КулЛиб электронная библиотека
Всего книг - 615744 томов
Объем библиотеки - 958 Гб.
Всего авторов - 243298
Пользователей - 113013

Впечатления

Влад и мир про Шмыков: Медный Бык (Боевая фантастика)

Начало книги представляет двух полных дебилов, с полностью атрофированными мозгами. У ГГ их заменяют хотелки друга. ГГ постоянно пытается подумать и переносит этот процесс на потом. В сортир такую книгу.

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).
pva2408 про Чембарцев: Интеллигент (СИ) (Фэнтези: прочее)

Serg55 Вроде как пишется, «Нувориш» называется, но зависла 2019-м годом https://author.today/work/46946

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).
Serg55 про Чембарцев: Интеллигент (СИ) (Фэнтези: прочее)

а интересно, вторая книга будет?

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).
mmishk про Большаков: Как стать царем (Альтернативная история)

Как этот кал развидеть?

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).
Влад и мир про Гаврилов: Ученик архимага (Попаданцы)

Для меня книга показалась скучной. Ничего интересного для себя я в ней не нашёл. ГГ - припадочный колдун - колдует но только в припадке. Тупой на любую учёбу.

Рейтинг: +1 ( 1 за, 0 против).
Zxcvbnm000 про Звездная: Подстава. Книга третья (Космическая фантастика)

Хрень нечитаемая

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).
Влад и мир про Зубов: Одержимые (Попаданцы)

Всё по уму и сбалансировано. Читать приятно. Мир системы и немного РПГ.

Рейтинг: +1 ( 1 за, 0 против).

Коснувшись неба [Лазарь Львович Лазарев] (fb2) читать онлайн


Настройки текста:



Лазарь Львович Лазарев (Лазарь Львович Лифшиц) КОСНУВШИСЬ НЕБА

От автора

Повесть «Коснувшись неба» — вторая книга задуманной автором трилогии «Взлет» (первая книга «Взлет» вышла в издательстве Профиздат в 1978 году), посвященной ученикам отца русской авиации профессора Н. Е. Жуковского.

В основу этой книги легли помимо документальных источников также личные воспоминания А. А. Архангельского и его друзей и товарищей по работе в ОКБ, которым руководил А. Н. Туполев: С. М. Егера, Д. С. Маркова, Г. Е. Болотова, Г. И. Зальцмана, М. М. Егорова, А. С. Благовещенского, академика А. А. Микулина, А. А. Кобзарева, М. П. Кочеткова, жены — Н. Д. Архангельской и его друга выдающегося советского поэта Сергея Михалкова, которым автор приносит глубокую признательность.

Автор считает своим приятным долгом выразить благодарность генеральному конструктору А. А. Туполеву и членам назначенной им комиссии, рецензировавшей рукопись книги, за ценные замечания и дополнения.

Автор особенно признателен старейшим сотрудникам А. А. Архангельского — лауреату Ленинской премии Г. Е. Болотову и лауреату Государственной премии СССР Г. И. Зальцману за научное редактирование рукописи книги, что во многом облегчило решение поставленной перед автором задачи.

К читателю этой книги

Старейший авиаконструктор Александр Александрович Архангельский человек большой и удивительной судьбы. Его биография — живая история русской и советской авиации.

Он — один из любимых учеников отца русской авиации профессора Николая Егоровича Жуковского, в воздухоплавательный кружок которого он пришел еще студентом Императорского Московского технического училища в 1912 году.

А уже в 1913 году его имя упоминает Н. Е. Жуковский в своей статье, указывая, что он выполнил расчет воздушного винта Джевецкого.

В годы первой мировой войны А. А. Архангельский работал в расчетно-испытательном бюро под руководством Н. Е. Жуковского, выполняя расчеты самолетов по заданию военного ведомства.

Для работников авиации победа Великого Октября ознаменовалась вскоре созданием Центрального аэрогидродинамического института — ЦАГИ, в числе первых организаторов которого был и Александр Александрович.

А затем он становится ближайшим соратником такого выдающегося создателя советских самолетов, как Андрей Николаевич Туполев, с которым его связывала теплая дружба на протяжении 64 лет.

Он участвовал в создании всех самолетов, выпущенных в конструкторском бюро.

В тридцатые годы, когда партия поставила перед авиацией задачу летать выше всех, дальше всех и быстрее всех, он под руководством А. Н. Туполева создал знаменитый скоростной бомбардировщик СБ, который прославил имя своего конструктора.

Именно к этому времени относится мое знакомство с Александром Александровичем, когда я, еще молодой конструктор спортивных самолетов, начинал свою работу в авиации.

Уже тогда Александр Александрович был окружен всеобщим уважением, которое он снискал как выдающийся конструктор.

Позже он, будучи первым заместителем А. Н. Туполева, участвовал в работе над модификацией пикирующего бомбардировщика Ту-2, громившего врага в годы Великой Отечественной войны, бомбардировщика Ту-4, а с начала реактивной эры — бомбардировщиков Ту-14, Ту-16 и других боевых машин, которые и сегодня охраняют небо нашей Родины.

Пассажирские реактивные лайнеры аэрофлота, начиная с Ту-104 и кончая Ту-154, создавались при его непосредственном участии.

Архангельский — очень интересный человек, огромной культуры и обаяния. Его талант, доброта и сердечность завоевали любовь и уважение всех, с кем когда-либо он работал.

Родина высоко оценила заслуги А. А. Архангельского: он Герой Социалистического Труда, лауреат Ленинской и трех Государственных премий, заслуженный деятель науки и техники РСФСР, доктор технических наук.

Хорошо, что в свет выходит книга, посвященная жизни и деятельности Александра Александровича Архангельского, с которым я дружен уже многие годы и которого глубоко уважаю и люблю [1].

Уверен, что такая книга о нашем старейшем заслуженном авиаконструкторе будет интересна самому широкому читателю, так как она ярко рассказывает о рождении и становлении детища нашей партии и народа — советской авиации.

А. С. Яковлев, академик
29/VIII 1978 г.

Расставание

Неяркий свет керосиновых фонарей выхватывал из сумерек доски перрона, фронтон вокзала, силуэты суетящихся пассажиров, монументальную фигуру станционного жандарма и вагоны готового к отправке поезда. Шура, приникнув грудью к открытому окну, кусая изо всех сил губы, чтобы не расплакаться, впился взглядом в бледное лицо отца, стоявшего на перроне.

В эти мгновения воспоминания его коротенькой детской жизни молнией проносились в голове. Детская в их доме на Комиссариатской улице в Казани. Игры с братьями, старшим — Борисом и младшим — Володей. Уроки их гувернантки и прогулки с ней. Необозримые просторы Волги. А больше всего он любил вечера, когда отец, Александр Семенович Архангельский, вернувшись из университета, где он был профессором литературы, или, как тогда говорили, изящной словесности, пообедав, звал детей к себе в кабинет. В кабинете, заставленном застекленными шкафами с книгами, стоял большой диван. Дети немедленно залезали на диван с ногами, прижимались к отцу. Сам Шура больше всего любил прильнуть щекой к теплому папиному жилету, а тот, обхватив левой рукой худенькие плечи ребенка, начинал рассказывать сказки. Сказок он знал множество и, кроме того, придумывал их сам. С тех пор Шура полюбил сказки. И спустя более полувека многие инженеры недоуменно переглядывались: на столе у заместителя генерального конструктора они порой замечали книжку сказок.

Отец нежно любил своих сыновей, но, пожалуй, больше всего любил среднего — его, Шуру.

Мать — очень красивую и еще молодую женщину — дети, пожалуй, любили не меньше отца, хотя она была очень строга.

И вот между родителями что-то произошло, и теперь они, дети, навсегда уезжают с матерью из Казани в Москву, к ее братьям домовладельцам Поповым.

Звонко ударил станционный колокол, ему отозвался свисток кондуктора, прогудел паровоз, лязгнули буфера, и поезд тронулся с места, увозя Шуру навсегда из самой счастливой страны его детства.

…Москва показалась Шуре огромной и оглушительной. Трамваи, извозчики, пешеходы — все это мелькало перед глазами, звонило, шумело, кричало.

Семья поселилась на Покровке, в одном из пятиэтажных домов, принадлежавших Поповым, в большой пятикомнатной квартире на верхнем этаже.

Детей тут же определили в гимназию. Старший, Борис, стал ходить во 2-ю гимназию на Разгуляе, где потом разместился строительный институт. А Шура и Володя — в 4-ю. Она находилась неподалеку от их дома, у Покровских ворот, в старинном синем дворце, раньше принадлежавшем графу Разумовскому. Тогда еще Шура не знал ни профессора Николая Егоровича Жуковского, который жил поблизости в небольшом домике в Мыльниковом переулке [2], ни того, что сам Николай Егорович в свое время учился в этой же гимназии.

О том, что на Дальнем Востоке идет русско-японская война, Шура знал не только из газет: брат его матери Николай Евграфович Попов находился там в качестве военного корреспондента и даже был ранен.

Николай Евграфович Попов был удивительным человеком: неутомимый искатель приключений, путешественник — участник экспедиции на дирижабле «Америка» к Северному полюсу в 1909 году, затем один из самых известных первых русских летчиков, он очень нравился Шуре.

Но о том, что русскую армию ждало поражение на полях Маньчжурии, Шура не знал, как и того, что надвигается первая русская революция.

А она ворвалась в Москву трепетом красных знамен, цокотом конских копыт, мерным шагом лейб-гвардии Семеновского полка, явившегося из Петербурга усмирять Красную Пресню, револьверными выстрелами с баррикад и ответным грохотом полевых трехдюймовок, бьющих по этим баррикадам.

Неподалеку от дома, где жили Архангельские, находилось училище Фидлера, там засели восставшие, и войска обстреливали это здание.

В эти тревожные дни занятий в гимназии не было, и мать не выпускала детей на улицу. Но когда стрельба прекратилась, мальчики побежали посмотреть на место боя. Здание зияло выбитыми стеклами, на штукатурке виднелись следы пуль и осколков, кое-где заметны следы огня.

Революция 1905 года наложила печать на дальнейшую жизнь и Шуры Архангельского и многих его сверстников-гимназистов. Теперь никто из них не воспринимал всерьез, когда на официальных молебнах дьякон громогласно провозглашал «многолетие ныне царствующему дому».

А вот книгами Льва Толстого, хотя церковь предала его анафеме, Шура зачитывался.

Рос Шура тоненьким хилым мальчуганом, робким и нескладным. В гимназии его нещадно лупили, и он, глотая слезы, старался обходить драчунов стороной.

Но вот в четвертом классе он стал вдруг очень быстро расти. Купил себе гири. За год с ним произошли те же удивительные превращения, что и с любопытным слоненком из известной сказки Киплинга.

Финал и у слоненка, и у Шуры был один и тот же: слоненок, обзаведясь хоботом, нещадно отлупил своих обидчиков. Архангельский поступил точно так же.

Более того, он стал первым драчуном в классе. Но справедливости ради надо сказать, что Шура никогда не обижал малышей и всегда защищал более слабых.

Гимназическая эпопея драк оставила след на его лице на всю жизнь. Однажды в очередной свалке какой-то старшеклассник слетел с лестницы и головой ударил Шуру в переносицу. Хлынула кровь. Тут же вызвали врача. Тот внимательно ощупал нос и объявил, что сломан хрящ.

— Теперь, брат, ты будешь, как Юлий Цезарь, с римским носом, сказал он Шуре.

Но, к счастью, горбинка на носу оказалась небольшой, и внешность его не только не пострадала, но даже стала благороднее. Особенно в профиль, чем Шура в молодости изрядно гордился.

Учился Архангельский в гимназии легко, хотя и без особого прилежания. Математика и физика давались ему без труда. Историю и географию он не очень любил, а вот с литературой, к которой он относился с большим интересом, была беда, и отнюдь не по его вине.

Учитель литературы Николай Иванович Целибель живо интересовался литературоведением и внимательно изучал труды отца Архангельского. К этому времени Александр Семенович переехал из Казани в Петербург и преподавал в университете. Вскоре его избрали членом-корреспондентом Академии наук. И учитель словесности впал в очень распространенное заблуждение. Он решил, что если гениален отец, то и сын также должен быть отмечен печатью таланта. Причем именно в той же самой области. Действительность, хотя и дает немало подобных примеров, изобилует и множеством обратных доказательств. Так было и на этот раз. Когда Целибель начал искать у будущего конструктора самолетов литературные способности, то он их не нашел. А не найдя, закатил ему за одно из сочинений тройку. При этом он рассуждал, приглаживая рукой седую бородку:

— Стыдно-с, весьма стыдно-с, Архангельский. У тебя столь известный батюшка, а ты не стараешься и не бережешь фамильной чести.

Озадаченный Шура решил выпутаться из этой ситуации по-своему. Придя домой, он тут же написал письмо:

«Милый папа! Очень тебя прошу, помоги мне написать сочинение образ Мазепы в «Полтаве» Пушкина. Крепко тебя целую, твой сын Шура».

Через несколько дней из Петербурга пришло ответное письмо. Отец, очень любивший Шуру, тут же исполнил его просьбу.

Архангельский аккуратно переписал сочинение отца и отдал Николаю Ивановичу, абсолютно уверенный, что пятерка гарантирована. Однако получил снова тройку. И опять написал в Петербург.

«Милый папа! Ты плохо постарался — мне поставили тройку. Теперь задали «Капитанскую дочку». Пожалуйста, на этот раз напиши сочинение хорошо».

И снова изумленный Архангельский получил тройку.

Николай Иванович, укоризненно качая головой, сказал:

— Архангельский! Твой батюшка, Александр Семенович, только что выпустил интереснейшее исследование о Пушкине, а ты даже не удосужился познакомиться с ним.

Кто-то на задних партах фыркнул. Шура не выдержал:

— Николай Иванович! Да ведь сочинения писал не я. Я их только переписал!

— А кто же писал? — изумился учитель.

— Папа…

Услышав это, учитель начал привставать из-за стола, становясь похожим на вопросительный знак. Гимназисты от хохота катались по партам.

— Выходит, я самому Александру Семеновичу тройку поставил, пробормотал учитель. — А он об этом знает?

— Конечно, знает, — пожал плечами Архангельский, — я же писал ему, что он не старается, раз мне тройку поставили.

— Это неслыханно, — растерялся Николай Иванович, нервно дергая бородой. — Немедленно напиши папе в Петербург, что я извиняюсь перед ним, и что этого не повторится.

Николай Иванович слово свое сдержал и троек Архангельскому больше не ставил: а вдруг и это сочинение написано не сыном, а отцом.

А детские интересы гимназиста Архангельского все больше и больше склонялись в область техники. Как устроен автомобиль? Почему горит электрическая лампочка? Почему пароход плавает? Почему ток вырабатывается на электростанции? Как устроена паровая турбина? Все эти сотни «как» и «почему» будоражили его мозг. В гимназических учебниках ответы на эти вопросы было трудно найти. Но зато Шура обнаружил, что в Политехническом музее, который находился в 20 минутах ходьбы от его дома, можно найти не только ответы на эти вопросы, но и узнать очень много нового. И Шура стал его постоянным посетителем. Теперь задатки будущего инженера стали проявляться в нем особенно заметно. Так, он переделал электрическую проводку в их огромной квартире, с тем чтобы можно было зажигать и гасить свет в комнатах из своей детской. В наше время это называется дистанционным управлением.

Для гимназии же Шура придумал шутиху особой конструкции: сложенную гармошкой бумажку, в карманчики которой он насыпал черный порох и поджигал долго тлевшим фитилем.

Такую шутиху гимназисты подкладывали под кафедру, на которой стояли учительский стол и стул. Во время урока шутиха взрывалась — пах! Затем проходило несколько секунд, пока их изумленный преподаватель вскакивал, садился и снова — пах! пах! Испуганный учитель выбегал из класса и вскоре появлялся с инспектором. Тот принюхивался к пороховому дыму и затем объявлял:

— Два часа без обеда! Всем! Выдать зачинщика.

Но класс был дружный, и Шуру никогда не выдавали.

Да и вообще дух в гимназии был либеральный — это подтвердилось, когда осенью 1910 года Архангельский, уже будучи в выпускном классе, на три дня исчез из Москвы и пропустил занятия. Он ездил на похороны Льва Николаевича Толстого в Ясную Поляну.

Действовал он импульсивно. Как только узнал о смерти писателя, тут же натянул шинель и побежал на Курский вокзал.

Площадь перед Курским вокзалом была запружена людьми. Здесь были и мастеровые, и крестьяне, среди армяков и картузов мелькали котелки и шляпы интеллигентов. Но больше всего было студентов и гимназистов. Казалось, вся молодая Россия собралась здесь, чтобы проводить в последний путь своего великого писателя. У железнодорожных касс свалка: все едут в Ясную Поляну. Поезда уходят переполненными. Люди стоят в проходах, в тамбурах.

У дома писателя толпа. Поздняя осень. Голые ветви деревьев качаются под порывами холодного ветра.

Шура еще издали увидел, как над толпой плывет гроб с телом Толстого. На всю жизнь врезалось в память заплаканное лицо Софьи Андреевны Толстой. Потом сам дом. Комната, в которой Толстой написал «Войну и мир». И бесконечная вереница плачущих людей, идущих за гробом.

Где ночевал две ночи, не помнит, кажется в какой-то крестьянской избе. А вот похороны запечатлелись очень четко. И главное, потому, что не было церковного обряда, обычного отпевания. И хоронили не на кладбище, а там, в парке, где он любил гулять и думать о жизни.

Время отмечено вехами. Вехами жизни становятся памятные события. Похороны Льва Толстого — веха, отметившая конец отрочества Архангельского.

Гимназию он окончил с золотой медалью. Даже, точнее, с двумя. Вторую — золотой жетон с надписью: «Дорогому Сане от благодарных товарищей, выпуск 1911 г.» — поднесли друзья-гимназисты.

Выбор цели

Итак, гимназия позади — в руках аттестат зрелости. Кем быть? Куда пойти учиться? Точного ответа на эти вопросы Шура не знал. Пожалуй, он мог бы сказать, кем он не хочет быть: врачом, филологом, историком. Следовательно, остается физмат университета. В пользу этого решения говорили два обстоятельства. Первое — что при поступлении в университет ему не надо держать вступительных экзаменов, второе — ему не придется платить за обучение, так как согласно действовавшему положению сыновья университетских профессоров учились в университетах бесплатно.

Подав прошение о зачислении его на физико-математический факультет Московского императорского университета, Архангельский на следующий день отправился к портному заказывать себе студенческую форму.

Жил портной в трехэтажном доме, который стоял на Тверской, как раз напротив теперешнего Центрального телеграфа.

Когда Архангельский пошел к портному на примерку, с ним приключилась забавная история. Едва Шура подошел к парадному, как ему на голову свалился изрядный кусок штукатурки. От удара у Архангельского перед глазами поплыли багровые круги, он еле удержался на ногах и в эту минуту почувствовал, что кто-то подхватил его. Это был городовой, который видел все происшедшее. Раздался резкий свисток, и Шура увидел, что городовой ведет его к извозчичьей пролетке.

В пролетке Шура начал приходить в себя.

— Куда мы едем? — спросил он городового. — В больницу?

— Зачем в больницу? — удивился городовой. — В участок, протокол о происшествии составить.

— Но мне надо в больницу, — запротестовал Архангельский.

— Прежде всего протокол нужен, — упорствовал городовой.

— Зачем?

— Для порядка.

Сраженный полицейской логикой, Архангельский покорно дал довезти себя до участка. В участке его осмотрел врач и написал в протоколе, что на голове от удара образовалась «шишка размером в грецкий орех». И добавил, что Архангельский, как потерпевший, может требовать у домовладельца денежное возмещение за членовредительство.

В голове Шуры, который уже окончательно пришел в себя, сначала возник веселый план, как подшутить над домовладельцем. Но, проходя мимо витрины, он увидел в зеркале свое отражение. Огромная шишка на голове прямо-таки напоминала чуть ли не рог. А к своей внешности Шура относился весьма внимательно, будучи твердо уверенным, что именно в ней залог его будущих побед над барышнями. Так что в контору домовладельца Фальц-Фейна Архангельский влетел уже с другими намерениями.

— Мне на голову упала штукатурка — вот полицейский протокол.

Домовладелец, пожилой человек, смахивающий видом на купца, поигрывая часовым брелком, спросил:

— Тэк-с. Ну и что же?

— Требую возмещения ущерба! У меня шишка с грецкий орех.

— И сколько же вы за эту шишку хотите, молодой человек? — начал, посмеиваясь, домовладелец.

— 100 рублей!

— Что?! — домовладелец аж привскочил. — Да за такие деньги убить человека можно! Подумаешь, шишка! Да вашей шишке красная цена 50 рублей.

— Нет, это дело так не пойдет. 100.

— Ну хорошо! Пополам. Ни вам, ни мне — 75 рублей.

— Хорошо.

— Вот вам 75, - домовладелец протянул пять золотых империалов. А Шура с озорной улыбкой отдал ему протокол.

Выйдя на улицу, Архангельский задумался: что же ему делать с такой суммой денег? Вдруг его взгляд упал на витрину ювелирного магазина. Он тут же вошел, выбрал самые дорогие золотые часы фирмы «Буре» и отправился домой демонстрировать друзьям первую вещь, заработанную «собственной головой».

Занятия в Московском университете разочаровали его. Шуру смущала заданная академичность преподавания и сама казенная атмосфера, воцарившиеся в Московском университете после того, как реакционный министр просвещения Кассо по сути дела разгромил университет, вынудив подать в отставку таких выдающихся профессоров, как Лебедев, Тимирязев, Мензбир и других. Но главное заключалось в том, что теперь Архангельский ясно осознал, что больше всего его интересует авиация, и он хочет быть инженером именно в этой области. Все, что можно было прочесть об авиации, он читал. Как только бывала возможность, ездил на Ходынку — там устраивали демонстрационные полеты приезжих французских летчиков.

Впрочем, демонстрационные полеты французов вовсе не означали, что к тому времени не было и русских пилотов. Уже тогда по всей Европе гремела слава М. Ефимова и С. Уточкина, Уже в 1908 году Всероссийский аэроклуб объявил о присуждении премий за полеты на аппаратах тяжелее воздуха с механическим двигателем, осуществленные в пределах России русскими подданными. С 21 сентября по 14 октября 1910 года был проведен первый Всероссийский праздник авиации.

Но в тот период именно Париж считался признанным мировым центром авиации, хотя, как известно, первые полеты аэроплана братьев Райт были осуществлены в Америке.

В считанные годы во Франции началось и строительство первых самолетов, и моторов к ним. К тому же там были основаны и первые авиационные школы, которые, кстати, с блеском окончили некоторые выдающиеся русские пилоты, среди которых был и дядя Архангельского Николай Евграфович Попов. Именно Николай Евграфович после своего возвращения в Россию из Франции принял участие в первой авиационной неделе — с 25 апреля по 6 мая 1910 года. Она проводилась на ипподроме близ Коломяг под Петербургом. На этих первых соревнованиях русских авиаторов он сразу установил два рекорда: высоты, поднявшись на 600 метров, и продолжительности полета — 2 часа 4 минуты. Но хотя праздник носил исключительно спортивный характер, среди штатских зрителей то и дело мелькали офицерские погоны. Военные отчетливо начали себе представлять значение авиации, пусть весьма еще не совершенной, для разведки и связи.

В 1911–1913 годах в Балканской и итало-турецкой войне впервые были применены аэропланы. Более того, русские летчики-добровольцы Агафонов, Евсюков, Колчин и Костин составили первое в истории русское авиаподразделение, которое участвовало в войне на стороне братского болгарского народа. Причем эффект применения аэропланов в этих боевых действиях заставил военные министерства разных стран поторопиться с организацией нового рода вооруженных сил — авиации. В частности, в России именно в 1912 году начинается формирование авиационных частей. И все больше и больше молодых людей начинают «заболевать» авиацией. Шура Архангельский оказался в их числе.

Но чтобы создавать самолеты, надо открыть еще неведомые законы, на основе которых аппарат тяжелее воздуха сможет летать наперекор здравому смыслу. Надо было создать новую науку — аэродинамику. И как найти дорогу в авиацию? О профессоре Императорского Московского технического училища Николае Егоровиче Жуковском и о его воздухоплавательном кружке, организованном при этом же училище, Шура, разумеется, слыхал. Чтобы вступить в этот кружок, надо было стать студентом технического училища. А это значит — бросить физмат университета, где он проучился год, и сдавать конкурсные экзамены для поступления в училище.

Дело было в том, что в царской России университеты числились за министерством просвещения и для поступления в них выпускникам гимназии было достаточно аттестата зрелости. Инженерные же высшие учебные заведения находились в подчинении у различных министерств, и при поступлении туда надо было держать конкурсные вступительные экзамены. И тем не менее Архангельский ушел из университета и осенью 1912 года стал держать экзамены в училище.

На экзамене по литературе с ним произошел казус. Архангельский решил «запастись» эпиграфами к сочинению на разные случаи жизни и сделал шпаргалку. Тема сочинения была: «Великих нет, но подвиги их живы». Для этой темы в качестве эпиграфа очень подошли строки Надсона: «Пусть роза сорвана, она еще цветет. Пусть арфа сломана — аккорд еще рыдает».

В общем, сочинение получилось хорошее, но преподаватель заметил шпаргалку и отобрал ее. Судьба Шуры повисла на волоске. Шура дрожащим голосом начал уговаривать экзаменатора. Он говорил, что мечтает стать инженером, шпаргалку принес, потому что у него с детства плохая память на стихи, и в шпаргалке не было ничего, кроме отрывков из стихов, и что он больше не будет.

Преподаватель слушал его беспристрастно, но умоляющее лицо Шуры, видимо, все-таки растрогало его.

— Хорошо, молодой человек, — ответил он наконец, — идите и сдавайте другие предметы. Если получите по ним пятерки, счастлив ваш бог, я ничего не скажу о шпаргалке.

Судьба оказалась благосклонна к Шуре: он получил эти пятерки и поступил в училище.

После первых же лекций, он решил идти к Жуковскому знакомиться.

Первая встреча

Идя к Жуковскому, Шура страшно волновался. Только что, в 1911 году, вся научно-техническая общественность России широко отметила сорокалетие научной деятельности знаменитого профессора. На торжественном заседании в Политехническом музее ему был преподнесен золотой инженерный значок — акт в истории русского высшего образования беспрецедентный. Дело было в том, что существовавшее положение категорически запрещало выдавать инженерный диплом лицам, не окончившим в России высшие учебные заведения, вне зависимости от их научной и специальной подготовки. Так, в частности, знаменитый русский и советский мостостроитель, а впоследствии ученый — крупнейший специалист по электросварке академик Евгений Оскарович Патон в молодости окончил институт в Германии и там же стал профессором. По его проектам в Европе было сооружено несколько мостов. Однако, вернувшись на родину, известный ученый был вынужден вновь сесть на студенческую скамью. Будущему академику сделали лишь единственную скидку: разрешили сдавать экстерном курс Петербургского института инженеров путей сообщения. Николай Егорович Жуковский вообще не кончал инженерного института, только университет. Но перечень его заслуг, как в области науки, так и в области техники, оказался так велик, что ему был присужден и почетный диплом инженера. Конечно, не последнюю роль здесь сыграли и исключительные заслуги Жуковского в авиации. Организовав в 1909 году в Императорском Московском техническом училище аэродинамическую лабораторию, в которой вели исследования члены воздухоплавательного кружка — его же студенты, он по сути дела создал первый авиационный научно-исследовательский центр в России.

Вспоминая об этом, один из старейших советских ученых в области авиации доктор технических наук Георгий Александрович Озеров, бывший студент училища, говорил: «Что же представляло это одно из старейших высших технических учебных заведений в России? Старинное, мрачное, холодное здание, частично с печным отоплением, со стенами, исписанными формулами и геометрическими построениями, с расположенными в подвале со сводчатыми потолками мастерскими, создавало совершенно своеобразное ощущение и настроение.

В училище была предметная система обучения: не было ни потоков, ни курсов, и единственной внешней формой объединения студентов был год поступления. В этих условиях студенты были предоставлены сами себе, сами находили различные самостоятельные пути получения знаний.

В это время вокруг одного из любимейших профессоров — Николая Егоровича Жуковского организовался кружок, ставший источником создания собственной русской авиационной науки и техники. Сотни студентов самых различных возрастов проходили мимо дверей аэродинамической лаборатории, из-за которых слышался шум аэродинамических труб и винтовых испытательных установок, и только немногие, как, например, Туполев, Стечкин, Сабинин, Ушаков, Мусинянц, зайдя туда, навсегда остались в авиации. Одним из них был тогда еще совсем молодой 20-летний студент Архангельский, ставший одним из ближайших и любимейших учеников Николая Егоровича.

Вокруг Н. Е. Жуковского образовалась группа молодых, энергичных, ершистых людей, которые предложили создать в училище новую авиационную специализацию».

И именно порог этой лаборатории с бьющимся сердцем переступил Архангельский. Жуковский принял его удивительно тепло и ласково.

— Экий вы, батенька, длинный, — удивленно протянул он тонким голосом, разглядывая высокую и худощавую фигуру Архангельского. Интересно, что это прозвище, данное Жуковским Архангельскому, прочно приклеилось к нему на всю жизнь.

Выслушав сбивчивую речь Шуры о том, что он решил посвятить себя авиации, Жуковский улыбнулся:

— Это очень хорошо, что вы аэропланами заинтересовались. Вот вам и первое задание: изучите спектр винта самолета, который мне прислал из Парижа Степан Карлович Джевецкий.

Жуковский провел Шуру в лабораторию, показал ему сам винт и объяснил методику исследования. В принципе она была не очень сложной. На различных точках кромки плоскостей двухлопастного пропеллера надо было установить флажки-флюгерки и, обдувая пропеллер потоком воздуха в аэродинамической трубе, фиксировать, в каких точках винта возникнут завихрения. Именно этот экспериментальный материал и был необходим Жуковскому для того, чтобы произвести необходимые теоретические расчеты.

Гордый оказанным доверием, Шура горячо взялся за работу. Но по молодости лет он ничего не знал ни о самом Джевецком, ни о его самолете. А то бы волновался побольше.

Степан Карлович Джевецкий был удивительный человек. Родившись в 1843 году на Волыни в богатой помещичьей семье, он значительную часть своей жизни провел во Франции. Здесь он учился, причем блестяще, стал инженером и впоследствии выдающимся изобретателем. Но, находясь почти всю жизнь вдали от родины, он всегда чувствовал себя русским. Все свои труды издавал на родине, все изобретения неизменно предлагал России. А предложить ему было что. Прежде всего он вошел в историю русской техники как автор чрезвычайно интересных конструкций подводных лодок. Первые его подлодки двигались под водой мускульной силой. А в 1880 году он предложил проект субмарины с электрическим двигателем, питающимся энергией аккумулятора, тем самым он заложил новое направление в развитии подводного судостроения. В содружестве со знаменитым русским кораблестроителем академиком А. Н. Крыловым он представил проект подлодки с паровым двигателем. Причем этот проект получил первую премию на международном конкурсе в Париже в 1898 году. Он же был создателем торпедных аппаратов, принятых на вооружение на кораблях русского флота.

Этот замечательный изобретатель в конце XIX века увлекся воздухоплаванием. В 1882 году он был избран товарищем председателя воздухоплавательного отдела Русского технического общества. Здесь он тесно сошелся с Жуковским, который высоко ценил его деятельность. Опубликовал несколько работ, посвященных исследованию полета птиц, а в 1892 году предложил теорию расчета воздушного винта, предлагая рассчитать его по элементам, причем элемент лопасти винта рассматривался как элемент крыла. В 1910 году вышла его книга «Воздушные винты». Он же первым перевел и издал во Франции вместе с Моргулисом труды Жуковского.

В 1912 году на 4-й Международной воздухоплавательной выставке в Париже он экспонировал свой самолет, который удивил всех. Самолет был с двумя плоскостями, передней и задней. Такое необычное решение Джевецкий принял из соображений устойчивости аэроплана, что в то время было больным местом авиации. По сути дела, это был предвестник нынешнего стабилизатора.

Кроме того, Джевецкий основал в Париже небольшую мастерскую, специализирующуюся на производстве авиационных винтов. И вот именно такой винт, который был установлен на самолете Джевецкого, и попал в руки Архангельского.

Шура самым тщательным образом провел исследование, затем старательно сделал чертеж и отнес все Жуковскому. Одобрительно кивая, Николай Егорович просмотрел его материалы и положил их в стол. И тут же дал Архангельскому новое задание: исследовать подъемную силу профилей крыльев или, как их тогда называли, дужек различных типов аэропланов Фармана и Блерио.

Дужки помещались в аэродинамическую трубу и обдувались потоком воздуха. Набегающий поток воздуха в трубе в соответствии с законом о подъемной силе крыла, открытым Жуковским, поднимал дужку. Дужка была специальным рычагом соединена с весами, показывающими величину подъемной силы и сопротивление. Продувая в трубе множество дужек, можно было найти оптимальный профиль крыла — его подъемную силу и сопротивление и благодаря этому судить о аэродинамическом качестве самолета.

Работа в лаборатории для Шуры была важна еще и потому, что он познакомился и подружился на всю жизнь с членами воздухоплавательного кружка Стечкиным, Ветчинкиным, Юрьевым, Ушаковым, Сабининым, Мусинянцем и другими. Среди них Шура был по возрасту одним из самых молодых.

В 1914 году Шура впервые увидел Туполева, который стал старостой кружка. Внешне он не был ничем примечателен. Коренаст, широкоплеч. Но на волевом лице с густыми усами горели удивительно умные глаза. Темперамент у него был явно холерический, движения решительные и энергичные. Недаром в 1909 году Туполев рискнул первым среди кружковцев перелететь через речку Яузу на построенном в студенческом кружке с его участием планере. И хотя Туполев поступил в училище значительно раньше Архангельского, но учился он дольше. На то была своя причина.

В 1911 году прогрессивная Россия отмечала 50-летие отмены крепостного права. Причем передовая часть студенчества откликнулась на эту дату демонстрациями и сходками, проходившими под девизом «Долой самодержавие!».

Полиция арестовала многих студентов, затем их исключили из тех учебных заведений, где они учились. Именно такая судьба постигла Андрея Туполева, которого еще и выслали из Москвы на родину, в Тверскую губернию. И лишь в 1914 году ему удалось вернуться в училище к любимому профессору и возобновить учебу.

Борис Стечкин, впоследствии прославленный ученый, в неизменном пенсне, косоворотке и студенческой тужурке, надетой на одно плечо, также был старше Архангельского. Уже тогда в нем проявлялись задатки будущего теоретика — он обожал всяческие расчеты, за что заслужил прозвище Голова. Стечкин приходился Николаю Егоровичу двоюродным племянником с материнской стороны. Владимир Петрович Ветчинкин, темноволосый и черноглазый, также проявлял склонность к теории. Кроме того, он уже тогда слыл среди студентов большим оригиналом.

Так, например, время он определял по своим часам с помощью формулы погрешности хода, а сами стрелки часов никогда не переводил.

Ветчинкин был верным помощником Жуковского — редактировал его статьи и книги: профессор иногда путал формулы и ошибался в расчетах.

О рассеянности Жуковского среди его учеников и друзей ходило множество анекдотов. Так, ехал он как-то на извозчике вместе со знаменитым профессором химии Иваном Алексеевичем Каблуковым, тоже весьма рассеянным человеком, в университет на лекцию. Подъехали. Сходят: Жуковский с левой стороны пролетки, Каблуков — справа. У дверей сталкиваются. Жуковский, улыбаясь, приподнимает шляпу:

— Мое почтение Ивану Алексеевичу!

Каблуков в ответ приветствует Жуковского.

Или — идет экзамен. Видимо, какой-то нерадивый студент «завалил», как теперь говорят, экзамен по механике и, пользуясь рассеянностью Жуковского и тем обстоятельством, что он плохо запоминает лица, решил тут же пересдать экзамен. Снова вошел, взял билет, сел готовиться. Но вдруг Жуковский говорит: «Позвольте, эту заплатку на правом башмаке я уже сегодня видел. Стало быть, вы, милостивый государь, уже у меня сегодня экзаменовались и, видимо, провалились. Ступайте отсюда».

В стенах технического училища Жуковского можно было часто видеть идущим по длинному коридору шаркающей походкой, со слегка опущенной головой с большим сократовским лбом и прижатой к груди широкой черной бородой с серебряными прядями седины. Как всегда, окружен студентами. Те что-то ему говорят, но профессор как будто их не слышит. Но вдруг он останавливается, поворачивается к стене и начинает чертить на ней пальцем формулы и при этом с жаром что-то объяснять студентам. Он настолько увлекается, что даже не слышит звонка на лекцию, продолжает стоять, пока кто-нибудь не напомнит ему об этом. Почему студенты так любили Жуковского? Лектор он был неважный. То, что как ученый знаменит — этого недостаточно, чтобы завоевать сердца молодежи. А дело в том, что у Жуковского была замечательная черта характера — подлинная интеллигентность, сочетающаяся с предельной искренностью. Со всеми, вплоть до первокурсников, он разговаривал как с равными себе. Когда к нему обращались с вопросом, никогда не стеснялся ответить: «Не знаю. Я еще не решил. Подумайте, может быть, вы решите». В нем не было и тени высокомерия, хотя он был избран членом-корреспондентом Академии наук и имел звание заслуженного профессора. И наконец, Жуковский получил чин действительного статского советника, приравненного, согласно табели о рангах, к чину генерал-майора. И не взирая на это, он был со всеми очень прост и обходителен. Очень гостеприимный хозяин, он любил видеть молодежь за своим столом. Архангельский стал частым гостем в квартире Жуковского в Мыльниковом переулке.

Здесь, в глубине тенистого двора, стоял двухэтажный флигель. Первый этаж занимала квартира Жуковского. В то время с ним жили его дети: старшая — Леночка и младший — Сережа. Хозяйством ведала экономка Петровна — непревзойденная мастерица печь пироги и кулебяки, которым гости Жуковского, а порой за столом собиралось до 10–15 человек, воздавали должное. Шура тоже не отставал. Как-то за таким обедом он поспорил со Стечкиным, что съест 20 голубцов. Но проиграл: съел только 19. На последний не хватило сил.

За столом всегда было очень весело. Кружковцы смеялись, шутили. После обеда Жуковский шел к себе в кабинет — часик отдохнуть, а потом поработать.

Ветчинкин садился проверять уроки у Леночки и Сережи, а позже Леночка звонила в кинотеатр, или, как тогда говорили, синематограф, на Чистых прудах — «Колизей» и заказывала одну-две ложи на вечерний сеанс. Жуковский очень любил кино, но обязательно со счастливым концом.

В обязанности членов воздухоплавательного кружка входило еще и то, что сегодня называется пропагандой авиации. Они помогали Жуковскому организовывать доклады и выставки, а сбор с них шел в фонд лаборатории, так как денег постоянно не хватало.

Влюбившись в Жуковского со всем пылом юношеской души, Шура и дома в кругу семьи то и дело сворачивал разговор на воздухоплавательный кружок. К самолетам стал проявлять интерес и его младший брат Володя, который в 1913 году заканчивал ту же гимназию, что и Шура. Однако у Володи еще в гимназии был обнаружен безукоризненный слух и он уже давно учился играть на фортепиано. Естественно, что перед ним встал вопрос: кем быть — музыкантом или инженером?

И Володя, подстрекаемый старшим братом, принял компромиссное решение: стал готовиться к поступлению в Императорское Московское техническое училище и одновременно в Московскую консерваторию по классу рояля. И что самое удивительное, ему удалось и то и другое окончить. В училище, став студентом, он также начал работать под руководством Жуковского, а в консерватории, благодаря своим блестящим музыкальным способностям, поступил в класс прославленного русского пианиста Игумнова.

1913 год для Шуры ознаменовался большой удачей. Николай Егорович опубликовал статью, посвященную исследованию винта Джевецкого. В примечании к этой статье было указано, что в работе принимал участие студент А. Архангельский. Именно с этого началась совместная научная и позже организаторская деятельность учителя и ученика.

В эти годы в самолетостроение пришли такие конструкторы, как Игорь Иванович Сикорский, создатель многомоторного самолета «Илья Муромец», Дмитрий Павлович Григорович, создатель летающих лодок, Яков Модестович Гаккель — конструктор первого в мире военного самолета, выдающийся летчик, штабс-капитан Петр Николаевич Нестеров — основоположник фигурного пилотажа, выполнивший первым в мире 27 августа 1913 года свою знаменитую «мертвую петлю». Почти одновременно с ним эту же фигуру высшего пилотажа исполнил в воздухе известный французский летчик Адольф Пегу.

Но кто же первым выполнил «мертвую петлю»? Чтобы установить это, Пегу в мае 1914 года прибыл в Москву, где встретился с Нестеровым и убедился, что русский пилот был первым. Здесь же, в Москве, Пегу познакомился с Жуковским, а 18 мая все трое — Жуковский, Нестеров и Пегу выступали в Политехническом музее.

Перед этим русские летчики-офицеры предоставили Пегу для нескольких демонстрационных полетов на Ходынском аэродроме двухместный «Блерио». В тот солнечный майский день Шура Архангельский решил, что надо научиться самому пилотировать самолет, и отправился на аэродром. В наше время, чтобы сесть за штурвал самолета, необходимо закончить или летное училище, или, как минимум, аэроклуб. Тогда же достаточно было просто заплатить пилоту, взять у него несколько уроков, совершить несколько учебных полетов. Впрочем, учебными полеты назывались очень условно: ведь на двухместных самолетах не было, как у нынешних, двойного управления. Инструктор в лучшем случае мог только выкрикивать советы из задней кабины.

И вот Архангельский стал свидетелем, как Пегу взлетел, сделал круг над аэродромом и снова сел. А затем, заглушив мотор, крикнул по-французски толпе зевак:

— Господа, кто хочет полетать со мной?

— Позвольте мне, месье! — закричал Шура и бегом кинулся к аэроплану.

Пегу помог Архангельскому пристегнуть ремень и махнул рукой. Механик изо всей силы крутанул пропеллер, мотор взвыл, и самолет помчался по полю. Взяв ручку на себя, Пегу поднял машину в воздух. Шуру охватило необычайное волнение: под ним мчались земля, крохотные домики, подводы с лошадьми, люди — все казалось маленьким, игрушечным. Пегу обернулся. Увидев оживленное лицо Шуры, он усмехнулся, а потом неожиданно перевел аэроплан в пологое пике. Теперь уже земля мчалась на Шуру с устрашающей быстротой. Дома, деревья, люди мгновенно увеличивались в размерах. У земли Пегу выровнял самолет, сделал «горку» и пошел на посадку.

Едва аэроплан коснулся колесами земли, Пегу, обернувшись, громко спросил:

— Как вы себя чувствовали в воздухе, месье?

— Превосходно, — улыбнулся Архангельский, — я ведь, собственно, пришел сюда на аэродром, чтобы научиться летать.

— Вот как? Месье хочет стать профессиональным пилотом?

— Нет, месье Пегу, — ответил Шура. — Я собираюсь стать авиационным инженером, а сейчас учусь у профессора Жуковского.

Лучшей для себя рекомендации Архангельский не смог и придумать.

Пегу мгновенно стал серьезным.

— О, месье Жуковский выдающийся ученый. Я имел честь быть ему представленным. Поэтому позвольте, месье…

— Архангельский, — подсказал Шура.

— Месье Архангельский, дать вам первый урок. Садитесь в переднюю кабину.

Первый урок прямо на летном поле Ходынки продолжался минут двадцать. Объяснив Шуре, как надо управлять самолетом, Пегу отважно уселся сзади.

Скомандовав: «Контакт», Архангельский запустил мотор и начал рулить по аэродрому, потом, осторожно потянув ручку, поднял аэроплан в воздух. Шура от волнения не заметил, как машина оторвалась от земли. И, оказавшись уже над землей, он растерянно оглянулся.

— Са ира! [3] — перекрикивая шум мотора, улыбаясь, пропел ему Пегу.

Подбодренный Архангельский начал разворачивать самолет и пошел на посадку. Теперь бы только не «дать козла». Он выровнял аэроплан и плавно взял ручку на себя. Толчок, и машина уже бежит по зеленому полю аэродрома.

Пегу первым выскочил из машины.

— Поздравляю вас, месье Архангельский, с первым полетом. Из вас получится хороший летчик, у вас отличная реакция. Теперь вам нужно будет взять несколько уроков для практики.

Шура покраснел от смущения.

— И засвидетельствуйте мое почтение месье Жуковскому.

Несколько уроков летной практики Шура позже взял в частной школе. Но держать пилотский экзамен в аэроклубе у него уже не было времени. Поэтому диплома он получить не успел.

Причиной тому была начавшаяся первая мировая воина.

Аэробюро

О том, что скоро начнется мировая война, Шура не думал. Во-первых, он не очень-то интересовался политикой. Во-вторых, где-то на задворках Европы войны полыхали постоянно. И поэтому их всерьез в Москве никто не принимал — далеко. Да и кто осмелится напасть на Россию?

Весной 1914 года у Архангельского появился новый друг — Шура Микулин, племянник Николая Егоровича Жуковского, который перевелся в Московское техническое училище на III курс из Киевского политехнического института. Микулин был страстно увлечен моторами. Впрочем, это ему не мешало интересоваться и многим другим. Архангельский принял Микулина под свое покровительство.

Лето 1914 года было жаркое, и Шура вместе с братом Володей отдыхал под Москвой. Раз в месяц навещал в Орехове Жуковского.

Выстрел студента Принципа, поразивший в Сараево эрц-герцога Австро-Венгрии Фердинанда, прозвучал с газетных страниц, как взрыв бомбы в спящем городе. События развивались стремительно. Обмен грозными дипломатическими нотами и ультиматумами. Кто будет вовлечен в этот стремительный вихрь войны? Германия? Как поведут себя страны Антанты — союзницы Российской империи — Франция и Англия?

Каждый день приносил новые вести, одна грознее другой. И наконец 1 августа 1914 года во всех газетах был напечатан царский манифест о начале войны.

Все члены кружка Жуковского во главе с самим Николаем Егоровичем тотчас же вернулись в Москву.

Ржавый аппарат военной машины царской России начал медленно, со скрипом поворачиваться. Но благодаря тому, что им управляли на редкость бездарные люди, составлявшие основу придворной камарильи и командовавшие войсками, флотом и авиацией только в силу своего происхождения, а не благодаря наличию знаний, энергии и таланта, эта машина то и дело останавливалась.

Первая мировая война отличалась в истории войн тем, что успех сражавшихся сторон в большей, чем когда-либо, степени зависел от тех факторов в экономике и технике воюющих стран, которые впоследствии вообще стали решающими в любой войне.

Этими факторами, прежде всего, были уровень развития производительных сил, состояние транспорта и наличие собственной всесторонне развитой оборонной промышленности.

И хотя царская Россия обладала гигантскими территориями, огромными ресурсами и самым большим населением и, следовательно, самой большой численностью армии, отсутствие развитой сети железных дорог и вековая техническая отсталость свели на нет все эти преимущества.

Пулеметы и колючая проволока практически прижали к земле те батальоны, которые еще двадцать-тридцать лет назад могли несколькими залпами, а потом мощным штыковым ударом разметать вражеские войска. Сначала прижали, а потом заставили зарыться в землю. Это было одно из чрезвычайно кровавых свидетельств торжества мощи нового оружия и военной промышленности. Но это было несколько позже. Уже в первые дни войны Россия стала платить обильную дань кровью на фронте за то, что очень слабая сеть железных дорог никак не могла справиться с мобилизацией первой очереди запасных.

Здесь необходимо остановиться на примечательном обстоятельстве. Хотя техническая отсталость царской России была очевидной, тем не менее в составе ее войск были авиационные отряды. А вот в США, где впервые совершили полет братья Райт, авиации практически не было. Вот что пишет известный американский писатель Митчел Уилсон в своей книге «Американские ученые и изобретатели»: «В течение многих лет Европа была заинтересована авиацией гораздо больше, чем Америка. В 1914 году, когда разразилась мировая война, спустя всего 11 лет после первого полета братьев Райт, во французской армии было 1500 самолетов, и еще 500 могло быть реквизировано у частных владельцев. В германской армии было 1000 самолетов, и еще 450 насчитывалось у частных лиц. Америка являла собой разительный контраст — ее армия в 1917 году располагала всего 55 самолетами, из них 51 совершенно устаревший и четыре близких к этому. Авиарота корпуса связи имела всего шестьдесят пять офицеров. Только тридцать пять из них умели летать и всего пять человек могли провести воздушный бой. За четырнадцать лет, прошедших с полета в Китти Хок, в Америке было построено меньше двухсот самолетов».

Что же касается авиации, то ее роль, правда на первых порах несколько ограниченная, проявилась уже в первые недели войны. Когда русская армия оказалась окруженной в Восточной Пруссии, попытка русских вырваться из окружения была своевременно обнаружена именно авиаразведкой немцев. Кстати, и автор «мертвой петли» Петр Николаевич Нестеров пошел на первый в истории авиации воздушный таран, преследуя цель уничтожить вражеского воздушного разведчика. И тем самым воздушным боем положил начало истории истребительной авиации.

Истребительная авиация? Когда единственным оружием на аэроплане был личный револьвер пилота или винтовка летнаба [4]? Вот почему война тут же поставила в повестку дня самолетостроителей вопрос о вооружении легких самолетов пулеметами. Что касается больших — типа «Илья Муромец», то на них можно было поставить даже орудия небольшого калибра, и в нескольких случаях так оно и было. Но как скажется вооружение аэропланов на их прочности? На этот вопрос ответов не было.

А между тем время уже не ждало. Нужно было наращивать производство самолетов, и прежде всего истребителей. В первую мировую войну немцы широко начали применять дирижабли «Цеппелин», названные в честь их создателя, бывшего генерала графа фон Цеппелина. «Цеппелины» использовались как дальние бомбардировщики. И хотя скорость дирижабля уступала скорости самолетов, но они имели значительно больший радиус действия и несли огромный запас бомб.

Во всех войнах, предшествовавших первой мировой войне, сражения шли только на фронте. И мирное население гибло, только когда пламя сражений докатывалось до них вместе с отступающей армией. В глубине территории страны население могло спать спокойно. А если страна расположена на острове, как Англия, да еще обладает могучим флотом, то ее жители наверняка находятся в безопасности.

Но ночные рейды «Цеппелинов» на Лондон очень быстро «излечили» англичан от этого заблуждения.

С другой стороны, полеты тяжелых самолетов, подобных «Илье Муромцу», показали, что войска практически не защищены от нового оружия. Правда, из полевых орудий, придав им большой угол возвышения, пытались стрелять по самолетам противника, так же, как из винтовок и пулеметов, но вероятность попадания в летящий самолет была очень невелика. Нужно было переносить сражение с бомбардировщиком в воздух, а для этого опять-таки требовался истребитель. Самые первые расчеты показывали, что для борьбы с одним бомбардировщиком необходимо несколько истребителей, чтобы организовать воздушный заслон. Следовательно, истребитель должен стать массовой машиной. Но и это еще не все. На «Илье Муромце» только один пилот, остальной экипаж состоит из летнабов и пулеметчиков. На каждый же истребитель нужен свой пилот. А где его взять?

В России к началу войны были лишь две авиашколы — в Гатчине и в Севастополе. Поэтому первоочередная задача — подготовка пилотов.

Именно с этого начал Жуковский — решил принять самое активное участие в организации Московской воздухоплавательной школы. В школу набирали в основном студентов и лиц со средним образованием. Носили они погоны вольноопределяющихся.

