КулЛиб - Скачать fb2 - Читать онлайн - Отзывы
Всего книг - 393364 томов
Объем библиотеки - 510 Гб.
Всего авторов - 165377
Пользователей - 89455

Впечатления

Stribog73 про Смит: Вселенная Г. Ф. Лавкрафта. Свободные продолжения. Книга 2 (Ужасы)

Добавлено еще семь рассказов.

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).
MaRa_174 про Хаан: Любовница своего бывшего мужа (СИ) (Любовная фантастика)

Добрая сказка! Читать обязательно

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).
namusor про Воронцов: Прийти в себя. Книга вторая. Мальчик-убийца (Боевая фантастика)

Пусть автор историю почитает.Молодая гвардия как раз и была бандеровской организацией.А здали ее фашистам НКВДшники за то что те отказались теракты проводить, поскольку тогда бы пострадали заложники.Проводя паралели с Чечней получается, что когда в Рассеи республики отделится хотят то ето бандиты, а когда в Украине то герои.Читай законы Автар, силовые методы решения проблем имеет право только подразделения армии полиции и СБУ, остальные преступники.

Рейтинг: -1 ( 1 за, 2 против).
Stribog73 про Лавкрафт: Вселенная Г. Ф. Лавкрафта. Свободные продолжения. Книга 1 (Ужасы)

Добавлено еще восемь рассказов.

Рейтинг: 0 ( 1 за, 1 против).
ZYRA про Юм: ОСКОЛ. Особая Комендатура Ленинграда (Боевая фантастика)

Понравилось. Живой язык, осязаемый ГГ. Переплетение "чертовщины" и ВОВ, да ещё и во время блокады Ленинграда, в общем, книгу я прочел не отрываясь. Отлично.

Рейтинг: +3 ( 4 за, 1 против).
irina.lu@mail.ru про Шатохина: Княжна (СИ) (Любовная фантастика)

Все произведения автора, которые я прочитала, очень ярко эмоционально окрашены, вызывают ответную реакцию, заставляют сопереживать героям. спасибо за такие истории!

Рейтинг: +2 ( 2 за, 0 против).
АРАХНА про серию Косплей Сергея Юркина

КНИГИ КЛАСС ПРОЧИЛ 1 ДЫХАНИЕ ВСЕМ СОВЕТУЮ--- НАРОД КТО ЗНАЕТ
а будить продолжение книги Косплей Сергея Юркина Айдол-ян (часть вторая) 5--6--7-трек или новая книга .А то я дочитал 5 трек
Президент СанХён будет ругаться. - говорит БоРам Продолжение следует...подскажите кто знает заранее СПАСИБО

Рейтинг: +2 ( 2 за, 0 против).

Умереть без свидетелей. Третий апостол (fb2)

- Умереть без свидетелей. Третий апостол (и.с. Сделано в СССР. Любимый детектив) 1.18 Мб, 351с. (скачать fb2) - Станислав Семенович Гагарин

Использовать online-читалку "Книгочей 0.2" (Не работает в Internet Explorer)


Настройки текста:



Станислав Гагарин Умереть без свидетелей. Третий апостол

УМЕРЕТЬ БЕЗ СВИДЕТЕЛЕЙ

Милицейский роман

Факты, о которых рассказывает этот роман, не выдуманы. Известный московский писатель Станислав Семенович Гагарин, автор остросюжетных книг «Бремя обвинения», «Три лица Януса», «Под чужим именем» и других, писал по горячим следам событий, анализируя и сопоставляя факты расследования, которое вел уголовный розыск.

Фамилии действующих в романе лиц, естественно, изменены, но суть характеров, поступки людей переданы верно.

Предлагаем вниманию читателей этот роман не потому, что он носит остросюжетный приключенческий характер. «Умереть без свидетелей» — это прежде всего рассказ о сложной, полной опасностей и борьбы работе уголовного розыска, о мужественных и сильных людях, о верности долгу и идейной убежденности работников милиции.

В романе поставлены и важные проблемы воспитания нашей молодежи.

Поиск преступника, совершившего убийство, который ведут герои повести — это борьба за справедливость, за жизнь людей, в обществе которых не должно быть ни одного преступления. И если оно совершается, люди трудной профессии делают все, чтобы правонарушитель предстал перед судом.

1

Чистое, тихое утро плыло над городом, на улицах редко встречались прохожие. Дворники мели тротуары, сгребая листья в большие кучи. Он свернул в переулок, потому что ему нравилось идти по листьям и слышать, как листья шуршат под ногами.

«Хорошо как, — подумал он, — хорошо… А в лесу-то что сейчас, прелесть какая… Побродить бы, собрать грибов, потом к речке выйти, порыбалить…»

Он шел медленно, заложив руки за спину, похожий больше на врача, совершающего обход больных, чем на майора милиции.

Из подъезда вышла молодая женщина, она вела за руку девочку в красном пальтишке. Когда они встретились, девочка посмотрела на него, задрав голову в белой пушистой шапке.

— Дядя, — сказала она.

— Идем быстрее, дочка, а то опоздаем, — сказала ее мама.

Майор оглянулся, подмигнул девочке, потом тоже прибавил шагу.

И вот дом, куда Юрий Алексеевич приходит каждое утро. Козыряет дежурный, майор отвечает на приветствие, поднимается по лестнице в кабинет. Телефоны молчат… Вот так он и работает, бедолага. Какие известия они принесут ему сегодня?

Юрий Алексеевич достает из стола пухлую папку, начинает листать ее. Лицо его становится сосредоточенным, майор просматривает дело стоя, будто боится сесть в кресло.

И тут раздается первый звонок. Секунду Юрий Алексеевич смотрит на черный аппарат, потом снимает трубку.

— Леденев слушает, — говорит он.

2

На кухне громко переговаривались соседи, и голоса их разбудили Лешку. Он повернулся на другой бок, натянул одеяло на голову, но понял, что теперь уже не уснуть.

«Вот идиоты, — выругался он. — Опять спорят, кому в кухне убирать, будь оно проклято, это коммунальное жилье».

Лешка сбросил одеяло, опустил ноги на пол, потянулся. У него была добротно скроенная фигура атлета. Лешка попробовал начать зарядку, но, раздумав, стал одеваться.

«Не поеду в порт, — подумал он. — Ну их к черту. Еще погуляю месяц, а там видно будет».

В ближайшей пивной Лешка быстро и жадно пил пиво. Высокий, в «болонье», в остроносых туфлях, с прической под «битла», он производил сейчас впечатление респектабельного гуляки, у которого карман топорщится от денег.

Но это было не так. Деньги, полученные после рейса, Лешка давно пропил, и жил он вот уже несколько месяцев мелкими грабежами.

— Привет, Леш, — сказал, подходя к нему, пожилой человек в телогрейке.

— Здорово. Хочешь пивка?

— Можно, — человек осмотрелся, не подслушивают ли их. В пивнушке было пусто, только двое парней стояли у стойки в дальнем углу. — Присмотрел я тут один магазинчик, Леш.

— Быстрый ты.

— Я такой… И товар договорился куда деть…

— Куда же?

— Есть у меня один деловой… Хорошо бы сегодня и ковырнуть.

— Ладно, поглядим.

— Смотри, Леш, я не навязываю, другие найдутся…

3

Мелкий грибной дождь не пугал привыкших к ненастной осенней погоде горожан. Они деловито сновали по площади, садились в трамвай, нагружались пакетами в «Универсаме», неторопливо спешили к стоянке такси, где очередь с десяток человек быстро таяла, поглощаемая лихо подлетавшими «Волгами».

Эти двое, видно, никуда не спешили. Плечистый блондин с красивым, слегка опухшим лицом, такое бывает у тех, кто с ночной смены или после крепкого загула, медленно затягивался сигаретой, лениво пытаясь составить ожерелье из колец табачного дыма. Он стоял, подпирая плечом косяк двери подъезда, и, казалось, совсем не слушал неряшливо одетого старика, который при ближайшем рассмотрении был сорокалетним опустившимся мужчиной.

— Верное дело, Слав. Я-то в этом понимаю, — хрипло говорил он. — Я б и сам, да сил нет, там ковырнуть замочек надо. Вдвоем сподручней, да и верней оно, дело-то, будет. Инструмент я принес. Ну что, Слав, давай, а?

Блондин вытащил изо рта сигарету и щелчком отправил ее на мостовую.

— А товар? — равнодушно спросил он.

— Что товар?

— Лапоть ты, Дед. Что, потом здесь, на площади, торговлю откроем? Заметут лягавые и спасибо не скажут.

— Есть, есть у меня человечек. Все возьмут, а нам башли на лапу. Договор с ним у меня, и хата хорошая есть, еще с того дела, не загребли ее…

— Далеко?

— Хата?

— Магазин, дура.

— В Приречном районе, Слав. Ты ничего, ты не думай, мы на машине, вон моторов сколько. И копейки найдутся…

— Никого не сватал еще?

— Что ты, как можно, ты ж лучший мой друг, Ба…

— Цыть, ты! Забыл?

— Прости, Слав.

Блондин достал пачку сигарет, вытащил пистолет-зажигалку, резко сунул Деду под нос и щелкнул. Тот отпрянул в сторону.

— Тоже мне, налетчик, — презрительно усмехнулся Слава. — В штанах сухо? Пошли ко мне, план обдумаем.

4

— Вот я и говорю: плохо мы еще работаем с подростками…

Заместитель начальника уголовного розыска Юрий Алексеевич Леденев стоял в привычной позе, согнувшись над столом. Перебирал бумаги, писал, звонил по телефону и продолжал деловую дискуссию с капитаном милиции Кордой на извечную тему о том, почему «нынешняя молодежь не такая, какими были мы в свое время».

— Не только плохо, совсем не работаем, — горячо говорил Корда.

Когда речь заходила о борьбе с детской преступностью, бывший детдомовец Корда не мог быть равнодушным.

— Начнем со школы. Парню пятнадцать-шестнадцать лет, нужна твердая мужская рука, учитель, подчеркиваю: учитель. А где они? Я, конечно, за эмансипацию, но нельзя же, чтоб все педагоги в школе были женщинами. Это просто… Просто непедагогично!

— Так уж и все? — усомнился Леденев.

— А статистика? Был я в приречном районе на совещании учителей. Так на весь город два мужчины-учителя. Да и твоя Алевтина Петровна, между прочим, тоже женщина… А так называемые «мероприятия»! Скукота! Для «галочки» в плане. Ребятам бы самим инициативу дали проявить, умело направили их энергию. А кто этим займется?

— Вот ты, например.

— Занимаюсь. Только в основном мы работаем с ними, так сказать, «пост фактум». Натворят дел ребята, и те же педагоги звонят в милицию: изолируйте от общества. Кого? Подростков? Бывает, приходится изолировать. А вот Дом пионеров в нашем большом городе один единственный. Моя воля, так я б и при нашем управлении открыл.

— Капитан Корда, отец четверых детей, инспектор угрозыска и руководитель кружка кройки и шитья, — сострил вошедший к кабинет молодой сотрудник Бессонов.

— Это уж ты лучше для своих «питомцев» организуй.

— Ладно, ребята, потом поспорим. А ты, Алексей Николаевич, лучше свои соображения изложи на бумаге. Шеф на совещание аккурат по твоему вопросу едет, — сказал Леденев и поднял трубку.

— Давай, записываю, — сказал он.

Сотрудники поднялись и вышли, продолжая разговор. Леденев закончил писать, поблагодарил невидимого собеседника и положил трубку на рычаг. И сразу вновь поднял ее.

— Девушка, дайте Приречный.

Слышимость была плохая, но майор сумел втолковать начальнику местного угрозыска, что Лешка с Дедом, спившиеся «бичи», старший имел «срок» за кражу, присмотрели магазин, будут брать ночью. «Подготовь ребят, да поаккуратней. Держи меня в курсе. Сейчас оба субчика на квартире. Совещаются. Прикатят на такси. Деньги у Деда есть…»

Потом была масса всяких других дел, и Леденев так и не смог как следует усесться за стол хотя бы на часок. Звонил телефон, приходили сотрудники, «сверху» требовали справки и сводки, и у него не было времени даже подумать о том, как все-таки тяжела его доля. Майор за многолетнюю работу в милиции привык не жаловаться на судьбу, тяжесть нагрузки обходила стороной его сознание, но это было не безразличное отупение, а ритмично действующая система мышц, нервных клеток, нейронов и еще каких-то там штучек, которых навыдумывали современные корифеи.

Здание управления внутренних дел начинало пустеть после восемнадцати часов. Работники управления расходились вполне своевременно, как в нормальной конторе. Отдел кадров, паспортисты, хозяйственники. Не засиживался и следственный отдел. Иной раз пересидят часок-другой, не больше. В ОБХСС — там тоже работа культурная. Преступник вежливый, по ночам не бегает, спать ложится вовремя. Конечно, и там «зубры» бывают. Но ОБХСС идет от преступника к преступлению. Засекли завмага — и не спеша ищут, как и сколько украл он у государства. А завмаг или под наблюдением ходит, или уже в камере сидит. Только в угрозыске посложней, потрудней, наверное, будет. Преступление совершено, но кто его совершил — неизвестно. Тут уж в шесть часов домой не уйдешь, преступление не ждет, когда в угрозыске поужинают, выспятся и к девяти утра на службу придут. Знай поворачивайся, пока правонарушитель не скрылся сам и не скрыл следы преступления. Значит, от преступления к преступнику — вот принцип работы уголовного розыска. Путей много, все они разные и все надо испробовать. И тогда не спишь, не ешь и дома носа не кажешь.

Бывает, жены посмотрят, как коллеги мужей из других отделов после шести домой приходят, и в слезы: «Другие люди, как люди, а тебя дети скоро дядей начнут называть». Иная, есть и такие, уж и не верит, что был на работе: к начальнику, с жалобой… Но что делать? Жен, их тоже надо понять. И мужьям тяжело, и их женам не легче. Только крайне необходимо, надо кому-то делать эту работу.

Я не досплю, пусть тысячи других спят спокойно.

5

Скорее по привычке мать что-то проворчала, потом крикнула вслед: «Приходи пораньше!»

Лена неопределенно хмыкнула, прикрыла дверь обеими руками, поправила волосы, изогнувшись, проверила шов на чулке, крутнулась на каблучках и быстро сбежала по лестнице.

Воскресный день был словно по заказу. Дождливое лето сменила поистине давно невиданная золотая осень, и сегодня весь день ярко светило солнце, выгоняя жителей за город, на рыбалку и по грибы. Лена Косулич никуда не собиралась ехать, сидела дома, рассматривала учебники, полученные в педагогическом училище, куда она поступила неделю назад. Потом пришлось помочь матери по хозяйству, сбегать в магазин и, конечно, забежать к Люсе в соседний подъезд. С ней они полчаса толковали о парне, с которым Лена познакомилась недавно, о том, что Колька показал ей кулак, когда она танцевала с тем, новичком, а Педро подошел, глянул, как зверь, и только зубами скрипнул.

В свои шестнадцать лет Лена отлично осознавала, каким успехом она пользуется у парней на танцплощадке. Ей нравилось водить их за нос, кокетничать то с тем, то с этим. В принципе она была хорошей девушкой, разве что излишне избалована вниманием ребят.

На танцы шли с Люсей. По дороге Люся спросила, нравится ли Лене в училище. Та ответила, что не знает, мало времени прошло, а вообще ничего, ребята есть совсем неплохие.

В этот вечер на танцах ей сразу не понравилось. Люся встретила своего знакомого парня и не отходила от него, а Лене пришлось танцевать с разными недотепами.

Она уже собралась уходить, как к ней подошла разухабистая девица по кличке Волчок.

— Ты что такая скучная, Ленка? — спросила она.

Девушки стояли у самого оркестра, который, надрываясь, швырял в зал музыку.

— Отстань, Волчок, — сказала Лена и, отмахнувшись от очередного кавалера, пошла к выходу.

Но дорогу ей загородила высокая фигура. Это был он. Спортивная выправка, светлые волосы, нос с горбинкой, стальные глаза.

Лена остановилась.

— Потанцуем? — сказал он.

Молча кивнула головой.

Домой она шла одна, опустив голову и медленно, словно с закрытыми глазами, ступала по дороге.

У подъезда своего дома остановилась и стояла так, будто не решаясь войти, несколько минут. На звук шагов Лена не повернула головы. Когда большая тень легла на ее лицо, Лена подняла глаза.

— А, это ты, — тихо сказала она.

6

Выписка из протокола:

«6 сентября 19… года, в 1 час 45 минут, возвращающийся домой Иванюк Сергей Степанович на лестничной клетке первого этажа дома № 18 по улице Северной увидел лежащую на полу жительницу этого дома Косулич Елену Ивановну, 19.. года рождения. Решив, что она пьяна, Иванюк взял сначала ее за волосы, а затем приподнял за туловище и сразу заметил, что испачкал руку в крови. Косулич была без признаков жизни. Иванюк поднял тревогу, вызвал скорую помощь и милицию. Сообщил о случившемся родителям.

При обследовании трупа обнаружено пять ран, нанесенных острорежущим предметом — нож с клинком не менее 12 сантиметров. Рана на передней поверхности грудной клетки — на уровне второго межреберья, проникающая в правый желудочек мышцы сердца на 5 сантиметров в глубину, является смертельной…»

7

Записи в тетради, найденной в комнате Лены Косулич: «Вечная гордость — в любви помеха».

«Детство — пора, когда смотришь на жизнь сквозь увеличительное стекло».

«Любовь пускает корни только в чистом сердце».

«Истинная любовь лучезарна, как заря, и молчалива, как смерть».

«Лучше быть одной, чем с кем попало».

«Самое страшное — тишина, ибо в ней — смерть».

8

— Не знаю, есть ли такая величина в высшей математике, — сказал шеф, — в этом деле мы ее, безусловно, имеем.

Он потряс толстой папкой с материалами. Протоколы, объяснения, донесения, рапорты, планы мероприятий — общие и по каждой версии отдельно.

Да, версий, было много. Десятки людей, именно десятки, были вовлечены в розыск, организованный после зверского убийства шестнадцатилетней Лены Косулич.

Мотивы? Это было самым загадочным. Следов насилия на трупе девушки не обнаружено. Убийство из ревности, из желания убрать свидетеля или еще что-либо? Трудно понять. Чтобы понять, надо знать. Что же было известно?

Установлены подруги Лены, видевшие ее на танцах в роковой вечер. Да, она танцевала, потом ушла домой. С кем, кто ее провожал? Увы, нет ответа на этот вопрос. В двенадцатом часу ее видели у подъезда одну. Между двенадцатью и часом ночи сосед Лены по дому, рабочий завода Короткой, возвращаясь со смены, видел ее с высоким молодым парнем, «светлые волосы, прямой нос с горбинкой, лицо было в тени, но я узнал бы его при встрече». В час ночи Лена была мертва. Кто убил ее? Кто?

Все поставлены на ноги. Уголовный розыск не спит ночами. Еще и еще раз проверяются все знакомые парни Лены, опрашиваются ее подруги.

9

По шоссе на Приречный мчится такси. Где-то от середины пути, ведущего в этот поселок, машина сворачивает на боковую дорогу. На заднем сиденье двое.

— Сейчас будет, скоро уже, — шепчет один.

Второй отворачивается. Наклонившись, закуривает.

— У тебя все готово, Дед? — спрашивает он через минуту.

— Порядок полный, ночью на хате ждать будут.

— Смотри. Надежно там? Не трепанут? А то живо… Я такой.

— Что ты, что ты! Говорю, порядок…

— Скажи таксисту, чтоб сначала мимо прошел. Осмотреться надо. Потом повернем.

На ветровое стекло упали первые капли. Мгновение они расплывались в стороны, потом струйки поползли к капоту. Шофер включил «дворник».

Выхватывая из темноты слепые окна домов поселка, «Волга» пересекла его и вырвалась в асфальтовую ночь. Километра через полтора машина остановилась.

— Выйдем покурим, Дед.

Дождь продолжался. Они стояли, подняв воротники плащей и сдвинув на глаза кепки.

— Нечисто, Дед. Сдается, ждут нас у магазина.

— Брось ты, с чего взял?

— А так, нутром чую, нечисто.

— Нервы, Барыга, нервы. Вертаем в поселок, что ли… Магазинчик тепленький. Возьмем.

Тот не ответил и подошел к машине.

— Если прямо, попадем в город? — спросил шофера.

— Кружок будет, но попадем.

— Давай прямо. Садись, Дед, нехорошо тут. Интуиция у меня, понял?

«Трусит Барыга, — подумал Дед. — Не тот стал фраер. Надо бы лучше Лешку. С Лешкой работать полегче…»

10

Бессонов и Корда первыми были включены в оперативную группу, занимающуюся расследованием убийства Лены Косулич. Корда, ведающий работой среди несовершеннолетних и подростков, по горло был загружен. В таком же положении находился Бессонов. Участок у него тоже не из легких. Но когда совершается преступление подобное тому, что произошло на улице Северной, никто не заикнется о том, что ему нужно и основными делами заниматься. Основное тогда — найти убийцу.

— Алексей Николаевич, посмотри у меня кое-что, — сказал Бессонов, встретив в коридоре капитана Корду, одного из старейших и опытных асов угрозыска, награжденного недавно орденом Знак Почета.

— Допрашивал сегодня одну из своих подопечных, — продолжал Бессонов в кабинете, — и, представь, показывает, что слышала на площади разговор об убийстве. Одна девица, по кличке Выдра, говорила, будто ее парень хвастался: «Мертвое дело, ни черта не дознаются, концы в воде».

— Дай-ка материал, Гаврилыч, — сказал Алексей Николаевич, — посмотрим. Спасибо.

Капитан Корда вошел в кабинет Юрия Алексеевича Леденева.

— Есть идея, Юрий Алексеевич, — сказал он. — Лена-то по сути девочка еще, и знать ее больше могут подростки. Я посмотрел тут свои папки, думаю, что имеет смысл провести вот какую операцию…

В дверь заглянула Нина, секретарь полковника.

— Василий Пименович просит всех в кабинет, — сказала она.

Полковник милиции Бирюков оторвал глаза от вороха бумаг на столе, осмотрел всех и потянулся к пачке «Любительских».

— Все? А Корда?

— Сейчас подойдет, Василий Пименович.

Бирюков закурил. Порылся в бумагах и вытащил листок.

В дверь протиснулся Корда и сел в углу.

— Вот что, товарищи, — Бирюков обвел собравшихся взглядом, — сейчас установлено: до встречи с неизвестным Лена у подъезда была не одна. Она разговаривала со своей знакомой, кличка которой Волчок. Займитесь ею, Юрий Алексеевич.

— Любопытно…

Леденев поджал под стул ноги.

— Девица эта легкого пошиба, завсегдатай на танцах, знаю о такой, — сказал Корда.

— Пошли-ка, ребята, — Леденев встал, обнял за плечи своих товарищей. — Ниточка, кажись, появилась неплохая…

11

«Ниточка неплохая»! — передразнил он себя. — Какая тут ниточка, тут клубок настоящий скрутился… Интересно, о чем она думает сейчас?»

Он поднял глаза, внимательно посмотрел на девчонку, которая сидела на стуле, поставленном сбоку. Взбитые волосы выкрашены в ярко-рыжий цвет, губы накрашены, нога на ногу, пальцами барабанит по коленке. Юбчонка узкая, сшитая из дешевенького материала, туфли модные, да старенькие, подбивала их раз десять… Глаза злые, смотрят с вызовом, а где-то в глубине, на самом дне их, настоящая боль.

— Светлана, — сказал Леденев. — Верно? Так зовут тебя?

— Так.

— А что это за Волчок такой?

— Кличка.

— Клички у собак бывают… А ты, по-моему, человек…

— Ты мне, начальник, лекций не читай. Спрашивай, что надо, и баста.

— А зачем глаза-то подводишь?

Она хмыкнула, дернула худым плечом.

Ее уже допрашивали в Октябрьском отделении милиции как знакомую Лены. Волчок дала обычные показания: «Да, Лену знаю, в тот вечер видела на танцах, с кем она ушла, не заметила». Таких показаний в уголовном розыске было уже предостаточно.

И вот поступили данные, что Волчок солгала. Она видела Лену уже после танцев.

— Что же ты не сказала об этом в первый раз? — спросил майор Леденев.

Она не ответила.

— Будем молчать? Да?

— А чего… Можно закурить?

Щуплая фигурка в коричневом плаще, патлатый начес на голове и жирно подведенные глаза.

— Работаешь?

— Нет.

— Учишься?

— Нет.

— Лет-то сколько?

— Семнадцать.

— Да… Ну, хорошо. Рассказывай, что тебе известно. Ты видела Лену на танцах? С кем она танцевала?

— Не помню.

— А кто ушел ее провожать?

— Не знаю.

— Вас видели вместе. О чем вы говорили в тот вечер?

— Не помню.

— После танцев ты видела Лену?

— Видела.

— А почему ты на первом допросе об этом не сказала?

— Я забыла.

«Крутит девчонка», — подумал Леденев.

— Ну, давай дальше, Света. Значит, после танцев ты…

По ее показаниям выходило, что она увидела Лену, когда та шла домой. Они дошли вместе до подъезда, потом прошли немного вперед, к проспекту Мира, и расстались.

Лена повернула домой, а Света вышла на проспект и увидела знакомых парней.

— Кто они, фамилии, имена? — спросил Леденев.

— Мишка, Алик и, кажется, Сенька.

— Почему «кажется»?

— Его больше по кличке зовут — Фрей.

Выясняется, что она села с Аликом на мотоцикл и до часу ночи каталась по ночному городу.

— Спичку можно?

Волчок достает сигареты, нервно разминает, закуривает, несколько раз судорожно затягивается дымом. Курит она, как говорится, «по-страшному». На танцплощадке Волчок шныряет среди ребят, «стреляя» сигарету. Об этом и сейчас говорит без стеснения.

— И пивком балуешься? — спрашивает Юрий Алексеевич.

— Вот еще!

Она с презрением отворачивается.

— А что же ты пьешь? Вино?

— Вино мне нельзя, желудок больной. «Столичную» пью.

— А где же деньги берешь?

Она с неподдельным изумлением смотрит на майора, задавшего вопрос: что, мол, за наивный дядька.

— А ребята… Они угощают.

— Ну… а родители как?

— Что мне родители, я сама, — хихикнула, — могу быть родительницей…

«Вот и поговорили с ней, — думает Леденев. — Семнадцать лет девчонке».

Три часа идет допрос. Точно установлено, что и на этот раз она лжет, многое скрывает, вертится, изворачивается. Волчок. Известно, что они с Леной дошли-таки до проспекта Мира, повернули к кинотеатру «Заря». Здесь Лену отозвал какой-то парень и минут десять говорил с ней. Света стояла в стороне, но парня, естественно, видела. Важно установить, кто этот парень, о чем он говорил, куда потом пошла Лена.

— Не было никакого парня, никуда мы с ней не ходили, ничего я не знаю…

Она твердо стояла на своем, но Леденев чувствовал, что Света явно что-то скрывает, чего-то боится.

И еще час разговоров о смысле жизни, попыток склонить Свету к задушевному разговору. Ох, и труден этот разговор, когда сидит перед тобой вот этакий Волчок, изверившаяся, с опустошенной душой девчонка. Каким тактом, поистине педагогическим талантом надо обладать, чтобы заставить ее поверить в себя и вот в этих людей, искренне старающихся помочь и ей, и другим заблудшим. И по какой статье уголовного кодекса осудить тех, кто сделал ее такой…

— Ну, скажи, Света, может быть, ты боишься кого? Неужели ты думаешь, что мы, вся милиция, не сможем тебя защитить от любой нечисти?! — спросил майор.

Леденев тяжело опускается на стул.

— Видишь ли, Света, — говорит он, — тебе сейчас семнадцать… Ты хороша собой потому, что молода… Парни цепляют тебя — ты никому не откажешь, лишь бы водкой угостили да сигаретами. Ну, хорошо — сегодня один, через месяц десятый, а дальше что? Вот тебе двадцать, потом двадцать пять, ты ничего не умеешь, на лице у тебя морщины, да и каждый за десять метров увидит, что ты за человек, что у тебя за душой ничего, ничего нет, понимаешь? Обходить тебя будут, усмехаться, и только какой-нибудь пьяница дернет за рукав!

Она с силой загасила сигарету.

— Что вам от меня нужно? Что вы в душу ко мне лезете? Не имеете права!

Губы у нее затряслись, черная слеза покатилась по щеке.

— Имеем, — Леденев накрыл широкой ладонью ее пожелтевшие от курения пальцы. — Потому что мы отвечаем за таких, как ты, поняла? Рано или поздно тебе захочется иметь дом, семью. Человек не может один, так уж он создан… Ты думала об этом?

Она всхлипывала, размазывала слезы по щекам.

— Ну, успокойся… Я сказал тебе очень избитые истины, вот и все. Я хочу, чтобы ты поняла их. Не говори сейчас ничего, подумай.

Юрий Алексеевич встал, вышел из кабинета.

«Она боится кого-то, — думал он, идя по коридору. — Надо узнать, кто этот парень, куда потом пошла Лена. Все это она скажет, дело не только в этом… Главное, чтобы в душе девчонки произошел перелом».

Он зашел в кабинет капитана Корды.

— Как? — спросил Алексей Николаевич.

— Сейчас узнаем. Просьба у меня к тебе, Леша. Надо обязательно проследить, как она дальше будет себя вести. Определить на работу. Чтобы друзья появились настоящие, хорошо?

— Понял, Юрий Алексеевич. Нелегко, правда, это.

— Знаю, что нелегко. Легких дел у нас с тобой вообще нет.

Он заговорил о том, что давно пора создать подростковые отряды в городе, поставить это дело на солидную ногу, как это сделали в Туле и в Свердловске, например, тогда легче можно будет решать десятки проблем, выправить судьбы многих парнишек и девчат. Совсем мало у нас отрядов «Юных друзей милиции», а ведь это тоже серьезное дело, но у комсомола почему-то не доходят руки, чтобы создать такие отряды повсеместно. Алексей Николаевич сказал, что недавно был у начальства, говорил как раз об этой проблеме, доказывал, что кустарными методами тут ничего не решить, что если все пойдет, как и раньше, им снова и снова придется вести беседы вот с такими подростками, вроде Волчка. Впрочем, такова диалектика жизни.

— Давай-ка эти мысли изложим на бумаге, а? — сказал Леденев. — Договорились? А теперь я пойду, сейчас она должна сказать, что же это был за парень.

Когда он вошел в свой кабинет, то увидел, что Света сидит ссутулившись, уронив руки на колени. Лицо ее было бледным и утомленным, глаза смотрели устало и спокойно.

— Дайте прикурить, — сказала девушка.

Юрий Алексеевич пододвинул коробок, и когда Света цепко схватила его, задержал ее руку в своей.

Она подняла глаза.

— Глупенькая ты девочка, — тихо сказал он.

Света бросила спички на стол, уронила голову на руки и глухо зарыдала.

— Успокойся, успокойся, — сказал майор. — Тебя никто не тронет, в обиду не дадим. Выложи, что на душе, легче станет.

— Были мы… в субботу… с Аликом, — сквозь слезы сказала Света. — У таксиста знакомого на пьянке. Потом шли домой, и Алик сказал: «Если Сивого посадят, тебе не жить…»

12

Честно говоря, в этот день работа плохо ладилась. Во всех отделах управления только и разговоров было, как о новом доме для работников милиции, который был готов, о том, кому дали и кому не дали в этом доме квартиру. И в общем-то все сходились во мнении, что уголовный розыск обделили зря. Кому-кому, а их ребятам, пожалуй, потрудней, чем другим, приходится. И хотя бы в этом их следовало не ущемлять. А квартирный вопрос — ого-го! — вопрос-таки серьезный… Решала, конечно, комиссия, а все-таки…

Не дали и многосемейному капитану Корде. Квартира-то у него была неплохая, да в двух комнатах с четырьмя девчонками тесно. Они-то ведь подросли… Обещали расширить, но секретарь парткома сказал: потерпи до весны, необходимо жилье под общежитие для молодых милиционеров. Корда согласился, но ходил мрачнее тучи, с горечью думал, что скажет жене, старался отогнать эту мысль, но таково уж человеческое мышление: о чем не хочется думать, обязательно лезет в голову.

Потом звонили из обкома комсомола, приглашали вместе рассмотреть мероприятия по несовершеннолетним, которые там наметили. Приехал новый сотрудник. Его прикрепили к Корде, и Корда знакомил его с объемом и профилем работы, постепенно загораясь, забыв о неприятном, часа полтора говорил о том, что нельзя работать с подростками, имея холодное сердце и ориентируясь только на инструкции. Парень вроде толковый, слушал внимательно и даже стал с ходу излагать свои соображения.

От дежурного позвонили: пришел парнишка. Пропустить?

Белобрысый шестнадцатилетний пацан. Отец у него неродной, сам он бросил школу, попал в колонию, вернулся… Комиссия по делам несовершеннолетних райисполкома направила работать на завод металлоконструкций. Парень пришел в кадры, а там ему от ворот поворот. Вот и явился в милицию, помогите, говорит. Звонит Корда на завод. «У нас уже комплект», — отвечают. В райисполком звонит. «Неправда, мы больше чем по плану туда не посылаем». Вот и разберись, кто прав. А парень сидит, парень ждет. Он пришел в милицию и верит, что здесь ему помогут. А это уже много, если верит. И Корде теперь не до своих неприятностей. Тут дело поважней, государственное дело: что будет думать мальчишка о милиции.

И много таких мальчишек, не хотят их брать на работу хозяйственники. Мороки с ними, хлопот не оберешься: профессии обучи, воспитывай, перед райкомом за них в ответе. Пусть лучше другие берут, у меня предприятие, а не детский сад. И не берут, несмотря на строгие инструкции, решения и звонки. А парень или девчонка дневную школу переросли, с пацанами на одной парте им сидеть стыдно. Школу побоку и во двор, на улицу, там парни постарше, с ними интересней. Сигареты можно курить, там, глядишь, и «полбанки» сообразят. Заманчиво, совсем как взрослые. Но у взрослых деньги, они работают, а у этих нет ничего. Нет? Ладно, достанем. Это уже те, кто с опытом. Палатка на углу стоит. Мотоцикл чужой у подъезда, велосипед или еще что. А может быть, пальто из гардероба, пока родители на работе. Школа от них открестилась, в комсомол они не вступили или выбыли «механически». Ох, и словечко, убивать за него надо.

Участковые инспекторы начинают замечать: поворовывают ребята. Раз поймали — на комиссию. В комиссии — «ах» и «ох» — он совсем маленький, сделать предупреждение. А тот уже обнаглел в своей безнаказанности и безделье, берется за дела посерьезнее, плевал он на предупреждения и катится на дорогу разбоя, а то и убийства. И факты приводить не надо, свежи в памяти факты-то. Или приходите на танцплощадку в парк, куда и покойная Лена ходила. Сколько там вот таких неприкаянных сопляков вертится. Ну хотя бы та же Света-Волчок, к примеру…

Устроил парня Корда. Ругался, спорил, уговаривал — устроил. А новый сотрудник сидел, слушал и говорит:

— Алексей Николаевич, и так все время? Неужели нельзя радикально решить проблему устройства подростков на работу? Может быть, на суда их посылать, в море, юнгами?.. Отличная это школа, море. Вся дурь у них выветрится.

— В этом есть смысл, но одним этим проблему не решить, — сказал Корда. — Надо предприятия создавать специальные, чтоб там только подростки работали. Хороших опытных мастеров им дать, не пропойц каких-нибудь, а педагогов по призванию. Чтобы там не было пошлой традиции «обмывать» первую получку, чтобы ребята не слышали мата, скабрезных анекдотов и сальностей. Понимаешь, образцовое предприятие, ну что-то типа коммуны имени Феликса Эдмундовича Дзержинского. Обидно, что тогда, имея ме́ньшие возможности, мы могли это организовать, а сейчас… Ведь не обязательно для этого общесоюзный закон. Достаточно решение областных организаций…

— А вы говорили об этом?

— Сколько раз… — Корда махнул рукой. — Готовлю статью в газету. Вот давай теперь вместе прошибать.

В седьмом часу Алексей Корда вышел из управления, дошел до площади и остановился в раздумье. Домой идти не хотелось. Расстроенная жена…

Медленно побрел к кинотеатру «Россия». Шла какая-то комедия, и Корда купил два билета. Позвонил жене. Билеты, мол, есть. Та обрадовалась. «Скажу дома, что результаты распределения будут известны завтра». Дома он ни о чем не говорил, а Наташа не спрашивала.

«Спросит про квартиру, скажу сразу», — подумал капитан.

Комедия была смешная. Жена смеялась, чему-то смеялся и он. Когда вернулись, у подъезда стояла оперативная машина.

— Товарищ капитан, вас просят в Октябрьский район, — сказал сержант-шофер.

— Если задержусь, не жди, ложись спать, — сказал Корда жене.

На Калужской улице его встретил дежурный и провел в кабинет заместителя начальника отдела.

— Вот, Алексей Николаевич, кажется, твоего деятеля взяли, — сказал тот. — Некий Борисов, который с крестом на шее ходит. Попался на краже. Пацанов организовывал. Мы всех их и взяли.

Борисов… Старый знакомый. Четверть века прожил парень на свете, а нигде еще не работал. Воровал, мошенничал, обирал ребятишек. Недавно вернулся из трудовой колонии в новом обличье: отпустил бороду, крест повесил на шею и объявил себя «сектантом». Видно, сидел вместе с каким-нибудь жуликом от религии. Работал ночным сторожем, здоровый, под два метра ростом детина, а днем собирал пацанов и рассказывал байки уголовно-религиозного содержания. Редкий тип! Корда давно держал его на примете, товарищей из Октябрьского райотдела предупреждал, чтоб смотрели в оба. И вот попался Борисов, «религиозный человек».

Он сидел перед Кордой, тупо уставившись в угол комнаты. Из-под распахнутой рубахи виднелся большой крест на толстой цепочке.

— Ну, рассказывай, Борисов, в чем суть твоей веры. Признает ли она христианскую заповедь «Не укради»?

— Бог, он все видит, всевышний, он все видит, — монотонно затянул «сектант».

— Э, брат, с богом ты устарел. Это раньше всевышний был всевидящим, — сказал Корда. — Сейчас бога нет, практически доказано космонавтами. А функции его, как всевидящего, с успехом выполняет милиция. Увидела и то, как ты на кражу вышел. Можешь от моего имени внести в священное писание поправку: «Бога нет. Есть милиция. Она все видит».

Вернулся он около одиннадцати. Дочки уже спали, но жена не ложилась. Она приготовила чай и смотрела, как он медленно размешивает сахар в стакане.

— Знаешь, — неуверенно начал он. — Я хотел тебе сказать… В общем… Насчет квартиры.

— Не надо, Леша. Днем Валя звонила, из управления. Я все уже знаю…

Утром Корда стал искать дело Алексея Хрулева, того парня, о котором вспомнил в беседе. Документы напомнили ему, что Хрулев больше полугода не работает, однажды был задержан на танцплощадке за мелкое хулиганство.

«А ведь он вполне мог знать Лену», — подумал Корда.

13

«Да чего я боюсь? — спросил он себя. — Им до меня не добраться, как бы ни крутили. Надо было соглашаться брать с Дедом магазин, а я сопли распустил. Вот и сижу теперь с несчастной десяткой».

Он осмотрелся, нет ли в ресторане знакомых. Было скучно сидеть одному, и Лешка ругал себя, что уехал из города сюда, в Сайду. Пить не хотелось, он курил, поглядывая на тех ребят, что сидели за соседним столиком и смеялись.

Они говорили о чем-то интересном. Лешка слышал лишь отдельные фразы, но понял, что ребята эти — рыбаки.

«После рейса, наверное, — подумал он и выпил. — Чему радуются-то, идиоты?»

Ему вспомнился последний рейс, работа, которую он возненавидел, томительное ожидание того дня, когда судно, наконец, придет в порт.

«Хорошо бы почистить их, — подумал он о рыбаках. — Попробовать, что ли?»

— Ребята, — сказал он, подсаживаясь к соседям, — примите до компании. Чую, свои в доску, рыбаки, а сижу один, как дурак.

Смех умолк. Плечистый парень в кожаной куртке разрядил обстановку:

— Ладно, раз сел уже. Рыбак — значит, свой.

Разговор сначала не клеился, но когда выяснили, кто откуда, когда выпили, ребята как-то забыли о Лешке.

Он захмелел, расслабился и тогда сказал плечистому, что только идиоты ходят гробить себя в море.

Парень потушил сигарету, встал. Потом сказал, чтобы и Лешка поднялся и попросил его выйти из ресторана вместе с ним.

Лешка понял, чем тут запахло, пытался оправдаться, но парень поднял его и довел до двери. Здесь он развернул Лешку и сильно дал ему коленкой под зад. Лешка вылетел на улицу, кинулся было к двери, но тут же сдержался, до крови закусив губу.

14

В субботу решили пойти на танцы: посмотреть обстановку, сориентироваться на месте, прикинуть, что за публика там собирается.

Недавно выстроенный танцпавильон, залитый огнями, виднелся из-за деревьев. Корда и Бессонов встретились на главной аллее. Парк был заполнен молодежью, еще работали аттракционы, хлопали выстрелы в тире, из дверей и окон кафе доносился приглушенный гомон, запах кухни и табачного дыма.

Они свернули налево, перешли речушку и уже явственно услышали «модерновую» музыку. У входа стояли Недбайло и Малков, сотрудники уголовного розыска Октябрьского райотдела милиции.

— Ну что, тряхнем стариной? Потанцуем? — улыбнулся Малков.

— Это можно, — сказал Корда.

Высокий парень с копной волос на лбу под «битлов» потянул Недбайло за рукав: «Слушай, «контра» есть?» Видно обознался.

У входов стояли подростки шестнадцати-семнадцати лет и ребята постарше. Чтоб не тратить деньги на билет, иной раз и из-за отсутствия такового, они хватали выходящих за рукава, выклянчивая контрамарки, «контры», как здесь говорили.

Подошел майор Леденев.

— Ну, все в сборе, пошли, — сказал он.

С трудом пробившись сквозь блокирующих входы парней, они вошли в танцпавильон. Оркестр отдыхал, играла радиола, но ее игнорировали. Все забились по углам, стояли группами, в буфетах пили пиво и водку, которую приносили с собой: бутылки из-под «Столичной» виднелись у ножек столиков.

— Вот вам и идеальные условия для хулиганства, — сказал кто-то из группы. — Пиво, водка, будоражащая нервы музыка, большое скопление молодежи и никакого контроля…

Ударил оркестр. Все засуетились, зашныряли парни по залу, отыскивая подруг или просто партнершу на танец. В одном из углов образовался круг, в котором пяток ребят лихо отплясывали шейк. А в зале каждый пустился кто во что горазд. Грустное это было зрелище. Чувствовалось, что главным принципом завсегдатаев танцпавильона было повыламываться как можно больше.

К девушкам, стоящим поодаль, вразвалку подошел широкоплечий, коротко остриженный парень. Он бесцеремонно схватил одну из них за руку. Девушка вырывалась, но тщетно. Он вытащил ее в круг танцующих.

— И в темный лес ягненка поволок, — сказал Бессонов.

— Ну и нравы, — покачал головой Леденев. — Займитесь парнем, Бессонов.

Круг танцующих расширялся. Работники уголовного розыска отступили к столикам, стоящим у края, присели за один из них. Компания по соседству, две накрашенные девчонки и желторотые юнцы с развязными манерами, в такт музыки прихлопывала ладонями по кромке стола, неприлично громко смеялась, всем своим видом демонстрируя презрение к окружающим.

— Смена, черт ее побери, — сказал Корда. — Конечно, нам трудно сейчас поставить себя на их место, но мне не верится, что вот только это, — он обвел рукой зал, — может заполнить жизнь и помыслы молодежи.

— Да и подобное развлечение, — вступил в разговор Бессонов, — можно облечь в иные формы. Только никому это, увы, не нужно. Администрация гонит план, тети из гороно дороги сюда не знают, комсомольским вожакам ходить на танцы положение не позволяет, мы… Да и мы вот по случаю «чепе» сюда собрались… Подождите-ка.

Он поднялся и пошел навстречу тому бесцеремонному битюгу, что грубо потащил девушку в круг.

— Постой-ка, парень. Повежливее ты не мог обратиться к девушке? Что ты таскаешь ее по залу, как вещь какую?

Парень оторопело глянул на Бессонова и, видимо, сообразив, кто перед ним, забасил извиняющимся тоном:

— Да я… Ничего такого. Знакомая она…

Подошел лейтенант милиции в форме.

— Знаете парня? — спросил Бессонов.

— С вагонзавода я, Сорокин фамилия, — с готовностью ответил парень.

— Тебе бы в дружинники надо, хулиганов одной фигурой испугаешь.

Леденёв увидел Лилю, одну из подруг Лены:

— Не видела того парня?

— Что-то его нет последнее время, — сказала Лиля.

— Если увидишь, куда сообщить, знаешь. А сейчас пойдем танцевать. Я, кажется, еще не разучился.

И майор пошел танцевать. Ребята проводили его улыбками. Корда потянул Бессонова за рукав.

— Смотри, вот две девушки на тебя своим парням показывают. Популярный ты человек, Веня…

— Эти? Знаю, профилактику с ними проводил. Пока вроде ничего, только на танцульки бегают.

— Послушайте, — сказал Корда, — что можно сделать вот из этого танцпавильона? Ведь в таком виде это просто скотский загон, а не культурное учреждение.

— Знаешь, есть хорошие слова: «Кадры решают все». Вот и здесь все решают кадры, те, что смогут поставить все эти танцы-манцы на новую основу. А пока…

Бессонов безнадежно махнул рукой.

Вечер близился к концу. И был, по всем данным, удачным. Кое-что прояснилось, установлен ряд интересных моментов, вышли на определенные связи, словом, группа поработала неплохо. И потанцевать успели, так, между прочим.

Контролеров у входа уже сняли, ребята не клянчили «контры», оркестр «добивал» последние аккорды. Топтавшаяся толпа начала редеть, когда Корда склонился над ухом майора и прошептал:

— Юрий Алексеевич, посмотрите налево. Туда, где пиво…

У пивного киоска с кружкой, прикрытой шапкой пены, стоял высокий светловолосый парень в черном костюме и белой рубашке без галстука. Он стоял боком к оперативной группе и его профиль отчетливо вырисовывался.

— Быстро найдите Свету, — сказал Толстиков, — и издали покажите ей парня.

Парень спокойно пил пиво, изредка поглядывая по сторонам.

— Сивый? — спросил Корда.

— Да, — кивнула она.

— Он, товарищ майор, — сказал Корда.

— Спасибо, Света. — И товарищам — Ребята, будем брать…

15

С утра полковник Бирюков ездил в район, проводил там совещание. Дорога длинная, вернулся после обеда, как следует не поел, где-то еще продуло в пути, чувствовал себя неважно. И тут Леденев доложил, что вот уже второй день бьются с Сивым и все без толку. То врет, то в молчанку играет.

Бирюков выпил в кабинете стакан крепкого чая, закурил «любительскую», посмотрел те куцые протоколы, которые смогли составить его сотрудники, сказал Леденеву:

— Давайте-ка его мне. Я на свежую голову с ним потолкую.

Итак, Ростислав Лапин, светловолосый, нос прямой, с горбинкой, двадцать лет.

— Место работы?

— Судоремонтный завод.

— Лену знаешь?

— Эту… ту, которую…

— Вот именно, которую убили. Кто убил?

— Н-не знаю…

— Видел ее в тот вечер?

— Да.

— Танцевал с ней?

— Танцевал.

— Домой шел провожать?

— Нет.

— А как твое уменьшительное имя?

— Славка. Или…

— Или Сивый. Известно. Кстати, известно и еще кое-что. Ты видел Лену после танцев? Не торопись с ответом, внимательно выслушай вопрос: ты видел Лену после танцев?

— Н-нет, не видел.

— Хорошо…

Василий Пименович Бирюков положил ручку на чернильный прибор, поправил очки, встал из-за стола, подошел к сейфу, открыл его и достал увесистую папку с бумагами. Вернулся к столу и стал медленно рассматривать содержимое папки.

Лапин сидел на стуле посреди кабинета, вытянувшись и положив руки на колени.

— Можно закурить?

— Подожди. Не время курить, подожди.

Прошло полчаса. Бирюков не задавал вопросов, казалось, совсем забыл о том, что в комнате не один. «Надо поймать его на лжи, да поэффектнее, — думал полковник. — Это вызовет соответствующий психологический резонанс…»

Было точно установлено, что именно Ростислав Лапин встретил Лену и Свету у кинотеатра «Заря» и о чем-то говорил с Леной минут десять.

— Ты, говорят, радиолюбитель? У тебя приемник есть?

— Есть, «Грюндиг».

— Хорошо берет? Удобная штучка, правда? По грибы там или на рыбалку взял его и наслаждайся? Рыбалку-то любишь?

— Езжу иногда, с ребятами.

— Да… Сейчас техника далеко ушла. Вон какие транзисторы делают: сунул в карман, вышел на улицу, и музыка при тебе. Твой «Грюндиг» только великоват, на улицу его не возьмешь.

— Почему не возьмешь? Я всегда беру.

— Всегда берешь? А когда с Леной у «Зари» говорил, приемник у тебя был?

— Был…

— Ну вот, а ты говорил, что Лену после танцев не видел. Как же так? Видел или нет?

— Видел…

— Вот что, давай все начистоту, Ростислав. Зачем отозвал, что говорил, что отвечала она, все по порядку и подробно.

Лапин долго еще выкручивался, петлял, каждое слово приходилось вытаскивать у него словно клещами. Он утверждал, что встретил Лену случайно, говорил с ней о ее подруге, которая ему понравилась на танцах, хотел, чтобы Лена ее с ним познакомила.

— Как зовут подругу?

— Не знаю.

— Ну, а как же ты мог говорить о ней с Леной, если ты не знаешь имени подруги?

— Ну, Валя…

— Сейчас придумал или на самом деле?

— На самом…

— Проверим. Теперь дальше. Чем окончился разговор?

— Она обещала помочь познакомить.

— Больше ничего?

— Ничего.

— А почему ты сразу не сказал, что видел Лену после танцев?

— Не знаю.

— Посиди в коридоре.

Лапин вышел. Бирюков позвонил Леденеву.

— Юрий Алексеевич, зайдите ко мне.

— Не знаю, не знаю… Двойственное чувство у меня, — сказал полковник. — С одной стороны как будто зелень-парень, а с другой, сдается, хитрую играет роль этакого растерявшегося простачка. Приятелей его допросили?

— Почти всех, — сказал майор. — И вот что интересно. Некий Володя Щекин показывает, что Лапин уже в день убийства Лены рассказывал про это своему другу Толику со всеми подробностями, будучи осведомленным даже о характере нанесенных девушке ран.

— Действительно, интересно. Фамилия Толика установлена?

— Более того, уже допросили. Все отрицает, ни о чем ему Лапин, мол, не рассказывал. Сидит сейчас у меня в кабинете. Есть у меня одно предложение…

— Хорошо, я согласен, — выслушав, сказал Бирюков. — Давайте попробуем. Пусть Лапин войдет.


— …Значит, так: поговорили вы с Леной, а потом?

— Попрощались, она сказала, что идет домой.

— И все?

— Да.

— Но как же ты мог попросить ее познакомить с подругой, когда ты сам дружил с Леной?

— Не дружил я…

— А вот эти письма кто ей писал, угрожал рассчитаться, если она не станет с тобой снова ходить? Кто их писал? Ты? Не отпирайся, заранее говорю, что мы сличили их с образцами твоего почерка.

— Я писал… Мы дружили, потом она не захотела.

— И ты угрозами пытался вернуть ее расположение? Итак, о чем ты беседовал с Леной? Не хочешь говорить?

Лапин низко опустил голову.

— Ну ладно. Ответь на другой вопрос. Куда ты пошел после разговора с Леной?

— Домой.

— И пришел?

— В половине первого.

— Интересно у тебя получается, Лапин. Ты что? Дважды за ночь домой приходил?

— Почему дважды?

— А потому, что вот передо мной показания твоей соседки Мамонтовой, которая в четвертом часу встала кормить ребенка и слышала, как ворчала твоя мать, отпирая входную дверь. А это сообщила твоя мать: «Мой сын пришел в ночь с воскресенья на понедельник минут 10–15 четвертого. Я заметила, что он был выпивши». Где был, Лапин? Куда пошел после разговора с Леной?

Лапин молчал.

— Будешь отвечать?

— Гулял… По улицам.

— Наивно, наивно, парень. Посмотри, как получается. Около двенадцати ты расстался у «Зари» с Леной. Простились вы или договорились встретиться, после того как уйдет Света, неизвестно. Лена мертва, а ты не говоришь правды. В первом часу Лену видели у подъезда с высоким блондином в черном костюме и белой рубашке. У тебя светлые волосы и одет ты так же. Дома в это время тебя не было — факт доказанный. В час ночи Лена была убита. Улавливаешь? Теперь отвечай: где ты был в промежуток времени между тем, как ты расстался с Леной и тремя часами ночи? В то, что ты гулял, позволь мне не поверить, ибо врал ты уже предостаточно. Подумай, подумай, Лапин.

— Я не могу…

— Что не можешь?

— Сказать… Где был, сказать…

— Что ж, тем хуже для тебя.

— У нее был…

— У кого?

— Ну, есть у меня знакомая. Я не хотел, чтоб знали… Муж у нее в море…

— Понятно. Фамилия, имя, отчество, адрес — быстро!..

Бирюков позвонил. Вошел Корда.

— Вот по этому адресу, возьмите машину. Установите: когда, во сколько пришел и ушел от нее Лапин.

— Может, не надо, напугаете там, — сказал Лапин, — поздно уже…

— Во-первых, еще только начало десятого, во-вторых, работники у нас достаточно тактичны, а в-третьих, Лапин, почему тебя не беспокоило, что твоя знакомая может испугаться, когда ты стучишься к ней в час ночи? А? — спросил Бирюков.

Давно погас свет в окнах на этажах управления, и только на третьем, в кабинетах угрозыска, горел свет.

Корда вернулся быстро. Он искоса взглянул на сидевшего посреди кабинета Лапина и положил перед полковником листки бумаги.

— Так, так… Ладно. Что ж, Лапин, вы как будто показали свое алиби. Около часу, показывает Родионова, вы пришли к ней и ушли ровно в три часа ночи. Неофициально тебе скажу: сволочь ты, Лапин. Хорошему парню, который в море ходит, в душу гадишь… Жаль, что в законе нет статьи для таких пакостников…

Он снова перечитал привезенные Кордой показания.

— А ну-ка, разувайся, — неожиданно приказал полковник.

Лапин изумленно глядел на него.

— Живо-живо разувайся, говорю!

Лапин нагнулся, расшнуровал ботинки и подал Бирюкову. Тот молча передал их Корде. Корда вышел, полковник сел за стол и поверх очков пристально глянул на Лапина.

Оба молчали. Через пятнадцать-двадцать минут вошел Корда. Он поставил туфли на стол, подстелив сначала газету, показал пальцем на один ботинок и положил перед полковником стеклышко, на котором виднелось небольшое пятно.

— Спасибо, идите, — сказал Бирюков.

Он долго рассматривал указанный Кордой ботинок, принесенное стеклышко, раскрывал папку, просматривал какие-то схемы, снова вертел, будто к чему-то примеряя ботинок. Лапин со страхом смотрел на все это, словно догадываясь о чем-то, глаза его округлились, рот приоткрылся, руки беспокойно ерзали по коленям.

Полковник отложил в сторону стеклышко, поставил ботинок на газету рядом со вторым и отряхнул руки. Встал из-за стола и подошел к Лапину вплотную.

— Значит, ты доказал свое алиби, Ростислав Лапин. Это хорошо… А теперь объясни, почему у тебя кровь на ботинке и откуда ты знаешь характер ран на трупе Лены?

16

Когда выдавалась свободная минута, это бывало редко, но бывало, шеф собирал сотрудников на чашку чая. Чай, хороший крепкий чай, и сопутствующие ему беседы в отделе любили.

И это не было пустой «травлей» на перекуре. Все знали, что под каждый случай из своей или чужой практики шеф обязательно подведет теоретическую базу, сделает вывод в назидание, так сказать, потомкам. Начальник угрозыска никогда не повторялся, истории были интересны, а молодые, так те слушали с раскрытыми ртами. Шеф пользовался старой терминологией и называл беседы «предметными уроками», а кто-то из управленческих острословов окрестил их попросту притчами. Вот некоторые из них:

— Недавно узнал я, что в школах милиции курс психологии ввели, — начал шеф, прихлебывая чай из стакана. — Это хорошо. Без психологии в нашей работе — никуда. Да только по учебнику одному не научишься в людях разбираться… Такое умение складывается годами.

— А пораньше нельзя? — спросил кто-то. — Или оно только к старости придет?

— Можно и пораньше. Только надо постоянно изучать человеческие поступки, характеры и их взаимозависимость. Знать, чем дышат люди, их помыслы, мечты и планы, слабые и сильные стороны. Сложная это наука. Вам легче ее постичь — материала достаточно и всяких других возможностей тоже. В том числе и времени больше. Кстати сказать, некоторые преступники конкурируют с нами по этой части. Такие есть знатоки психологии, что только удивляешься, прямо на доцента, а то и на профессора тянет.

Возьмите, например, «фармазонов». На чем основан их расчет? На знании слабостей отдельных людей, на алчности, остаточных явлениях частнособственнической психологии…

…У городского рынка стоял средних лет прилично одетый мужчина с хозяйственной сумкой в руках. Он зорко смотрел по сторонам, словно разыскивая кого-то. Поодаль, рассматривая товары на витрине киоска, остановилась молодая женщина. Мужчина взглянул на нее и медленно стал подходить.

— Хозяйка, — сказал он ей тихо, — на минутку можно?

— Понимаешь, — заговорил он с акцентом, — молдаванин я, с Румынии приехал, репатриант. Много вещей есть, с собой привез. Деньги надо, дешево, продам, посмотри, пожалуйста…

Молодая женщина, а это была жена капитана траулера Сизова, заинтересовалась возможностью дешево приобрести ценные вещи. Мужчина стал показывать образцы имеющихся у него отрезов различных тканей.

— Этого мне не надо, — сказала Сизова. — Мне муж тряпок сколько угодно возит…

— Подожди, хозяйка. Смотри, каракулевые шкурки есть.

— Это уже интересно. Сколько вы хотите?

Мужчина, как выяснилось позже фамилия его была Понарей, с заговорщическим видом увлек ее подальше в сторону и вытащил небольшую коробочку.

— Есть настоящий товар, — сказал он. — Смотри!

Сизова тихонько ойкнула. На бархатной подкладке играли огнями брильянты.

— Продаешь, что ли? — послышался голос сзади.

Понарей и Сизова повернулись. Понарей быстро спрятал коробочку в карман.

— Не бойся, дай взглянуть, — сказала подошедшая женщина. — Давно эти штуки ищу…

Посмотрев брильянты, Гринзас, так звали женщину, отвела Сизову в сторону.

— Будете брать, дорогая? Просит он три тысячи, а им верная цена шесть. У меня муж покойный ювелиром был, я-то немного понимаю в этом. Видно, прижало мужика, вот он и спускает камни по дешевке.

Сизова лихорадочно соображает. «Брильянты. Дешевые… Какой случай!»

— Только надо его проверить, — сказала Гринзас. — Есть у меня ювелир знакомый, Вартан Петрович. Пошли к нему сходим. Здесь недалеко.

У подъезда пятиэтажного дома Гринзас и Сизова взяли брильянты у Понарея и стали подниматься по лестнице. Сверху спускался высокий, элегантно одетый мужчина.

— А мы к вам, Вартан Петрович, — сказала Гринзас, — Здравствуйте.

— Тороплюсь, совсем некогда. Посмотреть? Давай сюда, пожалуйста.

Он вытащил из кармана лупу. Внимательно рассматривал брильятны.

— Какой хороший камень, чистой воды камень! Продавать хочешь, покупать буду. Шесть тысяч даю. Через два часа приходи, дома буду, деньги сразу плачу, давно такой камень надо…

И ювелир побежал вниз по лестнице.

— Надо брать камни, дамочка, — сказала Гринзас. — Возьмем у мужика за три, а Вартану за шесть продадим, по полторы тысячи заработаем, а?

Шутка ли, ни с того, ни с сего получить кучу денег. И взыграло алчное сердечко у Сизовой. Побежала она в сберкассу, сняла все сбережения, забрала облигации «золотого» займа, принесла Гринзас полторы тысячи. Та тоже полторы дает и обе три тысячи Понарею вручают у подъезда дома, где живет ювелир.

— С тобой первой разговор имел, тебе камни вручаю, — сказал Понарей Сизовой.

— Идем наверх, — сказала Гринзас.

Они вступили на лестницу.

— Ой, забыла, надо спросить, нет ли у него еще камушков, поднимайся, я сейчас.

И Гринзас повернула назад.

Сизова поднялась на четвертый этаж и позвонила в квартиру, где жил ювелир.

— Нет у нас такого, — ответили ей. — И вообще в этом доме нет никаких ювелиров.

«Ювелир» был, только он сидел в такси за углом дома. Пока Сизова выясняла, где же он все-таки живет, Понарей, Гринзас и «ювелир», настоящая фамилия его Каркумалия, мчались в машине по загородному шоссе.

В ювелирном магазине Сизовой сказали, что купленные ею «брильянты» — шлифованное стекло. И стоят они рубля полтора, не больше.

— Она сейчас же обратилась в милицию, и по ее описанию мошенники были задержаны, — сказал шеф. — Дельцы оказались матерыми преступниками. Они гастролировали по всей стране. Дело с Сизовой потянуло цепочку, которая размотала десять подобных же преступлений, совершенных группой в Ленинграде, Саратове, Баку и на Украине. Дело вел наш начальник следственного отдела майор Зимницкий. У него можно узнать детали. А главное в том, чтобы вы запомнили: знание психологии — великая вещь.

17

— В оперативной работе не может быть мелочей, — сказал шеф. — Это аксиома, но, к сожалению, ее приходится доказывать некоторым работникам. Когда преступник идет на дело, он принимает все меры к тому, чтобы не наследить. Только он не дух бесплотный, а материализованный объект, соприкасающийся так или иначе с предметом, на который направлена его преступная деятельность. И следы он все равно оставит, слабые, незначительные, невидимые, но оставит. А тут уж наша задача: выявить эти следы и по ним разыскать преступника. Следы могут быть и не материальные, они остаются в психике преступника, который не может вычеркнуть из своей памяти преступление, как бы ему этого не хотелось. И этот фактор необходимо учитывать. Противоречия в показаниях, странное поведение, предшествующие отношения подозреваемого с окружающими — все, все, все, каждую мелочь надо учитывать, анализировать, сопоставлять. Особенно это относится к так называемым безмотивным, на первый взгляд, убийствам.


— Обстоятельства этого дела таковы, — шеф медленно раскурил папиросу. — Часов в двенадцать ночи прибежал в милицию парень, назовем его условно Фролов, и поднял тревогу: зарезали его друга. Рассказал следующее: «Стоим мы вечером после танцев с Иваном на улице у забора своего дома. Прошел парень с девушкой мимо нас, споткнулся и упал. Мы рассмеялись. Он поднимается и к нам: «Чего смеетесь?» Иван говорит: «А тебе чего? Просто так смеемся». Парень нож выхватывает и Ивану в грудь. Схватил девушку и убежал. Я к Ивану, а он уже не дышит».

Два месяца мы искали того парня, подробные приметы которого дал Фролов, и девушку в белом платье. Снова и снова возвращались к делу, обстоятельствам убийства. И вот однажды я заметил, допрашивая свидетелей, одного из товарищей Фролова, что его приметы соответствуют характерным чертам того, кто был, по словам Фролова, убийцей. «Что за чертовщина, думаю, парень этот был в день убийства за тридевять земель отсюда. Это точно установленный факт. А обличье его точь в точь как у убийцы: Фролов его подробно описал».

Ладно. Насторожились мы. Что-то не так в показаниях Фролова. Изучали их еще и еще раз. Чувствую фальшь в показаниях, маленький, совсем незаметный, но разнобой есть… Посоветовался с прокурором. Снова вызываем Фролова на допрос. Долго он упирался, потом сопоставлением фактов прижали его к стене и выяснилось, что девушки в белом платье не было…

Стояли они с Иваном, говорили о подруге Фролова. Иван и сказал: «Что ты с Танькой-то ходишь, ведь она спит с кем попало». «Не может быть! — говорит Фролов. «Да я сам с ней спал». «Ты?» «Я!» Выхватывает Фролов нож и прямо в сердце своему другу. А потом поднял тревогу, сочинил, стервец, версию. Дал приметы своего приятеля, которого в это время не было в городе. Девушку в белом платье выдумал для антуражу. Вот ведь как бывает…

18

Заседание бюро горкома партии закончилось в седьмом часу, полковник Бирюков вышел из здания вместе с секретарем парткома механического завода.

— Доволен? — спросил Бирюков. — Рад, небось, что похвалили?

— А чему радоваться, Василий Пименович? — спросил секретарь. — С цифирью у нас порядок, план даем, дружина хорошая — это верно. А вот случается же такое… Я про убийство той девушки говорю.

— Ты уж сразу и на себя вину берешь… Подожди, ищем ведь убийцу, и на твоих, мехзаводских, пока следа не видно.

— Дай-то бог, — сказал секретарь. — Конечно, плохо, если и с другого завода натворят дел ребята, а только…

— Лучше, если с другого, да? — сказал полковник.

Оба рассмеялись.

— Хочу в среду выступить у вас на заводе. Дай-ка спички.

Бирюков потряс пустым коробком и ловко забросил его в урну.

— Молодежь собери, рабочих постарше, коммунистов, комсомол подключи. Мы с капитаном Кордой будем, горячо он выступает, расшевелит наших рабочих. Понимаешь, есть сигнал: ножи ребята делают в цехах, ведь другие видят, а молчат. Ты понимаешь?

Секретарь помрачнел.

— Щенки чертовы. Драть бы их ремешком по одному месту, — сказал он. — Это я так, неофициально…

Бирюков улыбнулся.

— А ты поставь вопрос на бюро парткома. Скажем, «О пользе лозы», а?

Он помолчал.

— Я сам много думаю о подростках. И положение обязывает, и так просто, как отец, как гражданин. Все эти разговоры типа «не та молодежь пошла» — пустые разговоры. Нынешняя молодежь и не может быть такой же, какими были мы. В противном случае это противоречило бы диалектике. А вот подумать о причинах преступности среди несовершеннолетних в наше время — это надо. И крепко подумать. Тут уж одна милиция не справится. Нужна и ваша, партийная, помощь и поддержка, в первую очередь. И школа должна как следует включиться в это дело. Вот тут для общественности непочатый край работы.

— Была интересная форма участия рабочих в воспитании подростков, — сказал секретарь. — Я про вожатых-производственников говорю. Потом заглохло что-то это дело. Правда, у нас на заводе все осталось, даже расширять думаем.

— Кстати, — перебил полковник, — кто у вас командир заводской дружины?

— Да меня утвердили.

— Это хорошо. Нужна ваша помощь. Подожди, сейчас зайду взять папирос, потом поговорим.

19

Высокий голубоглазый парень с косым шрамом на левой щеке слушал полковника, застенчиво улыбаясь.

— Ну, раз ты начальник штаба дружины, тебе и карты в руки. Сам решай, кого отобрать. Согласуйте потом с Василием Ивановичем.

Секретарь парткома кивнул головой.

