КулЛиб - Скачать fb2 - Читать онлайн - Отзывы
Всего книг - 402875 томов
Объем библиотеки - 530 Гб.
Всего авторов - 171450
Пользователей - 91546

Впечатления

Шляпсен про Бельский: Могущество Правителя (СИ) (Боевая фантастика)

Хз чё за книжка, но тёлка на обложке секс

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).
Шляпсен про Силоч: Союз нерушимый… (Боевая фантастика)

Правообладателю наш пламенный привет

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).
kiyanyn про Вязовский: Я спас СССР! Том II (Альтернативная история)

Очередной бред из серии "как я был суперменом"...

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).
Colourban про Александр: Следующая остановка – смерть (Альтернативная история)

А вот здесь всё без ошибки, исправлено вовремя.

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).
Colourban про Александр: Счастье волков (Боевая фантастика)

RATIBOR, это я лопухнулся. Библиотека сама присваивает имя великого собирателя сказок всем современным сказкам для взрослых с авторством Афанасьева. То же и на Флибусте и на ЛибРуСеке. Обычно я проверяю и исправляю, в этот раз на CoolLib вовремя не исправил. Большое Вам спасибо!

Рейтинг: +1 ( 1 за, 0 против).
Любопытная про Олие: Целитель [СИ] (Юмористическая фантастика)

Чего ж здесь суперовского?? Это я на предыдущий отзыв..

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).
Serg55 про Вязовский: Я спас СССР! Дилогия (Альтернативная история)

пока не ясно, кто же и как будет спасать...

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).

Песнь о Роланде. Коронование Людовика. Нимская телега. Песнь о Сиде. Романсеро. (fb2)

- Песнь о Роланде. Коронование Людовика. Нимская телега. Песнь о Сиде. Романсеро. (пер. Ю. Корнеев) (а.с. Библиотека всемирной литературы. Серия первая.) 7.75 Мб, 484с. (скачать fb2) - Автор неизвестен

Настройки текста:



Песнь о Роланде. Коронование Людовика. Нимская телега. Песнь о Сиде. Романсеро.

Библиотека всемирной литературы. Серия первая. Том 10.


Редактор Т. Блантер

Оформление «Библиотеки» Д. Бисти

Художественный редактор Л. Калитовская

Технический редактор Л. Заселяева

Корректор Д. Эткина


ГЕРОИЧЕСКИЕ СКАЗАНИЯ ИСПАНИИ И ФРАНЦИИ

«Песнь о Роланде» и «Песнь о Сиде» — величайшие поэтические памятники французского и испанского народов. Они знаменуют собой блистательное начало двух во многом родственных литератур, давших так много всей мировой культуре.

Совмещение этих памятников в одном томе — с добавлением некоторых других текстов — не произвольно. И дело не только в лингвистической и культурно-исторической близости французов и испанцев. Дело еще и в том, что к параллелям и аналогиям побуждает прибегать сама общность проблематики французского и испанского эпоса.

Вопрос о происхождении средневековых героических сказаний, о времени их зарождения и путях развития — чрезвычайно сложный и запутанный. За двести лет, отделяющих нас от первой публикации «Песни о Сиде» (1779), и за сто пятьдесят лет — от первой публикации «Песни о Роланде» (1837), накопилось множество противоречивых мнений и трудно согласуемых между собой общих теорий.

Суть основных из них сводится к следующему. Романтическая критика и порожденная ею филологическая наука, пытаясь объяснить существование коллективной поэзии, рассматривала старинный эпос как поэзию, созданную «душой народа». С развитием позитивизма мистичность такого объяснения стала очевидной. Бесплотному коллективизму в творчестве была противопоставлена теория индивидуального авторства, предложенная известным французским филологом Жозефом Бедье. Но «индивидуалистическая» теория Бедье зачеркивала несомненный факт существования коллективной поэзии. С водой выплеснули ребенка.

Между двумя этими полярными воззрениями размещались теории, вслед за романтиками признававшие, что эпос является продуктом коллективного творчества народа. Механизм появления эпоса сторонникам одной из этих теорий, так называемой «традиционалистской» (Гастон Парис и др.), рисуется так: событие, взволновавшее его участников или свидетелей, порождает кантилены (лирические или лиро-эпические песни сравнительно небольшого размера). С течением времени кантилены поглощаются эпопеей, как бы «сводной» эпической песнью, которую певцы-сказители искусно составляют из отобранных ими кантилен согласно общему своему художественному замыслу. Сложенные поэмы передаются изустно из поколения в поколение, приспосабливаясь к вкусам все новых и новых слушателей. В кантиленный период действует национальная традиция, в эпический — литературная. Противоречия, которые обнаруживаются в эпических поэмах, объясняются «мозаичностью» их происхождения. Теория получила много сторонников, внесших в нее частные поправки и уточнения.

В конце XIX века, однако, эта логично построенная и с виду убедительная теория под напором накопленных фактов была дискредитирована. Слишком много в ней оказалось натяжек и умозрительных допущений. Начать хотя бы с того, что для Франции ясного представления о каптиленном периоде не складывалось просто за отсутствием материала, а огромный материал романсной поэзии в соседней Испании легко опровергал эту теорию. Тогда же был выдвинут ряд гипотез о происхождении французского, например, эпоса непосредственно из германских (франкских) песенных сказаний, или о складывании эпических поэм на основе устных легенд и преданий о действительно имевших место событиях.

Восторжествовала индивидуалистическая теория, в значительной степени обязанная своим успехом литературному таланту Ж. Бедье. И по сию пору она имеет наибольшее количество сторонников, несмотря на то, что теория «неотрадиционалистов», разработанная одним из крупнейших филологов нашего века Районом Менендесом Пидалем, представляется на сегодня наиболее убедительной. С неотрадиционалистской теорией читатель познакомится ниже; именно ее положения легли в основу данной статьи.

В состав предлагаемого тома «Библиотеки всемирной литературы», помимо «Песни о Роланде» и «Песни о Сиде», вошли еще две французские эпические поэмы («Коронование Людовика», «Нимская телега») и подборка народных и литературных испанских романсов. Представляется целесообразным с них-то и начать разговор, так как именно материал романсов позволил ученым пересмотреть многие запутанные вопросы, связанные с народным испанским и французским стихотворным сказанием. Тем более, что в романсе долго и упорно усматривали начало песенного творчества в целом.


Что такое испанский классический романс? Чаще всего его определяют как короткое лиро-эпическое сочинение с произвольным количеством шестнадцатисложных стихов, связанных ассонансами и разбитых на восьмисложные полустишия. С развитием романсного творчества, начиная примерно со второй половины XVI века, когда классический анонимный романс делается полноправным поэтическим жанром, эти полустишия приобретают большую самостоятельность и сами становятся стиховой единицей. Отсюда — обычное определение романсного стиха как восьмисложного, с ассонансами на четных стихах. Романсный стих и по сей день остается в Испании и странах испанского языка очень распространенным. Его гибкость, предопределенная максимальным соответствием условиям испанской речи, такова, что он способен с полной естественностью и свободой выразить любую поэтическую тему. Особенно часто прибегают к романсному стиху для поэтического повествования. Это хорошо подметил еще Лопе де Вега в «Новом руководстве к сочинению комедий». В вышеприведенном значении слово «романс» едва ли не впервые появилось в середине XV века у знаменитого поэта маркиза де Сантильяны. До него слово «романс» употреблялось лишь в значении сочинения, писанного на «вульгарном», то есть не на латинском, а на своем, местном языке. Наиболее ранние романсы, в словоупотреблении Сантильяны, восходят к началу XV века (мнение Мила-и-Фонтанальса и Менендеса Пелайо). В XV веке зарождаются так называемые «летописные романсы» (romances noticieros), среди которых особой распространенностью пользуются романсы «пограничные», сообщающие о реальных событиях порой с такой достоверностью, которая доступна только очевидцам. Несомненно, что сочинялись они по свежему следу, а не на основе имевшихся прозаических летописей. Бытовали в ту пору и романсы излагающие те или иные эпизоды из старых героических поэм. Они-то, вероятно, и являются наиболее древними. Основываясь на их рассмотрении, Рамон Мгнепдес Пидаль доказательно относит время зарождения романсного творчества к XIV веку. Разрабатываемые в этих романсах эпизоды были связаны главным образом с Реконкистой, то есть с отвоеванием испанцами своих земель у захвативших их мавров. Понятно, что в выборе эпизодов сказывались и нужды времени. Романсы, как правило, не записывались, а передавались из поколения в поколение в изустной традиции. Приноровленные к настроениям слушателей, романсы изменялись в зависимости от места и времени не только в частностях, но и в идеологической своей окраске.

В начале XVI века они стали распространяться на так называемых «летучих», или «отдельных», печатных листках. Их популярность среди народа была чрезвычайно велика. Вскоре увлечение охватило и другие слои испанского общества. Проникают они даже в аристократические круги (сборники Лопе де Суньиги, Фернандеса де Константина, Эрнана дель Кастильо). К середине века (1545–1547?) романсы были собраны в большой сборник «Песенник романсов», изданный в Антверпене. Там же в 1550 году он был, в сущности, повторен, а одновременно в Сарагосе Эстеван де Нахера выпустил «Лес романсов». Романсы, собранные в этих изданиях, получили название «старых» (то есть изданных до 1550 года). Подавляющее большинство из них были анонимными. Но к традиционным версиям порой прикладывали руку изощренные литераторы.

В эпоху Возрождения, в связи с повышенным интересом к народному началу, популярность романсов достигла апогея. Они проникли ко двору королевы Изабеллы, к ним сочинял музыку Хуан дель Энсина, их записывал Амбросио Монтесино, восхвалял тончайший гуманист Хуан Вальдес. На Пиренейском полуострове буквально не было уголка, где бы не распевались романсы под музыкальный аккомпанемент. Солдаты испанского короля и германского императора Карла V услаждались ими в перерывах между боями во Фландрии, занесли их в Ломбардию и Неаполитанское вицо-королевство. С конкистадорами романсы переправились через океан и звучали на огромной территории от Калифорнии до Чили, были заброшены на Филиппины. Португальцы завезли их в Африку и индийские колонии. Они сопровождали испанских авантюристов в Леванте, на Балканах, в Марокко. Испанские евреи, изгнанные католическими королями, утешались ими в новых своих поселениях по берегам Средиземноморья и Причерноморья. Отдельные стихи из романсов вошли в язык в качестве речений, поговорок, присловий (свидетельство тому — текст сервантесовского «Дон Кихота»). Ораторы украшали речи цитатами из романсов, военачальники с помощью романсов призывали солдат к героизму, солдаты отыскивали в них примеры злой своей судьбы. Романсами зачитывались, ими «разговаривали» в быту. Герой «Интермедии романсов» крестьянин Бартоло — предполагаемый прототип славного идальго из Ла-Манчи — сошел с ума от чтения романсов.

За их сочинение принялись величайшие испанские поэты — Лопe де Вега и Луис Гонгора. Сочинял их и Сервантес. Правда, не они были в этом деле первооткрывателями. Начало эпохе «новых» романсов было положено сборником «Романсеро» (название, впервые использованное для сборников подобного рода), который выпустил в 1551 году Хуан Лоронсо де Сепульведа.

Поэтическому миру старых народных романсов «Романсеро» Хуана Лоренсо де Сенульведа противопоставляет — в пределах той же метрической схемы — поэзию ученого типа. Авторы новых романсов стремятся переработать старые романсы, «нынче, — по замечанию Сепульведы, — столь модные, хотя и очень завиральные и весьма бесполезные», приблизить их по духу и содержанию к современности, тем самым как бы канонизируя старинный романс в законный литературный жанр. С таких позиций был составлен ряд поэтических сборников, которые в конце концов были объединены во «Всеобщем романсеро» («Romancero general»), появившемся где-то менаду 1600 и 1604 годами. Среди авторов здесь фигурируют Гонгора и Лопе де Вега. В новых романсах преобладают темы пасторальные, исторические (тут особенно очевидна зависимость новых романсов от старых) и мавританские. Мавританские сюжеты становятся чрезвычайно популярными после выхода в свет книги Переса де Иты «Гражданские войны в Гранаде».

Важную роль в обновлении романса сыграли Гонгора и Лопе де Вега. Гонгоре удалось придать поэтике старого романса тонкость и изощренность при сохранении внешней наивности и естественности. По точному замечанию поэта и критика Дамасо Алонсо (в книге «Поэтический язык Гонгоры»), романсы Гонгоры «пронизаны той же фантазией, тем же темпераментом, той же культурой, наконец, теми же художественными устремлениями, что и его будущие произведения «Полифем», «Соледадес», «Пирам и Тисба».

Иной подход у Лопе де Вега. Будучи горячим приверженцем старой испанской поэзии, «способной выразить любую тему с максимальной простотой II изяществом», Лопе стремился ввести в «ученую поэзию» простоту и ясность старого романса. Он популяризировал его в драматургии, вводя, например, в спои пьесы не только отдельные стихи из старых романсов, но и романсы целиком. Мало того, Лопе де Вега и его последователи (Гильен де Кастро, Велес де Гевара, монтальван) охотно черпали в романсах сюжеты для своих сценических произведений. С именем Лопе де Вега (хотя он и имел предшественников ироде Хуана де ла Куэвы, правда, куда менее удачливых и умелых) связан факт чрезвычайной важности для испанской литературы: история, эпопея и поэтическая легенда актуализировались, воскресив для испанцев начала XVII века их героическое и, казалось, уже далекое прошлое. Была восстановлена «связь времен», в глазах многих современников Лопе уже порвавшаяся. Вновь ожила народная, глубоко демократическая традиция, выработанная в ходе семисотлетней борьбы за свободу и независимость. И то, что стечением времени старый классический романс был вытеснен новым литературным, и то, что в XVII веке в условиях испанского контрреформенного барокко в романсе возобладают, с одной стороны, религиозные мотивы (см., например, «Духовный романсеро» того же Лопе де Вега), а с другой — бурлескные и даже «плутовские» мотивы, направленные на дегероизацию прошлого, не отменяет достигнутого. С корифеями литературы «золотого века» романс прочно вошел в национальное литературное сознание.

В XVIII веке, в пору господства в испанской литературе косного подражательного классицизма, романс не исчезает, но претерпевает новую эволюцию. Романс будет использован народом для воспевания «жестоких страстей», трагических сюжетов (так называемые «романсы слепца»). Романс проникнется духом сурового, порой кровавого реализма, но почти всегда будет иметь очевидную социальную подоплеку (стоит вспомнить, например, романс о мельничихе и коррехидоре, послуживший в XIX веке сюжетной основой знаменитой повести Педро Аларкона «Треугольная шляпа»). В последние десятилетия XVIII века начинается в Испании постепенное возрождение интереса к классическому романсу. В этом немалая заслуга принадлежит эрудитам, обратившим особое внимание на национальное прошлое, на великие традиции, — Сармьенто, Рафаэлю Флоресу, Лопесу де Седано, который в свое многотомное издание «Испанский Парнас» (1768–1778) включил и сборники романсов.

В возрождении интереса культурной публики к романсам велика роль больших писателей: Леандро Фернандеса де Моратнна (1760–1828) и Гальдеса (1754–1815).

В международный культурный обиход испанские романсы ввели романтики. Именно им принадлежит решающее слово в оценке и ознакомлении читающей публики с этой сокровищницей испанской поэзии. Иоганн Готфрид Гердер (1744–1803) поместил в опубликованных им в 1778–1789 годах «Народных песнях» ряд испанских романсов. Впрочем, он не был единственным, кто заинтересовался в пору повального в Европе оссианизма народной поэзией. Напечатанные им романсы на темы гранадской войны он извлек из «Памятников древней английской поэзии» (1765) Томаса Персп. Последние годы жизни Гердер переводил романсы о Сиде, сборник которых вышел в 1805 году, уже после его смерти. Сид был для Гердера олицетворением мужества и чести. В бесписьменной поэзии южных европейских народов он искал подтверждения некоторых особенностей фольклорной поэзии северных стран.

Любопытно при этом, что известные Гердеру романсы были не подлинно старыми, «народными», а романсами, созданными — либо обработанными — профессиональными литераторами уже в более позднее время. Гердер же принимал их за «самое чистое выражение души испанского народа».

Но так или иначе, с легкой руки Гердера испанские романсы прочно вошли в романтический образ мировой литературы. И образ этот — если вспомнить исторические обстоятельства времени его создания — отнюдь не носил отвлеченно философический характер. Это было время подъема национального самосознания порабощенных Наполеоном народов, время борьбы за свободу и независимость. Частично порабощена была родина самого Гердера, вот-вот должно было начаться вторжение наполеоновских полчищ в Испанию, о котором уже усиленно поговаривали. Романсы о Сиде в переводе Гердера вышли в момент, когда исторические примеры народного героизма были особенно важны. История помогала современности. Борьба необученных испанцев против вышколенной армии Наполеона, героическая оборона Сарагосы, не уступавшая по трагизму легендарной защите Нумансии, — лучшее подтверждение стойкости национальных традиций, за святость которых так ратовали романтики.

Повышенный интерес к испанским романсам проявляли вслед за Гердером и другие немецкие романтики: братья Шлегели, Тик, Брентано. В 1815 году Якоб Гримм выпускает «Лес старых романсов». В отличие от Гердера, он четко различает «старые» романсы от «новых». Вслед за Гриммом к старым романсам обращается основоположник романской филологии Фридрих Диц, который в своем собрании делает особый упор на короткие романсы, в чем-то близкие северным балладам. Венский филолог Фердинанд Иозеф Вольф издает в 1856 году большой сборник, который является как бы сводом понятий романтической филологии о романсе.

Волна интереса к испанским народным романсам, возбужденного немецкими романтиками, охватив Францию (два сборника Абеля Гюго, издавшего в начале 1820-х годов романсы о короле Родриго и романсы исторического содержания), Англию (сборники Локхарта и Боуринга), Россию (переводы Жуковского, Катенина) и другие европейские страны, где утвердился романтизм, докатилась, наконец, и до родины романсов Испании. Агустин Дураи начал работу по собиранию романсов в 1828 году, еще не будучи знакомым с романтическими идеями. Закончил он ее к концу 40-х годов, когда романтизм победил и в Испании. Его сборник «Romancero general» (1849–1850) является и поныне самым представительным по объему собранием романсов различных эпох, хотя в научном смысле и далеким от совершенства. Однако, как и подобает родине романсов, Испания быстро наверстала упущенное. В 1874 году выходит капитальный труд «О кастильской народно-героической поэзии» Мануэля Мила-и-Фонтанальса. Отправляясь от талантливой догадки Андреса Бельо, замечательного венесуэльского поэта и ученого, натурализовавшегося в Чили, догадки, которую тот высказал еще в 1843 году и газетной статье, почти не обратившей на себя внимания, и суть которой заключалась в том, что романсы являются отпочковавшимися фрагментами эпических поэм, Мила-и-Фонтанальс построил совершенно новую концепцию про-ис хождения романсов. Точка зрения его сводится к следующему: вопреки господствующему среди филологов мнению о первородство романсов по отношению к эпическим поэмам (хотя к тому времени рапсодическая теория происхождения гомеровских поэм уже потерпела крах), данные старинных хроник свидетельствуют о существовании ряда эпических поэм, имевших широкое хождение в народе, включая военную знать, и только впоследствии оставленных на потребу низших слоев общества. «Песнь о моем Сиде», — замечал Мила, — датируется самим Вольфом серединой XII века. Но существование романсов того же времени — лишь плод ученой фантазии, следствие умозрительной ро-нтической концепции народной поэзии. Героические (эпические) поэмы, пусть более краткие, чем дошедшие до нас, являются созданием профессиональных странствующих певцов-сказителей («хугларов» в Испании, «жонглеров» во Франции), а не обезличенного «народа». Когда общество в целом перестало в них нуждаться, они оказались на положении пасынка, отошли в меть изустной традиции, стали дробиться на фрагменты. Люди запоминали только особо занимательные куски, находившие живой современный отклик среди неграмотных слушателей.

Из интуиции Бельо и трудов Мила-и-Фонтанальса следуют два существенных вывода: во-первых, что романсы не предшествуют эпическим поэмам, а вытекают из них; во-вторых, что романсы — акт индивидуального творчества.

Следующий шаг к прояснению этой одной из самых запутанных историко-литературных проблем сделал Рамон Менендес Пидаль. Обследовав огромное количество вариантов одних и тех же романсов (иногда число вариантов доходило до внушительной цифры — 164), Пидаль предложил совершенно новую концепцию. Романс следует понимать, согласно Пидалю, как «поэзию традиционную», а не как «поэзию народную». «Необходимо, — указывает Пидаль, — различать среди разных типов поэзии две самые главные категории: народную (popular) поэзию и поэзию традиционную (tradicional). Всякое произведение, обладающее специфическими свойствами, необходимыми для того, чтобы нравиться публике, чтобы быть много раз повторяемым и в течение определенного времени удовлетворять общественный вкус, является произведением народным. В этом смысле в большей или меньшей степени народными представляются как произведения прославленных поэтов… так и другие, авторы которых оказались забыты… Народ слушает или повторяет эти стихи, не изменяя и не переделывая их; он знает, что это — чужое произведение, и потому, повторяя его, не следует вносить изменении. Но существует другой вид поэзии, в большей степени укрепившийся в традиции, более укоренившийся в памяти; к этому виду чаще обращаются и используют его более широко. Народ получил его как свой, принял его как принадлежащий к его духовной сокровищнице и, повторяя его, не остается пассивно верен оригиналу… а, чувствуя, что он ему принадлежит и прочно вошел в его сознание, воспроизводит его вдохновенно, творчески и в связи с этим в большей или меньшей степени переделывает, считая себя как бы одним из авторов… Это поэзия собственно традиционная, заметно отличающаяся от обычной народной. Сущность традиционного характера поэзии состоит не только в простом принятии или допущении данного произведения народом, сущность заключается в переработке поэтического произведения путем создания его вариантов». И далее: «Варианты представляют собой… не отрицательное явление, не способствуют разрушению произведения (как обычно считают), а, напротив, их создание является элементом поэтического творчества и единственной или, во всяком случае, самой важной формой, в какой народ как коллектив участвует в создании поэзии»[1].

Произведение традиционной поэзии будет являться «анонимным», поскольку оно — произведение различных авторов (вплоть до совершенно определенных и даже знаменитых), но вовсе не «голосом всего народа», как полагали романтики. Акт создания продолжается во времени и пространстве теоретически бесконечно. Любая его стадия представляет собой отражение нескончаемого процесса движения замысла. Любые варианты — всего лишь одна из стадий творческой работы, не имеющей объективного «предела». Создатели вариантов движутся не от плохого к хорошему, а от одних решений художественной задачи к другим. Таким образом, Пидаль считает поэзией традиционной не ту законсервировавшуюся и более или менее безразличную поэзию, которая переходит из поколения в поколение изустным или даже письменным путем, а ту поэзию, которую каждое данное время, каждая определенная местность считает своей, вносит в нее все новые и новые поправки, создает все новые и новые варианты.

Признав зависимость романсов от эпических поэм (из которых сказители первоначально вылущивали отдельные эпизоды, могущие прийтись по вкусу слушателям) и, — как непосредственное следствие этого положения, — первородство романсов эпико-героического содержания, легко допустить мысль о том, что они-то и могли послужить моделью для сочинений лирическо-повествовательного или исторического содержания, то есть сочинений иного происхождения.

Мысль о том, что первые романсы являются отпочковавшимися от поэм фрагментами, подтверждается и анализом метрики. Бросающееся в глаза противоречие между нерегулярностью стиха эпической поэмы и регулярностью романсного является, на самом деле, мнимым. Все дело в том, что романс отпочковался не от первозданных редакций поэм, а от более поздних, где нерегулярность метрики выправляется.

На основе разнообразных наблюдений исследователи испанских романсов предполагают, что именно романсы, посвященные эпическим героям от Бернардо дель Карпио до инфантов Лара, Фернандо Гонсалеса и Сида, являются старейшими. Тот факт, что только в случае с Сидом, величайшим национальным героем Испании, существует прямая эпическая традиция, никак не колеблет утверждения Пидаля. Существование поэм, посвященных другим эпическим героям, документировано прозаическими изложениями в старинных хрониках.

Достоверным представляется и то положение, что так называемые «летописные» (noticieros) романсы, то есть «пограничные» и «исторические», возникали сразу же или вскоре после реально происшедших событий (пограничные стычки с маврами, междоусобицы и т. д.). Трудно предположить, чтобы частные, в большинстве случаев, события могли взволновать слушателей по прошествии долгого времени. Несомненно, современными событиям являются романсы, связанные, например, с личностью короля Педро Жестокого (1350–1369). Сочинены они прямо по желанию графа Трастамарского, его противника. Известно также, что испанские короли посылали своих поэтов и придворных музыкантов сочинять романсы о гранадской войне.

В совокупности романсы эти являются как бы стихотворной хроникой, летописью, даже своеобразной газетой. По своему содержанию они могут быть сближены с романсами эпико-героическими. Формально же эпико-героическим романсам больше соответствуют романсы так называемого «каролингского» типа, то есть романсы о Карле Великом и его паладинах; они восходят к испанским или французским эпическим поэмам соответствующего содержания. Более поздние романсы каролингского цикла (XVI в.) могли питаться и другими источниками — новыми итальянскими или французскими сочинениями.

Наряду с группой романсов эпического или исторического содержания имеется группа романсов, быть может, менее компактная, но в художественном отношении не менее интересная, так называемых «новеллистических» и «лирических». По своему содержанию они находят соответствие в общей западноевропейской традиции. Складывались они в период бурного распространения романсов эпико-героических. Формальное влияние последних не подлежит сомнению. Поэтический мир этой группы романсов во многом совпадает с лирической песней и балладой (романс о доне Буэсо). Связь с аналогичными по духу германскими, скандинавскими и пьемонтскими сочинениями прослеживается легко. Они были хорошо известны испанцам. Посредниками являлись солдаты, купцы, паломники. Характерно, что романсы, принадлежащие именно к этой группе, имеют в целом наибольшее количество редакций. Источник, точка отсчета терялись где-то в тумане стран и языков. Однако «запиренейсксе» происхождение многих мотивов не препятствовало тому, что разрабатывались они сугубо по-своему, по-испански. Таков, например, романс о юноше, оскорбившем прах, — романс, послуживший одним из источников для всемирно известной пьесы Тирсо де Молина «Севильский озорник» и давший начало галерее образов Дон Жуана в мировой литературе.


«Песнь о Сиде» («Poema de mio Cid») дошла до нас в списке 1307 года. Сочинена же она была около 1140 года, то есть более чем за полтора столетия до того, как некий Перо Аббат снял дошедшую до нас копию с доступного ему древнего текста. Список Аббата дефектен. В нем не хватает трех листов. Одного в начале и двух в середине. Более того, список был сделан с текста хотя и древнего, но, вероятно, не во всем идентичного оригиналу 1140 года. Об этом свидетельствуют содержащиеся в списке разного рода погрешности. Существенно для истории «Песни о Сиде» и то, что в XIV же веке появился еще один «Сид». Прозаическое переложение поэмы о нем было включено в «Хронику двадцати кастильских королей», и для своего переложения автор пользовался отличным от Перо Аббата текстом. В прозу вкраплены отдельные стихи, представляющие большой интерес для сравнения. Кроме того, благодаря «Хронике» стало возможным восстановить приблизительное содержание утерянных листов списка Аббата. О том, что список 1307 года вряд ли полностью соответствует изводному, говорит и разница — хотя не столь уже значительная — между списком Аббата и той редакцией «Песни», которой пользовался составитель «Первой всеобщей хроники» (конец XIII в.). Наличие трех редакций, а также ряда отрывочных свидетельств о «Песни» подтверждает «неотрадиционалистскую» теорию Менендеса Пидаля, о которой говорилось в связи с романсами. Другое дело, что из всего наличного материала пальма первенства принадлежит списку 1307 года. О нем и пойдет речь в дальнейшем.

Идейно-художественное единство «Песни о Сиде», отсутствие очевидных «вставок» и противоречий показывает, что автором ее был незаурядный поэт, никаких сведений о котором до нас, к сожалению, не дошло.

Топография поэмы и описываемые в ней события заставляют считать родиной «Песни о Сиде» юго-восточную часть Кастилии, район Мединасели, тогдашнего пограничного города. Симптоматичным является и то, что автор говорит скороговоркой или умалчивает вовсе о подвигах Сида за пределами этого края. Зато подробно повествует о его деяниях более частных, с точки зрения исторической, но связанных с местожительством автора. Под стать топографии выбор действующих лиц. В поэме, например, не упоминаются многие известные арабские деятели, связанные с историей Сида, зато непомерное значение придается тем лицам мусульманского лагеря, памяти о которых история не сохранила, но которые были хорошо известны автору, так сказать «на правах соседства». Доводы в пользу именно этой части Кастилии подкрепляются и некоторыми лингвистическими особенностями поэмы и тем, что в ту пору пограничная эта полоса была особенно богата поэтическими сочинениями.

Некоторыми исследователями выдвигалось предположение, что автор был клириком и поэма родилась в стенах бенедиктинского монастыря. Однако весь «идеологический настрой» поэмы противоречит этому утверждению. Автор — несомненно профессиональный сказитель, хуглар, да к тому же еще явно демократических убеждений. Слишком уж видное место занимает в поэме мотив посрамления представителей высшей знати: инфантов де Каррион и графа Барселонского. По-видимому, не случайно снижает он и родовитость самого Сида, женатого, согласно истории, на родственнице короля Альфонса VI Химене Диас. А учитывая нескрываемую симпатию автора к простому рыцарству, вассалам Сида, включая тех, кто получил личное дворянство за воинские заслуги, следует согласиться с мнением профессора А. А. Смирнова, писавшего. что «поэт адресовался в первую очередь к демократически настроенным низам рыцарства, ущемленным высшей аристократией, а также к тем активным кругам горожан и состоятельного крестьянства, которые в своей патриотической борьбе за освобождение родины и объединение ее смыкались с названным мелким рыцарством»[2].

Одна из характерных особенностей поэмы — ее большая историческая точность. В описании событий, лиц, географических мест, обычаев и нравов автор бывает, как правило, достоверен. И прежде всего в тех частях поэмы, где речь идет о земле и людях, хорошо знакомых автору по местным преданиям. Внимательный историк может многое почерпнуть в поэме для выяснения обстоятельств пленения графа Барселонского или взаимоотношений Сида с могущественной семьей Бени-Гомесов. В ученых работах о «Сиде» приведено множество примеров безукоризненной точности автора, пусть даже в лапидарных описаниях леса Корпес, замка Атьенсы и других мест Старой Кастилии. Поэма рисует четкую картину бытовавших тогда межсословных отношений. Особого внимания заслуживает отношение незнатного рыцарства (к которому автор причисляет Сида) к монарху. Демократически настроенный автор-хуглар заставляет своего героя боготворить того самого монарха, который жестоко обидел его, отправив в изгнание, презрев воинские заслуги Сида. На первый взгляд тут есть если не психологическое противоречие, то во всяком случае известная недомолвка, немотивированность. Но следует считаться с тем, что в сидовские времена, кроме общих понятий чести, вассального долга и т. д., монарх рассматривался как некое уравнительное начало, посредник и арбитр в межсословных отношениях. В нем народ и мелкое рыцарство видели единого защитника от притеснений титулованной и потомственной знати, крупных феодалов. Очень точно автор поэмы изображает внутрисемейные отношения. Понятия семьи, принадлежности к определенному дому, роду были тогда незыблемо крепкими. Оскорбление кого-нибудь из семейного клана было равнозначно оскорблению всего клана и требовало соответствующего отмщения. Так же крепки были понятия принадлежности к дому в смысле вассальной зависимости. Сеньор обязан был опекать не только своих слуг и вассалов, но и их жен, детей и родичей. Как король выдавал замуж дочерей своих вассалов, так и его вассалы пеклись о судьбе дочерей зависящих от них лиц.

Между простым рыцарством и знатью не было в те времена непреодолимых преград. Браки между представителями простого рыцарства н знати случались не так уж редко. В поэме дочери не родовитого Сида выходят замуж за графов Каррионских, представителей высшей знати, польстившихся на богатое приданое. Вокруг этого события завязывается трагический узел поэмы. Пример любопытный, но не только в смысле характеристики тогдашних обычаев. Во-первых, эпизод этот метко рисует отрицательное отношение к феодальной аристократии того демократического рыцарского сословия, для которого хуглар сочинял поэму. Во-вторых, в этом эпизоде проявляется одна художественно очень достоверная черточка в столь социально определенно заданном характере героя: найдя управу на инфантоп, Сид прежде всего требует у опозоривших его зятьев вернуть полученные ими по случаю свадьбы богатые дары. Под пером автора Сид приобретает черты рыцаря-буржуа или рыцаря — богатого крестьянина: он практичен, рачителен в хозяйстве, любит счет, не без житейской хитрецы и хватки, домовит, в отношениях с Хименой нет и следа рыцарской куртуазности, скорее это счастливая крестьянская чета. Словом, по характеру своему он напоминает будущего Саламейского алькальда, а не героев классических рыцарских романов и поэм. Конечно, можно усомниться в том, что таким характером обладал Сид исторический. Но историческая и психологическая достоверность эпизода (кстати, можно сомневаться и в самом факте брака дочерей Сида с инфантами Каррионскими, ибо никаких подтверждений этому факту нет) заключается в достоверности отображения авторского самочувствия в самом широком смысле этого слова. Он сочинял поэму для своего времени и в значительной мере о своем времени. Понятия историзма в нынешнем смысле литература еще долго не знала. Другое дело — конкретные частности. Тут поэма может являться для историка незаменимым подспорьем, а иногда и просто единственным источником. В поэме о Сиде содержится множество подробностей, связанных, например, с ратным делом того времени: тактикой, вооружением, способами ведения боя, передвижением. Это касается как испанского лагеря, так и лагеря противника.

Поэма почти не дает примеров фантастики или даже просто явной литературной придумки. Никаких элементов сверхъестественного. Обычно, правда, ссылаются на явление святого Гавриила. Но счесть это за прославление «чуда» нельзя. Все происходит как-то деловито, по-бытовому, без патетики и экстаза. Тогда искрение верили и но в такие чудеса. Ссылаются на эпизод с сундуком, который Сид отдает в залог кредиторам-евреям, и на эпизод со львом. Кажется, однако, что если этого и не случалось в действительности с Сидом, то вполне могло бы случиться. В замках держали и львов и других зверей. Что же касается фальшивого залога, то мотив этот можно встретить и у других авторов, включая Боккаччо. Сочинитель поэмы и тут остается в пределах бытового правдоподобия. Вымысел в «Сиде» вполне уравновешен с общей реалистической тональностью поэмы, чуждой какой бы то ни было выспренности. Ей свойственна трезвость оценок, мудрая человечность даже в изображении врагов, уверенность в торжестве правого дела — как его понимает автор: справедливость борьбы за отвоевание своих земель, вознаграждение добра и отмщение злу. Нет в ней ни религиозного фанатизма, ни ненависти к иноверцам. В цитированной выше статье А. А. Смирнов справедливо указывает, что «средневековая Испания поры Реконкисты была мало похожа на сложившуюся о ней впоследствии «черную легенду». Очевидным подтверждением тому является «Песнь о Сиде». Место се в духовной и литературной жизни Испании чрезвычайно значительно. Нет нужды в том, что, после успеха в момент ее появления, два последующих века она распространялась не в первозданном виде, а в переделках, что в XV веке она продолжала жизнь в романсной традиции, возникшей из этих переделок, что в XVII веке образы и герои ее перекочевали в драматургию. Подспудно она продолжала жить, шная своими чувствованиями и идеями все новые и новые поколения литераторов и читателей, ибо в ней, как ни в одном другом раннем произведении испанской литературы, отразились духовные черты испанского народа, столь верно схваченные ее безвестным автором.

Сама же поэма стала доступной читателю лишь в 1779 году, когда Томас Антонио Санчес издал случайно найденный им текст. Однако при господствовавших тогда вкусах поэма, как и вообще ранняя испанская литература, особого интереса не вызвала. Даже такой тонкий ценитель поэзии, как Кинтана, скептически замечал в 1807 году: «Наш хуглар (автор «Песни о Сиде». — Н. Т.) все же не настолько лишен дарования, чтобы хоть местами не проявить поэтичность». Единственным всерьез достойным эпизодом он считал сцену прощания Сида с Хименой (да и то, как истинный классицист, едва ли не по аналогии со сценой прощания Гектора с Андромахой).

Как и в случае с романсами, поэму поняли быстрее и лучше за пределами Испании. У романтиков она получила восторженный прием. Английский поэт Роберт Саути (через год после скептического отзыва Кинтаны) назвал ее лучшей поэмой на испанском языке. А еще через пять лет он сравнил «Песнь о Сиде» с самой «Илиадой». Тикнор, автор прекрасной для своего времени «Истории испанской литературы», пошел еще дальше. Он прямо утверждал, что: «…после крушения греко-римской цивилизации до появления «Божественной комедии» не было в поэтической литературе Европы произведения столь оригинального, столь богатого чувством, энергией и изобразительностью». В Германии высоко оценил поэму Фридрих Шлегель. Но еще существеннее последующих представлений о «Сиде» оказался разбор поэмы, сделанный в 1831 году Фердинандом Вольфом, который указывал на безупречность самого плана поэмы, на слаженность всех ее частей, на удивительное правдоподобие изображения действительности, естественность, отсутствие надуманности, простоту и энергию. Появление в 1837 году «Песни о Роланде» отнюдь не снизило интереса к «Сиду». Напротив, «конкуренция» даже подстегнула интерес. Именно с тех пор появилась тенденция к сравнительному анализу двух примечательнейших памятников, стоящих у начала испанской и французской литератур. Не обходилось без курьезов. Один, характерный, — обычное следствие чрезмерного увлечения предметом, — приводит Менендес Пидаль. В статье «Песнь о моем Сиде» он рассказывает, как Дамас Инар, известный французский испанист и переводчик, сравнивал авторов «Песни о Роланде» и «Песни о Сиде»: «Создатель «Роланда» был ученее автора «Сида», он знал классическую древность во всем объеме сведений своей эпохи и сложил свое произведение по превосходно задуманному плану; по единству и красоте композиции поэма может считаться предшественницей произведений французских классицистов XVII века. Но ее творцу не хватало одного великого для поэта качества — непосредственности ощущения жизни и дара, позволяющего такое ощущение выразить. География «Песни о Роланде» фантастична; ее персонажи часто вымышлены или просто чудовищны, как, например, язычники из Мицены с огромными головами, заросшие щетиной, как кабаны. Действия этих уродов также невероятны. Звук Роландова рога раздается на тридцать лиг; Турпен после четырех ранений копьем или Роланд с раскроенной головой и брызжущим из ушей мозгом действуют и сражаются как ни в чем не бывало. Армии в «Песни о Роланде» огромны, по 360 000 и 450 000 рыцарей. Пять французов побивают 4000 язычников. Та же неестественность и в манере изложения. Достаточно напомнить злоупотребление повторами: восемь всадников Марсилия сообщают каждый в отдельном куплете о своем желании убить Роланда; Оливье трижды просит Роланда протрубить в рог, и трижды Роланд отказывается; Карл Великий, найдя своего племянника мертвым, трижды обращается к нему, и трижды его речь прерывается обмороками. Подобные повторы довольно часты в «Роланде», и если они хороши в лирической поэме, то в повествовательной поэзии мешают свободному течению действия и только утомляют или рассеивают внимание читателя.

Автор «Сида», напротив, не желает похваляться своим воображением, он прибегает к его помощи только для того, чтобы воссоздать перед нашими глазами саму действительность, он не рисует перед нами картину Испании XI века, а переносит нас туда и делает свидетелями происходящего. Действующие лица обрисованы удачно найденными полутонами. Колорит и тон повествования легко подчиняются особому характеру каждого эпизода. Сравним хотя бы сцены с ростовщиками, с графом Барселонским, сцену в дубовом лесу Корпес и значительнейшую из всех сцену суда в Толедо, в которой никому не ведомый хуглар поднимается до уровня самого знаменитого повествователя нового времени Вальтера Скотта. Когда непосредственно сопоставляешь «Песнь о Сиде» и «Песнь о Роланде», нельзя не заявить, подобно древним судьям на турнирах, что победа присуждается испанскому поэту».

Курьез заключается в том, что другой критик поэм, бельгийский писатель Л. де Монж, придерживаясь воззрений на поэмы, прямо противоположных Инару, приходит к выводу, почти аналогичному. По Монжу, автор «Роланда» — гениальный дикарь, преисполненный поражающего невежества; иитор же «Сида» — «просвещенный ум, постигающий поверх реальности времени идеал более возвышенный, с редким умением и тактом добивающийся желанной цели. В «Роланде» поражает грубость обычаев, кровожадность, нетерпимость; в «Сиде» — человечность, сострадательность, доброта. Отсюда де Монж делает вывод: «Песнь о Сиде», быть может, менее величественна, чем «Песнь о Роланде», но имеет характер менее варварский, и в то же время более реальный, более живой, более человечный и более доступный пониманию людей всех времен»[3].

Приобщению испанской публики к «Сиду» много содействовала работа каталонского ученого Мила-и-Фонтанальса, о которой уже говорилось в связи с романсами. Он не только определил место поэмы в испанской эпической литературе, но и дал всесторонний анализ ее художественной системы; отметил стилистическое разнообразие в описании различных по характеру сцен, рельефность персонажей, гибкость и выразительность языка, пусть часто неправильного и грубоватого; ему удалось полнее, чем кому-либо из предшественников, показать неповторимую оригинальность поэмы, автор которой впервые и истории средневековой эпики сумел дать столь яркое изображение человека. С «Песнью о Сиде» человек вошел в испанскую литературу и навсегда остался главным ее предметом.


С тех пор как почти сто сорок лет тому назад была опубликована «Песнь о Роланде», научные споры о ней не прекращаются. До нас дошло несколько редакций поэмы (рифмованных и с ассонансами). Важнейшая из них — так называемый Оксфордский список середины XII века. Именно он почитался если не изводным текстом, то, во всяком случае, наиболее к нему близким.

Поводом для создания эпической поэмы послужили далекие события 778 года, когда Карл Великий вмешался в междоусобные распри мусульманской Испании, выступив по просьбе сторонников багдадского халифа против Абдеррахмана, решившего отложиться от Багдадского халифата и создать самостоятельную державу. Взяв несколько городов, Карл осадил Сарагосу, однако через несколько педель вынужден был снять осаду и вернуться за Пиренеи из-за осложнений в собственной империи. Баски при поддержке мавров напали в Ронсевальском ущелье на арьергард Карла и перебили отступающих франков. Среди других в этом бою погиб, по свидетельству Эгинхара, историографа Карла Великого («Vita Caroli», между 829–836 гг.), «Хруотланд, маркграф Бретани». Напавшие разбежались. Покарать их не удалось.

Сохранившиеся хроники того далекого времени долго замалчивали это событие. Впервые о нем сообщила хроника 829 года («Annales regios hasta 829»), то есть через пятьдесят лет после события. Совершенно очевидно, что официальные летописцы никак не были заинтересованы в столь неприятных признаниях, Логично предположить, что в народной памяти рассказы об этом событии крепко удержались и игнорировать «глас народный» летописцы уже не могли. И ясно, что ходили не просто слухи, сбивчивые рассказы; печальная повесть о событии была, по-видимому, облечена в какую-то отточенную стихотворную форму. Факты показывают, что в те времена общей неграмотности, наряду с письменной историей, прерогативой официальных грамотеев, существовала «песенная история» (термин Пидаля), и эта «песенная история» иной раз оказывалась достовернее и могущественнее письменной.

Стало быть, событие, зафиксированное песенной историей и подтвержденное письменными сообщениями испанских летописцев и арабских историков, легло в основу «Песни о Роланде», дошедшей до нас в списке середины XII века, единоличное авторство которой сторонники индивидуалистической теории (и в первую очередь Ж. Бедье) приписывают некоему фантастическому Турольду, гениальному поэту. Бедье считает, что для рождения «Песни о Роланде» вовсе не нужны были века творческих усилий ряда поэтов-жонглеров. Поэма родилась в тот момент, когда гениальный Турольд выдумал конфликт Роланда и Оливье. Но, как показывают факты, этот конфликт был выдуман еще за век до Турольда.

«Индивидуалисты» отправлялись от того положения, что все свидетельства о легенде Роланда появились позднее Оксфордского списка. Стало быть, «Песнь о Роланде», подписанная Турольдом, — начало, она родилась как чисто поэтическая фикция, весьма далекая от исторической правды. Бедье прямо утверждал, что «Песнь о Роланде» могла и не существовать. Она существует только потому, что появился гениальный автор. Дух, пронизывающий «Песнь о Роланде», может быть, по мнению Бедье, объяснен только климатом крестовых походов, начиная с конца XI века. «Индивидуалисты» утверждают, что Роланд погиб от руки сарацин и это придумал Турольд, тогда как хроники приписывают его смерть баскам. Роланд действительно погиб от руки сарацин, но только это было зафиксировано неизмеримо раньше Турольда. Согласно Бедье, Карл Великий — воплощение защитника христиан, воплощение духа крестовых походов, останавливающий солнце, чтобы отомстить неверным за смерть лучшего своего апостола (по Бедье, двенадцать пэров Карла — это своеобразная поэтическая трансформация двенадцати апостолов Христа). Но и гипербола с солнцем, и двенадцать пэров появились задолго до Турольда.

Свою теорию возникновения «Песни о Роланде» Бедье облек в эффектную формулу: «В начале была дорога богомольцев…», то есть, по Бедье, толчок к ноясленшо поэмы дали клирики, сочинявшие всевозможные легенды, связанные с хранящимися у них реликвиями, гробницами и т. д. В легендах, повествующих о гробнице Роланда, в одном из таких центров, где останавливались пилигримы, и почерпнул вдохновение Турольд. Другой последователь индивидуализма (Пофиле) подправил формулу Бедье, сделал ее категоричнее: «В начале был поэт…»

Менендес Пидаль[4], разобрав подробнейшим образом аргументацию как «индивидуалистов», так и более умеренных и историчных Г. Париса и Пио Райна, пришел к выводу:

«Песнь о Роланде» появилась не потому, что поэтам XI века пришло на ум писать новеллы исторического содержания (Ж. Бедье); не потому, что хуглары X века стали обрабатывать лирические кантилены, складывая из них эпические поэмы (Г. Парис); не потому, что почти современный событиям поэт опирается на короткую традицию какого-то поэтического вымысла и сам домысливает ее со свободой Ариосто (П. Райна).

Менендес Пидаль считает, что эпическая поэма рождается как современненое и правдивое повествование о событиях (без всякой новеллистической традиции), претерпевает с течением времени последовательные переделки, причем каждая переделка утрачивает что-то из изначальной правды. «Эпопея, — пишет Пидаль в указанной выше книге, — не есть поэма чисто исторического содержания, но прежде всего поэма, выполняющая высокую культурно-политическую миссию истории; в этом смысле эпопея является поэмой историографической…» В противовес Бедье и Пофиле, он выдвигает свою формулу: «В начале была история…» Ссылаясь на пример испанского эпоса (единственного возможного пункта сравнения с французским эпосом), он категорически отвергает формулу Бедье, подразумевающую монастырско-церковное (позднее в литературное) происхождение «Песни о Роланде», да и вообще героического эпоса. «В начале была история… и история была песней светского поэта, история живая для всех тех, кто, не зная грамоты и латинского языка, не мог знать письменной прозаической истории, сухой и мертвой в латинских изображениях клириков»[5]*.

Испанский эпос родственен французскому, и проблематика его, как считает Менендес Пидаль, общая с французским. К примеру романсов для выяснения многих сторон песенного фольклора Франции обращались со времен Фориэля, Мила-и-Фонтанальса, Пио Райна. Пора, говорит Пидаль, учесть и опыт испанского эпоса, предшественника романсов.

«Во всех испанских эпических сочинениях поэтическая фикция настолько сочетается с правдой, что со всей очевидностью дает ощутить трепещущую реальность происшедших событий, в то время как древнейшие из дошедших до нас французских поэм являются редакциями, очень удаленными от изначальных, сильно переделанными и украшенными (novelizados)»[6]**.

Жизнь романсов, пришедших на смену эпосу, вскрывает механизм жизни эпоса в предшествующие века. Любопытно, что тема Роланда в испанских романсах оказалась устойчивее, чем во Франции. Романс про донью Альду, возлюбленную супругу Роланда, еще и до сих пор бытует в испанских поселениях на Греческом архипелаге и в Северной Африке.

На древность французского эпоса (вопреки всем сторонникам индивидуалистической теории) указывает архаичность строфики и метрики: варьируемое количество стихов в строфе и неравносложность стиха. Данные эти показывают, что эпический жанр относится еще к периоду становления романских языков, то есть к тому времени, когда история и поэзия были еще одним и тем же, когда не было особой разницы между сословиями образованными и необразованными, когда люди вдохновлялись общим национальным долом, когда существовала потребность в знании и сохранении фактов действительности и прошлого, а письменности не было, когда народ с помощью стиха и песни удерживал памятные события. Это и была «песенная история».

Конечно, удаленность Оксфордской редакции от взводного текста сильно затрудняет чтение «Песни о Роланде». Когда сторонники «традиционализма» боролись с идеями Бедье, то они, как кажется, вовсе не отрицали отдельных и очень тонких наблюдений Бедье над проникновением в поэму помыслов и духа конца XI — начала XII века. Они отрицали главные и конечные выводы Бедье. Но, с другой стороны, даже и поздняя редакция поэмы передает настроения ее зачинателей. Идея борьбы с магометанством восходит, конечно, ко временам, близким реальным событиям, которые легли в основу поэмы. Выведенные в ней паладины Карла Великого при всей гиперболизации (характерной в той или иной степени для всякого народного эпоса) все же мало похожи на героев крестовых походов. Идея борьбы с неверными не принимает в поэме догматического характера. Пожалуй, наиболее очевидным свидетельством влияния идеологии крестовых походов является пространный эпизод с Балигаиом — торжество креста над полумесяцем. Но сам эпизод — явно позднейшая вставка, противоречащая общему плану и стилистике поэмы. Наличие его — скорее аргумент против теории индивидуалистов.

Позднейшей вставкой (лет за сто до Оксфордского списка) признается и эпизод с Оливье (безудержная отвага Роланда — благоразумие Оливье, ставшее вскорости одним из пунктов рыцарского кодекса). Однако появление в поэме Оливье, как, впрочем, и красавицы Альды, внесло отсутствовавшую в более старых редакциях лирическую струю. По мнению Менендеса Пидаля, Оливье и Альду внесла одна и та же рука (где-то около 1000 года).