Шуре Жуковский поручил найти помещение для будущих слушателей и учебные классы. Для преподавания было решено использовать аэродинамическую лабораторию в техническом училище.

Архангельский за пять тысяч рублей арендовал большой двухэтажный особняк под общежитие курсантов и соседнее здание, в котором был небольшой трактирчик. Особняк с большим фруктовым садом располагался в 15 минутах ходьбы от технического училища.

Сейчас он находится на улице Радио. Сам особняк сохранился, и в нем размещается музей Н. Е. Жуковского, а трактир и сад исчезли — на их месте новые здания. Жуковский и его ученики читали в школе теоретические курсы и вели лабораторные занятия.

А на Ходынском аэродроме слушатели осваивали самолеты и совершали учебные полеты.

В школе воздухоплавания Александр Архангельский читал курс прочности самолетов, Александр Микулин — устройство моторов. Среди учеников был Михаил Громов, который в 1917 году получил свидетельство об окончании школы.

Но преподавание в школе воздухоплавания шло рука об руку с работой в аэродинамической лаборатории. Ведь в это время на русских авиазаводах увеличивался выпуск самолетов, и в лабораторию то и дело обращались с запросами и просьбами о консультации и офицеры Управления Военно-Воздушного Флота, и заводские инженеры.

Жуковскому и его ученикам становилось ясно, что путаница, которая была порождена тем, что проекты новых самолетов разрабатывались без учета данных науки, в конечном счете приводила к отставанию отечественного самолетостроения. Значит, необходим научно-исследовательский центр, который должен возглавить всю работу в области авиационной науки.

По сути дела, такой центр был — его лаборатория и ученики. Но как добиться признания от власть имущих? Где найти деньги для исследовательских работ? Для покупки оборудования?

4 мая 1916 года Жуковский неожиданно получил высочайшее письмо на бланке Заведующего авиацией и воздухоплаванием в действующей армии.

«Заслуженному профессору Жуковскому.

Ввиду возникших сомнений в правильности аэродинамических расчетов большого строящегося аэроплана Слесарева, обращаюсь к Вам, как к мировому специалисту по аэродинамике, с просьбой дать свое авторитетное заключение по вопросу об аэродинамических расчетах аппарата Слесарева. Сделать это тем более Вам легко, что в Вашем распоряжении имеются первоклассная аэродинамическая лаборатория и первоклассные научные силы. Подробности расчетов аппаратов Слесарева, имеющиеся в моем распоряжении, доложит Вам специально командированный с этой целью в Москву прапорщик Фридман. В случае, если бы Вы пожелали командировать кого-либо из персонала Вашей лаборатории в Петроград для осмотра как самого аппарата Слесарева, так и расчетов его, Вам будет оказано в этом отношении с Моей стороны самое широкое содействие.

Генерал-адъютант Александр Михайлович

Начальник канцелярии генерал-майор Баранов

Вр. и. д. Заведующего центральной аэронавигационной станцией прапорщик Фридман».[5]

В тот же день вечером в доме Жуковского собрались его ученики: Ветчинкин, Туполев и Архангельский.

— Я пригласил вас, господа, — начал Жуковский, — чтобы обсудить письмо великого князя.

— Я много слышал об этом самолете. Слесарев назвал его «Святогор», — сказал Ветчинкин.

— И я поддерживал идею строительства «Святогора», — Жуковский погладил бороду. — Аппарат весьма интересный.

— А что, он действительно такой большой? — задал вопрос Туполев.

— Это гигантский биплан, целиком из дерева. Два двигателя у него находятся в фюзеляже. А трансмиссия к двум толкающим винтам осуществляется посредством канатной передачи. Размах верхнего крыла 36 метров.

— Сколько, сколько? — переспросил Туполев.

— 36 метров.

— Ничего не скажешь, громадина. Ведь у первого большого самолета «Русский витязь» размах верхнего крыла был всего 27 метров, — удивился Туполев.

— Он больше и «Ильи Муромца» Сикорского, — заметил Архангельский, и понятно, что великий князь боится его строить. Вдруг разобьется. Вот и хочет получить от нас отрицательное заключение.

— А я вовсе не намерен заранее, до обследования, писать на этот самолет отрицательное заключение.

— И не надо вовсе, Николай Егорович, — Туполев хитро улыбнулся. Вообще это письмо нам кстати. Надо обязательно ехать в Питер. Но осмотр самолета — это только предлог. Главное — подать в канцелярию великого князя докладную записку о создании расчетно-исследовательского бюро и смету расходов.

— Правильно, Андрей Николаевич, — обрадовался Жуковский. — Это отличная идея. Я сегодня же сяду писать эту записку.

— А мы с Ветчинкиным, — ответил Туполев, — еще одну записку напишем.

— Какую?

— Понимаете, Николай Егорович, — вашу записку будут читать инженеры. Если же она к великому князю попадет, то он в ней ни черта не поймет и отмахнется. Поэтому-то мы должны поговорить в Питере с генерал-майором Барановым и написать ему что-то вроде шпаргалки для устного доклада великому князю, да так, чтобы без всякой высшей математики. Наверняка сам генерал сейчас синус с косинусом перепутает. Вы только нам сначала дайте вашу докладную, чтобы мы могли позаимствовать основные выводы и цифры для сметы.

— Хорошо, господа, — согласился Жуковский, — давайте писать эти записки. Только быстро.

Через два дня все собрались снова у Жуковского.

Сначала Жуковский прочел свою записку. Потом Ветчинкин разложил несколько листков, откашлялся и начал:

— «С первых моментов появления авиации и почти до настоящего времени русская аэропланостроительная промышленность довольствовалась в большинстве случаев копировкой заграничных аэропланов и почти не предпринимала шагов в области выработки собственных типов летательных аппаратов. Почти единичным примером выработки самостоятельного типа летательного аппарата в России является аэроплан «Илья Муромец» Русско-Балтийского вагонного завода. Попытки других заводов и отдельных конструкторов обыкновенно не давали в этом направлении существенных результатов. В лучшем случае дело кончалось постройкой пробных экземпляров аэропланов, дальнейшее совершенствование которых обычно прекращалось после ряда пробных полетов или после первых неудавшихся попыток к улучшению качества аэроплана. Причиной подобного положения дела является недостаток научного материала, могущего осветить теоретические вопросы аэропланостроения, и отсутствие каких-либо выработанных практических норм и допусков, дающих возможность вести проектирование конструкции аэроплана не гадательно, а по правильному, уже проверенному практикой пути. Подобные затруднения переживали не только единоличные конструкторы, но и даже крупнейшие наши заводы, привыкшие к копированию заграничных аппаратов и не имеющие собственного опыта в теоретическом проектировании конструктивной разработки аэроплана. Ввиду этого, по всей вероятности, не имели никакого успеха аэропланы, строившиеся еще до начала настоящей кампании I Российским Товариществом воздухоплавания, заводом Дукс и Русско-Балтийским вагонным заводом (несколько типов малых аэропланов Сикорского).

Подобное положение дела заставляло нас постоянно идти в хвосте иностранных государств в вопросе снабжения армии аэропланами, ибо мы обычно принуждены были заимствовать из-за границы какой-либо уже введенный там на снабжении армии аэроплан и затем устанавливать его производство на своих заводах. Между тем за границей шла дальнейшая работа, и по выпуску с наших заводов первых экземпляров заимствованного аэроплана иногда оказывалось, что в иностранных армиях имеются уже новые и более совершенные аппараты.

В настоящее время этот вопрос принял более выгодное для нас направление, так, например, в период текущей кампании наши заводы смогли выработать некоторые аэропланы, являющиеся хотя и не самостоятельными типами, но все же представляющими собственное усовершенствование заграничных систем (Москва, Лебедь XII, Анатра).

Однако вопрос об упорядочении аэропланостроения в России этим, конечно, не обеспечивается, и военному ведомству, казалось, следовало бы придти на помощь нашим заводам путем подбора и обработки тех данных, которые нужны для сознательного и целесообразного проектирования аэроплана как в аэродинамическом отношении, так и в отношении придания необходимой и достаточной прочности его отдельным частям.

Для выяснения возникающих в этих областях вопросов было бы совершенно необходимо произвести следующие работы:

1. Выяснить запас прочности в существующих надежных типах аэропланов, дабы, опираясь на это, выработать нормы допускаемых в них напряжений.

2. Выяснить вопрос о наивыгоднейших материалах для частей аэроплана в смысле подбора их с наименьшим весом и лобовым сопротивлением при данной прочности.

3. Произвести лабораторные исследования различных форм поддерживающих поверхностей с целью изыскания наиболее выгодных.

4. Выработать данные, необходимые для рационального проектирования и построения воздушных винтов.

5. Проверить научно обставленными полетами свойства существующих аэропланов, снять диаграммы работы мотора, напряжения в частях аппарата и прочее.

По самому характеру намеченных работ произвести их возможно лишь при одном из научных учреждений, обладающих как соответственным персоналом, так равно и необходимыми лабораториями. Достаточно оборудованная аэродинамическая лаборатория у нас в настоящее время имеется лишь при Императорском Московском техническом училище, сверх того вопрос о рациональном проектировании воздушных винтов мог бы получить наилучшее разрешение при помощи персонала названной лаборатории во главе с заслуженным профессором Жуковским (автор вихревой теории воздушного винта уже много поработал в этом направлении).

Ввиду всего изложенного управление военно-воздушного флота вошло в переговоры с заслуженным профессором Жуковским об организации под его руководством вышеупомянутых работ при Московском техническом училище. Выразив полное согласие организовать их и принять на себя руководство ими, профессор Жуковский представил следующую смету расходов:

Содержание персонала, всего в числе

14 человек в течение 13 месяцев. . 26 000 руб.

Оборудование, лабораторные расходы,

заведение различных принадлежностей. . 10 000 руб.

На непредвиденные расходы. . . . 2 000 руб.

______________________________________________

Итого. . . . . . 38 000 руб.

В случае отпуска таковых средств лаборатория обязуется выполнить вышеупомянутые работы и сверх того выполнять все поручения военного ведомства, касающиеся производства аэродинамических испытаний, расчетов и прочее».[6]

— Что же, все коротко и ясно, — сказал Жуковский, когда Ветчинкин кончил читать. — Отправляйтесь, Владимир Петрович, вместе с Длинным в Питер и начинайте действовать.

— Ты — в канцелярию великого князя, а Архангельский пусть на аэродром отправляется и смотрит самолет Слесарева, — добавил Туполев, разглаживая усы.

8 мая 1916 года Ветчинкин и Архангельский вышли на перрон Московского вокзала в Петрограде. Ветчинкин поехал в гостиницу «Астория», а Архангельский сначала заехал к отцу, а от него — на гатчинский аэродром.

Здесь его встретил прапорщик Фридман — высокий, худощавый офицер, и проводил его к самолету Слесарева.

Пока Архангельский осматривал и обмерял самолет, Фридман курил папиросу за папиросой, следя за работой Архангельского.

— Ну как?

Архангельский пожал плечами.

— В Москве я сделаю расчеты, обсудим результаты с Николаем Егоровичем, и тогда все будет ясно.

— А все-таки? — настаивал прапорщик. — Тут многие смотрели его и говорят, что он не полетит. Все время поломки.

— Почему не полетит? Оттого, что он большой? Если так рассуждать и избегать риска, то ни паровозов, ни пароходов, ни автомобилей бы не было.

— Ну, вы выбрали сравнение. Однако вы, господин Архангельский, пока тоже не убеждены в правильности конструкции этого аэроплана.

— Вся беда наших конструкторов аэропланов в том, что конструируют они свои аппараты гадательно, у них нет ни норм, ни расчетов. Точнее, их можно выработать, но для этого нужно специальное бюро, которое бы этим занималось.

— Конечно, нужно, — подхватил прапорщик.

— А как вы думаете, — осторожно спросил Архангельский, — если подать его высочеству докладную записку о создании такого бюро, он одобрит этот проект?

— Мне кажется, да. Великий князь Александр Михайлович обеими руками ухватится за ваше предложение. Ведь у нас черт те что творится. Приходят все кому не лень, а среди них полно и неучей и жуликов, и требуют от казны деньги на строительство аэропланов. А поди разберись, кто из них дело говорит, а кто прохвост. Ведь нынче сколько народу норовят погреть себе руки на военных поставках.

— Ну что ж, — медленно сказал Архангельский, думая о Ветчинкине, который, наверное, в это время обходит кабинеты Управления Военно-Воздушного Флота, — дай бог, как говорится.

Вечером он был в гостинице «Астория». У Ветчинкина все шло как по маслу. Начальник канцелярии взял «шпаргалку» и обещал завтра же доложить великому князю.

Через два дня, торжествующие, они возвратились в Москву — деньги на организацию расчетно-испытательного бюро были отпущены. Впрочем, веселиться особо было некогда — работы навалилось невпроворот.

Николай Егорович распорядился сделать модель самолета Слесарева, продуть ее в аэродинамической трубе, а затем Архангельский должен был подготовить расчеты. Для проверки его расчетов Жуковский посадил целую комиссию — Ветчинкина, Туполева и других во главе с собой.

Дело было в том, что Жуковский не только хорошо знал, но и симпатизировал Василию Андриановичу Слесареву, который, закончив институт в Германии, решил получить еще и русский диплом инженера. Для этого он экстерном сдал экзамены в Императорское Московское высшее техническое училище и около года проработал в аэродинамической лаборатории. Получив диплом, он по совету Жуковского переехал в Петербург и организовал аэродинамическую лабораторию на кораблестроительном факультете политехнического института.

Предложив построить огромный самолет «Святогор», Слесарев рассчитывал по многим характеристикам перекрыть «Илью Муромца» Сикорского. Однако проект долгое время лежал под сукном в военном ведомстве. И лишь к середине 1915 года самолет построили. Но выяснилось, что он оказался на полторы тонны тяжелее, чем предусматривалось проектом, только лишь потому, что заказчик потребовал десятикратного запаса прочности. Не было также моторов нужной мощности. Пробные рулежки по аэродрому заканчивались неудачно: что-нибудь то и дело ломалось. И поэтому военное ведомство хотело как можно скорее избавиться от надоедливого изобретателя.

Самый лучший повод — это заключение Жуковского. А Николай Егорович отлично сознавал, что его выводы по самолету Слесарева, коль скоро они не будут угодны власть имущим, тотчас же будут скрупулезно проверены вдруг удастся их опровергнуть.

Поэтому-то он поручил эту кропотливую работу Длинному, который был чрезвычайно аккуратен и внимателен в расчетах.

Расчеты Архангельского комиссия подтвердила специальным протоколом.

— Дай бог, чтобы это помогло Слесареву, — сказал Жуковский, подписывая протокол.

— Да дело вовсе не в аэродинамике или прочности, — ухмыльнулся в усы Туполев.

— А в чем же? — удивился Николай Егорович.

— «Святогор», если полетит, будет конкурентом «Илье Муромцу», который делают на Русско-Балтийском заводе. А крупным акционером этого завода является военный министр Сухомлинов. Так что он все время палки в колеса Слесареву совать будет.

Через месяц Жуковскому сообщили, что великий князь находится в Москве и хочет, чтобы ему лично доложили результаты исследования самолета Слесарева.

— Пускай Длинный подготовит отчет, — распорядился Жуковский, — и сам его доложит.

— Мне идти к великому князю? — удивился Архангельский.

— А что?

— Да мне же никогда с членами царской фамилии не приходилось общаться. Может, Ветчинкин и Туполев со мной пойдут?

— Владимир Петрович и Туполев сейчас заняты. Отравляйся один. В особые рассуждения не вступай. Передай отчет и кратко скажи, что самолет получился удачный.

Архангельский тщательно побрился, пристегнул крахмальный воротничок и на извозчике отправился в «Националь», где остановился генерал-адъютант, великий князь Александр Михайлович. В роскошно обставленном люксе его встретил хлыщеватый штабс-капитан с адъютантскими аксельбантами и тут же провел его в апартаменты.

Августейший Заведующий авиацией и воздухоплаванием в действующей армии оказался моряком в адмиральском мундире, высокого роста, как все внуки царя Николая I. Да и внешностью чем-то напоминал его. Взяв отчет, он наскоро пролистал его и хотя ничего не понял в многочисленных графиках и формулах, но как-то полуодобрительно хмыкнул.

— Тэк-с, господин Архангельский, — протянул он, кладя отчет на стол, — ну а что вы можете сказать о самолете Слесарева?

— Как написано в заключении, комиссия единогласно пришла к выводу, что полет аэроплана Слесарева при полной нагрузке в шесть с половиной тонн и при скорости 114 километров в час является возможным, а посему окончание постройки аппарата Слесарева является желательным.

— Вот как? — удивился великий князь. — А мы сомневаемся в этом самолете.

— Видимо, потому, ваше высочество, что проект автор не снабдил соответствующими нормативными расчетами. И полагаю, в самолетостроении это не единичный случай.

— Да-да, я читал докладную записку профессора Жуковского. Как жаль, что мы раньше не обратились к его содействию. Ныне мы все расчеты вашего аэробюро рассылаем во все авиационные школы — Гатчину, Петроград, Севастополь, Киев, Тифлис и, кроме того, для вторичной проверки профессорам Тимошенко и Фан-дер-Флиту. Ну что же, господин Архангельский, благодарю вас, можете идти.

Архангельский поклонился и вышел.

Хотя аэробюро в основном занималось аэродинамикой и прочностью самолетов, но то и дело приходилось заниматься совершенно новыми проблемами. Применение в войне авиационных бомб поставило вопрос о теоретическом обосновании самого процесса бомбометания. В 1916 году Жуковский подготовил исследование «Бомбометание с аэропланов» — первую в истории военной авиации работу подобного рода. Но в свет она вышла под грифом «секретно, строго конфиденциально», так как это было уже военно-прикладное исследование, содержание которого не должно было стать известным противнику.

Вместе с тем вскоре в аэробюро пришла из технического комитета Управления Военно-Воздушного Флота новая бумага.

«Августейший Заведующий авиацией и воздухоплаванием в действующей армии признал желательным снабдить аэропланные бомбы приспособлениями, которые бы усиливали звук, происходящий при их падении. Таковые приспособления должны быть самого простого и дешевого устройства, например в виде вырезов в стабилизаторе бомбы. Имея в виду, что такое устройство возможно выработать лишь путем опытов, начальник Управления приказал просить Вас о производстве таковых опытов при организуемом под Вашим руководством Особым расчетным бюро. Сообщая об изложенном, Управление Военно-Воздушного Флота уведомляет, что для производства вышеозначенных опытов в расчетное бюро высылается 10 десятифунтовых и 10 двадцатипятифунтовых неснаряженных бомб.

О результатах опытов Управление Военно-Воздушного Флота просит не отказать уведомить в возможно непродолжительном времени.

И.д. управляющего делами технического комитета военный инженер, подполковник Калиновский

И.д. делопроизводителя капитан Бобров». [7]

— Что за чушь? — удивился Туполев, прочтя письмо. — За каким чертом ему надо, чтобы бомбы выли?

— Чтобы немцы пугались, — сказал Ветчинкин.

— Да что они — дураки? Наоборот, пока она будет выть, они в окоп успеют спрятаться. Полная нелепость. А великий князь ее поддерживает…

Возиться с бомбами пришлось. Не успели закончить эту работу, как из Питера пришло новое письмо. На этот раз — от начальника Ижорского завода, принадлежавшего Морскому министерству.

«Начальнику Управления Военно-Воздушного Флота. Обращаюсь к Вашему превосходительству с просьбой дать разрешение расчетному бюро при аэродинамической лаборатории при Императорском Московском техническом училище произвести испытания вне очереди на сопротивление и подъемную силу модели аэроплана, строящегося на Ижорском заводе, а также определить размеры стабилизатора и рулей означенного аэроплана». [8]

— Вот так фунт, господа, — удивленно сказал Жуковский, зачитав письмо. — Почему Морское министерство обращается к нам? Мы-то ему не подчинены. Что нам делать с этим письмом?

— Послать их ко всем чертям, — отрубил Туполев. Все согласно кивнули: работы было невпроворот. Лишь за шесть месяцев существования крохотная группа, состоящая из двух инженеров (остальные, включая Архангельского и Туполева, еще были студентами), умудрилась проделать расчет на прочность шести аэропланов: «Вуазен», «Фарман-27», «Фарман-30», «Ньюпор-10», «Ньюпор-11» и самолета братьев Касьяненко, произвести испытания на прочность аппарата «Фарман-27» и «Фарман-30», что лично делал Шура Архангельский.

С позиций сегодняшнего дня подобная продуктивность даже для нынешних многотысячных коллективов опытно-конструкторских бюро, оснащенных новейшей техникой и исследовательской аппаратурой, представляется прямо-таки удивительной. Впрочем, можно возразить, что ни в одном ОКБ в истории авиации еще не удавалось сколотить такое количество светил. Эта заслуга полностью принадлежала Жуковскому.

Ижорский завод между тем не забыл своей просьбы и телеграммой от 19 октября 1916 года вновь напомнил об этом. Но «ускорить испытание модели» им все-таки не удалось. Помешала Февральская революция, а затем Октябрь, который ворвался в Москву грохотом боев. Начиналась новая эра в развитии России. И одной из ее ярко видимых примет стал расцвет советской авиации.

Пропеллер и лыжи

Уже к середине 1917 года поставки самолетов и моторов от стран-союзниц России почти прекратились. И к моменту Великой Октябрьской социалистической революции самолетный парк страны насчитывал всего около тысячи машин, более половины которых нуждались в срочном ремонте. Собственная авиапромышленность в результате войны пришла в упадок.

Но большевики буквально на заре Советской власти сразу же начали думать о создании воздушного флота молодой Страны Советов. В составе Наркомата по военным делам была создана Коллегия воздушного флота, состоящая из девяти человек: трое от военных летчиков и шестеро от авиазаводов и профсоюзных организаций авиапредприятий. Нужно было как можно скорее собрать всю технику и готовить ее для защиты завоеваний Октября.

В это трудное время Коллегия обратилась за помощью лично к В. И. Ленину. Вспоминая об этом, член Коллегии К. В. Акашев писал:

«…Представители Коллегии направились к Владимиру Ильичу Ленину. Мы просили секретариат Совнаркома устроить нам личные переговоры с Владимиром Ильичом и в тот же день мы были приняты. Изложив вкратце назначение и место воздушного флота в культурном строительстве Советской Республики, мы просили Владимира Ильича о создании народного комиссариата воздушного флота. Владимир Ильич не возражал против роли воздушного флота в мирной жизни страны и признавал его значение как одно из величайших достижений культуры нашего века.

Это особенно приятно было слышать, так как незадолго до того в президиуме ВСНХ тов. Лариным на просьбу оставить авиационные заводы, было заявлено, что Советская Республика не должна иметь предприятий, «подобных фабрике духов и помады».

По главному же вопросу, наиболее нас интересовавшему — об учреждении народного комиссариата воздушного флота, Владимир Ильич, не возражая принципиально, разъяснил нам, что в данных условиях перед Советской Республикой стоит задача более неотложная, чем коренная реорганизация воздушного флота, что Октябрьская революция должна укрепить основу страны — народное хозяйство. «Об учреждении наркомата воздушного флота мы поговорим в другой раз», — были подлинные и заключительные слова Владимира Ильича.

Наша беседа с тов. Лениным происходила в январе 1918 года. Тогда положение было действительно серьезное: германцы грозили взять Петроград, правительство готовилось к переезду в Москву, на юге вооружалась контрреволюция…»[9]

В мае 1918 года было организовано Главное управление Рабоче-Крестьянского Красного Воздушного Флота, а в июне национализированы заводы, изготавливающие самолеты. Так начиналась советская авиация.

В этих условиях Жуковский и его ученики отчетливо понимали, что их аэробюро должно стать основой большого научно-исследовательского авиационного центра, который будет создан Советской властью в ближайшее время.

А пока надо в очень сложных и порой противоречивых условиях организационной неразберихи любой ценой сохранить уже существующее аэробюро. За него приходилось бороться: кое-какие горячие головы, наивно полагая, что аэродинамика — буржуазная выдумка, попросту предлагали его ликвидировать. Другие тоже предлагали его ликвидировать по статье «Сокращение штатов и расходов».

Возражая им, Жуковский писал: «Правда, расчетно-испытательное бюро представляет для Управления Воздушного Флота некоторый расход, но содержание расчетного бюро в течение года стоит столько же, сколько стоят три разбитых боевых аэроплана. На самом же деле на Московском аэродроме за последние пять недель было разбито восемь аппаратов».

Весной 1918 года студенты — сотрудники аэробюро — стали защищать свои дипломные проекты. Шуре Архангельскому Жуковский темой проекта назначил «Фарман-30», тот самый, который он изучал в аэробюро. Туполев в качестве задания получил гидроплан. Стечкин — мотор.

Шура и Володя Архангельские защитились первыми. И Николай Егорович вместе с дочерью Леночкой пришел к ним домой поздравить их мать Анастасию Евграфовну с инженерными дипломами сыновей. Тут же после защиты Шура побежал к Туполеву, который жил неподалеку от него на Покровке, — надо было помочь ему делать чертежи. Таков был непреложный закон студенческой дружбы. А Шура Микулин помогал чертить диплом Стечкину. Освободившись от учебы, все ученики Жуковского с жаром принялись за новое дело — организацию ЦАГИ — Центрального аэрогидродинамического института.

Новый институт должен был заниматься не только проблемами авиации, хотя это, несомненно, и являлось главным направлением, он должен был также конструировать аэросани и глиссеры, ветродвигатели, создавать новые материалы для авиации.

4 ноября 1918 года на квартире Жуковского в Мыльниковом переулке собралась на первое заседание аэродинамическая секция Научно-технического отдела ВСНХ, где обсуждался проект создания ЦАГИ. Руководство ЦАГИ должна была возглавить коллегия под председательством Жуковского.

23 ноября подробные предложения по созданию ЦАГИ были направлены в Научно-технический отдел ВСНХ, который тогда был призван руководить наукой.

1 декабря 1918 года было утверждено Положение о создании ЦАГИ и выделены деньги на организацию института, который положил начало советской авиации.

К сожалению, ни Туполеву, ни Архангельскому в то время не посчастливилось лично встретиться с Владимиром Ильичем Лениным. Однако общеизвестно, что Ленин был хорошо знаком с деятельностью Жуковского. Но знал ли он его сотрудников?

В 1979 году Воениздат выпустил в свет очень интересный сборник «В. И. Ленин и советская авиация. (Документы, материалы, воспоминания)». В этой книге приводится отрывок из документа, посвященного деятельности Научно-технического отдела Высшего совета народного хозяйства.

«Центральный Аэро- и Гидродинамический институт.

…Институтом управляет коллегия, состоящая из трех лиц.

В состав коллегии с совещательным голосом входят: а) председатель авиационной секции Высшего совета народного хозяйства; б) представитель аэродинамического или гидротехнического отдела Экспериментального института путей сообщения; в) представитель от Управления Военно-Воздушного Флота; г) представитель от секции сельскохозяйственного машиностроения Высшего совета народного хозяйства и д) представители других, заинтересованных в развитии аэро- и гидродинамики, учреждений по соглашению с коллегией.

Центральный аэродинамический институт подразделяется на следующие отделы:

I) Общетеоретический.

II) Авиационный. При нем IIа) Отделение винтомоторных групп.

III) Ветряных двигателей.

IV) Средств сообщения.

V) Приложение аэро- и гидродинамики к сооружениям.

VI) Отдел изучения и разработки конструкций и

VII) Отдел научно-технической специализации по аэро- и гидродинамике.

Общие задачи и цели:

Центральный аэродинамический институт создается с целью: а) способствовать развитию аэро- и гидродинамики и направлению ее практического использования в различных отраслях техники; б) способствовать отдельным учреждениям и работникам в их научных и практических исследованиях и изобретениях в области аэро- и гидродинамики; в) институт руководит научной работой и распределяет ее в аэро- и гидродинамических институтах Республики; г) руководит изданиями оригинальных и переводных трудов в области аэро- и гидродинамики; д) производит научную экспертизу в области изобретений, научную классификацию и систематизацию материала; е) поддерживает связь путем письменных сношений и командировок с русскими и заграничными научными лабораториями и институтами; ж) устраивает и назначает конкурсы и премии по различным вопросам аэро- и гидродинамики; з) для выполнения необходимых задач институт пользуется Аэродинамической лабораторией Высшего московского технического училища, лабораторией двигателей внутреннего сгорания Высшего московского технического училища, лабораторией испытания материалов Высшего московского технического училища, Аэродинамическим институтом, бывшим Рябушинского, образует в настоящее время собственную лабораторию испытания авиационных двигателей и мастерские для выполнения необходимых моделей и постройки приборов.

Кроме того, Институт пользуется, как указано в п. в), другими аэродинамическими лабораториями и институтами.

Институт учрежден на основании постановления Коллегии НТО от 30 октября 1918 года.

Коллегия:

Председатель — заслуженный профессор Николай Егорович Жуковский.

Товарищ председателя [10] — инженер-механик Андрей Николаевич Туполев.

Секретарь — Николай Валентинович Красовский.

Общетеоретический отдел:

Заведующий отделом — инженер-механик Владимир Петрович Ветчинкин.

Помощник заведующего отделом — Николай Гавриилович Ченцов.

Специалисты по расчету аэропланов на прочность:

Инженер-механик Александр Александрович Семенов, военный летчик Николай Иванович Лобоч-Жученко, Сергей Владимирович Гернгросс.

Специалист по расчету винтов — Михаил Николаевич Веселовский.

Задачи отдела:

Объединение и общее руководство опытными исследованиями в отделах института и выработка методов и приемов работы в разрешении отдельных вопросов аэро- и гидродинамики.

Авиационный отдел:

Заведующий — инженер-механик — Андрей Николаевич Туполев.

Помощник заведующего — инженер-механик Александр Александрович Архангельский.

Опытные специалисты-экспериментаторы: Константин Андреевич Ушаков, Николай Иванович Ворогушин, Николай Северинович Некрасов, Александр Иванович Путилов.

Задачи отдела:

Систематизация и классификация аэродинамических данных различных элементов и их сочетаний, которые могут быть использованы для целей аэропланостроения.

Производство опытных аэродинамических исследований, необходимых для аэропланостроения.

Улучшение существующих типов аэропланов и их частей с аэродинамической стороны.

Аэродинамическое исследование появляющихся новых типов аэропланов.

Разработка и выполнение приборов для аэродинамических и гидродинамических исследований.

а) Отделение винтомоторных групп:

Заведующий — инженер-механик Борис Сергеевич Стечкин.

Руководитель постройки аэросаней — инженер-механик Алексей Степанович Кузин.

Константин Николаевич Шатловский.

Задачи отделения: отделение ставит своей задачей теоретическое и опытное исследование работы винтомоторного агрегата в воздухе и в воде, равно как и проведение результатов научного исследования в жизнь.

Отделение строит камеру низкого давления, дающего возможность исследовать работу мотора при условии подъема его на высоту. (Этот вопрос, чрезвычайно важный для аэропланостроения, надо считать открытым до настоящего времени.)

Отдел ветряных двигателей:

Заведующий — военный летчик Николай Валентинович Красовский.

Помощник заведующего — Борис Николаевич Юрьев.

Опытные специалисты-экспериментаторы: Гурген Мкртычевич Мусинянц, Алексей Михайлович Черемухин.

Задачи отдела:

а) изучение ветряных двигателей как теоретическое, так и экспериментальное,

б) обработка и систематизация соответственного литературного материала,

в) изыскание способов применения ветряных двигателей к различным отраслям промышленности,

г) составление проектов двигателей.

Отдел средств сообщения (отдел не развернут).

Задачи:

а) исследование сопротивления воздуха на подвижной состав железных дорог,

б) исследование сопротивления автомобилей,

в) разработка вопроса об аэросанях и испытание различных типов их и отдельных двигателей,

г) опытное и теоретическое исследование сопротивления подводной и надводной части пароходов, барж, лодок и глиссеров,

д) изучение работы пароходных винтов и колес и опыты с ними,

е) теоретическое и опытное изучение вопроса о снежных заносах и движении песков и мерах борьбы с ними,

ж) изучение вопроса о заносе песками и заиливании речных фарватеров и мерах предупреждения этого явления.

Отдел приложения гидро- и аэродинамики к сооружениям (отдел не развернут).

Задачи:

а) исследование действий ветра на различные типы стационарных сооружений и выработка норм расчета последних на усилие от ветра,

б) опытное и теоретическое исследование вопросов о вентиляции зданий и разработка типов вентиляторов, соответствующих различным заданным условиям,

в) опытное и теоретическое изучение работы гидротехнических сооружений и изыскание средств изучения их конструкций.

Отдел изучения и разработки конструкций;

Заведующий — инженер-механик Николай Иванович Иванов.

Помощники: инженер-механик Владимир Александрович Архангельский, инженер-механик Василий Ефимович Лебедев.

Задачи отдела:

а) систематизация и классификация конструктивных деталей аэропланов,

б) теоретическое и опытное изучение существующих аэропланных конструкций,

в) улучшение существующих типов аэропланов со стороны прочности и замены материалов,

г) проектирование новых типов аэропланов, удовлетворяющих поставленным заданиям (работа производится вместе с общетеоретическим отделом).

Отдел научно-технической специализации по аэро- и гидродинамике;

Отдел имеет своей целью подготавливать специалистов в различных областях аэро- и гидродинамики путем организации групповых занятий согласно намеченным планам специализации и организации отдельных циклов лекций и подготовительных курсов для лиц, работающих в области технического применения аэро- и гидродинамики…»

На этом документе, относящемся к маю 1919 года, Владимир Ильич Ленин собственноручно сделал надпись: «О Научно-техническом отделе ВСНХ».

Содержание этого материала и ленинский автограф на нем позволяют со всей очевидностью утверждать, что Владимиру Ильичу не только были знакомы фамилии сотрудников ЦАГИ — в том числе Туполева и Архангельского, но и то, что Ленин детально знал, над чем они работают.

Основой ЦАГИ стали аэробюро и воздухоплавательный кружок Жуковского. Прежде всего встал вопрос о помещении. Дом купца Михайлова и соседний трактир «Раек» стали базой ЦАГИ.

Надо было теперь позаботиться о материальной базе института: станках и инструментах. Сотрудникам были выписаны соответствующие мандаты, в которых их обладателям поручалось изыскивать все необходимое. Формулировки мандатов были так широки и расплывчаты, что как-то Шуре и Володе Архангельским вкупе с Туполевым и Стечкиным удалось с подъездных путей Курского вокзала умыкнуть на глазах изумленной охраны несколько станков, которые им показались почему-то бесхозными. Своими руками молодые цаговцы ремонтировали здание, устанавливали оборудование лабораторий, отчетливо сознавая, что идет гражданская война и надо спешить, чтобы дать практическую отдачу Красной Армии. И уже в 1919 году Чрезвычайная комиссия по снабжению Красной Армии — Чусоснабарм поставила вопрос о создании организации, которая должна проектировать и строить аэросани.

Гражданская война была войной маневренной. Причем особую роль в ней играла конница, в частности знаменитая 1-я Конная армия, и особенно пулеметные тачанки. Запряженные четверкой лошадей, эти тачанки могли мчаться с большой скоростью, поливая противника пулеметным огнем.

Но зимой на смену тачанкам приходили сани, а по глубокому снегу они быстро ехать не могли. Вот почему вспомнили об аэросанях. Однако у аэросаней была своя предыстория. Еще в 1915 году среди трофеев русской армии оказалось несколько немецких аэросаней, которые германское командование использовало в основном для разведки зимой. В 1916 году Всероссийский земский союз поручил профессору Императорского Московского технического училища Николаю Романовичу Бриллингу, известному специалисту в области двигателей внутреннего сгорания, и его помощнику инженеру Кузину построить партию аэросаней для нужд действующей армии.

Первая партия — 24 штуки была построена еще в 1916 году, причем прототипами послужили трофейные, хотя они в техническом смысле были далеко не совершенны.

Аэросани появились на фронтах гражданской войны. Их применяли английские интервенты, высадившиеся на Севере, появились они и у Колчака. Их использовали для разведывательных и диверсионных рейдов в тыл красных.

По указанию Чусоснабарма была организована комиссия по постройке аэросаней — сокращенно КОМПАС. Проблеме создания аэросаней Советское правительство уделяло очень большое внимание. Вот выдержка из протокола № 603 заседания малого Совнаркома (13 декабря 1920 г.):

«Слушали:

6 (9). Об отпуске Совету военной промышленности сверхсметного кредита в 9873469 р. 89 к. на возмещение суммы, выданной Совету военной промышленности из фонда Чрезвычайного уполномоченного по снабжению Красной Армии и Флота (ЧУСО) на постройку первой партии аэросаней. (Эйсмонт)

Постановили:

6 (9). Признать расходом казны выданные Совету военной промышленности из фонда ЧУСО заимообразно на постройку первой партии аэросаней до 1/II.20 г. 6097501 р.

2) отпустить Совету военной промышленности 9873470 р. из наличных средств казны на возмещение сумм, выданных Совету военной промышленности из фонда Чрезвычайного уполномоченного по снабжению Красной Армии и Флота (ЧУСО) для указанной потребности после 1 февраля 1920 г. (принято единогласно при согласии докладчика)».

Этот протокол подписал Владимир Ильич Ленин.[11]

Председателем коллегии КОМПАСа назначили профессора Николая Романовича Бриллинга. Он включил в коллегию специалистов по моторам и среди них: Евгения Алексеевича Чудакова — впоследствии вице-президента АН СССР; Микулина, Стечкина [12]. Но так как были необходимы и аэродинамики, то в коллегию были введены и братья Архангельские, Туполев и еще несколько человек, КОМПАС занял пустующее помещение некогда прославленного в песнях цыганского ресторана «Яр». Рядом с рестораном находились конюшни: частенько подгулявшие посетители ресторана, разгоряченные шампанским и звоном струн гитар, заказывали тройки и с песнями мчались по заснеженной дороге.

Теперь это ушло в небытие. А в конюшнях разместились мастерские по изготовлению аэросаней, руководить которыми назначили Микулина.

Надо сказать, что Шуру Архангельского и Шуру Микулина объединяло еще и то, что оба были завзятыми водителями-лихачами. И тот и другой мастерски водили автомобиль. С началом войны в распоряжение Жуковского был выделен «Форд», а возить Жуковского по очереди стали Архангельский, Микулин и Стечкин.

Аэросани самой своей конструкцией предназначены для езды на максимальной скорости, и они тотчас же покорили сердца и Архангельского, и Микулина. Сначала каркас саней обтягивали перкалем, как крылья самолетов того времени. Но перкаля не хватало, и братья Архангельские предложили заменить ткань фанерой. Аэросани из фанеры оказались вполне удачными.

Другая трудность была с моторами. Их не хватало. Авиамоторы были самых разных марок, запчастей к ним вечно недоставало. Их надо было где-то добывать, а пока Микулин бился, пытаясь хотя бы самым кустарным способом наладить ремонт, а когда возможно, то и изготовление.

Кроме того, Архангельскому нужно было для каждых саней рассчитывать пропеллер — все сани были разные.

В мастерских КОМПАСа работало 124 человека. И тут-то неожиданно прорезался организационный талант Владимира Архангельского. Он как-то удивительно ловко умел доставать дефицитные материалы, детали, горючее.

Микулин, видя, что большинство моторов к саням с водяным охлаждением, которые в мороз мигом застывали, да так, что их запустить можно, только отогрев паяльной лампой, придумал «самовар». «Самоваром» КОМПАСовские острословы окрестили водяную печку, действительно работающую по принципу самовара. Из нее горячая вода поступала сифоном в рубашку водяного охлаждения двигателя, не давая ему зимой остыть.

Несколько опытных саней было создано в КОМПАСе, прежде чем коллегия приняла решение выпустить первую серию — 9 штук — для Красной Армии. На них были установлены английские моторы Холл-Скотт с водяным охлаждением, к которым Микулин приладил свои «самовары». Мощность моторов составляла 125 лошадиных сил. Весили сани 44 пуда, были вооружены пулеметом. Экипаж их состоял из пяти человек.

В 1921 году на штурм мятежного Кронштадта были отправлены последние трое аэросаней. Причем одному экипажу удалось первому ворваться в крепость, за что он был удостоен ордена Красного Знамени. Двое других саней погибли во время штурма, провалившись под лед в полыньи, пробитые снарядами крепостной артиллерии.

Проверяя собственные сани, конструкторы часто отправлялись на них в дальние испытательные пробеги. Но один рейс запомнился Архангельскому и Микулину на всю жизнь. Они возили председателя ВЧК Дзержинского и Менжинского от Лубянки до района лесоразработок в Подмосковье.

На следующий день после возвращения в Москву Феликс Эдмундович вызвал их к себе, поблагодарил и подарил каждому по браунингу. Последнее было очень кстати. Во время испытательных пробегов бывало, что вслед грохочущим аэросаням раздавался выстрел. Правда, скорость в 60–70 км/час спасала, но чувствовать себя безоружным было не очень-то приятно. Подарки Дзержинского вселяли уверенность.

В лаборатории все вроде шло хорошо, но именно в это время Жуковского постигло страшное горе — скоропостижно скончалась его любимая дочь Леночка, и старый ученый слег от тяжелого удара. Все его ученики тяжело переживали его болезнь. Жуковского увезли лечиться в специальный подмосковный санаторий «Усово», и туда каждую неделю на здоровенном компасовском «кадиллаке» ездили Архангельский, Стечкин, Микулин и Ветчинкин, чтобы проведать его. Постепенно Жуковскому становилось лучше, и он, полупарализованный, лежа в кровати, начал работать. Огромной радостью для него и всех его учеников явилось постановление Совнаркома от 3 декабря 1920 года, подписанное Лениным. В нем Владимир Ильич, отмечая 50-летие научной деятельности Жуковского, назвал его «отцом русской авиации».

Это личное внимание Ленина к великому ученому было последней радостью его жизни. Он угасал, и 17 марта 1921 года его не стало.

Гроб с его телом привезли в Москву, на все том же КОМПАСовском «кадиллаке», Архангельский, Стечкин и Микулин. Начиная от Елоховской церкви, вдоль улицы стояли с обнаженными головами студенты, провожая взглядом в последний путь своего любимого учителя. А когда похоронная процессия из здания МВТУ двигалась на Донское кладбище, два самолета на бреющем полете сбросили на гроб букеты живых цветов. Так русская авиация прощалась со своим отцом.

После смерти Жуковского КОМПАС закрыли. Во-первых, в наличии у него не осталось ни одного экземпляра аэросаней — последние были отправлены в Кронштадт, а во-вторых, Бриллинг задумал организовать Автомоторный научно-исследовательский институт, в котором он предполагал разрабатывать новые двигатели для самолетов, автомобилей, тракторов и танков, а также сами автомобили и аэросани.

В свою очередь, и Туполев решил продолжать в ЦАГИ строительство аэросаней. Тем более что командование РККА продолжало проявлять к аэросаням большой интерес. Механизированными и бронетанковыми войсками в это время руководил Петр Ионович Баранов, впоследствии первый руководитель Главного управления авиационной промышленности. Начиная с 1922 года Архангельский продолжал усиленно работать над конструкцией и аэродинамикой саней. Туполев также остался верен аэросанной тематике не только на заре создания своего конструкторского бюро, но и спустя десятки лет, уже в эпоху реактивной авиации. Возможно, что личное пристрастие Туполева к аэросаням объяснялось тем, что в нем проснулся лихой гонщик и обязательный участник соревнований и пробегов на аэросанях.

Один из таких пробегов в 1926 году, в котором соревновались сани ЦАГИ и НАМИ, был организован по маршруту Москва — Тверь — Ленинград. Этот пробег широко освещался в тогдашних центральных газетах.

Дружба Архангельского и Стечкина привела к созданию аэросаней с оригинальным названием «АрБес» — аббревиатура — Архангельский Стечкин.

Короче говоря, история аэросаней была, безусловно, серьезным, но не самым главным этапом их деятельности. Дело в том, что начало 20-х годов ознаменовалось также и началом революции в самолетостроении. Появился новый авиационный материал — дюраль. История его была необычайной. Родила дюраль война. Традиционным материалом для самолета всегда было дерево, единственным «предметом» из металла был только мотор, если не считать бесчисленных стальных проволочных расчалок, которые, как паутина, опутывали аэроплан. Даже знаменитый винт «НЕЖ» Николая Егоровича Жуковского, названный так в честь его автора, был деревянный.

Алюминий, как таковой, почти не применяли: он был недостаточно прочен. А конструктор дирижаблей фон Цеппелин еще перед первой мировой войной задумал создать необычный дирижабль. Предполагалось, что он должен иметь жесткий каркас, в котором разместится ряд баллонов с водородом. Анализируя этот проект, сразу отмечали его военную направленность: в случае поражения лишь ряда баллонов с водородом пулями, дирижабль все равно не утратил бы возможности выполнять боевую задачу.

Однако из чего делать жесткий каркас? После напряженных усилий в городе Дюрене немецким металлургам удалось создать прочный и легкий металл, который теперь называется дюралюминием или просто дюралем. Но тогда немцы хранили состав дюраля в строгом секрете. И раскрыть его удалось лишь в 1916 году, когда русские артиллеристы под Ригой сбили такой дирижабль. Его обломки подобрали и передали ученым на анализ. Оказалось, что удивительную прочность алюминию придают медь и марганец в качестве компонентов сплава.

Так ученые узнали состав «крылатого» металла. Впрочем, «крылатым» он тогда еще не был — из него в России самолетов никогда не строили. И на то были свои веские причины.

В значительной степени история цивилизации — это история материала. На заре цивилизации человек делал орудия из камня. Но камень тяжело обрабатывать. Потом появился металл — медь. А почему медь, а не сталь? Опять-таки потому, что медь встречается в самородном состоянии. Температура плавления ее очень невелика. Из меди можно отливать изделия — в первую очередь, наконечники стрел.

Однако медь мягкая. Но если ее сплавить со свинцом или оловом, то получится бронза — более твердый материал. И только потом древние кузнецы научились получать в своих горнах кричное железо. И тогда наступил век железа. Процесс этот — от каменного топора до ножа из кричного железа — растянулся на многие тысячелетия. И более того, в эпоху великих географических открытий испанцы, высадившись в Америке, обнаружили там лишь культуру меди.

Что же касается России с ее необъятными просторами, занятыми лесами, то совершенно закономерно, что именно дерево стало в России на протяжении многих веков ее развития основным конструкционным материалом.

Дома из дерева, рубленные с изумительным мастерством, деревянные мосты, телеги и лодки и даже пахали землю деревянной сохой. Конечно, каменные дома лучше, стальные мосты и стальные плуги — тоже. Но это лишь одна сторона дела.

Другая — дерево чрезвычайно удобный для обработки материал, не трудоемкий, который был в изобилии. Вот чем объясняется традиционная по тем временам приверженность России к дереву как конструкционному материалу.

А для авиации дерево просто незаменимо. Главное его достоинство это легкость. И самолеты того времени строились только из дерева и перкаля, применяемого для обшивки крыльев. Более того, несмотря ни на что, дерево еще почти 30 лет «продержалось» в авиации. Достаточно вспомнить прославленные Яки и Илы — истребители и штурмовики Великой Отечественной войны да и другие самолеты — они тоже были деревянными. Правда, на Ил-2, прозванном «летающим танком», мотор и кабина пилота были заключены в бронированный отсек. Но весь «остальной» самолет был опять-таки деревянный.

Дюраль позволил самолету достичь совершенства. Это очевидно сегодня, но не 60 лет назад. Тогда авиация продолжала, и все думали, что она еще долго будет продолжать быть деревянной.

Именно тогда Туполев открыто заявил, что надо делать самолеты из дюраля. Это было началом революции в авиации. И именно Октябрьская революция позволила в конечном итоге осуществить туполевский замысел. Можно с уверенностью предположить, что создание собственного производства дюраля царской России было не по плечу. В лучшем случае, приняли бы решение покупать дюраль за границей.

Но то, что было не по плечу старой России, оказалось посильным большевикам. Высший совет народного хозяйства принял решение о выпуске отечественного дюраля. И в 1922 году в городе Кольчугине на Владимирщине начались опытные плавки, тогда же удалось прокатать первые слитки «крылатого» металла, который, в знак того, что он создан в Советской России, был назван кольчугалюминий.

Конечно, не все шло так легко и гладко. Прежде, чем было принято решение о создании производства кольчугалюминия, Туполев долгие дни и месяцы до хрипоты сражался на бесчисленных совещаниях за свою идею. Тем самым он восставал и против вековых традиций, и против уже существующей практики строительства аэропланов. В этом сказывалась индивидуальность конструктора. Подобный пример подтверждает, что талантливый человек, способный видеть на десятилетия вперед, прежде всего, не должен быть зараженным техническим конформизмом. А это очень трудно, ибо такой человек оказывается как бы в психологической изоляции. И преодолеть ее и победить существующие традиции можно только в том случае, если имеешь друзей-единомышленников. Они же у Туполева были — это, прежде всего, члены кружка Жуковского. И первый среди них — Архангельский. Он полностью разделял концепцию Туполева.

Только моноплан имеет будущее в авиации, которая завтра станет и скоростной, и высокогрузоподъемной. Еще тогда, когда Архангельский был членом КОМТА — комиссии по постройке триплана — самолета с крыльями в три ряда, он убедился, что такие машины будут обладать очень большим аэродинамическим сопротивлением. Это самое скверное в авиации.

Но пока сотрудники ЦАГИ ждали дюраль не столько для создания самолетов, сколько для аэросаней и глиссеров.

Новая идея, чтобы она завоевала позиции в технике, должна созреть. Она, как новорожденный ребенок, сначала растет и крепнет, а потом уже вступает в жизнь. Как поведет себя дюраль? Тут возникало множество вопросов — и конструктивных, и технологических. А прочность? Короче говоря, сделать новый самолет из дюраля можно было бы. Но вот если этот дюралевый первенец погибнет в полете, то вместе с ним будет похоронена и туполевская идея о «крылатом» металле. Поэтому цаговцы решили сначала «отработать» дюраль на аэросанях и глиссерах, накопить опыт, «переболеть» всеми «болезнями», которые неминуемы при освоении нового материала. И только после этого, вооруженные знаниями, начать строить самолеты.

К тому же на первых порах процент брака на Кольчугинском заводе, осваивающем производство дюраля, был настолько высок, что и речи не могло быть об использовании его в самолетостроении. Лишь позже, когда заводская технология оказалась отработанной, это время пришло.

В конструировании аэросаней опыт Архангельского был незаменим. На первом же образце вместе с Туполевым он пришел к выводу, что корпус из дюраля будет обладать требуемой прочностью только в том случае, если обшивку сделать гофрированной, поскольку гофрированные листы из любого металла обладают большей жесткостью, чем гладкие.

Тем временем Туполев начал строить свой первый самолет. Помогали ему в этом сотрудники АГО, которым он руководил. АГО было специальным подразделением ЦАГИ и расшифровывалось как авиационный отдел с гидроавиационным подотделом, на базе которого впоследствии выросло прославленное туполевское ОКБ. АГО в 1925 году был преобразован в АГОС [13].

Первый туполевский самолет АНТ-1 разительнейшим образом отличался от гигантских туполевских бомбардировщиков и пассажирских лайнеров, которые привыкли мы видеть сегодня. Это был крохотный одноместный самолетик, иначе говоря, авиетка смешанной конструкции — из металла и дерева. Размах крыла всего 7 метров, длина аэроплана — 5, мотор мощностью в 35 лошадиных сил — меньше, чем у «Запорожца». Но с этого АНТ-1, который взлетел в небо 21 октября 1923 года, и начинается славная династия самолетов туполевского ОКБ. После АНТ-1 наступила очередь АНТ-2. Его дебют в небе состоялся 26 мая 1924 года. Самолет опять-таки был небольшим, двухместным пассажирским. Но в нём уже была реализована на практике мечта цаговцев о цельнометаллическом самолете.

