought forth, and Israel dance before it, singing as of old. В один прекрасный день - Энлиль и Шаммай в один голос утверждают это - однажды, в день славы Господней, он будет найден и явлен народу, и все люди будут танцевать вокруг него и распевать песни, как в стародавние времена.
And they who look upon the faces of the cherubim then, though they have seen the face of the ivory Minerva, will be ready to kiss the hand of the Jew from love of his genius, asleep through all the thousands of years." И те, кто увидит лики херувимов, хотя бы он и видел до того лицо вырезанной из слоновой кости Минервы, преклонятся перед гением еврейского народа, дошедшим до него через все эти тысячи лет.
The mother, in her eagerness, had risen into something like the rapidity and vehemence of a speech-maker; but now, to recover herself, or to pick up the thread of her thought, she rested awhile. Мать, воодушевленная своими собственными словами, впала в экстаз, знакомый всем ораторам; но тут же, взяв себя в руки, смогла сдержаться и замолчала, закончив свою мысль.
"You are so good, my mother," he said, in a grateful way. "And I will never be done saying so. -Ты так добра ко мне, о мама, - благодарно произнес ее сын. - И мне никогда не доводилось слышать ничего подобного.
Shammai could not have talked better, nor Hillel. Ни Шаммай, ни Энлиль не смогли бы говорить убедительнее.
I am a true son of Israel again." Теперь я снова истинный сын Израиля.
"Flatterer!" she said. "You do not know that I am but repeating what I heard Hillel say in an argument he had one day in my presence with a sophist from Rome." - Льстец! - ответила она. - Ты просто не знаешь, что я всего лишь повторила доводы Энлиля. Однажды в моем присутствии он вел спор с одним софистом из Рима.
"Well, the hearty words are yours." - Пусть так, но твои слова шли от самого сердца.
Directly all her earnestness returned. Но она уже снова была серьезна.
"Where was I? -Такна чем мы остановились?
Oh yes, I was claiming for our Hebrew fathers the first statues. Ах да, я утверждала, что праотцы нашего народа создали первые статуи.
The trick of the sculptor, Judah, is not all there is of art, any more than art is all there is of greatness. Но величие скульптора, Иуда, даже не в его мастерстве, оно - в грандиозности поставленной перед собой задачи.
I always think of great men marching down the centuries in groups and goodly companies, separable according to nationalities; here the Indian, there the Egyptian, yonder the Assyrian; above them the music of trumpets and the beauty of banners; and on their right hand and left, as reverent spectators, the generations from the beginning, numberless. Я всегда представляла себе великих людей в виде дружеских компаний, шествующих сквозь столетия, разделившись по своим нациям -там индусы, здесь египтяне, а вот тут ассирийцы; над ними гремят трубы и полощутся по ветру знамена; и вокруг, как почтительные зрители, стоят бесчисленные поколения.
As they go, I think of the Greek, saying, 'Lo! И я представляла себе, как при виде этой процессии взирающий на нее грек восклицает: "Смотрите!
The Hellene leads the way.' Их возглавляют эллины!"
Then the Roman replies, 'Silence! what was your place is ours now; we have left you behind as dust trodden on.' Но ему возражает римлянин: "Замолчи! Ваше место заняли теперь мы и оставили вас, как пыль под ногами".
And all the time, from the far front back over the line of march, as well as forward into the farthest future, streams a light of which the wranglers know nothing, except that it is forever leading them on- the Light of Revelation! Но весь их путь, и сзади, и далеко впереди, озарен светом, источника которого крикуны не знают; они лишь знают, что он вечно ведет их вперед -свет Откровения!
Who are they that carry it? Но кто же они, те, что несут этот свет?
Ah, the old Judean blood! How it leaps at the thought! Ах, в их жилах течет древняя иудейская кровь!
By the light we know them. По этому свету мы и узнаем их.
Thrice blessed, O our fathers, servants of God, keepers of the covenants! Да будут же трижды благословенны они, наши праотцы, служители Господа, хранители заветов!
Ye are the leaders of men, the living and the dead. Им дано быть водителями людей, живых и мертвых.
The front is thine; and though every Roman were a Caesar, ye shall not lose it!" Место в первых рядах принадлежит им, и, даже если бы каждый римлянин был цезарем, ты не должен завидовать этому!
Judah was deeply stirred. Иуда был глубоко взволнован.
"Do not stop, I pray you," he cried. "You give me to hear the sound of timbrels. - Молю тебя, не замолкай! - воскликнул он. -Воистину я словно слышу звон кимвальный.
I wait for Miriam and the women who went after her dancing and singing." Теперь мне остается только ждать Маркам и тех женщин, которые пришли насладиться ее танцами и пением.
She caught his feeling, and, with ready wit, wove it into her speech. Она поняла, что он хочет сказать, и воспользовалась его словами в своей речи.
"Very well, my son. - Отлично, сын мой.
If you can hear the timbrel of the prophetess, you can do what I was about to ask; you can use your fancy, and stand with me, as if by the wayside, while the chosen of Israel pass us at the head of the procession. Если ты слышишь кимвалы пророчицы, ты сможешь выполнить то, о чем я хотела просить тебя; призови же на помощь свое воображение и встань рядом со мной, когда избранные Израиля будут шествовать мимо нас во главе этой процессии.
Now they come- the patriarchs first; next the fathers of the tribes. Вот они уже поравнялись с нами - впереди патриархи; следом за ними вожди племен.
I almost hear the bells of their camels and the lowing of their herds. Я почти слышу звон колокольчиков на шеях их верблюдов и мычание их стад.
Who is he that walks alone between the companies? Но кто же человек, одиноко шествующий впереди своих соплеменников?
An old man, yet his eye is not dim, nor his natural force abated. Он уже в возрасте, но взгляд его остер и мышцы его крепки.
He knew the Lord face to face! Он смотрел в лицо самого Господа!
Warrior, poet, orator, lawgiver, prophet, his greatness is as the sun at morning, its flood of splendor quenching all other lights, even that of the first and noblest of the Caesars. Воин, поэт, оратор, законодатель, пророк! Его величие подобно солнцу на восходе, исходящее от него сияние превосходит все подобное, даже свет, изливаемый самыми доблестными Цезарями.
After him the judges. За ним следуют судьи.
And then the kings- the son of Jesse, a hero in war, and a singer of songs eternal as that of the sea; and his son, who, passing all other kings in riches and wisdom, and while making the Desert habitable, and in its waste places planting cities, forgot not Jerusalem which the Lord had chosen for his seat on earth. Потом идут цари - сын Иессея, герой на войне, слагатель песен, вечных как море; и его сын, превзошедший всех других царей богатством и мудростью, сделавший пустыню жилым местом и основавший в ней города, не забывая при этом Иерусалим, который Г осподь избрал местом своего пребывания на земле.
Bend lower, my son! Склонись ниже, о сын мой!
These that come next are the first of their kind, and the last. Те, кто следует за ним, первые и последние в своем роде.
Their faces are raised, as if they heard a voice in the sky and were listening. Their lives were full of sorrows. Их лица обращены к небу, словно бы они слышат неземные голоса, звучащие с небес, и внимают им.
Their garments smell of tombs and caverns. От их одежд исходит запах гробниц и пещер.
Hearken to a woman among them- 'Sing ye to the Lord, for he hath triumphed gloriously!' Прислушайся к голосу женщины, идущей среди них! "Воспой имя Господа, да будет превознесена слава Его!"
Nay, put your forehead in the dust before them! Скрой лицо свое в дорожной пыли перед ними!
They were tongues of God, his servants, who looked through heaven, and, seeing all the future, wrote what they saw, and left the writing to be proven by time. Они были глаголами Господа, его слугами, с высоты небес взирающими на нас, и, видя наше будущее далеко вперед, они записали то, что открылось их зрению, и оставили записанное, чтобы со временем оно сбылось.
Kings turned pale as they approached them, and nations trembled at the sound of their voices. Цари бледнели, приближаясь к ним, и народы трепетали при звуках их голоса.
The elements waited upon them. Земные стихии подчинялись им.
In their hands they carried every bounty and every plague. В их руках дары и кары небесные.
See the Tishbite and his servant Elisha! Взгляни на Тишбита и слугу его Елиша!
See the sad son of Hilkiah, and him, the seer of visions, by the river of Chebar! Посмотри на печального сына Хилкия и на того, кому было дано узреть видение на реке Чебар.
And of the three children of Judah who refused the image of the Babylonian, lo! that one who, in the feast to the thousand lords, so confounded the astrologers. И на трех детей Иуды, которые отвергли идола Вавилонского; и на того, кто на празднике, в присутствии тысячи владык, поверг в смущение астрологов.
And yonder- O my son, kiss the dust again!- yonder the gentle son of Amoz, from whom the world has its promise of the Messiah to come!" А вон там - о сын мой, скорее поцелуй прах у его ног! - там благородный сын Амоса, от которого мир узнал о том, что должен прийти Мессия!
In this passage the fan had been kept in rapid play; it stopped now, and her voice sank low. В течение всего этого рассказа веер в руке матери двигался не переставая; но тут вдруг внезапно остановился, и голос ее упал до шепота.
"You are tired," she said. - Но ты устал, - сказала она.
"No," he replied, "I was listening to a new song of Israel." - Нет, - ответил сын, - ведь я внимал новому гимну в честь Израиля.
The mother was still intent upon her purpose, and passed the pleasant speech. Мать продолжала рассказ:
"In such light as I could, my Judah, I have set our great men before you- patriarchs, legislators, warriors, singers, prophets. - Я постаралась, как могла, провести перед тобой, мой Иуда, всех наших великих людей -патриархов, творцов законов, воинов, певцов, пророков.
Turn we to the best of Rome. Обратимся же к лучшим людям Рима.
Against Moses place Caesar, and Tarquin against David; Sylla against either of the Maccabees; the best of the consuls against the judges; Augustus against Solomon, and you are done: comparison ends there. Напротив Моисея поставим Цезаря и Тарквиния против Давида; Суллу против любого из Маккавеев; лучших консулов против наших судей; Августа против Соломона, и дело сделано: на этом сравнение и заканчивается.
But think then of the prophets- greatest of the great." Но подумай тогда о пророках - величайших из великих.
She laughed scornfully. Она пренебрежительно рассмеялась.
"Pardon me. - Извини меня.
I was thinking of the soothsayer who warned Caius Julius against the Ides of March, and fancied him looking for the omens of evil which his master despised in the entrails of a chicken. Я вспомнила о предсказателе, предрекшем Юлию Цезарю смерть на мартовские иды, и представила себе его, ищущего дурные знамения во внутренностях жертвенных животных.
From that picture turn to Elijah sitting on the hill-top on the way to Samaria, amid the smoking bodies of the captains and their fifties, warning the son of Ahab of the wrath of our God. От этой картины обратимся к другой - к пророку Элии, сидящему на вершине холма по дороге в Самарию среди дымящихся тел павших воинов и предрекающему сыну Ахаба гнев Божий.
Finally, O my Judah- if such speech be reverent- how shall we judge J?hovah and Jupiter unless it be by what their servants have done in their names? О мой Иуда, если говорить о божествах, - как мы можем судить о Иегове и Юпитере, если не по тем делам, которые слуги их творят их именем?
And as for what you shall do- " А что же до того, чем тебе заняться...
She spoke the latter words slowly, and with a tremulous utterance. Последнюю фразу она произнесла медленно, дрогнувшим голосом.
"As for what you shall do, my boy- serve the Lord, the Lord God of Israel, not Rome. - Что же до того, чем тебе заняться, мой мальчик, - служи Господу, Господу Богу Израиля, не Рима.
For a child of Abraham there is no glory except in the Lord's ways, and in them there is much glory." Потомок Авраама может снискать себе славу только на путях Господа, и нет славы выше этой.
"I may be a soldier then?" Judah asked. - Тогда я могу стать воином? - спросил Иуда.
"Why not? - Почему бы и нет?
Did not Moses call God a man of war?" Не Моисей ли назвал Бога воином?
There was then a long silence in the summer chamber. На крыше наступило долгое молчание.
"You have my permission," she said, finally; "if only you serve the Lord instead of Caesar." - Я смогу дать тебе свое позволение, - произнесла наконец мать, - только если ты станешь служить Господу, а не цезарю.
He was content with the condition, and by-and-by fell asleep. Он успокоился и сам не заметил, как задремал.
She arose then, and put the cushion under his head, and, throwing a shawl over him and kissing him tenderly, went away. Мать тихонько поднялась, подложила ему под голову подушку, укрыла его своим покрывалом и, ласково поцеловав, вышла из беседки.
Chapter 6 Глава 6 Происшествие с Гратом
The good man, like the bad, must die; but, remembering the lesson of our faith, we say of him and the event, Хорошему человеку, как и плохому, суждено умереть; но, вспомнив уроки нашей веры, мы говорим об этом так:
"No matter, he will open his eyes in heaven." "Не важно, он снова откроет глаза на небесах".
Nearest this in life is the waking from healthful sleep to a quick consciousness of happy sights and sounds. В земной жизни подобное событие больше всего напоминает быстрый переход от здорового сна к бодрствованию, полному радости и веселья.
When Judah awoke, the sun was up over the mountains; the pigeons were abroad in flocks, filling the air with the gleams of their white wings; and off southeast he beheld the Temple, an apparition of gold in the blue of the sky. Когда Иуда проснулся, солнце уже поднялось над горными вершинами; повсюду в воздухе уже порхали голуби, наполняя его мельканием белых крыльев; на юго-востоке в небо вздымалась громада Храма, сверкая золотом на лазури неба.
These, however, were familiar objects, and they received but a glance; upon the edge of the divan, close by him, a girl scarcely fifteen sat singing to the accompaniment of a nebel, which she rested upon her knee, and touched gracefully. Все эти привычные ему картины он удостоил мимолетным взглядом; но на краешке лежанки, рядом с ним, сидела девушка, которой едва ли минуло пятнадцать лет. Держа на коленях небель и грациозно касаясь его струн, она негромко пела.
To her he turned listening; and this was what she sang: The song. Повернувшись к ней, Иуда велушался в слова ее песни:
"Wake not, but hear me, love! Не просыпайся, но внемли мне, любимый мой!
Adrift, adrift on slumber's sea, Скользя, скользя по морю сна,
Thy spirit call to list to me. Твой дух стремится услышать меня.
Wake not, but hear me, love! Не просыпайся, но внемли мне, любимый мой!
A gift from Sleep, the restful king, Дар сна, целительный монарх,
All happy, happy dreams I bring. И все самые сладкие сны тебе я принесу.
"Wake not, but hear me, love! Не просыпайся, но внемли мне, любимый мой!
Of all the world of dreams 'tis thine Из нежных миров сна
This once to choose the most divine. Выбери самый божественный.
So choose, and sleep, my love! Так избери же и спи, любимый мой!
But ne'er again in choice be free, Но больше никогда так не поступай,
Unless, unless- thou dream'st of me." Лишь только - если захочешь увидеть во сне меня.
She put the instrument down, and, resting her hands in her lap, waited for him to speak. Допев, она опустила инструмент и, сложив руки на коленях, посмотрела на Иуду, явно ожидая его приговора.
And as it has become necessary to tell somewhat of her, we will avail ourselves of the chance, and add such particulars of the family into whose privacy we are brought as the reader may wish to know. И поскольку наступила необходимость сказать несколько слов о ней, мы воспользуемся случаем и добавим несколько штрихов к портрету семьи, в чью частную жизнь мы только что вторглись.
The favors of Herod had left surviving him many persons of vast estate. После смерти Ирода у многих обласканных его милостями остались громадные состояния.
Where this fortune was joined to undoubted lineal descent from some famous son of one of the tribes, especially Judah, the happy individual was accounted a Prince of Jerusalem- a distinction which sufficed to bring him the homage of his less favored countrymen, and the respect, if nothing more, of the Gentiles with whom business and social circumstance brought him into dealing. Если к тому же некоторые из них вели свое не вызывающее сомнений происхождение от сыновей известных "двенадцати колен Израилевых", в особенности колена Иудина, то счастливчики причислялись к отцам города Иерусалима - отличие, приносившее им почет менее обласканных судьбой сограждан и уважение неиудеев, с которыми их сводили дела или жизненные обстоятельства.
Of this class none had won in private or public life a higher regard than the father of the lad whom we have been following. Среди этих людей не было более почитаемого в частной или общественной жизни человека, чем отец юноши, с которым мы только что познакомились.
With a remembrance of his nationality which never failed him, he had yet been true to the king, and served him faithfully at home and abroad. Всегда помня о своей национальной принадлежности (а чувство это никогда не изменяло ему), он верно служил своему царю на родине и за ее границами.
Some offices had taken him to Rome, where his conduct attracted the notice of Augustus, who strove without reserve to engage his friendship. Некоторые сугубо доверительные задания привели его в Рим, где он привлек к себе внимание Августа и сумел снискать его дружбу.
In his house, accordingly, were many presents, such as had gratified the vanity of kings- purple togas, ivory chairs, golden pateroe- chiefly valuable on account of the imperial hand which had honorably conferred them. В доме хранилось много подарков, способных насытить даже тщеславие царей, - пурпурных тог, кресел из слоновой кости, золотых патер -материальная ценность которых существенно увеличивалась от прикосновения императорской руки, их преподнесшей.
Such a man could not fail to be rich; yet his wealth was not altogether the largess of royal patrons. Такой человек просто не мог не быть богатым; но его богатство зиждилось отнюдь не на щедрости его царственных покровителей.
He had welcomed the law that bound him to some pursuit; and, instead of one, he entered into many. Ему всегда благоволили законы, во всех сферах деятельности; он же, в свою очередь, не занимался многими делами.
Of the herdsmen watching flocks on the plains and hill-sides, far as old Lebanon, numbers reported to him as their employer; in the cities by the sea, and in those inland, he founded houses of traffic; his ships brought him silver from Spain, whose mines were then the richest known; while his caravans came twice a year from the East, laden with silks and spices. Многие скотоводы, пасшие стада на тучных пастбищах равнин и холмов вплоть до страны Ливанской, считали его своим хозяином. В городах как приморских, так и лежащих далеко в глубине страны он основал транспортные предприятия. Корабли его везли серебро из Испании, шахты которой считались самыми богатыми; снаряжаемые им караваны два раза в год привозили из восточных стран шелковые ткани и специи.
In faith he was a Hebrew, observant of the law and every essential rite; his place in the synagogue and Temple knew him well; he was thoroughly learned in the Scriptures; he delighted in the society of the college-masters, and carried his reverence for Hillel almost to the point of worship. Он был правоверным иудеем, ревностно соблюдавшим закон и обряды. Его постоянное место в синагоге и в Храме редко пустовало. Священное Писание он знал едва ли не наизусть; в обществе законоучителей его ученостью восхищались; свое почитание Энлиля он довел до степени едва ли не обожания.
Yet he was in no sense a Separatist; his hospitality took in strangers from every land; the carping Pharisees even accused him of having more than once entertained Samaritans at his table. При этом его нельзя было назвать сепаратистом; в его доме равно гостеприимно привечали людей из всех стран; придирающиеся ко всему фарисеи даже упрекали его за то, что он не единожды принимал за своим столом самаритян.
Had he been a Gentile, and lived, the world might have heard of him as the rival of Herodes Atticus: as it was, he perished at sea some ten years before this second period of our story, in the prime of life, and lamented everywhere in Judea. Родись он неиудеем и останься в живых, мир услышал бы о нем как о достойном сопернике Иродов Аттиков, но он в расцвете лет погиб при кораблекрушении лет за десять до нашей истории и был оплакан повсюду в Иудее.
We are already acquainted with two members of his family- his widow and son; the only other was a daughter- she whom we have seen singing to her brother. Мы уже познакомились с его вдовой и сыном; еще в семье была дочь - та самая, которую мы застали поющей песню своему брату.
Tirzah was her name, and as the two looked at each other, their resemblance was plain. Девушка носила имя Тирца. Лицом и сложением она очень походила на брата и принадлежала к такому же еврейскому типу.
Her features had the regularity of his, and were of the same Jewish type; they had also the charm of childish innocency of expression. Так же, как и брат, она очаровывала всех выражением детской невинности на лице.
Home-life and its trustful love permitted the negligent attire in which she appeared. Домашняя обстановка и доверие, которое они с братом питали друг к другу, вполне допускали ту небрежность в одежде, которую Тирца себе позволила сейчас.
A chemise buttoned upon the right shoulder, and passing loosely over the breast and back and under the left arm, but half concealed her person above the waist, while it left the arms entirely nude. Легкая сорочка, схваченная застежкой на правом плече, свободно падала вниз по ее спине, проходя под левой рукой и скрывая тело выше талии, но оставляя руки полностью обнаженными.
A girdle caught the folds of the garment, marking the commencement of the skirt. Поясок стягивал складки одеяния, обозначая начало юбки.
The coiffure was very simple and becoming- a silken cap, Tyrian-dyed; and over that a striped scarf of the same material, beautifully embroidered, and wound about in thin folds so as to show the shape of the head without enlarging it; the whole finished by a tassel dropping from the crown point of the cap. Головной убор был очень простым, но весьма шел девушке - шелковая шапочка пурпурно-лилового цвета, поверх которой был накинут полосатый шарф из того же материала с богатой вышивкой, обвивавший голову легкими складками так, чтобы не увеличивать ее зрительно; все это венчалось кисточкой, спадавшей набок с верхушки шапочки.
She had rings, ear and finger; anklets and bracelets, all of gold; and around her neck there was a collar of gold, curiously garnished with a network of delicate chains, to which were pendants of pearl. Пальцы и мочки ушей девушки были украшены золотыми кольцами, на запястьях и на лодыжках позвякивали золотые же браслеты; на шее ее красовалось золотое ожерелье, изысканно перевитое целой паутиной цепочек, на которых покачивались жемчужины.
The edges of her eyelids were painted, and the tips of her fingers stained. Г лаза были подведены, ногти на пальцах покрыты краской.
Her hair fell in two long plaits down her back. Волосы, заплетенные в две косы, спускались по спине.
A curled lock rested upon each cheek in front of the ear. На щеки перед ушами падало по завитому локону.
Altogether it would have been impossible to deny her grace, refinement, and beauty. Никто не смог бы устоять перед ее красотой, утонченностью и изяществом.
"Very pretty, my Tirzah, very pretty!" he said, with animation. - Чудесно, моя Тирца, просто чудесно, -с воодушевлением произнес ее брат.
"The song?" she asked. - Песня? - спросила она.
"Yes- and the singer, too. - Да, но и певица тоже.
It has the conceit of a Greek. Мотив, полагаю, греческий?
Where did you get it?" Где ты его услышала?
"You remember the Greek who sang in the theatre last month? - Помнишь того грека, что выступал в театре прошлым месяцем?
They said he used to be a singer at the court for Herod and his sister Salome. Говорят, в свое время он хотел стать певцом при дворе Ирода и его сестры Саломеи.