Они сидели втроем в партийном комитете. Минут пятнадцать назад закончилась встреча начальника управления внутренних дел с молодыми рабочими завода. Корда уехал в управление, а полковник остался, решив довести до конца задуманную им операцию.

— Значит, так. Веселов Игорь Алексеевич, инженер, коммунист, правильно?

Парень со шрамом кивнул головой.

— А это?

Полковник провел ладонью по щеке.

— Боевое крещение, — сказал Веселов. — В институте, когда учился. Помогали милиции двух бандюг брать. Вот один меня и отметил.

— Да… Ну, к делу. Десять человек будет достаточно. Только понадежнее выбирайте. А задача такая…

20

Днем шел дождь, к вечеру просохнуть не успело и, разыскивая в неосвещенном дворе нужный подъезд, они чертыхались, ступив ненароком в лужу.

Корда обернулся и, осветив фонариком землю под их ногами, сказал, чтоб не шумели, так как они уже пришли.

Володя Хмелев шагнул вперед и хотел что-то спросить, но Корда поднял руку, погасил фонарь и осторожно начал спускаться по ступенькам в полуподвал.

Они шли следом, ощупывая стены, с непривычки затаив дыхание, ощущая, как гулко бьется сердце.

Дверь открылась неожиданно. Из прорезавшего тьму прямоугольника упал свет. Олег зажмурился, резко остановился, едва не столкнувшись с идущим за ним Хмелевым. Потом он увидел, как Корда шагнул через порог и двинулся следом.

Они вошли в помещение кочегарки. Его освещала мощная лампа, вся в пыли, в мушиных точках. Котел тихо шипел паром, в углу что-то пощелкивало, а на полатях у стены храпел человек в комбинезоне и кирзовых сапогах. Голова его была закрыта рваной телогрейкой. На полу валялись бутылки из-под пива и пустая «маленькая».


Корда знаком показал Хмелеву, чтоб тот встал у полатей, а сам, не включая фонарь, прошел в дальний угол, где видна была небольшая дверь, рванул ее на себя и включил фонарь.

— Пусто, — через минуту сказал он и вернулся к дружинникам.

Потряс за плечо спящего человека. Тот что-то промычал, и Корда безнадежно махнул рукой.

— Петраков, — сказал он Олегу, — разыщите коменданта, а то этот «специалист» котел заморозит. Пойдемте наверх. Сегодня здесь никого.

— А вообще, товарищ капитан? — спросил Хмелев.

Они стояли на улице, поджидая Олега.

— Вообще здесь старая воровская явка. В той комнатушке, куда я заглядывал. Воров мы выловили, они отбывают положенное наказание, а место их сбора держим под контролем. Возможно, тот, кто бежал из колонии и кого мы разыскиваем сейчас, знает об этой явке… Тем более, имеем сигнал, что в кочегарку заходил подозрительный человек. Нашел? — спросил Корда подошедшего Олега.

— Комендант уже в кочегарке. Ругается.

— Как тут не выругаться. Где он сейчас сменщика ему найдет? Хоть сам к топке становись. Ну, пошли, ребята, у нас еще два места…

21

…— Уже первый час, — сказал секретарь, — а пока никого.

— Рано еще. И потом нагрузочка у них большая. Терпи, — сказал полковник, — посмотришь, как работаем. Да и своих дружинников в деле увидишь.

— Думаешь, от этого толк будет?

— Еще какой. Понимаешь, этого бежавшего из заключения субчика ловим не только мы. Оповещены все сотрудники управления, районных отделов, все милицейские посты. Почему не искали раньше? Да потому, что были, как говорится, «железные» сведения, что он направился во Львов, к бывшей сожительнице. И вдруг выясняется, что на самом деле он где-то здесь, в нашей области. Допускаю, что он мог быть убийцей, хотя фактов никаких. В любом случае надо его поймать. А мы знаем десяток мест, где он может появиться. И накрыть эти места надо одновременно. Вот тут твои парни как раз и нужны. Своими мне никак не справиться.

Загудел телефон.

— Полковник Бирюков. Елин? Ну, как там у тебя? Так, так… Хорошо, сдай их в райотдел, пусть они занимаются. Потом давайте сюда. Ребят? Отпусти домой.

— Вот видишь, — сказал он. — В одной квартире старший лейтенант Елин с твоими дружинниками задержал двоих парней. Мы их знаем: воры-карманники, судимы дважды, но улик по последним делам на них не было. Стал Елин проверять у них документы, и когда один из парней полез в карман, то уронил на пол второй паспорт. Оказалось, что это паспорт женщины, у которой сегодня вытащили сумочку с деньгами и документами. Только зачем он паспорт с собой носил? Обычно они избавляются от таких улик… Ну да выясним.

Снова загудел телефон.

— Сейчас будут звонить. Готовься урожай собирать, — подмигнул полковник секретарю парткома и снял трубку.

22

На площади у стоянки такси быстро вырастала толпа. Закрылись рестораны, из кинотеатра потянулись люди с последнего сеанса, такси брали нарасхват, подходили новые машины, но толпа на площади не редела.

Бессонов с тремя дружинниками сидел в оперативной машине, внешне самой обычной «Волге», стоявшей поодаль. Он внимательно следил за очередью на такси, за подлетавшими машинами.

— Внимание, — негромко сказал он вдруг и положил руку на колено шофера. Тот включил мотор.

Они видели, как сбоку от стоянки подошла машина с шашечками на бортах. Зеленого огонька не было, в машине кто-то сидел. Шофер вылез из такси и подошел к двум подвыпившим парням, карманы плащей у которых топорщились от бутылок, и что-то стал говорить. Потом повернулся и быстро пошел к машине. Парни двинулись следом. Они сели в такси, хлопнула дверца, «Волга» резко рванула с места. Крутой поворот, и красные огоньки едва угадываются в конце улицы.

— Следом, быстро! — сказал Бессонов шоферу.

23

Группа майора Леденева — он сам и три дружинника: парни на подбор, два боксера и штангист — возвращались в управление. Они шли пустынными улицами притихшего города, под ногами шуршали опавшие листья, которые утром уберут дворники, сквозь рваные облака проглядывали звезды, а луны не было, ее время начнется со второй половины ночи.

Леденев с одним из парней шел впереди. Двое — высокий сутуловатый слесарь Иван Кондратенко и приземистый электрик Васюхин — слегка отстали. Первая пара свернула за угол, когда Васюхин сказал Ивану:

— Айда через сквер, раньше их на площадь выйдем.

Кондратенко молча свернул направо.

Шагов через сто они вышли на плохо освещенную аллею и, пройдя еще немного, увидели группу парней у садовой скамейки. Подошли поближе. Парней было трое. Увидев дружинников, они стали у скамейки, стараясь загородить человека, лежащего на ней. Один из них, что стоял слева, держал в руках плащ и пиджак.

— В чем дело, ребята? — спросил Васюхин.

— Да вот, — сказал тот, что стоял посредине, — кореш окосел, думаем, как домой тащить.

— И раздели, чтоб легче тащить было? — сказал Иван.

Он увидел, что ботинки лежащего человека стоят на краю скамейки.

— Ну ты, фраер, вали отсюда, — процедил один.

— Давай-давай, — сказал другой и, отбросив плащ с пиджаком назад, сунул руку в карман.

Иван, пригнувшись, резко выбросил руку, направив ее в живот левого парня. Тот охнул, согнулся, а Иван правой рукой в челюсть мешком свалил его наземь.

Он не видел, как Васюхин схватил правого парня за рубашку на груди и штанину, поднял над головой, крутнулся на месте и бросил в темные кусты. Иван этого не видел, он смотрел на третьего парня, который держал нож в левой руке и шел прямо на него. Иван растерянно смотрел на нож. Драться ему приходилось, а вот так, не доводилось ни разу.

А нож приближался, им хотели ударить снизу, Иван только пятился назад и по-прежнему не знал, что предпринять. Но когда нож пошел на него, он с силой выбросил правую ногу вверх. Удар был неточным, рука поднялась, но нож Иван выбить не смог. Он бросился вперед, схватил руку с ножом и резко пригнул вниз и в сторону. Почувствовал колющую боль в своей руке и в глазах потемнело, корпусом он подался вперед, продолжая сжимать и выворачивать руку с ножом. Оружие выпало и два человека покатились по красному песку аллеи.

Иван вдруг почувствовал, что противник обмяк. Он увидел, как Васюхин поднимает парня за воротник, встал сам и, чувствуя противную дрожь в ногах, подошел к скамейке. Пьяный спал в одной рубашке и носках. Парень, сбитый Иваном с ног, валялся на земле. Васюхин стоял у лежащего ничком противника Ивана, держал в руке нож и свистел в милицейский свисток. С другой стороны сквера бежали Леденев и третий дружинник, Петр из литейного цеха.

Затрещали кусты. Заброшенный туда Васюхиным парень ползком пытался выбраться в другую сторону и улизнуть.

— Возьми его, Петя, — сказал Васюхин. — Пьяного раздевали, а потом с ножом полез, товарищ майор.

В конце аллеи показался дежурный милицейский мотоцикл с двумя постовыми.

— Задели, Кондратенко? — спросил майор, увидев, как Иван зажимает руку.

— Есть немного.

— Тогда так. Старшина, — сказал Леденев водителю мотоцикла, — отвезите парня в «Скорую помощь», сразу же вызовите сюда оперативную машину, пьяного — в вытрезвитель. Мы останемся. Вы тоже, сержант. Ну-ка, голубчик, подымайся. Одевайте своего «клиента», не то простудится. Одевайте, одевайте. Раздеть сумели, займитесь обратным процессом…

24

Машина Бессонова с потушенными фарами остановилась метрах в двухстах от застопорившего «такси». Было видно, как оттуда вышло четверо.

— Кажется, две женщины, — сказал один из сидевших сзади дружинников.

— Вот именно, — ответил Бессонов. — Вперед!

Приехавшие на такси вошли в подъезд.

Оперативная «Волга», набирая ход, пошла прямо к разворачивавшемуся автомобилю. Когда свет фар таксомотора скользнул по их лицам, шофер выключил свет и остановил машину.

Бессонов выскочил и подбежал к такси.

— Уголовный розыск, — сказал он, протягивая удостоверение. — Старший лейтенант Бессонов. Документы!

Шофер полез в карман.

— Кого привезли?

— А я почем знаю? Пассажиры и все.

— Значит, не знаете? Зато мы знаем. Коротков, — обратился он к одному из подошедших дружинников, — останьтесь у машины, а мы зайдем в дом. Никуда не уезжать. Ясно?

Он взглянул на таксиста, положил его документы в карман и, сопровождаемый двумя дружинниками, пошел к дому, черневшему неясной громадой. Дом спал. Только в мансарде, под самой крышей, светились два окна.

Они поднялись на последнюю площадку и Бессонов громко постучал в обитую старым ситцевым одеялом дверь. За дверью слышался звук нескольких голосов. Он постучал снова, голоса стихли и за дверью спросили:

— Кто?

— Милиция. Бессонов. Открывайте.

Минута молчания. Потом лязгнул запор, и дверь отворилась. На пороге стояла худая женщина сорока-пятидесяти лет, в пестром халате поверх шерстяной кофты.

— А, дорогой гость, товарищ Бессонов, — заулыбалась она. — Проходите, проходите. Мы вас ждали, и угощенье приготовили.

— Не паясничай, Шиманская, — сказал Бессонов, проходя в комнату.

Дружинники вошли следом.

Они стояли в большой, запущенной кухне. На кухонном столе стоял таз с грязной посудой. Над плитой висело женское белье. Пахло дымом и чем-то затхлым.

— А там кто? — спросил Бессонов и кивнул на дверь за занавеской.

— Племянница моя с женихом и подруга ее со своим парнем. Да вы проходите, не стесняйтесь.

Бессонов откинул занавеску и шагнул вперед.

— Милиция. Предъявите документы.

За столом сидело четверо. Две густо накрашенные девицы и два молодых, по двадцать, не больше, парня. Они растерянно озирались, хмель, видимо, выветрился, а добавить не успели: бутылки полными стояли на столе.

Девицы, напротив, вели себя как ни в чем не бывало.

— Опять, Валя, за старое, — сказал Бессонов одной из них, рассматривая документы парней.

— А с тобой мы же неделю назад говорили, Нина, и работу ты, говорят, бросила, — продолжал он.

— Ха, — сказала девица, которую он назвал Ниной, — от работы кони дохнут.

— Моряки, значит. А знаете вы, куда попали? — спросил Бессонов ребят.

Один из них хотел что-то сказать, но его перебила Валя.

— Конечно, это же женихи наши.

— А как фамилии их? — Бессонов снова раскрыл оба паспорта.

Девицы молчали.

— Что же, наверное, и имен еще не успели узнать. Ладно, собирайтесь. Ваш «шеф» ждет внизу. Сколько ему переплатили?

В кухне он задержался.

— Смотри, Шиманская, еще раз поймаем с «гостями», буду ставить вопрос о выселении из города.

— Так просят же девочки, ну как откажешь. Вы уж простите, гражданин начальник…

— Ты не в колонии, забудь про «гражданина начальника». Неужели тебе такая жизнь не надоела? Ведь совсем вроде стала на ноги, а все норовишь в сторону… Эх, Шиманская… В среду приходи в управление — разговор будет. Сейчас некогда.

— Что-то я недопонимаю, — сказал один из дружинников. — Кто эта женщина?

Оперативная машина быстро шла по ночному городу.

— Бывшая воровка. Сейчас работает на фабрике. За старое не берется. Только вот принимает пары, подобные тем, что вы видели. Глядишь, и ей стопку нальют, а то и пятерку подбросят. Что-то вроде «бандерши» она, есть такое словечко. Главная тут «гидра», конечно, таксист. Ведь что он делает? Берет вот этаких девиц в машину и возит по городу, предлагает морякам. Определенный процент ему в карман. Ну, тут дело чистое, есть статья в уголовном кодексе, до пяти лет лишения свободы за сводничество. С девушками потруднее: не учатся, работать не хотят. Коллектив бы к их воспитанию привлечь, так они сами по себе, одиночки. Устраиваем их на работу. Большинство берется за ум, но бывают и трудные, вроде сегодняшних.

— А моряки? — спросил кто-то.

— Что моряки? Напились и голову потеряли. Куда едут, с кем едут, хотя бы подумали. Напишем бумагу в их контору, пусть общественность ими займется.

25

Корда знал, что хозяин квартиры с полгода назад вернулся из мест заключения. Работает на мебельной фабрике. Сидел за кражу, по второму разу. Сейчас замечаний за ним никаких. А проверка не повредит, может старого дружка принял.

Только никого не нашли. Капитан сказал дружинникам, что пора идти. Он пожелал спокойной ночи хозяевам, извинился за поздний визит и пошел вперед. В общей кухне Корда увидел белоголового мальчонку, который сунулся было к нему, но капитан не заметил порыва и вышел на площадку. Следом выходил Костя Валецкий. Веселов уже взялся за ручку двери, когда что-то заставило его повернуться.

За спиной стоял парнишка.

— Дядя, а дядя, — прошептал он Веселову, — а к соседу человек какой-то нехороший приходил. Злой, а с ним дедушка. Они втроем пили водку, про магазин все говорили. Говорят, что его зачем-то накрыть надо…

26

Жена звала в лес за грибами. «Машина будет, Юра, от нашей школы, надо съездить, вон Петровы два ведра привезли, и тебе на воздух надо, отдохнуть малость, поедем…» Отказался. «Поезжай одна. Я лучше дома отдохну, высплюсь хоть…»

Она уехала рано утром. Уснуть больше Леденев не смог. Дольше, чем обычно, делал зарядку, приготовил завтрак, читал газеты, накопившиеся за три дня. Попытался начать новый модный роман, которым зачитывалась жена, но сознание отказывалось воспринимать проблемы, занимавшие героев. «Схожу в отдел, пройдусь, подышу воздухом». Потом вспомнил: Бессонов в это воскресенье карманникам профилактину делает. «Пойду, — решил, — как там у него?»

Он шел не торопясь, любуясь чистым осенним небом. У входа в центральный парк свернул вправо и пошел по главной аллее. Пересек парк, задержался у пустынного танцпавильона, прошел другим входом на улицу, где стоял дом Лены Косулич. Поймал себя на том, что идет по той дороге, которой шла Лена после танцев домой.

«Лена, Лена… Кто же тебя так? Все, кажется, сделали… И снова тупик, — в который раз подумал Юрий Алексеевич. — Одна за другой отпадают выдвинутые версии. Искать, надо искать снова!»

Он вновь перебрал в уме те пути, которыми шла оперативная группа, разыскивая убийцу.

С самого начала было выдвинуто шесть версий, по каждой из них составлен отдельный план оперативных мероприятий.

Первая версия… Лена убита из чувства ревности одним из парней, из тех, с кем она дружила. По этой версии отработано двенадцать пунктов, она сохраняет силу по настоящее время.

Версия два. Девушка убита неизвестным ей ранее человеком, с которым она познакомилась впервые на танцах или который встретил ее у подъезда дома. В плане этой версии пятнадцать пунктов. Особенное внимание обращали на развязного нахального блондина, недавно появившегося на танцплощадке.

Версия три… Убийство из мести. Что ж, ее пожалуй, тоже рано отбрасывать. Десять пунктов.

Версия четыре. Лена могла знать о преступной деятельности кого-либо и ее «убрали» как нежелательного свидетеля. Восемь пунктов.

Версия пять… Убийство совершено садистом или наркоманом. Эта возможность проверена досконально и отпала, как нереальная.

Версия шесть. Убийство совершил некий Георгий Петров, по кличке «Джо», который неоднократно угрожал Лене, когда та перестала с ним дружить. Возможная причастность парня отработана и тоже отпала.

Эти версии были выдвинуты, как говорится, по горячим следам. Потом был составлен план дополнительных мероприятий на полсотни с лишним пунктов, выдвигались новые, на первый взгляд, весьма заманчивые версии.

Ну, взять хотя бы Лапина, Сивого, на которого вышли с помощью Волчка. Все сходилось и так же расходилось, когда точно выяснили, что за пять дней до допроса Лапин дрался со спортсменами, они расквасили ему нос, кровь попала на ботинок. Сивый боялся, что привлекут за хулиганство, вот Алик за него и пригрозил девчонке, хотя та о драке-то и не знала. А о ранах Сивому стало известно от соседки из другого подъезда. Она работает медсестрой в «Скорой помощи» и дежурила в ту ночь, когда привезли Лену. Вот как все просто получается…

Были наметки на бывшего рыбака «Лешку», того, что магазин с Дедом «брать» собрался, арестовали их по другому делу: палатку в городе накрыли. Тоже ничего не оказалось. Вот так, в тупике пока. Работа, конечно, идет, вариантов много, трудно сказать, какой из них выведет, трудно, но ясности пока немного.

Корда в Ригу ездил. У Лены нашли письмо от тамошнего парня. Вроде женихом ее считался. Говорили, приезжал недавно. Незадолго до убийства видели его в городе. Думали, может, там что проклюнется. Дохлый номер…

Майор подошел к управлению, зашел к дежурному — «Что нового? Спокойно?» — и стал медленно подниматься на третий этаж. Кабинет Бессонова был закрыт. «Этот сейчас по улицам работает». Леденев пошел было к себе, но услышал голоса за одной из дверей, повернул вниз ручку. Корда и Бессонов здесь.

— А вы чего? — сказал Юрий Алексеевич. — Здравствуйте.

— А вы чего? — в тон ответил Корда. — Добрый день. Вот не сидится дома. Опять мозгуем это дело.

— Еще одного знакомого Лены установили, товарищ майор, — сказал Бессонов. — Матросом работает в тралфлоте.

— Где он сейчас, узнавали?

— В море. Но в день убийства был в городе. Приметы: волосы русые, нос прямой, высокий, метр семьдесят девять. Будет снова в городе через неделю.

— Продумайте, уточните данные о том, где он был и что делал в тот вечер, — сказал майор. — У тебя что, Алексей Николаевич?

— Вот посмотрите, Юрий Алексеевич. Интересное донесение.

— Что ж, — Леденев пробежал глазами бумагу и передал Корде. — Попробуйте еще и так. Нельзя упускать ни одной детали.

Звонил телефон. Корда поднял трубку: «Уголовный розыск».

— Товарищ майор, — обратился он к Леденеву, — звонит участковый из парка. Задержал он одного подозрительного, что-то тот спьяну болтнул про убийство. Просит приехать, посмотреть.

— У вас, же выходной сегодня, капитан…

— А, ерунда, — махнул тот рукой, — у вас тоже выходной. Так я съезжу, товарищ майор?

— Возьмите машину. Я пойду к себе. Ты что-то хотел сказать, Вениамин? Пошли.

— Вот смотрите, Юрий Алексеевич, — сказал Бессонов, когда они вошли в кабинет Леденева.

— Что это? Промокашка?

— Да. Из тетради Лены Косулич. А вот видите ее рукой написано: Педро, Педро, Педро… Несколько раз «Педро». Неспроста это. Писала на лекции, значит, думала не о том, что говорит преподаватель, а об этом Педро…

— А кто бы это мог быть?

— Кое-что о нем проскальзывало в показаниях подруг и друзей Лены, но так слабо, что мы не придали этому значения. Теперь, когда обнаружили эту промокашку, имеет смысл найти этого Педро. Наверное, кличка такая…

— Хорошо, — сказал Леденев, — будем искать парня по кличке Педро.

27

Двор этот просторный, запущенный. В центре были какие-то постройки, от них остались только развалины, заросшие бурьяном и кустарником. На окраине, там, где дом примыкал к пустырю, росли одичавшие яблони и несколько вишневых деревьев. Плоды их никогда не успевали созреть: пацанва обирала.

Живут здесь самые разные люди: рабочие с хлебозавода и целлюлозно-бумажного комбината, служащие контор и учреждений. Ребятишек во дворе много, пожалуй, слишком много. Так, по крайней мере, единодушно утверждают жильцы, вставляя окна, разбитые мячом, или став жертвой какого-либо озорства. Бывало и серьезней: пропадало белье с веревки, обычно вместе с веревкой, жильцы, оставившие дверь не на замке, вдруг обнаруживали отсутствие пальто в прихожей. Словом, участковому инспектору Павлу Федорову хлопот с разбирательством жалоб хватало.

А тут еще неприятная весть. В шестую квартиру вернулся из заключения Иван Гарающенко, по прозвищу Шкет. Невысокий такой, черный, плечи широкие, нос в драке перебит. Прошел месяц, сидит тихо, а взят был на вооруженном грабеже, в подручных тогда ходил у бандитов. Устроился на хлебозавод, все тихо-мирно, вроде бы и водку даже не пьет. Ну, Федоров и успокоился: перековался парень, «завязал», так сказать. А тут пошли кражи, как грибы после дождя. И вроде мелочь: из палатки пять бутылок водки и пятьдесят целковых, пальто из клубного гардероба, велосипеды, целых два, потом мотороллер угнали, белье сняли на чердаке. Кражи непохожие, чувствуется, разные руки работают. Из райотдела людей подключили, а продолжаются кражи. Завтра, наверное, из управления придут.


Фролов идет по участку и ломает голову. Шкет за старое принялся? Что-то непохоже, разный почерк, да и не может он сразу в двух местах брать. А ведь так было с бельем и велосипедом. «Вот напасть на мою голову», — мысленно чертыхался участковый, входя в тот самый двор, где живет Иван Гарающенко и который именовался у пацанов «джунглями».

Он обошел квартиры, поговорил с пострадавшими еще раз. Но ничего нового, кроме жалоб на ребятишек, Федоров не услышал. «Завтра приедут из управления. Парни хваткие. Помогут», — подумал участковый.

Ему стало до слез обидно, что вот кто-то приедет и разберется, а он так ничего и не может сделать, Участковому было двадцать три…

Потом Федоров и сам никак не мог понять, почему его внимание привлек малорослый пацаненок, выскочивший из кустов, скрывавших развалины в центре двора. Может быть, потому, что тот огляделся по сторонам, или Федоров увидел в нем возможного виновника двух последних разбитых окон, или эта, как ее, интуиция подсказала… Это неважно. Главное в том, что Федоров не пошел на улицу, а вернулся во двор и сел на скамейку так, чтобы его не было видно, а ему кусты, как на ладони.

И не зря вернулся. Минут через пятнадцать появился второй парень, лет четырнадцати, его участковый знал: второгодник, хулиган, в воровстве подозреваем. Полухин его зовут. В руках у Витьки был сверток. Он вышел и прямо зашагал к выходу на улицу. Через полчаса во дворе появились двое. Подростки. Не из этого двора, определил Федоров. Он решил, что место у него не самое удобное, и подумал, что лучше понаблюдать из лестничного пролета, окна которого выходили во двор.

Едва Фролов сменил наблюдательный пункт, как из кустов вышел Шкет. Он осторожно, словно невзначай, глянул по сторонам. «Занятно, — подумал участковый. — Что же теперь делать? Пойти туда? Нельзя, спугнешь. И там он не один. Посоветоваться? А как, если там нет никого? На смех поднимут в отделе… Пойти вечером? Опасно. Утром надо, пораньше…»

Федоров спустился по лестнице и через парадную дверь подъезда вышел на улицу.

…Первые трамваи начинали свой путь, когда участковый вошел во двор и решительно свернул вправо, нырнул в заросли кустарника. Вытоптанная тропинка привела его к обрушившимся стенам неизвестного строения. Сохранился лишь небольшой, арочного типа проем в середине да остатки стен по углам. Кусты росли повсюду, и только там, где пыль с кирпичей сбивало дождем, краснела иззубренная временем поверхность.

Федоров зажег фонарь. Потом подумал, что свет будет заметен и потушил его, решив лучше подождать с полчаса. Скоро станет посветлее.

Медленно гасли звезды. Было уже вполне сносно видно, когда Федоров обратил внимание на большую ржавую бочку, вид которой как-то не вязался с окружающей обстановкой. Он подошел и заглянул на дно. Там лежали битые кирпичи, заполнившие бочку на четверть. Он качнул ее, с трудом приподняв край. Потом, перебирая руками, откатил в сторону и отпрянул назад. Под ногами чернел круг открытого люка.

Луч фонаря осветил скобы. Федоров посмотрел по сторонам и осторожно стал спускаться. Колодец был глубокий, метра четыре. На дне было сухо. В сторону уходил узкий проход, по которому можно было идти согнувшись. Посветив под ноги, Федоров увидел тонкий провод, ползущий по проходу. «Мина?!» Холодная испарина покрыла лоб. Стараясь не задеть провод ногой, участковый медленно двинулся вперед. Метров через двадцать луч фонаря уперся в дверь, окованную железом, с заржавевшей скобой сбоку. Федоров потянул за скобу, готовый ко всему на свете. Нервы его напряглись до предела. Стук сердца оглушительным звоном отдавался в ушах. Удивило, что дверь подалась без скрипа. Шагнул вперед, обшаривая лучом пространство. Он был в просторной комнате. Луч выхватил круглый стол, алюминиевую раскладушку с тюфяком, стулья. Проследив лучом путь провода, Федоров увидел, что тот идет к старомодному квадратному звонку. Он сделал шаг и чуть не вскрикнул от неожиданности: луч фонаря уперся в висящий на стене черный флаг с белым черепом и скрещенными костями.

28

— Ну вот, собственно, и все, — сказал Корда. — Федоров быстро сориентировался, нашел в подземелье кое-что из похищенного в последние дни, аккуратно выбрался обратно и дал знать в отдел и управление. Вечером мы всех и накрыли. С одной стороны, история банальная: рецидивист организовал подростков для совершения краж. Сам он, кстати сказать, ни одного дела лично не провел. Только направлял и инструктировал. А с другой стороны…

— С другой стороны, он использовал тягу мальчишек ко всему романтическому, — подхватил Бессонов.

— …Интересный случай, — сотрудник молодежной газеты, частый гость в уголовном розыске, снял очки и старательно протирал их платком. — Значит, вы говорите, этот самый Шкилет…

— Шкет, — поправил Бессонов.

— Да-да, этот самый Шкет организовал «Общество»?

— Да, «Общество вольных пиратов», и ориентировал его на организацию краж… Он объявил ребятам, что деньги нужны на специальную форму для них, обещал летом повезти всех к Черному морю и купить на вырученные деньги яхту. Чуть ли не кругосветное путешествие планировали, — сказал Корда.

— Но это же блеф, — сказал журналист.

— А вы что думали?! Конечно. А ребята верили, воровали, таскали деньги у родителей. Он им такую романтику заделал, что и ваш брат, писатель, не сочинит. На ребячью психологию, подлец, бил, знал, чем их взять можно.

— Но как же так, — разгорячился корреспондент, — ведь уголовник, отброс, так сказать, общества, а как успешно конкурировал и со школой, и с комсомолом… Черт знает, что получается…

— Это легко объяснить, — сказал Корда. — Во-первых, то, что этот тип придумал, весьма романтично. Факт. Черный флаг, система сигнализации, символика и Гавайские острова в перспективе. Дальше, он обращался с ними, как с равными, не обрывал: «маленький еще!», доверял, в известных пределах, конечно, вот пацаны и липли к нему. Воровской науке обучал, да не просто так, а с душой, он был кровно заинтересован в том, чтобы его ученики работали «чисто». Уголовный «педагог», если так можно выразиться, всегда тщательно анализирует психологические особенности подопечных, слабые и сильные стороны личности каждого и, исходя из них, строит свою «методу» воспитания. И потом он подает свою «науку» строго конкретно и целеустремленно, не говоря уже об использовании материальных стимулов: выполнил задание — получи свою долю.

— Так это же целая система! — воскликнул журналист.

— А вы как думали, — сказал Корда. — Именно система, и хорошо продуманная. Разумеется, сейчас таких «педагогов» немного, но и редкие случаи должны быть исключены в наше время. Нельзя терпеть подобных «конкурентов». Они пользуются каждым промахом в нашей воспитательной работе с подростками, а промахов, формализма еще хватает.

— Возьмите хотя бы все те хорошие мероприятия, которые проводит школа и комсомол, — вступил в разговор Бессонов. — Ведь они охватывают, как правило, положительных ребят, активистов, общественников. А те, кого школа считает разгильдяями, «трудными», остаются за бортом.

— Было же так, — сказал Корда, — что в кружки Дома пионеров не записывали тех, у кого есть тройки. Значит, тройку получил — и в объятия Шкета, вступай в «Общество вольных пиратов»…

— О чем спорите? — спросил вошедший в кабинет Леденев.

— О пацанах, Юрий Алексеевич, — сказал Бессонов.

— Ну, ну, Макаренки, митингуйте. А может быть, пора и за дело?

— Беремся и за дело, — сказал Бессонов.

— Алексей Николаевич, — обратился Леденев к Корде, — ты не очень занят, пойдем вместе допросим Педро.

— Это который по счету? — спросил капитан.

29

Найти Педро, человека, кличку которого прочли на промокашке, оказалось нелегким делом. Еще с самого начала следствия проскользнуло сообщение о некоем Гуськове, проживающем по улице Коммунальной. По данным, полученным уголовным розыском, выходило, что у Гуськова две клички Испанец и Педро.

Парень характеризовался отрицательно: прогульщик, хулиган, выпивоха, ловелас. Замечали, что и с ножом иной раз ходит. Решили посмотреть его поближе. Приметы вроде бы и не сходились: цвет волос темно-русый, рост средний, нос, что называется, картошкой. Но, во-первых, свидетели могли ошибиться, а, во-вторых, необязательно, чтобы убийцей оказался именно тот парень, с которым Лену видели у подъезда.

До времени на допрос не вызывали. Если есть возможность, надо устанавливать его причастность так, чтобы ни тени подозрения у Гуськова не вызвать.

Неделю обкладывали Испанца-Педро. Факт его знакомства с Леной был доказан. Некоторые свидетели видели его в тот вечер на танцах. Что ж, теперь можно и допросить самого. И повестку написали, а в последний момент пришел участковый уполномоченный лейтенант милиции Малышкин и принес неопровержимые доказательства того, что Гуськов вечером того дня уехал на рыбалку и вернулся утром.

Так Гуськов и не узнал, что целую неделю он был объектом самого пристального изучения со стороны работников уголовного розыска. Правда, беседу с ним провели у участкового. Говорили по поводу некоторых его «художеств», в частности, о последнем его «фокусе»: в разгар танцев в Доме культуры Гуськов вырубил свет во всем здании…

Параллельно шла работа по выяснению другого Педро, тоже завсегдатая танцплощадки, по фамилии Колчин. Этот отпал быстро, так как скоро уточнили, что на самом деле его называют Пейр.

Был еще Педро-Итальянец, Педро-Чайка, Педро с Северной горы. Их непричастность к убийству была установлена, и оперативная группа продолжала искать еще одного, по всей видимости, хорошо известного Лене, которая неспроста несколько раз написала его имя на промокашке.

30

…В погожие вечера прошедшего лета на берегах городского озера часто можно было видеть двух парней, окруженных толпой молодежи. Один из них блестяще играл на гитаре, и они отлично пели самые что ни на есть модные песенки пополам с цыганскими романсами и песнями Высоцкого. Особенной популярностью парни пользовались у девчонок, которые восхищенными глазами смотрели на современных менестрелей. Бывали певцы и на танцах, были знакомы и с Леной Косулич.

Об этом узнал Бессонов, беседуя — в который раз! — с одной из подруг Лены.

— Надо найти этих парней, Юрий Алексеевич, — сказал он Леденеву.

— Что ж, действуй, — ответил майор.

Известны были только их имена: Эдик и Стасик.

— Эдик черный такой, с баками, а Стасик светлый, высокий, — сказала одна из девушек.

«Вот и все данные. Ничего, бывает и поменьше», — подумал Бессонов, приступая к розыску.

Искать пришлось долго. Он снова и снова перечитывал показания, вновь беседовал с теми, кто, по его мнению, мог пролить свет на личность разыскиваемых «артистов», как их условно окрестил Бессонов, спрашивая участковых инспекторов города, которые хорошо знают людей на своих участках.

Много пришлось поработать, не забывая при этом о проверке других версий, которые отрабатывались одновременно, и, наконец, вышел Бессонов на Эдика. Им оказался шофер таксопарка Амбарцумян.

И вот он в кабинете Бессонова, с заметным акцентом рассказывает со всеми подробностями об импровизированных концертах на городском озере.

— Люблю петь, начальник, очень люблю. Стасик играет душевно, хорошо играет. Большой мастер!

— Ты Лену Косулич знаешь, Эдик? — спросил Бессонов.

— Конечно, знаю. Какая девушка! — Эдик прищелкнул языком. — Очень хорошая девушка. Мне очень нравилась. Только…

— Что «только»?

— Я ей не нравился, начальник. Стасик, он ей нравился.

— Стасик? А ты знаешь, что Лена убита?

— Слышал, начальник, слышал. Неужели правда? Вай-вай, какую девушку убили, какую невесту… Стрелять надо!

— Кого стрелять?

— Кто убивал стрелять надо!

— Ну, за этим дело не станет. Ты скажи, как фамилия Стасика?

— Петров фамилия.

— А где он работает?

— Шофером на автобазе был.

— Почему был?

— Сейчас в Сайду уехал.

— Он дружил с Леной?

— Совсем немного дружил. Я ругался с ним. Друга, говорю, забываешь. Девушка — это хорошо, но друг — самое главное в жизни. Совсем меня забывать стал, все за ней ходил.

— У Стасика не было другого имени, по-другому его не называли? — спросил Бессонов.

— Как не было? Было. Педро имя было, — сказал Эдик.

31

— Ну, присаживайся, Дед, Иван Захарович Теплов, — сказал Бирюков вошедшему. — Давненько не виделись, верно?

— Три года…

Дед сел на стул, исподлобья глянул на полковника.

— А ведь мы с тобой одногодки, — Бирюков вздохнул, поправил очки. — Жизнь-то уже на убыль пошла, пенсия не за горами. Неужели так и не начнешь жить по-человечески?

— Трудно мне работать, — сказал Теплов. — Года́ не те.

— А мне легко? Профессия у тебя неплохая, слесарь ты хороший, мог бы и мастером работать. А все пацанов науськиваешь, жар чужими руками хочешь загребать. Тяжело без старых-то корешей?

— Тяжело…

— А что же с Барыгой не договорился?

— У него свои дела…

— Значит, здесь он, так? Здесь? Отвечай!

Теплов молчал.

— Вот что, Иван Захарович, — сказал Бирюков, — решай, как тебе последнюю часть своего века жить. Честно или так, змеей скользя… Поможешь Барыгу найти, лично буду добиваться, чтобы тебе минимальный срок дали, на работу устрою потом. Не верю, чтобы ты опять за грязные дела взялся… Прямо тебе говорю, но уж и ты отвечай по совести…

32

Возвращаясь из следственной камеры внутренней тюрьмы, где он допрашивал Деда, Бирюков снова подумал об отпуске. Чувствовал: работает на пределе, надо отдохнуть. Летом поехать не смог. В сентябре дел свалилось много — не поехал. «Вот найдем убийцу Лены — тогда отдохну. Там и сезон подойдет: охота, рыбалка…» Он не любил южные курорты со столпотворением на пляжах, шумом, изнуряющим зноем и легкомысленным флиртом, в который ударялись в отпускное время добропорядочные отцы семейств.

Поставить палатку на берегу озера или поселиться у лесника, побродить с ружьишком, посидеть на тяге, зайчишек пострелять по жнивью — вот это отдых. Да только редко удавалось вырваться на природу, бесплановая работа в угрозыске. В смысле, план-то есть, да перспективный: выполнишь его, когда ни одного преступника на земле не будет. Хотелось бы поскорее прийти к этому, да не так-то просто. А потому подожди с отпуском, товарищ Бирюков, вот, может быть, в октябре сумеешь поставить на Вешке-реке свою палатку…

Он подошел к управлению, поздоровался с дежурным, прошел к себе в кабинет. Собрались уже начальники отделов.

— Что нового, Юрий Алексеевич? — спросил он у Леденева.

— Все по-старому, — ответил майор.

После совещания у Бирюкова Леденев поднялся к себе, по дороге заглянул к Бессонову.

— Зайди, Вениамин.

— Что Педро? — спросил Леденев, усаживаясь за стол.

Бессонов пожал плечами.

— Отпал Педро. Действительно, дружил он с Леной, видимо, нравился ей. Увы… Он к убийству непричастен. Снова тупик, Юрий Алексеевич. Пока отрабатываем второстепенные варианты, надеемся через них выйти на след.

— Ну, ладно. Собери ребят у меня. Проведем совещание.

Кабинет заполнялся сотрудниками. Первым пришел вернувшийся из Сайды Корда. Он провел большую работу по проверке того парня, что пришел с промысла и тоже был знаком с Леной.

Вошел и сел в углу Бессонов. Следом вошли другие сотрудники отдела и ребята из уголовного розыска Октябрьского райотдела.

— Ну, кажется, все, — сказал майор Леденев.

Он внимательно осмотрел сотрудников.

— Итак, товарищи, все основные версии, выдвинутые по убийству Лены Косулич, отпали, — сказал майор. — У капитана Корды есть интересное предложение. Доложи, Алексей Николаевич…

33

Редкие блестки жира на поверхности супа потускнели. Алюминиевая миска и кусок хлеба оставались на том же месте, где положил их надзиратель. Солнечный зайчик сполз со стены на массивную железную дверь и стал бледным, расплывчатым. Когда он пересечет дверь, солнце уйдет за выступ здания, и зайчик исчезнет, умрет, чтоб завтра воскреснуть снова.

«Умрет — воскреснет, умрет — воскреснет», — навязчиво билась мысль. Он стиснул руками голову, но мысль не исчезла. Она ширилась, заполняла мозг, все его существо, звенела, словно ударяясь о стенки одинокой камеры и как эхо возвращалась в сознание.

«Умрет — воскреснет, умрет — воскреснет!»

Он встал с узкой койки и зашагал по камере. Три шага вперед, поворот у самой стены, три шага назад, поворот у двери, три шага…

С улицы донесся детский голос: «Петька, смотри, какой я камень нашел!» А может, почудилось? В этот дом не проникают звуки, добротно построен этот дом. Даже шаги за дверью не слышны… Он снова услыхал детский голос.

Остановился. «Ничего не докажут, слабо им… Кроме побега, за мной ничего не идет». Улик нет, свидетелей тоже, надо просто спокойнее вести себя, вот и все… Сволочь ты, Дед, я еще поговорю с тобой».

Он стоял у двери и рассматривал медленно ползущий по ней солнечный зайчик.

Потом подошел к кровати и лег.

Вошел надзиратель. Не глянув на заключенного, забрал миску с остывшим супом и кусок хлеба. Захлопнулась дверь и зайчика на ней больше не было.

34

Формальности заняли минут десять.

— Сейчас приведут, — сказал дежурный Леденеву.

Втроем вышли из тюрьмы, пересекли сквер, словно прогуливаясь, пошли по улице: Леденев, Корда ион между ними. Редкие прохожие обгоняли их, а они шли и шли по улице, не торопясь, не разговаривая, и со стороны походили на трех приятелей, которым некуда спешить, и попросту они перед сном собрались на прогулку.

Было около двенадцати, когда эти трое вошли в парк и направились по главной аллее к танцпавильону. Там никого уже не было, огни погасли, темная громада здания угадывалась среди черных деревьев.

Он стоял, опустив голову. Корда тронул его за рукав. Люди повернули и вышли из парка на улицу Северную. Также молча подошли к подъезду дома, где жила Лена Косулич. Корда взглянул на часы. Без пятнадцати час. Протянул ему сигарету. Закурили, стоя у уличного фонаря. Прошло пять минут.

— Пошли, — тихо сказал майор и шагнул к входной двери подъезда.

Они пропустили его вперед, отстав на полшага.

На площадке первого этажа было светло. Он шагнул вперед, остановился, оглянувшись зачем-то, хотел что-то сказать, Корда тихонько подтолкнул его в спину. Он двинулся вперед, снова остановился.

На лестнице послышались шаги.

Он повернул голову. Лицо его исказилось. Сверху по лестнице шла Лена Косулич…

Он отпрянул к двери, сдавленный крик вырвался из груди.

Пришел в себя только в оперативной машине, которая вывернула из-за угла и куда быстро втащили его Леденев и Корда.

35

Из рапорта майора Леденева начальнику управления внутренних дел:

«…В результате различных оперативных мероприятий в сфере нашего внимания оказался рецидивист Семенов (он же Иваницкий, он же Корольков, кличка Барыга).

О том, что Семенов находится в нашем городе, мы узнали от задержанного Теплова, который ранее был сообщником Барыги. Выяснилось, что, познакомившись с Косулич, Семенов пытался вовлечь ее в преступную деятельность. Считая, что девушка им подготовлена для откровенного разговора — она, как оказалось, воспринимала все это в шутку — Семенов неосторожно рассказал ей о своих планах. Поняв, что это серьезно, Косулич категорически отказалась быть соучастницей и угрожала Семенову разоблачением. Это и послужило мотивом убийства.

Не имея прямых улик против Семенова, мы решили использовать предложение капитана милиции Корды о проведении психологического эксперимента. С этой целью была подобрана девушка, внешне похожая на Косулич. Соответствующая одежда и грим сделали ее идентичной с убитой. Когда Семенов увидел свою жертву в подъезде того дома, где он совершил убийство, живой, психика его не выдержала. На немедленно проведенном после эксперимента допросе он рассказал о всех обстоятельствах совершенного им преступления…»


В дверь постучали.

— Войдите, — сказал майор, откладывая ручку.

— Здравствуйте, Юрий Алексеевич. Вы не очень заняты? — спросил вошедший сотрудник газеты.

— Здравствуйте, здравствуйте. Пока не очень. Садитесь. Ну как, наши товарищи все вам рассказали?

— Большое спасибо. Ясность по этому делу полная. Только хотел бы задать вам несколько вопросов.

— Что ж, давайте ваши вопросы. Извините, — Леденев потянулся к настойчиво загудевшему телефону внутренней связи.

— Товарищ майор, — послышался голос в трубке. — В Даниловском районе совершено ограбление магазина.

— Охрану выставили?

— Конечно, место оцеплено. Ждем ваших…

— Приеду сам. Вышлите машину к подъезду, — сказал майор.

Он положил трубку на рычаг, звонком вызвал секретаря: «Бессонова пригласите», повернулся к корреспонденту.

— Придется отложить ваши вопросы. Как-нибудь в другой раз.


______________

Станислав ГАГАРИН — писатель с весьма широким кругом творческих интересов. Он известен читателям как мастер разнообразных жанров: это и остросюжетные произведения о людях героических и романтических профессий, фантастические сочинения с необыкновенными приключениями и исторические романы о простых людях и легендарных личностях.

В первом и третьем томах «Современного русского детектива» представлены его произведения «Три лица Януса», «Контрразведчик».

Повесть «Умереть без свидетелей» написана давно, нигде не публиковалась прежде, но не потеряла актуальности.

ТРЕТИЙ АПОСТОЛ

«Тот, кто убил, должен умереть».

И. Кант

Труп оказался неожиданно тяжелым. Тащить его сквозь густые и колючие кусты пристанционного скверика было несподручно, и Локис, который держал мертвого человека за широкие плечи, пятился, раздвигая кусты спиной, сквозь зубы чертыхался, глухо ворчал.

— Заткнись, — негромко, но достаточно внушительно предложил ему сообщник в офицерской форме. Обутые в брезентовые сапоги ноги трупа он сунул себе под мышки, цепко обхватив начавшие стынуть ноги мертвеца руками. Идти ему было куда легче. — Проглоти язык, падла…

— Как нужен для «мокрухи» — так Локис, а как что, так сразу «падла», — огрызнулся первый, порывисто дыша, все-таки ему действительно трудно было идти. Но тут же и смолк и дальше не раскрывал рта, пока убийцы не пересекли поляну и не вошли в начинавшийся за станцией лес.

— Достаточно, — сказал тот, кто шел позади. — Остановись, Локис. Здесь и зароем. Так будет надежнее. Лопату не потерял?

— Тут она, на месте лопата, — отозвался Локис.

Он отпустил мертвеца, и тот глухо, почти неслышно, смягчили удар опавшие листья, лег на сырую после недавнего дождя землю. Затем Локис снял с плеча штыковую лопату, она висела за спиной на ремне, как винтовка, поверх того ремня, который удерживал на шее Локиса автомат ППШ.

— Копай, Локис. И поглубже, чтоб собаки не разрыли.

— Хорошо, Апостол, — покорно согласился Локис. — Вырою как надо… Дело мне знакомое.

До войны он был могильщиком в городе Луцисе.

…Часа за два до этих событий к станции, у которой сейчас Апостол и Локис укрывали труп, приближался пассажирский поезд, он шел из Таллина в Луцис. В одном из вагонов ехал молодой парень, судя по одежде недавно демобилизованный из армии. На нем были защитного цвета штаны галифе и такая же хлопчатобумажная гимнастерка, на ногах — брезентовые сапоги. Вещевой мешок пассажир положил в изголовье, накрыл мешок ватником, а поношенную кепку повесил на крючок в стене вагона.

По обличию он ничем не выделялся среди тысяч и тысяч парней, которые передвигались по стране в старых армейских гимнастерках и несношенных солдатских сапогах. В том трудном сорок седьмом году бывшие герои войны в массе своей не успели обзавестись штатскими костюмами, они щеголяли в серых шинелях и ездили в вагонах, где молоденькие проводницы не подавали комплекты свежего постельного белья всего лишь за рублевку.

Время было позднее, но пассажир не спал. Он лежал, устроив голову на рюкзаке, глядел на нижнюю полку под собой и улыбался своим мыслям.

Полки в вагоне были заняты, в том числе и третьи, предназначенные для багажа. Но считалось, что в этом рейсе вагоны идут свободными, ведь никто не лежал, не сидел и не стоял между полками и в проходах.

Места, по которым шел сейчас поезд, были тогда неспокойными, и потому команду от входа «Приготовить документы! Проверка!» пассажиры восприняли как должное.

Их было только двое, проверяющих. Среднего роста старший лейтенант в форменной фуражке внутренних войск и плечистый, высокий старшина с пилоткой на голове. Пилотка была явно мала для большеголового парня, и старшина морщился, когда она сползала с макушки на то или другое ухо, только никто этого не замечал. Люди суетились, лезли за пазуху и доставали бумаги, удостоверявшие их личность.

Когда эти двое подошли к парню в брезентовых сапогах, он уже сидел на полке и держал паспорт в руке. Старший лейтенант едва глянул на первую страницу, довольно хмыкнул и через плечо передал документ сопевшему за его спиной старшине.

Парень недоуменно смотрел на них, и, предваряя его вопросы, старший лейтенант сказал:

— Сейчас сойдете с нами… Мы должны доставить вас коменданту.

Потом нагнулся к его уху и шепнул:

— Вас хочет срочно видеть наш командир. Идемте с нами, товарищ.

Громко старший лейтенант сказал:

— Собирайтесь с вещами! Сейчас остановка…

И заговорщицки подмигнул пассажиру.


На перроне было пустынно. Здесь никто не сошел и никто не садился, да и поезд стоял одну минуту. Дежурный по станции выглянул, вышел ненадолго, встретил и проводил поезд и убрался к себе, даже не взглянув на тех троих, оказавшихся в этом глухом месте ночью.

— Сюда, — сказал старший лейтенант, — мы находимся неподалеку, за станцией. Там вас ждут.

Он пошел впереди в ту сторону, от которой прибыл поезд. Следом двинулся бывший пассажир. Замыкал шествие до сих пор не произнесший ни слова старшина в пилотке.

Когда миновали пристанционные строения, багажный пакгауз, справа осталась водокачка, старший лейтенант резко свернул влево. Они поравнялись с едва угадывавшимися во тьме сараями, идущий впереди сказал по-литовски:

— Скоро будем дома, Локис.

Это был условный сигнал. Услышав его, старшина сунул руку за голенище и вытащил длинное шило, насаженное на деревянную ручку. Изогнувшись, он улучил момент и с силой вонзил шило под левую лопатку тому, кого они со старшим лейтенантом только что сняли с поезда.


— Сначала убери аккуратно дерн, — приказал «старший лейтенант», которого Локис называл теперь Апостолом. — Сумеешь сделать все незаметно?

Локис обиженно хмыкнул:

— Я столько бункеров в лесу соорудил… Мне ли не уметь?

— Хорошо-хорошо, — успокоил его Апостол. — Ты давай рой, а я постерегу… Не нравится мне здесь. Уж очень тихо вокруг. Да и чересчур гладко у нас получается. Ты так не считаешь?

Апостол закончил фразу и, не дожидаясь ответа, исчез в темноте.

Локис проворчал неразборчиво и принялся за работу. Прошло около часа, прежде чем яма была готова. Локис выпрямился в яме, края доходили ему до плеч, выбросил лопату и, держась за руку подоспевшего Апостола, выбрался на поверхность.

— Все готово, — сказал бывший могильщик. — Тут его ни собаки, ни энкавэдисты днем с огнем не отыщут. Кладем, что ли?

— Кладем, — согласился Апостол. — Только поаккуратнее… А то как бы нам его стоймя не зарыть.

— Локис — мастер в похоронном деле, — отозвался убийца. — Успокоим миленького по высшему разряду. Встретим его на том свете — нам же еще и спасибо скажет.

— Да ты циник, Локис, — усмехнулся во тьме Апостол. — И к тому же провидец…

— Чего-чего? — подозрительно спросил Локис. — Какой-такой циник?

— Ладно, это я так, — примирительным тоном проговорил Апостол. — Философ ты, я хотел сказать, мудрый, значит, человек.

— Ага, — согласился Локис. — Это годится… беремся?

Вдвоем, теперь за ноги держал мертвеца Локис, они опустили труп в яму. Апостол включил на мгновение фонарик, вместе с лучом электрического света заглянул в могилу и удовлетворенно кашлянул. Локис поплевал на ладони, взял в руки лопату и вонзил ее в кучу свежевырытой земли.

Он успел сбросить вниз всего три лопаты грунта. Медленно двигаясь, Апостол зашел Локису за спину и, когда тот нагнулся в четвертый раз, выхватил из-за пазухи пистолет и трижды выстрелил, приставив удлиненный ствол к широкой спине уже теперь бывшего сообщника.

— Тот, кто убил, должен умереть, — пробормотал Апостол фразу из «Метафизики нравственности» Иммануила Канта и во второй раз осветил фонариком двойную могилу. Затем принялся быстро зарывать ее.

Закончив, Апостол тщательно утоптал поднявшийся холмик, аккуратно обложил пространство разрытой земли дерном и забросал могилу собранным им загодя валежником.

Он так и оставался в фуражке с васильковым верхом. Почувствовав, как вспотела голова, Апостол снял фуражку, вытерся платком, непонятно от чего глубоко вздохнул и направился к станции.

Теперь Апостол был один. Так и полагалось по его особой должности на этом свете.

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ В лабиринте преступления

Глава первая КОНЦЕРТ ОРГАННОЙ МУЗЫКИ

I

— Профессор Маркерт умер не сразу…

Судебно-медицинский эксперт замолчал, потянулся к сигаретной пачке, помедлил, глянул на Жукова. Начальник управления уголовного розыска едва заметно усмехнулся. Потом кивнул: разрешаю мол… Сам Жуков не курил, и шкурил за дурную привычку сотрудников, а вот доктору Франичеку позволял порой такое в своем кабинете. Эксперт неторопливо размял табак, прикурил от ронсоновской зажигалки и продолжал:

— Нам известно, что из двух пулевых ранений одно было смертельным. После выстрелов, произведенных убийцей в упор, профессор Маркерт упал ничком у письменного стола. Вот оно, это место на плане, который я составил. Я обвел место падения контуром. Посмотрите, пожалуйста…

Арвид Казакис, один из самых молодых работников оперативной группы, собравшейся сейчас в кабинете Жукова, Арвид, сидевший от эксперта сбоку, заглянул в развернутый доктором план и насмешливо хмыкнул. Он считал, что «Джек Потрошитель», так Арвид за глаза называл патологоанатома Франичека, слишком часто сует нос в чужие дела, пытаясь подменить оперативных работников.

Но Вацлав Матисович не обратил внимания на выпад Казакиса. Когда же Арвид собрался произнести нечто язвительное, Жуков остановил его взглядом.

— Продолжайте, Вацлав Матисович, — сказал начальник управления.

— Профессор Маркерт упал вот сюда.

Доктор Франичек потыкал пальцем по овалу на плане.

— В это место. По количеству вытекшей здесь крови видно, что покойный находился у стола недолго. Мне трудно говорить вам, почему Маркерт пришел в сознание. Убийцы, конечно, уже не было рядом. Иначе он добил бы профессора. Может быть, Маркерт и не терял сознания. Допускаю, что он выжидал, надеялся, будто ранен несмертельно, ждал, когда убийца покинет его дом. Или Маркерт хотел сберечь силы для того, что сделал впоследствии.

— Вы можете сказать нам, Вацлав Матисович, сколько прошло времени между выстрелами в профессора Маркерта и его клинической смертью? — спросил Жуков.

Эксперт Франичек кивнул и заговорил, несколько волнуясь, от чего стал еще более заметен его акцент, от которого доктор так и не смог избавиться за годы жизни в России.

— Сейчас я буду пытаться сделать это, Александр Николаевич… Значит так. Труп профессора был обнаружен в двадцать три часа, осмотрен же мною через тридцать минут. Умер Маркерт два с половиной часа до того, как я мог прикасаться к его телу. Значит, в двадцать один час… По разной степени свертываемости крови в месте падения и там, где профессор Маркерт умер, я допускаю разницу в половину часа. Ergo,[1] стреляли в профессора в двадцать часов тридцать минут…

— Вот это точность! — воскликнул, не удержавшись, Арвид Казакис. — Вы что, Вацлав Матисович, во время убийства в соседней комнате находились?

Доктор Франичек обиженно поджал губы, повел плечами, убрал со стола план и стал сворачивать его трубочкой.

— Вы напрасно иронизируете, Арвид Оттович, — сказал Казакису начальник управления. — Радоваться надо, что уважаемому Вацлаву Матисовичу так близки оперативные подробности нашей работы. Вы что же, товарищ Казакис, хотели б иметь вместо доктора Франичека бесстрастного регистратора фактов, дающего следствию ответы образца «от сих до сих»?

Арвид покраснел, буркнул нечто вроде «извините», опустил голову.

— Спасибо, Вацлав Матисович, — продолжал, обращаясь к доктору Франичеку, Жуков. — Вы разрешите мне еще раз взглянуть на ваш план?..

— Пожалуйста, — просиял Вацлав Матисович.

Он был добрым человеком, этот опытный эксперт, чудаковатый и старомодный доктор Франичек, в глубине души искренне убежденный в том, что является прекрасным криминалистом. Вацлав Матисович действительно щедро раздавал советы ведущим расследование работникам и даже выдвигал собственные версии. Доктора Франичека уважали в управлении. И те, кто был постарше, старались не замечать этой «слабости» Вацлава Матисовича, зачастую защищали его от тайных и явных насмешек молодых задир типа Арвида Казакиса. Доктору Франичеку не удалось, конечно, ни разу самостоятельно раскрыть преступление, да это и не входило в его обязанности. Но по его отменным судебно-медицинским заключениям были блестяще завершены многие сложные и запутанные дела.

— Вот, — сказал Вацлав Матисович, — здесь лежал профессор Маркерт. Затем он приподнялся на локтях и снова упал.

Эксперт сделал паузу и обвел всех взглядом, готовый защищать выдвинутую им версию от возможных возражений. Но все молчали, и Вацлав Матисович продолжал:

— Профессор Маркерт снова пополз. Мне кажется, что он направлялся к письменному столу… Может быть, Маркерт хотел подняться и сесть. Потом направление движения раненого изменилось. Силы оставляли профессора, с такими ранениями много ползать нельзя. Маркерт приблизился к книжному шкафу. Как вы помните, нижняя часть шкафа выдается вперед, образуется полка. На ней и стояли эти вот фигурки. Мне хочется думать, профессор Маркерт догадался, что до такой низкой полки он сможет дотянуться, а большего ему уже не суметь сделать. Остальное вы знаете. Добавлю только, что, достигнув цели, профессор Маркерт снова упал. Началась агония…

— Мог ли Маркерт с такой раной совершить все те действия, о которых вы говорили, Вацлав Матисович? — спросил Жуков.

— Мне известны случаи, Александр Николаевич, когда люди с пробитым сердцем или поврежденным мозгом были способны, правда, недолгое время, на определенные действия… Человеческие возможности порою трудно предвидеть. Да…

— Хорошо… Примем как отправную точку, что смертельно раненный профессор, теряя силы, совершал осмысленные действия, и то, что он предпринял — не случайно. Своим последним движением Маркерт хотел сказать людям нечто. Вы разобрались в иерархии этих апостолов, Арвид Оттович?

— Так точно!

Казакис поднялся из-за стола.

— Сидите, — сказал Жуков.

— В доме профессора Маркерта было двенадцать фигурок апостолов, учеников Иисуса Христа. Он, привез их из Италии как ватиканский сувенир. В руке убитого был зажат апостол Петр, он стоял на полке третьим слева. Тут я приготовил список остальных апостолов. Прочитать?

— Давайте я посмотрю, — сказал Жуков.

Арвид протянул начальнику управления листок.

— Ого, да вы тут прямо-таки досье завели на каждого… Что же, это правильно. В этом деле без знания богословия нам не обойтись… Андрей, Иоанн Маленький, Симон Кананит, Левий Матвей, Большой Иаков… Всего двенадцать… И апостол Петр. Ведь профессор Маркерт в прошлом выпускник духовной академии?

— Да, — ответил Казакис. — Уже готовился принять сан священнослужителя, но потом порвал с религией, окончил университет, был ярым атеистом, блестящим знатоком богословия. Представители духовенства старались не вступать с ним в публичные диспуты.

— Так, так, — сказал начальник управления. — И, по данным баллистической экспертизы этот богослов-атеист убит двумя выстрелами из американского кольта армейского образца. Армейского образца… Гм… Умирая, профессор Маркерт добирается до апостольского набора, привезенного им из Рима, выбирает из двенадцати апостолов одного и зажимает в руке, будто перед смертью хочет сообщить нам этим нечто важное. Что именно? Ведь выбор его падает не на Фому Зилота, не на Фаддея, сына Алфеева, и даже не на Иуду Искариота. Профессор выбрал апостола Петра. Случайно ли в руке его оказался именно Петр? Но почему Петр?

— Третий апостол, — задумчиво произнес доктор Франичек.

II

Жители Западноморска по праву гордились замечательным старинным органом. Он размещался в здании бывшего кафедрального собора, выстроенного когда-то на острове посреди реки Прегодавы и чудом уцелевшего среди руин старого города. Река разделяла город на две части, берега ее были застроены причалами, портовыми складами и холодильниками.

Когда-то с острова началась застройка Западноморска, основанного в раннем средневековье. Разрушенные войной старые дома восстановить не удалось, а сохранившееся здание собора с его уникальным органом превратили позднее в концертный зал. Он привлекал истинных любителей органной музыки со всех концов страны и из-за рубежа.

В день убийства профессора Маркерта в кафедральном соборе давали концерт. Программой предусматривалось исполнение лучших работ великих композиторов-органистов от Блайтмена и Баха до Сен-Санса, Франка и Кранден-Уайта. Слушателей хотели познакомить и с современными композициями, куда вплеталось участие других инструментов с непременным владычеством органа. Концерт подготовили заслуженные мастера, они собирались показать свою виртуозную игру. Но главными исполнителями были выпускники Западноморской консерватории. В этот вечер они должны были выйти к широкой публике зрелыми органистами, сегодня был их дебют.

Среди молодых исполнителей значилась и студентка консерватории Татьяна Маркерт, единственная дочь профессора Маркерта, который заведовал кафедрой научного атеизма в Западноморском университете.

Маркерты жили в бывшем предместье Западноморска. Бывшим оно стало уже после войны, поскольку центральная часть города была разрушена и городские учреждения переместились сюда. Постепенно руины снесли, и на их месте выстроили современные здания. Они, бесспорно, проигрывали в сравнении со старой архитектурой Западноморска, и район Малицы, где профессор Маркерт занимал просторный старинный коттедж, по праву считался украшением города.

К этому вечеру, на который был назначен отчетный концерт, в доме Маркертов готовились давно. Когда же наступил долгожданный день, волнение достигло апогея. Впрочем, внешне беспокоились лишь сама Таня и тетя Магда, двоюродная сестра покойной жены профессора, которая воспитывала осиротевшую девочку едва ли не со дня ее рождения.

Сам Борис Янович держался невозмутимо, как и подобает мужчине. Но порою и профессор не выдерживал и под каким-либо невинным предлогом спускался из кабинета в гостиную, чтоб взглянуть, как его женщины вместе с портнихой хлопочут вокруг сооруженного с великим тщанием концертного платья.

Таня боялась не успеть с туалетом к началу концерта, но все обошлось наилучшим образом. Платье было готово, не вызывало оно теперь сомнений ни у мастерицы, ни у Тани, ни, что самое главное, у тети Магды. Когда женщины призвали в качестве главного судьи Бориса Яновича, то и профессор не нашел ни малейшего изъяна в Таниной экипировке. От светившегося радостью лица Татьяны у профессора Маркерта защемило сердце. Ему пришлось прокашляться, чтобы убрать застрявший в горле комок.

«Вот и выросла моя дочь, — подумал Борис Янович. — Как радовалась бы, глядя на нее, Валиня… Бедная Валиня!»

Профессор насупился. Воспоминания обожгли его, но, сделав над собой усилие, Борис Янович улыбнулся дочери и сказал, обращаясь к портнихе:

— На этот раз вы превзошли себя, любезная Мария Ефимовна. Платье получилось просто чудесным.

Маркерт не любил эту женщину, портниху Синицкую, маленькую, толстую, неопрятную. Мария Ефимовна много курила, а этого и вовсе не принимал в женщине Борис Янович, сам никогда не бравший в рот табачного зелья. Говорила Синицкая хриплым басом, могла приправить речь матерщинным словом, не упускала случая перемыть косточки ближним и дальним.

Но Магда ценила в Синицкой портновские качества, и Маркерту, раз и навсегда передавшему бразды домашнего правления в руки свояченицы, приходилось мириться с визитами этой, как называл он ее, «кавалергард-дамы».

— Старалась, Борис Янович, уж как я старалась, — угодливо улыбаясь, отозвалась Синицкая, суетясь вокруг Тани, одергивая и приглаживая на ней платье. — Да и как не постараться на эдакую раскрасавицу, прелесть ненаглядную.

Маркерт поморщился и отвернулся.

— Тебе не нравится, папа? — спросила Таня.

— Что ты, Танюшка, очень нравится, — сказал Борис Янович, и в это время наверху зазвонил телефон.

— Не увлекайся чрезмерно нарядом — опоздаешь к началу концерта, — заметил профессор дочери, направляясь к лестнице, ведущей в его кабинет.

— Мы скоро уже закончим, Борис Янович, — ответила за Татьяну Мария Ефимовна. — Не беспокойтесь, пожалуйста.

Маркерт заставил себя улыбнуться этой женщине и заторопился к неумолкавшему телефону, подумав, что нельзя быть несправедливым к человеку, ни сном ни духом не ведающему ни о каких собственных погрешностях. По привычке Борис Янович подыскал подходящее место у Матфея: «Всякий, гневающийся на брата своего напрасно, подлежит суду», отметил про себя машинально: «Глава пятая, стих двадцать второй», улыбнулся несуразности даже представления о родстве с Марией Ефимовной, разве что по адамовой линии, быстро прошел в кабинет к звонившему телефону и снял с аппарата трубку.

А внизу, кажется, все было готово. Недостаток времени не позволял Тане во второй раз примерять и приглаживать платье, она решила так и остаться в нем и крикнула наверх:

— Папа, папа! Иди взглянуть на окончательный вариант! И ехать, ехать уже пора… Папа!..

Но профессор Маркерт не откликался.

Прошло несколько минут. Синицкая собирала в черный клеенчатый саквояж портновские причиндалы. Тетя Магда подалась на кухню, чтобы приготовить по чашке кофе, ужинать придется поздно, после концерта. Таня кружилась перед большим, в полтора ее роста, старинного изготовления зеркалом и напевала.

Отец в гостиную не спускался.

Таня взглянула на часы. Показалась из кухни тетя Магда с подносом, Таня рассерженно пристукнула каблучком и побежала по лестнице.

Дверь кабинета, обычно открытая настежь, Маркерт не любил запертых помещений, сейчас оказалась закрытой. Девушка толкнула ее, вошла и увидела ссутулившегося отца. Он стоял к ней спиной у окна, выходившего в сад, и на звуки шагов дочери не повернулся.

— Папа! — воскликнула Таня. — Ну что же ты? Мы опоздаем!

Профессор медленно повернулся. Довольно моложавое для семидесятилетнего человека лицо его теперь посерело, осунулось, морщины углубились, смяли, скомкали облик Бориса Яновича.

— Что с тобой, папа? — вскричала дочь и бросилась к Маркерту.

— Ничего, — сказал профессор и с усилием улыбнулся, отстранил Таню рукою, прошел к креслу, сел. — Ничего, Танюша… Сердце слегка испугало, а так — все хорошо.

Таня недоверчиво смотрела на него. Потом она расскажет начальнику управления Жукову, что отец никогда не жаловался на сердечные боли, а судебно-медицинский эксперт Франичек заявит, что с таким сердцем профессор Маркерт мог жить до ста лет.

— Вы идите, — сказал Борис Янович. — Я отойду и нагоню вас. Идите пока одни… А я потом, потом.

— Тетя Магда! — крикнула Таня. — Пожалуйста, поднимитесь…

— Что может такое с вами случиться, доктор? — спросила появившаяся Магда спокойным тоном, иначе женщина не разговаривала. — Вы немножко заболели?