В это же время в Европе некоторые авиационные фирмы начинают также строить цельнометаллические самолеты. И в 1924 году Архангельского и Стечкина коллегия ЦАГИ командирует в Берлин, Париж и Лондон для ознакомления с последними достижениями науки. Прибыв в Берлин, Архангельский и Стечкин отправились к профессору Прандлю, чья аэродинамическая лаборатория была известна во всем мире. Узнав, что его посетители из Советской России, ученики самого Жуковского, профессор Прандль сделался очень любезным хозяином и в течение двух недель знакомил Архангельского и Стечкина со своими работами, так что пребывание в Берлине оказалось очень плодотворным.

Затем они уехали в Париж. Здесь их ждали в лабораториях знаменитой «Эколь политехник» — политехнической школы — самого известного во Франции технического вуза. Кроме того, они побывали на авиазаводах. Работу свою закончили быстро, и у них осталось несколько свободных дней. Шура вместе со Стечкиным решил съездить в Канны, тем более что там жил дядя Архангельского — Николай Евграфович Попов. В 1910 году он уехал во Францию лечиться после авиакатастрофы и, женившись, остался в этой стране.

По дороге в Канны произошел забавный случай. Усевшись в поезд, который отошел от Лионского вокзала, Архангельский и Стечкин случайно оказались в разных купе. Архангельский стал располагаться на своем месте, как дверь в купе вдруг отворилась и вошла дама с двумя молодыми девушками. Архангельский тотчас же вскочил и помог им положить чемоданы и сумки в багажные сетки, поклонился в ответ на благодарность и уселся у окна, разглядывая картины парижского пригорода, мимо которого мчался поезд. Но через две минуты он почувствовал, что девушки смотрят на него в упор, и чуть не вздрогнул, услышав русскую речь.

— Посмотри, Ира, на него, — сказала одна из них, — правда, он удивительно красив.

— Очень, — отозвалась другая, — но ты знаешь, он, хотя и говорит прекрасно по-французски, но на француза непохож.

— Может, он англичанин, — ответила Ира.

Услышав это, Архангельский встал, вышел в соседнее купе к Стечкину, выбрал из пачки газет лондонскую «Таймс», вернулся обратно и уселся у окна, загородившись газетой. «Таймс» убедила девушек, что Архангельский действительно англичанин.

Теперь Ира решила перейти к активным действиям.

— Как бы нам с ним познакомиться? — сказала она.

— Спроси у него, который час, а потом начни разговор о погоде, посоветовала вторая.

— Нет, — решительно возразила Ира, — я лучше предложу ему шоколадных конфет. — И встала, потянувшись к багажной сетке.

Архангельский тотчас же отбросил газету и услужливо снял ей с сетки небольшой саквояж. Ира раскрыла саквояж, вынула коробку конфет и со словами: «Не угодно ли, месье!» — протянула ее Архангельскому. Тут он не выдержал и провалил игру.

— С детства не люблю шоколада, — сказал он по-русски.

Девицы ахнули и залились румянцем. Впрочем, на их счастье, поезд, подъезжая к станции, замедлил ход, и они, схватив багаж, выскочили из купе.

Приехав в Канны, друзья отправились прямо к дяде, который жил в большом особняке. Однако его в городе не оказалось, и камердинер, окинув гостей снисходительным взглядом, после долгого раздумья все же предложил им небольшой флигель во дворе. Архангельский и Стечкин согласились и, переодевшись, отправились осматривать город.

В тот же вечер, посетив один из местных баров, они мгновенно превратились в знаменитостей. Подумать только, в Канны приехали инженеры из загадочной, непонятной России. Хорошо одетые, говорящие на отличном французском языке, с безукоризненными манерами, они совсем не были похожи на тех диких варваров, какими изображали большевиков в глазах французских обывателей белоэмигранты.

Почти весь вечер им пришлось отвечать на такие идиотские вопросы, как «обобществление» женщин в России, или объяснять, что нэп — вовсе не возврат капитализма. На следующий день друзья поехали в казино в Монте-Карло, благо оно было рядом с Каннами, и здесь впервые увидели рулетку.

— Давай поставим, — предложил Стечкин.

— Зачем? У нас же нет лишних денег, — возразил Архангельский.

— Рискнем. Поставь 20 франков.

— 20 много. Лучше один.

— Поставь 20.

Архангельский вдруг почувствовал, как в нем просыпается азарт игрока. А вдруг? Чем черт не шутит!

— Хорошо, — сказал он, — но учти: проиграем, завтра без обеда и ужина будем.

Архангельский купил в кассе фишек на 20 франков и, подойдя к столу, поставил все на шесть.

— Ставки кончены, — провозгласил крупье и пустил рулетку.

Несколько мгновений они с затаенным дыханием смотрели на стол. Шестерка выиграла, и крупье длинной лопаточкой бросил против них фишек на 120 франков.

— Сорвали банк, — послышался возглас.

Стечкин спокойно сгреб все фишки и отправился к другому столу, где шла уже крупная игра.

— Слушай, — прошептал Архангельский, — оставь на завтра на обед 20 франков.

Тот, отрицательно мотнув головой, сделал ставку. И снова выигрыш. Теперь у них было уже 600 франков.

— Что будем делать с такими деньгами? — спросил Стечкин.

— Я знаю, что делать, — Архангельский весело улыбнулся. — Мы организуем файв о'клок.

— Какой файв о'клок.

— Устроим прием. Позовем всех знакомых и прочтем им лекцию о России.

Прием удался на славу. Архангельский горячо объяснял гостям смысл событий, происходящих сейчас на родине, особенно напирая на развитие авиации.

— Мадам и месье! — обратился он к ним в конце речи. — Не пройдет и нескольких лет, как мы снова увидимся с вами. Но тогда мы уже не приедем, а прилетим. Прилетим на нашем новом большом советском самолете, и вы все сможете убедиться, что мы вам здесь говорили правду.

Первый бомбовоз

1924 год для туполевского коллектива стал особенным. Те несколько лет, которые им были отпущены для накопления опыта, истекли. Командование Военно-Воздушных Сил ставило вопрос о создании первого советского бомбардировщика.

В июле 1925 года в АГОСе был создан АНТ-3, разведчик, который хорошо показал себя на испытаниях. Производство большой серии тормозилось из-за того, что в стране еще не было налажено производство собственных отечественных моторов. Но молодая Страна Советов нуждалась в бомбардировщике, чтобы защитить себя от возможного нападения. Он должен был нести большую бомбовую нагрузку, и следовательно, его размеры должны быть больше других типов самолетов, а основной строительный материал — металл.

Именно об этом мечтал и Туполев. Благодаря дюралю он надеялся дать такие уникальные конструктивные решения, которые позволят построить лучший в мире самолет. Кроме того, у бомбардировщика есть еще один плюс. Ведь именно на его базе можно с минимальными затратами сделать пассажирскую машину. А туполевцы отчетливо сознавали, что если уж какой-нибудь стране и нужна пассажирская и транспортная авиация, так это, в первую очередь, — СССР. И это вполне закономерно. Огромная территория, занимающая 1/6 земного шара. Гигантские неосвоенные богатства Севера, Сибири и Дальнего Востока. Слаборазвитая сеть железных дорог. И наконец — выигрыш во времени.

Прежде чем АГОС получил это почетное задание, в ВСНХ долго обсуждался вопрос: может, проще и дешевле закупить такой бомбардировщик за границей, чем строить его своими силами? Но победило другое мнение: молодой Советской Республике необходимо иметь собственную развитую авиационную промышленность, и поэтому именно ЦАГИ было доверено создать новый бомбардировщик. В пользу этого решения говорили и те самолеты, которые уже были построены АГОСом.

По мнению Туполева, новый самолет должен был стать новинкой монопланом со свободно несущим крылом. Именно в конструкцию крыла Туполев внес революционные изменения, которые затем были подхвачены конструкторами во всем мире и используются до сегодняшнего дня. Раньше, когда самолеты строились из дерева, несущие поверхности состояли из двух относительно тонких крыльев, соединенных между собой расчалками. Внутри крыльев емкостей не было. Бензобаки всегда располагались в фюзеляже. Но много ли там места? А ведь от запаса горючего зависит дальность полета — по сути дела, один из самых главных показателей, характеризующих как бомбардировщик, так и транспортный самолет.

Впервые в истории авиации на бомбардировщике АНТ-4, в серийном производстве названном ТБ-1 (тяжелый бомбардировщик — 1-я модель), Туполев сделал крыло переменного сечения. Толстое у корня, оно постепенно утончалось и становилось к концу совсем тонким. Именно в толстой части крыла Туполев решил ставить моторные гондолы и здесь же размещать бензобаки. В результате он сразу убил двух зайцев. Во-первых, благодаря толстому у корня крылу он получил возможность поставить моторы на моноплане. Ведь до этого, если мотор оказывался на крыле, конструктор неизбежно применял бипланную схему, как в свое время это сделал Игорь Иванович Сикорский, проектируя «Илью Муромца». А раз биплан, на крыльях которого установлены моторы, то конструктор боялся, что крыло сломается под тяжестью и от вибрации работающего мотора. Чтобы застраховаться от этого, он вынужден был делать крылья максимально жесткими. В свою очередь, для этого-то и нужны бесчисленные стойки и растяжки. Но именно они вкупе с крылом и делают аэродинамику биплана несовершенной. Самолет получается с очень значительным аэродинамическим сопротивлением. К тому же верхнее крыло ухудшает обзор, мешает экипажу вести огонь.

Таким образом, Туполев сначала выиграл в аэродинамике. А второго зайца он убил благодаря размещению дополнительных бензобаков опять же в крыльях. В итоге радиус полета бомбардировщика резко возрос.

Но осуществить свои идеи Туполев смог лишь только потому, что самолет был выполнен из гофрированного дюраля. Из дерева подобное крыло сделать было бы невозможно.

Вряд ли в начале 20-х годов, когда он добивался производства кольчугалюминия, у него в голове были все решения по АНТ-4. Ведь тогда о нем и речи не было. Но его значимость Туполев предвидел. Наверно, в науке и технике существует неписаный и не сформулированный учеными «закон благодарности». Если кто-то поддерживает внедрение какого-то новшества, то обязательно это новшество, уже реализованное на практике, потом очень поможет этому прозорливому человеку.

Теперь дюраль позволил Туполеву создать уникальную по тем временам машину, которая обладала максимальным весом в 7,8 тонн и могла поднимать до 3,5 тонны бомбовой нагрузки.

Здесь надо сделать небольшой экскурс в историю, потому что по времени создание ТБ-1 совпадает с рождением доктрины генерала Дуэ.

Когда отгремели залпы победного салюта, который ознаменовал Версальский мир, завершивший первую мировую войну, ее итоги решили подвести не только политики, но и генералы.

Выводы их были обескураживающими. Колючая проволока и пулеметы заставили миллионы солдат по обе стороны фронта зарываться в землю. Война неожиданно стала позиционной. Чтобы прорваться через колючую проволоку и пулеметный огонь, приходилось буквально каждый шаг по завоеванной земле устилать трупами солдат. Под одним лишь Верденом погибло 1,5 миллиона человек. Короче говоря, потери стали, по мнению генералов, чрезмерными. С другой стороны, народы, разгневанные мировой бойней, учиненной империалистами, подняли голову. Не говоря уже о том, что революция победила в России, зарницы ее полыхнули во многих странах, напомнив перепуганной буржуазии слова Коммунистического манифеста: «Призрак бродит по Европе — призрак коммунизма».

Вот почему генералы, которые никогда не стремились к миру, стали искать такие способы ведения будущей войны, чтобы при этом избежать и значительных потерь, и затяжных боевых действий.

В Италии генерал авиации Дуэ выдвинул теорию, которая получила название «доктрина Дуэ». Первая мировая война не только была войной, родившей новые виды вооруженных сил: авиацию, танки, мотопехоту, но и первое оружие массового уничтожения — газы. Применение отравляющих веществ на всех европейских фронтах мировой войны унесло сотни тысяч человеческих жизней.

И все эти факторы лежали в основе доктрины Дуэ. Ведь нужны недели, прежде чем армия противника, рассуждал Дуэ, отмобилизуется и выступит на фронт. А чтобы сорвать мобилизацию, надо подвергнуть вражеские города с крупным населением, узловые железнодорожные станции, порты, промышленные районы превентивной массированной ожесточенной бомбежке, причем применять не только фугасные и зажигательные бомбы, но отравляющие вещества. В этих условиях потери противника сразу достигнут огромной цифры, промышленность и транспорт будут парализованы. И по существу, войну можно выиграть в считанные дни за счет массированных бомбардировок. Причем благодаря газовым бомбам потери противника будут огромными, в то время как свои войска смогут почти без боя захватывать уничтоженные предварительно с воздуха вражеские города. Доктрина Дуэ вызвала очень большой интерес в генеральных штабах на Западе.

Совершенно очевидно, что все эти факторы учитывались командованием Красной Армии. И для того чтобы молодая Страна Советов не оставалась беззащитной перед весьма реальной угрозой интервенции, ей был необходим тяжелый бомбардировщик с большим радиусом действия.

В мае 1923 года весь советский народ с гневом и возмущением встретил ультиматум Керзона — наглую попытку шантажировать СССР. Характерной была такая деталь. Спичечные фабрики выпустили спичечные коробки, на этикетках которых был изображен краснозвездный самолет. Вместо пропеллера у него красовался грозный кулак. Надпись была лаконичной и красноречивой: «Ответ Керзону».

Вот в такой обстановке Андрей Николаевич Туполев начал осуществлять свой замысел.

Но реализовать его можно было, только опираясь на костяк АГОС Архангельского, Петлякова, Путилова, Некрасова, братьев Погосских, Озерова и других.

Сложность заключалась прежде всего в том, что объем работ был удивительно велик. Если раньше, во времена Аэробюро, у Жуковского, Архангельский сам до последнего гвоздя рассчитывал, предварительно исследовав, самолет, а потом сам его проектировал вплоть до рабочих чертежей, и то же самое делал Туполев, то на такой махине, да еще металлической, об этом не могло быть и речи.

Пришлось начинать работать по-новому. Появлялась специализация и первые специалисты. Так, за расчет и проектирование крыла, того самого, который придумал Туполев, взялся Владимир Михайлович Петляков. А сделать проект свободнонесущего пятилонжерного крыла с гофрированной дюралевой обшивкой, в котором необходимо обеспечить большую прочность и жесткость, при размахе крыла в 28,7 метра, — такого огромного крыла авиация еще не знала — задача более чем сложная. Впрочем, Петляков не один занимался крылом, ему помогал Фома Незваль.

Судьба Иосифа Фомича Незваля, которого Туполев прозвал Фомой, а цаговцы Фомичом, показывает, какими порой удивительными путями приходят в авиацию люди. В 1916 году 18-летний выпускник реального училища Незваль поступил в Императорское Московское техническое училище. И проучился там до 1918 года. Ни Жуковского, ни кружковцев он в училище не знал, авиацией не интересовался. В 1918 году прервал учебу — надо было помогать семье. — и пошел работать помощником машиниста на паровозе. Через несколько месяцев решил устроиться чертежником-копировщиком. Совершенно случайно через биржу труда попал на завод «Дукс» — тот самый завод, который делал сначала велосипеды, а потом самолеты. В то время начальником конструкторского бюро на заводе «Дукс» был Николай Николаевич Поликарпов, впоследствии выдающийся конструктор советских истребителей. КБ «Дукса» он возглавил, прибыв из Петрограда, где работал на Русско-Балтийском вагонном заводе, выпускавшем бомбардировщики «Илья Муромец» под руководством самого Сикорского.

И хотя Незваль числился всего-навсего чертежником-копировщиком, работу он выполнял как нынешний конструктор первой категории, причем приходилось быть и универсалом. Так, однажды ему поручили установить на одном самолете дополнительно два пулемета для стрельбы через плоскость вращения винта. Он совместно с рабочим провел эту работу, используя имевшиеся на двигателях пулеметные синхронизаторы механизмы, позволяющие пилоту вести огонь таким образом, чтобы пулеметная трасса проходила через плоскость вращения пропеллера, не попадая в него. Для этого ему пришлось сделать специальный передаточный механизм. Потом получил новое задание, ничего не имевшее общего с вооружением, В те времена основной парк Красного Воздушного Флота составляли французские «Ньюпоры», «Фарманы» и английские «Спады», которые закупила еще царская армия. Моторов к ним не хватало, а те, что были, уже многократно выработали свой ресурс. Вот Поликарпов и решил поставить на самолеты «Спад» моторы мощностью в 220 лошадиных сил вместо старых 160-сильных. Но для этого надо было найти один-единственный самолет, на котором уже стоял такой мотор. А самолет этот находился на польском фронте. И Незвалю Поликарпов выписал командировку на фронт. Прибыв в штаб фронта в тот момент, когда бои уже закончились, он узнал, что соединение, в котором находится интересующий его самолет, перебрасывается на Южный фронт, против Врангеля, и уже снялось с места. А где оно находится в настоящий момент, неизвестно. Тогда Незваль уселся на крышу теплушки воинского эшелона, шедшего на запад, и с нее стал следить за встречными поездами, на платформах которых стояли самолеты. Наконец он встретил самолет, с этим эшелоном вернулся в Москву, где спокойно осмотрел машину и составил нужные чертежи. Казалось, что после этого он навсегда останется на авиационном заводе. Но нет. В конце 1920 года Незваль вернулся в МВТУ продолжать учебу, вовсе не помышляя о самолетах. Но, наверное, ему было написано на роду стать все-таки авиаконструктором. Дружил он со студентом, который работал в ЦАГИ техником и одновременно учился в МВТУ. В 1923 году приятель попросил в ЦАГИ месячный отпуск, чтобы сдать очередные экзамены и зачеты. Ему ответили: время сейчас горячее, делается АНТ-2 и отпустить его можно только в том случае, если он предложит вместо себя замену. Тот предложил Незвалю месяц поработать в ЦАГИ. Незваль согласился. И вскоре он оказался первым и тогда еще единственным сотрудником Владимира Михайловича Петлякова.

Петляков занимался крылом АНТ-2 и посадил Незваля проектировать нервюры крыла. Когда они были готовы, в мастерской вместе с Петляковым появился Туполев. Он только что вернулся из отпуска, и до этого Незваль его никогда не видел. Туполев молча около получаса внимательнейшим образом разглядывал лонжероны и нервюры, которые образовывали плавность поверхности крыла, потом хмыкнул и вместе с Петляковым вышел из комнаты.

А когда Петляков вернулся, то сказал, что Туполеву крыло очень понравилось, и он приказал повысить оклад Незвалю на два червонца сумму по тем временам весьма ощутимую, да еще два червонца премии. С тех пор Незваль делал вместе с Петляковым крылья. Так появлялась специализация.

С другой стороны, специализация в проектировании самолета поставила весьма сложную и в общем-то неожиданную проблему — взаимную увязку. Одно дело, когда самолет проектирует один, от силы — два автора. А вот когда их десятки, то сами собой возникают неувязки и споры. Первоначально Туполев привлек к проектированию художника-архитектора, чтобы самолет «смотрелся» как можно красивее. Потом делали модель и продували ее в аэродинамической трубе. Но так как единственная большая труба была построена Николаем Егоровичем Жуковским в аэродинамической лаборатории в МВТУ, а в ЦАГИ имелись только небольшие установки, сотрудники то и дело бегали в «альма матер» на Коровий брод, благо ходьбы от ЦАГИ до МВТУ было десять минут. Но как же все-таки решить проблему взаимной увязки до того, как самолет будет построен в металле, чтобы избежать возможных ошибок? Для этого при создании ТБ-1 в АГОСе Туполев предложил новый прием проектирования — создание макета. Из дерева и фанеры был построен самолет — точь-в-точь как настоящий. И на этом макете конструкторы стали сами проверять свои решения. Вообще, проектирование при помощи макета, что впоследствии широко привилось в авиации, оказалось настолько удобным, что с утра конструкторы сходились к макету и прямо на месте определяли, что и как будут делать.

Потом пошли чертежи. Их становилось все больше и больше — потом выяснилось, что их было более тысячи. Эти чертежи надо было тщательно проверить. Такую особо ответственную работу Туполев чаще всего поручал Архангельскому.

Строился ТБ-1 на втором этаже дома 16 по Вознесенской улице. Для того, чтобы вытащить центроплан, пришлось разобрать часть стены дома.

Собирали машину во дворе под навесом. Потом двор огласился ревом: запустили двигатели. Кажется, все было в порядке. Тогда Туполев приказал разобрать машину на части. По ночам, на ломовых подводах, которые тащили мохнатые битюги, части самолета перевозили на Ходынский — ныне Центральный — аэродром, где в одном из ангаров вновь собрали.

И наконец 26 ноября 1925 года АНТ-4 (ТБ-1) ушел в первый испытательный полет.

Испытания весьма тщательно и всесторонне подтвердили, что Красная Армия получила от АГОСа превосходный бомбардировщик. Любопытно отметить, что характеристики ТБ-1 сравнили с недавно купленным французским двухмоторным бомбардировщиком «Фарман-Голиаф-ф-62». Французский самолет, построенный по биплановой схеме, уступал ТБ-1 и в скорости, и в бомбовой нагрузке. Ведь ТБ-1 мог развивать скорость порядка 200 км/час и с грузом в 1 тонну бомб мог покрыть расстояние в 1350 км, и это при установке импортных моторов «Нэпир-Лайон».

Позже, когда отечественная промышленность освоила мотор М-17 (немецкий мотор БМВ, выпускавшийся по лицензии) мощностью в 500 лошадиных сил, АНТ-4 стал еще совершеннее. Но уже тогда стало ясно, что необходимо создавать сверхмощные моторы отечественной конструкции — только так можно будет устанавливать рекорды. Пока же моторы оставались ахиллесовой пятой советской авиации.

После испытаний было решено запустить ТБ-1 в серийное производство. И впоследствии было выпущено 216 первых советских бомбардировщиков.

Здесь следует обратить внимание на одно любопытнейшее обстоятельство.

Раньше и тактика, и стратегия были монополией генералов. Инженеры к ней никакого отношения не имели. В офицерском корпусе старой русской армии бытовало глубокое презрение вообще ко всем штатским людям, коих презрительно именовали «шпаками» и «штафирками».

А вот когда развитие истории открыло эру моторов, то именно штатские инженеры, никогда не служившие в армии, неожиданно внесли свой весьма ощутимый вклад и в тактику, и в стратегию, и порой они оказывались куда дальновиднее, чем профессионалы-военные.

Так, если обратиться к истории, то можно заметить, что реактивные самолеты в Германии были построены еще до начала второй мировой войны. Однако командование люфтваффе не проявило к ним интереса. А когда в конце 1944 года гитлеровское командование спохватилось и бросило в бой реактивные «Мессершмитты», которые по их же вине оказались недоведенными, то уже было поздно. Да что гитлеровское командование! Даже военный гений самого Наполеона не смог распознать важности предложения Роберта Фультона — изобретателя первого парохода. Ведь Фультон предложил Наполеону построить корабли, движимые силой пара, чтобы противостоять английскому парусному флоту и обеспечить высадку французской армии на Британские острова. Наполеон же принял Фультона за пустого прожектера. А ведь кто знает, как бы сложилась судьба, если бы французские пароходы достигли Англии.

Да и в истории нашей авиации был случай со знаменитым штурмовиком Ильюшина — Ил-2, когда на протяжении длительного времени командование ВВС считало самолет неперспективным, заставляя конструктора вносить в самолет неоправданные изменения, а конструктора мотора АМ-38 к этому штурмовику Александра Александровича Микулина «подпольно» делать новый двигатель. И лишь вмешательство Центрального Комитета партии и лично Сталина позволило получить на вооружение Красной Армии прославленный «летающий танк». И здесь следует подчеркнуть, что Туполев и АГОС, создав новый бомбардировщик, не ограничились выполнением чисто технической задачи, а стали думать о том, как этот самолет следует применять.

Ведь бомбардировщик с таким большим радиусом полета предназначен совершать глубокие рейды в тыл противника. А как его прикрывать от вражеских истребителей? Конечно, четыре пулемета на борту ТБ-1 хорошая защита. Но ведь и уязвимость машины в определенной степени возрастает от того, что бензобаки размещены в крыльях. Попадет пуля в крыло, пробьет бензобак — и горючего может уже не хватить, чтобы вернуться на базу, не говоря уже о том, что самолет может загореться. Тактические бомбардировщики, действующие в прифронтовой полосе, должны прикрываться истребителями сопровождения. Но какой истребитель обладает радиусом полета, равным радиусу действия ТБ-1? Такого нет. А он нужен. Разумеется, это уже не истребитель, а значительно большая машина.

Вот так в АГОСе и родилась идея «воздушного крейсера». На базе АНТ-4, только чуть меньших размеров, должен был появиться самолет сопровождения тяжелых бомбардировщиков. Бомбовой нагрузки он не нес. Зато густо был «начинен» пулеметами, поскольку скорострельных авиационных пушек тогда еще не изобрели. Правда, судьба воздушного крейсера сложилась не так, как думали агосовцы. Вместо этого крейсер АНТ-7 переделали в дальний воздушный разведчик.

Но идея о самолете сопровождения бомбардировщиков интересна тем, что Туполев и его соратники опередили свое время почти на два десятилетия. Истребители сопровождения бомбардировщиков — специально сконструированные с большим радиусом действия — применялись американцами во второй мировой войне.

И при создании ТБ-1, и при разработке самолетов, созданных на его базе, Архангельский специализировался на носовой части фюзеляжа. Задача была сложной не только с точки зрения аэродинамики и компоновки — ведь на носу размещался стрелок с пулеметом, но и с чисто эстетической точки зрения. Зрительное восприятие «фасада» самолета начинается с носовой части фюзеляжа, которую цаговские острословы тут же окрестили «мордой Архангельского».

Впрочем, работа над «мордой» была и интересной, и полезной.

Однажды в «морду» ТБ-1 влезла молоденькая девушка Тата Ушакова. Тата была дочерью известного ученого, впоследствии члена-корреспондента АН СССР Дмитрия Николаевича Ушакова, автора всемирно известного «Толкового словаря русского языка». После окончания средней школы в 1925 году она поступила работать в бухгалтерию ЦАГИ. И хотя Тата не имела технического образования, ей по-человечески было очень интересно, какие самолеты делает АГОС. Она как-то попросила покатать ее на ТБ-1. В наше время такая просьба покажется по меньшей мере удивительной. Тогда же энтузиастам авиации она казалась вполне закономерной. Тату отвезли на машине на Ходынку, посадили в бомбовоз, дали термометр, пристроили возле какого-то люка и попросили мерить температуру в полете. И хотя грохот от моторов в бомбардировщике стоял ужасный, полет ей очень понравился, не говоря уже о том, что она была единственной девушкой, которой в то время удалось полетать на ТБ-1.

За создание нового советского бомбардировщика весь коллектив ЦАГИ был награжден премией. Самую большую получил Туполев. А вот в суматохе почему-то о бухгалтерии забыли.

Тата рассказала об этом дома, и ее папа, профессор Ушаков, тут же, экспромтом, сочинил стишок:

Ах, уж этот мне АГОС,
Он построил бомбовоз,
Только Тате от того-с
Не досталось ничего-с.
Когда Туполев узнал, что сотрудники бухгалтерия не были премированы, он тут же из бумажника достал несколько крупных купюр и приказал их передать в бухгалтерию в качестве премии.

«Крылья Советов» над Европой

У АГОСа дел все прибавлялось и прибавлялось: был задуман проект гигантского четырехмоторного бомбардировщика; ВСНХ заказал ЦАГИ на базе ТБ-1 сделать пассажирский самолет.

Но для производства таких самолетов, обгоняющих по своей конструкции время, нужна мощная база серийного производства. Нужны могучие моторы. В противном случае удастся лишь сделать единичные образцы на опытном производстве АГОСа.

Все эти проблемы были в поле зрения Центрального Комитета нашей партии. В 1929 году ЦК указывал в принятом постановлении: «Одним из важнейших результатов истекшего пятилетия следует признать создание Красного Воздушного Флота. Считать, что важнейшей задачей на ближайшие годы в строительстве красной авиации является скорейшее доведение ее качества до уровня передовых буржуазных стран, и всеми силами следует насаждать, культивировать и развивать свои советские научно-конструкторские силы, особенно в моторостроении».[14] В это же время были основаны и реконструированы многие авиазаводы.

В области моторостроения первоначально был взят курс на освоение зарубежных двигателей, выпускаемых по лицензии. Но уже тогда перед конструкторами встала задача создания самых мощных отечественных двигателей. И первой ласточкой явился самый мощный советский мотор с водяным охлаждением М-34, сконструированный Александром Микулиным, серийное освоение которого началось в Москве на заводе имени Фрунзе. Забегая вперед, скажем, что на огромных туполевских бомбардировщиках устанавливалось четыре микулинских мотора. Таким образом, новые самолеты АГОСа не только были новинкой сами по себе. Эти самолеты как бы двигали вперед всю авиационную промышленность и технологию. И что интересно, это прогрессивное влияние туполевского КБ на промышленность, которое зародилось еще в 20-е годы, когда под его давлением появился отечественный дюраль, сохранилось и в последующем. Именно туполевские бомбардировщики властно потребовали себе новые сверхмощные авиамоторы. Но все это произошло несколькими годами позже. Пока же обсуждался проект АНТ-6, который в серии был назван ТБ-3.

Самолет должен был стать гигантским. Размах крыла — 42 метра, длина фюзеляжа — 25 метров. Кабина летчиков возвышалась над землей, когда самолет стоял на аэродроме, на целых пять метров. А опиралась эта махина из гофрированного дюраля уже не на обычные два колеса, а тележку с двумя парами колес.

В принципе основные решения ТБ-3 повторяли ТБ-1, с той только разницей, что второй тяжелый бомбардировщик был намного больше первого. Взлетный вес самолета равнялся 21 тонне. Подобного гиганта не было еще в истории авиации. Его экипаж состоял из 8 человек, включая и радиста. Внутри крыльев самолета пролезали механики, следившие за работой 4 моторов. От атаки истребителей противника ТБ-3 защищали 8 пулеметов. Он нес бомбовую нагрузку в 2 тонны. Дальность полета приближалась к 2,5 тысячи километров, а скорость — к 300 км/час. Впрочем, такую скорость ТБ-3 смог развивать, когда на нем были установлены 4 микулинских мотора М-34, снабженных авиационными редукторами.

То, что АГОС построил такую махину, поставило перед конструкторами проблему — как отвезти самолет на аэродром. Выяснилось, что при транспортировке его на Ходынку он будет задевать за трамвайные провода. Пришлось ночью вызывать ремонтников, чтобы они снимали трамвайные провода на пути следования.

В 1929 году коллектив ЦАГИ взял социалистическое обязательство: закончить к 1 Мая пассажирский самолет АНТ-9 (где Архангельский стал уже ведущим по всей машине). Об этом сообщали газеты. Они же следили за ходом выполнения социалистических обязательств.

К 1 мая 1929 года самолет был готов. Его создателям оказали большую честь: АНТ-9 — «Крылья Советов» было решено выставить на Красной площади, чтобы первомайские колонны демонстрантов могли воочию убедиться в успехах молодой советской авиации и полюбоваться на новый самолет. Сам Архангельский во время демонстрации сидел в самолете. После парада в самолет зашел К. Е. Ворошилов. Архангельский показал ему машину. Внимание Ворошилова было закономерным: уже было принято решение провести демонстрационный перелет АНТ-9 по маршруту Москва Берлин — Париж — Рим — Марсель — Лондон — Берлин — Варшава — Москва.

Пилотировать «Крылья Советов» было доверено Михаилу Михайловичу Громову. И этим обстоятельством Архангельский, назначенный техническим руководителем перелета, был особенно доволен. Ведь он знал Громова еще с 1917 года, когда тот учился в Московской школе воздухоплавания, организованной Жуковским. В состав делегации вошли представитель Осоавиахима Зарзар, фамилию которого Архангельский тут же, прочтя наоборот, переиначил в «раз — раз», и группа московских журналистов во главе с Михаилом Кольцовым. В их числе были Александр Гарри и известный карикатурист Борис Ефимов.

Вылет состоялся поздно ночью 10 июля точно по программе полета, что позволило Кольцову с ехидством заметить: «…Мы тоже начинаем с некоего рекорда. Начальство еще за полторы недели назначило старт «Крыльев Советов» на десятое июля, в три утра. И мы, вопреки плохой погоде, поднимаемся вовремя, без откладываний и переносов; первый случай за все время больших советских перелетов. Чего доброго, к концу пятилетки и заседания будут начинаться у нас вовремя!»[15]

О том, как проходил перелет, рассказывал Кольцов в своем репортаже:

«Если не считать шума, пассажиры советской воздушной яхты находятся при полных удобствах. Кабина просторна и широка, почти как московский трамвай. Кресла устроены отлично. В них можно сидеть, смотреть в широкие вагонные окна, можно полулежать и, отпустив ремень, лежать в почти горизонтальном положении. В кабине (кабиной Кольцов называет салон. — Прим. автора.) два шкафчика пароходно-буфетного типа, шторы, занавески, багажные сетки, даже крошечная прихожая с вешалкой площадью приблизительно как в новых московских кооперативных квартирах. И, наконец, уборная, которая приводит в простодушный восторг всех осматривающих самолет. Большой надобности в этом учреждении не ощущается, оно устроено больше для демонстрации нынешнего человеческого благополучия в воздухе. Мол, все как у людей, и даже вот — пожалуйста, Во время долгого пути никто не использовал маленькое отделение по прямому назначению, лишь один из летящих шесть раз уединялся и, как выяснилось, там благодушно курил, что строжайше запрещено и довольно опасно.

Выпуском «Крыльев Советов» наша авиационная промышленность начала новый этап. Три года назад мы сделали первую смелую вылазку в Европу на наших легких боевого типа самолетах. Сделали, не осрамились. Птицы оказались крепкие, хорошо сколоченные, легкие, быстрые. Больше того, первые авиационные моторы советского производства оказались во многом не хуже заграничных. Один из них честно перенес сухопутный без поплавков аппарат через Черное море, вызвав недоверчивое изумление иностранцев. Когда наш Р-1 сел на аэродроме в Анкаре, представители французских фирм, подкупив охрану, ночью лазали проверять, нет ли надувательства, не подсунут ли большевиками под видом своего мотора «Нэпир» или «Испано-Сюиза».

Время это уже давно позади, оно нам самим кажется золотым детством. Советская промышленность ушла вперед за сто верст. Западу не верится в наши успехи: не верится потому, что трудно поверить, где же в отсталой стране наладить такое передовое из передовых точнейшее техническое производство. В связи с прилетом «Крыльев Советов» берлинский «Форвертс» поместил крайне кислую заметку: новый-де московский самолет на самом деле не московский, а немецкий, его строили в Москве бывшие инженеры Юнкерса, точно копируя последнюю германскую модель «Рорбах». Этот самый «Рорбах» показывали нашей экспедиции в Берлине, и мы можем с полной ответственностью сказать: «Ничего подобного». То же и о работниках ЦАГИ, которыми мы гордимся именно как своими…

…Вокруг Громова, в его маленькой стеклянной каюте все дышит организованным, почти дремотным спокойствием. Мягко плывут стрелки на приборах, холодно поблескивают винты и ручки. Рядом с громовским сидением и рулевым управлением — точно такое же во втором экземпляре. Это для сменного летчика при очень долгих полетах. Первый пилот может задремать, совсем уйти из каюты — управление автоматически перенимается на втором сидении. Сегодня здесь для начала сидел бортмеханик Русаков. Но он преждевременно ушел в пассажирское отделение и, закутавшись головой в плащ, задремал, как араб в пустыне. Прекрасный механик знает наизусть каждую извилину винта в трех моторах нашего АНТ-9, но очень молодой «борт». На борту самолета он еще не совсем в себе, и это сразу сказалось. Место Русакова занимает Зарзар, начальник нашей экспедиции. Он практикуется в управлении самолетом, изучает, параллельно Громову, действие рулей. Пилоту от этого не легче. Он, к тому же, о чем-то беспокоится. Что-то ему нужно. Несколько раз оборачивается он, и через дверь смотрит в общую каюту. Что ему? Хвост аппарата взмывает что ли? Или карта не та?.. Только в Берлине выяснились истинные причины громовского вопросительного взгляда. Единственное яркое чувство, которое наш летчик ощутил во время своею блестящего перелета, давшего новый рекорд советской авиации, было чувство острого голода, соблазнительные мысли о куске копченой колбасы, о бутерброде с сыром и маслом».[16]

А вот Архангельскому в перелете приходилось трудно. Вместе с Громовым они появились на аэродроме умопомрачительно элегантные, в галстуках-бабочках. Архангельский был аккуратен, он носил френч, галифе, краги и фуражку с авиационной эмблемой — а тут особенно: ведь он летит представлять не только АГОС и ЦАГИ, но и всю советскую авиапромышленность.

В полете же, невзирая на грохот моторов, Кольцов то и дело донимал его вопросами. Когда Архангельский знаком показал, что не слышит, Кольцов тут же написал записочку. И регулярно обстреливал записочками весь полет. Архангельский заметил, что и прославленный карикатурист Борис Ефимов внимательно поглядывает на него. А стать «героем» его творчества Архангельскому уж никак не хотелось. После в ЦАГИ замучают остротами. В конце полета он почувствовал, что его начинает укачивать. Он, превозмогая себя, напряженно слушал рокот моторов. Наконец Громов лихо зашел на посадку на Темпельсгофский аэродром.

«Крылья Советов» встречали торжественно. Оркестр исполнил «Интернационал» и «Дойчланд, Дойчланд юбер алес», стрекотали кинокамеры, вспыхивал магний фоторепортеров, произносили речи, тут же поднимали бокалы с шампанским.

Дьявольски уставший Архангельский последним уселся в автобус, присланный Советским полпредством в Берлине, и все отправились спать.

На следующий день поднялись на рассвете и поехали на Темпельсгофский аэродром. Предстояло лететь в Травемюнде — осматривать новые немецкие гидросамолеты. Но советская делегация, кроме Громова и Архангельского, решила лететь на новейшем пассажирском самолете «Рорбах», однотипном с АНТ-9. В салон же «Крыльев Советов» уселись два лучших немецких летчика, главный инженер Темпельсгофского аэродрома и четверо заведующих авиационными отделениями крупнейших немецких газет. Таким образом и наши и немцы имели объективную возможность сравнить оба самолета.

Кольцову очень понравился «Рорбах» — точнее, комфорт и идеально продуманная система обслуживания пассажиров, включая карты полета, розданные всем участникам перелета, и альтиметр, помещенный в салоне самолета, так что каждому видна высота, на которой в данную минуту находится самолет.

А вот и вывод Кольцова. «А за всем этим — … ничего такого, что давало бы преимущество «Рорбаху» перед АНТ-9. Все принятые детали отделки можно было бы, потратив двести рублей, добавить в «Крыльях Советов». Альтиметр, люки и прочее стоили бы тоже около этого. Больше нечего заимствовать нашему самолету у немецкого. Даже наоборот. Но это выяснилось позже…»

«…Осмотр всех технических достопримечательностей Травемюнде длится несколько часов. Затем обе птицы опять вздымаются в обратный путь на Берлин. В промежутке с нами довольно взволнованно разговаривают иностранцы, летевшие на АНТ-9. У них развязались языки, вместо обычных пустопорожних любезностей мы слышим оживленные расспросы, переспросы. Немецкие специалисты откровенно заявляют, что летные качества «Крыльев Советов» оказались для них неожиданностью. И в самом деле, несмотря на то, что моторная группа «Рорбаха» почти на сто лошадиных сил мощнее, чем на нашем самолете, наш показал скорость большую, чем германский: в оба конца поднялся позже и сел раньше. Комплименты оказались не только на словах. Уже в тот же день вечерние газеты поспешили разблаговестить о прекрасном качестве советского самолета. В доказательство справедливости своей оценки печать приводила беседу с германским летчиком, которому Громов на час уступил управление «Крыльями Советов». Германский пилот полностью подтверждал исключительные достоинства АНТ-9».[17]

На следующий день АНТ-9 поднялся с Темпльсгофского аэродрома и взял курс на Париж, Прощание с Берлином было тем более теплым, что советский самолет явились проводить не только официальные лица, но и несколько тысяч берлинских пролетариев. Они пришли с красными знаменами и выстроились вокруг барьера, напоминая, что если достижения советской авиации тревожат врагов Советской России, то радуют и воодушевляют ее друзей во всем мире.

Через пять с половиной часов «Крылья Советов» приземлились на старейшем парижском аэродроме Ле-Бурже. Здесь самолет тоже встречала толпа, но уже полицейских, в форме и без. Самолет тщательно обыскали. Причина выяснилась несколько позже. Оказывается, в газетах появилось сообщение о конфликте на КВЖД. И Особая Краснознаменная Дальневосточная Армия начала боевые действия против белокитайских войск в районе станции Маньчжурии.

Сразу атмосфера стала тревожной. Конечно, Дальний Восток от Парижа очень далеко, но весь мир следит сейчас за событиями на советско-китайской границе. И вот «Крылья Советов», как бы автоматически, в глазах французов и англичан превратились в близкого и вполне реального представителя технической мощи СССР. И Громов, и Архангельский, и Зарзар, и журналисты отчетливо сознают, что враждебным Советскому Союзу кругам было бы очень приятно услышать о катастрофе или неудаче перелета. К тому же Париж в это время был центром белой эмиграции, люто ненавидевшей Советскую власть.

На Архангельского, как технического руководителя перелета, ответственность ложилась вдвойне. Тем более, что он помнил, как, будучи в Каннах, пообещал французам вернуться во Францию на первоклассном советском самолете. Поэтому Архангельский и бортмеханик Русаков тщательно осматривали машину, готовя ее к перелету в Рим, учитывая, что значительная часть пути будет проходить над Средиземным морем.

Через несколько дней в жаркую солнечную погоду самолет взял курс на Рим. Полет протекал нормально, если не считать жары. Впрочем, находчивые журналисты тут же сняли с себя не только пиджаки, жилеты и галстуки, но и рубашки и ботинки. И так, налегке, долетели до Италии. Здесь АНТ-9 встречала удивительно шумная, экспансивная и гостеприимная толпа. После того как генерал Бальбо, министр авиации, и руководитель делегации Зарзар обменялись приветственными речами, советских гостей пригласили пить пиво в здание аэродрома Литторио.

Последующие несколько дней были заполнены приемами и экскурсиями.

Первые дни советской делегации в Риме были уплотнены до отказа. Архангельский посещал авиационные лаборатории и институты, беседовал со специалистами, обменивался опытом. А между тем ему очень хотелось поскорее закончить дела и как следует посмотреть Вечный город.

Целую неделю советские гости осматривали достопримечательности Рима. Архангельскому больше всего запомнилась экскурсия в Колизей и чрезвычайно пышная и торжественная церемония, когда папа Римский отправился в Ватикан служить мессу в собор Святого Петра. Как объяснил гид, подобная церемония происходила впервые.

Дело в том, что папа Римский подписал с Италией Латеранский договор, по которому Ватикану предоставлялись в стране права суверенного государства. До этого папы никогда не покидали территорию Ватикана, так как до объединения Италии в единое государство город Рим и Римская область принадлежали папе. Когда же Италия объединилась в единое самостоятельное государство со столицей в Риме, то власть папы над Римом и Римской областью была упразднена, за папой признавалась только духовная власть. В знак протеста против этого папы поклялись никогда не покидать пределы Ватикана. И лишь соглашение с правительством позволило папе нарушить эту клятву.

Зрелище было чрезвычайно красочное: средневековые наряды вооруженной алебардами дворцовой стражи Ватикана, рясы священников, мантии кардиналов, казалось, время перенеслось на несколько веков в прошлое.

В последний день дали в честь советской делегации банкет, очень обильный. Во время банкета Архангельский договорился, что завтра рано утром итальянцы выведут самолет из ангара и приготовят его к перелету в Лондон.

После этого у Архангельского появилось твердое убеждение, что на банкетах и обедах договариваться о серьезных вещах нельзя. По крайней мере, с итальянцами. Что же произошло? Вот что об этом пишет Михаил Кольцов. «Из Рима мы вылетели с опозданием на полтора часа. Весь горячий темперамент итальянцев ушел на встречи советского самолета и на торжественные обеды. Поэтому тяжелый самолет пришлось вытаскивать из ангара при помощи отсталой тягловой силы… Не меньше возни было при заводке моторов — на аэродроме Литторио не оказалось запасного баллона со сжатым воздухом, потребного для простой операции».[18]

Наконец, вспотевшие журналисты влезли в самолет и он пошел на взлет.

Борис Ефимов тут же, положив на колени альбом, увековечил в дружеском шарже Архангельского, только что погонявшего журналистов, тащивших самолет из ангара, «Трудгужевая повинность под руководством инженера А. Архангельского» — гласила подпись под рисунком.

Вот наконец Марсель — промежуточная посадка. Однако на аэродроме нет ни представителей властей, ни работников Советского торгпредства. Вообще никого. Из павильона аэродрома вышел человек и изумленно воззрился на самолет. Когда же его забросали вопросами, он, пожав плечами, показал телеграмму из Рима. В ней, неизвестно почему, итальянцы сообщали, что самолет в 6 утра стартовал в… Вену! Не иначе тот, кто ее отправлял, еще не совсем протрезвился после банкета. Оказывается, и администрация аэропорта, и советские представители, как было договорено, приехали из Марселя на аэродром. Но, получив телеграмму, естественно, уехали. Пришлось вновь заправлять самолет горючим, опять-таки при помощи тягловой силы корреспондентов. Из-за этого потеряли еще много времени и только в третьем часу дня наконец взлетели и взяли курс на Лондон.

Погода начала портиться, впереди повисла пелена дождя, видимость ухудшалась. А ведь Громову надо было перевалить через горные хребты перед Лионом. Через час перевалили. Стало смеркаться.

Вдруг Архангельский насторожился: он ощутил какую-то загадочную вибрацию самолета. Громов тоже. И начал отжимать штурвал от себя. Под крылом самолета проплывали верхушки деревьев, но вот лес кончился, и Громов мастерски посадил машину на луг, не выключая двигателей. Архангельский, Русаков и Громов первыми выскочили из самолета и, защищая лицо от струй воздуха от винтов, кинулись его осматривать, но ничего не заметили.

— Давайте-ка сделаем круг, посмотрим, отчего трясет машину, сказал Архангельский.

— Да, с такой вибрацией лететь нельзя, — согласился Громов.

Снова взлетели и сели. Теперь Архангельский смотрел в оба — и увидел. Оказалось, что встречный поток отсосал крышку люка, которая была неплотно закрыта. Приоткрытая крышка образовывала вихрь, который, попадая на стабилизатор, начинал трясти машину. И Архангельский вместе с Русаковым и Громовым надежно прикрутили коварную крышку люка. Потом вновь тщательно осмотрели машину и тут увидели, что лопнул подкос подмоторной рамы центрального мотора. Продолжать полет, прежде чем удастся приварить отскочившую трубку, было нельзя.

В эту минуту к самолету подошел пастух с соседнего поля. Он сказал, что они сели неподалеку от Невера — небольшого городка в 250 километрах от Парижа. Затем пастух вместе с Гарри, который натянул на себя от дождя чье-то кожаное пальто, отправились в город. Минут через 50 они вернулись в сопровождении городского префекта с двумя ажанами. Ажаны и бортмеханик остались сторожить самолет, а остальные пошли в город. Здесь Архангельскому нужно было разыскать владельца авторемонтной мастерской, а Зарзару и Кольцову — на почту, дать телеграмму в Париж и Лондон, сообщив, что ничего страшного не произошло, и самолет завтра по пути в Англию пролетит над Ле-Бурже, чтобы парижане могли убедиться: «Крылья Советов» продолжают перелет.

Уже было совсем темно, когда Архангельский, договорившись с владельцем автомастерской, вернулся к самолету и уселся в салоне в кресло подремать. Журналисты и Зарзар остались ночевать в Невере в гостинице.

Летние ночи коротки. И едва первые лучи солнца скользнули по верхушкам деревьев, Архангельский открыл глаза, встал, поправил одежду и вышел из самолета. В четыре утра он услышал тарахтенье мотора. К самолету шел грузовичок, за рулем которого сидел хозяин автомастерской.

Архангельский и Русаков быстро помогли выгрузить баллоны с ацетиленом и кислородом, хозяин автомастерской надел защитные очки и зажег горелку.

— Одну минуту, месье, — остановил его Архангельский. Он взял кусок асбеста и накрыл им место возле сварки. Ведь, не дай бог, если не принять мер предосторожности, от пламени горелки может вспыхнуть и мотор, если на него подтекает бензин. Впрочем, сварщик оказался мастером своего дела. В несколько минут он аккуратно приварил подкос. Архангельский осмотрел сварной шов, удовлетворенно кивнул головой и полез в карман за бумажником.

— Сколько я вам обязан, месье? — спросил он у хозяина автомастерской.

— Вообще-то, 15 франков, — сказал он, — но так как работа срочная, да еще ночью, то за это — дополнительно 5 франков. Надеюсь, вам это не покажется слишком дорого?

Архангельский улыбнулся и королевским жестом протянул ему 40 франков.

Тем временем подошли журналисты.

— По местам, — скомандовал Громов, направляясь к самолету.

Меньше чем через два часа Архангельский увидел на горизонте силуэт Эйфелевой башни, украшенной рекламой «Ситроена». Самолет низко прошел над Ле-Бурже, качнув крылом, и повернул на север к Ла-Маншу.

Только что Франция и Англия отметили 20-летие перелета Блерио через Ла-Манш. В английских газетах писали, что Блерио ознаменовал этот двадцатилетний юбилей, прилетев в Лондон на самолете новейшей модели, выпущенном на его собственном заводе. Его встречал министр авиации лорд Томпсон. И тут же газета «Дейли экспресс» ошеломила читателей сенсационным заголовком: «Таинственное советское воздушное судно потерпело аварию. По пути из Рима в Лондон «Крылья Советов» получили серьезные повреждения и сели вблизи французского города Невера. Жертв при посадке не оказалось, по самолет настолько разбит, что продолжать своего пути не может».

В Лондоне «Крылья Советов» встречал Андрей Николаевич Туполев, приехавший туда на авиационную выставку. Вечером за ужином он спросил Архангельского:

— Что у вас было в Невере?

— Подкос подмоторной рамы лопнул. Мы его тут же заварили.

— Только и всего? А я-то уж начал черт те что думать.

— Особенно после того, как утренние газеты увидел?

— Ну да. Хоть телеграмму из Парижа я и получил, но — сам понимаешь. Первый пассажирский самолет. Перед всей Европой.

— Да нет, все в порядке.

— Теперь-то уж точно в порядке. Ты подробней о германских гидросамолетах расскажи. Это нам особенно интересно.

Слушавший внимательно этот разговор, Кольцов понял, что Туполев был твердо уверен, в том, что «Крылья Советов» не посрамят перед Европой честь советской авиации. А после ужина уже сам Михаил Кольцов постоял за честь советской авиации.

«В вестибюле Сесиль-отеля, когда я брал ключ от комнаты, тронули за плечо. Широченный мужчина в котелке с грудью боксера и багровым лицом, улыбаясь от уха до уха, забасил с шотландским акцентом:

— Попрошу вас, сэр, как коллегу-журналиста, поделиться сведениями об этом интересном большевистском перелете.