He came out just after an exhibition of wrestlers, when the house was full of noise. Он выступал сразу после представления борцов, когда шум еще не улегся.
At his first note everything became so quiet that I heard every word. Но при первых же звуках его голоса все сразу замолчали, стало так тихо, что я слышала каждое его слово.
I got the song from him." Так вот это его песня.
"But he sang in Greek." - Но он пел по-гречески.
"And I in Hebrew." -Ая переложила на иврит.
"Ah, yes. I am proud of my little sister. - Ну что ж, я горжусь моей маленькой сестричкой.
Have you another as good?" У тебя есть еще что-нибудь столь же чудесное?
"Very many. - И очень много.
But let them go now. Но довольно об этом.
Amrah sent me to tell you she will bring you your breakfast, and that you need not come down. Амра послала меня сказать тебе, что она принесет завтрак, и тебе не надо спускаться вниз.
She should be here by this time. Через пару минут она придет.
She thinks you sick- that a dreadful accident happened you yesterday. Она думает, что ты заболел - какой ужасный случай произошел с тобой вчера!
What was it? Что же это было?
Tell me, and I will help Amrah doctor you. Расскажи мне, и я помогу Амре вылечить тебя.
She knows the cures of the Egyptians, who were always a stupid set; but I have a great many recipes of the Arabs who- " Она знает много всяких снадобий египтян, которые всегда были на редкость глупы по этой части; но у меня есть арабские рецепты...
"Are even more stupid than the Egyptians," he said, shaking his head. - А арабы были еще глупее египтян, - закончил он за нее, покачав головой.
"Do you think so? Very well, then," she replied, almost without pause, and putting her hands to her left ear. "We will have nothing to do with any of them. -Тытак думаешь? - ответила она, подняв руки к своему левому уху. - Ладно, мы не будем иметь с ними ничего общего.
I have here what is much surer and better- the amulet which was given to some of our people- I cannot tell when, it was so far back- by a Persian magician. У меня есть кое-что понадежнее и лучше - амулет, который когда-то, очень давно, дал одному из наших людей персидский маг.
See, the inscription is almost worn out." Вот, посмотри, слова, которые были вырезаны на нем, почти совсем стерлись.
She offered him the earring, which he took, looked at, and handed back, laughing. С этими словами она протянула ему серьгу, которую он взял, бросил на нее мимолетный взгляд и тут же вернул сестре.
"If I were dying, Tirzah, I could not use the charm. - Даже если бы я умирал, Тирца, я не смог бы использовать этот талисман.
It is a relic of idolatry, forbidden every believing son and daughter of Abraham. Это ведь пережиток идолопоклонства, запрещенный всякому правоверному сыну и дочери Авраама.
Take it, but do not wear it any more." Возьми и никогда больше не надевай его.
"Forbidden! - "Запрещенный"!
Not so," she said. "Our father's mother wore it I do not know how many Sabbaths in her life. А вот и нет, - возразила она. - Мама нашего отца носила его даже не знаю сколько шаббатов за всю свою жизнь.
It has cured I do not know how many people- more than three anyhow. И он уже многих излечил - троих как минимум.
It is approved- look, here is the mark of the rabbis." К тому же на него есть разрешение - смотри, вот здесь отметка раввина.
"I have no faith in amulets." - Но я не верю во все эти амулеты.
She raised her eyes to his in astonishment. Она подняла на него изумленный взор.
"What would Amrah say?" - А что сказала бы Амра?
"Amrah's father and mother tended sakiyeh for a garden on the Nile." - Отец и мать Амры обслуживают sakiyeh при саде на берегу Нила.
"But Gamaliel!" - Но Гамалиэль!
"He says they are godless inventions of unbelievers and Shechemites." - Он говорит, что это безбожное изобретение неверных.
Tirzah looked at the ring doubtfully. Тирца, засомневавшись, уставилась на серьгу в своих руках.
"What shall I do with it?" - Что же мне с ней теперь делать?
"Wear it, my little sister. - Носи ее, моя маленькая сестричка.
It becomes you- it helps make you beautiful, though I think you that without help." Она принадлежит тебе - и делает тебя еще прекраснее, хотя я думаю, ты вполне хороша и без украшений.
Satisfied, she returned the amulet to her ear just as Amrah entered the summer chamber, bearing a platter, with wash-bowl, water, and napkins. Успокоенная девушка вернула амулет на место как раз в тот момент, когда Амра вошла в комнату, неся на подносе тазик для умывания, воду и салфетки.
Not being a Pharisee, the ablution was short and simple with Judah. Поскольку Иуда не принадлежал к фарисеям, ритуальное омовение было простым и кратким.
The servant then went out, leaving Tirzah to dress his hair. Затем служанка вышла, предоставив Тирце самой причесывать волосы брата.
When a lock was disposed to her satisfaction, she would unloose the small metallic mirror which, as was the fashion among her fair countrywomen, she wore at her girdle, and gave it to him, that he might see the triumph, and how handsome it made him. Когда его локоны были уложены по ее вкусу, девушка достала небольшое зеркальце полированного серебра, которое по обычаю своих благородных соотечественниц носила за поясом, и протянула ему, чтобы он мог полюбоваться трудами ее рук.
Meanwhile they kept up their conversation. Все это время не прекращался разговор.
"What do you think, Tirzah?- I am going away." - Что ты думаешь, Тирца, - ведь я собираюсь уехать.
She dropped her hands with amazement. Удивленная, она на миг прекратила свою работу.
"Going away! - Уезжаешь?
When? Когда?
Where? И куда?
For what?" Зачем?
He laughed. Он рассмеялся.
"Three questions, all in a breath! - Столько вопросов, и все на одном дыхании!
What a body you are!" Какая же ты прелесть!
Next instant he became serious. Он снова стал серьезным.
"You know the law requires me to follow some occupation. - Ты же знаешь, закон требует, чтобы я занялся каким-нибудь делом.
Our good father set me an example. Наш добрый отец является мне примером.
Even you would despise me if I spent in idleness the results of his industry and knowledge. Даже ты стала бы презирать меня, если бы я праздно промотал результаты его трудов.
I am going to Rome." Я собираюсь в Рим.
"Oh, I will go with you." -О,ия поеду с тобой.
"You must stay with mother. -Ты должна остаться с мамой.
If both of us leave her she will die." Если мы оба уедем, она умрет с тоски.
The brightness faded from her face. Оживленное лицо ее тут же стало серьезным.
"Ah, yes, yes! - Ах да.
But- must you go? Но - должен ли ты ехать?
Here in Jerusalem you can learn all that is needed to be a merchant- if that is what you are thinking of." Здесь, в Иерусалиме, ты вполне можешь научиться всему, чтобы стать купцом, - если это то, о чем ты мечтаешь.
"But that is not what I am thinking of. - Нет, это отнюдь не то, о чем я думаю.
The law does not require the son to be what the father was." Закон не требует от сына заниматься тем же, что и отец.
"What else can you be?" - Кем же тогда ты станешь?
"A soldier," he replied, with a certain pride of voice. - Солдатом, - с оттенком гордости в голосе ответил он.
Tears came into her eyes. У девушки на глаза навернулись слезы.
"You will be killed." - Но тебя убьют!
"If God's will, be it so. - Если такова будет воля Господа.
But, Tirzah, the soldiers are not all killed." Но, Тирца, не всех же солдат убивают.
She threw her arms around his neck, as if to hold him back. Она обвила его шею руками, точно желая удержать при себе.
"We are so happy! - Нам так хорошо здесь!
Stay at home, my brother." Останься же дома, брат мой!
"Home cannot always be what it is. - Дом тоже не будет всегда таким, как сейчас.
You yourself will be going away before long." Да ты и сама довольно скоро покинешь его.
"Never!" - Никогда!
He smiled at her earnestness. Он улыбнулся ее серьезности.
"A prince of Judah, or some other of one of the tribes, will come soon and claim my Tirzah, and ride away with her, to be the light of another house. - Г лава племени Иуды или кто-то другой из вождей скоро придет, заявит права на мою Тирцу и увезет ее из дому туда, где ей предстоит стать хозяйкой другого дома.
What will then become of me?" Что станет тогда со мной?
She answered with sobs. Она только всхлипнула в ответ на эти слова.
"War is a trade," he continued, more soberly. "To learn it thoroughly, one must go to school, and there is no school like a Roman camp." - Война - это серьезная профессия, - продолжал он. - Чтобы как следует изучить ее, надо отправиться в школу, а лучшей школы, чем лагерь римской армии, не существует.
"You would not fight for Rome?" she asked, holding her breath. - Но ты не будешь сражаться за Рим? - спросила она, затаив дыхание.
"And you- even you hate her. -Иты- даже ты ненавидишь его.
The whole world hates her. Весь мир ненавидит Рим.
In that, O Tirzah, find the reason of the answer I give you- Yes, I will fight for her, if, in return, she will teach me how one day to fight against her." Поэтому, Тирца, пойми правильно то, что я отвечу тебе на это, - да, я буду сражаться за него, если он, в свою очередь, научит меня сражаться, чтобы я мог однажды обратить свое оружие против него самого.
"When will you go?" - И когда ты уезжаешь?
Amrah's steps were then heard returning. На лестнице послышались шаги возвращающейся Амры.
"Hist!" he said. "Do not let her know of what I am thinking." - Тсс! - прошептал он. - Не надо ей знать, о чем я думаю.
The faithful slave came in with breakfast, and placed the waiter holding it upon a stool before them; then, with white napkins upon her arm, she remained to serve them. Верная служанка вошла в комнату и поставила поднос с завтраком на стул перед братом и сестрой; затем, держа в руках белую салфетку, выпрямилась, готовая служить им.
They dipped their fingers in a bowl of water, and were rinsing them, when a noise arrested their attention. Они ополоснули пальцы в чаше с водой и как раз вытирали их, когда шум внизу привлек их внимание.
They listened, and distinguished martial music in the street on the north side of the house. Прислушавшись, они различили звуки маршевой музыки, доносившейся с северной улицы.
"Soldiers from the Praetorium! - Солдаты из претория!
I must see them," he cried, springing from the divan, and running out. Я должен на них взглянуть! - воскликнул он, вскакивая с дивана и выбегая из комнаты.
In a moment more he was leaning over the parapet of tiles which guarded the roof at the extreme northeast corner, so absorbed that he did not notice Tirzah by his side, resting one hand upon his shoulder. Через минуту он уже свесился через невысокий парапет, ограждавший дальний северо-восточный угол крыши, так поглощенный зрелищем, что даже не заметил Тирцы, державшейся рукой за его плечо.
Their position- the roof being the highest one in the locality- commanded the house-tops eastward as far as the huge irregular Tower of Antonia, which has been already mentioned as a citadel for the garrison and military headquarters for the governor. Этот наблюдательный пост - крыша их дома возвышалась над всеми другими в округе -господствовал к востоку от неправильных очертаний громады Антониевой башни, которая, как уже упоминалось, служила местопребыванием гарнизона и штаб-квартирой правителя.
The street, not more than ten feet wide, was spanned here and there by bridges, open and covered, which, like the roofs along the way, were beginning to be occupied by men, women, and children, called out by the music. Над улицей, не более десяти футов в ширину, тут и там были перекинуты мостики, открытые и крытые, на которых уже, как и на крышах, собрались зеваки, привлеченные звуками военной музыки.
The word is used, though it is hardly fitting; what the people heard when they came forth was rather an uproar of trumpets and the shriller litui so delightful to the soldiers. Слово это, однако, можно применить лишь весьма условно; ибо то, что услышали прибежавшие люди, представляло собой рев труб и пронзительное завывание литусов, столь восхитительное для слуха солдат.
The array after a while came into view of the two upon the house of the Hurs. Через несколько минут взору молодых людей предстал весь вооруженный отряд римлян.
First, a vanguard of the light-armed- mostly slingers and bowmen- marching with wide intervals between their ranks and files; next a body of heavy-armed infantry, bearing large shields, and hastoe longoe, or spears identical with those used in the duels before Ilium; then the musicians; and then an officer riding alone, but followed closely by a guard of cavalry; after them again, a column of infantry also heavy-armed, which, moving in close order, crowded the streets from wall to wall, and appeared to be without end. Сначала появился авангард легковооруженных воинов - пращников и лучников, - марширующих разомкнутым строем, с большими интервалами между шеренгами и колоннами; затем подразделение тяжеловооруженной пехоты, несущей щиты и hastoe longoe, длинные копья, подобные тем, которыми пользовались во время сражений под стенами Илиона; за ними группа музыкантов, потом офицер, гарцующий верхом. Почти вплотную за ним следовала конная стража; а потом снова колонны тяжеловооруженных пехотинцев, двигавшихся плотным строем во всю ширину улицы. Казалось, им не будет конца.
The brawny limbs of the men; the cadenced motion from right to left of the shields; the sparkle of scales, buckles, and breastplates and helms, all perfectly burnished; the plumes nodding above the tall crests; the sway of ensigns and iron-shod spears; the bold, confident step, exactly timed and measured; the demeanor, so grave, yet so watchful; the machine-like unity of the whole moving mass- made an impression upon Judah, but as something felt rather than seen. Загорелые руки и ноги солдат; мерное покачивание щитов; сверкание бронзы накладок, застежек, кирас и шлемов, начищенных до ослепительного блеска; колыхание плюмажей на гребнях; раскачивающиеся значки на древках и железные наконечники копий; четкий, уверенный шаг в отработанном за годы темпе; суровые и настороженные лица; машинообразная сплоченность двигающейся массы - все это произвело впечатление на Иуду. Но нечто особое всколыхнуло его чувства.
Two objects fixed his attention- the eagle of the legion first- a gilded effigy perched on a tall shaft, with wings outspread until they met above its head. He knew that, when brought from its chamber in the Tower, it had been received with divine honors. Сначала орел, эмблема легиона - позолоченный значок, вознесенный на высоком древке, распростерший свои крылья так широко, что они почти сомкнулись над его головой.
The officer riding alone in the midst of the column was the other attraction. Затем - верховой офицер, в гордом одиночестве гарцующий в середине процессии.
His head was bare; otherwise he was in full armor. Он был в полном защитном облачении, но ехал с непокрытой головой.
At his left hip he wore a short sword; in his hand, however, he carried a truncheon, which looked like a roll of white paper. На левом бедре офицера красовался короткий меч; в руке он держал жезл, издали напоминавший свиток белой бумаги.
He sat upon a purple cloth instead of a saddle, and that, and a bridle with a forestall of gold and reins of yellow silk broadly fringed at the lower edge, completed the housings of the horse. Вместо седла под офицером было пурпурное покрывало, которое вместе с уздой, золотым нагрудником и шелковой попоной золотистого цвета, складками ниспадающей едва ли не до земли, составляли убранство его коня.
While the man was yet in the distance, Judah observed that his presence was sufficient to throw the people looking at him into angry excitement. Хотя до этого человека было еще далеко, Иуда заметил, что одного его присутствия было достаточно, чтобы люди смотрели на него раздраженно и угрюмо.
They would lean over the parapets or stand boldly out, and shake their fists at him; they followed him with loud cries, and spit at him as he passed under the bridges; the women even flung their sandals, sometimes with such good effect as to hit him. Они свешивались через парапеты своих крыш или дерзко выступали вперед, грозя ему кулаками; с криками бежали за ним; плевали на него, когда он проезжал под перекинутыми с крыши на крышу мостиками; некоторые женщины даже снимали с ног сандалии с явным намерением запустить ими в него.
When he was nearer, the yells became distinguishable- Когда процессия приблизилась, крики стали более отчетливыми:
"Robber, tyrant, dog of a Roman! "Грабитель, тиран, римская собака!
Away with Ishmael! Долой Ишмаэля!
Give us back our Hannas!" Верни нам нашего Анну!"
When quite near, Judah could see that, as was but natural, the man did not share the indifference so superbly shown by the soldiers; his face was dark and sullen, and the glances he occasionally cast at his persecutors were full of menace; the very timid shrank from them. Когда офицер поравнялся с их домом, Иуда обратил внимание, что тот отнюдь не разделял безразличия, которое так искусно было написано на лицах сопровождавших его солдат: лицо офицера было сумрачно и гневно, а взгляды, которые он время от времени бросал на своих обвинителей, исполнены такой угрозы, что наиболее малодушные отшатывались в сторону.
Now the lad had heard of the custom, borrowed from a habit of the first Caesar, by which chief commanders, to indicate their rank, appeared in public with only a laurel vine upon their heads. Только теперь юноша вспомнил об обычае, существовавшем со времен первых цезарей: главнокомандующие, для демонстрации своего положения, показывались на публике только с лавровым венком на голове.
By that sign he knew this officer-Valerius gratus, the new procurator of Judea! По этому признаку он определил, кем был этот офицер - ВАЛЕРИЙ ГРАТ, НОВЫЙ ПРОКУРАТОР ИУДЕИ!
To say truth now, the Roman under the unprovoked storm had the young Jew's sympathy; so that when he reached the corner of the house, the latter leaned yet farther over the parapet to see him go by, and in the act rested a hand upon a tile which had been a long time cracked and allowed to go unnoticed. Сказать по правде, поведение римлянина под градом ничем не спровоцированных обвинений заслужило симпатию юного иудея; так что, когда римлянин завернул за угол их дома, юноша перегнулся через парапет.
The pressure was strong enough to displace the outer piece, which started to fall. Под его рукой кусок плитки отделился от парапета и заскользил вниз.
A thrill of horror shot through the youth. Ужас охватил юношу.
He reached out to catch the missile. Он быстро выбросил руку вперед, чтобы перехватить падающий кусок.
In appearance the motion was exactly that of one pitching something from him. Для стороннего наблюдателя все выглядело так, как если бы он что-то бросил вниз.
The effort failed- nay, it served to push the descending fragment farther out over the wall. Его усилие пропало втуне, даже наоборот -его выброшенная вперед рука лишь оттолкнула кусок плитки еще дальше.
He shouted with all his might. Он закричал во весь голос.
The soldiers of the guard looked up; so did the great man, and that moment the missile struck him, and he fell from his seat as dead. Солдаты стражи взглянули вверх, поднял свой взгляд и новый наместник, и в это мгновение кусок плитки ударил в него, свалив на землю.
The cohort halted; the guards leaped from their horses, and hastened to cover the chief with their shields. Когорта тут же остановилась; солдаты эскорта спешились и поспешили прикрыть наместника своими щитами.
On the other hand, the people who witnessed the affair, never doubting that the blow had been purposely dealt, cheered the lad as he yet stooped in full view over the parapet, transfixed by what he beheld, and by anticipation of the consequences flashed all too plainly upon him. С другой стороны, зеваки, видевшие все происшедшее, не усомнились в том, что удар был нанесен намеренно, и принялись приветствовать юношу, до сих пор стоявшего за парапетом у всех на виду, окаменев от содеянного и от предчувствия последствий.
A mischievous spirit flew with incredible speed from roof to roof along the line of march, seizing the people, and urging them all alike. Мятежный дух между тем с неимоверной быстротой охватил всех стоявших на крышах вдоль линии движения процессии, объединил людей и заставил их действовать.
They laid hands upon the parapets and tore up the tiling and the sunburnt mud of which the house-tops were for the most part made, and with blind fury began to fling them upon the legionaries halted below. В едином порыве они принялись отбивать облицовку своих парапетов, выламывать куски самана, из которого были сложены крыши большинства домов в округе, и в слепой ярости метать их в легионеров, столпившихся внизу.
A battle then ensued. Разгорелось сражение.
Discipline, of course, prevailed. Но дисциплина и опыт, как и всегда, взяли верх.
The struggle, the slaughter, the skill of one side, the desperation of the other, are alike unnecessary to our story. Мы не будем описывать привычку к сражениям одних и отчаяние других - они в равной мере не играют особой роли для нашего рассказа.
Let us look rather to the wretched author of it all. Посмотрим лучше на несчастного виновника всего случившегося.
He arose from the parapet, his face very pale. Он отступил на шаг от парапета, лицо его было бледным.
"O Tirzah, Tirzah! - О, Тирца, Тирца!
What will become of us?" Что же с нами будет?
She had not seen the occurrence below, but was listening to the shouting and watching the mad activity of the people in view on the houses. Сестра его не видела всего случившегося внизу, но слышала крики и видела, что делают стоявшие на крышах домов люди.
Something terrible was going on, she knew; but what it was, or the cause, or that she or any of those dear to her were in danger, she did not know. Она понимала, что происходит нечто ужасное; но не знала, что именно послужило причиной всего происшедшего и грозит ли опасность ей или ее близким.
"What has happened? - Что случилось?
What does it all mean?" she asked, in sudden alarm. Что все это значит?- охваченная тревогой, спросила она.
"I have killed the Roman governor. - Я убил римского правителя.
The tile fell upon him." Плитка упала прямо на него.
An unseen hand appeared to sprinkle her face with the dust of ashes- it grew white so instantly. Казалось, невидимая рука бросила ей в лицо горсть пепла - так оно посерело.
She put her arm around him, and looked wistfully, but without a word, into his eyes. Девушка обхватила брата за шею и, не говоря ни слова, с тоской посмотрела ему в глаза.
His fears had passed to her, and the sight of them gave him strength. Его испуг передался ей, а вид сестры придал ему сил.
"I did not do it purposely, Tirzah- it was an accident," he said, more calmly. -Я сделал это ненамеренно, Тирца,- это был просто несчастный случай, - уже более спокойно произнес он.
"What will they do?" she asked. - Что они сделают с нами? - спросила она.
He looked off over the tumult momentarily deepening in the street and on the roofs, and thought of the sullen countenance of Gratus. Он бросил взгляд на суматоху, мгновенно возникшую внизу на улице, на крыши домов и подумал о грозном выражении лица Грата.
If he were not dead, where would his vengeance stop? Если бы он не был мертв, то до какого предела простерлась бы его месть?
And if he were dead, to what height of fury would not the violence of the people lash the legionaries? А если он мертв, то во что выльется гнев легионеров, и так уже доведенных толпой до неистовой ярости?
To evade an answer, he peered over the parapet again, just as the guard were assisting the Roman to remount his horse. Чтобы избежать ответа на эти вопросы, он снова посмотрел вниз через парапет как раз в тот самый момент, когда один из стражников помогал римлянину снова сесть на коня.
"He lives, he lives, Tirzah! - Он жив, он жив, Тирца!
Blessed be the Lord God of our fathers!" Да будет благословен Господь Бог наших отцов!
With that outcry, and a brightened countenance, he drew back and replied to her question. С этим криком и посветлевшим лицом он отпрянул от парапета и ответил на ее вопрос:
"Be not afraid, Tirzah. - Не бойся, Тирца.
I will explain how it happened, and they will remember our father and his services, and not hurt us." Я объясню, как все это произошло, они вспомнят нашего отца и его службу и не сделают нам ничего плохого.