— Сердце, — сказал Маркерт. — Но скоро пройдет. Я сейчас буду готов. Только вы идите на концерт, идите, пожалуйста, сами, оставьте меня, я догоню вас.

— Вы будете принимать вот эту таблетку. Она называется валидол… Положите под язык, пусть немного тает, — распорядилась Магда. — Тогда сердце перестает болеть.

— Вот мне и легче, — сказал Маркерт. — Идите же поскорее! Вы опоздаете!

— Надо идти, — сказала Магда. — Он придет ко второму отделению, когда будет выступать Таня.

— Ах, как жаль, что Валентин Павлович в командировке! — воскликнула Таня. — Он бы что-нибудь придумал…

Борис Янович не то хмыкнул, не то всхлипнул и положил руку на сердце.

— Что, папочка? — встревожилась Таня.

— Отходит, — медленно и тихо проговорил Маркерт. — Вкусные таблетки у нашей Магды, никогда не пробовал таких.

— Доктор у нас есть молодец, — сказала Магда, «доктором» она всегда называла Маркерта. — Редкий мужчина в таком возрасте не знает вкуса валидола.

— Как же быть, папа? — спросила Таня в отчаянье.

— Немедленно отправляться на концерт! — окрепшим, командирским голосом, который всегда повергал в трепет студентов, сказал Борис Янович. — Быстро-быстро!

— Идем, Таня, — сказала Магда. — Теперь и кофе стал холоден, пить его мы не имеем времени. Доктор, я позвоню вам из собора до концерта, а потом еще в антракте. Я всегда быстро окажусь дома, если вдруг вам станет нехорошо.

— Вы не успеете позвонить, дорогая Магда, как я уже буду сидеть рядом с вами и слушать наш великолепный кафедральный орган. Поторопитесь же! Тане надо обязательно быть вовремя на месте. Девочка не имеет права пропустить торжественную часть и все эти обязательные процедуры. Идите!

И женщины ушли.

Кафедральный собор, служивший теперь и музеем, и концертным залом, располагался в получасе неторопливой ходьбы от дома профессора Маркерта. К острову можно было пройти липовыми и каштановыми аллеями. До войны деревья скрывали старинные дома, но их стерли с лица земли массированные налеты… Обитатели домов разбредись по белому свету, а деревья выжили и остались на месте, безмолвные свидетели жестоких военных бурь. Теперь за ними лежали бесформенные, уже сглаженные временем руины, поросшие бурьяном и местами обнесенные дощатым забором. Вконец израненному городу ущерб залечивать было трудно, он медленно обрастал новой плотью, порою странной для его прежнего облика и чужой.

Кафедральный собор являл собою внушительное здание из красного кирпича. Стены его прорезали стрельчатые окна с цветными витражами, повествующими о страстях и искушениях господних. Выполнены были витражи еще в шестнадцатом веке известным мастером из Лотарингии… Вступившие в город советские войска обнаружили в окнах собора пустые рамы. Говорили, что уникальные стекла вывезли по приказу гауляйтера в неизвестном направлении. Их так и не нашли. Когда собор переоборудовали в концертный зал, западноморцы поручили воспроизвести утраченные витражи молодым литовским художникам, благо сохранились рисунки. Мастера из Литвы как будто бы справились с задачей. Во всяком случае, побывавший в Западноморске искусствовед из Франции, который видел исчезнувшие витражи до войны, официально заявил, что не обнаруживает разницы.

Жители Западноморска законно гордились и консерваторией, и чудесным органом, мощно и проникновенно звучащим под сводами старого собора. Концерт же органной музыки, которым завершалось в этот летний вечер обучение молодых органистов, привлек особое внимание западноморцев. Нет слов, число поклонников рок- и поп-музыки, может быть, и превышает число любителей творчества Баха и Блайтмена, но билетов на сегодняшний концерт в кассе не было уже давно. Приехали и гости — из Минска, Таллинна, Ленинграда, соседней Польши. У входа в концертный зал скопилось множество людей. И тех, кто обладал правом на присутствие и все-таки не торопился уйти из этого светлого и тихого вечера в торжественность органного зала, и тех, кто не достал билетов, но, веря в фортуну, пришел в надежде на сакраментальное «нет лишнего билетика?»…

Татьяна Маркерт в сопровождении тетушки Магды подошла к зданию собора. До начала концерта оставалось не более четверти часа, и Тане следовало уже пройти к служебному входу, через него проникали в собор концертанты. Но дочь профессора Маркерта проводила тетю Магду, и когда та скрылась в вестибюле, заметалась среди окружившей собор толпы, явно выискивая в ней кого-то.

Время шло, а Танины поиски оставались тщетными. Она раскрыла сумочку, достала из нее билет, это движение заметили и подступились тотчас же, спрашивая: «Лишний? Продаете?» Маркерт замотала головой, закрыла сумочку и ринулась в новый круг.

Тут ее заметил однокурсник.

— Таня! Таня! — крикнул он. — Тебя уже ищут! Сейчас общий выход… Быстрее!

Таня ответила, что сейчас будет… Однокурсник побежал ко входу, и тут состоялась встреча, но вовсе не та, которой искала Таня.

— Кого я вижу! — воскликнул, подхватив Таню за локоть, рослый светловолосый парень, с длинными висячими бакенбардами на грубом, вытянутом лице. — Это же Татоха — моя дальняя сестричка и виновница сегодняшнего шума! Привет-привет! Не найдется ли гостевого билетика для Арнольда Закса?

Девушка попыталась вырваться, но Закс крепко держал ее локоть в своей украшенной перстнями руке.

— Спокойно, Татоха, — процедил Арнольд, — не виртухайся. Гони билет… Дяде Арни оченно хотца послушать Баха.

— Твой кумир — Бахус, — отрезала Таня. — Пусти меня! Нечего тебе делать здесь. Ты снова пьян! Мой отец…

— Что «твой отец»? — злобно прошипел Закс и отпустил девушку. — Твой отец… Ханжа он, и больше ничего. Профессор, а не может понять душу человека.

— Тебя-то он хорошо понял и недаром спустил с лестницы. А билета для тебя у меня нет. Нет и не будет!

— Для меня нет? А для того щенка припасла? Я видел, как ты носилась кругом, его, конечно, высматривала, сопляка… Нашла себе ученого женишка. Тьфу!

Таня быстро раскрыла сумочку, выхватила из нее билет.

— Вот, — крикнула она, — вот билет! Видел?

Она принялась рвать билет на мелкие кусочки и вдруг бросила клочки в лицо Заксу. Арнольд отшатнулся. Наблюдавшие за этой сценой дружки его захохотали.

— Срезали тебя, Арни!

— Плюнь на эту тягомотину!

— Пошли в «Балтику», Арни, там музыка повеселей!

Закс молча глядел на Таню, лицо его покраснело, глаза помутнели.

— Спасибо, — сказал он. — Спасибо, сестричка. Век не забуду. И отплачу. Ах, как я отплачу! И в первую очередь ему, этому самодовольному попу без рясы. Ты еще попомнишь мои слова!

Последнюю фразу он выкрикнул уже в спину Татьяне Маркерт, убегавшей к служебному входу, откуда, отчаянно размахивая руками, звали ее товарищи по консерватории.


В зале приглушили свет, и на стенах едва проступили цветные страницы многотрудной Иисусовой жизни. День умирал, но было еще достаточно светло.

Вот быстро сошла на нет торжественная часть: короткие речи, поздравления, цветы, аплодисменты… Теперь все ждали, когда возникнут под сводами первые звуки необыкновенной мелодии.

Открыл концерт приезжий мастер, профессор Ленинградской консерватории. Большой знаток и интерпретатор Иоганна-Себастьяна Баха, он подарил замершему залу незабвенную красоту «Токкаты и фуги ре минор».

Звуки необычной музыки волнами катились над рядами зачарованных слушателей, отражались от старых стен собора, поднимались к его сводам и реяли там, освобожденные, лишенные всего суетного, заземленного, обыденного.

Это не было просто музыкой… «Токката и фуга ре минор» являлись сейчас нематериальным пропуском, который вручал каждому из сидящих в зале невидный семидесятилетний старик, такой неприметный, если не сказать жалкий, на возвышении перед органом и такой могущественный, такой великодушный. Он дарил каждому право пойти за ним вослед по невидимой дорожке, сотканной из звуков и ведущей в царство единой Гармонии и Счастья.

Звуки вновь и вновь бились в сердцах людей, очищая их, просветляя, унося человеческие печали и несовершенства, омывали людские души и заставляли прозревать тех, кто устал от горестей, неудач и житейских неурядиц, кто собственными заботами закрылся от вечных обязанностей Человека.

Тетя Магда вдруг почувствовала, как помимо ее воли выкатились из выцветших теперь глаз слезинки и не пробежали по щекам, а разом упали на черный бархат платья.

Сегодня был ее день. Она имела право плакать от счастья, и эти воспоминания выжали слезы из глаз тети Магды, суровой и волевой Магды.

Не было бы таким уж и преувеличением сказать, что племянница тети Магды поступила в консерваторию и выбрала именно класс органа под ее влиянием. Отец предпочел бы видеть дочь у себя в университете, скажем, на историческом факультете. Но в доме профессора Маркерта Таню с младенческого возраста окружала музыка, и органной отводилось в ней почетное место. Тетя Магда собственноручно отвела пятилетнюю кроху в музыкальную школу, а когда Таня получила аттестат зрелости, закончив одновременно музыкальную школу, тут уж ее будущий выбор подразумевался сам собой, и Борис Янович не рискнул промолвить даже и слова возражения.

Последняя мощная волна погрузневшего на басовых регистрах голоса органа — и «Токката и фуга ре минор» исчезла… Вторым выступал вильнюсский органист. Он приготовил для западноморцев Eterne. Rerum Conditor Уильяма Блайтмена, пьесу английского композитора, органиста Королевской капеллы, музыка которого пришла к нам из шестнадцатого века.

Тетя Магда превыше всего ставила музыку Баха и, уважая творчество Блайтмена, могла, тем не менее, позволить себе отвлечься, уйти воспоминаниями в те далекие годы, когда она любила и была любима.

…Он вернулся в Луцис из таинственной командировки и повторил предложение. Отец восемнадцатилетней Магды не был в восторге от подобного жениха. Случись это в старое доброе время — о, тогда, конечно! Гвардейский офицер, аристократ чистой воды. А сейчас… Где их гвардия, где их титулы, земли, привилегии? Негоцианту из Луциса было и невдомек, что в старое доброе время его Магда и пальчиком ноги не могла бы вступить в круг, очерченный для поручика Аполлона Григорьева. Но времена меняются. И Магда, и ее домашние догадывались, что жених побывал в таинственной Совдепии, побывал на бывшей родине по приказу парижских шефов. Но, слава Всевышнему, все закончилось благополучно, и после скромной свадьбы молодые отправились во Францию.

«Пассакалия» Баха… Ее мелодию сохранила Магда в памяти на всю жизнь. Хорошо, что нет в программе «Пассакалии» Баха… Ее Магда слушает в одиночестве, чтобы никто не видел, как плачет эта суровая, волевая женщина.

Аполлон привел ее тогда в Нотр-Дам де Пари послушать игру знаменитого композитора и органиста Луи Вьерна. Надо побывать самому в Соборе Парижской богоматери и услышать там игру этого мастера. Теперь уже не услышать: Луи Вьерн умер в тридцать седьмом году… Но у Магды есть старая пластинка с записанной на ней «Пассакалией» в исполнении Вьерна. Ею закончил он тогда выступление в Нотр-Дам. Медленно спустились молодожены по ступеням собора мимо таинственных в своем безобразии химер, туда, в огромный веселящийся Париж. Магда все не могла отрешиться от волшебной мелодии, когда в темном переулке дорогу им заслонили тени… Тени прокричали по-русски, затем словно ударили палкой в деревянный забор, ударили раз, и второй. Молодая женщина не успела испугаться… Аполлон стоял согнувшись и прижав обе руки к сердцу. Потом молча повернулся вокруг, переступил ногами, будто земля обжигала подошвы, судорожно всхлипнул и мешком опустился на панель.

Отовсюду бежали люди, тормошили оцепеневшую Магду, спрашивали, перебивая друг друга, суетились, наклонясь над Аполлоном, и надо всем Парижем полыхала, подергиваясь разноцветными огоньками, «Пассакалия» Баха…


Во время антракта тетя Магда вышла в фойе и позвонила из телефона-автомата домой. В трубке раздались частые короткие гудки. «Профессор разговаривает по телефону, — подумала Магда и облегченно вздохнула, — значит, все в порядке, хотя в собор он, по-видимому, уже не придет. Таня выступает во втором отделении четвертой… Нет, он может еще успеть, если поторопится. Что это случилось с его сердцем? Такого прежде не бывало. Много работает профессор, пора отправлять его на Взморье».

Ее раздумья прервала подбежавшая Таня.

— Папа не пришел? — спросила она. — Ох, я так волнуюсь, так волнуюсь…

— Я звонила домой, — сказал Магда. — Профессор говорит по телефону. Наверно, он сейчас будет здесь. Может быть, вызывает такси. А волноваться не надо, все будет хорошо, девочка.

— А его не было?

— Кого, Таня?

— Ну, его… Валдемара…

— Нет, Валдемара не было видно. Тебе пора идти. Вот и звонок уже. Иди, Таня… Желаю успеха.

Второе отделение открылось исполнением «Хроматической поэмы» Сломинского. Магда слушала ее невнимательно, ожидая с нетерпением выступления воспитанницы, и когда раздались финальные колористические ритмы «Поэмы», сердце Магды вдруг остановилось. Конечно, это только показалось ей, будто остановилось сердце. Она поднесла левую руку к груди. Приходило осмысление, сердце продолжало работу и ныло, ныло тягуче, пронзительно.

Именно в это мгновенье дотянулся профессор Маркерт до фигурки апостола Петра, сжал ее слабеющей рукой и умер. Теперь уже не только для убийцы, посчитавшего Бориса Яновича мертвым после двух выстрелов в упор из американского кольта, теперь Борис Янович Маркерт умер для всего мира.

Еще не отдавая себе отчета в собственном поведении, Магда медленно поднялась с места и шепча слова извинения потревоженным соседям, принялась пробираться к выходу.

Она шла торопливо, едва сдерживаясь, чтоб не побежать, шла каштановыми и липовыми аллеями, подстегиваемая усиливающимся чувством страха и неясной тревоги.

Кровь застучала у Магды в висках, когда обнаружила входную дверь отпертой и неплотно притворенной. Она ведь ясно помнила, как, пропустив Таню вперед, собственноручно заперла ее. Вот и ключ. Тот самый, которым закрывала замок… Магда достала его на ходу. Но теперь он вовсе не нужен, ключ… Дверь отперта. Профессор никогда не бывал так рассеян, Маркерт не мог уйти, не закрыв двери. Что же тогда? Кто открыл замок?..

С ключом в руке Магда пересекла прихожую и, не сняв обуви, нарушив один из собственных домашних законов, поднялась по лестнице. Еще шаг, еще… Дверь в кабинет Бориса Яновича прикрыта. Магда ударила ее ногой, дверь распахнулась. Магда включила свет и увидела неестественно подвернутые ноги профессора, ничком лежащего у полки с фигурками учеников Иисуса Христа.

Домашние мягкие туфли свалились с ног Бориса Яновича, когда он полз к книжному шкафу, и Магда заметила на пятке левого носка небольшую штопку. Она сама сделала ее… Несколько секунд Магда стояла в дверях, зажав пересохший рот мокрой от пота ладонью, будто сжимая рвущийся из горла крик. Затем отняла ладонь и медленно прошла к телефону. По дороге наткнулась на оброненную умирающим профессором туфлю, нагнулась, подняла ее, зачем-то погладила, бережно положила на письменный стол и только тогда сняла с аппарата трубку.


Когда радостная и счастливая, упоенная успехом Татьяна Маркерт вернулась домой, оперативная группа уже заканчивала в их доме осмотр места происшествия.

III

Сложив бумаги в новую коленкоровую папку, Арвид Казакис аккуратно завязал белые тесемочки.

«Зачем, — подумал он, — зачем я завязываю эти шнурки, когда, пройдя по коридору тридцать-сорок шагов, я вновь развяжу их в кабинете Жукова…»

Тут он принялся размышлять о логике бессмысленных человеческих поступков, но времени связать родившиеся в голове сумбурные постулаты воедино уже не оставалось. Шеф Западноморского управления внутренних дел ждал Казакиса с докладом к пятнадцати часам, и было уже ровно пятнадцать, а тут еще надо пройти эти тридцать — сорок шагов…

В приемной Жукова секретарь начальника, строгая и педантичная молодая женщина, старавшаяся казаться старше своих лет, укоризненно глянула на Казакиса и перевела глаза на большие часы в углу.

Арвид сделал вид, что не заметил этого молчаливого замечания. Казакис с независимым выражением на лице прошел прямо к высокой резной двери старинной работы, приоткрыл ее и вошел в кабинет начальника.

Александр Николаевич был не один. На ближнем к его столу кресле сидел Конобеев, заместитель начальника отдела, в котором работал Казакис.

Конобееву полагалось еще с неделю, по крайней мере, валяться на Янтарном берегу и загорать, и вдруг он, видите ли, при полном параде сидит у Жукова в кабинете… Это неспроста, смекнул Арвид, придется, видимо, работать с ним вместе, не только вместе, а под непосредственным началом.

На последнем совещании по делу профессора Маркерта начальник управления, взяв на себя временное руководство расследованием, определил сотрудникам отдельные поручения. Он сформировал, по сути дела, следственную группу, но старшего не назначил. Теперь вот Арвид увидел Конобеева и понял, что перед ним будущий шеф по новому делу. Ревнивое чувство несколько пощипало его самолюбие. Мы тут кое-что уже сделали, а ты, мол, с пляжа да и на готовенькое… Конобеева, тем не менее, Арвид считал неплохим мужиком… Правда, находил его чуточку заумным, фанатичным, книгочеем, да и не мешало б ему поубавить иронии, от нее Казакису доставалось уже не раз.

— А вот и наш биограф, так сказать, жизнеописатель покойного атеиста, — такой фразой встретил молодого сотрудника Александр Николаевич. — Подсаживайтесь поближе и выкладывайте, что вы узнали о профессоре Маркерте и его окружении. Должно быть, любопытные вещи нас ожидают. Вот Прохор Кузьмич аж с Янтарного берега приехал, тоже любопытствует. «Чего это он веселится? — подумал Арвид о начальнике. — Его небось за убийство этого атеиста уже спрашивают в верхах, неприятная для нашего шефа история, а он, видите ли, шутит как ни в чем не бывало… Понятное дело: дает молодому урок, как следует держаться. Примем к сведению».

Он поздоровался с Конобеевым, уселся напротив и принялся развязывать белые тесемки синей коленкоровой папки.

— Материал по профессору собрал я богатый, Александр Николаевич, — начал Казакис, раскладывая документы по столу. — Прямо скажем — необыкновенная у него судьба. Но лучше по порядку… Родился профессор Маркерт в 1897 году в городе Ковно, теперешнем Каунасе, в патриархальной еврейской семье портного Ханана Маркерта. Но это был не просто портной, это был цадик.[2] Поскольку Маркерт был первым сыном, его звали тогда Барухом, значит, титул цадика перешел бы по достижении молодым Маркертом совершеннолетия к нему. Но в начале 1914 года обучавшийся в последнем классе гимназии Барух Маркерт совершает неожиданный поступок: принимает христианское крещение и удостаивается вечного проклятия отца.

В царской России подобный шаг со стороны иудея открывал ему дорогу к большой карьере. Но Маркерт, теперь его звали Борисом Ивановичем, отвергает светскую жизнь, предложенную взявшими над ним шефство выкрестами, то есть евреями, принявшими христианство, а среди них были и миллионеры, и царские сановники. Блестяще сдав экзамены на аттестат зрелости в гимназии, новоиспеченный христианин поступает в православную духовную академию.

— Лихо, — покачал головой Александр Николаевич. — Что скажешь, Прохор Кузьмич?

— Пока промолчу, — ответил Конобеев. — Посмотрим, что будет дальше.

— А дальше еще интереснее, — сказал Арвид. — Борис Маркерт окончил лишь три курса академии. Революция, гражданская война… Прибалтика отрезана от Советской России и от центра Русской Православной церкви. Недоучившийся слушатель академии в двадцать втором году вновь меняет веру — переходит в лоно католической церкви. Теперь он учится в Колледже иезуитов во Франции и благополучно заканчивает его, получив диплом доктора богословия. Более того, Борис Маркерт собирается принять сан священника. Его готовят к официальной процедуре, но за день до посвящения Маркерт делает вдруг сенсационное заявление. Потом его перепечатали многие газеты… Он потерял веру, заявляет Маркерт, в само существование Бога и переходит на позиции научного атеизма.

— Н-да, — сказал начальник управления. — Это, действительно, бурная биография. Оригинальный человек этот Маркерт. Побывать в лоне трех религий и прийти к отрицанию Бога. Интересное кино. А, Прохор Кузьмич?

— Тут как на это дело посмотреть, — проговорил Конобеев. — Приход к отрицанию Христа — это ведь тоже своеобразная вера, Александр Николаевич.

Жуков внимательно поглядел на Конобеева, ничего не сказал и перевел глаза на Арвида.

— Продолжайте, Казакис.

— Несмотря на травлю, которой он подвергался со стороны разъяренных клерикалов, Борис Маркерт выступил с циклом атеистических лекций в ряде стран Европы. Аудиторию организовывали ему левые партии… Маркерта поддерживала и французская компартия… Порою он выполнял и отдельные поручения коммунистов, но членом партии не стал. Дважды был с лекциями в Соединенных Штатах Америки, выступал также в Бразилии и Аргентине. В Буэнос-Айресе едва не стал жертвой покушения фанатичных католиков. Во время испанской войны участвовал в защите Мадрида. В конце двадцатых и в тридцатые годы опубликовал ряд книг атеистического направления. О книгах писала большая пресса, их хвалили и кляли одинаково энергично. В тридцать девятом году вернулся в Прибалтику, поселился в городе Луцисе, горячо приветствовал восстановление в 1940 году Советской власти, получил приглашение возглавить кафедру в Луцисском университете, но этому помешало вторжение фашистов. В эвакуации Маркерт, владевший иностранными языками, занимался контрпропагандой, затем по связям с Национальным комитетом «Свободная Германия», организованным среди военнопленных. В сорок пятом Маркерт женился…

— В сорок восемь лет? — спросил Конобеев.

— А что? — возразил Жуков. — Самый возраст для мужчины. Раньше Маркерт не был женат?

— Не был, — ответил Казакис. — В сорок пятом женился на Валентине Григорьевне Кострицкой, младшей дочери профессора Луцисской консерватории. Отец Кострицкой умер в сорок третьем, в эвакуации… Маркерт опекал осиротевшую девушку, а затем женился на ней. В сорок седьмом году жена профессора Маркерта родила дочь, которую назвали Татьяной, но сама женщина умерла при родах. Тут, Александр Николаевич, странная история… Известно, что роды были преждевременные, ребенка едва спасли, роженица была в состоянии сильного нервного потрясения.

— Чем оно было вызвано?

— Тут и загвоздка. Есть данные, что ехавшие из дальнего района, от родственников, Маркерт с женой подверглись нападению банды верных братьев.

— А, тех самых, — помрачнев, сказал Жуков и машинально потрогал шрам на виске.

— Да, Александр Николаевич. В то же самое время, когда это произошло, верные братья захватили на ближайшем хуторе трех активистов. Потом всех троих нашли повешенными на деревьях, изуродованными по обычаю этих бандитов. Профессор же Маркерт, он ехал с женой на бричке, запряженной двумя лошадьми, рассказал, что за ними гнались, стреляли вслед, но им удалось уйти… А вот беременную женщину выстрелы и погоня потрясли, да так, что она и не оправилась уже.

— Надо было жить в то сложное и трудное время, Ар-вид, чтобы понять, что означало угодить в лапы верных братьев, — вздохнул Жуков. — Немудрено, что жена Маркерта оказалась в тяжелом психическом расстройстве. Тут при мысли, что попадешь к ним, можешь лишиться сознания от одного только страха. А женщине, да еще беременной… Что же дальше?

— Дальше — ничего особенного. У профессора поселилась его свояченица, двоюродная сестра жены по материнской линии, Магда Брук; Она и воспитала девочку. Сам Маркерт вскоре после смерти жены перебрался в Западноморск. Он участвовал в восстановлении университета, возглавил кафедру научного атеизма и занимался этой наукой без малого двадцать лет. До того самого вечера, когда его застрелили. О профессоре — все.

— И много и мало, — сказал Жуков. — Жизнь его теперь у нас как будто на ладони, но к ответу на вопрос «Почему стреляли в Маркерта?» мы не приблизились.

— Нет, почему же, — возразил Конобеев. — Благодаря сведениям, которые так тщательно собрал Арвид Казакис, можно признать, что недоброжелателей у покойного профессора было предостаточно. Ведь его считали ренегатом представители сразу трех религий, и религий довольно-таки влиятельных в этом мире. Не забывайте, что учился он и у иезуитов…

— Предполагаете убийство по соображениям мести? — сказал Жуков.

— А почему бы и нет? — сказал Прохор Кузьмич. — Насколько я помню, а Арвид этот момент упустил, во время, так сказать, «мирного» периода жизни, в последние годы, профессор не приобрел мирного характера. Я ведь слушал его лекции, когда учился в университете на философском. Он был не просто атеистом… Маркерт был активным, воинствующим атеистом. Вспомните хотя бы его речь в качестве общественного обвинителя на процессе приверженцев Иеговы, тех экстремистов из числа сектантов, которые занимаются антигосударственной деятельностью. А выступления на международных встречах атеистов? Книги Маркерта, переведенные на все европейские языки? Его статьи, которые публикуются в большой прессе Старого и Нового Света? Нет, деятельность покойного профессора издавна была большущим бельмом на глазу у клерикалов, и я не удивлюсь…

— Погоди, погоди, — остановил его Жуков. — Ты, Прохор Кузьмич, сразу уж версию теракта выдвигаешь, стремишься придать делу политическую окраску. Но у нас и в наше время… Как-то не вяжется. Впрочем, зачем торопиться? Может статься, что это заурядная уголовщина… И тогда только отделу уголовного розыска этим и заниматься.

«Понимаю, — подумал Казакис, — уж как тебе, дорогой Александр Николаевич, хочется, чтоб случай этот оказался террористическим, понимаю… Тогда и дело это будет не нашим. Соседям из госбезопасности его сплавим».

Конобеев поджал губы, выпрямился.

— Пока я не выдвигаю никаких версий, Александр Николаевич. Попросту размышляю вслух.

— Это понятно… И, действительно, отчего не поразмышлять, — отозвался начальник управления. — Я вот тоже думаю о мотивах. Как говорили древние римляне — «Cui prodest?» Кому выгодно? Кто заинтересован в смерти Маркерта? На попытку ограбления не похоже… Близкие показывают — ничего не тронуто.

— Убийцу могли спугнуть, — осторожно заметил Арвид.

— Могли, — согласился Александр Николаевич. — Но чую нутром — это не ограбление. Может быть, и обычное сведение счетов, лишенное политической окраски.

Кому мог мешать старый человек? — сказал Конобеев.

— Мало ли кому, — возразил Жуков. — Покойный, как ты сам сказал, Прохор Кузьмич, не отличался миролюбивым характером. Может быть, и обидел кого. Пусть займутся твои люди отработкой этой вероятности.

— Хорошо, — сказал Конобеев и черкнул в блокноте.

— Мы отвлеклись, — повернулся Жуков к Арвиду, — и не дослушали тебя до конца. Что известно о ближайшем окружении покойного?

— Могу представить данные на Магду Брук, свояченицу Маркерта, его дочь Татьяну. Кое-что известно о друзьях дочери и о домашнем, так сказать, друге семьи Маркертов, доценте кафедры Валентине Петровиче Старцеве.

— Начинай с Магды Брук, — сказал начальник управления.

— Магда Брук, дочь торговца из Луциса, 1908 года рождения, была замужем за поручиком Измайловского полка Аполлоном Григорьевым. В 1926 году гвардеец Григорьев в качестве эмиссара генерала Кутепова, возглавлявшего Российский Общевоинский Союз, нелегально посетил Советский Союз. По возвращении в Луцис женился на Магде Брук и увез ее в Париж. Посещение Советской России изменило представления Григорьева о том, что происходит в «Красной Совдепии», заставило несколько пересмотреть взгляды, о чем бывший поручик имел неосторожность говорить в кругу белоэмигрантов. Руководством РОВСа было принято решение на всякий случай убрать разложившегося гвардейца. Овдовевшая Магда Брук вернулась на родину, вела замкнутый образ жизни, оставалась на оккупированной немцами территории. Но по ней ничего компрометирующего не обнаружено. После смерти жены Маркерта перебралась в дом профессора и вела его хозяйство, воспитывала осиротевшую племянницу. Преданная семье профессора, немногословная женщина, умеет держаться, именно она сообщила по телефону об убийстве…

— Так, — сказал начальник управления. — Со свояченицей мы уточнили. Дочь?

— Татьяна Маркерт, двадцать два года… В тот вечер участвовала в выпускном концерте нашей консерватории по классу органа. Считается весьма способной органисткой. Общительная, жизнерадостная девушка, пользуется успехом у парней. Более или менее серьезные отношения поддерживает с Валдемаром Петерсом, аспирантом отделения эстетики философского факультета. Отзывы о Татьяне Маркерт самые благожелательные.

— Понятно, — произнес Жуков. — А ее окружение, которое так или иначе связано с профессором?

— В общем-то все друзья Татьяны бывали у них в доме, но каких-то особых контактов молодежи с Маркер-том не установлено. Теперь — Старцев. Доцент кафедры научного атеизма, специалист по буддизму и конфуцианству, ориенталист. Заместитель заведующего кафедрой, то есть самого Маркерта. Друг семьи. Часто бывает в доме профессора. Холост. Отдельная квартира, личный автомобиль «Москвич», образ жизни сдержанный.

С семейством Маркертов Старцев, по предварительным данным, дружеские отношения поддерживает с давних пор. Пока о нем самом известно следующее. Родился в 1925 году, в белорусской деревне, на границе со Смоленщиной. Отца лишился в раннем возрасте. Отчим его Андрей Иванович Попов, участник гражданской войны, кадровый военный, родом из той же деревни, друг отца Валентина Петровича, погибшего в 1937 году, реабилитирован в пятьдесят шестом. Перед войной отчим был райвоенкомиссаром в Белоруссии, возглавлял партизанский отряд. В 1936–1938 годах находился в Испании. По возвращении оттуда…

— Погоди, — сказал Жуков, — как-то ты, друг милый, непоследовательно докладываешь… Партизанил в Белоруссии — это понятно. А потом говоришь об Испании. Соблюдай хронологию, Арвид.

Казакис смутился.

— Это я в порядке сбора сведений, — сказал он.

— А ты лучше в хронологическом порядке, — заметил Александр Николаевич.

— Слушаюсь, — ответил Арвид. — Значит так. Когда Попов вернулся из Испании, Старцев в это время учился в школе и жил у деда-священника, мать же Валентина Петровича умерла четырьмя годами раньше. Вскоре Попова Андрея Ивановича арестовали, но через год обвинение было снято, и тогда он стал райвоенкомом. После начала войны Андрей Иванович стал командовать партизанским отрядом, а пасынок был при нем. Отряд выдал гестаповский провокатор. Командира взяли в плен тяжело раненным и повесили в родном селе. Старцев сумел спастись, партизанил в другом месте, а после освобождения Белоруссии воевал в соединениях Красной Армии. Был ранен, награжден орденом Славы третьей степени, четырьмя медалями. Демобилизован в сорок шестом году. В сорок седьмом прибыл в Западноморск, год работал на строительстве университета, закончил десятый класс вечерней школы, стал студентом. А потом все обычно. Аспирантура, защита диссертации, степень, научная работа, etcetera.

— Что ты сказал? — спросил Жуков.

— Etcetera — и так далее, значит. Это я на латыни…

— Ну, если на латыни, — усмехнулся начальник управления, — то verbum sapienti — умный поймет без разъяснений. Что еще?

— Маркерт был научным руководителем Старцева, — сказал Арвид. — И вообще опекал его. Поначалу, когда Валентин Петрович приехал сюда, он даже жил в доме профессора. Его можно, я так полагаю, считать едва ли не членом этой семьи.

— Это уже существенно. Молодец, что установил подобное обстоятельство, — похвалил Арвида Жуков.

— И отзывы университетского начальства о нем, Валентине Петровиче, самые благожелательные… Коллеги тоже говорят о нем только хорошее.

— Ладно, ладно. Пока о нем хватит, — остановил сотрудника начальник управления. — Кого еще сумели установить из ближайшего окружения профессора?

— Это самые близкие люди, которые окружали профессора ежедневно. А вообще-то у него пропасть всяких знакомых…

— Да, Борис Янович — крупная фигура в научном мире, — сказал Конобеев. — И в городе его хорошо знали…

— То-то и оно, — проворчал Жуков.

Он поднялся и принялся расхаживать по кабинету.

— Спасибо старику, что оставил нам хоть какую-то зацепку… Этот апостол Петр… Почему Маркерт зажал в кулаке именно его фигурку?

Начальник управления резко остановился и протянул руку к Конобееву.

— Вот ты, Прохор Кузьмич, Евангелие читал?

— Давно, Александр Николаевич, еще в студенческие годы, когда изучал в университете курс научного атеизма.

— А что-нибудь помнишь?

— С пятого на десятое.

— Ну вот, ты хоть читал… А я и в руки Евангелие никогда не брал. До этого самого случая…

Он подошел к столу, выдвинул ящик, вынул из него книгу в зеленоватом переплете с черным крестом посредине.

— Два дня уже читаю. У помощника возьмите экземпляры для вас. Поизучайте жизнь Иисуса Христа и его учеников. Иначе нам будет не понять, что хотел сообщить перед смертью профессор Маркерт, указав на апостола Петра. А из отпуска тебя, как ты уже, конечно, понял, Прохор Кузьмич, отозвали с тем, чтоб возглавил группу по раскрытию сей евангелической тайны.

Жуков вздохнул и сдвинул бумаги на край стола.

— Одним словом, — сказал он, — ближайшая задача такова. Видимо, для расследования убийства профессора Маркерта помимо тех оперативных действий, которые мы уже наметили, нам необходимо также всесторонне изучить историю жизни Иисуса Христа и его учеников, которая дается в четырех версиях — от Матфея, Луки, Марка и Иоанна. И это не считая апокрифических списков… Будем надеяться, что покойный профессор имел в виду те Евангелия, которые официально приняты христианской церковью в качестве канонических вариантов.

— Если мне не изменяет память, — сказал Конобеев, число новозаветных апокрифов в списке, составленном французским католическим богословом Лакомбом, перевалило за сотню. Одних Евангелий что-то около пятидесяти вариантов.

— Ого! — воскликнул Арвид Казакис. — А что если и их придется исследовать? Может быть, мне тогда уж сразу в аспирантуру к Старцеву поступить? Примут меня туда с высшим юридическим, а, Прохор Кузьмич?

— Будет надо — пойдешь в аспиранты, — сказал Жуков. — В оперативных интересах…

— Нелегкая это задача — расследовать загадочную историю Христа, — задумчиво произнес Конобеев. — Этому делу уже без малого двадцать веков; но только оно до сих пор не может считаться закрытым.

— Ну, к истории Иисуса у нас интерес сугубо прикладной, — заметил Александр Николаевич. — Необходимо найти в Евангелии некие аналогии, которые помогут выйти на убийцу Маркерта. В этом деле меня смущает оружие, которым пользовался преступник, Арвид! Выдай информацию Прохору Кузьмичу…

Казакис выудил листок и, глядя в него, доложил:

— Профессор Маркерт был убит двумя пулями, выпущенными с расстояния двух-трех метров из американского кольта армейского образца тридцать восьмого калибра.

— Тридцать восьмой калибр? — спросил Конобеев. — Это серьезная машина. Калибр у американского оружия определяется сотыми долями дюйма. Тридцать восьмой калибр — это, сейчас прикину… Это девять и шестьдесят пять сотых, примерно, миллиметра.

— Точно, — заглянул в листок Арвид, — девять и шестьдесят пять. Внушительно. Только вот у кольта этого образца такой калибр соответствует ровно девяти миллиметрам. Так сказать, американское исключение из общего правила. Но дело не в этом… Эксперты говорят, что на таком расстоянии на жертве должны быть обнаружены порошинки. Но их нет. Значит, стреляли через некую защитную ткань, допустим, из кармана или через плащ, пальто, шляпу.

— Это уже что-то, — произнес Конобеев.

Зазвонил один из телефонов. Александр Николаевич снял трубку.

— Да, — сказал он, — да. Развернул группу… Ищем. Конечно, конечно… Уже назначен старшим Конобеев. Из отпуска мы его отозвали. Да-да! Разумеется, приложим все силы… Конечно, понимаем. Все будет сделано. Конечно, доложу. Есть. Хорошо. До свидания.

Начальник управления посмотрел на замолкнувшую трубку и медленно опустил на рычаг.

— Дела… — сказал он. — Из Москвы сообщают, что иностранные пресс-агентства распространяют информацию о трагической смерти профессора Маркерта. Высказываются самые фантастические предположения…

Глава вторая КОЛЕСО ВРЕМЕНИ

I

Неожиданно раздавшийся детский плач заставил Бориса Яновича вздрогнуть.

Он поднял глаза от рукописи, отложил перо, глянул на стоящий перед ним портрет Валентины, Магда аккуратно обвила его черной лентой, Маркерт посмотрел на портрет покойной жены и виновато улыбнулся ей.

«Продолжение твоего «я» бунтует, милая Валиня,[3] — мысленно сказал ей. — Магда готовится купать Танюшу. Только вот не любит воды наша девочка…»

Ему захотелось встать и выйти к Магде, помочь свояченице в таком непривычном для него, уже немолодого человека, деле. Но Маркерт вспомнил, как не любит Магда вмешательства в женские дела. Так уж она воспитана, эта суровая лютеранка. В доме ее отца Магде внушали, что женщина должна жить по принципу трех «К»: кирхе — церковь, кюхе — кухня и киндер — дети. Вот три кита, на которых должно удерживаться положение женщины в семье. Все остальное — для мужчин. Словом, каждому свое — и баста…

Плач малышки затих. Эта Магда умеет обращаться с детьми. Своих у нее, правда, не было, но зато она вынянчила кучу племянников за эти годы, какие пребывает Магда во вдовьем звании. Вот и к нему, Маркерту, пришла на помощь. Нет, не к нему… Кажется, Магда не одобряет, хотя и не показывает этого, его «безбожной деятельности». Магда сделала это в память о Валентине. Добрая душа… Необщительна, верно, сурова на вид, но золотое сердце.

Борис Янович вздохнул, вновь задержал взгляд на портрете жены и вернулся к рукописи. Он писал острую публицистическую статью для международного демократического журнала, статью о роли Ватикана в событиях второй мировой войны. Время весной сорок седьмого года было сложное. Едва отгремели залпы величайшего долголетнего сражения, как реакционные силы принялись сталкивать мир в пропасть новой войны. Уже прозвучала печально знаменитая речь Уинстона Черчилля в Фултоне… С легкой руки бывшего премьер-министра Великобритании пронеслись над странами и народами зловещие слова «холодная война».

В статье Борис Янович предостерегал сторонников мира, призывал их не доверять политике клерикальных партий, разоблачал двурушническую деятельность Ватикана во время минувшей войны. Написав несколько фраз, Маркерт достал карточку, на которой было записано: «Каждый американец-христианин должен сознательно возражать против возможности участия США в мировой войне в качестве союзника атеистической России. Можно сказать, что он обязан отказаться от военной службы, даже если ему угрожала бы казнь за то, что он поклоняется богу, а не кесарю».

Это была цитата из статьи «Америка», опубликованной в 1939 году в журнале американских иезуитов. В этом году Гитлер, подталкиваемый разными силами и обстоятельствами, развязал мировую войну…

Борис Янович располагал и материалами анкетирования, которое было проведено по вопросам внешней политики среди католического духовенства Соединенных Штатов. Свыше девяноста процентов опрошенных высказались против вступления Америки в войну с фашистами.

Спустя два месяца после национальной трагедии американского народа — разгрома Японией военно-морской базы Пирл-Харбор, после первых успехов японской армии в Юго-Восточной Азии, «Сошиэл Джастис», орган преподобного отца Кофлина, американского фашиста и любимца папы, писал:

«Наконец клонится к закату британское солнце, и над землей эксплуатируемых взошла заря свободы».

Маркерт сообщал в статье о том, как 27 августа 1940 года, уже через полтора месяца после падения Парижа, в небольшом городке Фульде состоялась конференция германских епископов-католиков. В торжественной обстановке кардинал Фульгабер зачитал текст присяги на верность Адольфу Гитлеру. Все присутствующие встали… Поднялся и папский нунций в Третьем рейхе, монсиньор Орсениго, он сидел на почетном месте. В общем порыве монсиньор Орсениго вытянулся по стойке «смирно» и простер руку для присяги.

А в следующем году марионеточный президент Словакии Тисо отдал молодчикам Гиммлера еврейское население страны на поголовное истребление. Когда об этом «благочестивом деянии» узнали обитатели Латерана[4], папский престол был в восторге, а преподобному Тисо была вручена кардинальная шапка и присвоено звание папского камергера.

В 1939 году Гитлер распял и залил кровью католическую Польшу. Свободолюбивые поляки уходили в леса, создавали партизанские отряды, организовывали сопротивление. Как же отнесся к страданиям сынов своих «непогрешимый и блаженнейший отец», Vicarius Christi, наместник Иисуса Христа на земле? В рождественскую ночь 1940 года он обратился по радио к обращенным нацистами в рабство, но вовсе не покоренным полякам:

«Враг народов — это ненависть. Ненависть приводит к тому, что нации готовы видеть вину там, где налицо только ошибки или болезнь, требующая лечения, а не кары… Следует ненавидеть не грешника, а грех… Любовь к врагу — высший героизм».

Едва миновала неделя после предательского нападения Германии на Советский Союз, как «его святейшество» папа Пий XII выступил с торжественной речью, в которой объявлял участие фашистской Италии в войне против России «божественной миссией».

Но неизбежная кара, ожидающая гитлеризм, приближалась. «Миролюбивые» увещевания папы римского не были приняты народами, не желавшими стать рабами, пресмыкаться перед оголтелыми «завоевателями», белокурыми бестиями, пришельцами, которых иные силы натравили на Россию, как делали это на протяжении веков.

После Сталинградского сражения, когда Красная Армия ценою большой крови решительно погнала фашистский вермахт и эсэсовскую гвардию на запад, встревоженный Vicarius Christi пытается спасти Третий рейх и его главарей.

В 1943 году в Ватикан прибывает кардинал Спеллман, которого папа срочно вызвал из Нью-Йорка. Он ежедневно совещается со «светлейшим», задерживаясь в Латеране едва ли не до полуночи, а затем спешит утром к испанскому и немецкому послам. После целого ряда таких челночных консультаций кардинала Смеллмана 3 марта принимает министр иностранных дел Германии Риббентроп. Он сообщает кардиналу, что Гитлер согласен на мир, но при одном условии: второй фронт не должен быть открыт союзниками.

Пий XII в восторге. Не возражает и Уинстон Черчилль, однако Франклин Делано Рузвельт, президент США, заявляет решительный протест. Президент понимает: скоротечный мир, сохраненные человеческие жизни невыгодны Америке, которая может и не урвать для себя достойный кусок.

И снова призывает папа римский страны-победительницы:

«Грядущий мир должен быть равно почетным для обеих сторон», утверждает, что условие безоговорочной капитуляции «скрывает в себе величайшую опасность», потеряв всякий стыд, цинично предлагает испытавшим на себе ярмо гитлеризма народам «во имя христианского милосердия простить неразумного разбойника» (!).

Маркерт заканчивал раздел, посвященный политике Ватикана в первые послевоенные месяцы, когда, осторожно постучав, вошла Магда и сказала, что девочка уснула, пора доктору идти ужинать. Потом, через двадцать лет, она станет довольно свободно объясняться на русском языке, но акцент сохранится навсегда. Магда знала, что Борис Янович говорит и на ее родном языке, но к Маркерту она всегда обращалась только по-русски.

— Сейчас приду, — сказал Маркерт. — Еще четверть часа, и я все закончу.

Он вспомнил, что упустил два важных факта, взял листок бумаги и сделал вставку к уже написанному.

«Много лет американский журналист Томас Морган проработал корреспондентом при Ватикане и относился к папе римскому с исключительной симпатией и уважением… Его трудно заподозрить в попытке скомпрометировать Пия XII ложными фактами. Так вот, этот самый Томас Морган утверждает, что папа римский уже 24 августа 1939 года был информирован о намерении Гитлера напасть на Польшу и начать тем самым вторую мировую войну — за восемь дней до ее начала! Точно так же за неделю до срока узнал папа римский о том, что гитлеровцы намерены вторгнуться в Италию в 1943 году. И ни в первом, ни во втором случае «непогрешимый отец человечества» не счел нужным предупредить будущих жертв «неразумного разбойника».

Маркерт пробежал глазами исписанные листки. Кажется, получилось… Здесь сами факты говорят за себя.

Борис Янович вновь взял в руки отложенное было перо и так закончил статью:

«О каком ангельском смирении, о какой защите интересов человечества, якобы изливающейся из Латерана, может идти речь, когда кардинал Леонтини, государственный секретарь Ватикана, представлявший папу на недавнем тайном совещании кардиналов, говоря в программном своем выступлении о необходимости развертывания борьбы против народных правительств в странах Восточной Европы, заявил: «Борьбу против антихристианских сил будем вести так же беспощадно, как против еретиков в средние века. Церковь не всегда будет в состоянии выбирать способы, к которым, возможно, волей или неволей придется прибегнуть, но конечная цель оправдывает средства».


Магда Брук и Маркерт молча ужинали вдвоем, когда в передней раздался звонок.

Едва он стих, часы в гостиной принялись бить и ударили десять раз. Магда и Борис Янович сидели и смотрели друг на друга. Так поздно в те времена никто не ходил друг к другу в гости… Наконец Магда кивнула и вышла из столовой.

Когда вернулась, сказала:

— Спрашивают вас. Мужчина… Голос незнакомый.

Дверь Магда не отперла, не такое было время, чтоб открыть дверь незнакомому человеку.

Борис Янович вышел в переднюю и спросил через дверь:

— Кто там?

Незнакомец закашлялся, затем произнес громким шепотом:

— Откройте, Маркерт… Это я… Тьфу, черт меня взял! Скоро… Подождите!

Человек говорил по-русски с сильным акцентом, совсем как Магда… Борис Янович голоса не узнал, но понял вдруг, откуда мог быть этот человек. У него закружилась голова. Маркерт пошатнулся и оперся рукой о косяк.

— Скоро, скоро… Как его… «И сказал господь Аврааму: пойди из земли твоей, от родства твоего и из дома отца твоего…»

Незнакомец смолк. Молчал и Маркерт: пароль был произнесен не полностью.

— Сейчас… тьфу! «Отца твоего, и иди в землю, которую я укажу тебе»[5]. Все! Открывать скоро, Маркерт!

Как предложил ему тогда в лесу Черный Юрис, Борис Янович должен был ответить «И братья его не веровали в него», пятым стихом главы седьмой из Евангелия от Иоанна, но к чему произносить отзыв, когда тот человек за дверью называет его по имени…

И Маркерт открыл замок, снял цепочку, отодвинул засов и распахнул дверь.

Перед ним стоял Малх.

Он быстро проскользнул в переднюю и, отстранив Бориса Яновича, запер дверь.

Малх был в ободранной, мокрой и грязной одежде, оброс недельной щетиной. Когда он сдернул с головы бесформенную шапку, Маркерт увидел на его лбу багровый вспухший рубец.

Пришелец молчал. Дышал он тяжело и хрипло, постепенно успокаиваясь. Наконец улыбнулся, показав крепкие белые зубы, и у Маркерта вяло шевельнулась праздная мысль о том, как же он, Малх, в условиях лесного бытия сохраняет белизну зубной эмали.

— Не ждали? — спросил Малх.

Борис Янович пожал плечами.

Малх заговорил на родном языке, и, хотя Маркерт понимал его, он молча смотрел на Малха, не произнося ни слова, и тогда пришелец перешел на русский.

— Мне нужно хорошо кушать, другой одежда, немного ждать, потом ваша помощь. Когда придет катер, ехать Швеция, я хорошо заплачу вам, доктор. Вы не будете жалеть. Пожалуйста, горячая вода мыться, потом говорить дело.

Маркерт, словно завороженный, смотрел на пришельца.

— Вы уснул? — негромко, но резко сказал Малх, и Борис Янович услыхал вдруг крики тех несчастных, которых пытали тогда в лесу.

— Да-да, — сказал Маркерт. — Мы все сделаем для вас… Магда! Идите сюда!

Она появилась тотчас, словно стояла за дверью.

— Этот человек — мой знакомый, — сказал Маркерт и скривился в вымученной улыбке. — Он будет жить пока у нас. Ему необходимо вымыться, сменить одежду. Нужна горячая вода… И подберите что-нибудь из моих вещей.

Когда Магда скрылась в ванной, чтоб растопить титан, Борис Янович спросил:

— Нуждаетесь в медицинской помощи?

Малх расхохотался.

— Нет, доктор. Я, как это говорить по-русски… Заговорный от пуль энкаведистов.

— Буду ждать вас в кабинете. Магда проводит.

Он видел, что Малх хотел сказать ему нечто, но Маркерт сделал вид, что не заметил этого, и быстрыми шагами прошел к себе.

Борис Янович стоял у окна.

Маркерт не зажигал света в кабинете и смотрел за окно, на майский белый сад, залитый светом луны, появившейся на месте туч, разогнанных поднявшимся к вечеру холодным ветром с Балтики.

…Протрещала очередь, выпущенная из автомата, и пули просвистели над головами Маркерта и Валентины. Борис Янович натянул поводья…


Били часы. Маркерт вернулся из воспоминаний.

«Вот и пришло время расплаты, — подумал он. — Знал ли я, что рано или поздно настанет этот час, когда обещал Черному Юрису выполнить его требования? Или надеялся на случай? На какой случай? На внутренние войска, которые перебьют банду верных братьев? Но вот он здесь, верный брат Малх, смывает грязь и копоть лесных бункеров в моей ванне. Сейчас он насытится моей пищей и начнет диктовать волю Черного Юриса. И я вынужден буду подчиниться. А если нет?

Тогда, в лесу, я спас жизнь Валентины. Спас на время. Но ее уже нет, Валентины. Лес Черного Юриса убил ее. Значит, моя жертва была напрасна? А Татьяна? Ведь тогда и она не появилась бы на свет… Не появилась бы… Но Татьяна родилась. Родилась, убив собственную мать. Из двух я спас только одну. А сейчас? Разве сейчас моя дочь не в опасности? Разве я не видел своими глазами, на что способен этот Малх, чудовище, которое не смог бы измыслить и создатель Апокалипсиса? Что же делать? Что делать мне? Какой Бог мне поможет сейчас?

— Мне известно, что вы есть умный человек, доктор Маркерт, — сказал Малх, — потому, думаю, не надо с вами играть туда и сюда. Не надо, как это говорится по-русски, заправлять арап. Буду сказать совсем прямо. Черный Юрис больше нет!

— Как нет?! — вскричал Маркерт.

— Капут, — сказал Малх. — Энкэведэ Черный Юрис сделал пиф-паф. Вот так!

Малх согнул указательный палец левой руки, он был левшой. Маркерт обратил на это внимание, когда по приказу Черного Юриса Малх показывал искусство заплечных дел мастера на тех захваченных братьями активистах… Малх согнул указательный палец и подергал им невидимый спусковой крючок.

— Черный Юрис — капут, — повторил Малх. — Теперь Черный Юрис, все верный братья стали один Малх!

И Борис Янович узнал, что отряд Черного Юриса, собиравшийся перебраться ближе к Луцису, чтоб небольшими партиями просачиваться в город для предстоящей переброски через Балтику, попал в засаду и был полностью уничтожен войсками НКВД и бойцами из истребительного батальона местной самообороны. Спасся один Малх. Вожак банды еще до перехода сообщил ему, где живет Маркерт, и передал пароль.

— Командир не хотел мне говорить главное дело, — усмехнулся Малх, — Черный Юрис думал — я слишком глупый… Малх умеет только мясной работа, развязывать язык активистам… О! Умный Черный Юрис ошибался!

Малх знал, что касса верных братьев, составленная из бесчисленных ценностей в виде золота, ювелирных изделий и старинной церковной утвари, награбленных за годы фашистской оккупации Прибалтики, была захоронена в окрестностях Луциса. Когда Черный Юрис был убит, Малх обыскал труп и нашел план захоронения.

— Этот план вам надо смотреть, доктор Маркерт, — сказал Малх. — Вы мне будете помочь, я вас не буду обижать. Вы возьмете свой доля.

— Значит, погибли все брать я, — задумчиво проговорил Маркерт.

Внутренне он ликовал. «Черный Юрис — капут! Черный Юрис — капут! — повторял мысленно Борис Янович слова Малха. — Грош цена теперь тем обязательствам, которые я дал ему в бункере!»

Малх махнул.

— Никого нет. Конечно. Какие-то трусы хотели поднимать руки… Они хотеть идти плен. Но русский Сибир хуже смерть. Теперь только Малх на свобода. Малх один стоит всех братьев!

Он расхохотался.

— Почему не хотите пить, доктор? — спросил он и приподнял бутылку. — Хороший самогон!

— Я не пью, — сказал Маркерт.

— Тогда буду пить я. Прозит!

Бориса Яновича пронзила вдруг ужасная мысль.

«Почему он так откровенен со мной? Касса этих бандитов, ценности, моя доля… Как же! Ведь Малх убежден, что я никогда больше не заговорю, не заговорю после того, как помогу ему, перестану быть для него полезным! Вот он и говорит со мной, как на исповеди…»

Малх выпил, крякнул и, отправив в рот большой кусок сала, стал заедать его хлебом.

— И еще там стекляшки, — проговорил он с набитым ртом, — цветной стекло. Там есть, в нашей кассе. В лесу недавно был чужой человек. Он ушел за день до нашего выхода сюда. Черный Юрис говорил ему про стекляшки. Они лучше золота. Я слышал это.

— Какие стекляшки? — спросил Борис Янович.

— Не знаю, — ответил Малх. — Мы будем смотреть их вместе.

— Какой человек был в лесу?

— Чужой человек, — сказал Малх. — Молодой. Не наш. Наверно, оттуда… Пришел с моря. Человек с Запада.

Язык у Малха заплетался.

— Мне можно спать, — проговорил он. — Долго спать, доктор. Завтра идем разведка.

Борис Янович проводил его в боковую комнату, где Магда постелила пришельцу. Малх осмотрел дверь и довольно хмыкнул, увидев, что она запирается изнутри. Затем на глазах Маркерта достал из кармана пиджака, пиджак с плеч Бориса Яновича был явно ему тесен, достал из кармана парабеллум и, глядя хозяину в глаза, скаля белые зубы, передернул затвор, достав патрон в патронник.

— Этот пиф-паф лежать под моей голова, — сказал он. — Спокойной ночь, доктор.

Маркерт кивнул и вышел из комнаты. Он вернулся в кабинет. Раскрыл окно, чтоб выпустить дым махорочных самокруток Малха, устало опустился в кресло, остался с невеселыми мыслями наедине.

II

Матросы-швартовщики сбросили с чугунного кнехта петлю тяжелого троса, и петля с плеском упала в воду. На баке засуетились, выбирая швартов на палубу. Тут отдали кормовые тросы, и теплоход, увлекаемый буксирами, стал медленно отходить от причала.

Он вздохнул, отвернулся и пошел прочь из порта.

Море и корабли всегда волновали Арвида Казакиса. Приехав в незнакомый портовый город, Арвид непременно находил свободное время, чтобы осмотреть те достопримечательности, какие связаны были с морской сущностью этого людского поселения. Родную Прибалтику Арвид знал, пожалуй, не хуже профессионального моряка, тем более, он обладал дипломом яхтенного рулевого. В каждый отпуск Казакис уезжал к неизвестному для него побережью, и неоткрытыми в стране были для него только моря Ледовитого океана.

С детства мечтал Казакис о капитанском мостике, и документы в Высшее мореходное училище были заготовлены загодя. Оставалось присовокупить к ним аттестат зрелости, а уж к приемным экзаменам Арвид начал готовиться еще в восьмом классе. Он все на английский, международный язык моряков, нажимал, да и точные науки не являлись для него серьезным препятствием.

Но в канун выпускного бала вызвали Арвида, комсорга школы, в городской комитет комсомола. Понятное дело, интересуются, видно, как у них подготовлено необходимое к вечеру. Но интересовались только им, Арвидом Казакисом.

Секретарь горкома представил его улыбающемуся товарищу средних лет, одетому в обычный летний наряд без особых затей и претензий: сандалии, светлые брюки, рубашка, именуемая в обиходе распашонкой.

Предупредив Арвида, что горком надеется на него, оказывает Казакису особое доверие, «и вообще», секретарь оставил их вдвоем.

Улыбающийся мужчина — улыбка, между прочим, весьма ему подходила — начал разговор без обиняков. Не пытался он убедить, что дело, предлагаемое Арвиду, дело, которое станет частью его самого, интереснее судовождения, нет, этого Казакису не говорили. Вопрос ставился иначе. Да, он, Арвид Казакис, настоящий парень, один из лучших, и капитан из него может получиться замечательный. Но кто будет работать на той трудной стезе, к которой зовут сейчас Арвида? Худшие? Середнячки? Невозможно позволить такое и потому обращаются к нему, Арвиду Казакису, с обычным словом: «Надо!» И им лучше знать, готов или не готов комсомолец Казакис к такой службе, он не в лесу жил, на виду у людей, а люди считают этого парня достойным…

Разумеется, не так сразу расстался Арвид Казакис с мечтой о море и согласился пойти учиться в специальную школу милиции. Их разговор продолжался больше двух часов, и улыбающийся мужчина мягко и в то же время настойчиво склонял Арвида на собственную сторону. Он убедил парня, заставил поверить и в то, что свет сошелся клином именно на нем, Казакисе, и что ему необходимо подчиниться сейчас суровому, железному слову: «Надо!..»


Когда Прохор Кузьмич официально принял руководство группой работников уголовного розыска по расследованию дела об убийстве профессора Маркерта, он предложил Арвиду съездить в Луцис.

— Маркерт жил там в самое трудное время, — сказал Конобеев. — Только что ушли немцы, разруха, в лесах полно бандитов всех мастей, они совершали террористические акты. Опять же эта странная история о том, как он чудом ушел от верных братьев Черного Юриса. Меня в Прибалтике в то время не было, среднюю школу заканчивал в Рязани, но старые работники говорили, что от Черного Юриса никто не уходил. Кстати, именно Александр Николаевич руководил последней операцией по уничтожению этой банды.

— Я знаю, — заметил Арвид.

— Тем лучше… С особым, значит, рвением займешься этим периодом в жизни Маркерта.

— У вас есть по Луцису особая версия?

— Понимаешь, надо порыться в старых делах. Кое-что может выплыть, если обнаружится связь между профессором и тем лесным временем. Может быть, косвенная связь. Ведь ежели мы предполагаем месть, то рука убийцы могла протянуться от неких событий многолетней давности. Необходимо поднять архивный материал. Словом, отправляем тебя в широкий и вольный поиск. Смотри внимательно сам. Главное — больше фактов, разных и много. А вообще попробуй прояснить: кто мог из того трудного времени мстить профессору. И за что мстить. Словом, поезжай.

И Арвид поехал в Луцис.

По приезде он связался с коллегами из республиканского Министерства внутренних дел и два дня сидел над старыми делами о деятельности лесных бандитов в 1945–1947 годах в этом районе. Особо интересовался Арвид верными братьями и Черным Юрисом.

Сами по себе эти папки с документами были занимательны, если допустимо употребление этого слова применительно к жутким и кровавым историям, от которых волосы вставали дыбом. Но какой-нибудь связи между событиями, запечатленными в этих делах, и личностью Бориса Яновича Казакис не обнаружил.

«Нет, — решил Арвид, — здесь ничем стоящим не светит. Зацепись Маркерт каким-то боком за эти бумажки, крючок этот гулял бы с ним вместе до самой смерти. Не там ищем, не там… Случай этот необыкновенный, значит, и противопоставить ему необходимо нечто из ряда вон выходящее. Но что?»

На этот вопрос не было у Казакиса и видимости ответа. Он повздыхал-повздыхал, сложил в сторону архивные дела. Рабочий день близился к концу… Арвид сдал материалы, поблагодарил сотрудника архива, помогавшего ему, и отправился на улицу, где много лет назад проживал профессор Маркерт. Адресом Казакис запасся заранее.

— Даже и сейчас, когда прошло столько лет, не могу со всей уверенностью утверждать, что это был именно он… Может быть, я и ошибся тогда, как знать. Скорее всего, ошибся. Не такой был человек доктор Маркерт, чтоб якшаться с недобитым отребьем. Я ведь воевал вместе с ним в Испании. И потом, ни разу больше не встретил я этого Ауриня, нигде он себя не обнаружил. Пытался навести справки. Все сводится к тому, что оберштурмфюрер Малх Ауринь был убит во время ликвидации курляндской группировки гитлеровцев, в сорок пятом году.

— Вы знали его еще до войны? — спросил Казакис.

— Да, — ответил Андерсон, — я знал Малха еще мальчишкой. Мой отец батрачил у старого Ауриня и всю жизнь мечтал, что выучит меня на учителя, что хоть я, один из четырех его сыновей, не буду батраком. Что ж, это ему почти удалось.

— Почему «почти», Рудольф Оттович?

— Образование свое я завершил уже при Советской власти, после войны, отца тогда не было в живых. А из Луцисского университета меня выставили за «красную пропаганду». Уже потом узнал, что дело на меня завели по доносу отца Малха. На каникулах я вел опасные разговоры с его рабочими. Вот я и вылетел из своей alma mater. А тут случились события в Испании. Мадрид, Теруэль, французские лагеря для интернированных республиканцев и бойцов интернациональных бригад. Когда перед восстановлением в Прибалтике Советской власти приехал домой, молодой Малх Ауринь щеголял в мундире айзсарга[6]. Летом сорокового года он исчез. Увидел я Малха снова лишь в сорок третьем, в Саласпилсе.

— Вы были в этом концлагере?

— Да. Меня оставили для подпольной работы, в конце сорок третьего я попал в облаву. Провокатор сообщил в гестапо о моем участии в испанской войне. Большего известно не было, но и этот факт оказался достаточно веским, чтоб отправить меня в лагерь смерти.

— При каких обстоятельствах видели вы там Малха Ауриня?

— Он прибыл за партией заключенных. Отбирали самых здоровых. Видимо, для производства неких особых работ. Ни об одном из отобранных мы больше ничего не слыхали.

— Вы уверены, что это был он?

— Конечно! Я видел его совсем близко и слышал голос. Теперь хозяйский сынок был облачен в мундир штурм-фюрера, это ему потом дали «обера», видимо, неплохо служил Гитлеру молодой Ауринь. И самое главное: лагерные немцы называли его по имени, как старого доброго приятеля.

— Хорошо, — сказал Арвид, — с этим более или менее ясно, Рудольф Оттович. Теперь расскажите, пожалуйста, еще раз, только со всеми подробностями, о той вашей встрече с профессором и подозрительным человеком.

— Не знаю… Это он мне показался подозрительным… Но я расскажу обо всем по порядку. Дело обстояло так. Доктор Маркерт тогда жил напротив меня. Вот этот дом он занимал. Дом, как видите, большой, сейчас в нем детский сад. Но тогда, в сорок седьмом году, пригодна для жилья была только треть. Вот в этой трети и обитал Борис Маркерт со свояченицей и новорожденной дочерью. Во дворе стоял флигель, сейчас его нет, снесли, там разместили детскую площадку. Во флигеле жила одинокая женщина, она была портнихой.

— Вы не помните, как ее звали?

— Как не помню? Ее звали Мария Ефимовна Синицкая.

— Синицкая?

— Совершенно верно.

— Хорошо. Продолжайте, Рудольф Оттович.

— Тогда я шел из хлебного магазина, где получил по карточкам хлебный паек. Шел по той стороне, где жил Маркерт. Вон там, немного не дойдя до его дома, я стал наискосок пересекать улицу, чтоб выйти напрямую к своей калитке. Я был уже на середине мостовой, когда в калитке дома доктора показались двое: сам хозяин и тот человек. Повернувшись, чтобы кивнуть соседу, я вздрогнул: мне показалось, что рядом с Маркертом идет Малх Ауринь.

— Показалось, или вы были уверены, что это именно он? — спросил Казакис.

— Теперь уж и боюсь говорить определеннее. Доктор Маркерт уверил меня, что это был его двоюродный брат из Каунаса. Я, конечно, поверил ему, мало ли похожих людей. Но в то первое мгновение меня точно током пронзило. Я остановился, будто остолбенел, и не мог двинуться с места, пока эти двое не дошли до угла и не скрылись за поворотом.

— Скажите, профессор ответил тогда на ваше приветствие, Рудольф Оттович?

— Да, ответил. Он молча наклонил голову. Обыкновенно Маркерт бывал более сердечен и приветлив при встречах со мной.

— А как реагировал на встречу с вами тот человек, в котором вы предположили бывшего айзсарга и оберштурмфюрера?

— Если это был Малх Ауринь, то вряд ли он узнал меня. Ведь последний раз мы виделись близко в тридцать пятом году, когда я был на каникулах у отца в деревне. Но Малх в то время был еще мальчишкой. В Саласпилсе же он попросту не узнал меня, да и я, конечно, не старался попасть ему на глаза, иначе б не смог сейчас разговаривать с вами.

— Понятно, — сказал Арвид, — Как был одет тот человек?

— Обыкновенно. Пиджак и брюки, заправленные в сапоги, на голове, кажется, шапка, а может быть, шляпа… Нет, скорее всего шапка. Рюкзак за плечами.

— Рюкзак?

— Да, рюкзак. В те времена многие носили собственные вещи подобным образом… Чемоданы в войну почти вышли из моды.

— Значит, судя по всему, профессор Маркерт провожал куда-то своего брата?

— Он так и сказал мне, когда вечером я, не утерпев, навестил его и попытался расспросить о том человеке. Впрочем, расспрашивать мне особенно и не пришлось. Мой сосед к слову объяснил мне, что у него гостил проездом двоюродный брат из Каунаса, который собрался ехать в Эстонию, к новому месту работы. Маркерт проводил его на поезд, едва сумел посадить. Тогда очень много было пассажиров, с трудом достали билеты. Вот, пожалуй, и все, что я тогда узнал.

— Вы ничего не сказали профессору о своих подозрениях?

— Как можно! Ведь тогда подверг бы сомнению его слова о брате! А мне доктор известен как честный человек. Ведь мы с ним были вместе в Испании… Нет, я попросту решил, что обознался. Мало ли бывает людей, похожих друг на друга, — повторил Андерсон.

— Больше вы не встречали того человека?

— Нет, не встречал.

— И доктор Маркерт ни разу не упомянул о нем?

— Ни разу. Впрочем, вскоре он уехал в Западноморск, и мы больше не виделись с доктором Маркертом. Это если не считать встречи в прошлом году, когда моя внучка поступала в университет, где он давно уже является профессором. Маркерт встретил меня радушно. Нет, он отличный товарищ! Большой, известный человек, а ведет себя просто, будто мы снова в окопах на окраине Мадрида.

— Вы ничего больше не можете добавить к сказанному?