Но вот все связанное с личностью самого Роланда, его отвагой, непоколебимой верностью и любовью к Франции, все связанное с осуждением своекорыстия отдельных крупных феодалов (Ганелон) — все это, по-видимому, с некоторыми частными потерями и приобретениями, идет еще от первоначального текста. Роланд — идеальный рыцарь, патриот и правдолюбец, герой, заданный народным воображением. Отсюда его чрезвычайная популярность, отсюда устойчивость изначальных характеристик. Удивительна, кстати, сопротивляемость материала. Поэт, который так счастливо (по намерению) ввел в поэму Альду, так и не смог реализовать свой замысел. Для этого потребовалось бы изменить характер Роланда, придать ему несвойственную чувствительность. Умирая, он думает только о выполненном долге и перечисляет товарищей по оружию. Любимую свою он даже не вспоминает. Иначе про-изошло бы нарушение цельности того Роланда, к которому слушатель, 1шдио, уже привык и которого полюбил. Сказители, создавшие новые редакции, очень чутко улавливали вкусы и пристрастия своей аудитории.

Первоначальная редакция поэмы была, по всей вероятности, сдержан-пее, суше, информативнее, с течением времени она обрастала новыми подробностями и деталями, идущими уже не от событий, а от поэтического воображения, вкусов и духа времени авторов последующих редакций.


Согласно распространенной еще с XIII века классификации, французские героические сказания подразделяют по тематическому признаку на три цикла: поэмы о короле Франции (величайшей из которых является «Песнь о Роланде»), поэмы о Гарене де Монглане и поэмы о Дооне де Майанс.

Помещенные в томе сказания «Коронование Людовика» и «Нимская телега» входят в цикл Гарена де Монглана, который вернее было бы назвать но имени главного героя цикла Гильома д'Оранжа. Цикл объединяет несколько поэм, воспевающих доблесть мужественного рыцаря Гильома д'Оранжа, который вынужден служить слабому и неблагодарному королю Людовику. Замечательным качеством Гильома и других представителей его рода является то, что все свои владения они приобрели только силой собственной руки, а не монаршими милостями. Поэмы «Коронование Людовика», «Взятие Оранжа», «Подвиги Гильома», «Алисканс», «Нимская телега» и другие образуют как бы «биографический» цикл о Гильоме. Следует, однако, иметь в виду, что «биографический» порядок поэм не всегда соответствует хронологии их создания (XII–XIV вв.). Гильом — лицо историческое. Он жил при Карле Великом, который сделал барона Гильома (790 г.) графом Тулузским и наставником своего сына Людовика. Умер он в 812 году монахом в монастыре Желлоны. В поэмах отразились не столько факты, сколько общие печальные настроения современников и создателей поэм. Правление бездарного и слабого Людовика Благочестивого вошло в историю Франции как время усиления феодальных междоусобиц. Сочинители поэм противопоставляют честного, неподкупного Гильома хищникам феодалам, готовым разодрать Францию на куски. Гильом становится чуть ли не единственной опорой ничтожного короля, которого, однако, он оберегает от врагов, видя в нем защитника, хоть и немощного, общих интересов.

Если согласиться с Дамасом Инаром, видевшим в «Песни о Роланде» как бы предварение театра французского классицизма XVII века (в «Сиде» Менендес Пидаль усматривал предварение испанского национального театра Золотого века), то поэмы о Гильоме предваряют другую струю французской литературы, скорее бурлескно-прозаическую. Сам облик Гильома, здоровяка, любящего застолье, не гнушающегося орудовать колом вместо меча, чем-то сродни персонажам Рабле и его последователей.

«Коронование Людовика» как бы открывает цикл сказаний о Гильоме д'Оранж. В ней возникает облик совершенного вассала, бескорыстно служащего своему сюзерену и своей родине. Сюжет поэмы вращается вокруг обстоятельств, связанных с восшествием на престол пятнадцатилетнего Людовика. Гильом расстраивает козни своевольных феодалов, своей рукой карает изменников, побеждает врагов Франции, коронует в Риме Людовика императором и, в апофеозе, женит его на своей сестре. Главная тема поэмы — поддержание целостности страны.

В «Нимской телеге» возникает тема монаршей неблагодарности. В ней повествуется о том, как Людовик награждает своих вассалов наделами. Забыт только Гильом. Гильом упрекает короля. Тот, пытаясь задобрить разгневанного вассала, предлагает ему четверть Франции. Гильом отказывается и требует города Ним и Оранж, находящиеся под властью сарацин. Он-де освободит эти города от неверных, освободит страдающих под их игом христиан. Король соглашается. Гильом собирает дружину и выступает в поход. Неприступный Ним он берет хитростью: переодевшись торговцем, он ввозит в Ним огромную бочку, в которую спрятаны его воины. Ночью они выходят из бочки и открывают городские ворота. Отдельные эпизоды поэмы написаны очень живо, с лукавым юмором. Если собрать поэмы о Гильоме воедино, то получится пространный стихотворный роман со сквозным героем. Поэмы о Гильоме, не сравнимые по своему значению с «Песней о Роланде», интересны тем не менее и как литературный памятник, и как поэтическое свидетельство о времени.

«Песнь о Роланде» и «Песнь о Сиде» называют «величественными вратами» в литературы Франции и Испании. Эпические поэмы и романсы, некоторые образцы которых читатель найдет в книге, свидетельствуют о том, что врата эти не стояли в чистом поле. Бурно зачиналась могучая многообразная литература.


Н. Томашевский


ПЕСНЬ О РОЛАНДЕ

I

Король наш Карл, великий император,

Провоевал семь лет в стране испанской.

Весь этот горный край до моря занял[7],

Взял приступом все города и замки,

Поверг их стены и разрушил башни,

Не сдали только Сарагосу мавры.

Марсилий‑нехристь[8] там царит всевластно,

Чтит Магомета, Аполлона славит,

Но не уйдет он от господней кары.

Аой![9]


II

Однажды в зной Марсилий Сарагосский

Пошел искать прохлады в сад плодовый

И там прилег на мраморное ложе.

Вкруг — мавры: тысяч двадцать их и больше.

Он герцогам своим и графам молвит:

«Узнайте, господа, о нашем горе:

Карл‑император нам грозит разгромом.

Пришел из милой Франции[10] он с войском.

А у меня нет силы для отпора,

И не хватает мне людей для боя.

Совет подайте, мудрые вельможи,

Как избежать мне смерти и позора».

В ответ ему язычники — ни слова.

Не промолчал лишь Бланкандрен Вальфондский[11].


III

Блистал меж мавров Бланкандрен умом,

На поле битвы был боец лихой,

Советом рад сеньеру был помочь.

Он говорит: «Оставьте страх пустой.

Отправьте к Карлу‑гордецу послов,

Клянитесь другом быть ему по гроб.

Пошлите в дар ему медведей, львов,

Псов, соколов линялых[12] десять сот,

Верблюдов, мулов с золотой казной,

Что не свезут и пятьдесят возов.

Наемникам пускай заплатит он.

Довольно нас он разорял войной,

Пора ему вернуться в Ахен вновь.

Скажите, что в Михайлов день святой

Там примете и вы завет Христов

И Карлу честным станете слугой.

Захочет он заложников — пошлем.

Хоть двадцать их отправим в стан его.

Не пожалеем собственных сынов,

Пошлю я первый на смерть своего.

Уж лучше там им положить живот,

Чем нам утратить славу, земли, кров

И побираться с нищенской сумой».

Аой!

(Язычники в ответ: «Совет хорош».)[13]


IV

Воскликнул Бланкандрен: «Моей десницей

И бородой, что мне на грудь спустилась,

Я вам клянусь, французы[14] лагерь снимут,

Во Францию уйдут, в свой край родимый,

И разбредутся по родным жилищам.

Карл в Ахен[15], град свой стольный, возвратится,

Дождется дня святого Михаила[16],

Отпразднует его, но сроки минут,

А он о нас словечка не услышит.

Горяч и в гневе лют король спесивый,

С плеч голову заложникам он снимет.

Но лучше уж им головы лишиться,

Чем потерять нам край испанский милый

Да горе мыкать, как бездомным нищим».

Язычники в ответ: «Он прав, как видно».


V

Совет Марсилий распустил тогда.

К нему Кларен из Балагета[17] зван,

Эстрамарен и Эдропен спешат,

И Приамон, и бородач Гарлан,

С Магеем‑дядей Машине‑смельчак,

Мальбьен Заморский, Жоюнье‑силач

И Бланкандрен, что мастер речь держать[18].

Марсилий всем злодеям так сказал:

«Отправьтесь к Карлу спешно, господа.

Он осаждает К?рдову[19] сейчас.

Несите ветвь масличную в руках

— Смирения и дружелюбья знак.

Коль с королем вы. примирите нас,

Я серебра и золота вам дам,

Земель, феодов[20], всякого добра».

Они в ответ: «Заслужим, государь».

Аой!


VI

Тогда совет Марсилий распустил,

Сказал вассалам: «Доброго пути!

Пора вам наломать ветвей с олив

И ехать Карла‑короля просить,

Чтоб нас он бога ради пощадил.

Не минет месяц, как вослед за ним

Явлюсь я с тысячью людей моих.

Пусть Карл велит их и меня крестить,

И буду я ему слугой всю жизнь.

А коль нужны заложники — дадим».

Воскликнул Бланкандрен: «То нам с руки!»

Аой!


VII

Велит привесть Марсилий мулов белых:

Король Сватильский[21] в дар прислал их десять

На каждом золоченая уздечка.

Послы в серебряные седла сели

И в руки взяли по масличной ветви.

Злодеи к королю французов едут.

Ему от козней их не уберечься.

Аой!


VIII

Карл император радостен и горд:

Взял Кордову он штурмом, башни снес,

Баллистами своими стены смел,

Рать оделил добычею большой

— Оружьем, золотом и серебром.

Язычников там нет ни одного:

Кто не убит в бою, тот окрещен.

Сидит в саду плодовом наш король.

При нем Роланд и Оливье‑барон,

Спесивец Ансеис, и дук Самсон,

И Жоффруа, Анжу его феод,

В сраженьях знамя Карла он несет,

Жерен, Жерье[22], бойцов отборных сонм

— Всего пятнадцать тысяч храбрецов.

Одни расселись на шелках ковров,

Другие в зернь играют за столом;

Кто стар — склонен над шахматной доской;

Кто юн — потешным боем увлечен.

Там, где цветет шиповник, под сосной,

Поставлен золотой чеканный трон.

Карл, Франции король, сидит на нем.

Седоволос он и седобород[23],

Прекрасен станом, величав лицом.

Издалека узнать его легко.

Сошли с коней послы, узрев его,

Как должно, отдают ему поклон.


IX

Вот первым Бланкандрен заговорил.

Он молвит Карлу: «Пусть вас бог хранит,

Преславный бог, кого должны мы чтить!

Король Марсилий вам сказать велит:

Он понял, что закон ваш благ и чист,

И предлагает вам дары свои

— Верблюдов, львов, медведей, псов борзых

Да десять сот линялых ловчих птиц.

Пришлет на мулах столько он казны,

Что в пятьдесят возов не уместить.

У вас довольно будет золотых,

Чтоб заплатить наемникам своим.

Немало лет у нас вы провели.

Пора уже вам в Ахен ваш уйти.

Вослед туда придет мой господин».

Воздел наш император руки ввысь,

Чело в раздумье долу опустил.

Аой!


X

В раздумье Карл не поднимал чела

И долго, в землю взор вперив, молчал!

Ответ любил он взвесить не спеша.

Потом сурово глянул на посла

И так промолвил: «Речь твоя красна,

Но ваш Марсилий — мой заклятый враг.

Какую можешь ты поруку дать,

Что не солгали мне твои уста?»

«Заложников дадим, — ответил мавр.

— Найдем вам хоть десяток их, хоть два.

Их к вам отправят первые меж нас.

Пошлю и сам я сына хоть на казнь.

Вернитесь в Ахен, в свой дворец, назад.

Король мой в день спасенья на водах,

В Михайлов день, к вам явится туда

И в ваших богом созданных ключах

Воспримет, как сказал, закон Христа».

«Дай бог ему спастись!» — воскликнул Карл.

Аой!


XI

Прекрасен день, закат огнем горит.

В конюшню белых мулов отвели.

Карл приказал в саду шатер разбить,

Десятерых послов в нем поместил,

Двенадцать добрых слуг приставил к ним.

Проспали там посланцы до зари.

Встал Карл с рассветом, в церковь поспешил,

Все утро у святой обедни был,

Потом в саду сел под сосной в тени

И звать баронов на совет велит:

Он не привык вершить дела без них.

Аой!


XII

Карл‑император под сосной воссел.

Сошлись к нему бароны на совет:

Турпен‑архиепископ, дук Ожье,

С племянником Анри Ришар, что сед,

Граф Аселен, гасконский удалец,

Жерен, Тибо из Реймса и Жерье.

Пришел с Тибо Милон, его кузен[24],

И граф Роланд явился им вослед.

С ним знатный и отважный Оливье.

За тысячу собралось человек.

Пришел и Ганелон, предавший всех.

Созет тот стал причиной многих бед.

Аой!


XIII

Промолвил император Карл: «Бароны,

Прислал послов Марсилий Сарагосский.

Он мне сулит даров богатых много

— Верблюдов и медведей, львов и гончих,

Да соколов линялых десять сотен,

Да золотой казны на мулах столько,

Чтоб ею пятьдесят возов наполнить.

Взамен он просит, чтоб домой ушел я.

Прибыть клянется в Ахен вслед за мною.

Он примет там крещение святое

И в лен от нас свой край получит снова.

Но, может быть, он обмануть нас хочет».

Французы молвят: «Будем осторожны».

Аой!


XIV

Король умолк: он все сказал совету.

Но не одобрил граф Роланд той речи,

Поднялся с места. Карлу стал перечить.

Он говорит: «Марсилию не верьте.

Семь лет воюем мы в испанских землях.

Коммибль и Нопль добыл я вам в сраженьях,

Завоевал и Пину и Вальтерну,

Взял Балагет, Севилью и Туделу[25].

Марсилий же и раньше был изменник.

Прислал он к вам пятнадцать мавров прежде.

Из них нес каждый по масличной ветви.

Вели они пред вами речи те же,

Просили так же вы у нас совета,

И мы, глупцы, поверили их лести.

Послали вы двух ваших графов смелых,

Базана и Базилия, к неверным.

Марсилий их в Альтилье казни предал[26].

Как встарь, арабов без пощады бейте,

Ведите рать на Сарагосу‑крепость,

Под нею стойте хоть до самой смерти,

Но отомстите за послов злодею».

Аой!


XV

Карл‑император головой поник,

Мнет бороду и теребит усы,

Племяннику ответить не спешит.

Не промолчал лишь Ганелон один,

Поднялся с места, на ноги вскочил

И королю бесстрашно говорит:

«Поверьте не Роланду — он кичлив,

Не мне, не прочим, а ушам своим.

Желает заключить Марсилий мир,

Вам руки в руки, как вассал, вложить[27],

И в лен у вас Испанию просить,

И в нашу с вами веру перейти.

Кто вас к отказу пробует склонить,

Тот ни во что не ставит нашу жизнь.

Не слушайте вы тех, кто горделив.

Лишь мудрость вами пусть руководит».

Аой!


XVI

Встает Немон[28], он седовлас и стар,

Но самый славный при дворе вассал.

Он молвит королю: «Разумен граф.

Благой совет он подал вам сейчас.

Не надо просьбу мавра отвергать.

Войну король Марсилий проиграл.

Его твердыни вы сожгли дотла,

Баллисты ваши их смели во прах.

Он потерял и рать и города.

Пощады просит ныне он у вас,

И вам ему грешно ее не дать.

Должны вы отрядить к нему посла.

Коль он готов заложников прислать,

Великую войну кончать пора».

Французы восклицают: «Герцог прав!»

Аой!


XVII

«Прошу, бароны, дайте мне совет,

Кого послать к Марсилию теперь».

Сказал Немон: «Дозвольте ехать мне.

Прошу у вас перчатку я и жезл».

Король в ответ: «Вы здесь умнее всех.

Клянусь седою бородой моей,

Вас ни за что не отпущу в отъезд.

Пока вас не зовут, извольте сесть».


XVIII

«Бароны, я от вас совета жду,

Кого послать к Марсилию могу».

Роланд промолвил: «Я отправлюсь в путь».

Граф Оливье в ответ: «Не быть тому.

Надменны вы, ваш нрав не в меру крут.

Вы ссору там затеете, страшусь.

Коль королю угодно, я пойду».

«Молчите оба! — крикнул Карл ему.

— Ни одного из вас не отпущу.

Усами вам и бородой клянусь,

Посла из пэров я не изберу».

Французы стихли и молчат вокруг.


XIX

Тогда Турпен из Реймса с места встал.

Он говорит; «Нельзя баронов слать.

Семь лет они воюют этот край

— Хлебнули горя и лишений всласть.

Жезл и перчатку мне прошу вас дать.

Я ваш ответ доставлю мавру сам

Да погляжу, каков наш враг с лица».

Король прикрикнул на него в сердцах:

«Сесть на ковер приказываю вам.

Извольте, коль я не спросил, молчать».

Аой!


XX

Сказал король: «Отважные бароны,

Меж вами укажите мне такого,

Кто быть послом к Марсилию достоин».

Роланд ответил: «Ганелон, мой отчим».

Французы молвят: «Он на это годен.

Посла меж нас вы лучше не найдете».

Тут стало страшно графу Ганелону.

Он плащ, подбитый горностаем, сбросил,

Остался только в шелковом камзоле.

Лицом он горд, сверкают ярко очи,

Широкий в бедрах стан на диво строен.

Граф так хорош, что пэры глаз не сводят.

Роланду молвит он: «Безумец злобный,

Известно всем и так, что я — твой отчим.

Из‑за тебя к Марсилию я послан,

Но коль вернуться мне господь поможет,

Тебе за все воздам я так жестоко,

Что будешь ты меня до смерти помнить».

Роланд в ответ: «С ума свела вас гордость:

Все знают, что не страшны мне угрозы.

Кто всех мудрей, тот быть послом и должен.

Но я вас заменю, коль Карл позволит».

Аой!


XXI

«Мне, — молвил Ганелон, — ты не замена:

Тебе я не сеньер, а ты не ленник.

Мне отдал император повеленье,

В град Сарагосу к маврам я поеду,

Наделаю безумств я у неверных,

Чтоб отвести хотя б немного сердце».

Роланд услышал, закатился смехом.

Аой!


XXII

Роландов смех услышал Ганелон.

От злобы сердце у него зашлось.

Едва без чувств не пал на землю он.

И молвит графу: «Знай, я недруг твой:

Ты виноват, что избран я послом.

Я — перед вами, праведный король,

Исполнить вашу волю я готов».

Карл говорит: «Сердиться вам грешно».

Аой!


XXIII

«Я вижу, к маврам надо ехать мне.

Кто послан к ним, тому возврата нет.

Король, на вашей я женат сестре.

Красавец сын у нас родился с ней.

То — Балдуин, он будет удалец.

Я вас прошу ему отдать мой лен,

А мне уж сына не видать вовек».

«Не в меру нежны вы, — король в ответ.

— Пора вам ехать, раз я повелел».

Аой!



XXIV

Король сказал: «Приблизьтесь, Ганелон,

Чтоб жезл с перчаткой вам вручить я мог.

Вы слышали, избрали вас послом».

Граф говорит: «Роланд всему виной.

Он будет ненавистен мне по гроб,

Я враг и Оливье, с кем дружит он,

И пэрам вашим, любящим его.

Бросаю им при вас я вызов свой».

Король в ответ: «Умерьте вашу злость.

Пойдете вы, раз приказал король».

«На смерть пойду я, как Базан пошел

И с ним Базилий, брат его родной».

Аой!


XXV

Король снимает правую перчатку.

Но скрыться рад бы Ганелон подальше.

Перчатку он берет, роняет наземь.

Все молвят: «Что же будет, о создатель?

Посольство это нам сулит несчастье».

«Увидим», — Ганелон им отвечает.


XXVI

«Дозвольте ехать, — молвил Ганелон.

— Пора мне в путь, как требует мой долг».

Король ответил: «С вами я и бог».

Затем посланца осенил крестом,

Жезл протянул ему, вручил письмо.


XXVII

Граф Ганелон ушел в шатер к себе,

Весь воинский припас пересмотрел,

Облекся в наилучший свой доспех,

Златые шпоры на ноги надел,

К бедру привесил добрый меч Морглес,

Сел на Ташбрюна‑скакуна[29] затем,

А стремя подал дядя Гюннемер.

Вкруг рыцари стоят в слезах, в тоске.

Все молвят: «Граф, послали вас на смерть.

Давно вы состоите при дворе.

Считают вас бароном славным здесь.

Того, кто вас послом избрать посмел,

Сам Карл не защитит, не минет месть.

Вас граф Роланд был должен поберечь:

Ведь родом вы столь знатный человек.

Мы все поедем, граф, за вами вслед».

«Бог упаси! — им Ганелон в ответ.

— Погибнуть лучше одному, чем всем.

Как будете опять в родной стране,

Вас кланяться прошу жене моей;

И Пинабелю: он мой друг и пэр;

И Балдуину: я ему отец.

Он ваш сеньер, его покинуть — грех».

И поскакал дорогою своей.

Аой!


XXVIII

Вот граф в тени олив высоких скачет.

С ним рядом сарацинские посланцы:

Нарочно Бланкандрен позадержался.

Беседу мавр заводит ловко с графом

И говорит ему: «Дивлюсь я Карлу.

Апулию с Калабрией он занял,

Смирил он за соленым морем англов,

Петру святому дань платить заставил[30].

Но для чего пришел он в земли наши?»

Ответил граф: «Так, видно, он желает.

С ним не под силу никому тягаться».

Аой!


XXIX

Араб сказал: «Французы благородны,

Лишь те из вас, вельмож французских, злобны,

Кто Карла подстрекает на раздоры,

Зря и его, и весь народ тревожит».

Граф отвечает: «Нет у нас подобных.

Один Роланд себе позора хочет.

Скрывался раз король в тени от зноя.

Его племянник в панцире подходит.

Он только что разграбил Каркасону[31].

Румяный яблок[32] Карлу он подносит.

„Вот так же, государь; — он дяде молвит,

— Я поднесу вам разом все короны“.

Укоротить ему пора бы норов.

Он каждый день рискует головою.

Убить его — и прекратятся войны».

Аой!


XXX

«Жесток Роланд! — воскликнул сарацин.

— Ужель он хочет всех поработить

И страны все завоевать решил?

Где рать ему для этого найти?»

Ответил Ганелон: «Французы с ним.

Они ему верны, и он им мил.

Он не жалеет золота для них.

Им брони, мулов, шелк, коней дарит.

Готов он сделать все, что Карл велит,

— Хоть до Востока покорить весь мир».

Аой!


XXXI

Так ехали араб и Ганелон,

Пока не поклялись друг другу в том,

Что им Роланд заплатит головой.

Вот в Сарагосу прискакал посол.

Сошел с коня у тиса, пред дворцом.

Стоит там под сосной, в тени, престол.

Парчой александрийской[33] устлан он.

Сидит король Испании на нем.

Арабов двадцать тысяч вкруг него.

Но слова вслух не вымолвит никто:

Всем новости услышать невтерпеж.

Тут входят Бланкандрен и Ганелон.


XXXII

Вот Бланкандрен к престолу подступил,

С послом перед Марсилием стоит

И молвит: «Пусть вас Магомет хранит

И Аполлен, которого мы чтим.

Я вашу волю Карлу изложил,

Но лишь воздел в ответ он руки ввысь

И бога восхвалил от всей души.

К вам этот граф французский послан им.

Он знатен и у короля в чести.

Пусть скажет, что привез, — войну иль мир».

Послу Марсилий молвил: «Говори».

Аой!


XXXIII

Ответ успел обдумать Ганелон

И речь повел, как человек с умом:

Не в первый раз он был уже послом.

Он говорит: «Пусть вас хранит господь,

Преславный, чтимый всеми нами бог.

Вам объявляет Карл, владыка мой:

Коль примете святой закон Христов,

Даст в лен вам пол‑Испании король.

А коль не согласитесь вы на то,

Схватить вас и связать прикажет он.

Вас в стольный Ахен увезут потом.

Там вынесут вам правый приговор.

Там ждут вас суд, и гибель, и позор».

Пришел король арабский в гнев большой,

Дрот златоперый над послом занес,

Но удержал его синклит вельмож.

Аой!


XXXIV

В лице Марсилий изменился разом.

Он потрясает дротом над посланцем.

Граф это видит, меч рукой хватает.

Его из ножен вынул на два пальца

И говорит: «Ты светел и прекрасен.

Пока тобой, мой меч, я препоясан,

Наш император про меня не скажет,

Что смерть один я принял в чуждом крае:

Со мной погибнут лучшие из мавров».

Кричат арабы: «Развести их надо».


XXXV

Синклит вельмож Марсилия унял.

Король арабский сел на трон опять.

И альгалиф[34] воскликнул: «Так нельзя!

Дрот на посла заносите вы зря.

Вы не грозить должны ему, а внять».

Промолвил граф: «Стерплю обиду я,

Но не заставит замолчать меня

Все золото, что в ваших есть краях,

Все, чем богаты суша и моря.

То, что услышал я от короля,

Его врагу скажу я, не чинясь».

На землю шубу сбросил граф с себя,

На ней парчою крыты соболя,

И Бланкандрен спешит ее поднять.

Лишь меч посол не разрешает взять, –

Рукою правой сжал он рукоять.

«Вот смелый рыцарь!» — мавры говорят.

Аой!


XXXVI

К Марсилию подходит Ганелон

И молвит: «Зря вас обуяла злость.

Велит сказать вам Франции король,

Чтоб обратились вы в закон Христов.

В лен даст вам полстраны испанской он,

А полстраны Роланд себе возьмет.

Ваш соправитель будет крут и горд[35].

А коль вам не по нраву мир такой,

На Сарагосу Карл пойдет в поход,

Прикажет вас схватить, связать силком

И в стольный Ахен увезет с собой.

Вас не посадят в доброе седло,

Не повезут вас мул, лошак иль конь –

На кляче вы поедете верхом,

А в Ахене проститесь с головой.

Вот что вам пишет император мой».

Сказал — и мавру протянул письмо.


XXXVII

Король Марсилий яростью охвачен,

Печать ломает, воск бросает наземь.

Письмо прочел он, говорит арабам:

«Мне пишет Карл, французский император,

Свои обиды он припоминает.

Базилия убил я и Базана,

В горах Альтильских я их предал казни.

Велит он, коль хочу в живых остаться,

К нему отправить альгалифа‑дядю,

Не то я Карлу ненавистен стану».

Тут королевич голос возвышает,

Отцу он молвит: «Нас срамит посланец.

Пусть он за это жизнью нам заплатит.

Проститься с нею я его заставлю».

Граф это слышит, меч свой обнажает,

Встал под сосну, к стволу спиной прижался.


XXXVIII

Марсилий встал, пошел в плодовый сад.

Знатнейшие из мавров вслед спешат.

Принц Журфалей пришел на зов отца.

Там альгалиф — он дядя короля,

Там Бланкандрен, чья голова седа.

Он молвит: «Не позвать ли нам посла?

Ведь он поклялся мне стоять за нас».

В ответ Марсилий: «Пусть придет сюда».

Вот за руку привел француза мавр.

Они перед Марсилием стоят,

Измену замышляют сообща.

Аой!


XXXIX

«Граф Ганелон, — сказал послу Марсилий, –

Вы были мной обижены безвинно.

Я дротом вас в сердцах убить грозился.

Дарю за то вас мехом соболиным.

Он мною куплен за пять сотен ливров.

Такой подарок возместит обиду».

«Приму с охотой! — Ганелон воскликнул. –

Пусть бог за это вам воздаст сторицей!»

Аой!


XL

Марсилий молвил: «Граф, поверьте мне,

Нам ум и доблесть ваши по душе.

О Карле я вас расспросить хотел.

Ведь он уж стар и прожил долгий век:

Ему, как я слыхал, за двести лет[36].

Завоевал столь много он земель,

Столь много отразил щитом мечей,

Столь многих разорил он королей!

Когда ж свой нрав уймет он наконец?»

«Карл не таков, — посол ему в ответ. –

Вам скажет каждый, кто его узрел,

Что мир не видел воина смелей.

Слов в языке людском достойных нет,

Чтобы воздать ему хвалу и честь!

Не рассказать мне вам, каков он есть, –

Так щедро от творца он взыскан всем.

Чем с ним расстаться, лучше умереть».


XLI

Король сказал: «Не взять мне в толк никак.

Ваш государь и стар и седовлас.

Ему за двести лет, как я слыхал.

В поход водил он войско много раз,

На нем от стрел и копий много ран,

Он разорил войною много стран.

Когда ж он наконец уймет свой нрав?»

«Не быть тому, покуда жив Роланд,

Наихрабрейший под луной вассал,

И Оливье, его лихой собрат,

И пэры, коих чтит и любит Карл.

При них двадцатитысячная рать.

Спокоен Карл, ему неведом страх».

Аой!


XLII

Язычник молвит: «Не возьму я в толк.

Стар государь ваш и седоволос.

Лет двести, как я слышал, прожил он.

Им много королевств покорено,

От стрел и копий много ран на нем,

И много стран он разорил войной.

Когда ж он наконец свой нрав уймет?»

«Не быть тому, пока Роланд живет,

Вассал наихрабрейший под луной,

И Оливье, лихой собрат его,

И пэры, коих возлюбил король,

И с ними двадцать тысяч их бойцов.

При них не страшен королю никто».

Аой!


XLIII

«Любезный граф, — король послу сказал,

— Народ мой многочислен и удал.

В четыреста сберу я тысяч рать,

А с ней могу отпор французам дать».

«На это не надейтесь, — молвил граф.

— Вы зря свои погубите войска.

Нет, подчинитесь голосу ума:

Французам нужно дать такую дань,

Чтоб кругом голова у них пошла,

Заложников десятка два послать.

Во Францию пусть возвратится Карл,

А позади оставит арьергард,

Отдаст его Роланду под начал.

Учтивый Оливье с ним будет там.

Они погибнут, в том ручаюсь вам.

Карл спесь свою забудет навсегда

И побоится с вами воевать».

Аой!


XLIV

«Любезный граф, — спросил посла Марсилий,

— Как сделать, чтоб Роланд лишился жизни?»

Ответил граф ему: «Король, внемлите.

Как только вступит Карл в ущелье Сизы[37],

Он арьергард оставит у теснины.

В нем будут граф Роланд неустрашимый

И Оливье, собрат его любимый.

Даст под начал король им двадцать тысяч.

На них сто тысяч ваших мавров двиньте.

Пускай французы первый натиск примут

И понесут урон немалый в битве,

Хоть и потерпят больший сарацины.

А вы затем начните бой вторично:

В одном из двух Роланда смерть не минет.

Великое деянье вы свершите,

Жить будете до самой смерти в мире».

Аой!


XLV

«Коль сможете Роланда погубить,

Без правой Карл останется руки.

Коль войско пэров истребите вы,

Вновь Карлу не найти бойцов таких.

Во Франции наступит вечный мир».

Мавр обнял графа, поблагодарил,

Повел смотреть сокровища свои.

Аой!


XLVI

Сказал король: «Мы речи тратим зря.

Совету без доверья грош цена.

Клянитесь же Роланда нам предать».

Посол сказал: «Охотно клятву дам».

Морглес он взял, поклялся на мощах:

Их в рукоять меча он вделал встарь[38].

Аой!


XLVII

Слоновой кости там стоял престол.

Кладет Марсилий книгу[39] на него.

Записан терваганов в ней закон.

Поклялся сарацин на книге той,

Что если в арьергард Роланд пойдет,

Всю рать арабы разом двинут в бой,

Чтоб ускользнуть от смерти граф не мог.

«Да будет так!» — промолвил Ганелон.

Аой!


XLVIII

Язычник Вальдаброн пришел туда.

Марсилия воспитывал он встарь.

С веселым смехом он послу сказал:

«Вот меч — нигде такого не сыскать.

За рукоять я сто червонцев дал.

Его примите, граф, приязни в знак.

Сгубить Роланда пособите нам,

Добейтесь, чтоб он в арьергард попал».

Ответил Ганелон: «Да будет так»,

Облобызал язычника в уста.


XLIX

Язычник Климорен подходит к ним,

Послу с веселым смехом говорит:

«Вот шлем — нигде такого не найти.

Дарю его, чтоб был наш враг убит.

Чтоб мы могли Роланда посрамить».

«Да будет так!» — посланец подхватил,

И с ним облобызался сарацин.

Аой!


L

Подходит королева Брамимонда

И молвит графу: «Вы мне милы очень.

Вас хвалят все — и муж мой, и вельможи.

Жене свезите две богатых броши.

На них немало аметистов добрых,

И все богатства Рима их не стоят.

Ваш император не видал подобных».

Взял граф и сунул их в сапог глубоко.

Аой!


LI

Марсилий казначея подозвал:

«Готова ль дань для Карла, Мальдуа[40]

Ответил тот: «Погружена казна.

Семьсот верблюдов с нею шлем мы в дар.

Заложников получит двадцать Карл».

Аой!


LII

Король Марсилий Ганелона обнял

И молвит: «Нет мудрей, чем вы, барона.

Молю вас вашей верою святою

— За нас и впредь, как ныне, верно стойте.

Не пожалею я для вас сокровищ.

Дам десять мулов, золотом груженных,

И столько ж буду слать вам ежегодно.

Вот вам ключи богатой Сарагосы.

Вы их вручите королю с поклоном.

Роланда прикрывать назначьте войско.

Я повстречаюсь с ним в ущельях горных,

И мы тогда на смертный бой сойдемся».

Ответил граф: «Нельзя мне медлить дольше».

Сел на коня и в путь помчался снова.

Аой!


LIII

Путь император к Франции направил,

Стал по дороге лагерем под Гальной[41].

Разрушен этот город был Роландом,

Сто лет потом там не селились мавры.

Ждет Карл вестей от своего посланца

И дани от испанских басурманов.

С зарей, едва лишь солнце показалось,

Граф Ганелон въезжает в лагерь Карла.

Аой!


LIV

Чуть свет наш император с ложа встал.

Он в церкви у обедни побывал,

Сел на траву у своего шатра.

При нем Роланд и Оливье‑вассал,

Немон и прочих рыцарей толпа.

Предатель Ганелон пришел туда,

Коварно речь повел издалека.

«Храни вас бог! — он королю сказал.

— Вот здесь ключи от Сарагосы вам,

А вот и мной полученная дань.

Заложников для вас я двадцать взял.

Король Марсилий просит не серчать,

Что он вам альгалифа не прислал.

Четыре сотни тысяч мусульман,

Все в панцирях и крепких шишаках,

Чернь с золотом на их стальных мечах,

Уселись с альгалифом на суда,

Чтоб таинства крещенья избежать.

Но не пришлось отплыть — я видел сам

— И на четыре мили кораблям,

Как налетели шторм и ураган.

Погибли альгалиф и с ним вся рать;

А будь он жив, он был бы здесь сейчас.

Клянется вам Марсилий‑басурман,

Что месяц не пройдет еще сполна,

Как явится он в наш французский край,

Воспримет там святой закон Христа,

Вам руки в руки вложит, как вассал,

И в лен возьмет Испанию от вас».

Король воскликнул: «Господу хвала!

А вам не пожалею я наград».

Трубят французы в трубы и рога,

Садятся на коней, покинув стан,

В дорогу к милой Франции спешат.

Аой!


LV

Великий Карл Испанию разграбил,

Разрушил города и занял замки.

Он мнит, что время мирное настало,

И едет к милой Франции обратно.

Вот стяг его Роланд на землю ставит.

С холма взметнулось грозно к небу знамя.

Вокруг стоят французские палатки.

Меж тем в ущельях сарацины скачут.

На них стальные панцири и латы,

Все в шлемах, препоясаны мечами,

На шее щит, копье в руке зажато.

В засаду сели мавры в горной чаще.

Четыреста их тысяч там собралось.

Увы, французы этого не знают!

Аой!


LVI

День миновал, на землю ночь спустилась.

Могучий император сон увидел:

У входа он стоит в ущелье Сизы,

Зажал копье из ясеня в деснице;

Но за копье граф Ганелон схватился,

Потряс его и дернул что есть силы.

Взвились обломки древка к небу вихрем…

А Карл все спит, не может пробудиться.


LVII

Потом ему привиделось во сне,

Что он в капелле ахенской своей.

Рвет правое плечо ему медведь.

Вдруг мчится леопард с вершин Арденн.

На Карла прянул он, разинув зев,

Но из дворца проворный пес приспел.

От короля он отогнал зверей,

Медведю ухо правое изъел,

За леопардом кинулся затем.

«Великий бой!» — кричат французы вслед,

Хоть и не знают, кто одержит верх.[42]

А Карл все спит: проснуться мочи нет.

Аой!


LVIII

Ночь минула, заря, алея, встала.

Рога и трубы оглашают лагерь.

Пред войском Карл Великий гордо скачет.

«Бароны, — вопрошает император, — Тесны ущелья здесь и круты скалы.

Кого бы нам оставить в арьергарде?»

Граф Ганелон ему в ответ: «Роланда.

Мой пасынок — храбрейший из вассалов».

Услышал Карл, на графа гневно глянул

И говорит ему: «Вы — сущий дьявол.

Вас злоба неизбывная снедает.

А кто пойдет дозором перед ратью?»

Граф Ганелон сказал: «Ожье Датчанин.

Надежнее вы не найдете стража».

Аой!


LIX

Роланд узнал, куда он отряжен,

Заговорил, как рыцарь и барон:

«Большое вам спасибо, отчим мой,

Что я назначен прикрывать отход.

Не потеряет Франции король,

Пока я жив, коня ни одного.

За каждого из вьючных лошаков,

За каждого из мулов и ослов

Взыщу я плату с недругов мечом».

«Я это знаю», — молвил Ганелон.

Аой!


LX

Узнал Роланд, что в арьергард назначен,

И отчиму промолвил в гневе страшном:

«Ах, подлое отродье, ах, предатель!

Ты думаешь, я уроню перчатку,

Как ты свой жезл, на землю перед Карлом?»[43]

Аой!


LXI

Роланд воскликнул: «Праведный король,

Я вас прошу, мне лук вручите свой.

Уж я не заслужу упрека в том,

Что перед вами уроню его,

Как сделал это Ганелон с жезлом».

Наш император Карл поник челом,

Мнет бороду и крутит ус рукой.

Но удержать никак не может слез.


LXII

Немон вслед за Роландом держит речь

— Вассала нет славнее при дворе.

Он молвит королю: «Слыхали все,

В какой пришел Роланд великий гнев.

Он с арьергардом остается здесь,

И заменить его нельзя никем.

Ему ваш лук вручите поскорей,

Дружины дайте лучшие из всех».

И лук Роланду Карл принять велел.


LXIII

Роланду молвит император Карл:

«Племянник милый, вот вам мой наказ:

Возьмете вы полвойска под начал.

С ним никакой вам не опасен враг».

Роланд ответил: «Да не будет так.

Свой род не посрамлю я никогда.

Лишь двадцать тысяч мне прошу вас дать.

Ведите с миром остальных в наш край:

Пока я жив, никто не страшен вам».

Аой!


LXIV

Роланд сидит на боевом коне.

При нем его товарищ Оливье.

За ними едут храбрый граф Жерье,

Жерен, Атон, Асторий, Беранже

И Ансеис, чья непомерна спесь.

Старик Жерар из Руссильона здесь

И славный герцог удалец Гефье.

Турпен сказал: «Мне отставать не след».

«Иду с Роландом, — подхватил Готье

— Ведь я его вассал: он дал мне лен».[44]

Ушло их двадцать тысяч человек.

Аой!


LXV

Зовет к себе Роланд Готье де л'Она:

«Возьмете вы французов десять сотен,

Займете все ущелья и высоты,

Чтоб император не понес урона».

Аой!

Готье в ответ: «Исполню все, как должно»:.

Взял он с собой французов десять сотен

И занял все ущелья и высоты.

Откуда враг ударить ни захочет,

Семьсот мечей он встретит обнаженных.

Король Альмар Бельфернский[45] в час недобрый

Даст нынче бой Готье с его дозором.


LXVI

Хребет высок, в ущельях мрак царит,

Чернеют скалы в глубине теснин.

Весь день идут французские полки,

На много миль разносятся шаги.

Вот уж они до Франции дошли.

Гасконь, владенье Карла, — впереди.

Припомнились родные земли им,

Невест и жен припомнили они.

Сбегают слезы по щекам у них,

Но больше всех великий Карл скорбит:

Племянник им оставлен позади.

Не плакать с горя у него нет сил.

Аой!


LXVII

В чужой земле двенадцать пэров встали

И двадцать тысяч рыцарей отважных.

Ни бой, ни смерть им не внушают страха.

Во Францию спешит наш император,

(Рвет бороду и неутешно плачет.)

Лицо плащом в унынье прикрывает.

Старик Немон конь о конь с Карлом скачет.

Он молвит королю: «Что вас печалит?»

Король ему в ответ: «Вопрос ваш празден.

Я так скорблю, что не могу не плакать,

Граф Ганелон погубит войско наше.

Мне нынче в ночь явил виденье ангел:

Сломал копье мне Ганелон‑предатель,

Он в арьергард определил Роланда.

В чужой земле племянник мной оставлен.

Беда, коль он умрет: ему нет равных».

Аой!


LXVIII

Сдержать не может слез великий Карл,

С ним плачет вся стотысячная рать.

Его и всех французов мучит страх,

Что Ганелоном предан граф Роланд.

Богатые дары предатель взял — И серебро, и злато, и шелка,

Коней, верблюдов, мулов, львов, собак.

Три дня Марсилий подданных скликал.

Все званы — герцог, альгалиф и князь,

Эмир, барон, и альмасор, и граф.[46]

Четыре сотни тысяч он собрал.

Рокочет в Сарагосе барабан.

На башню идол Магомет подъят,

Чтоб все могли к нему с мольбой воззвать.

В седло садится войско басурман.

И вот уж по Серданье[47] мавры мчат,

И виден им уже французский стяг.

Двенадцать пэров с войском ждут врага

И бой ему не побоятся дать.


LXIX

Племянник короля летит вперед,

Вскачь гонит мула, древком бьет его.

Марсилию со смехом молвит он:

«Не раз я вам служил своим мечом,

Для вас претерпевал и труд и боль,

Одерживал победы над врагом.

Прошу вас даровать мне первый бой.

Роланда я сражу своим копьем.

Коль Магомет захочет мне помочь,

Испанию мы отвоюем вновь

От Дюрестана до Асприйских гор[48].

Устанет Карл, откажется от войн,

И проживете в мире век вы свой».

Племяннику перчатку дал король.

Аой!


LXX

Взял тот перчатку с дядиной руки,

Марсилию спесиво говорит:

«Пресветлый государь, ваш дар велик.

Двенадцать мне соратников нужны,

Чтобы двенадцать пэров перебить».

На зов явиться Фальзарон[49] спешит,

Марсилию он братом был родным.

«Племянник, вы пойдете не один,

Готов я вместе с вами в бой вступить,

Мы арьергард французов разгромим.

Не суждено живыми им уйти».

Аой!


LXXI

Вторым подъехал Корсали туда.

Душа бербера[50] этого черна,

Но он лихой вассал, и смел в речах,

И храбрость ценит выше всех богатств.

С ним Мальприми, чья родина Бриган,

Он бегает быстрее скакуна.

Марсилию он громко закричал:

«Отправиться готов я в Ронсеваль.

Роланд погиб, коль с ним я встречусь там».


LXXII

Вот амирафль из Балагета мчит.

Он станом строен и лицом красив.

Спесиво он на скакуне сидит,

Оружьем похваляется своим.

Он храбростью повсюду знаменит.

Одна беда — он не христианин.

Пред королем он встал и говорит:

«Прошу вас в Ронсеваль[51] меня пустить.

Коль встречу там Роланда, он погиб,

Погибнут Оливье и пэры с ним.

Постигнут всех французов смерть и стыд.

Карл выжил из ума, он стар, чуть жив,

Устанет скоро он войну вести,

И мы вкусим в краю испанском мир».

За речь Марсилий поблагодарил.

Аой!


LXXIII

Вот скачет альмасор из Морианы[52],

В Испании нет нехристя коварней.

Пред королем он встал и начал хвастать:

«Дружину поведу я к Ронеевалю,

Пойдет со мною двадцать тысяч храбрых.

Роланд погиб, коль с ним я повстречаюсь.

Весь век о нем придется Карлу плакать».

Аой!


LXXIV

Вот скачет граф Торжис из Тортелозы[53].

Его феод наследный этот город,

Всех христиан сгубил бы он охотно.

С другими он к Марсилию подходит

И молвит: «Будьте, государь, спокойны.

Наш Магомет сильней Петра святого,

Коль вы ему верны, он вам поможет.

С Роландом в Ронсевале мы сойдемся,

Ему оттуда не уйти живому.

Вы видите, как длинен меч мой добрый,

Он скоро в щепы Дюрандаль[54] расколет.

Молва вам скажет, кто кого поборет.

Мы победим французов в бранном споре.

Карл не избегнет срама и позора,

Носить корону не дерзнет он больше».


LXXV

Вот скачет Эскреми[55] вдогонку прежним,

Владеет этот сарацин Вальтерной.

Кричит он громко королю неверных:

«Я в Ронсеваль смирить французов еду!

Роланд погиб, коль там его я встречу,

Погибнет Оливье, кто всех смелее,

Предам я с ним двенадцать пэров смерти,

Французский край навеки опустеет.

Карл не найдет таким бойцам замены».

Аой!


LXXVI

Вот Эсторган‑язычник подскакал,

За ним Эстрамарен[56], его собрат,

Душа у них коварна и черна.

Король сказал: «Приблизьтесь, господа.

Спешите по ущельям в Ронсеваль,

Вести мне помогите в битву рать».

Они в ответ: «Исполним, государь,

Роланд и Оливье погибнут там,

Никто из пэров не уйдет от нас,

Остры у нас клинки, крепка их сталь,

Мы обагрим ее в крови врага.

Умрут французы, Карл поднимет плач.

Всю Францию наш меч добудет вам.

О государь, велите бой начать!

В плен попадет к вам император Карл».


LXXVII

Вот Маргари Севильский[57] подъезжает.

Он землями до Казмарины правит.

За красоту свою он мил всем дамам.

Чуть поглядит ему в лицо любая,

Не может от улыбки удержаться.

Нет воина отважнее у мавров.

Толпу он пред собою раздвигает,

Марсилию кричит: «Не опасайтесь!

Я еду в Ронсеваль убить Роланда,

И Оливье в живых я не оставлю,

Израню всех двенадцать пэров насмерть.

Вот меч мой с золотою рукоятью,

Эмиром Прима[58] был он мне подарен,

Клянусь его окрасить кровью вражьей.

Французов мы побьем и обесславим,

А император их, седой и старый,

День изо дня от горя будет плакать.

Не минет год — мы Францию захватим,

Свои палатки в Сен‑Дени[59] поставим».

Король ему поклоном отвечает.

Аой!


LXXVIII

Вот и Шернобль Монэгрский[60] лошадь шпорит.

До пят свисают у него волосья.

Играючи он больший груз уносит,

Чем увезти семь вьючных мулов могут.

В краю, откуда этот нехристь родом,

Хлеб не родит земля, не светит солнце,

Не льется дождь, не выпадают росы,

Там черен даже каждый камень горный.[61]

Есть слух: там у чертей бывают сходки.

Шернобль воскликнул: «Взял я меч свой добрый,

Его окрашу в Ронсевале кровью.

Я там Роланду заступлю дорогу.

Будь я не я, коль на него не брошусь,

Коль Дюрандаль я не добуду с бою.[62]

Французов мы побьем и опозорим».

Двенадцать пэров‑сарацин уходят,

Стотысячную рать ведут с собою.

Всем поскорей затеять бой охота,

Все в бор идут и надевают брони.


LXXIX

В доспехах сарацинских каждый мавр,

У каждого кольчуга в три ряда.

Все в добрых сарагосских шишаках,

При вьеннских[63] прочных кованых мечах,

При валенсийских копьях и щитах.

Значок на древке — желт, иль бел, иль ал.

Арабы с мулов соскочить спешат,

На боевых коней садится рать.

Сияет день, и солнце бьет в глаза,

Огнем горят доспехи на бойцах.

Скликают мавров трубы и рога,

К французам шум летит издалека.

Роланду молвит Оливье: «Собрат,

Неверные хотят на нас напасть».

«Хвала творцу! — ему в ответ Роланд.

— За короля должны мы грудью встать.

Служить всегда сеньеру рад вассал,

Зной за него терпеть и холода.

Кровь за него ему отдать не жаль.

Пусть каждый рубит нехристей сплеча,

Чтоб не сложили песен злых про нас[64].

За нас господь — мы правы, враг не прав.

А я дурной пример вам не подам».

Аой!


LXXX

Граф Оливье взошел на холм крутой,

Взглянул направо на зеленый дол

И видит: войско сарацин идет.

Зовет он побратима своего:

«Шум слышен в стороне испанских гор.

Горят щиты и шишаки огнем.

Французов ждет сегодня тяжкий бой.

Всему виной предатель Ганелон:

Он нас назначил прикрывать отход».

Роланд ему в ответ: «Он — отчим мой.

Я не позволю вам бранить его».


LXXXI

Граф Оливье глядит на дол с холма.

Вдали видны испанская страна

И сарацин несметная толпа.

Везде сверкают золото и сталь,

Блеск лат, щитов и шлемов бьет в глаза.

Лес копий и значков над долом встал.

Языческих полков не сосчитать:

Куда ни кинешь взор — повсюду враг.

Пришел в тревогу и смущенье граф,

Спустился поскорей с холма назад,

Пошел к французам, все им рассказал.


LXXXII

Промолвил Оливье: «Идут враги.

Я в жизни не видал такой толпы.

Сто тысяч мавров там: при каждом щит,

Горят их брони, блещут шишаки,

Остры их копья, прочны их мечи.

Бой небывалый нынче предстоит.

Французы, пусть господь вас укрепит.

Встречайте грудью натиск сарацин».

Французы молвят: «Трус, кто побежит!

Умрем, но вас в бою не предадим».

Аой!