He was leading her to the summer-house, when the roof jarred under their feet, and a crash of strong timbers being burst away, followed by a cry of surprise and agony, arose apparently from the court-yard below. Он уже вел сестру к летней беседке на крыше, когда крыша дрогнула под ногами, а до слуха их донесся треск выбиваемых дверей, сопровождавшийся воплем страха, раздавшимся во внутреннем дворике.
He stopped and listened. Он остановился и прислушался.
The cry was repeated; then came a rush of many feet, and voices lifted in rage blent with voices in prayer; and then the screams of women in mortal terror. Вопль повторился; затем послышался топот множества ног и яростные голоса, смешавшиеся с мольбами; после чего донеслись вопли обезумевших женщин.
The soldiers had beaten in the north gate, and were in possession of the house. Солдаты выломали выходившую на север дверь и рассыпались по дому.
The terrible sense of being hunted smote him. Ужасное ощущение загнанных зверей охватило брата и сестру.
His first impulse was to fly; but where? Первым его порывом было убежать; но куда?
Nothing but wings would serve him. Спасти их в такой ситуации могли бы только крылья.
Tirzah, her eyes wild with fear, caught his arm. Тирца, с глазами полными слез, схватила его за руку.
"O Judah, what does it mean?" - О, Иуда, что там такое?
The servants were being butchered- and his mother! Во дворе явно убивали слуг - и его мать!
Was not one of the voices he heard hers? Не ее ли голос он слышал среди других?
With all the will left him, he said, Собрав все остатки воли, он произнес:
"Stay here, and wait for me, Tirzah. - Оставайся здесь и жди меня, Тирца.
I will go down and see what is the matter, and come back to you." Я спущусь вниз, узнаю, что случилось, и вернусь к тебе.
His voice was not steady as he wished. Голос его звучал не так уверенно, как ему бы хотелось.
She clung closer to him. Сестра лишь плотнее прижалась к нему.
Clearer, shriller, no longer a fancy, his mother's cry arose. Снизу снова донесся животный крик его матери. Теперь в этом не было никаких сомнений.
He hesitated no longer. Он больше не колебался.
"Come, then, let us go." - Ладно, пойдем посмотрим.
The terrace or gallery at the foot of the steps was crowded with soldiers. Терраса или галерея, от которой начиналась лестница, была полна солдатами.
Other soldiers with drawn swords ran in and out of the chambers. Другие, с обнаженными мечами в руках, рыскали по комнатам.
At one place a number of women on their knees clung to each other or prayed for mercy. В одной из них несколько женщин, сбившись в кучку, просили о пощаде и молились.
Apart from them, one with torn garments, and long hair streaming over her face, struggled to tear loose from a man all whose strength was tasked to keep his hold. Чуть в стороне другая женщина в разорванной одежде, с растрепанными волосами изо всех сил вырывалась из рук солдата, державшего ее.
Her cries were shrillest of all; cutting through the clamor, they had risen distinguishably to the roof. Ее истошные крики, перекрывая общий шум, были слышны даже на крыше.
To her Judah sprang- his steps were long and swift, almost a winged flight- "Mother, mother!" he shouted. К ней-то и бросился Иуда - длинными шагами, едва ли не прыжками, - крича: "Мама, мама!"
She stretched her hands towards him; but when almost touching them he was seized and forced aside. Она протянула к нему руки и почти уже коснулась его, как вдруг сильная рука схватила Иуду и оттащила его в сторону.
Then he heard some one say, speaking loudly, Он услышал, как кто-то громким голосом произнес:
"That is he!" - Вот он!
Judah looked, and saw- Messala. Иуда взглянул на говорившего и узнал Мессалу.
"What, the assassin- that?" said a tall man, in legionary armor of beautiful finish. "Why, he is but a boy." - Что, этот и покушался? - произнес высокий человек в защитном облачении легионера, чрезвычайно искусной работы. - Да это же всего лишь мальчишка.
"Gods!" replied Messala, not forgetting his drawl. "A new philosophy! - О боги! - ответил на это Месссала, даже сейчас не отказавшийся от своей манеры разговора. -Вот новая философия!
What would Seneca say to the proposition that a man must be old before he can hate enough to kill? Что бы сказал Сенека о суждении, что человек должен быть достаточно взрослым, чтобы смертельно ненавидеть кого-то?
You have him; and that is his mother; yonder his sister. Он у вас в руках, вот это его мать, а там его сестра.
You have the whole family." Вам попалась вся семейка.
For love of them, Judah forgot his quarrel. Ради своих родных Иуда забыл недавнюю ссору.
"Help them, O my Messala! - Помоги им, о мой Мессала!
Remember our childhood and help them. Ради нашего детства - помоги им.
I- Judah- pray you." Я - Иуда - молю тебя.
Messala affected not to hear. Мессала сделал вид, что не слышит его слов.
"I cannot be of further use to you," he said to the officer. "There is richer entertainment in the street. - Я вам больше не нужен, - произнес он, обращаясь к офицеру. - Зрелище на улице куда забавнее.
Down Eros, up Mars!" Эрос низвергнут, да здравствует Марс!
With the last words he disappeared. С этими словами он повернулся и вышел на улицу.
Judah understood him, and, in the bitterness of his soul, prayed to Heaven. Иуда понял его и с горечью в сердце вознес молитву к Небесам.
"In the hour of thy vengeance, O Lord," he said, "be mine the hand to put it upon him!" - В час моей мести, о Боже, - шептал он, - дай мне возложить руку на этого человека.
By great exertion, he drew nearer the officer. Собрав всю свою волю, он повернулся и сделал шаг к офицеру.
"O sir, the woman you hear is my mother. - Господин, эта женщина, как вы слышали, -моя мать.
Spare her, spare my sister yonder. Пожалейте ее, пожалейте и мою сестру.
God is just, he will give you mercy for mercy." Г осподь справедлив, Он отплатит вам добром за добро.
The man appeared to be moved. Офицер, похоже, был тронут его словами.
"To the Tower with the women!" he shouted, "but do them no harm. - В башню женщин! - отдал он приказ солдатам. -Но не позволяйте себе ничего.
I will demand them of you." Я спрошу у них, как с ними обращались.
Then to those holding Judah, he said, Затем он повернулся к солдатам, державшим Иуду, и приказал:
"Get cords, and bind his hands, and take him to the street. - Найдите веревку, свяжите ему руки и выведите на улицу.
His punishment is reserved." С ним мы еще разберемся.
The mother was carried away. Мать увели.
The little Tirzah, in her home attire, stupefied with fear, went passively with her keepers. Юная Тирца в своем домашнем одеянии, оцепенев от страха и внезапности всего случившегося, под присмотром солдата двинулась за ней.
Judah gave each of them a last look, and covered his face with his hands, as if to possess himself of the scene fadelessly. Иуда бросил на каждую из них прощальный взгляд и закрыл лицо руками, словно желая навсегда сохранить в памяти эту сцену.
He may have shed tears, though no one saw them. Может быть, он и проронил несколько слез, но никто из окружающих этого не заметил.
There took place in him then what may be justly called the wonder of life. Затем в душе его произошло то, что по праву может быть названо чудом.
The thoughtful reader of these pages has ere this discerned enough to know that the young Jew in disposition was gentle even to womanliness- a result that seldom fails the habit of loving and being loved. Внимательный читатель нашего рассказа из предыдущего повествования знает уже достаточно, чтобы понять: молодой иудей, о котором идет речь, обладал мягкостью характера, граничащей с женственностью, - что, как правило, свойственно тем, кто любит и любим.
The circumstances through which he had come had made no call upon the harsher elements of his nature, if such he had. Обстоятельства его жизни не требовали пробуждения в нем жесткости и твердости натуры.
At times he had felt the stir and impulses of ambition, but they had been like the formless dreams of a child walking by the sea and gazing at the coming and going of stately ships. Временами он ощущал в себе всплески амбиций, но они оставались мечтами ребенка, гуляющего по берегу моря и всматривающегося в величаво проходящие мимо суда.
But now, if we can imagine an idol, sensible of the worship it was accustomed to, dashed suddenly from its altar, and lying amidst the wreck of its little world of love, an idea may be had of what had befallen the young Ben-Hur, and of its effect upon his being. Но теперь, если мы представим себе кумира, привыкшего к обожанию и внезапно сброшенного с алтаря, лежащего среди обломков своего маленького мира любви, то это вполне сравнимо с тем положением, в котором оказался юный Бен-Гур.
Yet there was no sign, nothing to indicate that he had undergone a change, except that when he raised his head, and held his arms out to be bound, the bend of the Cupid's bow had vanished from his lips. Но ничто внешне не говорило пока о том, что внутри его произошла перемена. Разве что, когда он гордо вскинул голову и протянул руки солдатам, принявшимся связывать его, детская припухлость губ, напоминавших рот Купидона, исчезла, сменившись жесткой мужской складкой.
In that instant he had put off childhood and become a man. В это мгновение он отринул свое детство и стал мужчиной.
A trumpet sounded in the court-yard. Со двора раздался звук трубы.
With the cessation of the call, the gallery was cleared of the soldiery; many of whom, as they dared not appear in the ranks with visible plunder in their hands, flung what they had upon the floor, until it was strewn with articles of richest virtu. Услышав сигнал отбоя, с веранды стали спускаться солдаты, многие из которых, не осмеливаясь появиться в строю с "трофеями", просто бросали их на пол, пока он не оказался весь усеян многими ценными предметами.
When Judah descended, the formation was complete, and the officer waiting to see his last order executed. Когда Иуду свели вниз, солдаты уже стояли в строю.
The mother, daughter, and entire household were led out of the north gate, the ruins of which choked the passageway. Мать, дочь и домашнюю прислугу вывели через северные ворота, обломки которых еще болтались на петлях.
The cries of the domestics, some of whom had been born in the house, were most pitiable. Вопли челяди, многие из которых родились в этом доме, разрывали душу.
When, finally, the horses and all the dumb tenantry of the place were driven past him, Judah began to comprehend the scope of the procurator's vengeance. Когда же из дома вывели всех лошадей и выгнали скот, Иуда начал осознавать размах мстительности прокуратора.
The very structure was devoted. Здание было обречено.
Far as the order was possible of execution, nothing living was to be left within its walls. Ни одно живое существо не должно было остаться в его стенах.
If in Judea there were others desperate enough to think of assassinating a Roman governor, the story of what befell the princely family of Hur would be a warning to them, while the ruin of the habitation would keep the story alive. Если в Иудее был кто-то еще, осмелившийся хотя бы задуматься о покушении на римского наместника, гнев, обрушившийся на благороднейшую семью Гур, послужил бы ему предостережением; руины же обиталища должны были служить живым напоминанием о случившемся.
The officer waited outside while a detail of men temporarily restored the gate. Офицер терпеливо ждал на улице, пока несколько его подчиненных на скорую руку чинили выбитые ворота.
In the street the fighting had almost ceased. Сражение на улице уже почти прекратилось.
Upon the houses here and there clouds of dust told where the struggle was yet prolonged. Лишь клубы пыли, поднимавшиеся из-за некоторых домов, говорили о том, что кое-где схватка продолжается.
The cohort was, for the most part, standing at rest, its splendor, like its ranks, in nowise diminished. Когорта уже почти построилась, ее великолепие, как и ее ряды, совершенно не уменьшилось.
Borne past the point of care for himself, Judah had heart for nothing in view but the prisoners, among whom he looked in vain for his mother and Tirzah. Не заботясь о своей собственной судьбе, Иуда не смотрел ни на что, кроме группы пленников, тщетно разыскивая среди них взором свою мать и Тирцу.
Suddenly, from the earth where she had been lying, a woman arose and started swiftly back to the gate. Внезапно с земли поднялась недвижно лежавшая женщина и бросилась назад, ко входу в дом.
Some of the guards reached out to seize her, and a great shout followed their failure. Несколько солдат попытались было схватить ее, но она с неожиданной ловкостью увернулась от них.
She ran to Judah, and, dropping down, clasped his knees, the coarse black hair powdered with dust veiling her eyes. Подбежав к Иуде, она бросилась на землю и обхватила его колени, прижавшись к ним головой. Ее растрепанные черные волосы, перепачканные пылью, упали ей на лицо.
"O Amrah, good Amrah," he said to her, "God help you; I cannot." - О, Амра, моя добрая Амра, - сказал юноша, -да поможет тебе Господь, я, увы, бессилен.
She could not speak. Старуха не могла произнести ни слова.
He bent down, and whispered, Он нагнулся к ней и прошептал:
"Live, Amrah, for Tirzah and my mother. - Живи, Амра, ради Тирцы и моей матери.
They will come back, and- " Они вернутся, и тогда...
A soldier drew her away; whereupon she sprang up and rushed through the gateway and passage into the vacant court-yard. Солдат попытался было оттащить ее, но она вырвалась у него из рук и бросилась сквозь ворота в опустевший двор.
"Let her go," the officer shouted. "We will seal the house, and she will starve." - Да черт с ней, - махнул рукой офицер. -Мы опечатаем дом, и она сдохнет с голоду.
The men resumed their work, and, when it was finished there, passed round to the west side. That gate was also secured, after which the palace of the Hurs was lost to use. Солдаты продолжили возню с воротами. Закончив работу, они забили их крест-накрест досками и вышли через западный вход, тоже забив его.
The cohort at length marched back to the Tower, where the procurator stayed to recover from his hurts and dispose of his prisoners. Когорта промаршировала обратно в башню, где прокуратор расположился на отдых, заключив под стражу своих пленников.
On the tenth day following, he visited the Market-place. На десятый день после этого события он побывал на Рыночной площади.
Chapter 7 Глава 7 Галерный раб
Next day a detachment of legionaries went to the desolated palace, and, closing the gates permanently, plastered the corners with wax, and at the sides nailed a notice in Latin: На следующий день отряд легионеров подошел к опустевшему дворцу и, крепко-накрепко заколотив ворота, запечатал их восковыми печатями, прибив на каждом углу здания табличку на латыни:
"This is the property of the emperor." "СОБСТВЕННОСТЬ ИМПЕРАТОРА".
In the haughty Roman idea, the sententious announcement was thought sufficient for the purpose-and it was. Высокомерные римляне считали, что одного только провозглашения приговора было вполне достаточно. Впрочем, так оно и было.
The day after that again, about noon, a decurion with his command of ten horsemen approached Nazareth from the south- that is, from the direction of Jerusalem. Еще сутки спустя, около полудня, декурион с командой из десяти всадников вошел в Назарет с юга, по дороге, ведущей из Иерусалима.
The place was then a straggling village, perched on a hill-side, and so insignificant that its one street was little more than a path well beaten by the coming and going of flocks and herds. В те времена это была пригоршня беспорядочно рассыпанных по склону холма домов, с одной только улочкой, скорее похожей на тропу, пробитую входившими и выходившими стадами.
The great plain of Esdraelon crept close to it on the south, and from the height on the west a view could be had of the shores of the Mediterranean, the region beyond the Jordan, and Hermon. К местечку этому с юга подходила большая равнина Эздраэлона, с вершин холмов, возвышавшихся к западу от городка, можно было увидеть и голубую даль Средиземного моря, и равнины за Иорданом и Хермоном.
The valley below, and the country on every side, were given to gardens, vineyards, orchards, and pasturage. Долина под городом и земли, лежащие за ней, были отданы под сады, виноградники, огороды и пастбища.
Groves of palm-trees Orientalized the landscape. Несколько рощиц пальмовых деревьев придавали ландшафту восточный колорит.
The houses, in irregular assemblage, were of the humbler class- square, one-story, flat-roofed, and covered with bright-green vines. Домики, в беспорядке разбросанные тут и там, имели весьма непритязательный вид - квадратные одноэтажные строения с плоскими крышами, увитые виноградными лозами.
The drought that had burned the hills of Judea to a crisp, brown and lifeless, stopped at the boundary-line of Galilee. Недостаток влаги, превративший холмы Иудеи в ржавую и безжизненную пустыню, заканчивался у границ Галилеи.
A trumpet, sounded when the cavalcade drew near the village, had a magical effect upon the inhabitants. Звук трубы, раздавшийся, когда кавалькада приблизилась к селению, произвел магический эффект на его обитателей.
The gates and front doors cast forth groups eager to be the first to catch the meaning of a visitation so unusual. Ворота дворов и двери домов распахнулись, из них выскочили люди, страстно желающие первыми увидеть и встретить необычных гостей.
Nazareth, it must be remembered, was not only aside from any great highway, but within the sway of Judas of Gamala; wherefore it should not be hard to imagine the feelings with which the legionaries were received. Назарет, следует помнить, и был под властью Иуды из Гамалы; поэтому нетрудно представить чувства, с которыми были встречены легионеры.
But when they were up and traversing the street, the duty that occupied them became apparent, and then fear and hatred were lost in curiosity, under the impulse of which the people, knowing there must be a halt at the well in the northeastern part of the town, quit their gates and doors, and closed in after the procession. Но когда они вступили в город и двинулись по единственной улице, стало понятно порученное им задание. Страх и ненависть сменились любопытством, под влиянием которого люди, зная, что отряд обязательно должен будет сделать привал у колодца в северо-восточной части города, вышли из своих ворот и дверей и потянулись вслед за процессией.
A prisoner whom the horsemen were guarding was the object of curiosity. Внимание толпы привлек заключенный, которого вели под охраной конные стражники.
He was afoot, bareheaded, half naked, his hands bound behind him. Он двигался пешим, с непокрытой головой, полунагой, со связанными за спиной руками.
A thong fixed to his wrists was looped over the neck of a horse. Ремень, привязанный к его запястьям, был закреплен к упряжи одной из лошадей.
The dust went with the party when in movement, wrapping him in yellow fog, sometimes in a dense cloud. Кавалькада в движении поднимала дорожную пыль, которая окутывала ее желтой завесой, а временами всадники даже скрывались в густом облаке пыли.
He drooped forward, footsore and faint. Изнемогающий узник шагал впереди, еле двигая стертыми в кровь ногами.
The villagers could see he was young. Обитатели поселения видели, что он совсем молод.
At the well the decurion halted, and, with most of the men, dismounted. Около колодца декурион скомандовал привал и вместе с большинством всадников спешился.
The prisoner sank down in the dust of the road, stupefied, and asking nothing: apparently he was in the last stage of exhaustion. Измотанный узник рухнул в дорожную пыль, не издав ни звука: было совершенно ясно, что силы его на исходе.
Seeing, when they came near, that he was but a boy, the villagers would have helped him had they dared. Когда обитатели приблизились, то смогли рассмотреть, что по возрасту он едва ли не мальчик.
In the midst of their perplexity, and while the pitchers were passing among the soldiers, a man was descried coming down the road from Sepphoris. Пока солдаты утоляли жажду, передавая друг другу бадью с водой, на дороге, ведущей из Сеппориса, появился человек.
At sight of him a woman cried out, Завидев его, одна из женщин закричала:
"Look! - Смотрите!
Yonder comes the carpenter. Там идет плотник!
Now we will hear something." Теперь мы что-нибудь узнаем.
The person spoken of was quite venerable in appearance. Человек, которого она имела в виду, обладал весьма почтенной внешностью.
Thin white locks fell below the edge of his full turban, and a mass of still whiter beard flowed down the front of his coarse gray gown. Длинные седые волосы падали из-под края его высокого тюрбана, белая борода спускалась на грудь.
He came slowly, for, in addition to his age, he carried some tools- an axe, a saw, and a drawing-knife, all very rude and heavy- and had evidently travelled some distance without rest. Он был облачен в длинную серую рубаху и двигался медленно не только в силу своего возраста, но еще и потому, что нес с собой массивные и тяжелые инструменты - топор, пилу и разметочный нож. К тому же было видно, что он прошел довольно большое расстояние без отдыха.
He stopped close by to survey the assemblage. Он остановился неподалеку от собравшихся зевак.
"O Rabbi, good Rabbi Joseph!" cried a woman, running to him. "Here is a prisoner; come ask the soldiers about him, that we may know who he is, and what he has done, and what they are going to do with him." - О, рабби, добрый рабби Иосиф! - воскликнула женщина, подбегая к нему. - Здесь узник, пойдем, спроси солдат про него, потому что мы хотим знать, кто он такой, и что он сделал, и что они хотят сделать с ним.
The rabbi's face remained stolid; he glanced at the prisoner, however, and presently went to the officer. Лицо рабби осталось невозмутимым. Взглянув на узника, он приблизился к офицеру.
"The peace of the Lord be with you!" he said, with unbending gravity. - Да ниспошлет вам Господь мир! - просто приветствовал он пришлецов.
"And that of the gods with you," the decurion replied. - И тебе того же! - ответствовал декурион.
"Are you from Jerusalem?" - Вы идете из Иерусалима.
"Yes." -Да.
"Your prisoner is young." - Ваш узник еще молод.
"In years, yes." -Да - годами.
"May I ask what he has done?" - Могу я спросить, что он сделал?
"He is an assassin." - Он убийца.
The people repeated the word in astonishment, but Rabbi Joseph pursued his inquest. Толпа в изумлении зашепталась, но рабби Иосиф продолжил свои расспросы:
"Is he a son of Israel?" - Он сын Израиля?
"He is a Jew," said the Roman, dryly. - Он еврей, - сухо ответил на это римлянин.
The wavering pity of the bystanders came back. Собравшуюся толпу охватила жалость.
"I know nothing of your tribes, but can speak of his family," the speaker continued. "You may have heard of a prince of Jerusalem named Hur- Ben-Hur, they called him. - Я ничего не знаю о ваших племенах, но могу вам сказать о его семье, - продолжал офицер. -Вы, может быть, слышали об одном из отцов города Иерусалима по имени Гур- так вот, его зовут Бен-Гур.
He lived in Herod's day." Его отец жил во времена Ирода.
"I have seen him," Joseph said. - Мне доводилось его знать, - сказал Иосиф.
"Well, this is his son." -Так вот, это его сын.
Exclamations became general, and the decurion hastened to stop them. В толпе раздались крики, и декурион поспешил охладить ее пыл.
"In the streets of Jerusalem, day before yesterday, he nearly killed the noble Gratus by flinging a tile upon his head from the roof of a palace- his father's, I believe." - Позавчера, среди бела дня, на улице Иерусалима он едва не убил благородного Грата, бросив ему в голову плитку с крыши дворца - полагаю, отцовского.
There was a pause in the conversation during which the Nazarenes gazed at the young Ben-Hur as at a wild beast. В разговоре наступила пауза, во время которой взоры всех назаретян обратились на юного Бен-Гура.
"Did he kill him?" asked the rabbi. - Он его убил? - спросил рабби.
"No." - Нет.
"He is under sentence." - Но он все же осужден.
"Yes- the galleys for life." - Да. Каторга на галерах пожизненно.
"The Lord help him!" said Joseph, for once moved out of his stolidity. -Господь да поможет ему!- сказал Иосиф, впервые за это время потеряв свою флегматичность.