— Пожалуй, ничего…

III

Тогда они вышли на улицу вдвоем. Малх пропустил Маркерта вперед, а сам пошел следом за хозяином, осторожно оглядываясь по сторонам.

И тут Борис Янович увидел Андерсона. Рудольф стоял с кошелкой в руках на середине мостовой и таращил на них голубые глаза.

«Вот некстати, — подумал Маркерт и сухо кивнул Андерсону в ответ на его деревянный, судорожный поклон. — Надо же было ему выйти навстречу именно в это время…»

Они прошли мимо явно растерявшегося Андерсона, и до самого поворота Маркерт чувствовал, как Рудольф смотрел им в спины.

«Что же делать? — лихорадочно думал Борис Янович, идя рядом с подобравшимся, настороженным Малхом. — Надо придумать… Надо что-нибудь придумать!»

Усилием воли он заставил себя успокоиться, попытаться прикинуть собственные возможности. «Только не надо торопиться, — сказал себе Маркерт. — Пока я ему нужен… Нужен, чтобы помочь проникнуть в тайник, нужен, чтобы помочь укрыться… Потом Малх, конечно, расправится со мной. А сейчас? И сейчас необходимо держать ухо востро, надо быть настороже, быть готовым ко всему».

«А ты готов ко всему? — спросил себя Борис Янович и тотчас же ответил: — Готов».

Ему вспомнилось, как ухмылялся тогда, в лесу, Черный Юрис, разыгрывая едва ли не в лицах известный библейский диалог между Богом и Авраамом…

— Ты помнишь, Маркерт, какой любовью Бога пользовался твой далекий предок Авраам?

— К чему ты задал этот вопрос, Юрис?

— Ты должен помнить, ты, который всегда был удачлив, как Авраам. Но бывает так, что удача отворачивается от человека… Бог порою шутит, и шутки эти у него мрачные. Я тебе напомню, как пошутил Бог с Авраамом.

Черный Юрис потянулся к полке, снял с нее Библию, почти сразу раскрыл на нужном месте.

«И было, после сих происшествий», то есть после благополучных полос в жизни Авраама, — сказал Черный Юрис. — Впрочем, кому я это объясняю! Ты ведь трижды изучал Библию, находясь в лоне трех различных церквей, а сейчас уже комментируешь ее в четвертом варианте как безбожник… Ну, не буду отвлекаться, слушай: «…Бог искушал Авраама и сказал ему: Авраам! Он сказал: вот я. Бог сказал: возьми сына твоего, единственного твоего, которого ты любишь, Исаака; и пойди в землю Мориа, и там принеси его во всесожжение на одной из гор, о которой я тебе скажу. Авраам встал рано утром, оседлал осла своего; наколол дров для всесожжения, и встав пошел на место, о котором сказал ему бог»… Ну, детали опустим, вот главное: «И пришли на место, о котором сказал Бог; и устроил там-Авраам жертвенник, разложил дрова, и, связав сына своего Исаака, положил его на жертвенник поверх дров. И простер Авраам руку свою, и взял нож, чтоб заколоть сына своего! Но ангел господень… Ангел сказал: не поднимай руки своей на отрока и не делай над ним ничего; ибо теперь я знаю, что боишься ты Бога и не пожалел сына твоего, единственного твоего, для меня».

Черный Юрис захлопнул Библию.

— Вот как стоит вопрос, Маркерт. Ведь ты готовишься стать отцом… Поздновато, конечно, но лучше поздно, чем никогда. Готов ли ты к жертве Авраамовой?

— Ты не Бог, Юрис, — сказал Маркерт. — И зачем тебе нужна смерть неродившегося младенца?

— Ты прав, Маркерт, я не Бог, а только ангел, который хочет остановить руку твою с ножом. Я не хочу, чтоб ты стал детоубийцей. Ведь если ты не пойдешь мне навстречу… Знаешь, какой фокус придумал Малх?

Он поднялся из-за стола.

— Эй, кто-нибудь! Пусть придет сюда Малх!


«Малх! — подумал Маркерт. Они обогнули стороной центральную часть города и приближались к развалинам одного из фортов, зловещее ожерелье этих былых укреплений окружало город. — Малх! В нем клубок нитей, которыми опутал меня проклятый иезуит. Черного Юриса больше нет! Остался один только Малх, он все еще существует на белом свете, один Малх…»

— Мы должны идти этот форт, — прервал размышления Бориса Яновича его спутник.

— Мне говорили, что там остались мины, — спокойно заметил Маркерт.

Ему не было страшно. Мины — так мины. Может быть, так оно и лучше. Мгновение — и все кончилось. Про мины он сказал машинально, на душе у Маркерта было пусто.

— Знаю, — ответил Малх. — Мины — для дураков. Мы будем проходить, как умные люди. Мне известен проход здесь.

За три мирных лета развалины форта успели зарасти травой и бурьяном. Без особых происшествий Маркерт и Ауринь добрались до центральной части крепости. Чудом уцелевшая винтовая лестница вела в нижние этажи. На стенах проступали многочисленные надписи. Чаще других лозунгов встречалось категорическое: Wir capitulirien nicht! — Мы не капитулируем!

На нижней площадке Малх сделал знак Борису Яновичу остановиться, а сам принялся осматриваться, медленно и постепенно двигаясь вокруг, обходя обломки полурухнувшего перекрытия, осторожно ступая в красновато-серую пыль, она покрывала здесь все.

Время от времени Малх вынимал из нагрудного кармана бумажный листок и внимательно разглядывал его.

Наконец он подозвал Маркерта.

— Это здесь, доктор, — сказал Малх. — Другой ход, малый ход… Главный имеет место быть со сторон внутренний двор. Там входит целый автомобиль. Но главный ход завален от взрыва бомбы. Мы будем смотреть отсюда.

— Откуда? — спросил, озираясь, Борис Янович.

Маркерт не видел ничего похожего на какой-либо вход. Малх рассмеялся. Смеялся он добродушно и беззаботно, ничем не напоминая Маркерту того, лесного, Малха.

— Тут имеется маленький секрет, — сказал Ауринь. — Сейчас мы открываем дверь.

С этими словами Малх направился в угол, к которому примыкал последний поворот винтовой лестницы. Он отбросил оттуда несколько кирпичей, затем подозвал Бориса Яновича, и вдвоем они сдвинули в сторону кусок бетонной стены с торчащими из него прутьями арматуры. Малх подтащил рюкзак поближе, раскрыл и достал из него складную саперную лопатку и короткий ломик. Лопаткой он расчистил поверхность от мусора, обнаружив плиты пола. Затем долго осматривал стену. Здесь было мало света, и Малх зажег электрический фонарик. Вот он довольно хмыкнул, передал фонарик Маркерту, взял в руки ломик и сунул его в незаметное круглое отверстие между камнями, из которых была сложена стена.

Под ногами Бориса Яновича зашуршало. Он отступил назад и увидел, как одна из плит пола вдруг поползла к стене, обнаруживая расширявшееся отверстие.

Плита ушла в стену. Перед ними был люк в метр длиной и полметра шириной. Малх направил свет фонаря в отверстие, и там они увидели скоб-трап, начинавшийся от самого края люка.

— Вы доставать второй фонарь, — сказал Малх. — Идти первым надо вам. Я должен закрывать эту дверь. Спускайтесь, доктор Маркерт!

Они были в сводчатом зале, посредине которого стоял грузовик, крытый брезентом. Малх забрался в кабину, повозился немного, и фары автомобиля вдруг брызнули светом.

«Аккумуляторы в исправности, — вяло подумал Маркерт, им неожиданно овладело некое равнодушие к происходящему, сильное нервное перенапряжение вызвало ослабление воли, душевную депрессию. — Если в баке есть бензин — садись и поезжай».

Тут он вспомнил слова Малха о том, что главный ход завален… Причудливая цепочка представлений извлекла из подсознания осмысление теперешнего положения. Маркерт осознал себя человеком, оказавшимся в ловушке. Сделав над собой усилие, Борис Янович попытался напрячь волю, собраться. «Необходимо придумать… Придумать нечто!» — лихорадочно соображал он.

В это время Малх выбрался из кабины. Лучи фар продолжали упираться в стену подземелья, более или менее сносно освещая помещение.

— У нас есть добрый свет, — сказал Малх. — Касса верных братьев должна лежать в нише, правая сторона автомобиля.

Он шагнул к стене и осветил пространство в полтора метра высотой, кирпичная кладка здесь явно отличалась от добротной, старинного образца, кладки основных стен.

— Это должно быть здесь, — проговорил Малх. — Будем пробовать разобрать кирпич.

С этими словами он развязал рюкзак, с которым опустился в подземелье, и снова достал из него ломик.

Малх ударил ломиком между кирпичами. Потом еще и еще.

— Нет, — сказал он. — Это успевать сделать потом. Надо смотреть стекляшки. Светите мне, доктор, они в машине.

Малх откинул брезент, прикрывавший задний борт грузовика, и забрался в машину.

— Полезайте сюда.

Борис Янович светил фонариком, а Малх тем временем отдирал доски от ящиков, заполнявших кузов.

Наконец он вынул оттуда нечто, аккуратно обвязанное ветошью, и принялся разрезать ножом веревки.

Под лучом фонарика сверкнуло цветное стекло.

Малх осторожно приподнял его так, чтоб свет пронизал рисунок.

— Вот, — сказал он. — Эти стекляшки, доктор. Покойный Юрис говорил: у них нет цены…

«Боже мой! — мысленно воскликнул Маркерт. — Ведь эти витражи из кафедрального собора! Их ищут с сорок пятого года, а витражи спрятаны в подземелье. Они действительно бесценны, эти стекляшки…»

В это время Малх, не выпуская цветного стекла, повернулся к Маркерту спиной. Он подвинулся, насколько позволяло свободное пространство, в сторону и нагнулся, чтоб осторожно поставить драгоценный кусочек уникальных витражей.

Ломик он оставил прислоненным к полураскрытому ящику.

Малху было неудобно в тесноте кузова, и бандит медленно опускался, боясь разбить стекло, на корточки.

Малх поставил стекло и, приподнимаясь, поворачивался к Маркерту лицом.

В руках у него был невесть как очутившийся немецкий автомат шмайссер.

Борис Янович отпрянул от Малха, едва не упав в кузове грузовика.

— Вы рано бояться, доктор, — засмеялся Малх. — Эти стекляшки имеют огромный цена, но мне не взять их с собою за море. А вот Советы могут их находить. Они найдут здесь только это!

Малх отвернулся от Бориса Яновича и в упор выпустил очередь из автомата по бесценным витражам кафедрального собора. Малх стрелял до тех пор, пока не кончились патроны в рожке, верный брат равномерно водил стволом по сторонам с тем, чтобы пули уничтожили как можно большую поверхность.

Витражи погибли.

Сначала Маркерт, оцепенев, смотрел на творимое Малхом кощунство, потом подался в сторону и схватил отставленный Ауринем к борту грузовика ломик.

Борис Янович стиснул ломик в руке, судорожно всхлипнул и изо всех сил ударил переставшего стрелять Малха в затылок.

IV

Прошло полгода после зловещего визита верного брата Малха в луцисский дом Бориса Яновича.

Полгода — это много и мало. Много для маленькой Танечки, которая научилась выговаривать первые звуки… В них Магде и отцу слышались и «папа», и «тетя». Девочка стояла уже в кроватке, держась ручонками за деревянную оградку. Но этого же времени мало для памяти Маркерта, в которой не тускнели ни поход с Малхом к тайнику, где хранилась касса верных братьев, ни то, что случилось незадолго до этого в лесу, в логове Черного Юриса.

Шел к концу тысяча девятьсот сорок седьмой год. За две недели до новогодних каникул в стране провели денежную реформу, отменили продовольственные карточки. Впервые за долгие годы лишений люди могли свободно купить хлеб в магазинах. Свободно купить хлеб… Одна мысль об этом приводила советских людей в восторг, и приближающийся праздник Нового года обещал быть наполненным особой радостью, люди готовились к нему, находясь в небывало повышенном настроении.

Маркерт с дочерью и свояченицей жили теперь уже в Западноморске. Борису Яновичу предложили заведование кафедрой в местном университете. Правда, ни кафедры, ни самого университета еще не существовало. Только развалины да горстка энтузиастов. Они, и Маркерт в их числе, занимались делом, не имеющим ничего общего с научной работой. Выбивали средства на восстановление главного корпуса и строительство бараков, в которых временно должен был разместиться университет, его факультеты и кафедры. Составляли сметы и нанимали строительных рабочих, которых не хватало всюду во встающей из руин стране. Яростно спорили с подрядчиками, искали кирпич, лес, цемент, собирали книги разоренной библиотеки…

Маркерт с утра до поздней ночи уходил из дома, и заполненный до предела день помогал ему укрыться от свежих еще воспоминаний про те недавние испытания, которые выпали на его долю.

Но двадцать пятого декабря, повинуясь настойчивой просьбе Магды, Борис Янович вернулся домой рано. Исповедовавшая лютеранство, свояченица хотела отметить Рождество Христово так, как подобает добрым христианам, и приготовила праздничный ужин. Магда украсила небольшую елку игрушками, чудом сохранившимися с довоенного времени, припасла она и цветные свечи, которые намеревалась зажечь к двенадцати часам ночи.

Праздничный рождественский ужин намечалось хозяйкой подать уже к полуночи, но пока суть да дело ее доктор успел бы дважды проголодаться, и Магда решила предварительно покормить Бориса Яновича.

Они сидели вдвоем на кухне. Борис Янович неторопливо е» картошку, жаренную с салом, Магда пила чай. Малышку Танечку она прикатила в коляске, чтоб та была под присмотром, и девочка тихо играла, изредка лепеча неразборчивое и поднимая голубые глазенки на отца, который улыбался ей и кивал, умиляясь.

Сочельник начинался в идиллической обстановке спокойного, семейного уюта, и Борис Янович чувствовал себя счастливым. Он сумел уйти от воспоминаний и жил сейчас исключительно настоящим.

— Вы знаете, доктор, — сказала Магда, наливая чай Борису Яновичу, — сегодня я имела встретить нашу соседку.

— Какую соседку? — спросил Маркерт.

— Которая жила в наш двор в Луцисе.

Маркерт недоуменно смотрел на свояченицу, его мысли были не здесь, никак не мог он взять в толк, о чем говорит Магда.

— Синицкая Мария, — сказала свояченица.

— Да-да, — проговорил Борис Янович, — я ее помню. Она шьет одежду.

— Таня скоро захочет носить красивые платья, доктор. Ваша дочь — маленькая женщина. Я буду просить Марию заходить в наш дом что-нибудь шить.

Маркерт пожал плечами и ничего не ответил.

Он принялся за второй стакан чая, его Магда готовила отменно вкусным, когда в наружную дверь постучали. Борис Янович поставил стакан и взглядом остановил собравшуюся подняться свояченицу.

— Сам открою, — сказал он и вышел в переднюю.

Дверь открыл, не спрашивая, кто за: нею стоит. А стоял за дверью молодой человек в меховой шапке странного покроя и с козырьком, в брезентовой куртке с капюшоном. В руках неведомый гость держал объемистый саквояж из плотной материи в крупную клетку.

— Добрый вечер, — сказал пришелец. — С Рождеством вас Христовым!

По-русски говорил он чисто, и Борис Янович удивился поздравлению, ибо знал, что русские люди такого возраста в этой стране никогда не поздравляли друг друга с Рождеством…

— Здравствуйте, — ответил он. — Спасибо. Проходите.

Маркерт пропустил гостя в переднюю.

— С кем имею честь? — спросил он.

— Наверное, вы и есть Борис Янович Маркерт?

— Вы угадали, молодой человек. Я — Маркерт.

— Извините меня за позднее вторжение, но в сегодняшний вечер, говорят, каждому гостю рады… Уж очень не терпелось мне убедиться в том, что доктор Маркерт и есть компаньеро Хуан, о котором мне рассказывал отец…

— Ваш отец? — растерялся Борис Янович. — Да вы входите! Что же это мы стоим на пороге. Входите!

Он запер за гостем дверь и повернулся к нему, внимательно рассматривая лицо.

— Ищите сходство с каким-либо из ваших товарищей по Испании? — улыбнулся гость. — Напрасно, доктор. Я приемный сын Андрея Ивановича Попова. Не помните? В Испании его звали «сеньор Анатоль», советник Анатоль.

— Анатоль, — будто эхо повторил Маркерт. — Анатоль…

— А меня зовут Валентином, фамилия — Старцев. Год назад демобилизовался, работал в Рижском порту. Уволился и приехал к вам. Хочу учиться… Был в Луцисе, случайно узнал, что вы здесь. Вспомнил рассказы отца… Вы уж извините меня.

— Молодой человек прибыл с дороги, — строго проговорила, появляясь в дверях, Магда, — а вы его удержали в коридоре, доктор. Надо кормить, потом разговаривать.

— Так все неожиданно, — пробормотал Маркерт, потом, оживляясь, воскликнул: — И верно ведь! Магда права… Конечно же, я знаю Анатоля! Ах, какие это были времена… Пойдемте, пойдемте, дорогой друг! Как вы сказали ваше имя?

— Валентин Старцев, доктор.

— А мой друг Анатоль? Где он? Так бы хотелось повидаться, вспомнить нашу первую встречу под Теруэлем и потом, в Мадриде… Вы знаете, я занимался пропагандой в войсках мятежников, на переднем крае, а мой друг Анатоль со своими людьми прикрывал нашу группу. Почему вы не приехали вместе? Где он сейчас живет?

Они стояли уже в комнате, подле празднично убранного стола. Валентин Старцев наклонил голову.

— Мой дед-священник ответил бы: на том свете… А я безбожник. Нет больше отца. Его повесили немцы.

Глава третья ЧЕРНЫЙ ЮРИС

— Ты прав, Маркерт, я не Бог, — сказал Черный Юрис, отодвигая Библию на край стола. — Я только ангел, который призван остановить твою руку с ножом. Я не хочу, чтобы ты стал детоубийцей. Ведь если ты не пойдешь мне навстречу… Знаешь, какой фокус придумал Малх?

Черный Юрис поднялся из-за стола.

— Эй, кто-нибудь! — крикнул он. — Пусть придет сюда Малх!

Маркерт сидел молча. Он опустил голову, ни единой мысли не было в голове. Маркерт будто оцепенел. Непонятное равнодушие овладело им. Собственная судьба Маркерта почти не волновала… И вот сейчас, когда он услышал шаги за дверью подземного бункера, куда привели его для разговора с Черным Юрисом, эти шаги потянули из его подсознания мысль о других судьбах, судьбах тех, за кого он в ответе.

Борис Янович поднял голову и увидел рослого, стройного молодого человека, с улыбкой глядящего на Маркерта.

— Это есть главный советский безбожник? — с сильным акцентом заговорил вошедший. — Доктор Маркерт?

— Да, это он, Малх, — сказал Черный Юрис. — Видимо, ты собираешься вступить с ним в религиозный диспут… Придется отложить до другого раза. Расскажи ученому доктору о придуманном тобой фокусе.

— О, — воскликнул Малх, — я буду показывать это с удовольствием! Фокус называется «Смерть без рождения». Делается он так.

Малх выхватил из ножен на поясе длинную финку и помахал ею перед лицом Маркерта.

— Очень острый, — сказал он. — Бритва. Этот нож я аккуратно разрезаю живот мадам Маркерт, оттуда брать младенца и вешать на шнурок. Еще не родился — а уже умер. Фокус!

Все поплыло перед глазами Маркерта. Он медленно привстал, боясь, что потеряет сознание и упадет с табурета. Борис Янович хотел произнести хоть какие-то слова, но язык ему не повиновался.

Малх и Черный Юрис с улыбками на лицах наблюдали за Маркертом.

— Нет… Этого не может быть! Ты не сделаешь этого, Юрис! Такое не под силу ни одному человеку…

— Ты думаешь, что я пошутил? — сказал Черный Юрис. — Ты думаешь, что Малх не способен на подобное? Сейчас увидишь.

— Что ты хочешь сделать? — вскричал Маркерт.

— Успокойся. Жена твоя пока в безопасности. Пока… Впрочем, — сказал Черный Юрис, — фокус Малха неоригинален. Я приобщил Малха к священному писанию, и оберштурмфюрер вычитал это из Четвертой книги Царств. Пророчество Елисея, когда он смотрит проницательным взором, а у пророков иных не бывает, на Азаила, будущего царя Сирии.

Черный Юрис вновь взял тяжелую книгу и прочел на заложенной сухим листом странице:

— «И сказал Азаил: отчего господин мой плачет. И сказал Елисей: оттого, что я знаю, какое наделаешь ты сынам израилевым зло: крепости их предашь огню, и юношей их мечом умертвишь, и грудных детей их побьешь, и беременных женщин у них разрубишь». Как это тебе нравится, Маркерт? Великая книга! А сейчас пойдем с нами… Ты увидишь, как мастерски работает наш Малх с красной сволочью. Идем, Маркерт, тебе будет полезно посмотреть.

Его вывели из бункера на поверхность, завязав перед выходом глаза. Маркерт почувствовал свежий лесной воздух… Потом они шли по траве. День был по-прежнему солнечный. Солнца Маркерт не видел, но ощущал его кожей лица. Доносилось пение птиц. Вокруг царили мир и покой, вернее, видимость мира и покоя… Едва перевалило за полдень, и ничто больше не напоминало Борису Яновичу о том безмятежном и счастливом сегодняшнем утре этого самого длинного и самого страшного дня в его жизни.


…Автоматная очередь догнала их, Бориса Яновича и Валентину, мчавшихся во весь дух на подстегиваемой страхом и ударами хлыста темно-серой кобыле, запряженной в двухколесную повозку. Пули прошли над головами… Валентина, дрожа всем телом, вцепилась в Бориса Яновича. Они неслись по неровной дороге, и тут Маркерт увидел впереди еще двоих. Эти двое отделились от стволов сосен, у которых стояли, слившись с деревьями, и теперь неторопливо выходили на дорогу, придерживая руками висящие на шеях автоматы.

Маркерт перестал нахлестывать лошадь, отбросил в сторону хлыст и принялся натягивать поводья, пытаясь сдержать стремительный конский бег…

За два дня до случившегося они собрались в соседний поселок. Там жили родные Валентины по материнской линии. Два дяди, три тетки и целая дюжина двоюродных сестер и братьев, среди которых была и Магда Брук, ее связывала с Валентиной давнишняя дружба.

В те времена с продуктами в городах было плохо. Еще сохранилась карточная система, всего было в обрез, а женщине, ожидающей ребенка, надо было питаться получше. Поэтому, когда Валентина робко, она всегда чуточку как бы стеснялась мужа, годящегося по возрасту ей в отцы, предложила поехать в родное местечко навестить там близких и раздобыть продуктов, Борис Янович недолго колебался. Он знал, на селе жители ведут собственное хозяйство, и их плохо замаскированный визит вежливости будет правильно понят, с пустыми руками их не отпустят.

Смущало Бориса Яновича нынешнее состояние молодой жены, но Валиня заверила мужа, что «он» ведет себя хорошо. Она называла будущего ребенка исключительно в мужском роде и была убеждена: родится мальчик…

Все складывалось благополучным образом. Даже нелегкая в те времена транспортная проблема, ни о каких автобусах тогда и речи не было, решалась просто. Знакомый полковник, начальник квартирно-эксплуатационной части, которого Маркерт знал еще во время войны, выделил в полное распоряжение Бориса Яновича добрую лошадь с повозкой и полмешка овса к ней. Полковник дал им лошадь на целых три дня, этого времени должно было вполне хватить.

В то утро, когда они собрались выехать, Борис Янович вышел во двор и увидел, что его Валиня стоит у флигеля, в котором жила их соседка, Мария Синицкая, портниха. Жена разговаривала о чем-то с этой женщиной. Синицкая всегда была неприятна Маркерту, хотя он и не подавал виду, ибо не мог разобраться в существе неприязни к ней, а потому и не считал себя вправе эту неприязнь обнаруживать.

Ему пришлось простоять не менее десяти минут на крыльце, прежде чем женщины заметили, что Маркерт смотрит в их сторону. Валиня заторопилась, дружески распрощалась с Синицкой и подошла к мужу.

— Я задерживаю тебя, да? — виновато улыбаясь, спросила жена. — Соседка узнала, что мы едем в наш город. Она говорила, что Серебряным болотом ехать опасно. Ходят слухи, будто там много бандитов.

— А откуда ей известно это?

— Про бандитов?

— И про них, и про наш отъезд…

— Про отъезд я сказала, обещала привезти немного и ей в долю. Она передала мне кое-какую одежду… Магда сменяет у деревенских на продукты. Ведь ты знаешь, как помогла мне соседка сделать приданое нашему маленькому. А про бандитов она знает от знакомого офицера, у нее много знакомых офицеров.

Борис Янович хотел сказать, что, пожалуй, даже слишком много, но такой ответ дал бы понять Валентине, что муж сердится на нее, и молодая женщина огорчилась бы, а этого Маркерту не хотелось.

— Мария сказала, что надо ехать Лисьим Бором, — говорила Валентина, когда они направились к конюшне, где ждала их лошадь и повозка. От конюха Маркерт отказался. Ему было неловко занимать собственными делами другого человека, да и лошадей он знал неплохо, надеялся на себя. — Лисий Бор — спокойное место, и дорогу через него я знаю хорошо. До войны мы всегда с мамой и отцом ездили этой дорогой к дедушке в гости.

Маркерт не знал ни той, ни другой дороги, он был у новых родственников лишь однажды… Лисий Бор — так Лисий Бор. Тем более, к словам соседки следовало прислушаться. У нее действительно поперебывало во флигеле немало довольно-таки осведомленных гостей. Предупреждение Синицкой могло быть достаточно основательным.

В последнем заключении Борис Янович был прав. Синицкая много знала. Не было известно Маркерту лишь одно: разговор его жены с обитательницей флигеля не был случайным. Именно Синицкой было поручено сделать так, чтобы Борис Янович и его жена поехали Лисьим Бором.


Все произошло спустя полчаса после того, как они углубились в Лисий Бор. Это был огромный лесной район. Дорога пересекала его в самом узком месте, а по обе стороны раскинулось зеленое море с голубыми пятнами небольших озер и заболоченных, труднопроходимых участков.

Лошадь бежала резво. Можно было бы и прибавить рыси, но Борис Янович боялся, что тряска будет вредна Валентине.

Маркерт так и не сумел заметить, как возник на дороге бородатый верзила в немецком мундире без знаков различия и в айзсарговской фуражке, сбитой на затылок. Он поднял над головой автомат и помахал им, призывая остановиться.

Маркерт, не раздумывая, хлестнул лошадь. Она рванулась… Тип с автоматом едва успел отскочить на обочину. Валентина ойкнула… Борис Янович услыхал, как пытавшийся их задержать человек выкрикнул им вслед грязное ругательство, а затем протрещала автоматная очередь….

Теперь, когда на дорогу вышли еще двое, Маркерт понял, что уйти не удастся. Не имеет он права рисковать, с ним ведь Валентина… И Маркерт сумел сдержать лошадь, едва повозка поравнялась с этими двумя, вышедшими из леса.

Один из них, угрюмый, неопределенного возраста бандит, взял лошадь под уздцы. Второй, помоложе, подошел к повозке, приложил два пальца к козырьку и спросил:

— Вы есть доктор Маркерт?

— Да, это я, — ответил Борис Янович.

— Наш командир хочет вас видеть. Небольшая прогулка, доктор.

— Но я тороплюсь, — сказал Борис Янович. — И моя жена… Она в таком положении… Не знаю, как мне быть, но…

— Не надо волноваться. Дружеский разговор с нашим командиром не займет много времени. Потом вы отправитесь по своим делам, И вы, мадам, не тревожьтесь. Непредвиденная остановка в пути, только и всего.

Маркерт посмотрел на Валентину. Она старалась казаться спокойной, пыталась даже улыбнуться, изо всех сил хотела выглядеть молодцом.

— Как ты себя чувствуешь? — спросил он жену.

— Хорошо, — Валентина наконец улыбнулась. — Немного испугалась… Эти выстрелы…

— Это Рудис, — улыбнулся задержавший их человек. — У него слабые нервы, и парень любит немного пошуметь, стреляя в воздух.

— Ваш командир, надеюсь, недалеко? — спросил Маркерт. — Ты сможешь идти, Валиня?

— О, это совсем рядом, — сказал молодой бандит.

— Конечно, смогу, — сказала Валентина. — Раз этот разговор так необходим…

— Как зовут вашего командира? — спросил Маркерт.

— Черный Юрис, — ответил молодой бандит.


«Черный Юрис! Черный Юрис! — думал Маркерт, следуя с завязанными глазами вслед за Малхом и его шефом. — Вот кем ты стал, мой однокашник по иезуитскому колледжу… Вожак банды верных братьев! Черный Юрис…»

Борис Янович, конечно, знал о кровавых зверствах этой банды, прячущейся в лесах. Но ему и в голову не приходило, что главарь — тот самый Юрис, с которым он учился когда-то во Франции.

Да, он узнал его сразу, едва Маркерта ввели в подземный бункер и развязали глаза. С Валентиной их разлучили раньше… «Мадам лучше отдохнуть, ведь доктору Маркерту предстоит мужской разговор, который не интересен для женских ушей…»

Валиня ободряюще улыбнулась мужу. Маркерту тут же завязали глаза и увели.

После неплохо разыгранной Черным Юрисом сцены радостной встречи с бывшим соучеником вожак верных братьев без обиняков заявил, что нуждается в его, Маркерта, помощи и сотрудничестве. Верным братьям приходилось туго. Репрессиями над активистами, сторонниками новой жизни, они восстановили против себя местное население, которое принялось создавать отряды самообороны. Теснили банду, гоняли с места на место, один за другим раскрывая тайники с припасами, подземные убежища в лесной чащобе, и специальные войска. Черный Юрис задумал уйти с людьми в Швецию. Он ждал катера из-за кордона, но выйти всей бандой к побережью, охраняемому пограничниками, было весьма трудно, если вообще возможно. Черный Юрис заявил Маркерту, что собирается вывести верных братьев небольшими группами в Луцис. Там они передохнут, обзаведутся документами, сменят одежду и постепенно будут переправляться за море. Связав Маркерта жесткими обязательствами, Черный Юрис намеревался устроить в его доме пересыльный пункт и, может быть, даже установить радиостанцию, которую они, взяв в машину, могли бы возить во время передачи, не опасаясь пеленгаторов. С помощью рации Черный Юрис поддерживал связь с заморскими покровителями.

Но Маркерт категорически отверг какое бы то ни было «сотрудничество» с бандитами. От уговоров и посулов Черный Юрис перешел к угрозам. Тщетно… Маркерт был непреклонен.

И тогда бандитский вожак двинул в ход «фокус» Малха.

Лесная свежесть сменилась тяжелым, затхлым воздухом подземелья.

— Развяжите ему глаза, — услышал Маркерт голос Черного Юриса, и повязка упала с лица.

Маркерт огляделся. Они находились в относительно просторном помещении, сложенном из толстых бревен. Два фонаря «летучая мышь», внесенные сопровождавшими их верными братьями, скудно освещали стены. В углу Маркерт увидел троих людей. Несмотря на плохое освещение, он рассмотрел ссадины и кровоподтеки на их лицах. Видимо, они сидели или лежали на полу, а теперь, когда к ним вошли Малх, Черный Юрис и Маркерт, поднялись на ноги и стояли молча, прижавшись друг к другу.

— Ну, — сказал Черный Юрис, — успели вымолить у Господа Бога прощение за свои грехи? Хотя да, вы ведь безбожники… Тем хуже для вас. Останутся ваши души неприкаянными после смерти. Впрочем, желающих могу причастить я сам. Имею для сего соответствующую компетенцию. Не так ли, Маркерт?

Борис Янович промолчал.

— Небольшое представление, — проговорил Черный Юрис. — Можете приступать, Малх.

Их было трое. Судя по всему — сельские активисты или, может быть, обыкновенные крестьяне, вступившие в колхоз и запахавшие земли гитлеровских приспешников, «серых баронов», сбежавших уже на Запад или прячущихся в таких вот лесных бандах. Один из троих был совсем еще мальчишка. Второй — мужчина лет сорока, черноволосый крепыш, презрительно смотрел на бандитов. На нем были застегнутая гимнастерка и солдатские брюки, без пояса, ноги босые… Третьим был седой старик, худой, с морщинистым лицом и горящими ненавистью глазами.

Руки всех троих были связаны за спиной.

— Начинайте с солдата, — сказал Черный Юрис. — Ты ведь был солдатом?

— Я и сейчас солдат, — ответил крепыш.

— Сейчас ты мой пленник, и я могу сделать с тобой, что угодно. Но если согласишься стать верным братом, я окажу тебе такую честь и забуду о твоих грехах. Мне нужны опытные воины.

Бывший солдат ничего не ответил.

— Давай, — крикнул Малху Черный Юрис.

Малх боком придвинулся к Солдату, он и остался в памяти Маркерта под этим именем, молниеносным движением выбросил кулак, и Солдат со стоном согнулся вдвое. Малх сверху ударил его ребром ладони по шее. Солдат упал…

— Ты — человек немолодой, — обратился Черный Юрис к Старику. — Воспитывался в истинной вере. Как же ты мог преступить заповедь «Не укради!»?

— Я никогда не прикасался к чужому, — гордо ответил Старик. — И ни тебе, убийце и извергу, ссылаться на Священное Писание!

— Не прикасался, говоришь?

Черный Юрис шагнул вперед и скрутил рубаху на груди старика.

— А кто призывал крестьян в селе Рамошки распахать землю братьев Цесисов и первым провел по чужому полю борозду? Кто донес энкэведистам, что рамошкинский ксендз Алоиз укрывает людей из леса? Ты вор и предатель!

— Ксендз прятал убийц и насильников, — сказал Старик. — То не есть угодно Господу. А земля принадлежит тем, кто обрабатывает ее. Так было завещано Богом первым людям на земле, и только такие, как ты, исказили учение Господне.

— А ты еще и богохульник, — медленно проговорил Черный Юрис. — Малх! Пусть этот пес не сможет перекреститься и на том свете, когда предстанет перед судом Божьим!

С помощью двоих братьев Малх подтащил Старика к козлам, стоявшим у стены. Малх прижал руку Старика к колоде и отсек пальцы, один за другим…

Белый, как полотно, Старик не произнес ни звука. Когда его перестали держать, он левой рукой стянул с себя рубаху и завернул в нее красную культю.

Юноша, который видел все это, трясся в углу всем телом.

— Мальчишку — на козлы! — распорядился Черный Юрис. — Для начала — двадцать шомполов!

Пока секли парнишку, пришел в себя и заворочался Солдат. Малх пнул его под ребра. Двое подручных поставили Солдата на ноги.

— Ты не ответил на мое предложение, — ласковым голосом заговорил Черный Юрис. — Может быть, ты оглох?

— Придется отрезать тебе уши. — Черный Юрис развел руками, мол, не хотелось бы, да ничего не поделаешь, — Малх! Этому человеку надо улучшить слух.

Малх поднял в руке большие ножницы, которыми стригут овец, и шагнул к отпрянувшему от него Солдату.

— Юрис! — закричал Маркерт. — Юрис! Ради всего святого прекратите это! Я согласен, со всем согласен! Только… Только прекратите истязать этих людей!

Черный Юрис подал знак, и Малх отступил назад.

— Хорошо, — сказал бандитский главарь. — Мы можем перейти ко мне.

Когда они вернулись в бункер Черного Юриса, Борис Янович спросил:

— Ты отпустишь их, если я выполню твои требования?

— А зачем они мне нужны? Пусть едят советский хлеб. Мой мне нужен для верных братьев.

Черный Юрис заставил Маркерта написать обязательство, в котором тот клялся служить делу верных братьев. Борис Янович соглашался выполнять все требования банды и ее главаря. Писать это на бумаге было несравненно легче, чем видеть, как мучают людей… Теперь они будут избавлены от смерти. И его Валентина, его будущий ребенок тоже… Маркерт идет на все, чтобы спасти их. О будущем, о том, как расплатится он за их спасение, об этом попросту нет времени подумать. Маркерт будет думать после… Сейчас главное в том, чтобы выбраться поскорее отсюда, из этого звериного логова.

Вот и пароль сообщил ему Черный Юрис… Кажется, «формальности» позади. Теперь хозяин бункера приглашает его разделить с ним трапезу. Какая там трапеза! Разве пойдет сейчас в горло кусок? Но придется вытерпеть и это. Черный Юрис жаждет духовного общения, он сокрушается по поводу недостаточной интеллектуальности верных братьев. Ему не с кем поговорить, бывшему воспитаннику иезуитского колледжа… Слава Господу, что он скрестил путь Черного Юриса и Маркерта! Впрочем, теперь и Маркерт стал верным братом… Он, Черный Юрис, с удовольствием побеседует с новообращенным, поведает ему об идейных основах этого святого сообщества. Маркерт будет слушать его, хотя и не согласится ни с чем, ни тайно, ни явно, но слушать Черного Юриса ему придется…

— Ты говоришь о том, что мы выродились в оторванных от основной массы народа сектантов, Маркерт. Ты даже назвал нас «зловещими сектантами». Что ж, эпитет зловещие я принимаю с удовольствием. Мы ушли в леса и возвращаемся время от времени из них, чтобы вещать людям о зле, которое принесли им коммунисты.

— Вы сами совершаете зло, — сказал Маркерт.

— Верно, мы — ангелы зла. Но причиняем зло тем, кто заслужил его. И все дело в том, как рассматривать само понятие Зла. До того как стать христианином, ты, Маркерт, исповедовал хасидизм, одну из ветвей иудаизма. И тебе должно быть известно, как определял Зло ваш легендарный Израиль Бешт, основатель движения хасидов. Могу напомнить, если ты забыл об этом…

— Ты, христианин, не постеснялся взять на вооружение и постулаты иудейской кабалистики, Юрис, — усмехнулся Маркерт.

— А почему бы и нет? Мы оба — воспитанники иезуитов, которых святой Игнатий Лойола наставлял словами: «Если дозволена цель, то и средства дозволяются». Так вот о Зле. Ваш Израиль Бешт говорит: «Нет безусловного Зла, ибо Зло есть также Добро, только оно низшая ступень совершенного Добра. Добро и Зло не в Боге, а в человеческих поступках. Когда Зло причиняет Добро, оно служит последнему как бы фундаментом и, таким образом, само становится Добром». Неплохо, да?

— И в оправдание собственных антигуманных деяний ты вытащил на свет Божий такое старье?

— Всего лишь середина восемнадцатого века, Маркерт. Люди верят в более древние сентенции. Ну а что же касается сектантства, то эту идею мы переняли у наших нынешних врагов, русских крамольников, захвативших, к несчастью для истинной церкви, власть в стране. Теперь они и нас хотят лишить родины, вырвать из-под Господней опеки нашу землю и наших соотечественников.

— О какой русской идее ты говоришь, Юрис?

— Ты, видимо, не знаешь, Маркерт, что после Франции, где мы оба проходили испытание в школе ордена Иисуса, я учился в «Коллегиум руссикум»[7].

— Ты учился в «Коллегиум руссикум»? — переспросил Маркерт.

— И даже окончил его с отличием, был удостоен личного поздравления его святейшества, — горделиво сказал Черный Юрис. — Понятное дело, мы изучали историю православия и его расколов, состояние русского сектантства в прошлом и настоящем. И представь себе, Маркерт, русские антицаристы еще сто лет назад планировали использование сектантов и раскольников в борьбе против престола. Петрашевец Катенев, например, изучал географию расселения раскольников, собирался отправиться к ним с целью привлечь их на общее с петрашевцами дело. Это документальные факты, Маркерт. Ты найдешь их в томах «Дела петрашевцев». А Герцен? Ведь он издавал при «Колоколе» специальный листок для старообрядцев, который вел Огарев. Этот листок, он назывался «Общее вече», направлял к раскольникам даже призывы к вооруженному восстанию! Не оставляли их вниманием и большевики, на первых порах существования партии этой частью пропагандистской работы ведал у большевиков Бонч-Бруевич… Видишь, мы берем то, что уже пытались делать другие, наши враги. Но мы идем дальше. Вместе с верой мы дали верным братьям гранату в одну руку и автомат в другую. И это делает нас непобедимыми!

«И поэтому ты требуешь у меня содействия в бегстве через море, — подумал Борис Янович. — Непобедимы те, кого зверски мучили сегодня твои выродки и подонки, Юрис. Они могут умереть. Но поставить их на колени ты бы не смог!»

Вслух он спросил:

— В какого же Бога веришь ты, Юрис? Какую веру исповедуете вы, верные братья, проливающие кровь людей, вина которых лишь в том, что они не хотят жить по старым законам?

— Кровь, кровь, — проворчал Черный Юрис. — Пролить кровь — значит очиститься. Или ты забыл заветы Апокалипсиса, Маркерт? Все люди — жертвенные агнцы, и, проливая их кровь, угодную Богу, я очищаюсь от греха. Вспомни: «Кровь Христа, который духом святым принес себя непорочному Богу, очистит совесть нашу от мертвых дел». Некогда пролитая кровь жертвенного агнца Христа очистила человеческий род. «Кровь Иисуса Христа очищает нас от всякого греха». Пролитием этой крови было некогда достигнуто примирение Бога с людьми. Но люди вновь впали в великий грех. Они отвернулись от Бога, они надругались над его законами, которые ты презрительно называешь «старыми», ринулись в сатанинское лоно коммунистов. И среди нас нет второго Иисуса, который бы собственной кровью искупил новые людские грехи. Так пусть эти безбожники искупают грехи своей собственной кровью! И чем больше я пролью этой крови, тем благосклоннее отнесется к заблудшим чадам своим всемилостивый Господь!

— Ты — страшный человек, Юрис, — севшим голосом то ли прохрипел, то ли прошептал Маркерт. — Так чудовищно извратить идеи христианства… Впрочем, у тебя были достойные предшественники во все времена. Теперь я понял твою веру, Юрис.

Черный Юрис ухмыльнулся.

— А я разгадал тебя, Маркерт, — сказал он и стер улыбку с лица. — Тебе не дают покоя лавры Аарона, старшего брата Моисея, которого Моисей сделал первым жрецом в племени Левия. Ты ведь сын цадика, Маркерт, наследный принц. Но тебя не удовлетворяла древняя вера… И ты пошел дальше. Ты саму веру превратил в безверие, стал исповедовать атеизм, вознамерился стать среди атеистов первым. Да-да, ты решил сделаться Аароном двадцатого века, Маркерт!

Борис Янович поморщился.

— Подземная жизнь в лесу повредила твою психику, Юрис, — сказал он. — Ты стал заговариваться…

— Может быть, может быть, дорогой однокашник. Тебе бы побыть в нашей шкуре пару месяцев… Ладно, скоро чудесный воздух скандинавских курортов съест плесень бункера, отравившую мою кровь. Да… Не хочется с тобой расставаться. Будь у меня время — я бы убедил тебя, Маркерт. Итак, я могу на тебя положиться? Ты ведь знаешь, что будет с тобой, если…

Черный Юрис не договорил и поднялся из-за стола.

— Ладно, — глухо проговорил Маркерт. — Сделаю все, что скажешь ты, Юрис. Теперь мы свободны?

— Да, — ответил Черный Юрис. — Тебе пора ехать. Мои люди проводят вас с женой к дороге. Поезжайте, как говорят русские, восвояси. Будут расспросы — скажешь, что пытались задержать неизвестные люди, обстреляли, но ты сумел уйти.

— Послушай, Юрис, — сказал Маркерт. — А те люди? Что с ними? Ты отпустил их?

— Конечно. Я отпустил их, чтоб они могли предстать перед Господом Богом. На этот раз я решил, что не могу судить сам. Теперь они уже там, перед ликом его… И пусть сам Бог измерит меру их грехов перед ним. Бог милостив!

Маркерт опустил голову. Как он мог надеяться на слово Черного Юриса, слово иезуита! Да и его с Валентиной бандитский вожак никогда бы не выпустил живыми из рук, если б не нуждался в нем…

— И последнее, Маркерт, — сказал Черный Юрис. — Это не касается ни меня, ни моих людей, но тебе придется выполнить и еще одно задание. В твой дом может прийти человек и сказать: «Бояться Господа — это мудрость». Ты ответишь ему: «Удаляться от зла — разум».

— Из книги Иова, — заметил Маркерт.

— Ты прав, эти слова оттуда. Имя у человека может быть любое, но тебе он назовется Апостолом. Это еще один пароль… Когда придет Апостол — не знаю. Только ждать ты его будешь всю жизнь.

— Хорошо, хорошо, — нетерпеливо проговорил Маркерт. — Одним поручением больше или меньше…

Черный Юрис вызвал для сопровождения Маркерта конвой.

— До встречи в Луцисе, Маркерт, — сказал он, и Борис Янович вышел.

Черный Юрис остался один. Он прокашлялся, налил в стакан спирту из фляги, второй был уже наполнен для Бориса Яновича, но пить с Юрисом Маркерт не стал.

— Идите сюда, Апостол, — сказал Черный Юрис, повернувшись к занавеске из сшитых вместе серых одеял, которая отгораживала угол, где спал главарь. — Дело сделано. Можно и выпить за успех.

Человек, которого назвали Апостолом, вышел и сел к столу.

— Вы профессионально демонстрировали богословскую эрудицию, штурмбанфюрер.

Черный Юрис поморщился.

— Вы забываете, Апостол, о моей просьбе не произносить вслух этого звания… Теперь слово «штурмбанфюрер» не ко времени. Надо наполнять тем же содержанием иные формы. А что же касается этого ренегата, то… Ладно, оставим. Просто захотелось почесать язык. Остановимся на таком объяснении и выпьем.

— Вы уверены в нем? — спросил Апостол, тщательно прожевывая сало.

— В Маркерте? А что ему остается делать… Донести на нас — значит положить на плаху собственную голову. Пока он для нас ничего не сделал и потому не боится ответственности. Но и за это вот обязательство его по головке не погладят. И я тут еще одну штуку придумал. Мы соорудим его подпись под смертным приговором тем троим, которых повесили сейчас в лесу ребята Малха… И покажем ему с первым братом, который придет в его дом за помощью.

— Все его бумаги, и этот приговор тоже, передайте мне, — сказал Апостол.

— Хорошо. За морем мне эти документы не нужны, а вам ведь здесь оставаться… Как вы слышали, одна явка, у Маркерта, вам уже обеспечена.

— Не уверен, что воспользуюсь ею.

— Дело ваше. Мне приказали содействовать вашему внедрению, вот я и стараюсь помочь. Когда вы уйдете?

— Завтра на рассвете, — ответил Апостол. — Что вы думаете делать с тем грузом, что из Западноморска?

— Он надежно укрыт. Но взять с собою мы не можем, слишком громоздок. Оставим пока здесь.

— Вы расскажете мне, где искать груз?

— Да, только не раньше, нежели попаду в Луцис и встречу первый катер с того берега Балтики. Вы, Апостол, наверняка будете где-то неподалеку?

— Ладно. Я найду вас в Луцисе.

— Вот и договорились. Теперь о связи… Во дворе дома Маркерта есть флигель. Там живет некая Мария Синицкая, это мой человек. С нею не церемоньтесь. Произнесите лишь два слова: «Черный Юрис». Только предупреждаю: не дай вам Бог нарваться на ее гостей. Синицкая водит дружбу с офицерами гарнизона. Останавливаться у Марии нельзя, но для связи она годится.

— Учту, — сказал Апостол.

Глава четвертая ПРОФЕССИЯ АПОСТОЛА ПЕТРА

I

Едва Казакис возвратился из Луциса в Западноморск, Прохор Кузьмич Конобеев предложил Арвиду доложить о результатах его поездки на совещание группы, занимавшейся расследованием причин и обстоятельств убийства профессора Маркерта.

Совещание проходило в кабинете начальника управления. Александр Николаевич, представив Конобееву, руководителю группы, полную самостоятельность в организации оперативно-розыскных действий, тем не менее не оставлял его деятельность без внимания.

Был здесь и доктор Франичек. Увидев его, Арвид пожал плечами. Он недоумевал по поводу присутствия эксперта. Зачем доктору суетиться среди оперативных работников? Но веселый черноусый Федор Кравченко шепнул Арвиду, что таково распоряжение самого Жукова: допустить к делу криминалиста-эскулапа.

Сотрудники расположились за отдельно стоящим длинным столом. Во главе его Жуков усадил Конобеева, веди, мол, совещание сам, и присел сбоку.

Арвид рассказал о работе с архивными материалами в Луцисе, затем о встрече Андерсона с подозрительным человеком, похожим на Малха Ауриня.

— И больше ничего? — спросил Конобеев.

Казакис развел руками и промолчал. Вообще-то появилось у него кое-какое соображение недавно, но Арвид считал его недостаточно продуманным, зрелым, что ли, и потому говорить о нем здесь счел пока преждевременным.

— Подведем итоги, — предложил Прохор Кузьмич. — Что дала нам поездка Казакиса в Луцис? С одной стороны, у нас пока полное отсутствие каких-либо документальных подтверждений связей Маркерта с лесными событиями тех лет. Впрочем, откуда им быть? Арвид занимался архивами лишь потому, что мы вспомнили давнишнюю историю с попыткой банды Черного Юриса захватить профессора и его жену, попыткой, которая стоила Валентине Маркерт жизни. Естественно было бы предположить, что цепочка могла протянуться из прошлого и каким-то образом создать ситуацию, которая повлекла за собой убийство профессора. С другой стороны, загадочный кузен Маркерта, в котором Андерсон опознал или считал, будто опознал, оберштурмфюрера Ауриня.

— Теперь Андерсон не берется это утверждать, — заметил Казакис.

— У вас есть справка на этого Малха? — спросил Жуков у Арвида.

— Вот, — ответил Казакис, вынимая из папки листок. — «Оберштурмфюрер Малх Ауринь убит во время налета советской авиации в январе 1945 года. Похоронен в деревне Юрате-Видрадска, Курляндия». Сведения из официального документа немецкого командования.

— Запрос о проверке тамошним товарищам посылали?

— Конечно, — ответил Казакис. — По дороге из Луциса я заскочил туда сам. Деревни Юрате-Видрарска больше нет. Людей свезли на центральную усадьбу. Кое-кого из прежних жителей я разыскал. Они вспомнили, что после ухода немцев в деревне оставалось их кладбище… Но его запахали в первую же послевоенную весну.

— А не был ли Ауринь в банде Черного Юриса? — спросил Федор Кравченко.

— Черным Юрисом в свое время занимался я сам, — сказал Жуков. — В последнем бою мы положили их почти всех. В плен верные братья сдаваться не торопились. Слишком много крови было у них на руках. Живыми достались лишь новички. И как мне помнится, ни о каком оберштурмфюрере речи на допросах не было. Правда, сам я тогда угодил в госпиталь, левое плечо зацепили и по голове досталось, но с материалами дела впоследствии более или менее был ознакомлен. А почему вдруг такая связь, Федор Гаврилович?

— Не знаю, — сказал Кравченко и улыбнулся. — Какое-то наитие: Озарение вроде, Александр Николаевич.

— Только без мистики, пожалуйста, — проворчал Жуков. — Братьев Маркерта проверили?

— Магда Брук говорит, что никаких родственников профессора не знает, — сказал Кравченко. — Это верно. Родичи Маркерта так и не простили ему отказа от иудейского вероисповедания. Связей с ними профессор не поддерживал. Впрочем, в живых их осталось мало. Не исключено, что какой-нибудь двоюродный брат и приезжал к нему в Луцис. Сама Магда про тот случай вспомнить ничего не может.

— Хорошо, — сказал Александр Николаевич. — Оставим пока это. Мы, возможно, взяли не в ту сторону, но теперь и этот уголок исследовали до конца. Оставим пока версию с верными братьями и подозрительным кузеном, о нем мог бы рассказать только сам Борис Янович… Но профессор обратил наше внимание на одну деталь. Он указал на апостола Петра. Этот апостол может оказаться одним из ключей к раскрытию преступления. Все товарищи ознакомились с Евангелием?

— Я, например, два раза прочитал, — не утерпел похвастать Арвид Казакис. — Интересные там есть истории…

— Быть тебе управленческим духовным отцом, — поддел его Федор Кравченко.

— В качестве духовного отца с вас достаточно и одного из моих заместителей, — сказал Жуков. — Не отвлекайтесь, товарищи. Прохор Кузьмич, веди совещание.

— Позвольте заметить, Александр Николаевич, — сказал доктор Франичек. — С вашего разрешения… Мне пришло сейчас в голову. Ведь у апостола Петра хранятся ключи от рая. А что если профессор Маркерт прямо нам указывал перед смертью: тайна моего убийства в апостоле Петре?

— Может быть, Вацлав Матисович, может быть, — ответил Жуков.

— Дело это, товарищи, как все мы видим, довольно сложное, — начал Конобеев. — Прочитать жизнеописание Христа и раз, и два, и даже три — относительно нетрудно. Камень преткновения для нас в том, что мы психологически не готовы к такому восприятию «божественного писания», которым обладал покойный профессор, человек огромной эрудиции, посвятивший жизнь изучению не только Старого и Нового Заветов, но и бесчисленных комментариев к ним… А написано их было, сами понимаете, за двадцать почти веков очень и очень много. И теперь мы должны не только ознакомиться с содержанием Евангелия хотя бы чисто информационно, мы должны смотреть на все эти события двухтысячелетней давности глазами профессора-атеиста, постараться понять, как рассматривал Маркерт отношения Иисуса Христа с каждым из двенадцати его учеников-апостолов.

— Не мог он набрать их поменьше, этот плотник из Назарета, — шутливо проворчал Арвид Казакис. — Это ж надо — двенадцать учеников! И необходимо разобраться во взаимоотношениях каждого с самим Учителем… Сколько дел возникнет сразу!

— Благодарите судьбу и профессора Маркерта, что их заботами мы выведены только на апостолов Иисуса, — заметил начальник управления. — Что бы вы сказали, если б пришлось иметь дело со всеми святыми христианской религии?

— И что бы я сказал?

— У вас отнялся бы язык, молодой человек, — вступил в разговор Вацлав Матисович. — Ведь полный христианский месяцеслов перечисляет сто девяносто тысяч святых.

— Сколько-сколько? Тысяч?..

— Вот именно. Сто девяносто тысяч, — подтвердил Конобеев.

— Ни хрена себе компашка, — шепнул, наклонясь к Кравченко и покачав головой, Казакис. Он поднял руки:

— Сдаюсь, дорогой доктор, этой цифрой вы сразили меня наповал.

— Пойдем дальше, — сказал Конобеев. — Нам известно, что фигурки апостолов в кабинете Маркерта стояли в хронологическом порядке, по времени присоединения учеников к Христу. Третьим встретился с Иисусом будущий апостол Петр. Вот что говорится об этом в Евангелии от Иоанна: «На другой день опять стоял Иоанн Креститель и двое учеников его. И увидел идущего Иисуса, сказал: Вот агнец божий. Услышав от него сии слова, оба ученика пошли за Иисусом». Цитирую главу первую, стихи тридцать пятый — тридцать седьмой. Это были галилейские рыбаки. Одного из них звали Андреем, то был сын Ионы, а второй оказался Иоанном, сыном Заведеевым. Вот вам два первых ученика Христа. Возвратившись домой, Андрей рассказал о встрече с Иисусом брату своему, Симону. Симон выразил желание примкнуть к Христу. На второй день Андрей привел Симона к Иисусу, который принял в ученики Симона и сказал: «Отныне имя твое будет Петр…» В переводе с греческого слово это означает «камень»… Таким образом, рыбак Симон стал третьим учеником Христа, третьим его апостолом. Все это происходило на берегу Иордана, после визита фарисеев к Иоанну Крестителю, сыну Захария и Елизаветы, двоюродной сестры Марии, матери Христа. Следовательно, Креститель доводился Иисусу троюродным братом. Впрочем, это обстоятельство к нашему делу, видимо, не относится. Хотя здесь так все переплетено, что трудно угадать, какой надо потянуть кончик, чтоб развязался весь узелок.

— Видимо, — сказал Кравченко, — все внимание необходимо сосредоточить на личности Петра. Что нам известно о нем?

— Христианская религия высоко чтит этого апостола, — заметил Вацлав Матисович. — Ведь недаром ему были доверены ключи от рая…

— Может быть, потому покойный профессор и зажал в руке его фигурку, — начал Арвид а смолк, все смотрели на него недоумевающе.

— Поясните свою мысль, — предложил Конобеев.

— Ну… Я хотел… — Арвид замялся.

— Я хотел сказать, что Маркерт взял в руку изображение апостола, чтоб задобрить Петра, когда предстанет перед ним на пути в рай.

Жуков хотел улыбнуться, но решил, что на сегодня достаточно этих арвидовских штучек. Да и то сказать» расследование не продвинулось вперед ни на шаг, сейчас не до шуток… И Александр Николаевич сдвинул брови, стараясь не смотреть, как с трудом убирают со своих лиц улыбки сотрудники.

— Остроумно, только не ко времени. Давайте будем посерьезнее, Казакис, — сказал Жуков. — Высказывайтесь, товарищи… Не жалейте фантазии, только не увлекайтесь размышлениями на потусторонние темы.

— Ближе всего ложится версия с именем апостола, — задумчиво произнес, покрывая листок бумаги геометрическими фигурами и не глядя на окружающих, Прохор Кузьмич. — Может быть, убийца так или иначе связан с именем Петр…

— Не исключено, — подхватил Кравченко. — Правда, уж очень тогда просто. Петров, Петя, Петрович… Надо поискать там, где есть признаки этого имени.

— Вот и займитесь отработкой такой версии, Федор Гаврилович, — предложил Конобеев.

— Хорошо, сегодня же составлю список знакомых профессора по этому принципу.

— К четырем Евангелиям Нового Завета приложены еще и Деяния Апостолов, — сказал доктор Франичек. — Следует иметь в виду и этот источник.

— Мы не можем привлекать вас к расследованию официально, Вацлав Матисович, — вступил в разговор Жуков. — Но, зная вашу эрудицию в этой области и склонность к оперативной работе, я позволил себе пригласить вас в качестве консультанта. Поэтому возьмите Деяния Апостолов на себя. Проштудируйте их… Глядишь, и удастся что-либо из них выудить. Ваши соображения будут приняты во внимание.

— Спасибо вам за оказание мне доверия, Александр Николаевич, — растроганно поблагодарил доктор Франичек. — Я буду… Буду очень хорошо стараться!

— Ну и ладно, вот и договорились… Есть еще что у кого-нибудь?

Арвид приподнялся, потом сел, заговорил, медленно подбирая слова.

— С именем апостола, конечно, есть смысл разобраться. Но мне кажется, что очень уж это просто. Не забываем ли мы, что Маркерту апостол Петр был куда как ближе, чем нам, впервые в своей жизни столкнувшимся с этим, извините, вратарем райским? Поэтому профессор, выбирая его из всех двенадцати, видел в нем не только имя, а что-нибудь более существенное.

— И что же? — спросил Конобеев, так как Казакис замолчал.

— Ну, скажем, профессию Петра.

— Профессию?

— Конечно. Это ведь более существенно в жизни человека, нежели его имя.

— В нашей жизни трудно найти аналог апостольского ремесла, — заметил Кравченко.

— Зачем «апостольского»?! — воскликнул Арвид. — Разве вы забыли, что апостол Петр в обычной своей, так сказать, «симоновской» жизни был рыбаком?

— Мы отдаем должное вашей эрудиции, Казакис, — усмехнулся начальник управления, — и по законам приоритета в выдвижении оперативных версий отдаем вам разработку этой идеи. Только, товарищи, предостерегаю вас от богословского крена. Апостол апостолом, но про остальные возможные варианты не забывайте. По-прежнему тщательное изучение окружения Маркерта, его дружеские, научные и родственные связи. Продолжайте изучение послевоенного периода жизни профессора, запросите в архивах соседних Прибалтийских республик все, что связано с верными братьями Черного Юриса. Чует мое сердце: выстрелы, поразившие профессора Маркерта, могли быть направлены и оттуда.

II

На диспетчерском радиосовещании капитанов фиш-ботов, ведущих промысел в прибрежных водах Балтийского моря, предупредили о надвигающемся шторме, и маломерные суда заторопились в укрытия, хотя в последние два дня рыба заловилась на удивление.

Выбрав промысловое вооружение на борт и ложась на курс, который должен был привести его РБ-28 в ковш Пионерского рыбокомбината, Арнольд Закс не переставал проклинать судьбу и мудрецов-синоптиков, сорвавших такую реальную возможность заработать хорошие башли и рассчитаться с многочисленными долгами..

Не изменилась обстановка на море и на суше и через два часа, когда РБ-28 накрепко «привязали» швартовами к причалу. Все-таки как-никак, а штормовое предупреждение получили, портнадзор в такое время ретиво рыскает по рыбацким судам, строго наказывая тех капитанов, у кого служба на борту оказывается не на высоте.

Синоптики ошиблись на двенадцать часов. Идущий с Атлантики циклон, видимо, заплутался среди бесчисленных проливов и островов, отделяющих Балтику от Северного моря. Он упал на Западноморск и его побережье только утром, когда капитан фишбота РБ-28 уже находился там, где ему не были страшны никакие ураганы на свете.

Сдав рыбу и оставив на борту помощника, Арнольд Закс отправился в Пионерский поселок. Определенных планов у него не было, ибо в кармане не хрустело и не звенело. В таком пиковом положении оставалось рассчитывать только на корешей, а их у Закса было предостаточно. Вопрос лишь в том, чтобы посчастливилось встретить денежного парня, и тогда можно хотя бы скромно посидеть в рыбокомбинатовской харчевне.

И в этот раз Арнольду повезло. Не успел он завершить круг по площади, куда к вечеру собирались рыбаки, как рядом с ним остановилась салатного цвета «Волга». Дверца распахнулась, и на тротуар вывалился Генка Тумалевич, старый Арнольдов приятель, начальник рации на одном из РТМов[8] Западноморского тралфлота.

Когда Закс влип в ту кислую историю с иностранной валютой, Генка оказался тоже втянутым в нее. Только Арнольд про него ни слова не произнес на допросе. Но Генка уже от одного страху стал образцово-показательным парнем, а Заксу все равно три года с лишним пришлось отбухать в исправительно-трудовой колонии строгого режима, Тумалевич же все в Южную Атлантику бегал, вкалывал маркошей[9].

Теперь он сграбастал Арнольда, притиснул к груди, повторяя: «Арни, друг, здорово! С рейса я пришел, Арни! Едем! Едем, Арни!»

Еще мгновение — и вот уже Закс сидит в такси, машина мчится в Западноморск, а Тумалевич, захлебываясь от восторга, говорит, говорит…

Арнольд пока молчит. Ему и приятно, что Тумалевич специально ради него прикатил в Пионерок, хотя что такое для «Волги» тридцать километров, и его гложет зависть, когда он слышит знакомые слова: «Кап-Блан, Дакар, Лас-Пальмас, Уолфиш-бей, Центральная Атлантика, экватор…» Ведь и Закс ходил в тех краях, а потом — суд, колония, визу, конечно, прихлопнули… Вот он и болтается сейчас в двадцати милях от берега.

О неприятном, о том, что случилось три года назад, в машине друзья не вспоминали. Потом уже, в «Атлантике», Генка сказал:

— В море узнал, что тебя… Ну, выпустили, значит.

— Написал, что ли, кто?

— Написала… Она.

— Верушка твоя? Ты все с нею ладишь… Видел я как-то ее — выросла девочка. Скоро свадьба?

— Я-то готов, да вот Вера… Говорит мне: подождем… Давай еще раз. За твое избавление, дорогой Арнольд.

Заедая кусочком лимона, Закс сказал:

— Простили меня, так сказать. Вкалывал прилично, общественной работой занимался, вот одну треть и скостили. Ведь мне целую пятерку давали…

— Знаю, — проговорил Тумалевич.

— Знаешь, знаешь, — вдруг обозлился Арнольд. — А ты понимаешь, что и тебе там сидеть корячилось?

— Спасибо, Арнольд, я по гроб тебе обязан. Если б по-другому сложилось, не ходить мне в моря.

Закс уже остыл.

— Хватит о том деле. Забудем. Ты пришел с Атлантики — будем веселиться. А где же твоя Вера?

— Сегодня ее не будет. Обещала навестить подругу, у той несчастье — отца убили.

— Вот видишь, — сказал Закс, — людей убивают — и ничего. А тут пятерку за пустяк дали. Правда, Золотому Бену влепили крепче. Его на десять лет закатали. Выпьем за торжество справедливости!

— Постой, — Геннадий Тумалевич отставил рюмку и внимательно взглянул на Арнольда. — Ведь это твоего родственника убили. Ну да! Как же я забыл… Отца Тани Маркерт.

— Что ты сказал?

Арнольд опрокинул коньяк в рот, одним глотком проглотил его и уставился на Тумалевича.

— Отца? Тани? Убили старого Маркерта? Гм… Интересно, кому он оказался нужен, этот старый хрыч, помешавшийся на вечных спорах с попами?

— Не надо так о покойнике, Арнольд, — проговорил Тумалевич. — И потом, ведь он твой родственник, этот профессор.

— Еще тот родственник… Ха! Ну да ладно. Замнем это дело. Расскажи, как плавалось. План, конечно, взяли?

Часа через два, когда Арнольд вышел из туалета и намеревался пересечь вестибюль, чтоб присоединиться к приятелю, сидевшему в большом зале, к нему приблизился молодой человек и сказал, что на улице его ждет девушка. Она очень просит Арнольда выйти к ней.

Арнольд с пьяной ухмылкой на лице проследовал за провожатым. Когда молодой человек подвел Закса к легковой машине, из нее вышел еще один мужчина… Капитан фишбота РБ-28 не успел и глазом моргнуть, как оказался на заднем сиденье между двумя сотрудниками в штатском, а машина помчалась сквозь сгустившиеся сумерки по улицам Западноморска.

III

— Можете закурить.

— Знакомые приемчики.

— Вы что-то сказали?

— Да, сказал. Я сказал, что уже имел честь познакомиться с этим излюбленным приемом следователей в отношении курева… Не первый раз на допросе. Словом, все как три года назад. «Возьмите сигарету, можете курить, искренность вам поможет и тэдэ, и тэпэ». Вы хоть перестроились бы, что ли… Сигареты и сигареты. А не предложить ли вам мне выпить?

— Не балаганьте, Закс.

— Товарищ Закс или уже гражданин? Зачем вы меня взяли? Я больше не вожусь с этой чертовой инвалютой, будь она проклята! Меня помиловали, понимаете, помиловали! И я знать ничего не хочу про доллары, боны и сертификаты!

— Успокойтесь, — сказал Арвид Казакис. — Вы здесь совсем по другому поводу.

Закс усмехнулся.

— Ха, — сказал он. — Вы меня утешили… Уже нашелся «другой повод». Какой же? Не хотите ли предложить мне партию в бридж?

— Извольте отвечать на мои вопросы. Спрашиваю здесь я.

Казакис нервничал. Не так, не так должен был начаться допрос подозреваемого! А ведь он, Арвид, знал о судимости Закса… Надо было учитывать это обстоятельство. Ну да ладно, перейдем к делу. Ведь это он, Казакис, выдвинул версию о рыбацкой профессии апостола Петра, да еще присовокупил сюда показания Татьяны Маркерт о том вечере… Вот Конобеев и впряг его в отработку бывшего валютчика. Хотя какой он валютчик… Больше прозябал на подхвате, устраивал нужные знакомства. Его и судили за пособничество, и срок определили минимальный. Но зэковского блатного шику этот рыбачок в колонии поднабрался… Играет под бравого урку. Ладно, спокойно. Сейчас ему пыл этот остудим.