LXXXIII

Граф Оливье сказал: «Врагов — тьмы тем,

А наша рать мала, сдается мне.

Собрат Роланд, трубите в рог скорей,

Чтоб Карл дружины повернуть успел».

Роланд ответил: «Я в своем уме

И в рог не затрублю, на срам себе.

Нет, я возьмусь за Дюрандаль теперь.

По рукоять окрашу в кровь мой меч.

Пришли сюда враги себе во вред.

Ручаюсь вам, их всех постигнет смерть».

Аой!


LXXXIV

«Трубите в рог скорей, о друг Роланд!

Король услышит зов, придет назад,

Баронов приведет на помощь нам».

«Не дай господь! — Роланд ему сказал.

— Не стану Карла я обратно звать,

Себе и милой Франции на срам.

Нет, лучше я возьмусь за Дюрандаль,

Мой добрый меч, висящий у бедра,

По рукоять окрашу в кровь булат.

Враги себе во вред пришли сюда.

Их всех постигнет смерть, ручаюсь вам».

Аой!


LXXXV

«О друг Роланд, скорей трубите в рог.

На перевале Карл услышит зов.

Ручаюсь вам, он войско повернет».

Роланд ему в ответ: «Не дай господь!

Пускай не скажет обо мне никто,

Что от испуга позабыл я долг.

Не посрамлю я никогда свой род.

Неверным мы дадим великий бой.

Сражу я мавров тысячу семьсот,

Мой Дюрандаль стальной окрашу в кровь.

Врага французы примут на копье.

Испанцам всем погибнуть суждено».


LXXXVI

Граф Оливье сказал: «Вы зря стыдитесь.

Я видел тьму испанских сарацинов,

Кишат они на скалах и в теснинах,

Покрыты ими горы и долины.

Несметны иноземные дружины.

Чрезмерно мал наш полк в сравненье с ними».

Роланд в ответ: «Тем злей мы будем биться.

Не дай господь и ангелы святые,

Чтоб обесчестил я наш край родимый.

Позор и срам мне страшны — не кончина.

Отвагою — вот чем мы Карлу милы».


LXXXVII

Разумен Оливье, Роланд отважен,

И доблестью один другому равен.

Коль сели на коня, надели панцирь — Они скорей умрут, чем дрогнут в схватке.

Их речи горды, их сердца бесстрашны.

На христиан арабы бурей мчатся,

И молвит Оливье: «Враги пред нами,

И далеко ушли дружины Карла.

Когда бы в рог подуть вы пожелали,

Поспел бы к нам на помощь император.

Взгляните вверх, где круты скалы Аспры:

Там арьергард французов исчезает.

А нам теперь уж путь назад заказан».

Роланд ему: «Безумна речь такая.

Позор тому, в чье сердце страх закрался.

Стоим мы здесь и не пропустим мавров.

Верх мы возьмем, и поле будет нашим».

Аой!


LXXXVIII

Роланд увидел: битвы не минуть,

Как лев иль леопард, стал горд и лют,

Воскликнул громко: «Побратим и друг!

Вам говорить такое не к лицу.

Не зря нас Карл оставил с войском тут:

Не знает страха ни один француз,

И двадцать тысяч их у нас в полку.

Вассал сеньеру служит своему.

Он терпит зимний холод и жару,

Кровь за него не жаль пролить ему.

Копьем дадите вы отпор врагу.

Я Дюрандаль, что Карл мне дал, возьму.

Кто б ни владел им, если я паду,

Пусть скажет, что покойник был не трус».


LXXXIX

Турпен‑архиепископ взял в галоп,

Коня пришпорил, выехал на холм.

Увещевать французов начал он:

«Бароны, здесь оставил нас король.

Умрем за государя своего,

Живот положим за Христов закон.

Сомненья нет, нас ожидает бой:

Вон сарацины — полон ими дол.

Покайтесь, чтобы вас простил господь;

Я ж дам вам отпущение грехов.

Вас в вышний рай по смерти примет бог[65],

Коль в муках вы умрете за него».

Вот на колени пали все кругом.

Турпен крестом благословил бойцов,

Эпитимью назначил — бить врагов.


XC

Французы поднимаются с земли.

Турпеном им отпущены грехи,

Он их святым крестом благословил.

На скакунов садятся вновь они.

Доспех надежный на любом из них,

К сраженью все готовы, как один.

Вот графу Оливье Роланд кричит:

«Вы мудро рассудили, побратим.

Нас Ганелон‑предатель погубил.

Взял он за это деньги и дары.

Пускай ему за нас король отмстит.

Ты, сарацин Марсилий, нас купил

— Так вот мечом покупку и возьми».

Аой!


XCI

Долиной мчит Роланд на скакуне.

Конь Вельянтиф[66] под ним горяч и резв.

К лицу ему оружье и доспех.

Копье он держит меткое в руке,

Вздымает грозно к небу острие.

Значок играет белый на копье,

Свисает бахрома до рук и плеч.

Прекрасен телом граф и ликом смел.

Ему вдогонку скачет Оливье.

Несется клич французов им вослед.

Роланд надменно мавров оглядел,

Любовно глянул на своих людей

И стал держать к ним ласковую речь:

«Бароны, не гоните зря коней:

Язычников не минет ныне смерть.

Такую мы возьмем добычу здесь,

Какой не брал никто из королей».

Сходиться рати начали затем.

Аой!


XCII

Граф Оливье сказал: «К чему слова!

В рог затрубить казалось стыдно вам.

Теперь король нам помощь не подаст.

За это было б грех ему пенять:

Не знает он, что ожидает нас.

Пришпорьте лучше скакуна, собрат!

Бароны, ни на шаг не отступать!

Молю вас ради господа Христа,

Держите строй, крушите басурман!

Ударим с кличем Карла на врага».

И крикнули французы: «Монжуа!»[67]

Кто этот крик в бою слыхал хоть раз,

Тот видел тех, кому неведом страх.

Погнали тут коней французы вскачь.

Как шпорят их они, как лихо мчат!

Осталось им одно — рубить сплеча,

Но и арабов трудно испугать.

И вот уж грудь на грудь сошлись войска.


XCIII

Марсилиев племянник Аэльро

Пред войском мавров мчит во весь опор,

Язвит французов наших бранью злой:

«Эй, трусы, ждет вас ныне смертный бой.

Вас предал ваш защитник и оплот:

Зря бросил вас в горах глупец‑король.

Падет на вашу Францию позор,

А Карл простится с правою рукой».

Роланд услышал, в ярый гнев пришел,

Коня пришпорил и пустил в галоп,

Язычнику нанес удар копьем,

Щит раздробил, доспехи расколол,

Прорезал ребра, грудь пронзил насквозь,

От тела отделил хребет спинной,

Из сарацина вышиб душу вон.

Качнулся и на землю рухнул тот.

В груди торчало древко у него:

Копье его до шеи рассекло.

Воскликнул граф Роланд над мертвецом:

«Презренный, ты сказал о Карле ложь.

Знай, не глупец и не предатель он.

Не зря он нам велел прикрыть отход.

Да не постигнет Францию позор!

Друзья, за нами первый бой! Вперед!

Мы правы, враг не прав — за нас господь».

Аой!


XCIV

Вон Фальзарон, Марсилию он брат.

Ему принадлежит, как лен, тот край,

Где Авирон с Дафаном[68] жили встарь.

Мир нехристя коварней не видал.

Так у него огромна голова,

Что добрый фут уляжется меж глаз.

Разгневался он, что племянник пал,

Отъехал от своих, понесся вскачь

С арабским бранным кличем на устах.

Французам нашим он кричит в сердцах:

«Сражу вас, милой Франции на срам!»

Услышал Оливье, что крикнул мавр,

Коню в великом гневе шпоры дал,

Как истинный барон, нанес удар.

Пробил он щит, кольчугу в три ряда,

Копье в араба по значок вогнал

И замертво свалил его с седла.

Увидел граф, что умер подлый враг,

Сказал над трупом гордые слова:

«Трус, мне твоя угроза не страшна!

Друзья, вперед! Не одолеть им нас!»

И крикнул он французам: «Монжуа!»

Аой!


XCV

Вон нечестивый Корсали‑бербер,

Король лежащих за морем земель.

К арабам держит он такую речь:

«Возьмем легко мы в битве этой верх:

Французов мало, нас — не перечесть.

Тех, что пред нами, вправе мы презреть.

Им не поможет Карл, их ждет конец.

Их всех до одного постигнет смерть».

Турпен услышал, яростью вскипел.

Тот мавр ему на свете всех мерзей.

Пришпорил он коня, приник к луке,

Врагу нанес удар что силы есть,

Щит раздробил, в куски разнес доспех,

Грудь распорол, переломил хребет.

Качнулся мавр, не усидел в седле,

Его с коня архиепископ сверг.

Турпен увидел, что пред ним мертвец,

И так сказал, сдержать не в силах гнев:

«Неправду ты изрек, поганый лжец!

Карл, наш сеньер, — защита нам и здесь.

Не опозорим мы себя вовек:

Сумеем вас унять и одолеть.

Всем вашим будет то же, что тебе.

За нами — первый бой! Друзья, смелей!

Победу нам послал господь с небес!»

И возгласил он «Монжуа!» затем.



XCVI

Вот пал сеньер Бригана Мальприми.

Жерен его ударил в добрый щит,

Навершный шип из хрусталя разбил.

Щит лопнул, разлетелся на куски.

Конец копья через доспех проник,

И граф оружье в грудь врагу всадил.

С коня свалился мертвым сарацин,

Чью душу тут же черти унесли.

Аой!


XCVII

Разит и граф Жерье под стать собрату:

Пробил он щит и панцирь амирафля[69].

В живот ему свое копье направил,

Пронзил его насквозь одним ударом,

С коня свалил на землю бездыханным.

Граф Оливье воскликнул: «Бой удачен!»


XCVIII

Самсон на альмасора наскочил,

Копьем ударил в золоченый щит.

Язычнику доспех не пособил:

До легких герцог грудь ему пронзил,

Его с коня, на горе маврам, сшиб.

«Вот доблестный удар!» — Турпен кричит.

Аой!


XCIX

Вон Ансеис коня галопом гонит,

Вступает в бой с Торжисом Тортелозским,

В щит метит, под навершье золотое.

Пробил он бронь с подкладкою двойною,

Копьем пронзил язычнику утробу,

Прогнал сквозь тело наконечник острый,

С коня араба наземь мертвым сбросил.

Роланд воскликнул: «Вот удар барона!»


С

Бордосец Анжелье, гасконский рыцарь,

Поводья бросил, шпорит что есть силы,

С вальтернцем Эскреми спешит схватиться.

На шее мавра щит висел — разбился,

Копье сквозь кольца панциря проникло.

Промеж ключиц глубоко в грудь вонзилось.

Язычник мертвым с лошади свалился.

«Вы все умрете!» — молвил победитель.

Аой!


CL

На Эсторгана ринулся Атон,

Ударил в щит из кожи расписной,

Рассек багряно‑белый верх его,

Пробил кольчугу нехристя насквозь,

Всадил в араба острое копье,

С коня на землю сбросил труп толчком

И молвил: «Смерть постигнет весь ваш род!»


CLI

Эстрамарена Беранже теснит.

Щит нехристю он раздробил в куски,

Рассек доспехи, в грудь копье всадил,

Сразил врага средь тысяч сарацин.

Уже десятый пэр у них убит.

Лишь двое до сих пор еще в живых

— Шернобль и с ним красавец Маргари.


CIII

Был этот Маргари собой хорош,

Могуч, неустрашим, проворен, спор.

На Оливье коня направил он,

Навершный шип щита разбил копьем,

С размаху им ударил графа в бок,

Но тела не задел — не дал господь.

Мавр выбить графа из седла не смог

И мимо пролетел во весь опор,

В рог затрубил: скликает рать на бой.


CLV

Сраженье грозно, и враги упорны.

Роланд бесстрашно рвется в гущу боя,

Бьет так, что не выдерживают копья:

Уже пятнадцать раз он брал другое.

За Дюрандаль он взялся, меч свой добрый,

К Шерноблю скакуна галопом гонит.

Шлем, где горит карбункул, им раздроблен.

Прорезал меч подшлемник, кудри, кожу,

Прошел меж глаз середкой лобной кости,

Рассек с размаху на кольчуге кольца

И через пах наружу вышел снова,

Пробил седло из кожи золоченой,

Увяз глубоко в крупе под попоной.

Роланд коню ломает позвоночник,

На землю валит всадника и лошадь

И молвит: «Нехристь, зря сюда пришел ты!

Ваш Магомет вам нынче не поможет.

Не одержать победы маврам подлым».


CV

Вот граф Роланд по полю битвы скачет.

И рубит он и режет Дюрандалем.

Большой урон наносит басурманам.

Взглянуть бы вам, как он громит арабов,

Как труп на труп мечом нагромождает!

И руки у него в крови и панцирь,

Конь ею залит от ушей до бабок.

Граф Оливье разит под стать собрату,

И остальные пэры бьются славно.

Врага французы косят и сражают,

Без чувств и без дыханья валят наземь.

Турпен сказал: «Бароны наши храбры»,

— И бросил войску: «Монжуа!» — клич Карла.

Аой!


CVI

Граф Оливье несется полем вскачь.

Обломок древка у него в руках.

Он Мальзарону им нанес удар,

Щит расписной сломал, разбил шишак,

У мавра вышиб из орбит глаза,

И вылетел на землю мозг врага.

Убил еще семьсот неверных граф,

Торжиса с Эсторгосом покарал,

Но и свое копье вконец сломал.

Роланд воскликнул: «Вы сошли с ума!

Жердь для подобной битвы не годна.

Железо, друг, потребно здесь и сталь.

Да разве Альтеклера[70] нет у вас,

Отделанного золотом меча?»

«Я бью арабов, — Оливье сказал.

— Мне меч из ножен недосуг достать».

Аой!


CVII

Граф Оливье достал свой меч из ножен,

Желанье побратима он исполнил,

Меч обнажил пред ним, как рыцарь добрый.

Вот с ним Жюстен из Валь‑Ферре сошелся.

Граф в голову ему удар наносит,

И череп рассекает, и утробу,

И все седло с отделкой золоченой.

Хребет коню сломал своим клинком он,

С седла на землю сарацина сбросил.

«Вы брата мне милей! — Роланд промолвил.

— Оценит наш король удар столь мощный».

Клич: «Монжуа!» — ему повсюду вторит.


CVIII

Несет Жерена в бой скакун Сорель,

И мчит Жерье горячий Пассесерф[71].

Тот и другой пришпорили коней,

На Тимозеля мчат что силы есть.

Ударил в щит Жерен, в броню Жерье.

Сломались копья, раздробив доспех.

На луг свалился мертвым Тимозель.

Не слышал я, и неизвестно мне,

Кто из двоих нанес удар быстрей…

Эперварена, чей отец — Борель,

Сразил в бою бордосец Анжелье.

Турпеном наземь сброшен Сиглорель,

Уже бывавший в пекле чародей:

Юпитер[72] ад ему помог узреть.

Сказал Турпен: «Коварен был злодей».

Роланд в ответ: «Язычнику конец.

Мне мил такой удар, друг Оливье!»


CLX

Все яростней, все беспощадней схватка.

И мавры и французы бьются славно.

Одни разят, другие отражают.

Взглянуть бы вам, как копья там кровавят.

Как рвутся в клочья и значки и стяги,

Как в цвете лет французы погибают!

Ждут матери и жены их напрасно,

Напрасно ждут друзья за перевалом.

Аой!

Великий Карл терзается и плачет,

Но помощь им — увы! — подать не властен.

На смерть обрек их Ганелон‑предатель:

Он в Сарагосе продал их арабам.

Но не ушел изменник от расплаты:

Был в Ахене разорван он конями.

Подверглось тридцать родичей с ним казни

— Никто из них не вымолил пощады.

Аой!


CX

Ужасен бой, и сеча жестока.

Разят Роланд и Оливье врага,

Разит Турпен — ударам нет числа.

Бьют остальные пэры им под стать.

Французы рубят сарацин сплеча.

Погибло много тысяч басурман.

Кто бегством не спасется от меча,

Тот рад не рад, а должен жизнь отдать.

Но тяжки и потери христиан.

Не видеть им ни брата, ни отца,

Ни короля, который ждет в горах.

Над Францией меж тем гремит гроза,

Бушует буря, свищет ураган,

Льет ливень, хлещет град крупней яйца,

И молнии сверкают в небесах,

И — то не ложь! — колеблется земля.

От Ксантена и до нормандских скал,

От Безансона и по Уиссан[73]

Нет города, где стены не трещат,

Где в полдень не царит полночный мрак.

Блестят одни зарницы в облаках.

Кто это видит, тех объемлет страх.

Все говорят: «Настал конец векам,

День Страшного господнего суда».[74]

Ошиблись люди, не дано им знать,

Что это по Роланду скорбь и плач.


CXI

Французы бьют без промаха врагов.

Арабы понесли большой урон:

Из сотни тысяч двое не спаслось.

Сказал Турпен: «Бесстрашен наш народ.

С ним не сравнится никакой другой.

В „Деяньях франков“[75] писано о том,

Что Карл один имел таких бойцов».

Французы полю делают обход,

Собратьев ищут в грудах мертвецов,

Скорбят по ним, сдержать не могут слез,

Меж тем Марсилий рать на них ведет.

Аой!


CXII

Ведет Марсилий войско по ущельям.

Дружины, с ним идущие, несметны:

Полков за двадцать будет там, наверно.

Горят у всех на шишаках каменья,

Блестят щиты и пышные доспехи.

Семь тысяч труб трубят перед сраженьем,

Оглашена их ревом вся окрестность.

Такую речь Роланд к собрату держит:

«Обрек нас Ганелон‑предатель смерти.

Теперь уже сомненья нет в измене,

Но уготовит Карл ему отмщенье.

Нам предстоит неслыханная сеча

— Страшнее битвы не было от века.

Я буду Дюрандалем бить неверных,

А вы, мой друг, разите Альтеклером.

Мы с ними побывали в стольких землях,

Добыли ими не одну победу.

Так пусть о нас не сложат злую песню».

Аой!


CXIII

Марсилий видит мавров перебитых.

В рога и трубы затрубить велит он,

В седло садится, в бой ведет дружины.

Араб Абим[76] пред войском первый мчится.

На свете нет коварней сарацина.

Злодейств немало свершено им в жизни.

Не чтит он сына пресвятой Марии.

Угля и сажи он чернее видом.

Милей ему измена и убийство

Всех кладов и сокровищ галисийских[77].

Никто его смеющимся не видел.

Отважен он до безрассудства в битве.

За то его и любит так Марсилий:

Свой стяг с драконом вверил он Абиму.

Но этот мавр Турпену ненавистен,

Схватиться жаждет с ним архиепископ

И молвит про себя невозмутимо:

«А этот мавр, как видно, нечестивец.

Убить его я должен иль погибнуть:

Я сам не трус и не люблю трусливых».

Аой!


CXIV

Турпен коня на сарацин направил,

А тем конем владел Гроссаль[78] когда‑то

— Король датчан, от рук Турпена павший.

Несет Турпена в бой скакун поджарый.

На загляденье у него все стати:

Короткий в бедрах, длинен он боками;

Подъемистый в седле, широк он задом;

Хвост белый у него при гриве чалой;

Он мордой рыжеват и мал ушами,

Коню такому нет на свете равных.

Архиепископ шпорит лошадь рьяно,

С разгона на Абима налетает,

Бьет в щит, который дивно изукрашен:

Горят на нем бериллы и топазы,

Алмазы и карбункулы сверкают.

Сам сатана добыл их в Валь‑Метасе,

Абиму ж их эмир Галафр[79] доставил.

Турпен ударил мавра беспощадно.

Сломался щит, не выдержал удара.

Прошло копье сквозь тело басурмана,

И бездыханным он свалился наземь.

Французы молвят: «Вот вассал отважный!

Врагу свой посох не отдаст наш пастырь».


CXV

Французы видят: враг велик числом

И окружил их рать со всех сторон,

Бросают Оливье с Роландом зов,

Зовут двенадцать пэров, свой оплот.

Турпен их увещает, в свой черед:

«Друзья, гоните мысль о бегстве прочь!

Да не попустит всеблагой господь,

Чтоб всех нас помянули в песне злой!

Уж если гибнуть, так вперед лицом.

Да, нынче умереть нам суждено.

Мы до конца прошли наш путь земной.

Но я душой моей ручаюсь в том,

Что вам сужден по смерти рай святой.

В сонм мучеников вас допустит бог».

Французов ободрила речь его.

Клич «Монжуа!» они бросают вновь.

Аой!


CXVI

Был меж арабов сарагосец некий

— Он полстолицы в подчиненье держит.

То — Климорен[80], коварный от рожденья.

Совет держал с ним Ганелон‑изменник,

Лобзанье принял от него при встрече,

Шлем получил с рубином драгоценным.

Французов посрамить грозится нехристь.

Сорвать корону с Карла он намерен.

Конь Барбамош под ним, скакун отменный.

Он ласточки и ястреба быстрее.

Араб дал шпоры, отпустил уздечку,

И на гасконца Анжелье наехал.

Не помогли тому его доспехи.

Копье вогнал ему неверный в тело

Так, что наружу вышел наконечник.

Пронзен насквозь, пал Анжелье на землю.

Воскликнул мавр: «Язычники, смелее!

Таких, как этот, враз мы одолеем».

Французы молвят: «Тяжкая потеря!»

Аой!


CXVII

Взывает к графу Оливье Роланд:

«Мой побратим, смерть Анжелье взяла.

Храбрей барона не было у нас».

Ответил Оливье: «Отмстим, бог даст».

Всадил златые шпоры в скакуна,

Кровавый Альтеклер рукою сжал,

Коня направил прямо на врага,

Удар нанес, и рухнул наземь мавр,

Чью душу черти потащили в ад.

С ним вместе герцог Альфайенский пал.

Убил Эскабаби[81] отважный граф,

Семь арабитов вышиб из седла

— Не воевать им больше никогда.

Сказал Роланд: «Разгневан мой собрат.

Он подал мне и всем пример сейчас:

Такой лихой удар оценит Карл.

Разите мавров, рыцари, сплеча!»

Аой!


CXVIII

Вот Вальдаброн‑язычник мчится в бой.

Воспитан был им встарь Марсилий злой.

В четыреста судов он водит флот.

Он вождь всех сарацинских моряков.

Взял Иерусалим изменой он,

И Соломонов храм им осквернен,

И патриарх убит пред алтарем.

Ему поклялся в дружбе Ганелон.

Он наградил предателя мечом.

Под ним скакун по кличке Грамимон.

Быстрей, чем сокол, этот борзый конь.

Язычник мчит на нем во весь опор

Туда, где рубит мавров дук Самсон.

Он щит ему разбил, прорезал бронь,

Вплоть до значка копье вогнал в него.

Сшиб пэра и кричит над мертвецом:

«Арабы, в бой! Мы верх возьмем легко!»

Французы молвят: «Горе, пал барон!»

Аой!


CXIX

Роланд увидел, что Самсон погиб,

Великий гнев и горе ощутил,

Коню дал шпоры, повод отпустил,

Свой Дюрандаль, бесценный меч, схватил,

Ударил Вальдаброна что есть сил,

Шлем, где горят каменья, разрубил,

Лоб, и броню, и тело раскроил,

Седло с отделкой золотой пронзил,

Клинком коню хребет переломил,

Убил и мавра и коня под ним.

«Жесток удар!» — воскликнули враги.

«Я ненавижу вас! — Роланд кричит.

— Мы служим правде; вы, злодеи, — лжи».

Аой!

CXX

Был некий нехристь‑африканец там

— Сын короля Малькюда — Малькиан[82].

Его доспехи золотом горят,

Ни у кого нет столь блестящих лат.

Конь Сальтперту[83] под ним несется вскачь,

На свете нет резвее скакуна.

С копьем на Ансеиса грянул мавр,

В лазурно‑алый щит нанес удар,

Рассек броню на графе пополам,

До половины древко в плоть вогнал.

Свой путь земной свершил и умер граф.

Французы восклицают: «Горе нам!»


СXXI

Но тут архиепископ мимо ехал,

А он таков, что ни один священник

Не превзошел его в деяньях смелых.

Он молвил: «Бог тебя накажет, нехристь.

О том, кого ты сшиб, скорблю я сердцем».

Коня на мавра он погнал карьером,

Ударил Малькиана в щит толедский,

И мертвым наземь был араб повержен.


СXXII

Вон королевич именем Грандоний,

Каппадокийца[84] Капуэля отпрыск.

Резв и горяч скакун его Марморий.

Как птица, он летит по полю боя.

Наездник бросил повод, шпорит лошадь,

Жерена что есть силы бьет с разгона,

По алому щиту удар наносит.

Копье сломало на кольчуге кольца,

До желтого значка вошло в утробу.

Свалился граф с коня на холм высокий.

Его собрат Жерье сражен был тоже,

Убиты Беранже, и Ги Сентонжский,

И славный герцог, удалец Асторий,

Чей лен — Анвер и Валлери на Роне.

Злодей, на радость маврам, их прикончил.

Французы молвят: «Гибнет наших много».


СXXIII

Роланд кровавый Дюрандаль сжимает.

Он слышит, как французы застонали.

В груди его от скорби сердце сжалось.

Он мавру молвит: «Бог тебя накажет.

Ты за убитых мне сейчас заплатишь».

Коня он шпорит, мчится на араба.

Кто б верх ни взял, ужасна будет схватка.


CXXIV

И мудр и смел Грандоний был всегда,

В сраженье никогда не отступал.

Пустил он на Роланда скакуна.

Хоть графа он увидел в первый раз,

Но вмиг его узнал по блеску глаз,

По статности, по красоте лица.

Невольный страх почувствовал араб,

Попробовал, но не успел бежать

— Роланд нанес ему такой удар,

Что по забрало шлем пробила сталь,

Сквозь лоб, и нос, и челюсти прошла,

Грудь пополам с размаху рассекла,

И панцирь, и луку из серебра.

Роланд коню спинной хребет сломал,

Убил и скакуна и седока.

Испанцы стонут — их печаль тяжка.

Французы молвят: «Лихо рубит граф!»

Ужасен бой, и сеча жестока.

Французы на копье берут врага.

Когда бы привелось увидеть вам,

Как мрут бойцы, как хлещет кровь из ран,

Как трупы грудой на траве лежат!

Не устоять язычникам никак

— Хотят иль нет, а надо отступать.

Французы их теснят и гонят вспять.

Аой!


СXXV

Ужасна сеча, бой жесток и долог.

Французы бьются смело и упорно,

Арабам рубят руки, ребра, кости

И сквозь одежду в них вгоняют копья.

Зеленая трава красна от крови.

Арабы стонут: «Устоять нет мочи.

Французский край, будь Магометом проклят.

Твои сыны — отважней всех народов».

Марсилию кричат все мавры в голос:

«Король, поторопись подать нам помощь!»


CXXVI

Вот графа Оливье Роланд зовет:

«Мой побратим, согласны вы со мной,

Что пастырь наш Турпен — боец лихой?

Никто на свете не затмит его.

Разит он славно дротом и копьем».

Ответил тот: «Пора ему помочь».

И оба в битву поскакали вновь.

Удар их мощен, грозен их напор,

И все же христианам тяжело.

Когда бы вам увидеть привелось,

Как Оливье с Роландом бьют мечом,

Как мавров на копье Турпен берет!

Известно павших сарацин число

— И в грамотах и в жесте есть оно:

Их было тысяч свыше четырех.

Четырежды французы дали бой,

Но пятый был особенно жесток.

Всех рыцарей французских он унес.

Лишь шестьдесят от смерти спас господь,

Но сладить с ними будет нелегко.

Аой!


СXXVII

Роланд увидел — велики потери

И к Оливье такое слово держит:

«Собрат, я вам клянусь царем небесным,

Весь луг телами рыцарей усеян.

Скорблю о милой Франции я сердцем:

Защитников она лишилась верных.

Ах, друг‑король, опора наша, где вы?

Брат Оливье, скажите, что нам делать?

Как королю послать о нас известье?»

Ответил граф: «Не дам я вам совета.

По мне, погибель лучше, чем бесчестье».

Аой!


СXXVIII

Роланд сказал: «Возьму я Олифан[85]

И затрублю, чтоб нас услышал Карл.

Ручаюсь вам, он повернет войска».

Граф Оливье ответил: «Нет, собрат.

Вы род наш осрамите навсегда.

Не смыть вовек нам этого пятна.

Не вняли вы, когда я к вам взывал,

А ныне поздно нам на помощь звать.

Бесчестьем было б затрубить сейчас

— Ведь руки вплоть до плеч в крови у вас».

«То вражья кровь!» — воскликнул граф Роланд.


СXXIX

Промолвил граф Роланд: «Ужасна сеча!

Я затрублю, и Карл сюда поспеет».

Ответил Оливье: «То нам не к чести.

Я к вам взывал, но внять вы не хотели.

Будь здесь король, мы гибели б избегли,

Но тех, кто с Карлом, упрекнуть нам не в чем.

Собрат, клянусь вам бородой моею,

Что, если вновь с сестрицей Альдой встречусь,

Она с Роландом ложе не разделит».[86]

Аой!


СXXX

Спросил Роланд: «Чем так вы недовольны?»

А тот ответил: «Вы всему виною.

Быть смелым мало — быть разумным должно,

И лучше меру знать, чем сумасбродить.

Французов погубила ваша гордость.

Мы королю уж не послужим больше.

Подай вы зов, поспел бы он на помощь

И не избегли б нехристи разгрома,

Король Марсилий — плена или гроба.

Нам ваша дерзость жизни будет стоить,

Теперь вы Карлу больше не помощник.

Вовек он не найдет слуги такого.

Вы здесь умрете, Франции на горе,

И наша дружба кончится сегодня:

До вечера мы дух испустим оба».

Аой!


СXXXI

Архиепископ спор услышал их,

Златые шпоры в скакуна вонзил,

Подъехал и с упреком говорит:

«Роланд и Оливье, друзья мои,

Пусть вас господь от ссоры сохранит!

Никто уже не может нас спасти,

Но все‑таки должны вы затрубить.

Услышит Карл, неверным отомстит,

Французы маврам не дадут уйти.

Сойдут они со скакунов своих,

Увидят нас, изрубленных в куски,

Оплачут нашу смерть от всей души,

Нас приторочат к мулам на вьюки

И прах наш отвезут в монастыри,

Чтоб нас не съели свиньи или псы».

Роланд в ответ: «Умней не рассудить».

Аой!


СXXXII

Свой Олифан Роланд руками стиснул,

Поднес ко рту и затрубил с усильем.

Высоки горы, звонок воздух чистый.

Протяжный звук разнесся миль на тридцать.

Французы слышат, слышит Карл Великий.

Он молвит: «Наши с маврами схватились».

Но уверяет Ганелон в противном:

«Не будь то вы, я речь назвал бы лживой».

Аой!


СXXXIII

В свой Олифан трубит Роланд с трудом.

Превозмогает он тоску и боль.

Стекает с губ его густая кровь,

С натуги лопнул у него висок.

Разнесся зов на много миль кругом.

Услышали его в ущельях гор

И Карл, и все французы, и Немон.

«Я слышу Олифан, — сказал король.

— А раз Роланд трубит, там грянул бой».

«Какой там бой! — ответил Ганелон.

— Вы — человек и старый и седой,

А, как ребенок, говорите вздор.

Все знают, что Роланд ваш — сумасброд.

Как только спесь ему прощает бог!

Вас не спросясь, он взял когда‑то Нопль[87].

Сразились с ним арабы у ворот.

Он изрубил их всех до одного

И вымыть луг водой велел потом,

Чтоб не узнали вы о битве той.

Теперь, наверно, зайца гонит он

Иль пэров потешает похвальбой.

Помериться с ним не дерзнет никто.

Вперед! Зачем задерживать бойцов?

До Франции идти им далеко».

Аой!


CXXXIV

Уста покрыты у Роланда кровью,

Висок с натуги непомерной лопнул.

Трубит он в Олифан с тоской и болью.

Карл и французы слушают в тревоге.

«Как долог зов!» — король Немону молвит.

А тот в ответ: «Беда стряслась с бароном.

Я вам клянусь, дерутся там жестоко.

Изменник тот, кто задержать вас хочет.

Доспех наденьте, клич свой ратный бросьте,

Ведите нас племяннику на помощь.

Вы слышали, как он о ней вас просит».


CXXXV

Король велел трубить во все рога.

Рать спешилась, в доспехи облеклась.

Все при кольчугах, шишаках, мечах,

Булатных копьях, расписных щитах.

Значок копейный бел, иль желт, иль ал.

На скакунов опять садится рать.

Бароны шпорят, по ущельям мчат,

У каждого одно лишь на устах:

«Когда б в живых Роланда нам застать,

Узнал бы враг, как мощен наш удар».

Увы, на помощь не поспеет Карл.


CXXXVI

Садится солнце, но горит светло.

Блестит в лучах оружие бойцов,

Пылает и слепит глаза огон

— Так много там сверкает шишаков,

Цветных значков и расписных щитов.

Мчит император, ярым гневом полн,

Французы скачут в горести большой.

Скорбят они, сдержать не могут слез,

Боятся, что унес Роланда бой.

Взять Ганелона приказал король.

Велел, чтобы стерег его Бегон,

Начальник всех придворных поваров:

«Глаз не спускай с него: изменник он.

Арабам предан им племянник мой».

Отвел на кухню Ганелона тот.

До сотни поваров туда сошлось.

Рвет каждый графу бороду рукой,

Четырежды бьет кулаком в лицо,

Злодея лупит палкой иль кнутом.

За шею был прикован Ганелон,

На цепь посажен, как медведь лесной,

На клячу взгроможден и сдан в обоз,

Где до суда так и везли его.

Аой!


СXXXVII

Высоки горы, мрачен склон и крут,

Ущельями потоки вниз бегут.

Со всех сторон несутся звуки труб:

Ответ французы Олифану шлют.

Мчит император, гневен и угрюм,

От горя у баронов рвется грудь,

Ручьями слезы по лицу текут.

Все молятся всевышнему творцу,

Чтоб охранил Роланда он в бою,

Пока они на помощь не придут.

Увы, молитвой не поможешь тут.

Им не поспеть на выручку к нему.

Аой!


СXXXVIII

В великом гневе мчится император,

Поверх кольчуги — борода седая[88].

Коней бароны шпорят, понукают,

Рыдают от печали и досады,

Что рядом не сражаются с Роландом,

Который бой дает испанским маврам;

Конец его бойцам, коль графа ранят.

Увы, всего их шестьдесят осталось.

Но мир не видел воинов, им равных.

Аой!


СXXXIX

Взглянул на склоны мрачные Роланд.

Везде французы мертвые лежат.

По‑рыцарски их всех оплакал граф:

«Да упокоит бог, бароны, вас,

Да впустит ваши души в светлый рай

И даст возлечь вам на святых цветах[89].

Мир доблестней вассалов не видал.

Служили вы мне долгие года,

Со мною покорили много стран.

Вас вырастил, себе на горе, Карл.

Французский край, прекрасная страна,

Ты тяжкую утрату понесла!

Бароны, ваша смерть — моя вина:

Ведь я не уберег вас и не спас.

Пускай господь за муки вам воздаст.

Брат Оливье, я с вами — до конца:

Коль не убьют, умру с тоски по вам.

Мой побратим, нам снова в бой пора».


СXL

Опять Роланд по полю боя мчит,

Как истинный вассал, мечом разит:

Фальдрона из Пюи перерубил

И двадцать с лишним нехристей убил,

— Никто еще так яростно не мстил.

Быстрее, чем олень от псов бежит,

Арабы рассыпаются пред ним.

«Вот истинный барон! — Турпен кричит.

— Быть рыцарю и следует таким.

Кто взял оружье и в седле сидит,

Тот должен быть и смел, и полон сил.

Тот и гроша не стоит, кто труслив.

Пускай себе идет в монастыри,

Замаливает там грехи других».

Роланд в ответ: «Вперед! Смелей руби!»

Вновь мавров бить французы принялись,

Но падает немало их самих.


СXLI

Кого в бою не плен, а гибель ждет,

Тот даром жизнь свою не отдает.

Французы бьются яростнее львов.

Вот мчит Марсилий, как лихой барон.

Под ним скакун по имени Ганьон[90],

Он на Бевона[91] устремил его.

Бевон держал, как лен, Дижон и Бон[92].

Мавр щит и бронь пробил ему копьем,

Француза вышиб из седла легко.

Убиты им Иворий и Ивон[93],

Жерар из Руссильона им пронзен.

По счастью, был Роланд недалеко.

Он молвил: «Да сразит тебя господь!

Ты, сарацин, убил моих бойцов,

Но без расплаты с поля не уйдешь.

Знакомство ты сведешь с моим мечом».

Ударил граф, как истинный барон,

— Простился с кистью правою король.

На Журфалея грянул граф потом,

Марсилиеву сыну череп снес.

Взывают мавры: «Магомет, наш бог,

Отмсти же Карлу за твоих сынов!

Злодеев сущих здесь оставил он

— Умрут, но не отступят ни за что».

Вопит вся рать: «Бежим отсюда прочь!»

Ушло арабов с поля тысяч сто,

Как ни зови, назад их не вернешь.

Аой!


СXLII

Король бежал, но мало пользы в этом:

Здесь альгалиф, Марсильев дядя‑нехристь.

Гармалью, Карфаген, Альфрер[94] он держит,

Проклятой Эфиопией владеет.

Ведет он племя черное в сражень

— Широконосых, большеухих негров.

Их будет там полсотни тысяч целых.

На бой они летят в великом гневе,

Бросают клич язычников победный.

Воскликнул граф Роланд: «Бароны, верьте,

Здесь мученический конец мы встретим.

Трус — тот, кто жизнь уступит за бесценок.

В бой, рыцари! Мечом разите метко,

Не на живот, а на смерть с мавром бейтесь,

Чтоб милой Франции не обесчестить.

Сеньер наш Карл придет на это место

— Увидит, что побита тьма неверных,

А наших трупов раз в пятнадцать меньше,

Благословит за это нас посмертно».

Аой!


СXLIII

Граф на безбожных негров посмотрел

И видит, что они чернил черней.

Лишь цвет зубов у басурманов бел.

Роланд сказал: «Бароны, верьте мне,

Мы все до одного поляжем здесь.

Французы, бейте нехристей смелей».

«Трус, кто отстанет!» — молвил Оливье

И ринулся врагам наперерез.


CXLIV

Арабы видят, что французов — горсть,

Твердят друг другу в радости большой:

«Не прав пред нашим богом их король».

Мчит альгалифа в битву рыжий конь,

Златою шпорой колет мавр его.

Он в спину Оливье разит копьем.

Кольчугу графа взрезало оно,

Навылет через грудь его прошло.

Смеется альгалиф: «Удар хорош!

Напрасно Карл оставил вас меж гор:

Он этим лишь нанес себе урон.

Тебя убив, я отомстил за все».


CXLV

Увидел Оливье — подходит смерть.

Сжал он свой вороненый Альтеклер,

Ударил мавра им по голове.

Шлем драгоценный лопнул на враге,

До челюстей рассек араба меч.

Граф альгалифа на землю поверг

И молвил: «Будь ты проклят, подлый лжец!

Что Карл разбит — не скажешь ты вовек

И перед дамой иль женой своей

Не станешь хвастать у себя в стране,

Что повредить нам хоть на грош сумел

— Мне иль другим, кто бился с вами здесь».

И Оливье позвал: «Роланд, ко мне!»

Аой!


СXLVI

Увидел Оливье, что смерть пришла,

Спешит неверным отомстить сполна.

В ряды арабов он коня вогнал,

Щиты и копья рубит пополам,

Пронзает руки, груди и бока.

Взглянуть бы вам, как крошит он врага,

Как валит мертвеца на мертвеца,

Сказали б вы: «Отважней нет бойца!»

Граф громко возглашает: «Монжуа!»

— Тот клич, с которым в битву мчится Карл.

Зовет Роланда он: «Ко мне, собрат!

Побудьте подле друга в смертный час.

Расстаться суждено сегодня нам».

Аой!


СXLVII

Роланд бросает взгляд на побратима.

Тот бледен и уже синеет ликом.

Из ран на теле кровь ручьем струится,

Всю мураву вокруг она смочила.

Граф молвит: «Как помочь, о вседержитель?

Собрат, отвага ваша вас сгубила.

Таких, как вы, не будет больше в мире.

Ах, край французский, милая отчизна,

Тебя утрата горькая постигнет.

Потерпит наш король ущерб великий».

И чувств от горя граф в седле лишился.

Аой!


СXLVIII

Когда бы вам их видеть привелось!

Один — чуть жив, лишился чувств — другой.

Граф Оливье ослаб, теряет кровь.

Так стало у него в глазах темно,

Что он узнать не может никого.

К нему подъехал побратим его,

А он по голове Роланда бьет,

Шлем золотой рассек на нем мечом,

Но сталь, по счастью, не задела лоб.

Роланда вмиг удар в себя привел,

Спросил у побратима кротко он:

«Намеренно ль вы подняли клинок?

Ведь я Роланд, что к вам любовью полн.

За что же вы мне платите враждой?»

А тот в ответ: «Не видит вас мой взор,

Хоть я и слышу звуки ваших слов.

Прошу простить, коль рану вам нанес».

Роланд к нему: «Я цел, свидетель бог,

И вас простить я перед ним готов».

Они друг другу отдали поклон,

Любовно распростились пред концом.


СXLIX

Увидел Оливье, что смерть подходит.

Запали у него глаза глубоко,

Слух отказал ему и зренье тоже.

Сошел со скакуна и наземь лег он,

В грехах, свершенных им, признался богу.

Вот руки он сложил и к небу поднял,

Впустить его в ворота рая просит,

За милый край родной, за Карла молит

И за Роланда, друга дорогого.

Остановилось сердце в нем, он дрогнул

И на траве во весь свой рост простерся.

Скончался граф и богу душу отдал.

Его собрат над ним рыдает горько.

Еще никто так не терзался скорбью.


CL

Увидел граф Роланд, что друг убит,

Что головой к востоку он лежит,

Стал сокрушаться горестно над ним:

«Ты храбростью своей себя сгубил.

Ты был мне братом много лет и зим,

Друг другу не чинили мы обид.

Коль дух ты испустил — и мне не жить».

Так граф промолвил и без чувств поник

На скакуне, чье имя Вельянтиф.

Но в стремена он ноги пропустил

И потому с коня не рухнул вниз.

Аой!

CLI

Едва Роланд в сознание пришел,

Оправился и сил набрался вновь,

Как он увидел, что проигран бой:

Все войско христиан костьми легло,

Жив лишь Турпен и с ним Готье де л'Он.

Готье сошел к своим в долину с гор.

Он пораженье нехристям нанес,

Но потерял и всех своих бойцов.

Вернуться одному ему пришлось.

Зовет Роланда на подмогу он:

«О, где ты, граф, отважный мой сеньер?

С тобою не боюсь я никого.

Я — тот, кем Маэльгю был покорен,

Готье, чьим дядей был седой Дроон[95].

По доблести я — сотоварищ твой.

Пробит мой щит, изломано копье,

Изрублена в куски мечами бронь,

И тело пронзено мое насквозь,

Но я арабам отплатил с лихвой».

Услышал граф — Готье зовет его,

Дал шпоры, поспешил Готье помочь.


CLII

Вскипел Роланд от гнева и тоски,

В ряды врубился, стал врага косить,

Поверг на землю двадцать сарацин,

Шесть их — Готье и пять — Турпен убил.

Все войско нечестивое вопит:

«Друзья, уйти злодеям не дадим!

Позор тому, кто убоится их,

Бесчестие тому, кто их щадит!»

Со всех сторон несутся гам и крик,

Кольцом обстали рыцарей враги.

Аой!


CLIII

Отважен и бесстрашен граф Роланд,

Готье де л'Он — боец ему под стать,

Архиепископ — опытен и храбр.

Прикрыть в бою собрата каждый рад.

Втроем они врубились в строй врага.

Сошла арабов тысяча с седла,

А сорок тысяч на конях сидят:

Боятся, видно, бой французам дать

И не подходят на длину меча,

Лишь копья мечут в них издалека.

Готье убили с первого броска,

Затем был ранен в голову прелат.

Проломлен щит его, пробит шишак,

Рассечена броня и пронзена,

Четыре пики разом в ней торчат.

Убили под Турпеном скакуна.

Увы, архиепископ наземь пал!

Аой!


CLIV

Турпен увидел — тяжко ранен он:

Четыре пики вонзены в него,

Но тут же встал, как истинный барон,

Взглянул вокруг, к Роланду подошел

И молвил: «Я еще не побежден.

Живым не сдастся в плен вассал честной».

Взял он Альмас, меч вороненый свой,

И тысячу ударов им нанес.

Воочью видел после наш король

— Четыреста арабов там легло:

Кто тяжко ранен, кто пронзен насквозь,

А кто и распростился с головой.

Так молвит жеста, пишет муж святой,

Барон Эгидий, зревший этот бой.

Хранится в Лане летопись его,[96]

И лишь невежда не слыхал о том.


CLV

Безжалостно Роланд разит врага,

Но он в поту, в жару и жив едва.

От боли у него темно в глазах:

Трубя, виски с натуги он порвал.

Он хочет знать, вернется ль Карл назад,

Трубит из сил последних в Олифан.

Король услышал, скакуна сдержал

И говорит: «В горах беда стряслась.

Племянник мой покинет нынче нас.

Трубит он слабо, — значит, смерть пришла.

Коней пришпорьте, чтоб не опоздать.

Пусть затрубят все наши трубы враз».

Труб у французов тысяч шестьдесят,

Им вторит дол, и отзвук шлет гора.

Смолкает смех у мавров на устах.

«Подходит Карл!» — язычники вопят.

Аой!


CLVI

Язычники вопят: «Король подходит!

Иль не слыхать вам труб французских голос?

Беда нам будет, если Карл вернется.

Покуда жив Роланд, войну не кончить,

Он всех нас из Испании прогонит».

И вот на графа мчатся в шлемах добрых

Четыре сотни сарацин отборных.

Их натиск рьян, удары их жестоки.

Роланда ждет нелегкая работа.

Аой!


CLVII

Увидел граф, что враг к нему спешит,

Стал снова лют, опять набрался сил.

Не сдастся он — не взять его живым.

На Вельянтифе резвом граф сидит,

Коня златою шпорой горячит.

Врывается он в гущу сарацин,

Турпен‑архиепископ рядом с ним.

Кричат они друг другу: «Бей, руби!

Уже слыхать французский рог вдали.

Подходит Карл, наш мощный властелин».


CLVIII

Не жаловал и не терпел Роланд

Ни труса, ни лжеца, ни гордеца,

Ни рыцаря, коль он плохой вассал.

«Сеньер, — отцу Турпену молвил граф,

— Хоть пеши вы, а я не сбит с седла,

Мы с вами вместе будем до конца,

Разделим скорбь и радость пополам.

Я ни на что не променяю вас.

Запомнят сарацины навсегда,

Как бьет Альмас и рубит Дюрандаль!»

Турпен в ответ: «Тому, кто дрогнул, — срам!

Вернется Карл и отомстит за нас».


CLIX

Вопят враги: «Будь проклят этот день!

На горе нам мы родились на свет.

Лишились мы сеньеров наших здесь.

Могучий Карл сюда спешит уже.

Рев труб французских слышен вдалеке.

Клич „Монжуа!“ летит ему вослед.

В бесстрашии Роланду равных нет,

С ним ни один не сладит человек.

Метай в него копье — и прочь скорей!»

Град пик и дротов в графа полетел.

Пустили мавры рой пернатых стрел.

Щит рыцаря пронизан ими весь.

Пробит и рассечен на нем доспех.

Хоть сам Роланд ни разу не задет,

Но Вельянтиф поранен в тридцать мест,

На землю он упал и околел.

Язычники бегут что силы есть.

Остался граф Роланд один и пеш.

Аой!


CLX

Полны арабы гнева и стыда.

Бегут они в Испанию назад,

Не может их преследовать Роланд:

Конь Вельянтиф под ним в сраженье пал.

Отныне пешим должен биться граф.

Турпену помощь он спешит подать!

Шлем золотой он развязал сперва,

Затем кольчугу расстегнул и снял,

Разрезал на куски его кафтан

И раны накрепко перевязал.

Потом к своей груди его прижал,

Отнес туда, где гуще мурава,

Стал перед ним смиренно речь держать.

«Сеньер, дозвольте мне покинуть вас.

Собратья наши мертвыми лежат,

Но бросить их не к чести было б нам.

Пойду я мертвых по полю искать.

У ваших ног на луг сложу их в ряд».

Турпен в ответ: «Несите их сюда.

Господь велик, оставил поле враг!»


CLXI

Роланд обходит груды мертвецов.

Осматривает дол и горный склон.

Отысканы им Беранже, Атон,

Затем Жерен, Жерье, собрат его,

Спесивец Ансеис и дук Самсон,

Жерар из Руссильона, пэр седой.

Унес он их останки чередом,

К Турпену с ними возвратился вновь,

У ног его сложил тела бойцов.

Не мог сдержать архиепископ слез,

Благословил соратников рукой

И молвил: «Вас сгубил злосчастный бой.

Да упокоит ваши души бог

В раю небесном меж святых цветов.

И я умру — уже недолог срок.

Мне Карла увидать не суждено».


CLXII

Вновь по полю Роланд побрел один,

Увидел: побратим его лежит.

Он поднял Оливье, прижал к груди,

Отнес к Турпену, наземь опустил.

С другими рядом положил на щит.

Прелат крестом всех пэров осенил.

А граф Роланд еще сильней скорбит.

Он молвит: «Оливье, мой побратим,

Тебя маркграф Ренье на свет родил,

Был он долин Рунерских[97] властелин.

Щит расколоть, копье переломить,

Спесивцу дать урок и страх внушить,

Наставить тех, кто честен и не лжив,

Злодея покарать и поразить

Не мог никто на свете так, как ты».


CLXIII

Увидел граф, что пэров больше нет,

Что умер друг любимый Оливье,

Скорбит и льет он слезы из очей,

Весь побледнел, меняется в лице.

Потом от скорби ослабел вконец,

Без памяти простерся на земле.

«Беда! Умрет барон», — сказал Турпен.


CLXIV

Турпен увидел — чувств лишился граф.

Ни разу так прелат не горевал.

Рукою он нащупал Олифан.

Со склона ключ сбегает в Ронсеваль.

Решил Турпен напиться графу дать.