Thereupon a youth who came up with Joseph, but had stood behind him unobserved, laid down an axe he had been carrying, and, going to the great stone standing by the well, took from it a pitcher of water. Тем временем юноша, пришедший вместе с Иосифом, но стоявший до этого за его спиной, положил на землю топор, который он держал в руках, и, подойдя к большому камню, стоявшему рядом с колодцем, взял с него бадейку с водой.
The action was so quiet that before the guard could interfere, had they been disposed to do so, he was stooping over the prisoner, and offering him drink. Проделано это было так тихо, что охранники даже не успели ему помешать - юноша уже стоял около узника, протягивая ему воду.
The hand laid kindly upon his shoulder awoke the unfortunate Judah, and, looking up, he saw a face he never forgot- the face of a boy about his own age, shaded by locks of yellowish bright chestnut hair; a face lighted by dark-blue eyes, at the time so soft, so appealing, so full of love and holy purpose, that they had all the power of command and will. Рука, мягко легшая на его плечо, привела в себя несчастного Иуду. Подняв взор, он увидел лицо, которое невозможно было забыть - лицо юноши примерно такого же возраста, обрамленное прядями светло-каштановых волос, с лучистыми темно-голубыми глазами, столь нежными, столь призывными, столь исполненными любви и святой цели, что в них словно была сосредоточена вся власть и воля.
The spirit of the Jew, hardened though it was by days and nights of suffering, and so embittered by wrong that its dreams of revenge took in all the world, melted under the stranger's look, and became as a child's. Дух иудея, ожесточившийся за эти дни и ночи страданий от свершенной над ним несправедливости до такой степени, что мысль о мщении заполнила для него весь мир, растопился под этим взглядом совершенно незнакомого ему человека и стал мягче воска на солнце.
He put his lips to the pitcher, and drank long and deep. Он припал губами к бадье с водой и стал жадно глотать холодную влагу.
Not a word was said to him, nor did he say a word. Ни он, ни незнакомец не обменялись ни единым словом.
When the draught was finished, the hand that had been resting upon the sufferer's shoulder was placed upon his head, and stayed there in the dusty locks time enough to say a blessing; the stranger then returned the pitcher to its place on the stone, and, taking his axe again, went back to Rabbi Joseph. Когда жажда была утолена, рука, которая все это время лежала на плече страдальца, опустилась ему на голову и оставалась на пыльных завитках его волос на время, необходимое для благословения; затем незнакомец поставил бадью на место и, подняв топор, снова ушел за спину рабби Иосифа.
All eyes went with him, the decurion's as well as those of the villagers. Взоры всех собравшихся, в том числе и декуриона, были прикованы к нему.
This was the end of the scene at the well. Привал подошел к концу.
When the men had drunk, and the horses, the march was resumed. Когда все солдаты напились и напоили лошадей, декурия снова двинулась в путь.
But the temper of the decurion was not as it had been; he himself raised the prisoner from the dust, and helped him on a horse behind a soldier. Но декурион уже был не тем человеком, что раньше: он помог узнику подняться из дорожной пыли и подсадил его на круп лошади за спиной одного из солдат.
The Nazarenes went to their houses- among them Rabbi Joseph and his apprentice. Назаретяне разошлись по своим домам - а вместе с ними рабби Иосиф и его подмастерье.
And so, for the first time, Judah and the son of Mary met and parted. Так в первый раз встретились - и тут же расстались - Иуда и Сын Марии.
Part 3 Книга третья
"Cleopatra... . Клеопатра
Our size of sorrow, Proportion'd to our cause, must be as great As that which makes it.- Enter, below, diomedes. How now? is he dead? ...Я хочу нагореваться вволю, Соразмерно огромности удара. Внизу появляется Диомед. Ты узнал? Он умер?
Diomedes. Диомед
His death's upon him, but not dead." Он на волосок от смерти, Но дышит.
Antony and Cleopatra (act iv., sc. xiii.). Антоний и Клеопатра
Chapter 1 Глава 1 Морское путешествие Квинта Аррия
The city of Misenum gave name to the promontory which it crowned, a few miles southwest of Naples. Город Мизены получил свое имя по названию мыса в нескольких милях юго-западнее Неаполя, у основания которого был он расположен.
An account of ruins is all that remains of it now; yet in the year of our Lord 24- to which it is desirable to advance the reader- the place was one of the most important on the western coast of Italy. До наших дней от него дошли только руины; но в году от рождения нашего Господа двадцать четвертом - в который мы бы и хотели перенести нашего читателя - место это было одним из самых значительных на западном побережье Италии.
In the year mentioned, a traveller coming to the promontory to regale himself with the view there offered, would have mounted a wall, and, with the city at his back, looked over the bay of Neapolis, as charming then as now; and then, as now, he would have seen the matchless shore, the smoking cone, the sky and waves so softly, deeply blue, Ischia here and Capri yonder; from one to the other and back again, through the purpled air, his gaze would have sported; at last- for the eyes do weary of the beautiful as the palate with sweets- at last it would have dropped upon a spectacle which the modern tourist cannot see- half the reserve navy of Rome astir or at anchor below him. В упомянутое время путешественнику, поднявшемуся на городскую стену, открывалась панорама Неаполитанского залива; непревзойденной красоты побережье, курящийся дымом конус Везувия, небо и волны темно-голубого цвета, омывающие острова Иския и Капри. Его взор, блуждая в благоуханном воздухе от одного острова к другому, наконец -поскольку эта красота столь же утомляла глаз, как сладости язык, - останавливался на зрелище, которого лишен современный турист: под ним располагалась добрая половина римского флота.
Thus regarded, Misenum was a very proper place for three masters to meet, and at leisure parcel the world among them. Принимая во внимание это обстоятельство, Мизены становились более чем подходящим местом для встречи трех владык, желающих на досуге разделить между собой мир.
In the old time, moreover, there was a gateway in the wall at a certain point fronting the sea- an empty gateway forming the outlet of a street which, after the exit, stretched itself, in the form of a broad mole, out many stadia into the waves. В старину в городской стене, тянущейся вдоль берега, существовали ворота - пролет, которым заканчивалась улица, переходившая за пределами стены в мол, выступающий в море на несколько стадиев.
The watchman on the wall above the gateway was disturbed, one cool September morning, by a party coming down the street in noisy conversation. Однажды прохладным сентябрьским утром часовой, несший дозор на стене над воротами, встревожился, завидев группу людей, которая спускалась по улице к выходу из города, громко разговаривая между собой.
He gave one look, then settled into his drowse again. Присмотревшись к ним, он снова погрузился в свою привычную дремоту.
There were twenty or thirty persons in the party, of whom the greater number were slaves with torches, which flamed little and smoked much, leaving on the air the perfume of the Indian nard. Эта группа состояла человек из тридцати. Рабы несли факелы, которые больше чадили, чем светили, оставляя в воздухе запах индийского нарда.
The masters walked in advance arm-in-arm. Владыки шли впереди плечом к плечу.
One of them, apparently fifty years old, slightly bald, and wearing over his scant locks a crown of laurel, seemed, from the attentions paid him, the central object of some affectionate ceremony. Один из них, лет пятидесяти, лысоватый и несший поверх остатков растительности на голове лавровый венок, был, судя по почтительности, с которой к нему относились, центральным персонажем церемонии.
They all sported ample togas of white wool broadly bordered with purple. Все трое были облачены в богатые тоги из белой шерстяной ткани с пурпурным подбоем.
A glance had sufficed the watchman. Дозорному оказалось вполне достаточно одного взгляда, брошенного на них.
He knew, without question, they were of high rank, and escorting a friend to ship after a night of festivity. Незнакомцы принадлежали к элите общества и провожали своего друга на корабль после бурного прощания, затянувшегося на всю ночь.
Further explanation will be found in the conversation they carried on. Подробности происходящего мы поймем, если вслушаемся в разговоры действующих лиц.
"No, my Quintus," said one, speaking to him with the crown, "it is ill of Fortune to take thee from us so soon. - Нет, мой Квинт, - говорил один из них, обращаясь к человеку с лавровым венком на голове, - это ошибка Фортуны, так скоро забирающей тебя от нас.
Only yesterday thou didst return from the seas beyond the Pillars. Всего лишь вчера ты вернулся морем из-за Столбов.
Why, thou hast not even got back thy land legs." Ты ведь даже толком не почувствовал ногами землю!
"By Castor! if a man may swear a woman's oath," said another, somewhat worse of wine, "let us not lament. - Клянусь Кастором! Если мужчина поклялся женской клятвой, - вторил ему другой, выпивший куда больше, - не будем жаловаться.
Our Quintus is but going to find what he lost last night. Наш Квинт наверстает то, что он пропустил прошлой ночью.
Dice on a rolling ship is not dice on shore- eh, Quintus?" Играть в кости на качающемся на волнах корабле - не то, что играть на суше. Не так ли, Квинт?
"Abuse not Fortune!" exclaimed a third. "She is not blind or fickle. - Не стоит ругать Фортуну! - воскликнул третий. -Она не слепа и не переменчива.
At Antium, where our Arrius questions her, she answers him with nods, and at sea she abides with him holding the rudder. При Антии, когда наш Аррий вопрошал ее, она ответила ему кивком головы и на море не оставила его, направляя руль его корабля.
She takes him from us, but does she not always give him back with a new victory?" Она забрала его от нас, но разве она не возвращала его нам с венцом новой победы?
"The Greeks are taking him away," another broke in. "Let us abuse them, not the gods. - Его забрали от нас греки, - возразил первый. -Если уж ругать кого-то, то их, а не богов.
In learning to trade they forgot how to fight." Научившись торговать, они забыли искусство войны.
With these words, the party passed the gateway, and came upon the mole, with the bay before them beautiful in the morning light. С этими словами компания прошла ворота и вышла на мол, перед которым расстилался залив, казавшийся еще прекраснее в свете раннего утра.
To the veteran sailor the plash of the waves was like a greeting. Для старого мореплавателя плеск волн прозвучал как приветствие.
He drew a long breath, as if the perfume of the water were sweeter than that of the nard, and held his hand aloft. Он глубоко вдохнул свежий морской воздух и поднял руки над головой.
"My gifts were at Praeneste, not Antium- and see! - Я принес свои дары Фортуне в Пренесте, анеу Антия - и посмотрите!
Wind from the west. Она послала западный ветер.
Thanks, O Fortune, my mother!" he said, earnestly. Благодарю тебя, Фортуна!
The friends all repeated the exclamation, and the slaves waved their torches. Его друзья повторили эти слова, а рабы принялись размахивать факелами.
"She comes- yonder!" he continued, pointing to a galley outside the mole. "What need has a sailor for other mistress? - А вот и мой корабль - вон там! - продолжал он же, указывая на галеру, приближающуюся к молу. - Моряку не надо другой любовницы.
Is your Lucrece more graceful, my Caius?" Разве твоя Лукреция может быть грациознее, мой Гай?
He gazed at the coming ship, and justified his pride. Глядя на приближающийся корабль, он имел все основания для гордости.
A white sail was bent to the low mast, and the oars dipped, arose, poised a moment, then dipped again, with wing-like action, and in perfect time. На невысокой мачте полнился ветром парус, весла в едином ритме опускались в воду, делали гребок, поднимались в воздух, застывали на несколько секунд и снова погружались в воду.
"Yes, spare the gods," he said, soberly, his eyes fixed upon the vessel. "They send us opportunities. - Да, боги благосклонны к нам, - вновь заговорил старый мореход, не отрывая взгляда от приближающегося корабля. - Они даровали нам шанс.
Ours the fault if we fail. И наша вина, если мы им не воспользуемся.
And as for the Greeks, you forget, O my Lentulus, the pirates I am going to punish are Greeks. Что же до греков, то ты забыл, о мой Лентулл, что пираты, которых я собираюсь покарать, именно греки.
One victory over them is of more account than a hundred over the Africans." Одна победа над ними стоит сотни побед над африканцами.
"Then thy way is to the Aegean?" - И поэтому ты и направляешься в Эгейское море?
The sailor's eyes were full of his ship. Моряк по-прежнему смотрел только на приближающийся корабль.
"What grace, what freedom! - Какое изящество, какая свобода!
A bird hath not less care for the fretting of the waves. Он летит, словно птица!
See!" he said, but almost immediately added, "Thy pardon, my Lentulus. Только посмотрите! - задумчиво произнес он и тут же перебил себя: - Прости меня, мой Лентулл.
I am going to the Aegean; and as my departure is so near, I will tell the occasion- only keep it under the rose. Да, я направляюсь в Эгейское море и поскольку скоро покину вас, то расскажу причину этого -только держите ее в тайне.
I would not that you abuse the duumvir when next you meet him. Я не хочу, чтобы ты упрекал дуумвира, когда увидишься с ним.
He is my friend. Он мой друг.
The trade between Greece and Alexandria, as ye may have heard, is hardly inferior to that between Alexandria and Rome. Так вот... Торговля между Грецией и Александрией, как ты, может быть, слышал, вряд ли меньше, чем между Александрией и Римом.
The people in that part of the world forgot to celebrate the Cerealia, and Triptolemus paid them with a harvest not worth the gathering. В этих краях люди уже не празднуют Цереалии, и Триптолем посылает им урожай, который даже не стоит убирать.
At all events, the trade is so grown that it will not brook interruption a day. Поэтому торговлю зерном нельзя остановить даже на день.
Ye may also have heard of the Chersonesan pirates, nested up in the Euxine; none bolder, by the Bacchae! Вы, может быть, слышали и про херсонесских пиратов, гнездо которых находится на Понте. Отчаянные ребята, клянусь Вакхом!
Yesterday word came to Rome that, with a fleet, they had rowed down the Bosphorus, sunk the galleys off Byzantium and Chalcedon, swept the Propontis, and, still unsated, burst through into the Aegean. Вчера в Риме стало известно, что их флот прошел на веслах Босфор, потопил галеры Византии и Калхедона, прошел Пропонтид и вырвался на просторы Эгейского моря.
The corn-merchants who have ships in the East Mediterranean are frightened. Торговцы зерном, держащие свои суда в Восточном Средиземноморье, перепуганы.
They had audience with the Emperor himself, and from Ravenna there go to-day a hundred galleys, and from Misenum"- he paused as if to pique the curiosity of his friends, and ended with an emphatic- "one." Они дошли до самого императора, так что из Равенны сегодня выходят в море сто галер, аизМизен...- Он помедлил, поддразнивая любопытство своих друзей, и с пафосом произнес: - Одна.
"Happy Quintus! - Счастливчик Квинт!
We congratulate thee!" Поздравляем тебя!
"The preferment forerunneth promotion. - Да, это изрядное продвижение.
We salute thee duumvir; nothing less." Мы салютуем будущему дуумвиру, никак не меньше.
"Quintus Arrius, the duumvir, hath a better sound than Quintus Arrius, the tribune." - "Дуумвир Квинт Аррий" звучит куда лучше, чем "трибун Квинт Аррий".
In such manner they showered him with congratulations. И друзья принялись осыпать его поздравлениями.
"I am glad with the rest," said the bibulous friend, "very glad; but I must be practical, O my duumvir; and not until I know if promotion will help thee to knowledge of the tesserae will I have an opinion as to whether the gods mean thee ill or good in this- this business." - Я рад за тебя, - произнес подвыпивший друг, -я очень рад за тебя; но, однако, пока не пойму, поможет ли тебе это продвижение сыграть в кости с судьбой или нет.
"Thanks, many thanks!" Arrius replied, speaking to them collectively. "Had ye but lanterns, I would say ye were augurs. - Спасибо, спасибо вам всем, - ответил Аррий. -Хотелось бы мне, чтобы вы были авгурами.
Perpol! Таки быть!
I will go further, and show what master diviners ye are! Покажу вам, что вы и в самом деле предсказатели божественной воли.
See- and read." Смотрите - и читайте.
From the folds of his toga he drew a roll of paper, and passed it to them, saying, Из складок своей тоги он извлек свиток и передал его друзьям со словами:
"Received while at table last night from- Sejanus." - Получено, когда мы с вами пировали прошлой ночью, - от Сеяна.
The name was already a great one in the Roman world; great, and not so infamous as it afterwards became. Имя это уже гремело во всем римском мире и не пользовалось той дурной репутацией, которую оно впоследствии приобрело.
"Sejanus!" they exclaimed, with one voice, closing in to read what the minister had written. - Сеян! - воскликнули друзья в один голос и склонились над строками послания.
"Sejanus to C. Coecilius Rufus, Duumvir. "Сеян - Цецилию Руфусу, дуумвиру.
"Rome, XIX. Kal. Sept. Рим, 19-й день до сентябрьских календ.
"Caesar hath good report of Quintus Arrius, the tribune. Цезарь получил хорошие отзывы о Квинте Аррии трибуне.
In particular he bath heard of his valor, manifested in the western seas, insomuch that it is his will that the said Quintus be transferred instantly to the East. В частности, он наслышан о его доблести, проявленной на просторах западных морей; так что он счел необходимым высказать свою волю на то, чтобы Квинт был немедленно переведен служить на восток.
"It is our Caesar's will, further, that you cause a hundred trir?mes, of the first class, and full appointment, to be despatched without delay against the pirates who have appeared in the Aegean, and that Quintus be sent to command the fleet so despatched. Далее, в соответствии с волей нашего цезаря, вам предстоит отобрать сто первоклассных трирем с полным снаряжением, которые без промедления должны быть отправлены для действий против пиратов, появившихся на просторах Эгейского моря; Квинту же предстоит вступить в командование этим флотом.
"Details are thine, my Caecilius. Детали оставляю на твое усмотрение, мой Цецилий.
"The necessity is urgent, as thou will be advised by the reports enclosed for thy perusal and the information of the said Quintus. Дело это весьма спешное, как ты можешь понять, прочитав прилагаемые донесения и сведения об упомянутом Квинте.
"Sejanus." Сеян".
Arrius gave little heed to the reading. Аррий почти не обращал внимания на читающих.
As the ship drew more plainly out of the perspective, she became more and more an attraction to him. По мере того как корабль приближался к молу, он все более и более очаровывался им.
The look with which he watched her was that of an enthusiast. Взгляд его казался взглядом влюбленного.
At length he tossed the loosened folds of his toga in the air; in reply to the signal, over the aplustre, or fan-like fixture at the stern of the vessel, a scarlet flag was displayed; while several sailors appeared upon the bulwarks, and swung themselves hand over hand up the ropes to the antenna, or yard, and furled the sail. Наконец он позволил ветру заиграть распущенными складками своей тоги; в ответ на этот сигнал на аплюстре был поднят алый флаг; несколько матросов, вышедших на палубу, стали выбирать шкоты, держащие антенну, или рей, убирая парус.
The bow was put round, and the time of the oars increased one half; so that at racing speed she bore down directly towards him and his friends. Нос корабля поплыл в сторону, весла участили свои удары; корабль направился прямо к месту, где стояли Аррий со своими друзьями.
He observed the manoeuvring with a perceptible brightening of the eyes. Her instant answer to the rudder, and the steadiness with which she kept her course, were especially noticeable as virtues to be relied upon in action. Чуткость, с которой он слушался руля, и постоянство, с которым сохранял свой курс, были ценными качествами в предстоящем походе.
"By the Nymphae!" said one of the friends, giving back the roll, "we may not longer say our friend will be great; he is already great. Our love will now have famous things to feed upon. - Клянусь нимфами! - произнес один из друзей, возвращая свиток Аррию. - Мы можем больше не твердить о том, что наш друг будет великим человеком; он уже стал великим.
What more hast thou for us?" Какие сюрпризы ты еще припас для нас?
"Nothing more," Arrius replied. "What ye have of the affair is by this time old news in Rome, especially between the palace and the Forum. - Никаких, - ответил Аррий. - То, что вы называете событием, давно не новость в Риме, особенно на пространстве между дворцом и Форумом.
The duumvir is discreet; what I am to do, where go to find my fleet, he will tell on the ship, where a sealed package is waiting me. If, however, ye have offerings for any of the altars to-day, pray the gods for a friend plying oar and sail somewhere in the direction of Sicily. Дуумвир скрытен; что мне предстоит сделать, когда я стану во главе флота, он скажет только на палубе корабля, где меня ждет запечатанный пакет.
But she is here, and will come to," he said, reverting to the vessel. "I have interest in her masters; they will sail and fight with me. Но корабль приближается и скоро пристанет, -произнес он, поворачиваясь к морю. - Интересно, кто им командует? Мне предстоит путешествовать и воевать вместе с ними.
It is not an easy thing to lay ship side on a shore like this; so let us judge their training and skill." Не так-то просто пристать к этому берегу; так что давайте посмотрим и оценим их опыт и выучку.
"What, is she new to thee?" - Как, ты еще не был на его борту?
"I never saw her before; and, as yet, I know not if she will bring me one acquaintance." - Я вижу этот корабль впервые; что ж, познакомимся в море.
"Is that well?" "It matters but little. We of the sea come to know each other quickly; our loves, like our hates, are born of sudden dangers." Там мы быстро поймем друг друга; любовь, как и ненависть, рождается от неожиданной опасности.
The vessel was of the class called naves liburnicae-long, narrow, low in the water, and modelled for speed and quick manoeuvre. The bow was beautiful. Корабль был того класса, который назывался naves liburnicae, - длинный, узкий, низко сидящий в воде, созданный для быстрого хода и легкого маневрирования.
A jet of water spun from its foot as she came on, sprinkling all the prow, which rose in graceful curvature twice a man's stature above the plane of the deck. Из-под его скул на ходу вырывались две волны, порой обдававшие брызгами нос, вздымавшийся грациозным изгибом над палубой на высоту в два человеческих роста.
Upon the bending of the sides were figures of Triton blowing shells. С двух сторон под ним покоились фигуры Тритонов, трубящих в раковину.
Below the bow, fixed to the keel, and projecting forward under the water-line, was the rostrum, or beak, a device of solid wood, reinforced and armed with iron, in action used as a ram. Ниже носа виднелся прикрепленный к килю и выдающийся чуть выше ватерлинии ростр, или клюв, - приспособление из массивного ствола дерева, обитого железом, использовавшееся в бою в качестве тарана.
A stout molding extended from the bow the full length of the ship's sides, defining the bulwarks, which were tastefully crenelated; below the molding, in three rows, each covered with a cap or shield of bull-hide, were the holes in which the oars were worked- sixty on the right, sixty on the left. Привальный брус проходил по всей длине корабельного корпуса с каждого из бортов, предохраняя от ударов фальшборты; ниже привального бруса в три ряда тянулись отверстия, прикрытые щитками из бычьей кожи, через которые проходили весла - шестьдесят с правого борта и шестьдесят с левого.
In further ornamentation, caducei leaned against the lofty prow. Высоко вздымавшийся нос был украшен кадуцеем.