— Ваше имя, отчество, фамилия?

— Арнольд Петрович Закс.

— Где живете?

— Прописан или живу?

— И то и другое.

— Прописан я по рыбокомбинату, в общежитии. Поселок Пионерский. А живу где придется.

— Поясните, Арнольд Петрович.

— На судне, у приятелей, у женщин. Словом, где ночь застанет, там и бросаю якорь.

— Невеселая у вас жизнь.

— Как раз веселая, начальник. Ничем и никем не повязан — мечта! Вольный буревестник! Лечу, куда душа пожелает…

— Куда желала лететь ваша душа в пятницу вечером, когда был убит ваш двоюродный дядя профессор Маркерт?

— Вы второй человек, который говорит мне о его смерти.

— Кто был первым?

— Корешок мой, Гена Тумалевич.

— Это тот, с которым вы сидели в «Атлантике»?

— Он самый… Беспокоится теперь бедный Гена. Куда, дескать, подевался Арнольдик Закс?

— Хорошо, хорошо… С другом своим вы еще объяснитесь. Так что вы делали в тот вечер?

— А какой это был вечер?

— Пятница, 28 июня.

— Не помню. Может быть, тогда в море мы были. Надо справиться по судовому журналу. Самый авторитетный у нас документ.

— Не прикидывайтесь дурачком, Закс. Я вам напомню: это был вечер, когда в кафедральном соборе состоялся концерт органной музыки, выпускной концерт студентов консерватории. Вспомнили?

— Ага. Теперь припоминаю. Гулял я в тот вечер, начальник.

— Можете называть меня Арвидом Карловичем. Так что вы делали перед входом в кафедральный собор незадолго до начала концерта?

— Мы подошли, узнали, что будет концерт, хотели купить билеты, но…

— Кто это «мы»?

— Наши парни… Рыбаки… Кто же еще?

— Назовите их.

— Так… Вася был, Болотов, с РБ-32 капитан… Дима Рубинштейн, механик с нашего комбината. Ну и двое городских, с тралфлота… Олег Симкин и Лева Вецкус.

— Значит, билетов вы не купили.

— Не купили.

— Вы что, такие большие любители органной музыки?

— Да нет, начальник… Простите, я хотел… Нет, конечно! Так просто, дурачились. Увидели, что толпа рвется послушать этих панихидчиков, ну и выпали в осадок от смеха: куда только народ стремится, чудаки… Не было в кассе билетов — мы и отвалили в «Балтику».

— Кого вы встретили у входа в концертный зал?

— А кого я там должен был встретить?

— Отвечайте на вопрос, Закс!

— Никого я не встречал.

— Вы знаете Татьяну Маркерт?

— Ага, понял. Именно ее я и встретил у собора.

— О чем вы с ней говорили?

— О музыке, наверно. Поддатый я был несколько, теперь и не вспомнить. Вот, вспомнил: билет я у нее просил. В шутку, конечно. Нужен мне ее орган, как зайцу неприличная болезнь. Или второй орган… Извините за каламбур.

— Что еще произошло в тот вечер между вами?

— Ничего у нас не было. Билета мне сестренка не дала… Я простился пожелал ей успеха, и мы отпали в «Балтику». Там музыка кайфовая, ту музыку мы понимаем.

— Значит, вы простились с Татьяной Маркерт и пошли в «Балтику»… Хорошо, Закс. А теперь расскажите мне о взаимоотношениях с Борисом Яновичем Маркер-том.

— Какие там отношения, начальник… Мы любили друг друга, как кошка собаку.

— Значит, вы признаете, что ваши отношения с Маркертом были натянутыми, неприязненными? Чем это было вызвано?

— Различием во взгляде на жизнь. Профессору казалось, что мое поведение бросает на него тень, его советов я не воспринимал как должное, вот он… Видите ли, когда я лишился родителей, Маркерт принял во мне, так сказать, участие. Привез из Каунаса в Западноморск и устроил в интернат, хотя, между нами мальчиками говоря, мог устроить у себя в доме, особняк у него слава Богу. Через год я закончил школу и поступил в мореходку. Маркерт тогда потребовал, чтоб по воскресеньям я ходил к нему обедать, по-родственному, так сказать. Но я предпочитал завалиться с парнями в веселую компашку с кадрами. А Маркерт дулся на меня, считал неблагодарным. Потом стал я плавать… По приходу из рейса, конечно, поддавал. Это Маркерту тоже было не по душе. Ведь дядя не пьет и не курит. А тут еще эта проклятая история с инвалютой… Маркерт бы предал меня анафеме, если б не считался завышенным безбожником. По выходу из колонии я завалился к нему на хату, хотел покаяться, попросить какой-нибудь поддержки. Ведь на выход в море надежд не было никаких, а кусать что-то надо. Ну и врезал перед этим малость, для храбрости… Только не рассчитал, что три с лишним года сидел на подсосе, разучился газ резать и, конечно, забалдел. Маркерт как увидел меня, так сразу почуял, что я косой в дупель… И, как вы понимаете, в роли блудного сына мне отказал. Принялся меня поносить, я завелся тоже, ответил ему по-флотски…

— И чем все кончилось? — спросил Казакис.

— Мужик он еще крепкий, дядя Бора Маркерт. Взял меня за шиворот и спустил с лестницы. На том и закончились наши родственные отношения.

— У вас не возникало желание каким-либо образом отомстить профессору Маркерту?

— Как не возникало?! Разумеется, я рвал и метал при одном воспоминании о той сцене. Тем более в гостиной тогда сидели и Татьяна, и тетя Магда… Мне перед ними было стыдно. И весьма…

— И как вы намеревались осуществить вашу месть?

Арнольд пожал плечами и вдруг подозрительно глянул на Казакиса.

— Постойте-ка! Вы куда клоните? Что-то мне не нравится такой поворот…

— А поворот получается неважный, Закс. Вы только что подтвердили факт неприязненных отношений с покойным Маркертом. Заявили, что хотели ему отомстить. Откровенность в этой части говорит в вашу пользу. Но почему вы скрываете то обстоятельство, что угрожали разделаться с профессором и происходило это в день его убийства?

— Угрожал? — воскликнул Закс. — Не было этого!

— Оглашаю показания Татьяны Маркерт: «Арнольд Закс потребовал отдать ему пригласительный билет. Билет я на его глазах разорвала на части. Тогда Арнольд Закс стал ругаться и заявил, что разделается с моим отцом». Вопрос: Что он сказал? В каких выражениях? «Кажется, Арнольд Закс выкрикнул: «Я разделаюсь с этим попом без рясы!» Я была взволнована тогда и других подробностей не помню». Что вы теперь на это скажете, Закс?

— А что мне сказать? Ну, вякнул ей что-нибудь в этом роде… Могло быть и такое. Эта Татьяна тоже хорошая штучка. Воображала несчастная! Корчит из себя… Ну я погорячился и ляпнул. Надеюсь, вы не сфантазировали, что это Арнольд Закс его пристукнул?

— Мы не фантазируем, Закс, а собираем факты и анализируем их. А факты свидетельствуют о том, что вы были оскорблены поступком дочери профессора, разорвавшей билет. До того вы подверглись оскорблению со стороны самого отца. Хмель и обида бросились вам в голову… Остальное можете домысливать сами.

Закс сидел бледный и растерянный. Но присутствия духа он не потерял. После этих слов Казакиса Арнольд пожал плечами, криво улыбнулся и сказал:

— Я, конечно, извиняюсь, но домысливать — это ваша обязанность. Мне известно кое-что о презумпции невиновности.

— Совершенно верно, Закс. Тут вы правы. Но и вам не вредно подумать над стечением всех обстоятельств. Значит, вы отправились всей компанией в ресторан «Балтика»?

— Не всей. Дима Рубинштейн отпал в Пионерок. У него жена строгая… Чистая кобра!

— Итак, вчетвером вы сидели в ресторане «Балтика» и никуда не выходили из него…

— Почему не выходил? У них в «Балтике» в гальюн ход со двора… Туда ходили. И танцевать в соседний зал…

— Ну что ж… Вы сами подтверждаете, что можно было покинуть на время «Балтику» и продолжать считаться находящимся среди собутыльников. А вам известно, что Маркерт живет в десяти минутах ходьбы от ресторана?

— Минуты я не считал, но живет дядя Бора в том же районе. Вернее сказать, жил…

— Оружие у вас есть, Закс?

— Какое оружие?

— Огнестрельное, холодное…

— Не держу. Мне нельзя. Я ведь нервный… И бывший зэк притом.

— Понятно. И чем закончился вечер в «Балтике»?

— Приводом в милицию. Правда, я как свидетель туда шел. Вася Болотов задрался с одним хмырем из перегонной конторы. Я их разнимал… Менты всех и забрали.

— Вы были в милиции? В каком отделении?

— В пятом. А что здесь такого? Обыкновенное дело. Подрались — и в конверт. Только я в тот раз не дрался… Не хочу погореть на хулиганке.

— В какое время это произошло?

— Не помню.

— Хорошо. Выйдите в коридор и посидите там. Я вас позову.

Когда Закс вышел, Арвид Казакис схватил телефонную трубку и набрал номер.

— Пятое отделение милиции? Говорит Казакис, из управления… Мне нужна справка. Вечером 28 июня в ресторане «Балтика» произошла драка. Были задержаны некие Болотов и Закс. Посмотрите, когда это было. Хорошо, жду. Так, так. Запись в журнале… Рапорт постового… Хорошо, записываю. Это точно? Ладно, спасибо.

Арвид положил трубку на рычаг и, покачивая головой, долго смотрел на записанные на листке цифры. Затем он поднялся, чтоб вызвать в кабинет Закса, но дверь вдруг открылась и вошел Конобеев.

— Как дела, Арвид? — спросил Прохор Кузьмич. — Это Закс сидит у твоих дверей?

— Он самый, — угрюмо проговорил Казакис. — Придется сейчас извиняться перед ним.

— Прокол?

— Еще какой… В момент убийства профессора Маркерта Арнольд Закс находился в пятом отделении милиции, где на его друга, который подрался в ресторане «Балтика», составляли протокол.

Конобеев, сочувственно улыбаясь, смотрел на молодого коллегу.

— Да, с этим потомком рыбака-апостола мы дали маху, — сказал он. — Отмазка у него на самом высоком уровне. Милицейский протокол — стопроцентное алиби.

Глава пятая ДЕЛА ДОМАШНИЕ

I

На девятый день после трагической смерти Бориса Яновича его свояченица Магда Брук решила собрать дома родных и близких, чтобы почтить память покойного. Собственно, родными для профессора были лишь его дочь да она, Магда. Вот еще и Валентин Петрович, его ученик и заместитель на кафедре, которого в доме Маркерта считали своим…

Правда, существовал непутевый Арнольд, но тетя Магда не знала, где и найти его. И потом, она была уверена, что там, в другом мире, в существовании которого Магда никогда не сомневалась, Борису Яновичу приглашение в его дом этого родственника будет не по душе.

А Татьяна позвала школьную подругу Веру Гусеву, студентку биологического факультета. В эти дни Тане было трудно оставаться в одиночестве, и подруга старалась по возможности не покидать ее. Так они и сидели вчетвером, за поминальным столом… Две молодые девушки, пожившая и многое повидавшая на свете женщина, и доцент Старцев, спортивного вида, крепкий и стройный человек, которому никто не давал его подлинные сорок пять лет, — выглядел Валентин Петрович вовсе молодым мужчиной.

Когда люди собираются вместе по поводу недавней смерти кого-либо, этот ушедший в иной мир человек незримо присутствует среди собравшихся почтить его память. Помыслы его друзей и родных, разговоры между собой так или иначе связаны с ним. И сам его уход накладывает на оставшихся особую отметину, связанную с тем, что случившееся заставляет вспомнить о неизбежном в некой временной протяженности и их собственном конце. Человеческий разум никогда не мог и не может примириться с непреклонным движением к разрушению, и оттого необходимость поминания умерших всегда тягостна и неуютна для живых. В этом случае моральная неуютность усугублялась насильственным характером смерти профессора Маркерта. Правда, как это ни странным покажется на первый взгляд, загадочность убийства несколько смягчила горе утраты. Это, разумеется, происходило за порогом сознания близких Бориса Яновича. Они были бы смертельно оскорблены, скажи им кто-нибудь, что в основе чувства, вызывающего спад горестного настроя, лежит самое обычное человеческое любопытство, третируемое людьми в качестве недостойной категории, но превратившее прежнее животное в Homo sapiens.

Само отношение собравшихся теперь в доме покойного профессора людей к свершившемуся, естественно, было различным, по сочетанию психологических оттенков. Верующая Магда пыталась смириться с неизбежным. Привыкшая к сакраментально-бесстрастному христианскому принципу, провозглашенному еще несчастным Иовом[10], она скорбила о кончине своего доктора и одновременно в потаенных уголках души соотносила его безвременную смерть с Господним предначертанием: все, мол, «в руке Божией». Смерть Маркерта повышала теперь ее ответственность за благополучие и будущее счастье осиротевшей Татьяны, и тетя Магда бессознательно переключила внимание с не нуждающегося сейчас — увы — ни в чем Бориса Яновича на его дочь.

Единственный в этом обществе мужчина, доцент Старцев не забывал о положении близкого друга дома, который населяли теперь только женщины. Он становился опорой для них, слабых существ, и его нынешнее поведение свидетельствовало о том, что роль свою Валентин Петрович понял правильно. Хороший психолог, посвятивший жизнь изучению восточных религий, доцент Старцев понимал, что любые утешения впрямую не способны до конца облегчить участь людей, страдающих от горечи утраты. Необходимо бережно и осторожно переключить их сознание на другие предметы, которые не ассоциировались бы в их душах со смертью любимого человека. Валентин Петрович старался затеять незначительный, может быть, даже, по видимости, пустой разговор за поминальным столом. Он много говорил сам и вовлекал в непринужденную беседу, насколько она могла быть непринужденной в подобной ситуации, женщин.

Не навязчиво предлагаемые Старцевым темы были легки и прозрачны, не содержали в себе ничего житейского и земного. Правда, практичная Магда порой прорывалась сквозь изящную вязь создаваемых Валентином Петровичем словосплетений с замечаниями и сетованиями то ли по поводу остывшего кофе, то ли по части неудачного, по ее мнению, одного из поминальных блюд. Вот и сейчас она прервала рассуждения Валентина Петровича о сансаре — связи разрушения материального мира у буддистов[11] с гипотезой Фридмана о галактических взрывах, «разбегающихся галактиках». Старцев пытался построить конструкцию утешения типа — «на гигантском и величественном не так заметно малое и несущественное», но тетя Магда не дала Валентину Петровичу довести до конца свою мысль и сказала:

— Думать надо про памятник. Нужен для того добрый мастер.

Валентин Петрович замолчал, несколько растерянно поглядел на Магду. Девушки тоже молчали. Наконец, Старцев усвоил идею свояченицы покойного и сказал:

— Это первоочередное дело, конечно… Я уже подумывал об этом. Главное в том, чтобы найти хорошего скульптора.

— Памятник папе? — спросила Татьяна, глядя на Магду, и та сурово поджала губы, кивнула.

— Мне мыслится нечто своеобразное, — сказал Старцев. — Видимо, придется поехать в Каунас, там есть отличные художники. Некоторых я хорошо знаю. И Борис Янович родом оттуда… А если говорить о духовном родстве, то…

— Хочу, чтоб папино изображение было полным, — вдруг перебила Старцева Таня.

— Как «полным»? — не поняв, переспросил Валентин Петрович. — Ты имеешь в виду, чтоб его изобразили в реальном объеме? Я правильно тебя понял, Танюша?

— Примерно так. Мне хочется, чтоб он был, как в жизни.

Старцев едва заметно поморщился, потом мимолетное движение лица сменилось ласковой улыбкой, понимающей и немного снисходительной.

— Мне ясны твои чувства, Таня, и твое желание понятно. Тебе хочется сохранить образ всеми нами любимого Бориса Яновича не только в сердце, но и в каком-то конкретном, физическом воплощении… Но мне кажется, что отец твой вряд ли бы остался доволен таким решением. Надо помнить, что родился он все-таки в лоне иудейской веры, основным догматом которой является заповедь: «Не сотвори себе кумира». Борис Янович и в гражданском смысле исповедовал сей принцип. Он всегда был весьма скромным человеком, и ему была бы не по душе эдакая помпезная статуя. Необходимо подумать о простом по решению и значительном по заложенному в нем смыслу варианте.

— Валентин прав, — сказала Магда. — Валентин Петрович — умный человек. Пусть он сам ищет мастера. Мастер знает дело.

— Конечно, художник найдет лучшее, нежели мы, решение, — произнес Валентин Петрович. — Правда, нам будет необходимо как можно подробнее познакомить скульптора с жизнью Бориса Яновича, но это уже технические детали.

— Хорошо, я согласна с вами, Валентин Петрович, — сказала Татьяна. — Пусть так и будет, как вы сказали. Папе понравились бы эти слова.

— Кстати, неплохо бы пригласить в консультанты Валдемара, хотя в последнее время наш Петерс не совсем ладил с покойным, — сказал Старцев. — Но где же он? Я не видел его на похоронах, и здесь Петерс не был ни разу… Вы разве поссорились?

— Не знаю, — ответила Таня. — Я ждала его в тот вечер, но Валдемар не пришел на концерт… Говорят, за два дня до того он ушел с туристами в поход на Взморье. Но ведь он обещал быть!

Последние слова Таня почти выкрикнула и поднесла платок к повлажневшим глазам.

— Да, — проговорил Старцев. — Петерс мог и прийти после… Особенно в такие дни он должен быть рядом с тобою.

— Может быть, что-нибудь случилось с ним, — подала голос молчавшая до того Вера Гусева.

— А что с ним могло случиться?

Таня отняла платок от лица и заговорила зло, порывисто:

— Болтается где-нибудь на берегу Балтики с парнями, бродит по дюнам, загорает на песке, горланит у костра под гитару и пьет вино с такими же, как он, бородатыми малярами. Оставить меня одну в эти дни… Не верю, будто он не знает о случившемся!

— Ты не справедлива, Танюша, — мягко остановил ее Валентин Петрович. — Не сомневаюсь в том, что Валдемар мог ничего и не знать. И потом, ты ведь не одна, с тобою рядом мы, твои искренние друзья. И твое горе — наше горе.

— Валдемар есть добрый парень, — сказала Магда. — Я не верю… Валдемар не мог оставить нас, когда приходит в дом такая беда.

— Но где же он? — воскликнула Татьяна.

Старцев пожал плечами.

— Появится… Я тоже верю в него. Кстати, его работа о Леонардо да Винчи одобрена в Москве, мне сказали об этом сегодня в университете. Ученый совет рекомендует представить эту работу в качестве диссертации. Может статься и так, что наш Валдемар станет кандидатом философии на год раньше положенного срока.

— Мне сейчас не до его диссертации, — заявила не пожелавшая смягчиться Таня.

— Я сварю кофе, — сказала Магда.

Едва она взяла в руки кофейник, как во входную дверь поскреблись. В эти дни Магда отключала электрический звонок, он возвращал ее в тот день и час, когда в дверь первый раз позвонила вызванная Магдой оперативная группа.

— Можно войти! — крикнула Магда и поднялась из-за стола с кофейником в руке.

Дверь отворилась, и в гостиную прошла, скорее даже проскользнула, хотя это слово не совсем подходило для ее довольно полной фигуры, одетая в черное, приземистая женщина.

— Мир дому сему, — сказала она. — Да оставят его печали… Здравствуйте, люди добрые.

Хозяева и гости поворотились и смотрели на вошедшую.

Это была Мария Ефимовна Синицкая.

II

Порою бывает так, что сильные духом люди теряются перед обычными житейскими неурядицами, которые неожиданно приходят к ним, привыкшим жить по особым нравственным правилам, другим моральным законам.

Александр Николаевич Жуков никогда не знал за собой ничего такого в личной жизни, что могло бы беспокоить его совесть. Женился он молодым. Перед самой войной родился первенец, его Александр Николаевич не видел без малого четыре года. Он тосковал по семье, хотя служба у него была архисложная, времени для личных размышлений не оставалось. Трудная работа досталась Жукову. Десанты в тыл врага, организация разведки и контрразведки у партизан, служба в «Смерше». После войны — борьба с бандитами всех мастей… Тут было посложнее, нежели на передовой, недаром срок службы у Жукова и его товарищей определялся по принципу «год за три», как во время войны на самом переднем крае. Только вот на переднем крае солдат и командир знают, кто враг, в кого им надо стрелять, а в этих условиях не так-то просто разобраться. Днем — он внешне мирный крестьянин, а ночью принимает бандитов, вылезающих из логова, да и сам шастает по округе с автоматом в руках. Но счастье долго не изменяло Александру Николаевичу. Везло ему в лесных неожиданных переделках. До тех пор, пока не случился тот бой с отрядом Черного Юриса, в котором бандитские пули подловили-таки Жукова.

В те нелегкие годы и родилась у него дочь. Назвали девочку Зоей. На этом имени жена Александра Николаевича настояла. В честь, дескать, торжества жизни на земле…

Детьми своими Жуков всегда гордился. Сын его начал с того же, с чего начинал отец. Пошел учиться в военное пограничное училище, потом успешно командовал заставой, и вскоре его забрали с повышением в пограничный округ. За него Александр Николаевич и сейчас не тревожился, с нетерпением ждал в отпуск с невесткой и двумя внуками.

А вот дочь…

В школе Зоя училась нормально, звезд, как говорится, с неба не хватала, но и беспокойств родителям не было никаких. Она даже успешно прошла конкурс при поступлении в медицинский институт, в Минске поступала, хотя в Западноморске был такой же вуз. Так Зоя и осталась в Белоруссии. После первого курса приехала домой не одна. Сопровождал ее долговязый малый с жидкой бородкой. На теле — крупной вязки свитер. Шея голая, а на этой самой тонкой шее — цепочка… Заявила тогда Зоя родителям: это, мол, жених, научный сотрудник, будущий, так сказать, светоч… Жуков покачал головой, но от прямой критики дочкиного избранника воздержался, стал к нему присматриваться. Сейчас, думал он, молодежь иная, бывает что и под длинными патлами скрывается светлая голова.

Жених вел себя довольно лояльно, успел покорить будущую тещу и даже цепочку снял…

Поначалу не хотел этого делать Александр Николаевич, да не утерпел, все-таки дочь единственную, кровную, отдает в чьи-то руки. Словом, позвонил Жуков коллеге в Минск. Неофициально, разумеется, по-товарищески. Тот справился о женихе и сообщил в Западноморск, что никакой тот не научный сотрудник. Работает парень лаборантом в научно-исследовательском институте, работает так, что вот-вот выгонят… Третий год числится на втором курсе политехнического, отделываясь от исключения из института за академическую задолженность всякого рода справками о болезни.

Ничего Александр Николаевич дочери не сказал и жену не стал тревожить, а беспокойство его не оставляло. Уехала Зоя в Минск, писала, что к Новому году ожидается свадьба. Жуков решил съездить к дочери и на месте во всем разобраться, но после Октябрьских праздников Зоя сама прикатила, зареванная и беременная.

Вроде обычная история не раз и не два такое бывало и бывает, а вот Жукова она больно ударила по сердцу. Пожалуй, Александр Николаевич больше покинутой Зои терзался случившимся. Хотел было разыскать того светоча да поговорить с ним по-мужски, только сообразил вдруг, что тем самым унизит и себя, и дочь. Впрочем, непутевый отец родившейся весной Маринки за месяц до того удрал аж на Камчатку, боясь, видимо, что такой отец, как у обманутой им Зои, в более близких краях его запросто достанет.

Но Александр Николаевич постарался забыть о самом факте существования жениха, будто родилась Маринка от святого духа, либо аист ее принес, а может быть, нашли девчонку в капусте. Теперь Жуков думал о несложившейся судьбе дочери, о том, как растить Маринку, которая занимала в его сердце все больше и больше места.

Зоя меж тем окончила курсы медсестер и стала работать в военном госпитале, перепоручив дочь заботам матери и не думая, судя по всему, о возвращении в институт. Жуков пробовал затеять с Зоей разговор об этом, но дочь без обиняков заявила, что понять ее отец никогда не сможет.

И Жуков отступился. Он перенес отцовское чувство на Маринку, но обида на Зою не проходила, саднило сердце у Александра Николаевича.


…В тот вечер опять были звонки из Москвы. Смерть Маркерта вызвала сложные переплетения, которые задевали разные сферы и так сказать «моменты». Начальство требовало срочного расследования и обнаружения преступника, будто он, Жуков, мог вынуть из кармана убийцу, как фокусник зайца из цилиндра.

Александр Николаевич позвонил домой и сказал жене, что приедет засветло, пусть не укладывает Маринку, он погуляет с нею в саду, девочке нужен свежий воздух. Заканчивая разговор, он хотел спросить дома ли Зоя, но спрашивать не стал. Если ее нет, а сегодня дочь не дежурит, то это расстроит его, но в дом Зою все равно не загонит. А если есть, значит Жуков увидит ее через четверть часа.

Зоя оказалась дома, и это обстоятельство несколько успокоило Александра Николаевича. Он и о чертовом деле с профессором-безбожником словно забыл, усадил внучку в коляску и поехал с нею в Приморский парк имени Девятого апреля.

На втором круге Жуков увидел, как по боковой аллее неторопливо, прогулочно прошли две девушки и мужчина. Навстречу им двигался парень в морской форме. Эти трое остановились перед ним, и произошел короткий разговор.

Жуков узнал в одной из девушек дочь покойного профессора, доставившего ему столько хлопот и ночных бдений над божественными книгами. Определил он и доцента Старцева, с ним уже беседовал Конобеев в присутствии Александра Николаевича. Второй девушкой была Вера Гусева, но Жуков ее не знал… Все трое шли с поминального ужина в доме Маркерта. А вот лицо моряка, четвертого в этой группе, показалось Жукову знакомым, но Александр Николаевич так и не узнал радиста Тумалевича, проходившего по делу группы валютчиков. Правда, парень был выведен из дела его же людьми, но однажды Александр Николаевич видел Тумалевича на допросе. Видел, но в памяти тогдашняя встреча не отложилась.

Доброе настроение, возникшее у Жукова от общения с внучкой, было испорчено. Встреча с этими людьми-вновь напомнила Александру Николаевичу о запутанном деле, о том, что завтра раздастся звонок Бирюкова из Москвы, и Василий Пименович ехидным голосом спросит, не нуждаются ли западноморцы в столичной помощи.

Он попытался переключиться на иные размышления, стал думать о Маринке. Александру Николаевичу пришло в голову, что вот эта Таня, что прошла сейчас мимо, скорее внучкой была, по возрасту, профессору Маркерту. Ведь когда она родилась, Борис Янович был ровесником ему, теперешнему Жукову… Ну, может быть, на пару лет помоложе. И Жуков подумал о том, как должно быть сильно любил профессор единственную дочь, если в ней, этой дочери, и в этой запоздалой любви, соединились и отцовские, и дедовские начала.

Жуков принялся раскручивать эту мысль, повертывать ее в самых различных ракурсах, потому как интуитивно почувствовал, что в мелькнувшем сейчас соображении есть нечто, требующее особой додумки. Он уловил едва осязаемый сознанием логический крючок, который должен был зацепить собою нечто. Но Жукову не хватило информационного материала. Мысль едва пробилась и тут же, неудерживаемая ничем, ушла в подсознание, ушла, чтобы не возвратиться.

Жуков не смог сопоставить собственную любовь к внучке с удвоенным чувством Маркерта к дочери, а эту любовь профессора — со смертью его жены в сорок седьмом году и странной встречей последнего с людьми Черного Юриса. Встречей, которой профессор, по официальной версии, сумел избежать… Александр Николаевич не знал еще, что на самом деле встреча состоялась, и потому не мог сделать из предыдущих логических посылок вывод: ради любви к ребенку Маркерт мог пойти на многое.

В цепи не хватало одного звена, и цепь не замкнулась.

Александр Николаевич принялся думать, что вот, скажем, доценту Старцеву больше подходит роль отца Тани. И это хорошо, что рядом с осиротевшей девушкой оказался такой умный и сильный человек, давнишний друг дома. Еще Жуков подумал, что молодость обладает завидным качеством быстро залечивать душевные раны. Вон и его Зойка успела забыть, как ударили ее по сердцу. Так Александр Николаевич переключил сознание на личные заботы. Он постепенно уходил думами от того, что утром ожидало начальника управления на службе. Потом закапризничала Маринка, подходило ее время для сна, и Жуков заторопился домой.

III

— Ты мешаешь мне, Стива!

Лидия Станиславовна прихватила локтями выпрыгнувшую на стул крупную белую кошку, перенесла ее к порогу кухни и опустила на пол.

— Ведь давно известно, что здесь тебе нельзя находиться, в моих владениях, — продолжала женщина. — Конечно, я понимаю, как привлекают тебя в кухню приятные запахи, но если ты будешь лезть мне под руки, то я не управлюсь с пирогом к приходу Арвида. Или, того хуже, испорчу пирог. И мне будет неловко перед сыном и перед его девушкой. Ведь ты знаешь, Стива, сегодня у нас гостья. Арвид и не подозревает, что мать решила устроить ему сюрприз и пригласила Ольгу. Она хорошая девушка, эта Ольга, ты должна помнить ее, Стива, ведь Арвид уже приводил ее в наш дом…

Лидия Станиславовна разговаривала с кошкой, уже не пытавшейся двинуться от двери, но за разговором хозяйка не забывала споро хлопотать у плиты.

Мать Казакиса славилась как большая мастерица по части кулинарии. Сегодня же, когда она ждала девушку, которая могла стать ее невесткой, стоило постараться с отменным усердием.

А между тем настроение у сына Лидии Станиславовны было вовсе не праздничное. Конечно, Арвид Казакис несколько воспрял бы духом, если б знал о пироге и приглашенной к нему Ольге. Хотя с другой стороны, как раз Ольга, вернее обещание, которое он ей дал, и были одной из причин его дурного расположения! Выход на яхте в море срывался, поскольку в субботу Арвид должен был готовить доклад по ученикам Христа и апостолу Петру, а воскресенье Конобеев объявил рабочим. Прохор Кузьмич, разумеется, прав… Какой отдых при таком запутанном деле! Но обещание было дано… Ольге ведь об их богословских упражнениях не расскажешь. Ну да ладно. Завтра он зайдет к ней или позвонит. Надо что-нибудь придумать эдакое. Хотя Ольга и знает, в каком он служит учреждении, но женщина она женщина и есть. Мужские тайны, даже если они и государственные, ей всегда не по душе.

Возвращаясь домой, Арвид Казакис сделал приличный крюк. Ему хотелось побыть одному, чтобы осмыслить события последнего времени и несколько остыть от иронических замечаний, которыми удостоил его Конобеев, успокоиться от подначек Федора Кравченко по поводу провала версии Арвида и его грустного поражения в связи с железным алиби Арнольда Закса.

На последнем оперативном совещании сотрудники доложили о том, как идет отработка версий, по которым шел каждый из них. На коне был киевлянин Кравченко, «потомок Дира и Аскольда», как называл его Казакис, не упускавший случая подкинуть товарищам какие-нибудь прозвища. На этот раз похоже, что Кравченко уцепил стоящую нить. У остальных проходило ни шатко ни валко, как говорится, ни два ни полтора. А вот у него, у Казакиса, кроме проваленной версии с Заксом, не было ничего.

— Я вот что думаю, — медленно начал Арвид, когда Прохор Кузьмич спросил, нет ли у него какого-либо соображения. На самом деле думать ему было не о чем, и Казакис лихорадочно летал мыслью по событиям двухтысячелетней давности, пытаясь воспроизвести в памяти страницы Нового Завета и найти на них хоть какую-нибудь зацепку. — Я думаю, что… В общем… Да, вот какая штука. Вы помните чудо Христа с ловлей рыбы на Тивериадском озере?

— Когда Иисус посетил первых учеников, сыновей Заведеевых? — спросил Кравченко.

Наряду с самим Конобеевым и Арвидом Федор Кравченко довольно быстро стал неплохим знатоком по части Евангелия. Он объяснял это тем, что в детстве жил у бабушки, которая отличалась набожностью и даже тайком от его родителей окрестила маленького Федюню в церкви.

— Ну да, — сказал Прохор Кузьмич. — Иоанн и Большой Иаков были родом из Вифсаиды, а отцом их был рыбак Заведей.

— Так вот, когда Христос прибыл на берег Тивериадского озера и однажды отправился бродить в одиночестве в окрестностях, Петр стал уговаривать остальных учеников порыбачить ночью. Все с восторгом приняли его предложение. Подчеркиваю, что инициатива исходила от интересующего нас апостола Петра.

— Это настораживает, — усмехнулся Кравченко.

Арвид не обратил внимания на выпад и продолжал:

— Когда ученики обратились к деду Заведею, опытному рыбаку, то Заведей сказал, что погода на озере для рыбной ловли неподходяща, улова не будет. Но шестеро будущих апостолов, их тогда было только шестеро, вскоре, правда, Христос удвоил их число, ученики пренебрегли советом Заведея и вышли на промысел. Заведей оказался прав. Как ни пытались поймать что-либо эти упрямые парни, добыча в сети не шла. «Не нравится мне такая рыбалка», — изрек наконец Большой Иаков, и ребята погребли к берегу.

— Пожалуй, это выражение Арвид позаимствовал скорее у Лео Таксиля[12], нежели в божественной книге, — заметил Конобеев.

— Да, у евангелистов я подобного не встречал, — отозвался Кравченко.

— Между прочим, дорогой Федор Гаврилович, у евангелистов этого и быть не могло, — схватился с ним Ар-вид, спуску он не давал никому. — Дело в том, что история эта описана только у одного евангелиста, у Луки. Вот так…

— Будет, будет вам, — остановил пытавшегося ответить Федора Конобеев. — Право слово, вы будто ученые богословы-лиценциаты на теологическом диспуте в средневековой Сорбонне. Там ведь до драк доходило… Не отвлекайтесь, Арвид.

— Слушаю и повинуюсь, Прохор Кузьмич. Словом, на берегу они встретили Христа. Иисус был удивлен их неудачей. В озере полно рыбы, принялся утверждать мессия. Видя недоверие учеников, Христос предложил Петру… Видите, опять в этом деле фигурирует именно Петр… Так вот, Иисус обратился к Петру с просьбой взять его с собой в лодку. Теперь их стало в ней семеро. Погода была прежней. Но когда рыбаки-апостолы опустили сеть, она вернулась полная рыбы. Сеть за сетью опускали они в озеро, и вскоре лодка была завалена добычей до бортов. И тут есть два момента. Оба они связаны с Петром. Потрясенный увиденным, Петр от имени всех сказал Христу примерно так: «Учитель, ты воистину Господь всемогущий! Удались от нас, ведь мы всего лишь простые рыбаки». Сие чудо всех перепугало. Ведь ученики Христа поняли, что перед ними Бог, а древние евреи считали, что человек, воочию увидевший Бога, должен умереть. Попробую прочитать вам эту сцену, она у меня выписана. Вот: «…Симон Петр припал к коленям Иисуса и сказал: выйди от меня, Господи! потому что я человек грешный. Ибо ужас объял его и всех, бывших с ним, от этого лова рыб, ими пойманных; также и Иакова и Иоанна, сыновей Заведееных, бывших товарищами Симону. И сказал Симону Иисус: не бойся, отныне будешь ловить человеков». Понимаете: ловить человеков… Я цитирую Евенгелие от Луки, глава пятая, стихи девятый и десятый. И мне думается, что в этом есть нечто!

— Сказано крепко: «Ловить человеков», — задумчиво произнес Прохор Кузьмич. — Но эта история пока там, в первом веке нашей эры, да и то находится под евангелическим флером. Как вы прилагаете ее к нашему делу, Арвид?

Арвид растерянно пожал плечами.

— Пока никак. Мне казалось, что это вас заинтересует.

— Заинтересовать-то заинтересовало, но связи не видно… Ну, допустим, что Маркерт имел в виду того, кто занимается ловлей человеков. Лука говорит в том смысле, что Петр, пропагандируя учение Христа, улавливает людские души. Этот ли смысл имел в виду покойный профессор, если принять вашу версию? Или, что тоже предположительно, речь шла о том, кто буквально ловит людей…

— Скажем, один из работников нашей фирмы, — подал реплику Кравченко.

— Вы подумайте, Арвид, подумайте над этим, поломайте голову, — сказал Конобеев. — Видимо, вам по душе все, что связано с рыбацкой профессией Петра.

— Он ведь сам в рыбаки, Арвид-то наш, собирался, — не удержался от подначки Федор. — Вот у него и проявляется, так сказать, профессиональный интерес к теме.

«Помолчал бы уж, агроном несчастный, — думал Казакис, медленно направляясь домой. — Если бы не поворот винта, ты бы сейчас пахал землю, а я промысловые квадраты в океане. А только вот довелось нам заниматься рядом одним делом. Все это так. Но в чем смысл этой «ловли человеков», о которой сказал Иисус Петру, и как это связано с убийством доктора Маркерта?»

IV

Они вышли в залив, и тогда Арвид поднял второй парус. Яхта резко увеличила ход и заскользила по сиреневой глади.

— Если ветер не упадет, — сказал Арвид Ольге, — то через полчаса мы подойдем к Юсовым дюнам. Там есть небольшой причал и замечательный песок на пляже. Можно будет и уху сообразить, тамошний рыбацкий артельщик мой давнишний знакомый… А пока я выпил бы чашечку кофе. В камбузе есть газовая плитка, там и кофе, колумбийский.

— Сейчас я напою вас, дорогой капитан.

Через несколько минут Ольга показалась в коротких дверцах, ведущих из каюты в кокпит, она держала в руках стопку книг.

— Это вместо кофе? — улыбаясь, спросил ее Арвид.

— Кофе скоро будет. Твои книги?

Арвид молча кивнул.

— Ну-ка, посмотрим, чем ты увлекаешься в свободное от службы время. Впрочем, я поняла уже, чо тебя не интересуют описания приключений Ната Пинкертона и подвиги Шерлока Холмса.

— Это и понятно, — сказал Казакис. — Ведь я сам себе и Холмс, и патер Браун, и комиссар Мегрэ.

— Пожалуйста, не очень, мой капитан, не надо хвастать…

Ольга принялась перебирать книги, присев подле Ар-вида, управлявшего яхтой.

Здесь были «Биография моря» Ричарда Кэррингтона, «Отчаянное путешествие» Джона Колдуэлла, «За бортом по своей воле» Алена Бомбара, «На плоту через океан» Уильяма Виллиса, «Курс Nby E» Рокуэлла Кента и другие книги, посвященные рискованным плаваньям отчаянных смельчаков.

— Ого, — уважительно заключила Ольга. — Подбор книг говорит о многом. Уж не собираешься ли ты отправиться в заморские страны в одиночку?

— Предпочел бы вдвоем, — ответил Арвид. — С тобой, как ты сама понимаешь.

— Из меня плохой будет помощник.

— Обучу. Это не так уж сложно, как может показаться на первый взгляд. В море главное — твердый характер. Навыки — дело наживное. Только все это грезы и мечты… Не знаю почему, но у нас не придают должного значения парусному спорту. Есть, конечно, в стране яхт-клубы, парусные учебные суда, но для великой морской державы этого мало. В прошлом веке российский флаг видели жители самых отдаленных уголков Земли. И думается мне, что плаванья спортсменов-парусников через океаны только прибавили бы нашей морской славе. Но у нас не только одиночных рейсов не бывает… Даже учебные суда-парусники не совершили ни одного кругосветного плаванья, разве что исключая довоенный «Товарищ».

— А на этой яхте молено отправиться в океан?

— Еще бы! Конечно! Только мне кажется, что вода в кофейнике закипела.

Ольга метнулась в каюту, и оттуда донесся аромат кофе. Потом, отпивая из чашки и удерживая румпель другой рукой, Арвид рассказывал Ольге:

— Может быть, мне самому не придется пройти через океан, но эту яхту строили под моим наблюдением. Поручение нашего яхт-клуба. Я постарался сделать ее такой, как ты видишь. Она несколько напоминяет «Уондерер-Ш», на котором супруги Хискок, Эрик и Сюзанна, дважды обогнули земной шар.

— Что ж, муж и жена вместе на одном судне — это приемлемо, — заметила Ольга. — А в одиночку… Бр-р… Страшно и совсем невесело.

Она передернула плечами.

— Говорят, и в одиночном плаванье есть своя прелесть, — отозвался Арвид. — Так вот наша «Прегодава» имеет водоизмещение девять тонн, это в соленой воде и с полным грузом. Парусное вооружение у нее шлюпа. А когда мы ставим грот и большой генуэзский стаксель, как вот сейчас, общая парусность составляет пятьдесят четыре метра. Удобные помещения, сама убедилась, цистерны для питьевой воды, кладовые для продуктов — все рассчитано на многонедельное плаванье в открытом море. Несложно и управление парусами. Когда у нас будет больше времени, я обучу тебя управлению парусами и практической навигации. Спасибо за кофе, Оленька. Вот там, видишь, мысок с маячишком? За ним и наш порт назначения. Скоро подойдем к причалу.

Трудно описать балтийские дюны. Особенно величественны они на узкой косе, которая протянулась от полуострова, закрывающего Западноморск с обеих сторон, к устьям Немана и Вислы. Нет, не поддаются дюны описанию, но тот, кто видел их когда-либо, уже никогда не забудет, и его вечно станет тянуть к этим огромным горам из чистого песка, в котором встречаются порой кусочки чудесного янтаря.

Арвид и Ольга бродили у кромки воды, поднимались на вершины дюн, чтоб полюбоваться и синими водами залива, и темно-зелеными волнами Балтики. Потом лежали на песчаном склоне, где не доставал их прохладный ветер с моря, молчали, разомлев под ласковыми лучами.

— Оля, — сказал вдруг Арвид, он приподнялся на песке и встал на колени, — Оленька! Как прекрасны ноги твои в сандалиях, дщерь именитая! Округления бедер твоих, как ожерелье, дело рук искусного художника; живот твой — круглая чаша, в которой не истощается ароматное вино; чрево твое — ворох пшеницы, обставленной лилиями; два сосца твои, как два козленка — двойни серны; шея твоя, как столп из слоновой кости…

Ольга удивленно, широко раскрыв глаза, слушала Арвида, потом улыбнулась, опустила веки и откинулась на песок. Казакис, несколько смущенный вовсе не той реакцией, которой он ждал от нее, продолжал уже несколько неуверенным голосом:

— Этот стан твой похож на пальму, и груди твои на виноградные кисти… Подумал я: влез бы на пальму, ухватился бы за ветви ее, и груди твои были бы вместо кистей винограда. И запах от ноздрей твоих, как от яблок; уста твои, как отличное вино…

Он замолчал, растерянно глядя на Ольгу, а ей стоило больших трудов, чтоб не расхохотаться. Девушка вскочила на ноги, обхватила Арвида за шею рукой и повалила, смеясь, на песок.

— Чертушка ты мой, — говорила она сквозь смех. — Ишь, чего придумал! Хотел дитя атомного века улестить с помощью библейской Песни Песней мудрого Соломона. Поначалу я не поняла, потом догадалась, откуда у моего Арвида сей высокий штиль.

— Ты разве узнала?.. — спросил Арвид.

— Разумеется! Ты словно забыл, что я аспирантка филологического факультета?.. Всей Библии мы, конечно, не изучаем, в отличие от некоторых криминалистов, а вот Песня Песней, Екклезиаст, книга Иова и еще кое-что причислены к памятникам древне-восточной литературы. И как видишь, на мне твой прием не сработал.

— Увы, — скучным голосом произнес Арвид. — Это точно.

— А ведь признайся, после фразы «Уста твои, как отличное вино» ты собирался поцеловать меня?

— Собирался, — кивнул Арвид.

Глава шестая ИСЧЕЗНОВЕНИЕ ПЕТЕРСА

I

— Что вы знаете о Леонардо да Винчи? — спросил Федор Кравченко.

Присутствующие на совещании сотрудники недоумевающе переглянулись.

Арвид попытался было ответить, но Прохор Кузьмич предостерегающе глянул на него. Не торопись, мол… Давай помолчим, парень нам и сам скажет.

Никто не отвечал на странный вопрос Кравченко. Пауза затянулась, и Федор уже понял, что эффектного вступления к докладу о разработанной им версии не получилось.

— Конечно, — начал Кравченко, несколько обескураженный реакцией слушателей, — прямого отношения Леонардо да Винчи к делу об убийстве Маркерта не имеет, но косвенно — да.

— Интересно, — поощрил Федора руководитель группы.

Воодушевленный репликой Прохора Кузьмича, Кравченко продолжал:

— Я хочу рассказать вам об известной работе Леонардо «Тайная вечеря», этом величайшем произведении изобразительного искусства[13].

Понятно, что художник изобразил на ней всех учеников Иисуса Христа.

— И Петра тоже? — не удержался Арвид.

— Разумеется. Но дело не в самом Леонардо и не в его знаменитой «Вечере». Дело в открытии, которое сделал аспирант философского факультета Валдемар Петерс. А Петерс означает в переводе на русский язык Петров. Именно эту версию — связь фигурки апостола Петра в руке профессора с именем убийцы — мне и было поручено исследовать.

— Со всеми подробностями, Федор Гаврилович, — сказал Конобеев. — Ничего не упускай, даже если это покажется тебе несущественным. Ну выкладывай…

— Хорошо. Тогда сначала расскажу немного о существе работы Петерса, ведь именно это — одна из обнаруженных мною зацепок по делу. Валдемар Петерс трудился над диссертацией по эстетике творчества да Винчи и его заинтересовало отсутствие автопортретов художника. Есть несколько спорных рисунков, но Петерса сие, видимо, не устраивало. Зная о том, что многие мастера Возрождения довольно нередко оставляли собственные изображения на выполненных картинах и этюдах, аспирант принялся исследовать «Тайную вечерю». По ряду косвенных признаков он предположил, что в образе апостола Варфоломея художник изобразил самого себя.

— Пятый по времени присоединения к Христу апостол, — вполголоса заметил Казакис. — Его звали Нафанаил, Бар-Толмай, сын Толмая, что и превратилось в имя Варфоломей…

— Мне думается, что нет смысла приводить весь ход рассуждений Валдемара Петерса, — продолжал Кравченко. — Скажу лишь, что аспирант исследует этюд, изображающий голову Варфоломея, и, решив, что это автопортрет Леонардо да Винчи, сопоставляет его с еще одним рисунком, на который художник нанес даже сетку пропорций. Искусствоведы этот рисунок зачисляют также в автопортреты. Словом, Валдемар Петерс сопоставил детали лица всех рисунков, в которых подозревали изображение художника, воспользовался законами создания словесного портрета и пришел к выводу, что лицо Варфоломея в «Тайной вечере» — автопортрет Леонардо да Винчи.

— Этого Петерса да к нам бы в научно-технический отдел, — проговорил Прохор Кузьмич. — Любопытно, Федор Гаврилович, хотя и туманна пока связь с нашим делом.

— Доберемся и до связи, — сказал Кравченко. — Вы же сами просили подробнее. Между прочим, занимаясь этой историей, я установил, вернее, это установил наш аспирант, а потом уже из его работы узнал и я, что еще задолго до чтимого всеми нами французского криминалиста Бертильона, отца словесного портрета, Леонардо да Винчи создал собственный метод запоминания и графического воспроизведения «человеческого лица в профиль с одного раза и одного взгляда». Именно этим способом и пользовался Валдемар Петерс при идентификации изображения Варфоломея и его создателя. И последнее. У Леонардо да Винчи был друг, такой же титан эпохи Возрождения, архитектор, живописец, талантливый инженер, создатель трактата «Три книги о живописи». Звали его Леон Батиста Альберта. Леонардо знал о желании друга, которое он высказал в упомянутом мною трактате. Альберти писал: «Я прошу только об одном в награду за труды: пусть живописцы напишут мое лицо в собственных историях в доказательство того, что они мне признательны».

Валдемар Петерс оказался неплохим знатоком библейских источников, — продолжал рассказывать Федор. — Задумавшись над вопросом, где бы мог Леонардо да Винчи изобразить друга и поистине духовного собрата, Леона Батисту Альберти, Петерс вновь обратился к «Тайной вечере». Зная по тексту Евангелия, что Варфоломей и апостол Фома, по прозвищу Зилот, были братьями-близнецами, Петерс логично решил, что именно Фома Зилот… Вот он: посмотрите на репродукцию «Тайной вечери», у левой руки Христа, с поднятым указательным пальцем… Так вот, этот самый Фома, его прозвали еще потом Неверующим, он и есть Альберти. Поскольку подлинные портреты Альберти уже имелись в распоряжении исследователей, Петерс, пользуясь теми же методами, доказал и это предположение. В университете восторженно встретили его открытие. Студенты устроили аспиранту овацию. Впервые Петерс обнародовал то, о чем я вам рассказал, на расширенном заседании студенческого научного общества… Но у себя на факультете Петерс столкнулся с сильной оппозицией, и возглавлял ее не кто иной, как профессор Маркерт.

— Наконец-то, — со вздохом сказал Казакис.

Конобеев укоризненно посмотрел на него и покачал головой.

— Не буду вдаваться в суть возражений заведующего кафедрой, но авторитет у Маркерта, как вы сами понимаете, достаточно велик, и работу аспиранта не утвердили… Петерс был в отчаянии. Правда, парень он настойчивый… Сумел без помощи университета договориться о проведении эксперимента в Институте нестандартных проблем. Петерс ввел в тамошний компьютер данные о параметрах исследуемых им рисунков. Словом, электронная техника доказала правильность логических выводов и сопоставлений молодого ученого. И, как мне стало известно только что, теперь и Москва утвердила открытие Валдемара Петерса…

— Ну, а при чем здесь Маркерт? — спросил Ар-вид.

— Дело осложняется тем, что Петерс чуть ли не жених Татьяны, дочери профессора, — сказал Кравченко. — Но покойный Маркерт, по имеющимся у меня сведениям, не был в восторге от будущего союза. Почему? Этого я не сумел установить… О Петерсе же у всех доброе мнение. Во всяком случае, аспирант знал, что Маркерт противится развитию их отношений. Да еще этот разгром его работы… У Петерса не было причин любить профессора.

— Но это еще не мотив для убийства, — заметил Конобеев.

— Конечно, — согласился Кравченко. — И я бы так считал, если бы… В общем, мы имеем в активе: неприязненные отношения между Маркертом и Петерсом, фигурку апостола Петра, которую зажал в кулаке умирающий профессор как знак того, что убийца связан с именем Петр. И еще. В день убийства Татьяна Маркерт ждала Валдемара Петерса у входа в кафедральный собор. У нее был запасен для друга пригласительный билет на концерт органной музыки. Но Петерс к собору не пришел. Не явился он в тот вечер и домой. Я установил, что за два дня до убийства Петерс отправился с приятелями в туристический поход по Взморью. В день убийства группа была в ста километрах от Западноморска, но в наших краях это не расстояние. Так вот, ребята из группы показывают, что после обеда Валдемар Петерс собрался пойти в соседний поселок на почту. Нужно, мол, дать телеграмму… Обратно Петерс не вернулся. Никаких телеграмм, я уже проверил это, из поселка Петерс не давал. Больше никто его не видел. По крайней мере, родные и знакомые. Аспирант Петерс исчез. И еще одна немаловажная подробность: Валдемар Петерс занимался эстетикой и вместе с тем любил огнестрельное оружие. Более того, он мастер спорта по стрельбе из пистолета.

II

По лесной проселочной дороге мчался мотоциклист.

Дорога была пустынна, и водитель не жалел машину, гнал ее на максимальной скорости.

Вокруг стояли рослые ели, порой мелькали среди них скромные березы и осины. Они стыдливо жались к обочине, будто старались оторваться от строгого хвойного массива, где ощущали себя бедными родственниками, случайно попавшими в богатый и гордый независимым, породистым состоянием дом.

Хотя и считалась дорога проселочной, но покрытие ее сделано было на совесть. В этой части страны человеку за рулем вообще грех жаловаться на дороги, добрые дороги в Прибалтике…

Водитель мотоцикла одет был в синие хлопчатобумажные брюки с белыми заклепками на накладных карманах. Просторная кожаная куртка пузырилась за спиной. Желтые походные ботинки и белый шлем дополняли наряд, обычный для мотогонщика.

Вел машину он умело. На поворотах закладывал лихие виражи, порою снимал руку с руля, вскидывал рукав и смотрел на часы. Тотчас после этого мотоциклист резко увеличивал скорость. Судя по всему, торопился, опаздывал.

Встречных машин почти не было, а обогнать такого ездока никто пока не успел.

Впереди показался указатель: «До поселка Тукуй — 800 метров». Мотоциклист миновал указатель и теперь сбросил несколько газ.

Поселок он прошел на самой большой скорости, какую позволяла ему развить обстановка на улицах. Вырвавшись на простор, водитель вновь стремительно помчался по дороге.

За поворотом человек за рулем мог не видеть идущую навстречу грузовую машину с прицепом, но шестым чувством угадал, что впереди кто-нибудь да есть, и на всякий случай уменьшил стремительный бег.

В это время показалась машина. Ведомый ею прицеп был доверху нагружен досками. Мотоциклист увидел вдруг, как прицеп влетел в выбоину, и на хороших дорогах случаются они, доски резко подбросило. Две-три из них развернулись и повисли концами над дорогой, застряв вторыми на прицепе. Машина шла не быстро, но с левого ее борта мотоциклисту проехать теперь было нельзя. Там находились доски, которые неминуемо снесли бы ему голову вместе со шлемом.

Времени у водителя мотоцикла было куда меньше, чем ушло для написания этой фразы.

Шофер машины не знал, что произошло на его прицепе. Поэтому он удивился, когда увидел, как встречный мотоцикл вдруг метнулся влево. Мотоциклист хотел попробовать разойтись правыми бортами, выхода другого гонщик не видел. «Сумасшедший!» — едва успел подумать шофер и резко рванул руль в другую сторону. Машина успела уклониться от мчащегося, хотя и не с прежней скоростью, мотоцикла, но прицеп пошел за нею не сразу. Он все еще закрывал мотоциклу дорогу, и тогда гонщик сделал последнее, что он еще мог: вывернул в обочину, уходя от лобового удара в прицеп.

Шофер остановил машину, выскочил из кабины. Теперь он увидел волочащиеся по левому борту доски и понял причину странных маневров мотоциклиста.

С побледневшим лицом шофер бросился к нему. Мотоцикл, перевернувшись вверх колесами, застрял в придорожной канаве. Водителя отбросило метра на четыре в сторону от дороги, к деревьям… Он лежал у большой осины, выступившей от опушки, лежал неподвижно, лицом вниз, раскинув руки.

Трясущийся от пережитого страха шофер схватил мотоциклиста за плечо и медленно перевернул. Глаза пострадавшего были закрыты, но чувствовалось, что он жив. Шофер расстегнул ремешок шлема, освободил голову молодого парня, легонько пошлепал по щекам. Парень открыл глаза, в них плеснулось недоумение, смешанное со страхом. Он попытался подняться, и шофер стал помогать ему, обнимая за спину.

— Как чувствуешь себя? — спросил водитель. — Все цело? Нагнал ты на меня страху… Мать его за ногу!

Парень молчал. Он стоял пошатываясь, полуосмысленно, с непроходящим удивлением оглядываясь по сторонам.

— Чертовы доски! — выругался шофер. — Поначалу я на тебя грешил. Думал, чокнутый парень, сам под колеса лезет. А вышел из кабины — гляжу…

Водитель не договорил. Мотоциклист сделал два неуверенных шага в сторону. Чувствовалось, что он приходит в себя, обретает власть над телом. Вот еще шаг, еще… Все ближе и ближе к лесу.

— Куда ты? — сказал шофер. — Пойдем осмотрим твою тележку…

Он повернулся к кабине, из которой вылез теперь и его товарищ, не решаясь приблизиться к ним.

— Эй, Толик! Двигай сюда! Поможем парню машину наладить.

В это время неизвестный мотоциклист был уже у первых деревьев леса. Когда шофер окликнул его вновь, он вздрогнул и изо всех сил бросился бежать.

— Куда же ты! — кричал шофер. — Эй! Вернись! Ты же ни в чем не виноват! Вернись…

Водитель бросился вослед. К нему присоединился товарищ, но мотоциклист уже скрылся в чаще. Вдвоем парни обшарили ближайший участок леса, только никого там не нашли.

Разводя руками и недоумевая по поводу непонятного поведения мотоциклиста, шофер с напарником вернулись к машине. Вдвоем они осмотрели мотоцикл и пришли к выводу, что ехать на нем нельзя. Но и оставить мотоцикл на дороге шофер не решился. Они подняли пострадавшую машину в кузов. Затем шофер написал записку, подошел к осине, под которой недавно лежал пострадавший парень, и перочинным ножом приколол ее так, чтобы она смотрелась со стороны леса.

В записке водитель написал:

«Чудак! Зачем ты смылся? Я живу в поселке Тукуй, это рядом. Твоя тележка будет у меня. Мы ее подлатаем. Спроси дом шофера Васи Красногора. Жду тебя. Вася».

III

Арвид Казакис остановился у газетного киоска, чтобы купить вечернюю газету. Он взял с пластмассовой тарелочки сдачу, опустил монеты в карман, повернулся и едва не столкнулся с Вацлавом Матисовичем. Доктор Франичек приветливо смотрел на Арвида.

— Вы не торопитесь? — спросил он.

— В принципе, не тороплюсь, — ответил Арвид, раскрывая газету. — Хочу посмотреть, что новенького на свете.

— Не боитесь испортить пищеварение?

— Не понял? — озадачился Арвид.

— Это есть байка из старой повести Булгакова, — пояснил Франичек. — Вы, конечно, не читали ее.

— Не читал… А вы, Вацлав Матисович, беспокоитесь о пищеварении и не читаете газет?

— Я умею соображать текст между строк. Это страхует от многих болезней.

— Объяснение принято, — сказал Арвид. — И не сердитесь на меня, Вацлав Матисович. Может быть, я не всегда удачно острю, но это у меня возрастное. Со временем научусь придерживать язык, да и он сам, язык мой, порядком притупился.

Франичек покачал головой, некоторое время они шли молча. Затем Вацлав Матисович сказал:

— Пусть он останется у вас таким, как есть, язык ваш. Остроумие не лишне и для таких замшелых пней, какой есть я. И не надо думать, что я сержусь на вас, Арвид Карлович. Это не так… Хотя мне понятно, когда я есть объект для ваших шуток. Вы это поймете, когда достигнете определенного времени, я хочу сказать — возраста…

— Вот и я так считаю, Вацлав Матисович, — усмехнулся Казакис. — Порою вижу себя со стороны и чувствую, что лучше промолчать, а меня будто кто подталкивает…

— О, если вы умеете видеть себя со стороны — это уже много. Значит, я не ошибаюсь в вас, Арвид Карлович.

Франичек остановился.

— И раз уже зашел у нас такой разговор, одним словом, разговор по душам, не выпить ли нам по чашке кофе? Рядом мой дом, а у меня хороший кофе. Вы не торопитесь?

— Времени у меня достаточно… Но удобно ли, Вацлав Матисович?

— Почему вы можете об этом спрашивать? Ведь я живу один. Кому мы можем сделать неудобно, если это я вас приглашаю?

Доктор Франичек готовил на кухне кофе, а Казакис с любопытством рассматривал заполонившие квартиру судебно-медицинского эксперта диковинные вещи. Жил Франичек в небольшом коттедже, окруженном яблоневыми деревьями. Такие небольшие, аккуратные домики на одну-две квартиры в этом районе Западноморска сохранились еще с довоенного времени. Они так и остались здесь, не захваченные пока общей тенденцией повального сноса прежних кварталов, и теперь украшали город…

Арвид слыхал в управлении внутренних дел о необыкновенных экспонатах в доме Франичека, но действительность превзошла все его ожидания. На стенах висели африканские маски, индийские головные уборы, австралийские томагавки. В шкафах стояли банки с заспиртованными существами, которых Арвид видел впервые. Куски кораллов, морские раковины, луки и дротики, примитивная керамика — словом, этнографический музей да и только. Поражало обилие книг не только по медицинским наукам, но и по философии, психологии, истории. Немало было изданий на французском и немецком языках.

С кофейником на подносе вышел из кухни Вацлав Матисович. Доктор приветливо улыбался.

— Садитесь, Арвид Карлович, — сказал он. — Сейчас я достану кое-что еще к нашему кофе.

Из соседней комнаты Франичек принес пузатую бутылку темного стекла.

— Это настоящий женьшень. Добавим немного в кофе для вкуса и здоровья.

Пили кофе. Выдержав паузу, Арвид похвалил напиток и сказал:

— Восхищаюсь вашей коллекцией, Вацлав Матисович. Не квартира, а настоящий музей!

— Память о молодых годах моей жизни, — сказал доктор Франичек. — Понимаете, я с детства мечтал быть врачом. Именно врачом, а ни кем другим. Но мой отец работал трубочистом. Тогда в нашем городе имелись только печи, даже в самых роскошных особняках… Такова была традиция. Без трубочистов городу никак нельзя было обойтись, а потому и платили им неплохо. И отец мечтал, что я сменю его на этом посту. Но у меня не имелось желания на эту профессию. Я хотел стать врачом — и баста! Поэтому, едва кончив школу, я сел на пароход и удрал из дому. Хотел попасть в Америку, заработать кучу денег и пойти учиться в университет. Но пароход, когда я проник в качестве зайца, шел в Австралию. Добрый капитан не выбросил меня за борт и не выгнал на берег в ближайшем порту. Он зачислил меня матросом, и я работал у него до самого Мельбурна за питание и проезд. Но рейс для меня не мог пройти даром. В Мельбурне я оказался на берегу без цента в кармане, но уже имел матросский опыт, знал, куда можно и куда не стоит наниматься, меня просветили в плавании товарищи по кубрику.

— А я с детства мечтал о море, — тихо проговорил Арвид.

— Знаю об этом, — просто сказал Вацлав Матисович. — Мне кажется, что моряк получился бы из вас хороший.

— Спасибо, — улыбнулся Казакис. — И что же вы делали в Австралии?

— Ушел оттуда на грузовом пароходе в Кейптаун. Начались мои странствия по океану. Через три года я приехал в Париж, чтобы учиться на врача, имея расчет, что денег, заработанных в море, мне хватит на годы учебы. Но оказалось, что моей подготовки недостаточно, нужно еще учиться. И тут мне повезло. Я познакомился с французским биологом, который снарядил экспедицию в Южную Америку. Узнав о моих намерениях, он предложил отправиться с ним, пообещав, что будет готовить меня к поступлению на медицинский факультет. Упускать такой великий шанс было нельзя. Мы отправились вместе. После Южной Америки побывали в Африке, в Индокитае. Словом, прошло еще три года, прежде чем я поступил в университет. В экспедиции стал неплохим препаратором, что и определило потом мою специальность. А в сороковом году вернулся на родину. Здесь жила моя старшая сестра, больше никого не осталось. Потом война — четыре года был в армии. Три года назад сестра умерла… Теперь живу один.

— У вас много книг по истории и философии, — Арвид попытался перевести разговор в менее печальное русло.

— Кое-что имеется. Есть литература по религии. Христианство, ислам, буддизм… Если чем-то заинтересуетесь, можете пользоваться. Сейчас, в связи с этим странным делом, для вас, я так думаю, не будет излишней любая информация.

— Это верно, Вацлав Матисович. Но в последние дни мною переработано такое количество информации, что попросту голова пухнет.

— Понимаю, — сочувственно покивал Франичек. — Все дело в том, что информация эта для вас всех очень уж необычна. Мне, выросшему в обстановке, где религиозная информация, христианская мифология были обыденной, повседневной действительностью, гораздо легче вникать в суть того, что происходило две тысячи лет назад.

— А происходило ли, Вацлав Матисович? — улыбаясь, спросил Арвид.

Доктор пожал плечами:

— Спросите что-нибудь более легкое. По этому поводу спорят почти такое же количество времени. И самые разные люди, верующие и безбожники. Достоевский и Кармайкл, Карл Каутский и Эрнест Ренан, коммунист Анри Барбюс и митрополит Александр Введенский, преданный анафеме Лев Толстой и тайный атеист, католический патер Жан Мелье. Это странная и запутанная история, Арвид Карлович.

— Но тем не менее распутывать ее приходится нам. Правда, не ту, что была давным-давно, а эту, так сказать, частную историю… Убийство профессора Маркерта.

— Это так. История, можно сказать, частная, но, согласитесь, Арвид Карлович, вы потратили бы куда меньше времени, если обладали хотя бы зачатками знания христианской мифологии…

— Бесспорно, — ответил Казакис.

— Мне думается, что самая увлекательная эпопея — движение рода человеческого от каменного топора до летящей на Марс ракеты. И вот в этом самом движении не оставлено места для Библии, которая тысячью нитей пронизывает культуру многих народов, которая оказывала влияние на формирование представлений, обычаев, языка, живописи и литературы у множества поколений. Но что знают сейчас наши современники о содержании Библии? Ничего! И в этом отрицании Библии мы вольно или невольно смыкаемся с церковниками. Они чтут Библию только как «богодухновенное писание»… Мы по той же самой причине совсем выбросили ее за борт. И в то же время в Эрмитаже под шедеврами мировой живописи вывешиваем таблички с описанием библейских сюжетов, на которые написаны картины Дюрера, Рембрандта, Рубенса и Тициана. А ведь современная наука уже доказала, что Библия не только Священное писание, но по большей части своей есть своеобразный документ светского характера, который вобрал в себя большое количество довольно ценных исторических сведений, хотя в принципе это всего лишь канонизированная история еврейского народа. И я, славянин, не рискнул бы поклоняться этой истории.

— Не могу возразить, Вацлав Матисович, — сказал Казакис. — По мне ближе наши прибалтийские языческие боги или Перун с Ярилой. Тем не менее Библию надо знать. Вот и я сам столкнулся с пробелом в собственном образовании. И таблички в Эрмитаже, да и не только в нем, прочитывал. Хорошо хоть, что таблички есть, да и сами эти шедевры на библейские темы сохранились. А кофе вы готовите отменный. Еще чашечку, если позволите.

— Конечно, конечно. Пейте, пожалуйста.

— Спасибо, Вацлав Матисович. Что вы скажете о версии Кравченко?

— Что я могу сказать, Арвид Карлович… Ведь я не криминалист, хотя, признаться, меня увлекает ваша работа. Может быть, мне следовало стать детективом, а не Джеком-Потрошителем, как вы порой меня называете. Ну-ну, не надо краснеть, Арвид Карлович… Ведь я же сказал вам, что не сержусь на шутки. Так вот, в качестве любителя-детектива мне хочется думать, что очень уж стройная версия у Федора Гавриловича. Ведь как доктор я есть немного психолог. Правда, психологические выводы труднее подкреплять фактами. Такие выводы подкрепляются другими категориями. Меня заинтересовала эта история с автопортретом Леонардо да Винчи в «Тайной вечере». Я имею намерение думать, что этот Петерс — творческая личность. Но творчество и убийство… Это почти несовместимо, Арвид Карлович.

— А Моцарт и Сальери?

— Это другое дело. Во-первых, последние данные судебной медицины отвергают версию о том, что Моцарт умер от отравления и что виновником его смерти был Сальери. Пушкин воспользовался той версией, которая была принята при его жизни. А во-вторых, по Пушкину, Сальери решается на убийство именно потому, что утратил способность к творчеству… Не так ли?

— Согласен с вами, — задумчиво проговорил Арвид. — Странно, что профессор Маркерт, человек незаурядного ума, вдруг выступил против открытия Петерса.