— Пожалуйста. Для какой газеты?

— Для «Дейли экспресс», сэр.

Захотелось ударить тяжелым предметом. Но в руке был большой лист бумаги, густо испещренный враньем. Я сложил газету и поднес ее молодцу в котелке — тем столбцом, где красовалась заметка о катастрофе с таинственным аэропланом.

— Да, сэр… вышла ошибка. Я надеюсь, что… Ведь вы все-таки прилетели… Можно узнать…

Выставив вперед заметку, я молча наступал с ней, как с оружием. «Коллега» вздохнул, развел руками и, мерно кивая головой, начал пятиться к выходу».[19]

В Лондоне «Крылья Советов» стали сенсацией. Множество людей стремились взглянуть на советский самолет, который якобы потерпел катастрофу. Авиационные инженеры хвалили машину. Короче говоря, сенсационная шумиха, раздутая вокруг «Крыльев Советов» враждебной пропагандой, теперь неожиданно обернулась против антисоветчиков.

Путь домой лежал через Берлин и Варшаву. Теперь уже все спешили в Москву. Прилетели они днем на Центральный аэродром, который был заполнен народом. Развевались флаги, над толпой рдели транспаранты с приветственными лозунгами. Гремел военный оркестр.

Среди встречавших находились первый руководитель Главного управления авиационной промышленности Наркомтяжпрома Петр Ионович Баранов, Туполев, цаговцы, а неподалеку от них Архангельский увидел мать, братьев и тут уже не умом, а сердцем ощутил, что наконец-то дома. И огромное напряжение, которое держало его все недели полета, исчезло. Он внезапно почувствовал усталость. Но эта была усталость победителя.

Ожидание мечты

Архангельский не смог сразу подойти к матери и братьям — на аэродроме шел летучий митинг. А когда медные трубы кончили играть «Интернационал», он, наконец, сойдя с трибуны, угодил в кольцо корреспондентов.

— Так что, товарищ Архангельский, буржуазия писала, будто в Невере «Крылья Советов» разбились? — услышал он вопрос.

— Так это же Невер… ные сведения.

Корреспонденты дружно захохотали.

В Москве его ждали не только мать и братья, но и невеста, та самая Тата Ушакова, которая когда-то отважилась подняться на бомбардировщике. Осенью 1929 года они поженились.

Перед АГОСом в начале 30-х годов сразу стояло несколько очень сложных задач. Прежде всего, надо было обеспечить, причем в весьма сжатые сроки, серийный выпуск ТБ-1 и ТБ-3. Может возникнуть вопрос: а причем здесь конструктор? Казалось бы, он свое дело сделал. Опытную машину сдал. Остальное — дело промышленности. В лучшем случае за ним остается авторский надзор.

Формально это так. Но если автор устраняется от внедрения в серию своего детища, то неминуемо сам процесс серийного освоения растянется на долгие годы. Причем нет никакой гарантии, что серийная машина, как небо от земли, не будет отличаться от опытной в худшую сторону. Поэтому-то никогда авиаконструктор не остается в стороне от серийного производства.

Вот почему туполевцы проявляли такой напряженный интерес к серии своих бомбардировщиков. Но вместе с тем оставалась основная задача АГОСа — создавать новые самолеты не постепенно, а сразу. Ведь именно в период с начала 1930 года и до конца 1934 года АГОС выпустил несколько совершенно различных по типу самолетов. Короче говоря, объем работ оказался исключительно большим. Возникла вполне реальная опасность, что конструкторы начнут зашиваться.

И чтобы этого не произошло, Туполев снова продемонстрировал мудрость своей стратегии в организации конструкторских работ.

Прежде всего, в 1927–1928 годах он «поселил» в АГОСе целое конструкторское бюро серийного завода, который по решению правительства должен был начать производство ТБ-1.

Заводские конструкторы с ходу включились в работу над ТБ-1. А работы было достаточно. Кое-каких рабочих чертежей для опытной машины в АГОСе не делали. Сначала конструктор давал эскиз, а потом на словах объяснял рабочему, как надо выполнять операции.

Рабочие же чертежи на следующий бомбардировщик ТБ-3 делались непосредственно в конструкторском бюро серийного завода. Изготовление деталей и сборка машины велись по этим чертежам при непосредственном участии туполевцев.

Но то, что можно сделать в опытном производстве, когда строится единственный самолет, совершенно недопустимо на серийном заводе. Так что Туполев снова убил двух зайцев: познакомил заводское КБ с новой машиной и, по сути дела, их руками подготовил недостающие чертежи, без которых нельзя было начинать работу по серии.

Что касается выпуска новых самолетов, то ими были и многоместный истребитель АНТ-21 с экипажем из трех человек, и гидросамолеты морской авиации для ВМФ, и уникальный самолет, способный поставить рекорд дальности перелета, АНТ-25-РД, и новый пассажирский самолет «Правда», и самый большой самолет — флагман агитэскадрильи «Максим Горький».

Как же справиться с таким объемом работ? Туполев вновь находит оптимальное решение. Он создает бригады. Каждый самолет делает бригада — КБ в миниатюре — со своим руководителем. Так, гидросамолетами занималась бригада И. И. Погосского. Над проектом РД трудился П. О. Сухой, впоследствии известный конструктор. Над самолетом «Правда» Архангельский, над «Максимом Горьким» — и Петляков, и Туполев.

Но организация бригад вовсе не означала, что дружный коллектив АГОСа попросту раздробили на несколько изолированных групп. Бригады были обязаны помогать друг другу. Так, например, в создании АНТ-25-РД участвовали все бригады в соответствии с их прежней специализацией. Туполев дал общий начальный вид самолета и руководил работой. Бригада Петлякова делала центроплан и вела аэродинамику, бригада Некрасова консоли крыла, оперение и объединяла расчеты прочности. Бригада Сухого — фюзеляж и шасси. Кроме того, Сухой объединял всю работу по машине.

На «Максиме Горьком», уже по установившейся традиции, Петляков и Незваль делали крылья, а Архангел (так Туполев сокращенно именовал Архангельского) — фюзеляж.

Но главное, чем Архангельский занимался в это время, был самолет АНТ-14 «Правда» — флагман агитэскадрильи «Правда».

Агитэскадрилья «Правда» возникла не столько с целью агитации, сколько по соображениям производственной необходимости. Нужно было срочно доставлять матрицы в те города, где начали печатать центральные газеты и, в первую очередь, «Правду».

Вот поэтому-то впервые матрицы газетных полос стали перевозить на самолетах. Сначала в Ленинград, потом в другие крупные центры страны. Кстати, по предложению Михаила Кольцова, который страстно увлекался авиацией, наиболее сообразительные и шустрые спецкоры начали пользоваться попутными самолетами с матрицами для выполнения срочных заданий редакции. Потом, опять-таки по инициативе Кольцова, стали ходить на курсы в аэроклуб, а некоторые, и в том числе сам Кольцов, закончили учебу. Прилет самолета использовали для того, чтобы продемонстрировать его людям, покатать на нем как можно больше пассажиров, а главное — дать почувствовать, что воздушный флот кровное детище советского народа.

Прославленный летчик Михаил Владимирович Водопьянов — один из первых Героев Советского Союза, сам водил самолет эскадрильи «Правда». Численность эскадрильи все возрастала. В ней даже был самолет АНТ-9 «Крокодил», названный в честь популярного сатирического журнала. Он отличался от других аэропланов тем, что художники разрисовали его фюзеляж под крокодила. Самолеты были различные и разнотипные.

Туполев всегда проявлял очень большой интерес к пропаганде авиации, естественно полагая, что не только важно крепить оборону страны и ее аэрофлот, но и воспитывать в народе чувство гордости за свою авиацию. Вот почему он дал задание Архангельскому разработать на базе бомбардировщика ТБ-3 большой пятимоторный пассажирский самолет.

Работала конструкторская бригада Архангельского очень дружно. И способствовала этому та скрупулезная тщательность во всем, которой Архангельский отличался с детства и что особенно пригодилось ему в годы работы с Жуковским, а потом с Туполевым. Эта скрупулезность и аккуратность объяснялись тем, что в авиации нет мелочей, что в воздухе любой пустяк может стать причиной аварии и даже гибели машины и экипажа.

Но самой по себе скрупулезности и аккуратности мало, чтобы проектировать не просто новые, а уникальные по тем временам аэропланы. Тут необходим талант, причем дерзкий талант. Но дерзкий талант приведет к удаче только в том случае, если конструктор понимает и степень риска — а он неизбежен во всяком новом деле, и тем более в авиации, — и меру ответственности. Потерять опытный самолет, допустив какую-нибудь ошибку, проще простого. Но вместе с гибелью самолета будет похоронена и та новая идея, что заложена в конструкции аэроплана. Поэтому скрупулезность в работе — необходимая мера предосторожности, страхующая будущую эффективность новой идеи конструктора.

Но в конструкторской работе, как и во всякой творческой работе, людей увлекает широта замысла, необычность, оригинальность решения задачи. Именно это психологически настраивает человека на гордую мысль о том, что он первый решает проблему. В свою очередь, такая эмоциональная окраска работы побуждает инженера работать, не считая ни времени, ни сил. Главной чертой Архангельского в отношениях со своими конструкторами была задушевность. Обычно он обращался к людям со словами «дорогой» или «голубчик». Людей малознакомых он называл по имени-отчеству и ни в коем случае не по фамилии, так как это отдавало бы начальственным формализмом. Говорил всегда спокойно, никогда не повышая голоса. Не упускал случая пошутить. Был всегда внимателен и вежлив. Его все уважали как руководителя бригады. И очень любили.

Без этого вряд ли можно было в считанные месяцы построить АНТ-14 в 1931 году.

Самолет получился прямо-таки по тем временам огромный. На 32 пассажира, не считая 5 человек экипажа. Газеты с упоением описывали просторный пассажирский салон, по размерам напоминающий трамвайный вагон, буфет и прочие удобства. Четыре мотора размещались на крыльях, а пятый — в носу фюзеляжа. И хотя суммарная мощность двигателей была не очень велика для такого большого самолета — всего 2400 лошадиных сил, еще сказывалась слабость отечественной авиамоторной промышленности, АНТ-14 легко взлетал даже с небольших аэродромов, так как длина разбега у самолета равнялась 250–300 метрам. Крейсерская скорость «Правды» равнялась 200 км/час, а давая форсаж двигателям, он достигал скорости 236 км/час. А это уже заслуга аэродинамиков, создавшего его коллектива Архангельского. Почти десять лет провел в воздухе самолет «Правда». За это время он перевез около 40 тысяч пассажиров, А когда ресурс машины кончился, самолет привезли в Центральный парк культуры и отдыха в Москве и… сделали в его салоне кинотеатр, где демонстрировались короткометражные фильмы.

Общий подъем авиации в стране в эти годы остро поставил проблему инженерных кадров в самой авиационной промышленности. В то время Академия воздушного флота имени Жуковского готовила военных инженеров, а гражданских инженеров — МВТУ на одном из факультетов. И ни тех, ни других не хватало. Поэтому Центральным Комитетом партии было решено тысячу военных авиаинженеров направить на первых порах на работу в промышленность. Чтобы представить всю значимость деятельности «тысячи», необходимо упомянуть, что среди них были Чкалов и Громов. Однако это было паллиативным решением, хотя в счет «тысячи» в действительности было направлено несколько тысяч человек. Среди них были такие впоследствии выдающиеся советские авиаконструкторы, как Ильюшин, Яковлев и Микоян. Однако военных инженеров в частях ВВС не хватало, и впоследствии было решено, что выпускников Академии воздушного флота имени Жуковского будут в основном направлять в авиацию.

Для обеспечения кадрами промышленности в 1930 году на базе факультета МВТУ был организован Московский авиационный институт. На первых порах он числился за Наркомвоенмором, а позже перешел в систему Главного управления авиационной промышленности ГУАПа Наркомата тяжелой промышленности.

Но и эти меры партия сочла недостаточными. Была проведена и партийная, и профсоюзная мобилизация студентов-коммунистов. «Тысячники»-коммунисты и «профтысячники» направлялись на учебу в военно-инженерные учебные заведения и на работу в научно-исследовательские институты и заводы ГУАПа.

Только благодаря таким энергичным мерам, предпринятым Центральным Комитетом партии, удалось в считанные годы решить в авиации проблему руководящих и инженерных кадров, без которых невозможно было бы «летать выше всех, дальше всех, быстрее всех».

Среди мобилизованных «парттысячников» оказался и 26-летний демобилизованный комвзвода Александр Кобзарев, впоследствии заместитель министра авиационной промышленности, профессор, доктор технических наук. Вообще Шура Кобзарев, родившийся в семье потомственных железнодорожников, под Рязанью, об авиации никогда не мечтал, хотя с детства интересовался техникой. Этот интерес и привел его в техникум механизации сельского хозяйства. А потом служба в Красной Армии на Дальнем Востоке, в то время, когда начался конфликт на КВЖД.

Затем участник боев Кобзарев вместе с группой демобилизованных красноармейцев приехал в Москву продолжать учебу в институте. Поступил в машиностроительный институт имени Ломоносова, где готовили специалистов по тракторам и автомобилям, а также двигателистов. В 1931 году его вызвали в Московский обком партии — Шура в это время работал на Люберецком заводе сельхозмашин имени Ухтомского — и направили по мобилизации на работу в ЦАГИ. Днем он должен был работать, а вечером учиться.

Через несколько лет Кобзарев не только получил диплом инженера, но и стал начальником цеха на опытном заводе в ЦАГИ.

Вот так, в напряженнейшей работе, а у Туполева другой работы не было, ковались кадры будущей авиации. И только лишь благодаря напряженному труду десятков тысяч людей удалось выполнить поставленные перед авиационной промышленностью задачи.

27 февраля 1932 года с аэродрома завода должен был взлететь первый серийный ТБ-3.

Туполев отрядил Незваля, который и без того чуть ли не каждый день бывал на заводе, проследить за первым полетом первой серийной машины.

Рано утром Незваль отправился на завод. Подойдя к сборочному цеху, он увидел бомбардировщик. Самолет был густо облеплен рабочими, вокруг которых суетились мастера. Из каждого люка торчали чьи-то ноги. Капоты моторов вместо стандартных замков были прикручены проволокой. По первому впечатлению на самолете надо было работать еще неделю, а то и две, прежде чем он полетит.

Работавшие на бомбардировщике вдруг заметили большой черный лимузин, который плавно подъехал к самолету. Из машины вышел Серго Орджоникидзе в папахе и бекеше с барашковым воротником. С Орджоникидзе рабочие завода неоднократно встречались — ведь товарищ Серго, как его все называли, в прямом смысле этого слова, был не только наркомом, но и горячим энтузиастом авиации. Он всегда присутствовал на испытаниях новых машин, провожая их в первый полет. И создатели самолетов видели в том заботу об авиации и Центрального Комитета партии, и Политбюро, членом которого был этот замечательный большевик, соратник самого Ленина. Готовностью серийного самолета к первому полету Серго интересовался еще до окончания его постройки. И, не дожидаясь приглашения, решил по своей инициативе приехать, чтобы посмотреть на машину вне «парадной» обстановки.

Орджоникидзе дружески поздоровался с инженерами и рабочими, хлопотавшими около машины, и начал неторопливо прогуливаться вокруг самолета, чтобы не отвлекать механиков и слесарей от подготовки к старту.

Через пятнадцать минут к Орджоникидзе, запыхавшись, подбежал директор завода Сергей Петрович Горбунов, одетый в легкое пальто и кепку. А мороз на дворе был верных градусов 20–25.

Горбунов очень быстро замерз и предложил Орджоникидзе зайти в кабинет, чтобы в тепле дождаться, когда самолет будет готов к полету.

Но Орджоникидзе в ответ на просьбы отрицательно покачал головой и продолжал ходить вокруг самолета.

Надо сказать, что присутствие Орджоникидзе мгновенно подействовало на рабочих. Все стали быстрее поворачиваться, прекратились ненужные споры, и в итоге через три часа самолет уже был готов к полету. К этому времени приехал и Петляков, чтобы принять участие в первом полете.

К машине поспешили заводские испытатели. С грохотом заработали все четыре мотора, поднимая снежный вихрь, и тяжелый самолет неторопливо стал выруливать на взлетную полосу.

Орджоникидзе, окруженный большой группой рабочих и инженеров, внимательно следил за взлетающим самолетом, который с ревом пронесся по взлетной полосе, потом чуть завис над землей и, наконец, стал набирать высоту. Когда самолет успешно выполнил полет и произвел посадку, Орджоникидзе выслушал рапорт пилота, попрощался со всеми и уехал. ТБ-3 стал на серию.

Эти уникальные бомбовозы строил не только один завод № 22. Было принято решение о серийном выпуске ТБ-3 также и на заводе имени Менжинского. Для организации помощи на этот завод Туполев направил Незваля. Тот столкнулся на заводе со странной обстановкой. Прежде всего, там вообще не было серийно-конструкторского бюро, без которого сам выпуск серии бомбардировщиков был немыслим. Директором оказался человек совсем мало смыслящий в производстве, который попросту не мог организовать работу. Незваль доложил обо всем Туполеву, тот Орджоникидзе. В дело вмешались партийные органы. Старого директора заменила другим, который начал интенсивно разворачивать производство новой машины. Одновременно Незваль оказывал заводу необходимую техническую помощь. Он организовал заводское конструкторское бюро, и дело пошло на лад.

То огромное внимание, которое уделял работе АГОСа Центральный Комитет партии, было результатом понимания той роли, которую в будущей войне могут сыграть ТБ-3, тем более что обстановка в мире складывалась тревожная. На Дальнем Востоке японские милитаристы перешли в наступление. Уже давно они мечтали о захвате новых территорий на азиатском континенте. В 1905 году им удалось нанести поражение русской армии и захватить города Порт-Артур и Дальний, а также южную половину Сахалина.

Спустя пять лет японцы захватили Корею.

В гражданскую войну они попытались и Советское Приморье превратить в свою колонию. Но Красная Армия и дальневосточные партизаны быстро дали почувствовать, что времена царской России прошли навсегда. Однако самураи не успокоились. В 1931 году они оккупировали Маньчжурию, посадив там на престол марионеточного императора Пу-и. Теперь японские войска стояли вдоль всей Маньчжурской границы лицом к лицу с Особой Краснознаменной Дальневосточной Армией.

При этом следует еще вспомнить об уссурийском казачестве. Под предводительством белогвардейского атамана Семенова эти казаки с особым зверством расправлялись с восставшими рабочими и крестьянами Приморья. Они сожгли в паровозной топке народного героя Сергея Лазо.

Уссурийские казаки жили в своих станицах по другую сторону Амура. Эти станицы были основаны еще с конце прошлого — начале настоящего века, когда царское правительство объявило Маньчжурию зоной своих интересов. И с приходом японцев эти контрреволюционные силы почувствовали, что война не за горами. Японцы начали усиленно формировать из них банды и перебрасывать за кордон. Впрочем, руководитель японской разведки генерал Доихара не ограничивался семеновцами. В Харбине и в других городах Маньчжурии осело более миллиона белоэмигрантов, мечтающих о том, чтобы вернуться на родину в японском обозе.

И среди этого продажного сброда Доихара с успехом вербовал многочисленную агентуру для переброски за границу.

Вот почему с приходом японцев особенно запахло порохом. Впрочем, бандитам и диверсантам надежна противостояли советские пограничники, о доблести которых пела песню вся страна. Самая популярная песня тех времен «Катюша» — это песня о пограничнике.

Что лежало в основе стратегии японских генералов, мечтавших вновь о советском Приморье? Как ни парадоксально — безнаказанность. Дальний Восток потому и Дальний, что он далеко от Москвы. Коммуникации русских растянуты, подвоз резервов и снабжение войск затруднены. (Тогда скорый поезд из Москвы до Владивостока шел 10 суток.) Японский флот господствует на море. Следовательно, страна Восходящего Солнца даже не ощутит, что в Приморье идет война.

Эту, на первый взгляд, логичную схему, уже успешно апробированную в войне против царской России, одним махом поломал грозный шаг командования Красной Армии. Армаду из 150 ТБ-3 — первых машин, только что вышедших с заводов и поступивших на вооружение ВВС, в считанные дни перебросили на Дальний Восток.

А радиус действия советских бомбовозов был таков, что практически почти вся Япония могла быть накрыта бомбовым ковром.

И… самураи попритихли. Конечно, нарушения границы продолжались, но армия в дело не была двинута. Правда, потом все-таки пришлось скрестить оружие, но это уже спустя несколько лет, на Халхин-Голе. А за это время войска еще были усилены. Дальний Восток стал еще более неприступным. Вырос Комсомольск-на-Амуре, окреп Тихоокеанский флот.

Обычно боевые самолеты оценивают в сражениях. Но ТБ-3 на Дальнем Востоке сражаться не пришлось — они в тот момент сделали очень много, чтобы остудить воинственный пыл самураев. И в этом их историческая заслуга. И их создателей тоже.

1933 год был отмечен двумя событиями. Советское правительство установило специально отмечаемый праздник — День Воздушного Флота и наградило руководителя ГУАПа П. И. Баранова недавно учрежденным орденом Ленина.

А в конце 1933 года в Большом театре торжественно праздновалось 15-летие ЦАГИ. В этот день в «Правде» и в других центральных газетах было опубликовано постановление ЦИК о награждении работников ЦАГИ орденами. Награжден был и Александр Александрович Архангельский. Ему в числе восьми человек «за особые заслуги в деле создания многоместных самолетов и инициативу в области организации аэросанного дела в СССР» был вручен орден Ленина № 656. Орден был из платины и несколько отличался от ныне существующего.

Заседание коллектива ЦАГИ и представителей авиационной промышленности было очень представительным. Здесь впервые Архангельский вблизи увидел Сталина вместе с Ворошиловым, которые позже прошли в президиум собрания. И хотя атмосфера была очень радостной, но все цаговцы понимали: высокие награды это не только и не столько признание уже сделанного, но прежде всего знак высокого доверия в том, что в недалеком будущем АГОС создаст такие замечательные самолеты, которые смогут летать «дальше всех, выше всех, быстрее всех».

Пятая бригада

В начале тридцатых годов одной из самых популярных песен в нашей стране был марш воздушного флота.

Мы рождены, чтоб сказку сделать былью,
Преодолеть пространство и простор.
Нам разум дал стальные руки — крылья,
А вместо сердца пламенный мотор.
В этом марше звучала гордость народа, создавшего свою авиацию. Ведь именно тогда страна получила от молодой советской авиапромышленности и самолеты, и моторы. Причем предметом особой гордости стали туполевские бомбардировщики, обладавшие и большим радиусом полета, и огромной бомбовой нагрузкой.

Однако в эти годы между бомбардировочной и истребительной авиацией начинается своеобразное соревнование, подобное соревнованию «брони и снаряда» в конце XIX — начале XX века в военно-морском флоте. Тогда на броненосцах резко возрастала толща брони, защищавшей корабль, а в ответ увеличивался калибр орудий, снаряды которых могли пронизать эту броню.

С ростом радиуса действия и бомбовой нагрузки бомбардировочной авиации начался ответный рост скорости истребителей. Задача истребителя — догнать бомбардировщик и сбить его или, в крайнем случае, помешать ему прицельно бомбить противника. Более того, бомбардировщику, груженному бомбами, тяжело в буквальном смысле слова сражаться с маневренным, юрким, скоростным истребителем.

Поэтому бомбардировщику, прежде чем принять бой с истребителями, прядется избавиться от бомб — сбросить их куда попало, а значит, не выполнить поставленной задачи. А скорость истребителей росла. Если в 1930 году истребитель И-5 с двигателем мощностью 480 лошадиных сил, вооруженный 2 пулеметами, имел скорость 266 километров в час, что было на 2 километра меньше, чем у гиганта-бомбовоза ТБ-3, то спустя всего три года следующая модель истребителя конструкции Поликарпова И-15 с мотором мощностью 715 лошадиных сил уже обладала максимальной скоростью 362 километра в час. И следовательно, такой истребитель мог смело вступать в бой с бомбардировщиком.

Поэтому, когда командование ВВС дало АГОСу задание на новый фронтовой бомбардировщик, то оно заказало очень большую скорость будущего самолета — 350 километров в час.

Однако бомбардировщиков, которые могли бы летать с такой скоростью, в мире еще не было. Ведь самолеты делались из гофрированного дюраля. Гофрированная поверхность крыла вдвое больше, чем у крыла с гладкой обшивкой. А сопротивление тем больше, чем больше поверхность трения о воздух. Следовательно, надо переходить к гладкой обшивке и гладкому крылу. Но как быть с жесткостью? Как добиться, чтобы форма сечения крыла в полете не менялась, иначе говоря, чтобы оно не деформировалось?

Задача эта более чем не простая. Достаточно вспомнить, что самолетостроители даже пытались обтягивать гофрированные крылья перкалем, чтобы придать им гладкость и сохранить прочность. Но такие попытки мало что дали. Нужно было принципиально новое решение конструкции самолета. Делать новый фронтовой бомбардировщик, который получил индекс АНТ-40, Туполев поручил коллективу бригады Архангельского под своим личным руководством.

Это было смелое, но оправданное решение. К этому времени за плечами Архангельского были такие машины, как «Крылья Советов» и «Правда», и еще участие в работе над ТБ-1 и ТБ-3.

Однако те самолеты, которые он ранее создавал как ведущий конструктор, делались на базе уже существующих бомбардировщиков, и ему не приходилось ломать голову над принципиальными проблемами аэродинамики.

В поисках скорости Туполев и Архангельский решились на то, на что не решался до них никто, — делать самолет с гладкой обшивкой. Вечером, после того как Туполев впервые заговорил с ним о новом самолете, приехав домой, Архангельский уселся в кабинете и начал думать над тем, каким должен стать будущий самолет.

Он положил на стол лист бумаги и принялся писать. Это были наброски для себя. Он как бы мысленным взором, анализируя, осматривал множество самолетов, подмечал их аэродинамическое несовершенство. Взять хотя бы шасси. Эти колеса, которые безобразно торчат под брюхом самолета, съедают не один десяток километров скорости. Их надо убирать. Следует тщательно закапотировать моторы — их лобовое сопротивление также значительно уменьшится.

Теперь об обшивке. Для того, чтобы ее трение о воздух было минимальным, надо перейти к потайной клепке, чтобы головки заклепок не торчали над обшивкой. Вроде все. А бомбы? Ведь в существующих бомбардировщиках их попросту подвешивают в специальных держателях. Значит, бомбы тоже увеличивают аэродинамическое сопротивление. Что ж, бомбы спрячем в специальный бомбовый отсек, который прикроют от встречного потока воздуха створки бомболюка. Значит, все это ему придется делать, причем делать впервые. Ну что ж, сделаем.

Очевидно, в самолете придется ставить большое количество новых подкрепляющих элементов, образующих каркас, — нервюр, шпангоутов, стрингеров. И наверняка придется переходить на новый, повышенной прочности, дюраль — супердюраль. Не обойтись и без разработки новых сортаментов листов, труб и профилей с малой толщиной стенки. Короче говоря, промышленности будет много работы. Но ничего, Туполев пробьет и эти заказы.

На следующий день началось формирование пятой бригады — той, которой было поручено делать самолет.

Конструкторские бригады в АГОСе формировались по принципу специализации. Но время шло, бригады набирались опыта, и в коллективах начинала бродить мысль, оформившаяся в виде своеобразного девиза: «Бригаде — машину». Туполев поддержал это начинание и предложил Архангельскому делать новую машину именно силами одной бригады.

Разумеется, это не исключало при необходимости помощи со стороны и других бригад и, в первую очередь, самого Андрея Николаевича. Но все-таки самолет будет создавать одна бригада.

Сначала в бригаде было 100 человек, спустя несколько месяцев — 120. Бригада получилась молодежной, средний возраст конструкторов — 25–27 лет. Архангельский в свой 41 год оказался самым старшим.

Сложность и необычность задачи никого не пугали, наоборот, привлекали, и в пятую бригаду рвались все энтузиасты авиации.

Этому способствовала и та исключительно товарищеская атмосфера, которая возникла в отношениях между людьми. Вспоминая о ней, Игорь Старков спустя сорок с лишним лет сказал:

«У нас не было начальника. У нас был просто старший товарищ. Архангельский был им в силу не своего служебного положения начальника бригады, а в силу своего опыта и авторитета, как ученик Жуковского».

Необычная конструкция крыла получилась очень удачной. Хотя повозиться с ним пришлось очень много. Ведь принцип толстого крыла, примененный Петляковым на ТБ-1 и ТБ-3, здесь уже не годился. Такое толстое крыло обладало слишком большим аэродинамическим сопротивлением и потому было неприемлемо. Пришлось делать тонкое крыло. А его костяк — лонжероны — из особо прочных хромансилевых труб.

Для скорости самолета всегда было решающим выбрать оптимальное сечение крыла — «дужку». Очень большое значение имеет форма профиля, его кривизна, и как этот профиль обтекает поток воздуха. И по сей день все эти вопросы в центре внимания, когда рождается новый самолет.

Задача пятой бригады была двоякой: с одной стороны, требовалось обеспечить хорошее аэродинамическое качество крыла при повышенных скоростях. С другой — выгодно расположить в крыле конструктивные элементы, чтобы поместить в нем топливные баки необходимого объема. Туполевскую идею о расположении в крыле запасов горючего также необходимо было реализовать.

Конструкторы работали не отрываясь по 10–12 часов, исследуя различные сечения крыла, строили эпюры, сравнивали варианты. Туполев лично рассматривал профили, вносил поправки. В считанные дни опытные столяры-краснодеревщики при непосредственном участии конструкторов изготавливали модели самолетов и тут же в аэродинамической трубе ЦАГИ продували их, выбирая лучший вариант.

Интересная и интенсивная работа быстро сплотила молодой коллектив, в котором царил дух творчества и непринужденности. Огромное напряжение подчас снималось удачной шуткой или громким восклицанием вроде «Нашел!» или «Вот так!», которое вырывалось у конструктора в тот момент, когда он наконец-то находил удачное решение. Чертежники, техники и инженеры очень быстро подружились между собой. И конечно же, не обходилось без веселого подтрунивания. Многие получали прозвища. Так, например, инженера Болотова, который умел глубоко сосредоточиваться, грызя при этом карандаш, а поэтому был внешне рассеян, прозвали профессором. 19-летний Гриша Зальцман, занимавшийся облагораживанием аэродинамических форм самолета, особенно сочетанием крыла с фюзеляжем — зализом, тут же был переименован в Зализмана. Ну, а Игоря Старкова из-за маленького роста попросту называли: детский сад.

Крыло было снабжено — впервые в нашей стране — элеронами с флетнерами и посадочными щитками. Элероны необходимы для управления креном самолета в полете относительно его продольной оси. Если самолет будет разворачиваться без крена, только под действием одного руля направления, то этот маневр окажется очень медленным. Таким образом, элероны улучшают маневренность машины.

Флетнер — это автоматическое устройство, которое устанавливается на органах управления самолетом, благодаря чему уменьшается физическое усилие, прикладываемое пилотом на ручку или штурвал машины. Архангельский поставил флетнеры на элеронах. Ведь чем больше скорость самолета, тем больше усилий требуется от пилота во время маневра.

В наше время на самолетах царство автоматики. А тогда все делалось вручную. И от пилота требовалась немалая физическая сила, чтобы управлять машиной. Причем чем выше скорость, тем больше физические нагрузки у летчика. Вот поэтому-то конструкторы, впервые применив в практике авиации флетнеры, решили облегчить работу пилота.

И наконец, о щитках. Это приспособление, которое увеличивает подъемную силу крыла при посадке и одновременно увеличивает сопротивление. В результате сокращается пробег машины по аэродрому при посадке.

Когда приступили к убирающемуся шасси, то вспомнили о АНТ-21 многоместном истребителе, на котором впервые сделали убирающееся шасси. Его делала десятая бригада, из которой в пятую перешла группа конструкторов под руководством 26-летнего выпускника МГУ Георгия Болотова. Эта группа занималась прочностью и оперением.

В АГОСе уже был кое-какой опыт по созданию убирающегося шасси. Правда, этот опыт требовал критического осмысления. Дело в том, что на многоместном истребителе АНТ-21 механизм уборки шасси приводился в действие сжатым воздухом. Причем пневматика действовала так резко, что боялись, как бы убирающиеся «ноги» не повредили самолет. Поэтому на бомбардировщике решили, опять-таки впервые, использовать гидравлическую систему уборки шасси. Колесо ложилось сзади мотора, идеально вписываясь в обводы мотогондолы.

И тем не менее рождение убирающегося шасси сопровождалось бешеными спорами на тему, что будет, если вдруг гидравлика откажет и при посадке шасси не выйдут? Надо сказать, что в практике пилотирования о посадке самолета на «брюхо» никто еще ничего не знал — ведь никто и не летал на таких машинах.

И вот в спорах родилась идея. Если вдруг гидравлика откажет, то выпускать шасси можно будет при помощи небольшой лебедочки, тем более что на АНТ-25 колеса частично убирались лебедкой. Эту-то идею и заимствовали. Тогда эта лебедочка прошла в истории авиации незамеченной. А зря — именно с нее начинается решение проблемы надежности в авиации путем дублирования систем.

В современном пассажирском реактивном авиалайнере предусмотрено трехкратное резервирование всех систем. Такое же многократное резервирование применяется и в космической технике. И это закономерно. Если откажет одна система, то сработает другая. Не сработает первая и вторая, бывает и такое, — спасет положение третья.

Автоматика — вещь капризная. Ее надо дублировать. И история дублирования в авиации родилась именно в пятой бригаде ЦАГИ в 1934 году.

Впоследствии, когда первая партия новых бомбардировщиков поступила в авиацию и летчики начали осваивать новые машины, от них пришла просьба — установить сигнализатор выпуска шасси. Ведь в ВВС тогда самолет с убирающимся шасси был новинкой, и летчики порой при взлете забывали убирать шасси, что было еще полбеды, а вот при посадке, случалось, не выпускали его, что, естественно, грозило аварией. До появления этих машин посадки самолета «на брюхо» быть не могло. Поэтому Архангельский распорядился быстренько разработать требуемый прибор. Когда шасси выпускалось и становилось в замок, на панели приборов перед пилотом вспыхивали две зеленые лампочки соответственно двум стойкам шасси. С той поры на всех советских самолетах с убирающимися шасси обязательно стали устанавливаться такие сигнализаторы, которые дошли и до наших дней.

В пятой бригаде было много интересного и веселого. Например, однажды помог найти ошибку жук. В большую разграфленную «простыню» с расчетами вкралась ошибка. Где она? Чтобы найти ее, требовалось пересчитывав всю «простыню». Удрученные ребята смотрели на большой лист, разложенный на столе. В это мгновение в распахнутое окно влетел майский жук и уселся прямо на лист, закрыв одну из цифр. Жука поймали и посадили в спичечную коробку. А кто-то возьми и проверь цифру, на которую сел жук. И — о чудо! Именно здесь была ошибка. Ее тут же исправили. И стали думать, что же делать с этим способным жуком. Держать в коробке нельзя — подохнет. И вообще, это явная неблагодарность за помощь. Поэтому жука выпустили на волю. А вместо него по расчетам и графикам пускали волчок — где он остановится, там ищи ошибку. Такие веселые шутки помогали снять усталость от напряженной работы.

Раньше Архангельский, как признанный спец в АГОСе по фюзеляжам, делал их коробчатого сечения — на ТБ-1 и ТБ-3. Но здесь он решил делать обтекаемый фюзеляж овального сечения типа полумонокок.

Но и тонкое крыло и овальное сечение привели к тому, что в самолете оказалось мало свободного места. Поэтому машина была «туго набита» всевозможным оборудованием и вооружением. Позже такое решение назвали принципом плотной компоновки.

И еще одно интересное отличие: машину проектировали с таким расчетом, чтобы ее отдельные части, а то и секции, можно было строить на разных заводах, а потом привозить в одно место и собирать. И наоборот, самолет можно было разобрать на крупные секции, заколотить их в ящики, отправить по железной дороге и на месте назначения за 2–3 дня собрать самолет. Это особенно пригодилось спустя несколько лет, когда бомбардировщик сражался в небе революционной Испании. Конструкторы работали с увлечением. Пожалуй, половина из них состояла из студентов-вечерников. И если им в конце дня не надо было бежать на занятия, то все задерживались до 8–9 часов вечера.

Частенько в чертежный зал заходил Туполев и усаживался за кульман. Перед ним расстилали ватманы с вариантами решений.

— Это не годится, — говорил Туполев тоненьким голосом, отбрасывая чертеж. — И это тоже. И это. А вот это — дело. Посмотри-ка, Александр Александрович.

— Похоже, дело, — кивал Архангельский. — Надо тут несколько вариантов продумать.

— Продумай.

В этих обсуждениях принимали участие все, кто в этот момент был рядом. Всем разрешалось высказывать свое мнение и спорить даже с самим грозным Туполевым, который к тому времени был награжден почти всеми существовавшими тогда орденами и избран членом-корреспондентом Академии наук. Бывало, 18-летний чертежник скажет вполголоса:

— А надо бы это сделать так.

Туполев тут же поворачивался к нему:

— Л ну, давай сюда, ближе.

Тот протискивался сквозь окружавших Туполева тесно стоявших людей, показывал на чертеж.

— А ну повтори! Архангельский, а ведь парень дело говорит. Так и надо попробовать.

Архангельский всячески поощрял инициативу своих «ребят». Особенно он ценил удачное решение. Он тут же отмечал отличившегося. Но этого мало. Он стал также отмечать и других инженеров, если они успешно использовали разработки своих товарищей. Вот так, эффективно внедряя у себя свой же собственный передовой опыт, он даже неожиданно для себя стал добиваться удивительных результатов.

Работа подвигалась удивительно быстро. Если проектное задание на самолет было выдано в январе 1934 года, то уже в марте того же года был закончен эскизный проект. А в июле выданы рабочие чертежи. Такая удивительная производительность труда конструкторов может быть только производной их таланта и энтузиазма.

День сдачи рабочих чертежей стал праздником в пятой бригаде.

И хотя была среда — рабочий день, Архангельский распорядился именно в этот день нанять теплоход и организовать на нем банкет для конструкторов пятой бригады. С женами, холостым, а их было большинство, разрешено было пригласить с собой своих девушек.

Перед тем как приступить к изготовлению опытных образцов, сначала построили макет самолета. Когда он был готов, Туполев пригласил осмотреть его Ворошилова и Тухачевского, которые очень большое внимание уделяли авиации и особенно машинам туполевского КБ.

Туполев принял решение строить новый самолет в двух экземплярах. Один под моторы «Райт Циклон» воздушного охлаждения, другой под двигатели «Испано-Сюиза» с водяным охлаждением мощностью 830 лошадиных сил.

Первую модель самолета 7 октября 1934 года поднял в воздух с Центрального аэродрома летчик Попов. Однако после первых же полетов стало ясно, что двигатели с воздушным охлаждением обладали очень большим лобовым сопротивлением, что заметно снижало скорость. И все сосредоточили свое внимание на второй машине, которая спешно достраивалась. Спешно, потому что пятая бригада решила сделать Архангельскому самый дорогой для него подарок ко дню рождения 30 декабря — первый полет его детища.

В этот день все приехали на аэродром пораньше. Пилот Журов неторопливо влез в кабину — хотя бомбардировщик был трехместный, первые испытательные полеты совершались лишь с одним пилотом — прогрел моторы, порулил по аэродрому и только потом взлетел, не убирая шасси. Сделал два круга над аэродромом и сел. Расспрашивать пилота было рано: он еще только привыкал к этому необычному самолету. Не очень-то доверял он и убирающемуся шасси. Но главное было сделано!

Затем еще два полета с неубранными шасси. И наконец Журов, взлетев, убрал шасси — начался самый важный полет. Машина быстро достигла заданной скорости — 350 километров в час! Все радовались. Стало очевидно, что получился действительно скоростной бомбардировщик. Кстати, вскоре именно это обозначение — аббревиатура СБ — и было присвоено машине.

Но вдруг произошло неожиданное. Георгий Болотов был на аэродроме. Кроме него, конструктора пятой бригады Лебедева и Стомана — ведущего инженера по испытаниям, да мотористов, не было никого из КБ. Оно и понятно — полет как полет. Однако самолет, взлетев, набрал скорость и быстро исчез из виду. В то время на самолетах еще не ставили радиостанции, и люди на аэродроме лишь догадывались о том, что происходит в небе.

Неожиданно Болотов увидел, как самолет возвращается на аэродром и заходит на посадку. Он со всех ног кинулся к машине, едва только она остановилась. Первое, что бросилось ему в глаза, — белое как мел лицо пилота. Тот сказал, дрожащими пальцами расстегивая ремни парашюта:

— Как только достиг скорости 370 километров, машину начало трясти, словно по ней молотом стучали. Ручка из рук вырывается. Я изо всех сил взял ее на себя. Самолет пошел вверх, скорость упала. Тряска прекратилась. Я, конечно, тотчас на посадку.

Болотов бросил взгляд на крыло. Плоскость пересекла косая сетка вздутых линий. Казалось, на крыле появились шрамы.

Это был флаттер — вибрация. Конечно, по книгам и статьям в научных журналах он знал о флаттере, но видел его впервые. До этого туполевские самолеты во флаттер не попадали.

В данном случае инженер наблюдал крутильно-элеронный флаттер. Воздушный поток при скорости 370 км/час начал трепать подвижные элероны с частотой, приближающейся к собственной частоте колебаний крыла на кручение. Такое положение очень опасно, потому что вслед за этим в считанные секунды начинается резонанс колебаний крыла, и оно попросту может разрушиться. Летчик-испытатель сумел правильно отреагировать — уменьшить скорость и тем самым предотвратить усиление колебаний.

Болотов тут же позвонил Архангельскому. Через минут сорок тот вместе с Туполевым приехал на аэродром. Осмотрели машину и приказали ее пока поставить в ангар.

Весть о флаттере мгновенно разнеслась по КБ. Но уныния в пятой бригаде не было: Архангельский весьма убедительно объяснил, что коль скоро они создали на редкость скоростную машину, то нет ничего удивительного в том, что именно она встречается с неизвестными и загадочными явлениями, что, в сущности говоря, таков удел первооткрывателя. Надо лишь провести исследование. А за исследователями ходить далеко не надо — ЦАГИ рядом, а в нем М. В. Келдыш.

К Келдышу — впоследствии президенту Академии наук СССР — они и обратились за помощью.

Келдыш, «проколдовав» над флаттером около трех дней, дал рекомендации, как от него избавиться. Самым главным был совет уравновесить в весовом отношении элероны.

В считанные дни в машину ввели необходимые изменения и испытания вновь продолжили.

Провожая Журова в полет, Архангельский напутствовал:

— Если вдруг флаттер появится, то немедленно гасите скорость и идите на посадку. А если не появится, то уж вы, голубчик, постарайтесь и выжимайте из машины все, что возможно.

— Постараюсь, Александр Александрович, — улыбнулся в ответ летчик.

Уже по тому, как долго длился полет, Архангельский почувствовал, что флаттер побежден.

— Вот увидишь, Андрей Николаевич, — сказал он Туполеву, нервно ходившему по аэродрому, — все будет хорошо.

— Не скажи «гоп», пока не перескочишь, — пробурчал он, поглядывая в небо.

Но Архангельский оказался прав. Флаттер больше не появился. А скорость удалось развить прямо-таки удивительную — 400 километров в час.

— И знаете, Александр Александрович, — сказал ему Журов, когда они вместе с Туполевым шли по полю аэродрома, — теперь я уверен, что и эти 400 километров не предел.

— Да, думаю, что десяток-другой километров выжать будет можно, отозвался Туполев. — Но главное — надо сообщить сегодня же Орджоникидзе и Алкснису, что флаттер устранен и что пора готовиться к серийному производству.

Результат доклада Туполева сказался очень быстро. Еще не была полностью завершена вся программа испытаний, в конце ее СБ показал скорость 424 км/час — большую, чем у истребителей, как Орджоникидзе дал начальнику ГУАПа Михаилу Моисеевичу Кагановичу указание начать серийный выпуск новых бомбардировщиков.

Освоение новой машины поручили заводу № 22, выпускавшему ТБ-3 и уже много лет тесно связанному с туполевским ОКБ.

К этому времени оформилось создание конструкторского отдела сектора опытного самолетостроения с Туполевым во главе.

Короче говоря, пятая бригада ликовала: она сделала великолепный самолет и эта машина ставится на серийное производство. Причем очевидно, что серия будет очень большой — несколько тысяч.

Вообще, середина тридцатых годов складывалась для туполевцев весьма удачно. Был построен и опробован самолет АНТ-25-РД, которому еще предстояло прославиться рекордными перелетами Чкалова и Громова. Совершил ряд полетов гигант «Максим Горький». К сожалению, самолет погиб во время одного из демонстрационных полетов, когда пилот-лихач одного из истребителей эскорта, решив описать «мертвую петлю» вокруг крыла, врезался в самолет.

Однако сам факт постройки «Максима Горького» убедительно говорил о мощи туполевского ОКБ.

И наконец СБ. Хорошо шли дела и у старого друга Архангельского Микулина. В конце 1935 года его, после долгого ожидания, назначили главным конструктором моторостроительного завода имени Фрунзе. Там он смог, модернизировав изобретенный им мотор М-31, еще более повысить его мощность.

Как-то вечером у Архангельского собрались старые друзья: Туполев, Стечкин, Микулин и их жены. Вспоминали молодость, Жуковского. Потом незаметно перешли на сегодняшний день. Микулин начал подробно рассказывать о своем новом моторе.

— Слушай, Микулин, — улыбнулся Туполев, — ты нам все время о моторах толкуешь. А ведь главное-то самолет. А твой мотор дело второе, — Туполев подмигнул Архангельскому.

Тот улыбнулся.

Микулин «завелся с пол-оборота»:

— На моем моторе, Андрей Николаевич, не то что самолет, а ворота полетят!

Все весело расхохотались. Потом пришел артист и режиссер вахтанговского театра Рубен Симонов. Архангельский давно дружил со многими артистами этого театра, не пропускал там ни одной премьеры. А Рубена Симонова очень любил, и тот платил ему тем же.

Рубена тут же усадили на диван, дали ему в руки гитару и заставили петь.

Бывшие кружковцы — ученики Жуковского — всегда дружили между собой и собирались вместе, как только выдавался свободный вечер.

А таких вечеров в 1936 году становилось все меньше и меньше.

По предложению Серго Орджоникидзе Туполев был назначен главным инженером ГУАПа. Иначе говоря, на современном уровне этот пост эквивалентен посту первого заместителя министра авиационной промышленности.

Назначение Туполева, конечно, было не случайным. В этом человеке блестяще сочетался талант и конструктора, и организатора промышленности.

И Туполев, отчетливо представляя себе всю сложность серийного освоения самолетов своего ОКБ, пришел к выводу, что настало время формировать самостоятельные ОКБ на крупных авиазаводах на базе бригад своего конструкторского бюро. Тем более, что в качестве главного инженера ГУАПа он продолжал руководить ими. С кого начинать? Ответ на этот вопрос был совершенно очевиден — с пятой бригады. Ведь завод переключается на выпуск СБ. И дальнейшее совершенствование этого самолета надо вести уже непосредственно на заводе.

Так пятая бригада стала ОКБ на заводе.

Преобразование бригады в опытно-конструкторское бюро оказалось делом не простым. Надо было организовать ряд новых служб, включая летно-испытательную станцию, цех опытного строительства и административно-хозяйственный отдел. Бывшие звенья преобразовать в конструкторские бригады, которые могли бы вести самостоятельную работу не только у чертежной доски, но и непосредственно на производстве, на летно-доводочной базе, договариваться с заказчиком, находить компромиссы в весьма сложных ситуациях. А где взять людей?

Архангельский целиком положился на свою пятую бригаду, девизом которой стало: «Один за всех — все за одного». На практике это значило, что наиболее опытные конструкторы по совместительству стали руководителями. Дело не останавливалось ни на минуту, хотя объем работ резко возрастал.

Георгий Болотов стал часто летать на СБ. Надев парашют, он устраивался на месте штурмана, наблюдал в полете за поведением самолета. Впрочем, пользоваться парашютом он не умел, так как никогда не прыгал. Но, к счастью, это и не потребовалось. А вот ценные идеи из полетов он привозил. И вскоре стал одним из заместителей Архангельского, разумеется, без отрыва от руководства бригадами и проектно-конструкторскими работами. Было ему тогда 32 года.

Готовя серийный выпуск СБ, конструкторы Архангельского работали с не меньшим напряжением, чем над созданием машины, совсем не считаясь со временем.

Кончали работу около десяти вечера. Уходя, Архангельский просовывал голову в дверь чертежного зала и. обращаясь к конструкторам, спрашивал:

— Кого подвезти?

А так как завод находился в тогдашнем пригороде Москвы и инженерам приводилось ездить на работу издалека, желающих находилось в избытке, и «бьюик» Архангельского всегда был битком набит.

И утром, едучи на работу, Архангельский по пути подбирал конструкторов, спешащих к началу трудового дня.

Между тем на заводе уже начали собирать первую партию бомбардировщиков. Примерно в полутора километрах от цехов основного производства стояло здание экспериментальной базы ОКБ — опытный цех. В нем же размещалась и исследовательская лаборатория статических испытаний.

Как только пятая бригада перебралась на завод, ей сразу пришлось включиться в дело. Коллектив завода взял социалистические обязательства: выпустить первую партию СБ к XIX годовщине Октября. А это значило, что надо успеть собрать самолеты, облетать их и передать военным летчикам, чтобы они могли принять участие в военном параде на Красной площади 7 ноября. Ценой огромных усилий обязательства удалось выполнить. И первая эскадрилья СБ, с удивившей тысячи людей в праздничных колоннах скоростью, пронеслась над Красной площадью под крики «Ура!»

29 декабря 1936 года «за внедрение и серийное производство сложных типов самолетов, освоение новой техники и укрепление боевой мощи Красного Воздушного Флота»[20] постановлением ЦИК Союза ССР большая группа работников авиазавода была награждена орденами. Сам Архангельский удостоился ордена Красной Звезды.

Опытно-конструкторское бюро Архангельского было самостоятельной организацией, подчинявшейся непосредственно ГУАПу, конкретно Туполеву.

Дирекция же завода подчинялась Архангельскому в техническом отношении. А технология изготовления СБ была принципиально новой, и что самое главное — весьма трудоемкой по сравнению с ТБ-3, которые уже несколько лет выпускал завод № 22. Строгая аэродинамика нового самолета требовала, прежде всего, тщательного выполнения всех распоряжений конструкторов и высокого качества работ.

При освоении новых машин обычно сразу весь комплекс требований не предъявлялся — только самые главные. Постепенно, по мере совершенствования технологии, к определенному периоду завод должен был освоить их все.

Но вот тут-то и была «зарыта собака», сказывалось, что коллектив завода не осознал до конца специфику скоростного бомбардировщика. Потайную клепку завод осваивал очень трудно, во многих местах пришлось перейти на чечевичные заклепки. Хотя лонжерон СБ был собран так же из труб, как и лонжерон ТБ-3, но в толстое крыло последнего можно было влезть. В случае с СБ это исключалось. Поэтому для клепки и было сделано специальное приспособление.

Заводские рабочие и инженеры поначалу просто не понимали смысла требований конструкторов — подумаешь, не первый год клепаем самолеты, а тут Архангельский требует чуть ли не ювелирной отделки машин.