Встает он, чтоб добраться до ключа.

Но стоит каждый шаг ему труда:

Немало крови потерял прелат.

Шатаясь, он прошел один арпан[98],

Сознание утратил и упал,

В мучениях предсмертных ждет конца.


CLXV

Меж тем Роланд пришел в сознанье вновь,

Встал на ноги, но скорбь томит его.

На горы и на дол он бросил взор.

Спят на траве все пэры вечным сном,

А подле них лежит Турпен‑барон,

Архиепископ и слуга Христов.

Покаялся в грехах свершенных он

И обе руки к небесам простер,

Моля, чтоб в рай впустил его господь…

Почил Турпен[99], кого любил король.

Служил он Карлу словом и мечом,

Разить неверных был всегда готов.

Да ниспошлет ему прощенье бог!

Аой!


CLXVI

Увидел граф — Турпен повержен наземь,

Из тела внутренности выпадают,

Сочится мозг, течет на лоб из раны,

А на груди, промеж ключиц прелата,

Белеют руки, сложены крест‑накрест.

Блюдя родной обычай, граф восплакал:

«О рыцарь славный и рожденьем знатный,

Да смилуется царь небес над вами.

Вам со времен апостолов нет равных

В служенье нашей вере христианской,

В умении заблудшего наставить.

Пусть вашу душу бог от мук избавит,

Пред нею распахнет ворота рая».


CLXVII

Почуял граф, что смерть его близка,

Что мозг ушами начал вытекать.

За пэров молит бога он сперва,

А после, Гавриила за себя.

Чтоб не покрыл его посмертно срам,

Схватил он Олифан и Дюрандаль

И углубился в землю басурман

Намного дальше, чем летит стрела.

Два дерева там вниз глядят с холма,

Четыре глыбы мраморных лежат.

Граф на траву, недвижимый, упал,

Лишился чувств, встречает смертный час.


CLXVIII

Хребет высок, и высоки деревья.

Четыре глыбы мраморные блещут.

Граф на траве простерся без движенья.

Давно следит за ним один неверный.

Прикинулся он мертвым, лег на землю,

Испачкал кровью и лицо и тело.

К Роланду он кидается поспешно.

Смел этот нехристь и могуч сложеньем,

Обьят смертельной злобою и спесью.

Он молвит, тронув графские доспехи:

«Племянник Карла побежден в сраженье.

Сей меч со мной в Аравию уедет».

Роланд открыл глаза при этой речи.


CLXIX

Почуял граф, что нет при нем меча,

Открыл глаза, арабу так сказал:

«Сдается мне, что родом ты не наш».

Взял он свой неразлучный Олифан,

Ударил мавра в золотой шишак,

Пробил и шлем и голову врага,

На землю вышиб из орбит глаза,

Труп нехристя свалил к своим ногам

И молвил: «Ты рехнулся, подлый мавр!

Тебе ли руку на Роланда класть?

У всех ты прослывешь за дурака.

Жаль, расколол свой рог я об тебя,

С него отбил все злато и хрусталь».


CLXX

Почуял граф, что смерть его настигла,

Встал на ноги, собрал остаток силы,

Идет, хотя в лице и ни кровинки.

Пред темной глыбой он остановился,

По ней ударил десять раз сердито.

О камень меч звенит, но не щербится.

Граф молвит: «Богоматерь, помоги мне,

Пора нам, Дюрандаль, с тобой проститься.

Мне больше ты уже не пригодишься.

С тобой мы многих недругов побили,

С тобой большие земли покорили.

Там Карл седобородый правит ныне.

Владеть тобой не должен враг трусливый:

Носил тебя вассал неустрашимый,

Такого край наш больше не увидит».


CLXXI

Бьет граф теперь мечом по глыбе красной.

Сталь не щербится — лишь звенит о камень.

Он видит, что с клинком ему не сладить,

И начинает тихо сокрушаться:

«Мой светлый Дюрандаль, мой меч булатный,

Как ты на солнце блещешь и сверкаешь!

Ты в Морианском доле дан был Карлу

— Тебя вручил ему господний ангел,

Чтоб ты достался лучшему вассалу,

И Карл меня тобою препоясал.

С тобой я покорил Анжу с Бретанью,

С тобою Мэн и Пуату я занял;

С тобой громил я вольный край нормандский;

С тобой смирил Прованс, и Аквитанью,

И всю Романью, и страну ломбардцев;

С тобою бил фламандцев и баварцев;

С тобой ходил к полякам и болгарам;

С тобой Царьград принудил Карлу сдаться;

С тобой привел к повиновенью саксов,

Ирландцев, и валлийцев, и шотландцев,

И данниками Карла сделал англов;[100]

С тобою вместе покорил все страны,

Где ныне Карл седобородый правит.

С тобой расстаться больно мне и жалко.[101]

Умру, но не отдам тебя арабам.

Спаси нас, боже, от такого срама!»


CLXXII

Бьет граф Роланд теперь по глыбе серой.

Немало от нее кусков отсек он;

Сталь не щербится — лишь звенит, как прежде,

Меч, невредим, отскакивает кверху.

Граф видит — все усилья бесполезны

И тихо восклицает в сокрушенье:

«О Дюрандаль булатный, меч мой светлый,

В чью рукоять святыни встарь я вделал:

В ней кровь Василья, зуб Петра нетленный,

Власы Дениса, божья человека,

Обрывок риз Марии‑приснодевы.

Да не послужит сталь твоя неверным.

Пусть лишь христианин тобой владеет,

Пусть трус тебя вовеки не наденет!

С тобой я покорил большие земли.

Наш Карл пышнобородый — их владетель.

Он ими правит с пользою и честью».



CLXXIII

Почуял граф — приходит смерть ему.

Холодный пот струится по челу.

Идет он под тенистую сосну,

Ложится на зеленую траву,

Свой меч и рог кладет себе на грудь.

К Испании лицо он повернул,

Чтоб было видно Карлу‑королю,

Когда он с войском снова будет тут,

Что граф погиб, но победил в бою.

В грехах Роланд покаялся творцу,

Ему в залог перчатку протянул.

Аой!


CLXXIV

Почуял граф, что кончен век его.

К Испании он обратил лицо,

Ударил в грудь себя одной рукой:

«Да ниспошлет прощение мне бог,

Мне, кто грешил и в малом и в большом

Со дня, когда я был на свет рожден,

По этот, для меня последний, бой».

Граф правую перчатку ввысь вознес[102],

Шлет ангелов за ним с небес господь.

Аой!


CLXXV

Граф под сосною на холме лежит.

К Испании лицо он обратил,

Стал вспоминать о подвигах своих,

О землях, что когда‑то покорил,

О милой Франции и о родных,

О Карле, ибо тот его вскормил.

Он плачет — слезы удержать нет сил,

Но помнит о спасении души,

Вновь просит отпустить ему грехи:

«Царю небес, от века чуждый лжи,

Кто Лазаря из мертвых воскресил,[103]

Кем был от львов избавлен Даниил,[104]

Помилуй мою душу и спаси,

Прости мне прегрешения мои».

Он правую перчатку поднял ввысь.

Приял ее архангел Гавриил.

Граф головою на плечо поник

И, руки на груди сложив, почил.

К нему слетели с неба херувим,

И на водах спаситель Михаил,

И Гавриил‑архангел в помощь им.

В рай душу графа понесли они.


CLXXVI

Роланд скончался, он в раю теперь.

Карл в Ронсеваль вернулся наконец.

Там ни тропинки, ни местечка нет,

Где б не лежал убитый на земле

Французский иль языческий боец.

«Где ты, племянник? — молвит Карл в тоске.

— Где вы, архиепископ, Оливье,

Жерен и побратим его Жерье?

Где вы, Атон и смелый Беранже,

Иворий и Ивон, что милы мне?

Где ты, гасконский рыцарь Анжелье?

Где дук Самсон и Ансеис‑гордец?

Старик Жерар из Руссильона где?[105]

Где пэры, коих я оставил здесь?»

Увы! Ни звука королю в ответ.

Карл восклицает: «Всеблагой творец,

Зачем я не был с ними в этот день!»

Рвет бороду, сдержать не может гнев.

Рыдает он, и с ним бароны все.

Без чувств там двадцать тысяч человек.

Седой Немон скорбит всего сильней.


CLXXVII

Нет рыцаря и нет барона там,

Чтоб в грудь себя не бил и не рыдал.

Горюют все о братьях и сынах,

О родичах, сеньерах и друзьях.

Без чувств от горя многие лежат.

Один Немон переборол печаль

И говорит, как истинный вассал:

«Вон там, в двух лье, не более, от нас,

Дорогу тучей пыль заволокла.

То восвояси нехристи спешат.

Вдогон поскачем, отомстим врагам».

Король в ответ: «Злодеи быстро мчат.

Создатель, помоги их покарать.

Цвет Франции погиб — то их вина».

Отона с Жебоэном он призвал,

Милона и Тибо им в помощь дал:

«Останьтесь дол и горы охранять

И тех, кто здесь сподобился конца,

Чтоб их ни лев, ни волк не растерзал,

Чтоб мертвецов никто не обобрал,

Чтоб не коснулась их ничья рука,

Пока не возвратимся мы назад».

Ответили бароны на приказ:

«Исполним все, сеньер и государь».

Им тысячу бойцов оставил Карл.

Аой!


CLXXVIII

Карл приказал полкам трубить поход.

В погоню он свои войска повел.

Арабы убегают от него,

Торопятся французы им вдогон.

Но видит Карл — темнеет небосвод.

На луг зеленый он с коня сошел,

Пал на траву лицом, мольбу вознес,

Чтоб солнце в небе задержал господь,

День удлинил и отодвинул ночь.

И вот услышал ангела король

— Тот ангел говорил с ним не впервой:

«Скачи, король, — продлится свет дневной.

Цвет Франции погиб — то видит бог.

Злодеям ныне ты воздашь за все».

Карл ободрился, вновь вскочил в седло.

Аой!


CLXXIX

Бог ради Карла чудо совершил

И солнце в небесах остановил.[106]

Французы гонят вражие полки.

Карл в Вальтенебре[107] нехристей настиг

И к Сарагосе сарацин теснит.

Его бароны бьют и рубят их,

Им отрезают к бегству все пути.

Арабы видят: Эбро[108] впереди.

Быстрей и глубже не найти реки,

И нет на ней ни судна, ни ладьи.

Воззвали к Тервагану беглецы,

Попрыгали в поток, но не спаслись:

Доспехи увлекли на дно одних — Те утонули раньше остальных;

Других сперва снесло теченьем вниз;

Кто разом захлебнулся — тот счастлив.

Простились с жизнью в муках все враги.

Скорбят французы: «Граф Роланд погиб!»

Аой!


CLXXX

Увидел Карл, что истребил врага:

Кто от воды погиб, кто от меча.

Несметная добыча им взята.

Сошел король прославленный с седла,

На землю пал и восхвалил творца.

Когда он встал, уже погас закат.

Карл молвил: «Здесь мы сделаем привал.

Вернуться в Ронсеваль мешает мрак.

Да и коням не худо отдых дать.

Их разнуздать и расседлать пора.

Пускай всю ночь пасутся на лугах».

Французы говорят: «Король наш прав».

Аой!


CLXXXI

Остановился наш король на отдых.

Разбили стан французы в чистом поле,

Со скакунов усталых сняли седла,

Уздечки золотые сняли тоже

— Пускай идут пастись на луг зеленый,

Коль не нашлось для них иного корма.

Уснули прямо на земле бароны,

Забыли даже выставить дозорных.


CLXXXII

Вот на лугу лег император спать.

Его копье большое — в головах.

В доспехах он остался до утра.

Броня на нем, блестяща и бела,

Сверкает золотой его шишак,

Меч Жуайёз[109] свисает вдоль бедра,

— Он за день цвет меняет тридцать раз.

Кто не слыхал про острие копья,

Пронзившее распятого Христа?

Теперь тем острием владеет Карл.

Его он вправил в рукоять меча.

В честь столь большой святыни свой булат

Он Жуайёзом — «Радостным» — назвал[110].

Тот меч французам памятен всегда:

Недаром клич их бранный — «Монжуа!»[111],

Недаром их никто не побеждал.


CLXXXIII

Сияет месяц, и прозрачна ночь.

Горюет о племяннике король,

И графа Оливье жалеет он,

И пэров, и других своих бойцов,

Чьи трупы полнят ронсевальский дол.

Рыдает он, сдержать не может слез,

И молится, чтоб их простил господь.

Но утомил тяжелый день его.

Он обессилел и впадает в сон.

Лежат французы на поле пластом.

Свалились даже скакуны их с ног:

Траву жуют, а встать не могут вновь.

Да, тот учен, кто выучен бедой!


CLXXXIV

Уснул король — смертельно он устал.

Но Гавриила бог к нему послал,

Чтоб тот его оберегал от зла.

Архангел встал у Карла в головах

И в вещем сне явил его очам

Бой, что должны французы будут дать,

А это — грозный и тревожный знак.

Взор император поднял к небесам:

Лютуют там морозы, ветры, град,

Свирепствуют там бури и гроза.

Там молнии огнем слепят глаза

И прыщут на французские войска.

Сжигает пламя древки пик дотла,

Шипы златые плавит на щитах,

Копье ломает у бойца в руках,

Коробит сталь брони и шишака.

С французами стряслась к тому ж беда:

Кидаются на них медведь и барс,

Шлет змей, драконов, василисков ад,

И тридцать тысяч хищных грифов мчат

— Хотят баронов Карла растерзать.

Карл слышит крик: «На помощь, государь!»

Скорбит король: ему вассалов жаль.

На выручку он силится бежать,

Но видит пред собой большого льва.

Из леса зверь выходит, зол и яр,

На короля бросается, рыча.

С чудовищем вступает в битву Карл.

Не знает он, чем кончится борьба,

Но крепко спит, открыть не может глаз.[112]


CLXXXV

Карл новый сон узрел за первым вслед.

Он в Ахене своем, пред ним медведь:

На цепь двойную им посажен зверь,

А тридцать подбегают от Арденн

И говорят на языке людей:

«Снимите, государь, с медведя цепь.

Не по закону взят он вами в плен.

Мы родича не отдадим на смерть».

Но из дворца проворный пес приспел,

Схватился с самым сильным из зверей

И покатился с ним по мураве.

Жестокий бой меж ними закипел,

Но Карл не знает, кто одержит верх.

Все это ангел дал ему узреть,

Но спит король — проснуться мочи нет.[113]


CLXXXVI

Марсилий возвратился в Сарагосу.

В тени оливы с лошади сошел он,

Свой меч, шишак и панцирь слугам отдал,

Обезображен, на траве простерся.

Лишился правой он руки по локоть,

Лежит без чувств, теряет крови много.

Вопит его супруга Брамимонда,

Над ним рыдает и от скорби стонет.

Вопят с ней двадцать тысяч царедворцев,

Клянут владыку Франции жестоко.

Стоял там Аполлен, их идол, в гроте.

Они к нему бегут, его поносят:

«За что ты, злобный бог, нас опозорил

И короля на поруганье бросил?

Ты верных слуг вознаграждаешь плохо».

Они сорвали с идола корону,

Потом его подвесили к колонне,

Потом свалили и топтали долго,

Пока он не распался на кусочки.

Карбункул с Тервагана ими сорван,

А Магомет повален в ров глубокий.

Его там псы грызут и свиньи гложут.


CLXXXVII

Король Марсилий вновь пришел в сознанье.

Снести себя велит он слугам в спальню,

Где свод и стены роспись украшает.

Его супруга Брамимонда плачет,

Рвет волосы, зовет себя несчастной,

В отчаянии громко восклицает:

«О Сарагоса, стольный град арабов,

Твой славный властелин тобой утрачен!

Изменники и трусы боги наши:

Покинут ими он на поле брани.

Спасти нас лишь эмир[114] отныне властен.

Позор ему, коль он за нас не встанет,

Не сломит этих христиан бесстрашных.

Пышнобородый Карл, их император,

Всегда был сумасброден и отважен:

От битвы сроду он не уклонялся.

Жаль, что убить его — не в силах наших».


CLXXXVIII

Великий император и король[115]

Семь долгих лет в Испании провел,

В ней взял все города, все замки снес,

Марсилия поверг в испуг большой.

Войны еще не минул первый год,

Как в Вавилон[116] Марсилий шлет послов.

Там был эмиром Балиган седой.

Вергилия с Гомером старше он[117].

Писал король, чтоб спас эмир его,

А если тот на помощь не придет,

Он отречется от своих богов,

И перейдет в святой Христов закон,

И с Карлом дело кончит мировой.

Войска эмир собрать не сразу смог,

— Ведь сорок стран он держит под рукой.

Он долго снаряжал могучий флот

— Галер и барж огромное число.

Александрия[118] — порт его морской.

Там выждал он прибытья всех судов.

Лишь в мае, первой летнею порой,

Он отплыл во главе своих полков.


CLXXXIX

Языческие полчища несметны.

Гребут они, по ветру парус держат.

На мачтах и на самых верхних реях

Карбункулы и фонари алеют,[119]

Залито море их слепящим светом,

И в полночь вид его великолепен.

Вот впереди встает испанский берег.

От судовых огней он весь зарделся.

К Марсилию о том пришло известье.

Аой!


CXC

Флот Балигана не встает на отдых,

Из моря входит разом в пресноводье,

Минует и Марбризу и Марброзу[120],

По Эбро вверх плывет без остановки.

Карбункулам и фонарям нет счета.

Озарена слепящим светом полночь.

К утру суда достигли Сарагосы.

Аой!


CXCI

Сияет день, и солнце взор слепит.

На берег сходит Балиган с ладьи.

Направо от него — Эспанели.

Семнадцать королей идут за ним,

А герцогов и графов счесть нет сил.

Под лавром, на густой траве, в тени

Ковер парчовый, цветом бел, лежит.

Слоновой кости трон на нем стоит.

Воссел на трон языческий эмир.

Вкруг трона встать велит он остальным.

Все слушают, а он им говорит:

«Вот что скажу я, ленники мои!

Отныне Карл, французов властелин,

Куска не съест, коль мы не разрешим.

Испанию войной он разорил.

Во Францию ему приду я мстить.

Не дам ему вздохнуть, покуда жив.

Коль не захочет сдаться, он погиб».

И снял перчатку с правой он руки.


CXCII

Эмир сказал — и слово сдержит он:

За все блага, что создал в мире бог,

На Ахен не отменит он поход.

Соратники одобрили его.

К себе двоих баронов он зовет:

Один был Кларифан, Кларьен — другой[121].

«На свет родил вас Мальтрайен‑король.

Он встарь бывал не раз моим послом.

Скачите в Сарагосу во всю мочь,

Марсилию скажите: прибыл флот,

С французами схватиться я готов,

Коль с ними встречусь, будет бой жесток.

Я дам мою перчатку вам с собой,

Ему наденьте на руку ее,[122]

Вручите жезл вот этот золотой.

Пусть утвердиться он в правах придет,

И на французов гряну я войной.

Коль Карл передо мною не падет,

Коль не отринет он Христов закон,

Корону я с него сшибу мечом».

Арабы молвят: «Мудр у нас сеньер».


CXCIII

«Бароны, в путь! — воскликнул Балиган.

— Жезл и перчатку я вручаю вам[123]».

Послы в ответ: «Мы едем, государь».

Они поспешно в Сарагосу мчат,

Минуют десять врат и три моста,

По улицам летят меж горожан,

Но в верхний город въехали едва,

Как слышат стон и вопли у дворца.

Там собралась язычников толпа,

Рыдают все, клянут богов, кричат:

«Да сгинут Магомет, и Терваган,

И Аполлен, что погубили нас.

Куда деваться нам, куда бежать?

Постигли нас беда и вечный срам.

Наш властелин Марсилий жив едва:

Кисть правую отсек ему Роланд.

Пал белокурый Журфалей вчера.

Испанская земля в руках врага».

Послушали послы, сошли с седла.


CXCIV

С коней послы в тени оливы сходят

Двум слугам‑маврам отдают поводья.

Один берет рукой за плащ другого.

Идут они по лестнице дворцовой,

Вступают в спальню короля, под своды

Дурной привет учтиво произносят[124]:

«Пусть Магомет всесильный, в чьей мы в

И Терваган, и Аполлен наш грозный

От бед избавят короля с женою».

«вздор вы сказали, — молвит Брамимонда.

— Изменники и трусы наши боги[125]:

Нам в Ронсевале не пришли на помощь,

В бою не защитили наше войско,

Не сохранили моего сеньера

— Проститься с правой кистью был он должен.

Отрублена она Роландом гордым.

Весь край испанский Карл захватит скоро.

Что делать мне, несчастной и бездольной?

Как жаль, что не убита до сих пор я!»

Аой!


CXCV

«Уймитесь, госпожа! — сказал Кларьен.

— От Балигана принесли мы весть.

Он с войском к вам на выручку приспел.

Шлет королю перчатку он и жезл.

Поднялся флот его по Эбро вверх.

У нас четыре тысячи галер,

А барж, ладей, фелюг — не перечесть.

Эмир наш и могуществен и смел.

Отыщет Карла он в его земле,

Убьет или принудит сдаться в плен».

Так Брамимонда говорит в ответ:

«Французов может он найти и здесь.

Они воюют против нас семь лет.

Их император — доблестный боец.

Его не испугает даже смерть.

Пред ним дитя любой из королей.

С ним ни один не сладит человек».


CXCVI

Марсилий молвил: «Помолчи, жена,

Ко мне им подобает речь держать.

Вы видите, послы, я жду конца.

Мне некому владенья завещать

— Имел я сына, но вчера он пал.

Пусть мой сеньер эмир придет сюда.

Я признаю, что я его вассал.

Коль хочет, пусть возьмет себе мой край,

Но только от врага избавит нас.

Я дам ему совет, как воевать

Так, чтоб за месяц был разгромлен Карл.

А вот ключи от Сарагосы вам,

Чтобы во всем мне верил Балиган».

Послы в ответ: «Вы мудры, государь».

Аой!


CXCVII

Послам Марсилий молвил: «Император

Разбил моих людей, страну разграбил,

Взял и разрушил города и замки.

Теперь он с войском стал у Эбро станом.

Семь миль отсюда до него, не дальше.

Пускай эмир спешит туда с полками

И нанесет там пораженье Карлу».

Дал он ключи от города посланцам.

Отвесили они поклон прощальный,

Расстались с ним, помчались в путь обратный.


CXCVIII

Послы вскочили на коней своих,

В тревоге к Балигану понеслись,

Приехали туда, где ждал эмир,

От Сарагосы подали ключи.

«Что вы видали? — он послов спросил.

— Что ж короля ко мне не привезли?»

Кларьен в ответ: «Он при смерти лежит.

Вчера французы по ущельям шли

— Во Францию вел император их.

Он арьергард надежный отрядил:

Там граф Роланд, его племянник, был,

И все двенадцать пэров вместе с ним,

И двадцать тысяч рыцарей лихих.

Король Марсилий с ними в бой вступил.

Он и Роланд в сражении сошлись.

Роландов меч Марсилия настиг

И правой кисти короля лишил.

Граф и его наследника убил,

И рать арабов стер с лица земли.

Марсилий бегством должен был спастись.

Карл к Эбро по его следам спешит.

Король велел о помощи просить.

Испанию он вам отдать сулит».

Задумался эмир, челом поник,

Чуть не лишился разума с тоски.

Аой!


CXCIX

Сказал Кларьен эмиру: «Государь,

Был в Ронсевале сильный бой вчера.

Погибли у французов граф Роланд,

Двенадцать пэров, коих любит Карл,

И вся двадцатитысячная рать.

Король лишился правой кисти там.

Карл вышел к Эбро по его следам.

У мавров нет ни одного бойца:

Кто уцелел в бою, погиб в волнах.

Французы у реки разбили стан.

Теперь рукой подать от них до нас,

И вам легко закрыть им путь назад».

Сверкнул глазами грозно Балиган,

Возликовал, услышав речь посла,

С престола поднялся и приказал:

«Бароны, пусть покинет рать суда.

Все на коней! Довольно медлить вам!

Коль не успеет старый Карл бежать,

Ему я отомщу за короля

— За кисть его он голову отдаст».


CC

С судов арабы на берег сошли,

Седлают мулов и коней своих

И скачут в путь — что ж больше делать им'

Эмир в поход дружины проводил

И другу Жемальфену говорит:

«Ты под начал возьмешь мои полки».

Сам Балиган от войск отдельно мчит.

Летят четыре герцога за ним.

Вот в Сарагосу прибыли они.

К крыльцу подъехал, слез с коня эмир,

Ему четыре графа помогли.

К нему сбегает Брамимонда вниз,

На мраморных ступенях голосит:

«Увы мне, повелитель мой погиб!»

— И падает пред Балиганом ниц.

Эмир ей помогает встать с земли,

Идет наверх и вместе с ней скорбит.

Аой!


CCI

Король увидел — входит Балиган,

Двум слугам‑сарацинам приказал:

«Приподнимите вы меня слегка».

Он в левом кулаке перчатку сжал

И молвил так: «Сеньер и государь,

Владения мои, и весь мой край,

И Сарагосу я вручаю вам.

Я и себя и рать сгубил вчера».

Эмир ему ответил: «Мне вас жаль,

Но медлить тут я не могу никак,

— Ведь Карл уйдет, меня не станет ждать.

Перчатку ж вашу я приму от вас».

Покой эмир покинул весь в слезах,

Аой!

По лестнице спустился до крыльца,

Сел на коня, догнал свои войска,

Вперед помчался, во главе их встал,

Бросает то и дело клич полкам:

«Вперед! Французы не уйдут от нас!»

Аой!


CCII

Чуть день взошел и небо озарилось,

Проснулся Карл, французов повелитель,

И Гавриил, сон короля хранивший,

Благословил его своей десницей.

Доспехи снял с себя король великий,

Бароны вслед за ним разоружились,

И поскакало войско торопливо

По тропам и дорогам в путь неблизкий,

Взглянуть на тех, кто пали и погибли

В день злополучной ронсевальской битвы.

Аой!


CCIII

Карл прискакал обратно в Ронсеваль,

При виде мертвых горько зарыдал,

Французам молвил: «Не спешите так.

Я впереди теперь поеду сам.

Племянника хочу я отыскать.

Раз в Ахене я новый год встречал.

Не мало собралось баронов там,

И каждый похвалялся тем, что храбр.

А мой племянник граф Роланд сказал,

Что, коль придется на чужбине пасть,

Он будет впереди своих лежать,

Спиной к отчизне и лицом к врагам,

Как победитель даже в смертный час».

Отстала свита на бросок копья.

На холм искать Роланда едет Карл.


CCIV

Карл стал искать Роланда на холме.

Там у травы не зелен — красен цвет:

Алеет кровь французская на ней.

Заплакал Карл — не плакать мочи нет,

Три глыбы он меж двух дерев узрел,

На них увидел Дюрандаля след,

Близ них нашел племянника в траве.

Как мог король всем сердцем не скорбеть!

Он спешился там, где лежал мертвец,

Покойника прижал к груди своей

И с ним без чувств простерся на земле.


CCV

Король пришел в сознание опять.

Немон и Аселен, гасконский граф,

Брат Жоффруа Тьерри и Жоффруа

Снести его под сень сосны спешат.

Увидел Карл — лежит пред ним Роланд,

Оплакивать племянника он стал:

«Пусть, друг Роланд, господь простит тебя!

Тебе не будет равных никогда

В искусстве бой вести и побеждать.

Кто отстоит честь Карла от врага?»

И вновь король без чувств и сил упал.

Аой!


CCVI

Король наш Карл пришел в сознанье вновь.

Бароны держат на руках его.

Племянника он видит пред собой.

Тот с виду цел, но побелел лицом,

Глаза его потухли, мутен взор.

Стал наш король тужить над мертвецом:

«Да впустит в рай тебя, Роланд, господь,

Тебе даст место средь святых цветов.

Себе на горе ты сюда пришел.

Мне о тебе теперь скорбеть по гроб.

Лишусь я славы и утрачу мощь.

Кто отстоит честь Карла от врагов?

Мой лучший друг расстался здесь со мной:

Нет средь моей родни таких бойцов».

Рвет волосы в отчаянье король.

Стотысячная рать скорбит кругом,

Не в силах слезы удержать никто.

Аой!


CCVII

«О друг Роланд, когда я в Лане[126] буду,

Когда опять увижу край французский,

Из многих стран пришельцы соберутся

И спросят, почему ты не вернулся,

А я скажу: „В Испании он умер“.

Мне королевством будет править трудно,

Скорбь о тебе всю кровь мою иссушит».


CCVIII

«Роланд, мой друг, цвет молодости смелой!

Когда я буду в ахенской капелле,

Придет туда народ послушать вести,

И горестно я объявлю пришельцам:

„Погиб Роланд, стяжавший мне победы.“

Мы в страхе саксов больше не удержим,

Пойдут теперь на нас болгары, венгры,

Восстанут Рим, Апулия, Палермо,

И Калиферн[127], и африканцы‑негры.

День каждый будет приносить мне беды.

За кем пойдут мои полки в сраженье,

Коль нет того, кто шел пред ними первым?

О Франция, как ты осиротела!

Так горько мне, что рад я был бы смерти».

Рвет бороду король, скорбит безмерно,

Рвет волосы седые в сокрушенье.

Стотысячная рать с ним плачет вместе.


CCIX

«Увы, ты жизни, друг Роланд, лишился.

Пусть рай отверзнет пред тобой Спаситель.

Для Франции позор твоя кончина.

Я так скорблю, что не в охоту жить мне.

Мои бойцы из‑за меня погибли.

Царю небесный, сын святой Марии,

Пусть не вступлю я вновь в ущелье Сизы;

Пусть раньше плоть мою мой дух покинет,

Чтоб с душами их воссоединиться;

Пусть здесь меня схоронят рядом с ними».

Рвет бороду седую Карл Великий,

И говорит Немон: «Скорбит властитель».

Аой!


CCX

Анжуец Жоффруа сказал: «Сеньер,

Умерить постарайтесь вашу скорбь.

Пусть сыщут христиан меж мертвецов,

Всех наших, кто арабами сражен,

И приготовят погребальный ров».

Король ответил: «Затрубите в рог».

Аой!


CCXI

В рог Жоффруа Анжуйский затрубил.

По слову Карла спешились полки,

Средь мертвецов нашли друзей своих,

Тела в могилу общую снесли.

Немало с войском шло духовных лиц

— Епископов, аббатов и других.

Они, свершив заупокойный чин,

Усопшим отпустили все грехи,

И обкурили фимиамом их,

И с превеликой честью погребли.

Что делать — их с собой не увезти.

Аой!


CCXII

Лишь трех бойцов земле не предал Карл:

То были Оливье, Турпен, Роланд.

Им грудь рассечь велел он пополам,

Извлечь и в шелк закутать их сердца,

Зашить в оленью кожу их тела,

Везти домой в трех мраморных гробах.

Но до того, как положить туда,

Обмыть настоем перца и вина.

Тибо и Жебоэна кликнул Карл,

Милона и Отона подозвал:

«Везите мертвецов на трех возах,

Ковром восточным их накрыв сперва».

Аой!


CCXIII

Путь к Франции направил Карл Великий,

Как вдруг разъезд языческий увидел.

Вот два гонца от мавров отделились,

Приносят Карлу вызов от эмира:

«Вам не уйти от нас, король спесивый!

Наш Балиган повсюду вас настигнет.

С несметным войском он сюда явился.

Посмотрим, впрямь ли вы неустрашимы».

Аой!


CCXIII

Король рукой за бороду схватился,

Припомнил всех, кто пали и погибли,

Окинул войско взором горделивыми

И громким, звучным голосом воскликнул:

«В седло, бароны! Приготовьтесь к битве!»

Аой!


CCXIV

Карл первым стал изготовляться к бою,

Шлем завязал, надел свой панцирь добрый

И бедра препоясал Жуайезом,

Мечом, блестящим, словно в полдень солнце.

На шею он повесил щит геронский[128],

Схватил копье, потряс его рукою,

Сел на коня лихого Тансандора[129],

Что добыл он у брода под Марсоной,

Где им убит был Мальпален Нарбоннский[130].

Он отпустил узду, пришпорил лошадь,

Мчит сквозь тридцатитысячное войско,

Взывает: «С нами бог и Петр‑апостол[131]

Аой!


CCXV

Сто тысяч человек по знаку Карла

Сошли с коней, доспехи надевают.

Как хороши бойцы в наряде бранном,

Как остро их оружье, кони статны,

Как ловко вновь они в седло садятся!

Ответят на удар они ударом.

Значок с копья до шишака свисает.

Отрадно Карлу видеть их отвагу.

Он молвит Жозерану из Прованса,

Немону и Ансельму[132], графу Майнца:

«Могу ль не верить я в таких вассалов.

Тот глуп, кто с ними убоится мавров.

Коль нехристи сойтись посмеют с нами,

За смерть Роланда мне они заплатят».

Немон ответил: «Дай нам бог удачи!»

Аой!


CCXVI

Рабеля с Гинеманом[133] Карл призвал

И молвил: «Тем вы станете для нас,

Чем были Оливье и граф Роланд.

Я меч и Олифан вручаю вам.

Полк головной возьмите под начал.

Я первыми пошлю вас на врага,

Пятнадцать тысяч юношей вам дам,

Да столько же прикроют с тылу вас.

Ведут их Жебоэн и с ним Лоран».

И вот уже Немон и Жозеран

Построили два первые полка.

Коль ныне грянет бой, он будет яр.

Аой!


CCXVII

В передних двух полках — одни французы.

За ними третий выстроился тут же.

Он весь составлен из баварцев дюжих[134].

Их ровным счетом двадцать тысяч будет.

В бою они не дрогнут и не струсят.

Так милы сердцу Карла эти люди,

Что лишь французов больше их он любит.

Их вождь — Ожье Датчанин, граф могучий.

Бойцы такие поля не уступят.

Аой!


CCXVIII

Уже готовы три полка к сраженью.

Немон четвертый выстроил поспешно

Из воинов могучих и отменных,

Живущих в дальних алеманских землях.

Их двадцать тысяч в том полку, не меньше.

Доспехи их надежны, кони резвы.

Они умрут, а верх в бою одержат.

Ведет их в бой Эрман[135], Фракийский герцог.

Погибнет он скорей, чем оробеет.

Аой!


CCXIX

Немон и Жозеран Прованский с ним

Бойцов нормандских в пятый полк свели.

В нем двадцать тысяч воинов лихих.

Прочны их брони, резвы скакуны,

Их можно перебить — нельзя пленить,

Никто не равен в ратном поле им,

Идут с Ришаром Старым[136] в бой они.

Копьем отважно будет он разить.

Аой!


CCXX

Бретонцы составляют полк шестой.

Их ровно тридцать тысяч набралось.

Мчат на конях они во весь опор,

По‑рыцарски вздымают вверх копье.

Велел Одон, бретонцев тех сеньер,

Чтоб под начал их взяли Невелон,

Тибо из Реймса и маркграф Отон[137].

Он молвил им: «Мой полк ведите в бой!»

Аой!


CCXXI

Уж шесть полков у Карла вышло в поле.

Седьмой — Немон, баварский герцог, строит,

Из Пуату с Овернью в нем бароны,

Всего их наберется тысяч сорок.

Надежны их доспехи, резвы кони.

Стоит тот полк от остальных поодаль.

Король бойцов благословил рукою,

Их Жозерану и Годсельму[138] отдал.

Аой!


CCXXII

В восьмой по счету полк Немон зачислил

Фламандские и фризские дружины.

Бойцов в восьмом полку за сорок тысяч,

В бою они всегда неустрашимы.

Король сказал: «Побьем врага с такими».

Тот полк Рембо с Амоном Галисийским[139]

На сарацин бесстрашно нынче двинут.

Аой!


CCXXIII

Отряд девятый Жозеран с Немоном

Составили из воинов отборных,

Из лотарингцев и бургундцев рослых,

Людей в нем тысяч пятьдесят и боле.

Подвязаны их шлемы, блещут брони,

Сверкают острия коротких копий.

Коль с поля враг не убежит без боя,

Они ему дадут отпор жестокий.

Тьерри, Аргонский герцог[140], их предводит.

Аой!


CCXXIV

Составлен из французов полк десятый,

А в нем сто тысяч доблестных вассалов.

Крепки их руки и горда осанка.

Сед головой и бородою каждый.

На всех двойные панцири иль латы,

При каждом меч французский иль испанский,

При каждом крепкий щит с особым знаком.

Вот «Монжуа!» — их ратный клич раздался.

Ведут их на арабов император

И Жоффруа Анжуйский с орифламмой[141].

То — стяг Петра: он прежде «Римским» звался,

А ныне «Монжуа» ему названье.

Аой!


CCXXV

Король наш Карл сошел на луг с седла,

На мураву лицом к востоку пал,

Глаза возвел с надеждой к небесам,

Смиренно молит господа Христа:

«Защитою нам будь, Спаситель наш!

Всеправедный наш бог, Ионе встарь

В китовом чреве не дал ты пропасть;[142]

От гибели ты Ниневию спас;[143]

Ты Даниила вызволил из рва,

Где пищей львам пророк был должен стать.[144]

Трех отроков[145] исторг ты из огня.

Простри же ныне надо мною длань.

Будь милостив ко мне и в этот раз,

За смерть Роланда дай отмстить врагам».

Молитву сотворил король и встал.

Грудь осенил он знаменьем креста,

Сел на коня, вдел ноги в стремена.

Держали их Немон и Жозеран.

Копье схватил и щит привесил Карл.

Как он могуч, и строен, и удал,

Осанист телом и красив с лица!

Никто его не выбьет из седла.

В тылу и впереди трубят рога.

Но вот покрыл все звуки Олифан,

И о Роланде зарыдала рать.


CCXXVI

На бой наш император гордо скачет.

Он бороду поверх брони спускает.

Весь полк в сто тысяч так же поступает.

Теперь узнать француза можно сразу.

Минует рать холмы, минует скалы,

Мчит по долинам и ущельям мрачным,

На склон из гор безлюдных вылетает,

И вот она опять в стране испанской,

И вот привалом на равнине стала.

Меж тем разъезд вернулся в стан арабский.

Идет один сириец к Балигану:

«Сеньер, узрели мы спесивца Карла.

Могучи и верны его вассалы.

Вам битва предстоит, вооружайтесь!»

Эмир ответил: «Вижу — ты отважен.

Трубите, чтобы рать о бое знала».


CCXXVII

Стан барабанной дробью оглашен.

Рогов и труб несется звонкий зов.

Рать спешилась и снарядилась в бой,

И сам эмир не отстает от войск.

Он в золоченый панцирь грудь облек,

Надел шишак с насечкой золотой,

На левый бок привесил свой клинок.

Эмир ему названье изобрел:

Про Жуайез, меч Карла, слышал он

И потому Пресьозом[146] меч нарек.

Таков же бранный клич его бойцов,

Когда они врагу дают отпор.

Эмир надел на шею щит большой.

Из золота навершье у него,

Ремень прострочен шелковой тесьмой.

Берет эмир Мальте, свое копье.

Не древко у того копья — ослоп,

А наконечник мул свезет с трудом.

Садится ловко Балиган в седло.

Марколь Заморский[147] стремя подает.

Меж пят эмира — футов пять с лихвой.

Он в бедрах узок, а в плечах широк,

В груди могуч, на диво весь сложен.

Взор у него и ясен и остер.

Он волосом курчав и горд лицом,

Бел головой, как яблоня весной.

Известен он отвагой боевой.

Верь он в Христа, вот был бы славный вождь!

Коня он шпорит так, что брызжет кровь,

Одним прыжком перелетает ров,

Хоть футов пятьдесят и будет в нем.

Арабы молвят: «Вот боец лихой!

Французам до такого далеко.

Кто б ни схватился с ним, он верх возьмет.

Безумен Карл, что с поля не ушел».

Аой!


CCXXVIII

Эмир на вид был доблестный боец.

Он бородою яблони белей,

Меж мавров славен мудростью своей,

На поле битвы горделив и смел.

А сын его Мальприм[148] — второй отец,

Во всем блюдет он славных предков честь.

Отцу он молвит: «Скачем в бой скорей,

Чтоб Карл уйти обратно не успел».

Ответил Балиган: «Нет, он храбрец,

О нем не зря сложили столько жест.

Но с ним Роланда больше нет теперь,

И он над нами взять не сможет верх».

Аой!


CCXXIX

«Любезный сын Мальприм, — эмир сказал,

— Вчера погибли славный граф Роланд,

И Оливье, что именит и храбр,

И пэры, коих Карл любил всегда,

И с ними в двадцать тысяч копий рать,

За тех, кто жив, перчатки я не дам.

Сомненья нет, вернулся Карл назад.

Сириец из разъезда мне сказал,

Что рать разбил на десять полчищ Карл.

Мчат впереди два смелые бойца.

Трубят они в трубу и в Олифан,

Ведут пятнадцать тысяч христиан,

Из юношей составлен тот отряд.

Детьми своими Карл их любит звать.

Разить они жестоко будут нас».

Мальприм ему: «Дозволь мне бой начать».


CCXXX

«Любезный сын Мальприм, — эмир в ответ,

— Я так и поступлю, как ты хотел.

Иди и христиан нещадно бей.

Пойдут с тобою перс, король Торле,

И Дапамор, князь лютичских земель[149].

Знай, если ты собьешь с французов спесь,

В лен дам тебе я часть страны моей

— От Кайруана и по Маракеш[150]».

Мальприм сказал: «Благодарю, отец».

И принял во владение удел.

Король Флори[151] в то время им владел.

Увы, Мальприму не пришлось вовек

Тот лен узреть и там на трон воссесть.


CCXXXI

Эмир спешит объехать ратный строй,

За ним наследник — ростом он высок.

А перс Торле и лютич Дапамор

Выводят рать из тридцати полков.

Людей в них столько, что и не сочтешь,

— В слабейшем тысяч пятьдесят бойцов.

Полк первый — ботентротцы на подбор.

Набрал эмир мейсинов во второй:

Люд этот волосат, большеголов,

Щетиной весь, как кабаны, зарос.

Аой!

Нубийцев, русов в третий полк он свел.

Боруссов и славян — в четвертый полк.

Сорабы, сербы — пятый полк его.

Берут армян и мавров в полк шестой,

Иерихонских жителей в седьмой.

Из черных негров состоит восьмой.

Из курдов — полк девятый целиком.

В десятом — из Балиды[152] злой народ.

Аой!

Возвысил голос Балиган седой,

Клянется плотью Магомета он:

«Ума лишился, видно, Карл‑король.

Коль рать его отважится на бой,

Заплатит нам за это он венцом».


CCXXXII

За десятью полками — новых десять.

Набрали в первый мерзких хананеев,

Далекого Валь‑Фонта населенье.

В другой свели всех турок, персов — в третий,

В четвертый — орды диких печенегов,

А в пятый — и аваров и сольтернцев,

В шестой — армян и угличей свирепых.

В седьмом отряде — Самуила племя,

В восьмом с девятым — прусы и словенцы,

В десятом — люд из Оксианской степи,

Проклятый род, что в господа не верит.[153]

Не видел мир отъявленней злодеев.

Их кожа, как железо, отвердела.

Им не нужны ни панцири, ни шлемы.

Жестоки и хитры они в сраженье.

Аой!


CCXXXIII

За десятью полками — десять новых.

Полк первый — исполинские мальпрозцы,

Второй — из гуннов, в третьем — венгров толпы.

В четвертом — люд Бальдизы отдаленной.

Полк пятый состоит из вальпенозцев,

Шестой — из эглей и бойцов Марозы,

Из ливов полк седьмой и атримонцев,

В трех остальных — аргойльцы и кларбонцы[154]

И, наконец, бородачи вальфрондцы,

Народ, который ненавистен богу.

Полков там было тридцать ровным счетом.

Об этом нам «Деянья франков» молвят.

Под звуки труб арабы скачут гордо.

Аой!


CCXXXIV

Могуч эмир и храбростью известен.

Несут пред ним хоругвь с драконом в сечу,

И стяги Тервагана с Магометом,

И Аполленово изображенье.

Вокруг него гарцуют хананеи.

Их голоса разносятся далече:

«Кто от богов ждет помощи в сраженье,

Тот помолиться должен им смиренно».

Арабы устремляют взоры в землю,

Склоняют головы в блестящих шлемах.

Французы им кричат: «Готовьтесь к смерти.

Сегодня вам не избежать возмездья.

Храни, создатель, Карла от неверных

И ниспошли ему в бою победу».

Аой!


CCXXXV

Премудр и светел разумом эмир.

Он двум вождям и сыну говорит:

«Бароны, ваше место — впереди.

Вы поведете в бой мои полки,

Но я себе оставлю лучших три:

Армян отважных, турок удалых,

Мальпрозский полк, где каждый — исполин,

Да оксианский полк добавлю к ним.

Мы Карла и французов разгромим.

Коль с поля он посмеет не уйти,

То головы спесивцу не сносить.

Вполне он эту участь заслужил».

Аой!


CCXXXVI

Войска несметны, и полки прекрасны.

На ровном месте в бой они вступают.

Нет там ни гор, ни леса, ни оврага.

Насквозь друг друга видят обе рати.

Эмир кричит: «За мною, род проклятый![155]

Все на коня и битву начинайте».

Несет Амбор из Олоферна[156] знамя,

Звучит «Пресьоз!» — военный клич арабов.

Французы отвечают: «Смерть поганым!»

— И «Монжуа!» в лицо бросают маврам.

Трубят все трубы в войске христианском,

Но Олифан все звуки заглушает.

Враги вопят: «Отважны люди Карла!

Бой предстоит нам долгий и ужасный».


CCXXXVII

Равнина широка, простор безмерен.

На шлемах золотых горят каменья.

Щиты и брони нестерпимо блещут,

Значки на древках копий гордо реют,

И трубы оглашают всю окрестность,

Но Олифан всех труб звончей и резче.

К эмиру призывают Канабея

— Он брат его и правит Флоредеей,

До Валь‑Севре[157] он землями владеет.

На войско Карла брату кажет нехристь:

«Взгляните, сколько во французах спеси,

Как Карл на нас бросает взоры дерзко!

Ведет он полк бородачей в сраженье.

Их бороды торчат поверх доспехов.

Как свежий снег на льду, их кудри белы

Мечи у них остры, а копья метки.

Жестокая нас ожидает сеча.

Подобной ей не видел мир вовеки»

— От строя дальше Балиган отъехал,

Чем дальше долетит обструганная ветка,

К дружинам обратился с краткой речью:

«Я проложу вам путь — за мной, смелее!»

Затем эмир потряс копейным древком,

На Карла он направил наконечник.

Аой!


CCXXXVIII

Когда эмира Карл узнал в лицо,

Узрел дракона, ратный стяг его,

И множество языческих полков,

Покрывших всю равнину целиком,

Коль не считать тот луг, где встал король,

Французам крикнул в полный голос он:

«Бароны, нет средь вас плохих бойцов.

Вы все не раз со мной ходили в бой.

Пред вами — враг, чей нрав труслив и подл,

В чьей вере правды нету ни на грош.

Пусть мавров много — что нам до того?

Кто смел и в бога верует — за мной.»

Коня он тронул шпорой золотой.

Четыре раза прыгнул Тансандор.

Вся рать сказала: «Вот боец лихой!

Мы не покинем вас в бою, сеньер».


CCXXXIX

Сияет солнце, светел яркий день.

Прекрасны рати, и полков не счесть.

Передние ряды сошлись уже.

Граф Гинеман и рядом граф Рабель

Бросают повод, гонят вскачь коней.

Французы дружно мчатся им вослед,

Разят копьем, пускают в дело мечь.

Аой.


CCXL

Вот граф Рабель, отважный рыцарь, мчит.

Коня златою шпорой горячит.

Торле, король персидский, встречен им.

Ни щит, ни панцирь мавра не спасли.

Пронзил его Рабель копьем своим,

С седла в кустарник бездыханным сшиб.

Кричат французы: «Бог нас сохранит!

Прав наш король, и долг велит с ним быть».

Аой!


CCXLI

Князь лютичей схватился с Гинеманом,

Но граф его в щит расписной ударил,

Пронзил и раздробил на князе панцирь,

Вплоть до значка всадил копье в араба.

Хоть плачь, хоть смейся, — мертвым пал он наземь.

Французы, видя это, закричали:

«Бароны, в бой! Друзья, не отставайте!

Прав наш король, а нехристи не правы.

Вершит над ними ныне суд создатель».

Аой!


CCXLII

Вот мчит Мальприм на белом скакуне.

В ряды французов с ходу он влетел,

Удары сыплет, бьет что силы есть,

Нагромождает груды мертвых тел.

Эмир в тревоге к войску держит речь:

«Бароны, я вскормил вас с юных лет.

Мой сын пробиться к Карлу захотел,

Но он один, а христиан не счесть.

Бойца смелей я не найду вовек.

На выручку, иль ждет его конец!»

Пускают мавры вскачь своих коней.

Удар их тяжек, натиск их свиреп.

Столь беспощадный бой кипит везде,

Что не видал еще такого свет.

Аой!


CCXLIII

Могучи рати, и полки несметны.

Они уже вступили все в сраженье.

Язычники упорны и свирепы.

Творец как много сломано доспехов,

Изрублено щитов, копейных древков!

Взглянуть бы вам, как ими дол усеян.

Ковыль на нем с утра был свеж и зелен.

Теперь от крови взмок и побурел он.

Эмир опять кричит полкам неверных:

«Вперед, рубите христиан смелее!»

Упорна и ожесточенна сеча.

Такой еще не видел мир от века.

Одна лишь смерть противников разделит.

Аой!


CCXLV

Эмир к своим язычникам взывает:

«Разите, чтоб победа нам досталась.

Я дам вам женщин, стройных и прекрасных

Уделы и феоды дам в награду».

Арабы молвят: «Мы разим отважно».

Ломаются их копья от ударов.

Берутся за мечи сто тысяч мавров.

Сражение и долго и ужасно.

Тем бой знаком, кто видел эту схватку.

Аой!


CCXLV

К французам обращает слово Карл:

«Я вас люблю и доверяю вам.

Вы все сражались за меня не раз,

Немало мне завоевали стран.

В награду вам я все готов отдать

— Богатство, земли, самого себя.

Отмстите лишь за родичей сполна,

За всех, кто в Ронсевале пал вчера.

Вы знаете, кто в этой битве прав».

Французы молвят: «Знаем, государь».

Их двадцать тысяч ровным счетом там.

Они клянутся именем Христа,

Что Карлу будут верны до конца.