— Видимо, он усмотрел в нем нечто еретическое, Ар-вид Карлович. Ведь не всегда Маркерт был атеистом, да и безбожник он фанатического склада. А это опасные люди. Я немного знал Маркерта, слушал выступления, читал работы. В собственном отрицании Бога покойник был… Как бы это лучше назвать… Ну, экстремистом, что ли… Он с такой яростью нападал на Бога, будто тот был личным его врагом. И, видимо, профессор усмотрел в работе Петерса какую-нибудь еретическую ноту, которая покушалась на его безверие. Трудно сейчас об этом судить. Ведь Маркерта нет… Но будь он жив сейчас, возможно, и сам Маркерт не смог бы ответить на этот вопрос.

— Меня всегда интересовали причины возникновения ересей, — сказал Казакис. — В чем, по-вашему, механизм появления сомнений в основных постулатах той или иной религии?

Франичек улыбнулся.

— Дорогой Арвид Карлович, — сказал он, прихлебывая из чашки, — если б механизм этот был известен, то и сомневающихся бы не было. Те, кому они неугодны, позаботились бы о том, чтоб механизм этот перестал работать. Но механизм работает, и слава, как говорится, Богу. И как только появляется какая-нибудь вера, которая начинает увлекать людей, тотчас же находятся те, кто обнаруживает в ней изъяны, противоречия, неясные и темные места. Ведь вера эта есть порождение человеческого разума, значит, ничто человеческое ей не чуждо, в том числе и ошибки. Вот другие люди и стремятся исправить эти ошибки, а их зачисляют в еретики…

— Да, — сказал Казакис, — я читал, что еще в самом начале зарождения христианства существовал знаменитый еретик Арий, который подметил противоречие в главном символе веры. Арий исходил из того, что если Христос родился, то это произошло в некоторый момент. Значит, он возник из небытия, был создан, сотворен. Но если сотворен — следовательно, не вечен, то есть не Бог, а лишь его творение, пускай и самое идеальное.

— Вот-вот, — подхватил Франичек. — Недаром рассуждения Ария объявлены самой зловредной ересью. Едва возникло и успело закрепиться христианство, как появились инакомыслящие. Уже в 157 году выступил с поправками к христианству Монтан, основатель движения монтанистов, к которому примкнул и крупнейший римский писатель-христианин Тертуллиан. В созданной им. «Церковной истории» Евсевий пишет, что монтанисты проповедовали аскетизм, отрицали епископат, требовали закрепить за женщинами право на допущение их в ряды священников и опирались прежде всего на «бедных сирот и вдов».

— И все-таки интересно, — заметил Арвид, — что увидел в открытии Петерса профессор Маркерт…

— Нам этого уже никогда не узнать, — сказал Франичек. — И все-таки мне не верится, что аспирант Петерс — убийца.

— Да, вы, можете быть, и правы, Вацлав Матисович. Но факты, собранные Кравченко, трудно опровергнуть. Валдемар Петерс исчез. Почему и как это случилось?

— Верно. И пока его не обнаружат, этот факт — суть краеугольный камень в построениях Федора Гавриловича. Мне же кажется, что в данном событии, я имею в виду убийство Маркерта, имеет место быть карма.

— Карма? — переспросил Казакис.

— Да. Карма — это учение о возмездии в индуизме. Индуисты считают, что совокупность всех поступков человека в этой жизни предопределяет пути его будущих перевоплощений. Это уже относится к пунарджанме — учению о переселении душ. Считается, что каждому живому существу назначен бесконечный ряд последовательных перерождений из одной смертной формы в другую. Скажите, Арвид Карлович, не случалось ли вам вдруг ощутить, что вот эта ситуация, какая-то сцена, которая разыгралась перед вами в эту минуту, была вами уже пережита, уже увидена ранее?

— Бывало, — сказал Казакис. — И не раз. Я всегда дивился подобному явлению. Будто раньше видел все это во сне…

— Современная наука пока не может объяснить, как и почему это происходит. Ну, а различные спекулянты от науки, любители сенсаций поспешили зачислить явление в разряд тех, которые якобы доказывают, что все это — свидетельство вашей памяти о времени, когда вы были воплощены в другое обличье.

— Все это любопытно, Вацлав Матисович, но какое отношение имеет к убийству профессора Маркерта?

— Когда я произнес слово «карма», то вспомнил о целом ряде обличий, которые сменил покойный профессор. Разумеется, религиозный смысл слова «карма» здесь ни при чем. Но если разложить деяния Маркерта на житейский лад и применить к нему карму в светском значении, то нетрудно заключить, что смерть его — плата за те превращения, которым он неистово подвергал собственную личность. А ведь главный смысл человеческого существования — быть самим собой.

— Другими словами, вы хотите сказать, что ему отомстили те, чью веру он оставлял?

— А разве вы не можете предположить этого, Арвид Карлович?

— Отчего же, могу… Но пока нет никаких данных для выдвижения подобной версии.

— Конечно, я дилетант, но бывает, что версию выдвигают, основываясь только на логических умозаключениях. Не так ли?

— Так… Но почему же вы не сказали сегодня на совещании об этом?

— Ах, Арвид Карлович! Понимаете, я действительно люблю следственное дело, и у меня, признаюсь вам, целый шкаф детективной литературы, который я держу закрытым, чтоб гости не улыбались, обнаружив мою слабость. И я отлично вижу, каким кажусь вам смешным, когда пытаюсь вмешиваться в дела оперативных работников. Все это мне очень хорошо видно. Но удержаться трудно… Вот порой и вяжусь к профессионалам с любительскими советами. Только когда-нибудь необходимо и сдерживаться, правда? Вот и сейчас… Скажи я об этом на совещании, вы первый бы вышутили меня. А так я имел сейчас возможность убедить вас без особых усилий. Согласны?

— Согласен, Вацлав Матисович. Вы натолкнули меня на любопытные обобщения.

— Ищите причину в жизни самого Маркерта. Она была у него сложна и противоречива. И где-то, в неких причудливых переплетениях ее, лежит ответ на вопросы, кто и почему убил профессора. А теперь к дьяволу дела! Давайте выпьем этот женьшень без всякого кофе. Давайте выпьем за тех, кто в море, и да пусть прозябают на земле разнесчастные и скучные Джеки-Потрошители!

Глава седьмая КОНФУЦИЙ В КАЧЕСТВЕ СВИДЕТЕЛЯ

I

Прохор Кузьмич отпустил сотрудников. Выходя в коридор, они обменивались замечаниями по поводу исчезновения Валдемара Петерса и его оригинального открытия.

Конобеев усмехнулся, определив, что история с портретами да Винчи-Варфоломея и Альберти-Фомы заинтересовала их, видимо, больше, нежели сама версия Федора Кравченко.

Конобеев остался в кабинете один.

Он взял из стопки листок чистой бумаги, начертил на нем квадрат и вписал в середину букву М. Потом изобразил несколько линий, идущих от квадрата в стороны. На концах линий Конобеев нарисовал кружки с буквами Т, М, 3, С и П. То ли случайно так вышло, то ли нечто двигало рукой Прохора Кузьмича, но С и П оказались рядом. Конобеев обвел П вторым кружком. У С он поставил вопросительный знак, затем достал записную книжку, раскрыл ее и снял телефонную трубку.

Набранный номер отозвался женским голосом.

— Это кафедра научного атеизма? — спросил Прохор Кузьмич.

— Да, — ответили ему.

— Будьте любезны, пригласите, пожалуйста, к телефону доцента Старцева.

— Вы говорите из города? В таком случае позвоните ему в кабинет. У Валентина Петровича отдельный городской телефон.

— Позвольте я запишу номер.

— Пожалуйста.

Записав номер, Конобеев с минуту смотрел на него, соображая, и вдруг вспомнил, что это служебный телефон покойного Маркерта. Значит, решил Прохор Кузьмич, доцент Старцев уже обосновался в кабинете Бориса Яновича. А что здесь, собственно говоря, крамольного? Уже есть приказ ректора о назначении Валентина Петровича исполняющим обязанности заведующего кафедрой. Почему бы ему не сидеть там, где положено? Все равно именно его утвердят в этой должности: Старцев давно ходит в преемниках Маркерта…

Конобеев вновь набрал номер.

— Валентин Петрович?

— Я вас слушаю, — любезным тоном отозвался Старцев.

— С вами говорит Конобеев, из управления. Я веду расследование известного вам дела. Впрочем, мы встречались уже однажды…

— Да, я помню вас… Прохор Кузьмич, кажется?

«Ну и память!» — удивился Конобеев.

Вслух он сказал:

— Имеется к вам просьба, Валентин Петрович. Необходима небольшая консультация. Дело оказалось довольно сложным, да и профессия покойного необычная, поэтому нам и нужен совет специалиста, что ли…

— Всегда к вашим услугам, Прохор Кузьмич. Располагайте мной… Когда я должен посетить уголовный розыск?

— Нет-нет, Валентин Петрович! — протестующе воскликнул Конобеев. — Зачем же вам утруждаться? Если вы позволите, я загляну к вам на кафедру. Вы ведь еще не уходите домой?

— Пока нет. Буду здесь какое-то время. И если вам удобно, приходите сюда… Милости прошу!

— Отлично. Я приеду через полчаса. Не возражаете?

— Разумеется, не возражаю. Жду вас, Прохор Кузьмич.

Конобеев повесил трубку, спрятал записную книжку в карман пиджака и принялся убирать документы. Едва он успел опечатать сейф, зазвонил черный телефон без наборного диска, он соединял Прохора Кузьмича напрямую с шефом.

Слушаю, Александр Николаевич, — сказал Конобеев.

— Собираешься домой?

— Собираюсь. Только не успел еще уйти.

— И хорошо, что не успел. А то работаете как у станка, по гудку отправляетесь домой, — проворчал Жуков. — Зайди ко мне…

В кабинете Жуков указал Прохору Кузьмичу на кресло, а когда Конобеев сел, начальник управления принялся медленно ходить.

— Новостей у тебя и твоих ребят, конечно, нет никаких? — спросил он после двух-трех минут молчания. — Ладно, не отвечай, сам это вижу…

— Стараемся, — проговорил Конобеев.

— Знаю, что стараетесь… А толку?

Прохор Кузьмич пожал плечами.

— В двадцать два часа будет звонить из Москвы Бирюков. Что я ему скажу?

— Разрабатывается версия «Валдемар Петерс». Ну и есть кое-что еще.

— И этим ты думаешь удовлетворить нашего старика? Ха! Наивный ты человек, Прохор Кузьмич. Розыск на Валдемара Петерса объявили?

— Уже сделано. Сразу после совещания. Кравченко за это в ответе.

— Хорошо. Пусть его поищут. Авось, что и прорежется. Сам-то чем занимаешься?

— Договорился о встрече со Старцевым. Хочу, чтоб он прояснил для нас отношения дочери Маркерта и Петерса, Петерса и профессора, рассказ о работе аспиранта, о причине такого яростного неприятия ее заведующим кафедрой. Как известно, сам Старцев занял нейтральную позицию, но был склонен скорее защищать Петерса от нападок шефа.

— Так, так. Значит, говоришь, хочешь со Старцевым встретиться? — спросил Жуков.

— Да. Звонил ему сейчас. Он назначил мне встречу в университете. Да я и не хотел его приглашать сюда. В конце концов, это нам нужна его консультация.

— Не знаю, не знаю, — медленно проговорил Александр Николаевич. — Может быть, и стоило пригласить. На-ка возьми вот эту бумаженцию и взгляни на нее.

Начальник уголовного розыска протянул Прохору Кузьмичу двойной листок, вырванный из разлинованной в клетку ученической тетради.

Конобеев быстро пробежал текст глазами.

— Ну и ну, — сказал он и глянул на Жукова. Потом принялся читать вновь, теперь уже значительно медленнее, всматриваясь в каждое слово.

— Как тебе нравится эта анонимная телега на Старцева? — спросил Александр Николаевич, когда Конобеев сложил листок и подвинул его по столу к начальнику. — Нет, ты мне не подсовывай, бери письмо себе и присовокупи к делу… Так что скажешь обо всем этом, Прохор Кузьмич?

— Не знаю, что и сказать. Проверять надо сигнал.

— Вот и проверь. Тонко проверь. Чтоб у Старцева ни малейших подозрений не возникло. На встречу — иди… Будет в разговоре необходимый поворот — прощупай позицию доцента по всем этим моментам. Не будет поворота — промолчи. Завтра посоветуемся вместе, как и что. Ладно… Твой ученый муж, поди, уж заждался тебя. Желаю успеха, Кузьмич.

II

Свежий хлеб привезли с получасовым опозданием, и потому в булочной поселка Шпаковка уже образовалась небольшая очередь женщин, ожидавших разгрузки автофургона.

Вскоре буханки хлеба и деревянные лотки с батонами, булочками, сайками, кренделями перекочевали из крытого кузова в подсобное помещение магазина. Женщины торопили продавца и ее помощницу, которые принялись раскладывать изделия по ячейкам прилавка. Наконец, продавец уселась за кассу, а покупательницы, наполнив авоськи и сумки свежим духовитым хлебом, гуськом потянулись к ней.

— Марта, возьми за половинку круглого, буханка за двадцать, четыре сайки.

— Пятьдесят шесть.

— У меня две по восемнадцать, три батона, четыре пирожка и пачка сахара.

— Рубль сорок девять.

— А у меня, Марта, батончик и два кренделя…

Марта откинула на счетах костяшки, но подсчитать сумму так и не успела.

В булочную вошел пошатываясь человек в кожаной куртке, облепленный грязью, со спутанными волосами на лбу. Лихорадочный блеск в глазах, которыми обвел он женщин, испугал их… Они подвинулись к прилавку-кассе, где сидела продавец. Марта тоже увидела этого человека и застыла, забыв закрыть рот и опустить нависшую над счетами руку.

Неведомый пришелец смотрел на женщин, но будто бы и не видел их. Он шагнул к ячейкам, в которых громоздились буханки и батоны. Оказавшись рядом с хлебом, человек жадно схватил буханку, отломил горбушку и засунул ее в рот.

И тут одна из женщин тоненько взвизгнула. Человек вздрогнул, встрепенулся, широкими шагами пересек небольшое помещение магазина, рванул на себя дверь и, не выпуская хлеба из рук, выбежал на улицу.

Когда он исчез, очередь ожила, заверещала на разные лады… Продавец закрыла, наконец, рот, проворно выскочила из-за прилавка, выбежала на крыльцо. Там она увидела, что неизвестный, похитивший буханку за восемнадцать копеек, едва ли не бегом достиг поворота и скрылся за углом.

Она вернулась в магазин, где возбужденные женщины, перебивая друг друга, обсуждали случившееся.

— Видали, каков гусь?!

— Пьяный он был, женщины, конечно, пьяный!

— Просто хулиганство какое-то…

— Это с экспедиции, верно. Нефть тут ищут. Там все такие, отпетые… Хулиганы.

— Ты в милицию, Марта, звони, пусть разберутся.

— А что, может, он хотел выручку забрать, а увидел, что нас много — раздумал.

— И молодой ведь еще…

— Совести у них, молодых, ни на грош.

— Сейчас все пошли такие.

— Нет, надо в милицию…

Марта молча принимала деньги за хлеб. Когда женщины разошлись, разнося по Шпаковке известие о чрезвычайном происшествии в булочной, продавец решила все-таки позвонить участковому инспектору.

Но дозвониться ей не удалось.

Едва она положила трубку и заняла пост за кассой, в магазин вошел инспектор.

— А я все вам звоню да звоню, — сказала Марта.

— А чего мне звонить, — ответил инспектор. — Бабы вон на весь поселок раззвонили про ограбление булочной. Много ли чего взяли?

— Да нет, — сказала Марта. — Вошел парень, схватил буханку за восемнадцать копеек и смылся.

— За восемнадцать копеек, говоришь? Прямо скажем: ограбление века. А может, он жрать захотел, просто невмоготу стало, а?

Марта смутилась.

— Вообще-то, он вроде голодным мне показался. Или пьяный… Непонятно.

— Ты что, не можешь пьяного от голодного отличить? Ну-ка опиши мне его. На всякий случай.

Тут выяснилось, что Марта и не запомнила его как следует.

— Наверно, с буровой он, — сказала она.

— С буровой, с буровой, — передразнил ее инспектор. — Вешаешь мне дело на шею, а делу-то цена — восемнадцать копеек. Вот возьми.

Он достал кошелек и вытащил двугривенный.

— Сдачи не надо. Недостачу твою я покрыл. Так что больше не звони попусту. Но ежели увидишь его еще раз — дай мне знать. Хочу познакомиться с тем, кто хотя бы по части хлеба живет уже в бесплатном времени.

III

Кабинет заведующего кафедрой научного атеизма был заставлен книжными шкафами старинной работы. Шкафы занимали две трети стены, а на свободной части висели портреты великих атеистов прошлого, от Эпикура и Тита Лукреция Кара до Бенедикта Спинозы и Вольтера.

Хотя Прохор Кузьмич и учился в Западноморском университете, но в кабинете профессора Маркерта бывать ему не доводилось. Основные интересы Конобеева лежали тогда за пределами этой кафедры, и Прохор Кузьмич не был сюда вхож.

Доцент Старцев принял его весьма любезно. Встретил в большой преподавательской комнате кафедры, провел в кабинет, предложил кофе, который сварил сам в оригинальной кофеварке, стоявшей в углу, между шкафами с книгами.

— А ведь вспомнил я вас, Прохор Кузьмич, — сказал Старцев, когда они уселись с чашечками кофе в удобные кожаные кресла. — Вы учились в нашем университете.

— Совершенно верно. Учился. Вы у нас не читали, правда, но хорошо помню лекции профессора Маркерта.

— Да, — вздохнул Валентин Петрович. — Профессор Маркерт, профессор Маркерт… Тяжелую утрату мы понесли. Какая нелепая смерть!

— Мне как раз и хотелось поговорить с вами об этом, Валентин Петрович. Не думаете ли вы, что кто-нибудь мог отомстить Борису Яновичу?

— Отомстить? Гм… Как-то не приходило в голову. Хотя… Конечно, врагов у него было предостаточно… И здесь, и за рубежом… Ну, из-за рубежа вряд ли могли дотянуться до Маркерта. Это уж слишком.

— Почему «вряд ли», Валентин Петрович? Вы не допускаете подобной возможности?

Старцев засмеялся.

— Я слишком доброго мнения о вашей службе, Прохор Кузьмич, чтоб возможность такую допустить.

— Весьма польщен, но, знаете, это не может быть вовсе исключено. Вспомните судьбу Ярослава Галана…

— Так ведь это когда было, — возразил Старцев. — И где… Время и обстановка иные. Я больше склонен подозревать обычный уголовный умысел. Преступник знал, что Маркерт будет на концерте органной музыки, и решил поживиться в пустой квартире. И вдруг случайно столкнулся с профессором, который остался дома. Допускаю, что Борис Янович вел себя довольно активно по отношению к грабителю. Он не боялся ни Бога, ни черта и сохранил физическую силу, несмотря на возраст.

— Но Маркерту стало плохо, потому он и не пошел на концерт, — возразил Конобеев.

Старцев пожал плечами.

— Мы не узнаем, что там происходило, пока вы не отыщете и не схватите убийцу, — сказал он. — И все-таки я склонен считать, что это заурядное уголовное преступление.

«И Жуков хотел бы так считать, — подумал Прохор Кузьмич. — Ему-то, да и всем нам, террористический акт закордонных злоумышленников вовсе ни к чему…»

Конобеева так и подмывало спросить Старцева про фигурку апостола Петра в кулаке покойного, но про фигурку никому, кроме оперативных работников, не было известно. И Конобеев считал себя не вправе сообщать об этом Валентину Петровичу, даже если бы тот и не преминул дать полезный совет. Впрочем, раскрытие этого факта перед кем бы то ни было строжайше было запрещено и самим Александром Николаевичем, а сейчас, когда в кармане Конобеева лежала эта бумага, касающаяся личности Старцева… Нет, Прохор Кузьмич, конечно, ничего не скажет ему про апостола Петра и странный предсмертный намек покойного.

— Валентин Петрович, каким человеком был Маркерт?

— Сложным, Прохор Кузьмич… Очень сложной личностью был Борис Янович. И этим все сказано. Никакие определения не исчерпают, пожалуй, его натуры, характера, внутреннего облика. Кроме того, в нем уживались сразу несколько психологических типов, и трудно было заранее угадать, какой из них проявится в тот или иной момент.

— Нелегко было с ним работать, а?

— Как раз работать было легко. Маркерт прощал многое, если знал, что человек одержим работой. Он и сам трудился дай Бог каждому.

— А в личной жизни?

— Маркерт был гостеприимным хозяином, прекрасным рассказчиком, остроумным, порой язвительным, но непременно вежливым. Правда, мог и обложить провинившегося, как одесский биндюжник, а то и спустить с лестницы, как он сделал это однажды с молодым дальним родственником.

— С Арнольдом Заксом?

— Ну да, с этим рыбаком…

— А не скажете ли, Валентин Петрович, почему Маркерт так яростно протестовал против работы Валдемара Петерса?

— А, вы про эту историю с «Тайной вечерей»… Видите ли Борис Янович не любил авантюристических наскоков новоявленных атеистов на религию. Он считал, что выступивший против веры человек должен поначалу глубоко освоить религиозные постулаты, проникнуться ими в гораздо большей степени, нежели сами вероучители. В противном случае такие атеисты становятся заурядными болтунами, приносящими чахоточной, худосочной пропагандой один вред. Человек огромной эрудиции, знавший почти все европейские языки, живые и мертвые, Маркерт не терпел халтуры в научной работе. А открытие Петерса отдавало сенсацией, что уже само по себе ставило Бориса Яновича во главе противников Валдемара.

— А вы сами как отнеслись к истории автопортрета Леонардо да Винчи?

— Весьма любопытные построения у Валдемара Петерса. И теперь, когда он подтвердил свои логические выводы, проиграв их на компьютере, остается только радоваться за нашего аспиранта.

— Он сейчас в университете?

— Говорят, отправился в туристический поход по Взморью. Наверно, и не знает, что его работа утверждена в Москве.

— Вы, Валентин Петрович, поддержали Валдемара Петерса против Маркерта?

— Нет, я занял нейтральную позицию. Нельзя было предавать Валдемара анафеме, как сделал это Борис Янович, но и не стоило курить ему фимиам, осыпать розами и осенять венцом. Нет слов, Петерс сделал любопытное открытие. Но если вы в курсе дела, а это, видимо, именно так, то согласитесь, что работа Петерса лежит скорее в области криминалистики, нежели эстетики…

— Пожалуй, в вашем заключении есть резон, Валентин Петрович. А не было ли у Маркерта других причин неприязненного отношения к аспиранту?

— Понимаю… Вы имеете в виду дружбу Татьяны с Валдемаром… Да, профессор знал об этом. Петерс бывал в доме Маркертов. Не думаю, чтобы Борис Янович поощрял эту дружбу, но особого недовольства, на мой взгляд, покойный не высказывал. Вообще, в семейных вопросах Маркерт был скорее конфуцианцем. Впрочем, я понимаю его и где-то солидарен, так как наши судьбы похожи. У нас с Борисом Яновичем почти не осталось родственников, потому мы оба так весьма щепетильны в семейных делах…

— Поясните, пожалуйста, какая здесь связь с конфуцианством, Валентин Петрович. Вы ведь специалист в этой области?

— Да, я защищал кандидатскую по Конфуцию, это латинизированное имя древнекитайского мыслителя Кун-цзы, создавшего в шестом-пятом веках до нашей эры оригинальное этико-политическое учение. Позднее учение Кун-цзы превратили в религию, которую исповедуют в настоящее время только в одном Китае триста пятьдесят миллионов человек.

— Приличная цифра, — заметил Конобеев.

— Не буду вдаваться в подробности, связанные с этим учением… Конфуция вряд ли привлечешь в качестве свидетеля по делу об убийстве профессора-атеиста, тем более что Маркерт специализировался исключительно по христианству. Что же касается учения Кун-цзы в области семейных отношений, то главным здесь был принцип: «Любить своих родных, это и есть гуманность». Конфуций защищал необходимость укрепления родовых связей, кровного родства. Самая идея гуманности в учении Конфуция зижделась на таких понятиях, как верность семье, почитание родителей и старших.

Понятие гуманность, по Конфуцию, весьма велико. Сюда входят и храбрость, и знание, и почтительность, и великодушие, и искренность. Но в конце концов весь свод этих понятий, называемый жень (гуманность), замыкается на два основных положения. Они были высказаны самим Кун-цзы и его учеником Юй Цзы: «Почитание родителей (сяо) и уважение к старшим (ти) — являются сущностью жень.

— А как это увязать с личностью Маркерта?

— Видите ли, Маркерт, лишенный родственников в силу известных вам причин, заменял понятие кровного родства родством духовным. Валдемара Петерса Борис Янович не считал близким себе по духу. Поэтому вряд ли профессор относился серьезно к возможному союзу между дочерью и аспирантом.

«А ты, конечно, был самым что ни на есть его родичем по духу, с тобой можно было бы и кровно породниться», — подумал Конобеев, вспомнив о двойном листочке из разлинованной в клетку школьной тетради.

Он решил на первый раз ограничиться тем, что услышал в ответ на собственный вопрос. Последних слов Старцева было достаточно для того легкого прощупывания, какое поручил ему Жуков.

Теперь надо было увести разговор в сторону. Необходимо закончить эту встречу чем-нибудь, имеющим весьма отдаленное отношение к покойному профессору и к тем, кто был с ним связан, кровно или духовно.

— Будучи специалистом по учению философа, который так ратовал за укрепление семьи и брака, вы остались, тем не менее, холостяком, — заметил с улыбкой Конобеев. — Извините, может быть, я сказал бестактность…

— Ну что вы, Прохор Кузьмич! У вас уже в силу профессии не может быть бестактных вопросов… Да, я холостяк. Но почему вы употребили слово «остался»? Мне ведь только сорок пять лет. Самое время подыскивать невесту. А до этого я учился, некогда было думать о домашнем очаге.

— Теперь у вас новая забота: кафедра, — сказал Конобеев.

— Вы правы. Но тянуть с матримониальными проблемами, видимо, больше нельзя… Иначе я в самом деле останусь холостяком. Не сосватаете ли вы мне кого-нибудь, Прохор Кузьмич?

Они оба рассмеялись.

— Между прочим, исповедующие конфуцианство, — заговорил Валентин Петрович, — раз в году, в день зимнего солнцестояния, совершают жертвоприношение Небу. В этот день мужское, светлое, активное начало, именуемое силой Янь, берет верх над темным, женским, пассивным началом — Инь! В Китае в честь этого дня сооружен даже величественный Храм неба. Поэтому не торопите меня, Прохор Кузьмич… Не приближайте тот день, когда надо мной возьмет начало сила Инь.

— Не буду, Валентин Петрович. Оставайтесь светлым и активным. Ладно?

— Вот и договорились. Спасибо!

IV

Александр Николаевич ждал звонка из Москвы в двадцать два часа. В такое время обычно звонил Бирюков, когда на Западноморском управлении висело трудно расследуемое дело, подобное этому, нынешнему.

Но Бирюков позвонил раньше на целый час. Начальник управления поднял телефонную трубку, чувствуя, как потянуло и заныло в левой части груди.

— Да, я слушаю, — сказал он. — Жуков у телефона. Добрый вечер, Василий Пименович. Согласен с вами, не очень добрый… Нет, погода отличная. Выберетесь в дюны? Не верю. Все обещаете, обещаете… Пока глухо, Василий Пименович. Работаем… Нет, версий много, и с аспирантом как будто бы версия перспективная. Не нашли еще Петерса. Объявили розыск. Тут еще кое-что завязалось, но говорить пока рано. Проверяем. Завтра что-нибудь прояснится. Да мы понимаем, стараемся… Кого посылаете? А… все ясно. Решили, что не справимся? Конечно, понимаю, что в помощь… Разумеется, встретим. Утром выезжает? Завтра? Сам его встречу, большой ведь он специалист… Классик. Да я не обижаюсь, Василий Пименович! Мне даже лучше, если есть возможность свалить проколы на московского человека. Шучу, конечно. Из шкуры вылезем, снова перешерстим стоящие зацепки и моменты, подергаем путевые ниточки, заново проверим. Да и свежая голова, взгляд со стороны — это хорошо. Поможет нам по-иному увидеть, в другом свете… Хорошо, Василий Пименович, сделаем как приказано. Спасибо, дома все в порядке. Есть! Хорошо. Так точно! Будет исполнено. Всего вам доброго, Василий Пименович.


На другой день после разговора Александра Николаевича с Москвой в кабинете начальника управления собрали сотрудников группы Конобеева.

— Вот что, други мои, — ласково заговорил Жуков, и все поежились, ибо знали, какую бурю чувств всегда прячет их шеф под этим ласковым тоном. — Нет слов, работали вы много в эти дни… Знаю, видел, слышал и так далее. Но в нашей работе все определяется результатами. Где они? Их нет… Подвожу итог: мы не справились с делом, честь расследовать которое, и не только честь — долг! — принадлежали нам. Честь и долг! Считаю, что самым обидным для вас должен быть тот факт, что вывод о нашей непригодности сделал еще до меня Василий Пименович Бирюков. Именно он сказал мне вчера по телефону, что утром к нам выезжает, сейчас уже выехал, следователь по особо важным делам. Группа Конобеева переходит в его полное оперативное подчинение. Пусть москвич задает вам перцу, если мои специи приходятся не по вкусу.

Сотрудники молчали, потупив голову. А что тут, собственно, было говорить?

Первым подал голос никогда не унывающий Кравченко. Впрочем, унывать ему не было резона. Его версия все еще прорабатывалась, на Валдемара Петерса был объявлен всесоюзный розыск.

— А можно спросить, як кличуть того Шерлока Холмса? — спросил он с несколько деланной непринужденностью.

— Можно, — мрачно ответил начальник управления. — Его зовут Юрий Алексеевич Леденев.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ Нить Ариадны

Глава первая ДЕЛО, КОТОРОМУ ДВАДЦАТЬ ВЕКОВ

Поручение Бирюкова пришлось Юрию Алексеевичу по душе. Он знал немного о существе дела, связанного с убийством профессора Маркерта, загадочного дела, в котором увязли западноморцы, и эта история представлялась ему интересной, тем более что в последнее время Леденеву попадались скучные, невыразительные случаи, сводящиеся в основном к протокольному оформлению.

Когда Василий Пименович в общих чертах ознакомил Леденева с предстоящей задачей и предложил отправиться в Западноморск, тот внутренне возликовал. И не только потому, что жена его, Вера Васильевна, вот уже неделю отдыхала в санатории, расположенном в Юсовых дюнах. Правда, Бирюков не удержался, чтоб не подчеркнуть сие обстоятельство. Вот, мол, какой я внимательный по отношению к лучшим, золотым кадрам, которые, как всегда, решают все… Юрия Алексеевича обрадовал, что ему вновь, как в относительно недавнем деле со «свидетелями Иеговы», придется окунуться в причудливый мир искусных хитросплетений, схватиться со своеобразной логикой религии, которая организована по другим законам, нежели логика формальная. Но, будучи порождением ума человеческого, религия подвластна и иным аргументам, если их рождает не менее изощренный и отточенный на оселке логического мышления разум.

После разговора с Василием Пименовичем Леденев внимательно ознакомился с теми материалами по делу профессора Маркерта, которые были направлены Западноморским управлением в Москву. Сведения оказались самыми общими… Но суть дела теперь была ему более или менее ясна. Остальное он доберет на месте. Изучит протоколы допросов, заключения экспертов, сам побывает на месте происшествия, поговорит с сотрудниками Жукова и прокуратуры, у которой на контроле дело об убийстве, а также с теми людьми, с которыми оперативники уже вступали в контакт в процессе предварительного расследования. Все это будет там, в Западноморске, а пока надо подобрать кое-какую литературу… Старозаветная Библия у него есть. Новый Завет, Евангелие тоже, он раздобыл их для домашней библиотеки еще во времена дела о сектантах. Не мешало бы почитать еще книги добрых комментаторов, философов-атеистов…

Леденев позвонил в Центральную библиотеку Министерства внутренних дел и попросил подобрать для него соответствующую литературу. Затем пришел в канцелярию, получил командировочное удостоверение, спустился двумя этажами ниже в финансовый отдел, где ему выдали деньги и железнодорожный литер. Билет на фирменный поезд «Балтика» назначением Москва — Западноморск был для Юрия Алексеевич заказан, и он должен был взять его в служебной кассе перед отходом экспресса завтра утром.

Покончив с бумажными делами, Юрий Алексеевич направился в библиотеку. Там его уже ждала стопка книг. Библиотекарь, пожилая женщина, хорошо знавшая Леденева, спросила:

— Божественный интерес, Юрий Алексеевич, для души или для дела? Я вижу, вы теперь неизменно верны этой теме…

Леденев улыбнулся.

— Мне трудно разделять уже, Владислава Ивановна, где мои действия для души становятся необходимыми для дела. И наоборот…

— Понимаю вас, Юрий Алексеевич. Вот ваши книги. Посмотрите, что вам подойдет. Отберите сами.

— Кое-что я возьму с собой, Владислава Ивановна, буду читать в командировке.

— Ради Бога. Вы у меня надежный читатель. Вам можно доверить не только книги.

— Ну спасибо, коли так.

Книг ему Владислава Ивановна отобрала предостаточно. Всего и за месяц не прочитать. Надо взять с собой наиболее интересное, подходящее и по делу, и по тому, что интересует его самого.

Леденев отложил томик Гегеля, где были собраны философские работы по истории христианства, ранее не публиковавшиеся на русском языке. Приглянулись ему и монография Иосифа Крывелева «Что знает история об Иисусе Христе?», брошюра Моисея Беленького «Иудаизм». У Канта Юрий Алексеевич выбрал «Критику чистого разума», где внимание его привлекли разделы «Об основаниях спекулятивного разума для доказательства бытия высшей сущности», «О невозможности онтологического доказательства бытия бога» и «О невозможности космологического доказательства бытия бога». Владислава Ивановна заложила и в нескольких других томах собрания сочинений Иммануила Канта страницы, где излагались атеистические взгляды философа, в частности в «Метафизике нравстенности». Но Леденев прикинул, что если себя не ограничить, то ручка его дорожного чемодана наверняка не выдержит и оторвется. Тем не менее Леденев положил себе обязательно познакомиться с этой работой Канта по возвращении из Заподноморска. Юрий Алексеевич присовокупил к отобранным книгам сочинения Шарля де Бросса «О фетишизме», а остальное вернул Владиславе Ивановне.

Он поблагодарил ее за помощь в подборе книг, сложил их в портфель, который предусмотрительно захватил с собой, и отправился к Василию Пименовичу попрощаться, да и получить напутственные инструкции от начальства было необходимо.

Вечером Юрий Алексеевич зарылся в книги, отказав себе даже в футбольном матче на первенство страны: экран телевизора так и остался серым и скучным. Леденев поначалу просматривал все, что считал необходимым, задерживался на зацепивших его внимание местах, делал пометки, кое-что выписывал в блокнот, который завел для нового дела.

…Экспресс «Балтика» отошел от перрона точно по расписанию. Попутчики попались Юрию Алексеевичу спокойные, тихие: уже немолодая супружеская пара, отправившаяся отдыхать на взморье, и неразговорчивый высокий литовец, он выходил в Вильнюсе.

Первый час начавшегося путешествия к янтарным берегам Леденев простоял в коридоре у окна, пользуясь случаем посмотреть, как строится, преобразуется столица и ее окраины… После Можайска Леденев вернулся в купе, посидел немного. Супруги вполголоса говорили о своем, литовец молчал, Юрий Алексеевич произнес пару необязательных фраз и подался к себе на полку… Там как-то посвободнее себя чувствуешь, не мешаешь никому и читать вечером удобно.

Здесь, на полке, можно было снова вернуться к размышлениям, которым Леденев предавался минувший вечер и от которых ему теперь не скоро уйти, уж во всяком случае пока занимается он делом Маркерта.

«Почему, — думал Леденев, лежа на верхней полке и перелистывая Новый завет, обложку которого с черным крестом на переплете Юрий Алексеевич предусмотрительно обернул бумагой, — почему именно двенадцать избранных учеников Христа сделались его апостолами, только двенадцать? Ведь учеников у него было куда как больше. Видимо, потому, что только эта дюжина апостолов постоянно находилась рядом с Иисусом. Они отказались от всех других общественных отношений, профессиональных, семейных и жили только уроками Христа, довольствовались только его обществом, делили с ним тяготы бытия, пытались через учителя постичь его духовную сущность. Но почему именно на них, этих простых иудеев, обратил внимание Христос? Более того, обыкновенного рыбака Петра он оставил после вознесения на небо своим наместником на земле, трижды отказавшегося от него Петра… Апостол Петр, может быть, оказался лишь храбрее других, а так ничем особенным не выделялся… Ведь у Христа были приверженцы и среди фарисеев, умных и образованных для того времени людей… Иосиф Аримафийский, Нафаниил, единственный член законодательного собрания, воздержавшийся, когда голосовалась в синедрионе смертная казнь Иисусу. Наконец, искренне верящий в Христа Никодим… Да, но именно эти люди не могли принять до конца раннехристианскую проповедь опрощения и отказа от материальных благ. Христу нужны были нищие, способные через утешенную душу забыть о пустом желудке. А может быть, они оказались настолько интеллектуальны, что не смогли слепо поверить в Христа?

По Фридриху Энгельсу, всякая религия является не чем иным, как фантастическим отражением в головах людей тех внешних сил, которые господствуют над ними в их повседневной жизни. Первые христиане хватались за веру, чтобы устоять духовно в мире распада и хаоса. Когда же ситуация изменилась, упрочились новые отношения между людьми и государствами, христианство приспособилось, выстояло перед гонениями, срослось с новыми формами управления и подавления и само принялось преследовать инакомыслящих, еретиков, пытавшихся вернуть переродившееся вероучение на круги своя.

Леденеву вспомнились бесчисленные искания великих мыслителей прошлого. Пытаясь найти фундамент, на котором можно было бы развернуть строительство храма Нового Человека, нет, не Божества, а Человека, они обращались к христианству, пытаясь под золоченой шелухой официальной церковной обрядности разыскать то нравственное жизненное начало, которое было погребено теологией и мертвящей казуистикой.

Юрию Алексеевичу интересно было следить за развитием атеистической мысли в последние двести — триста лет в работах различных философов, писателей, политических деятелей, еще далеких от научного мышления, спотыкающихся в лабиринтах мысли и логических посылок.

«Все они пытались, согласно притче, рассказанной Христом, отделить зерна от плевел, — думал Юрий Алексеевич, — отделить религию нравственную от религии формальной. Гегель называл эти две стороны религии, субъективной и объективной».

Работа Гегеля «Народная религия и христианство» была у Юрия Алексеевича под рукой, и Леденев раскрыл ее.

«Объективная религия есть fides quae creditus[14] — прочитал Леденев, — рассудок и память суть силы, которые содействуют ей, добывают, взвешивают и сохраняют знания или также верят. К объективной религии могут также принадлежать практические знания, но поскольку они являются лишь мертвым капиталом… Субъективная религия выражается только в чувствах и поступках. Когда я говорю о человеке, что у него есть религия, это означает не только, что он обладает достаточным знанием ее, а то, что его сердце чувствует дело, чудо, близость божества, он познает, он видит Бога в его природе, в судьбах людей…

Субъективная религия является живой, она есть активность внутри существа и деятельность, направленная вовне. Субъективная религия есть нечто индивидуальное, объективная — абстракция…»

Принесли чай. Леденев сунул томик Гегеля под подушку и спустился вниз. Попутчики принялись разворачивать свертки с провизией. Тесниться у небольшого столика не хотелось, хотя перекусить бы не мешало. Юрий Алексеевич подумал, что едет из пустой московской квартиры. Вера Васильевна загорает на взморье, и пирожков для него в дорогу испечь было некому.

Юрий Алексеевич вышел из купе, пристроился у окна и вернулся к давешним размышлениям.

Христианская религия, по словам Людвига Фейербаха, имеет необходимое происхождение, которое вытекает из самой природы религии. «Она должна быть такой, как она есть, если только она хотела соответствовать сущности религии».

«И действительно, — размышлял Юрий Алексеевич, глядя из окна на зеленые поля, густые леса, обновившиеся добротными кирпичными домами деревни Белой России, — в какое время появилось христианство? Рушился античный мир, распадались старые национальные и нравственные связи, наступила эпоха упадка вселенской морали, гибли прежние принципы, которые цементировали древнюю Ойкумену до того. Кончалось время классических народов, классической мифологии. Старые боги одряхлели и умерли. И тогда родилась новая религия, религия своеобразно чистая, свободная от каких-либо чужеродных составных элементов. Христианство явилось первой религией, которая рассчитывала на универсальное международное, всеземное распространение. Кому-то было весьма выгодно дать народам веру, в основе которой принцип Бога-начальника и рабов Божьих. Недаром Ницше говорил, что быть христианином в два или даже в три раза хуже, чем быть иудеем. Да… Вот и в этом деле, закрутившемся вокруг загадочного убийства профессора-атеиста и фигурки апостола Петра в его руке, смешаны люди разных национальностей, а история Иисуса общая для них всех».

Юрий Алексеевич припомнил, как был он удивлен, узнав, какое большое влияние оказывал образ Христа на вождей народных движений, революционеров еще в относительно недавние времена. Влияние это сказывалось даже внутри первых рабочих организаций России, например, нашло отражение в программе «Северного союза русских рабочих». Тому же Ленину пришлось уже в период между двумя русскими революциями выступить с резкой критикой богоискательских настроений среди отдельных партийцев. Один Луначарский с его теоретическими изысками чего стоил… У христианства двухтысячелетний опыт, и всем вам необходимо быть бдительными и просвещенными, именно просвещенными, атеистами…

Искал собственного Христа в душе человеческой великий страдалец за народ русский Федор Достоевский. Пытался создать новое Евангелие, сформулировав собственные заповеди, моральный кодекс, Лев Толстой. Оба они, и другие мыслители тоже, отрицали официальное православие, отрицали формальную религию, пытаясь сохранить и развить нравственную сторону веры, чтобы укрепить моральную основу человека. Не понимали они главного, а зачастую не хотели и не могли знать всеобщей формулы: бытие определяет сознание… Жизнь человека в обществе, его нравственность, его этические взгляды определяются экономическими законами, присущими данному обществу. Они были прекраснодушными мечтателями, пытавшимися объяснить мир, тогда как, видимо, его нужно было переделать. Но как? «Мы на горе всем буржуям мировой пожар раздуем…» А принцип — слезы ребенка? Бердяев порвал с марксизмом именно потому, что последний оперирует только классами, забывая, точнее, нарочито не принимая в расчет, судьбу отдельно взятого человека.

Иммануил Кант тоже пытался отделить зерна от плевел, искал позитивное начало в религии, разделив ее на «религию искания милости» и «религию доброго жизненного поведения». И кенигсбергский профессор был сторонником этической религии, нравственной, ведь субъектом такой религии был человек, обладающий свободным волеизъявлением, полагающийся не на «Божью милость», а на собственный разум, мораль, духовные силы. Эту нравственную религию Иммануил Кант противопоставлял бездушному католицизму, всецело проникнутому принципами «искания милости», исповедующему не «нравственные начала, но статуарные заповеди, правила веры и обрядности», погрязшему в фетишизме и торжествующей догме.

«Конечно, — рассуждал Юрий Алексеевич, уже сидя в вагоне-ресторане и ожидая, когда принесут обед, ожидая без особого нетерпения: куда торопиться, когда едешь в поезде, — конечно, атеисты прежних времен не были в состоянии подвергнуть религию диалектико-материалистической критике. Старый атеизм лишь подступал к извлечению гносеологических корней религии, социальные же корни ее оставались для него тайной за семью печатями. Просветительский атеизм не был способен с научных позиций рассмотреть, как формировалась социальная роль религии и церкви, считал религию обособленной, автономной духовной областью, не связанной ни с экономическим развитием общества, ни с классовой борьбой. И все же роль этих атеистов велика. Их камень в фундаменте нынешнего мировоззрения значителен. Ведь, скажем, тот же Людвиг Фейербах книгой «Сущность христианства» перевернул духовную жизнь современной ему Германии, да и не только Германии. Его книга помогла юному Энгельсу порвать с религией, а молодому Марксу окончательно перейти на позиции материализма».

Принесли первое блюдо, неизменный рассольник с курицей, которым Министерство путей сообщения потчует пассажиров на всех дорогах страны. Леденев ел неторопливо, поглядывал за окно, краем уха прислушивался к шумному разговору, который затеяли за столом напротив подвыпившие парни, судя по всему, рыбаки из Западноморского управления тралфлота.

Поезд шел быстро, резко дергаясь на стрелках разъездов. Небольшие поселки и городки он пробегал едва замедляя ход.

Когда Юрию Алексеевичу принесли бифштекс с луком, рыбачки решили, что в купе им куда как привольнее продолжать застольные разговоры, потребовали счет, не забыв включить в него несколько бутылок минеральной воды.

В ресторан вошла группа молоденьких проводниц, видно, захотелось поесть горячего… Они и заняли теперь соседний стол, оживленно обсуждая какие-то служебно-девичьи события.

Юрий Алексеевич медленно расправлялся с бифштексом, улыбался про себя… Ему было хорошо от ощущения скорости, с которой поезд приближался к берегам Балтийского моря. Леденев любил бывать на морском побережье. Четыре года войны прослужил Юрий Алексеевич на Северном флоте, ходил к берегам Лапландии в составе десантно-диверсионного отряда. Потом так и остался в Поморске до тех пор, пока Василий Пименович, бывший командир его отряда капитан-лейтенант Бирюков, ставший после войны начальником Поморского управления, не был переведен с повышением в столицу. Он и забрал с собою Леденева, успевшего к тому времени не раз отличиться в расследовании запутанных, каверзных дел.

Теперь он снова увидит море, Янтарное море. Конечно, по приезде в Западноморск на него навалится куча обязанностей и забот, но уж, наверно, сумеет выбраться в Юсовы дюны, где отдыхает жена. Конечно же, он повидается с нею…

Размышления о море и будущей встрече с Верой Васильевной навели Юрия Алексеевича на мысли о случившемся в Западноморске. Леденев вспомнил о загадочном намеке профессора Маркерта, пожелавшего дать им, следователям, как будто бы некий сигнал, как и где искать убийцу.

«Почему Петр, — в который раз подумал Юрий Алексеевич, — именно Петр? Ряд версий, связанных с личностью этого апостола, уже отработан, ребятами Жукова. По-видимому, снова надо будет заняться этими версиями, только сменить адреса… Постой, постой! Нет ли здесь намека на Ватикан, на его святейшество? Ведь апостола Петра христианская церковь считает самым первым папой, первым по времени наместником Бога… А что если Маркерт знал причины собственного убийства и дал нам понять, откуда тянется нить? Это уже кое-что… Надо предложить отработку и этого соображения».

Он вспомнил, что в одной из книг, взятых с собой, есть упоминание об апокрифическом, то есть непризнанном официальной христианской церковью Евангелии от Петра.

«Надо будет посмотреть повнимательнее это место», — подумал Юрий Алексеевич и подозвал официантку, чтобы рассчитаться за ужин.


Когда он вернулся в купе, попутчики его спали. Леденев осторожно забрался на полку, достал книгу, отыскал необходимое место и принялся читать.

Юрий Алексеевич узнал, что ссылки на Евангелие от Петра содержались уже у раннехристианских историков Оригена и Юстина. Евсевий же приводит в своей работе письмо Серапиона, епископа Антиохийского, датируемое 200 годом. Серапион пишет, что это Евангелие весьма почитается среди христиан Сирии. Но впервые папирус с Евангелием от Петра был найден лишь в 1886 году в могиле египетского монаха.

Рукопись написана от первого лица. Автор прямо заявляет, что он и есть апостол Петр. После распятия Христа, пишет ученик Иисуса, «я с товарищами своими был в печали, и мы, подавленные душевно, скрывались…»

«Довольно мощное свидетельство в пользу историчности Христа, — подумал Юрий Алексеевич. — Странно только, что церковь отнесла это Евангелие к числу апокрифических, запрещенных…»

Но, читая дальше подробное изложение Евангелия от Петра, Леденев догадался, что именно не устраивало богословов в этом писании. Автор не упоминает ни о каких страстях Господних во время казни. Прибитый к кресту Иисус «молчал, как бы не испытывая никакого страдания».

«По-видимому, — решил Леденев, — этот неизвестный автор был последователем докетизма[15]. А эту позицию церковь считала злейшей ересью. Еще бы! Таким образом с ее помощью подвергался сомнению основной догмат христианства, согласно которому собственными страданиями, именно страданиями, Бог-сын искупил первородный грех человечества. Конечно, Маркерт знал об этом Евангелии гораздо лучше меня. Надо попытаться достать на его кафедре подлинный текст, поискать зацепку и в нем…»

Юрий Алексеевич закрыл книгу, умостил ее на полочке, повернулся на бок и стал смотреть в окно. Мерное покачивание вагона, мелькавшие деревья, стук колес на стыках убаюкивали его, и вскоре следователь по особо важным делам спал сном праведника.

Ничего божественного ему не снилось.

Глава вторая ХОД ЛЕДЕНЕВА

I

День выдался жарким… Но едва зашло солнце и сумерки принялись неторопливо закутывать зеленые улицы Западноморска, с Балтики потянуло прохладой и свежестью. К полуночи балтийский бриз вытеснил с улиц города нагретый воздух далеко на юг. Окрестности постепенно остывали, и морская влага готовилась выпасть на рассвете прозрачной росою.

А ночью стало уже достаточно свежо, чтобы прогуливаться в одной рубашке и брюках, в легком дневном платьице. Потому припозднившиеся влюбленные старательно закутывали зябнувших подруг в пиджаки и куртки.

У человека, который этим поздним часом продвигался улицами того района, в котором стоял дом покойного профессора Маркерта, не было ни подруги, ни пиджака, чтобы его согреть. Не спеша подбирался он к калитке особняка, где произошло убийство. Шерстяной спортивный костюм не стеснял движений, а кеды позволяли перемещаться предельно бесшумно…

Дойдя до калитки, человек медленно прошел мимо, разглядывая погасшие окна в доме.

Магда и Таня уже спали… Человек в спортивном костюме не изменил ритма движения и спокойно прошел мимо профессорского особняка. Все часы в Западноморске с большей или меньшей точностью показывали половину второго.

Закончился квартал, и таинственный любитель ночного воздуха повернул направо.

Теперь он вышел на улицу, которая лежала параллельно той, где стоял дом Маркерта. Все заборы здесь доходили до пояса, и перемахнуть этот, перед которым он теперь остановился, человеку не составило труда.

Осторожно пересек он двор и вышел к ограде, разделявшей два участка внутри квартала. Ограда была скорее символической. Вот и она осталась позади… Человек стоял уже под окнами кабинета Маркерта, опечатанного органами следствия еще с того печального дня.

Окна кабинета приходились довольно высоко. Неведомого пришельца это не смутило, потому как гостиная выступала вперед, образуя между первым и вторым этажами площадку. На площадку вела лестница. Ее приспособила Татьяна, превратив площадку в отличный солярий, где летом загорала с подругами.

Так же неторопливо, как действовал до сих пор, с кошачьей ловкостью человек поднялся по лестнице, подобрался к окну и осмотрелся.

Все было тихо и спокойно.

Достав из карманов принесенные с собой приспособления, человек проделал необходимые операции и вскоре аккуратно, чтоб ничто не нарушило ночной тишины, поставил к стене квадрат стекла, вырезанный из оконной рамы. Затем просунул руку в резиновой перчатке в образовавшееся отверстие и повернул шпингалет.

Окно в кабинет профессора Маркерта распахнулось.

Еще раз оглядевшись, человек легко взобрался на подоконник и исчез в глубине комнаты.


…Ей приснилось, что она забыла завернуть водопроводный кран в кухне. Вечером Магда оставила в раковине гору грязной посуды дожидаться, когда пустят воду: ее перекрыли в связи с ремонтом подстанции.

А потом вдруг пошла вода. Она заполнила раковину, закрытую пробкой, полилась на пол, подобралась к порогу и через приоткрытую дверь выбралась в гостиную. «Как я высушу теперь ковер?» — во сне подумала Магда, но с кровати не двинулась. Она и во сне спала…

А вода все текла и текла… Вот достигла она и порога ее, Магды, комнаты. Теперь Магда силилась проснуться. Она хотела встать с постели и пойти закрыть кран в кухне, но проснуться никак не удавалось. Так она и маялась, с ужасом прикидывая, какое количество вещей будет непоправимо испорчено, а уровень воды доходил уже до ее постели…

Наконец Магда ощутила холод, это вода коснулась ног, Магда глухо застонала, сделала последнее усилие и проснулась. Сон ее казался такой явью, что первым движением Магда подтянула ноги. Потом свесила руку, чтобы убедиться, как вода плещется вокруг.

Никакой воды женщина не обнаружила, но, тем не менее, ноги с кровати опускала с опаской.

Нашарив ночные туфли, Магда отправилась на кухню. Сон про незакрытый кран не давал ей покоя. В кухне было все, как всегда, в образцовом порядке, и Магда даже подивилась тому, что ей могло присниться, будто она оставила невымытой посуду на ночь. Такого с нею не случалось и в те времена, когда действительно бывали перебои с водой.

«Странный сон», — подумала Магда и решила сварить себе кофе. Она боялась, что не сможет сразу уснуть, а кофе к ночи всегда почему-то действовал на нее как снотворное.

В ожидании, когда закипит вода, Магда вышла в гостиную, оставив дверь в кухню открытой, и села в кресло, где было куда удобнее, нежели на белых табуретках. После этого нелепого сна Магда чувствовала некую разбитость и неуютность в членах.

Она сидела в кресле, прикрыв глаза и прислушиваясь: не закипел ли кофейник…

В доме было тихо. Татьяна спала в девичьей спаленке, и ей снились розовые и зеленые шарики в сиреневом небе.

Магда почувствовала, что ей пора встать и подойти к газовой плите. Она уже готовилась подняться, как вдруг услыхала шаги.

Поначалу ей показалось, что она продолжает спать и видит во сне, что доктор не умирал и теперь это он ходит в кабинете, оторвавшись от очередной рукописи и встав из-за письменного стола, чтобы немного размяться.

«Нет, нет! — подумала Магда. — Люди не поднимаются из могил, и мне уже снился этот потоп в доме…»

Она прислушалась. Шаги стихли. Но вот опять кто-то прошел наверху. Нет, это не снится ей, не снится…

Магда была храброй женщиной, и в другое время она отважно двинулась бы по лестнице в кабинет, прихватив для острастки хотя бы вон ту кривую саблю, что висит на стене.

Но сейчас кабинет был опечатан властью. А казенной печати Магда боялась больше, нежели того неведомого, что бродит по кабинету покойного профессора.

Магда встала из кресла, осторожно подобралась к телефону и понесла аппарат в кухню. Там она поставила телефон на стол, плотно прикрыла дверь в гостиную и уже тогда решительно набрала номер дежурного по управлению внутренних дел. Этот номер телефона оставил ей Конобеев.

II

Александру Николаевичу позвонили утром из обкома партии и пригласили на заседание, где его присутствие было обязательным.

Это случилось на второй день после приезда Леденева в Западноморск. Жуков хотел побывать на совещании, на котором Юрий Алексеевич войдет в первый контакт с его работниками.

Но Александр Николаевич торопился в обком партии-и ограничился тем, что представил Леденева оперативной группе Конобеева. Он добавил, что теперь вся группа вместе с руководителем поступает в распоряжение московского следователя по особо важным делам.

— Значит, я пошел, — сказал начальник управления. — Когда вернусь, прошу вас, Юрий Алексеевич, вместе с Прохором Кузьмичом зайти ко мне. Конечно, с материалами сегодняшнего вашего совещания. Желаю успеха, товарищи.

Леденев остался с группой Конобеева наедине. Прохор Кузьмич уже разговаривал с ним раньше и рассказал о тех, кто принимает участие в расследовании. Теперь Конобеев представил Леденеву каждого из них.

Сотрудники с любопытством и некоторым вызовом смотрели на Юрия Алексеевича. Они слыхали, конечно, о ряде дел, которые Леденев блестяще раскрыл в разное время. В их испытующих взорах присутствовала изрядная доля уважения. Но вместе с тем глаза сотрудников безмолвно выражали общую мысль: ну-ка, возьмись, попробуй, поломай зубы там, где нам пока мало что удалось сделать…

— Вот и познакомились, — сказал Леденев, последним пожимая руку улыбающемуся Кравченко. — Рад, товарищи, что мне придется работать вместе с вами в таком интересном деле. Если не возражаете, Прохор Кузьмич, я бы хотел послушать теперь тех товарищей, которые с самого начала были оперативно связаны со случившимся. Пусть расскажут и о самом событии и о тех версиях, которые были выдвинуты ими и отработаны… Даже если версии эти были отброшены потом в ходе следствия. Словом, обо всем с самого начала. Тогда и я быстрее войду в дело, и у нас у всех вновь предстанет перед глазами то, что мы уже имеем и что можем иметь в будущем.

Когда были выслушаны поочердено рассказы сотрудников, Юрий Алексеевич подвел итог:

— Итак, в работе пока одна версия: аспирант Петерс, которого до сих пор не нашли. Это в том случае, если мы ограничим круг наших поисков чисто апостольскими вариантами. Но мне думается, что предсмертный жест профессора Маркерта мы с вами должны исследовать диалектически. Пока же, мне кажется, рассматривались лобовые, лежащие на поверхности связи. Впрочем, рыбацкую профессию апостола сбрасывать со счетов, мне думается, вообще пока нельзя. Пусть она так и остается за Арвидом Карловичем, наряду с другими…

— Какими это? — спросил Казакис.

— А разве у вас нет иных версий, связанных все с тем же Петром?

Арвид хмыкнул.

— Почему же нет? — сказал он. — Этот галилейский рыбак, пожалуй, самый активный из всех учеников Христа и больше всех, судя по евангелиям, общавшийся с ним.

— Вот вы и возьмитесь за этого рыбака, Арвид Карлович, — предложил Леденев. — Еще раз проштудируйте Евангелие и выберите описания прямых контактов Христа с Петром, а также отдельные поступки апостола. Нужно, чтобы в этом была система. Иначе мы утонем в библейской информации.

— Казакису уже поручено сделать доклад про учеников Христа и особо по Петру, — заметил Конобеев.

— Это хорошо. Значит, я опоздал со своим предложением… Только, мне кажется, нет необходимости разбрасываться вниманием по всей дюжине учеников. У нас не хватит на это ни сил, ни времени. И потом… Ведь покойный профессор дал нам некое указание: апостол Петр. Кстати, вы знаете о существовании апокрифического Евангелия от Петра?

Все молчали, поглядывали друг на друга.

— Я сам узнал об этом два дня назад, когда прочитал вот эту книгу.

Леденев показал обложку.

— У меня она есть, в библиотеке взял, — сказал Кравченко. — Но прочитать не успел…

— Прочитайте, — предложил Леденев, — будет вовсе нелишне. Только нам необходимо добыть полный текст этого Евангелия. Мне думается, что на кафедре атеизма текст найдется.

— У меня он есть, — подал голос доктор Франичек, и оперативники повернулись к нему. Эксперт сидел в углу, за спинами собравшихся. — Сейчас я вспомнил, что показания апостола есть в одном из выпусков альманаха «Вопросы библейстики». Но сам я не читал Евангелие от Петра.

— Спасибо, — сказал Юрий Алексеевич, с любопытством взглянув на Вацлава Матисовича. Руководитель группы рассказывал ему об этом чудаковатом и оригинальном человеке. — Думаю, вы не затруднитесь принести этот альманах завтра?

— Сегодня принесу, — сказал Франичек. — После обеда.

— Значит, поищем и там, в этом запрещенном церковью писании. Хотя мне по-прежнему кажется, что профессор Маркерт вряд ли мог намекать так далеко и сложно. Впрочем…

Сделав паузу, Юрий Алексеевич предложил подумать о мелькнувшем у него в дороге соображении: не связано ли все случившееся с папой римским, с Ватиканом…

Арвид выразительно посмотрел на Вацлава Матисовича. Тот едва заметно кивнул ему. Вот, мол, приезжий товарищ с другой стороны подошел к тому, о чем мы говорили с вами вчера.

— Мы учитываем такую вероятность, — сказал Конобеев и протянул Юрию Алексеевичу синюю папку. — Вот что делается в этом отношении.

Леденев полистал папку, вздохнул и отложил ее.

— Все это будет проверено, но без нашего участия. Нас известят только о результатах. Наша же задача выявить вероятное здесь, в Западноморске. Мне вот что пришло сейчас в голову. Там ли мы ищем? Я имею в виду имя апостола. Ведь это Христос назвал рыбака Петром, то есть «камнем». Настоящее имя апостола — Симон… И, конечно, именно в качестве Симона ассоциировался он в сознании профессора-атеиста. Ведь я наверняка не ошибусь, если скажу, что покойный Маркерт знал евангельскую подноготную апостолов и самого Христа гораздо лучше, нежели собственную родословную. И Симон, сын Ионы, был для него в первую очередь Симоном. Не поискать ли убийцу и в такой ипостаси?

— Весьма мудрая мысль, — улыбаясь, но теперь улыбка была почти вызывающей, заметил Кравченко.

— А что вы называете «мудростью», Федор Гаврилович? — спокойными и приветливым тоном осведомился Леденев.

— Ну, мудрое — значит умное рассуждение, и вообще, — смешался Кравченко, теперь улыбка его была скорее жалкой.

— Мудрость есть не что иное, как просвещенное рассуждение. Но мудрость — это не наука. Мудрость есть возвышение души, — сказал Юрий Алексеевич. — Но это не мои слова. Так писал Гегель… В данном конкретном случае нам необходимо не только возвышение души. Нам нужна наука, именно наука. И логический метод, который позволит отбросить второстепенное и выйти на поражение цели. Между прочим есть смысл позаимствовать умение связывать науку с творческим вдохновением у вашего подопечного аспиранта Петерса, Федор Гаврилович. Убийца он или нет, а сам ход, которым он шел к открытию, заслуживает уважения.

Кравченко молчал.

— Извините, Юрий Алексеевич, — сказал Арвид, — но я хотел бы задать вам один вопрос. Может быть, правда, не совсем по теме…

— Пожалуйста, задавайте.

— Откуда у вас такое знание предмета? Мы-то уже давно штудируем Священное писание, и то плаваем в нем… А вы едва успели познакомиться с делом… Ведь не за сутки же, проведенные в поезде, успели так разобраться в Евангелии? Поделитесь опытом.

Леденев улыбнулся, покачал головой.

— Разумеется, суток для этого мало, хотя вы угадали: я и в поезде кое-что читал по этому вопросу, освежил в памяти некоторые библейские истории. Но и много раньше мне приходилось заниматься религиозными делами. И из любознательности, и по долгу службы. Однажды я вел большое дело Свидетелей Иеговы, нелояльной, мягко говоря, секты, которая, как вам известно, объявлена нашим государством вне закона. Расследование такого дела потребовало кропотливого изучения богодуховных книг. С завершением следствия интерес к атеистическим проблемам у меня не исчез, и я продолжаю читать литературу, регулярно выписываю журнал «Наука и религия». Знаете, Арвид Карлович, много поучительного можно найти при изучении методов, которыми пользуются для привлечения новообращенных различные религиозные школы. У них огромный психологический опыт, который не должен нами отрицаться безоговорочно и бесповоротно. И наконец, давно известная и не потерявшая актуальности истина: чтобы победить врага, надо знать его, убедительно?

— Вполне.

— Вот и хорошо. Прохор Кузьмич, мне хотелось бы побывать на месте происшествия, — сказал Леденев. — Кто бы мог сопровождать меня?

— Сейчас мы это решим, — ответил Конобеев. — Собственно говоря, чего тут решать… Видимо, нам придется отправиться туда вместе. Тут, товарищи, возникло два новых обстоятельства. Сначала о первом. Позавчера в управление пришло письмо, анонимный автор которого пытается вызвать подозрение против доцента Старцева.

— Старцева? — воскликнул Казакис.

Кравченко хмыкнул, но промолчал. Молчали и остальные.

— Да, Старцева. «Доброжелатель», таким уж хрестоматийным именем было подписано письмо, предупреждает нас… Впрочем, вот оно, это письмо. Я прочитаю его. «Хочу сообщить вам про Старцева. Неизвестно, что делал он при немцах в оккупации. Это липа, что он партизан. Он человек темный. Старцев хотел жениться на Татьяне. Старик узнал про это. Очень был злой. Хотел выгнать типа. Но тип обещал не трогать Таню. А сам хотел ее в жены. Он старый развратник. Ненавидел Маркерта, который мешал Старцеву. Не верьте ему! Доброжелатель». Даты нет… На конверте западноморский штемпель. Письмо опущено на территории того почтового отделения, которое обслуживает район, где произошло убийство. Вот, ознакомьтесь, товарищи…

Конобеев передал картон, в который было оправлено письмо, в руки Леденева. Тот передал его, внимательно осмотрев, дальше.

— Письмо уже подвергнуто экспертизе, — продолжал Прохор Кузьмич. — Ничего существенного не обнаружено, нет даже отпечатков пальцев… Это наводит на некие размышления. Писал человек, который осведомлен о том, что такие следы остаются даже на бумаге, и потому принял меры. Это уже что-то. Далее. Автор не указывает прямо на Старцева как на убийцу. Он дает нам понять, что у того были причины для убийства. Правда, мотив не слишком убедительный, но достаточный для того, чтобы мы переключили внимание на доцента. Это наводит на дополнительные размышления. Автор неплохо знает и биографию Старцева. Видимо, знаком с ним давно или получил от кого-либо такую информацию. Насколько мне известно, сам Старцев никогда не афишировал партизанскую часть своей жизни.

Письмо осмотрели все сотрудники поочередно и вернули его Юрию Алексеевичу. Он снова внимательно рассмотрел его.

Конобеев перестал говорить. Тогда Леденев спросил:

— Больше ничего экспертиза не дала?

— Ничего… Если не считать данных о бумаге и карандаше, которым начерчены буквы.

— Да, начерчены… Послушайте, да ведь это же открытие в деле составления анонимных писем! — воскликнул Юрий Алексеевич. — Обратите внимание: все буквы этого письма начерчены карандашом с помощью линейки. Идеальная возможность не дать нам идентифицировать это письмо с почерком Доброжелателя. Ведь пиши он левой рукой — установить принадлежность автора к этому посланию можно. Пиши печатными буквами — тоже найдется некая индивидуальная, только ему присущая черточка. Даже типографские буквы, вырезанные из газеты и склеенные в нужный анонимщику текст, могут навести нас на след… И это, по-видимому, хорошо известно ему.

— Мне кажется, что это женщина, — заметил Прохор Кузьмич.

Леденев живо повернулся к нему.

— Почему вы так думаете?

— Обратите внимание на слова «старый развратник». Мужчина не стал бы писать так о другом мужчине. Это типично женское выражение. Ведь то, что для мужчины вполне приемлемо с моральной точки зрения, для женщины может казаться Бог знает чем.

— Логично и психологически обоснованно, — согласился Юрий Алексеевич.

— А не может быть так? — сказал Арвид. — Тот, кто писал это, не хуже нас знает психологию и хотел, чтобы мы подумали именно о женском варианте?

— И это не исключено, — проговорил Конобеев. — Тем более этот новый метод… С карандашом и линейкой… Я вот что предлагаю… Хотя, нет, подождите! Расскажу вам сначала про второе обстоятельство. Это произошло сегодня ночью. В два часа позвонила дежурному по управлению Магда Брук и сообщила, что слышит шаги в опечатанном кабинете профессора Маркерта.