Two immense ropes passing across the bow marked the number of anchors stowed on the foredeck. Два толстых каната, свешивавшиеся с бортов на баке, указывали на места, где были закреплены два якоря.
The simplicity of the upper works declared the oars the chief dependence of the crew. Простота оснастки говорила о том, что гребные весла были главной надеждой экипажа.
A mast, set a little forward of midship, was held by fore and back stays and shrouds fixed to rings on the inner side of the bulwarks. Мачта, вынесенная ближе к носу, крепилась растяжками спереди и сзади и вантами, закрепленными за кольца на внутренней поверхности фальшбортов.
The tackle was that required for the management of one great square sail and the yard to which it was hung. Для подъема и спуска большого квадратного паруса и рея, к которому он был прикреплен, использовалась система блоков.
Above the bulwarks the deck was visible. Поверх фальшбортов просматривалась вся палуба.
Save the sailors who had reefed the sail, and yet lingered on the yard, but one man was to be seen by the party on the mole, and he stood by the prow helmeted and with a shield. За исключением моряков, которые спустили парус и сейчас вязали его к рею, находившиеся на молу видели всего только одного человека, стоявшего на баке, со шлемом на голове и щитом в руках.
The hundred and twenty oaken blades, kept white and shining by pumice and the constant wash of the waves, rose and fell as if operated by the same hand, and drove the galley forward with a speed rivalling that of a modern steamer. Сто двадцать весельных лопастей, белых и блестящих от чистки пемзой и постоянного пребывания в воде, поднимались и опускались, словно приводимые в движение единой рукой, увлекая галеру вперед со скоростью, которой позавидовали бы иные из современных судов.
So rapidly, and apparently, so rashly, did she come that the landsmen of the tribune's party were alarmed. Галера приближалась к берегу так быстро и неосторожно, что свита трибуна застыла на месте от страха.
Suddenly the man by the prow raised his hand with a peculiar gesture; whereupon all the oars flew up, poised a moment in air, then fell straight down. Внезапно человек, стоявший на баке, поднял руку, отдавая команду; весла тут же взлетели вверх, застыли в воздухе, а затем, не делая гребка, снова опустились в воду.
The water boiled and bubbled about them; the galley shook in every timber, and stopped as if scared. Вода закипела вокруг лопастей; галера вздрогнула всем корпусом и застыла на месте.
Another gesture of the hand, and again the oars arose, feathered, and fell; but this time those on the right, dropping towards the stern, pushed forward; while those on the left, dropping towards the bow, pulled backwards. Новый жест - и снова весла взлетели в воздух, застыли на мгновение и погрузились в воду, на сей раз сделав с правого борта гребок в противоположную движению сторону, а с левого борта загребая воду, как обычно.
Three times the oars thus pushed and pulled against each other. Три раза весла поднимались и опускались, гребя в противоположные стороны.
Round to the right the ship swung as upon a pivot; then, caught by the wind, she settled gently broadside to the mole. В результате галера развернулась на месте; затем порыв утреннего бриза навалил ее бортом на мол.
The movement brought the stern to view, with all its garniture- Tritons like those at the bow; name in large raised letters; the rudder at the side; the elevated platform upon which the helmsman sat, a stately figure in full armor, his hand upon the rudder-rope; and the aplustre, high, gilt, carved, and bent over the helmsman like a great runcinate leaf. Во время поворота взорам наблюдателей на берегу предстала корма галеры во всем ее великолепии - украшенная такими же Тритонами, что и нос, с написанным большими светлыми буквами именем судна, с боковым рулевым веслом, с приподнятым настилом, на котором стоял рулевой - исполненный достоинства, в полном вооружении, с рукой на рукояти весла; и, наконец, аплюстра - высокая, позолоченная, резная, нависающая над головой рулевого подобно листу дерева.
In the midst of the rounding-to, a trumpet was blown brief and shrill, and from the hatchways out poured the marines, all in superb equipment, brazen helms, burnished shields and javelins. В середине разворота на галере коротко взвыла труба, и из-под палубы через отверстия люков на палубу стали выскакивать члены команды, в великолепном снаряжении, в бронзовых шлемах, со сверкающими щитами и дротиками в руках.
While the fighting-men thus went to quarters as for action, the sailors proper climbed the shrouds and perched themselves along the yard. Боевая команда выстроилась на шканцах, матросы вскарабкались по вантам и рассыпались вдоль рея.
The officers and musicians took their posts. Офицеры и музыканты заняли свои места.
There was no shouting or needless noise. До берега не донеслось никакого лишнего шума.
When the oars touched the mole, a bridge was sent out from the helmsman's deck. Когда лопасти весел коснулись мола, с рулевого мостика на берег подали трап.
Then the tribune turned to his party and said, with a gravity he had not before shown: Тогда трибун повернулся к провожавшим его и с серьезностью произнес:
"Duty now, O my friends." He took the chaplet from his head and gave it to the dice-player. "Take thou the myrtle, O favorite of the tesserae!" he said. "If I return, I will seek my sestertii again; if I am not victor, I will not return. - А теперь, друзья мои, простите - служба. - Сняв с головы венок, он протянул его игроку в кости. -Возьми этот венок, о несравненный любимец судьбы! - произнес он. - Если я вернусь, я попытаюсь отыграть мои сестерции, если мне не суждено победить, то я не вернусь.
Hang the crown in thy atrium." Повесь тогда на память обо мне этот венок в своем атриуме.
To the company he opened his arms, and they came one by one and received his parting embrace. Повернувшись к остальным, он раскрыл им свои объятия, и они по очереди обняли его.
"The gods go with thee, O Quintus!" they said. - Да помогут тебе вечные боги, о Квинт! - хором произнесли они.
"Farewell," he replied. - До свидания! - ответил он.
To the slaves waving their torches he waved his hand; then he turned to the waiting ship, beautiful with ordered ranks and crested helms, and shields and javelins. Рабы размахивали факелами; он помахал им в ответ рукой и повернулся к кораблю, ожидающему его.
As he stepped upon the bridge, the trumpets sounded, and over the aplustre rose the vexillum purpureum, or pennant of a commander of a fleet. Как только нога его ступила на трап, снова взвыли трубы, а над аплюстрой взвился vexillum purpureum - вымпел командующего флотом.
Chapter 2 Глава 2 На веслах
The tribune, standing upon the helmsman's deck with the order of the duumvir open in his hand, spoke to the chief of the rowers. Стоя на рулевом мостике с развернутым приказом дуумвира в руках, трибун разговаривал с начальником гребцов:
"What force hast thou?" - Какие силы в вашем распоряжении?
"Of oarsmen, two hundred and fifty-two; ten supernumeraries. - Гребцов - двести пятьдесят два, десять надсмотрщиков.
"Making reliefs of- " - На подмену...
"Eighty-four." - Восемьдесят четыре.
"And thy habit?" - Какой у вас порядок?
"It has been to take off and put on every two hours." - Сменяются каждые два часа.
The tribune mused a moment. Трибун некоторое время размышлял над услышанным.
"The division is hard, and I will reform it, but not now. - Довольно большая нагрузка, и я это изменю, но не сейчас.
The oars may not rest day or night." Гребля не будет прекращаться ни днем ни ночью.
Then to the sailing-master he said, Затем, обращаясь к штурману, сказал:
"The wind is fair. - Ветер попутный.
Let the sail help the oars." Пусть парус поможет гребцам.
When the two thus addressed were gone, he turned to the chief pilot. Когда эти двое отправились выполнять его приказания, он повернулся к старшему навигатору:
"What service hast thou had?" - Сколько лет ты служишь?
"Two-and-thirty years." - Двадцать три года.
"In what seas chiefly?" -Ив каких морях плавал?
"Between our Rome and the East." - Между нашим Римом и Востоком.
"Thou art the man I would have chosen." The tribune looked at his orders again. "Past the Camponellan cape, the course will be to Messina. - Именно такой человек мне и нужен. - Трибун еще раз взглянул на приказ, который он держал в своих руках. - Когда обогнем мыс Кампонеллан, возьмешь курс на Мессину.
Beyond that, follow the bend of the Calabrian shore till Melito is on thy left, then- Knowest thou the stars that govern in the Ionian Sea?" Пройдя ее, будешь следовать вдоль калабрийского берега, пока слева не окажется Мелита, а потом... Ты знаешь звезды, по которым можно ориентироваться в Ионическом море?
"I know them well." - Хорошо знаю.
"Then from Melito course eastward for Cythera. - Тогда после Мелиты возьмешь к востоку на Киферу.
The gods willing, I will not anchor until in the Bay of Antemona. Если боги будут милостивы к нам, я брошу якорь только у Антемонского залива.
The duty is urgent. Дело очень срочное.
I rely upon thee." Я надеюсь на тебя.
A prudent man was Arrius- prudent, and of the class which, while enriching the altars at Praeneste and Antium, was of opinion, nevertheless, that the favor of the blind goddess depended more upon the votary's care and judgment than upon his gifts and vows. Аррий был весьма рассудительным человеком -и, кроме того, принадлежал к тому типу людей, которые, возлагая дары на алтари храмов в Пренестре и Антиуме, тем не менее считают, что благосклонность богов более зависит от здравого смысла и мер, предпринятых их почитателем, нежели от его даров и обетов.
All night as master of the feast he had sat at table drinking and playing; yet the odor of the sea returned him to the mood of the sailor, and he would not rest until he knew his ship. Всю ночь он провел за столом, в возлияниях и играх; но сейчас соленый воздух моря сделал его снова моряком, и он не собирался успокаиваться, пока не узнает свой корабль по-настоящему.
Knowledge leaves no room for chances. Только знание не оставляло никаких шансов для случайностей.
Having begun with the chief of the rowers, the sailing-master, and the pilot, in company with the other officers- the commander of the marines, the keeper of the stores, the master of the machines, the overseer of the kitchen or fires- he passed through the several quarters. Начав знакомство с начальника гребцов, штурмана и старшего навигатора, он вместе с другими офицерами - командиром боевой команды, начальником склада, мастером машин и старшим по камбузу - прошелся по нескольким отсекам корабля.
Nothing escaped his inspection. Ничто не укрылось от его взора.
When he was through, of the community crowded within the narrow walls he alone knew perfectly all there was of material preparation for the voyage and its possible incidents; and, finding the preparation complete, there was left him but one thing further-thorough knowledge of the personnel of his command. Закончив инспекцию тесного мирка, скрытого между бортов корабля, он уже знал практически все о материальном снаряжении для предстоящего путешествия и о возможных случайностях. Сочтя приготовления к походу исчерпывающими, он оставил себе на будущее одну, но зато самую сложную вещь - знакомство с людьми, поступившими под его командование.
As this was the most delicate and difficult part of his task, requiring much time, he set about it his own way. Эта задача требовала гораздо большего времени, он решил взяться за дело так, как привык.
At noon that day the galley was skimming the sea off Paestum. В полдень того же дня галера разрезала волны на траверзе Пестума.
The wind was yet from the west, filling the sail to the master's content. По-прежнему держался западный ветер, наполняя парус и помогая гребцам.
The watches had been established. Были установлены вахты.
On the foredeck the altar had been set and sprinkled with salt and barley, and before it the tribune had offered solemn prayers to Jove and to Neptune and all the Oceanidae, and, with vows, poured the wine and burned the incense. На полубаке возвели алтарь, окропили его солью и ячменем, и трибун перед ним вознес торжественную молитву Юпитеру, Нептуну и Океанидам, а потом, произнеся обет, совершил в их честь возлияние вином и воскурил благовония.
And now, the better to study his men, he was seated in the great cabin, a very martial figure. И вот теперь, чтобы лучше узнать своих подчиненных, он собрал их в кают-компании корабля.
The cabin, it should be stated, was the central compartment of the galley, in extent quite sixty-five by thirty feet, and lighted by three broad hatchways. Кают-компания была центральным помещением галеры - размером шестьдесят пять на тридцать футов, освещаемая солнцем через три широких люка.
A row of stanchions ran from end to end, supporting the roof, and near the centre the mast was visible, all bristling with axes and spears and javelins. Ряд пиллерсов проходил из конца в конец ее, поддерживая подволок, ближе к центру помещения виднелось основание мачты, у которого были составлены секиры, копья и дротики.
To each hatchway there were double stairs descending right and left, with a pivotal arrangement at the top to allow the lower ends to be hitched to the ceiling; and, as these were now raised, the compartment had the appearance of a skylighted hall. Справа и слева к каждому люку поднимались двойные трапы с крепежными устройствами наверху, позволявшими закреплять поднятые нижние половины трапов к подволоку. Сейчас, когда эти половинки трапов были подняты и закреплены наверху, помещение приобрело вид освещенного сверху зала.
The reader will understand readily that this was the heart of the ship, the home of all aboard- eating-room, sleeping-chamber, field of exercise, lounging-place off duty- uses made possible by the laws which reduced life there to minute details and a routine relentless as death. Кают-компания была сердцем галеры, общим домом всех находящихся на ее борту людей -столовой, спальней, гимнастическим залом, местом проведения свободного времени -благодаря правилам, регламентировавшим пребывание в ней до мельчайших деталей и неотвратимым, как смерть.
At the after-end of the cabin there was a platform, reached by several steps. В глубине помещения находилась возвышенность, на которую вели несколько ступенек.
Upon it the chief of the rowers sat; in front of him a sounding-table, upon which, with a gavel, he beat time for the oarsmen; at his right a clepsydra, or water-clock, to measure the reliefs and watches. Там располагался начальник гребцов. Перед ним стояло нечто вроде сделанного из дерева полого барабана, на котором деревянным молотком он отбивал ритм гребли. Справа от него находилась клепсидра - водяные часы, по которым он отслеживал время вахт и смены гребцов.
Above him, on a higher platform, well guarded by gilded railing, the tribune had his quarters, overlooking everything, and furnished with a couch, a table, and a cathedra, or chair, cushioned, and with arms and high back- articles which the imperial dispensation permitted of the utmost elegance. Еще выше был помост, обнесенный позолоченными перилами, местопребывание трибуна, надзирающего за всем происходящим на корабле. Там стояли ложе, стол и кафедра, кресло с мягким сиденьем, опорами для рук и высокой спинкой - вещь, которую имперское руководство позволяло держать для пущей важности.
Thus at ease, lounging in the great chair, swaying with the motion of the vessel, the military cloak half draping his tunic, sword in belt, Arrius kept watchful eye over his command, and was as closely watched by them. В этом кресле сейчас и располагался Аррий, покачиваясь в такт движению корабля, облаченный в алый воинский плащ, наброшенный на белоснежную тунику, с мечом у пояса, внимательным взглядом рассматривая своих, столь же внимательно разглядывающих его, подчиненных.
He saw critically everything in view, but dwelt longest upon the rowers. Этот требовательный взгляд командующего дольше всего задержался на гребцах.
The reader would doubtless have done the same: only he would have looked with much sympathy, while, as is the habit with masters, the tribune's mind ran forward of what he saw, inquiring for results. Читатель, без всякого сомнения, поступил бы точно так же; но взгляд его был бы куда более сочувственным; мысли же трибуна, минуя то, что представало непосредственно его взгляду, устремлялись вперед, требуя результата.
The spectacle was simple enough of itself. Само по себе зрелище было достаточно непритязательное.
Along the sides of the cabin, fixed to the ship's timbers, were what at first appeared to be three rows of benches; a closer view, however, showed them a succession of rising banks, in each of which the second bench was behind and above the first one, and the third above and behind the second. Вдоль бортов корабля, накрепко прикрепленное к его остову, располагалось то, что с первого взгляда напоминало три ряда сидений. При более пристальном рассмотрении это сооружение представало конструкцией из возвышающихся одна над другой сидений-банок. В каждой из таких конструкций вторая банка располагалась несколько сзади и выше первой, а третьи были сдвинуты сзади и выше вторых.
To accommodate the sixty rowers on a side, the space devoted to them permitted nineteen banks separated by intervals of one yard, with a twentieth bank divided so that what would have been its upper seat or bench was directly above the lower seat of the first bank. Чтобы вместить шестьдесят гребцов каждого борта в отведенное для них место, на этом пространстве располагались девятнадцать таких сооружений, отстоящие друг от друга на расстояние примерно в один ярд, а двадцатый блок был установлен так, что верхняя находилась как раз над нижним сиденьем.
The arrangement gave each rower when at work ample room, if he timed his movements with those of his associates, the principle being that of soldiers marching with cadenced step in close order. Такое устройство предоставляло каждому гребцу довольно много места для работы, если он двигался в такт со своими товарищами по несчастью. В общем, все это напоминало строй солдат, идущих в ногу.
The arrangement also allowed a multiplication of banks, limited only by the length of the galley. Блоки сидений можно было умножать, их число ограничивалось только длиной галеры.
As to the rowers, those upon the first and second benches sat, while those upon the third, having longer oars to work, were suffered to stand. Те из гребцов, что занимали первую и вторую банки, гребли сидя. Гребцам третьей банки, работающим с более длинными веслами, приходилось ворочать их стоя, что усугубляло их положение.
The oars were loaded with lead in the handles, and near the point of balance hung to pliable thongs, making possible the delicate touch called feathering, but, at the same time, increasing the need of skill, since an eccentric wave might at any moment catch a heedless fellow and hurl him from his seat. Вальки весел были залиты внутри свинцом, сами весла подвешены на сыромятных ремнях, проходивших через точку баланса, что делало возможным грести без излишних усилий, но в то же время требовало изрядного умения, поскольку случайная волна могла в любой момент ударить в весло зазевавшегося гребца и вальком сбить его с ног или выбить из сиденья.
Each oar-hole was a vent through which the laborer opposite it had his plenty of sweet air. Каждый из портов для весел представлял собой отверстие, через которое гребцу, сидевшему около него, поступал чистый морской воздух.
Light streamed down upon him from the grating which formed the floor of the passage between the deck and the bulwark over his head. Свет попадал через решетчатый помост, бывший частью прохода между палубой и фальшбортом.
In some respects, therefore, the condition of the men might have been much worse. Так что положение этих людей было не самым худшим.
Still, it must not be imagined that there was any pleasantness in their lives. Однако трудно сказать, что они наслаждались жизнью.
Communication between them was not allowed. Общаться между собой им не разрешалось.
Day after day they filled their places without speech; in hours of labor they could not see each other's faces; their short respites were given to sleep and the snatching of food. День за днем они проводили на своих скамьях, не произнося ни слова, во время работы даже не видели лиц своих товарищей по несчастью; коротких перерывов в гребле едва хватало на сон и еду.
They never laughed; no one ever heard one of them sing. Они не улыбались; никто никогда не слышал, чтобы кто-нибудь из них пел.
What is the use of tongues when a sigh or a groan will tell all men feel while, perforce, they think in silence? Да и для чего им нужен был дар речи, если стона или вздоха вполне достаточно, чтобы все поняли, какие чувства переживает этот человек?
Existence with the poor wretches was like a stream under ground sweeping slowly, laboriously on to its outlet, wherever that might chance to be. Существование этих несчастных было подобно подземной реке, текущей медленно, выискивая путь наружу.
O Son of Mary! О Сын Марии!
The sword has now a heart- and thine the glory! Оружие теперь стало одушевленным!
So now; but, in the days of which we are writing, for captivity there was drudgery on walls, and in the streets and mines, and the galleys both of war and commerce were insatiable. Но это теперь; во дни же, о которых мы повествуем, плен означал только тяжкую и нудную работу на укладке стен, на улицах и в шахтах; галеры же, как военные и торговые, были просто ненасытны.
When Druilius won the first sea-fight for his country, Romans plied the oars, and the glory was to the rower not less than the marine. Когда Друилий завоевал своей стране победу в первой морской битве, римляне просто молились на весла, и на долю гребцов выпала слава не меньше, чем на долю моряков.
These benches which now we are trying to see as they were testified to the change come with conquest, and illustrated both the policy and the prowess of Rome. Сиденья гребцов, которые мы с вами сейчас рассматриваем лишь как оборудование корабля, тогда знаменовали собой перемены, пришедшие с завоеваниями, и олицетворяли собой как политику, так и доблесть Рима.
Nearly all the nations had sons there, mostly prisoners of war, chosen for their brawn and endurance. In one place a Briton; before him a Libyan; behind him a Crimean. На этих сиденьях побывали сыны почти всех наций, выбранные за их силу и выносливость: бритты, ливийцы, киммерийцы.
Elsewhere a Scythian, a Gaul, and a Thebasite. Среди гребцов всегда можно было увидеть скифов, галлов, египтян.
Roman convicts cast down to consort with Goths and Longobardi, Jews, Ethiopians, and barbarians from the shores of Maeotis. По приговору сюда попадали готы и лангобарды, иудеи, эфиопы и варвары с берегов Меотиды.
Here an Athenian, there a red-haired savage from Hibernia, yonder blue-eyed giants of the Cimbri. Потомок эллинов делил сиденье с рыжеволосым гиперборейцем, оливковокожий левантинец -с голубоглазым кимвром.
In the labor of the rowers there was not enough art to give occupation to their minds, rude and simple as they were. Работа с веслами не требовала напряжения мысли, она была тяжелой и примитивной.
The reach forward, the pull, the feathering the blade, the dip, were all there was of it; motions most perfect when most automatic. Подавшись корпусом вперед, занести весло для гребка; опустить его лопасть в воду; напрягая все мышцы, сделать гребок - вот и все движения, доведенные многократным повторением до автоматизма.
Even the care forced upon them by the sea outside grew in time to be a thing instinctive rather than of thought. Даже всегдашняя бдительность, необходимая по отношению к морю за бортом, со временем становилась инстинктом, не требующим вмешательства разума.
So, as the result of long service, the poor wretches became imbruted- patient, spiritless, obedient-creatures of vast muscle and exhausted intellects, who lived upon recollections generally few but dear, and at last lowered into the semi-conscious alchemic state wherein misery turns to habit, and the soul takes on incredible endurance. Мало-помалу эти несчастные превращались в животных - терпеливых, вялых, послушных, -с горой мышц и зачаточным сознанием, живущих немногочисленными, но дорогими сердцу воспоминаниями, которые единственно давали им силу выносить страдания.
From right to left, hour after hour, the tribune, swaying in his easy-chair, turned with thought of everything rather than the wretchedness of the slaves upon the benches. Часами покачиваясь в своем кресле в такт качке, трибун думал о чем угодно, но только не о рабах, сидящих на банках.
Their motions, precise, and exactly the same on both sides of the vessel, after a while became monotonous; and then he amused himself singling out individuals. Через какое-то время качка эта стала привычной. Тогда трибун стал развлекать себя, наблюдая за рабами.
With his stylus he made note of objections, thinking, if all went well, he would find among the pirates of whom he was in search better men for the places. В своей обычной манере он принялся помечать для себя их недостатки, поскольку среди пиратов, которых он был послан разгромить, можно было найти неплохую замену кое-кому из гребцов.