Стонали начальники цехов и мастера участков: Архангельский придумал какие-то невиданные лонжероны. Раньше на толстом крыле ТБ-3 лонжерон было делать одно удовольствие. А теперь клепать можно, только используя приспособления, которые придумали конструкторы. Но их надо еще изготовить, научить людей ими пользоваться. А время где? План жесткий, и военпреды напирают — им-то готовые машины нужны. Или еще новости: опытную машину покрасили серой краской и отполировали. А на заводе испокон веку серийные самолеты покрывали «серебрянкой». Хотя Архангельский сорвал голос, доказывая на совещаниях, что «серебрянка» это шероховатая краска и недопустима на скоростном самолете, от него отмахивались.

Капоты моторов делали небрежно, с большими щелями, а ведь все это добавочное сопротивление в полете.

Огневые точки на СБ оказались расположены очень продуманно. Спереди у штурмана прямо в центре кабины был установлен спаренный пулемет. Для того чтобы он имел нужный сектор обстрела, в остеклении кабины прорезали длинную щель. Чтобы эта щель не увеличивала лобового сопротивления самолета, пятая бригада, основательно поломав голову, придумала шторку хитроумной конструкции, которая закрывала щель вне зависимости от того, поднял ли штурман стволы пулемета вверх или опустил вниз. Так вот, эту шторку завод опять-таки не ставил на СБ. Снова щель — снова потеря скорости.

А в хвосте бомбардировщика, вместо шкворневой пулеметной установки, пулемет поставили на более тяжелом секторе и закрыли его каким-то уродливым горбом. Да еще увеличили боекомплект.

Архангельский до хрипоты ругался с главным инженером и технологами, требуя, чтобы на самолет ставили легкие трубы и профили с тонкой стенкой, ведь в противном случае самолет еще будет и перетяжелен, но его доводы отскакивали как горох от стенки.

И когда первые самолеты попали в руки заводских летчиков-испытателей, а среди них было немало известных пилотов, в том числе сам Г. Ф. Байдуков — Герой Советского Союза, тут же обнаружилось, что перетяжеленный, небрежно сделанный самолет недодает 20 километров скорости.

Неприятно, но еще кое-как терпимо в надежде, что в будущем недоделки устранят.

Но пока Архангельский воевал за качество на заводе, летчик М. Ю. Алексеев на СБ установил последовательно два рекорда: в 1936 и 1937 годах он с тонной груза поднялся на высоту 12095 и 12246 метров.

Кроме того, по указанию Туполева Архангельский на базе СБ разработал вариант пассажирского самолета АНТ-35, позже в серии названный ПС-35 (пассажирский скоростной).

Громов совершил на нем перелет Москва — Ленинград — Москва.

В газете «Известия» от 17 сентября 1936 года был опубликован следующий рапорт в:

Центральный Комитет ВКП(б),

Совет Народных Комиссаров СССР,

Наркомат тяжелой промышленности,

Наркомат Обороны,

МКиМГКВКП(б).

«Выполняя задание партии и правительства по созданию скоростных пассажирских самолетов, коллектив Центрального аэродинамического института (ЦАГИ) и завода опытных конструкций сконструировал и построил опытный образец такой машины АНТ-35.

15 сентября самолет АНТ-35, пилотируемый шеф-пилотом ЦАГИ Героем Советского Союза тов. М. М. Громовым, совершил перелет из Москвы в Ленинград и обратно в рекордно короткий срок, покрыв дистанцию в 1266 километров за 3 часа 38 минут со средней скоростью 350 километров в час. Самолет имел на борту 7 человек экипажа и пассажиров. Коллектив ЦАГИ и завода опытных конструкций обещает Вам не останавливаться на достигнутом и вести борьбу и впредь за создание самолетов еще более высокого качества, обеспечивающих мощь нашего воздушного флота и оборону нашей великой страны.

Зам. начальника ЦАГИ А. И. Некрасов.

Конструктор самолета АНТ-35 А. А. Архангельский.

Директор завода опытных конструкций А. А. Осипов.

Секретарь парткома ЦАГИ Н. В. Бабушкин.

Секретарь парткома завода опытных конструкций Н. И. Дедков».

Тем временем Архангельский начал работать над новой модификацией своей машины.

В первую очередь, надо было вернуть самолету прежнюю прочность, которую он потерял из-за возрастания веса. Для решения этой задачи его конструкторы упрочнили ряд узлов креплений труб лонжеронов вблизи разъема консолей крыльев и одновременно использовали те резервы прочности элементов конструкции, которые им удалось выявить в ходе испытаний и уточненных расчетов на прочность.

Необходимо было также увеличить и скорость — прежде всего, за счет снижения аэродинамического сопротивления. Как выяснилось, львиная доля потерь на сопротивлении ложилась на лобовые радиаторы системы водяного охлаждения двигателей.

Поэтому конструкторы перешли от лобовых радиаторов с нерегулируемым по скорости полета выходом воздуха к подвесным радиаторам с регулируемым выходом, причем тут же улучшили каналы подхода охлаждающего воздуха к радиаторам. Это дало значительный эффект. Вновь покрасили обшивку краской и отполировали поверхность.

И наконец, Архангельский установил на этой машине недавно освоенные авиапромышленностью новые моторы М-103 мощностью в 960 лошадиных сил конструкции В. Я. Климова.

В результате на опытном самолете была получена рекордная скорость 450 км/час.

Самолет, естественно, строился не на заводе, а в опытном цехе. В эту работу включился и Шура Кобзарев, который к тому времени в туполевском ОКБ занимался строительством опытных самолетов и даже вертолетов. Обилие машин самых различных типов привело к тому, что М. М. Каганович, бывший начальником ГУАПа, приезжая к нему, говорил:

— Ну, показывай свой «Мюр и Мюрелиз» [21].

Естественно, что такого опытного и энергичного инженера, как Кобзарев, Архангельский постарался сманить к себе в качестве начальника опытного цеха.

Теперь предстояло начать внедрение новой модификации на заводе. Однако сама по себе замена винтомоторной группы дела не решала. Ведь чем больше скорость самолета, тем сильнее сопротивление. Причем все те нарушения технологии, о которых неоднократно упоминал Архангельский, выходили боком. Низкое качество изготовления самолета теперь уже крало у него добрых 30 километров, а это уже было недопустимым.

Кое-кто, не разобравшись, начал поговаривать, что недодача скорости — результат… вредительства.

Обстановка вокруг Архангельского складывалась напряженной. Тем более, что кое-кто хотел попросту свалить на Архангельского и свои грехи, и свою небрежность.

Это было сложное время 1937–1938 годов, когда необоснованным репрессиям подвергся ряд ответственных работников, в том числе и в авиации.

Архангельский страшно нервничал, часами ходил по кабинету, беспрерывно прикуривая новую папиросу от окурка. И лишь только в своем коллективе, который встал горой на защиту своего главного конструктора, чувствовал он опору.

Осенью 1938 года большую группу работников завода — инженеров, мастеров, рабочих, летчиков-испытателей и конструкторов ОКБ во главе с Архангельским вызвали в Центральный Комитет.

В небольшом зале собралось около ста человек. За столом президиума сидели Молотов, Ворошилов, М. М. Каганович, ставший тогда наркомом оборонной промышленности, несколько командиров ВВС в синей форме с «птичкой» на рукаве.

Позади президиума за отдельным столиком сидел молодой конструктор А. С. Яковлев, уже заявивший о себе своими скоростными самолетами.

Вместе со всеми членами президиума в зал вошел Сталин в неизменном кителе защитного цвета и высоких сапогах. Однако он за стол садиться не стал, а неторопливо прогуливался позади президиума, попыхивая трубкой.

Председательствовал нарком М. М. Каганович. Выступавшие говорили прямо с места и коротко — 5–7 минут.

Первым поднялся один из заводских летчиков-испытателей. Он начал энергично громить новую машину. При этом весьма прозрачно намекал, что Архангельский умышленно сконструировал такой самолет, который завод не в состоянии освоить. Это выступление задало тон совещанию. Другие прямо говорили, что Архангельский проводит вредительскую техническую политику.

Атмосфера в зале становилась все напряженней. Ее попытался разрядить М. М. Каганович, который сказал, что если Архангельский действительно был бы вредителем, то зачем он создал пусть единственный, но все-таки реальный образец уникального бомбардировщика.

— А впрочем, — закончил нарком, — послушаем, что скажет сам Архангельский.

Архангельский, страшно волнуясь, встал.

— Товарищи, — его голос дрожал, — делайте со мной что хотите, но я не вредитель!

В это мгновение Сталин, продолжавший прогуливаться за президиумом, остановился и повернулся лицом к залу.

— Товарищ Архангельский, — медленно сказал он, — мы здесь, в ЦК, вовсе не считаем вас вредителем.

В зале наступила тишина.

— А поэтому, — продолжал Сталин, — успокойтесь и говорите по существу. Почему серийные самолеты недодают скорости?

— Потому, товарищ Сталин, что на заводе не прислушиваются к моим требованиям, — ответил Архангельский, одновременно прикидывая в уме, следует ли перечислять сейчас Сталину и потайную клетку, и капоты моторов, и огневые точки.

— А вы могли бы взять из сборочного цеха готовый самолет и довести его до требуемой скорости?

— Да, товарищ Сталин.

— Сколько времени вам для этого надо?

— Две недели, товарищ Сталин.

— Две недели, — Сталин неторопливо затянулся трубкой и выпустил длинную струю голубого дыма. — Хорошо, мы дадим вам три недели.

Затем Сталин обратился к главному инженеру завода Тарасевичу.

— Товарищ Тарасевич, почему все-таки вы не выполняете требований конструкторов, вам что, безразлично, какие самолеты вы выпускаете? Почему не вникаете в детали?

— Товарищ Сталин, — растерянно поднялся Тарасевич, — мне трудно вникать в эти детали. Я ведь по образованию паровозник.

Услышав ответ Тарасевича, Сталин подошел к наркому и что-то сказал ему вполголоса. Тот кивнул и встал.

— Ну что ж, товарищи. Все ясно. Ждем три недели. Заседание окончено. Все свободны.

Прямо из ЦК Архангельский поехал к себе в ОКБ. Собрал конструкторов, рассказал им о разговоре со Сталиным. Решено было немедленно приступить к работе. В опытный цех затащили готовый СБ. И тут же закипела работа.

Георгий Болотов своими руками лепил макет новых капотов. Прямо у самолета Архангельский решал все вопросы. Облагораживали машину, где только можно. Двигатель был тщательно закапотирован. У носового стрелка поставили шторку для пулеметов. Переделали блистер хвостового стрелка — теперь он плавно возвышался, уменьшая аэродинамическое сопротивление. Тщательно проверили клепку. Ровно две недели ни Архангельский, ни его конструкторы, ни Кобзарев не покидали опытного цеха, пока не закончили работу.

Наконец машину вывели из цеха. Первый полет. Архангельский попросил заводского летчика-испытателя Юнгмейстера сразу же попробовать скорость. Тот кивнул, влез в самолет, запустил двигатели, и машина рванулась вперед. Когда самолет сел, то Архангельский сквозь фонарь увидел улыбающееся лицо Юнгмейстера и кулак с отжатым большим пальцем. Архангельский тут же позвонил наркому, доложил об окончании работ и просил провести официальные испытания.

— Очень хорошо, — услышал он хрипловатый голос М. М. Кагановича. Без меня не начинайте полетов. Сейчас приеду.

В присутствии наркома было произведено два полета. В обоих самолет развивал скорость 450 километров в час.

Нарком пожал руку Архангельскому, поблагодарил остальных и вдруг увидел Кобзарева.

— А, вот где ты спрятался! — сказал он. — Ну ничего, я не дам тебе здесь сидеть.

— Михаил Моисеевич, — выступил вперед Архангельский. — Я прошу Кобзарева у меня не отнимать. Он мне позарез нужен.

— Тебе или СБ?

— СБ, конечно.

— У тебя возьму — к СБ приставлю, — засмеялся нарком, садясь в автомобиль. Смысл этой шутки стал понятен позже, когда Кобзарева отправили на полтора месяца в командировку в Германию. А потом назначили главным инженером завода № 22.

Тем временем испытания самолета продолжались. Он показал превосходные характеристики. Когда испытания были закончены, все материалы Архангельский сам отвез в наркомат и, вернувшись домой, наскоро поужинал и лег спать. Глубокой ночью тишину его квартиры разорвала тревожная трель телефонного звонка. Первой проснулась Наталья Дмитриевна и, набросив халат, поспешила к аппарату.

— Квартира конструктора Архангельского? — спросил низкий голос.

— Да.

— Александра Александровича?

— Да.

— Где он?

— Спит.

— Разбудите.

Но Архангельский, услышавший разговор, стоял уже рядом.

— Архангельский у телефона, — сказал он, — с кем я говорю?

— С вами говорят из секретариата товарища Сталина. Позвоните ему немедленно. — Голос продиктовал номер.

Архангельский взглянул на часы: было 2 часа. Он назвал телефонистке номер и услышал сначала гудок, а потом голос Сталина.

— Товарищ Сталин, говорит Архангельский. Мне сказали, чтобы я вам позвонил.

— Здравствуйте, товарищ Архангельский, — услышал он глуховатый голос Сталина. — Я хочу вас поблагодарить за то, что вы выполнили свое обещание по СБ.

— Это вам спасибо за внимание, товарищ Сталин.

— Скажите, у вас хорошая квартира, вы ни в чем не нуждаетесь?

— Спасибо, товарищ Сталин, у меня отдельная квартира, я ни в чем не нуждаюсь.

— Так, а автомобиль у вас есть?

— Есть, старенький «бьюик».

— До свидания, отдыхайте. Желаю вам здоровья и успехов в работе.

— Спасибо, товарищ Сталин. До свидания.

А наутро в «Правде» от 29 октября 1938 года сообщалось, что Совнарком премировал авиаконструктора Архангельского А. А. премией в сто тысяч рублей и автомашиной ЗИС. Архангельский, отбросив газету, вскочил и начал одеваться. Скорее на завод.

День на заводе начался с митинга в сборочном цехе, а закончился вечером большим банкетом во Дворце культуры имени Горбунова.

Много тостов было произнесено тогда за здоровье героя дня и многие люди считали за честь чокнуться со знаменитым авиаконструктором.

Легенда о первой «Катюше»

До Великой Отечественной войны самолет СБ был выпущен самой большой серией — 6656 машин. Их появление в частях ВВС произвело фурор. Известный летчик Герой Советского Союза генерал Алексей Сергеевич Благовещенский в молодости командовал истребительной частью на Дальнем Востоке. О своей первой встрече с СБ он вспоминал:

— На учениях всех предупредили, что против нас будут действовать бомбардировщики. Ну, я поднял свои истребители на перехват. Летим. Видим эскадрилью «противника». Решаю атаковать. Иду на них, а они — от меня. Ничего не понимаю: догнать их не могу. Мотор на форсаже ревет, как бешеный, а они летят. Первый раз вижу, чтобы бомбардировщики летели быстрее истребителей. И даже досадно. Я тогда летал дай бог всякому, в эскадрильи у меня асы были — а догнать их не смогли. Потом уже, после учений, я узнал, что это наши новые секретные скоростные бомбардировщики.

Очень скоро СБ приняли крещение боем в небе революционной Испании.

18 июня 1936 года радиостанция Сеуты передала кодовый сигнал «Над всей Испанией чистое небо». По этому сигналу контрреволюционные генералы под руководством генерала Франко подняли мятеж против Испанской республики.

Тотчас же на помощь Франко пришли Муссолини и Гитлер. Итальянские дивизии спешно грузились на суда. Вместе с ними отправляли и самолеты с пилотами.

Гитлер распорядился немедленно перебросить в Испанию авиалегион «Кондор», укомплектованный лучшими летчиками-добровольцами люфтваффе. Геринг позаботился, чтобы на вооружение легиона были поставлены новейшие самолеты, которые начали сходить с конвейеров авиазаводов Германии.

Если учесть, что собственный военно-воздушный флот Испании был очень слаб, а к тому же значительная часть реакционно настроенных летчиков сразу же перелетела к франкистам, то положение молодой Испанской республики сложилось драматично. Она была практически беззащитна с воздуха, а это приводило к огромным потерям среди мирного населения. В таких условиях правительство Испанской республики приняло две меры. Во-первых, оно обратилось за помощью ко всем странам, согласным ее оказать. Во-вторых, попыталось закупить самолеты, где только можно.

Но правительства Антанты практически ничего не сделали для оказания помощи, играя на руку Гитлеру и Муссолини. Удалось лишь закупить очень небольшое число самолетов во Франции и США. И только советский народ в этих трагических условиях протянул народу революционной Испании руку братской интернациональной помощи.

За 8 месяцев, начиная с сентября 1936 года, в Испанию была доставлена группа СБ, которые приняли участие в боях, а многие летчики, сражавшиеся на них, были вскоре удостоены высоких правительственных наград. Среди них были прославленные Герои Советского Союза В. Хользунов и Э. Шахт. Вернувшись на Родину, они с гордостью рассказывали, как при необходимости давали газ и уходили от истребителей противника, пытавшихся перехватить их. Кстати, один из самых больших фашистских крейсеров был потоплен бомбой, метко брошенной с СБ.

Появление СБ в испанском небе и их удивительные качества бомбардировщик летал быстрее итальянского истребителя «Фиат СК-32», а на высотах в 5 километров и немецкого «Мессершмитта-109» — сбили с толку франкистов.[22]

Дело в том, что в 1936 году в США начали выпуск бомбардировщиков «Мартин-139» — внешне похожих на СБ. У американских машин также было тонкое крыло, гладкая обшивка и убирающееся шасси. Однако выпустили американцы очень небольшое число таких самолетов — несколько десятков. И франкисты, и итальянцы, и немцы первое время принимали СБ за «Мартин-139». А франкистская разведка ломала голову: если это американские машины, то откуда их так много.

Создание СБ еще в пятой бригаде было окружено покровом тайны. Даже не все конструкторы знали полностью характеристику будущей машины. А те, кто ее знал, как, например, в группе общих видов, обсуждали ее чуть ли не шепотом. Такова была инструкция. Так что даже когда СБ начал поступать на вооружение советских ВВС, и то далеко не все знали об этой машине. Меры секретности себя полностью оправдали, хотя многие зарубежные разведки ничего бы не пожалели, чтобы получить сведения об этой машине.

Лишь когда 28 октября 1936 года франкистам удалось сбить первый СБ, они с изумлением увидели, что это не американский, а советский самолет.

Простые люди Испании с уважением относились к советскому бомбардировщику. Испанские республиканцы ласково прозвали его «Катюша».

В годы Великой Отечественной войны советский парод так стал называть реактивные минометы. Но все-таки первой «Катюшей» был СБ.

СБ очень быстро заслужил авторитет среди авиаторов революционной Испании. Исключительно высокие летно-технические данные СБ, которые самолет показал в сражениях в Испании, создали в считанные дни ему мировую известность. Поэтому, когда правительство Чехословакии решило модернизировать свои военно-воздушные силы, оно обратилось к Советскому Союзу с просьбой о приобретении партии этих самолетов и лицензии на их серийный выпуск. В ответ оно предлагало лицензию на производство в СССР горных пушек С-5-Шкода.[23]

Первоначально в Чехословакию был поставлен один самолет без моторов. Чехи сами поставили на него французские двигатели Испано-Сюиза.

СБ в Чехословакии назывались В-71. Затем в Москву на завод были присланы двигатели Испано-Сюиза, и бомбардировщики своим ходом перелетели в Прагу.

В 1937 году СБ в Чехословакии начали строить сразу три фирмы. 40 машин построила «Летов», 50 — «Аэро» и 70 — «Авиа». В 1938 году две последние фирмы построили еще 110 самолетов.

После Мюнхенского сговора и последующей гитлеровской оккупации Чехословакии немцы передали 42 машины болгарским ВВС под названием Авиа-Катюша М-8. А остальные использовали в качестве учебных самолетов и буксировщиков мишеней. Однако одному самолету выпала славная судьба. Экипажу этого СБ, состоящему из патриотов, удалось взлететь, уйти от преследования истребителей, перелететь Болгарию и добраться до Турции. Из Турции СБ, облетев вокруг Европы, смог добраться до Англии, где экипаж присоединился к свободным чешским ВВС.

В 1937 году, когда японские захватчики вторглись в Китай, по просьбе китайского правительства для обороны страны было поставлено большое число СБ.

Дело было в том, что китайская авиация, насчитывавшая к началу боевых действий 520 самолетов, в основном разнотипных и устарелых, вскоре оказалась в тяжелейшем положении. На вооружении китайских ВВС были английские тихоходные истребители «Гладиатор», которые с трудом могли выжать 200 километров в час. Не лучше «Гладиаторов» были и «Фиаты», «Кампрони», «Боинги». К тому же к ним то и дело не хватало запасных частей.

Им противостояли японские ВВС, укомплектованные бомбардировщиками ТБ-86, развивавшими скорость 230 километров в час, и истребители И-85 и И-86, летавшие со скоростью 350 и 380 километров в час.

Китайской стороне не хватало также и собственных летчиков. Поэтому в китайской авиации воевала большая группа пилотов-наемников, в основном американцев, получавших очень большое жалованье.

И в считанные месяцы войны почти весь самолетный парк Китая был выведен из строя. А китайские города подвергались ожесточенным бомбардировкам, что приводило к огромным жертвам среди мирного населения.

Откликнувшись на призыв китайского народа, Советское правительство направило в Китай и советских летчиков и самолеты. Только за первый год войны Китаю было передано 885 боевых машин.

Первые 2 °CБ перелетели в Китай еще в 1937 году, а несколько позже — еще один отряд в составе 31 СБ под командованием известного летчика Ф. П. Полынина. Появление СБ буквально произвело фурор в военном небе Китая. Ведь японские истребители даже не могли угнаться за советскими скоростными бомбардировщиками. Скорость СБ в сочетании с мужеством и летным мастерством советских экипажей позволили проводить эффективные бомбежки скопления японских войск. Но в первую очередь СБ наносили удары по аэродромам, стремясь вывести из строя максимум вражеских самолетов. Это им удалось настолько, что к началу 1938 года уже японские ВВС переживали кризис. Японцы стали ощущать нехватку самолетов и решили их срочно закупить за границей.

Однако транспорт с разобранными самолетами на борту не решался заходить в Шанхай, который подвергался ожесточенным бомбежкам СБ. Было решено направить суда на Формозу (Тайвань), где ящики с самолетами сгружали, перевозили на аэродром, там самолеты собирали, облетывали, укомплектовывали экипажем и затем направляли по воздуху в Китай на фронт, на Шанхайский аэродром. Вот почему советские летчики предложили произвести дерзкий налет на аэродром Формозы на пределе дальности полета СБ. Удар было решено приурочить к годовщине РККА, 23 февраля 1938 года. Рано утром 28 скоростных бомбардировщиков под командованием Полынина поднялись в воздух с аэродрома Ханькоу. СБ неожиданно появились над Формозой, сбросили на аэродром 280 бомб, сожгли 40 уже собранных самолетов, стоявших на летном поле, разбили контейнеры с самолетами, ожидавшими сборки, разрушили ангары и подожгли склад с горючим.

Проведя 7 часов в воздухе и не потеряв ни одного самолета, группа вернулась в Ханькоу.

Апофеозом успехов СБ в небе Китая стал первый полет СБ над Японией. Обученные советскими инструкторами, летчики-китайцы в ночь на 20 мая 1938 года пролетели над японскими островами и сбросили миллион листовок.

В память о героических делах советских летчиков в городе Ухань был сооружен обелиск, на котором высечена надпись: «Память о советских летчиках вечно будет жить в сердцах китайского народа. Пусть этот благодатный дух пролетарского интернационализма, присущий рабочему классу, всегда развивает и укрепляет братскую нерушимую дружбу китайского и советского народов».

Скоростные бомбардировщики успешно сражались на Халхин-Голе и во время войны с Финляндией. В первые годы Великой Отечественной войны СБ также широко применялись в боевых действиях. К сожалению, значительная часть этих самолетов была сосредоточена на приграничных аэродромах, и они были выведены из строя из-за внезапного нападения фашистской Германии.

Тем не менее СБ продолжали воевать более года. Так, по свидетельству командующего 6-й воздушной армией Ф. П. Полынина, «к 10 июля 1942 года 6-я воздушная армия имела 74 бомбардировщика Пе-2, СБ и других типов».[24]

Статья из широко известного американского авиационного журнала «Флаинг Ревью Интернейшнл», посвященная истории СБ, заканчивается следующими словами: «В Советском Союзе было построено 6656 СБ и их модификаций. Стало ясно, что Советский Союз способен конструировать и внедрять в широкое производство военные самолеты, полностью удовлетворяющие техническим стандартам, и более передовые, чем в западных странах. Стал ясным и тот факт, что Андрей Туполев и Александр Архангельский оказались носителями более передовой технической мысли, чем их соперники на Западе, и что русские не являются, как многие из нас думают, приверженцами старых, архаичных чудовищ с гофрированной обшивкой, ранее жужжавших над Москвой».

На базе СБ был также начат серийный выпуск и пассажирских самолетов. В 1938 году состоялся первый полет этой серийной машины ПС-35.

Кроме того, конструкторы завершили большую работу по повышению высотности СБ. На его моторах установили турбонасосный агрегат, приводившийся в действие выхлопными газами двигателей, который был создан в ЦИАМе — Центральном научно-исследовательском институте авиационного моторостроения. В итоге самолет стал забираться на 8 километров.

Архангельский вообще внимательно следил за новинками техники и стремился их использовать. Так, в 1937 году, когда появились первые реактивные снаряды — РС, прозванные в годы войны «Катюшами», Архангельский тотчас же начал работу по подвеске эресов под крылом своего самолета. Тогда же зимой конструкторы прорабатывали оригинальную идею воздушного паравана. Против бомбардировщиков стали применять аэростаты воздушного заграждения. Эти аэростаты поднимались в небо на высоту около километра, привязанные к земле стальным тросом. Сотни таких аэростатов своими тросами мешали бомбардировщикам противника бомбить с малых высот. В противном случае самолет рисковал задеть крылом трос аэростата и погибнуть — такие случаи бывали.

Назначение же пикировщика как раз и заключается в том, чтобы бомбить с небольшой высоты. Но тогда он может врезаться в трос. Как бороться с аэростатами воздушного заграждения? Издавна в военно-морском флоте тральщики для борьбы с минными заграждениями применяли параваны. Это устройство, состоящее из поплавка и троса с резаком, который подсекает трос, идущий от якоря к мине и удерживающий мину под водой. В результате мина всплывает на поверхность, и ее расстреливают.

Идея же воздушного паравана заключалась в том, что на концах крыльев самолета устанавливались торчащие далеко вперед штанги. И еще одна штанга торчала из носа. Через концы трех штанг и протягивали параван. При встрече с тросом аэростата воздушного заграждения параван перерезал его, предохраняя самолет.

…После того памятного ночного звонка Сталина положение на заводе резко изменилось. Наращивали темп выпуска самолетов, пока их суточное производство не довели до 13 машин.

А Архангельского почти каждую неделю стали приглашать на различные совещания в ЦК к Сталину по вопросам авиации.

Если вызов следовал днем, то обычно он ехал на Старую площадь. Если вечером, то в Кремль. Обычно Сталина интересовала точка зрения Архангельского на какой-нибудь самолет. Или отечественный, или зарубежный. Иногда Сталин хотел разобраться в каком-нибудь спорном деле, когда сталкивались концепции военных и конструкторов. И спрашивал его мнение. А такие проблемы часто возникали, в том числе и с СБ. Как-то ему сообщили, что некоторые командиры ВВС предложили накрапить на гладком крыле вдоль фюзеляжа дорожку. Такую удивительную идею они мотивировали тем, что по тревоге экипаж в считанные минуты должен занять свои места в бомбардировщике. А летчики, которые влезали в кабину самолета по гладкому крылу, скользили по нему и часто срывались на землю. Вспоминали, насколько удобнее было гофрированное крыло ТБ-3.

Когда Архангельский узнал об этом, он с недоумением пожал плечами. Стык крыла с фюзеляжем был одним из наиболее важных в аэродинамическом отношении мест в машине, чтобы создать в этом месте минимальное сопротивление. И делать дорожку из крапа на крыле было прямо-таки нелепостью. Что же касается того, чтобы сапоги летчиков не скользили по гладкой обшивке крыла, достаточно набросить на него съемный брезентовый мат. Это и дешевле и проще, чем уродовать машину.

Было очевидно: безоговорочно принимать все требования летчиков явно не имело смысла. Но прежде чем высказать свою точку зрения Сталину, Архангельский самым тщательным образом взвешивал аргументы и контраргументы.

В это же время из Испании начали возвращаться летчики, получившие богатый боевой опыт. В Центральном Комитете проводились совещания, на которых они выступали. На эти совещания неизменно приглашали Архангельского.

Именно непосредственно от «испанцев» он узнал, что немцы начали в конечной фазе войны применять более совершенные самолеты. И следовательно, советским авиаконструкторам надлежит принять вызов Германии и как можно скорее обновить парк самолетов ВВС создав новые боевые машины. Это вытекало из самой атмосферы совещаний в ЦК и встреч со Сталиным. Если в начале войны немцы применяли истребитель «Мессершмитт-109В» с мотором мощностью в 610 лошадиных сил, который позволял развивать скорость 470 километров в час, что было близко к скорости СБ, то в 1939 году они широко развернули выпуск новой модели «Мессершмитта-109Е». На нем был установлен мощный 1100-сильный двигатель, и теперь его скорость возросла до 570 км/час. А это значило, что против этих самолетов СБ уже нельзя было применять без прикрытия истребителей. Вот почему в одной из очередных встреч со Сталиным Архангельский услышал от него, что надо проектировать новую машину, которая могла бы развивать скорость 500 километров в час.

— Пятьсот километров, товарищ Сталин? — удивленно переспросил Архангельский.

— Да, пятьсот. А скоро, наверно, и шестьсот будет мало. У немцев появились истребители, которые летают куда быстрее пятисот километров. Спрашивается, как тихоходный фронтовой бомбардировщик сможет уйти от них? Стало быть, надо думать о новом более скоростном самолете.

11 февраля 1939 года в газетах был опубликован Указ о награждении большой группы работников завода № 22 за освоение новой модели СБ. Сам Архангельский был удостоен ордена Трудового Красного Знамени. Эту была уже третья награда после орденов Ленина и Красной Звезды.

Все ОКБ было воодушевлено высокой наградой главного конструктора и готово начать проектировать новую машину.

Думая о предстоящих задачах, Архангельский отчетливо понимал, что новый самолет безболезненно и быстро удастся внедрить на заводе только в том случае, если он будет максимально унифицирован с СБ. Тогда технологам придется делать минимум новых приспособлений, а рабочие, накопившие опыт по постройке СБ, смогут тут же использовать его на новой машине.

Но, с другой стороны, надо думать и о принципиально новом перспективном самолете, который смог бы развивать скорость 550–570 км/час. Столько, сколько дают последние немецкие «Мессершмитты-109Е». Иначе говоря, попытаться вернуться к положению 1936 года, когда СБ обгонял истребители.

Поэтому Архангельский решил одновременно с новой машиной, которую назвали Ар-2, начать проектировать и перспективный бомбардировщик под кодовым индексом «Б». Кстати, название Ар-2 объясняется очень просто. Первые буквы — начало фамилии главного конструктора, а цифра 2 означала, что это первая модель. Может возникнуть вопрос, почему первая модель обозначалась цифрой 2? Дело в том, что с начала 30-х годов в авиации было принято обозначать истребители и разведчики нечетной цифрой, например, МиГ-1, следующая модель была МиГ-3 и так далее.

Бомбардировщики, штурмовики, а впоследствии и пассажирские самолеты обозначаются четными цифрами. Так, Ту-104, -114, -144, -154, Ил-18, -76 и т. д. Так что Ар-2 была первой моделью, к разработке которой приступило ОКБ. А параллельно начали прикидывать на бумаге и «Б».

Как делать Ар-2? Видимо, улучшая СБ. Вновь и вновь Архангельский критически просматривал весь скоростной бомбардировщик. Это было нелегко: он и сам знал лучше, чем кто-либо, что самолет получился совершенный. А теперь надо найти у него слабое место.

Итак, моторы. Как их красиво не капотируй — Архангельский вспомнил те две бессонные недели, когда они дни и ночи напролет облагораживали СБ, делали новые капоты, — но от законов физики не уйдешь. Моторы с водяным охлаждением. С воздушным охлаждением не пойдет: уж очень велико их лобовое сопротивление. А вот главная головоломка тех конструкторов, которые применяют двигатели с водяным охлаждением: куда запихнуть радиаторы? Ведь их назначение охлаждать воду в водяной рубашке мотора. Если этого не произойдет — двигатель перегреется, и тогда — катастрофа. Охлаждает радиаторы встречный поток воздуха.

Получается так: выставил радиатор наружу — он хорошо охлаждается, но зато из-за него теряются десятки километров скорости. Спрятал скорость есть, но нет охлаждения. Прямо какой-то заколдованный круг. А что, если его поставить в носок крыла? Сделать в крыле специальное отверстие и там поставить радиатор? Поток воздуха будет обдувать и охлаждать в нем воду. А, пожалуй, это идея! Надо будет проработать ее с ребятами.

Но мало найти, куда поставить радиатор, надо его еще и заказать. А радиатор-то получился «хитрым»: он состоял из двух коллекторов, связанных между собой несколькими рядами горизонтально поставленных алюминиевых трубок эллиптического сечения. Эллиптического — чтобы их лучше обтекал воздух. И наконец, радиаторы должны иметь регулируемый выход воздуха на верхнюю поверхность крыла.

Теперь о боезапасе. На Ар-2, так же, как и СБ, должны быть три огневые точки. Спаренный пулемет спереди, у штурмана, и два у хвостового стрелка. Один для того, чтобы он мог вести обстрел из турели. А другой внизу, в хвосте, из которого надо стрелять лежа, чтобы не дать зайти снизу в хвост истребителю противника.

Так вот, представители ВВС требуют, чтобы боезапас у пулемета был еще увеличен. А это дополнительный вес. Кроме того, уже заодно и хвостовое колесо надо сделать убирающимся — чтобы до предела сократить аэродинамические потери.

На Ар-2 надо поставить самую последнюю модернизированную модель двигателя М-103 мощностью 1050 лошадиных сил с нагнетателем конструкции ЦИАМ. Но самое главное, кроме уменьшения сопротивления за счет установки радиаторов в крыле, необходимо резко облагородить аэродинамику самолета, уменьшить размах крыла и оперения. При этом возрастет нагрузка на квадратный метр площади крыла.

Необходимо будет изменить форму носа фюзеляжа — из сферической сделать его острым, обтекаемым.

Но раз скорость машины возрастет, то увеличится и пробег после посадки. А чтобы погасить посадочную скорость, надо увеличить щитки-закрылки.

И конечно, позаботиться об увеличении прочности машины.

Архангельский тут же приступил к работе. Больше всего хлопот было с радиаторами, так как помещать их в носок крыла советским конструкторам пришлось впервые. И сразу возник вопрос: кто будет делать такие радиаторы? Остановились на Ленинградском Кировском заводе.

В ОКБ с Кировского завода приехало несколько инженеров, чтобы согласовать необычный заказ. Необычный потому, что тоннельных радиаторов завод еще не делал. Да и трубки в радиаторе должны были быть не круглыми, а эллиптического сечения.

Среди приехавших ленинградцев был молодой невысокий щуплый человек с немножко смешной фамилией Люлька, которую он произносил с ударением на последнем слоге.

Вскоре он снова приехал. И вот тут-то оказалось, что он изобрел реактивный двигатель и предлагает его испытать на Ар-2.

Архангельский заинтересовался изобретением, тем более что его друг Борис Стечкин еще в 1929 году опубликовал расчет реактивного двигателя. Архип Михайлович Люлька показал конструкторам чертежи двигателя и расчеты. Архангельский прикинул: пожалуй, реактивные двигатели попробовать поставить можно. Ну а что из этого получится увидим.

— Когда мы получим ваш двигатель, Архип Михайлович? — спросил Болотов.

— В этом году мы начинаем его строить.

— А когда кончите?

Люлька пожал плечами: трудностей много. Главное, на заводе не очень-то верят в реактивный двигатель и мало помогают.

— А зря не верят, — Архангельский прошелся по кабинету. — Ваш двигатель — первая ласточка.

Несколько позже Архангельский выступил в Центральном научно-исследовательском институте авиационного моторостроения с докладом о перспективах применения реактивных двигателей в авиации.

Но его ОКБ так и не дождалось двигателя Люлька: началась война. И лишь в 1947 году Люлька, впоследствии генеральный конструктор, академик и Герой Социалистического Труда, построил первый отечественный реактивный двигатель.

А пока надо было срочно ставить на Ар-2 обычные поршневые моторы.

Первый образец Ар-2 выпустили к осени 1939 года. Когда самолет готовили к полету, вдруг испугались, что недостаточно уравновешены элероны. Как бы не было флаттера. А отменять полет никто не хотел. Слишком уж велико было нетерпение. Тогда решили: чтобы не снимать носки элерона, просверлить несколько небольших отверстий в них и через трубку, проходящую в носках элеронов, залить сплав Вуда — металл, который плавился всего при температуре 60 градусов по Цельсию. Кстати, когда Вуд открыл этот сплав, он проделал шутку: пригласил к себе физиков пить чай, а ложечки сделал из сплава. Каково же было удивление присутствующих, когда на их глазах ложки стали таять прямо в чашках.

Так вот, этот сплав Вуда быстренько залили, уравновесили элероны, и летчик Михаил Алексеевич Липкин первым поднял Ар-2 в небо.

В этом полете ему удалось развить скорость 500 километров в час. Снова ОКБ построило превосходную машину. Но, прежде чем передавать ее в серию, требовалось всесторонне испытать ее. Испытания и совершенствование самолета продолжалось до конца 1940 года.

А первого сентября 1939 года началась вторая мировая война.

Однако в то время ее огонь еще не опалил советскую землю. Благодаря мудрой политике партии и правительства, с Германией был заключен пакт о ненападении. В результате наша страна получала возможность в условиях мирного времени совершенствовать вооружение Красной Армии и, прежде всего, авиацию. Несколько позже удалось закупить в Германии образцы авиационной техники — в том числе Ю-87, которому немцы придавали большое значение. В своих мемуарах А. С. Яковлев пишет: «Самолета взаимодействия с сухопутными войсками, подобного немецкому пикирующему бомбардировщику «Юнкерс-87», в воздушном флоте СССР практически вовсе не было».[25]

Наличие в гитлеровском люфтваффе очень большого числа пикировщиков объяснялось тактикой массированного танкового удара, на котором, в сущности, базировалась фашистская военная доктрина блицкрига. Крупные танковые соединения, поддерживаемые мотопехотой, прорвав оборону противника, должны были, выйдя на оперативный простор, углубляться в тыл, рвать вражеские коммуникации, проводить окружение. При этом танки и мотопехота могли отрываться от основных сил на многие десятки километров. А для того чтобы ломать вражескую оборону, необходима, как известно, тяжелая артиллерия. Однако пушки больших калибров передвигаются на тягачах — обычно гусеничных — довольно медленно и не поспевают за танками и мотопехотой. В этом случае функцию тяжелой артиллерии должна взять на себя авиация, которая непосредственно поддерживает танки.

Но просто бомбить вражескую оборону сложно потому, что с большой высоты точность бомбометания невелика и, стало быть, малоэффективна. На малой же высоте самолеты очень уязвимы для зенитного огня.

Вот поэтому-то и был сконструирован бомбардировщик «Юнкерс-87», который бомбил с пикирования. В этом случае самолет, резко снижаясь до небольшой высоты, точно клал бомбы на цель. Однако скорость Ю-87 была невелика. Более того — в годы Великой Отечественной войны наши летчики прозвали эти самолеты «лаптежниками» — у Ю-87 не убиралось шасси, а колеса были прикрыты обтекателями, издали похожими на лапти, — отсюда и прозвище.

Тот факт, что у немецкого пикировщика не убиралось шасси, в то время как у большинства самолетов шасси убиралось, говорил о том, что немцы сознательно пошли на такое грубое нарушение аэродинамики, поскольку не требовали от Ю-87 высокой скорости.

Это обстоятельство в известной степени сбило с толку наших военных специалистов, которые ориентировались прежде всего на высокую скорость машин.

Во время войны в Испании эти самолеты практически не применялись. И лишь широкое использование их в боях на территории Польши обратило на них внимание.

В Советском Союзе о необходимости строить пикирующий бомбардировщик первым заявил в конце 30-х годов Андрей Николаевич Туполев, который и начал работать над его проектом.

Центральный Комитет партии вовремя обратил внимание на отсутствие пикировщиков и принял энергичные меры.

Осенью 1939 года Архангельский с группой ведущих инженеров своего КБ был приглашен на военный аэродром, где их познакомили с «Юнкерсом-88» и «Мессершмиттом-110».

На одном из совещаний у Сталина Архангельский узнал, что Владимиру Михайловичу Петлякову срочно предложено переделать многоместный истребитель сопровождения, который он сконструировал, в пикирующий бомбардировщик. Само собой разумеется, что новый Ар-2 должен бомбить с пикирования. А это означало, что в уже готовый самолет, который с минуты на минуту надо было передавать на серийное производство, надлежит внести серьезные изменения. На одном подмосковном аэродроме ведущие конструкторы его ОКБ и он сам тщательно ознакомились с Ю-87, закупленном в Германии, и наблюдали его полеты.

Одной из особенностей пикирующего бомбардировщика являлись установленные на нем тормозные решетки под крылом. Благодаря этим решеткам скорость самолета в пике оставалась постоянной, а потом эти же решетки помогали машине выйти из пикирования.

Но не только тормозные решетки надо установить на Ар-2. Поскольку это теперь пикирующий бомбардировщик, придется переделывать и бомболюк. Ведь при бомбардировке с пикирования самолет идет вниз, а бомбы должны выходить из бомбоотсека перпендикулярно к движению самолета. Поэтому нужен был специальный механизм для сбрасывания бомб. Такой механизм приводился в движение гидравлической системой. Архангельский был очень доволен, что гидросистема Ар-2 оказалась универсальной: она управляла и выпуском шасси, и щитков-закрылок, и бомболюками, и тормозными щитками, а теперь — и механизмом вывода бомб. Все эти переделки потребовали много времени, прежде чем Ар-2 весной 1940 года был испытан. Он показал скорость 500 километров в час и тут же был передан на серийное производство, заменяя СБ.

Однако из-за того, что в Ар-2 пришлось срочно вводить доделки, а людей не хватало, Архангельский давал Ар-2 «зеленую улицу» за счет проекта «В».

Людей действительно не хватало. В ОКБ было всего 150 конструкторов. Правда, это были энтузиасты, горячо любящие свое дело. В это время несколько студентов-вечерников завершали обучение с отрывом от производства. Среди них был и Гриша Зальцман, который 19-летним пареньком пришел в 1933 году в пятую бригаду. Неожиданно по окончании авиационного института ему предложили работать в другом ОКБ. От его просьб отправить его обратно в свое ОКБ все отмахивались. Тогда Гриша приехал к Архангельскому и все рассказал ему. Архангельский вызвал кадровика и, показав ему пальцем на Зальцмана, промолвил:

— Немедленно оформить.

— Обратно в бригаду общих видов, — дополнил Гриша.

Да, каждый человек в ОКБ был необходим. Тем более, что Архангельский получил от Сталина новое задание.

Весной 1940 года в воскресенье его вызвал Сталин к себе на дачу. Разговор пошел о том, что сейчас не хватает моторов для самолетов. Конечно, Архангельский знал об этом. В 1939 году ЦК созвал совещание по вопросам развития авиации. И тогда несколько неожиданно Сталин стал выступать против серийного производства больших четырехмоторных бомбардировщиков Пе-8, являвшихся дальнейшим развитием самолета АНТ-42, который разрабатывал Владимир Михайлович Петляков под руководством А. Н. Туполева. Сталину возражал начальник НИИ ВВС Филин, указав, что такого бомбардировщика дальнего радиуса действия нет ни у одной страны мира. Филину удалось отстоять Пе-8.

Однако, видимо, Сталин выступал против этой машины не из-за ее недостатков, а лишь потому, что считал, что лучше иметь два двухмоторных самолета, чем один четырехмоторный.

Теперь же он спросил у Архангельского, может ли он заняться одномоторным бомбардировщиком. И тут же объяснил, что если такой самолет будет создан, то промышленность его быстро и безболезненно освоит.

— А этот бомбардировщик должен быть пикирующим, товарищ Сталин? спросил Архангельский.

— Конечно.

Затем Сталин поинтересовался, как идет освоение Ар-2 на серийном заводе. Архангельский подробно рассказал, ожидая, что Сталин спросит его и о модели «Б».

Но Сталин не спросил.

А между тем по расчетам перспективный бомбардировщик обещал развить скорость 580 километров в час. На нем предполагалось ввести ряд интересных новшеств. Но пока все это на бумаге. А как он покажет себя в воздухе?

Встречи со Сталиным и участие в совещаниях, созываемых ЦК, воспитали в Архангельском чувство ответственности за слова и обещания. Он порой видел, как некоторые конструкторы самолетов начинали шумно рекламировать свое детище еще до того, как оно выйдет на летное поле. К ним относились с большим вниманием. Но когда впоследствии самолет не отвечал заявленным данным, а иногда и погибал, то они начинали искать, на кого бы взвалить свои ошибки.

Но самое главное, что страна оставалась без самолета, на который реально рассчитывала. Поэтому-то Архангельский у себя в ОКБ культивировал принцип: сперва сделай, а потом хвались. Поэтому он ничего не сказал Сталину о перспективах «Б».

После обеда они со Сталиным прошли в большую комнату, где стоял бильярд. Архангельский с видом знатока взял тяжелый кий.

— А вы играете в бильярд? — спросил Сталин.

— Да, и очень люблю, товарищ Сталин.

Сталин расстегнул воротник своего кителя.

— Давайте сыграем.

Архангельский также расстегнул верхнюю пуговицу своего френча и подошел к бильярду.

— В «американку» или «пирамидку»? — спросил Сталин, беря кий.

— В «пирамидку», товарищ Сталин.

— Начинайте.

Архангельский мастерски играл в бильярд, с азартом. Четкими ударами он с треском загонял шары в лузы. Сталин также хорошо играл, но все-таки сказывалась разница в возрасте: Сталину уже исполнилось шестьдесят, а Архангельскому было лишь 48.

Вскоре Архангельский выиграл партию. И тут же с него сошел азарт. Краем глаза он заметил, что Сталин явно огорчен проигрышем, хотя и старается это скрыть.

Минута прошла в молчании. Наконец Сталин сказал:

— Сыграем еще партию.

Архангельский растерялся. Как быть? Поддаться и проиграть? Но Сталин-то отлично видит, что он играет лучше, и может воспринять выигрыш, как обиду. А ну, была не была. Буду играть на выигрыш. И снова выиграл. К счастью, в третий раз Сталин не предложил играть, а пригласил пить чай.

Возвращался Архангельский от Сталина озабоченный. Теперь ОКБ должно сразу заниматься тремя машинами: Ар-2, «Б» и одномоторным бомбардировщиком. А людей не хватает, и главное — времени мало.

Правду, одну только правду

В ОКБ Архангельский распорядился начать рассчитывать одномоторный бомбардировщик — модель «Т» — под таким индексом обозначался новый проект.

Ар-2 пошел в серию. Как и предполагали его авторы, в серийном изготовлении он недодавал примерно 20 километров скорости по сравнению с опытным образцом. Опять двадцать пять. Повторяется история с СБ.

В это время на завод пришло письмо, подписанное Сталиным и Молотовым, с требованием немедленно довести скорость серийного Ар-2 до расчетной, т. е. до тех 500 км/час, которые показывал опытный образец. КБ немедленно взялось за дело. Архангельский предполагал поднять скорость за счет использования на двигателях реактивных выхлопных патрубков вместо коллекторов. А для этого нужно было выдвинуть двигатель вперед относительно крыла, удлинив подмоторные рамы. Одновременно на серийном самолете начали кардинально совершенствовать гидросистему. Работа затянулась. Ар-2 с бортовым номером 1/511 был испытан в НИИ ВВС и показал скорость 513 км/час. Но это произошло уже позже. Приходилось разрываться на части, но времени как следует заняться «Б» не хватало.

А похоже, что этот самолет мог получиться очень хорошим. Хвостовое оперение разнесено. Верхнее расположение крыльев позволяет сделать большие бомболюки. Двигатели М-105 по 1100 лошадиных сил, с реактивными патрубками, что дает дополнительную тягу. Удалось сделать еще более гладкую обшивку. Короче говоря, скорость у него будет очень большой. И надо спешить, просто необходимо.

Тем временем рождался новый пикирующий бомбардировщик Пе-2, которому было суждено войти в историю Великой Отечественной войны. Всего за период войны было выпущено 11427 этих самолетов.

Однако появился он в качестве пикирующего бомбардировщика неожиданно для его автора — Владимира Михайловича Петлякова.

Первоначально Петляков спроектировал двухместный двухмоторный высотный истребитель-перехватчик с герметичной кабиной.

В 1939 году этот самолет начали строить, и 1 мая 1940 года он уже участвовал в воздушном параде на Красной площади. Однако вскоре Петлякову было предложено переделать его в пикирующий бомбардировщик. Причем ему сразу же оказали значительную помощь, передав большую группу конструкторов для срочного выполнения задания. В итоге получился самолет, способный развить скорость 540 км/час. Тут же было принято решение о немедленном запуске этого самолета в серию. Но где выпускать его? Наметили завод № 22, но пока он делает Ар-2.

Сталин вызвал Архангельского.

— Как вы считаете, товарищ Архангельский, какой самолет лучше: Петлякова или Ар-2? — спросил он.

Архангельский вздрогнул. Вот пришла та минута, которой он так боялся. Если бы был готов «Б», то он с уверенностью ответил, что его лучше. Но пока «Б» нет. А ждать нельзя. Стране нужны пикировщики. Что ответить? Ему вспомнилась формула присяги: «Правда, одна только правда и ничего кроме правды». Если он ее сейчас произнесет, то лишится завода и, наверно, потом перестанет быть главным конструктором. Его синяя птица удачи улетит от него. Но это ничто по сравнению с интересами страны.

Он поднял голову.

— На сегодняшний день характеристики петляковской машины лучше, товарищ Сталин.

— Так, — Сталин помедлил, раскуривая свою изогнутую трубку. Следовательно, мы ставим ее на завод вместо Ар-2.

— А что делать нашему ОКБ, товарищ Сталин?

— Продолжайте работать. Мы вам доверяем. Постарайтесь создать хорошие самолеты.

На душе у Архангельского, когда он возвращался на завод, скребли кошки. Теперь одна надежда на «Б», и надо скорее кончать проработку «Т». А с другой стороны, может быть, и все правильно. Правильно поступают партия и правительство, когда заставляют различные ОКБ соревноваться между собой и выбирают лучшую машину. Только таким путем можно добиться совершенства. Конечно, в побежденных ходить радости мало. Но надо работать.

Правда, наедине с собой он иногда думал, что если бы он форсировал работы по «Б», то, быть может, именно он, а не Пе-2 сменил его Ары.

Пока же надо спешить с «Б». Ведь еще есть время. Пока будут готовить оснастку для Пе-2, пока будет идти подготовка к производству, хотя и то и другое идет форсированными темпами, все равно пройдет несколько месяцев.