— Ого, — сказал Кравченко. — Весьма и оченно интересно…

— К сожалению, дежурный не проявил должной инициативы.

Вместо того чтобы самому принять необходимые меры, он позвонил мне домой. Я сказал, чтобы к дому Маркерта срочно выслали оперативную группу, и поехал на место происшествия сам. Может быть, мы бы успели захватить таинственного ночного незнакомца, навестившего кабинет покойного через окно, но дежурный, посылая группу, и тут допустил промашку. Он снова позвонил Магде Брук… Она дала ему домашний телефон, чтобы уточнить, как к ним проехать. Дежурный не знал того, что параллельный аппарат стоит в кабинете профессора. Его ведь так и не отключили… Ночной звонок, видимо, спугнул непрошенного гостя… Едва рассвело, я осмотрел кабинет вместе с товарищами из отдела криминалистики. Неизвестный проник в дом из сада, и проник с профессиональной сноровкой, аккуратно вскрыв окно. Следов не обнаружено никаких, если не считать грязи с обуви, неизвестный был в кедах, да выдвинутых ящиков с бумагами, разбросанных книг. Работал в перчатках… Применение служебно-розыскной собаки результатов не принесло. Уходя, неизвестный обработал следы одеколоном «Шипр».

— Дела, — сказал Арвид, — столько событий за сутки. Успевай, парни, поворачиваться…

— Придется нам всюду успевать, — сказал Леденев. — Вы что-то хотели предложить, Прохор Кузьмич…

— Вы собирались осмотреть место убийства, Юрий Алексеевич… Вот сразу глянете и на место ночного происшествия. Мы еще не касались бумаг Маркерта, так как не видели в них повода для преступления. Теперь приходится пересмотреть эту точку зрения. Сейчас увидите сами, Юрий Алексеевич.

— Если не возражаете, я возьму с собою Арвида Карловича.

Казакис покраснел от того, что его тайное желание совпало с предложением Леденева.

— Конечно, — откликнулся Конобеев. — Сам я затею с Магдой Брук разговор о взаимоотношениях Старцева, Татьяны и самого Маркерта. Надо же проверить это письмо. Вместе и отправимся. Вацлав Матисович тем временем раздобудет нам Евангелие от Петра, а Федор Гаврилович пусть продолжает искать Валдемара Петерса.

III

В доме Маркерта Конобеев представил Магде Леденева как сотрудника прокуратуры, а Казакиса она знала уже по прежним визитам.

— Я готовлю обед, — сказала Магда. — Татьяна будет скоро приходить обедать.

— Ничего, — успокоил ее Прохор Кузьмич. — Мы поговорим о ночном визите на кухне, чтобы не отвлекать вас от дела. А товарищи наши осмотрят комнату наверху. Может быть, теперь найдут еще какие-нибудь следы.

Юрий Алексеевич с Арвидом поднялись в кабинет профессора Маркерта и принялись внимательно осматривать его. Но здесь уже поработали эксперты-криминалисты. Потому Казакису и Леденеву не пришлось тратить много времени на внешнее знакомство. Им предстояло разобраться, хотя бы в самом первом приближении, с бумагами и книгами профессора, попытаться понять, что мог искать здесь ночью неизвестный пришелец.

— Нам бы Старцева пригласить, — сказал Арвид. — Он ведь специалист, ближайший помощник Маркерта. С его помощью мы б легко разобрались в этом бумажно-книжном Вавилоне. А нам, несведущим, понять здесь что-либо так же трудно, как разобраться в Талмуде[16].

— Увы, Арвид Карлович, ничего с вашей идеей не получится. Ведь мы в оперативной работе руководствуемся не Талмудом, а советским уголовно-процессуальным кодексом. Сей же закон запрещает привлечение к следствию лиц, не облеченных соответствующими полномочиями. Я б и сам с удовольствием привлек Старцева к делу… Наслышан о нем. Надо будет познакомиться поближе.

— Говорят, умный дядька, — сказал Казакис. — Только вот телега на него неприятная… Как там Прохор Кузьмич? Что узнает он от хозяйки дома?

— Закончим здесь работу и спросим у него, — отозвался Леденев. — Что ж, приступим.

— Начнем, — сказал Арвид.

Минут тридцать-сорок они работали молча.

— Конечно, наши усилия именуются в народе «поиски иголки в стоге сена», — заговорил Леденев. Он разбирал бумаги в ящиках письменного стола, а Казакису поручил осмотреть книги. — Но пренебрегать такой возможностью, возможностью найти вдруг иголку, не стоит. Пусть даже и вероятность этого выражается дробью — единица с миллионным знаменателем.

— У вас больше шансов, Юрий Алексеевич, — сказал Арвид.

— Почему же?

— Ночной визитер в первую очередь занялся письменным столом. Видимо, он знал или предполагал, где искать. Даже к сейфу не прикоснулся.

— Пожалуй. Кстати, вы помните, что при первоначальном осмотре, в день убийства, ключи от сейфа обнаружили на столе, а сам сейф был закрыт?

— Вы хотите сказать, что убийца мог открыть сейф после того, как выстрелил в Маркерта… Потом, не найдя там того, чего искал, он положил ключи на стол?

— Примерно так.

— Значит, можно истолковать ночное происшествие как попытку найти то, ради чего убили профессора?

— Прежде чем истолковывать какое-либо явление, надо иметь само это явление, знать природу факта, который подвергаешь истолкованию, — сказал Юрий Алексеевич. — Другими словами, нужны хотя бы одни голые факты. И в первую очередь сами факты…

— Это так, — согласился Арвид. — Но между прочим, полемизируя однажды с позитивистами, утверждавшими, что «существуют только факты», Фридрих Ницше заявил: «Я скажу — нет… Как раз фактов и не существует. Есть только интерпретация».

— Что ж, знакомство с существом этого спора делает честь вашей эрудиции, Арвид Карлович, — заметил Леденев. — Только говорилось все это по другому поводу. Это раз. А потом, вряд ли для нас с вами Фридрих Ницше годится в авторитеты. Это два. Хотя знать и его учение никому не лишне.

Юрий Алексеевич лукаво улыбнулся и добавил:

— На предмет критики… Но соглашусь с тем, что мыслитель он незаурядный. И сам толково критикует христианство.

Арвид неопределенно хмыкнул, развел руками и молча отошел к дальнему книжному шкафу. Там он отодвинул в сторону стеклянную дверцу и вытащил сразу стопку книг с надписями готическим шрифтом на переплетах.

— Юрий Алексеевич, — позвал он. — Какой язык вы знаете?

— Немецкий, — ответил Леденев. — И похуже английский.

— Тогда вам и карты в руки. Здесь по-немецки, да еще готическим шрифтом. Мне не сладить.

Леденев подошел к Казакису и взял в руки верхнюю в стопке книгу.

— Это сочинение Отто Вейнингера «Пол и характер», — сказал он. — Знаменитая была во время оно книга. Но мне думается, что вы уже опоздали для знакомства с нею, Арвид Карлович. Так… Ого! А это ваш Ницше. Легок на помине.

— Почему «мой»?

— Ну, это я к слову. Один из его главных трудов — «Так говорил Заратустра». Есть издания и на русском языке. Держите.

Леденев передал книгу Арвиду.

— Я читал это на русском, — проговорил Казакис, перелистывая страницы.

— Сверхчеловека в себе не ощутили? — спросил Юрий Алексеевич, отойдя к столу и вновь принимаясь рассматривать бумаги Маркерта.

Арвид смутился, и по тому, что молодой сотрудник не ответил сразу, Леденев понял эту заминку.

— Молодым людям, а таковые всегда склонны несколько преувеличивать собственные потенциальные возможности, противопоказано чрезмерно увлекаться книгами Ницше, — тактично объяснил Юрий Алексеевич. — Дело тут и в личности автора. Своими сочинениями он пытался восполнить то, чего ему самому не хватало. Переполненный различными комплексами, главным из которых был комплекс неполноценности, Ницше грезил сильным человеком, ему самому хотелось быть им. Стремление утвердиться в этом мире — вот что двигало его рукой. Сильному человеку, обладающему здоровой психикой, не нужна тоска по белокурой бестии. Это в первооснове. Специалисты по истории философии объясняют его учение с экономических и социальных позиций того времени, конечно… Что вы там нашли?

Разговаривая, Леденев повернулся к Арвиду и увидел, как тот внимательно рассматривает сложенный вчетверо листок.

— Это я нашел в книге Ницше, — сказал Арвид. — Он лежит здесь давно. Совсем потемнел от времени. Смотрите, написано: Малх…

— Погоди, погоди, Арвид Карлович… Малх… Что-то мне напомнило это имя. Да! Вспомнил…

— Так звали оберштурмфюрера Ауриня, о котором мне рассказывал в Луцисе старый Андерсон, — заметил Казакис.

— Оберштурмфюрер? Да-да, я помню, вы написали это в докладной. Погодите… Сейчас… Да! Ведь Малхом звали и раба, которому апостол Петр отрубил ухо, когда бросился выручать Христа во время его ареста в Гефсиманском саду. Ну-ка, разверните листок!

На листке они увидели странный чертеж и подписи на неизвестном языке.

— Постойте, что это за язык? — проговорил Юрий Алексеевич. — Кажется, латынь. Да, это латынь. К сожалению, перевести слово в слово не смогу…

— Подписи сделаны другой рукой, нежели слово Малх, — заметил Казакис.

— Верно. Вот рукопись Маркерта. Судя по всему, слово Малх написано им. В каком смысле? Имя ли это мифического раба или оберштурмфюрера? И что это за чертеж?

— Кажется, это план, — сказал Арвид. — По-моему, план какого-то здания.

На лестнице послышались шаги, дверь отворилась, и в кабинет вошел Прохор Кузьмич.

— Как дела, следопыты? — спросил он.

— Следопыты из нас не ахти какие. Да и следов здесь, по вашим же словам, не осталось, — ответил Юрий Алексеевич. — Но кое-что мы нашли. А что поведала наша хозяйка?

— Как будто я ее разговорил и даже вызвал некую симпатию у этой суровой дамы. Во всяком случае сейчас я откомандирован ею, чтоб сообщить вам приятное известие: мы приглашены на обед. С минуты на минуту придет дочь профессора и Магда примется накрывать стол.

— Удобно ли? — спросил Леденев.

— Думаю, что приглашение продиктовано самыми добрыми чувствами, — ответил Конобеев. — А нам не вредно посмотреть на эту семью в непринужденной, домашней обстановке.

— А что со Старцевым?

— Тут, Юрий Алексеевич, все чисто, как и предполагал… Я осторожно повел разговор с Магдой и узнал, что покойный профессор, что называется, только и мечтал о браке Татьяны и Старцева. Магда мне прямо сказала, будто Маркерт не раз говорил ей, что он умрет спокойно, если будет знать: Танечка осталась в надежных руках Валентина Петровича. Профессор даже огорчался, видя, что, кроме братской дружбы, между дочерью и Старцевым ничего не зарождается.

— Но ведь он вдвое старше ее! — воскликнул Казакис. — Старцев не в братья, он в отцы годится Татьяне!

— Ну и что? — невозмутимо ответил Прохор Кузьмич. — Ему только сорок пять… Прекрасный возраст для молодожена. Не забывай, что самому Маркерту было столько же, когда он предложил руку и сердце матери Татьяны. И она тогда тоже была вдвое его моложе. Учитывая собственный опыт, профессор не видел и в этом будущем союзе ничего предосудительного.

— А каковы отношения Старцева и Татьяны? — спросил Юрий Алексеевич.

— По наблюдениям Магды, любовью там и не пахнет. Магда склонна скорее подозревать серьезную увлеченность Татьяны Петерсом.

— Значит, анонимка, информация ее, высосана из пальца? — сказал Арвид.

— Наверное, из чего-нибудь посложнее, нежели обыкновенный палец, — проворчал Конобеев. — Старцев-то, что называется, старый холостяк, но, судя по нашим данным, физически нормальный человек. Понятное дело, у него могли быть определенные связи с женщинами, которые не завершились браком. А когда расчеты женщины терпят крах, когда ее оставляют ради другой или ей кажется, что ради другой, женщина начинает мстить. Не все таковы, но и подобных достаточно в этом мире.

— Но такая профессиональная сметливость, — с сомнением покачал головой Арвид. — Отсутствие отпечатков пальцев, новый метод с карандашом и линейкой…

Леденев и Конобеев переглянулись, рассмеялись.

— Милый Арвид, — сказал он, — моя версия, разумеется, не окончательна… Но дай тебе Бог никогда не узнать, как бывают изобретательны женщины, пожелавшие отомстить. Ну, а что у вас, друзья? Чем похвастаете?

— Вот, — сказал Арвид и протянул Конобееву листок, обнаруженный им в книге «Так говорил Заратустра».

— Что это?

— Сами удивляемся, — ответил Казакис. — Чертеж — не чертеж, план — не план… Главное — вот это.

Он взял листок из рук Прохора Кузьмича, сложил его и показал слово Малх, написанное на одной из сторон.

— Как будто написано рукой Маркерта, — сказал Юрий Алексеевич. — Мы и ломаем с Арвидом Карловичем голову над тем, кому принадлежит это имя.

— Если речь здесь идет о Малхе Аурине, оберштурмфюрере, — заметил Арвид Казакис, — то это обстоятельство можно считать подтверждением того, что именно его вместе с Маркертом видел Андерсон в сорок седьмом году.

— Вовсе необязательно, — возразил Прохор Кузьмич, внимательно рассматривая чертеж. — Да, эти надписи сделаны на латинском языке… Я не особенно силен в латыни, но вот здесь, как мне кажется, написано «Главный вход». А это слово означает «Опасность!». Вот здесь, в кавычках, написано «Испытания Господни». При чем здесь Господь?

— Вы сумели узнать из этого документа гораздо больше, нежели мы, — сказал Юрий Алексеевич. — Передадим его экспертам… А в кабинете придется еще повозиться. Может быть, и найдем отгадку…

— Ничего похожего на дневник вам не попадалось? — спросил Конобеев.

— Пока нет.

— А вел ли профессор дневник? — спросил Арвид.

— Если и вел, то вряд ли об этом знают домашние, — усомнился Прохор Кузьмич. — Маркерт был не из тех, кто делится такими вещами даже с близкими.

— По-видимому, пришла его дочь… Я слышу внизу молодой девичий голос, — проговорил Леденев. — Не пора ли нам спуститься?

— Пойдемте, — согласился Конобеев, — как я понял, вы приняли приглашение Магды Брук.


После обеда, когда некоторая натянутость, вызванная необычностью обстановки — не так часто следователи обедают в доме, убийство хозяина которого они расследуют, — натянутость и скованность исчезли, Татьяна Маркерт сказала:

— Хотите, поиграю вам немного?

И добавила:

— Папино любимое.

Она играла грустные пьесы, но выбирала вещи не скорбные, скорее печальные, как бы сожалеющие о невосполнимой утрате и не отказывающие в то же время в необходимости жить дальше и радоваться любым проявлениям жизни. В конце концов и смерть была бы немыслима, если б когда-нибудь не зародилась жизнь…

Закончив играть, Таня некоторое время сидела перед роялем, опустив голову и положив руки на клавиши.

Все молчали.

Таня поднялась и пересела в кресло.

Тогда Юрий Алексеевич решился заговорить с дочерью покойного профессора.

— Вы остались при консерватории? — спросил он.

— Да, уговорили меня поступить в аспирантуру. Хотя, признаться, наша аспирантура весьма относительное учреждение… Что нового можно открыть в исполнительском творчестве? Ведь это сугубо индивидуально. Каждый исполнитель, совершенствуясь в мастерстве, открывает новое только для себя. Другим он передать этого не может… По сути дела, наша аспирантура дает возможность конкретному исполнителю повысить квалификацию — только и всего.

— Но и это уже немало, — заметил Леденев. — Тем более если учесть, каким сложнейшим инструментом вы овладели.

— Вы любите орган? — спросила Татьяна.

— Видите ли, я плохо знаком с органной музыкой. Кое-что слышал в Большом зале Московской консерватории. Иногда, по случаю, приобретаю пластинки. С месяц назад, например, был на органном вечере Гарри Гродберга.

— Исполняли Баха?

— Его… «Двенадцать хоралов», «Прелюдия и фуга ре минор» и еще что-то, не помню названия.

— Если хотите, я могу поиграть для вас в кафедральном соборе. Мне выделили дневные часы для практики.

— О, воспользуюсь этим с величайшим удовольствием! — воскликнул Юрий Алексеевич. — Я слышал о вашем знаменитом соборе и не менее знаменитом органе. Как мне узнать, когда вы играете там? У меня ведь тоже… расписание. И если часы моего досуга совпадут с вашей работой, то непременно приду послушать.

Ничего не ответив, Татьяна достала из сумочки записную книжку, написала на листке, вырвала его и подала Леденеву.

— Вот в эти дни и часы, — сказала она. — Буду рада вас видеть. Не так часто встречаешь любителей органной музыки, тем более…

Она хотела сказать «среди людей вашей профессии», но в последний момент спохватилась. Татьяна поняла, что ей совсем не хочется обидеть этого человека, уже внушившего ей необъяснимую симпатию. Она шла от некоей внутренней теплоты, способности наделять людей, общающихся с Леденевым, уверенностью и покоем.

— Мне будет приятно показать вам наш концертный зал, — сказала Татьяна и улыбнулась Юрию Алексеевичу.

— А мне вы позволите послушать вашу игру? — спросил Арвид. — Органная музыка любезна и моей душе тоже.

— Разумеется, приходите, — ответила Татьяна. — Сейчас я хочу, чтобы вы послушали мои любимые хоральные прелюдии Баха из его «Органной книжки».

Она нашла пластинку, поставила ее, и гостиную наполнили звуки органа.

— Играет Хельмут Вальха, — сказала Татьяна и передала Юрию Алексеевичу обложку пластинки, где разъяснялось на обороте, что именно хотел сказать каждой из прелюдий великий мастер.

«Как будто возможно передать содержание музыки словами», — подумал Леденев, следя за мелодией и читая неуклюжие разъяснения некоего музыковеда.

Органист перешел к седьмой прелюдии «Der Tag, der ist so freuedenreich — Столь радостный день», — о котором разъяснитель написал, что «этот, восходящий к средневековью хорал Бах скромными средствами превратил в поэму радости и ликования», когда в благородную гамму звуков ворвался резкий звонок телефона.

Трубку сняла Магда.

— Кого-нибудь из ваших, — сказала она, обращаясь к мужчинам.

Татьяна убрала адаптер с пластинки. Прохор Кузьмич подошел к телефону.

— Слушаю, — сказал он. — Конобеев.

— Это я… Кравченко вас беспокоит, Прохор Кузьмич. Хочу сообщить новость. Нашли Петерса…

Глава третья АЛИБИ И СЛУЧАЙ

I

Арнольд Закс любил бывать в Юсовых дюнах. Обычно он посещал их в дни, когда находился в приподнятом состоянии. Не от алкоголя, нет… В дюны Арнольд приезжал трезвым и без дружков. Он чувствовал порою неодолимое желание побыть одному, очиститься, что ли…

Сегодня Арнольд Закс неприкаянно бродил по аккуратным улицам поселка Юсово. Его раздражали веселые и беззаботные лица курортников и приехавших на воскресенье западноморцев, претила сутолока на пляже, где Арнольд и купаться не стал… Он жалел, что приехал сюда. Ему было тошно сегодня. Выпить бы… Да знакомых не было видно, а в одиночку Закс никогда не пил.

Настроение у него испортилось со вчерашнего дня, когда Арнольд узнал от стармеха, что судовой движок окончательно посыпался. Если не сменить в нем кое-что, то фишбот будет надолго выведен из эксплуатации. Закс разнес деда в пух и прах, но двигатель ругань капитана не отремонтировала. Вдвоем со стармехом бросились они на технический склад искать недостающие запчасти. Но без подписи главного инженера на складе им ничего не обломилось… Не помогла и бутылка рома «Гавана клаб», выставленная стармехом. Главного инженера они не нашли. Кончилась трудовая неделя, начался, так сказать, уик-энд, а его главный инженер комбината проводил всегда на лоне природы. В воскресенье технический склад не работал. Складские работники законным образом отдыхали, в отличие от рыбаков, у которых между прочим нет ни праздников, ни воскресений. Словом, РБ-28 застрял в Пионерском ковше до понедельника. Ребята для блезиру принялись пачкать лбы в машине, а капитан Закс, чтоб не травить себе попусту психику, подался в Юсовы дюны.

С планом на РБ-28 было пока неплохо. Но кто знает, сколько маслопупы проваландаются с движком. Известно это было разве что Нептуну… Да и то сомнительно. Ну что он, Нептун, понимает в судоремонте и дефиците запчастей?! Вот потому Закс и не находил себе места среди праздношатающихся людей, которым до фени были втулки, муфты и всякие там поршни…

Он выпил кружку пива в полупустом баре. Народ жался к пляжным палаткам, где пиво шло без наценки на элегантный интерьер и пить его можно было в костюме прародителя плюс синтетические плавки… Спокойная обстановка бара, на стене сказочная Юрате в балтийских волнах с горстью янтаря в ладонях, тихая музыка вконец расслабили дух Арнольда, и он подался в парк.

Выбрав скамейку, Закс сел и стал посматривать по сторонам. Гуляющих в тенистой аллее почти не было. Наискосок от него, на противоположной стороне, сидела девушка с журналом «Экран» в руках. Арнольд снова подумал о том, что зря он забрался сегодня в дюны. По такому настроению лучше засесть в доброй компашке на хате… И в этот момент Закс услыхал треньканье гитары.

По аллее продвигались два патлатых щенка. Хвоесосы, определил их Арнольд. Оба в красных расклешенных брюках, полосатых рубахах, с огромными блестящими бляхами ремней на животах…

Завидев девушку с журналом, они остановились. Подталкивая друг друга локтями, парни принялись паясничать перед ней, осыпая пошлостями и предложениями «разделить их одиночество». Не достигнув успеха, они уселись рядом, заглядывали в журнал, вели себя прилипчиво и нагло.

Девушка попыталась встать, но щенки-хвоесосы схватили ее за локти и притянули к сиденью.

Арнольд поначалу с любопытством смотрел на разыгравшуюся сцену, затем почувствовал, как зарождается глухое раздражение. Осознав это чувство, Закс обрадовался. Вот теперь он отведет душу, выместит на этих сосунках отвратность и черноту собственного настроения да, глядишь, и доброе дело совершит…

Он усмехнулся, встал со скамейки и медленно подошел к соседке и этим двум приставалам.

— Вы невежливы, дети, — сказал он негромко. — Вас плохо воспитывали в школе и дома.

— Ха, — сказал один из них. — Дядя с нами шутит, дядя — большой педагог.

— Он жаждет иметь бледный вид, — отозвался второй. — А завещание написать не успел…

— Слушай, Вася, — сказал Арнольд. — Оставь человека в покое и мотай отсюда… Брысь!

Они оставили девушку, гитара лежала на скамейке, поднялись и стали подходить к Заксу с двух сторон.

Арнольд ждал. Улыбка не сходила с лица. Когда же расстояние сократилось достаточно, он резко крутнулся на месте — и ударил так, что ребра обеих его ладоней пришлись на переносицы нападавших.

Бил Закс не очень сильно, но достаточно крепко. Парни схватились за лица руками… О продолжении схватки и не помышляли даже.


— Бакланы! — сказал Арнольд. — Неохота снова к хозяину вертаться, а то б я научил вас вежливости.

Он взял гитару, повесил одному из щенков на шею, повернул обоих и поддал ногой под зад каждому из них.

— Бегите, волосаны, отсюда! — крикнул Арнольд. — Встречу еще раз — отметелю так, что вас, сявок, никакая больница не примет. Век свободы не видать… Брысь, бакланы! Бегом!

Арнольд повернулся к девушке. Она улыбалась и приветливо смотрела на Закса.

— Надеюсь, они вас не обидели, эти невоспитанные мальчики? — спросил он.

— Благодарю вас, — сказала девушка. — Вы настоящий мужчина, хотя и побывали у хозяина.

Арнольд несколько смешался.

— Вы знаете, что это такое?

— Немножко. Самой, правда, не приходилось и по фене ботаю слабовато.

— Ну и ну, — сказал Закс. — Интересное знакомство. Как я погляжу, вы тут и без моей помощи управились бы…

— Что вы, спасибо вам! Выручили в трудную минуту… Садитесь!

Арнольд присел.

— Тогда разрешите и представиться. Арнольд Закс. Капитан.

Уловив недоверчивый взгляд девушки, он добавил:

— Нет, в самом деле капитан. А сидеть — сидел. Было дело. По недоразумению. С этими я говорил так, чтоб припугнуть покрепче. Они ведь любят под блатных работать… Вот пусть и думают, что нарвались на истинного урку.

— Теперь моя очередь, — сказала девушка. — Зовут меня Зоя. Жукова Зоя. Должность совсем неромантичная — медицинская сестра.

— Значит, сестра милосердия… Хорошая должность, добрая, — заметил Арнольд. — Вы одна здесь?

— Была с компанией, со вчерашнего дня… Ночевали на турбазе. Только пришлось мне там не по сердцу, я и сбежала.

— И правильно сделали. Я вот тоже маюсь в одиночестве. И настроение никуда…

Тут Арнольд принялся рассказывать Зое историю со злополучным двигателем фишбота, удивляясь, чего это он так разоткровенничался с посторонним человеком. Зоя внимательно слушала его, искренне сопереживала, и Закс все больше увлекался. Он стал находить во всем случившемся юмористические моменты, вот уже и рассмешил Зою, принялся смеяться над субботними хлопотами сам…


— Впрочем, оставим эти заботы до понедельника, — заключил Арнольд. — Мы оба были в одиночестве, а теперь его больше нет. Не занять ли нам место на приморской веранде? Я был уже там. Ветра с Балтики сегодня не обещают, опять же в тени и зелени… Уютное местечко!

— Можно и на веранду, — согласилась Зоя. — Так рано уезжать в душный Западноморск было бы преступлением.

— А я что говорю?! — воскликнул Арнольд. — Тогда идемте…

Но у приморской веранды их ожидало разочарование. Половина столиков была занята, а на остальных стояли флажки дружественного государства.

— Ждем интуристов, — развел руками старший официант. — Со всем удовольствием, но никак. Ждите, может, кто освободит место.

— Судя по всему, это не скоро случится, — проворчал Закс. — А вон тот, что с краю, он тоже для иностранцев?

— Этот заказан вчера. Видите, там уже и лимонад, и конфеты. Да вон и клиенты подходят. Извините.

Он поспешил навстречу входившим. Арнольд повернулся и увидел Гену Тумалевича, который шел, пропустив вперед Веру Гусеву. За ним шла еще одна пара, этих людей Арнольд не знал.

— Вот и разрешение проблемы, — сказал Закс вполголоса Зое. — Это ведь мой друг, так сказать, флотский кореш.

Он пошел к Тумалевичу навстречу.

— Арнольд! — приветствовали его Гена и Вера. — Как ты здесь, какими судьбами?

— Маюсь без места, — ответил Закс. — В то время как некоторые завышенные мореманы заказывают столы по телефону.

— О чем разговор, Арни! — воскликнул Тумалевич. — Идем с нами.

— У меня дама.

— Еще лучше. Все с дамами. Знакомься, это наш старпом, Василий Зуев, а это его жена, Тамара.

— Очень приятно.

— Давайте за стол, ребята… Там познакомимся поближе.

Когда все расселись, а Закс представил Зою, Вера сказала:

— Знаешь, Гена, чего не хватает на столе?

— Приказывай, все добудем!

— Цветов бы сюда…

— Будет сделано! Вася, командуй здесь парадом, я мигом.

Минут через пять Тумалевич шел через зал с букетом цветов.

— Вера! — крикнул он едва ли не от входа. — Вера! Готовь вазу! По твоему приказанию цветы доставлены!

— Чего это он такой веселый? — спросил Арнольд у Веры. Она улыбалась, несколько смущенная общим вниманием, но чувствовалось, как все это ей приятно…

— Заявление подали в загс, — ответила Вера. — Сегодня у нас помолвка.


Когда с порога веранды Тумалевич позвал невесту, на произнесенное им имя повернулась уже немолодая и вместе с тем миловидная женщина. Она сидела на другом краю за столиком на двоих. Место напротив занимал Юрий Алексеевич Леденев.

— Видишь, Юра, какие букеты дарят девушкам молодые люди, — ласково попрекнула мужа Вера Васильевна.

— Понял, — ответил Леденев. — Упрек принимаю, Веруша. Только, понимаешь, здесь вокруг столько цветов, так сказать, в натуральном виде, в природной обстановке, что мне как-то в голову не пришло подумать о сорванных цветах. Ведь тогда они уже будут мертвые, правда?

— Правда, правда, Юра… Ты у меня старый ветеран борьбы за охрану природы, и я готова взять слова упрека обратно.

— Ты завидуешь той девушке? — спросил Юрий Алексеевич.

— Ну что ты, Юра! Ты ведь знаешь, что зависть мне вовсе не присуща.

— Знаю, Веруша, и постараюсь исправить невнимательность. Как тебе здесь? Нравится? Ты уже и загореть успела…

— Успела. А говорили, что на Балтике на загар рассчитывать нельзя.

— Здесь по-всякому бывает. Будем считать, что тебе повезло. Правда, сегодня я лишил тебя пляжа…

— Ничего страшного не случилось… Очень рада твоему неожиданному появлению.

— Понимаешь, Веруша, за мной в любую минуту может приехать кто-нибудь из города, а на пляже меня не найти. Вот я и дал им несколько вероятных мест.

— И одно из них здесь, на веранде?

— Ты угадала… Именно так.

— Не спрашиваю о подробностях, но в принципе то, зачем ты сюда приехал, не очень сложно?

— Увы, Веруша, как раз «очень». Но интересно… Поэтому, признаюсь тебе откровенно, с нетерпением жду сигнала из Западноморска. Должна проясниться одна версия.

— Твоя?

— Нет. Это ребята Жукова еще до меня провели разработку.

— Как у тебя отношения с местными коллегами?

— Нормальные. Чувствуется, что ребята не очень довольны тем, что в дело вошел столичный пижон, но так бывает почти всегда.

— Ты у меня никогда не был пижоном.

— Верно, не был. Но сколько лет ты меня знаешь? А они знакомы с Леденевым трое суток. Да и, чего греха таить, разве мало у нас в Москве пижонов? Есть и верхогляды, свысока посматривающие на провинциальных работников. А ведь именно они, товарищи на местах, тянут основную лямку. Сам был в их шкуре, знаю…

— Может быть, вместе поедем домой, — проговорила Вера Васильевна.

— Это ты на что намекаешь? — улыбаясь, спросил Юрий Алексеевич и шутливо погрозил пальцем. — Но-но! Считаешь, что не управлюсь до дня твоего отъезда? Все может быть, но такое нежелательно…

— А вдруг Василий Пименович наградит тебя неделей отпуска?

— Он наградит… Конечно, если покончим с делом… Но как ему внушить такую мысль? Ты не обладаешь случайно телепатическими наклонностями? Ведь он знал, что ты здесь, когда посылал меня в Западноморск. Не твоя ли это работа?

— Знаешь, Юра, как-то боязно влиять на сознание такого человека, как Бирюков. Уж лучше я воздержусь.

— Я тоже.

Они рассмеялись.

— А если к тебе в Западноморск приехать? — спросила Вера Васильевна.

— Но ведь тебе нужны процедуры, солнце, море… Зачем нарушать режим?

— Ты не хочешь меня видеть в городе?

— Конечно, хочу. Как ты можешь спрашивать об этом, Веруша. Но твой санаторный режим…

— Обойдется. Давай так. Я тебе позвоню, чтобы спросить, когда у тебя выдастся окошечко… И примчусь на такси.

— Добро. Только учти, что из этого окошечка меня могут, как говорят в Одессе, винимать в любое время и ты будешь куковать одна в номере.

— Почему в номере? Я отправлюсь изучать город.

— Одна?

— Там будет видно.

— Смотри у меня… Не забывай, что я сыщик. Через пять минут мне все будет известно.

— А я жена сыщика. Кое-чему и от него научилась.

— Молодец… Только вот что, жена… Кажется, нас уже разлучают. Сюда идет Конобеев. Видимо, заберет меня с собой.

Прохор Кузьмич отыскал глазами их столик, подошел, поздоровался, Леденев познакомил его с Верой Васильевной, и Конобеев извинился, что вынужден увезти мужа…

Юрий Алексеевич простился с женой, записав ей номер своего телефона в гостинице, а когда он и Конобеев подошли к машине, оставленной на главной улице, проезд к машине, оставленной на главной улице, проезд к набережной был запрещен. Отвечая на безмолвный вопрос Леденева, Прохор Кузьмич сказал:

— Петерс заговорил.

II

В приемном покое их облачили в белые халаты, и молодящаяся сестра с дежурной вежливой улыбкой на увядающем лице подвела Юрия Алексеевича и Конобеева к лифту.

На четвертом этаже они вышли. Сестра проводила Конобеева и Леденева до кабинета главного врача.

Главный врач поднялся, двинулся навстречу, встал с дивана и Федор Кравченко.

— Приехали, — сказал он без особого энтузиазма.

Юрий Алексеевич уже знал историю Петерса со слов Конобеева и отлично понял, чем вызвано отсутствие улыбки на лице киевлянина.

— Сразу пройдем к пациенту? — спросил главный врач после ритуала приветствий и знакомства.

— Видимо, так, — сказал Юрий Алексеевич. — Правда, я хотел бы узнать от вас клиническую, как говорится, картину этого случая. Ну и пару слов о состоянии Петерса тоже…

— Это можно. Больной сильно истощен… Находился в состоянии нервного возбуждения, когда его доставили к нам. После необходимого курса химиотерапии в сочетании с некоторыми другими воздействиями на его организм нам удалось снять реактивные моменты. Более того, к пациенту вернулась память. Он сам назвал себя, вспомнил об аварии, о том, что спешил попасть на концерт. Все остальное для него после момента получения травмы головы — темный лес. Ни одного проблеска.

— Н-да, — сказал Леденев. — Скажите, вы можете дать официальное заключение, что в результате подобной травмы у человека может наступить амнезия[17]?

— Только в предположительном смысле. Утверждать, что так и было в данном случае, к сожалению, не могу. Проблемы, связанные с психическими расстройствами, сами понимаете, не просты.

— Значит, вы не исключаете симуляцию?

— Не исключаю. Хотя здесь, кажется, этого нет… Но я не был рядом с этим парнем в тот момент, когда он падал с мотоцикла. Я и о мотоцикле узнал от вашего товарища.

Главный врач кивнул в сторону Кравченко. Леденев внимательно посмотрел на Федора, и Федор опустил голову. Рассказывать врачу, с чего падал Петерс, было вовсе не обязательно. Это помимо воли врача определяло путь его будущего заключения, снижало уровень беспристрастности экспертизы.

— Давайте посмотрим Петерса и поговорим с ним, — предложил Юрий Алексеевич. — Это можно, доктор?

— Да, недолго… Минут пять-шесть.

— Большего времени не понадобится. Вы проводите нас?

Валдемара Петерса поместили в отдельной палате. Аспирант лежал навзничь и смотрел в потолок. Казалось, Валдемар не слышал и не видел, что в палате появились люди.

Леденев сделал знак, чтобы Конобеев и Кравченко остались у двери, а сам следом за главным врачом подошел к постели.

— Петерс, — позвал врач, наклоняясь над изголовьем. — Вы слышите меня, Петерс?

— Слышу, — еле слышно прошептал Валдемар.

Врач повернулся к Леденеву.

— Он привык к моему голосу. Будет лучше, если ваши вопросы задам ему я. Не возражаете?

— Конечно. Спросите его, куда он так спешил?

— Концерт… Таня. Опоздать не хотел, — медленно проговорил Петерс.

— Где он был эти дни, после аварии?

— Удар… Доски. Хотел проскочить. Не успел, — ответил Петерс.

— На этом все обрывается, — сухо сказал врач. — Я говорил вам.

— Да-да, конечно, задавать вопросы сейчас не имеет смысла, — согласился Леденев. — Да и слаб он еще… Спасибо, доктор. Нам этого достаточно. Не будем его беспокоить больше. Можем мы воспользоваться вашим кабинетом?

— Разумеется. Располагайтесь. А мне нужно сделать несколько распоряжений.

В кабинете главного врача Юрий Алексеевич спросил Кравченко:

— Как вы нашли его?

— Тот парень, я говорю о водителе машины, с которой так неудачно встретился Петерс, Василий Красногор, живет в поселке Тукуй. После аварии, по словам Красногора, Петерс бросился в лес и убежал, оставив мотоцикл на дороге. Шофер решил, что Петерс попросту испугался ответственности, хотя вины его здесь не было никакой. Красногор оставил на осине, к которой приложился головой Петерс, записку и уехал в поселок, забрав с собою мотоцикл. Хотел, говорит, отремонтировать… Я был там. Записка шофера сохранилась, она приобщена к делу. Мотоцикл Красногор действительно исправил. Но пострадавший не приходил за ним… Наказав домашним вернуть парню машину, если он вдруг появится в Тукуе, Красногор отправился в дальнюю поездку. Вернувшись, он узнал, что за мотоциклом никто не приходил. Это встревожило Красногора. Ведь за упавшие с прицепа доски нес ответственность он. Тогда шофер заявил обо всем случившемся в милицию. Там уже имелись сведения о случаях открытого хищения хлеба в булочных, кражах на огородах… Дважды неизвестный молодой человек входил в столовую и собирал объедки со столов. Показания свидетелей примерно сходились. А тут и наш розыск подоспел. Мы дали описание одежды, в которой Петерс ушел на почту из лагеря туристов. Местная милиция мобилизовала дружинников, население тех поселков, вокруг которых кружил Петерс. Вскоре его обнаружили… Пришлось повозиться. Петерс вообразил невесть что… Он дрался, царапался, кусался… Хорошо, что от голода силы у него были не те. Валдемар — парень крепкий.

— Откуда у него мотоцикл?

— Тут вот что получилось. Пока я только предполагаю по некоторым косвенным признакам, да и Петерс кое-что сказал, и тот друг его, которого он встретил, когда пришел в поселок, где почта. Петерс хотел дать телеграмму Татьяне. Поздравительную… По поводу выпускного концерта. Но в этой деревне отдыхал его друг. Не дойдя до почты, Петерс встретил друга и узнал, что тот с мотоциклом. Мелькнула мысль: «Дай-ка махну в Западноморск… И к черту все телеграммы!» Вот он и махнул…

— Федор Гаврилович был автором этой версии, — заметил Конобеев, — и весьма четко, с энтузиазмом ее отстаивал. Теперь, как я погляжу, он также энергично защищает своего подопечного.

— Так это же отлично, Прохор Кузьмич! — возразил Юрий Алексеевич. — Хотя на нас, в первую очередь, лежит бремя обвинения, мы должны защищать тех, в чью невинность уверовали. Тем более что из Валдемара Петерса защитник сейчас хреновенький. Право на вождение мотоцикла у Петерса есть?

— Документов при нем не было никаких. Но выяснилось: Петерс имеет первый спортивный разряд по мотоспорту.

— Лихой парень. И стреляет, и по дорогам гоняет, и по Леонардо да Винчи специалист, — сказал Юрий Алексеевич. — Так что, товарищи, снимаем эту версию?

Конобеев и Кравченко не ответили.

— Вот врач, например, не отваживается официально заключить, что Петерс потерял память в момент удара и был, по сути дела, невменяемым. А ежели предположить такой вариант… Травму головы Петерс получил. Это доказано. Но это могло произойти и раньше. В результате травмы Петерс становится невменяемым. Его неприязнь к Маркерту перерождается в ненависть, ведь психика нарушена… Он добирается до Западноморска, стреляет в профессора и возвращается в лес, где так неудачно встречается с грузовиком, оставаясь таким же беспамятным. Могло быть такое?

— Могло, — сказал Кравченко.

Прохор Кузьмич промолчал, но было видно, что возражать Леденеву не собирается.

— И еще. Когда в дом Маркерта пожаловал ночной гость, Петерс ведь был еще на свободе?

— На свободе.

— А во что был обут тот неизвестный пришелец?

— В кеды.

— А задержанный в лесу Петерс?

Кравченко присвистнул. «Дела», — подумал он и почесал затылок.

— Идентифицировали следы в саду Маркерта и кеды нашего аспиранта? Нет? Исходите из того, что алиби у Петерса отсутствует. Василий Красногор столкнулся с ним до убийства профессора Маркерта. Больше Валдемара Петерса не видел никто. По крайней мере, нам об этом неизвестно. Кажется, он пришелся вам по душе, Федор Гаврилович, этот парень. Признаться, по-человечески он мне нравится тоже. Что же, докажите его алиби… Ведь можно и нужно доказывать не только вину подозреваемого, но и его невиновность.

III

— Вы знаете, Юрий Алексеевич, какой день сегодня? — спросил Арвид, когда Леденев взглянул на часы и сказал, что поработали они достаточно, пора покинуть управление и побеспокоиться об ужине.

— День? Хороший день. Для меня, по крайней мере. С утра я повидался с женой. Потом видел Петерса. С вами мы потрудились успешно… Чего же еще лучше? А почему вы спросили, Арвид Карлович?

— Сегодня девятое июля. И я только что прочитал: «В ночь с 9 на 10 июля 586 года до нашей эры вавилонские войска вошли в Иерусалим, город Давидов. Храм бога Ягве и дворец были разрушены, царская семья перебита. Пощадили лишь самого царя, Седекию. Ему выкололи глаза и увели в Вавилон…» И не только царя. Многие иудеи долгие годы оставались в вавилонском пленении. Многое претерпел этот народ, одно тысячелетнее рабство в Вавилоне и Египте чего стоит…

— Да, судьба довольно часто оказывалась несправедливой к евреям, — заметил Юрий Алексеевич. — Если перечислить гонения, которым они подвергались, то получается внушительных размеров книга. И богоизбранность им не помогла… Впрочем, по отношению к собственным противникам они сами редко проявляли милость и человеколюбие. Вы знаете, кто первым применил крематории для изничтожения завоеванных народов?

— Гитлер, конечно.

Леденев покачал головой.

— Вы читали Библию?

— Читал. Только не очень подробно. Мы больше на Евангелие нажимали…

— Это правильно, если применительно к нашему делу. Но, когда изучаете христианство, нельзя обходиться только Новым заветом. Ведь и само христианство вышло из иудаизма, являлось поначалу сектой, выделившейся из иудейской религии. Подайте-ка мне Библию. Пожалуй, сами иудеи и придумали христианство как универсальную религию для гоев, так они называют нас с вами, остальных жителей планеты. И заставили всех вот уже две тысячи лет чтить как Священное писание их собственную историю! Но зачем мне полная неточностей, обмана, беззастенчивого блуда, кровосмесительства, скотоложства и садизма история евреев, если у меня есть летопись родного мне Отечества?

Юрий Алексеевич перебирал страницы Библии.

— Так… Это место, кажется, есть во Второй книге царств. Нет, это не здесь… Вот! Слушайте, что произошло, когда царь Давид захватил город аммонитян Равву: «А народ, бывший в нем, он вывел и положил их под пилы, под железные молотки, под железные топоры и бросил их в обжигательные печи. Так он поступил со всеми городами аммонитянскими. И возвратился после того Давид и весь народ в Иерусалим». Как вам это нравится? Вот, можете прочитать своими глазами. Вторая книга царств, глава двенадцатая, стих тридцать первый.

— Ну и ну, — сказал Казакис, закрывая Библию. — Вот это для меня открытие… Теперь я убедился, что знание этих книг не может быть излишним. Прочитав Библию, многое в истории, и в современной жизни видишь другими глазами…

— Скажу вам больше, Арвид Карлович, — отозвался Леденев. — Когда я читаю Библию, из головы у меня не выходит мысль о том, что знакомство с библейскими событиями и сюжетами должно только отвращать человека от христианства. Вы себе и представить не можете, какая картина невиданных жестокостей, низкого предательства, прелюбодеяния, половых извращений открывается перед непредубежденным человеком, когда он сталкивается с описанием жизни и деятельности всех этих многочисленных пророков и святых, возлюбленных якобы Богом. Библия — отличное пособие и для юристов как сборник иллюстраций, примеров к уголовному кодексу. Хотя, конечно, одновременно это и исторический памятник, вобравший в себя подлинные образцы поэзии и прозы Древнего Востока.

— «Песнь песней» Соломона, — сказал Арвид. — Книга Экклезиаста, Книга Иова…

— Да, — согласился Леденев, — это классическая литература.

Но поклоняться даже классике — бессмысленно и унизительно для человеческого духа. Люди вообще не должны сотворять себе кумиров, хотя и оберегать духовные ценности должно. Не поклоняться, нет… В существе поклонения есть отрицание веры в разум.

Они помолчали, складывая бумаги со столов в сейф. Когда собрались покинуть кабинет, Арвид сказал:

— По вашему совету, Юрий Алексеевич, я читал вчера работы Гегеля по христианству и обратил внимание на интересную мысль. Если позволите, прочту вам, я даже выписал ее себе в книжку.

— Слушаю вас, Арвид Карлович.

— «Основные догматы христианской религии со времени ее возникновения оставались, пожалуй, теми же самыми, но обстоятельства времени один догмат отодвигали совершенно в тень, а другой преимущественно возносили, выдвигали на свет, искажали за счет принижаемого, либо слишком расширяя его значение, либо слишком ограничивая его».

— Все верно, — сказал Леденев. — В одной фразе отражена вся история христианства. Что ж, на то он и Гегель, чтобы писать так емко. Я рад, что вы глубоко копаете, Арвид Карлович. Это приносит добрые плоды в любом деле. Вы готовы? Пойдемте.

Когда они вышли из управления, Казакис заговорил смущаясь:

— Знаете, Юрий Алексеевич, если вы не против… Я хотел сказать, что если не возражаете и у вас есть время… Словом, от имени моей мамы и от своего, конечно, приглашаю вас к нам на чашку чая.

— На чашку чая? — улыбнулся Леденев. — А чай какой?

— Обыкновенный, — еще больше смутился Казакис.

— Не удивляйтесь моему вопросу. Однажды я пил чай с маслом, молоком и солью. Называется он калмыцким. Не пробовали?

Арвид изумленно смотрел на Леденева.

— Чай с солью? — переспросил он.

— И знаете, довольно вкусный…

— Нет, у нас чай будет с вареньем разных сортов. И обязательно с добавлением целебных трав. Моя мама любит и стряпать. В доме полно всяких хотя и самодельных, но вкусных вещей.

— Это замечательно, — сказал Юрий Алексеевич. — Значит, нет необходимости заботиться сегодня об ужине? Так я вас понял, Арвид Карлович?

— Можно меня звать без Карловича?

— Конечно, можно, Арвид.

— Я не предупредил вас, что это не только чай… Небольшой ужин. Будет и моя невеста, Ольга, аспирантка с филфака. И наш доктор, Вацлав Матисович. Я его тоже пригласил. Он очень интересный человек, славный человек. И такой одинокий…

— Значит, нас будет двое одиноких. Ведите меня, Арвид.

— Трое одиноких, — поправил Казакис. — Моя мама — вдова. Но мы с Ольгой не дадим вам скучать.

По дороге Леденев спросил молодого спутника:

— Скажите, Арвид, кто-нибудь, кроме оперативных работников знает о фигурке в кулаке убитого профессора?

— Не должен знать. По крайней мере, Александр Николаевич строго-настрого запретил говорить об этом кому бы то ни было.

— Я думаю, что он правильно решил, — заметил Юрий Алексеевич. — Ну, а Магда Брук? Ведь это она нашла тело профессора…

— Впрямую ее никто не спрашивал… Сама же Брук не обмолвилась об этом в полученных показаниях. Не знаю, право… Вряд ли это ей известно. Труп профессора Магда Брук, по ее словам, не трогала, а фигурка была крепко зажата у того в кулаке. Ее мы обнаружили при осмотре тела…

— А не приходило вам в голову, что фигурку могли вложить Маркерту в руку? Тот же убийца…

— Исключено, Юрий Алексеевич. Доктор Франичек доказал в экспертном заключении, что после выстрелов профессор Маркерт жил еще какое-то время, полз к шкафу… Зачем он полз туда?

— За планом, который вы обнаружили, Арвид.

— А ведь верно… Но убийцы не было рядом, когда он полз?

— Фигурку могли вложить позже, уже после ухода убийцы. Маркерт действительно полз к книжному шкафу, но затем ли, чтоб схватить апостола Петра? Он мог умереть рядом с полкой, где стояли ученики Иисуса Христа… Затем в кулаке его зажали злополучную фигурку.

— Зачем? — спросил Арвид.

— А затем, чтобы направить следствие по ложному пути.

— Кто же мог это сделать? — воскликнул Казакис.

— Ну, скажем, сама Магда Брук, — ответил Леденев.

Глава четвертая ЕЩЕ ОДИН АПОСТОЛ?

I

Мария Ефимовна покончила с письмом. Теперь оно укрылось в аккуратно заклеенном конверте, который лежал перед нею на столе и ждал, когда надпишут на нем адрес.

Звонок у двери отнюдь не встревожил Синицкую. Звонили ей часто… Заказчицы не обходили способную портниху вниманием. Она умела быстро приноравливаться и к меняющейся на глазах моде, и к капризным вкусам привередливой клиентуры.

Тем не менее Синицкая выдвинула ящик стола и смахнула в него конверт. Хотя он был еще без адреса, но ведь береженого Бог бережет…

Выйдя в переднюю, Мария Ефимовна запахнула на груди халат, поправила волосы перед зеркалом и открыла дверь.

Поначалу женщина не разобрала, кто стоит на пороге, и замешкалась, отступив назад. Следующим ее намерением было захлопнуть поскорее дверь… Синицкая не сделала этого потому, что видимых причин для того пока не усматривалось. Посетитель быстро шагнул вперед. Он перехватил дверь из рук не успевшей прийти в себя Синицкой, оттеснил ее в глубину прихожей, затем прикрыл дверь, щелкнув замком.

— Добрый день, мадам Синицкая, — сказал гость улыбаясь. — Мне нужно поговорить с вами о деле, которое может представлять взаимный интерес. Пройдемте в комнату.

Гость взял не произнесшую ни слова Марию Ефимовну под руку и повел. Синицкая едва переступала ногами. Ей показалось, что внутри у нее оборвалось нечто… Предчувствие ужасного охватило портниху.

Тем временем пришелец усадил Марию Ефимовну на стул и сел сам напротив.

— Вот что, — сказал он. — Мне нужна ваша помощь, Синицкая. Понимаете?

Портниха ничего пока не понимала, но молча кивнула.

— Я — Апостол.

Синицкая вздрогнула, глаза ее округлились, но по-прежнему Мария Ефимовна не открывала рта.

— Вам привет от Черного Юриса, — продолжал ее страшный гость. — Вы слышите? От Черного Юриса!

Портниха хотела снова кивнуть… Но вдруг она осознала, что тело не подчиняется ей больше. Она хотела поднять руку… Рука была словно чужая. Страх охватил Синицкую. Открыв рот, она попыталась заговорить, но язык не слушался, и изо рта ее вырвалось бессмысленное: «Ва-ва-ва!»

— Что вы там бормочете, черт вас побери! — рассердился пришелец. — Вы поняли, надеюсь, что перед вами человек, в распоряжение которого вы немедленно переходите, прямо с этой минуты?

Мария Ефимовна очень хорошо поняла слова рокового пришельца. Сознание ее оставалось незамутненным, ясным, хотя и было подавлено страхом. Страх этот лишил Синицкую возможности двигаться, шевелиться… Он отнял у нее речь, и портниха вдруг с ужасом поняла, как беспомощна она, как отрезана теперь от всего мира. Мария Ефимовна еще не потеряла сознания. Случись такое, может быть, нервное потрясение расплылось бы в отключенной психике. Но бывшей связной Черного Юриса судьба в этой милости отказала… Паралич сковал тело Марии Ефимовны. Когда же, потеряв терпение, Апостол грубо рванул ее за плечо, она повалилась со стула, будто манекен, и осталась лежать на полу в неестественной позе, тараща на гостя глаза и повторяя бессмысленное:

— Ва-ва-ва!

II

— Трудно давать по сему поводу некие рецепты, — сказал доктор Франичек. — Да и не моя это стихия… И все-таки разговор о современной обрядности, о том, какой быть ей в наши дни, вовсе не пустой разговор.

— Социологи постоянно твердят об этом, — заметила Лидия Станиславовна. — А я, по собственным ученикам судя, считаю, что пора переходить от разговоров к конкретным действиям.

— Если мне будет позволено, сошлюсь на пример индийского правительства, — сказал Вацлав Матисович. — Конечно, я могу понимать несопоставимость того, каков порядок в Индии и отечественных условий… В самом священном и почитаемом индуистами месте, в городе Бенаресе, сейчас его зовут Варапаси, где находится полторы тысячи храмов, государство создало еще один храм, храм без божества. В нем индусы поклоняются Матери Индии. Ее олицетворяет огромная рельефная карта страны. Она размером во весь пол здания. А вместо священных текстов на стенах написаны сведения по истории Индии, имеют место там быть и рассказы о великих предках…

— Придумано с умом и сердцем, — заметил Юрий Алексеевич.

Ему, правда, припомнилось, что такой храм сооружен, кажется, в Калькутте, но Леденев подумал: почему бы таких храмов не быть в двух, трех, дюжине городов? В России не лишни были бы храмы отечества в каждом городе.

— На собственной почве у нас может вырасти нечто совсем иное по форме, но близкое по духу, — продолжил он.

— Я принесу цыплят, — проговорила Лидия Станиславовна. — Ты поможешь мне, Арвид?

Арвид поднялся было из-за стола, но его опередила Ольга.

— Вы позволите мне, Лидия Станиславовна? — сказала она.

— Но вы же гостья, Оленька… А впрочем, у нас сегодня без затей, попросту. Пойдемте со мной на кухню.

Арвид был доволен. Задуманный им вечер, кажется, удавался. Не бывавшие в его доме раньше Леденев и Франичек держались так естественно, так непринужденно беседовали друг с другом, с хозяйкой дома и его Ольгой, что создавалось впечатление, будто собрались старинные друзья, не раз и не два объединявшиеся за одним столом, одним разговором.

«И маме они по душе, — подумал Арвид. — Как она нашего доктора взяла под опеку… Молодец! Верно говорят, что женщины любят заботиться об одиноких людях. Ну а Леденев, кажется, всех очаровал. Держится просто, естественно и какая светлая голова… Пожалуй, и нашему Кузьмичу — философу нелегко будет с ним потягаться».


…Арвиду исполнилось три года, когда Лидия Станиславовна, эвакуированная в далекий от родной Прибалтики уральский город Сысерть, получила извещение о том, что ее муж, старший лейтенант Карл Казакис, погиб в боях за освобождение Курска. После войны она переехала с маленьким Арвидом в Западноморск, где продолжала учительствовать и растить сына. Ему она посвятила вторую половину жизни.

Мужчины в их доме бывали редко, в основном товарищи ставшего взрослым Арвида да коллеги Лидии Станиславовны по школе. Впрочем, если после войны рядом с нею еще оказывались в учительской представители сильного пола, то с каждым годом их было все меньше, а теперь и вовсе не стало… И вот сейчас присутствие Леденева и доктора Франичека создавало у Арвида, может быть, даже и неосознаваемое им до конца ощущение полноты и покоя, ощущение, которого ему всегда не хватало, в чем Арвид ни за что не признался бы ни себе самому, ни кому бы то ни было.

В комнату вошла Лидия Станиславовна. Она несла цыплят, жареных особым способом, изобретенным ею самой. Отведавший этих цыплят на знаменитые табака и смотреть бы не стал.

Об этом тотчас же не преминул заявить Леденев, который с завидным аппетитом расправлялся с цыпленком.

— Вы волшебница, Лидия Станиславовна, — говорил он. — Поделитесь секретом. Моя Вера Васильевна хоть и мастерица готовить, но такими цыплятами не баловала меня, нет, не баловала. И я буду вам признателен, ежели вы расскажете, как их готовят.

— Обязательно поделюсь рецептом, — улыбаясь отвечала Юрию Алексеевичу хозяйка. — Но лучше приезжайте к нам в гости с женой. Я открою ей секрет прямо у плиты. А вам еще предложить, Вацлав Матисович? Может быть, хотите гарниру? Не стесняйтесь…

— Пытаюсь, Лидия Станиславовна, пытаюсь не стесняться, — сказал доктор. — Знаете, я разделяю точку зрения Юрия Алексеевича. Вы добрый специалист по части готовить кушать.

— Женщине всегда приятно, когда ее хвалят за стряпню. Но я должна часть ваших восторгов переадресовать моей помощнице… Без вас, Оля, цыплята были бы хуже.

— Вы льстите мне, Лидия Станиславовна. Моя роль здесь была сугубо подчиненной, косвенной, — возразила Ольга.

— Может быть, покажусь вам консерватором, эдаким замшелым охранителем «Домостроя», — сказал Леденев, — хотя в самом этом своде нравственных прописей нет ничего реакционного, яркий документ эпохи, вот и все, только никогда не соглашусь, что все эти кафе, рестораны, фабрики-кухни, столовые самообслуживания и прочее в том же духе могут заменить прелесть домашнего приготовления пищи, очарование вот такого ужина, сооруженного руками лучших представительниц прекрасного пола…

— А вы знаете, каких трудов стоит такой ужин представительницам? — спросила Лидия Станиславовна улыбаясь.

— Представьте себе, знаю, — спокойно ответил Юрий Алексеевич, — поскольку сам иногда готовлю. Это происходит в том случае, если ухожу со службы по звонку, а жена задерживается в школе после звонка…

— Но это бывает нечасто? — не унималась Ольга.

— Нечасто, — согласился Леденев. — Но бывает… А знаете, готовить не так уж трудно и времени надо немного, если есть необходимые продукты. Это главное… Помогают и различные приспособления на кухне. Надо идти именно по этому пути! Порою наши хозяйки больше времени проводят в очередях, которые возникают чаще всего из-за нерасторопности продавцов, плохой организации торговли, которая на руку самим продавцам. На стояние в очередях уходит больше времени, нежели на собственно кухонную работу. Не так ли?

— Увы, — проговорила Лидия Станиславовна. — К сожалению, вы правы, Юрий Алексеевич. И, как выяснилось, вы свободно ориентируетесь не только в философских и религиозных вопросах, но и знакомы с морем житейским.

Леденев отложил очищенную от мяса косточку и вздохнул.

— Что делать, Лидия Станиславовна? Быт, он и противник наш, и союзник, относиться к нему надо всерьез… Не делать из него культа, но и не пренебрегать им. В течение жизни человеку предоставляется возможность для того, чтобы он максимально выявил самого себя, сокрытые достоинства. Для этого необходимо свободное время. Организация быта экономит нам его. Впрочем, часто бывает так: мы выгадываем секунды и минуты за счет заполнившей наш мир техники, а затем не знаем, что нам делать с часами и днями досуга, который не умеем использовать толком. Ну, это уже иная тема…

— Еще по одному цыпленку? — предложила Лидия Станиславовна.

— Помилосердствуйте! — воскликнул Вацлав Матисович.

— Сыт, сыт по горло, дорогая хозяюшка, — вторил ему Леденев.

— Тогда, Арвид, уводи гостей в уголок, к дивану, а я уберу со стола и подам прямо туда кофе. Или, может быть, чай? Нет-нет, Оленька! Я справлюсь сама, ты займи гостей…

Все решили, что надо пить кофе, тем более, доктор Франичек обещал заварить его так, как это делают в Рио-де-Жанейро. Перешли к дивану и расположились у полки-стенки, которая отделяла этот уютный уголок от остальной части гостиной. На полке стояли модели кораблей — давнишнее увлечение Арвида.

Разговор начался с моделей. Арвид снова посетовал на то обстоятельство, что наши спортсмены-парусники не смогли еще доказать всему миру, как они могут пересекать океаны в одиночку. «Или хотя бы парами», — добавила Ольга, лукаво поглядывая на Арвида. Лидия Станиславовна и Вацлав Матисович принесли кофе. Сооруженный по-бразильски, он был просто изумителен… Постепенно разговор вернулся к проблемам религии и просвещенного атеизма.

— Мне приходилось знакомиться с творчеством Василия Розанова, — заговорила Ольга, — в той его части, которая примыкает к особому, розановскому, осмыслению христианства. Незаурядный русский литератор считает, что любая религия проникнута философией смерти и несовместима с живущим, окружающим миром.

Розанов предлагает заменить религию умирания религией рождения, пола, плоти… Он проповедует святость семьи как первооснову всего сущего, воздвигает культ «посюстороннего» мира. Розанов выдвигал взамен христианства религию семьи. На полном, как говорится, серьезе он требовал введения особой молитвы «На посев душ человеческих…»

— Не назову его оригинальным, этого Розанова, хотя всячески приветствую подобные мысли, — заметил Вацлав Матисович. — Похожие взгляды содержатся в вероучениях Древнего Востока… Можно их обнаружить и в иудаизме. Между прочим, нападки Розанова на христианство закончились тем, что умер он, исповедовавшись и причастившись как добрый верующий, и захотел лечь под крестом с надписью: «Правдивы и истинны пути твои, Господи».

— И в этом Розанов не одинок, — сказал Юрий Алексеевич. — Христианская церковь бдительно следит за теми, кто подвергает критике ее догматы, четко разделяет действительных противников и мнимых, пытается хотя бы в конце жизненного пути вернуть их в лоно веры. Льва Толстого, например, отлучили от церкви, предали анафеме. А ведь он выдвигал идею нравственного самоусовершенствования, которая покоилась в предложенном им учении на евангельском фундаменте, и вовсе не отрицал Христа.

Отцы церкви хорошо понимают, где ересь глубинная, могущая взорвать христианство изнутри, а где лишь иллюзия ереси, внешняя дерзость и кликушествующая поза.

— Меня занимает в последнее время вот какая мысль, — медленно проговорил Арвид. — Раньше в общем-то не думал об этом… Не думал потому, что не сталкивался с вопросами религии. Прочитав в последнее время кучу книг по этой теме, я вдруг понял, что история религии есть действительно весьма и весьма интересная наука, существующая, по-моему, почти столько же времени, сколько существует и сама религия. Но вот что странно…

Я никогда не видел, чтоб книги по истории религии, посвященные атеизму были популярны у населения, чтоб они раскупались. А ведь информация, содержащаяся в них, сама по себе интересна.

Дело, видимо, в том, что весь поток атеистической литературы разделяется на две струи. Серьезные исследования, требующие определенной подготовки, и брошюры, написанные вымученным дистиллированным языком, отталкивающие от себя своим примитивизмом. У читателя эти сочинения не находят спроса из-за скупого, невыразительного изложения…

— Их пишут люди, которые плохо знают русский язык, — заметила Ольга. — Он для них является чужим, для беленьких, маркертов, крывелевых… Впрочем, это относится не только к безбожным книгам. У нас среди представителей искусства, художников кисти и слова много таких, кто существует без Бога в сердце.

— Это из другой несколько оперы, правда, весьма актуальной, но сразу же хочу внести уточнение в слова Арвида, — одобрительно кивнув Ольге, заметил Юрий Алексеевич, — Неверным будет ваше историческое противопоставление атеизма и религии. И во временном смысле, в первую очередь. Религия существовала уже в первобытном обществе, а возникновение научного, просвещенного атеизма связано с развитием и упрочением материалистической философии.

— Все это так, — упрямо мотнул головой Казакис, — но есть прямой резон в том, чтобы книги, критикующие религиозные постулаты, были занимательными.

— Что же ты предлагаешь, Арвид? — спросила Ольга. — Писать атеистические детективы?

— А хотя бы и так! Во всяком случае, атеистическая литература должна стать массовой. Но «массовая» не означает «третьесортная». В былые времена религиозный туман брались рассеивать лучшие умы человечества, те, кого мы называем сейчас классиками мировой науки и литературы. А сейчас быть атеистом — значит читать лекции по путевкам общества «Знание»… Или занимать должность на кафедре, писать скучные монографии, рассчитанные на тех же лекторов, а не на широкую публику.

— Арвид, конечно, несколько сгустил краски, — заметил Юрий Алексеевич. — Но где-то он и прав… Что же касается морального, и не только морального вреда, который продолжает приносить обществу религия, то я убедился в этом, когда занимался расследованием деятельности Свидетелей Иеговы. Ведь экстремистами этой секты управляют прямиком из Бруклина, что находится под Нью-Йорком…

Да и многим, что разрушительно действует на общество, руководят из-за океана. Это уже поверьте профессионалу. И грамотно управляют. Мне думается, что вести атеистическую пропаганду надо не через отвергание, отрицание религии — оно должно быть внутри, в сути, а через широкую просветительную работу среди населения. И работу эту надо строить дифференцированно, с учетом подготовленности разных слоев нашего общества.

Я как-то говорил уже Арвиду: знакомство с библейскими похождениями святых пророков не может вызвать ничего, кроме отвращения от христианства. Отрицание через просвещение — вот та формула, которой следовало бы руководствоваться организаторам атеистической работы в народе.

— Что и говорить, — промолвил Вацлав Матисович, — мысли у нас у всех есть здравые. Только, как это говорится, бодливая корова не может иметь хороший рог.

— Бодливой корове Бог рогов не дает, — поправила доктора Ольга.

— Да, так. Не дает Бог… Надо, чтоб нас слышал главный атеист, который есть командир других безбожников, — сказал Вацлав Матисович.

— Вот если б высказать это самому Маркерту, — проговорил Арвид.

— Маркерта нет, — заметил Леденев. — Но остался его преемник. Доцент Валентин Петрович Старцев…

— Весьма популярная в нашем университете личность, — заметила Ольга. — Девчонки с философского влюблены в него… Талантливый ученый и обаятельный мужчина.

— А с филологического? — спросил Арвид. — Тоже влюблены?

— Тебе не идет роль Отелло, сынок, — шутливо заметила Лидия Станиславовна.

— Валентин Петрович просто чаще общается со студентками философского факультета, нежели с нашими, — засмеявшись, ответила Ольга. — Но ведет себя довольно строго, ни о каких вольностях доцента Старцева в университете не слышно.

— Хороший конспиратор этот ваш доцент, — проворчал Казакис. — Вот и все дела…

Теперь рассмеялись уже все.

— Вот о чем я хотела вас спросить, Вацлав Матисович, — обратилась к Франичеку хозяйка дома. — Это в связи со странным убийством профессора Маркерта… Ходят в городе слухи, будто эксперты сумели снять с сетчатки глаз убитого изображение его убийцы. По этому изображению, сделали портрет преступника, вся милиция ищет по фотографии убийцу. Возможно ли такое вообще?

Арвид Казакис и Юрий Алексеевич переглянулись, и оба посмотрели, улыбнувшись, на доктора Франичека.

Вацлав Матисович смущенно кашлянул, потом неопределенно хмыкнул.

— Пока это есть неправда, Лидия Станиславовна, — сказал он. — Люди слишком хорошо про нас думают… А мы пока беспомощны в таком деле. Хотя теоретически эта возможность имела возникнуть еще в 1881 году.

— Так давно? — удивилась Ольга. — Я ведь тоже слыхала, что в момент смерти на сетчатке глаза умирающего человека запечатлевается увиденное им в последнее мгновение жизни. Но всегда считала это досужим вымыслом.

— Это есть правда, — сказал Вацлав Матисович. — В 1881 году профессор Гейдельбергского университета Отто Кюне сделал открытие. Он исходил из того, что глаз суть своего рода фотографический аппарат. Путем фотографирования профессору Кюне удалось получить изображение того, как горит газовая лампа, он получил ее пламя на сетчатке глаза обыкновенной жабы. Эта жаба долгое время смотрела на газовую лампу. Такое изображение профессор Кюне назвал оптограммой.