There was no need of keeping the proper names of the slaves brought to the galleys as to their graves; so, for convenience, they were usually identified by the numerals painted upon the benches to which they were assigned. Никто не знал настоящих имен рабов, отправленных на галеры, как в могилу. Их обычно различали по номерам, написанным краской на тех сиденьях, где им было суждено трудиться.
As the sharp eyes of the great man moved from seat to seat on either hand, they came at last to number sixty, which, as has been said, belonged properly to the last bank on the left-hand side, but, wanting room aft, had been fixed above the first bench of the first bank. Острый взгляд командующего, переходя с одного из них на другого, остановился было на последней банке левого борта, но потом, притянутый пространством за кормой, перешел на первую скамью первого уровня.
There they rested. Здесь он замедлился и остановился.
The bench of number sixty was slightly above the level of the platform, and but a few feet away. Сиденье под номером шестьдесят на пару футов приподнималось над уровнем помоста.
The light glinting through the grating over his head gave the rower fairly to the tribune's view- erect, and, like all his fellows, naked, except a cincture about the loins. Свет, проникающий через решетку, падал на гребца и освещал его фигуру - напряженную, облаченную, как и его товарищи по несчастью, лишь в набедренную повязку.
There were, however, some points in his favor. Но он все же чем-то выделялся из остальных.
He was very young, not more than twenty. Гребец был очень молод - не старше двадцати лет.
Furthermore, Arrius was not merely given to dice; he was a connoisseur of men physically, and when ashore indulged a habit of visiting the gymnasia to see and admire the most famous athletae. Кроме того, Аррий был привержен не только игре в кости. Будучи знатоком и ценителем физического совершенства в людях, он на берегу имел обычай посещать гимназии и наблюдать за упражнениями наиболее знаменитых атлетов.
From some professor, doubtless, he had caught the idea that strength was as much of the quality as the quantity of the muscle, while superiority in performance required a certain mind as well as strength. Эти наблюдения навели его на мысли о том, что, если сила в значительной степени определяется количеством и качеством мышц, то превосходство в выполнении тех или иных упражнений требует не только силы, но и ума.
Having adopted the doctrine, like most men with a hobby, he was always looking for illustrations to support it. Приняв эту доктрину, он, как и большинство людей, имеющих хобби, повсюду искал наглядных подтверждений этому.
The reader may well believe that while the tribune, in the search for the perfect, was often called upon to stop and study, he was seldom perfectly satisfied- in fact, very seldom held as long as on this occasion. Однако, несмотря на то что в поисках совершенства трибун довольно часто ощущал позывы остановиться и всмотреться, он редко оставался удовлетворен - и не настолько, как сейчас.
In the beginning of each movement of the oar, the rower's body and face were brought into profile view from the platform; the movement ended with the body reversed, and in a pushing posture. В начале каждого движения весла тело и лицо гребца поворачивались в профиль по отношению к помосту; в конце движения напряженное тело юноши оказывалось почти анфас к трибуну.
The grace and ease of the action at first suggested a doubt of the honesty of the effort put forth; but it was speedily dismissed; the firmness with which the oar was held while in the reach forward, its bending under the push, were proofs of the force applied; not that only, they as certainly proved the rower's art, and put the critic in the great arm-chair in search of the combination of strength and cleverness which was the central idea of his theory. Простота и изящество движений гребца поначалу вызвали у трибуна сомнения в истинности усилий, прилагаемых для гребка; но вскорости они без следа рассеялись - доказательствами прилагаемой силы послужили устойчивость, с которой весло держалось в руках при его заносе, то, как оно прогибалось при гребке. Эти моменты демонстрировали еще и искусство гребца, что побудило критика, сидящего в большом кресле, усматривать сочетание в рабе силы и ума.
In course of the study, Arrius observed the subject's youth; wholly unconscious of tenderness on that account, he also observed that he seemed of good height, and that his limbs, upper and nether, were singularly perfect. В процессе наблюдения Аррий отметил молодость предмета своего изучения, его совершенное непонимание своей хрупкости. Он также заметил хороший рост юноши, почти совершенную идеальность формы его рук и ног.
The arms, perhaps, were too long, but the objection was well hidden under a mass of muscle, which, in some movements, swelled and knotted like kinking cords. Руки, возможно, были слегка длинноваты, но этот недостаток прекрасно компенсировали мощные мышцы, бугрившиеся и вздувавшиеся при движениях гребца.
Every rib in the round body was discernible; yet the leanness was the healthful reduction so strained after in the palaestrae. На могучем торсе было различимо каждое ребро, но эта худоба смотрелась более здоровой, чем неестественно истощенные тела после тренировок в палестре.
And altogether there was in the rower's action a certain harmony which, besides addressing itself to the tribune's theory, stimulated both his curiosity and general interest. В общем, в движениях гребца была совершенная гармония.
Very soon he found himself waiting to catch a view of the man's face in full. Трибун поймал себя на желании более пристально рассмотреть гребца.
The head was shapely, and balanced upon a neck broad at the base, but of exceeding pliancy and grace. Г олова у того была правильной формы, на мощной, но чрезвычайно гибкой и грациозной шее.
The features in profile were of Oriental outline, and of that delicacy of expression which has always been thought a sign of blood and sensitive spirit. Черты лица были явно восточные, тонкость его выражения была явным признаком благородной крови и чувствительной души.
With these observations, the tribune's interest in the subject deepened. Все эти открытия углубили интерес трибуна к объекту своего изучения.
"By the gods," he said to himself, "the fellow impresses me! He promises well. "Клянусь всеми богами, - произнес он про себя, -этот парень произвел на меня впечатление!
I will know more of him." И я хочу узнать про него все".
Directly the tribune caught the view he wished- the rower turned and looked at him. В этот момент желание трибуна исполнилось -юноша повернул голову и посмотрел на него.
"A Jew! and a boy!" "Еврей! И совсем мальчишка!"
Under the gaze then fixed steadily upon him, the large eyes of the slave grew larger- the blood surged to his very brows- the blade lingered in his hands. Под пристальным взглядом, устремленным на него, большие глаза юноши стали еще больше -кровь бросилась ему в лицо - и руки чуть-чуть задержали движение весла.
But instantly, with an angry crash, down fell the gavel of the hortator. Немедленно кнут хортатора с гневным щелчком опустился на плечи юноши.
The rower started, withdrew his face from the inquisitor, and, as if personally chidden, dropped the oar half feathered. Тот вздрогнул от боли, отвел взгляд от трибуна и поспешил включиться в общий ритм гребли.
When he glanced again at the tribune, he was vastly more astonished- he was met with a kindly smile. Через несколько мгновений он украдкой бросил еще один взгляд на трибуна - и был более чем удивлен, встретив добродушную улыбку.
Meantime the galley entered the Straits of Messina, and, skimming past the city of that name, was after a while turned eastward, leaving the cloud over AEtna in the sky astern. Галера тем временем вошла в Мессинский пролив, затем, миновав траверз города, давшего название проливу, и пройдя еще какое-то расстояние, повернула к востоку, оставив курящуюся Этну за кормой.
Often as Arrius resumed to his platform in the cabin he returned to study the rower, and he kept saying to himself, Вернувшись с мостика на свое возвышение в кают-компании, Аррий снова принялся изучать гребца, не переставая повторять про себя:
"The fellow hath a spirit. "У парня есть дух.
A Jew is not a barbarian. Этот еврей отнюдь не варвар.
I will know more of him." Я узнаю о нем все".
Chapter 3 Глава 3 Аррий и Бен-Гур на палубе
The fourth day out, and the Astroea- so the galley was named- speeding through the Ionian Sea. На четвертый день плавания "Астрея" - такое имя носила галера - шла по волнам Ионического моря.
The sky was clear, and the wind blew as if bearing the good-will of all the gods. Погода стояла ясная, устойчивый попутный ветер, казалось, нес с собой благословение богов.
As it was possible to overtake the fleet before reaching the bay east of the island of Cythera, designated for assemblage, Arrius, somewhat impatient, spent much time on deck. Так как представлялось возможным догнать флот до того, как он прибудет к заливу острова Цитера, где была назначена встреча, Аррий, все более нетерпеливый, много времени проводил на палубе.
He took note diligently of matters pertaining to his ship, and as a rule was well pleased. Он делал для себя пометки, касающиеся различных сторон судовой жизни, и, как правило, оставался удовлетворенным.
In the cabin, swinging in the great chair, his thought continually reverted to the rower on number sixty. Сидя в кают-компании и покачиваясь в своем большом кресле, он постоянно возвращался в мыслях к гребцу под номером шестьдесят.
"Knowest thou the man just come from yon bench?" he at length asked of the hortator. A relief was going on at the moment. -Ты знаешь парня, который только что поднялся с банки? - наконец спросил он у хортатора.
"From number sixty?" returned the chief. - С номера шестьдесят? - переспросил тот.
"Yes." -Да.
The chief looked sharply at the rower then going forward. Надсмотрщик проводил взглядом гребца, в этот момент пробиравшегося вперед.
"As thou knowest," he replied "the ship is but a month from the maker's hand, and the men are as new to me as the ship." - Как вы знаете, - ответил он, - корабль спущен на воду всего месяц назад. Я еще не всех знаю.
"He is a Jew," Arrius remarked, thoughtfully. - Он явно еврей, - заметил Аррий.
"The noble Quintus is shrewd." - Благородный Квинт наблюдателен, -почтительно поклонился надсмотрщик.
"He is very young," Arrius continued. - И очень молод, - продолжал Аррий.
"But our best rower," said the other. "I have seen his oar bend almost to breaking." - Тем не менее - наш лучший гребец, - заметил его подчиненный.- Гребет так, что весло едва ли не ломается.
"Of what disposition is he?" - А как ведет себя?
"He is obedient; further I know not. - Послушен; это все, что я о нем могу сказать.
Once he made request of me." Однажды обращался ко мне с просьбой.
"For what?" - О чем?
"He wished me to change him alternately from the right to the left." - Просил, чтобы я пересаживал его время от времени с правого борта на левый и обратно.
"Did he give a reason?" - Зачем?
"He had observed that the men who are confined to one side become misshapen. - Он заметил, что люди, которые постоянно работают на одном борту, становятся кривобокими.
He also said that some day of storm or battle there might be sudden need to change him, and he might then be unserviceable." Он еще сказал, что когда-нибудь, в штормовую погоду или во время боя, может внезапно возникнуть необходимость пересадить гребца с одного борта на другой, и тогда такой человек не сможет грести.
"Perpol! - Perpol!
The idea is new. Свежая мысль.
What else hast thou observed of him?" Что еще ты замечал за ним?
"He is cleanly above his companions." - Он чище других.
"In that he is Roman," said Arrius, approvingly. "Have you nothing of his history?" - В этом он римлянин, - одобрительно кивнул головой Аррий. - Ты знаешь, как он здесь очутился?
"Not a word." - Не имею понятия.
The tribune reflected awhile, and turned to go to his own seat. Трибун некоторое время задумчиво помолчал, а потом повернулся, направляясь к своему креслу.
"If I should be on deck when his time is up," he paused to say, "send him to me. - Если я буду на палубе, когда его смена закончится, - на ходу произнес он, - пошли его ко мне.
Let him come alone." Я хочу поговорить с ним наедине.
About two hours later Arrius stood under the aplustre of the galley; in the mood of one who, seeing himself carried swiftly towards an event of mighty import, has nothing to do but wait- the mood in which philosophy vests an even-minded man with the utmost calm, and is ever so serviceable. Два часа спустя Аррий стоял у аплюстры галеры, пребывая в состоянии человека, который понимает, что судьба стремит его к событию чрезвычайной важности, но может только ждать исхода, - в том состоянии, когда владеющий собой человек остается спокойно-холодным и даже может исполнять свои обязанности.
The pilot sat with a hand upon the rope by which the rudder paddles, one on each side of the vessel, were managed. Рулевой держал руку на тросе управления рулевыми веслами.
In the shade of the sail some sailors lay asleep, and up on the yard there was a lookout. Несколько моряков спали прямо на палубе в тени паруса, на рее устроился дозорный.
Lifting his eyes from the solarium set under the aplustre for reference in keeping the course, Arrius beheld the rower approaching. Взглянув на нос корабля, чтобы проверить курс, Аррий увидел приближающегося гребца.
"The chief called thee the noble Arrius, and said it was thy will that I should seek thee here. - Мой начальник назвал тебя благородным Аррием и сказал, что ты желаешь меня видеть.
I have come." Я прибыл.
Arrius surveyed the figure, tall, sinewy, glistening in the sun, and tinted by the rich red blood within-surveyed it admiringly, and with a thought of the arena; yet the manner was not without effect upon him: there was in the voice a suggestion of life at least partly spent under refining influences; the eyes were clear and open, and more curious than defiant. Аррий остановил восхищенный взгляд на юноше -высоком, жилистом, с блестящей на солнце кожей, под которой струилась густая красная кровь, - и представил себе, как бы тот смотрелся на арене. Манера поведения юноши произвела на него впечатление: в голосе гребца чувствовалось, что по крайней мере часть жизни он провел в изысканном обществе; большие чистые глаза смотрели скорее с любопытством, чем с вызовом.
To the shrewd, demanding, masterful glance bent upon it, the face gave back nothing to mar its youthful comeliness- nothing of accusation or sullenness or menace, only the signs which a great sorrow long borne imprints, as time mellows the surface of pictures. Под пристальным, упорным, требовательным взглядом трибуна, устремленным на него, лицо гребца осталось все тем же привлекательным юношеским лицом. Ничто - ни упрек, ни затаенная угроза - не портило это лицо, лишь давно рожденное сожаление наложило на него свой отпечаток, подобный отпечатку времени на поверхности картины.
In tacit acknowledgment of the effect, the Roman spoke as an older man to a younger, not as a master to a slave. Невольно отражая произведенное на него впечатление, римлянин заговорил с гребцом как старший с младшим, а не как господин со слугой.
"The hortator tells me thou art his best rower." - Хортатор сказал мне, что ты его лучший гребец.
"The hortator is very kind," the rower answered. - Он чересчур высокого обо мне мнения, - ответил юноша.
"Hast thou seen much service?" -Ты уже долго этим занимаешься?
"About three years." - Около трех лет.
"At the oars?" - И все за веслом?
"I cannot recall a day of rest from them." -Яне припомню дня, проведенного без него.
"The labor is hard; few men bear it a year without breaking, and thou- thou art but a boy." - Это тяжелая работа; мало кто выносит год, не ломаясь, а ты - ты ведь совсем молод.
"The noble Arrius forgets that the spirit hath much to do with endurance. - Благородный Аррий забывает, что дух гораздо больше способствует стойкости.
By its help the weak sometimes thrive, when the strong perish." С его помощью слабые выживают там, где ломаются сильные.
"From thy speech, thou art a Jew." - Судя по твоей манере говорить, ты еврей.
"My ancestors further back than the first Roman were Hebrews." - Мои предки были евреями задолго до первых римлян.
"The stubborn pride of thy race is not lost in thee," said Arrius, observing a flush upon the rower's face. - Упрямая гордость твоей расы не пропала в тебе.
"Pride is never so loud as when in chains." - Гордость нигде не говорит так громко, как в цепях.
"What cause hast thou for pride?" - Но какие у тебя основания для гордости?
"That I am a Jew." -То, что я еврей.
Arrius smiled. Аррий улыбнулся.
"I have not been to Jerusalem," he said; "but I have heard of its princes. - Мне не довелось бывать в Иерусалиме, -произнес он, - но я слышал о правителях этого города.
I knew one of them. Я даже знавал одного из них.
He was a merchant, and sailed the seas. Он был купцом и плавал по морям.
He was fit to have been a king. Вот кто воистину был рожден царем!
Of what degree art thou?" А что выпало на долю тебе?
"I must answer thee from the bench of a galley. - Я должен отвечать тебе со скамьи раба.
I am of the degree of slaves. Так что моя доля - доля раба.
My father was a prince of Jerusalem, and, as a merchant, he sailed the seas. Мой отец был одним из правителей Иерусалима и в качестве купца много времени проводил в поездках.
He was known and honored in the guest-chamber of the great Augustus." Его знали, и ему воздавали почести при дворе великого Августа.
"His name?" - Его имя?
"Ithamar, of the house of Hur." - Итамар из рода Гуров.
The tribune raised his hand in astonishment. Трибун в удивлении даже взмахнул рукой:
"A son of Hur- thou?" After a silence, he asked, "What brought thee here?" - Ты - сын Гура? - Немного помолчав, он спросил: - Как ты оказался здесь?
Judah lowered his head, and his breast labored hard. Иуда опустил голову, грудь его тяжело вздымалась под наплывом обуревавших его чувств.
When his feelings were sufficiently mastered, he looked the tribune in the face, and answered, Справившись с ними, он посмотрел в лицо трибуну и ответил:
"I was accused of attempting to assassinate Valerius Gratus, the procurator." - Меня обвинили в попытке покушения на Валерия Грата, прокуратора.
"Thou!" cried Arrius, yet more amazed, and retreating a step. "Thou that assassin! - Тебя! - в еще большем удивлении воскликнул Аррий и даже отступил на шаг назад. - Так это ты!
All Rome rang with the story. Об этой истории толковал весь Рим.
It came to my ship in the river by Lodinum." Я услышал ее, когда мой корабль стоял на реке около Лодинума.
The two regarded each other silently. Трибун и раб обменялись молчаливыми взглядами.
"I thought the family of Hur blotted from the earth," said Arrius, speaking first. -Я думал, что род Гуров исчез с лица земли,-первым нарушил молчание Аррий.
A flood of tender recollections carried the young man's pride away; tears shone upon his cheeks. Поток милых сердцу воспоминаний унес гордость молодого человека; на глаза его навернулись слезы.
"Mother- mother! - О мама, мама!
And my little Tirzah! И моя маленькая Тирца!
Where are they? Где они?
O tribune, noble tribune, if thou knowest anything of them"- he clasped his hands in appeal- "tell me all thou knowest. О трибун, благородный трибун, если ты знаешь что-нибудь о них, - юноша молитвенно сложил руки, - скажи мне все, что ты знаешь.
Tell me if they are living- if living, where are they? and in what condition? Скажи мне, если они живы... если они живы, то где они? Что с ними?
Oh, I pray thee, tell me!" Молю тебя, расскажи мне все!
He drew nearer Arrius, so near that his hands touched the cloak where it dropped from the latter's folded arms. Протягивая к трибуну вытянутые в мольбе руки, он даже коснулся ими складок белоснежной тоги.
"The horrible day is three years gone," he continued-"three years, O tribune, and every hour a whole lifetime of misery- a lifetime in a bottomless pit with death, and no relief but in labor- and in all that time not a word from any one, not a whisper. - Уже три года я помню этот ужасный день, -продолжал он. - Три года, о трибун, и каждый час был для меня целой жизнью, проведенной в страданиях, - целой жизнью в бездонной бездне со смертью, от которой спасала только работа! И за все это время - ни единого слова от кого бы то ни было, ни слова, ни даже шепота!
Oh, if, in being forgotten, we could only forget! О, если бы я мог только забыть, я бы непременно забыл!
If only I could hide from that scene- my sister torn from me, my mother's last look! Если бы я только мог забыть эту сцену -как от меня отрывают мою сестру, последний взгляд моей матери!
I have felt the plague's breath, and the shock of ships in battle; I have heard the tempest lashing the sea, and laughed, though others prayed: death would have been a riddance. Меня касалось дыхание чумы; я побывал в сражениях; я слышал, как буря волнует море, и я смеялся, когда все остальные молились: смерть была бы мне облегчением.
Bend the oar- yes, in the strain of mighty effort trying to escape the haunting of what that day occurred. В тот день, чтобы спастись от погони, я греб так, что весло едва не ломалось.
Think what little will help me. Самая малость могла бы помочь мне.
Tell me they are dead, if no more, for happy they cannot be while I am lost. Скажи мне, что они мертвы, если их нет; потому что они не могут быть счастливы, если потеряли меня.
I have heard them call me in the night; I have seen them on the water walking. Ночами до меня доносились их голоса; я видел, как их тени бродят по волнам.
Oh, never anything so true as my mother's love! Моя мать так любила меня!
And Tirzah- her breath was as the breath of white lilies. She was the youngest branch of the palm- so fresh, so tender, so graceful, so beautiful! А Тирца - ее дыхание было нежнее белых лилий, она была подобна молодому побегу пальмы -так свежа, так нежна, так грациозна и прекрасна!
She made my day all morning. Каждый день рядом с ней был для меня праздником.
She came and went in music. And mine was the hand that laid them low! Она входила и уходила при звуках музыки.
I- " Я...
"Dost thou admit thy guilt?" asked Arrius, sternly. - Ты признал свою вину? - сурово прервал его Аррий.
The change that came upon Ben-Hur was wonderful to see, it was so instant and extreme. При этих словах трибуна в юноше произошла удивительная перемена, резкая и мгновенная.
The voice sharpened; the hands arose tight-clenched; every fibre thrilled; his eyes inflamed. Г олос его посуровел, пальцы рук сжались в кулаки, все мышцы напряглись, глаза метали молнии.
"Thou hast heard of the God of my fathers," he said; "of the infinite J?hovah. - Ты наслышан о Боге отцов моих, - сказал он,-о всемогущем Иегове.
By his truth and almightiness, and by the love with which he hath followed Israel from the beginning, I swear I am innocent!" Клянусь Его правдой и всемогуществом, клянусь любовью, которой Он одарил Израиль от начала времен, клянусь, что я невиновен!
The tribune was much moved. Трибун был явно тронут словами юноши.
"O noble Roman!" continued Ben-Hur, "give me a little faith, and, into my darkness, deeper darkening every day, send a light!" - О благородный римлянин! - продолжал Бен-Гур. - Хоть немного поверь мне и пролей свет в глубину моей тьмы!
Arrius turned away, and walked the deck. Аррий принялся мерить шагами палубу.
"Didst thou not have a trial?" he asked, stopping suddenly. - Разве над тобой не было суда? - внезапно остановившись, спросил он.
"No!" - Нет!
The Roman raised his head, surprised. Римлянин в удивлении вскинул голову.
"No trial- no witnesses! - Нет суда - нет и обвинения!
Who passed judgment upon thee?" Кто же принял решение о твоей судьбе?
Romans, it should be remembered, were at no time such lovers of the law and its forms as in the ages of their decay. Римляне, следует помнить, никогда не были столь привержены закону и формам его отправления, как во времена своего упадка.
"They bound me with cords, and dragged me to a vault in the Tower. - Меня связали и бросили в подвал башни.
I saw no one. Я никого не видел.
No one spoke to me. Никто со мной не говорил.
Next day soldiers took me to the seaside. На следующий день солдаты отвели меня к побережью.
I have been a galley-slave ever since." С тех пор я и стал галерным рабом.
"What couldst thou have proven?" - У тебя были какие-нибудь доказательства своей невиновности?