Впрочем, их скоро попросили освободить здание ОКБ — в него должен был переехать Петляков. Им пока разрешали еще оставаться на заводе, правда, в другом помещении. Однако беда никогда не приходит одна. Осенью 40-го года, когда «Б» был уже готов, летчик еще в первом полете на посадке умудрился «подломить ногу».

Покалеченный самолет затащили в цех и стали ремонтировать. Теперь, когда Архангельский уже не был главным конструктором завода, даже такое пустяковое дело, как ремонт, все затягивалось и затягивалось.

А время не ждало. Последние Ар-2 покидали цех. Их было выпущено 250 штук. На смену им пошли Пе-2.

В конце 1940 года «Б» отремонтировали и передали для испытаний.

Уже в январе 41-го года на первых полетах «Б» летчик-испытатель Юрий Константинович Станкевич развил скорость 570 км/час, перекрыв скорость Пе-2 на 30 километров. Значит, придется начать хождение по мукам. Искать новый завод, который стал бы делать «Б».

19 сентября 1940 года Ар-2 начали снимать с производства, и когда настроение было хуже некуда, в газетах совершенно неожиданно для себя Архангельский вдруг прочел, что ему в числе видных авиаконструкторов без защиты диссертации Высшей аттестационной комиссией присвоена степень доктора технических наук. Кандидатуры в доктора наук выставлялись Центральным Комитетом партии и Совнаркомом. О том, что его кандидатура выставлена, он не знал и даже не предполагал, что такое может быть сейчас, когда его самолет снят с производства. И тем не менее, это факт. Ему по-прежнему доверяют и надеются на его новые самолеты.

А сейчас, когда «Б» проходит испытания и уже показал скорость большую, чем Пе-2, надо снова начать борьбу. Архангельский поехал к вновь назначенному наркому авиационной промышленности Алексею Ивановичу Шахурину. Нарком выслушал его доброжелательно. Потом сказал:

— То, что вы создали превосходную машину, — очевидно. Но обстоятельства времени складываются против вас так же, как и против Туполева. Он ведь тоже построил пикирующий бомбардировщик. И очень хороший, который обещает быть еще лучше, чем Пе-2. Однако Туполев строил машину под будущие моторы Микулина АМ-37.

— Так Микулин же построил АМ-37 мощностью в 1450 лошадиных сил, заметил Архангельский, — он мне сам об этом говорил.

— Верно. Но вслед за этим стихийно он построил внеплановый высотный мотор АМ-38 мощностью 1600 лошадиных сил. Этот мотор решили устанавливать на штурмовик Ильюшина. Машину очень перспективную.

— Ясно.

— Теперь — что произошло. Раньше вопрос стоял о выпуске микулинских моторов АМ-37. Сейчас товарищ Сталин распорядился всемерно форсировать в очень жесткие сроки производство АМ-38. Если же учесть, что микулинские двигатели АМ-35А идут на истребители МиГ, то мощности завода имени Фрунзе, где их делают, уже не хватает. Где внедрять АМ-37, мы не знаем. Вопрос пока открыт. Мы строим новые моторостроительные заводы.

— Но моторы же нужны сегодня. Туполев не может ждать.

— Все правильно, Александр Александрович. Но без мотора нет и туполевского пикировщика. Ясно вам положение?

— Ясно.

— Теперь о вас. Вы сами понимаете, что на заводе № 22 выпуск пикирующих бомбардировщиков только начался. И снимать петляковскую машину и заменять ее вашей, хотя она и лучше и по скорости, и по радиусу действия, и по бомбовой нагрузке, мы не можем. Поймите, мы должны спешить. Адски спешить, чтобы успеть перевооружить Красную Армию. Мы не знаем, сколько нам отпущено для этого времени, и должны от этого спешить еще больше. Даже если мы кое в чем проигрываем в качестве, как, например, с вашим самолетом. Сегодня мы не можем позволить себе роскошь выпускать серийно две модели однотипных самолетов, дробить свои силы.

— Понимаю, — грустно кивнул Архангельский.

— Единственное, что я могу вам пообещать в перспективе, это то, что если появится возможность поставить «Б» на серию, — мы поставим. Но сегодня в реальность такого обещания я сам слабо верю.

Архангельский снова кивнул, печально улыбаясь.

— Я же вас попрошу не унывать. Мы вас знаем и уважаем. Продолжайте работать.

И работа продолжалась. Над проектом «Т». Это был одномоторный пикирующий бомбардировщик с мотором, размещенным в фюзеляже за кабиной пилота. А длинный вал приводил в движение винт впереди носка фюзеляжа. Такая компоновка была новинкой. Архангельский при этом ставил себе целью предоставить пилоту хороший обзор при выполнении боевой задачи. Экипаж состоял из пилота и стрелка-радиста, сидящих в одной кабине спиной друг к другу. За двигателем размещался бомбовый отсек, рассчитанный на 600 кг бомб. Проектная скорость «Т» равнялась 600 км/час. Этот проект был одобрен начальником НИИ ВВС Филиным.

В конце года Архангельский зашел к наркому Шахурину с проектом «Т» и попросил доложить Сталину о выполнении КБ его задания.

— Построить же самолет я не могу, у меня нет сейчас своего завода…

Нарком взял проект и обещал доложить о нем Сталину.

Через три дня Архангельского вызвали к заместителю наркома Яковлеву.

Молодого 33-летнего конструктора спортивных самолетов, который вслед за этими создал отличный истребитель Як, — Александра Сергеевича Яковлева Архангельский знал давно. Тот несколько раз был у него на заводе. В начале 1940 года Яковлев неожиданно был назначен зам. наркома по опытному самолетостроению. Неожиданно потому, что по возрасту и опыту был самым молодым среди уже известных конструкторов. Поэтому, оказавшись их непосредственным начальником, проявлял к ним подчеркнутое внимание и уважение.

Именно так он принял Архангельского. Яковлев полностью был в курсе всех его дел и, в частности, знал о переводе ОКБ в другое место. Ведь оставаться на серийном заводе было бессмысленно. Но ОКБ — это не цыганский табор, который может кочевать где угодно. Передислоцировать бюро можно только на авиазавод. Но заводов-то свободных нет! И вдруг Яковлев предложил ему авиазавод. Правда, не самолетостроительный. И задача была любопытной. Два известных изобретателя авиационного оружия Георгий Миронович Можаровский и Иван Васильевич Веневидов разработали необычный проект штурмовика. По замыслу его авторов четыре автоматические пушки этого самолета должны были с бреющего полета расстреливать противника. Если учесть, что обычно главным оружием авиации являлись бомбы и эресы, то идея сделать главным оружием этого самолета пушки, бьющие с большой точностью, действительно казалась оригинальной.

Однако авторы штурмовика не были по образованию самолетостроителями. Все, на что их хватило, это был макет, который они показывали представителям ВВС.

— Ну что ж, — сказал Архангельский, — если есть возможность сделать машину, которая пойдет в серию, — то упускать ее нельзя, — поможем изобретателям.

Так его ОКБ оказалось на новом заводе. Изобретатели Георгий Миронович Можаровский и Иван Васильевич Веневидов были известны в авиационных кругах как конструкторы различного рода турелей, прицелов, подвески и механизмов сбрасывания бомб. Ходили они всегда вместе, а так как тогда оба были холостяками, то кто-то из ОКБ тут же пустил им вслед шутку: они, наверно, и на свидания вдвоем ходят.

15 марта 1941 года газеты опубликовали первый список лауреатов только что учрежденной Государственной премии. В их числе была и фамилия Архангельского — за СБ и Ар-2.

Эта новость обрадовала все ОКБ. Но вместе с тем конструкторы понимали: Государственная премия им — своего рода аванс на будущее. И с энтузиазмом принялись за работу.

А работы хватало. Самолет был одноместный, одномоторный, двухбалочиый. Причем мотор помещался сзади, и с толкающим винтом, как самые первые самолеты начала века. Благодаря этому вперед выступала кабина, защищенная броней. Внизу в основании хвостовых балок должны были стоять две-четыре пушки. А в носу перед кабиной четыре пулемета ШКАС. Кроме того, еще имелось несколько небольших бомболюков для мелких осколочных бомб.

По замыслу авторов такой штурмовик буквально в упор мог поливать огнем окопы противника. Автомобили и бронетранспортеры тоже могли стать его добычей. Да и танки — при условии, что снаряд от пушки попадет в жалюзи мотора. А это, в общем-то, вполне осуществимо, так как стволы пушек были установлены не неподвижно, а могли перемещаться в вертикальной плоскости под определенным углом. Так же поворачивались и пулеметные стволы.

На этом обстоятельстве надо остановиться поподробнее. Дело в том, что все огневые точки на самолетах, которые управлялись дистанционно от нажатия гашетки на ручке управления самолетом, устанавливались на машине неподвижно. То есть, для того чтобы летчику-истребителю сбить вражеский самолет, надо было поставить свою машину так, чтобы ее продольная ось симметрии упиралась во вражескую машину. Для штурмовика это означало, что при стрельбе по наземным целям надо наклонить нос машины. Но при этом штурмовик начинает как бы пологое пике. И через какое-то время он должен из него выйти, иначе врежется в землю. Но как только самолет задирает нос — он тут же прекращает вести огонь, потому что теперь стволы пушек и пулеметов смотрят в небо.

Что же касается подвижных огневых точек на самолете, то здесь уже пулеметом управляет специальный стрелок. Так, на Ил-2 он защищал хвост машины от вражеских истребителей. То же самое делали штурман и стрелок на СБ. Но в этом случае к каждому пулемету нужен человек. Штурмовик же Можаровского и Веневидова был одноместным. И то, что стволы пушек и пулеметов могли поворачиваться, на практике означало, что самолет, защищенный снизу броней, мог идти параллельно поверхности земли, ни на мгновение не прекращая огня. А это уже очень важно в бою. Однако в «самолетном» отношении машина совершенно не была проработана. Оно и вполне объяснимо: у ее авторов не было опыта авиаконструкторов. Но зато он был у Архангельского. Сразу же стало ясно, что строить штурмовик в условиях этого завода невозможно, он не был на это рассчитан.

Опять же у ОКБ нет теперь опытного цеха. Его надо заново организовать, найти для него помещение.

С трудом разыскали подходящее здание. Стали думать о необходимом оборудовании. Так, в беготне и хлопотах, прошел апрель, май и начался июнь. Ни сам Архангельский, ни его конструкторы не думали, что война стоит уже на пороге страны.

Война круто поломала все планы. Теперь совершенно очевидно, что «Б» никогда не станет на производство. Штурмовик также сделать не удастся. Сегодня надо отложить все в сторону и работать только для фронта, только для того, что можно использовать сегодня. Пришлось всерьез заняться вопросами эксплуатации и модификации СБ и Ар-2, которых в строю было еще много.

С 22 июля начались налеты фашистской авиации на Москву.

В этот же день позвонила жена Туполева — Юлия Николаевна:

— Александр Александрович, мы завтра эвакуируемся. Зайдите попрощаться.

Архангельский с женой поспешили к Туполевым, их квартира была заставлена чемоданами и узлами. По приказу Государственного Комитета Обороны туполевское ОКБ передислоцировалось за Урал.

— А разве там есть авиазавод, Андрей Николаевич? — удивился Архангельский. — Я первый раз о таком слышу.

— Да нет, — махнул рукой Туполев. — Там какой-то завод прицепов нам дают. Придется все на ходу переоборудовать. Но пикировщик мы обязательно дадим.

Они помолчали, и Архангельский подумал, что если бы все эти предвоенные годы Туполев по-прежнему руководил авиационной промышленностью, то наверняка у ВВС было достаточно и пикировщиков, и истребителей. И вообще самолетов было бы достаточно, и немцы не бомбили бы каждую ночь Москву. Конечно, авиация ПВО и зенитки отбиваются, и разрушения и потери в Москве, в общем-то, невелики. Но воевать-то в случае нападения на СССР собирались малой кровью и на чужой земле. А теперь и Минск, и Прибалтика, и часть Украины уже под немцами.

Туполев прервал молчание:

— Ну идите, а то неровен час начнется налет.

В июле Архангельского вызвали в наркомат. Нарком Шахурин объявил ему, что он включен в специальную группу конструкторов и инженеров, которая завтра отправится на фронт под Смоленск. Цель поездки — за полторы недели объехать части ВВС и собрать критические замечания и пожелания фронтовиков по самолетам, на которых они сражаются, чтобы затем внести в конструкцию машин необходимые усовершенствования и на месте проконсультировать и летчиков, и механиков. Сбор в восемь утра у наркомата.

Приехав утром на своем ЗИСе в Уланский переулок, Архангельский увидел Ильюшина, заместителя наркома Кузнецова, конструктора авиационной брони штурмовиков Склярова, вооруженца Заславского. Кроме них в группу входило еще человек десять инженеров и военпредов с авиазаводов. Среди них были военпред завода имени Фрунзе, который выпускал двигатели для истребителей МиГ-3 и штурмовика Ил-2, капитан Кочетков, Константин Морозов — человек в авиации известный и уважаемый: он был в экипаже Водопьянова, когда тот летел открывать станцию «Северный полюс», и считался первым авиамехаником, побывавшим на «макушке» Земли.

Из всех, едущих на фронт, лишь у Кочеткова был ТТ с парой обойм, который он с трудом выбил у командования.

У Ильюшина и Кузнецова имелись маленькие браунинги. Когда работники наркомата увидели, что группа практически безоружна, то после поисков вынесли из здания… заржавленную берданку с единственным патроном.

Все конструкторы, отъезжающие на фронт, были в солдатских гимнастерках. Только Ильюшин в кителе с двумя золотыми звездочками генерал-майора в голубых петлицах и с депутатским значком над карманом.

Разместились в двух полуторках, крытых брезентом. Но едва проехали полтора километра, как у больницы Склифосовского заглох мотор одной из машин. Полчаса, пока продували карбюратор, Ильюшин нетерпеливо чертыхался. Наконец снова тронулись. Окончательно эта машина встала у выезда из Москвы, у Филей.

Ильюшин рубанул рукой:

— Кочетков, Николаев, Морозов, — скомандовал он, — живо к нам в машину. Остальные возвращайтесь обратно.

— Товарищ генерал, Сергей Владимирович! — послышались голоса остающихся. — А как же с нами быть?

— Я сказал! Ждать не можем. Поехали!

Машина рванулась вперед. Через два часа быстрой езды Ильюшин распорядился сделать привал.

Конструкторы и зам. наркома уселись рядом с дорогой на травке, расстелили скатерть и начали завтракать.

У Кочеткова, Николаева и Морозова из еды совсем ничего не было. Стараясь, чтобы их не заметили, они слезли с машины и пошли в лесок, где виднелись кусты с малиной.

— Товарищи! — окликнул их Архангельский. — Присаживайтесь с нами перекусить.

— Да мы сыты, Александр Александрович, — застеснялись инженеры.

— Глупости. Прошу к столу.

В Гжатск они приехали в четыре часа. Здесь их полуторка попала в пробку. Впереди что-то разбомбили, и теперь машина уперлась в длинный «хвост» автомобилей.

Кочетков с Морозовым решили пройти вперед. Идя по улице, застроенной маленькими домиками, Кочетков потянул носом. Пахло чем-то вкусным.

— Похоже, столовая, — сказал он, показывая на небольшой приземистый дом. — Зайдем?

— Надо бы, — отозвался Морозов.

В доме действительно оказалась столовая.

— У вас тут по карточкам или как? — спросил Кочетков.

— Садитесь за стол, товарищ капитан, — ответила официантка. И через минуту принесла борщ, котлеты, компот и полстакана водки — так называемая наркомовская норма. (На фронте каждый день выдавалось по сто граммов водки.)

Поев, Кочетков и Морозов поспешили обратно к грузовику.

— Надо теперь начальство накормить!

Но накормить начальство не удалось: пробка рассосалась, и машина тронулась вперед.

К вечеру проехали Вязьму — очаровательный городок, утопающий в зелени.

Когда начало темнеть, наконец прибыли на аэродром, где базировался полк Ил-2.

Прямо на аэродроме, в кустах, в темноте собрали летчиков. Зам. наркома сказал несколько слов о цели их командировки, после чего стали выступать пилоты.

Все в один голос хвалили новый штурмовик, но обращали внимание на то, что сзади он абсолютно беззащитен от фашистских истребителей.

— Пристроился, гад, в хвост, и пиши пропало, — говорил в темноте какой-то летчик. — Мы уже приспосабливаем эрес подвешивать под крыло так, чтобы он назад стрелял.

— Зачем? — удивился Ильюшин. — Разве так попадешь в немца?

— Конечно, не попадешь. Но когда навстречу летит эрес, у гансов нервы сдают, и они отваливают от моего хвоста.

— Ясно, — мрачно сказал Ильюшин. В свое время первый вариант штурмовика, который он построил, был двухместный, со стрелком, оборонявшим хвост машины. Потом его заставили сделать машину одноместной. А выходит, он был прав. И сейчас за ошибку других летчики расплачиваются жизнью. Надо будет как можно скорее вернуться к первоначальному варианту машины, модифицировав ее.

Наутро поехали в другую авиадивизию. Аэродром был пуст. МиГи и СБ находились на задании. Высоко в небе противно выла «рама» — фашистский разведчик. Потом «рама» улетела, и через двадцать минут появились немецкие пикировщики.

Все укрылись в щели. Щель была очень глубокой, в два метра. А для того чтобы в нее войти, был открыт наклонный пандус.

Вой пикировщиков перекрыл грохот бомб. Бомбили минут двадцать. Все сидели бледные — под бомбежкой они оказались впервые. Впрочем, в такой щели им ничто не угрожало, а вероятность прямого попадания была ничтожной. Архангельский, чтобы не выдать волнения, смолил одну папиросу за другой.

Потом вместо мощных взрывов бомб, от которых осыпалась земля на стенках щели, послышались резкие хлопки: последним заходом «Юнкерсы» сбросили серию противопехотных бомб, прозванных лягушками, потому что они при ударе о землю подпрыгивали и только тогда разрывались, рассеивая осколки.

Услышав, что шум моторов ослабевает, Ильюшин встал.

— Ну, кажется, улетают, — и направился к выходу. Вдруг он отпрянул: у пандуса лежала неразорвавшаяся «лягушка». Все кинулись в дальний конец щели.

Какой-то солдат аэродромной команды в синем комбинезоне — из щели были видны только запыленные сапоги и брюки — подошел к ним и громко сказал:

— Выходите, бомбежка кончилась.

— Бомба неразорвавшаяся лежит у входа, — отозвался Кузнецов.

— Плевать, они иногда пустые, — солдат подошел к «лягушке» и небрежно, ударом ноги отшвырнул ее.

Грянул взрыв. Осколки со свистом пронеслись над головами. Выйдя из щели, они увидели небольшую воронку и окровавленное тело.

«Рама» снова прилетела. Долго висела над аэродромом. Снова бомбили. И так целый день.

К вечеру наши самолеты вернулись. Но поскольку «рама» улетела недавно, комдив на случай ночной бомбежки приказал перерулить машины на другую сторону поля и тщательно их замаскировать.

Потом собрались летчики. Архангельский прямо у самолета показывал инженерам полков и техникам-вооруженцам, как подвешиваются эресы, на листках бумаги набрасывая эскизы. И чувствовалось, что летчикам было очень приятно, что такой известный конструктор приехал прямо на фронт.

Когда стало смеркаться, комдив спросил конструкторов, где они предпочитают ночевать: можно поехать в школу, за несколько километров, или же здесь, в шалашах, прямо на аэродроме.

Решили — на аэродроме. Тем более, что рядом щели, где можно будет укрыться.

В темноте они прошли с полкилометра к шалашам, стоящим на опушке леса, окружавшего аэродром. За день намаялись так, что завалились спать на солдатских шинелях, не удосужившись посмотреть, где щели.

Архангельский попал в шалаш, где уже расположились Кочетков, Николаев и Морозов. Через несколько минут все спали как убитые.

В 11 часов ночи вновь завыли «Юнкерсы» и послышались разрывы бомб. Нужно было бежать прятаться в щель, но где она, в темноте не разберешь. Решили вернуться обратно в шалаш. Архангельскому нестерпимо захотелось курить.

Инженеры растерялись.

— Поймите, Александр Александрович, огнем мы себя демаскируем.

— А я незаметно закурю, — упорствовал Архангельский.

Пришлось уступить. Архангельский лег на землю, его укрыли с головой шинелью, и он с наслаждением втягивал табачный дым, чувствуя, как каждую минуту земля под ним содрогается от разрывов бомб.

Через несколько минут к нему под шинель кто-то заполз и тоже закурил. Так они «перекурили» эту ночную бомбежку. А наутро с изумлением обнаружили, что щели были отрыты всего в 10 метрах от их шалаша…

Так, день ото дня набираясь фронтового опыта, кочевали они по аэродромам.

Уже в конце их пребывания на фронте они чуть не попали в плен. Ехали по лесу. В кабине, как обычно, сидел Ильюшин с картой и показывал дорогу. Внезапно дорога раздвоилась. Грузовик остановился. Все вышли. Ильюшин с картой в руке спорил с зам. наркома Кузнецовым.

Ильюшин хотел ехать по левой дороге, а Кузнецов — по правой. Кочетков, стоя за спиной Кузнецова, поддержал его. Вообще-то Кочетков, хотя и был военпредом и носил в петлице одну шпалу, в сущности, оставался штатским инженером. Он кончил МАИ в числе «парттысячников», а потом все время работал на заводе имени Фрунзе, выпускавшем двигатели Микулина. В демократичной атмосфере ОКБ, где право голоса имел любой инженер и где решающим было не кто говорит, а что говорит, он привык, чтобы все его слова, тем более относящиеся к делу, принимались всерьез.

Услышав мнение Кочеткова, Ильюшин взорвался — видимо, сдали нервы: сказались непрерывные бомбежки. Весьма резко он объяснил, что в армии капитаны не суются к генералам с советами.

В ответ Кочетков, вместо того чтобы взять под козырек и ответить: «Слушаюсь», как обиженный студент на экзамене, пожал плечами и полез в кузов.

Машина поехала по левой дороге. Ехали долго — часа два. И все время лесом. Наконец лес стал редеть, и впереди открылась поляна, а за ней село. В эту минуту из кустов с автоматом наперевес выскочил солдат.

— Стой! — грозно приказал он, направляя ствол на кабину.

Грузовик остановился.

— Кто такие? — он подошел к машине. Ильюшин достал свое удостоверение. Генеральские звезды и депутатский значок произвели впечатление.

— Куда едете, товарищ генерал?

— Вон туда, — Ильюшин показал на виднеющуюся в двух километрах деревню.

— Эту деревню немцы два часа назад заняли, — ответил солдат, возвращая Ильюшину удостоверение.

Шофер тут же, не ожидая команды, развернул грузовик и начал газовать обратно.

В кузове Кузнецов сначала от души выматерил немцев, а потом Ильюшина — за упрямство.

— Хороши бы мы были, когда целый грузовик конструкторов прямо немцам в лапы угодил. А что о нас наши подумали бы? Да мы бы даже застрелиться не успели, — горячился зам. наркома.

— И командование тоже хорошее: ни конвоя, ни сопровождающих, сказал Заславский.

— Ну, наркомат тоже хорош, Василий Петрович, — добавил Архангельский. — Из чего, спрашивается, стреляться? На фронт отправляют, даже пистолета не дадут. Какой-то дурацкий бердан с одним патроном — галок пугать.

— Пистолет-то вон у Кочеткова есть, — возразил Кузнецов. — Он-то и должен будет всех ликвидировать в случае чего.

— И меня? — спросил Архангельский.

— Да что вы, Александр Александрович, — воскликнул Кочетков. — Да разве я посмел бы такого уважаемого человека. Этот ТТ я лично для себя взял.

Все расхохотались. Смех снял напряжение.

Через два дня отправились обратно в Москву. Проезжая через Вязьму, изумились: девять дней назад это был чудный тихий городок. Теперь груды щебня и дымящиеся пожарища.

Часам к девяти вечера проехали Кубинку.

— Василий Петрович, — сказал Архангельский, — пока до Москвы доберемся, темно будет. Наверняка в налет попадем. Грузовик приткнут в подворотню, а мы так всю ночь куковать будем. Лучше сейчас свернем с Минского шоссе, переночуем в какой-нибудь деревеньке. А завтра на рассвете поедем. Хоть одну ночь без бомбежки спокойно поспим.

— Верно, Александр Александрович, — кивнул зам. наркома и постучал по крыше кабины шоферу. — Сворачивай на проселок.

Через полчаса въехали в небольшую деревню. Загнали грузовик в старую ригу, а сами пошли в избу. Умылись. Архангельский, хитро улыбаясь, открыл свой чемоданчик.

— Василий Петрович, — обратился он к Кузнецову, — не кажется ли вам, что мы имеем право по поводу благополучного окончания поездки на фронт? — он вынул бутылку спирта.

— Безусловно, Александр Александрович. — ответил Кузнецов, вынимая из своего саквояжа бутылку портвейна.

Ильюшин кивнул и молча достал откуда-то коньяк.

— Жаль, закуски нет, — сказал Кузнецов. — Ну да мы попросим хозяйку картошечки нам нарыть молодой, огурчиков.

— Картошка-то еще очень мелкая, — сказала хозяйка, вернувшись в избу с ведром картошки и миской огурцов. — Весной для себя сажали. А кто ее собирать-то будет, мы али немцы?

После ужина конструкторы легли спать на сеновале. А Кочетков решил пройтись по деревне. Откуда-то слышалась песня и тренькала балалайка.

В конце улицы сидели девчата, окружив пацана лет четырнадцати с балалайкой, и грустно пели. Увидев Кочеткова, они замолкли.

— Что грустите, девчата? — спросил Кочетков.

— А чего не грустить, товарищ летчик, — ответила одна. — Все парни наши на войне. Один Вася остался, — и она показала на мальчишку с балалайкой.

Утром они были в Москве.

В сентябре многие предприятия начали готовиться к эвакуации на восток. Но пока КБ Архангельского еще оставалось на прежнем месте. Впрочем, их вскоре перевели в пустовавшее помещение туполевского ОКБ. Вскоре к ним приехали туда работники Московского городского комитета партии с вопросом: нельзя ли восстановить производство Ар-2?

Но так как завод к этому времени уже эвакуировался, то вопрос отпал сам собой.

А в середине октября совершенно неожиданно началась эвакуация. Разумеется, Архангельский понимал, что авиазаводы начали передислоцировать на восток и рано или поздно дойдет очередь и до ОКБ. Но переезжать в другой город дело не простое: надо искать себе опытную базу. А это тем более сложно сейчас, когда каждый человек, каждый станок выполняет задания фронта. С другой стороны — хотя он и знал, что на фронте идут тяжелые бои, но где конкретно находятся немцы, не знал. И следовательно, когда прикажут уезжать, пока неизвестно. 15 октября он вернулся домой из ОКБ вечером. А в 10 часов раздался звонок из наркомата. Говорил нарком Шахурин. Он приказал Архангельскому немедленно выехать из Москвы за Урал, к Туполеву. Сегодня же.

— Но позвольте, Алексей Иванович, — удивленно спросил Архангельский, — на чем мне прикажете ехать? На поезд у меня билетов нет.

— На своем автомобиле.

— Но у меня попросту бензина не хватит. Да и не в этом дело. Как я могу бросить свое ОКБ? Я могу ехать только со своими людьми, а им надо дать на сборы несколько дней.

— Товарищ Архангельский, — нарком рассердился не на шутку. — Прошу со мной не спорить. Вы должны немедленно выехать. Это приказ ГКО. Сам товарищ Сталин распорядился, чтобы все главные конструкторы сегодня же эвакуировались. — Потом, понизив голос, продолжил: — На фронте неважные дела. Немцы прорвали фронт и движутся на Москву. Вам ясно положение?

— Ясно, — упавшим голосом сказал Архангельский, думая, что же станется в суматохе срочной эвакуации с его конструкторами.

Словно угадав его мысли, нарком сказал:

— Принято решение о слиянии вашего ОКБ и туполевского. Вы едете к нему заместителем. Ваши люди тоже направляются туда же. Так что будете вместе.

— А мне нельзя с ними в одном эшелоне?

— Нельзя.

— А как быть с семьей? У меня же семья.

— Слушайте внимательно. Сегодня же отправляйтесь в ЦАГИ и уезжайте с ними. Я дам распоряжение, чтобы они вам выделили вагон. И помните, что вы эвакуируетесь по приказу товарища Сталина.

Шахурин повесил трубку.

Архангельский прежде всего позвонил в КБ, рассказал о его неожиданной эвакуации и распорядился выбить из наркомата теплушки и организовать эвакуацию конструкторов с их семьями. Потом позвонил в гараж и распорядился прислать ему грузовик и его «бьюик».

Наталья Дмитриевна спешно начала собирать вещи. Архангельский позвонил брату и друзьям. Сказал, что может захватить и их с собой в эвакуацию. Те согласились.

При выезде из Москвы Архангельский увидел только что открывшуюся булочную. Он остановил машины и зашел в нее. У одного из их друзей, по счастью, с собой оказалась справка, которая выдавалась эвакуированным. По этой справке они по своим карточкам забрали хлеб на десять дней вперед. Погрузив в машину два десятка буханок черного хлеба, вновь двинулись в путь.

Но, когда они приехали, ЦАГИ уже опустел. Эшелон ушел.

Архангельский позвонил в наркомат: как быть?

— Эшелон ЦАГИ стоит в Быково, — ответил ему секретарь наркома, скорее поезжайте туда, он стоит на путях и еще только формируется.

Эшелон действительно стоял на станции Быково, и маленькая «кукушка» таскала взад-вперед теплушки и платформы. Начальник эшелона указал Архангельскому теплушку, которую паровоз медленно тащил в хвост поезда. В нее-то прямо на ходу быстро погрузили все вещи.

Архангельский тем временем заприметил на путях пустую платформу. Подогнав к ней «бьюик», он вышел и, найдя две доски, положил их на край платформы. Затем сел в машину, резко дал газ, и «бьюик» буквально взлетел на платформу. Правда, в последний миг доска упала, и задние колеса повисли над краем платформы. Но это уже было не страшно. Несколько человек подбежали и втолкнули машину наверх. Эту платформу доставили в начале состава, прямо за паровозом. И через час эшелон ушел на восток. Правда, по дороге их несколько раз бомбили. Но поскольку в состав бомбы не попали и пути оказались целы, то Архангельский объяснил своим спутникам, что это «не считается».

Они ехали до места 18 суток. На вокзале их встретил сын Туполева, Леша, с грузовиком и привез прямо домой к Туполеву.

Андрей Николаевич выделил всем восьмерым на первое время комнату в своей квартире. Потом помог получить квартиру.

Архангельский был очень рад встрече со своим другом, но к радости примешивалась тревога: где его конструкторы?

А его ОКБ тоже уже было в пути. Но прежде чем отправиться на новое место, Болотову, который как зам. главного конструктора отвечал за эвакуацию, пришлось пережить немало опасностей.

Естественно, перед отъездом Болотов поехал за своей семьей в подмосковный городок Зарайск, к которому уже приближались немцы.

Поехал он поездом, захватив с собой большую авоську, в которую запихал свернутое теплое пальто жены. Усевшись у окна битком набитого пригородного поезда, он повесил авоську на крюк над головой. Поезд тронулся. За окном пробегали пригороды, поселки с заколоченными дачами, рощи, пустынные поля. Он читал газету. Неожиданно его оглушил удар. Очнувшись, сначала ничего не понял. Над головой — небо. Рокот моторов, треск пулеметных очередей. Потрогал голову — кровь, руки тоже в крови. От пальто жены одни лохмотья.

Немецкие самолеты сначала сбросили бомбы на мирный эшелон, потом обстреляли его из пушек и пулеметов. Одна бомба упала рядом с вагоном, в котором ехал Болотов, и взрывом сорвало крышу. Затем разрывные пули прошили угол вагона, где он сидел. Но, на его счастье, над головой висел тюк с пальто. Тем не менее мелкий осколок попал в голову и еще несколько — в руку. И все-таки ему крупно повезло: выбираясь из вагона, он видел множество убитых и раненых.

Вместе с другими он пошел, залитый кровью, по шпалам до следующей остановки. На станции его кое-как перевязали, и Болотов, дождавшись поезда, поехал дальше. Так, с риском для жизни ему удалось привезти в Москву свою семью.

Приехав в город, Болотов сел в машину и отправился в КБ. Тут, узнав положение дел, он немедленно позвонил в наркомат начальнику главка Алексееву и от него получил указание о немедленной эвакуации. Не медля, вместе с другими сотрудниками стал готовиться к переезду в глубокий тыл.

Однако наркомат никак не мог выделить вагоны для эвакуации: в эти дни вывозили оставшееся оборудование и рабочих с семьями.

Сводки Совинформбюро были тревожными. Москва пустела прямо на глазах. Правительственные учреждения выехали в Куйбышев, большая часть Генштаба и Наркомата Обороны тоже покинула столицу.

В Наркомате авиационной промышленности тоже было пустынно. Однако сам нарком Алексей Иванович Шахурин вместе с зам. наркома Хруничевым и небольшой группой сотрудников оставался на месте. К нему зашел Болотов, чтобы справиться, когда же будут вагоны.

— Завтра уедете, — ответил Хруничев, потом помолчал и добавил: Если будут вагоны.

— А если не будут?

— Москву будем защищать до последней капли крови. На баррикадах, если понадобится. Но вы учтите, что немцы пытаются взять Москву в кольцо. Поэтому, если эшелона не найдется, уходите из города.

К вечеру эшелон, вернее четыре теплушки для ОКБ, были выделены, и они уехали.

Путь был далекий — целых 22 дня. А они спешили. Потому что понимали: сейчас для них фронт проходит через листы ватмана с чертежами новых боевых самолетов, которые должны в небе войны громить врага.

Ту-2 берет реванш

Придя в туполевское КБ, Архангельский увидел, что его состав в значительной степени обновился. Это и понятно — часть инженеров перешла в ОКБ Сухого и Петлякова.

Но кое-кто и остался. С радостью Архангельский увидел старых знакомых и друзей: Б. М. Кондорского — родоначальника форм туполевских самолетов; ученика Жуковского, летчика, ученого и известного специалиста в области строительной механики самолета А. М. Черемухина; одного из старейших сотрудников АГОСа по опытным конструкциям Г. А. Озерова; заместителя главного конструктора Н. А. Соколова; специалиста по вооружению А. В. Надашкевича; аэродинамика А. Э. Стерлина; конструктора В. А. Саукке.

Но еще больше было людей, хотя и новых, но уже известных в авиации. Г. С. Френкель, в прошлом военный штурман, кандидат технических наук, ученый в области авиаприборостроения, один из участников подготовки перелетов экипажей Чкалова и Громова через Северный полюс в Америку. Френкель руководил оборудованием самолетов, и при его участии был сделан ряд приборов, в том числе прицел для автоматического бомбометания с пикирования. А. Р. Бонин — крупный специалист в области устройств автоматического полета самолетов и дистанционного управления. Изобретатель оригинальных механических и гидравлических схем и агрегатов. Д. С. Марков, чрезвычайно опытный и разносторонний инженер, в прошлом главный конструктор широко распространенного в 30-х годах самолета Р-5. Н. И. Базенков — специалист по серийному внедрению новых машин в производство. Профессор И. Г. Нейман, ранее конструировавший самолеты ХАИ (Харьковского авиационного института). В. А. Чижевский, который ранее был главным конструктором БОК — бюро особых конструкций. С. А. Вигдорчик, ранее главный технолог одного из крупнейших самолетостроительных заводов. Л. Л. Кербер, ранее один из виднейших специалистов по радиосвязи и навигационному оборудованию НИИ ВВС. И наконец, Сергей Михайлович Егер — руководитель бригады общих видов. Еще юношей, учась в школе, в Тамбове, а потом в ФЗУ, Егер мечтал стать летчиком. В то время комсомол шефствовал над Воздушным Флотом, и Сергей хотел летать. Однако, когда он попробовал поступить в авиашколу, его забраковали из-за близорукости. Но парень решил не сдаваться и, поехав в Москву, поступил на первый курс МАИ.

И здесь в судьбе студента-первокурсника произошел поворот. Почему-то Егер попал не в обычную группу, а в группу ЦАГИ. В МАИ в это время учились две группы работников ЦАГИ, которые не имели еще высшего образования. Руководство ЦАГИ составило для них особое расписание. С утра и до обеда они работали, а к 3 часам ехали в МАИ, где начинались занятия. Таким образом, без отрыва от работы десятки сотрудников и конструкторов получали высшее образование.

На третий день занятий он услышал от цаговцев предложение:

— Чего тебе сидеть на одной стипендии. Поступай к нам на работу чертежником. Нам люди нужны.

Так через неделю Сергея ввели в чертежный зал и показали ему его чертежную доску.

А затем руководитель бригады сказал:

— Я попрошу вас вычертить хвост и ферму Валле, — и с этими словами ушел.

Вообще-то Егер, пока учился в ФЗУ, получил очень хорошую чертежную подготовку — их готовили будущими мастерами. Но, конечно, понятия не имел ни о самолетах, ни тем более о каких-то фермах.

«Ну что ж, — подумал он, — до обеда я как-нибудь просижу. А завтра меня здесь только и видели».

В эту минуту к нему обратился пожилой инженер, сидевший сзади него. Впрочем, 18-летнему Егеру люди старше 30 уже казались пожилыми.

— Вы поняли, о чем идет речь? — спросил он.

— Нет, конечно, — Сергей отрицательно мотнул головой.

— Ну так вот, это очень просто, — и инженер за несколько минут все ему растолковал.

И взаправду все оказалось просто. Даже эта неведомая ферма представляла собой две трубочки, склепанные прутиками.

И он уселся за чертеж.

Однако вскоре, когда Сергей Владимирович Ильюшин начал организовывать Центральное конструкторское бюро — ЦКБ, — приказом ГУАПа Егер был откомандирован туда. Он немедленно помчался к Туполеву. Тот в ответ развел руками.

— Знаешь, Сергей, на сегодняшний день никак не могу оставить тебя здесь. Сам понимаешь — приказ ГУАПа. Вот если тебя Ильюшин уволит, то я в тот же день возьму тебя обратно. Но, сам понимаешь, зацепка нужна.

— Зацепка есть, Андрей Николаевич! Я ведь учусь — и работаю только полдня. А в ЦКБ мне таких условий не создадут, и я уволюсь.

Однако Егер ошибся. Ильюшин разрешил ему работать полдня до начала занятий, и предлог уволиться отпал сам собой. Впрочем, Сергея вскоре избрали секретарем комитета комсомола ЦКБ, и об уходе уже не могло быть и речи.

Лишь в конце тридцатых годов судьба его вновь свела с Туполевым, и он стал руководителем бригады общих видов самолетов.

Сергей Егер был не только исключительно талантливым компоновщиком, но и чрезвычайно энергичным инженером. Он участвовал и в создании общего вида самолета, и практически в работе всех бригад, а также и во внедрении машины в производство и даже в доводке ее во время испытаний.

Егер был, без преувеличения, правой рукой Туполева и пользовался в коллективе очень большим авторитетом. Этому в немалой степени способствовало его добросердечие и скромность.

На протяжении нескольких десятков лет совместной работы Архангельский неизменно дружил с Егером.

Весь этот коллектив уже успел сплотиться и «притереться» за время работы над Ту-2.

Архангельский и его конструкторы в известной степени оказались в щекотливом положении: они, что называется, приехали на готовенькое пикирующий бомбардировщик Ту-2 был построен и находился уже в серии. Но сейчас война и не время думать о самолюбии. Надо все силы отдавать делу. А главное, работать над модификацией Ту-2 и запуском его в серию. Впрочем, благодаря и своему авторитету, и своему такту Архангельский в считанные недели завоевал уважение нового коллектива.

Итак, перед вновь объединившимся коллективом туполевского ОКБ стояла чрезвычайно сложная задача — начать серийное производство пикирующего бомбардировщика Ту-2. Это было тем более трудно в глубоком тылу, вдалеке от Москвы. Город был переполнен эвакуированными. Не хватало квартир, пищи, одежды, а наступала суровая сибирская зима.

Конструкторское бюро поселили в речном пароходстве. Под опытный авиазавод отвели здание предприятия, ранее выпускавшего прицепы и, разумеется, не приспособленного для строительства самолетов. Авиазаводу необходим аэродром. Его не было. Значит, надо строить. Короче говоря, организационных проблем — хоть отбавляй. На их решение и бросил свои силы Туполев. Архангельский же вместе с руководителями бригад стал усиленно заниматься модификацией самолета.

Постепенно дело налаживалось, хотя и с огромными трудностями. Кроме того, быстро достраивался сам новый серийный завод. Людей не хватало. Опытные рабочие, десятки лет простоявшие за станками, ушли на фронт. Эту гвардию рабочего класса заменили женщины и подростки. Иной паренек или девушка до рукояток станка дотянуться не мог — подставляли под ноги ящики. Изматывались страшно. Засыпали прямо за станками. В итоге рос брак…

Чем только не приходилось заниматься Туполеву! Он добился постройки барака для рабочих, прокладки к заводу трамвайной линии, уговорил военных, чтобы красноармейцы, которых учили рыть окопы, вместо этого рыли дренажные канавы для осушения летного поля будущего аэродрома.

Здесь кстати будет вспомнить, что первый экземпляр пикирующего бомбардировщика, который создали еще до войны, строился под микулинские моторы АМ-37. Но так как их серийный выпуск не состоялся, то было решено поставить моторы АШ-82 с воздушным охлаждением, которые обеспечивали скорость 530 км/час.

Одновременно конструкторы, учитывая, что в военное время не хватает алюминия, бронзы, олова и других металлов, стали пытаться заменять их более дешевыми и доступными материалами. И вот, когда началась сборка первых пикировщиков и завод стал действительно авиационным, неожиданно, как гром с неба, пришел приказ ГКО: выпуск Ту-2 прекратить. Завод передать для серийного производства истребителей.

У другого бы опустились руки — такой ценой создать завод, начать выпуск самолетов и тотчас же потерять все.

Но Туполев был не таков и сдаваться не собирался. Его аргументы были неотразимы. То, что в принципе завод передают под истребители это правильно. Шел 1942 год. На фронте, пока наши войска отступают. истребители нужнее. Но ведь скоро Красная Армия непременно перейдет в наступление. Тогда фашистские войска, обороняясь, на наиболее важных участках фронта создадут мощные бетонированные укрепления. Спрашивается, как с воздуха бомбить такие доты?

Совершенно очевидно, что Ту-2 с тремя тоннами бомб будет в этой обстановке незаменим.

Но в условиях войны спор о том, какой самолет необходим, в общем-то, бессмысленный. Надо попросту испытать его в боевых условиях. И тогда все будет ясно, Следовательно, требуется сформировать соединение из Ту-2, обучить экипажи и отправить часть на фронт. И только после того как будет накоплен боевой опыт применения Ту-2, решить судьбу самолета. А сейчас надо приостановить приказ ГКО до тех пор, пока завод не выпустит нужного числа пикировщиков.

Туполев пробился по ВЧ лично к Сталину и изложил все свои доводы. Сталин согласился и приказал сформировать два полка и отправить их на фронт.

Туполев с удвоенной энергией начал разворачивать серию. Их испытывали заводские летчики-испытатели Пауль и Осадчий. Опытный же образец Ту-2 испытал еще в июне-июле 1941 года Нюхтиков.

Однако новые моторы АШ-82 оказались очень сырыми: было выявлено много дефектов. Конечно, формально рассуждая, конструкторы самолета не виноваты в том, что двигатели оказались низкого качества. Но ведь не это главное. Главное — выполнить поставленную задачу, отправить как можно скорее на фронт два полка Ту-2.

А время не ждет. Уже летчики начали осваивать новые машины. И вдруг произошло несколько аварийных полетов. Были случаи отказа регулятора шага винта одного из двух моторов, поломки шасси на пробеге из-за отсутствия фиксации хвостового колеса.

К тому же на первых порах в полки направили молодых лейтенантов, а иногда и младших лейтенантов без опыта, которые терялись при аварийной ситуации в воздухе.

Это было тяжелое время и для Туполева, и для его коллектива. Ведь именно он по своей инициативе добился разрешения на выпуск серии своих пикировщиков. И вот — такие драматические обстоятельства.

Архангельский много лет знал Туполева, но теперь, видя его, не мог не восхищаться его мужеством и упорством. Архангельский понимал, что в глубине души он тяжело переживает эти аварии, но внешне даже виду не подавал. Наоборот, он сумел каким-то удивительным способом не только поднять настроение у своих конструкторов, но и воодушевить их, заставить сделать невозможное.

Люди заработали с удвоенной энергией, быстро были устранены все дефекты, Туполев добился улучшения качества моторов, потребовал от командования ВВС, чтобы полки укомплектовывались опытными пилотами.

И действительно, за штурвал Ту-2 теперь садились летчики со шпалой в петлице — капитаны, а то и с двумя — майоры.

Командовал полками майор Васякин, который и повел их затем на фронт.

И вот два полка по 21 самолету в каждом (2 эскадрильи по 9 машин и командирское звено — 3 бомбардировщика) уже выстроились на летном поле для прощального митинга. Все конструкторы толпятся у импровизированной трибуны, с которой Туполев напутствует экипажи.

Гремит оркестр. Звучит команда, ревут моторы, и самолеты один за другим взмывают в небо.

Конструкторы уходили с этого митинга взволнованные и радостные наконец-то и они сумели внести свой вклад в борьбу с врагом. Теперь Туполев вздохнул спокойнее. Сейчас надо готовиться к возвращению ОКБ в Москву. К этому времени — он был уверен, Ту-2 на фронте должным образом себя зарекомендуют. И следовательно, встанет вопрос о возобновлении серийного выпуска Ту-2. Поэтому Туполеву надо как можно скорее отправляться в Москву и решать вопрос о реэвакуации ОКБ.

Но вместе с тем надо улучшать уже существующий самолет. Его слабое место — моторы. Сейчас появились АШ-82-ФН (форсированные с непосредственным вспрыском) мощностью 1850 лошадиных сил. В то время как АШ-82 — только 1700 лошадиных сил. Такая мощность маловата для Ту-2, его скорость у земли 450–460 км/чае, а на высоте 530–540 столько же, сколько у Пе-2.

Конечно, Ту-2 больше «пешки», и бомбы она берет большего калибра, и вооружение сильнее, а главное, радиус действия больше — 2 тысячи километров против 1300.

Но нужно еще увеличить скорость и поставить новые, более мощные моторы и испытать. Эту работу можно провести в опытном цехе. Туполев поручил ее Архангельскому и другим заместителям, сам же срочно выехал в наркомат в Москву.

Именно поездом, а не самолетом, хотя и очень спешил. Дело в том, что зимой 1942 года в воздушной катастрофе неожиданно погиб Владимир Михайлович Петляков. Ему нужно было немедленно лететь из Казани в Москву. Попутного транспортного самолета не было, и Петляков решил лететь на Пе-2, который только что вышел из заводских ворот, а пилотировал машину не очень опытный летчик. В пути самолет разбился, и Петляков и летчик погибли.

Сталин был до такой степени раздосадован смертью Петлякова, что вообще запретил главным конструкторам летать без его ведома. Кстати, этот запрет сохранялся и после войны.

Итак, Туполев уехал в Москву, а Архангельский остался его замещать. В феврале 1943 года самолет был готов к испытаниям. Но в ОКБ в это тяжелое время не было своих испытателей. Заводской летчик Пауль теперь им не подчинен — он испытывает истребители. Где же взять испытателей? Неожиданно Архангельский узнал, что на серийный завод, выпускавший Яки, прилетел известный летчик Игорь Иванович Шелест.

Архангельский тотчас же поручил бессменному руководителю туполевской летно-испытательной станции Евгению Карловичу Стоману связаться с Игорем Ивановичем Шелестом и попросить его испытать новую машину.

После ознакомления с самолетом испытатели начали полеты. Проходили они гладко. Вскоре на высоте 5 тысяч метров самолет развил очень высокую скорость — 570 км/час.

Теперь предстояло совершить полет на максимальной скорости у земли. Вот как вспоминает о нем в своих мемуарах летчик-испытатель Игорь Шелест: «Я отдал немного штурвал и прибавил газ. Машина наклонилась в снижении, заметно разгоняясь. Постепенно перевожу сектор газа на защелку, до отказа вперед.

О, как взревели моторы!.. Такого рева я еще никогда не слышал. Сверхмаксимальный режим — наддув 1240!.. Без малого две атмосферы вдыхает сейчас каждый мотор!.. Быстрый взгляд на них: влево, вправо масла не видно, выхлоп черноватый, опасений не вызывает. Крылья жестко сидят в потоке, чуть вздрагивая в неспокойном воздухе. А фюзеляж стучит, будто мчишься по булыжнику на обыкновенном грузовике.

Все внимание вперед. Земля теперь рядом — высота всего метров тридцать-сорок. Искоса поглядываю на приборную доску, словно боюсь спугнуть стрелки… Наддув, так… Давление… Хорошо! Температура? Немного растет… Скорость пошла за пятьсот».[26]

«…Скорость, максимальную скорость! По дороге движется обоз; он исчезает под крылом так же мгновенно, как и появился, не задевая моего внимания, — просто зафиксирован в мозгу бессознательно, как на чувствительной пленке фотоаппарата.

Остро следит за приборами взгляд, руки давят на штурвал.

— Две минуты, — сообщает ровный голос Пояркова.

Машина резко вздрогнула. Нет. Это только болтанка. Пока все в порядке. Мы мчимся вперед, скорость уже около 530 километров. Идем дальше.

Хоть и растянулись секунды, но наконец пошла пятая минута.

Температура масла подходит к высокой черте. Моторам жарко. Во всем полете такой режим разрешается держать не более пяти минут. В остальном все нормально.

Скорость 548 — правда, приборная. Но. такую скорость на бомбардировщике еще не видели».[27]

Однако самое трудное было впереди. Когда полетное задание было выполнено и пикировщик пошел на посадку, правая стойка шасси не вышла полностью из гондолы и повисла. Оказалось, что лопнула магистраль гидропривода. Шелест попытался рядом крутых пике вырвать застрявшую стойку, но бесполезно. Что делать?

«Нужно было крепко подумать: прыгать? Допустим, сами будем целы… А самолет? Второго образца нет. Значит, все результаты, все надежды пропадут. Сегодняшний блестящий эффект тоже пойдет прахом… Попробовать садиться на одно колесо — аварии, пожалуй, не избежать. Опасность велика!

Я доложил на землю, что перепробовал все. Принимаю решение.

— Одна надежда спасти машину, — сказал я друзьям на борту, попробовать сесть на одно колесо. Давайте подумаем: прыгать вам или…

— Будем садиться вместе.

— Тогда подтянуть ремни, защитить по возможности головы!

Теперь, когда решение принято, все стало проще. В руках твердость, в мыслях одно: «Должен, и баста!».[28]

Шелест блестяще посадил самолет, причинив ему минимальные повреждения. Через три дня машина была готова к полетам, и испытания продолжились.

Архангельский вызвал к себе испытателей, расспрашивал их, благодарил и в заключение вручил приказ.

«28 марта 1943 года.

Приказание по ОКБ

25 марта 1943 года при испытании нашей машины из-за отказа в материальной части летчик тов. Шелест Игорь Иванович, проводивший испытание, вынужден был провести посадку машины на одно колесо. Несмотря на то, что машина была с полной нагрузкой, посадка была произведена блестяще и привела к самым минимальным повреждениям материальной части.

От имени коллектива конструкторского бюро выражаю летчику Шелесту Игорю Ивановичу благодарность.

И.о. главного конструктора Архангельский».