Летят они с мечами на врага,

Сшибают мавров копьями с седла.

Кровопролитна битва и страшна.

Аой!


CCXLVI

Мчит на коне Мальприм по полю боя,

Ряды французов беспощадно косит.

Немон его окидывает взором,

По‑рыцарски удар ему наносит,

Щит сарацина пробивает с ходу,

Копьем ему пронзает панцирь добрый,

Его со скакуна свергает мертвым

Средь семисот языческих баронов.


CCXLVII

Вот Канабей, эмира младший брат,

Коня ударил шпорами в бока,

Свой меч с хрустальной рукоятью сжал.

Шлем на Немоне прорубила сталь,

Разрезала с размаху пополам,

Все пять ремней нашейных порвала.

Подшлемник задержать не мог удар.

Клинок рассек его на два куска.

Один из них упал к ногам коня.

Немону ни за что б несдобровать,

Но бог помог — не сброшен он с седла:

Успел обнять за шею скакуна.

Когда б ударил мавр еще хоть раз,

Дух испустил бы доблестный вассал.

Тут подоспел к нему на помощь Карл.

Аой!


CCXLVIII

Смерть герцогу Немону угрожает:

Мавр норовит опять его ударить.

Воскликнул Карл: «Ты будешь, трус, наказан!»

— И на араба ринулся отважно.

Пробил он щит его, к груди прижатый,

Прорезало копье нагрудник вражий.

Пал наземь всадник, а скакун умчался.



CCXLIX

Почувствовал король большую скорбь,

Когда увидел, что в крови Немон,

Что на траву бежит она ручьем.

Дал герцогу совет разумный он:

«Скачите без опаски вслед за мной.

Противник ваш сражен моим копьем.

В злодея крепко я вогнал его».

Немон в ответ: «Сеньер, я видел все.

Коль буду жив, вам отслужу с лихвой».

Помчались в бой они бок о бок вновь,

Вослед — двадцатитысячный их полк.

Французы рубят и крушат врагов.

Аой!


CCL

Мчит по полю на скакуне эмир,

Бьет графа Гинемана что есть сил,

Пронзил копьем прижатый к сердцу щит,

Одним ударом панцирь раскроил,

Отсек все ребра от грудной кости,

С седла христианина мертвым сшиб.

Лорана с Жебоэном он сразил.

Ришар, сеньер нормандцев, им убит.

Язычники вопят: «Коли, руби!

Пресьоз от христиан нас охранит».

Аой!


CCLI

Взглянуть бы вам на войско Балигана,

На тех аргойльцев, басков[158], оксианцев!

Неотразимы копий их удары,

Но поля наши им не уступают.

На землю трупы валятся все чаще.

До вечера не утихает схватка.

Урон немалый терпят люди Карла.

Бой кончится — придется им поплакать.

Аой!


CCLII

Бьют мавры и французы что есть сил,

Их копья разлетаются в куски.

Взглянуть бы вам, как там дробят щиты,

Услышать бы, как сталь о сталь звенит,

Как в панцири врезаются клинки,

Как наземь тот, кто сбит с коня, летит,

Как издает он перед смертью крик,

— Вам этого до гроба не забыть.

Сраженье все неистовей кипит.

Вот Аполлена стал эмир молить

И Тервагана, Магомета с ним

«Я вам служил, кумиры ваши чтил.

Из золота я их велю отлить

Лишь помогите Карла победить».

Вдруг Жемальфен эмиру возвестил

— Ему был другом этот сарацин

«Сеньер, для вас день нынче несчастлив:

Пал от руки врага ваш сын Мальприм,

И Канабей, ваш брат, в бою погиб,

Сразили два христианина их.

Карл, мнится мне, — один из их убийц!

Уж больно у него могучий вид

И бел апрельский цвет его седин».

Шлем наклонил, услышав весть, эмир,

От горя головой на грудь поник.

Он так скорбит, что свет ему не мил,

Позвать Жангле Заморского велит,


CCLIII

Воскликнул Балиган, «Ко мне, Жангле!

Вы — мудрый и правдивый человек,

Ценил я неизменно ваш совет.

Скажите мне, кто должен одолеть,

Кто — я иль Карл — в бою одержит верх?»

А тот ответил: «Суждена вам смерть,

Вас боги ваши не спасут уже.

Французы храбры, и король их смел,

Таких бойцов не видел я вовек.

Но все же бросьте клич — пусть бьются все:

Мавр, оксианец, турок, энфр[159] и перс,

Что б нас ни ждало, медлить смысла нет»,


CCLIV

Эмир по латам бороду расправил,

Она белей боярышника в мае.

Что б ни было, он прятаться не станет,

К устам трубу язычник прижимает,

Трубит в нее, чтоб слышали все мавры,

Мчит по полю и нехристей скликает,

Заржали и завыли оксианцы,

Залаяли аргойльцы по‑собачьи,

На христиан неистово помчались,

Полки их смяли и ряды прорвали,

Семь тысяч их убили басурмане,


CCLV

Ожье Датчанин сроду не был трусом.

Вовеки мир бойца не видел лучше.

Заметил он, что дрогнули французы,

Велел позвать Тьерри‑аргонца тут же

И Жозерана с Жоффруа Анжуйским

И молвил Карлу гордо и разумно:

«Взгляните, как арабы наших рубят.

Пускай венца лишит вас вездесущий,

Коль отомстить у вас не хватит духу».

Все промолчали: отвечать нет нужды.

Коней бароны шпорят, вскачь несутся,

Язычников нещадно бьют повсюду.

Аой!


CCLVI

Разят арабов император Карл,

Ожье, Немон, анжуец Жоффруа,

Что носит императорский штандарт.

Особенно Ожье Датчанин храбр[160].

Коню он шпоры дал, понесся вскачь,

Убил того, кто нес с драконом стяг:

Ожье Амбора вышиб из седла,

Конем хоругвь эмира растоптал,

Эмир увидел, что дракон упал,

Что знамя Магомета — у врага,

И понял тут язычник Балиган,

Что Карл Великий прав, а он не прав.

Поприутихла ярость басурман.

Карл вопрошать своих баронов стал:

«Достаточно ли сил еще у вас?»

А те в ответ: «Не тратьте зря слова.

Позор тому, кто не разит сплеча!»

Аой!


CCLVII

День миновал, вечерний час подходит,

Но меч враги не вкладывают в ножны.

Отважны те, кто рати свел для боя.

Их ратный клич звучит, как прежде, грозно,

«Пресьоз!» — кричит эмир арабский гордо,

Карл «Монжуа!» в ответ бросает громко.

По голосу один узнал другого.

Сошлись они на середине поля.

Тот и другой пускают в дело копья,

Врагу удар наносят в щит узорный,

Его пронзают под навершьем толстым,

Распарывают на кольчугах полы,

Но невредимы остаются оба.

Полопались у них подпруги седел.

С коней бойцы свалились наземь боком,

Но на ноги вскочили тотчас ловко,

Свои мечи булатные исторгли,

Чтоб снова продолжать единоборство.

Одна лишь смерть конец ему положит.

Аой!


CCLVIII

Отважен милой Франции властитель,

Но даже он не устрашит эмира.

Враги мечи стальные обнажили,

Бьют по щитам друг друга что есть силы,

Навершья, кожа, обручи двойные

— Все порвалось, расселось, расскочилось.

Теперь бойцы одной броней прикрыты.

Клинки из шлемов высекают искры.

Не прекратится этот поединок,

Пока эмир иль Карл не повинится.

Аой!


CCLIX

Эмир воскликнул: «Карл, совету внемли:

В вине покайся и проси прощенья.

Мой сын тобой убит — то мне известно.

Ты беззаконно вторгся в эту землю,

Но коль меня признаешь сюзереном,

Ее получишь в ленное владенье».

«Мне это не пристало, — Карл ответил.

— С неверным я не примирюсь вовеки.

Но другом буду я тебе до смерти,

Коль ты согласен воспринять крещенье

И перейти в святую нашу веру».

Эмир ответил; «Речь твоя нелепа».

И вновь мечи о брони зазвенели.

Аой!


CCLX

Эмир великой силой наделен

— Бьет Карла он по голове мечом.

Шлем разрубил на короле клинок,

Проходит через волосы его,

Наносит рану шириной в ладонь,

Срывает кожу, оголяет кость.

Шатнулся Карл, чуть не свалился с ног,

Но не дал одолеть его господь.

Е нему послал он Гавриила вновь,

И ангел молвил: «Что с тобой, король?»


CCLXI

Король услышал, что промолвил ангел.

Забыл о смерти он, забыл о страхе.

К нему вернулись разом мощь и память.

Мечом французским он врага ударил,

Пробил шишак, украшенный богато,

Лоб раздробил, разбрызгал мозг араба,

До бороды рассек эмира сталью.

Упал язычник, и его не стало.

Клич «Монжуа!» бросает император.

Немон, услышав это, к Карлу скачет

И сесть на Тансандора помогает.

Бегут арабы: так судил создатель.

Услышал он мольбы французов наших.


CCLXII

Бегут арабы. так судил творец.

Карл и бароны мчатся им вослед.

Король кричит: «Вершите суд и месть!

Воздайте за родных и за друзей,

Вы утром их оплакивали смерть».

«Да будет так!» — гремят полки в ответ,

Французы мавров бьют что силы есть,

Удастся лишь немногим уцелеть,


CCLXIII

Зной нестерпим, и пыль столбом клубится.

Французы мчат вдогонку сарацинам,

На Сарагосу скачут вслед за ними.

Меж тем на башню Брамимонда вышла,

Стоит она на ней с неверным клиром,

А у него и вид богопротивный,

И сана нет, и темя не побрито.

Победу Карла королева видит

И восклицает: «Магомет, спаси нас!

О государь пресветлый, мы погибли.

Пал Балиган позорной смертью в битве».

Лицо к стене поворотил Марсилий,

Заплакал, долу головой склонился

И принял, нераскаянный, кончину,

И завладел его душой нечистый.

Аой!


CCLXIV

Спасаются арабы, кто как может.

Закончил битву Карл победой полной.

Повержены ворота Сарагосы.

Французы видят. беззащитен город.

Король в столицу мавров вводит войско.

В ней на привал он станет этой ночью,

Горд и доволен Карл седобородый:

Ему сдала все башни Брамимонда

— Больших десяток, малых за полсотни.

Победа с тем, над кем десница божья!


CCLXV

День миновал, и ночь на землю пала.

Луна взошла, и звезды засверкали.

Взял город Сарагосу император.

Он тысячу баронов посылает

— Пусть синагоги жгут, мечети валят.

Берут они и ломы и кувалды,

Бьют идолов, кумиры сокрушают,

Чтоб колдовства и духу не осталось[161].

Ревнует Карл о вере христианской,

Велит он воду освятить прелатам

И мавров окрестить в купелях наспех,

А если кто на это не согласен,

Тех вешать, жечь и убивать нещадно.

Насильно крещены сто тысяч мавров,

Отсрочку только Брамимонде дали:

Пусть в милый край французский едет с Карлом

И добровольной христианкой станет.


CCLXVI

Ночь миновала, ясный день настал.[162]

Все башни в Сарагосе занял Карл.

Он тысячу бойцов оставил там,

Чтоб город от врага оберегать.

Повел король назад свои войска,

С собой в дорогу Брамимонду взял:

Добра он ей желает, а не зла.

В обратный путь идет, ликуя, рать.

Нарбона[163] ей ворота отперла.

Вот Карл вступил в Бордо, преславный град.

Он золотом наполнил Олифан,

Святому Северину даровал[164] — Там пилигримы видят этот дар.

Карл переплыл Жиронду на судах,

До Бле[165] Роланда он сопровождал.

И Оливье был отвезен туда

И с ним Турпен, воитель и прелат.

В трех мраморных гробах они лежат.

Святой Роман хранит их бренный прах.

Поручен он господним именам[166].

Помчался Карл по долам, по горам,

До Ахена нигде не отдыхал,

Лишь у дворца сошел со скакуна.

Едва король достиг своих палат,

Судей велел он отовсюду звать.

Шлют их все области и племена:

Саксонский, фризский, алеманский край,

Нормандия, Бургундия, Бретань,

Мудрейших же — французская страна,

Недолго Ганелону ждать суда.


CCLXVII

Карл прибыл из испанского похода,

Вернулся в Ахен, свой престольный город.

По лестнице взошел он в зал дворцовый,

Был дамой Альдой встречен на пороге.

Та молвит: «Где Роланд, отважный воин,

Что клятву дал назвать меня женою?»

Король в унынье и великой скорби

Рвет бороду свою и плачет горько:

«Сестра, меня спросили вы о мертвом.

Я вам воздам заменою достойной:

То — первый мой вассал и сын Людовик,

Наследник всех моих земель и трона».

Она в ответ: «Мне странно это слово.

Да не попустят бог с небесным сонмом,

Чтоб я жила, коль нет Роланда больше».

Пред Карлом дама, побледнев, простерлась.

Она мертва — помилуй Альду, боже!

Скорбят о ней французские бароны.


CCLXVIII

Она скончалась — нет прекрасной Альды,

Но мыслит Карл, что дама — без сознанья.

Над нею, сострадая, он заплакал,

Ее приподнял, на ноги поставил.

Она к его плечу челом припала.

Тут Карл увидел, что она скончалась.

За нею четырех графинь прислал он

И тело в женский монастырь отправил.

Над нею там всю ночь псалмы читали,

Зарыли гроб у алтаря во храме.

Большую честь воздал ей император.

Аой!


CCLXIX

В престольный Ахен прибыл вновь король,

В оковах там изменник Ганелон

На площади стоит перед дворцом.

К столбу привязан дворней Карла он,

Прикручен крепко за руки ремнем.

Бьют и бичами и дубьем его.

Не заслужил он участи иной.

Пускай суда предатель в муках ждет.


CCLXX

Написано в одной старинной жесте,

Что Карл созвал людей из всех уделов,

На суд собрал их в ахенской капелле.

Сошлись они в господний праздник светлый,

В день божьего барона, в день Сильвестров,

Дабы воздать по совести и чести

Злодею Ганелону за измену.[167]

Карл привести велел его немедля.

Аой!


CCLXXI

«Сеньеры и бароны, — молвил Карл.

— Вот Ганелон на суд явился ваш.

Со мною он ходил в испанский край,

Сгубил двадцатитысячную рать.

Из‑за него погибли и Роланд,

И Оливье, что был учтив и храбр.

Он пэров предал маврам, деньги взял».

Ответил Ганелон: «Не стану лгать,

Лишил меня моих сокровищ граф.

Вот я Роланду смерти и желал.

Нельзя изменой это называть».

Бароны молвят: «Суд решит, кто прав».


CCLXXII

Предстал суду и Карлу Ганелон.

Он свеж лицом, на вид и смел и горд.

Вот был бы удалец, будь честен он!

Бросает на собравшихся он взор,

Стоят с ним тридцать родичей его.

Суду он громко говорит потом:

«Бароны, да хранит вас всех господь!

Ходил я с императором в поход,

Ему был предан телом и душой.

Но на меня Роланд замыслил зло,

Ко мне жестокой воспылал враждой,

На муки и на казнь меня обрек,

Послал меня к Марсилию послом.

При всех Роланду вызов брошен мой,

Его и пэров вызвал я на бой.

Всю нашу ссору видел сам король.

Я только мстил, и нет измены в том».

Бароны молвят: «Суд все разберет».


CCLXXIII

Увидел Ганелон, что дело плохо.

Зовет он тридцать родственников кровных.

Один из них над всеми верховодит.

То — Пинабель, что из Сорансы[168] родом.

Он на язык остер и ловок в споре,

А коль дойдет до боя — воин добрый.

Аой!

Граф молвит: «Будьте мне в беде оплотом,

Не дайте кончить жизнь на месте лобном».

А тот ответил: «Ничего не бойтесь.

Кто здесь о казни вымолвит хоть слово,

С тем тотчас я вступлю в единоборство

И дам отвод оружьем приговору».

Тут ниц пред ним граф Ганелон простерся.


CCLXXIV

Сошлись на суд бургундцы и баварцы,

Французы, пуатвинцы и нормандцы.

Есть там саксонцы, есть и алеманы.

Всех судей остальных овернцы мягче

— Жестокий страх им Пинабель внушает.

Все говорят: «Покончим с этой тяжбой.

Оставим суд, пойдем попросим Карла,

Чтоб Ганелону дал король пощаду,

И тот ему опять слугою станет.

Погиб Роланд и не придет обратно.

Не воскресить его сребром иль златом.

От поединка проку будет мало».

Так мыслят все, кто там на суд собрался.

Один Тьерри, брат Жоффруа, — иначе.

Аой!


CCLXXV

Вот судьи к императору пришли

И молвят: «Мы решили вас просить,

Чтоб Ганелона пощадили вы.

Он будет впредь вам ревностно служить.

Он знатен родом — сжальтесь же над ним,

Ведь все равно племянник ваш погиб.

Златой казной его не воскресить».

Король ответил: «Все вы подлецы!»

Аой!


CCLXXVI

Увидел Карл — оставлен всеми он,

Нахмурил брови и поник челом,

Стал от тоски и горя сам не свой.

Вдруг предстает Тьерри пред королем[169].

То Жоффруа Анжуйца брат меньшой.

Он строен, худощав и быстроног,

Кудрями черен, смугловат лицом,

А ростом и не мал и не высок.

Учтиво Карлу молвил он: «Сеньер,

Умерить постарайтесь вашу скорбь.

Вы знаете: вам предан весь наш род,

И я, как предки, вам служить готов.

Да, отчима Роланд обидеть мог,

Но кто вам служит — нет вины на том,

А Ганелон его на смерть обрек,

Нарушил клятву и презрел свой долг.

На рель его! — таков мой приговор.

А труп изрежут пусть в куски потом.

Подлец не стоит участи иной.

А если кто из родичей его

Посмеет приговору дать отвод,

Я подтвержу свои слова мечом».

Все молвят: «Рассудил он хорошо».


CCLXXVII

Вот Пинабель пред королем предстал.

Велик он ростом, быстр, могуч и храбр.

Его удар смертелен для врага.

Он молвил: «Воля ваша, государь.

Пусть понапрасну судьи не кричат.

Я слышал, что Тьерри изрек сейчас,

И докажу мечом, что он не прав».

С тем он свою перчатку Карлу дал.

Король спросил: «А кто заложник ваш?»

Тот три десятка родичей призвал.

Король велел под стражей их держать,

Своих взамен представить обещал.

Аой!


CCLXXVIII

Тьерри увидел — бой не за горами.

Вручил он Карлу правую перчатку.

Тот взял, своих заложников назначил.

Четыре Карл велел скамьи поставить

— Пусть сядут там противники до схватки.

Счел суд законным бой единогласно.

Ожье Датчанин споры все уладил.

Бойцы коней и брони просят дать им.

Аой!


CCLXXIX

Как только бой судом дозволен был,

К обедне в храм отправились враги,

Покаялись во всех грехах своих

И вклад большой внесли в монастыри.

Вернулись вместе к королю они.

Надели шпоры на ноги бойцы,

В надежные доспехи облеклись,

Ремнями подвязали шишаки,

На пояса привесили мечи.

Взял каждый свой четырехпольный щит.

Копье в руках у каждого из них,

И слуги скакунов им подвели.

Вокруг сто тысяч рыцарей скорбит:

Роланд им дорог, жалко им Тьерри.

Ведь знает только бог, кто победит,


CCLXXX

Под Ахеном обширное есть поле.

Отправились туда враги для боя,

Могучи и неустрашимы оба.

Их скакуны легки и быстроноги.

Бароны шпорят, отпускают повод,

Друг другу что есть сил удар наносят.

Раздроблены щиты, пробиты брони.

Подпруги рвутся, и сползают седла.

С коней на землю валятся бароны.

Сто тысяч человек глядят и стонут.

Аой!


CCLXXXI

Бойцы на землю рухнули с седла,

Но тут же встали на ноги опять.

Проворен Пинабель, могуч и яр.

Друг к другу поединщики спешат.

Меч с золотым эфесом каждый взял.

Клинки о шлемы крепкие звенят,

Ударом отвечают на удар.

Скорбят французы, плачет Карл, молясь:

«О господи, дай правде воссиять!»


CCLXXXII

«Тьерри, сдавайся! — Пинабель кричит.

— И я вассалом сделаюсь твоим,

Отдам тебе владения свои,

Лишь Ганелона с Карлом помири».

Тьерри в ответ: «Об этом помолчи.

Я был бы низок, если б уступил.

Один господь нас может рассудить».

Аой!


CCLXXXIII

Тьерри кричит. «Ты, доблестный барон,

Могуч, сложен на славу и высок.

Известно всем, что ты вассал лихой.

Сдавайся мне, сопротивляться брось,

И короля я помирю с тобой.

А Ганелона не спасет ничто.

Неслыханную казнь претерпит он».

Ответил Пинабель: «Не дай господь.

За родичей стоять — мой долг прямой.

Вовек не уклонюсь я от него.

Уж лучше гибель, чем такой позор».

И вот удары зазвенели вновь.

По шлему золотому бьет клинок.

Взлетают к небу искры и огонь.

Теперь никто не разведет врагов.

Их поединок только смерть прервет.

Аой!


CCLXXXIV

Могуч и ловок Пинабель Сорансский.

В шлем провансальский он врага ударил.

От искр на поле запылали травы.

Так метко Пинабель свой меч направил,

Что расколол он на Тьерри забрало.

Клинок рассек ему шишак с размаху,

И лоб, и щеку правую поранил,

До живота насквозь прорезал панцирь.

Но спас Тьерри от гибели создатель.

Аой!


CCLXXXV

Тьерри увидел — ранен он в лицо.

Стекает на траву из раны кровь,

По голове врага ударил он

И до забрала шлем рассек на нем.

Из раны наземь вывалился мозг.

Пал Пинабель, издав последний вздох.

Закончился ударом этим бой.

Кричат французы: «Суд свершил господь!

Повешены должны быть Ганелон

И тридцать поручителей его».

Аой!


CCLXXXVI

Бой кончен, поле за Тьерри осталось.

Как победитель, он предстал пред Карлом,

И с ним четыре знатные вассала:

Анжуец Жоффруа, Немон Баварский,

Гильом из Бле и граф Ожье Датчанин.

Тьерри в объятья принял император,

Стер кровь с него плащом на горностаях,

Плащ отшвырнул, в другой облекся сразу,

С Тьерри доспехи осторожно сняли,

На мула он арабского посажен

И в город с ликованием отправлен.

Вот возвратились все на площадь в Ахен,

А там уже виновных ждет расправа.


CCLXXXVII

Сзывает Карл баронов на совет:

«Как поступить с задержанными мне?

За родича они пришли радеть.

В залог их нам оставил Пинабель».

Французы отвечают: «Всех на рель»

Наместнику Бабрюну Карл велел;

«Ступай и всех задержанных повесь,

Клянусь седою бородой моей:

Коль хоть один сбежит, тебе конец».

«Исполню все», — Бабрюн ему в ответ.

Сто стражей силой тащат их на смерть.

На казнь пошло их тридцать человек.

Предатель губит всех — себя, друзей.

Аой!


CCLXXXVIII

Единодушно порешили судьи:

Баварцы, пуатвинцы и бургундцы,

Бретонцы и особенно французы,

— Чтоб Ганелон погиб в жестоких муках.

Вот к четырем коням злодей прикручен.

Привязан крепко за ноги и руки,

А кони эти дики и могучи.

Четыре стража отпускают узды,

Летят по лугу кони что есть духу,

На все четыре стороны несутся.

У Ганелона жилы растянулись,

Оторвались конечности от трупа.

Трава от крови покраснела густо.

Он умер смертью пленника и труса.

Изменой да не хвалится преступник,


CCLXXXIX

Возмездие свершил король наш славный.

К себе своих прелатов он сзывает

— Французов, алеманов и баварцев.

«С собой привез я полонянку в Ахен.

Ее здесь долго вере поучали.

Крещение она принять желает,

Чтоб спас ее от вечных мук создатель».

Все молвят: «Восприемниц ей назначьте,

Двух знатных дам и добрых христианок».

У Ахенских ключей народ собрался,

И в них крестилась королева мавров,

И восприяла имя Юлианы,

И добровольно христианкой стала.


CCXC

Когда король свой правый суд закончил,

И гнев излил, и сердце успокоил,

И приняла крещенье Брамимонда,

День миновал и ночь настала снова.

Вот Карл под сводом спальни лег на ложе,

Но Гавриил к нему ниспослан богом:

«Карл, собирай без промедленья войско

И в Бирскую страну иди походом,

В Энф, город короля Вивьена стольный[170].

Языческою ратью он обложен.

Ждут христиане от тебя подмоги».

Но на войну идти король не хочет.

Он молвит: «Боже, сколь мой жребий горек!»

— Рвет бороду седую, плачет скорбно…

Вот жесте и конец. Турольд умолкнул[171].


КОРОНОВАНИЕ ЛЮДОВИКА


Пер. со старофранцузского Ю. Корнеева


I

Честные господа, храни вас бог!

Коль вы речам пристойным внять не прочь,

О доблестных делах мы вам споем.

Плох тот жонглер, который вечно ждет,

Пока попросят начинать его.

Услышьте ж, как Людовик сел на трон

И что свершил Гильом Короткий Нос,

Нанесший сарацинам вред большой.

Вам лучшей песни не споет никто.


II

Честные господа, коль вы согласны,

Пристойным вас потешим мы рассказом.

Бог, девяносто девять царств создавший,

Над всеми ними Францию поставил,

Дал в короли Великого ей Карла,

А тот ее покрыл нетленной славой.

Нет стран на свете, Карлу не подвластных.

Он покорил и немцев, и баварцев,

Бретонцев, и анжуйцев, и нормандцев,

Наваррцев, и тосканцев, и ломбардцев.


III

Тот, кто короной Франции владеет,

Могуч быть должен и душой и телом,

Чтоб, если кто-нибудь его заденет,

Нигде не скрылся от возмездья недруг,

Пока не сдастся или смерть не встретит;

А кто позволит Францию бесчестить,

Тому златой венец носить невместно.


IV

Карл в Ахене капеллу освятил,

Пожаловал ей щедрые дары

И суд там при дворе — уж нет таких!

С четырнадцатью графами вершил.

Шли к Карлу за защитой бедняки,

И не был им обижен ни один.

Иными стали судьи в наши дни:

Всё лихоимцы спустят людям злым —

Душой за мзду всегда кривят они.

Так пусть создатель неба и земли

В зловонный ад низринет их синклит

Туда, откуда нет назад пути.


V

В тот день архиепископов, а также

Епископов сошлось по восемнадцать,

Обедню отслужил сам римский папа.


VI

В тот день досталось много слугам церкви

Пожертвований небывало щедрых.

Кто получил их, тот был рад безмерно.


VII

В тот день пришли аббатов двадцать восемь,

Четыре короля вассальных — тоже.

В тот день в капеллу призван был Людовик

И возложили на алтарь корону:

Ее в тот день родитель сыну отдал.

Один архиепископ встал к налою

И объявил крещеным людям громко:

«Послушайте, что я скажу, бароны.

Свое король наш, Карл Великий, отжил.

Он занимать престол не в силах дольше.

Корона стала для него тяжелой,

И сыну передать ее он хочет».

Прелату внемлет люд честной с восторгом,

Возносит к небу руки умиленно:

«Благодарим тебя, всеправый боже,

Что нам ты не дал короля чужого!»

Наш славный император сыну молвит:

«Прислушайся, мой сын, к словам отцовским.

Вон видишь там, на алтаре, корону?

Она — твоя, но на одном условье —

Что будешь ты на троне чужд порокам,

Не совершишь вовек измены подлой,

У сироты не отберешь феода.

Коль так ты станешь править — слава богу!

Надень корону и владей престолом.

А коли нет — ее, мой сын, не трогай,

И этот мой запрет до гроба помни.


VIII

Сын мой Людовик, ты корону видишь?

Надень ее как император Римский,

С собой в поход веди бойцов сто тысяч,

Через Жиронду переправься с ними,

Неверных разгроми в упорных битвах,

К нам присоедини их землю силой.

Коль ты поступишь так — корону примешь,

А коли нет — забудь о ней отныне.


IX

Коль ты не будешь, сын, гнушаться мздой,

Надменен станешь и не в меру горд,

Порокам волю дашь и в грех впадешь,

Начнешь у сирот отбирать феод

И вымогать последний грош у вдов,—

Короны не судил тебе господь.

Навек забудь, Людовик, про нее».

Смутился отрок, к алтарю нейдет.

Бароны плачут, глядя на него.

Приходит император в гнев большой.

«Как, — говорит, — я обманулся в нем!

На славу нашу он кладет пятно.

Кем этот жалкий трус на свет рожден?

Вовеки не сравнится он со мной.

Сажать такого на престол грешно.

Ему мы лучше темя острижем,

Его назначим в этот храм святой

Пономарем служить за кров и корм,

Чтоб по миру с сумою не пошел».

Встал Эрнеис тут перед королем.

Был этот орлеанец горд и зол.

Повел он речь искусно и хитро:

«Вам, государь, я дам совет такой.

Пятнадцать лет Людовику всего.

Он для короны не созрел еще.

Доверьте мне блюсти три года трон,

А там и ваш наследник подрастет.

Коль он окрепнет телом и умом,

Ему охотно я верну престол,

Умножу достояние его», но Ответил император: «Решено».

«Благодарим, сеньер наш и король»,—

Воскликнул Эрнеис со всей родней.

Добился бы сквернавец своего,

Не подоспей с охоты граф Гильом.

С коня племянник слезть ему помог.

Граф задает вопрос: «Бертран, отколь?»

«Иду из храма этого, сеньер.

Дурное дело там совершено:

Народ и Карла Эрнеис обвел —

Отдать ему хотят французы трон».

Гильом ответил: «Плох его расчет!»

Не сняв оружья, в божий храм вошел

И видит, растолкав народ честной,

Что Эрнеис приять венец готов.

Он зарубить лжеца решил мечом,

Да вспомнил вдруг, что заповедал бог:

Убийство — смертный грех перед творцом.

Поглубже в ножны сунул граф клинок,

Поддернул рукава, шагнул вперед.

Он за волосы Эрнеиса сгреб,

По шее двинул правым кулаком,

Сломал злодею горловую кость.

Предатель рухнул и, как пес, издох,

А граф Гильом сказал ему в укор:

«Пусть бог воздаст тебе, подлец, за все!

Как смел чинить ты государю зло,

Когда любить сеньера всей душой,

Его владенья умножать — наш долг?

Хитрить ты перестанешь с этих пор.

Хоть я лишь дать тебе желал урок,

Ты — мертв, и я тебя не ставлю в грош».

Тут граф Гильом вперил в корону взор,

Снял с алтаря ее своей рукой

И возложил ребенку на чело:

«Прими во имя господа ее,

И сил тебе всевышний ниспошлет!»

За сына счастлив был король седой:

«Вам, граф Гильом, спасибо и поклон

За то, что возвеличили мой род».


X

«Людовик, милый сын, — промолвил Карл, -

Прими над нашим королевством власть

И на таких условиях им правь:

Не отнимать у сирот их добра,

У вдов последний грош не вымогать,

Святую церковь охранять всегда,

Чтоб видел сатана в тебе врага,

И рыцарей своих не утеснять.

За это будут чтить они тебя,

Полюбит и прославит вся страна».


XI

Когда Людовик восприял венец,

Король изволил распустить совет.

Разъехались бароны — всяк к себе.

Но прожил Карл потом всего пять лет.

Явился он однажды во дворец

И к сыну обратил такую речь:


XII

«Людовик, милый сын, отца послушай.

Ты скоро вступишь на престол французский,

А мне отдать придется богу душу.

Кто недруг мне, тот им тебе пребудет;

Тебя мой ненавистник не возлюбит.

Бог видит: с теми, кто со мной враждует.

За выкуп я не шел на мировую,

А воевал, пока их не изрубят.


XIII

Не скрою от тебя, наследник мой:

Бог над народом короля вознес

Не для того, чтоб тот презрел закон,

Грешил распутством, поощрял порок,

Или у сирот отнимал феод,

Иль вымогал последний грош у вдов.

Нет, государь карать обязан зло

И втаптывать его во прах пятой.

Пусть видят бедняки в тебе оплот.

Внять жалобам их будь всегда охоч,

Советом им стремись помочь во всем,

За их права во имя божье стой.

А с тем, кто нравом непомерно горд,

Будь сам, как лютый леопард, жесток.

Начнет войну он из-за пустяков —

Клич рыцарям французским тотчас брось,

И тридцать с лишним тысяч их сберешь.

Ударь туда, где враг тебя не ждет,

Займи и разори страну его.

А коль он угодит к тебе в полон,

Обидчика не милуй ни за что —

Пускай в куски изрублен будет он,

Утоплен иль отправлен на костер.

Ведь коль французов недруг разобьет,

Нормандцы скажут, сын, тебе в укор:

«Что нам за польза в короле таком?

Не дорожит своею головой

Тот, кто вторично с ним в поход пойдет

Иль ко двору его прибудет вновь.

Мы обойдемся без его щедрот».

Скажу тебе, мой сын, еще одно,

В чем будет для тебя немалый прок:

В советники тебе виллан не гож,

Сын стражника не гож и сын прево

(Всегда за грош тебя предаст холоп);

Им должен стать Гильом, лихой барон,

Чьим был нарбоннец Эмери отцом,

Кому Бернар Бребанский — брат родной.

Коль он престол оберегать готов,

Ты можешь положиться на него».

«Клянусь душой, вы правы», — отрок рек,

Пошел к Гильому, наземь пал лицом.

Граф поднял гостя, задает вопрос:

«Что вам угодно, юный мой сеньер?»

«Чтоб сжалились вы, рыцарь, надо мной.

Отец сказал: вы — первый из бойцов,

Не равен под луною вам никто.

Хочу я наши земли и престол

Отдать вам под охрану до тех пор,

Пока не научусь владеть мечом».

Ответил граф: «Согласен всей душой»,—

И клятву дал пред образами он,

Что по миру скорей пойдет с сумой,

Чем нерадиво выполнит свой долг.

Предстал пред Карлом граф Гильом потом,

Челом ему, склонив колени, бьет:

«Прошусь в отъезд я, император мой.

Дозвольте в Рим отбыть на малый срок,

Пасть там во прах перед святым Петром.

Такой обет я дал давным-давно,

Но выполнить пятнадцать лет не мог,

И медлить с этим долее грешно».

Карл помрачнел, но согласился все ж,

Велел, чтоб граф взял шестьдесят бойцов,

Навьючил тридцать лошадей казной.

Гильом обнялся с ним — и был таков.

Назад вернуться графу удалось

Не скоро и с весьма большим трудом.

Когда он прибыл, Карл уже был мертв

И сын его воссел на отчий трон.

Но прежде чем Гильом поспел домой

И дать сумел изменникам отпор,

Людовик чуть не потерял престол.

Проститься мог бы он и с головой,

Промедли граф в пути хоть день еще.


XIV

Гильом Железная Рука явился

В отъезд у императора проситься.

Тот в шестьдесят бойцов ему дал свиту,

Велел казной коней навьючить тридцать.

С людьми своими в путь Гильом пустился.

Людовик долго ехал рядом с ними

И, плача, говорил слова такие:

«Останьтесь, бога ради, граф мой милый!

Уйдет из жизни скоро мой родитель.

Он стар, держать не может меч в деснице,

А я еще из детских лет не вышел.

Коль не помогут мне, наш край погибнет».

Гильом ему: «Тревожиться нет смысла.

Апостолу я еду поклониться,

Что на престоле восседает в Риме.

Туда гонца иль грамоту пришлите,

Коль надобность во мне у вас возникнет,

И поспешу — пусть каждый это слышит! -

Я вам помочь, чем только буду в силах».

Пустился в путь Гильом с людьми своими,

Уж сколько дней, не знаю, ехал рысью,

На Сен-Бернаре сильно притомился,

До Рима так и мчал без передышки.


XV

Торопится Гильом, барон-смельчак.

Гелен с Бертраном вслед за ним спешат.

У каждого упрятан меч под плащ,

И все-таки никто из них с себя

Не снял ни добрый панцирь, ни шишак.

Оруженосцы верные кряхтят:

Щит и копье господ тащить — не сласть.

Дней их пути нам не пересчитать.

Граф перебрался через Сен-Бернар,

Пронесся через всю Романью вскачь,

До Рима, не передохнув, домчал,

Оруженосцев кров послал искать.

Держал Сикер двор постоялый там.

Стал в доме у него постоем граф,

Себе позволил отдых в первый раз,

Отужинал, лег поскорее спать.

Заснул немедля — очень уж устал —

И видит сон, в нем пробудивший страх

Со стороны Руси идет пожар,

Который Рим со всех сторон объял,

И мчится преогромный волкодав

В сопровожденье множества собак;

Он, граф, сидит под деревом в кустах

И до смерти напуган видом пса,

А тот наносит лапою удар,

И падает Гильом к его ногам.

Проснулся граф, к царю небес воззвал,

Но сон его был вещий божий знак:

Магометане вторглись в этот край.

Эмир Корсольт и с ним три короля —

Кремюз, Тенебр, Галафр вели их рать.

Она твердыни Капуи взяла.

Король Гефье к неверным в плен попал,

А с королем красавица жена,

И дочь, и тридцать тысяч христиан.

Им всем до одного грозила казнь,

Но графа так любил небесный царь,

Что пленников Гильом от смерти спас,

Хотя Корсольт, сраженный им силач,—

За Красным морем земли он держал,—

Нос рыцарю укоротил слегка,

О чем мы позже поведем рассказ,

Коль скупы не окажетесь вы к нам.

Тут понемногу начало светать.

С постели граф без промедленья встал;

К заутрени пошел в престольный храм;

Сложил свои доспехи на алтарь —

Мол, выкупит их, взяв с арабов дань;

Увидел там наместника Христа —

Пел мессу в этот день святитель сам.

Закончить службу он успел едва,

Как прибыли нежданно два гонца

С такою вестью горестной туда,

Что стало страшно многим храбрецам.


XVI

В престольный храм пришел Гильом с рассветом,

А мессу там служил Христов наместник,

Когда нежданно два гонца приспели

С нерадостным для христиан известьем:

Громят магометане край окрестный,

Твердыни Капуи в руках неверных,

И взято ими тридцать тысяч пленных.

Спасти их надо — иль не минут смерти.

Святитель побледнел, спросил поспешно,

Где тот, кого зовут Рукой Железной;

А граф лежал, на мраморе простёртый,

Молясь, чтоб сила в нем не оскудела

И жертвою не сделался измены

Людовик, Карла отпрыск и преемник.

Не стал святитель ни минуты мешкать,

Взял посох, тронул им плечо пришельца.

Вскочил Гильом, открыл лицо немедля.


XVII

Вскочил Гильом, поднялся в полный рост,

И говорит ему слуга Христов:

«Во имя божье, доблестный барон,

Вы нам не согласитесь ли помочь?

Язычники пошли на нас в поход.

Король Галафр — их войск несметных вождь,

А наш защитник сам в беде большой:

Король Гефье Сполетский взят в полон,

В руках врага жена его и дочь

И тридцать тысяч подданных его.

Коль мы им не поможем, казнь их ждет».

Перекрестился граф: «Помилуй бог!

Нам стольким королям не дать отпор».

Вмешался тут Бертран: «Клянусь крестом!

Что это, дядя, вам на ум взбрело?

Ведь вам досель не страшен был никто».

«Ты прав, племянник, — говорит Гильом,—

Но нам не сладить с нехристями все ж.

Пошлем-ка поскорей гонца домой —

Пускай Людовик, юный наш сеньер,

С войсками нам на выручку придет,

А Карл пусть охраняет край родной:

Он стар и воевать уже не гож».

Бертран ему в ответ: «Пускай господь

Ума и живота лишит того,

Кто королю такую весть пошлет!

Пускай расколют щит ему копьем,

Пробьют броню и добрый шлем стальной,

И грудь пронзят концом меча насквозь,

Коль он моим советам не вонмет!

Хоть у неверных войско тысяч в сто,

Возьмемся за оружие — и в бой!

Дадим мы сами нехристям урок».

Все римляне в испуге: враг силен,

А им сто тысяч не набрать бойцов.


XVIII

В престольном храме был Гильом у мессы,

И рыцарю сказал Христов наместник:

«Явите, бога ради, милосердье —

Нам помогите отразить неверных».

«Бог видит, — молвил граф Гильом, колеблясь,—

Паломником я в край явился здешний

Со свитой, малолюдною чрезмерно:

Лишь шестьдесят бойцов со мною смелых.

На стольких королей мне грянуть не с кем».

Но возразил святитель: «Рыцарь честный,

Апостол Петр да будет мне свидетель!

Коль за него вы вступите в сраженье,

Вам можно будет мясо есть вседневно,

И жен держать, коль хватит сил, хоть десять,

И в грех любой впадать, пусть даже смертный,

За исключеньем разве что измены,—

Я вам даю заране отпущенье.

Создатель вход откроет вам по смерти

Туда, где лишь его друзьям есть место,

Сам Гавриил введет вас в рай небесный».

Гильом воскликнул: «Господи предвечный,

Великодушней нету иерея!

Не потерплю я, — всяк да слышит это! —

Чтоб хвастал враг, хоть рать его несметна,

Что с ним я убоялся столкновенья.

Бертран, племянник мой, надень доспехи,

Зови сюда всех наших и Гелена».

Воитель стал готовиться к сраженью:

Велел принесть оружье прямо в церковь,

Надел броню и шлем, что цветом зелен,

И меч на перевязи драгоценной.

Коня ему подводят масти пегой.

Граф сел в седло, не вдевши ногу в стремя.

Червленый щит повешен им на шею.

Пять точек золотых на ткани блещут.

Осведомился граф: «Отец святейший,

У вас бойцов-то сколько во владенья?

«Скажу по правде, — рек первосвященник.—

Я рыцарей три тысячи имею,

И каждый при копье, мече и шлеме».

«Не худо для начала, — граф ответил.—

Готовьте к битве их, а те, что пеши,

Ворота будут охранять и стены».

«Так и велю я, — молвил папа, — сделать».

Всяк в Риме, кто оружием владеет,

Доспехи надевает, к храму едет.

Святитель всем дает благословенье.

«Бароны, — говорит Христов наместник,—

Того из вас, кто жизнь утратит в сече,

Допустит милосердный бог по смерти.

Туда, где лишь его друзьям есть место,

Сам Гавриил проводит в рай небесный».

Тут устремились рыцари навстречу,

Пришельцам дерзким и жестокосердым

С таким неистовством и нетерпеньем,

Что им в воротах главных стало тесно

«Бароны, — крикнул им первосвященник,—

Остановитесь — ни к чему тут спешка.

К Галафру я отправиться намерен,

И выкуп будет мной ему обещан.

Коль нехристь уведет свои галеры,

И рать его очистит здешний берег,

Я ни казны апостольской священной,

Ни чаш, ни риз, ни митр не пожалеюз

Отдать ему мне легче грош последний,

Чем принести бойцов столь многих в жертву».

Бароны молвят: «Мудрое решенье».

Святой отец с одним аббатом вместе

Пошел во вражий лагерь без задержки,

Проник туда, где был Галафр надменный,

Встал перед ним, не поклонившись земно.

Язычник глянул на него свирепо,

А папа речь повел к нему смиренно:

«Я прислан, государь, сюда как вестник

Апостол Петр и бог, творец вселенной

Через меня изволят вам поведать

Что увести вам надлежит галеры,

От ваших войск очистить здешний берег.

Ни чаш, ни риз на вас не пожалею.

Чем принести бойцов столь многих в жертву.

Копье он держит со значком на древке —

И предпочту отдать вам грош последний,

Прислушайтесь же к моему совету».

Король в ответ: «Твои слова нелепы.

Сюда приплыл я за своим наследством

Рим, город ваш, достался мне от предков

Меж коих Ромул был и Юлий Цезарь,

Возведшие мосты и стены эти.

Коль не сдадитесь без сопротивленья,

Всех христиан я в Риме изувечу,

А божьих слуг казню, предав бесчестью».

Струхнул святитель: «Не останусь здесь я,

Хоть дай мне все богатства Карфагена»,

Стал пропуска назад просить немедля

Галафр его трем сарацинам вверил

И вот что молвил папе напоследок:

«Чтоб ты, на ком колпак широк не в меру

Не говорил потом, что я затеял

Обречь разгрому город свой наследный,

Давай найдем с тобой по человеку

Из тех, кто посмелей и познатнее,

И пусть покончат поединком дело.

Коль ваш господь пошлет мне пораженье

И моего бойца твой одолеет,

Рим за тобой останется навеки

И у тебя по гроб никто на свете

Отнять головки сырной не посмеет.

А чтоб ты слову моему поверил,

Обоих сыновей пришлю к тебе я,

На выкуп им не дам с собою денег:

Коль я солгал — заложников повесишь».

Обрадовали папу эти речи

Сильней, чем все богатства Карфагена:

Он вспомнил, кто при всем вооруженье

Ждет от него в престольном храме вести —

Нет в мире поединщика отменней.


XIX

Когда Христов наместник убедился,

Что помощь ниспослал ему всевышний

И что единоборством все решится,

Он нехристю сказал слова такие:ъ

«Вот, государь, признаюсь я открыто:

Коль скоро мы устроим поединок,

Я вашего бойца желаю видеть,

Чтоб знать, с кем будет наш защитник биться».

Галафр ему: «Уладим это живо».

Велел он, чтоб эмир Корсольт явился.

Был тот свиреп и безобразен с виду:

Огонь из глаз, как угли красных, пышет,

Широкий лоб, нечесаная грива;

Меж глаз пол-локтя добрых уместится,

Меж брюхом и плечами — сажень с лишним.

Уродливей нет человека в мире.

На папу голос дерзко он возвысил:

«Зачем сюда пришел ты, коротышка?

Наверно, ты монах, коль темя брито?»

Ответил папа: «Я Христов служитель,

Апостолом Петром и богом прислан

Во имя их просить вас удалиться

И здешний край от ваших войск очистить.

Я вас казной церковною осыплю,

Ни риз не пожалею, ни кадильниц,

Отдать вам грош последний не премину —

Лишь на галеры поскорей грузитесь».

Ответил нехристь: «Сильно ты ошибся,

За бога предо мной дерзнув вступиться.

Мне больше всех людей он ненавистен:

Сожжен был молниею мой родитель,

А на него ее ваш бог низринул.

Вы мните, ваш Спаситель по кончине

Вознесся на небо, где и укрылся.

Туда за ним я не взлечу — нет крыльев,

Но месть моя сынов его настигнет —

Всех тех, кого здесь на земле крестили.

Их изрубил я тридцать с лишним тысяч,

Спалил огнем и утопил в пучине.

Их истреблять я буду в этой жизни,

Коль в небе дать не властен богу битву

Ему я враг заклятый до могилы.

Он — царь небес, а я — земли владыка.

Коль мы займем владенья ваши силой,

Погибнут все, кто чтит Христово имя,

А с клириков ножами кожу снимут,

Тебя же, храма божьего правитель,

Изжарят над огнем неторопливо,

Чтоб из тебя на угли мозг повытек».

Когда услышал это папа римский,

В него, что и не диво, страх вселился.

С аббатом стал он совещаться тихо:

«Да этот турок, видно, одержимый!

Я изумлен, — клянусь святым Денисом! —

Что в ад его досель не вверг Спаситель.

Да будет, граф Гильом, отважный ликом,

Тот, кто распят за нас, тебе защитой!

Верх над тобой, боюсь, возьмет спесивец».

Стал пропуска назад просить святитель,

С ним двух сынов послал Галафр-язычник,

И те его до Рима проводили.

Гильом ему навстречу первый вышел,

Рукой за стремя папское схватился

И говорит: «Чего вы там добились

И виделись ли также с нечестивцем,

Что Рим отнять у господа замыслил?

Скорее про него мне расскажите».

«От вас, сеньер, не стану я таиться:

Не с человеком схож он — с исполином.

Живи Роланд и Оливье доныне,

Ат с Беранже, храбрец Иворяй с Ивом,

Млад-Манессье, Турпен-архиепископ,

Эстольт из Лангра и Готье учтивый,

Жерен и Ашкелье неустрашимый —

Двенадцать пэров, что в бою убиты;

Будь с ними Эмери, достойный рыцарь,

Родитель ваш, молвой превозносимый,

И ваши братья, как отец, лихие,—

И то бы с ним никто не смел схватиться».

Гильом озлился: «Вздор вы говорите!

Слуге творца быть не пристало лживым.

Не сами ль нас вы столько раз учили,

Что тот, о ком печется вседержитель,

Ни от кого в бою стыда не имет,

В воде не тонет и в огне не гибнет?

Клянусь святым Петром, патроном Рима,

Что выйду с нехристем на поединок,

Хотя б в нем росту двадцать сажен было.

Коль нашу веру бог решил унизить,

Придется нынче жизни мне лишиться;

Но коль меня создатель не покинет,

В бою вовек не покажу я тыла,

В воде не утону, в огне не сгину».

Ответу графа папа умилился

И молвил так: «Да будет, славный витязь,

Тот, кто распят за нас, тебе защитой!

Речей отважней сроду я не слышал.

Храни тебя создатель, где б ты ни был,

За то, что встать за веру не боишься!»

Петра святого он десницу вынес,

Ее из золотой обертки вынул,

К суставам дал Гильому приложиться,

Из золота ж слепил кресты святые,

Бойцу на шлем и к сердцу прикрепил их,

Так обереги сделать ухитрившись,

Что за победу над Корсольтом диким

Граф лишь пустячным заплатил убытком,

Которым после все его дразнили.

На доброго коня вскочил воитель.

На шею щит четырехпольный вскинут,

Тяжелый меч в руке остер на диво.

На холм взлетает граф без передышки.

Любуются им даже сарацины,

Друг другу говорят: «Вот рыцарь истый —

Учтив и смел, разумен и воспитан!

Когда бы нынче с ровнею он бился,

Противнику его пришлось бы лихо;

Но грош ему цена в бою с эмиром —

Четырнадцать таких Корсольт осилит».



XX

Галафр-язычник вышел из шатра.

Достоин короля на нем наряд.

Он говорит, на верх холма смотря:

«А ведь француз уже поспел туда.

Щит у него на славу, рост не мал.

Вот кто Корсольту бой сегодня даст,

Но он, на наше счастье, слишком слаб.

Коль с ним эмир не справится шутя,

Кагю и Магомету грош цена».

Звать своего бойца велел Галафр,

Эмира встретил и в объятьях сжал.