"I was a boy, too young to be a conspirator. - Я был еще мальчишкой, слишком юным для каких-нибудь заговоров.
Gratus was a stranger to me. Грат был совершенно незнаком мне.
If I had meant to kill him, that was not the time or the place. Если бы я хотел убить его, то выбрал бы другое время и место.
He was riding in the midst of a legion, and it was broad day. Стоял самый разгар дня, он ехал под защитой целого легиона солдат.
I could not have escaped. Я не смог бы убежать.
I was of a class most friendly to Rome. К тому же люди моего класса более других расположены к Риму.
My father had been distinguished for his services to the emperor. Мой отец отличился на службе императору.
We had a great estate to lose. У нас было что терять, мы владели большим состоянием.
Ruin was certain to myself, my mother, my sister. Пострадал бы не только я, но и моя мать, и моя сестра.
I had no cause for malice, while every consideration-property, family, life, conscience, the Law- to a son of Israel as the breath of his nostrils- would have stayed my hand, though the foul intent had been ever so strong. У меня не было причин для злого умысла по всем соображениям - собственность, семья, вся моя жизнь, совесть, закон - а это для сына Израиля больше жизни - удержали бы мою руку, даже если бы шальная мысль и пришла мне в голову.
I was not mad. Я же не безумец.
Death was preferable to shame; and, believe me, I pray, it is so yet." Я бы предпочел смерть позору; поверь мне, я до сих пор молю ее прийти ко мне.
"Who was with thee when the blow was struck?" - Кто был с тобой, когда был нанесен удар?
"I was on the house-top- my father's house. - Я стоял на крыше дома - дома моего отца.
Tirzah was with me- at my side- the soul of gentleness. Со мной была Тирца - совсем рядом со мной, добрая душа.
Together we leaned over the parapet to see the legion pass. Мы с ней вместе перегнулись через парапет и смотрели, как марширует легион.
A tile gave way under my hand, and fell upon Gratus. Под моей рукой от парапета оторвалась плитка и упала на Грата.
I thought I had killed him. Мне показалось, что я убил его.
Ah, what horror I felt!" Какой же ужас я испытал!
"Where was thy mother?" - А где была твоя мать?
"In her chamber below." - В своей комнате под нами.
"What became of her?" - Что с ней стало?
Ben-Hur clenched his hands, and drew a breath like a gasp. Бен-Гур стиснул руки и еле сдержал готовый вырваться стон.
"I do not know. -Яне знаю.
I saw them drag her away- that is all I know. Я видел, как солдаты оттащили ее от меня, -это все, что я знаю.
Out of the house they drove every living thing, even the dumb cattle, and they sealed the gates. The purpose was that she should not return. Потом они выгнали всех, кто жил в доме, даже скотину, и опечатали ворота для того, чтобы никто не мог в него вернуться.
I, too, ask for her. Я спрашивал про нее.
Oh for one word! She, at least, was innocent. Уж она-то, во всяком случае, невиновна.
I can forgive- but I pray thy pardon, noble tribune! Я мог бы простить... О, прошу прощения, благородный трибун!
A slave like me should not talk of forgiveness or of revenge. Не подобает рабу вроде меня говорить о прощении или о мести.
I am bound to an oar for life." Я обречен ворочать веслом до конца жизни.
Arrius listened intently. Аррий внимательно слушал юношу.
He brought all his experience with slaves to his aid. Он призывал себе на помощь весь свой опыт обращения с рабами.
If the feeling shown in this instance were assumed, the acting was perfect; on the other hand, if it were real, the Jew's innocence might not be doubted; and if he were innocent, with what blind fury the power had been exercised! Если эта история была выдумкой, призванной разжалобить его, то игру следовало признать превосходной; с другой стороны, если это было правдой, то в невиновности еврея не было никаких сомнений; а если он был невиновен, то слепой гнев не делал чести властям.
A whole family blotted out to atone an accident! Целая семья поплатилась своим существованием во искупление простой случайности!
The thought shocked him. There is no wiser providence than that our occupations, however rude or bloody, cannot wear us out morally; that such qualities as justice and mercy, if they really possess us, continue to live on under them, like flowers under the snow. The tribune could be inexorable, else he had not been fit for the usages of his calling; he could also be just; and to excite his sense of wrong was to put him in the way to right the wrong. The crews of the ships in which he served came after a time to speak of him as the good tribune. Shrewd readers will not want a better definition of his character. Мысль эта возмущала его.
In this instance there were many circumstances certainly in the young man's favor, and some to be supposed. В пользу молодого человека говорило много обстоятельств, и над некоторыми из них стоило задуматься.
Possibly Arrius knew Valerius Gratus without loving him. Может быть, Аррий знавал Валерия Грата и не испытывал к нему никакой симпатии.
Possibly he had known the elder Hur. Возможно, ему доводилось знать и старшего Гура.
In the course of his appeal, Judah had asked him of that; and, as will be noticed, he had made no reply. Взывая к трибуну, Иуда спрашивал его об этом и, как можно заметить, не получил никакого ответа.
For once the tribune was at loss, and hesitated. Трибун не знал, как ему поступить, и явно колебался.
His power was ample. Власть его была велика.
He was monarch of the ship. На судне он был единоличным властителем.
His prepossessions all moved him to mercy. Вся его натура склоняла его к милосердию.
His faith was won. Доверие его было завоевано.
Yet, he said to himself, there was no haste- or, rather, there was haste to Cythera; the best rower could not then be spared; he would wait; he would learn more; he would at least be sure this was the prince Ben-Hur, and that he was of a right disposition. И все же, сказал он себе, спешить не следовало -по крайней мере до тех пор, пока не придем в Киферу; без лучшего гребца не обойтись; а пока что следовало повременить и узнать как можно больше. Во всяком случае, ему следует убедиться, что это и в самом деле Бен-Гур и все сказанное им - правда.
Ordinarily, slaves were liars. Обычно рабы склонны ко лжи.
"It is enough," he said aloud. "Go back to thy place." - Довольно, - вслух произнес он. - Ступай на свое место.
Ben-Hur bowed; looked once more into the master's face, but saw nothing for hope. Бен-Гур поклонился, еще раз взглянул в лицо своего господина, но не увидел в нем ничего, дающего повод к надежде.
He turned away slowly, looked back, and said, Помедлив, он произнес:
"If thou dost think of me again, O tribune, let it not be lost in thy mind that I prayed thee only for word of my people- mother, sister." - Если ты снова вспомнишь обо мне, о трибун, то пусть в твоей памяти всплывет одно: что я молил всего лишь дать мне знать о моей семье -матери и сестре.
He moved on. С этими словами он направился к своему месту.
Arrius followed him with admiring eyes. Аррий проводил его восхищенным взглядом.
"Perpol!" he thought. "With teaching, what a man for the arena! "Perpol! - думал он. - Если его обучить, как бы он смотрелся на арене!
What a runner! Какой бы он был колесничий!
Ye gods! what an arm for the sword or the cestus!-Stay!" he said aloud. Клянусь всеми богами! В такую бы руку да меч!" - Постой! - бросил он вслед юноше.
Ben-Hur stopped, and the tribune went to him. Бен-Гур остановился, и трибун подошел к нему.
"If thou wert free, what wouldst thou do?" - Если бы ты был свободен, что бы ты стал делать?
"The noble Arrius mocks me!" Judah said, with trembling lips. - Благородный Аррий шутит надо мной! -трясущимися губами произнес Иуда.
"No; by the gods, no!" - Нет, клянусь богами, что не шучу!
"Then I will answer gladly. - Тогда я охотно отвечу.
I would give myself to duty the first of life. Я посвятил всего себя, чтобы выполнить свой первейший долг в жизни.
I would know no other. Не думал бы ни о чем другом.
I would know no rest until my mother and Tirzah were restored to home. Не знал бы ни сна, ни отдыха до тех пор, пока моя мать и Тирца не вернулись бы домой.
I would give every day and hour to their happiness. I would wait upon them; never a slave more faithful. Сделал бы все, чтобы они были счастливы.
They have lost much, but, by the God of my fathers, I would find them more!" Они много потеряли, но, клянусь богами своих отцов, я дал бы им куда больше!
The answer was unexpected by the Roman. For a moment he lost his purpose. Ответ этот был совершенно неожиданным для римлянина, он даже на мгновение потерял нить разговора.
"I spoke to thy ambition," he said, recovering. "If thy mother and sister were dead, or not to be found, what wouldst thou do?" - Я говорю о твоих жизненных планах, -продолжал он, придя в себя. - Если бы оказалось, что твои мать и сестра умерли или пропали без вести, что бы ты стал делать?
A distinct pallor overspread Ben-Hur's face, and he looked over the sea. Лицо Бен-Гура заметно побледнело, он отвернулся от трибуна и посмотрел в море.
There was a struggle with some strong feeling; when it was conquered, he turned to the tribune. В его душе явно боролись какие-то сильные чувства; совладав с собой, он снова повернулся к трибуну.
"What pursuit would I follow?" he asked. - Какое занятие в жизни я бы выбрал? -переспросил он.
"Yes." -Да.
"Tribune, I will tell thee truly. - Трибун, я отвечу тебе совершенно искренне.
Only the night before the dreadful day of which I have spoken, I obtained permission to be a soldier. Вечером накануне того ужасного дня, о котором я тебе рассказал, я получил разрешение стать солдатом.
I am of the same mind yet; and, as in all the earth there is but one school of war, thither I would go." Я и теперь думаю точно так же; и даже если бы во всем мире была бы одна-единственная военная школа, я бы направился туда.
"The palaestra!" exclaimed Arrius. - Палестра! - воскликнул Аррий.
"No; a Roman camp." - Нет, римский лагерь.
"But thou must first acquaint thyself with the use of arms." Now a master may never safely advise a slave. Хозяин не может, не рискуя, давать советы рабу.
Arrius saw his indiscretion, and, in a breath, chilled his voice and manner. Аррий осознал свою неосторожность и тут же сменил тон и манеру разговора.
"Go now," he said, "and do not build upon what has passed between us. - Теперь ступай на место, - сказал он, - ине думай, что от нашего разговора ты извлек какую-то выгоду.
Perhaps I do but play with thee. Может быть, тебе всего лишь удалось меня позабавить.
Or"- he looked away musingly- "or, if thou dost think of it with any hope, choose between the renown of a gladiator and the service of a soldier. Или... - он задумчиво отвел взгляд в сторону,-или, если ты питаешь на это какую-то надежду, сделай выбор между славой гладиатора и солдатской службой.
The former may come of the favor of the emperor; there is no reward for thee in the latter. Первое может принести тебе расположение императора, второе же ничего тебе не даст.
Thou art not a Roman. Ты не римлянин.
Go!" Ступай!
A short while after Ben-Hur was upon his bench again. Через пару минут Бен-Гур снова занял свое место на скамье.
A man's task is always light if his heart is light. Работа никогда не в тягость мужчине, если на сердце у него легко.
Handling the oar did not seem so toilsome to Judah. Иуда даже не замечал весла в своих руках.
A hope had come to him, like a singing bird. He could hardly see the visitor or hear its song; that it was there, though, he knew; his feelings told him so. В сердце его теплилась надежда.
The caution of the tribune- Предупреждение трибуна -
"Perhaps I do but play with thee"- was dismissed often as it recurred to his mind. "Может быть, тебе всего лишь удалось меня позабавить" - хотя и всплывало у него в памяти, но тут же забывалось.
That he had been called by the great man and asked his story was the bread upon which he fed his hungry spirit. То, что его призвал к себе могущественный человек, велевший рассказать о себе, было подобно хлебу, которым он питал свою изголодавшуюся душу.
Surely something good would come of it. Без всякого сомнения, за этим должно было последовать что-то хорошее.
The light about his bench was clear and bright with promises, and he prayed. Надежда витала над ним, и он молился про себя:
"O God! "О Боже!
I am a true son of the Israel thou hast so loved! Я верный сын Израиля, возлюбленного Тобой!
Help me, I pray thee!" Помоги же мне, молю Тебя!"
Chapter 4 Глава 4 "№60"
In the Bay of Antemona, east of Cythera the island, the hundred galleys assembled. К востоку от Киферы, в заливе Антемона, собралась сотня галер.
There the tribune gave one day to inspection. Одни сутки трибун полностью посвятил их осмотру.
He sailed then to Naxos, the largest of the Cyclades, midway the coasts of Greece and Asia, like a great stone planted in the centre of a highway, from which he could challenge everything that passed; at the same time, he would be in position to go after the pirates instantly, whether they were in the AEgean or out on the Mediterranean. Затем флот снова поднял паруса и перебрался к Наксосу, самому большому острову Циклад, лежавшему на полпути между побережьем Греции и Азией подобно большому камню посередине торной дороги. Оттуда флот мог в любое время сняться с якорей и двинуться на пиратов, появись те на просторах Эгейского моря или где-либо в Средиземноморье.
As the fleet, in order, rowed in towards the mountain shores of the island, a galley was descried coming from the north. Пока флот в походном порядке двигался к скалистым побережьям острова, с флагмана была замечена галера, шедшая с севера.
Arrius went to meet it. Аррий скомандовал следовать наперерез ей.
She proved to be a transport just from Byzantium, and from her commander he learned the particulars of which he stood in most need. Галера оказалась грузовым судном, следующим из Византии, и от ее капитана он получил сведения, в которых чрезвычайно нуждался.
The pirates were from all the farther shores of the Euxine. Пиратами были заполнены все дальние берега Понта Эвксинског.
Even Tanais, at the mouth of the river which was supposed to feed Palus Maeotis, was represented among them. Среди них были даже жители Танаиса, города, лежащего в устье реки с тем же названием, которая, как считалось, питает водой Меотийское болото.
Their preparations had been with the greatest secrecy. Они готовились к большому походу.
The first known of them was their appearance off the entrance to the Thracian Bosphorus, followed by the destruction of the fleet in station there. Первые сведения об их действиях поступили, когда пираты появились у Босфора Фракийского, разгромив базировавшийся там флот.
Thence to the outlet of the Hellespont everything afloat had fallen their prey. После этого все, что стояло на плаву у Геллеспонта, сдалось им на милость.
There were quite sixty galleys in the squadron, all well manned and supplied. В эскадре насчитывалось до шестидесяти галер, хорошо снаряженных и укомплектованных.
A few were bir?mes, the rest stout trir?mes. Лишь несколько судов были биремами, все остальные мощными триремами.
A Greek was in command, and the pilots, said to be familiar with all the Eastern seas, were Greek. Командовал эскадрой грек, рулевыми почти всех судов тоже были греки, знающие, по слухам, все восточные моря.
The plunder had been incalculable. Трофеи пиратов было невозможно подсчитать.
The panic, consequently, was not on the sea alone; cities, with closed gates, sent their people nightly to the walls. Паника охватила не только плавающих по морям; все прибрежные города заперли свои ворота и выставили на стенах усиленные караулы.
Traffic had almost ceased. Морская торговля почти прекратилась.
Where were the pirates now? Но где были пираты в настоящий момент?
To this question, of most interest to Arrius, he received answer. На этот вопрос, больше всего интересовавший Аррия, он тоже получил ответ.
After sacking Hephaestia, on the island of Lemnos, the enemy had coursed across to the Thessalian group, and, by last account, disappeared in the gulfs between Euboea and Hellas. После разграбления Гефестии, города на северном берегу острова Лемнос, пиратская армада взяла курс на Фессалию и, по последним данным, скрылась в многочисленных бухточках между Эвбеей и Элладой.
Such were the tidings. Таковы были известия.
Then the people of the island, drawn to the hill-tops by the rare spectacle of a hundred ships careering in united squadron, beheld the advance division suddenly turn to the north, and the others follow, wheeling upon the same point like cavalry in a column. Затем жители острова, собравшиеся на вершинах прибрежных холмов, чтобы поглазеть на редкое для них зрелище сотни кораблей, собранных в единую эскадру, увидели, как передовое соединение неожиданно повернуло на север, ведя за собой остальные корабли.
News of the piratical descent had reached them, and now, watching the white sails until they faded from sight up between Rhene and Syros, the thoughtful among them took comfort, and were grateful. Слух о появлении пиратов уже дошел до этих мест, и теперь, провожая взглядом белые паруса, тающие в морской дымке за Спросом, островитяне испытывали облегчение и благодарность.
What Rome seized with strong hand she always defended: in return for their taxes, she gave them safety. Те области, которые захватывала мощная рука Рима, могли надеяться на ее защиту: в обмен на налоги она обеспечивала их безопасность.
The tribune was more than pleased with the enemy's movements; he was doubly thankful to Fortune. Трибуна более чем устраивали передвижения пиратов; Фортуне же он был благодарен вдвойне.
She had brought swift and sure intelligence, and had lured his foes into the waters where, of all others, destruction was most assured. Она, несомненно, проявила свое благоволение к нему, заманив его врагов в те воды, где их поражение было наиболее вероятно.
He knew the havoc one galley could play in a broad sea like the Mediterranean, and the difficulty of finding and overhauling her; he knew, also, how those very circumstances would enhance the service and glory if, at one blow, he could put a finish to the whole piratical array. Он представлял себе, какое опустошение может натворить даже одна-единственная галера на широких морских просторах Средиземного моря и каковы трудности, связанные с ее обнаружением и преследованием. Он также понимал, какую славу принесет ему быстрое обнаружение и сокрушение одним ударом всей пиратской эскадры.
If the reader will take a map of Greece and the AEgean, he will notice the island of Euboea lying along the classic coast like a rampart against Asia, leaving a channel between it and the continent quite a hundred and twenty miles in length, and scarcely an average of eight in width. Если читатель возьмет карту Греции и Эгейского моря, он, безусловно, обратит внимание на остров Эвбея, вытянувшийся вдоль побережья подобно крепостному валу, защищающему его от Азии. Остров этот оставляет между собой и континентом пролив ста двадцати миль в длину и едва ли восьми миль шириной.
The inlet on the north had admitted the fleet of Xerxes, and now it received the bold raiders from the Euxine. Через северный вход в пролив когда-то вошел флот Ксеркса, теперь же через него ворвались наглые разбойники с просторов Понта.
The towns along the Pelasgic and Meliac gulfs were rich and their plunder seductive. Города вдоль берегов пролива были богаты, нападение на них сулило изрядную добычу.
All things considered, therefore, Arrius judged that the robbers might be found somewhere below Thermopylae. Поэтому, приняв во внимание все эти обстоятельства, Аррий пришел к выводу, что грабители могут быть обнаружены где-нибудь в районе Фермопил.
Welcoming the chance, he resolved to enclose them north and south, to do which not an hour could be lost; even the fruits and wines and women of Naxos must be left behind. Собираясь воспользоваться столь редкой удачей, он принял решение окружить их с юга и с севера. Для осуществления этого плана нельзя было терять ни часа; поэтому оставалось лишь послать прощальный привет фруктам, вину и женщинам, которыми славился остров Наксос.
So he sailed away without stop or tack until, a little before nightfall, Mount Ocha was seen upreared against the sky, and the pilot reported the Euboean coast. Эскадра, не останавливаясь, шла под парусами и на веслах, пока незадолго до наступления ночи на горизонте не проступил конус горы Охи. Штурман доложил о приближении побережья Эвбеи.
At a signal the fleet rested upon its oars. По команде были спущены паруса, и флот стал двигаться только на веслах.
When the movement was resumed, Arrius led a division of fifty of the galleys, intending to take them up the channel, while another division, equally strong, turned their prows to the outer or seaward side of the island, with orders to make all haste to the upper inlet, and descend sweeping the waters. Аррий возглавил флотилию из пятидесяти галер, которые он повел вверх по проливу. Другая половина эскадры направила свои ростры в обход Эвбеи, к северному входу в пролив, имея приказ как можно скорее достичь его и двигаться навстречу первой.
To be sure, neither division was equal in number to the pirates; but each had advantages in compensation, among them, by no means least, a discipline impossible to a lawless horde, however brave. Сказать по правде, в таком разделении флота был определенный риск - каждая половина эскадры уступала по численности флотилии пиратов. Но недостаток численности компенсировался многими преимуществами, не последним из которых была строжайшая дисциплина, которой не было и не могло быть в стане разбойников.
Besides, it was a shrewd count on the tribune's side, if, peradventure, one should be defeated, the other would find the enemy shattered by his victory, and in condition to be easily overwhelmed. Кроме того, в пользу трибуна было еще и то обстоятельство, что, если бы половина римского флота, первой столкнувшаяся с пиратами, была против ожидания разбита, то в бою она неизбежно нанесла бы изрядный урон противнику, потрепанный флот которого не смог бы устоять против другой половины флота римлян.
Meantime Ben-Hur kept his bench, relieved every six hours. Тем временем Бен-Гур продолжал грести, сменяясь каждые шесть часов.
The rest in the Bay of Antemona had freshened him, so that the oar was not troublesome, and the chief on the platform found no fault. Отдых на остановке в заливе Антемона вернул ему силы, так что весло живо ходило в его руках, а надсмотрщик на помосте не имел надобности пускать в ход свой кнут.
People, generally, are not aware of the ease of mind there is in knowing where they are, and where they are going. Люди обычно не ценят чувства спокойствия, которое дает знание своего местоположения или направления своего движения.
The sensation of being lost is a keen distress; still worse is the feeling one has in driving blindly into unknown places. Ощущение затерянности в пространстве может свести с ума; но еще хуже человеку, слепо влекомому в неизвестном направлении.
Custom had dulled the feeling with Ben-Hur, but only measurably. Каторжная работа не притупила еще чувства Бен-Гура.
Pulling away hour after hour, sometimes days and nights together, sensible all the time that the galley was gliding swiftly along some of the many tracks of the broad sea, the longing to know where he was, and whither going, was always present with him; but now it seemed quickened by the hope which had come to new life in his breast since the interview with the tribune. Наваливаясь на весло, час за часом, порой несколько дней и ночей подряд, чувствуя легкий бег галеры по морским волнам, он все время жаждал знать, где он находится и куда направляется. Теперь же чувство это еще более обострилось благодаря надежде, рожденной в его сердце после разговора с трибуном.
The narrower the abiding-place happens to be, the more intense is the longing; and so he found. Чем меньше остается в душе терпения, тем страстнее разгорается желание; то же самое происходило сейчас и с Бен-Гуром.
He seemed to hear every sound of the ship in labor, and listened to each one as if it were a voice come to tell him something; he looked to the grating overhead, and through it into the light of which so small a portion was his, expecting, he knew not what; and many times he caught himself on the point of yielding to the impulse to speak to the chief on the platform, than which no circumstance of battle would have astonished that dignitary more. Ему казалось, что он слышит каждый звук на борту корабля, и он прислушивался к каждому звуку, словно это был трубный глас, вещающий ему свыше. Порой он часами не отрывал взора от решетчатого настила над головой и по солнечному свету, малая толика которого доходила до него, старался что-то узнать, неведомо что. Много раз он ловил себя на том, что вот-вот был готов заговорить с надсмотрщиком на помосте, что, конечно, несказанно удивило бы того.