— Значит, это научно доказанная вещь — изображение на сетчатке глаза? — недоверчиво улыбаясь, спросила Ольга.

— Вполне, — вступил в разговор Арвид Казакис. — Ученые всерьез заинтересовались открытием гейдельбергского профессора. Особое оживление оно вызвало в среде криминалистов. С того самого 1881 года они упорно надеются, что в ходе усовершенствования методов снятия оптограммы однажды они увидят на сетчатке убитого человека его убийцу.

— А пока это только теория? — разочарованно произнесла Лидия Станиславовна. — И до сих пор не было случая…

— Случай был, — ответил хозяйке дома Юрий Алексеевич. — Произошло это в наше время, в Западной Германии. На оптограмме убитого человека криминалисты обнаружили изображение убийцы. Им был не кто иной, как сын убитого… Правда, условия «фотографирования» были идеальными. Во-первых, убийца наклонился к самому лицу жертвы, а во-вторых, само преступление свершилось на открытом пространстве, освещалось при этом яркими лучами солнца. И пока это один из немногих достоверных случаев.

— Хочу вам дополнительно говорить, что в наше время в Гейдельбергском университете вновь производятся опыты, их начинал когда-то профессор Отто Кюне, — проговорил Вацлав Матисович. — Теперь в качестве подопытных животных взяли не жаб, взяли зайцев. Эти опыты могли иметь удачные результаты, когда были сняты с сетчатки заячьих глаз оптограммы шахматной доски и цифры семьдесят пять…

— Почему «семьдесят пять»? — спросила Ольга.

Доктор Франичек пожал плечами.

— Не имею возможности знать, — ответил он. — Знаю только вполне наверное, что мы, криминалисты, можем извлечь из гейдельбергских опытов чисто теоретический результат. Нужны надежные методы, только они способны дать нам получить и закрепить такие оптограммы, какие могут дать верную нить поиска преступника.

— А пока, — сказал Юрий Алексеевич, — будем искать убийцу профессора Маркерта старым добрым способом: выдвижение версии, сбор доказательств и улик, дедуктивный анализ криминального события, поимка преступника и неумолимая цепь фактов, доказывающих его виновность. Бремя обвинения лежит на обвинителе — так формулируется главный принцип юриспруденции, в этом смысл презумпции невиновности. Одно — поймать преступника. Есть и другое — доказать его вину. Ведь сам он вовсе не обязан защищаться… Поэтому будем продолжать поиски. И вширь, и вглубь. На том стоим… А что делать?

III

— Назовите себя. Фамилия, имя, отчество. Кем работаете? Ваш возраст… Вот здесь распишитесь. Теперь вы ознакомлены с тем, что подлежите уголовной ответственности за отказ от дачи свидетельских показаний и за ложные сведения. Об этом говорят статьи 181 и 187 Уголовного кодекса… Вам это понятно?

— Понятно, товарищ следователь.

— Тогда давайте по порядку. Рассказывайте…

— Меня зовут Оливер Петрович Верро. Пишется два «эр», товарищ следователь… Мне сорок восемь лет. Работаю лесником в Шпаковском лесничестве. Здесь я живу уже пятнадцать лет, на кордоне Куриш-Ойл. У меня домик, хозяйство… Прямо на берегу Прегодавы. Есть жена, двое детей: мальчик и девочка. Они учатся в интернате, в городе Алитуе. Летом живут на кордоне. Вот и вся моя жизнь, товарищ следователь.

— Расскажите о том дне.

— Хорошо. День этот я запомнил потому, что тогда родился мой сын, был его день рождения.

— Когда он родился?

— Двадцать восьмого июня. Я захотел устроить обед, парню исполнилось четырнадцать. Ко мне на кордон пришли из Шпаковки гости. Мой брат с женой и крестный Игоря, сына, значит… Тоже с женой. И два приятеля сына, мальчишки, они учатся вместе в школе. Ближе к вечеру решил я угостить гостей свежей ухой, настоящей, рыбацкой… А такую надо готовить не в доме, не на плите, а прямо на берегу. Мы разложили костер неподалеку от кордона, а когда уха была готова и я стал наливать гостям в миски, тогда и подошел к нам этот парень.

— Посмотрите на эти фотографии. Нет ли его здесь?

— Да. Вот этот парень. Я сразу его узнал. Знаете, в лесу работать — надо уметь быть приметливым, глаз становится довольно цепким.

— И что было дальше?

— Подошел он, этот парень, и стоит. Говорю ему: «Садись, гостем будешь». Сел. Близко сел от костра, на пенек. Молчит. Ладно, думаю, не в моей манере навязываться с расспросами. Надо — заговоришь сам. И настроение, товарищ следователь, у меня было хорошее, праздничное. Предложил поужинать с нами. Съел он миску ухи, чаю выпил, сказал при этом «спасибо». Больше мы ничего от него не слыхали.

Крестный стал было задирать его. Ну, за молчаливость… А мне такое больше по душе. Болтунов не люблю… Я крестного и одернул. Оставь, говорю, человека в покое… С час он у нас посидел, товарищ следователь… Да, не больше часа.

— Не помните ли, когда подошел к вам этот человек?

— Часу в восьмом вечера. На время не смотрел, но по солнцу знаю точно. А ушел уже в девятом. Поднялся, куртку натянул и двинул прямо в лес.

— Вы сказали «натянул куртку»…

— Сидел близко от костра, жарко стало. Тогда он куртку снял, положил на пенек и сел на нее. Потому, наверно, и потерял эту штучку…

— Вы говорите про медальон с фотографией?

— Вот именно. Штучку эту нашла дочь на второй день. Рядом с пеньком и лежала. Я б вернул ее, вещь-то золотая… Только ни адреса, ничего там не было. Одна фотография девушки. В те дни было много работы на кордоне, отлучиться я не мог. Потому и отослал находку в понедельник в Шпаковку. Написал записку участковому, отдал ее и золотую вещь сыну, отправил в Шпаковку. Вот и все, что я могу рассказать.

— Вы не встречали больше того человека в лесу?

— Нет, не встречал.

— Хорошо. Прочитайте вот это. Я записал с ваших слов все, что вы здесь говорили. Если согласны с текстом, подпишите.

— Я могу идти теперь, товарищ следователь?

— Придется вам еще немного потрудиться, Оливер Петрович. Возможно, этот человек, о котором вы говорили, находится в больнице. Сейчас мы поедем туда. Надо, чтоб вы опознали его там, в палате, где будет находиться еще несколько больных. Не возражаете?

— А что, я всегда готов. Особенно, если дело того требует…

IV

Леденев подошел к столу начальника управления, где лежала стопка книг. Юрий Алексеевич стал их перебирать и улыбнулся: книги были по истории религии, атеистические комментарии к Библии и Евангелию, монографии по религиозным проблемам.

— Попади к вам в кабинет непосвященный человек, Александр Николаевич, — сказал Леденев, — обнаружив там сии произведения, он долго ломал бы голову, прежде чем догадаться о вашей профессии.

— И не скажи, Юрий Алексеевич, — сокрушенно развел руками Жуков. — Прямо-таки не государственное учреждение, а филиал богословского факультета… Так ты говоришь, мой Кравченко доказал алиби Петерса?

— Бесспорно и неопровержимо. Лесник кормил Петерса ухой, когда стреляли в профессора Маркерта. Он опознал аспиранта на фотографии и в палате, куда поместили еще пятерых больных одного примерно возраста с Валдемаром. Потерянный Петерсом медальон с фотографией Татьяны Маркерт тоже неплохое доказательство. Опознали фотографию и остальные гости Верро, что сидели в тот вечер у костра. Федор специально ездил в Шпаковку. Да… Знаете, мне понравился энтузиазм, с которым он безжалостно расправлялся с собственной версией, защищал Петерса. Хорошие у вас люди, Александр Николаевич…

— На том стоим, дорогой москвич, — довольно улыбаясь сказал Жуков.

Он вдруг помрачнел.

— А все-таки дело не сдвинулось с места…

— Почему «не сдвинулось»? Я так не считаю, Александр Николаевич. На мой взгляд, опровергнутая версия не отдаляет нас от истины, а приближает к ней.

— Так-то оно так… Но что я скажу сегодня вечером Бирюкову?

— Скажите, что Леденев нащупал след.

— Ты серьезно, Юрий Алексеевич?

— Серьезно.

— Так поделись своими соображениями!

— Рано, Александр Николаевич, рано. Мои соображения не подкрепляются пока железными фактами. Они проходят скорее по линии психологических парадоксов. Так, кое-что затеплилось в сознании. Некий огонек замаячил. Надо подуть на него, подуть, чтоб разгорелся… Знаете, как искорка, упавшая на трут. Не забыл еще, как в войну мы огонь добывали?

— Не забыл… Ну что ж, пожалуйста. Только раздувай искру посильнее, — проворчал Жуков.

Он обиделся на скрытность Леденена, но стремился не показать этого.

И Юрий Алексеевич понял душевное состояние коллеги. Ему хотелось прямо вот сейчас поделиться собственными соображениями с начальником управления, но Леденев ждал подтверждения зародившейся у него версии из Москвы. Эти сведения он запросил по личному каналу связи. Но вдруг товарищи ничего подходящего для него не нащупают? Что тогда? Останется лишь с разочарованным видом разводить на глазах у Жукова руками, демонстрируя перед расстроенным Александром Николаевичем оперативную беспомощность. Ну а если окажется, что он, Леденев, на верному пути… Что ж, от этой его временной сдержанности в первую очередь выиграет дело, что и есть самое главное.

Александр Николаевич нажал кнопку и, когда в дверях появилась секретарь, сказал:

— Приглашайте товарищей, Людмила Борисовна. Пусть заходят…

Секретарь держала в руке конверт. Она взглянула на Юрия Алексеевича, потом вопросительно посмотрела на Жукова.

— Срочная шифровка из Москвы, Александр Николаевич, — сказала Людмила Борисовна. — Адресована лично товарищу Леденеву…

— Так в чем же дело? — спросил начальник управления, и в голосе его обнаружилось явное раздражение. — Товарищ Леденев стоит перед вами. Вот и вручите ему конверт.

Когда сотрудники, принимавшие участие в расследовании загадочного убийства профессора Маркерта, вошли в кабинет и расселись за столом для заседаний, Александр Николаевич сказал:

— Давненько не собирались мы вместе. Кажется, теперь в этом настала необходимость. Сейчас Юрий Алексеевич подобьет, что называется, бабки. Потом обменяемся друг с другом соображениями, наметим новые разработки, попытаемся выйти ближе к цели. Дело это, товарищи, весьма сложное и запутанное, но заканчивать его нам… Давайте внутренне соберемся, до конца используем интеллектуальные возможности и профессиональные навыки каждого. Прошу вас, Юрий Алексеевич… Начинайте.

Леденев поднялся из-за стола.

— Разрешите, Александр Николаевич, буду говорить стоя. Такая поза лучше мобилизует, между прочим… Так вот, начнем с самого начала. Что было нам известно в первый день расследования? Убит профессор Маркерт, атеист, ученый международной известности. Убит двумя выстрелами из американского кольта армейского образца тридцать восьмого калибра. Следов убийца не оставил. Только сам профессор Маркерт обозначил некую зацепку, когда по неизвестной для нас причине зажал в кулаке фигурку апостола Петра. Если, впрочем, действие это не было инсценировано третьим лицом… Именно третьим, поскольку эксперт Франичек доказал, что Маркерт еще жил какое-то время и пытался добраться до книжного шкафа. Впрочем, может быть, он полз по кабинету неосознанно во время агонии. Могло быть такое, Вацлав Матисович?

Доктор Франичек согласно кивнул.

— Вполне, Юрий Алексеевич.

— Однажды в разговоре с Арвидом Карловичем я высказал предположение, что этим третьим лицом могла быть Магда Брук. С целью отработки этой версии мною были организованы некоторые следственные действия, в результате которых я вынужден снять сие предположение. Ваша первоначальная ставка, товарищи, на фигурку апостола Петра как на предсмертное указание профессора Маркерта является пока незыблемой.

— Значит, мы еще годимся на что-нибудь, — заметил начальник управления. — А, товарищи?

Люди заулыбались, завздыхали, оживились.

— Все это так, это логично, идея с третьим апостолом, нет слов, была и остается заманчивой, — сказал Леденев. — Но боюсь, товарищи, что мы несколько увлеклись евангельской стороной дела. Весьма вероятно, что ларчик открывается просто. Дело в том, что апостол существовал в наши дни. По крайней мере, в тот период, когда в прибалтийских лесах действовала банда верных братьев, возглавляемая Черным Юрисом.

— Современный апостол? — не выдержал Кравченко общего молчания, наступившего в кабинете Жукова после столь неожиданного заявления Юрия Алексеевича.

Чувствовалась некая растерянность, в которую поверг Леденев западноморских коллег. Жуков сдвинул брови и строго смотрел на москвича, чувствовалось в его взгляде некое осуждение: так и домолчал до конца хитрован эдакий… Конобеев старался скрыть заинтересованность, выглядел он почти невозмутимым. А вот Арвид Казакис едва сдержал торжествующую улыбку, он понял, что его смутные подозрения, о которых мимоходом упомянул в разговоре с Юрием Алексеевичем, были подхвачены и развиты Леденевым и, видимо, сейчас Юрий Алексеевич располагает и неким конкретным материалом.

Леденев меж тем поднял конверт, который вручила ему перед началом совещания помощница Жукова.

— Здесь, товарищи, ответ на мой запрос в центр, — сказал Юрий Алексеевич. — Когда я прибыл сюда, то, как вы помните, беседовал с каждым из вас в отдельности. В частности, Арвид Карлович, который занимался луцисским периодом жизни профессора Маркерта, сказал мне, что в архивных документах нет никаких упоминаний о связи Маркерта с верными братьями, ничего так или иначе связанного со словом апостол. При этом мой молодой коллега заметил, что подобного рода материалов нет не только в Луцисе, но и во всех специальных архивах Прибалтики. И тут я подумал, что мы совершили ошибку, ограничив зону поисков Прибалтикой… Ведь оставшиеся в живых верные братья Черного Юриса были осуждены и отбывали наказание в исправительно-трудовых колониях, находящихся в различных районах страны, зачастую весьма удаленных от тех мест, где они разбойничали.

После Двадцатого съезда партии почти все они были помилованы, и мне подумалось: не мог ли кто-то из них при каких-либо обстоятельствах пролить свет на интересующие нас события? Я попросил московских товарищей поработать в этом направлении. И вот получен ответ.

Леденев достал из конверта листок бумаги и прочитал:

«После помилования, объявленного Указом Президиума Верховного Совета СССР, заключенный Стасис Шимкус, бывший участник бандсоединения, известного под названием «Верные братья», которое возглавлял бывший штурмбанфюрер, сотрудник службы безопасности РСХА Юрис Вилкманис, обратился к оперативному уполномоченному ИТК-2148 майору Томилину А. В. с предложением сделать важное заявление. Бывший заключенный Стасис Шимкус рассказал следующее.

Поздней весной 1947 года Черный Юрис поручил ему сопровождать до города Луциса неизвестного человека, прожившего в их лагере несколько дней. Вызванный к бункеру Юриса, Стасис Шимкус прибыл несколько раньше назначенного срока и стал невольным свидетелем разговора Юриса и неизвестного человека, которого главарь банды называл Апостолом. Юрис давал Апостолу явку в Луцисе, речь шла о неизвестном Шимкусу лице, которого Вилкманис называл могильщиком или гробовщиком, сейчас он затрудняется точно вспомнить. На просьбу уточнить, когда это происходило, Стасис Шимкус сказал, что даты не помнит, в лесу дни похожи один на другой, но происходило это на второй день после того, как верные братья захватили человека, которого называли доктором. С ним была молодая беременная женщина. К всеобщему удивлению бандитов, они получили вскоре приказ отпустить этих неизвестных Шимкусу людей без всякого вреда.

Операцией по захвату доктора и женщины занимались другие, поэтому каких-либо подробностей Шимкус сообщить не может.

Он, Стасис Шимкус, решился рассказать о человеке по имени Апостол потому, что считает его опасным для Советской власти, а этой власти он обязан тем, что, вместо двадцати пяти лет лишения свободы, определенных ему судом, он провел в лагерях только девять и теперь возвращается домой. Кроме того, этот Апостол его личный должник. Когда Шимкус довел его до города Луциса, Апостол стрелял ему в спину, чтоб не оставлять свидетеля. Но Шимкус остался жив, сумел добраться до хутора, где его и взяли, раненого, солдаты внутренних войск, отправили в госпиталь, а установив принадлежность к банде Черного Юриса и участие в террористических актах, судили, приговорив к высшей мере наказания…

Стасис Шимкус считает, что, если Апостол находится на свободе, он причинит еще немало бед людям».

Юрий Алексеевич закончил читать и, медленно свернув листок, убрал его в конверт.

— Что скажете, товарищи? — нарушил затянувшееся молчание Жуков. Ему было не по себе и от того, что он не отработал эту версию, и крепко досадовал на Леденева за то, что тот не предупредил его до начала совещания… Но Жуков решил вести себя так, будто не было этих неприятных моментов, действовать естественно и просто, отбросив все лишнее, не идущее к делу, и, видимо, это было единственно правильным в создавшейся ситуации.

— По крайней мере, существовал в 1947 году, — ответил Леденев. — У нас нет оснований не доверять рассказу Стасиса Шимкуса.

— Значит, Апостол существует? — спросил Кравченко.

— И профессор Маркерт побывал в стане Черного Юриса, — задумчиво произнес Прохор Кузьмич. — Как случилось, что этот отъявленный бандит выпустил из рук человека, сочувствовавшего Советской власти?

— Может быть, профессор Маркерт был и раньше связан с бандой верных братьев? — предположил Арвид Казакис. — И тогда Андерсон не обознался. Человек, который шел с Маркертом, был именно оберштурмфюрер Малх Ауринь…

— Ни то, ни другое не исключено, хотя и представляется мне сомнительным, — покачал головой Жуков. — Впрочем, в связи с новыми материалами, с которыми нас познакомил Юрий Алексеевич, дело Маркерта приобретает иные акценты. Будем работать в этом направлении, товарищи.

Леденев предостерегающе поднял руку.

— Мне не хотелось бы, Александр Николаевич, чтобы мы повернули вдруг на сто восемьдесят градусов от первоначальных предположений. Возможно, профессор Маркерт знал, что убийцу зовут Апостолом, и подал нам прямой знак. Тогда третьим апостолом, Петром, эта фигурка в кулаке жертвы оказалась случайно. Мог быть там любой из двенадцати учеников Христа. Вполне вероятно же, что Петр оказался в руке Маркерта неспроста. И тогда справедливо, что за исходную точку выдвижения различных версий был принят образ мифического апостола. Одна из версий обыгрывала, так сказать, гражданскую профессию Петра, который был, согласно Евангелию, рыбаком. Эта версия была отработана по Арнольду Заксу, родственнику профессора, и отпала, завершившись доказанным алиби капитана РБ-28. Вторым попал в поле нашего зрения аспирант Валдемар Петерс. Благодаря отличной отработке этой вариации Федором Гавриловичем была установлена невиновность Петерса. Одновременно неустановленный еще нами некий анонимщик пытался вызвать у нас подозрение относительно Старцева. Но как установил Прохор Кузьмич, анонимка основывалась на заведомо ложной информации. Факты, о которых она сообщала, были вымышленными. Магда Брук заверила нас, а в искренности ее нет оснований сомневаться, что у Старцева никогда и не было, так сказать, матримониальных намерений относительно Татьяны Маркерт. Было высказано и такое предположение: не искать ли здесь человека, связанного с настоящим именем Петра-Симона? Занимается этим Федор Гаврилович. Кажется, пока ничем он нас существенным порадовать не может.

— К сожалению, — отозвался Кравченко и развел руками.

— Версия о связи этого дела с Ватиканом пока тоже не подтвердилась. Так, Александр Николаевич?

— Да. Нас информируют, что вряд ли мы правы, — сказал Жуков. — Видимо, не там ищем. Подробности, как вы понимаете, неизвестны и мне.

— Понятно, — проговорил Леденев. — Намек ясен: сосредоточьте собственные усилия на месте. Что ж, сосредоточим. Уже выдвигался в этом расследовании мотив мести. По сути дела, все предыдущие версии также были основаны на возможной мести. Но эта месть недавняя… Теперь, когда имеются показания Шимкуса, можно говорить о мести, каким-то боком связанной с послевоенным временем, с деятельностью верных братьев и других бандформирований в Прибалтике. Я напомню вам, товарищи, тем более что здесь есть люди, для которых все это уже давняя история, отдельные моменты, связанные с созданием бандитских организаций в этих районах. В конце сорок четвертого года на территории Курляндии гитлеровской секретной службой была создана шпионско-диверсионная организация «СС Яхтфербанд Остланд». Она состояла в основном из бывших латышских айзсаргов, полицейских и других антисоветских элементов. Именно эта организация стала базой для развертывания лесных террористических банд после капитуляции Германии. Известно, что Черный Юрис, штурмбанфюрер Вилкманис, главарь созданной им на религиозной сектантской основе банды верных братьев, был связан с «СС Яхтфербанд Остланд».

Каким же образом можно связать со всем этим послевоенное бытие профессора Маркерта и его насильственную смерть? Арвид Карлович проверял версию возможной связи Маркерта с лесными бандами во время жизни профессора в Луцисе. Основанием для этого был факт, что Маркерт едва не попал в руки Черного Юриса. Вы ничего ведь не нашли, Арвид Карлович?

— Ничего… Если не считать встречи с Андерсоном.

— Об этой встрече я и хочу сказать. Пока давнишние подозрения Рудольфа Оттовича Андерсона, участника войны в Испании, старого подпольщика, о том, что гостем профессора Маркерта был не кто иной, как оберштурмфюрер Малх Ауринь, ничем не подкреплялись, мы к ним и не возвращались. Тем более у нас имелся документ о гибели этого айзсарга и эсэсовца в районе деревни Юрате-Видрарска. Но вот неожиданно Арвид Карлович обнаруживает в домашней библиотеке Маркерта странный листок с подписью на внешней стороне: «Малх». Писал, бесспорно, профессор… Это установили эксперты. А внутри листка — план некоего помещения и подписи на латинском языке. Судя по всему, там изображено помещение некоего тайника. Уже само по себе наличие подобного документа наводит на далеко идущие соображения. Установлено, что план составлен примерно 23–35 лет тому назад. Как он попал к профессору Маркерту? Что означает слово «Малх»? Нет ли связи между этим именем и тем человеком, которого Андерсон видел вместе с Маркертом? Если связь есть, то это может означать: свидетельство о гибели Малха Ауриня было ложным. И это его видел Андерсон в сорок седьмом году… И не исключено, что стрелял в профессора Маркерта именно он, оберштурмфюрер Малх Ауринь! Видимо, Малх и был тем неизвестным пришельцем, которого Черный Юрис называл Апостолом и который пытался убрать потом Стасиса Шимкуса.

— Если это так, — сказал Жуков, — тем более надо стремиться как можно быстрее обезвредить убийцу. Такой человек не остановится перед новым мокрым делом. Охрану дома Маркерта обеспечили?

— Так точно, Александр Николаевич, — ответил Конобеев. — Теперь и мышь не проскочит.

— Теперь, теперь… Надо было раньше об этом побеспокоиться, Прохор Кузьмич… Тогда бы не лазили в окна опечатанных кабинетов неведомые ночные гости.

— Зато мы знаем, что гость этот искал нечто, — заговорил примиряющим тоном Юрий Алексеевич, — и, по-видимому, именно обнаруженный Казакисом план. К счастью, Арвид Карлович догадался запомнить страницу книги, в которой лежал листок с планом, а эксперты, в свою очередь, установили, что листок этот лежал в книге недолго, не более месяца. Значит, раньше он находился в другом месте… Затем Маркерт перепрятал его. Этим и можно объяснить беспорядочные поиски, предпринятые неизвестным пришельцем. Он переворошил все бумаги в столе. Я могу также предположить, что раньше ночной гость знал, где лежит этот план.

— Мне по душе, Юрий Алексеевич, что вы стараетесь защитить моих работников, — проговорил не пожелавший так быстро успокоиться Жуков, — но представьте себе вдруг такой поворот событий. Магда Брук поднимает тревогу, а сама рвется снизу в опечатанный кабинет. Тогда этот непрошенный посетитель стреляет в нее и в дочь профессора все из того же американского кольта тридцать восьмого калибра, будь он трижды неладен! А? Что скажете?

— Скажу, Александр Николаевич, что вы отождествляете убийцу с этим пришельцем, — ответил благожелательно и открыто улыбаясь Леденев. — И я тоже так думаю. Только теперь он в засаду не пойдет… Попробует другим путем добыть этот план. Если, конечно, наши предположения верны и он охотится именно за ним.

— А ведь могли взять его тогда, ночью, — возразил Жуков. — Если б заранее предусмотрели такой его ход. А надо было предусмотреть!

— Надо было, — согласился Юрий Алексеевич. — Но тогда его бы взяли без всяких улик. А может быть, заявил бы гость, он пожелал петь серенады Татьяне? Или ее тетушке…

Все рассмеялись. Обстановка, обостренная вспышкой недовольства, которого не сумел скрыть начальник управления, хотя присутствующие понимали его состояние, несколько разрядилась, а Юрий Алексеевич продолжал:

— Мне видятся такие варианты. Сегодня я приглашен в кафедральный собор, буду слушать игру дочери покойного профессора. Я созвонился со Старцевым. Валентин Петрович любезно согласился сопровождать меня в прогулке по городу… Вместе мы придем в кафедральный собор. Хочу затеять с ним разговор о Петре. Намереваюсь проверить на доценте Старцеве одно свое предположение. Прохор Кузьмич занимается Магдой Брук. Кажется, у них наметилось полное взаимопонимание. Чего же лучше! Надо будет узнать, Прохор Кузьмич, все о фигурке Петра в том варианте, который мы с вами уже обсуждали. Федор Гаврилович занимается вариантом «Симон». Эту версию не надо сбрасывать со счетов. Что же касается Арвида Карловича, то мы с ним едем завтра в Луцис. Эксперты говорят, что на листке, обнаруженном Казакисом, изображен план некоего крепостного сооружения. Возможно, это один из луцисских фортов. Встретимся там, в Луцисе, и с Андерсоном. Может быть, старик вспомнит еще что-нибудь. Да и попытаемся найти кого-нибудь из бывших верных братьев. К сожалению, Стасис Шимкус недавно умер. Но у нас есть оперативные данные на трех человек, осужденных во время оно как бандпособники. Они поддерживали связь с Черным Юрисом, потом отбыли наказание и теперь трудятся в сельском хозяйстве в окрестностях Лу-циса. Кстати, Малх Ауринь числится по списку военных преступников?

— Нет, — ответил Казакис. — Когда выявлялась его деятельность по уничтожению советских людей, Ауринь считался мертвым и в списки его не включили.

— Быть может, придется исправить это, — сказал Александр Николаевич. — Я думаю, что, объявив официальный розыск Малха Ауриня, мы развяжем себе руки и в следственном, и в процессуальном отношении. Вы занимались Малхом Ауринем, Казакис, вы и подготовьте мне все необходимые документы для розыска. Сделайте это до вашего отъезда в Луцис.

— Слушаюсь, Александр Николаевич.

— Мне не дает покоя еще одно обстоятельство, — задумчиво проговорил Юрий Алексеевич. — Звонок по телефону в тот вечер, когда Маркерты собирались на концерт. Именно после звонка профессору стало плохо, он пожаловался на сердце… Да…

— Сердце у него было вполне здоровое, — сказал Вацлав Матисович. — Ничего похожего на те симптомы, о которых говорили его домашние потом…

— Он и дома-то остался, сославшись на сердечную боль, — продолжал Леденев. — Тут есть нечто, нутром чую, существует некая связь… Прохор Кузьмич, попытайтесь выяснить у Магды Брук что-нибудь в этом отношении. А если вам нетрудно, Вацлав Матисович, сходите вместе с Конобеевым в дом Маркерта. Еще раз поспрашивайте, как и на что жаловался профессор после того телефонного звонка. Не возражаете?

— Конечно, конечно, — взволнованно проговорил доктор Франичек. — Имею великое удовольствие помочь вам!

— Вот, пожалуй, и все. Если вы утвердите, Александр Николаевич, намеченные мероприятия, то можно будет и начинать сразу работать…

— Что ж, начинайте, Юрий Алексеевич. Значит, так и скажу сегодня Василию Пименовичу: «Леденев напал на след».

— Нащупал, Александр Николаевич, нащупал, — возразил Юрий Алексеевич. — А шеф знает, что в этом разница принципиальная. Если сказать «нашел след» — это будет означать, что я уже подозреваю, кто убийца, и собираю доказательства. А такого я доложить Василию Пименовичу еще не могу.

— Жаль, — сказал Жуков. — Ну, спасибо и на том, что есть. Что же, отпускать вас всех?

— Минутку, Александр Николаевич. Я все думал, что забуду одну деталь, и, верно, забыл, — сказал Юрий Алексеевич. — Я Синицкую имею в виду, портниху Синицкую. Ведь она тоже была в тот вечер, когда Маркерту позвонили… Человек она близкий семейству Маркертов… Могла бы оказаться полезной следствию. Мне кажется, что мы совершенно несправедливо не занимались ею всерьез, выпустили как-то из виду.

— Синицкую допрашивали сразу же после убийства, — заметил Прохор Кузьмич.

— Знаю. Но сейчас выявились новые данные. Тем более нам известно, что в сорок седьмом году Синицкая жила в Луцисе. И не просто жила, а именно по соседству с Маркер-том, во флигеле, стоявшем во дворе профессорского дома. Глядишь и выяснится через нее что-нибудь о том неизвестном, в котором Андерсон увидел Ауриня. И вообще… Теперь, когда мы можем подозревать Маркерта в связях с Черным Юрисом, Синицкая может нас навести на какой-нибудь след. Я думаю, что будет нелишне побеседовать с портнихой тому же Арвиду Карловичу. Ведь он был в Луцисе, ему проще найти общий язык с Синицкой.

— Это невозможно, — сказал Казакис.

— Почему? — спросил Леденев.

— Видите ли, Ольга живет с нею в одном доме…

— Какая Ольга? — спросил начальник управления.

Арвид смутился.

— Ну, Ольга… Меньшикова.

— Это невеста Арвида Карловича, — пояснил улыбаясь Юрий Алексеевич. — Я с нею уже знаком. Замечательная девушка, должен вам заметить.

— Так вот, она соседка Синицкой. Сегодня утром звонила мне и сказала, что с Синицкой случилось несчастье. Ольга отправила ее в больницу.

— Но поговорить с нею можно? — спросил Леденев.

— Нет, — ответил Арвид. — Нельзя. Синицкую разбил паралич… У нее отнялся язык.

Глава пятая ПРОБЛЕМА БЕЗВЫХОДНЫХ ПОЛОЖЕНИЙ

I

Странное существо человек… Трудно проследить за извилистым и зачастую алогичным ходом развития его психического состояния. Вот только что он, как говорится, рвал и метал, был вне себя от неудачи, сорванных планов, нанесенной ему обиды, совершившейся несправедливости. Но в следующее мгновение вошло в его жизнь нечто, вовсе не имеющее отношения к причинам, которые вызвали нервное потрясение. И все переменилось… Нет, в действительности, в реальном бытии, составляющие стрессовое состояние остались прежними. И неудача, и обида, и несправедливость, увы, неисправленная пока… А человек вновь обрел душевное равновесие. Исчезли подавленность и раздраженность. Мир стал голубым и зеленым. Хочется жить дальше и радоваться уже тому, что вообще живешь на белом свете.

Знак переменился, вот что… Легкая черточка необыденного сверху вниз перечеркнула житейский минус, и былые горести-печали показались надуманными и смешными.

Такой неожиданной черточкой явилась для капитана РБ-28 встреча с Зоей Жуковой. Арнольд Закс и сам не понимал, как это произошло. Расставшись с Зоей в то воскресенье и договорившись встретиться через день — Зоя была свободна после дежурства. Закс удивленно хмыкал, вспоминая об этом дне, проведенном с молодой женщиной в Юсовых дюнах. Арнольд довольно часто стал ловить себя на приходящем к нему в самое неожиданное время чувстве умиления, которым он в общем-то раньше не отличался… И уж совсем был бы поражен этот отчаянный капитан рыболовного бота, сумей он разглядеть в зеркале наивное и глуповатое выражение собственного лица в те минуты, когда мысли Арнольда Закса обращались к Зое.

Характерно, что в первый же день их знакомства, когда они покинули гостеприимного Гену Тумалевича и его спутников, Зоя и Арнольд рассказали о себе друг другу все. И капитана Закса, и Зою Жукову не оставляло ощущение, будто они знают друг друга давно и встретились сейчас после долгой разлуки и должны друг другу рассказать, что же случилось с каждым за прошедшее время. И только одно скрыла Зоя Жукова от Арнольда. Молодая женщина не рассказала ему никаких подробностей о профессии отца. Когда капитан спросил ее о родителях, Зоя ответила:

— Мама дома командует, а отец служит…

— Он у тебя офицер? — спросил Арнольд.

— Да, офицер, — просто сказала Зоя.

И больше ничего не прибавила к сказанному. Сама Зоя, в общем-то, сказала правду, а подробности капитана рыболовного бота не интересовали. Он даже о звании отца Зою не спросил.

Вот о себе Арнольд рассказал все. И как с валютчиками спутался, и как срок наказания в колонии отбыл, и про детство неуютное, без родительской ласки-надзора… Про дядю говорить, правда, не стал. Не любил Арнольд покойного Бориса Яновича. А ведь о мертвых положено говорить только хорошее, или — ничего.

Надо отметить, что перемена, произошедшая в душе Арнольда Закса, вовсе не была неожиданной или парадоксальной. В основе своей натура капитана рыболовного бота была романтичной, великодушной и легко ранимой. Арнольд рано потерял отца, который оставил семью, едва мальчишка начал учиться в первом классе. Старший Закс — непутевый, любивший выпить с друзьями, для которых ему не жалко было и последней рубашки, оставил семью и уехал на Дальний Восток, завербовался на курильские рыболовные промыслы. Он надеялся на длинный рубль, который не его первого, не его последнего сорвал с насиженного места и увлек в неведомые земли.

Поначалу приходили от Закса-папы переводы, потом вдруг как отрезало. Мама Арнольда написала запрос в дирекцию рыбокомбината, и вскоре оттуда ответили, что муж ее и отец маленького Арнольда пропал без вести. Мама поплакала втихомолку и стала в одиночку поднимать сына… Было ей довольно-таки нелегко, работала мама медсестрой, тянула две ставки, с сыном ей бывать почти не приходилось, порой оставалась в больнице и на ночь, чтоб подменить за небольшое вознаграждение товарку, могущую себе позволить оплатить возможность вместо трудного дежурства спокойно спать дома.

Собственно говоря, Арнольд рос без глазу, без присмотра… Мальчик он был мечтательный, зачитывался книгами Джека Лондона, Майн Рида и Станюковича, мысленно пересекал океаны с капитаном Немо и путешествовал к центру Земли с героями «Плутонии» Обручева.

А вокруг была улица, дворовые его сверстники, местечковые лоботрясы, сынки обеспеченных родителей, насмехавшиеся над безотцовщиной и более чем скромным бытием маленького Закса. Бывало и лупили его… Просто так, ни за что, потехи ради, заведомо зная, что этот в буквальном смысле маменькин сынок не даст сдачи.

Арнольд пробовал уединиться, избегать мальчишек, но был он нормальным парнишкой, нуждался в обществе сверстников, его тянуло в их игры. Арнольда раздирало изнутри, он боролся с самим собой, не хотел унижений и снова шел к тем, кто подвергал его достоинство психологическим испытаниям.

И однажды он понял, что должен приобрести иное обличье. Мальчишек на улице не поразишь отменным знанием книжек Жюля Верна и умением объяснить слово «питекантроп». Во дворе уважали силу, способность подбить ребят на некую шкоду, отмочить хохму, рвануть «козу», то бишь организовать проделку, зачастую переходящую в деяние, которое закон определяет как антиобщественное, хулиганское.

Тайком от матери и товарищей Арнольд стал заниматься в секции бокса, где ему поначалу крепко доставалось, но Закс-младший был упрямым человеком. Он поставил себе целью защитить собственное достоинство, стать неформальным лидером во дворе и на улице, хотя термин этот еще не стал тогда общеизвестным.

Через полгода занятий в секции, где его научили главному — не бояться кулаков противника, Арнольд Закс к вящему удивлению соседских пацанов избил одного из особо злых придирал. Так он утвердил себя в округе, таким же остался в интернате, куда определил его, забрав в Западноморск после смерти матери, профессор Маркерт. В мореходном же училище он был уже признанным вожаком, научившись при этом скрывать от начальства собственное влияние на остальных курсантов.

Так и жил Арнольд Закс будто в двух разных измерениях. Внешняя расхлябанность, цинизм по отношению к женщинам, эдакая приблатненная лихость, умение врезать по-крупному «газ» и ловким ударом свалить с ног противника придавали ему особую славу в порту. С Арнольдом боялись связываться, и этим же воспользовалась компания валютчиков: она с успехом употребила Закса, что называется, «на подхвате». Арнольд, в основном, обеспечивал необходимые знакомства, налаживал контакты, благо его знали и торговые моряки, и рыбаки Западноморска. Уголовными делами он, естественно, не ворочал, ему и дали-то всего пятерку, низший предел по суровой статье за спекуляцию валютой, и преступление Арнольда Закса определялось словом пособничество.

В колонии он усомнился в справедливости того решения, к которому пришел еще мальчишкой. Арнольд понял, что никогда не совершит ничего, что будет связано с нарушением закона, но стать иным, сбросить с себя прикипевшую к нему маску было нелегко.

И когда вдруг он встретил Зою, молодую и, в сущности, беззащитную женщину, к которой капитан неожиданно почувствовал непреодолимое влечение, ему стало определенно ясно: цель его жизни именно в том, чтобы стать для нее, Зои Жуковой, и ее маленькой дочери надежной опорой и поддержкой.

Иногда к Арнольду Заксу возвращались прежние его скепсис и рассуждения о необходимости мужской свободы, о невольной аморальности, безнравственности рыбацких подруг, тут капитан судил по собственному береговому опыту, но стоило ему подумать при этом о Зое — и Арнольду Заксу становилось крайне неловко, если не сказать стыдно, и тогда он мучительно отдирал себя прежнего от того, кто жил в нем всегда и теперь медленно, но верно высвобождался из плена.


…Понедельник начался для капитана РБ-28 и всего экипажа фишбота удачно. Вернувшийся к началу трудовой недели главный инженер управления, видно, неплохо отдохнул в загородных местах и настроен был куда как великодушно. Он проявил живейшее участие по отношению к заболевшему двигателю на РБ-28 и удрученному сим происшествием старшему механику. Все просьбы деда-стармеха были удовлетворены. Технический склад оказался не в силах противиться закалившейся на лоне природы энергии главного инженера и безоговорочно выдал необходимые запасные части. Пришлось им и заначку потревожить даже… Хотел раздобрившийся шеф и бригаду ремонтников на судно направить, только капитан со стармехом, ошеломленные неожиданной широтой главинженерской натуры, не пожелали искушать судьбу и заверили начальство, что теперь они все потребное совершат силами команды.

Работа в машинном отделении рыболовного траулера закипела. Капитан Закс радовался тому, что скоро он снова выйдет на промысел, а про деда и говорить не приходилось, это само собой понятно. И поэтому, когда Арнольд Закс встретил Зою во вторник утром неподалеку от военного госпиталя, в сквере (Зоя шла с ночного дежурства) состояние капитана выгодно отличалось от воскресного.

Теперь Арнольд Закс, пристально всмотревшись в лицо молодой женщины, заметил, как осунулось оно, потемнело, и спросил Зою с тревогой, когда, взяв под руку, подвел к скамейке, куда они и присели:

— Что случилось, Зоя? Тебе нездоровится, да?

И тут же в сердцах хлопнул себя по колену:

— Как же я забыл?! Ты ведь не спала всю ночь! С ночного дежурства… Давай-ка я провожу тебя домой, и ложись-ка ты, девочка, спать… А встречу нашу перенесем на завтра. Или, если хочешь, я могу зайти к тебе вечером.

— Нет, нет! — запротестовала Зоя. — И вовсе я не устала! Спать тоже не хочу… Удалось даже подремать немного в ординаторской. Дежурство сегодня было нетрудным. И вообще мне хочется к морю. Поехали в дюны?

— Если ты так хочешь… Впрочем, можешь отдохнуть и на море. Соснешь часок-другой, а я тебя покараулю. Только знаешь… Давай поедем в другое место. Мне известен отличный кусочек Красовской косы, у маяка Старый Штелманис. Понимаешь, там рядом и дюны, и крутой обрыв, скалы и песок. Не понравится пляж — можно будет поплавать в камнях. А если место придется тебе по душе, в следующий раз отправимся туда с масками и ластами. В камнях до дьявола всякой живности, есть чего посмотреть. Могу и ружье для подводной охоты захватить…

Надо ли говорить, что Зоя сразу же воодушевилась, усталость будто разом улетучилась и молодая женщина с удовольствием поддержала идею капитана. Зоя только попросила Арнольда подождать ее, пока она забежит домой, чтобы переодеться и проведать Марину… О существовании маленькой дочери Зои Арнольду Заксу было уже известно в первый день их знакомства. И теперь, когда Зоя упомянула о Марине, в груди у Закса шевельнулось незнакомое ему доселе чувство, нечто вроде теплого такого и своеобразного любопытства… У него даже возникло намерение попросить показать ему дочь. Но Арнольд постеснялся обращаться с такой просьбой к Зое. «Кто я такой для нее? — подумал он. — И еще лезу человеку в душу… Может быть, ей неприятно будет от этого». Тут Арнольд по большому счету ошибался: полагая себя великим знатоком по части женщин, капитан Закс совсем не понимал их психологии. Может быть, это когда-нибудь придет к нему… Сейчас, поджидая Зою, капитан опять пытался разобраться в том, что в нем происходило… Самоанализ не получался. Запутавшись, Арнольд Закс сплюнул в сердцах.

Зоя не заставила себя долго ждать. Потом была дорога к морю. На лихой подскок в дюны на такси денег у Закса не хватало, их было в обрез… Но Зоя, как будто чувствовала это, сама потащила Арнольда на автобусную станцию.

Берег Красовской косы, куда привез ее Арнольд, был действительно красив и необычен. На выдавшемся в сторону моря мысу стоял величественный Старый Штелманис, приводной маяк для судов, идущих в Западноморск.

Сейчас он был и слеп и нем… Ярко светило солнце. Трудно было вообразить, что в этих местах, особенно осенью и зимой, немало случается и туманных дней…

— Тогда Старый Штелманис подает голос, — объяснил Арнольд.

Они быстро подобрали себе уютное место на границе дюн и начинавшихся сразу под обрывом скал. По верху обрыва тянулись заросли еще не созревшей облепихи.

— Сейчас маяк молчит, — сказала Зоя.

— В такую погоду моряки не нуждаются в его помощи, — ответил Арнольд. — Но и башня Старого Штелманиса годится в дело. Обычно ее пеленгуют, когда корабли выходят из Морского канала, чтоб штурманы могли точно определить собственное место и проложить курс к Кильскому каналу или в Датские проливы. Отсюда начинается путь в настоящее море… А там, в океане, плавание по дуге большого круга…

Он замолчал, горестно вздохнул и насупился. Зоя легонько тронула Арнольда за локоть.

— Оставь свои думки, — сказала она. — Придет оно и к тебе, твое настоящее море. Пошли купаться, дорогой мой капитан! День сегодня выдался на славу.

После купанья она задремала… Арнольд соорудил над Зоиной головой укрытие от солнца. Тело у Зои давно забронзовело, теперь ему солнечные ласки не опасны. Зоя любила солнце и море…

Арнольд поначалу любовался спящей молодой женщиной, но скоро стал маяться бездельем. Солнце припекало, и Закс сходил на берег, чтобы окунуться.

«Чем заняться еще?» — подумал капитан и подался наверх, к обрыву, надеясь нарвать там для Зои цветов.

«Она проснется, а рядом — цветы… Куда как хорошо», — решил Арнольд, уже забыв на этот раз подивиться не свойственному для него поступку.

Он поднялся наверх и вошел в заросли облепихи, чтобы пробраться сквозь них к полянке.

Место здесь было глухое. Народ в будничный день в дюнах не водился.

Арнольд уже на полянке нагнулся за первым цветком и тут услыхал шаги. Кто-то шел по тропинке. Она проходила мимо края облепиховых кустов, за ними был Арнольд, и тропинка бежала дальше, вдоль верхней кромки обрыва.

Арнольд повернулся и увидел из кустов проходившего по тропинке человека.

Одет он был в темно-синий спортивный костюм. Светлая летняя шапка с длинным целлулоидным козырьком лихо сидела на голове. На сгибе локтя левой руки незнакомец нес легкую куртку, а в правой держал черный портфель, видимо, довольно тяжелый.

Человек отошел от замершего в кустах Закса метров на пятьдесят. Приблизившись к обрыву, он оглянулся по сторонам, и тогда Арнольд увидел, что едва ли не половину лица его скрывают черные очки. Помедлив несколько, человек в спортивном кдстюме вдруг резко размахнулся и швырнул портфель в море.

Арнольд поначалу услыхал всплеск, а уже потом почувствовал неприятный холодок между лопатками. Ему стало совсем неуютно, когда человек неторопливо надел на себя куртку, стянул с головы шапку с козырьком и сунул ее во внутренний карман. Затем снял очки и снова обшарил взглядом кусты, в упор рассматривая то место, где укрывался Закс. Арнольду показалось, что его буквально просверлили взглядом, и Закс даже прикрыл глаза, будто они могли выдать его. Капитан не открывал глаза какое-то время, а когда открыл, на обрыве никого не было. Арнольд со всей предосторожностью выбрался из кустов, осматриваясь подобрался к месту, откуда человек бросил портфель. Постоял там немного и, отойдя метров на двести в сторону, стал спускаться к урезу воды.

Некоторое время Арнольд Закс медлил, не решаясь отправиться под воду. Затем осторожно оглянулся, цепким взглядом охватил окрестность, не упуская ни одной детали.

Место вокруг было пустынным. Ничем не нарушаемая тишина навалилась на желтые-желтые дюны и эту небольшую бухту, окаймленную острыми камнями.

Капитан Закс вздохнул и решительно бросился в воду.

Ему пришлось изрядно понырять, пошарить по дну, прежде чем он обнаружил портфель. Подхватив его рукой, Арнольд выбрался на поверхность, подплыл к берегу, вышел на него, отошел от моря шагов на пятнадцать и тяжело дыша присел у огромного камня на корточки, с интересом разглядывая портфель.

Арнольд попробовал открыть замок, но тот был заперт на ключ. Некое сомнение закралось в душу капитана, но потом он подумал, что хозяин портфеля, выбросив его в море, явно хотел избавиться от этой вещи, значит, эта вещь теперь ему не принадлежит…

«Была не была!» — решил Закс и, подхватив обломок камня, ударил раз, второй, третий по замку портфеля.

Замок открылся. Арнольд заглянул в портфель и увидел там сверток. Но едва он запустил руку внутрь, над его головой прозвучало с усмешкой:

— Интересуетесь чужими тайнами, молодой человек?

Капитан Закс замер. Ощущение смертельной опасности поначалу парализовало его тело. «Спокойно, Арни, спокойно!» — приказал себе Арнольд. Капитан напрягся, намереваясь прыгнуть вперед, перевернуться через голову и встать на ноги, чтобы встретиться лицом к лицу с тем, кто стоит сейчас у него за спиной.

Но сделать этого Арнольду Заксу не дали. Страшный удар обрушился на его голову, и капитан просунулся вперед, упав грудью на раскрытый портфель.

Ударивший его камнем человек обошел тело капитана и вырвал из-под него портфель. Он пошарил в портфеле и вынул увесистый вороненой стали пистолет.

— Так будет надежнее, — пробормотал он, обернув оружие полой спортивной куртки.

Почти беззвучно прозвучали два выстрела. Тело Арнольда Закса дернулось дважды и застыло неподвижно.

II

По доброте душевной, а Ольга Меньшикова всегда ею отличалась, она и взяла на себя хлопоты по устройству в больницу разбитой параличом соседки-портнихи. Позаботилась Ольга и о том, чтобы опустевшая квартира Синицкой не осталась без присмотра.

Когда врачи сообщили Ольге, что, по всей вероятности, нынешнее состояние Марии Ефимовны может продлиться довольно долгое время, если вообще то, что случилось с нею, обратимо, ее, Ольгу, попросили установить существование каких-либо близких больной, ее родных, которым можно было бы передать опеку над этим теперь совершенно беспомощным человеком.

Но где и как было разыскивать Ольге родных Синицкой? В своей уютной, довольно хорошо обставленной кооперативной квартире Мария Ефимовна жила одна. Знакомых у нее было, конечно, пропасть… Только сейчас они, естественно, испарились, потому как парализованная портниха вряд ли кому могла пригодиться.

Поначалу отправилась Ольга в бытовой комбинат, где числилась Мария Ефимовна мастерицей-надомницей. Заглянула в отдел кадров, в местком. В месткоме поохали, обещали занарядить от имени коллектива посещение Синицкой в больнице, а в отделе кадров развернули перед Ольгой личное дело, где в анкете рукою Синицкой было категорически начертано: «Родителей, сестер и братьев не имею». Женщина-инспектор, помогавшая Меньшиковой в поисках родных соседки, сказала разочарованной девушке:

— Сюда, уважаемый товарищ, только кровных родственников заносят. Согласно имеющемуся положению. А могут еще и двоюродные быть. Братья там или сестры. Кузены, как их раньше называли… Опять же тетки и дядьки. Порой они ближе других оказываются… В жизни всякое случается.

— А как же про них узнать? — спросила Ольга. — Про этих самых кузенов…

— А вы старые письма ее посмотрите. Люди их у себя в квартирах хранят. Кто выбрасывает, а кто и бережет. Так и узнаете что вам нужно.

Потом позволила себе приподнять официальную завесу на лице, вздохнула почти участливо, проговорила:

— А жаль Марию Ефимовну. Хороший была мастер. В прошлом годе добрый мне костюмчик к Восьмому марту соорудила…

Совет инспектора отдела кадров Ольга Меньшикова приняла к сведению. В тот же день, прибирая в квартире Синицкой после визита кооперативного правления, плотоядно, с бесстыдным любопытством разглядывавшего здесь каждый закоулок, Ольга принялась искать старые конверты, которые могли бы проложить дорогу к раскрытию родственных связей Марии Ефимовны на двоюродной основе.

Поиски ее были тщетными. Много чего интересного, порой непонятного Ольге по назначению содержалось в квартире Синицкой. Но, роясь в кипах журналов мод, выкроек, вырезок с силуэтами различных одеяний, в шкатулках с нитками, пуговицами, иголками, безделушками, которые называли в былые времена дамскими. Ольга не нашла ни одного письма, ни одного конверта.

Это ее озадачило даже. Можно ли прожить на свете, не получая ниоткуда писем? Вот она, например, хранит даже записочки Арвида, которые тот оставляет ей, если не застает дома, не говоря уже о письмах и от него, и от подруг…

Случилось так, что заклеенный конверт в ящике стола, тот конверт, что спрятала Синицкая перед приходом Апостола, Ольга нашла в самый последний момент, когда совсем уже разуверилась в положительном результате предпринятых поисков.

Конверт был заклеен, но адреса на нем не было.

«Как быть? — подумала Ольга. — По сути дела, это чужое письмо… И не мне оно адресовано, вскрыть его не имею права. Да, но кому же адресовано оно? Это, увы, неизвестно. Адреса на конверте нет… Что же мне делать? Может быть, Мария Ефимовна написала его кому-нибудь из родных? Тогда я узнаю об их существовании. А может быть, это какие-то ее распоряжения? Она почувствовала себя плохо, написала, как надобно поступить тем, кто поможет ей во время болезни. И вдруг Марию Ефимовну скрутило, пришел приступ, да такой, что у нее уже не достало сил подписать конверт… Нет, письмо я все-таки вскрою! Будь что будет…»

И Ольга вскрыла конверт. Там лежал двойной листок из разлинованной в клеточку школьной тетради. Ольга развернула листок. Текст был написан, точнее сказать, начертан карандашом с помощью линейки.

Вот что прочитала Ольга:

«Плохо ищете убийцу. Не хотите слушать народ. Это распутник Старцев убил старика Маркерта. Он хотел жениться на Татьяне. Старик ему не давал. Было уже писано вам про это. Меры не приняты. Стану жаловаться дальше.

Сочувствующий».


…Это случилось вечером того дня, когда в управлении состоялось совещание, после которого Юрий Алексеевич отправился в бывший кафедральный собор слушать органную музыку. А до этого времени он встретился с доцентом Старцевым.

Захватив письмо с собой, Ольга долго рассматривала его и размышляла. Затем она спустилась вниз, вышла на улицу и из автомата позвонила Арвиду на квартиру.

Трубку взяла Лидия Станиславовна.

— Нет, — сказала она, — еще не возвращался, Оленька. Что-нибудь срочное?

Арвид был в это время у Юрия Алексеевича в гостинице.

— Не беспокойтесь, Лидия Станиславовна. Все в порядке, позвоню ему завтра утром.

Но утром Лидия Станиславовна, которая вечером о предстоящей поездке сына и не подозревала, ответила Ольге, что поездом в семь пятьдесят Арвид выехал в город Луцис.

III

— До встречи с Татьяной Маркерт осталось полтора часа, — сказал Юрий Алексеевич. — Ты можешь сразу подойти к концертному залу, Арвид. А я отправлюсь прямиком к Валентину Петровичу, на кафедру. Звонил ему… Старцев ждет меня.

— Хорошо, Юрий Алексеевич, — согласился Казакис. — Я подготовлю документы к завтрашней поездке в Луцис, закажу билеты и приеду в кафедральный собор. Там и встретимся.

На том и порешили. Леденев раньше не бывал в Западноморске, но теперь уже неплохо ориентировался в городе. Он любил ходить пешком, приезжая в новое место, и основные памятные места в центре Западноморска были ему уже знакомы.

Старцев ждал Юрия Алексеевича у входа в университет. Так они и договаривались. Доцент сразу узнал в подходившем человеке Леденева, хотя раньше эти двое не встречались ни разу, и направился к нему, открыто и располагающе улыбаясь.

— Как вы узнали, Валентин Петрович, что я это я? — спросил Леденев, пожимая доценту руку.

— Интуиция, дорогой Юрий Алексеевич, — засмеялся Старцев. — Увидел вас и решил, что именно этот человек должен обладать таким голосом, который я слышал в телефонной трубке. И, как видите, не ошибся.

— У вас интуиция криминалиста, — заметил Леденев.

— Что поделаешь, — развел руками Старцев. — Как-никак, а наука ведь тоже расследование… Куда теперь мы направимся, о чем будем говорить?

— Мне бы хотелось пройтись с вами по городу. Его я ведь совсем не знаю. Расскажите мне, Валентин Петрович, о достопримечательностях, ежели они попадутся по пути. И одновременно поговорим о профессоре Маркерте… Мне бы хотелось узнать о нем как можно больше. О его личности, взглядах, довольно сложной судьбе… А кто мне может помочь разобраться в этом и помочь квалифицированно, если не вы, Валентин Петрович?

— Наверное, вы правы, — согласился Старцев.

— И пусть в нашем разговоре присутствует сам город, — сказал Леденев. — Вот он, вокруг нас, третий наш собеседник… Город, в котором покойный Борис Янович прожил последний период жизни, город, в котором его убили. Согласитесь, участие самого города в нашем разговоре поможет нам завязать логические узелки, наметить новые ассоциативные связи. Как вы считаете?

Валентин Петрович с любопытством глянул на Леденева.

— Однако, — проговорил он. — Понимаю теперь, почему Татьяна решила играть для вас сегодня.

— Вам известно об этом? — спросил Юрий Алексеевич.

— Известно. Вы произвели на обитательниц дома Маркерта довольно благоприятное впечатление. Любите органную музыку, Юрий Алексеевич?

— В некоей мере… Но, к сожалению, мало знаком с нею. Мало даже для дилетантских высказываний.

— Таня играет прилично, — сказал Валентин Петрович. — Конечно, ей далеко еще до питерских мастеров, до органистов парижской школы, но что божий дар у дочери покойного Бориса Яновича есть — это не отнимешь. Значит, говорите, берем наш город в собеседники? Что же, неплохая мысль. Тогда идемте берегом Большого городского пруда… Он примыкает к Приморскому парку имени 9 апреля.

В тенистой липовой аллее, которая со стороны университета зеленым полукольцом охватывала южную часть пруда, Валентин Петрович сказал:

— Мне думается, что с биографией Бориса Яновича вы знакомы во всех деталях и от меня требуются только какие-то определенные выводы, собственные нестандартные наблюдения… Так я вас понял, Юрий Алексеевич?

Леденев кивнул.

— Именно так, Валентин Петрович.

— Что ж, попытаюсь… Видите ли, религиозные искания, эти резкие перепады в убеждениях не прошли, да и не могли пройти для профессора Маркерта бесследно. Ведь Борис Янович совершенно искренне менял убеждения в пользу другой веры, которую считал достойной признания в тот или иной период своей жизни. История знает немало примеров, когда человек, готовящийся в священники, становился вдруг неожиданно для окружающих атеистом. Взять хотя бы Эрнеста Ренана, автора знаменитой «Жизни Иисуса». Труднее, правда, найти приверженца иудаизма, который, отказавшись от последнего, стал бы ярым сторонником отрицания Бога. Бенедикт Спиноза — вот самый яркий пример.

— А Уриэль да Коста? — возразил Леденев.

— Верно, этот человек доказывал несостоятельность иудаизма, выступал против святости и непререкаемости его догматов. Но все-таки он оставался приверженцем иудаизма, не порывал с родной религиозной почвой, хотя и был ее искренним и последовательным критиком. А Маркерт, подобно Спинозе, безоговорочно ушел к христианам, которых опять-таки впоследствии отверг во имя атеизма, стал ярым ниспровергателем любых религиозных догматов.

— Стал ярым ниспровергателем, — задумчиво повторил слова доцента Юрий Алексеевич. — Означает ли это, что в атеизме, в своем, так сказать, материалистическом безверии, покойный учитель ваш был фанатиком?

— В какой-то степени, пожалуй, что так, — согласился Старцев. — Вот вы хотите установить, какой личностью был Маркерт, чтобы подступиться к раскрытию мотива его убийства. Я уже говорил, что в истории атеизма трудно найти аналогию Борису Яновичу. Ну кто еще от иудаизма шел к православию, от православия к католицизму, от католицизма к фанатической атеистической пропаганде? Кем был Маркерт? Лучше сказать, кем не был. Например, покойный профессор не был евреем.

— Простите, я вас не понял…

Старцев улыбнулся.

— Давайте посидим у воды. Здесь уж очень хорошо, мирно как-то… А в кафедральный собор мы успеем. Обойдем пруд — а там по каштановой аллее четверть часа хода до острова на Прегодаве.

Они сели на скамейку, выбрав ту, что поближе к воде, и Валентин Петрович продолжил:

— Вас удивили мои слова о том, будто Борис Янович не был евреем?

— Удивили, — признался Леденев.

— Я сказал об этом вовсе в другом смысле. Конечно, Борис Янович родился евреем, более того, сыном цадика, о котором один из толкователей Талмуда, праведник Элимелех из Лезны, говорил: «Сын цадика свят уже в утробе матери, потому что она зачала от мужа, который в божественных мыслях предопределил рождение ребенка. Сына цадика следует поэтому называть божьим сыном».

— Ну и память у вас, Валентин Петрович! — изумился Леденев.

— Не жалуюсь пока. Развил ее на заучивании священных текстов… Учиться у профессора Маркерта в аспирантуре и не знать на память оригинала — это исключено. Но каюсь… Про Элимелеха прочитал днями. Просмотрел некоторые работы по иудаизму, — сказал Валентин Петрович. — Меня ведь тоже мучает загадка смерти Бориса Яновича… Я тоже ищу ответа. Ищу в его жизни, в тех религиях, которые он когда-то исповедовал…

— Вот и давайте искать вместе, Валентин Петрович.

Старцев негромко кашлянул.

— Помощь научного консультанта, — добавил Юрий Алексеевич после небольшой паузы.

— А как же иначе? — сказал Старцев. — Детектив из меня вряд ли получится. Правда, опыт подпольной работы у меня был, но так давно сие происходило, что самому иногда кажется: попросту читал обо всем этом в книжке.


Он замолчал. Молчал и Юрий Алексеевич. Наконец Старцев заговорил.

— Но вернемся к нашим баранам. Вот я сказал, что Маркерт не был евреем. В традиционном, разумеется, понимании. Поясняю эти слова. Я исхожу из классического положения, которое существует уже две тысячи лет и которое давно взяли на вооружение сионисты всех мастей. Оно гласит: еврей в первую очередь, тот, кто исповедует иудаизм. Разумеется, ничего общего с марксистской точкой зрения это положение не имеет… Но придется принять его в качестве временного тезиса для того, чтобы вы поняли мою мысль. Сам Маркерт не единожды говаривал мне, что считает себя гражданином мира. Он мечтал о том времени, когда на планете останутся только люди Земли, исповедующие одну веру — веру в Человека. Он любил ссылаться на пример иудейского историка Иосифа Флавия, попытавшегося еще в первом веке нашей эры разработать теорию разумного космополитизма.

— Я читал об этом античном ученом, — заметил Юрий Алексеевич. — О нем интересно пишет Лион Фейхтвангер в романе «Иудейская война».

— Тогда вам должен быть понятен ход моих рассуждений… Борис Янович не был коммунистом, хотя вся его деятельность так или иначе была сопричастна политике нашего государства в области религии и атеизма, политике партии в отношении атеистического воспитания советских граждан. Прямо профессор говорил об этом, но мне казалось, что Маркерт мечтал о создании некоей особой веры, которая бы объединяла всех людей планеты. Понимаете, светской веры интеллектуалов. И, выступая против религии, в частности против христианства, Маркерт оставался последовательным марксистом, хотя формально и не состоял в рядах партии.

— Ваше предположение о его желании создать некую веру основано на каких-то фактах? — спросил Леденев.

— Нет, это скорее мои субъективные умозаключения, вытекающие из ряда косвенных наблюдений за деятельностью Бориса Яновича, — ответил Валентин Петрович. — Мне вспомнился пример Роберта Оуэна, который на закате дней своих решил вдруг объявить себя чуть ли не духовным мессией. Эдакое перерождение основателя утопического социализма… Хотя это, наверное, совсем другой случай.

— Вы пытались, Валентин Петрович, провести параллель между Маркертом и Спинозой. В чем вы ее, эту параллель, усматриваете? — спросил Юрий Алексеевич.

— В их полном отречении от иудаизма. Припоминается мне так же, как Борис Янович любил повторять слова Спинозы о том, что если бы люди всегда были счастливы, то никакие суеверия не овладели бы ими. Но поскольку люди оказываются, и довольно часто, в трудном положении, когда их преследуют разнообразные напасти, то дух их оставляют самоуверенность и надменность… Смятение овладевает людьми, и тогда они создают бессмысленные выдумки и «толкуют природу столь удивительно, как будто она заодно с ними безумствует». И профессор Маркерт неизменно добавлял: «Поскольку марксизм нашел ключ к всеобщему человеческому счастью — это ключ и к ликвидации всех суеверий. Потому я и исповедую марксизм».

— Да, — проговорил Юрий Алексеевич, — вы, конечно, правы. Разобраться в такой сложной личности нелегко. Но чем больше мы будем знать о профессоре Маркерте, тем скорее отыщем истину.

— К какой истине вы стремитесь? — спросил доцент Старцев. — Философия знает абсолютную и относительную истины как два момента объективной истины, знание и содержание которой не зависит ни от конкретного человека, ни от всего человечества.

— Да, — сказал Юрий Алексеевич, — постижение истины является процессом. И завершением этого процесса становится абсолютная истина, к которой стремится наше знание, только вот не достигает ее никогда. Любое научное открытие есть шаг к абсолютной истине, и шаг этот называется истиной относительной. Вы это имели в виду, Валентин Петрович?

— Именно… Вы неплохо пользуетесь теоретическими положениями в вашей такой практической деятельности, Юрий Алексеевич. И вот я хочу спросить вас о следующем. Как должно поступать суду, который обязан вынести приговор на основе абсолютной истины-альтернативы «виновен-невиновен», если абсолютная истина недостижима? Обойтись относительным знанием?

— Вопрос весьма сложный. Видите ли, в юриспруденции понятие истины трактуется несколько по-другому, нежели в философии, — сказал Леденев. — Ясно, что картина преступления не может быть восстановлена в судебном следствии с абсолютной достоверностью. Какие-то отдельные моменты, подробности и детали будут утрачены. И тогда ту истину, которую обнаружило следствие, предварительное и судебное, нельзя считать в строго философском смысле абсолютной. История права знает различные принципы и оценки ее, от теории формальных доказательств до системы свободной оценки имеющихся в распоряжении суда фактов. По идее то, что судьи устанавливают в ходе собственного расследования в судебном заседании, должно соответствовать истине, должно быть истиной. Но как определить сущность этой истины? Видимо, задача суда состоит в отыскании объективной материальной достоверности… При этом судьи руководствуются и имеющимися в их распоряжении доказательствами, и внутренним убеждением, и социалистическим правосознанием. Установление материальной истины — вот задача органов следствия и суда.

Старцев молча поднялся. Вслед за ним встал со скамейки и Юрий Алексеевич.

— Если мы пойдем сейчас не спеша к кафедральному собору, то как раз подойдем вовремя, — сказал Валентин Петрович.

Молча они прошли несколько десятков метров, и тогда Старцев заговорил:

— Знаете, Юрий Алексеевич, мне пришла в голову одна мысль. Есть некая аналогия между судьбой профессора Маркерта и мифическим апостолом Петром, одним из двенадцати учеников Иисуса Христа. Вы знакомы с содержанием Евангелия?

— В самых общих чертах, Валентин Петрович. Когда-то давным-давно, в студенческие годы, интересовался-Листал и Библию, и Евангелие. Сейчас у меня лишь туманные представления обо всем этом.

«Вовсе ни к чему знать вам, уважаемый Валентин Петрович, — подумал Леденев, — о том, что мы все с ног сбились, пытаясь расследовать эту загадочную историю через изучение Священного писания. Постой, постой… Хотя, нет, нормально, все идет как надо, своим путем…»

— Тогда я вкратце напомню вам. Во время последней трапезы с учениками, ее называют обычно тайной вечерей, Христос, в ответ на выражение Петром любви и преданности Учителю, сказал ему, что тот сегодня же ночью трижды отречется от него, отречется прежде, чем прокричит петух. И вот после ареста Христа в Гефсиманском саду Петр бродил по Иерусалиму, и, как утверждается в Евангелии от Луки, в нем трижды опознавали приверженца Иисуса. Но Петр отрицал всякую причастность к Христу. И когда он отрекся в третий раз, вдруг прокричал петух… Не правда ли, есть в этой истории нечто, напоминающее судьбу Бориса Яновича?

— Вы правы, — сказал Леденев. — Только не вижу связи этой истории с убийством. При расследовании любого преступления мы в первую очередь ставим вопрос: Cui prodest? Кому выгодно? Если смотреть на историю с петухом, рассказанную сейчас вами, под таким у