«Племянник, — он воскликнул, — в добрый час!

Француза видишь на холме, вон там?

Верх над тобою он задумал взять».

Корсольт в ответ: «Ему до смерти — шаг.

Со мною не заждется он конца.

Где мой доспех? Чего еще нам ждать?»

Доспех пятнадцать герцогов влачат,

Семь королей несут едва-едва.

Второго мир такого не видал:

Другому б человеку никогда

Не сдвинуться в нем с места и на шаг.


XXI

Четырнадцати королям Корсольт

Облечь его кольчугой дал стальной,

В два ряда бронь надел поверх нее,

Привесил меч, что режет сталь, как воск,—

В пядь шириной, в сажень длиной клинок.

Он вскинул лук с колчаном на плечо,

Взял арбалет со стрелами потом,

Рукою поднял изощренный дрот.

Вот подведен эмиру Алион,

Его на диво норовистый конь.

К себе он, — мне молва порукой в том,—

Не подпускал на сажень никого,

Кто в стойло ни входил к нему дотоль.

У лук седла торчат из тороков

Еще четыре дрота с булавой.

Эмир вдел ногу в стремя, сел в седло,

На шею щит повесил золотой,

Четырехпольный и в сажень длиной,

Но счел ненужным брать с собой копье —

Вооружен и так он до зубов.

Конь под эмиром сам пошел в галоп,

Летит быстрее зайца и борзой,

И все ж язычник не жалеет шпор.

Кричит Галафру, удаляясь, он:

«Мой дядя, страх пустой гоните прочь.

Пусть сенешали к вам спешат в шатер,

К обеду накрывают пышный стол.

Французу жить уже недолгий срок:

Арпана не пройдете вы еще,

Как он навек простится с головой.

Коль я врага не изрублю мечом,

Коль булавой не поражу в висок,

Коль конь его с ним вместе не умрет,

Пускай мне хлеба не дадут по гроб!»

Под крик неверных: «Магомет с тобой!»

Пред ними мчит эмир во весь опор,

Те Магомета молят за него.

Увидел граф: въезжает враг на холм.

Он лют и до зубов вооружен.

Не диво, что чуть-чуть сробел Гильом,

Воззвал к творцу и деве пресвятой:

«Ах, как скакун у нехристя хорош!

Им должен бы владеть лихой барон.

Коня такого убивать грешно.

Не приведи меня всеправый бог

Его хотя б слегка задеть клинком».

Не скажет трус вовек подобных слов.


XXII

Граф по холму взлетел на самый верх.

На нем надежный кованый доспех.

Язычника он ждет, чуть-чуть сробев,

Но в этом упрекать его не след.

Со скакуна на землю рыцарь слез,

Лик повернул к восточной стороне,

О помощи воззвал к царю небес.

В подлунном мире человека нет,

Который бы молился горячей

Всевышнему владыке на заре,

Когда чинить нам черт не в силах вред.

Промолвил граф Гильом, душой смирен:

«О господи, жизнь даровавший мне,

Мир сотворил ты ровно за семь дней,

Морями окружил земную твердь,

Адама с Евой создал под конец,

На жительство их поместил в Эдем,

Дозволил рвать плоды со всех дерев,

На яблоко лишь наложил запрет.

Они ж, его отведав, впали в грех,

На стыд и посрамление себе.

Ты их из рая выдворить велел —

Пусть землю пашут, добывая хлеб,

И, в муках жизнь прожив, встречают смерть.

Убит был Авель Каином затем,

И горько вопиять пришлось земле,

И строг отныне общий наш удел:

Из праха выйдя, в прах уйдем мы все.

Потом, судья всеправый, ты узрел,

Что нет любви к тебе у тех людей,

Потоп и смерть на них с небес низверг.

Лишь Ной с тремя сынами уцелел.

Их с женами он погрузил в ковчег

И взял с собой из птиц, скотов, зверей

По паре, так, чтоб с самкой был самец.

Произошла от Ноевых детей

Та наимилосердная из дев,

В чьем лоне соизволил ты созреть,

В чью плоть святую дал себя облечь,

Чьей кровью обливался на кресте.

Благословенный город Вифлеем

Избрал ты, боже, родиной своей;

Там в ночь под рождество увидел свет;

Там первое содеял из чудес —

Анастасии руки дал, чтоб ей

Принять тебя, младенца, было чем;

Там смирну, ладан, с золотом ларец

В подарок получил от трех царей;

Когда ж они покинули твой хлев,

Им путь другой помог найти во тьме,

Чтоб головы им Ирод не отсек;

Там тридцать тысяч неповинных жертв

Царь Ирод предал в руки палачей.

Ты по земле как плотский человек

Ходил в теченье тридцати двух лет,

Учил людей, в пустыне пост терпел,

За целых сорок дней куска не съев,

И взнес тебя на кровлю храма бес.

На пасху, светлый праздник по весне,

В день приношенья пальмовых ветвей,

В Ерусалим ты въехал на осле,

Ворота Золотые сам отверз.

Чуждался ты надменных богачей,

Был прост, радел о каждом, кто в нужде.

Кров Симон-прокаженный дал тебе.

Ты там среди апостолов сидел,

А Магдалина проскользнула в дверь,

К твоим ногам приникла, воскорбев,

Омыла их слезами из очей

И кудрями отерла вплоть до чресл,

За что ей вины ты простил, творец.

Иуда, сребролюб и лицемер,

Тебе за тридцать изменил монет,

Чеканенных в Мафусаилов век.

Тебя лобзаньем выдал он, подлец,

И ты, к столбу привязан, как злодей,

Ночь простоял, а чуть блеснул рассвет,

Евреями на холм взведен был, пеш.

Голгофою зовется он досель.

Ты на плечах влачил тяжелый крест,

Был в рубище позорное одет,

И, что ни шаг, в лицо и по спине

Тебе удары наносила чернь.

Ты на кресте в мучениях висел,

И плоть твоя изнемогла совсем,

А сотник Лонгин с радостью в душе —

Он был тогда еще духовно слеп —

Бок прободал тебе копьем, глупец,

И руки обагрил в крови твоей,

Но глаз коснулся ими — и прозрел,

И горестно раскаялся в грехе,

И вины ты простил ему, творец.

Пришел к кресту Иосиф в темноте,

И Никодим, как тать, прокрался вслед.

С креста был снят ты ими поскорей,

И унесен, и погребен в скале,

Однако же на третий день воскрес,

Спустился в ад, проник до самых недр

И вызволил оттоль своих друзей,

К нечистому давно попавших в плен.

Мне помоги, небесный наш отец,

Не дай костьми на поединке лечь.

Я с нехристем сразиться должен днесь,

А враг мой росл, могуч, широкоплеч,

Мне, богоматерь, помоги в борьбе,

Чтоб христиан не уронил я честь,

На вечный стыд и срам своей родне».

Перекрестился граф и встал с колен.

Тут изменился сарацин в лице,

Смутился и к Гильому подлетел:

«Таиться от меня, француз, не смей.

Признайся, с кем так долго вел ты речь».

«Скажу по правде, — граф ему в ответ.—

Молился я сейчас царю небес,

Чтоб он помог мне в доброте своей,

И на куски тебя рассек мой меч,

И ты нашел себе могилу здесь».

Эмир вскричал: «Ты не в своем уме.

Ваш бог не так могуч и милосерд,

Чтоб надо мною верх ты взять сумел».

Граф рек: «Срази тебя господь, наглец!

Коль не оставит бог меня в беде,

Сегодня же с тебя собью я спесь».

Но турок вновь: «Ты не в своем уме.

Признай, что твой Христос не бог, а лжец

И что его сильнее Магомет,

И больше всыплю я тебе в кошель,

Чем у твоей родни всей вместе есть».

Граф рек: «Срази тебя господь, наглец!

Отступником не стану я вовек».

«Я вижу, — молвил турок, — ты гордец.

Посмотрим, так же ль ты и в схватке смел.

Скажи, кто ты таков, да лгать не смей».

«Узнай же правду, — отвечал храбрец.—

Я не таил ее ни перед кем.

Меня нарек Гильомом мой отец,

А был им Эмери, что стар и сед.

У Эрменгарды, матери моей,

Сынов, опричь меня, родилось шесть:

Бернар, что получил Бребан в удел;

Эрнальт Геройский, чей близ моря лен;

Гарен, молвой прославленный уже,

И Бёв де Коммарши, лихой боец,

С Гибером д'Андерна, меньшим из всех.

Приходится мне братом и Аймер,

Но этот — редкий гость у нас в семье:

Он днюет и ночует на войне —

Славян и сарацин громит везде».

Едва с ума не свел эмира гнев.

Он выпучил глаза, побагровел:

«Трус, не переживешь ты этот день,

Раз вы с моей роднёю во вражде».


XXIII

Бросает графу сарацин надменно:

«Гильом, я вижу, не в своем уме ты,

Коли в того, кто слаб и жалок, веришь.

Ваш бог сидит за облаками в небе,

А здесь он и арпаном не владеет:

Земля есть достоянье Магомета.

Все ваши таинства, обряды, мессы,

Причастие, венчание, крещенье

Мне легковесней кажутся, чем ветер.

Я христианство почитаю бредом».

Граф рек: «Наглец, срази тебя предвечный!

Не вера у тебя, а вздор нелепый.

Твой Магомет, как каждому известно,

Спервоначалу был к Христу привержен

И наше проповедовал ученье,

Но занесло его однажды в Мекку,

Где он вином упился невоздержно,

Свининой ^мерзопакостно объелся.

Кто бога видит в нем, тот глуп безмерно».

Ответил нехристь: «Ты солгал бесчестно,

Но коль ты внимешь моему совету

И веру без раздумий переменишь,

Я столько дам тебе земель и денег,

Что весь твой род сполна имеет меньше,

Хоть знатен он, как я слыхал нередко,

И славится отвагой повсеместно.

Тебе я не хочу позорной смерти.

Коль ты согласен — говори скорее,

А не согласен — погибай в мученьях».

А граф: «Наглец, срази тебя предвечный!

Теперь ты для меня еще презренней:

Зря не грозится тот, кто смел на деле».

Граф на коня вскочил одним движеньем —

Не взялся за седло, не тронул стремя,

Четырехпольный щит надел на шею,

Рукою правой меч сжимает гневно

II со значком копье вздымает левой.

Врага окинул гордым взглядом нехрисгь,

Но сам себе признался откровенно:

«Свидетель Магомет, кому я предан,

Отваги в этом человеке бездна».

Когда б услышал граф такие речи

Да пожелал пойти на примиренье,

Легко он схватки избежать сумел бы.


XXIV

«Скажи, француз, — спросил Корсольт ужасный, -

Ради того, в чью честь готов сражаться:

Ты Рим своею вотчиной считаешь?»

Промолвил граф Гильом: «Скажу по правде.

Я конно и оружно буду драться

Лишь ради бога, коего мы чада.

Не мне, а Карлу город сей подвластен

С Калабрией, Тосканой и Романьей.

Там Петр святой на троне восседает,

Его местоблюститель папа правит».

Эмир в ответ: «Не в меру ты запальчив:

Сражаться за чужое достоянье

Не станет ввек тот, у кого есть разум.

Но все ж тебе я льготу предоставлю.

Нагни копье, наставь его как надо

И бей мне в щит — не шелохнусь я даже:

Охота мне взглянуть, сколь ты отважен

И сколь сильны твои удары, карлик».

Подумал граф: «Я глуп, коль медлить стану»,—

Отъехал на арпан, чтоб разогнаться,

Помчался по холму, что крут изрядно,

Нагнул копье и на врага наставил,

Но с места тот не сдвинулся упрямо.

Сказал Христов наместник: «Будет схватка.

Костьми в ней правый иль неправый ляжет.

Пусть молятся творцу все люди наши,

Чтоб жив Железная Рука остался

И невредим вернулся в Рим богатый».

Бой начинать решил Гильом бесстрашный —

Он будет глуп, коль дольше медлить станет,

Поводья бросил, вскачь коня пускает,

Копье склоняет со значком атласным,

В щит турка золотой вонзает с маху.

Посыпались с навершья чернь и краска,

Щит лопнул, вслед за ним броня двойная,

А вслед за той кольчужная рубаха.

Копье вонзилось в тело басурмана,

Да так, что наконечник вышел сзади —

Хоть вешай плащ, коль оказался рядом.

Гильом свершил и потрудней деянье:

Копье из тела вытащил обратно.

Но не моргнул и тут язычник глазом,

А лишь себе в душе признался тайно:

«Ручаюсь Магометом, чей слуга я,

Тот не умен, кто станет насмехаться

В бою над этим человечком малым.

Когда друг другу нынче мы предстали,

Я заключил, что мне он не опасен,

Его безумцем посчитал напрасно

И даже льготу дал ему, тщеславясь,

А так меня, как он, никто не ранил».

Эмир боится потерять сознанье.

Меж тем Гильом опять в атаку скачет.


XXV

Железная Рука могуч и лих.

Копье он в тело недругу всадил,

Потом извлек движением одним,

Порвал врагу ремень, что держит щит,

И щит слетел у нехристя с руки,

А графу громко закричал весь Рим:

«Гильом, господь с тобой! Смелей руби!

Апостол Петр, героя не покинь!»

Услышал смелый рыцарь этот крик,

Коня пришпорил, вскачь его пустил,

Нагнул копье так, что значок отвис,

Язычника ударил со спины.

Прорезал наконечник швы брони,

Как ржавый гвоздь, кольчугу разрубил,

Проник сквозь тело до грудной кости,

Наружу вышел посреди груди.

Такой удар любого бы сразил,

Но даже глазом не моргнул эмир,

Лишь поднял дрот, висевший у луки,

И молниею тот взметнулся ввысь,

И в графа грянул с треском громовым.

Тут оробел Гильом и приуныл.

Удар ему пришелся меж ключиц,

Но тела не задел — господь велик!

Граф молвил: «Да не даст меня сгубить

Бог, что святого Лота сотворил!»


XXVI

Приходится эмиру нелегко.

Копье пронзило грудь ему насквозь.

Он кровью обагрен до самых шпор

И молвит так, чтоб не слыхал никто:

«Свидетель Магомет, мой бог благой,

Впервые я терплю такой урон.

К тому ж меня считает враг глупцом —

Зря дал ему я льготу наперед».

Взял новый дрот эмир из тороков,

Метнул оружье с силою такой,

Что понеслось быстрей орла оно.

В испуге рыцарь отклонился вбок,

Однако дрот прошел сквозь щит со львом,

Со свистом распорол на графе бронь

И хоть Гильому не поранил плоть,

Но на два локтя врезался в песок.

Увидел это граф, поник челом,

К небесному отцу воззвал с мольбой:

«О господи, кем мир наш сотворен.

Кто утвердил на мраморе его,

Кто сушу окружил пучиной вод!

Адам из персти вылеплен тобой,

На свет ты матерь Еву произвел,

Обоих поместил в раю земном,

Им повелел вкушать от всех плодов,

Лишь яблока не трогать ни за что.

Они ж его отведали тайком

И грех жестоко искупили свой:

Ты вверг их в ад, в бездонный Баратрон,

Где воет Вельзевул, Нерон ревет.

На пасху, в светлый праздник, ясным днем

Осленка ты нашел и сел в седло.

Бежали дети за тобой толпой.

На пасху шел вслед за твоим ослом

Причетников и лиц духовных сонм.

Тебе дал Симон-прокаженный кров.

К нему проникла Магдалина в дом,

Смиренно у твоих простерлась ног

И зарыдала, воскорбев душой,

Но поднял ты и обласкал ее,

И ей простил все вины до одной.

Ты предан был Иудой-подлецом:

Взял три десятка сребреников он

И на тебя донес, себе во зло.

Евреями ты на кресте казнен:

Они сочли, что ты злодей и вор,

Не ждали воскресенья твоего,

А ты на небеса вознесся вновь

И спустишься вторично к нам с высот,

Когда людей на Страшный суд сзовешь.

Равны в день этот станут сын с отцом,

С причетником духовное лицо,

Архиепископ с голяком-слугой,

С вилланом граф и с герцогом король —

Получит каждый за грехи свое.

К апостолам ты был безмерно добр:

Неронов луг блюсти поставлен Петр;

Его сподвижник Павел — обращен;

Иона рыбам не пошел на корм;

От голода излечен Симеон;

И Даниил спасен во рву от львов;

И кару Симон-маг понес за ложь;

А Моисею видеть довелось,

Как куст горел, не становясь углем.

Коль вправду ты детей своих оплот,

Не дай меня сразить иль взять в полон.

Как быть мне, коль к врагу не подойдешь?

Вооружен язычник до зубов:

Он арбалет закинул на плечо

И булаву повесил на седло.

Один лишь ты, кем Лонгин был прощен,

Способен мне в опасный миг помочь».

Тут графу молвит сарацин в укор:

«Как видно, сердцем робок ты, Гильом.

Надеялся я: вот боец лихой,

А ты клинок пустить боишься в ход,

Но я тебя своим достану все ж»

Меч обнажил язычник с быстротой,

Пришпорил арагонца своего

И недругу такой удар нанес,

Что сквозь забрало острие прошло,

И рассекло кольчужный капюшон,

И сбрило у Гильома прядь волос,

И кончик носа отрубило прочь,

Чем и дразнили рыцаря потом.

Упал на холку конскую клинок,

И, надвое разрублен, рухнул конь.

На графе расползлась кольчуга врозь —

Колец в песок свалилось до трехсот,

Но выронил меч из руки Корсольт.

Гильом вскочил, встал на холме крутом

И вынул Жуайёз, свой меч стальной.

Врагу он норовит попасть в висок,

Однако сарацин настолько росл,

Что меч лишь на плече прорезал бронь,

И расползлась под ней кольчуга врозь —

Колец в песок свалилось до трехсот.

Но оказался все ж доспех хорош —

Удар уколом слабым турок счел.

Корсольт промолвил рыцарю в упрек:

«Как видно, сердцем робок ты, Гильом:

Слабее ты, чем овод жалит, бьешь».

Кричит весь Рим, хоть крик похож на стон,

И вторит папа, побелев лицом:

«За своего слугу встань, Петр святой!

Коль он умрет, навеки нам позор:

Во храм твой больше не придет народ,

Не будет месс и проповедей в нем».


XXVII

Бестрепетно стоит боец французский,

А нехристь мчит туда, где холм покруче:

Он при ударе выронил оружье —

Клинок, которым графский конь разрублен.

Ушел на арбалетный выстрел турок,

За булаву схватился, повернулся

И грянул на Гильома, скаля зубы.

Он в пене весь и схож со зверем лютым,

По чьим следам сквозь чащу псы несутся.

Щитом закрылся граф Гильом в испуге,

Но так его ударил недруг дюжий,

Что лопнул щит посередине тут же

И булава вошла в него снаружи

Через навершье, сквозь дыру большую,

Быстрей, чем коршун падает из тучи,

Затем по шишаку скользнула гулко,

Забрало окончательно погнула.

Не спас бы бедных римлян граф могучий,

Когда б не Дева и не присносущий.

Весь Рим кричит, унять не в силах ужас,

И вторит папа: «Петр святой, послушай,

Коль граф умрет, нам всем придется худо

И месс во храме у тебя не будет:

Погибну я, и прекратятся службы».


XXVIII

Идет у графа кругом голова —

Был тяжек им полученный удар,

Но все ж он замечает сквозь туман,

Что турок сильно утомил коня,

А сам немало крови потерял.

Нетрудно спешить нехристя сейчас,

Но граф щадит упорно скакуна:

Его решил он у врага отнять,

На нем отныне хочет ездить сам.

Вновь на Гильома недруг мчится вскачь,

С насмешкой попрекает смельчака:

«Взять верх, француз трусливый, не мечтай.

Полноса лишь осталось у тебя.

К Людовику пойдешь ты на хлеба,

И отречется от тебя родня,

Ты видишь: не спастись тебе никак.

Тебя на части мне рассечь пора:

Галафр, мой дядя, ждет к столу меня,

Дивится, что так долго медлю я».

К луке передней сарацин жрипал,

На графа нападает в лоб опять,

Его достать старается с седла.

Проворно рыцарь отскочил на шаг,

Встал так, чтоб метче поразить врага,

И не избег удара басурман,

Меч грянул в золотой его шишак,

С которого посыпался хрусталь,

Кольчужный капюшон прорезал враз,

В куски подшлемник плотный изорвал.

Эмиру темя раскроил на пядь,

Поник коню на шею супостат,

Не может снова булаву поднять.

«За нос воздал я свой! — воскликнул граф.

К сеньеру не пойду я на хлеба,

Не отречется от меня родня».

Гильом ремень подщитный с локтя снял,

Щит бросил на безлюдный склон холма.

До безрассудства был воитель храбр:

Останься турок невредим и здрав,

Погиб бы тут же граф наверняка,

Да не дал бог язычнику воспрять.

Не стал Гильом бесстрашный медлить зря,

Булатный меч покрепче сжал в руках

И нехристя рубнул по шее так,

Что лопнули завязки шишака

И с вражьих плеч скатилась голова,

А труп качнулся и с копя упал.

Не стал воитель время зря терять:

Меч, нос ему отсекший, с турка снял,

Но тут же бросил — он не великан;

Затем взглянул на вражьи стремена —

Длины в них лишней локтя полтора.

Гильом укоротил их кое-как,

Вдел ногу, сел в седло не без труда,

Взялся за древко своего копья,

Рывком извлек его из мертвеца,

В крови застывшей руки измарал.

«Создатель, — молвил он, — тебе хвала

За скакуна, что в схватке мною взят.

Мне все богатства Монпелье отдать

Сегодня было б за него не жаль».

Валом валит весь Рим встречать бойца,

Но папа обгоняет горожан,

Целует первым рыцаря в уста.

Бертран подходит к дяде весь в слезах,

Готье с Геленом плачут в три ручья —

Такой их пронял за Гильома страх.

«Вы живы, дядя?» — говорит Бертран.

Граф молвит: «Жив по милости творца,

И хоть короче малость нос мой стал,

Длинней отныне именуюсь я».

Сам прозвище себе он дал тогда:

«Пусть знают все, кто хочет мне добра,

Вся Франция и все Берри сполна —

Гильом Короткий Нос зовут меня».

Вот так и звался с этих пор смельчак.

Гильома отвезли в престольный храм.

Всяк стремя подержать ему был рад.

Употчевали славно удальца —

Шел пир, пока не занялась заря

И не пришла для дел иных пора.

«К оружью, храбрецы! — Бертран вскричал.

Коль дядею моим убит вчера

Тот враг, что остальных сильней стократ,

Наш долг — сломить хотя бы тех, кто слаб.

Вы ж, дядюшка, останьтесь отдыхать:

Мучений и трудов довольно с вас».

Послушал это граф, захохотал:

«Со мной, племянник, спорить не дерзай.

Тем, кто влечет паломников сюда,

Клянусь, что без Гильома бой начать

За все богатства Монпелье не дам,

Но самолично встану в первый ряд,

И меч мой нынче не покроет ржа».

Весь Рим от этих слов возликовал,

И стал последний трус отважней льва.

Пусть нехристи дрожат: их ждет беда.

Так долго мешкать было им нельзя.

На них готовы римляне напасть.


XXIX

Выходит из шатра Галафр-язычник.

Наряд на нем по-королевски пышен.

«Урон невосполним, — он молвит свите. -

Убит Корсольт врагом на поединке.

Бог христиан воистину всесилен.

Снять поскорей палатки прикажите.

Бежим! Какой у нас еще есть выход?

Коль римляне нам дать успеют битву,

Мы восвояси не уйдем живыми».

«Вы правы», — басурмане согласились.

Четырнадцать горнистов затрубили,

Пришел в движенье лагерь сарацинский.

Гильом во вражьем стане шум услышал,

Сказал своим: «Замешкались мы слишком.

Спастись решили бегством сарацины.

Вперед во имя божие! За ними!»

Окрестность огласилась кличем римлян.

Встал в первый ряд Гильом, лихой воитель,

Как накануне он ни утомился.

Пришпорил Алиона смелый рыцарь,

И конь в галоп пошел неудержимо:

Полегче у него стал всадник ныне.

Меж двух холмов язычников настигли.

Две рати там в жестокий бой вступили,

Голов от тел немало отделилось.

Был граф Бертран особенно неистов:

Сломал копье, клинок из ножей вырвал;

Взмах — и по пояс рассечен противник;

Кольчуги для Бертрана — что травинки;

Он за удары воздает сторицей.

Под стать Бертрану и Гелен рубился,

Готье Тулузский тоже дрался лихо,

Но граф Гильом был всех неустрашимей.

Издалека Галафра он завидел,

Пришпорил скакуна, щитом прикрылся.

Пришел король в изрядное унынье,

Кагю и Магомету стал молиться:

«Ужель меня ты, Магомет, покинешь?

Прибавь мне сил, не откажи в защите,

Чтоб с честью принял я Гильомов вызов».

Коня пришпорил басурман спесивый,

Но граф Гильом ничуть не устрашился.

Враги друг друга рубят что есть силы,

Расколоты у них щиты стальные,

Зияют на кольчугах звонких дыры —

В любую без труда клинок проникнет.

Но бог Гильома недругу не выдал,

И Петр за своего бойца вступился:

Остался граф живым и невредимым,

А сам попал так метко в сарацина,

Что из стремян удар Галафра вышиб

И скакуна его на землю кинул.

С седла почти без чувств король свалился.

Навершье шлема у него разбито,

Подшлемные завязки расскочились,

А распаленный боем победитель

Уже стоит над ним с мечом в деснице.

Язычник тут же головы б лишился,

Не удержи Гильома бог всевышний:

В плену немало христиан томилось,

Спасти их надо было от кончины.


XXX

Был граф Гильом могуч и духом смел.

К своим ногам оп недруга поверг

И голову ему б мечом отсек,

Но возопил король Галафр: «Не бей!

Коль ты — Гильом, не причиняй мне вред.

Тебе меня взять выгоднее в плен.

Тогда отпустят короля Гефье,

Жену его, и дочку вместе с ней,

И пленных тридцать тысяч человек.

А если я умру, им тоже смерть».

«Клянусь святым Денисом, — граф в ответ, -

За это пощадить тебя не грех».

Уселся поудобней граф в седле,

Галафр ему вручил свой добрый меч,

И к папе короля повел храбрец,

А триста прочих пленных шли вослед.

Смекнули сарацины наконец,

Что сдался их законный сюзерен,

И бросились бежать что духу есть,

До Тибра не замешкались нигде,

Попрыгали на палубы галер,

От берега отплыли побыстрей.

Галафра вновь Гильом нашел меж тем.

Неверный под оливою сидел,

И граф повел к нему такую речь:

«Король, во имя божие ответь,

Когда вернешь ты пленников, и где,

И кто их снимет с ваших кораблей?»

Король промолвил: «Твой вопрос нелеп.

Тем, кто встречает пилигримов здесь,

Клянусь, что вам не поступлюсь ничем,

Пока не буду окрещен как след.

От Магомета проку нет в беде».

Вскричал Гильом: «Хвала тебе, творец!»

За папой он послал, и тот приспел.

Немедля приготовили купель,

И окрещен король был в тот же день.

Избрал он в восприемники себе

Гильома, и Гелена, и Готье,

И тридцать рыцарей, что познатней —

Меж ними всяк был истый удалец.

Лишь имя сохранил король и впредь,

У христиан в ходу оно теперь.

Тут воду принесли, все сели есть;

Когда ж обильный кончился обед,

Вновь поднялся Гильом, лихой боец:

«Во имя господа, царя небес,

Король, мой славный крестник, мне ответь,

Когда вернешь ты пленников, и где,

И кто их снимет с ваших кораблей?»

Король промолвил: «Нужен тут совет.

Коль в лагерь сарацин примчится весть,

Что их король крещенье принял днесь,

С меня всю кожу там сдерут скорей,

Чем хоть на грош сослужат службу мне.

В лохмотья надо вам меня одеть,

Да посадить на клячу подрянней,

Да четверть ваших отрядить к реке.

Спущусь я к Тибру на своем одре,

А вы попрячьтесь возле римских стен

В леске, среди оливковых дерев.

Когда окликну я своих друзей,

Вновь подведут они суда к земле,

Вы ж будете стоять настороже».

Граф молвил: «Боже, как ты милосерд!

Всем новообращенным он пример».

Всё сделали так, как Галафр хотел,

И сам он, чтоб побои не терпеть,

Себя измазал песьей кровью весь.

Отряд до Тибра доскакал в карьер,

И стал король взывать к своей родне:

«Эй, Шампион, о дяде порадей,

Не дай в могилу мне до срока лечь,

Сведи на берег пленников с галер,

Не то в плену я свой окончу век».

Сказал ему племянник: «Раз ты цел,

Радеет о тебе сам Магомет»,—

Пристал к земле, ссадил на сушу тех,

Кого в плену держал на корабле.

Но там в такой томили их нужде,

Там столько раз по ним гуляла плеть,

Что все они в крови от самых плеч

До пояса, а то и до колен.

Заплакал граф, душою воскорбел.


XXXI

На берег сводят пленников по сходням.

У всех тела в крови от плеч по пояс,

У каждого не платье, а лохмотья.

Железная Рука рыдает скорбно,

С наместником советуется божьим:

«Сеньер, молю вас именем господним,

Снабдим-ка с вами пленных, чуть не голых,

Плащами, шубами, одеждой теплой,

Серебряной и золотой казною,

Чтоб им домой добраться было можно».

А папа отвечает: «Славный воин,

Быть щедрым должен человек достойный.

Отказывать грешно в подобной просьбе».

Помчались в Рим они без остановки,

Всё перерыли, дали пленным вдоволь

Одежды теплой, шуб, плащей добротных,

С избытком наделили их казною,

Чтоб им домой добраться было можно.


XXXII

Граф пленным помощь в Риме оказал

И на крыльце уселся отдыхать.

Король Гефье пришел к нему туда,

Без промедленья пал к его ногам:

«Мне избавленье принесли вы, граф.

Был вырван вами я из рук врага,

Который бы в полон увез меня,

Презрел мое достоинство и сан.

Господь мне дочь-красавицу послал,

И если к ней лежит у вас душа,

Вам тестем стать весьма я буду рад.

Полкоролевства я за нею дам,

Наследником своим назначу вас».

Граф молвил: «Посоветуюсь сперва».

Спросил он, разыскав слугу Христа:

«Скажите, брать жену мне иль не брать?»

«Берите, не раздумывая зря:

Вы молоды, и вам земля нужна».

Воскликнул граф в ответ: «Да будет так!» —

Пошел и на невесту бросил взгляд:

Досель никто из смертных не видал,

В каких бы он ни побывал краях,

Красивее девицы, чем она.

Вступил бы с ней Гильом охотно в брак,

Когда б дурных вестей не услыхал.

Мы до ночи о них расскажем вам.


XXXIII

Сказать ли вам о красоте девицы?

Еще никто из смертных, где б он ни был,

Такой прелестной женщины не видел.

Гильом Короткий Нос на ней женился б,

Когда бы не известия дурные.

Мы до ночи вас познакомим с ними.

Гонцы из милой Франции явились.

Лихие кони у обоих в мыле,

Не скачут, а плетутся через силу.

Гонцы о графе справились у римлян,

И те в престольный храм их проводили,

А там Гильом с невестой находился,

И добрый папа в облаченье пышном

Готовился к торжественному чину.

Уже кольцо для молодой он вынул,

Как вдруг гонцы к Гильому обратились:

«Вам, граф, за ваши подвиги спасибо,

Но вы, сеньер, Людовика забыли.

Скончался Карл, преславный наш властитель,

Людовику оставил трон и скипетр,

Изменники ж прогнать его решили,

И сана королевского для сына

Ришар Руанский хитростью добился.

В стране печаль и горе воцарились.

Нам помогите, благородный рыцарь».

Граф выслушал, челом поник уныло

И к папе обратил слова такие:

«Какой вы мне, сеньер, совет дадите?»

А тот сказал: «Да славится всевышний!

Кто ждет совета, тот его услышит.

Епитимью вам назначаю ныне —

Людовику быть от врагов защитой.

Не дай господь, чтоб он венца лишился».

Гильом ответил: «Коль вы так велите,

Мне остается только согласиться».

Граф обнялся с невестой ясноликой,

А та в слезах к устам его приникла.

На этом навсегда они простились

И больше не видались до могилы.

«Сеньер, — сказал слуга Христов учтиво,—

Во Францию, свой милый край, вернитесь,

А город наш Галафру поручите —

Пусть как наместник ваш он правит Римом».

«Вы вздор несете! — крикнул рыцарь пылко. -

Не изменял я своему владыке,

Чей не Галафр, а я местоблюститель».

«Сеньер, — святитель вымолвил учтиво,—

Во Францию, свой милый край, вернитесь,

Бойцов с собою тысячу возьмите,

Казною лошадей навьючьте тридцать —

Ее своей рукою вы добыли».

«Благодарю сердечно!» — граф воскликнул.


XXXIV

Под третий понедельник после пасхи

Был в Риме граф Гильом, боец отважный.

Себе жену он взять намеревался,

Забыл Орабль невесты новой ради,

Когда гонцы из Франции примчались,

Пришли к нему с печальными вестями:

Скончался Карл, великий император,

Людовику владения оставил;

Изменники же — пусть их бог накажет! —

Того, кому отец Ришар Руанский,

Избрали королем противоправно.

Гильом Железная Рука заплакал,

В отъезд проситься спешно стал у папы,

А тот бойцов дал десять сотен графу,

Навьючил тридцать лошадей деньгами

И при прощанье пролил слез немало.

Доехал граф Гильом до Сен-Бернара,:

Потратил много сил на перевале.

Мы дней его пути не сосчитаем.

До Бри он ни на час не задержался.


XXXV

Гильом Короткий Нос домой спешит.

Нам не исчислить дней его пути.

Ни часу он не отдыхал до Бри.

Раз повстречался графу пилигрим

С клюкой в руке, с сумою на груди.

На редкость у него могучий вид,

Хоть кудри белы, как весной цветы.

«Отколь ты, брат?» — Гильом его спросил.

«Из Тур-де-Сен-Мартен». — «Тогда скажи,

Не слышал ли ты новостей каких?»

«Да, слышал, но они не хороши:

Скончался Карл, венчанный в Сен-Дени;

Людовику престол завещан им;

Изменников же — пусть им бог отмстит! —

Ришар Руанский на мятеж подбил,

И королем его был избран сын.

Но тут аббат — господь его спаси! —

Монастыря, где чтим святой Мартин,

Успел к себе ребенка увезти,

Не то б Людовик был уже убит.

О боже! — странник присовокупил.—

Где лучшие из рыцарей страны,

Сыны лихие графа Эмери?

Сеньера отстояли бы они.

Клянусь творцу крестом его святым:

Будь королю я в силах пособить,

С изменников я так бы спесь посбил,

Что изменять они бы зареклись».

В усмешке граф Гильом уста скривил,

Бертрана подозвал и говорит:

«Слыхал ли ты, что молвил пилигрим?

Будь королю он в силах пособить,

С Людовиком бы так не обошлись».

Граф страннику дал десять золотых,

Обрадовался тот от всей души,

И снова вскачь коня Гильом пустил.

Но много он везде имел родни,

И вскоре на пути пред ним возник

Отряд в сто сорок рыцарей лихих.

Во Францию тех воинов вели

Смугляк Гальден и храбрый Савари,

Чьи брони звонки, резвы скакуны.

Людовику они на помощь шли,

А граф обоим дядей был родным,

И братья с ним, ликуя, обнялись —

Не зря господь их свел на полпути.

Ничуть их встреча не должна страшить

Аббата, что Людовика укрыл:

Они ему друзья, а не враги.

В борьбе жестокой с родом Алори

Дня через три он будет не один.


XXXVI

Мчит граф Гильом, воитель благородный,

С ним рыцарей двенадцать сотен ровно.

Приказ он своему отряду отдал:

Коней и вьючных лошадей пришпорить,

Их не жалеть и не щадить в походе —

Тому, кто запалит тяжеловоза,

Скакун подарен будет чистокровный.

«Не дай нам бог приехать слишком поздно!

Воочию увидеть мне охота

Того, кого на трон французский прочат,

Но он, в чем мне порукой Петр-апостол,

Забудет скоро спезь свою и гордость:

Так на него надвину я корону,

Что с кровью мозг на землю брызнет носом».

Тут римляне сказали про Гильома:

«Он нравом крут. Беда с таким повздорить».

Не знаю, было ль что еще в дороге,

Но вплоть до Тура граф не стал на отдых.

Четыре он засады там устроил

И в них людей оставил десять сотен,

А двести человек повел с собою.

Сверкают ярко их двойные брони,

Завязки шлемов их зеленых прочны,

Наточены мечи стальные остро.

Вслед рыцарям спешат оруженосцы,

Везут щиты надежные и копья,

Чтоб господам в бою прийти на помощь.

Отряд примчал к обители галопом.

Гильом позвал привратника и молвил:

«Открой скорее — ждать нельзя нам долго.

Мы герцогу явились на подмогу —

Венец в монастыре у вас сегодня

С французами на сына он возложит».

Внял набожный привратник незнакомцу,

ЧуТЬ разум не утратил от тревоги

И крикнул: «Пресвятая матерь божья!

Кто вступится за вас, король Людовик?

Раз эти люди вам враждебны тоже,

Проститесь с головою вы бесспорно.

Увы! — вздохнул привратник богомольный.—

Где рыцари, отважные душою,

Бойцы из рода Эмери Нарбоннца?

Они б в обиду не дали сеньера».

Сказал он графу: «Нет сюда вам входа.

Здесь и без вас изменников довольно,

А я число их не намерен множить.

Дивлюсь я, как земля еще вас носит.

Пускай под вами твердь господь расторгнет,

Чтоб все вы очутились в преисподней,

И на престол воссел Людовик снова,

И от злодеев стал наш мир свободен!»

Гильом послушал, засмеялся громко,

Племяннику сказал: «Ответ достойный!

Бертран, а ведь привратник не из робких —

Не в каждом встретишь мужество такое.

Свести с ним дружбу было бы неплохо».


XXXVII

«Приятель, — громко крикнул смелый граф, -

Тобой мне храбро отповедь дана,

Но ты не знал, откуда родом я,

Как звать меня и кто моя родня;

А коль скажу я правду про себя,

Ворота сразу ты откроешь сам».

Привратник произнес: «Творцу хвала! —

В окошечко взглянул на пришлеца.—

Хотел бы знать я, не в обиду вам,

Как вас, достойный рыцарь, величать,

Откуда вы и кто у вас родня».

Граф молвил: «Не таюсь я никогда.

Узнай же, что Гильомом звать меня.

Нарбонн-на-море родина моя».

Привратник произнес: «Творцу хвала!

Я понял, граф, что нужно вам у нас:

Ваш род сеньеру верен был всегда.

Но здесь, в монастыре, злодей Ришар,

А с ним семьсот бойцов пришло сюда,

И слишком малочислен ваш отряд,

Чтоб верх могли вы над врагами взять».

Гильом в ответ: «Довольно сил у нас.

На помощь мне из четырех засад

Придет, коль нужно, тысячная рать,

А двести человек при мне сейчас.

На всех двойная звонкая броня

И шлем зеленый в дорогих камнях.

Оруженосцы позади стоят

И при нужде помогут господам».

Привратник произнес: «Творцу хвала!

Но коль вы, граф, не прочь совету внять,

Засадам дайте тотчас же приказ

Сюда стянуться скрытно от врага.

Изменники — в стенах монастыря.

Зачем же их искать в других местах?

Не стану правду я скрывать от вас:

Сегодня же, до истеченья дня,

Создатель в ваши руки их предаст,

Но тот, кто их намерен покарать,

Свиреп быть должен, как лесной кабан».

Граф выслушал его, потупил взгляд,

Племянника позвал: «Слыхал, Бертран?

Совет достойный нам привратник дал».


XXXVIII

Когда узнал привратник монастырский,

Что перед ним Гильом, отважный рыцарь,

Лицом к дворцу он вмиг поворотился,

И натянул перчатку на десницу,

И крикнул так, чтоб всюду было слышно:

«Тебе, Ришар, я днесь бросаю вызов,

Служить перестаю тебе отныне.

Кто низкое предательство замыслил,

Того возмездье божие не минет».

Ворота пред Гильомом растворились —

Привратник распахнул их что есть силы,

И люди графа въехали в обитель,

А рыцарю сказал привратник тихо:

«Изменникам проклятым отплатите

а их преступный умысел сторицей».

Граф выслушал, с коня на землю спрыгнул,

Оруженосца ближнего окликнул

И у ворот сказал ему открытых:

«Мчи к нашим поскорей, и пусть услышат

Готье Туделец и Гарен из Рима,

Что предо мной ворота растворились.

Коль наши мне хотят победы в битве,

Сюда без шума надо им явиться».

Приспел к своим оруженосец живо.

Те из засад повыехали быстро,

В ворота монастырские вступили.

Изменники на них со стен воззрились,

Сочли за подкрепление прибывших,

Но скоро предстоит в своей ошибке

Предателям воочью убедиться.


XXXIX

С привратником Гильом заводит речь:

«Не можешь ли, приятель, дать совет,

Где на постой мне разместить людей».

«Сеньер, ей-богу, не скажу вам — где.

В подвалах, в погребах и во дворе

Полным-полно оружья и коней,

А в кельях вражьи рыцари везде.

Но перевес на вашей стороне.

Обезоружьте ж недругов скорей,

А тем, кто не отдаст добром доспех,

Пусть голову снесут немедля с плеч».

«Клянусь святым Денисом, — граф в ответ,-

Совета я бы сам не дал умней.

Ворота не к лицу тебе стеречь —

Советником моим ты будешь впредь.

Слыхал, Бертран? — прибавил удалец.—

Не только мудр привратник, но и смел.

Такого сделать рыцарем не грех».

Бертран сказал: «Согласен я вполне»,—

Привратника с пристрастьем оглядел,

Нашел, что тот во цвете сил и лет,

Велел его по-рыцарски одеть

В броню двойную и зеленый шлем,

Ему копье вручить и острый меч,

Найти коня, чтоб был горяч и резв,

Оруженосца, вьючных лошадей

И жалованье положить как след.

Меж тем Гильом Готье позвал к себе.

Тулузец этот, сказывали мне,

Племянником ему был по сестре.

«Стань у ворот, ведущих к Пуатье,

Сын дамы благороднейших кровей,

Возьми с собою двадцать человек,

И кто б уйти ни захотел отсель,

Будь даже из духовных лиц беглец,

Рази любого, чтоб не встал вовек».

«Сеньер, исполню все», — сказал Готье.


XL

Гильом Короткий Нос, отважный воин,

Сойе, что родом из Плесси, промолвил:

«У тех ворот, что на Париж выходят,

Расположитесь, рыцарь благородный.

Возьмите двадцать человек с собою,

И пусть никто из смертных за ворота

Живым не выйдет до ночи сегодня».

Ответил тот: «Приказ исполню точно».

Нет ни ворот, ни двери потаенной,

Куда б не выслал граф застав надежных,

А сам он въехал в монастырь господень.

У паперти на землю спрыгнул ловко,

Перекрестился, входит в церковь божью,

К распятью приближается святому,

Колени преклоняет умиленно

И, не вставая с мраморного пола,

Свести его с сеньером небо просит.

Был там один аббат, Готье рекомый.

Смекнул он, что пред ним за богомолец,

Его плеча коснулся осторожно

И этим от молитв отвлек Гильома.

Встал граф, открыл лицо и так промолвил:

«Чего ты хочешь, брат? Но лгать мне бойся».

Аббат ответил: «Все скажу неложно.

Коль вы пришли Людовику на помощь,

В обитель вход и выход всем закройте.

Здесь восемьдесят нынче лиц духовных.

Прелатов знатных между ними много.

Корысть подвигла их на дело злое:

Людовика они лишат престола,

Коль вы с творцом на помощь не придете.

Их обезглавить вас молю я слезно

И грех ваш на себя приму охотно:

Изменники другой не стоят доли».

Граф выслушал, расхохотался громко:

«Побольше бы нам клириков подобных!

Но где же мой сеньер, король Людовик?»

Готье ответил: «Коль творцу угодно,

С Людовиком сюда вернусь я вскоре».

На монастырский двор он вышел тотчас,

Спустился в подземелие большое,

Где прятался сеньер его законный,

И за руку взял отрока проворно:

«Не бойтесь, королей французских отпрыск.

У вас гораздо больше доброхотов,

Чем вы предполагали нынче ночью.

В обитель прибыл граф Гильом с зарею.

Он рыцарей привел двенадцать сотен

И видеть вас без промедленья хочет.

Нет ни ворот, ни двери потаенной,

Куда б не выслал он застав надежных».

Людовик так возликовал душою,

Что в церковь побежал без остановки,

И на ходу промолвил клирик добрый:

«Не бойтесь, королей французских отпрыск.

Граф верен вам. Ему падите в ноги,

Просите пособить вам неотложно».

«Я все исполню», — согласился отрок.


XLI

Людовику аббат промолвил так:

«Не бойтесь, отпрыск Карла-храбреца,

И поспешите графу в ноги пасть».

Воскликнул отрок: «Все исполню я».

Склонился пред Гильомом он во прах,

К его ногам прижал свои уста,

Сапог ему облобызал в слезах,

Но граф пришельца не узнал сперва —

Был плохо освещен господень храм.

Сказал отважный рыцарь: «Мальчик, встань.

Нет у меня столь лютого врага,

Который, коль он пал к моим ногам,

Прощен бы не был мною сей же час».

Вмешался тут в их разговор аббат:

«Граф, видит бог, я вам не стану лгать.

Пред вами тот, кому отцом был Карл

И кто умрет до истечеиья дня

Без вас, сеньер, и помощи творца».

Людовика Гильом в объятьях сжал,

Его высоко поднял на руках:

«Клянусь Христом, немного в том ума,

Кто научил вас пасть к моим ногам —

Вас и без просьб готов я защищать».

Граф рыцарей своих к себе призвал:

«По правде мне сказать прошу я вас,

Пристало ли тому, кто принял сан

И наречен служителем Христа,

За мзду в измену низкую впадать».

«Нет!» — дружно закричала вся толпа.

«А что с ним делать, коль в нее он впал?»

«Подлец повешен должен быть, как тать».

«Клянусь святым Денисом, — молвил граф, -

Не дам умней совета я и сам,

И хоть грешно обитель осквернять,

Предатели заплатят мне сполна».


XLII

Был беспримерно граф Гильом отважен.

Услышал он, что рыцари сказали,

С соратниками на амвон ворвался

И там застал Людовика предавших

Каноников, епископов, аббатов.

Он посохи повырвал у мерзавцев,

К ногам сеньера побросал, как палки,

А после стиснул отрока в объятьях,

Расцеловал его четыре раза.

Был скор бесстрашный рыцарь на расправу:

С соратниками на амвон ворвавшись

И там застав предателей-прелатов,

Он их, чтоб в грех не впасть, не обезглавил,

Зато дубиной выходил нещадно,

Из монастырских стен повыгнал взашей —

Пусть восемьдесят бесов их мытарят.

Кто своему сеньеру изменяет,

Тот кару должен понести по праву.


XLIII

Нет рыцаря отважнее Гильома.

Он молвит: «Мой сеньер, король Людовик,

Совет вам дать дозвольте к вашей пользе.

Гонец быть должен к Аселену послан —

Пусть передаст ему, чтоб он сегодня ж

На суд явился к своему сеньеру».

В ответ Людовик: «Быть по вашей воле».

Тут граф Гильом позвал Алельма тотчас:

«Скачи скорей за Аселеном гордым,

Вели ему прибыть на суд к сеньеру,

Перед которым очень он виновен».

Алельм спросил: «Мне ехать в одиночку?»

«Да, друг мой, и в руке держа лишь посох».

«Что, если враг про наши силы спросит?»

«Ответь, что сорок рыцарей со мною,

А коли он явиться не захочет,

Добавь погромче, что еще до ночи

Его такое ждет, чего не стоит

Терпеть за все богатства Авалона».

Алельм заверил: «Точно все исполню.

Апостолом, блюдущим луг Неронов,

Клянусь, что передам приказ дословно».

Уселся он на мула-арагонца,

Дал шпоры, поскакал без остановки,

По улицам домчался до подворья,

Где Аселен с людьми стоял постоем,

И крикнул так, чтоб все слыхали в доме:

«Вам, Аселен, вельможа благородный,

Велит Гильом, со львиным сердцем воин,

Тот самый, что Рукой Железной прозван,

На суд явиться к вашему сеньеру,

Перед которым вы виновны очень».

Послушал Аселен, потупил очи

И вестника спросил: «Ответь неложно,

У дяди твоего бойцов-то сколько?»

«Клянусь господним именем, их сорок».

Воскликнул Аселен: «И слава богу!

Скажи Гильому, чтоб он сделал то же,

Что сделали другие добровольно,—

Признал за мною право на корону.

Нельзя, чтоб правил Францией ребенок –

Он ни за грош погубит край наш отчий.

А дядя твой хоть рыцарь и достойный,

Да мало у него земли и войска.

Он от меня получит что угодно.

Я дам ему в удел любую область

И десять мулов с золотой казною.

Богат он станет, заживет роскошно».

Алельм в ответ: «Гильома невозможно

Купить за все богатства Авалона.

От имени его вам без уверток

Я говорю решительпо и строго:

Коль не смиритесь, вас еще до ночи

Такое ждет, чего терпеть не стоит

За все богатства в этом мире дольнем».

Воскликнул Аселен: «И слава богу!

Раз не поладить с графом полюбовно,

Мой вызов передать ему изволь-ка».

Алельм в ответ: «Я выслушал, и понял,

И объявляю вам при всех баронах,

Что принят вызов ваш. Готовьтесь к бою».



XLIV

Горд Аселена нрав, надменна стать.

Он на Алельма глянул свысока,

Нашел, что тот красив, могуч и храбр,

Оруженосца сразу в нем признал

И так промолвил: «Дал ты маху, брат,

Что так честил при рыцарях меня.

Грош дяде твоему теперь цена.

Раз полюбовно не поладить нам,

Его заставлю вызов я принять,

На части разрубить отдам приказ.

Семьсот бойцов пришло со мной сюда,

При мне четыре графа-смельчака.

Врага предать мечу для них — пустяк.

Ты нынче был у дяди за гонца.

За это головы тебя лишат,

Изрубят на куски и бросят псам».

Алельм в ответ: «Тех, кто труслив, пугай!» -

И, не простясь, уехал со двора.

Стал Аселен своих людей сбирать,

Алельм же сел на мула, шпоры дал

И поскакал по улицам в обрат.