In his long service, by watching the shifting of the meager sunbeams upon the cabin floor when the ship was under way, he had come to know, generally, the quarter into which she was sailing. За годы своей работы на галерах, наблюдая положение и передвижение жиденьких лучей солнца по палубному настилу, он научился приблизительно определять, в какую сторону горизонта корабль держит курс.
This, of course, was only of clear days like those good-fortune was sending the tribune. Такое, разумеется, было возможно лишь при ясной погоде, которую судьба милостиво послала сейчас трибуну.
The experience had not failed him in the period succeeding the departure from Cythera. Опыт не изменил юноше на всем пути после отбытия от Киферы.
Thinking they were tending towards the old Judean country, he was sensitive to every variation from the course. Считая, что они направляются к давно оставленной им родине, он был особо чувствителен к каждому изменению курса.
With a pang, he had observed the sudden change northward which, as has been noticed, took place near Naxos: the cause, however, he could not even conjecture; for it must be remembered that, in common with his fellow-slaves, he knew nothing of the situation, and had no interest in the voyage. Острейшей болью в его душе отозвался поворот корабля на север, произошедший неподалеку от Наксоса. О причине этого он мог строить только догадки - следует помнить, что вместе со своими товарищами по несчастью он не знал ничего о ситуации и не испытывал никакого интереса к плаванию.
His place was at the oar, and he was held there inexorably, whether at anchor or under sail. Место его было у весла, с которым он оставался неразлучен, вне зависимости от того, шли ли они под парусом или стояли на якоре.
Once only in three years had he been permitted an outlook from the deck. Только однажды за все три года ему удалось увидеть море с палубы корабля.
The occasion we have seen. Обстоятельства этого мы уже знаем.
He had no idea that, following the vessel he was helping drive, there was a great squadron close at hand and in beautiful order; no more did he know the object of which it was in pursuit. Он представления не имел о том, что в кильватере корабля, который он приводит в движение своим веслом, в строгом походном порядке следует мощная флотилия. Ничего не знал он и о том, какое дело им предстоит выполнить.
When the sun, going down, withdrew his last ray from the cabin, the galley still held northward. Когда лучи солнца, опускавшегося к горизонту, исчезли с палубного настила, галера по-прежнему двигалась на север.
Night fell, yet Ben-Hur could discern no change. Сгустилась ночная тьма, но Бен-Гур все не чувствовал изменения курса.
About that time the smell of incense floated down the gangways from the deck. Еще чуть позже по проходу, разделявшему гребцов правого и левого бортов, с палубы поплыл запах фимиама.
"The tribune is at the altar," he thought. "Can it be we are going into battle?" "Трибун служит у алтаря, - подумал он. - Неужели нам предстоит битва?"
He became observant. Он стал присматриваться еще внимательней.
Now he had been in many battles without having seen one. Бен-Гур уже побывал во многих сражениях, не видев ни одного из них.
From his bench he had heard them above and about him, until he was familiar with all their notes, almost as a singer with a song. Со своей скамьи он наслышался звуков боя, идущего сверху и рядом с ним, пока не выучил все его ноты, подобно певцу, знающему наизусть исполняемую им песнь.
So, too, he had become acquainted with many of the preliminaries of an engagement, of which, with a Roman as well as a Greek, the most invariable was the sacrifice to the gods. Таким же образом он узнал многое из того, что предшествует сражению. Среди всех приготовлений совершенно неизбежным как среди римлян, так и среди греков было жертвоприношение богам.
The rites were the same as those performed at the beginning of a voyage, and to him, when noticed, they were always an admonition. Эти ритуалы были для юноши грозным предзнаменованием.
A battle, it should be observed, possessed for him and his fellow-slaves of the oar an interest unlike that of the sailor and marine; it came, not of the danger encountered but of the fact that defeat, if survived, might bring an alteration of condition- possibly freedom- at least a change of masters, which might be for the better. Битва, за которой, возможно, ему предстояло наблюдать, имела бы для него и его товарищей по несчастью особое значение, отличное от того, что она значила для моряков и солдат. В случае поражения римлян рабов, если они выживут, ждала бы, возможно, свобода, но уж, во всяком случае, у них появился бы другой хозяин, который мог оказаться лучше прежнего.
In good time the lanterns were lighted and hung by the stairs, and the tribune came down from the deck. В урочный час, когда были зажжены и повешены у трапа масляные светильники, трибун спустился с палубы.
At his word the marines put on their armor. По его приказу солдаты облачились в доспехи.
At his word again, the machines were looked to, and spears, javelins, and arrows, in great sheaves, brought and laid upon the floor, together with jars of inflammable oil, and baskets of cotton balls wound loose like the wicking of candles. Опять-таки по его приказу были осмотрены боевые машины, а копья, дротики и стрелы, собранные в большие пуки, разложены вдоль бортов вместе с амфорами с легковоспламеняющимся маслом и корзинами с комками ваты, пропитанной воском.
And when, finally, Ben-Hur saw the tribune mount his platform and don his armor, and get his helmet and shield out, the meaning of the preparations might not be any longer doubted, and he made ready for the last ignominy of his service. А когда Бен-Гур наконец увидел, что трибун поднимается на свой помост, облаченный в кирасу и шлем, со щитом в руках, у него уже не осталось никаких сомнений в предназначении всех этих приготовлений, и он внутренне приготовился снова пережить последнее унижение перед битвой.
To every bench, as a fixture, there was a chain with heavy anklets. К каждой из скамей было намертво прикреплено одно приспособление - цепь с кандалами для ног.
These the hortator proceeded to lock upon the oarsmen, going from number to number, leaving no choice but to obey, and, in event of disaster, no possibility of escape. Именно их хортатор и принялся застегивать на лодыжках гребцов, переходя от одного к другому, не оставляя им никакого выбора, кроме как только повиноваться приказам, а в случае крушения - никакого шанса на спасение.
In the cabin, then, a silence fell, broken, at first, only by the sough of the oars turning in the leathern cases. Тут же в воздухе повисла напряженная тишина, нарушаемая только звуками весел, вращающихся на ременных подвесках.
Every man upon the benches felt the shame, Ben-Hur more keenly than his companions. Каждый из гребцов, сидящих на скамьях, испытывал в этот момент жгучий стыд, а Бен-Гур переживал это еще острее своих товарищей по несчастью.
He would have put it away at any price. Он, если бы мог, охотно заплатил любую цену, только чтобы избавиться от такого позора.
Soon the clanking of the fetters notified him of the progress the chief was making in his round. Звон кандалов возвестил ему, что очередь скоро дойдет и до него.
He would come to him in turn; but would not the tribune interpose for him? Надсмотрщику оставалось заковать еще двух гребцов; но, может быть, трибун вмешается и избавит его от этого унижения?
The thought may be set down to vanity or selfishness, as the reader pleases; it certainly, at that moment, took possession of Ben-Hur. Наш читатель вполне может счесть подобную мысль проявлением тщеславия или эгоизма; но именно она в этот момент полностью завладела всем существом Бен-Гура.
He believed the Roman would interpose; anyhow, the circumstance would test the man's feelings. Он страстно надеялся, что римлянин вмешается; во всяком случае, обстоятельства давали шанс прояснить чувства этого человека и его отношение к Бен-Гуру.
If, intent upon the battle, he would but think of him, it would be proof of his opinion formed—proof that he had been tacitly promoted above his associates in misery- such proof as would justify hope. Если, занятый мыслями о предстоящем сражении, он все-таки уделит внимание ему - это будет доказательством того, что он скрыто возвышен над своими товарищами по несчастью, и подобное доказательство оправдает надежду.
Ben-Hur waited anxiously. Бен-Гур с нетерпением ждал.
The interval seemed like an age. Время, казалось, замедлило свой бег.
At every turn of the oar he looked towards the tribune, who, his simple preparations made, lay down upon the couch and composed himself to rest; whereupon number sixty chid himself, and laughed grimly, and resolved not to look that way again. Наваливаясь на весло, он бросал взгляд в сторону трибуна, который, закончив свою подготовку к сражению, вытянулся на лежанке с явным намерением отдохнуть, в то время как номер шестьдесят проклинал себя, угрюмо смеялся над собой и запрещал себе смотреть в ту сторону.
The hortator approached. Надсмотрщик приблизился.
Now he was at number one- the rattle of the iron links sounded horribly. Он уже возился с гребцом номер один - звон оков был просто ужасен.
At last number sixty! Но вот хортатор выпрямился и подошел к нему.
Calm from despair, Ben-Hur held his oar at poise, and gave his foot to the officer. Сгорая от стыда и отчаяния, Бен-Гур придержал весло и приподнял ногу, протягивая ее надсмотрщику.
Then the tribune stirred- sat up- beckoned to the chief. В этот момент трибун зашевелился, сел на лежанке и сделал знак надсмотрщику подойти к нему.
A strong revulsion seized the Jew. Надежда охватила иудея.
From the hortator, the great man glanced at him; and when he dropped his oar all the section of the ship on his side seemed aglow. Стоя рядом с надсмотрщиком, вельможа смотрел на него.
He heard nothing of what was said; enough that the chain hung idly from its staple in the bench, and that the chief, going to his seat, began to beat the sounding-board. Бен-Гур не слышал ни слова из тех, которыми обменялись трибун и надсмотрщик. Ему было вполне достаточно того, что цепь, звякнув втуне, свернулась у его скамьи, а хортатор, вернувшись на свое обычное место, принялся бить в деревянный барабан, несколько ускоряя темп гребли.
The notes of the gavel were never so like music. Никогда еще звуки ударов молота не казались ему слаще музыки.
With his breast against the leaded handle, he pushed with all his might- pushed until the shaft bent as if about to break. Изо всех сил налегая на залитый свинцом валек, он греб с такой силой, что веретено весла сгибалось, едва не ломаясь.
The chief went to the tribune, and, smiling, pointed to number sixty. Задав новый темп гребли, хортатор подошел к трибуну и, улыбаясь, кивнул головой в направлении номера шестьдесят.
"What strength!" he said. - Силен парень! - сказал он.
"And what spirit!" the tribune answered. "Perpol! - И какой характер! - ответил трибун. - Perpol!
He is better without the irons. Без оков он будет еще лучше.
Put them on him no more." Не надевайте их больше на него.
So saying, he stretched himself upon the couch again. Сказав это, он снова вытянулся на лежанке.
The ship sailed on hour after hour under the oars in water scarcely rippled by the wind. Час за часом корабль разрезал форштевнем воду, слегка волнуемую ветром.
And the people not on duty slept, Arrius in his place, the marines on the floor. Свободные от вахт спали, Аррий на своем возвышении, солдаты прямо на палубе.
Once- twice- Ben-Hur was relieved; but he could not sleep. Бен-Гур сменился раз и другой, но сон не шел к нему.
Three years of night, and through the darkness a sunbeam at last! Впервые за три года солнечный лучик надежды прорезал мрак его положения.
At sea adrift and lost, and now land! Dead so long, and, lo! the thrill and stir of resurrection. Так потерпевший кораблекрушение вдруг ощущает под своей ногой земную твердь, так мертвые воскресают к новой жизни.
Sleep was not for such an hour. В такие часы не до сна.
Hope deals with the future; now and the past are but servants that wait on her with impulse and suggestive circumstance. Надежда имеет дело только с будущим; настоящее и прошедшее всего лишь слуги, которые служат ему.
Starting from the favor of the tribune, she carried him forward indefinitely. The wonder is, not that things so purely imaginative as the results she points us to can make us so happy, but that we can receive them as so real. They must be as gorgeous poppies under the influence of which, under the crimson and purple and gold, reason lies down the while, and is not. Sorrows assuaged, home and the fortunes of his house restored; mother and sister in his arms once more-such were the central ideas which made him happier that moment than he had ever been. That he was rushing, as on wings, into horrible battle had, for the time, nothing to do with his thoughts. The things thus in hope were unmixed with doubts- they were. Рожденная благосклонностью трибуна, надежда унесла его на своих крыльях в необозримую даль будущего.
Hence his joy so full, so perfect, there was no room in his heart for revenge. Радость его была столь полной, столь совершенной, что в ней не было места для мести.
Messala, Gratus, Rome, and all the bitter, passionate memories connected with them, were as dead plagues- miasms of the earth above which he floated, far and safe, listening to singing stars. Мессала, Грат, Рим и все горькие страстные воспоминания, связанные с ними, были всего лишь миазмами земли, над которой он вольно парил, вслушиваясь в музыку сфер.
The deeper darkness before the dawn was upon the waters, and all things going well with the Astroea, when a man, descending from the deck, walked swiftly to the platform where the tribune slept, and awoke him. Над водами сгустился мрак, особенно плотный перед рассветом, а "Астрея" по-прежнему спокойно разрезала волны, когда человек, спустившийся с палубы, быстро подошел к помосту, на котором на лежанке спал Аррий, и разбудил его.
Arrius arose, put on his helmet, sword, and shield, and went to the commander of the marines. Тот вскочил с ложа, надел на голову шлем, взял меч и щит и подошел к офицеру, командовавшему солдатами.
"The pirates are close by. - Пираты уже близко.
Up and ready!" he said, and passed to the stairs, calm, confident, insomuch that one might have thought, "Happy fellow! Apicius has set a feast for him." Поднимайтесь и будьте готовы! - произнес он и поднялся по трапу, спокойный и уверенный в себе.
Chapter 5 Глава 5 Морской бой
Every soul aboard, even the ship, awoke. Все, кто находился на борту корабля, даже, казалось, сам корабль встрепенулись.
Officers went to their quarters. Офицеры разошлись по своим постам.
The marines took arms, and were led out, looking in all respects like legionaries. Солдаты разобрали оружие и под предводительством своих офицеров заняли места около бортов.
Sheaves of arrows and armfuls of javelins were carried on deck. Связки стрел и охапки дротиков были вынесены на палубу.
By the central stairs the oil-tanks and fire-balls were set ready for use. У центральных трапов расставили амфоры с легковоспламеняющимся маслом и корзины с зажигательной ватой.
Additional lanterns were lighted. Зажглись дополнительные фонари.
Buckets were filled with water. Были наполнены водой ведра для тушения возможных пожаров.
The rowers in relief assembled under guard in front of the chief. Смена отдыхающих гребцов под охраной нескольких солдат была размещена перед возвышением для старшего надсмотрщика.
As Providence would have it, Ben-Hur was one of the latter. Не иначе как благодаря самому Провидению среди них оказался и Бен-Гур.
Overhead he heard the muffled noises of the final preparations- of the sailors furling sail, spreading the nettings, unslinging the machines, and hanging the armor of bull-hide over the side. Над своей головой он слышал шум последних приготовлений - матросы свертывали парус, раскладывали сети, раскрепляли боевые машины, навешивали на борта защитные пластины из буйволовой кожи.
Presently quiet settled about the galley again; quiet full of vague dread and expectation, which, interpreted, means ready. Через некоторое время на галере снова воцарилась тишина, но теперь наполненная смутным страхом и ожиданием, что в переводе означало: готовы.
At a signal passed down from the deck, and communicated to the hortator by a petty officer stationed on the stairs, all at once the oars stopped. По сигналу, поступившему с палубы и переданному хортатору одним из младших офицеров, стоявшим на трапе, все весла прекратили грести.
What did it mean? Что это значило?
Of the hundred and twenty slaves chained to the benches, not one but asked himself the question. Никто из ста двадцати рабов, прикованных к своим скамьям, не задавал себе этого вопроса.
They were without incentive. У них просто не было для этого стимула.
Patriotism, love of honor, sense of duty, brought them no inspiration. Патриотизм, честолюбие, чувство долга были для них пустым звуком.
They felt the thrill common to men rushed helpless and blind into danger. Они испытывали ужас людей, беспомощных и слепых, несущихся навстречу неведомой опасности.
It may be supposed the dullest of them, poising his oar, thought of all that might happen, yet could promise himself nothing; for victory would but rivet his chains the firmer, while the chances of the ship were his; sinking or on fire, he was doomed to her fate. Даже самый недогадливый из них думал сейчас, держа на весу свое весло, что может произойти со всеми ними, но безо всякой надежды: победа бы только укрепила их узы, если же корабль был обречен морской пучине или огню, то и все они погибли бы с ним.
Of the situation without they might not ask. О противнике они не могли даже спрашивать.
And who were the enemy? Да и кто были их противники?
And what if they were friends, brethren, countrymen? Что, если это их друзья, братья, соплеменники?
The reader, carrying the suggestion forward, will see the necessity which governed the Roman when, in such emergencies, he locked the hapless wretches to their seats. Читатель сам может судить о надежности тылов римлян по необходимости, ввиду таких ситуаций приковывать беспомощных людей к корабельным банкам.
There was little time, however, for such thought with them. Но, однако, для подобных рассуждений оставалось не так уж много времени.
A sound like the rowing of galleys astern attracted Ben-Hur, and the Astroea rocked as if in the midst of countering waves. Слух Бен-Гура привлек звук с кормы, похожий на плеск воды от идущей на веслах галеры, и "Астрея" покачнулась, словно на встречной волне.
The idea of a fleet at hand broke upon him- a fleet in manoeuvre- forming probably for attack. Он понял, что весь флот, идущий вместе с ними, маневрирует, выстраиваясь для атаки.
His blood started with the fancy. При одной мысли об этом кровь закипела у него в жилах.
Another signal came down from the deck. С палубы поступила новая команда.
The oars dipped, and the galley started imperceptibly. Весла дружно загребли воду, галера двинулась вперед.
No sound from without, none from within, yet each man in the cabin instinctively poised himself for a shock; the very ship seemed to catch the sense, and hold its breath, and go crouched tiger-like. Ни звука не доносилось снаружи или изнутри корабля, но каждый человек под палубой инстинктивно готовился к удару. Казалось, сам корабль обрел разум и, сдерживая дыхание, по-тигриному подбирался к врагу.
In such a situation time is inappreciable; so that Ben-Hur could form no judgment of distance gone. В подобной ситуации чувство восприятия времени теряется; поэтому Бен-Гур не мог представить себе, какое расстояние прошел корабль.
At last there was a sound of trumpets on deck, full, clear, long blown. Внезапно сверху, с палубы, донесся звук труб -звучный, ясный, долгий сигнал.
The chief beat the sounding-board until it rang; the rowers reached forward full length, and, deepening the dip of their oars, pulled suddenly with all their united force. Старший надсмотрщик ударил в барабан, гребцы навалились на весла и, глубоко погружая их в воду, мощно загребли, послав корабль вперед всей своей объединенной энергией.
The galley, quivering in every timber, answered with a leap. Г алера, дрожа каждым своим шпангоутом, рванулась вперед.
Other trumpets joined in the clamor- all from the rear, none forward- from the latter quarter only a rising sound of voices in tumult heard briefly. Другие трубы внесли свою долю в общий шум -все прозвучали с кормы, с носа же донесся только резкий вскрик многих голосов, в суматохе едва услышанный.
There was a mighty blow; the rowers in front of the chief's platform reeled, some of them fell; the ship bounded back, recovered, and rushed on more irresistibly than before. Затем корабль содрогнулся от мощного удара. Гребцы, собранные перед помостом старшего надсмотрщика, пошатнулись, кое-кто из них упал. Корабль осел на корму, выровнялся и снова рванулся вперед.
Shrill and high arose the shrieks of men in terror; over the blare of trumpets, and the grind and crash of the collision, they arose; then under his feet, under the keel, pounding, rumbling, breaking to pieces, drowning, Ben-Hur felt something overridden. Крики испуга раздались снова, перекрывая звуки труб, треск и скрежет ломающегося такелажа. Затем из-под ног, из-под киля корабля донеслись треск, скрежет, бульканье. Бен-Гур почувствовал, как что-то тормозит ход судна, а потом уходит вниз.
The men about him looked at each other afraid. Люди вокруг него в страхе смотрели друг на друга.
A shout of triumph from the deck- the beak of the Roman had won! Победные крики донеслись с палубы - боевой таран римлян вновь принес им победу.
But who were they whom the sea had drunk? Но кто были те, кого поглотила морская пучина?
Of what tongue, from what land were they? На каком языке они разговаривали, каким молились богам?
No pause, no stay! Ни заминки, ни остановки!
Forward rushed the Astroea; and, as it went, some sailors ran down, and plunging the cotton balls into the oil-tanks, tossed them dripping to comrades at the head of the stairs: fire was to be added to other horrors of the combat. "Астрея" снова рванулась вперед, несколько матросов сбежали по трапам вниз и, окунув ватные комки в масло, передали их своим товарищам наверху. Теперь было нужно только поднести к ним пламя, добавив новые огненные штрихи к ужасам битвы.
Directly the galley heeled over so far that the oarsmen on the uppermost side with difficulty kept their benches. Почти тотчас же галера накренилась так, что гребцы на самых верхних банках с трудом смогли удержаться на своих местах.
Again the hearty Roman cheer, and with it despairing shrieks. Снова с палубы донеслись победные возгласы римлян и тут же отчаянные крики.
An opposing vessel, caught by the grappling-hooks of the great crane swinging from the prow, was being lifted into the air that it might be dropped and sunk. Неприятельский корабль, схваченный крюками с большой стрелы, укрепленной на баке, был поднят в воздух, опрокинут и потоплен.
The shouting increased on the right hand and on the left; before, behind, swelled an indescribable clamor. Все усиливающиеся крики слева, справа, сзади и спереди слились в один гул, в котором было не различить отдельных голосов.
Occasionally there was a crash, followed by sudden peals of fright, telling of other ships ridden down, and their crews drowned in the vortexes. Время от времени громкий треск судового корпуса, сопровождаемый криками ужаса, возвещал о том, что еще один корабль идет на дно, а его экипаж тонет в затягивающем водовороте.
Nor was the fight all on one side. Несли потери и римляне.
Now and then a Roman in armor was borne down the hatchway, and laid bleeding, sometimes dying, on the floor. То и дело матросы спускали по трапу тела облаченных в доспехи римских солдат и укладывали их, истекающих кровью, а то и умирающих, на настил на дне корабля.
Sometimes, also, puffs of smoke, blended with steam, and foul with the scent of roasting human flesh, poured into the cabin, turning the dimming light into yellow murk. Порой в горловины люков порывом ветра заносило клубы дыма, смешанного с паром и отвратительным запахом горелого человеческого мяса, превращавшие полумрак в желтоватый туман.
Gasping for breath the while, Ben-Hur knew they were passing through the cloud of a ship on fire, and burning up with the rowers chained to the benches. Жадно хватая ртом воздух, Бен-Гур знал, что в этот момент они проходили мимо охваченного пламенем корабля, гребцы которого, прикованные к своим скамьям, сгорали сейчас вместе с судном.
The Astroea all this time was in motion. "Астрея" все время была в движении.
Suddenly she stopped. Но вдруг она резко остановилась.