А к возвращению Туполева из Москвы, которому Архангельский поспешил еще по телефону сообщить о блестящих результатах испытаний бомбардировщика, был уже готов полный отчет.

«Вооруженный» пикирующим бомбардировщиком, который у земли развил скорость 528 км/час, Туполев смог убедительно аргументировать Наркомату авиационной промышленности и Государственному Комитету Обороны необходимость немедленного возвращения своего ОКБ в Москву и возобновления серийного выпуска Ту-2. Такое решение и было принято.

Осенью 1943 года конструкторы вернулись в Москву. Однако бывшее здание ОКБ оказалось занятым. В цехах их опытного завода разместилось производство, выпускавшее подвесные топливные баки для самолетов. И к тому же квартиры многих конструкторов, уехавших в эвакуацию, оказались тоже занятыми — в них переселили семьи тех москвичей, чьи дома оказались уничтоженными во время воздушных налетов.

И тем не менее нужно было готовиться к немедленному серийному производству Ту-2.

К этому времени туполевцы с радостью узнали о подвигах на Курской дуге экипажей Ту-2 и о той высокой оценке, которую заслужили их самолеты в боях. Для их серийного выпуска Государственный Комитет Обороны выделил завод. Коллективу этого предприятия в условиях военного времени пришлось приложить очень много усилий, чтобы в краткие сроки провести подготовку производства, прежде чем из цехов стали выходить новые самолеты.

Но произошло это в 1944 году. А в первые месяцы после возвращения вся кипучая энергия Туполева ухолила на то, чтобы отвоевать себе обратно здание ОКБ, восстановить опытный завод, решить вопросы быта семей конструкторов и рабочих. Ему удалось перевести школу ФЗУ, которая находилась в здании ОКБ, в другое помещение. Удалось переспорить руководителей предприятия, выпускавшего баки для самолетов, изменить профиль завода.

Но дело было не только в согласии. Чтобы завод мог функционировать, нужна была электроэнергия. А ее не хватало и приходилось строго экономить.

Сегодня далеко не все помнят, что в годы войны в Москве лимитировались не только продукты питания, которые продавались по карточкам, но и топливо и электроэнергия. Так, жильцы московской квартиры имели право на освещение израсходовать строго определенное количество киловатт-часов. В случае если этот лимит был превышен, контролеры МОГЭСа попросту перерезали провода.

На таком же голодном энергетическом пайке сидели и предприятия. Причем часто бывало, что МОГЭС прерывал подачу тока, обеспечивая электропитанием лишь особо важные заводы, работающие для фронта.

Без электроэнергии промышленное предприятие не может существовать. Не случайно основным объектом воздушных бомбардировок в первую очередь становились ТЭЦ.

И тем не менее Туполев находит необычное решение. Если МОГЭС не может его ОКБ обеспечить энергией, то он сам создаст собственную электростанцию, тем более что горючего можно получить столько, сколько ему нужно. То, что Туполев в свое время делал торпедные катера и самолеты морской авиации, обеспечило ему доброжелательный прием в Наркомате Военно-Морского Флота. Туда-то и поехал Туполев попросить на время войны судовой дизель.

Доставленный моряками дизель соединили с генератором, и завод обзавелся собственной электростанцией, которая спасала положение в те часы, когда МОГЭС прекращал подачу тока.

Вопрос с жильем Туполев решил очень просто. Примазал на первое время поселить семьи конструкторов прямо в здании ОКБ. Конечно, это было нарушением режима секретности. Но Туполев в своих людях был абсолютно уверен. А нарушение режима взял под свою ответственность человек он был очень смелый.

Необходимо было подумать и о собственных летчиках-испытателях. Выбор Туполева пал на инструктора авиаучилища старшего лейтенанта Перелета, который первым осваивал Ту-2 и учил летать на нем курсантов. Ему и поручили перегнать в Москву тот самый самолет, который испытывал Шелест.

В дороге Перелет провел оригинальное испытание. Ему предложили в качестве «провожатых» вести за собой полк американских истребителей «Кобра» — весьма совершенных самолетов, которые США поставляли в СССР согласно договору о ленд-лизе. Перелет ждал, когда «Кобры», пилотируемые советскими летчиками, взлетят, затем взлетел сам и начал догонять и перегонять их. Наши летчики-истребители на «Кобрах», удивленные такой небывалой скоростью бомбардировщика, как-то во время стоянки написали на хвосте Ту-2: «Не догонишь», а на носу: «Не уйдешь».

Тем временем конструкторское бюро по указанию Туполева приступило к разработке новых модификаций самолета Ту-2Р — разведчика и Ту-2Д.

По многолетней традиции базовой моделью выбрали Ту-2. Для того чтобы превратить его в разведчик, необходимо снять с него вооружение и «начинить» всевозможными фотоаппаратами, а чтобы увеличить его радиус действия и не изменять конструкцию, использовали необычное решение: дополнительный бензобак упрятали в бомбоотсек, благо самолет-разведчик бомб не нес.

А вот Ту-2Д — то есть дальний — пришлось изменить больше. Здесь было решено увеличить площадь крыла, а в консолях поставить дополнительные топливные баки. Кроме того, встал вопрос о месте для второго пилота. Ведь Ту-2 пилотировал один летчик, так как в соответствии с запасом топлива полет не был длительным. Теперь же дальность возросла до 2790 километров, значит, второй пилот необходим. А в узкой остекленной кабине не было возможности поставить рядом два пилотских кресла. Переделывать же кабину сложно. И снова неожиданное в практике авиации решение: поставить второе кресло уступом, чуть сзади и правее кресла первого пилота.

Испытания этой машины показали, что бомбардировщик получился гораздо лучше однотипных Ил-4 и Ер-2, которые были построены перед войной.

Кроме того, пригодился опыт Архангельского и его конструкторов, когда они в первые месяцы войны разрабатывали штурмовик и параван. Так были созданы и испытывались различные варианты штурмовика, возникшие опять-таки на базе Ту-2. На одном из них была установлена 75-миллиметровая пушка. Таких артиллерийских калибров авиация еще не знала.

Тем временем все больше и больше туполевских пикировщиков выходило на летное поле завода. Все больше и больше авиасоединений Ту-2 громило врага. Все громче звучали голоса летчиков, восхищенных новой машиной, и эта слава окрыляла и помогала работать конструкторам.

Особо отличилась авиадивизия генерала Скока, укомплектованная Ту-2. Ей пришлось бомбить укрепления на «линии Маннергейма», восстановленные в 1941–1942 годах.

Тяжелые доты, покрытые толстым слоем бетона, не могли противостоять бомбам большого калибра, которые с большой точностью клали пикировщики.

Предвидение Туполева вновь подтвердилось. А прорыв «линии Маннергейма» ускорил выход Финляндии из войны.

Рос и набирал силы их опытный завод. Рос и авторитет КБ.

Как признание заслуг всего коллектива, в 1944 году Андрея Николаевича Туполева наградили орденом Суворова. Этот полководческий орден как бы подчеркивал успех Ту-2 на фронте. К тому же Туполеву присвоили звание генерал-майора инженерно-технической службы ВВС.

Архангельский был удостоен ордена Красной Звезды. Получили награды и другие конструкторы.

Сводки Совинформбюро говорили о скором конце войны. Долгожданный День Победы, расцвеченный сполохами салюта, пришел 9 мая 1945 года. Война кончилась.

Президиум Верховного Совета СССР присвоил Туполеву звание Героя Социалистического Труда. Архангельский был награжден вторым орденом Ленина.

Для Архангельского 1945 год был знаменателен еще одним событием: он получил отпуск, которого не имел девять лет.

Восхождение

Сразу же после окончания войны Туполев начал думать о создании нового большого бомбардировщика. К этому у него были все основания. В тридцатые годы в составе ВВС насчитывалось более 800 ТБ-3. Потом начали строить АНТ-42, которые под индексом «ТБ-7» (Пе-8) принимали участие в боях. Но число их было невелико — менее 100 машин. Сейчас же пришло время создавать новый бомбардировщик.

Туполев сделал прикидки по новой четырехмоторной машине «64».

С момента создания туполевского конструкторского бюро все разрабатываемые проекты самолетов получали порядковый номер. Если же самолет строился, он также сохранял этот номер. Если он шел в серию, то получал уже серийный индекс.

Это был четырехмоторный бомбардировщик под двигатели Микулина АМ-44-ТК [29] мощностью по 2200 лошадиных сил каждый, которые позволяли ему летать со скоростью 600 км/час, неся на борту 5 тонн бомб. К началу 1946 года начали даже готовить чертежи.

Одновременно с этим и Туполев и Архангельский стали всерьез интересоваться реактивной техникой. Собственно говоря, Архангельский еще с довоенных времен поверил в реактивную авиацию. И история второй мировой войны подтвердила, что он не ошибся.

С конца 1944 года немцы начали использовать в качестве истребителей ПВО реактивные истребители. Правда, это были еще «сырые» машины, с большим процентом аварийности. Но главное, они развивали скорость 700 и более километров в час. Англичане также на последнем этапе войны применяли реактивные истребители. Правда, число реактивных самолетов немецких «Мессершмиттов-262» и «Хенкелей-162», а также английских «Глостер-метеоров» сравнительно с поршневыми истребителями было весьма скромным. О реактивных бомбардировщиках еще и не слыхали.

Становилось очевидным — в авиации начинается рождение реактивной эры, которая рано или поздно приведет к созданию реактивных бомбардировщиков. Конечно, когда это произойдет, точно предугадать трудно, но Туполев со своими помощниками решили сами, не теряя времени, взяться за дело.

Реактивная авиация начинается с реактивных двигателей, а их в СССР еще не делали. В конце 1945 года было принято решение о создании собственных реактивных двигателей.

Согласно этому решению предусматривалось, во-первых, использовать трофейные немецкие двигатели для того, чтобы начать готовить летчиков, умеющих пилотировать реактивные самолеты (в первую очередь, истребители). Во-вторых, на базе иностранной техники, одновременно модернизируя и улучшая ее, начинать производство собственных реактивных двигателей. Эта задача возлагалась на ОКБ известного конструктора моторов В. Я. Климова. И, наконец, — перспективные двигатели оригинальной отечественной конструкции особо большой мощности, каких еще не было в мире, — для бомбардировщиков. Эта работа одновременно поручалась конструкторским коллективам А. А. Микулина и А. М. Люлька.

Вместе с тем развитие авиации неразрывно связано с внешней политикой государства. Еще стояли в руинах русские города, еще ютились в землянках беженцы, чьи села сожгли гитлеровцы, еще матери и жены не успели оплакать павших, еще в госпиталях продолжали умирать раненные на войне, а уже все громче и громче стали звучать голоса поджигателей новой войны. Реакционеров всех мастей бесило то, что Советский Союз, несмотря на огромные потери, вышел из войны еще более окрепшим, что в странах Восточной Европы, освобожденных Советской Армией, начинались демократические преобразования, что авторитет СССР несоизмеримо возрос, что бурлят колонии в Азии и Африке, народы которых стремятся стряхнуть с себя цепи колониализма. Остановить поступательное движение народов любой ценой, даже ценой новой мировой войны — вот была цель мировой реакции во главе с США.

Атомная бомба, которую американцы уже сбросили на Хиросиму и Нагасаки, становилась также козырным тузом в этой грязной игре.

Вот в такое тревожное время вновь назначенный министр авиационной промышленности Михаил Васильевич Хруничев позвонил Туполеву и сказал, что его и Архангельского ждет Сталин, будет рассматриваться вопрос о новом бомбардировщике.

Когда Туполев и Архангельский приехали в Кремль, то Архангельский нес в руке тоненькую папку, где лежали предложения по 64-му проекту.

В приемной их ждал Хруничев. И вскоре их пригласили в кабинет Сталина.

Архангельский не был здесь более пяти лет. Внешне кабинет не изменился. Только на стене появились портреты Кутузова и Суворова в массивных золоченых рамах. Зато Сталин внешне очень изменился. Военный мундир генералиссимуса. Заметно постарел, рыжеватые волосы поседели. Но по-прежнему курил трубку и по-прежнему неторопливо прохаживался по кабинету. Когда все уселись, он несколько минут продолжал ходить, а потом негромко спросил:

— Товарищ Туполев, вы хорошо знаете американский самолет Б-29?

— Да, товарищ Сталин, — поднялся Туполев.

Сталин жестом предложил ему сесть и снова спросил:

— А как вы считаете, это хорошая машина?

— Очень хорошая, товарищ Сталин. Ее скорость — 600 километров в час, потолок — 12 километров. На такой высоте зенитный огонь мало эффективен. А от истребителей самолет защищен большим количеством огневых точек. Причем при стрельбе из них вокруг самолета можно создать огневую сферу. Поэтому-то Б-29 и называется летающей сверхкрепостью. Наконец самолет берет на борт бомбы очень большого калибра — до 6 тонн, — ответил Туполев.

— Ну, а какое ваше мнение? — Сталин повернулся к Архангельскому.

— Считаю также этот самолет очень хорошим, товарищ Сталин, — быстро сказал Архангельский.

— Хорошим, — повторил задумчиво Сталин, прохаживаясь вдоль длинного стола. Потом повернулся:

— Так вот, товарищи, нам нужен самолет с такими же характеристиками. И мы хотим поручить это сделать вам. Беретесь?

— Да, товарищ Сталин, — поднялся Туполев, — однако…

— Говорите.

— Товарищ Сталин, американская технология самолетостроения, особенно такого бомбардировщика, очень отличается от нашей. Я имею в виду не только авиационные заводы, но и промышленность других министерств, от которых мы получаем и металл и изделия.

— Значит, им придется освоить эту продукцию, — сказал Сталин, выпуская клубы дыма. — Иного пути у нас нет.

— Товарищ Сталин, — сказал Туполев, — согласование через Совет Министров с другими министерствами на выпуск нужной нам продукции займет очень много времени. А это скажется на сроках.

— Сроки мы вам устанавливаем жесткие. К середине 1947 года первые самолеты должны быть готовы. Желательно, чтобы они приняли участие в воздушном параде на празднике Воздушного Флота. А что касается вопросов согласования, то вы, товарищи, подготовьте проект постановления, по которому будете иметь право непосредственно различным министерствам заказывать нужную вам продукцию. Для этого вы получите достаточно широкие полномочия. Вам ясно?

— Ясно, товарищ Сталин, — ответил Хруничев.

— Хорошо. Вы свободны.

В машине возбужденный Туполев сказал:

— Ну, теперь или пан, или пропал.

— Почему, Андрей Николаевич? — удивился Архангельский.

— Да пойми. Мы получили дело, которого я ждал много лет. Если его успешно выполним, то это будет огромным успехом для нашего КБ.

— Жалко только, — Архангельский хлопнул ладонью по папке, — 64-й проект не пошел.

Туполев, улыбаясь, взял папку и швырнул ее в угол сиденья автомашины.

— Почему ты так думаешь? Все задумки самолета «64» мы внедрим в новый проект. Сталин прав. Мы всю нашу промышленность, не только авиационную, но и смежников, поднимем. Ведь мы в отношении технологии отстали от Америки. Подумай сам, во время войны мы были вынуждены применять не те материалы, в каких нуждались, а те, что находились под рукой.

— Так война же. У нас полстраны немцы сожгли. А на Америку ни одна бомба не упала, — возразил Архангельский.

— Правильно, Архангел! Но теперь-то нам необходимо наверстать упущенное. И не просто наверстать, а обогнать Америку.

— Сроки очень жесткие. Фактически полтора года. И это уже и на серийное освоение.

— Это верно — жесткие. Но ведь и время не ждет. Ты посмотри, в решении делать такую же машину все предусмотрено. Во-первых, здесь большая политика. Недаром же Сталин сказал, чтобы мы первые самолеты на воздушном параде, можно сказать, всему миру показали. Это что-то значит.

Теперь второе. Мы всю промышленность поднимем на новый уровень.

Третье. Пока реактивного мотора еще нет, но наверняка скоро будет. Я думаю за пять-семь лет авиация вся реактивной станет. А не только истребители. А так мы сразу двух зайцев убьем. Будем и бомбардировщик делать, и попробуем переделать Ту-2 на реактивные моторы.

— Так их же нет.

— Ничего, на первое время поставим трофейные. Хоть стратегический бомбардировщик будет у нас пока поршневой, но тактический надо делать реактивный.

У себя в кабинете Туполев сказал собравшимся руководителям конструкторских бригад:

— Задача у нас необычная. В создании самолета будут участвовать сотни заводов разных министерств. Необходимо, чтобы наши заказы выполнялись точно в срок. А для этого надо создать диспетчерскую службу. В противном случае с заказами начнется форменный кавардак.

— Людей для такой работы мало, — прозвучал чей-то голос.

— Верно, — кивнул Туполев. — Людей мало. Но кадрами нам помогут. При этом прошу учитывать, что костяк нашего КБ оформился в начале тридцатых гадов. У наших инженеров за плечами 15–20 лет опыта. А нам пришлют людей, которых надо учить и учить. И когда еще от них будет отдача. Поэтому основная тяжесть работы ляжет все-таки на наши плечи. А люди и устали за войну, и оголодали, и обносились. Требуется улучшить питание их самих и их семей. И вообще, заняться поосновательнее бытом и жильем. Когда человек знает, что о нем и его семье заботятся, он весь без остатка отдается работе.

С этого дня в ОКБ начались горячие денечки. Даже можно сказать, жаркие. Новый бомбардировщик получил индекс «Ту-4» (как следующий за Ту-2).

Основное время у Туполева занимали не столько чертежи, сколько организаторская работа. Ту-4 был битком набит всевозможной автоматикой, гидравликой, электрикой и электроникой. Все это обозначалось довольно туманным термином «изделие», которое должно было изготавливаться не на предприятиях Министерства авиационной промышленности, а на заводах других министерств. В их адрес из туполевского ОКБ поступал образец и необходимая техническая документация. В считанные месяцы «изделие» должно было быть готово, причем в точном соответствии с требованиями, и затем передано в ОКБ для испытаний. Вот тут-то неожиданно от некоторых смежников посыпались слезные просьбы на тему «это нам не задавали, это мы не проходили». Но у Туполева была железная хватка. И смежники делали. А для тех, кто срывал сроки, Туполев придумал оригинальную кару. По мере того как промышленность осваивала «изделия» (а заказы ОКБ выполняли более 900 заводов), он решил наглядно продемонстрировать этот технологический и технический скачок: выделил в здании ОКБ большое помещение и организовал там целую выставку. Появление этой выставки было вполне оправданно: дело было не только и не столько в самих «изделиях», а в том, что для их изготовления применялось новое оборудование и новая технология. Вот все это и представили на стендах выставки. О выставке заговорили в разных министерствах. Туполев с удовольствием принимал многочисленные экскурсии. А когда приезжал министр, руководивший какой-нибудь отраслью, то сам становился экскурсоводом, ведя высокопоставленного гостя и его свиту от стенда к стенду. Однако любой министр в соответствии со своим пониманием отраслевого патриотизма в первую очередь стремился посмотреть на достижения подведомственных ему заводов. Если эти заводы-поставщики в срок и аккуратно поставили изделия, то министр покидал выставку в хорошем настроении. А вот если нет, то Туполев очень коварно, сразу, убивал двух зайцев. Он подводил министра к пустому стенду, под которым красовался транспарант примерно такого содержания: завод такой-то, директор такой-то, изделие такое-то, срок поставки тогда-то. Подобный демарш сразу давал эффект. Министр мрачнел и покидал выставку. Как правило, виновного директора сразу вызывали в министерство «на ковер», и в итоге делалось все, чтобы стенд с красноречивым транспарантом уже не зиял позорной пустотой.

— Здорово, и ругать никого не надо. Сами министры за меня это делают, — отозвался как-то Туполев о своей выдумке.

Но задержка в изделиях бывала не только из-за нерадивости. Как-то к Туполеву пришли радисты.

— Андрей Николаевич, — заявили они с ходу, — предлагаемая нам рация плохая. Мы лучше сделаем.

— У вас есть лучше? — поставил вопрос в лоб Туполев.

— Нет. Просто есть предложение сделать лучше. У нас уже долго испытывается такая аппаратура.

— И почему же вы до сих пор не запустили ее в серию? — удивился Архангельский, который сидел рядом с Туполевым. — Ведь хорошую рацию можно было еще на Ту-2 поставить.

— Понимаете, Александр Александрович, — замялись те, — там всякие мелкие замечания были, поэтому мы улучшали.

— И доулучшались до того, что до сих пор эта рация не на серии, хлопнул ладонью по столу Туполев. — Так и не поняли, что очень хорошую аппаратуру можно мариновать до бесконечности мелкими придирками. К тому же и не принципиальными. А раз у вас на сегодня журавль в небе, то извольте мне дать синицу в руки. Ставьте ту, какая есть. А когда поставите на серию — приходите, будем разговаривать об улучшении. Сроки я срывать не позволю.

Когда радисты ушли, Туполев рассмеялся.

— Знаешь, Александр Александрович, я вспомнил историю, которая произошла, когда я был главным инженером ГУАПа лет десять тому назад. Одному директору завода от военпреда прямо житья не стало. И понимаешь, военпред хоть в принципе и дело говорил, но говорил он его со стороны. Не хотел вникать в те реальные условия, в которых завод находился. Ну и пошла писать губерния. Военпред Ворошилову на директора жалуется, а директор на военпреда — Орджоникидзе. Тогда я товарищу Серго говорю: давайте переведем директора на другой завод. А на его место военпреда назначим.

— И что же произошло? — с любопытством спросил Архангельский.

— Представляешь, от военпреда, который стал директором, через два месяца в ГУАП телеграмма пришла. Писал, что требует немедленно сменить заменившего его военпреда — тот совсем не понимает условий и мешает работать.

Оба рассмеялись.

На Ту-4 было решено поставить новые моторы. Конструктор авиадвигателей Аркадий Дмитриевич Швецов, ранее проектировавший двигатели воздушного охлаждения типа «звезда», решил повысить мощность мотора. Принцип «звезды» заключался в том, что цилиндры ставились на картере двигателя по окружности так, что двигатель чем-то напоминал звезду, — отсюда и название, Теперь он решил поставить 18 цилиндров также по принципу звёзды, но в два ряда. В итоге взлетная мощность мотора достигала 2400 лошадиных сил.

Таким образом, новые отечественные двигатели АШ-73-ТК, так как они устанавливались на моторах для повышения мощности на высоте, вполне удовлетворяли Туполева.

Второй вопрос касался вооружения. Туполев на бомбардировщике запроектировал сначала 10 пулеметов и позже 10 отечественных пушек НС-23, которые размещались в пяти башнях. Причем управление огнем было дистанционным — один человек с любого места мог вести огонь в любом направлении. Если же учесть, что авиапушка НС-23 (Нудельман и Суранов, калибр 23 мм) была оружием, внушающим безусловное уважение противнику, то Ту-4 был весьма надежно защищен от атак истребителей. Серийное производство Ту-4 было начато. Тем самым страна получила современный бомбардировщик дальнего действия. Его появление в составе Военно-Воздушных Сил знаменовало то, что авиация дальнего действия стала еще могучей. С другой стороны, создание Ту-4 ознаменовало кардинальный скачок вперед не только в самолетостроении, но и в ряде других областей техники, без развития которых немыслимо и развитие авиации. При создании Ту-4 предприятиям пришлось осваивать множество новых технологических процессов, создавать новые станки, приборы и приспособления.

Тем временем Архангельский вместе с Минкером, старейшим мотористом ОКБ, выполняя распоряжение Туполева, начали исследования по трофейному реактивному двигателю. Для этой цели реактивный мотор подвесили под фюзеляжем Ту-2 и начали испытательные полеты. Исследователи накапливали необходимый материал.

Потом в ОКБ поступили реактивные двигатели «Нин» фирмы «Роллс-Ройс». Их сначала поставили на серийный бомбардировщик на место прежних поршневых моторов. И стало ясно, что чисто механической заменой поршневых двигателей реактивными нового самолета не получишь.

Но чтобы создать реактивный самолет, надо сначала накопить опыт эксплуатации реактивного двигателя, изучить поведение и особенности машины с таким мотором, освоить полеты.

Именно поэтому создатели истребителей Яковлев и Микоян также первоначально заменяли на своих истребителях поршневые моторы реактивными. А затем, накопив нужный экспериментальный материал, приступили уже к созданию оригинальных реактивных самолетов.

Так рождался первый советский реактивный бомбардировщик. Основательно переделав Ту-2 и установив на нем два двигателя «Нин», можно было запускать в производство первые экземпляры нового реактивного бомбардировщика.

Тем временем уже вышел Ту-4 с бортовым номером 00001, и после нескольких испытательных полетов летчик-испытатель Н. С. Рыбко перегнал машину в Москву. Вскоре за ним последовал самолет с номером 00002, за штурвалом которого сидел летчик-испытатель М. Л. Галлай, и 00003 летчик-испытатель А. Г. Васильченко. В августе 1947 года все эти машины были показаны на воздушном параде в честь дня Воздушного Флота.

Участник этого парада Марк Лазаревич Галлай в своих мемуарах вспоминает, что из-за ошибки руководителя полетов все три Ту-4 подошли к Тушинскому аэродрому, когда над ним еще пролетал строй самолетов. И тогда Ту-4, снизившись, поднырнули под строй летящих самолетов, образовав, по чьему-то меткому выражению, «строй бутерброда».

Здесь автор книги впервые позволит себе взять слово от собственного имени, потому что 3 августа 1947 года он сам был на празднике и видел первое «публичное» появление этих грозных самолетов. Не знаю, какая была ошибка, но неожиданно на очень низкой высоте удивительно быстро промчались три огромных четырехмоторных самолета. Их внезапное появление буквально ошеломило десятки тысяч москвичей, заполнивших летное поле Тушинского аэродрома. И я очень хорошо помню, что все вскочили на ноги стали кричать «ура!» и размахивать руками. Но дружный крик толпы был мгновенно заглушен ревом моторов. Казалось, что эти гиганты подавляют своей мощью. Скажу более того, именно эти самолеты произвели на народ самое большое впечатление. Даже больше, чем первые реактивные самолеты. А они тоже были. И истребители, и штурмовики, и даже два двухмоторных реактивных бомбардировщика. Тогда ни я, да и никто из присутствующих, за исключением разве конструкторов, которые тоже, конечно, находились на поле, не знали, что это были Ту-12, одни из самых первых реактивных самолетов, еще с прямым крылом, но уже с удивительной скоростью. Помню, я взял с собой бинокль. За поршневым самолетом в него следить было очень просто. Навел и смотри. А здесь не успел рассмотреть самолет, как он уже превратился в точку на горизонте. И конечно, я не знал, что за его штурвалом сидит тот же Перелет и выжимает из обеих реактивных турбин, чей пронзительный визг неприятно бил по ушам, без малого 800 километров в час.

Воздушный парад 1947 года вылился в своеобразный триумф коллектива туполевского ОКБ.

Меньше двух лет назад коллективу дали особые полномочия и исключительно важные задачи. И вот теперь перед всем народом и даже перед всем миром (на параде было полно иностранных военных атташе) они с гордостью держали ответ.

Наверно, не случайно парад почти совпал с очень важной для туполевцев датой — в 1947 году в августе они отмечали 25-летний юбилей со дня организации ОКБ. 9 августа 1947 года на первой полосе «Правды» был помещен Указ Президиума Верховного Совета СССР о награждении в связи с 25-летием туполевского ОКБ орденом Ленина, и тут же опубликован другой Указ о награждении Туполева орденом Ленина и о присвоении ему звания генерал-лейтенанта инженерно-авиационной службы. Рядом — портрет Архангельского и Указ о присвоении ему звания Героя Социалистического Труда и Указ Верховного Совета РСФСР о присвоении почетного звания заслуженного деятеля науки и техники РСФСР. Но обо всем этом Архангельский узнал в больнице, где он лежал с приступом аппендицита.

В этот торжественный день в больницу приехали поздравить его конструкторы. Они же и сказали, что на днях в ОКБ будет праздноваться юбилей, приглашено очень много гостей и очень жаль, что его не будет.

— Я-то буду точно, — уверенно ответил Архангельский.

За день до юбилея он попросил профессора выписать его из больницы. Тот отказался.

— Поймите, профессор, — сказал Архангельский, — завтра я должен обязательно быть среди своих.

Профессор сдался и выпустил Архангельского.

25-летний юбилей отмечали очень торжественно. В президиуме сидели министр авиационной промышленности Хруничев, главком ВВС главный маршал авиации Вершинин, все главные конструкторы авиационной промышленности, представители авиазаводов и научно-исследовательских институтов. Было получено множество поздравительных адресов и телеграмм. Произносились речи, а позже, за банкетными столами, не менее длинные тосты. После юбилейных торжеств в газете «Известия» появилось коротенькое письмо, подписанное Туполевым и Архангельским, в котором они благодарили организации и отдельных товарищей, приславших коллективу и им лично свои поздравления.

25-летие ОКБ стало своеобразным рубежом. Теперь туполевская «фирма» завоевала такой авторитет, что всем стало ясно: новые бомбардировщики создавать в первую очередь им.

Степень риска

Пока на серийных заводах быстро строились Ту-4, Туполев, не мешкая, решил сделать на базе Ту-4 пассажирский самолет на 48 пассажиров Ту-70. Самолет, в общем, получился хороший, но в серию не пошел. Причина очень простая: в это время объем пассажирских перевозок в Аэрофлоте было довольно скромным и вполне хватало таких относительно небольших машин, как Ли-2, Ил-12 и Ил-14.

Скорость Ту-70 составляла 560 км/час против 320–340, с которой летал Ил-14. Если бы тогда его запустили в серию, то объем пассажирских перевозок воздушным путем можно было бы увеличить в несколько раз. По-настоящему Аэрофлот начал перевозить миллионы пассажиров и смог соревноваться с железными дорогами позже, в 50-е годы, когда появились первые реактивные авиалайнеры.

На базе Ту-4 был сделан и транспортный самолет, который в серии также не строился: первое время не хватало производственных мощностей. Но единственная машина, получившая индекс «Ту-75», очень пришлась по душе самим туполевцам. Самолет в конце фюзеляжа был оборудован рампой, которая, опускаясь, служила трапом. Благодаря ей в самолет без труда затаскивали крупногабаритные авиационные моторы, которые раньше нельзя было поставить в фюзеляж транспортных самолетов. Поэтому Ту-75 нещадно гоняли с авиазавода на авиазавод в течение многих лет.

Позже, к 1950 году, был построен Ту-85, четырехмоторный тяжелый дальний межконтинентальный бомбардировщик, который мог развивать скорость 660 км/час, с дальностью полета более 12 тысяч километров. Любопытная деталь: его экипаж состоял из 16 человек, которые должны были работать в две смены. История мировой авиации не знала такого самолета. И он остался в единственном, опытном экземпляре: неумолимая поступь технического прогресса потребовала рождения реактивного бомбардировщика.

Но прежде этого ОКБ Туполева и ОКБ Ильюшина одновременно получили заказ ВВС на реактивный фронтовой бомбардировщик.

Туполев решил делать новый самолет, используя опыт создания Ту-12. Уже первые прикидки показали, что при требуемой дальности и грузоподъемности два мотора «Нин» не смогут обеспечить скорость 800–850 км/час. А при меньшей скорости реактивный самолет теряет смысл.

Ставить же на крыло еще два мотора — сделать самолет четырехмоторным — исключалось по целому ряду обстоятельств. Во-первых, четыре мотора на крыле — это дополнительное аэродинамическое сопротивление и, следовательно, потеря скорости. Во-вторых, машина сразу становится тяжелой. Да еще дополнительное топливо для этих моторов.

А третья причина и вовсе простая. Пока моторов не хватает, и никто не позволит ставить на самолет, который будет выпускаться большой серией, много моторов. Получился заколдованный круг.

И вдруг в бригаде общих видов, где изучались разные варианты компоновки, родилось совершенно оригинальное предложение: взять маленький двигатель «Дервент» и поставить его в хвост. В этом случае суммарной тяги трех двигателей — двух больших «Нин» и одного маленького «Дервента» — вполне хватило бы.

Началось обсуждение. Во-первых, никогда никому в истории авиации не приходило в голову ставить двигатель в хвост. Во-вторых, посыпались возражения следующего порядка: как учил опыт всех войн, а особенно последней, самым уязвимым в бою был хвост самолета и, разумеется, бомбардировщика. Вся тактика воздушного боя сводилась к тому, что летчик должен зайти в хвост самолета противника и оттуда сбивать его.

А для того чтобы помешать вражескому самолету беспрепятственно зайти в хвост, на всех бомбардировщиках сзади находилась огневая точка. Так было и на СБ, и Ар-2, и на Ту-2, и на Пе-2, и на Пе-8, и, конечно, на послевоенном Ту-4.

Более того, такой всемирно прославленный штурмовик, как Ил-2, первоначально выпускался в одноместном варианте. Однако уже в первые месяцы войны немцы нащупали его слабое место: заходили в хвост и расстреливали машину. Пришлось, начиная с 1942 года, выпускать штурмовики в двухместном варианте: спиной к летчику сажать стрелка с пулеметом, который защищал хвост Ил-2.

И если сзади ставить третий мотор, то где и как размещать огневую точку для защиты хвоста машины? Туполев решил и ставить третий мотор, и выкроить место для стрелка — да под таким углом обстрела пушек, чтобы стрелок мог достать атакующий истребитель из любого положения.

Когда это решение было принято, заволновались аэродинамики: одно дело, рассчитать самолет на два двигателя — тут одно лобовое сопротивление. А от третьего мотора оно также возрастет. Как же быть? Но, наверное, Туполеву доставляло удовольствие решать такие головоломные шарады. Он мгновенно предложил сделать специальную заслонку на маленький двигатель. Ведь «Дервент» нужен как ускоритель. Бомбардировщик взлетает — маленький двигатель помогает машине сократить разбег. В бою надо оторваться от преследования истребителей — снова его включают, получая дополнительную тягу. А в полете на крейсерской скорости «Дервент» не работает и его заборник прикрыт заслонкой.

Решив таким образом все проблемы, туполевцы быстренько разработали чертежи, построили опытный образец машины. Одновременно началась постройка опытной серии этих машин, получивших индекс «73» на серийном заводе. Для того, чтобы дело шло быстрее, перед началом сборки Архангельский, прихватив с собой ведущих инженеров из конструкторских бригад во главе с Зальцманом, сам отправился на завод, организуя скорейший выпуск машин. То, что бывший начальник его опытного цеха Кобзарев теперь оказался главным инженером завода, тоже помогало делу.

Строили машины в бешеной спешке. Порой проскакивали ошибки. Так, из цеха прибежали срочно звать Зальцмана, который отвечал за компоновку самолета, — не лезла приборная доска. Примчавшись в цех, он убедился, что пол самолета оказался выше, чем это было предусмотрено. Пришлось прямо на месте все перемерить и тут же подогнать по месту. Работали очень быстро. Недаром Архангельский сказал Зальцману: «В КБ не возвращаться, пока не будет готов самолет».

К 1948 году все три машины были готовы. А пока что шли испытания опытного самолета. Во время одного из них на взлете отказал один двигатель «Нин». И катастрофа была бы неминуемой, если бы не маленький хвостовой движок.

В общем, «73» получился удачным самолетом. Хотя три двигателя сказывались на его весе, но у него благодаря большому запасу топлива дальность полета получилась весьма значительной — 2810 км, а скорость — 872 км/час. Испытания машины еще продолжались, когда Архангельскому неожиданно позвонил министр Хруничев:

— Александр Александрович, Туполев сейчас в отъезде, а меня и тебя срочно вызывает товарищ Сталин.

— А по какому делу, Михаил Васильевич? — спросил Архангельский.

— Вопрос о реактивном бомбардировщике. Приезжай скорее ко мне, вместе поедем в Кремль.

Сталин встретил их, сидя за письменным столом и перебирая бумаги.

— Товарищ Архангельский, — сразу начал он, — мне сообщили, что на вашем самолете три мотора. Да еще мотор в хвосте. А ведь трехмоторных самолетов не бывает. Почему Туполев и вы решили делать такой странный самолет?

— Товарищ Сталин, — Архангельский сделал шаг вперед, — мы были вынуждены принять такое решение. Английские двигатели «Нин», которые выпускаются у нас, обладают тягой всего в 2200 килограммов. Этого мало, чтобы бомбардировщик имел требуемые ВВС характеристики. И третий хвостовой мотор малой мощности «Дервент» мы были принуждены поставить, чтобы компенсировать нехватку тяги у моторов на крыльях.

— Климов только что сделал новый мотор ВК-1 с тягой в 2700 килограммов, — Сталин поднял машинописный листок. — Как вы считаете, такой мотор вас устроит? Вы сможете отказаться от хвостового мотора?

— Думаю да, товарищ Сталин.

— В таком случае прекратите делать трехмоторные самолеты и переходите на двухмоторные. Вы свободны.

Когда Архангельский покидал кабинет, он услышал, как Сталин сказал Хруничеву:

— Проследите, чтобы Ильюшин обязательно использовал новый мотор Климова.

Вернувшись в ОКБ, Архангельский прежде всего позвонил Туполеву. Потом на завод Зальцману.

— У вас есть автомобиль? — спросил Архангельский.

— Найдем, — ответил тот.

— Тогда немедленно все приезжайте в ОКБ, — приказал Архангельский.

Когда Зальцман вместе с инженерами вошел в его кабинет, Архангельский без предисловий кратко сказал:

— Только что товарищ Сталин распорядился прекратить выпуск трехмоторных самолетов «73» и приказал делать машину под ВК-1 на 2700 килограммов тяги. Так что выполняйте.

На следующий день Туполев уже был в ОКБ и внимательно слушал рассказ Архангельского о разговоре со Сталиным. Туполев помрачнел.

— Боюсь, что дело дрянь, — сказал он.

— Почему, Андрей Николаевич?

— Ну подумай сам, Архангельский, мы спешили изо всех сил. Самолет готов.

— Готов, — кивнул Архангельский.

— Что мы можем сделать? Переконструировать его под ВК-1? Можем. Но весь-то самолет заново переделать не сможем. А Ильюшин, видимо, с самого начала будет делать машину под ВК-1. А раз так, то она у него и быстрее получится.

Туполев как в воду смотрел. Ил-28 действительно получился быстрее. 8 июля 1948 года состоялся его первый полет. И впоследствии именно Ил-28 был принят на вооружение ВВС и выпускался большой серией.

Однако были и сторонники Ту-14. То, что представители сухопутных войск сочли минусом, моряки посчитали плюсом. Хотя Ту-14 и был тяжелее Ил-28, но у туполевской машины дальность полета была на 410 километров больше, чем у ильюшинской, а бомбовая нагрузка в 1.5 раза выше. Поэтому Ту-14 стал на серийное производство в качестве торпедоносца и долгие годы был на вооружении ВМФ.

На этом и закончилась эпопея трехмоторного реактивного самолета с третьим двигателем в хвосте. Закончилась незаметно для конструкторов, которые не обратили внимание на то, что они первые в мире нашли оригинальнейший способ компоновки трехмоторного реактивного самолета.

Впрочем, и до них Колумб, открыв Америку, не заметил, что открыл новый материк, убежденный, что перед ним Азия. И лишь позже Америго Веспуччи исправил это заблуждение, в результате чего дал новому континенту свое имя.

Спустя много лет, когда реактивные самолеты во всем мире уже широко использовались, англичане на своем самолете «Трайдент» применили трехдвигательную схему, а вслед за «Трайдентом» появился и трехдвигательный «Боинг-727».

А когда в небо взмыл советский лайнер Ту-154, то неожиданно в некоторых западных газетах, описывающих советский авиалайнер, успешно эксплуатирующийся и на зарубежных линиях Аэрофлота, появились намеки на то, что, дескать, идею третьего двигателя в хвосте русские заимствовали у англичан и американцев.

Конечно, в конце 40-х годов конструкции боевых и тем более опытных самолетов были строго засекречены. И о своей находке тогда туполевцы не могли нигде опубликовать сообщений. Но зато это можно и нужно сделать теперь, чтобы не только подчеркнуть талант и изобретательность туполевского ОКБ, но прежде всего утвердить советский приоритет. А тогда, сдав в архив чертежи «73» с тремя двигателями и внедрив в серию двухмоторный Ту-14-торпедоносец, Туполев решил взять реванш, создав самолет со стреловидным крылом.

Реактивная авиация развивалась этапами. Первый этап был связан с появлением реактивного двигателя. Но при этом, хотя конструкция самолета неуклонно совершенствовалась, само самолетное крыло в принципе оставалось неизменным — прямым. На прямом крыле реактивные самолеты летали со скоростью, близкой к 900 км/час. Но не больше. Возникает вопрос: почему? Дело в том, что прямое крыло на больших скоростях приобретает очень значительное аэродинамическое сопротивление. Если же использовать стреловидное крыло, которое мы видим на современных самолетах, то его сопротивление на больших скоростях значительно меньше и, следовательно, скорость такой машины возрастает.

Но рождение стреловидного крыла в авиации было связано с длительными и сложными исследованиями и опасными экспериментами летчиков-испытателей.

Стреловидное крыло Туполев решил впервые применить на своем самолете Ту-82, сделав его меньших размеров, чем Ту-14. В феврале 1949 года летчик Перелет смог на двух двигателях ВК-1 на этой машине развить скорость 934 км/час.

Если учесть, что максимальная скорость Ту-14 с прямым крылом была 872 км/час, то становилось очевидным, что «стреловидка» без увеличения тяги моторов дала «чистой прибыли» 62 км/час. Значит, будущий самолет будет обязательно со стреловидным крылом. Где бы только взять моторы помощнее, чтобы машина могла нести большую нагрузку на значительные расстояния. Впрочем, особой проблемы здесь не оказалось. Туполев и Архангельский встречались с Микулиным очень часто и хорошо знали, чем он сейчас занимается.

В 1947 году он сделал двигатель с тягой в 3 тонны. В 1948 году на двух таких моторах летал экспериментальный двухместный самолет со стреловидным крылом со скоростью 900–950 км/час. А вслед за этим Микулин нацелился на двигатель очень большой тяги. И Архангельский распорядился, чтобы руководитель бригады общих видов Егер съездил бы к Микулину на завод, познакомился с ним и с его людьми и, конечно, получил бы представление о моторе и, главное, о его примерном весе и габаритах — то, без чего компоновщик не может обойтись.

Микулин Егера встретил очень приветливо и решил произвести на него впечатление. Когда в процессе разговора Егер вынул из кармана записную книжку, Микулин оборвал себя на полуслове, взглянул на книжку и спросил:

— Хотите, Сергей Михайлович, я скажу вам, какого размера ваша записная книжка?

— Какого? — удивился Егер.

— 80 на 130 миллиметров. Вот, проверьте сами, — он протянул линейку.

Егер смерил и удивился. Размеры были названы точно.

— А какой длины этот карандаш, Александр Александрович? — спросил он.

И снова Микулин точно ответил.

Если у конструктора, подумал с восхищением Егер, такой удивительный глазомер, то ему очень легко прямо в уме «нарисовать» мотор.

Что же касается реального мотора, то Микулин ему сказал, что пока прорабатываются варианты на 7, 8 и 9 тонн тяги, это лишь прикидки и что-либо определенное он скажет позже.

Для того чтобы дальность полета составляла 5 тысяч километров и бомбовая нагрузка 3 тонны, вес самолета по первым прикидкам должен был составить порядка 70 тонн. Какую же суммарную тягу двигателей нужно такому самолету?

Экспериментальный самолет со стреловидным крылом, который летал со скоростью свыше 900 км/час, весил около 20 тонн. Два двигателя ВК-1 давали тягу 5.4 тонны. Если разделить 20 на 5, то получится 4. Значит, чтобы определить потребную суммарную тягу двигателей на будущем бомбардировщике, который получил индекс «Ту-16», надо его вес — 70 тонн разделить на 4, получится примерно 18 тонн тяги. Вот от этой цифры и придется танцевать.

Итак, начнем с ВК-1. Таких моторов на крыло потребуется поставить шесть. Если же взять двигатель, созданный в ОКБ Люлька, то можно ограничиться четырьмя. И наконец, микулинский двигатель АМ-3 с тягой 8750 килограммов. Таких исполинских двигателей хватит двух. Что же выбрать? Сколько моторов и как их разместить на крыле?

Если поставить на крыло шесть двигателей, то резко возрастет нагрузка на само крыло. К тому же шесть двигателей дадут в полете очень большое лобовое сопротивление. То же, но в меньшей степени, относится и к четырем моторам. Значит, остается выбрать двухдвигательную схему. Одновременно решался вопрос и о том, как ставить моторы. Тут два пути. Можно подвешивать моторы под крылом на пилонах. Можно ставить их непосредственно в крыло. В первом случае преимущество то, что доступ к моторам предельно облегчен. А минус выступающий из-под крыла пилон — это дополнительный вес и аэродинамическое сопротивление. Если сделать пилон чересчур легким, то может произойти то, что впоследствии случалось с американскими «Боингами-707»: у них в воздухе отрывались двигатели, и это приводило к катастрофе.

И еще была причина, по которой компоновщики в конце концов отказались от пилонов и решили заделывать мотор в крыло. Двигатель на пилонах расположен низко под крылом. Следовательно, возникает опасность: если взлетная полоса неаккуратно убрана, то мусор может быть засосан мотором и, попав в турбину, повредит ее лопатки. А ведь машина должна взлетать и садиться с грунтовых аэродромов. Но прежде, чем компоновщики приходили к какому-нибудь выводу, они каждый день делали новый вариант компоновки машины и к вечеру показывали его Туполеву. В конечном итоге они остановились на двухмоторной схеме с двигателями Микулина. Теперь встал вопрос, как поместить исполинские микулинские моторы. Ведь они были исполинскими не только по тяге, но и по размерам — чуть ли не шесть метров в длину, почти метр в диаметре. Ставить их на крыло — задача очень сложная.

И опять компоновщики предлагают ряд решений. Спорят до хрипоты, и, наконец, рождается необычная идея. Чтобы уменьшить аэродинамическое сопротивление, моторы частично заделывают в фюзеляж. Так, удачно. Но вот проблема — раскаленные газы, вырываясь из двигателя, теперь будут лизать обшивку фюзеляжа. Стало быть, пожар!

И снова думают конструкторы. И снова удивительное решение: моторы надо ставить не параллельно оси самолета, а повернуть их на несколько градусов — тогда газы из турбины уже не будут греть фюзеляж.

Решение, найденное на листах ватмана, тут же проверяется экспериментом: изготавливается модель и ее продувают в аэродинамической трубе. Впрочем, на все вопросы эксперимент ответить не может. Забегая вперед, скажем, что когда Ту-16 построили и он полетел, то его скорость почему-то оказалась выше расчетной. Обычно же скорость реального самолета ниже расчетной. Факт, конечно, радостный, но и разобраться в нем надо. А когда исследователи разобрались, то оказалось, что благодаря тому, что моторы частично заделали в фюзеляж, реактивная струя, вырывающаяся из них, сдувала приграничный слой воздуха с фюзеляжа, уменьшая, следовательно, его трение. Отсюда и дополнительная скорость.

Но вот чертежи готовы и на очереди макетная комиссия. Макет самолета в натуральную величину предъявляется заказчикам. Вообще-то, макетная комиссия немножко напоминает гоголевскую «Женитьбу». У Гоголя невеста мечтает о том, чтобы из нескольких женихов слепить одного с достоинствами каждого из них.

А макетная комиссия мечтает, чтобы один самолет мог буквально все. И с этой целью норовит начинить машину всевозможными приборами, аппаратурой, оружием, нисколько не заботясь о том, как это скажется на весе и компоновке машины. Так как и над тем и над другим ломать голову конструкторам, с них же и спрос. Короче говоря, даже Туполеву не удалось от многого отбиться.

Когда подсчитали, сколько машина будет весить, то схватились за голову — не 73, а около 79 тонн. Почти 6 тонн лишних! Это значит, что самолет может не достигнуть заявленных характеристик. А это плохо уже и потому, что ведь и ОКБ Ильюшина также заказан аналогичный самолет. Принцип творческого соревнования между ОКБ, принятый в авиационной промышленности на протяжении уже многих лет, оправдал себя, так как позволил выбирать лучшую машину.

Но перед этим в серию пошел Ил-28, а Ту-14 оказался на вторых ролях.

Туполевское ОКБ, возглавляемое учениками Жуковского, не могло позволить себе снова проигрывать соревнование. Престиж конструктора фактор далеко не последний в создании нового самолета.

В те времена еще не был известен американский термин «брайнсторминг» — мозговой штурм, когда к решению какой-нибудь важной научной и инженерной задачи подключаются не одиночки, а массы специалистов — вдруг у кого-нибудь мелькнет спасительная идея.

Так вот такого рода брайнсторминг был организован на решение задачи облегчения веса Ту-16. Думали все — от генерального конструктора Туполева до рядового чертежника. И додумались.

В отделе техпроектов, который Туполев недаром называл «мой второй мозг», родилась отчаянная, еретическая мысль. Отчего бомбардировщик тяжелый? Оттого, что он чересчур прочный. А почему он чересчур прочный? Да потому, что на небольшой высоте, где воздух очень плотный, на максимальной скорости ему приходится преодолевать очень значительное сопротивление воздуха. А зачем ему его преодолевать? Стоп! В этом что-то есть! Действительно, зачем бомбардировщику низко летать на максимальной скорости. Ведь это невыгодно. Ему надо летать на максимальной скорости высоко, на 10 тысячах метров, где воздух разряжен и сопротивление его мало. А низко над землей достаточно скорости в 700 км/час. В этом случае опять-таки сопротивление будет невелико. Зато на десятикилометровой высоте свободно можно летать со скоростью 1000 км/час, близкой к скорости звука, — 1106 км/час.

Следовательно, если ввести ограничения скорости на низких высотах, то можно будет облегчить самолет. Что и говорить, идея богатая. Ее мгновенно оценили и подхватили все, и в первую очередь ведущий конструктор Ту-16 Дмитрий Сергеевич Марков.

Творческая биография Героя Социалистического Труда Маркова не может не вызвать восхищения. За те пятьдесят лет, которые он проработал в авиации, ему довелось сначала быть заместителем Николая Николаевича Поликарпова, а затем Туполева. Если учесть, что оба эти деятеля были в 30-е годы звездами первой величины на авиационном небосклоне, то Маркову, безусловно, повезло. Но тут следует помнить слова Суворова, который, отвечая тем, кто говорил, что ему все время везло в бою, сказал: «Помилуй бог, — везло, а уменье?»

Но, создавая самолеты, а Д. С. Марков был ведущим и по Ту-2, и по Ту-4, и по Ту-16, и по Ту-104, Ту-124, Ту-134 и по другим машинам, он продемонстрировал не только умение, но и характер, что не менее важно.

Туполев распорядился немедленно проектировать облегченную машину, прежним весом в 73 тонны.

А тем временем на опытном заводе достраивалась машина, которая была утверждена макетной комиссией, весом в 79 тонн.

Проектируя облегченную машину, Марков предложил пересчитать запланированные нагрузки с учетом ограничений по скорости на малых высотах и перегрузок при маневрах, а также ввести строгий контроль за расчетами элементов конструкций с тем, чтобы их прочность не превышала 100 процентов. Как правило, конструкторы, чтобы обезопасить себя от непредвиденных ситуаций, закладывают в расчеты дополнительные запасы прочности. Иногда они бывают довольно значительными.

А надо было сделать облегченный самолет. Для этого в машину была заложена прочность до 100 процентов, а потом, по результатам статических испытаний, стали усиливать отдельные места конструкций, добавляя «мяса» ровно столько, сколько требовалось. Раньше же ей давали избыток прочности, а потом срезали «мясо». Но срезать намного сложнее, чем прибавлять. Да и времени на это не хватает.