Граф первым заспешил его встречать,

Племянника спросил: «Ну, как дела?»

«Сеньер, нейдет на мировую враг,

Людовику вернуть не хочет власть.

Когда ему сказал я, сколько нас,

Он с дерзким видом бросил вызов вам

И голову с вас обещался снять,

Меня же, дядя, вашего гонца,

На части разрубить и бросить псам,

Иль сжечь в огне, иль утопить в волнах».

Граф выслушал и приказал бойцам

Обыскивать окрестные дома

И отбирать весь воинский припас,

А если кто добром его не сдаст,

С того немедля голову снимать;

Пустившихся же в бегство горожан

Пусть вяжут по рукам и по ногам.

Изменники — низринь их, боже, в ад! —

Смекнули наконец, что им беда,

На лошадей вскочили впопыхах,

Пустили их в галоп — и к воротам,

Но видят, что заставы там стоят.

Пришлось им столько побросать добра,

Что зареклись смутьяны бунтовать —

Забава эта слишком дорога.

Гильом во весь опор погнал коня

К тому подворью, что Энжье держал,

Увидел Аселена у крыльца,

Но был могуч и росл изменник так,

Что не затеял поединка граф.

Велел он, поразмыслив, трубачам

Подать к сраженью общему сигнал.

Видать бы вам, как ринулись туда

Готье Тулузец и храбрец Бертран,

А вслед за ними остальной отряд!

Видать бы вам, как схватка горяча,

Как копья на куски щиты дробят,

Как в клочья разлетается броня!

Когда резня не в шутку началась,

Изменники почувствовали страх,

Сковавший им и мышцы и сердца.

Мечи швырнула наземь их толпа,

С мольбой сложила руки и сдалась.

Гильом вскричал: «Вяжите тех, кто взят!»

Дал шпоры Аселен — и удирать,

А граф ему вослед несется вскачь

И говорит поносные слова:

«Поворотите, Аселен, назад,

Венец наденьте в церкви на себя,

Но так его надвину я на вас,

Что носом брызнет мозг до самых пят».


XLV

Гильом и статен, и умен, и крепок.

Кричит он что есть силы Аселену:

«Господь воздаст тебе за то, презренный,

Что своего сеньера ты бесчестишь!

Венец Ришар, отец твой, не наденет».

Бертран с мечом предлинным скачет следом,

И говорит Гильом, воитель смелый:

«Племянник, я прошу у вас совета,

Какою смертью умертвить злодея».

Бертран ему в ответ: «Тут нет сомнений.

Мы на него корону так наденем,

Чтоб мозг повытек изо рта на шею».

Вперед он мчится, длинный меч подъемлет,

И пал бы Аселен через мгновенье,

Да в ход пустить Гильом оружье не дал.

«Племянник, — молвил он, — помилосердствуй.

Не приведи господь, чтобы изменник

Был рыцарским оружьем смерти предан.

Нет, пусть пред нею стыд такой претерпит,

Чтоб род его позор не смыл вовеки».


XLVI

Отважен славный рыцарь граф Гильом.

К спесивцу был он более жесток,

Чем леопард, который лют и зол:

Побрезговал пустить оружье в ход,

Из тына вырвал заостренный кол,

И с криком «Монжуа!» его занес,

И Аселена стукнул так в висок,

Что брызнули до пят и кровь и мозг.

Воскликнул граф, когда злодей издох:

«Святой Денис, спасибо, что помог!

Счет с этим за Людовика сведен».

Коня погнал он, не жалея шпор,

В храм монастырский возвратился вновь,

Людовика, сеньера своего,

В объятьях сжал и поднял высоко:

«Мой юный государь, забудьте скорбь.

Я с отпрыском Ришара счеты свел.

На вас войной он больше не пойдет —

За это платят дорогой ценой».

«Спасибо, — молвил отрок. — Благ господь!

Но было бы спокойней мне еще,

Когда б сочлись вы и с его отцом».

Гильом вскричал: «Где ненавистник мой?» —

Узнал, что здесь же, в божьей церкви, тот,

На поиски отправился бегом,

Взял восемьдесят рыцарей с собой,

Застал Ришара перед алтарем,

Но вспомнил, что не льют во храме кровь,

И негодяя за волосы сгреб.

Отвел назад он голову его,

По шее двинул правым кулаком,

И чувств лишился бунтовщик седой.

Его прикончить было бы легко —

Он даже пальцем шевельнуть не мог.

Увидел это граф и топ ногой:

«Встань, трус, да разразит тебя господь!»

Взял ножницы, остриг смутьяну лоб,

Раздел его, оставил нагишом,

Сказал своим и тем, кто взят в полон:

«Вот что постигнуть каждого должно,

Кто своего сеньера предает».

Пощады испросить с большим трудом

Баронам для Ришара удалось.

Не мстить за сына обязался он,

Дал обещанье мир блюсти по гроб

И с графом обнялся пред всей толпой.

Была цена такому миру грош:

Впоследствии в лесу стальным ножом

Лжец попытался графа заколоть,

Да помешать успел злодейству бог.

Меж тем Гильом собрался вновь в поход,

Готье-аббату на прощанье рек:

«Я в Пуату веду своих бойцов,

Затем что там изменников гнездо,

Но я, бог даст, их выкурю оттоль.

Сеньера охраняйте день и ночь,

Нигде не оставляйте одного,

Бойцов при нем всегда пусть будет сто.

Петром, что в Рим паломников влечет,

Клянусь вам: если без меня сеньер

Претерпит хоть какой-нибудь урон,

Я разнесу ваш монастырь святой,

А вас на части изрублю мечом».

Аббат ответил: «Будет здесь король

Надежнее храним, чем наш патрон».

Разумен славный рыцарь граф Гильом.

По всей стране он разослал гонцов,

Всех рыцарей велел сзывать на сбор.

Не минул день двенадцатый, еще,

Как тридцать с лишним тысяч их пришло,

И рать Гильом на Пуатье повел,

И с этих пор три года день за днем,

Что в праздники, что в будни — все равно,

Зеленый шлем, подвязывал с зарей,

Меч надевал и вскакивал в седло.

На самое большое торжество,

На рождество господне — граф и то

Свой добрый не отстегивал клинок.

Сил не щадил он, не жалел трудов,

Чтоб за сеньером сохранить престол.


XLVII

Три года в Пуату сражался граф,

Пока не усмирил мятежный край;

Ни праздника, ни отдыха не знал.

В дни пасхи, всех святых и рождества,

Которые повсюду люди чтят,—

И то он не развязывал шишак,

Меч не снимал и не сходил с копя.

Юн рыцарь был, но не жалел труда,

Чтоб своего сеньера отстоять.


XLVIII

Гильом и статен, и умен, и мощен.

Повел он рать к Бордо, что на Жиронде,

У Амармонда королевство отнял,

И тот признал Людовика сеньером,

Им был, как ленник, утвержден на троне.


XLIX

Был граф Гильом отважен беспримерно.

Когда под Пьерелатом он в сраженье

Взял верх над Дагобером Карфагенским,

Тот присягнул Людовику на верность,

Им был на троне утвержден, как ленник.


L

Гильом умен, и статен, и могуч.

На Аннадор он свой направил путь,

Достиг ворот Сен-Жиля поутру,

Взял город, с ходу бросившись на штурм,

Но в угожденье господу Христу

Не причинил вреда монастырю.

Жюльен, который правил в том краю,

Заложников покорно дал ему

И этим от разгрома спас страну.

Велел Гильом собрать всю рать свою

И так сказал, на радость большинству:

«Седлать коней, бароны, вас прошу.

Все по домам: поход пришел к концу,

И каждому пора обнять жену».


LI

Гильом Короткий Нос, лихой воитель,

В дорогу к милой Франции пустился,

Но в крепостях и замках пуатвинских

Оставить гарнизоны не преминул,

А рыцарей в них было двести с лишним.

Вдоль берегов Бретани ехал рыцарь

И наконец Мон-Сен-Мишель завидел.

Два дня он там провел, на третий выбыл

И в земли Котантена углубился.

Счет дням его пути мы позабыли.

Граф до Руана мчал без передышки,

Лишь в городе привалом стал впервые.

В одном он оказался легкомыслен:

Принять в соображенье поленился,

Что герцогства Нормандского властитель —

Ришар, чей сын убит Гильомом в битве.

Граф мнил, что враг простил ему обиду,

Раз мир они объятием скрепили,

Но грош цена была такому миру —

Ришар лишить задумал гостя жизни.

«Могу ль я не гневиться, — он воскликнул,—

Коль ездит по моей земле убийца,

Отнявший у меня такого сына,

Который всех правителей затмил бы?

Клянусь святым Петром, патроном Рима,

Что не уйдет живым мой ненавистник».

«Сеньер, — сказала свита, — гнев уймите.

С приезжим ссоры в городе не ищут —

Блюдут там люди долг гостеприимства,

И вам коварство ваше не простится».

Ришар в ответ промолвил: «Тем обидней!

Тогда уверю графа я для виду,

Что тоже еду в край французский милый,

В путь с ним конь о конь сам-шестнадцать двинусь,

Чтоб спутники его отстали — выжду,

А после вынем мы ножи стальные,

И жизни мой заклятый враг лишится».

Пятнадцать смелых рыцарей он выбрал,

Но лучше б дома им остаться было —

Тогда б они навек не осрамились.

Ах, если б граф про это раньше вызнал!..

Из города он выехал с денницей,

Чтоб чащ Лионских к сумеркам достигнуть,

Стал днем на отдых в местности пустынной.

Едой крестьяне путников снабдили.

Когда же те едою подкрепились,

Все спать легли — дорога их сморила.

Граф жалостью к товарищам проникся,

Потребовал доспехи боевые.

Оруженосцы подали их мигом.

Броню надел он, шлем на лоб надвинул,

Меч с золоченой рукоятью принял,

Вскочил на Алиона без усилья —

Вдел ногу в стремя левое и прыгнул,

Четырехпольный щит на шею-вскинул

И, взяв копье, значок расправил длинный,

Где засверкали точки золотые.

Гильом к реке, что в тех местах струилась,

Направился с двумя людьми своими

И повстречался там с Ришаром Рыжим,

Весь день за графом издали следившим.

Пятнадцать человек с ним было свиты.

Узрел его Гильом и удивился.


LII

Гильом остановился на холме

И увидал Ришара вдалеке,

А с ним десятка полтора людей.

Заметил это граф и побледнел,

Позвал своих товарищей к себе,

Вполголоса повел такую речь:

«Бароны, как нам поступить теперь?

С Ришаром Рыжим встретились мы здесь,

А герцог этот — враг заклятый мне:

Был сын его убит рукой моей.

Однако между нами мир затем

Был в Турском заключен монастыре».

Бароны молвят: «Тут гадать не след.

Езжайте-ка на мост, нормандцу встречь,

И если он отринет ваш привет,

За щит беритесь, где начертан лев,

А мы уж не покинем вас в беде

За все богатства, что на свете есть».

«Благодарю!» — воскликнул граф в ответ.


LIII

Примчался первым граф Гильом на мост

И к герцогу такую речь повел:

«Скажите, — да продлит вам жизнь господь! -

Зачем вы нынче встретились со мной?

Мы в Туре спор уладили добром,

Был в церкви мир меж нами заключен,

И обнялись мы перед всей толпой».

Ришар ответил: «Ты речист, Гильом,

Да отнят у меня был сын тобой,

А он затмить всех венценосцев мог.

Клянусь святым Петром, что Рим блюдет,

Живым ты восвояси не уйдешь.

Ни люди не спасут тебя, нп бог.

Тебе снесу я голову долой,

На части изрублю тебя мечом».

«Трус, — молвил граф, — срази тебя господь!

Не человек, а бешеный ты пес».

Коня он колет шпорой золотой,

Ришара в щит четырехпольный бьет.

Копье проходит через сталь насквозь,

Распарывает на нормандце бронь,

Его глубоко ранит в левый бок,

И в две струи оттуда хлещет кровь.

Слетел с коня клятвопреступник злой,

Задрались кверху шпоры у него,

А шлем воткнулся в землю острием

И расскочились две завязки врозь.

Граф над Ришаром меч уже занес,

И недруг бы простился с головой,

Не подоспей — да разразит их бог! —

Пятнадцать человек его бойцов.

Видать бы вам, как взят Гильом в кольцо,

Как рубит он стальным мечом врагов,

Вы сжалились тогда б над смельчаком!

Но не остался рыцарь одинок:

Два спутника его вступили в бой,

И с помощью господней удалось

Десятерых им уложить втроем,

А пятеро бежали в страхе прочь.

За ними мчится граф во весь опор,

Поносные слова кричит вдогон.


LIV

На холм взлетают пятеро нормандцев.

Во весь опор Гильом за ними скачет,

Вдогон слова поносные бросает:

«Ответьте мне, бароны, бога ради,

Как вы еще не померли со сраму.

Когда сеньер законный в плен захвачен,

Не удирают честные вассалы».

Но беглецы взывают: «Граф, пощады!

Не рыцарем простым вам быть пристало,

А королем большого государства.

Ну, что для вас за честь в расправе с нами?

У нас кишки на седла выпадают,

Вот-вот со скакунов мы рухнем наземь».

Гильом послушал, повернул обратно.


LV

Граф тех, кто у него пощады просит,

За все богатства Монпелье не тронет.

К товарищам вернулся он галопом.

Втроем они оружье сняли с мертвых,

А герцог ими связан был надежно

И, словно вьюк на грузовую лошадь,

На спину взвален скакуну лихому.

Вернулись в лагерь с пленником все трое,

Соратников своих прервали отдых.

Бертран, отважный воин, дяде молвил:

«Я вижу, ваш клинок окрашен кровью,

А добрый щит изломан и расколот.

Опять у вас случилась с кем-то ссора?»

Гильом ответил: «Славь, племянник, бога!

Из лагеря я выехал дозором,

Затем что утомились вы в дороге

И отдохнуть вам надо было вдосталь.

Я взял с собой двух рыцарей всего лишь,

Но герцога Ришара встретил вскоре.

Весь день за мной следил он вероломно

И вел пятнадцать рыцарей с собою:

За сына, что моей рукой прикончен,

Убить меня пришла ему охота.

Но нам всеправый бог пришел на помощь:

Десятерых мы уложили тотчас,

А пятеро бежали с поля боя.

Взгляни: вот их оружие и кони,

Вот сам Ришар — у нас в плену он тоже».

«Хвала творцу!» — Бертран воскликнул громко.


LVI

«Сдается мне, — сказал смельчак Бертран, -

Что утомила, дядя, вас война».

«Заботлив ты, племянник, — молвил граф, -

Но мне ни сил, ни юности не жаль,

Лишь бы король вступил в свои права».

Гильом в дорогу двинулся опять,

Ни разу по пути не отдыхал,

Пока не прибыл в город Орлеан —

Король Людовик находился там.

Ришара граф привез с собой туда,

И бросили в тюрьму бунтовщика,

Которого потом, как я слыхал,

Свели в могилу раны и печаль.

Решил Гильом, что отдохнуть пора —

Охотиться или ходить гулять,

Но передышка не долга была.

Явились вдруг из Рима два гонца.

Их кони в мыле и бредут едва —

Немало лье пришлось им отмахать.

Гонцы порасспросили горожан,

Узнали, что Гильом у короля,

Повергнуться пришли к его ногам:

«Граф, бога ради, выслушайте нас.

Хоть, кажется, забыта вами та,

С кем вы вступить намеревались в брак.

Господь Гефье Сполетского прибрал,

И к пей вельможи сватались не раз,

Однако вам досель она верна.

Но нас тревожит не ее судьба.

Окончил дни свои король Галафр,

Что от купели вами восприят;

Прервалась жизнь наместника Христа.

Меж тем собрал Гугон Немецкий рать

И приступом твердыни Рима взял.

В унынье погрузился весь наш край.

Поторопитесь нам помочь, смельчак».

Послушал их Гильом, потупил взгляд,

Людовик же со страху зарыдал.

От гнева граф чуть не сошел с ума:

«Какой вы трус, король! Как дух ваш слаб!

Не обещал ли я за вас стоять,

Хотя б весь мир крещеный враг был вам

И всем хотелось вас лишить вепцаЯ

Ни молодости мне, ни сил не жаль,

Лишь бы могли вы восторжествовать.

Сзывайте ваших рыцарей сюда,

Не исключая тех, кто без гроша,

Пусть даже кони их убоже кляч,

А на доспехах и оружье ржа.

Любому, у кого сеньер — бедняк,

Я все, что нужно, предоставлю сам —

Немало золота и серебра,

Коней испанских, мулов хоть куда.

Из Рима столько я привез добра,

В Испании добычи столько взял,

Что мне богатство некуда девать.

Коль оделю им всех примкнувших к нам,

То и тогда не обеднею я».

Король ответил: «Пусть вам бог воздаст!»

И вестников с указом сей же час

Послал по весям и по городам.

Неделя третья только началась,

А уж сошлось под королевский стяг

Лихих вассалов тысяч пятьдесят,

В расчет и слуг и рыцарей беря,

И каждому был конь горячий дан,

Чтобы никто в походе не отстал.

Дней их пути нам не пересчитать.

Попритомил их сильно Сен-Бернар.

До Рима шли без отдыха войска,

Но в город им не удалось попасть —

Закрыл ворота перед ними враг.

Разбить велел король Людовик стан,

Разжечь костры и собирать дрова —

Пускай готовят ужин повара.

А граф с собою взял большой отряд,

С ним добывать поехал провиант

И всю окрестрность разорил дотла —

Нужна французам сытная еда.


LVII

Гильом окрест с большим отрядом рыщет.

Меж тем созвал Гугон Немецкий свиту,

И так сказал один вельможа римский:

«Мой государь, совета не отриньте.

Пусть тысяча бойцов вооружится,

И вы им сделать вылазку велите,

Покуда разбивает стан противник.

Пойду я с ними, коль необходимо».

«Совет разумен», — рыцари решили.

Без промедлеиья каждый снарядился:

В броню облекся, шлем на лоб надвинул,

Меч прицепил, в седло проворно прыгнул,

На шею щит четырехпольный вскинул,

Копье рукою правой крепко стиснул.

На вылазку они пошли, но тихо,

А тут туман, к несчастью, так сгустился,

Что стало ничего вокруг не видно,

И лишь тогда французы спохватились,

Когда к ним в лагерь римляне проникли,

Коней угнали, конюхов убили,

В огонь на кухне вывернули пищу,

Лишив при этом сенешаля жизни.

Людовик пешим наутек пустился.

Бежит он меж шатров, спасенья ищет,

Кричит: «Бертран, Гильом, куда ж вы скрылись?

На помощь, бога ради, мне придите.

Без вас, бароны, нынче я погибну».

Меж тем Гильом окрест с отрядом рыскал.

Внезапно граф Бертран его окликнул:

«Не время ли нам, дядя, возвратиться?

Я шум изрядный в нашем стане слышу.

На выручку своим прийти должны мы».

Граф молвил: «Нет, направимся мы к Риму.

Пусть все подвяжут шлемы перед битвой.

Коль мы занять ворота исхитримся

Да наша рать из стана в поле выйдет,

Потяжелей несчастье Рим постигнет,

Чем в день, когда Гефье сошел в могилу».

Поворотил на Рим отважный рыцарь,

А тут, по счастью, так туман сгустился,

Что римляне не раньше спохватились,

Чем ворвался Гильом в ворота с криком:

«Французы, Монжуа! Смелей рубите!»

Видать бы вам, как закипела сшибка,

Как много было там щитов пробито,

Как много крепких броней расскочилось,

Как друг на друга мертвецы валились!

Рать короля из стана в поле вышла,

Ударила на вылазчиков с тыла.

Потери их уже неисчислимы:

Один убиты, ранены другие,

А третьи в плен к французам угодили.

Пустился наутек их предводитель,

А граф Гильом за ним вдогонку мчится,

Кричит врагу: «Вернись! Коль бой не примешь,

Умрешь, как трус, бесславно и постыдно».

Копье француза в беглеца вонзилось,

И тот коню на шею пал бессильно,

И головы наверняка б лишился,

Когда бы не взмолился еле слышно:

«Барон, коль вы — Гильом, явите милость:

Меня не убивайте — в плен возьмите.

Бочонок денег дам я вам как выкуп».

К противнику подъехал граф поближе,

Его обезоружил торопливо,

К Людовику доставил в лагерь мигом

И к своему отряду возвратился.

Меж тем Гугон Немецкий кликнул свиту

И молвил так: «Словам моим внемлите.

Всех вылазчиков наших изрубили.

Коль не пошлю Людовику я вызов

И сам не выйду с ним на поединок,

Победы нам вовеки не добиться».


LVIII

Гонца Гугои Немецкий призывает.

Тот подъезжает на коне арабском

В плаще, что куньим мехом изукрашен.

Жезл, как копье, вздымает он руками.

Гонца Гугон Немецкий так наставил:

«Не мешкая скачи вон к тем палаткам.

Там станом стал Людовик, отпрыск Карла.

Скажи, чтоб нам он не чинил препятствий,

Не притязал на Рим, наследье наше.

А если мне ответит он отказом,

Пусть спор со мной оружием уладит —

Сам или за себя бойца представив.

Коль потерплю я пораженье в схватке,

Займет он Рим со всем окрестным краем

Как вотчину свою и достоянье;

А коль мечом победу я стяжаю,

Гроша с меня он не получит даже —

Пускай сидит в Париже или Шартре,

А Рим моим наследием признает».

Гонец ответил: «Государь, вы правы».

Ворота распахнулись, он помчался,

Влетел галопом во французский лагерь,

Там спешился у королевской ставки,

Вошел в шатер просторный и богатый,

Где пребывал Людовик, отпрыск Карла.

Гонец ему сказал при всех вассалах:

«Не с миром к вам я прибыл, император.

Вам здравья пожелать — и то нельзя мне.

Меня Гугон Немецкий к вам отправил,

Велел предупредить вас без утайки,

Чтоб больше вы на Рим не притязали.

А если вы ответите отказом,

С Гугоном спор оружием уладьте —

Иль сами, иль взамен бойца представив.

Коль вам противник верх уступит в схватке,

Займите Рим со всем окрестным краем

Как вотчину свою и достоянье;

А коль мечом победу он стяжает,

Гроша с него вы не возьмете даже —

Сидите впредь в Париже или Шартре,

А Рим его наследием признайте».

Король послушал, взор потупил мрачно,

Потом в глаза своим вассалам глянул:

«Бароны, я скажу, а вы внимайте.

Гугон Немецкий вызов мне бросает,

Решить оружьем хочет нашу тяжбу,

А я пока что слаб и юн годами,

Не выстоять мне в схватке столь опасной.

Кто из французов мне заменой станет?»

Послушали бароны, промолчали.

Король чуть с горя не утратил разум,

В свой горностай уткнулся и заплакал.

Но в лагерь возвратился тут, по счастью,

Гильом Железная Рука с отрядом.

Не сняв доспехов, он в шатер ворвался,

Увидел плачущего государя,

От ярости чуть не утратил разум

И громко закричал при всех вассалах:

«Король мой бедный, будь вам бог оградой!

Кто вас довел до слез? Кто обижает?»

Король в ответ, не мешкая нимало:

«Свидетель бог, признаюсь без утайки.

Гугон Немецкий вызов мне бросает,

Решить оружьем хочет нашу тяжбу.

Французы быть заменой мне боятся,

А я пока что слаб и юн годами,

Не выдержать мне столь опасной схватки».

Воскликнул граф: «Будь вам господь оградой!

За вас, король, сражался я раз двадцать.

Неужто в двадцать первый испугаюсь?

Ну, нет! Сегодня дам я бой изрядный,

А вот французов ваших в грош не ставлю».

Затем Гильом гонца окинул взглядом.


LIX

«Приятель, — граф Гильом промолвил гордо,—

Скажи тому, кем ты в наш лагерь послан,

Что здесь нашелся рыцарь благородный,

Который рад заменой стать сеньеру.

Заложников прошу я у Гугона,

А он моих получит ровно столько ж.

В их жизни победитель будет волен».

Тут палатин Бертран вскочил проворно;

«Обходитесь вы с нами, дядя, плохо.

Всё только вам — и битвы и походы.

Нам показать себя не удается.

Оставьте же хоть этот бой за мною.

Я вместо вас вступлю в единоборство».

Граф рассердился: «Эти речи вздорны.

Уж коль не в силах драться сам Людовик,

Перчатку, что ему противник бросил,

Никто, опричь меня, поднять не может.

Знай, право послужить сеньеру снова

Всей славы Абилана мне дороже.

Скачи, гонец, и пусть без проволочки

Гугон Немецкий выезжает в поле,

Хоть все равно Гильом его обгонит».

Гонец вскочил в седло, коня пришпорил,

До Рима доскакал без остановки.

Гугон Немецкий встречь ему выходит.

«Что, друг мой, от французов мне привез ты?»

«От вас я правду, видит бог, не скрою.

Нашелся у французов рыцарь добрый,

Который принял вызов ваш охотно.

Заложников он требует — и много,

Но в свой черед и вам представит столько ж.

В судьбе их будет победитель волен.

Звать рыцаря Гильом, как мне сдается.

Был там другой: племянник он Гильому,

А звать его Бертран — уж это точно.

Он вызов ваш принять готов был тоже».

«Друг мой, — гонцу Гугон Немецкий молвил,—

Гильома нынче я в бою прикончу.

Того же и Бертрану ждать недолго.

В сраженье он вовек не вступит больше.

Вели доспех мой лучший приготовить».

Гонец в ответ: «Немедленно исполню».

Гугона облекли оруженосцы

В броню из стали звонкой и надежной,

Которая светлей огня любого,

И подвязали плотно шлем зеленый

С карбункулом блестящим у наносья,

И слева прицепили меч на пояс,

И подвели к крыльцу коня лихого,

Меч запасной к луке привесив сбоку.

В седло Гугон Немецкий прыгнул ловко –

И не подумал в стремя сунуть ногу.

На шею им повешен щит тяжелый,

В руках копье, значок его развернут —

Пять золотых на ткани блещут точек.

Вот выехал он из ворот галопом,

И направленье взял на луг Неронов,

А этот луг и графом облюбован.

Гильом Бертрану и Гелену бросил:

«Я вижу, недруг скачет к месту боя.

Коль задержусь, лжецом меня сочтет он.

Пусть мне доспех мой лучший приготовят».

«Исполним все», — в ответ сказали оба.

За дело принялись оруженосцы,

Пришел и сам Людовик им на помощь.

Вот граф уже в броне и шлеме звонком,

И препоясал бедра Жуайёзом,

Мечом, что Карл ему когда-то отдал.

Тут подвели Гильому Алиона,

И с ловкостью в седло уселся воин.

На шею щит повешен им тяжелый,

В руке копье, значок его развернут —

Пять золотых на ткани блещут точек.

Промчался меж шатрами граф галопом,

Вплоть до холма без передышки несся.


LX

На холм по склону граф Гильом взлетел.

Гугон Немецкий с ним заводит речь:

«Кто ты такой, скажи по правде мне,

И отчего настолько осмелел,

Что надо мною взять мечтаешь верх?»

Ответил граф: «Мне лгать расчета нет:

Что я зовусь Гильом — известно всем.

Граф Эмери Нарбоннский — мой отец.

Признаюсь и в другом: затем я здесь,

Чтоб доказал тебе мой острый меч,

Что Рим есть достоянье и удел

Того, кто в Сен-Дени приял венец,

В чем усомнясь, пал от руки моей

Араб Корсольт на атом же холме,

Хотя бойца сильней не видел свет.

В бою он кончик носа мне отсек».

Гугон бы отдал весь Париж теперь,

Лишь бы убраться подобру отсель,

И с графом он повел такую речь:

«Коль ты — Гильом, прославленный везде,

А Эмери Нарбоннский — твой отец,

Не лучше ли нам будет дружбу свесть

И Римом сообща с тобой владеть?»

«Трус, — молвил граф, — срази тебя творец!

Не проповедь пришел читать я днесь.

Сеиьеру я не изменю вовек,

Скорей на части дам себя рассечь».

Едва с ума не свел Гугона гнев.

«Клянусь святым Петром, — он заревел,—

Ты мнишь, что сбить с тебя боюсь я спесь!

Знай, вновь бросаю вызов я тебе».

«А я тебе!» — воскликнул граф в ответ.

На столько, что не долететь стреле,

Разъехались противники затем,

Стальным щитом прикрыли грудь себе —

Не на живот им биться, а на смерть.

Пришпоривают рыцари коней,

Несутся вскачь, копье наперевес,

Удар наносят в щит что силы есть.

Щиты расселись, громко зазвенев,

Но копья не смогли броню задеть —

Сломались древки, как простая жердь,

Обломки всё усеяли окрест.

Единоборцы стали вдвое злей,

Сошлись щитом к щиту, броня к броне,

То метят в грудь, то бьют по голове.

Трещит на каждом от ударов шлем,

Рекою кровь и пот стекают с тел —

Не разберешь, где конь, где человек.

Упали кони — слишком бой свиреп,

А рыцари вскочили поскорей —

Опять на локте щит, клинок в руке.

Да, трудно было б их друзьями счесть!


LXI

С земли вскочил Гильом, лихой воитель,

Воззвал смиренно к богу и пречистой:

«Мария пресвятая, помоги мне:

Впервые нынче из седла я выбит».

Гугон Немецкий графу гордо кинул:

«Гроша, Гильом, не стоишь ты отныне.

За мной все земли и твердыни Рима —

Владеть не будет ваш Людовик ими».

«Трус, — молвил граф, — срази тебя Спаситель!

Тем, кто сюда сбирает пилигримов,

Клянусь тебе, что день еще не минет,

А уж за жизнь твою не поручится

Никто одним безаном в этом мире».

Стальной свой Жуайёз рукой он стиснул,

Проворно отразил им вражий выпад

И угодил Гугону в шлем так сильно,

Что все каменья из него повышиб.

Спас лишь кольчужный капюшон спесивца,

Не то бы тут же он лишился жизни.

Скользнул клинок до пояса и ниже,

Так, что на протяженье локтя с лишним

Отстала плоть и кости обнажились.

«Пустил тебе я кровь! — Гильом воскликнул.—

Как мой булат остер — теперь ты видишь».

В ответ Гугон Немецкий гордо кинул:

«Да поразит тебя, Гильом, всевышний!

Меня лишь поцарапал — не сломил ты,

А мяса у меня и так избыток.

Но тем, кого здесь пилигримы ищут,

Клянусь тебе, что день еще не минет,

Как я за рану заплачу сторицей».

Свой меч стальной Гугон рукою стиснул,

Проворно отразил им вражий выпад

И угодил Гильому в шлем так сильно,

Что все каменья из него повышиб.

Не будь в кольчужном капюшоне рыцарь,

Граф Эмери в тот день лишился б сына.

Но рассудил иначе вседержитель:

Гугону прыть его лишь повредила —

Меч от удара выпал из десницы.

Второй клинок Гугон из ножен вынул.

Увидел это граф, с насмешкой хмыкнул,

Стальной свой Жуайёз рукою стиснул,

Его на шлем врага обрушил с силой,

Но сталь в плечо Гугону угодила,

Грудь рассекла н в сердце углубилась.

Гугон качнулся, граф клинок свой вырвал,

А так как дело было возле Тибра,

Скатился в реку труп и в волнах скрылся —

Его на дно доспехи потащили.

Так никогда он больше и не выплыл.

Граф крикнул: «Монжуа! Сражен противник.

Бог и святой Денис за нас вступились.

Счет с этим за Людовика свели мы».

Вскочил на Алиона победитель.

Взял Клиневана в повод — конь-то дивный —

И без задержки в лагерь возвратился.

Смельчак Бертран навстречу дяде вышел,

К нему Людовик присоединился.

Гелен с Готье немало слез пролили:

За родича им столь же страшно было

Лишь в день, когда Гильом с Корсольтом бился.

«Ах, дядя, неужели впрямь вы живы?»

«Жив, — граф ответил. — Спас меня зиждитель.

Бертран, не стану от тебя таиться:

Вот конь тебе, чтоб не был ты в обиде

На то, что я — не ты с врагом сразился».

Сказал Бертран: «Большое вам спасибо».

Меж тем объяли страх и ужас римлян.

Твердят они: «Мы глупо поступили.

Пал и в куски изрублен наш властитель.

Одно нам остается — покориться.

Пойдем упросим, чтоб нас пощадили».

«Идем скорей», — весь город согласился.

Кресты они выносят золотые,

Молитвенники, ладонки, кадила,

И мощи чудотворные, и миро.

Ворота городские растворились,

И в Рим вступил законный повелитель.


LXII

Вот въехал в Рим Гильом, отважный граф,

Во храм повел сеньера сей же час.

Сесть отроку на трон помог смельчак,

Его короной Франции венчал.

Людовику все присягнули там —

И те, кто верность соблюдал всегда,

И те, кто был готов в измену впасть.


LXIII

Вот въехал в Рим Гильом, отважный воин,

Сеньера своего венчал короной,

Империю его привел в покорность

И захотел домой вернуться снова.

Путь оказался долог и нелегок,

Но Франции родной достигло войско.

Направился в Париж король Людовик,

А граф в Монтрей-сюр-Мер неспешно отбыл

В надежде там вкусить желанный отдых —

Ходить гулять да ездить на охоту,

Но насладиться не успел покоем:

Вновь у французов начались раздоры.

Между собой ведут войну бароны,

Жгут города и разоряют села,

Людовика не слушаются вовсе.

Гонец об этом весть привез Гильому,

И тот чуть не сошел с ума от горя.

«Племянник, слышишь? — он Бертрану молвил.

Совет разумный дай мне, ради бога.

Боюсь, лишится наш король престола».

Бертран в ответ: «Какая вам забота?

И Францию пошлите, дядя, к черту,

И короля, который глуп настолько,

Что сохранить корону не способен».

Гильом ему: «Нет, то моя забота.

Мне молодость не жаль отдать сеньеру».

Своих вассалов и друзей он поднял,

Встал во главе их, двинулся в дорогу

И рать привел в Париж, богатый город,

Где находился юный венценосец.

Меж тем сильней пошло междоусобье.

Гильом Короткий Нос с прискорбьем понял,

Что с этою страной расстаться должен —

Там у него врагов смертельных много.

В Лан был им увезен державный отрок

И под охрану горожанам отдан,

А граф пошел на недругов походом,

Стал выжигать и грабить их феоды,

Их замки брать и сровнивать с землею,

Во прах сметать их стены и донжоны.

Так со смутьянов за год сбил он гонор.

Что в Лан пришли пятнадцать графов гордых

И попросили короля с поклоном

Пожаловать их вновь уделом отчим.

Сестру Гильома взял Людовик в жены,

Им на престоле утвержден был прочно,

Но позабыл его заслуги вскоре.


НИМСКАЯ ТЕЛЕГА


Перевод со старофранцузского Ю. Корнеева


I

Честные господа, пускай во всем

Вам царь небес удачу ниспошлет!

Послушайте о том, кто до сих пор

Никем из христиан не превзойден.

То был маркграф Гильом Короткий Нос.

В Ним на простой телеге въехал он,

Оранжем с бою овладел потом,

Там отнял несравненную Гибор

У короля славонского Тибо,

Крестил ее, своей женой нарек,

И был под Римом им убит Корсольт.

Так послужил Христу он в мире сем,

Что рай святой отверз ему господь.

Шел месяц май, катился к лету год,

Деревья расцвели, стал зелен дол,

Защебетал привольно птичий хор.

Домой с охоты ехал граф Гильом.

В лесу он много времени провел,

Там двух оленей уложил стрелой,

На трех испанских мулах туши вез.

Колчан повесил он на левый бок,

Лук заболонный вскинул на плечо.

С ним скачут сорок юных удальцов

Из графских и из княжеских родов.

Сан рыцарский им дай не так давно.

Бароны ловчих птиц везут с собой,

Ведут на длинных сворках гончих псов,

В Париж вступают через Малый мост.

Отважен граф Гильом, могуч и росл,

К себе домой добычу он везет,

Племянника встречает своего

И задает вопрос: «Бертран, отколь?»

«Скажу вам правду, — отвечает тот.—

Я из дворца, где целый день провел

И вдоволь понаслушался всего.

Наш император оделял вельмож:

Тем замки дал, тех одарил землей,

Иной и город получил в феод.

Лишь вы да я остались ни при чем.

Мне что! В юнцах хожу я до сих пор,

А вы везде прославлены молвой

И столько ратных приняли трудов,

Не спали ночью, голодали днем».

Со смехом молвил граф: «Племянник мой;

Зря не гневитесь из-за пустяков,

А возвратитесь поскорей домой

Да снарядитесь тщательно в поход,

Пока я потолкую с королем».

Бертран в ответ: «Покорствую, сеньер».

И возвратился поскорей домой.

Отважен граф Гильом, могуч и росл.

Коня сдержал он лишь перед дворцом,

Там под оливой спешился густой,

По лестнице из мрамора идет,

Ступает так, что поножи долой

Слетают с добрых кордовских сапог.

В смятение и страх поверг он двор.

Король поднялся, указал на трон:

«Гильом, извольте рядом сесть со мной».

«Нет, государь, — сказал лихой барон.—

Мне лишь сказать вам надо кое-что».

Король ему в ответ: «Я внять готов».

«Готов иль нет, — вскричал барон лихой,—

А выслушаешь, друг Людовик, всё.

Тебе в угоду не был я льстецом,

Наследства не лишал сирот и вдов,

Зато не раз служил тебе мечом,

Верх для тебя взял в битве не одной,

Сразил немало юных храбрецов,

И этот грех на мне теперь по гроб!

Кто б ни были они, их создал бог.

С меня он взыщет за своих сынов».

«Сеньер Гильом, — рек доблестный король,

Прошу вас потерпеть чуть-чуть еще.

Весна пройдет, ударит летний зной,

А уж тогда один мой пэр умрет,

И я вам передам удел его,

Равно как и вдову, коль вы не прочь».

С ума Гильома гнев едва не свел.

Воскликнул граф: «Клянусь святым крестом,

Не в силах рыцарь ждать столь долгий срок,

Коль он еще не стар, но нищ казной.

Нуждается в еде мой добрый конь,

А я не знаю, где добуду корм.

Нет, слишком круты и подъем и склон

Пред тем, кто чьей-то смерти втайне ждет

И на чужое зарится добро».


II

«Нет, — молвил граф, — так долго ждать не в силах

Столь молодой, как я, и бедный рыцарь,

Коль он остался все равно что нищим.

Мне скакуна кормить необходимо,

А я не знаю, где зерном разжиться.

Как можно тут, король, не быть в обиде?»


III

«Король Людовик, — гордо бросил граф,—

Все пэры подтвердят мои слова.

В тот год, когда покинул я твой край,

Письмом Гефье Сполетский обещал,

Что он полгосударства мне отдаст,

Коль зятем я ему согласен стать.

А ведь легко бы, поступи я так,

Мне двинуть и на Францию войска».

Такое тут король сказал со зла,

Чего б Гильому лучше не слыхать,

Но этим лишь усугубил разлад;

Пошла у них еще сильнее пря.


IV

«Сеньер Гильом, — сказал король в ответ,—

Никто из государей, в том числе

Король Сполетский, доблестный Гефье,

Не выстоит против моих людей.

Не минет год, как будет взят он в плен,

Убит иль изгнан из своих земель».

Воскликнул граф: «Невелика нам честь,

Коль мы должны вымаливать свой хлеб!

Стыд мне и срам, коль я останусь здесь!»

Пред пэрами и перед королем,

Но кто меня уродством попрекнет,

Пусть у того сломается копье.

Щит разлетится, раскуется конь!»


VI

«Друзья, — промолвил свите граф Гильом,-

Отправьтесь-ка, не мешкая, домой,

Да снарядитесь тщательно в поход,

Да погрузите на коней добро.

Обида мне велит покинуть двор:

У короля просил я на прокорм,

И видите вы, как он нам помог».

Сказали все: «Покорствуем, сеньер».

Граф перед троном распрямился в рост,

На лук, который из лесу привез,

Рукой оперся с силою такой,

Что с громким треском разлетелся тот.

Куски взвились, попадали дождем,

Чуть королю не угодили в лоб.

Людовику бросает граф упрек —

Ведь он так долго был ему слугой:

«Моих заслуг не ценят здесь давно,

Мой ратный труд не ставят ни во что.

Король Людовик, — говорит Гильом,—

Ужели ты забыл жестокий бой,

Что я с твоим врагом под Римом вел,

А тем врагом был сам эмир Корсольт,

Силач, с которым совладать не мог

Из христиан и нехристей никто.

Искусно он направил свой клинок

В мой шлем, что был отделан хрусталем,

И весь хрусталь повышиб из него.

Прошло через забрало лезвие,

До переносья нос мне рассекло.

Обрубок к месту я прижал рукой,

Повязку долго проносил на нем,

Но шрам остался, — видно, врач был плох.

Так я и стал Гильом Короткий Нос.

Мне стыдно за увечие свое

«Король Людовик, — мудро граф прибавил, -

Законный император, отпрыск Карла,

Что был всех христианских государей

Славнее, справедливей и отважней,

Забыл ты, как на броде Пьерелатском

Мной Дагобер разгромлен был нещадно

И обязался стать твоим вассалом.

Вот он стоит в плаще из горностая,

Солжет он, если возражать мне станет.

За мной заслуга есть и не такая.

Когда отец венчал тебя на царство,

Он снял корону, на алтарь поставил,

А ты со страху сник и зашатался.

Увидели французы, сколь ты жалок,

И порешили: быть тебе аббатом

Иль клириком во храме захудалом,

И Эрнеис с родней своею знатной

В монастыре Марии из Магдалы

Прибрать к рукам корону попытался,

Но так пришлось мне это не по нраву,

Что с ног я сшиб его одним ударом,

И, бездыханный, рухнул он на мрамор.

Его родню повергло это в ярость,

А я прошел по церкви твердым шагом

Перед лицом всех тех, кто там собрался,

Пред папою и сонмом патриархов,

И на тебе корона оказалась.

Ты ж обо мне, король, не вспомнил даже,

Своим вельможам земли раздавая».


VII

Смельчак Гильом сказал: «Король Людовик,

Забыл ты, видно, о нормандце гордом,

Что оскорбил тебя при всех баронах,—

Мол, Францией владеть тебе негоже.

Не отыскалось при дворе такого,

Кто б наглеца отважился одернуть.

Лишь я решился защитить сеньера,

Всех растолкал, кол заостренный поднял,

И мертвым пал предатель вероломный.

За что я натерпелся страху вдосталь,

Когда в Мон-Сен-Мишель на богомолье

С Ришаром Старым встретился нос к носу,

С отцом того, кто пал в бою со мною.

С ним было двадцать человек, нас — трое,

Но взялся я за меч, как рыцарь добрый,

И семерых стальным клинком прикончил,

А их сеньера на глазах у прочих

Взял в плен, связал, в Париж увез с собою.

Здесь, в главной башне, смерть он принял после.

Но обо мне ты, мой король, не вспомнил,

Давая земли в лен своим вельможам.

Забыл ты, как Гугон Немецкий спорил

С тобой, Людовик, в Риме о короне,

Как требовал, чтоб Францию ты отдал,

Бургундию и Лан, богатый город.

Ему я пред лицом баронов многих

Вплоть до значка всадил копье под ребра,

А тело рыбам в воды Тибра бросил.

Свели бы за него со мною счеты,

Когда б Гюон, хозяин мой достойный,

Меня на судне не отправил в море.

Король, забыл ты про войну с Отоном.

Французы и бургундцы шли с тобою,

Фламандцы, фризы, лотарингцы тоже.

На Сен-Бернаре, и под Монбальдоне,

И возле Рима на лугу Нерона

Я водрузил твой стяг победоносный,

Успел тебе набить и дичи вдоволь».


VIII

«Когда наелся и напился ты,

Сказал я, что хочу к себе уйти,

И ты мне удалиться разрешил,—

Как видно, думал: пусть часок поспит

В палатке после долгого пути.

Я ж двадцать сотен взял людей своих

И рыцарей в засаду посадил

Меж сосен и меж лавров, где в тени

Был королевский твой шатер разбит.

Тут римляне на вылазку пошли.

Пятнадцать с лишним тысяч было их.

Копье наперевес, взялись они

Рубить растяжки и шатер валить,

Топтать еду и скатерти твои.

Твой сенешаль к ним в руки угодил,

А ты между шатров бежал один

Проворнее, чем гончая бежит,

И в ужасе кричал что было сил:

«Ко мне, Бертран! Гильом, меня спаси!»

Во мне ты состраданье пробудил.

Я приказал с врагами в бой вступить,

Семь тысяч римлян наповал сразил,

Тринадцать с лишним сотен с седел сшиб.

Их вождь за глыбу мраморную — прыг,

Но я его узнал среди других —

Карбункул он к забралу прикрепил.

Врага ударил я мечом стальным,

И он на шею скакуна поник

И у меня пощады попросил:

«Коль ты — Гильом, оставь меня в живых»,-

И пленником к тебе доставлен был.

Так сделался твоим феодом Рим,

Ты стал богат, а я, как прежде, нищ,

Хоть у тебя вернее нет слуги.

За службу я гроша не получил,

Одет беднее, чем простолюдин».


IX

«Король Людовик, — молвил удалец, —

Я у тебя на службе поседел,

А у меня коню на сено нет.

Одет я всех беднее при дворе.

Не знаю я, куда податься мне.

Мой государь, в своем ли ты уме?

Ведь нас с тобой считали за друзей.

Я столько для тебя загнал коней,

Прошел полей и топей пересек.

Будь проклят я, коль рыцарь в мире есть,

В чей щит вонзилось больше вражьих стрел,

Чей чаще был копьем пробит доспех!

Я двадцать тысяч турок в ад низверг,

А вот теперь клянусь царем небес,

Что больше не хочу служить тебе,

Раз я не из числа твоих друзей».


X

«Зачем, о боже, — граф прибавил хмуро, -

Убил я стольких рыцарей цветущих

И плакать стольких матерей принудил,

За что до гроба грех на мне пребудет?

Тебе я был слугой, король Французский,

А ты мне не дал и гроша за службу!»


XI

«Клянусь, сеньер Гильом, — король промолвил,—

Апостолом, блюдущим луг Нерона,

Есть шесть десятков пэров, ваших ровней,

Которым тоже не дал ничего я».

Гильом ответил: «Государь, вы лжете.

Мне ровни нет среди людей крещеных.

Вы не идете в счет: на вас корона.

Пусть те, о ком вы речь вели со мною

Подъедут ко дворцу поодиночке

Подъедут ко дворцу поодиночке

На скакунах лихих, в доспехах добрых,

И коль их всех я в схватке не прикончу,

А заодно и вас, коль вам угодно,

На лен я притязать не стану боле».

Поник король достойный головою,

Потом глаза опять на графа поднял.



XII

«Сеньер Гильом, — воскликнул государь,—

Я вижу, зло таите вы на нас!»

«Такой уж я породы, — молвил граф —

Кто служит людям злым, с тем вечно так:

Чем больше сил на них он тратит зря,

Тем меньше и желает им добра».


XIII

«Сеньер Гильом, — рек доблестный король, -

Я вижу, вы на нас таите зло».

«Да, — молвил граф, — породы я такой.

Где плох сеньер, там и вассал не добр;

Чем больше служит, тем беднее он».

Людовик говорит: «Сеньер Гильом,

Вы честно мне служили с давних пор,

Вернее были всех моих вельмож,

И я достойный дар для вас нашел.

Примите лен, где правил граф Фукон,

А с леном и три тысячи бойцов».

Гильом в ответ: «Король мой и сеньер,

Покойный граф оставил двух сынов.

Им и владеть отцовскою землей,

А вы найдите мне другой феод».


XIV

Сказал Людовик: «Если вам невместно

Лишать его преемников наследства,

Себе, Гильом, возьмите во владенье

У мачехи Обри-бургундца землю,

У Эрменсаны де Тори прелестной,

Что краше всех вино вкушавших женщин;

Три тысячи бойцов возьмите с леном».

«Нет, государь, — Гильом ему ответил,—

У графа сын остался малолетний,

Робером нарекли его в крещенье.

Не в силах он покуда сам одеться,

Но телом и умом, бог даст, окрепнет

И вступит во владенье отчим леном».


XV

«Сеньер Гильом, — король могучий рек,—

Коль не хотите обижать сирот,

Вот вам маркграфа Беранже феод.

Вы вступите в закон с его вдовой,

Получите две тысячи бойцов,

Чьи кони быстры и клинок остер,

Не выложите ни гроша за все».

Граф чуть со зла не тронулся умом

И крикнул так, чтоб услыхал весь двор:

«Эй, рыцари, смотрите, как король,

Мой государь природный, чтит того,

Кто честно исполнял пред ним свой долг.

Я вам скажу, кто Беранже такой.

В Ривьерском доле свет увидел он,

Убил там графа, выкупа не внес

И в Лан бежал, где пал во прах у ног

Законного владыки своего;

А император обласкал его,

Женил пристойно, наделил землей,

Примерного вассала в нем обрел.

Случилось раз, что наш король в поход

На турок, сарацин, славян пошел.

Кровавый бой был долог и жесток.

С коня свалили короля копьем,

И больше он бы вновь не сел в седло,

Не будь, на счастье, Беранже при нем.

Увидел тот — в опасности сеньер,

Пришпорил скакуна, пустил в галоп,

Из ножен вырвал свой стальной клинок,

Как вепрь собак, пораскидал врагов,

С седла на землю соскочил потом,

Встать государю на ноги помог

И своего коня ему подвел.

Король пустился наутек, как пес,

А Беранже врагом был взят в кольцо.

Мы видели, как умирал герой,

Но нам спасти его не удалось.

Остался у погибшего сынок,

Что именем отцовским наречен.

Кто детям вред чинит, тот, видит бог,

Или безумец, иль предатель злой.

Сиротский лен король мне отдает,

Но до таких даров я не охоч

И вот что говорю вам сверх того:

Клянусь Петром, который Рим блюдет,

Коль сыщется во Франции барон,

Что на феод младенца посягнет,

Ему снесу я голову долой».

«Спасибо, граф!» — вскричали во всю мочь

Вассалы Беранже, воспряв душой,

А их не меньше сотни набралось,

И отдали ему земной поклон.

«Сеньер Гильом, — Людовик начал вновь,—

Коль лен сиротский вам принять грешно,

Для вас я подыщу надел иной,

Который приумножит вашу мощь.