Вот так были созданы чертежи нового, облегченного Ту-16, первый образец которого туполевцы сейчас же начали строить на своем опытном заводе.

Между тем первый Ту-16 вышел на испытания. Опасения Туполева подтвердились: самолет недодавал требуемой дальности, летчики жаловались на то, что им тяжело управлять.

Однако Госкомиссия решила его принять на вооружение. А это означало, что надо немедленно передавать чертежи на серийный завод. Но передать чертежи самолета, который сами авторы считают неудовлетворительным, тогда как не сегодня-завтра можно начать строить идеальную машину, — это не по-государственному.

Что же делать? Туполев, Архангельский и Марков посоветовались и решили… пусть Марков, пользуясь правом ведущего конструктора, отправит на серийный завод чертежи не первого, перетяжеленного самолета, который принят Государственной комиссией, а нового.

Степень риска этого решения была огромной. Но они были убеждены, что новая машина будет во много крат лучше первой, кроме того, в авиации для пользы дела рискуют не только испытатели, но и конструкторы.

Когда чертежи были отравлены на завод, Туполев сам позвонил министру авиационной промышленности Хруничеву, потом к нему поехал Архангельский, и, наконец, Хруничев вызвал к себе Маркова.

— Все знаю, — сказал Маркову Михаил Васильевич Хруничев, — я понимаю, что вы хотите сделать машину как можно лучше. И я это поддерживаю. Но теперь взглянем на дело с другой стороны. Первая машина опробована и принята. А новая еще не только не облетана, но даже не прошла статических испытаний на земле. Если вдруг беда — кто ответит за то, что мы запустили в серию чертежи самолета, который еще не летал?

— Во-первых, Михаил Васильевич, — ответил Марков, — самолет летал и принят. Мы лишь его несколько модифицировали и верим в него.

— Так-то так. А вдруг с ним случится несчастье? Ведь нам тогда скажут, что мы техническим авантюризмом занимались или прямо во вредительстве обвинить могут. Так что я на всякий случай дам тебе от министерства строгий выговор с предупреждением. Сам понимаешь, что Туполеву или Архангельскому выговор я дать не могу, а ты ведущий тебе могу.

— А завод будет работать по новым чертежам?

— Да. И будем ждать результатов. И спешите. Сами должны понимать, какое положение вы же сами и создали.

И туполевцы спешили. Новый Ту-16 был построен, испытан и подтвердил все предположения. Дальность нового облегченного самолета возросла, скорость составила 1000 км/час. И это с очень мощным вооружением. Недаром, когда Ту-16 вошел в строй ВВС, он в НАТО получил кодовое обозначение «Баджер», что значит «барсук» — прямой намек на острые зубы барсука.

А когда история с заменой чертежей дошла до Сталина, он вызвал главкома ВВС Вершинина и приказал досконально проверить новый бомбардировщик.

По приказу Вершинина за штурвал Ту-16 сел сам генерал-лейтенант Герой Советского Союза, известный ас Алексей Сергеевич Благовещенский. Совершив на нем несколько полетов, Благовещенский в восхищении отправился к главкому и доложил, что новый Ту-16 — превосходная машина и к тому же, в отличие от первой, очень легка в управлении. После этого Сталин утвердил приемку новой машины на вооружение. А в 1952 году за Ту-16 Туполев, Архангельский, Марков и другие получили Государственные премии.

Поздравляя Маркова с наградой, Хруничев спохватился:

— Слушай, а тот выговор мы с тебя сняли?

— Нет, забыли, Михаил Васильевич.

— Черт возьми, надо бы снять.

— Так ведь уже много времени прошло, — ответил Марков, — и вообще, пусть на память останется.

В сентябре 1955 года начальник ВВС США генерал Туйанинг заявил: «…Советский Союз превосходит нас в одном — в быстроте прогресса. Десять лет назад технология производства и авиационная промышленность Советского Союза значительно отставали от нашей. Сегодня в Советском Союзе производятся тысячи современных реактивных истребителей и тысячи легких реактивных бомбардировщиков. Теперь в Советском Союзе есть межконтинентальные бомбардировщики, подобные нашим. Никто не может отрицать, что авиационная промышленность Советского Союза добилась больших успехов».[30]

Через барьеры скоростей

Как только Ту-16 был готов, Туполев тут же решил делать на его базе пассажирский авиалайнер, хотя тогда таких терминов и в помине не было.

В то время в мире еще не существовало реактивных пассажирских самолетов, за исключением английского самолета «Комета». Однако в 1954 году «Комета» потерпела ряд последовательных катастроф, причем экипажи и пассажиры погибли. После этого «Кометы» тут же были сняты с эксплуатации. Началась их длительная доводка. Когда модернизированные самолеты вновь вышли на линии, на них не было продано ни одного билета — публика не верила в надежность реактивных машин. Начинание оказалось под угрозой. Тогда английская королева, чтобы спасти престиж своей авиации, совершила на «Комете» полет. И лишь после этой демонстрации началась ее эксплуатация.

А в нашей стране в ОКБ Ильюшина и киевского конструктора Антонова готовились также пассажирские турбовинтовые самолеты. Это были машины, рассчитанные на 90-100 пассажиров, с прямым крылом и летающие со скоростью 600–650 км/час. Когда Туполев обсуждал с Архангельским свою пассажирскую машину, он сказал:

— Реактивный пассажирский самолет — штука для нас новая. И учитывать нам придется все. В первую очередь экономику.

— А экономика начнется с экономичности двигателей, — ответил Архангельский, — микулинские же моторы АМ-3 очень прожорливые. Расход горючего у Ильюшина и у Антонова будет меньше.

— Верно, меньше. Но ведь если считать, то надо считать все, а не только топливо. В первую очередь время. А оно очень больших денег стоит.

— Как время?

— Очень просто. Ведь, к примеру, наш самолет за два часа долетит до Адлера, доставит сотню курортников и через час обратно в Москву сотню заберет. Выходит, что за день он двести человек перевезет, а может, и четыреста. Или — до Баку 2 часа 40 минут. А рейсовый Ил-12 целый день с несколькими посадками летит. Или возьмем Сибирь. Скажем, до Иркутска сколько посадок надо сделать, чуть ли не сутки лететь. А тут с одной промежуточной посадкой, например, в Омске, за 6–7 часов ты там.

— В принципе, Андрей Николаевич, — сказал Архангельский, — ты, конечно, прав. Но нам нужно будет поехать в Аэрофлот, посмотреть их хозяйство, чтобы уже с цифрами в руках, аргументированно выступать, защищая реактивную пассажирскую машину.

И действительно, углубленное изучение экономики Аэрофлота и Туполеву, и Архангельскому, и Маркову, и Егеру принесло большую пользу. Они убедились в своей правоте и стали продумывать все решения будущей машины с точки зрения экономики.

Когда разрабатывали проект авиалайнера, фюзеляж Ту-16 пришлось, естественно, переделать. А вот пилотскую кабину оставили без изменения — так дешевле. И тут же убили второго зайца: сэкономили на программе обучения пилотов ГВФ — их учили по той же программе, что и летчиков ВВС.

Самолет Ту-104 — именно так был назван первый отечественный реактивный лайнер — быстро был построен, и уже в 1955 году газеты сообщили, что идут его летные испытания. А 24 марта 1956 года Ту-104 приземлился в Лондонском аэропорту, вызвав бурю газетных сенсаций. Таких превосходных самолетов Запад еще не знал.

Не меньший восторг, а главное, чувство гордости за нашу страну вызвало начало эксплуатации Ту-104 Аэрофлотом.

Автор помнит, как все авиапассажиры стремились купить билет именно на рейс Ту-104, чтобы потом делиться с знакомыми своими впечатлениями.

Ведь первые пассажиры летали со скоростью 900 км/час на высоте 10–11 километров. За бортом мороз — 56 градусов, за круглым стеклом иллюминатора проплывают облака, которые ярко освещены лучами солнца, в разрывах облаков зеленеют поля, сверкают русла рек. Короче говоря, человека, впервые ступившего на борт Ту-104, не покидало ощущение восторга.

В салоне чистота, спокойствие, мягкие уютные кресла, улыбки хорошеньких стюардесс, горячее питание — одним словом, совершенный комфорт.

Триумф Ту-104 был полный. И внутри страны, и за ее рубежом. Были выпущены десятки машин. Много самолетов было закуплено иностранными авиакомпаниями. За создание Ту-104 Туполеву, Архангельскому, Маркову, Базенкову, Егеру, Черемухину, Стоману и другим одним из первых была присуждена только что учрежденная Ленинская премия.

Уже в наше время в ознаменование 25-летия эксплуатации Ту-104 этот самолет, вылетавший свой ресурс, установлен в качестве памятника близ аэродрома Внуково под Москвой.

А итог спору о том, какие самолеты предпочтительнее Аэрофлоту на дальних рейсах — турбовинтовые или реактивные, подвело время. Туполев оказался прав. Сегодня, спустя 25 лет, большие турбовинтовые самолеты заменяются реактивными, пример тому — новый советский аэробус Ил-86, пассажирский самолет Як-42, транспортная машина Ил-76.

Пока шел серийный выпуск самолетов Ту-16 и Ту-104, Туполев задумал идти еще дальше. Ту-16 и Ту-104 — отличные машины. Однако дальность их полета около 5 тысяч километров. Этого недостаточно, чтобы без посадки долететь до других континентов. Здесь следует обратить внимание на очень важное обстоятельство. Уже в 50-е годы границы Советского Союза окружала цепь американских военных баз. Именно с этих баз можно было, учитывая радиус действия американских бомбардировщиков, достигнуть практически всех крупных городов СССР и сбросить на них атомные и водородные бомбы. Кстати, карты нашей страны с указанием объектов будущей бомбежки в период «холодной войны» регулярно появлялись на страницах западных газет и журналов. И тут же указывалось, что Америка защищена от ответного удара системой ПВО, а самое главное, тем, что нет в мире бомбардировщика, способного без посадки долететь до Америки и вернуться обратно. А как известно, безнаказанность — это питательная среда, в которой выращиваются вирусы агрессии.

Проектируя межконтинентальный самолет, Туполев решил его делать в двух вариантах: боевой машины и пассажирской.

Прежде всего, опять-таки встал вопрос о двигателях. Реактивные отпадали — они оказались недостаточно экономичными. Поэтому конструкторы остановили свой выбор на турбовинтовых двигателях. В принципе это та же турбина, что и в реактивном двигателе, но она вращает винты. Однако принципиальной новинкой были два четырехлопастных винта на каждом моторе, сидящие на одной оси, но… вращающиеся в разные стороны.

Если удастся реализовать большой коэффициент полезного действия винтов — задача довольно сложная, то эта силовая установка при скоростях до 850 км/час окажется более экономичной по расходу топлива, чем чисто реактивный двигатель.

Когда такой двигатель НК-12, созданный в ОКБ генерального конструктора Николая Дмитриевича Кузнецова, привезли на испытательный стенд, то стремительный поток воздуха, поднятый им, напоминал ураган, все сметавший на своем пути — даже сторожевую будку, стоявшую в отдалении.

Вскоре приступили к строительству нового межконтинентального бомбардировщика. Это была гигантская стреловидная машина с четырьмя двигателями. При испытании первого образца произошло несчастье: машина погибла. И что еще более трагично, вместе с ней погиб тот самый летчик Алексей Перелет, который еще с войны стал испытывать туполевские машины. Он жил как герой и погиб как герой. На борту самолета находилось 8 человек. Когда загорелся двигатель, Перелет приказал всем покинуть машину, а сам вместе с бортинженером А. М. Черновым попытался бороться до конца — они хотели спасти машину любой ценой.

Но неудача еще больше подхлестнула туполевцев. Они продолжали работать с удвоенной энергией.

Генерал-полковник авиации Пономарев, вспоминая об этом, писал: «Через некоторое время прошел испытание второй экземпляр ракетоносца, который был продемонстрирован на параде в Тушино. Гигантские размеры, мощные винтомоторные установки свидетельствовали о том, что машина рассчитана на огромную дальность. Заметный интерес с оттенком некоторого беспокойства вызвала у зарубежных гостей и новинка в области вооружения — большая, ярко-оранжевого цвета ракета класса «воздух-поверхность», подвешенная под фюзеляжем самолета. Любому специалисту было ясно, что такой воздушный корабль способен не только достичь другого континента, но и поразить с помощью управляемой ракеты объект противника как на водной поверхности, так и на суше, не входя в зону его противовоздушной обороны. Судя по сообщениям иностранной печати, для западных военных экспертов этот самолет явился полной неожиданностью. Они не предполагали, что наши ВВС имеют боевые машины подобного типа. Эксперты заявляли, что, не зная точно скорости ракетоносцев, они, тем не менее, убеждены, что Западу потребуется по меньшей мере два года, чтобы догнать Россию в этой области, что уже само по себе доказывает полнейшее превосходство советской военной авиации».[31]

Вслед за боевой машиной, используя ее в качестве прототипа, Туполев решает сделать самый большой и самый дальний пассажирский авиалайнер Ту-114.

Самолет был рассчитан на 220 пассажиров в туристском варианте и на 160 — в обычном.

В 1957 году появление Ту-114 на парижском авиасалоне на аэродроме Ле-Бурже вызвало всеобщее восхищение.

А в 1959 году Ту-114 впервые в мире совершил беспосадочный перелет Москва — Нью-Йорк, имея на борту советскую правительственную делегацию во главе с заместителем Председателя Совета Министров СССР Ф. Р. Козловым. Его также сопровождали Туполев и Архангельский. Посадка Ту-114 на нью-йоркском аэродроме Айлдуайд сопровождалась любопытным казусом: американцы даже не представляли себе размеров советского самолета, и когда подали трап, то его верхняя площадка оказалась на полтора метра ниже двери. Пришлось послать за дополнительной стремянкой.

Самолет на протяжении нескольких дней был открыт для осмотра специалистами и публикой. Все американские газеты, давая исключительно высокую оценку самолету, отмечали, что хотя его скорость 750–800 км/час и несколько уступает скорости реактивных авиалайнеров, но на большие расстояния Ту-114 летает быстрее — ему ведь нет нужды садиться и заправляться, как реактивным машинам, на промежуточных аэродромах.

Американцы гостеприимно встретили Туполева и Архангельского, которые в салоне своего самолета проводили встречи, пресс-конференции и приемы. Затем они были приглашены ознакомиться с американскими авиазаводами на Тихоокеанском побережье. Летели туда на самолете американских ВВС номер 1 — личной машине президента Эйзенхауэра. Сопровождающий их полковник решил продемонстрировать сервис: предложил прямо в воздухе, из самолета, позвонить им в Москву. Архангельский прикинул, что в это время, — а был июль, жена, наверное, за городом, и дал телефон своей дачи. Каково же было его изумление, когда через несколько минут он услышал в трубке взволнованный голос Натальи Дмитриевны.

Поездка по авиазаводам была и полезной, и приятной, тем более, что Архангельский, уже знакомый с Америкой ранее (в 1935 году находился здесь в командировке), теперь все мог сравнить.

С 1960 года Аэрофлот начал регулярные рейсы Ту-114 по маршруту Москва — Хабаровск. А на международных линиях они летали в Нью-Йорк, Гавану, Дели, Токио. За десять лет без единой аварии машины перевезли 3 миллиона пассажиров.

В общей сложности эксплуатировалось небольшое число самолетов, но по тем временам весьма значительное. Однако с точки зрения сегодняшнего дня, это число явно недостаточно. И вот почему. Сейчас объем пассажирских перевозок резко возрос. Возросла также и стоимость горючего. В этих условиях Ту-114 были бы весьма эффективны и по вместимости пассажиров, и по экономии горючего. А все Ту-114 уже вылетали свой ресурс. Организовывать же капитальный ремонт столь незначительного, по нынешним временам, числа самолетов нерентабельно. Вот так они и ушли с аэродрома. Ушли, пожалуй, преждевременно. А произошло это лишь потому, что в свое время Аэрофлот заказал мало машин. Будь их больше, они бы еще летали. Конечно, глупо упрекать специалистов в том, что они не смогли предусмотреть перспективу на 25–30 лет вперед.

Сделав самый большой в мире самолет, Туполев решил затем сделать маленькую реактивную пассажирскую машину. Ту-104 требовал для взлета и посадки больших полос. А они были далеко не на всех аэродромах. Из-за этого Ту-104 не мог летать даже в столицы некоторых союзных республик.

Туполев со своим КБ сделал Ту-124 — самолет, который принимал на борт около 45 человек и был издали удивительно похож на своего старшего брата — Ту-104. До такой степени похож, что когда Ту-124 впервые садился на новые аэродромы, кое-кто из наземного персонала попросту пугался: им казалось, что с Ту-104 в воздухе произошла авария и самолет идет на вынужденную посадку на их неприспособленный аэродром. Однако в конструкции Ту-124 были предусмотрены взлетно-посадочные устройства, сокращающие пробег при посадке.

В середине 60-х годов потребовался самолет большей вместимости и более комфортабельный.

Здесь следует сказать, что единственное, что доставляло некоторые неудобства пассажирам Ту-104 и Ту-124, был шум, проникающий в салон от работающих турбин.

Поэтому, проектируя новую машину, Туполев предложил переместить двигатели с крыла на заднюю часть фюзеляжа, так, как это сделано на французском самолете «Каравелла».

Но перенос двигателей повлек за собой значительные изменения самолета, так как теперь сместился назад его центр тяжести. Пришлось удлинить носовую часть фюзеляжа, поставить два новых экономичных двигателя, разработанных в ОКБ главного конструктора П. А. Соловьева, и, кроме того, снабдить самолет аппаратурой автоматического захода на посадку. В результате получился Ту-134, берущий на борт до 80 человек и летающий со скоростью 900 км/час, с дальностью полета 3 тысячи километров.

Сегодня парк Аэрофлота и стран СЭВ насчитывает сотни таких машин, которые успешно эксплуатируются на наших и зарубежных линиях.

Но, создав, по существу, сотни самолетов для гражданской авиации, туполевцы на этом не успокоились. Успешный опыт эксплуатации их машин привел к мысли о необходимости сделать самолет для большого числа пассажиров, идеально приспособленный для пассажирских перевозок и максимально экономичный.

А что это значит? Во-первых, это должна быть машина большой вместимости, на 160–180 пассажиров. Но такое большое число пассажиров надо быстро принять на борт и так же быстро, когда рейс закончен, выпустить. Следовательно, надо сделать больше дверей, а сам самолет пониже, чтобы пассажирам было не так высоко подниматься по трапу.

Что касается двигателей, то именно на этом самолете, как уже говорилось, была возобновлена трехдвигательная схема.

Эта схема позволила обеспечить трехкратное резервирование и надежность всех систем машины и повышала безопасность полета при отказе одного двигателя, в том числе и на взлете, где такие отказы особенно опасны. И наконец, она позволила за счет сокращения пробега уменьшить длину взлетной полосы, которая необходима Ту-154. Самолет будет оборудован собственным вспомогательным двигателем, который сможет запускать основные двигатели. Это для того, чтобы машина не была бы зависима от наземных служб аэродрома. Вот таким образом можно избегнуть ненужных простоев.

Эти принципы и были осуществлены в Ту-154. Сотни таких машин Аэрофлот уже с начала 70-х годов успешно эксплуатирует как на внутренних, так и на международных линиях. Кстати, около 65 процентов общего объема пассажиров перевозятся на машинах с маркой «Ту».

Но, разумеется, Туполев и его конструкторы занимались не только самолетами гражданской авиации. Генерал-полковник Пономарев вспоминает: «Присутствовавшие на воздушном празднике в Домодедово в 1967 году могли видеть тактические ракетоносцы «Ту» с характерными изящными аэродинамическими формами и двигателями, расположенными в хвостовой части. Эти самолеты не имеют себе равных в мире ни по скорости полета, ни по дальности, ни по наступательному и оборонительному вооружению. Одна из модификаций этой боевой машины и была продемонстрирована на воздушном параде и вызвала восхищение как советских, так и иностранных гостей. В частности, армейский генерал Дельфино, генеральный инспектор военно-воздушных сил Франции, бывший командир полка «Нормандия — Неман», искренне восхищался боевой мощью советской авиации, и особенно новыми реактивными ракетоносцами со сверхзвуковой скоростью полета».[32]

Как жил Архангельский все это время? Он был полностью поглощен работой: ОКБ одновременно приходилось создавать так много самолетов. И все-таки у него были перерывы. Правда, вынужденные, из-за болезни. А на работе его всегда ждали с нетерпением. Почему же туполевцам так был нужен Архангельский?

В математике есть выражение: для таких-то условий необходимо и достаточно то-то. Так вот, сам Туполев был человеком чрезвычайно энергичным, пробивным, настойчивым и одновременно порой весьма резким. Эти качества по указанной выше формуле можно признать необходимыми.

Но вокруг — живые люди, которые переживают создавшуюся ситуацию, нервничают, а иногда просто злятся. Архангельский, как никто в КБ, умел успокоить людей. Бывало, во время совещаний конструкторы все переругаются между собой, в кабинете шторм бушует. А встанет Архангельский, начнет говорить, и словно нефть пустили по поверхности бушующих волн. Глядишь, постепенно все успокаиваются, перестают друг на друга волками смотреть, а потом следует шутка — Архангельский всегда любил шутить, — в ответ слышится смех. И все встало на свои места. И дело решено, и люди довольны. А ведь именно эти люди создают самолеты и их настроение — фактор далеко не последней важности.

Вечерами после работы, если удавалось уйти пораньше, он вместе с женой ехал в театр, «к Вахтангову». Но чаще после спектакля сами вахтанговцы заходили к нему. Театральная атмосфера, — а с собой Рубен Симонов часто приводил артистов из других театров, отвлекала Архангельского, позволяла стряхнуть с себя нервное напряжение дня.

Именно поэтому он так ценил «мир кулис» у себя дома, хорошую шутку. Так, был у него здоровенный эрдельтерьер Джой. Пес, по выражению Архангельского, ума необыкновенного. Долго думал Архангельский, чему научить собаку, и придумал. Однажды за столом собрались гости. Закуски было много, а вина нет. Усаживаясь за стол, гости приуныли. В эту минуту в столовую распахнулась дверь, и вбежал Джой с большим портфелем в зубах. Из портфеля торчали горлышки бутылок. Все зааплодировали.

Этот забавный случай произошел на даче. Дело в том, что врачи, встревоженные легкими Архангельского, прописали ему как можно больше находиться на свежем воздухе, что при занятости Архангельского было весьма затруднительно. И тогда он решил построить дачу.

В дачном поселке, где он жил, были также дачи Микулина, Туполева и известного поэта Михалкова. Через Микулина, который давно был приятелем Михалкова, он познакомился и подружился с поэтом. Сергей Владимирович Михалков, вспоминая о том времени, сказал при встрече автору этой книги:

«— Два замечательных авиаконструктора встречались на моем пути. Это Александр Александрович Микулин и Александр Александрович Архангельский. Они всегда поражали меня неиссякаемой творческой энергией, беспредельным оптимизмом и всеми теми качествами, которые присущи людям, отдающим себя без остатка любимому делу.

Я был соседом по даче и того и другого. Чаще всего я ходил к Архангельскому. Бывало зайдешь, и тут же тебя приглашают за стол, завязывается непринужденная дружеская беседа. Он собеседник чрезвычайно интересный — огромный жизненный опыт, ясная голова и прирожденное чувство юмора, которое так близко мне как сатирику. Я читал ему свои басни, дарил ему свои книги, и он всегда живо и заинтересованно расспрашивал о делах литературных, о моей личной жизни, как настоящий друг, вникая во все тонкости земного бытия. Надо сказать, что та благоприятная атмосфера, которая царила в его доме, была создана его женой Натальей Дмитриевной.

Этот гостеприимный русский дом с цветником, с маринованными грибками, с неизменной настоечкой, с добрыми хорошими друзьями за праздничным столом навсегда останется в моей памяти.

Это живая история нашей авиации. Это пример подлинной, русской советской интеллигентности, преданности интересам Родины. Думаю, что каждый, кто соприкасался с Архангельским, равно как и с Туполевым, Микулиным и другими выдающимися конструкторами советской авиации, согласится с моими словами».

Среди гостей на даче у Александра Александровича Архангельского бывали многие видные ученые, конструкторы, инженеры. Именно в эти годы осваивалось серийное производство Ту-16 и Ту-104, и благодаря их личным усилиям страна быстро получила самые совершенные по тому времени самолеты.

В память об этом времени сохранились многочисленные фотографии, сделанные самим Архангельским у себя на даче, когда его посещали друзья. Они красноречиво говорят о том, что Туполев и Архангельский, члены их коллектива не только работали рука об руку, но и предпочитали проводить вместе свободное время.

Личный вклад самого Архангельского в деятельность ОКБ в 1957 и 1958 годах получил высокую оценку — он был награжден двумя орденами Ленина.

В январе 1963 года торжественно отмечали 70-летие Архангельского. Утром его поздравили с наградой — орденом Трудового Красного Знамени. В переполненном зале собрались не только руководящие работники Совета Министров СССР, заместители министра (сам министр был болен), генеральные и главные конструкторы, но и друзья. Архангельский получил множество поздравительных адресов, но больше всего его обрадовала большая золотая медаль Н. Е. Жуковского «3а лучшую работу по теории авиации», которую ему вручил Мясищев — старый сотрудник Туполева, а впоследствии генеральный конструктор. Архангельского пришли поздравить и вахтанговцы. Выступил и Сергей Михалков. Его речь, пересыпанная шутками и остротами, сопровождалась взрывами смеха. А потом Михалков подарил юбиляру свою книгу с посвящением в стихах.

«Когда я вижу самолеты
Над нашей матушкой-Москвой,
Я вижу плод твоей работы.
И долголетний опыт твой.
Сосед, товарищ, друг сердечный,
Ученый, милый человек,
Живи на свете долговечно
И прославляй двадцатый век!»
…И снова напряженные будни. Очень много времени Архангельский уделял своим общественным обязанностям. Неоднократно его избирали депутатом городского и областного Московского Совета депутатов трудящихся. И он не жалел сил, в течение семи созывов выполняя наказы избирателей, помогая людям. Но, конечно, главное — это новые самолеты.

Сейчас еще не пришло время рассказывать ни об этих замечательных боевых машинах, ни о том, как они создавались и испытывались. Можно вспомнить лишь один анекдотический случай. Заканчивалось испытание нового, совершенного бомбардировщика. По программе испытаний остался последний полет. В этот день главный инженер опытного завода ОКБ А. В. Мещеряков получил от жены задание: утром до работы съездить на вокзал и получить у земляка бидон соленых грибков, которые мать просила передать в Москве. Получив грибы, прямо с бидоном Мещеряков помчался на работу. Здесь он столкнулся с Туполевым и Архангельским, которые с озабоченным видом куда-то спешили.

— Поедешь с нами на базу, — сказал Туполев.

Так, с бидоном грибов, Мещеряков отправился со всеми на аэродром. А там он увидел и министра авиационной промышленности Петра Васильевича Дементьева вместе с его замами и другим большим начальством, и главкома ВВС главного маршала авиации с группой генералов и офицеров. И те и другие с нетерпением ожидали, когда закончатся испытания.

Впрочем, все прошло благополучно. Самолет сел. Испытатели доложили, и начальство отправилось подписывать материалы и акт испытаний.

Перед тем как уйти в здание, Туполев, улыбаясь, сказал:

— Надо хоть наскоро отметить новую машину.

— Где? В ресторане?

— Зачем в ресторане, прямо здесь, на травке, посидим. — Туполев жестом показал на летное поле.

Через некоторое время на зеленой траве разложили импровизированные скатерти.

Первый тост выпили за новую машину. А потом — за Туполева и его конструкторов и, конечно, за министра и главкома. И вдруг сидящие обнаружили, что водка есть, а закуска кончилась. Тогда один генерал, который успел поинтересоваться содержимым бидона Мещерякова, сказал:

— Андрей Николаевич, а Мещеряков целый бидон соленых грибочков зажимает.

— Андрей Николаевич, — возразил Мещеряков, — я не зажимаю грибки. А просто не знаю, хорошие ли они.

— А ты возьми и попробуй, — засмеялся Туполев. — Если отравишься, то не страшно. На аэродроме врачей полно, — и он показал на санитарную машину с красным крестом, которая стояла рядом с пожарной около посадочной полосы.

Мещеряков попробовал грибки.

— Вроде хорошие.

— Давай сюда!

Через двадцать минут грибков не осталось. Зато успели произнести тост то ли за самого Мещерякова, то ли за его грибки — он не разобрал.

А потом поднялся Туполев и сказал:

— Ну, давайте кончать. Завтра дел много.

От аэродрома потянулась вереница автомобилей.

Дома Мещеряков растерянно показал жене пустой бидон, развел руками и пошел спать.

Наутро он приехал на работу и сразу же пошел к Архангельскому. Но его не было на месте. Он прошел в соседний кабинет к Туполеву. Пусто.

«Господи, — подумал Мещеряков, — уж не отравились ли они моими грибами? Не в больнице ли они? А министр, а главком ВВС — они тоже ели грибы!»

Мещеряков тут же позвонил в приемную министра. Секретарь ответила, что Петр Васильевич с утра еще не был в министерстве. То же самое ответил и адъютант главкома.

Когда Мещеряков рассказал о своих опасениях товарищам, то один сказал:

— Ну, Мещеряков, теперь тебя НАТО высшим орденом наградит!

— Нет. Каждая страна, входящая в НАТО, даст тебе по высшему своему ордену, И есть за что — одним бидоном грибов вывел из строя и руководство ОКБ, и министерства, и командование ВВС, — засмеялся другой.

— Да никакой бомбой и ракетой невозможно достичь того, чего он своими грибами достиг, — подначил третий.

— Так я же сам грибы ел — и здоров, — пытался возражать Мещеряков.

В эту минуту зазвонил телефон. Говорил Архангельский. Ему потребовалась какая-то справка.

— Откуда он говорил? — удивился Мещеряков.

— Из Совмина.

И тут Мещерякова прямо как током ударило. Ну конечно, у него из головы выпало, что на следующий день и руководители ОКБ, и министр, и главком должны были докладывать о прошедших испытаниях заместителю Председателя Совета Министров. И естественно, все там сейчас и находятся.

А историю с грибочками со смехом уже много лет вспоминают старожилы ОКБ.

Объем работы ОКБ в 60-е годы стремительно возрастал. Приходилось не только создавать новые машины, но и вести наблюдение за эксплуатацией уже существующего парка самолетов, как боевых, так и Аэрофлота. Причем парк Аэрофлота нуждался в пристальном внимании еще и потому, что там и Ту-104, и Ту-134, и Ту-154 эксплуатировались куда интенсивней, чем военные самолеты, и летали там сотни машин. Так что на коллектив ОКБ ложилась очень большая нагрузка, которой, впрочем, все были рады ведь она свидетельствовала об огромном вкладе, вносимом коллективом и в дело обороны страны, и в ее экономику.

В нашей стране принято обозначать самолеты по фамилии руководителя тех конструкторских коллективов, где они были созданы: Ту, Ил, МиГ и т. д. Сейчас уже нет среди нас ни Андрея Николаевича Туполева, ни Сергея Владимировича Ильюшина, ни Артема Ивановича Микояна и еще многих других, чей гений рождал советскую авиацию. Их память увековечена в том, что их имена носят организованные ими ОКБ и самолеты, созданные этими ОКБ. И это, безусловно, справедливо.

Но одновременно следует сознавать, что все эти генеральные конструкторы, прежде всего, руководили огромным коллективом инженеров, которые непосредственно и создавали самолеты.

Если на заре своей инженерной деятельности в кружке у Жуковского Туполев и Архангельский сами могли рассчитать аэроплан, исследовать его модель в аэродинамической трубе, сделать чертежи, а потом лично принять участие в постройке самолета и, таким образом, считать себя единственными творцами своей машины, то это могло быть, только пока они были еще молоды.

А когда они начали набирать возраст, то вместе с ними взрослела и авиация. Самолеты все более и более усложнялись — и конструктивно и технологически. И чем сложнее они становились, тем меньше мог руководитель ОКБ выступать как конструктор, и тем больше возрастала его роль как организатора. А кто же тогда конструировал машину? Сначала десятки, а потом сотни и тысячи инженеров, объединенные в коллектив, в содружестве с научно-исследовательскими институтами создают машину. Ибо такую сложную машину, как современный реактивный самолет, да еще такой, которым восхищается весь мир, в одиночку создать невозможно, даже если у генерального будет семь пядей во лбу.

Коллективом ОКБ с момента его рождения руководил Туполев со своими ближайшими помощниками. Это — мозговой центр А душа коллектива — это партийная организация. И можно смело сказать, что многолетний успех туполевских самолетов — прямой результат усилий партийной организации ОКБ и опытного завода, именуемого по принятой в авиапромышленности терминологии предприятием, которое за свою славную историю удостоено двух орденов Ленина и ордена Октябрьской Революции.

Вот интереснейший документ о рождении парторганизации туполевского предприятия.

«Протокол заседания коллектива РКП(б) при ЦАГИ 28/11-25 г.

Председатель Поставнин.

Председатель Бауманского РК РКП(б) сообщил, что Бюро РК признало необходимым организовать ячейку в ЦАГИ.

Избрано бюро ячейки в количестве 3-х человек и 2-х кандидатов РКП(б).

Секретарем избран Поставнин.

Выписка из протокола заседания Бюро ячейки РКП(б) ЦАГИ от 4/IV-25 г.

Слушали: об откреплении членов партии, работающих в других ячейках. Докладчик тов. Поставнин.

Количество членов партии в ячейке — 10 человек.

Задача ячейки: коммунизация аппарата ЦАГИ путем пополнения новыми сотрудниками-коммунистами и соответствующей работой внутри ЦАГИ».

28 февраля 1925 года в ЦАГИ родилась парторганизация, насчитывающая 10 человек.

А 3 февраля этого же года ВСНХ было принято решение о развертывании строительства самолетов из дюралюминия, которое так упорно пробивал Туполев.

Случайное ли это совпадение: начало революции в отечественном самолетостроении и организация партячейки в ЦАГИ? Ну конечно же нет! Это железная закономерность: партия всегда во главе революции — и пролетарской и технической.

И где спустя несколько лет отчитывается Туполев?

На XII Бауманской райпартконференции в 1932 году он сказал: «Наша пятилетка была задана Управлением военно-воздушных сил. Еще не прошло четырех лет — пятилетка у нас позади (аплодисменты).

Так, шаг за шагом от научной мысли, через лаборатории, через опытный завод на мощную промышленность, на защиту Союза, на укрепление нашего Военно-Воздушного Красного Флота работал ЦАГИ, наш ЦАГИ (аплодисменты). Заканчивая свое выступление, я хочу передать привет вам, собравшимся на конференции, и сказать: «Да здравствует мощный Красный Военно-Воздушный Флот! (бурные аплодисменты), который обеспечит мир труду, трудящимся не только Союза, но и всего мира (Бурные аплодисменты).»[33]

Эти слова Туполева можно смело повторить и в наши дни. Партийная организация ЦАГИ воспитала замечательных коммунистов и среди них — первого секретаря партячейки Василия Ефимовича Поставнина.

Поставнин родился в 1898 году. Начиная с 1913 и по 1918 год он рабочий на заводе «Дукс». Напомним, что именно на «Дуксе» строились в большом количестве самолеты. А в годы первой мировой войны этот завод полностью специализировался по самолетам.

В 1917 году Василий Поставнин в составе Красной гвардии сражался с юнкерами за власть Советов. С момента основания Красной Армии он вступает в нее добровольцем и тогда же, в 1918 году, становится большевиком. Комиссаром Красной Армии Поставнин прошел многие фронты гражданской войны. А когда отгремели бои в 1924 году, он, как опытный самолетостроитель, пришел на работу в ЦАГИ. С 1925 по 1928 год Поставнин — секретарь партячейки. Но на очереди создание уникальных по своей сложности машин. Знаний не хватает, а для того чтобы руководить коммунистами ЦАГИ, они необходимы. Поставнин поступает учиться в Промакадемию и после ее окончания возвращается в ЦАГИ. В 1934 году он избирается членом бюро парторганизации завода опытных конструкций.

В числе передовиков и ударников ему предоставлена честь совершить полет на самолете-гиганте «Максим Горький». 18 мая 1935 года при катастрофе «Максима Горького» первый секретарь партячейки Василий Ефимович Поставнин погиб.

В те годы, когда пятая бригада создавала СБ, парторгом ЦК ВКП(б) в ЦАГИ был избран Натан Владимирович Бабушкин. Член партии с 1920 года, участник гражданской войны, он начал работать в комсомоле. В 1923–1924 годах избран секретарем Киевского губкома комсомола.

А позже, как «парттысячник», был командирован на учебу в МВТУ, откуда вместе с другими студентами мобилизован в число слушателей Высшей военной академии химической защиты.

В 1933 году его отозвали из академии и направили в ЦАГИ, где он работал в качестве парторга ЦК до 1936 года.

А вот биография другого секретаря партбюро ЦАГИ в 1930–1931 году Николая Андреевича Соколова.

17-летним парнишкой в 1918 году он добровольцем зачислен в Красную Армию. В 1920 году вступил в партию. Начал работать в 1926 году в ЦАГИ рядовым стажером и одновременно учился в МВТУ. Прошел путь от стажера до начальника экспериментального гидродинамического отдела. Впоследствии — доктор технических наук и лауреат Государственной премии, крупный ученый.

В тяжелые годы Великой Отечественной воины и долгие годы вплоть до 1949 года парторгом ЦК ВКПБ в КБ и на опытном заводе была Надежда Николаевна Андреева. Это воспитанница Ленинского комсомола, вступившая в ряды партии в 1924 году по Ленинскому призыву, еще в пятнадцатилетнем возрасте начала свою трудовую деятельность. В 1929 году она поступает учиться в МАИ, который оканчивает в 1934 году, и, еще будучи студенткой, приходит работать техником на завод опытных конструкций ЦАГИ. В дальнейшем она инженер, старший инженер, заместитель начальника бригады. Полученные знания и опыт позволяют ей успешно руководить партийной организацией предприятий. Особенно велика ее роль в годы Великой Отечественной войны и послевоенное время, когда создавались боевые самолеты Ту-2, Ту-4, Ту-12 и Ту-14. Не случайно в списке награжденных орденом Отечественной войны I степени среди других сотрудников ОКБ и ее фамилия.

В дальнейшем Надежда Николаевна Андреева становится секретарем Бауманского райкома партии, затем членом комиссии партийного контроля при ЦК КПСС и кандидатом в члены ЦК КПСС.

Это далеко не единичный случай, когда коммунисты ОКБ вырастали в крупных партийных и государственных руководителей.

Сергей Константинович Дмитриев, секретарь парткома опытного завода в 1956–1961 годах, стал впоследствии членом коллегии Министерства авиационной промышленности. А бывший «парттысячник» Александр Александрович Кобзарев прошел путь от рядового инженера на заводе опытных конструкций до главного инженера завода, выпускавшего Ту-4. Длительное время был заместителем министра авиационной промышленности. Он Герой Социалистического Труда, лауреат Ленинской премии, профессор доктор технических наук. В коллективе ОКБ немало старых большевиков. И по сей день руководит лабораторией Константин Ефимович Полищук, член КПСС с 1916 года, который в годы гражданской войны был на фронте комиссаром.

Все эти люди и определяли большевистский стиль работы парторганизации. И конечно же, и Туполев, и Архангельский не пропускали ни важных заседаний парткома, ни общих собраний, где они почти всегда выступали и вносили предложения. Во всех случаях «мозг» ОКБ и его «душа» шли рядом в едином строю.

Вечное движение

Самолеты, которые создавали Туполев и его соратники, побеждали время и расстояния. Но и время, в свою очередь, стало предъявлять счет прожитым годам, отмеченным неимоверным напряжением всех душевных и физических сил.

К концу 1971 года Архангельскому исполнилось 79, а Туполеву — 83 года. Что и говорить, возраст давал себя знать. Туполев начал часто болеть, тем более что у него еще в молодости были слабые легкие.

Да и здоровье Архангельского уже пошатнулось. А ведь за их спиной стоял многотысячный коллектив, надо было летать на серийные заводы, строящие их самолеты. Да разве можно перечислить круг обязанностей генерального конструктора и его первого заместителя! Надо было освобождать дорогу тем, кто моложе. Но покинуть авиацию и стать пенсионером? Об этом и речи быть не могло.

Министр авиационной промышленности Дементьев предложил Архангельскому пост члена Научно-технического совета министерства. Но Туполев категорически воспрепятствовал уходу Архангельского.

— Тут мы родились, — сказал он, — тут мы и умрем. А что касается Научно-технического совета, то, слава богу, он есть и у нас, в ОКБ, и кому, как не тебе, быть его председателем.

И 10 октября 1971 года Архангельский стал председателем НТС ОКБ с сохранением звания главного конструктора 1-й категории. Надо сказать, что в системе Минавнапрома существуют персональные звания. Это Генеральный конструктор и Главный конструктор, которые присваиваются руководителям ОКБ в зависимости от их заслуг.

В том же году Архангельского наградили орденом Октябрьской Революции. Это был его тринадцатый орден. За время работы в авиации помимо Золотой медали «Серп и молот» Архангельский был удостоен шести орденов Ленина, четырех — Трудового Красного Знамени и двух — Красной Звезды, не считая многих медалей. Кроме того, ему было присвоено звание лауреата Ленинской премии и трижды — Государственной премии.

В 1972 году ОКБ отметило свой полувековой юбилей. Туполев был награжден третьей Золотой Звездой Героя Социалистического Труда, а большая группа ветеранов ОКБ, среди них Незваль, Егер, Мещеряков, сын Туполева — Алексей Андреевич Туполев, стали Героями Социалистического Труда.

В конце этого же, 1972 года Архангельский вместе со всеми проводил в последний путь своего друга Андрея Николаевича Туполева. Он навсегда прощался не только со своим другом и соратником, с которым рука об руку проработал более 60 лет, но и с самым выдающимся конструктором современности.

Жизненный путь человека не усыпан розами. А авиаконструктора — тем более. В жизни Туполева было немало трудных моментов, но он всегда побеждал. Бывали дни наивысшего напряжения, но никогда Туполев не падал духом. Более того, он всегда в трудные дни поднимал дух своего коллектива. Что же касается мужества, то Туполев никогда не боялся ответственности. И отнюдь не по легкомыслию. Просто он был всегда уверен в себе и своих соратниках. А трудных дней было немало: происходили катастрофы с машинами, приходилось сражаться за новое в высоких инстанциях — одним словом, неприятностей хватало. И тем не менее, более чем за 60 лет работы в авиации он никогда не опускал руки, никогда не сдавался.

Принципиально новые машины его ОКБ постоянно требовали новых материалов, систем, механизмов, приборов и автоматических устройств, которые до того времени промышленностью не были освоены. И он требовал и добивался того, чтобы промышленность (не только авиационная, но и другие смежные области) осваивала и новую технику, и новые технологические процессы. А благодаря этому заводы и НИИ делали новый шаг в создании современной техники. Причем здесь выступают исключительные способности Туполева как организатора. Ему приходилось не только организовывать серийное производство своих самолетов на авиазаводах, но и заниматься широким кругом проблем по изготовлению того, что в современной технике принято называть комплектующими изделиями.

Туполев всю жизнь учился. Может возникнуть вопрос: зачем академику, трижды Герою Социалистического Труда, лауреату Ленинской и Государственных премий учиться? А он учился и не считал это зазорным. Он знал, что это необходимо. Когда в авиацию пришла новинка радиолокация, он как прилежный студент слушал лекции по этой незнакомой для него дисциплине и заставлял учиться других.

Туполев в глубине души был человеком очень добрым и отзывчивым, хотя внешне это маскировалось резкой манерой поведения. Но весь коллектив знал, что Андрей Николаевич всегда поможет человеку, если у него беда. Он считал заботу о быте своих сотрудников не менее важной, чем создание самолетов.

В жизни был очень скромен. Одевался просто: сначала в парусиновую толстовку — излюбленную одежду среди интеллигентов в 30-е годы, позже, когда ему присвоили генеральское звание, в «парадных» случаях, мундир. Но чаще всего — обычный штатский костюм. Немногие часы отдыха любил проводить вместе со своими сотрудниками и друзьями.

И даже незадолго до смерти, когда пережитые годы и болезни дали себя знать, тяжело переживал то, что не может, как прежде, приехать к себе в ОКБ и, придя в бригаду общих видов, начать создавать новую машину, ибо не представлял себе жизни без творчества. Вот таким удивительным человеком был Туполев — соратник и друг Архангельского.

Коллектив ОКБ возглавил сын Туполева — Алексей Андреевич, который руководил разработкой конструкции первого советского сверхзвукового пассажирского самолета Ту-144.

Несколько раз в неделю Архангельский (у него неполная рабочая неделя) поутру отправлялся в ОКБ. Его без малого сорок лет возил один и тот же шофер, Петр Петрович. Архангельский приезжал на набережную, где высятся корпуса ОКБ и которая теперь носит имя Туполева, а на стене здания ОКБ висит мемориальная доска. Проходил через один и тот же подъезд, здоровался с вахтером и поднимался в кабинет на третьем этаже, который занимал уже многие десятки лет.

Когда я впервые вошел в его кабинет, то удивился его скромной обстановке. Большой письменный стол, к которому приставлен буквой «Т» стол для заседаний. Несколько стульев, два кресла и диван. На одной стене — портрет Ленина, а на другой, прямо над столом Архангельского, — большой и великолепно выполненный портрет Жуковского кисти Космина.

Показав на портрет Жуковского, Архангельский мне сказал:

— У нас всего два таких портрета. Оригинал и копия, которую сделал сам автор. Мы их заказали специально для наших кабинетов.

И по-мальчишески подмигнув мне, продолжал:

— А Андрей Николаевич не разобрался, какой оригинал, какая копия, и повесил себе над столом копию. А оригинал-то вот он.

И когда он улыбнулся, то за сединой и морщинами вдруг проглянуло что-то удивительно молодое и задорное. Да, таким был Длинный — любимец Жуковского, веселый 18-летний студент Шура.

К нему заходили сотрудники. И в их разговоре и поведении чувствовалось удивительно бережное отношение к нему и огромное уважение. Все, к кому он обращался, считали прямо-таки честью для себя исполнить его распоряжение или просьбу.

30 декабря 1977 года в ОКБ праздновали 85-летие Архангельского. Заседание НТС, посвященное Архангельскому, открыл генеральный конструктор А. А. Туполев. Архангельского приветствовали и ответственные работники Совета Министров СССР, и министерства, командование ВВС и многие ученые и конструкторы. В зале находились и все те, кто работал рядом с ним, — это и члены пятой бригады, создавшие СБ, и просто молодые конструкторы, для которых Архангельский — это история авиации.

В ответном слове, благодаря за поздравления и добрые пожелания, Архангельский, хитро улыбаясь, сказал:

— Я, конечно, твердо обещать не могу, но, чтобы доставить вам удовольствие, постараюсь дожить до 90.

Когда я разговаривал со многими конструкторами, то мне хотелось понять, почему они так любят и уважают Архангельского. Ведь дело не только в созданных самолетах. Тем более что последние годы он их уже не конструировал. Ответы были разные. Кто говорил о его доброжелательности, кто о трудолюбии. Кто-то вспомнил, что все чертежи на самолеты подписывал лично Архангельский, и что он не боялся риска, кто начинал перечислять его заслуги как конструктора.

И постепенно я понял, что все они правы. И если просуммировать все сказанное, то Архангельского любят за то, что он смог сделать свою жизнь образцом служения своему народу, что он многими десятками лет своей долгой жизни смог доказать, что он достойный ученик и продолжатель дела того, кого Ленин назвал «отцом русской авиации».


* * *
Эта книга была уже закончена, когда Александр Александрович Архангельский скоропостижно скончался 18 декабря 1978 года, не дожив до своего 86-летия 11 дней.

Он похоронен в Москве на Новодевичьем кладбище.

Когда работа над книгой завершалась, он спросил меня:

— А как вы собираетесь назвать книгу?

Я ответил, что названия еще не придумал. Те, что приходили на ум, не подходят. Может быть, сам Александр Александрович что-нибудь предложит?

— Как вам нравятся эти строки древнегреческой поэтессы Сафо: «Мне не кажется трудным до неба коснуться рукой»? — медленно проговорил он.

— Нравятся, — ответил я. — Давайте назовем: «Коснувшись неба».

— Хорошее название, — кивнул Архангельский. Потом, помолчав, добавил: — Знаете, я всю жизнь мечтал об этом.

Примечания

1

предисловие А. С. Яковлева было написано еще при жизни А. А. Архангельского

(обратно)

2

теперь улица Жуковского

(обратно)

3

Все хорошо! (франц.)

(обратно)

4

летчика-наблюдателя

(обратно)

5

Центральный государственный военно-исторический архив, фонд 493, опись 10, дело 21.

(обратно)

6

ЦГВИА; ф. 493, оп. 10. д. 21.

(обратно)

7

ЦГВИА; ф. 493, оп. 10. д. 21.

(обратно)

8

ЦГВИА; ф. 493, оп. 10. д. 21.

(обратно)

9

Самолет, 1924, № 2, с. 3.

(обратно)

10

заместитель. — Прим. автора.

(обратно)

11

В. И. Ленин и советская авиация. М., 1979, с. 112.

(обратно)

12

впоследствии академики

(обратно)

13

Авиация, гидроавиация, опытное самолетостроение

(обратно)

14

КПСС о Вооруженных Силах Советского Союза. М., 1958, с. 320.

(обратно)

15

Кольцов М. Хочу летать. М., 1932, с. 48.

(обратно)

16

Кольцов М., с. 49–50 и 53–54.

(обратно)

17

Кольцов М., с. 66–67.

(обратно)

18

Кольцов М., с. 66–67.

(обратно)

19

Кольцов М., с. 96.

(обратно)

20

«Правда», 1936, 30 декабря.

(обратно)

21

бывшее название Центрального универмага Москвы — ЦУМа

(обратно)

22

Флаинг Ревыо Интернейшнл, т. 22, 1967, март.

(обратно)

23

Флаинг Ревыо Интернейшнл, т. 22, 1967, март.

(обратно)

24

Полынин Ф. П. Боевые маршруты. М., 1972, с. 186.

(обратно)

25

Яковлев А. С. Цель жизни. М., 1972, с. 160.

(обратно)

26

Шелест И. С крыла на крыло. М., 1977, с. 229.

(обратно)

27

Шелест И., с. 230.

(обратно)

28

Шелест И., с. 232.

(обратно)

29

последние буквы означают: турбокомпрессор

(обратно)

30

Брофи А. Военно-воздушные силы США. М., 1957, с. 109.

(обратно)

31

Пономарев А. Н. Советские авиационные конструкторы. М, 1977, с. 41–42.

(обратно)

32

Пономарев А. Н., с. 44–45.

(обратно)

33

Цитируется по рукописной стенограмме выступления А. Н. Туполева.

(обратно)

Оглавление

  • От автора
  • К читателю этой книги
  • Расставание
  • Выбор цели
  • Первая встреча
  • Аэробюро
  • Пропеллер и лыжи
  • Первый бомбовоз
  • «Крылья Советов» над Европой
  • Ожидание мечты
  • Пятая бригада
  • Легенда о первой «Катюше»
  • Правду, одну только правду
  • Ту-2 берет реванш
  • Восхождение
  • Степень риска
  • Через барьеры скоростей
  • Вечное движение
  • *** Примечания ***