Я дам вам четверть Франции родной:

По одному из каждых четырех

Архиепископств, марок, городов,

Священников, аббатов, чернецов,

Баронов знатных и простых бойцов;

Слуг-бедняков и богачей-господ;

Одну из четырех девиц и жен;

Четвертого коня из табунов

И из своей казны четвертый грош.

Я уступлю с охотою большой

Вам четверть всех подвластных мне краев.

Примите же даяние, Гильом».

Но граф ему ответил: «Ни за что!

Какой от всех богатств земных мне прок,

Коль скажет про меня барон любой:

«Хоть с виду этот граф Гильом и горд,

Да своему сеньеру сделал зло:

Полгосударства дал ему король,

А от него нет пользы никакой —

Лишь полказны он в свой карман кладет».


XVI

«Гильом, — воскликнул славный император, -

Клянусь Петром, Неронов луг хранящим,

Коль я и в этот раз вам не потрафил,

Другой феод найти мне не удастся,

И я не знаю, как поладить с вами».

Гильом ответил: «Спор пустой оставим.

Невмоготу мне препираться стало.

Нашли б вы для меня, коль пожелали б,

Довольно замков, городов и марок».

Спиной он повернулся к государю,

Спустился вниз по лестнице с досадой,

Пошел домой и повстречал Бертрана.

Тот спрашивает: «Вы откуда, дядя?»

Гильом ему в ответ: «Скажу вам правду.

Я из дворца, где время зря потратил.

С Людовиком мы долго препирались,

Но он за службу не дал ни гроша мне».

Бертран воскликнул: «Господи всеправый!

Не след с сеньером, дядя, вам тягаться.

Наш долг святой — служить ему исправно,

Быть для него от всех врагов оградой».

Граф рек: «Зачем же так он поступает?

Ему служил я, отдыха не зная,

А он мне не дал и на пропитанье».


XVII

Прибавил граф: «Бертран, племянник мой,

Людовику служил я с давних пор,

Его и возвеличил и вознес,

А он мне четверть Франции родной

Дает как бы в насмешку и упрек.

Вот как расчесться мыслит он со мной!

Клянусь святым Петром, что Рим блюдет,

Я с короля сорвать венец готов,—

Ведь это мной надет он на него».

Бертран в ответ: «Что вам на ум пришло?

Сеньеру своему грозить грешно.

Наш долг — ему оказывать почет

И защищать его от всех врагов».

«Да, ваша правда, — уступил Гильом.—

Лишь тот, кто верен, — истинный барон.

Так заповедал нам всеправый бог».


XVIII

Бертран благоразумный молвил: «Дядя,

Вернемтесь вместе во дворец сейчас же

Просить себе надел у государя:

Надумал я, чего нам добиваться».

«Чего ж?» — осведомился граф отважный.

Бертран ему в ответ: «Скажу вам правду,

Потребуйте отдать вам край испанский,

А также Тортелозу с Порпайаром,

Ним, город многолюдный и богатый,

И сверх того Оранж, что всюду славен.

Пускай король изъявит лишь согласье,

Но лен оружьем нам не добывает,

Ни рыцарей не шлет, ни пешей рати —

Довольно с нас и одного даянья,

Негоже нам быть государю в тягость».

Граф выслушал и громко рассмеялся:

«В час добрый родились вы, мой племянник!

Я сам просить о том же собирался,

Но ваше мненье знать хотел заране».

Рука в руке, пошли они обратно,

Остановились только в тронном зале.

Увидел их Людовик и поднялся,

И говорит Гильому: «Граф, присядьте!»

Тот молвит: «Нам садиться не пристало.

Мы только потолкуем с вами малость:

Надумал я, какой просить награды».

Король в ответ: «Хвала тебе, создатель!

Коль вы хотите, граф, феод, иль марку,

Иль город, или крепость, или замок,

Вам все, что ни потребуете, дастся.

В надел просите хоть полгосударства —

Я уступить его почту за радость

Вернейшему из всех своих вассалов.

Кому я троном Франции обязан».

Внял королю Гильом, расхохотался,

Потом поближе подошел и начал:

«Нет, нам таких щедрот от вас не надо.

В феод прошу я только край испанский,

А также Тортелозу с Порпайаром,

Ним, город многолюдный и богатый,

И сверх того Оранж, что всюду славен.

Нам изъявите лишь свое согласье,

Но лен оружием не добывайте,

Не шлите рыцарей и пешей рати.

Не умалим мы ваше достоянье».

Король послушал и заулыбался.


XIX

«Сеньер, — храбрец промолвил королю,—

Отдайте мне испанскую страну,

А я все золото, что там найду,

Вам с тысячею рыцарей пришлю.


XX

Пожалуйте Вальсур мне, государь,

И город Ним, что крепок и богат.

Оттуда изгнан будет мной Отран,

Язычник и французов лютый враг,

Что земли отнимал у них не раз.

Коль не оставит бог в беде меня,

Я большего не попрошу у вас».

«Не лучше ли пустить нам на раздел

Те города, что есть в моей стране?

Вам — Шартр, мне — Орлеан и мой венец,

Хотя устать я от него успел».

«Нет, ни за что! — воскликнул граф в ответ.—

Не то бароны скажут обо мне:

«Какой Гильом Короткий Нос наглец!

Король его вознес, другим в пример,

Ему полгосударства отдал в лен,

А от него на грош дохода нет —

Он только полказны берет себе».


XXI

Пожалуйте мне в лен Вальсор с Вальсуром,

Ним многобашенный и многолюдный,

Оранж, чьи стены неприступно круты,

И область Нима, и весь край тот тучный,

Где между пастбищ Рона катит струи».

Людовик изумился: «Иисусе!

Для одного не много ль это будет?»

«Управлюсь, — граф ответил, усмехнувшись, -

С коня не слезу я ни на минуту,

Не сброшу ни на миг броню стальную,

Пока не выбью сарацин оттуда».


XXII

«Сеньер Гильом, — повел Людовик речь, -

Клянусь Петром, хранящим Рим от бед,

Тот край — славян и сарацин удел.

Там правят Дераме и Мюргале,

Два короля языческих земель,

Кларьон Оранжскнй с братом Асере,

С Отраном Нимским Голиаф-злодей,

А также Арроган, Миран, Барре,

И Кэнзепом, и брат его Гондре.

Король Тибо на трон там должен сесть.

Женат он на эмировой сестре,

На той Орабль, что дев и женщин всех

Меж нехристей и христиан милей.

Боюсь я, вам не взять над ними верх

И этою землей не завладеть.


XXIII

Сказал король: «Гильом, вы — храбрый воин,

Так что ж боитесь мнения дурного?

Владеть один я не хочу страною.

Вам — Шартр, мне — Орлеан с моей короной,

Раз у меня не просите вы больше».

«Нет, ни за что! — Гильом воскликнул громко. –

От всех богатств земли мне мало проку,

Коль разорю я своего сеньера,

Чье достоянье сам мечом умножил.

Вы — мой король, мне вам вредить негоже,

Был я в Михайлов день на богомолье

В Сен-Жиле у Эгидия святого

И там гостил у одного барона.

Употчевал меня хозяин вдоволь,

Коню овса и сена задал вволю,

Потом своих вассалов вывел в поле,

Позвал меня, чтоб с ними я развлекся,

Но мой скакун хозяйскою женою

Был схвачен под уздцы и остановлен.

Она мне стремя придержала ловко,

Я спешился и с нею через погреб

Прошел наверх, в чердачную каморку,

Где мне хозяйка вдруг упала в ноги.

Вообразил я, что игрой любовной

Потешиться со мной она охоча,

И к ней, когда б в том был уверен точно,

Озолоти меня — не подошел бы.

Спросил я: «Госпожа, что вам угодно?»

«Чтоб вы спасли нас, рыцарь благородный,

И стали краю нашему оплотом

Ради того, кто распят на Голгофе».

Тут подвела она меня к окошку,

И вижу я окрест неверных толпы.

Жгут города они и колокольни,

Громят монастыри и храмы божьи,

У женщин груди отрезают злобно.

Я так проникся жалостью и скорбью,

Что навернулись на глаза мне слезы.

Тогда призвал в свидетели я бога

И клятву дал Эгидию святому,

Что той земле приду на помощь скоро

И приведу с собой побольше войска».


XXIV

Смельчак Людовик молвил: «Вижу, граф,

Скорбите вы о тех, кто страждет там,

За этот край болит у вас душа.

Готовьтесь же отправиться туда.

Примите в лен, храбрец, испанский край,

И вот в залог моя перчатка вам.

Всего одно условье ставлю я:

Коль на поход достанет сил у вас,

Не требуйте подмоги от меня».

«Я много не прошу, — Гильом сказал,—

В семь лет ее мне шлите только раз».

Король ему в ответ: «Да будет так!

Вам все, что ни попросите, я дам».

Воскликнул граф: «Спасибо, государь!»

Племянников глазами отыскал,

Двух отпрысков Бернара де Бребан.

Один звался Гелен, другой Бертран.

Гильом к себе обоих подозвал:

«Приблизьтесь-ка, Гелен! Сюда, Бертран!

Вы мне друзья и ближняя родня.

Пред троном встаньте, чтоб от короля

В залог его щедрот перчатку взять.

Мой лен, труды, расходы и блага —

Все будем мы втроем делить всегда».

С улыбкой внял Гелен его словам

И еле слышно брату прошептал:

«Сейчас я дядю огорчу весьма».

Бертран ему: «Так поступать нельзя.

Суров и вспыльчив у Гильома нрав».

Юнец Гелен в ответ: «Ну и пускай!

Мне только двадцать лет, я слишком слаб

И не созрел для ратного труда».

Расслышал все его отец Бернар,

Едва от гнева не сошел с ума,

Хлестнул с размаху сына по щекам:

«Трус! У меня ты честь решил отнять?

Ступай вперед и перед троном встань.

Клянусь Петром, что нас впускает в рай,

Коль ты дерзнешь перчатку не принять,

Тебе я дам мечом такой удар,

Что не поставит наилучший врач

До самой смерти на ноги тебя.

Вы с братом лен пойдете добывать,

Как добывал я в юные года.

Клянусь Петром, что нас впускает в рай,

Земли вам не оставить ни клочка —

Я сам решу, кому ее отдать».

Шагнул вперед Гелен, за ним Бертран.

На мраморной плите они стоят

И молвят так, чтоб каждый услыхал:

«Нас обделил Бернар, родитель наш,

Но за обиду взыщем не с отца,

А с сарацин и персов мы сполна.

Для них година черная пришла —

Их тысячами будут убивать».


XXV

Встал граф Гильом на мраморные плиты

И так заговорил, чтоб каждый слышал:

«Бароны милой Франции, внемлите.

Господь мне земли ниспослал большие —

На целых тридцать пэров их хватило б,

А ведь и день один еще не минул.

Всех рыцарей, что молоды и нищи,

Чьи кони хромы, чья одежда в дырах,

Кому за службу заплатить забыли

И кто готов идти за мною в битву,

Я оделю землей, казной осыплю.

Они получат замки и твердыни,

Коль лен мой мне добыть помогут силой

И веру божью примут под защиту.

Эй, рыцари, что молоды и нищи,

Оруженосцы, что пообносились,

За мною на Испанию идите,

Мой лен добыть мне помогите силой,

Возьмите веру божью под защиту,

И я казною каждого осыплю,

Дам всем наделы, замки и твердыни,

Коней испанских, резвых и мастистых!»

Послушали его бойцы лихие,

Воскликнули в веселии великом:

«С собой нас всех, сеньер, в поход ведите.

Кто без коня, тот и пешой сгодится».

Когда б вам этих рыцарей увидеть,

Оруженосцев-бедняков исчислить!

Набрал Гильом, маркграф неустрашимый,

Всего за час их тридцать тысяч с лишним.

Чем мог, тем каждый и вооружился.

Все графу поклялись бесстрашно биться,

Иль пусть отрубят руки им секирой.

Возрадовался от души воитель,

С признательностью прочитал молитву,

Разумно всем и вся распорядился,

Потом пошел с Людовиком проститься.

Король Гильому отпуск дал учтиво:

«Ступайте, граф, язычников разите,

И да поможет вам господь всевышний

Вернуться к нам живым и невредимым».

Ушел Гильом, маркграф неустрашимый,

И рыцари толпой с ним удалились.

Тут в тронный зал старик Эмон явился —

Пусть вседержитель в ад его низринет!

Приблизился он к трону, молвил тихо:

«Вы, император, промах совершили».

«Сеньер, какой?»— Людовик удивился.

Эмон сказал: «Ответить не премину.

Вы к нехристям с Гильомом отпустили

Воителей отважных много тысяч

И цвета вашей Франции лишились.

Где взять нам войско, коль война случится?

К тому ж вернется пенили граф спесивый

И в нищих превратятся остальные».

Вспылил Людовик: «Вздор вы говорите,

Гильом к сраженьям сызмалу привычен.

Меж рыцарей никто с ним не сравнится.

Мечом всегда он мне служил отлично.

Даст бог, вернется он как победитель,

Испанский край от нехристей очистит».

Был в зале том один достойный рыцарь,

Которого Готье Тулузцем кличут.

Услышал он, как графа очернили,

Стал от досады хмур и гневен ликом,

По лестнице спустился торопливо,

Успел наперерез Гильому выйти

И за узду его коня схватился.

«Сеньер, — сказал он, — хоть вы рыцарь истый,

Вас во дворце ни в грош не ставят ныне».

«Кто клеплет на меня?» — Гильом воскликнул.

Готье в ответ: «Не стану я таиться.

Старик Эмон вас поносил открыто

Перед законным нашим властелином».

Граф молвил: «Я воздам ему сторицей,

И если не погибну на чужбине,

Останется без рук мой очернитель,

Утоплен будет иль в петле повиснет».

Готье сказал: «Вы б лучше там грозились,

Где пребывает подлый ваш завистник.

Советую вам со злословом низким

Сегодня ж по заслугам расплатиться.

Еще не вышли в поле вы с дружиной,

А он уже вас опорочить тщится».

Граф рек: «Вы правы, друг, ручаюсь жизнью!*

Готье помог ему на землю спрыгнуть,

И в зал они, рука в руке, вступили.

Навстречу графу встал Людовик быстро,

Прижал его к груди что силы было,

Сердечно с ним расцеловался трижды,

К нему с учтивой речью обратился:

«Сеньер Гильом, быть может, вы хотите,

Чтоб на дорогу вас казной снабдили?

Я вам ее велю без счета выдать».

Гильом в ответ: «Нет, государь, спасибо.

Я всем запасся, что необходимо.

Мне лишь одну, король, явите милость,

В советниках мерзавца не держите».

Гильом окинул взглядом зал обширный,

Эмона увидал посередине,

Поносными словами разразился:

«Трус, пусть всевышний в ад тебя низринет!

За что честной вассал тобой унижен,

Хоть никогда тебя он не обидел?

За что во всем вредить ты мне стремишься?

Но я тебя, клянусь святым Денисом,

Не отпущу, с тобой не расплатившись».

Тут рукава он засучил повыше,

Врагу рукою левой в кудри впился,

А правой так его по горлу двинул,

Что горловая кость переломилась,

И мертвым пал предатель злоречивый.

Тулузец за ноги, а граф под мышки

Схватили труп и за окно пустили.

На яблоню упал он, зацепился

И ствол ей обломал до половины.

Вскричали оба: «Вор и проходимец,

Ты больше ложью ни гроша не снищешь!»

«Король, — Гильом добавил горделиво,—

Не доверяйте кознодеям льстивым —

Не жаловал вовек их ваш родитель.

А я в испанский край походом двинусь.

Он вашим станет, коль я не погибну».

«Ступайте, граф, язычников разите,

И да поможет вам господь всевышний

Вернуться к нам живым и невредимым».

Ушел Гильом, маркграф неустрашимый.

Идет с ним много знати родовитой,

Идут его племянники родные.

Коней под тяжким вьюком с ними триста.

Скажу вам, что везут передовые;

Распятья, дароносицы и ризы,

Кадила, псалтыри, епитрахили.

Достигнет рать владений сарацинских —

Ей, первым делом, нужно помолиться.


XXVI

Скажу вам, что везут другие кони:

Молитвенники, стихари из шелка,

Кресты и чаши золота литого.

Достигнет рубежей испанских войско

Восславит сразу милосердье божье.


XVII

Скажу вам, что везут на остальных:

Таганы, блюда, вертелы, котлы,

Ухваты, поварешки, кочерги.

Прибудет войско в землю сарацин —

Придется после долгого пути

Отважного Гильома накормить,

А также всех бойцов, идущих с ним.


XXVIII

Прощается Гильом с родной страною,

За Францию и Ахен бога молит,

Париж и Шартр его вверяет воле,

Бургундию, Берри, Овернь проходит.

Вот под вечер он встал на горном склоне,

Разбить шатры приказывает войску.


XXIX

Уже огни разведены везде —

С дороги всем не терпится поесть,

А граф Гильом сидит в своем шатре,

Вздыхает и меняется в лице —

Так у него тревожно на душе.

Бертран увидел — дядя не в себе,

И говорит: «В своем ли вы уме?

К лицу ль вам сокрушаться, как вдове?»

«На то, племянник, основанья есть.

Боюсь, бароны скажут обо мне:

«Маркграф Гильом на вид удал и смел,

Да в нем почтенья к государю нет:

Тот полстраны отдать ему хотел,

А граф «спасибо» не сказал в ответ,

Испанию взял не по праву в лен».

Увижу вместе я двух человек

И думаю: «У них об этом речь».

«Свой страх забудьте, дядя: он нелеп,

А участь наша — в божией руке.

Велите лучше протрубить «к воде!» —

Давно уж нам пора за ужин сесть».

Гильом сказал: «Разумен ваш совет»,—

Во все рога трубить к воде велел

И приступил с баронами к еде;

Он по дороге настрелять успел

Павлинов, вепрей, журавлей, гусей.

Вот рыцари насытились вполне,

Оруженосцы убирают снедь,

И каждый отправляется прилечь.

Всю ночь французы спят, а на заре

Они уже опять сидят в седле,

Кричат Гильому, что удал и смел:

«Что вы, сеньер, надумали теперь

И долго ль нам скакать за вами вслед?»

Ответил граф: «Придется потерпеть;

От дома мы еще невдалеке.

В Бриуд мы с вами двинемся отсель.

Там принесем дары в монастыре

Пречистой деве и творцу небес —

Да не оставят христиан в беде».

«Покорствуем, сеньер», — сказали все,

Ряды сомкнули, тронули коней,

Ущельями уходят за хребет.


XXX

Как приказал Гильом, так рать и едет.

Пересекла она Берри с Овернью,

Клермон и Монферран обходит слева,

Ни в город не вступает, ни в деревню,

Чтоб жителям не причинить ущерба.


XXXI

Проспали ночь французы, утром встали,

Свернули вновь походные палатки,

На лошадей навьючили поклажу,

Пробрались через заросли и чащи,

Помчались по дороге Ригорданской,

До Ле-Пюи не делали привала.


XXXII

В обитель прибыл помолиться граф,

Три марки серебром привез туда,

Четыре штуки шелка, три ковра.

Вовек не возлагался на алтарь

Никем из пэров столь богатый дар.

Вот вышел граф из стен монастыря,

Своих французов стал увещевать:

«Бароны, я предупреждаю вас:

Мы входим в край, где нехристи царят.

Куда бы ни направили вы шаг,

Никто в пути не попадется вам

Здесь, кроме сарацин или славян.

Вооружайтесь и в седло опять,

Но раньше дайте выпастись коням.

Коль нам всевышний верх поможет взять,

Вся здешняя страна у вас в руках».

«Покорствуем, сеньер», — сказала рать.

Шлем у французов крепок, бронь прочна,

Вся в золоте мечей их рукоять.

Сидят они на добрых скакунах.

На шее щит у каждого бойца,

Покрыта чернью сталь его копья.

Выходит войско в путь, за рядом ряд,

Вздымает орифламму, ратный стяг,

Идет на Ним, что люден и богат.

От блеска шлемов воздух засверкал.

Передовой отряд ведут Бертран,

Гилъмер-шотландец, что умен и храбр,

Готье де Терм, Гелен, Бертранов брат.

Взят главный полк Гильомом под начал.

В нем десять тысяч смелых христиан,

И каждый рад урок неверным дать.

Четыре лье они прошли едва,

Как на глаза попался им виллан.

В Сен-Жиль он ездил, сбыл там свой товар

И к дому направлялся не спеша

С тремя детьми на четырех волах.

Смекнуть хватило у него ума, ее»

Что соль в его краях не дешева.

Он бочку с ней в телеге вез назад,

А бочка та была полным-полна.

Он вдоволь хлеба для детей запас,

И шла у тех на радостях игра:

Они гоняли в бочке с солью шар.

Французы похватались за бока,

А граф Бертран виллану молвил так:

«Откуда ты и как попал сюда?»

Ответил тот: «Сеньер, не стану лгать.

Лаваль-сюр-Клер — вот родина моя.

В Сен-Жиль я ездил свой товар сбывать

И возвращаюсь убирать хлеба.

Коль не оставит Магомет меня,

Сполна набью я нынче закрома».

Воскликнули французы: «Негодяй!

Ты смеешь Магомета богом звать,

Мнишь, что от Магомета все блага,

Зной — летом, а зимою — холода?

В куски изрубим мы тебя, мужлан».

«Не надо делать так, — Гильом сказал.—

Я кой о чем спрошу его сейчас».


XXXIII

Виллану молвил граф слова такие:

«Скажи во имя веры, вами чтимой,

Впустили ли тебя в ворота Нима?»

«Да, и за это пошлину просили,

Но въезд бесплатный дали мне на рынок

Из жалости к моим детишкам нищим».

«Что за народ там?» — граф осведомился.

Виллан ему: «Богатый, сразу видно.

Нам за денье два хлеба уступили,

Хотя цена повсюду вдвое выше.

Как нимцев не хвалить за дешевизну!»

Граф молвил: «Дурень, о другом скажи нам.

Отважен ли Отран, король-язычник?

Что у него за рыцари в дружине?»

Виллан в ответ: «Об этом я не слышал,

А к выдумкам с рожденья не привычен».

Был там Гарнье, лихой и знатный рыцарь,

В уловках ратных сведущий воитель,

С умом изобретательным и хитрым.

Он взором четырех волов окинул

И рек: «Да просветит нас вседержитель!

На бочку, что в телеге, граф, взгляните.

Когда б мы десять сот таких добыли

Да рыцарям велели в них укрыться,

А после незаметно в Ним проникли,

Без боя этот город покорился б».

«Вы правы, — молвил граф, — ручаюсь жизнью!

Так и решим, коль войско согласится».


XXXIV

Своим французам граф Гильом велел

Виллана и его детей стеречь

И принести им всяческую снедь —

Вино, и мед, и пряности, и хлеб,—

Все, что угодно будет их душе.

Когда же всласть виллан с детьми поел,

Своих баронов граф призвал к себе.

Пришли они немедля на совет,

И стал Гильом держать пред ними речь.

«Бароны, — молвил он, — внемлите мне.

Вон, видите, телега с бочкой в ней?

Когда б нам десять сот таких иметь,

Да рыцарям велеть в те бочки сесть,

Да прямо по дороге — не в объезд

Приехать в Ним, прославленный везде,

Мы б захватили город без потерь,

В ход не пустили б ни копье, ни меч».

«Сеньер, вы правы, — согласились все.—

А то, что нужно, под рукою есть:

Найдется много в здешней стороне

Больших возов, повозок и телег.

Пошлите-ка назад своих людей

По Ригордане, где мы шли в набег —

Пусть всех волов поотберут окрест».

«Совет хорош», — промолвил граф в ответ.


XXXV

Послушался Гильом своих вассалов,

Поразослал людей по Ригордане,

Их на пятнадцать лье назад отправил —

Пусть бочки и телеги отбирают.

Волов выводят добрые вилланы,

Сбивают бочки и телеги ладят.

А если кто и ропщет, что Бертрану?

Смутьянов ждет короткая расправа —

Их вешают иль ослепляют разом.


XXXVI

Когда б воочью видеть вы могли,

Как мужичье хватает топоры,

Старается побольше бочек сбить,

Спешит телеги ладить и возы,

Как в бочках прячут рыцарей лихих, -

Вам этого б доселе не забыть!

Дан тяжкий молот каждому из них;

Когда они проникнут в город Ним

И главный рог призывно затрубит,

Без молотов не высадить им днищ.


XXXVII

В другие бочки связки копий прячут

С двумя, а не одним значком на каждом,

Чтобы в бою с языческою ратью

Друг друга не задели христиане.


XXXVIII

А в третьих бочках сложены щиты.

По две отметки на любом из них,

Чтобы в сраженье с войском сарацин

Французы вред своим не нанесли.


XXXIX

Гильом спешить со сборами велел.

Когда бы вам увидеть, как окрест

Вилланы ладят множество телег,

И катят к ним за бочкой бочку вслед,

И в бочках прячут рыцарей на дне,—

Вы не забыли б этого досель!

Но нам пора и о Бертране спеть.

Диковинный наряд смельчак надел:

Кафтан из грубой шерсти, в саже весь,

И башмаки, разбитые вконец,—

Из сыромяти бычьей низ и верх.

Сказал Бертран: «О боже, царь небес,

До крови ноги можно в них стереть!»

Гильома рассмешила эта речь.

«Племянник, — молвил он, — вздыхать не след.

Гоните-ка упряжку поживей».

Бертран ответил: «Ваш совет нелеп —

Ведь я с волами дела не имел

И с места их не сдвинуть мне вовек».

Тут снова разобрал Гильома смех,

Его ж племянник помрачнел совсем.

Не искушенный в новом ремесле,

В болоте он с телегою засел —

В грязи она увязла до осей.

Со зла он чуть не тронулся в уме.

Когда б вам видеть, как он в лужу лез,

Как воз приподнял, не жалея плеч,

Вы б этому дивились и теперь!

И лоб и нос он в кровь разбил себе.

Захохотал Гильом еще сильней.

«Племянник, — молвил он, — поверьте мне:

Вам в новом ремесле не преуспеть —

Ему учиться нужно с детских лет».

Едва с ума не свел Бертрана гнев,

А тут еще из бочки, как на грех,

Кричат Гильмер, шотландский удалец,

Жильбер де Фалуаз, Готье де Терм;

«Сеньер, поосторожней будьте впредь.

Коль бочка рухнет наземь — всем нам смерть»,

«Доедете», — сказал Бертран в ответ,

Но спеть пора уже нам и о тех,

Кто поведет обоз в чужой земле,

У каждого котомка на спине,

На поясе вместительный кошель;

Под каждым кляча или мул-хромец,

С кем бы они ни встретились теперь,

Их за простолюдинов примут все.

Без этого им тут не уцелеть —

Беда, коль кто-нибудь из здешних мест

Признает в них не просто торгашей!

Обоз Гардон у брода пересек,

Стал станом на лугу невдалеке.

Но спеть и о Гильоме час приспел.

Пора поведать, как он был одет.


XL

Кафтан из грубой шерсти на Гильоме —

Такой, какие в здешнем крае носят.

Штаны надел он цвета голубого,

Заправил в сапоги из бычьей кожи;

Через плечо на перевязи прочной,

Как горожанин, нож повесил в ножнах.

Сидит Гильом на кляче запаленной,

В дрянные стремена просунул ноги;

Не очень новы у него и шпоры —

Лет тридцать им на вид, а то и больше.

Из войлока колпак на нем убогий.

На берегу Гардона, возле брода,

Бойцов оставил двадцать сотен добрых

Гильом, что был Рукой Железной прозван.

Граф всех вилланов отпустил до дому,

Чтоб ни один не выболтал оплошно,

Какой товар везут французы в бочках;

Велел стрекал нарезать двадцать сотен,

Их заострить и в путь сбираться снова.

В Нозьер он прибыл, Лаварди проходит,

А в том селенье есть каменоломни,

Откуда камень нимских башен добыт.

Снует немало нимцев по дороге,

И говорят они между собою:

«Валом валят сегодня к нам торговцы».

«Да, отродясь я их не видел столько».

Вот у того, кто впереди обоза,

Они спросили: «Что с собой везете?»

«Везем парчу, и бархат всевозможный,

И всякий шелк — зеленый, алый, желтый,

Мечи стальные, и щиты, и брони,

И шлемы золоченые, и копья».

Язычники в ответ: «Товар отборный!

На главный рынок поезжайте тотчас».


XLI

Оставили французы позади

Немало гор, пригорков и долин

И наконец до Нима добрались.

Прошли через ворота их возы

Один вослед другому, как в пути.

Мгновенно загудел весь людный Ним:

«Явились из-за рубежа купцы,

С собой товар отборный привезли,

Да только в бочках спрятан он у них».

Король Отран услышал шум и крик,

По лестнице сошел с Арпеном вниз:

Арпен Отрану братом был родным,

Отран с ним и престол и власть делил.

На рынок оба нехристя пошли,

За ними свита — двести сарацин.


XLII

Пусть царь небес, сын пресвятой Марии,

Благословит вас, господа честные!

Внемлите песне, что сложил я ныне

Во славу не безумцев горделивых,

Не выдумщиков хитрых и речистых,

Но тех, что край испанский покорили

И веру божью взяли под защиту.

Теперь владеют христиане Нимом.

Его патроном стал святой Эгидий,

Всей области и города хранитель.

А в те поры совсем иначе было:

Языческий закон в том крае чтили.

Там Магомету лживому молились,

У Тервагана помощи просили

И в капища для службы нечестивой

Со всей округи нехристи сходились.


XLIII

Направил лошадь прямиком на площадь

И слез у глыбы мрамора зеленой

Гильом, что был Рукой Железной прозван.

Граф развязал кошель, деньгами полный,

И уплатил за право на торговлю,

И тех спросил, кто собирает подать,

Не причинят ли здесь ему урона.

Язычники ответили: «Не бойтесь.

Здесь даже человек высокородный,

Коль он купцу ущерб иль вред наносит,

На дереве повешен будет тотчас».

Что ж вы с собой везете, друг Тиакр?»

«Парчу, тафту, и бархат, и шелка:

Зеленый, синий, алый — все цвета.

И копья и доспехи есть у нас,

Щиты и шлемы, что слепят глаза,

Мечи — их золочена рукоять».

Король Отран воскликнул: «Благо вам!»

Гильом ответил: «Это только часть.

Получше сзади мы везем товар».

«Какой?» — «Сейчас доставят на возах

Чернила, серу, ладан, фимиам,

Квасцы, червец, ртуть, перец и шафран,

Юфть, кордовскую кожу, и сафьян,

И столь порой вам нужный горностай».

Довольно улыбается Отран, И каждый сарацин всем сердцем рад.


XLIV

Пока стоял со сборщиками граф

И о делах торговых толковал,

Отран с Арпеном прибыли туда,

Спросили, где торговца разыскать.

Язычники вокруг им говорят:

«Вон видите того бородача,

На ком колпак и шерстяной кафтан

И чьих приказов слушается всяк».

Король велел позвать к нему купца.

«Откуда вы пожаловали к нам?»

«Из Англии обширной, государь.

На свет родился в Кентербери я».

«Купец, есть у тебя супруга?» — «Да,

И восемнадцать сыновей у нас,

Но двое лишь вошли уже в года.

Один зовется Бэг, другой — Соран.

На них взгляните — вот они стоят».

И граф Гйльом Отрапу указал

На отпрысков Бернара де Бребан.

Язычники друг другу говорят:

«Красивы у торговца сыновья.

Их приодеть — и будут хоть куда».

Отран спросил: «Тебя, купец, как звать?»

«Тиакром, государь, зовут меня».

Король сказал: «Не слышал никогда,

Чтоб человек достойный звался так.


XLV

Король Отран опять заговорил?

«Во имя бога, что тобою чтим,

Мне, друг Тиакр, всю правду расскажи,

Я знаю, сколь товары хороши,

Что на возах тобой привезены.

Позволь их у тебя приобрести

И мне, и прочим нимцам молодым,

И ты на этом не продешевишь».

Гильом в ответ: «Извольте погодить.

Отсель мы не торопимся уйти.

Ваш Ним хорош, не прочь я в нем пожить,

Сегодня отдых нам необходим,

А завтра от зари и до зари

Успеет каждый столько накупить,

Что силачу — и то не унести».

Язычники сказали: «Поглядим.

Пока лишь на посулы щедры вы,

А их ведь делом нужно подкрепить».

«И подкреплю, — Гильом ответил им.—

Скупиться и ловчить я не привык,

Всегда всем достоянием своим

Друзьям готов и рад я услужить».

Граф одного из спутников спросил:

«Успели ль все телеги въехать в Ним?»

«Да, слава богу, здесь, сеньер, они».

Ведут бойцы по улицам возы

И груз на площадях снимают с них,

Чтобы себя не связывать в тот миг,

Когда придется взяться за мечи.

Вход во дворец так бочками забит,

Что сарацинам нет туда пути.


XLVI

Отран промолвил: «Друг Тиакр, признайся

Во имя бога, к коему взываешь,

Где взял ты столь отменные товары,

В какой стране с родней обосновался».

Гильом ему в ответ: «Скрывать не стану:

Добром я в милой Франции запасся,

С ним еду к калабрийцам и ломбардцам,

В Апулию и к сицилийцам также.

Германией пройду я до Романьи,

В Тоскане и у венгров побываю,

А вслед за тем в Галисию направлюсь,

Проследую по городам испанским,

Чрез Пуату прибуду в край нормандский.

Живу же я с роднёю в землях разных —

Английских, и валлийских, и шотландских.

Намерен я добраться и до Крака,

Который древней ярмаркою славен,

А также заглянуть к венецианцам».

«Виллан, — с почтеньем нехристи сказали,—

Поездив столько, как не стать богатым!»


XLVII

Честные господа, храни вас бог!

Послушайте, как узнан был Гильом.

Когда такие речи граф повел,

Шрам на его носу узрел король,

И вспомнил сей же час Отран о том,

Кого зовут Гильом Короткий Нос,

Сын Эмери, чья вотчина — Нарбонн.

Едва с ума язычник не сошел,

Застыла в жилах у него вся кровь,

Беспамятство с трудом он превозмог,

Но все-таки учтиво начал вновь,

И речь его я повторю точь-в-точь

«Во имя бога, чтимого тобой,

Скажи, кто нос тебе рассек мечом.

Припомнил я, с кем, друг Тиакр, ты схож.

Тот человек — Гильом Короткий Нос,

Сын Эмери, грознейший из бойцов,

Что обезлюдил мой державный род.

Дай бог, чей я блюду святой закон,

И Терваган, податель всех щедрот,

Чтоб очутился в Ниме недруг мой

Со мной, как ты, купец, к лицу лицом.

Клянуся Магометом, я его б

Повесил, изрубил в куски, иль сжег,

Иль выставил пред всеми на позор!»

Гильом расхохотался во всю мочь:

«Послушайте, что я скажу, король.

На ваш вопрос ответить я не прочь —

Мне лицемерить с вами не расчет.

Я с малолетства был изрядный вор,

А вырос — стал ходить и на грабеж.

Не знал я равных в ремесле своем,

Без промаха срезал кошель любой,

Но в руки мной обкраденных купцов

В один прекрасный день попался все ж.

Они мне обкорнали нос ножом,

Однако был я ими пощажен

И нынешним занялся ремеслом.

Оно — хвала творцу! — мне принесло

Все то, что я сегодня к вам привез».

«Ты — честный человек, — язычник рек.—

Напрасно я грозил тебе петлей».

Меж тем один из сарацин ушел.

Барре — вот имя нехристя того.

Был у Отрана сенешалем он,

И знал, что час трапезы недалек,

И в кухне развести спешил огонь.

Увидел он: забит дворцовый вход

Так плотно, что ни выйдешь, ни войдешь;

От гнева чуть не тронулся умом.

Поклялся Магометом суеслов

Виновному за все воздать с лихвой,

К Арпену побежал не чуя ног,

А тот Арпен делил с Отраном трон,

И так Барре повел с ним разговор:

«Поклясться Магометом я готов,

Что нам беду большую принесет

Виллан, пригнавший нынче в Ним обоз.

Вход во дворец им так загроможден,

Что ни войдешь, ни выйдешь ни за что.

Послушайте совета моего:

Виллану мы должны воздать за зло.

Привез немало он добра с собой,

А с нами торговать им не охоч.

Велите перебить волов его —

Пускай идет их мясо в наш котел».

Арпен ответил: «Молот мне спроворь».

Барре в ответ: «Покорствую, сеньер».

Расстался нечестивец с королем,

Железный молот вскорости нашел,

Его к Арпену тотчас же отнес,

А этот душегуб ударом в лоб

Убил Байе с Лонелем, двух волов,

Что первыми влекли передний воз.

Освежевать велел он их потом,

А обе туши в кухню уволочь —

Пускай идут неверным на прокорм.

Но мяса им отведать не пришлось,

И дорого с них взяли за него.

Один француз, стоявший у возов,

Увидел, что творит язычник злой,

Пошел к Гильому, рассказал про все

От сарацин и от славян тайком,

Так, чтобы только граф расслышать мог:

«У нас, сеньер, несчастие стряслось:

Убили двух передовых волов,

Что шли в упряжке вашей под ярмом

И отданы вам были под присмотр

Вилланом честным, везшим в бочке соль,

Теперь Гильмер, шотландец удалой,

Жильбер де Фалуаз, лихой барон,

Сидят с Готье де Термом в бочке той,

А воз Бертран, племянник ваш, ведет,

Но им, увы, защитник вы плохой».

Едва с ума Гильома гнев не свел,

Но граф лишь задал шепотом вопрос:

«Кто это сделал? Да не лги — умрешь!»

«Я и не лгу: какой от лжи мне прок?

Арпен-злодей — вот кто всему виной».

«Какой его толкнул на это черт?»

«Не знаю, разрази меня господь!»

Граф выслушал и в гнев пришел большой,

Но молвил так, чтоб не слыхал никто:

«Свидетель наш патрон, Денис святой,

Что разочтусь я нынче же с врагом».

Вокруг стеснились нехристи толпой,

Смеются и глумятся над купцом,

А тут и сам Отран вступает в спор.

С ним Аграпар Славонский заодно,

Отрана и Арпена брат родной.


XLVIII

Прошу послушать, господа честные,

Как графа в спор втянули сарацины.

Отран ему слова такие кинул:

«Виллан, да разразит тебя всевышний!

Зачем одел ты спутников, как нищих,

Хоть все вы горностай носить могли бы,

Что было б и пристойней и красивей?»

Гильом в ответ: «Считаю это лишним.

Сперва я возвращусь в края родные

К жене, меня мечтающей увидеть,

Ее одеждой пышной осчастливлю,

А уж потом о спутниках помыслю».


XLIX

Король Арпен ему враждебно бросил;

«Виллан, будь вечно Магометом проклят!

Зачем ты в сапогах из бычьей кожи,

а твой кафтан так груб и так изодран,

Что видом схож ты вправду с нищебродом?»

Впился он графу в бороду рукою

И выдрал волосков едва ль не сотню.

Гильом чуть не сошел с ума от злости

И так, чтобы никто не слышал, молвил:

«Затем я в сапогах из бычьей кожи

И мой кафтан так груб и так изодран,

Что я, Гильом, Рукой Железной прозван,

А мой отец, граф Эмери Нарбоннский,

Отвагой и умом всех превосходит.

За бороду меня язычник дернул,

Но рассчитаться с ним даю я слово

Иакову, апостолу святому».

Сказал Гильом так, чтоб не услыхали:

«Да, у меня штаны покрыты грязью,

И слишком мне велик кафтан дырявый,

И борода моя Арпеном драна,

Но я — Гильом, а мой отец отважный —

Граф Эмери, Нарбонна обладатель,

И я Петром-апостолом ручаюсь,

Что разочтусь до вечера с врагами».


LI

Честные господа, храни вас бог!

Послушайте, как поступил Гильом.

Когда был схвачен за бороду он

И у него убили двух волов,

Почуял граф, что слишком гневом полн

И коль не отомстит — с ума сойдет.

Вскочил на глыбу мрамора барон

И голосом громовым произнес:

«Да разразит вас, нехристи, господь!

Вы долго потешались надо мной,

Меня вилланом звали и купцом,

Но время правду вам открыть пришло:

Я — не Рауль де Макр, купец простой.

Пора уже, клянусь святым Петром,

Вам показать товар, что я привез.

А ты, Арпен, проклятый враг Христов,

Вцепившийся мне в бороду рукой,

Узнай, что гневом я воспламенен

И что не подкреплю себя едой,

Пока ты бездыханным не падешь».

Граф недруга настиг одним прыжком,

Рукою левой за волосы сгреб,

Назад Арпену голову отвел,

Занес над ним кулак могучий свой

И так огрел по кадыку его,

Что преломилась горловая кость,

И мертвым пал языческий король.

Чуть нехристи не тронулись умом

И графу закричали во всю мочь:

«Предатель, тать, от нас ты не уйдешь!

Клянемся Магометом, что не лжем:

Ждет кол тебя, петля или костер,

А прах твой будет ветром разнесен.

Заплатишь за Арпена ты с лихвой».

Язычниками взят Гильом в кольцо.


LII

«Ты — лиходей, купец! — вопят они.—

За что тобой король Арпен убит?

Знай, что возмездья ты не избежишь —

Тебе отсюда не уйти живым».

Занесены над графом кулаки.

Мнят сарацины, что Гильом — один,

Но рог он поднял, трижды протрубил,

И этот зов услышали бойцы,

Которых граф по бочкам рассадил.

За молоты воители взялись,

Ударили по днищам что есть сил

И — наголо мечи — из бочек прыг!

Клич «Монжуа!» со всех сторон звучит,

Погибнет нынче много сарацин.

С телег вассалы соскочили вниз,

По улицам потоком разлились.


LIII

Упорна схватка, долог бранный спор.

Жестокая резня идет кругом.

Сообразил языческий народ,

Сколь дух французов смел, а гнев силен,

И стал немедля снаряжаться в бой.

Неверные в числе весьма большом

Мечи хватают, надевают бронь,

Готовятся пришельцам дать отпор,

Выходят со щитами из домов,

Трубят в трубу, равняют ратный строй.

Меж тем успел один вассал лихой,

Который при Гелене службу нес,

Баронам подогнать их скакунов,

И мигом сели рыцари в седло.

У каждого на шее щит стальной,

В руке могучей острое копье.

Врубаются они в ряды врагов,

Клич «Монжуа!» звучит со всех сторон,

Но одолеть неверных нелегко:

Их много — город густо населен.

Когда бы вам увидеть довелось,

Как отлетают копья от щитов,

Как пробивают панцири насквозь,

Как валятся враги Христовы с ног!..

Спасенья в бегстве не находит тот,

Кто сразу же, на месте, не сражен.

Вокруг всю землю обагрила кровь»

Король Отран пустился наутек.


LIV

Упорна сеча, жестока резня.

Ударам смертоносным нет числа.

Отрана подгоняет смертный страх.

Бежит Гильом за нимцем по пятам,

За воротник хватает короля,

Ему бросает гневные слова;

«Известно ли тебе, кто ты, Отран?

Ты из людей, что господа не чтят,

А честь таким одна — позор и казнь.

Поэтому готовься смерть принять».


LV

Возвысил голос граф и крикнул зычно:

«Отран, да разразит тебя всевышний!

Уверуй в сына пресвятой Марии,

И я клянусь: ты избежишь кончины;

А нет, так с головою распростишься,

И Магомет тебе не даст защиты —

Гроша не стоит он, обманщик лживый!»

«Не знаю, что сказать, — Отран воскликнул. –

Но, Магомет свидетель, я не в силах

Признать, что бог ваш властвует над миром,

И верою своею поступиться».

От гнева граф ума чуть не лишился,

Повлек вниз по ступеням нечестивца.

Крик подняли французы, это видя.


LVI

Кричат французы: «Попроси, Отран,

Тебе неделю на раздумье дать».

Гильом в ответ: «Будь проклят я стократ,

Коль стану уговаривать врага!»

Он выбросил Отрана из окна,

И нехристь умер, не успев упасть.

Сто сарацин убил вот так же граф —

Швырнет их вниз, и кости пополам.


LVII

Французы взяли многолюдный город,

В нем заняли все башни и чертоги,

Вина и хлеба захватили вдоволь.

Держаться мог бы Ним семь лет и дольше —

Отнюдь не страшен нехристям был голод.

Но спохватился тут Гильом и вспомнил

О тех вассалах, что остались в поле,

И в рог велел трубить с дворцовой кровли,

Едва донесся этот зов до войска,

В седло вскочили тотчас же бароны,

И поскакали в Ним без остановки,

И въехали в него с большим восторгом.

Остались и вилланы всем довольны:

Тем, кто ссудил волов, возы и бочки,

Французы уплатили долг охотно,

Их не ввели в убыток и расходы.

Свое вилланы взяли — и с лихвою

Деньгами наградили их без счета

И восвояси отпустили после.

По всей земле французской слух разнесся,

Что город Ним освобожден Гильомом.

Узнал об этом и король Людовик.

Ликует он и сердцем и душою,

Благодарит творца и матерь божью.



ПЕСНЬ О СИДЕ


Перевод со староиспанского Ю. Корнеева


ЧАСТЬ ПЕРВАЯ ИЗГНАНИЕ СИДА

          1

Созвал он родню и вассалов и объявил, что король повелел ему покинуть Кастилию, что на это дано всего девять дней и он хочет знать, кто пойдет с ним, а кто нет.

"Да воздаст господь идущим со мною,
А на тех, кто останется, я не злоблюсь".
Тут родич его Альвар Фаньес молвил:
"За вами пойдем мы куда угодно,
Покуда живы, в беде вас не бросим,
Для вас коней до смерти загоним,
Последним поделимся с вами охотно,
Не изменим вовек своему сеньору".
Дона Альвара все одобрили хором,
Всем отвечает мой Сид поклоном.
Держит на Бургос он путь-дорогу.
Бивар, его замок, пуст остается.
Заплакал мой Сид и громко и горько,
Назад обернулся, на замок смотрит:
Распахнуты двери, настежь ворота;
На нашестах ни шуб, ни одежды добротной,
Ни линялых соколов нету больше.
Тяжко мой Сид вздыхает от скорби,
Молвит мой Сид разумное слово:
"Царь наш небесный с ангельским сонмом,
Вот что терпеть от врагов я должен!"
          2
Всадники шпорят, поводья ослабив.
Ворона в Биваре взлетела справа,
А прибыли в Бургос — слева взлетает.
Мой Сид распрямился, повел плечами:
"Вот, Альвар Фаньес, мы и в изгнанье,
Но с честью в Кастилью вернемся обратно".
          3
Вступает в Бургос мой Сид Руй Диас,
С ним шестьдесят человек дружины.
Встречать и мужчины и женщины вышли.
Весь людный город у окон теснится.
Бургосцы плачут в большом унынье.
Каждый твердит, взирая на Сида:
"Честной он вассал, да сеньором обижен".
          4
Дать ему кров им в охоту, но страшно:
Король дон Альфонс на него серчает.
В Бургос указ накануне прислал он,
Строгий-престрогий, за крепкой печатью.
Сиду он кров давать запрещает,
А буде кто даст, пусть знает заране —
Утратит именье и оба глаза,
Лишится души и жизни на плахе.
В большой печали все христиане,
От Сида прячутся — что ему скажешь?
Выбрал мой Сид пристанище на ночь,
Поравнялся с домом, а вход-то заперт.
Решили соседи, боясь государя:
Не впустят Сида — пусть двери ломает.
На улице подняли шум биварцы,
А в доме тихо — молчит хозяин.
Лошадь мой Сид к воротам направил,
Выпростал ногу, в створку ударил,
Но та устояла — засов не поддался.
Вышла тут девочка, год ей десятый.
"О Сид, в час добрый надевший шпагу!
Король запретил нам своим указом,
Строгим-престрогим, за крепкой печатью,
Давать вам приют под кровлею нашей,
Не то мы дома и добро утратим,
А к ним в придачу и оба глаза.
От нашей беды вам легче не станет.
Да будут вам бог и святые охраной!"
Так девочка молвит и прочь убегает.
Видит мой Сид: король беспощаден.
Поехал он через Бургос обратно,
До церкви святой Марии добрался,
Колени склонил, помолился жарко,
Кончил молитву и снова на конь.
За Арлансоном, город оставив,
У самых ворот стал станом на камнях,
Шатер раскинул и спрыгнул наземь.
Мой Сид — в час добрый надел он шпагу! —
Стал станом на камнях, раз крова лишают.
Вокруг он видит верных вассалов,
Но словно в горах разбит его лагерь:
Путь ему в Бургос на рынок заказан,
Не купит он там ни на грош припасов —
Не смеют с ним торговать горожане.
          5
Мартин Антолинес, бургосец смелый,
Прислал тут биварцам вина и хлеба.
Не покупною — своею снедью
Он с преизбытком всех обеспечил.
Рад Кампеадор такому известью,
И все его люди рады душевно.
Мартин Антолинес им так ответил:
"Мой Сид, в час добрый вы шпагу надели!
Проспим здесь ночь и уйдем на рассвете.
За службу вам поплачусь я, конечно, —
Пойду в опалу, под гнев королевский.
Но если мы будем живы и целы,
В свой час дон Альфонс гнев на милость сменит,
А нет — так к чему мне мое именье?"
          6
Рек Сид, рожденный на свет в час добрый:
"Мартин Антолинес, копейщик ловкий,
Коль не погибну, вам плату удвою.
Но я серебро и золото роздал.
Видите: мы без поклажи уходим.
А я кормить дружинников должен.
Ловчить не хотел бы, да, видно, придется.
Коль вы согласны, лари мы сколотим,
Для весу песком их оба наполним,
Обтянем кожей, запрем надежно.
          7
Запоры злачены, кожа с тисненьем.
К Рахилю с Иудой скачите скорее:
Я, мол, в опале, нет в Бургос мне въезда,
А лари не свезти — тяжелы непомерно.
Пусть ночью в залог их возьмут евреи,
Чтоб не могли христиане проведать.
Видят творец и сонмы блаженных:
Лишь по нужде к обману прибег я".
          8
Мартин Антолинес не мешкал нимало,
Помчался в Бургос, приехал в замок,
К Рахилю с Иудой в дверь постучался.
          9
Сидели в лавке Иуда с Рахилем,
Считали вдвоем барыши да прибыль.
Мартин Антолинес молвит им тихо:
"Рахиль с Иудой, друзья дорогие,
По тайному делу сюда я прибыл".
В лавке все трое тотчас закрылись.
"Рахиль с Иудой, клянитесь десницей,
Нас ни христианам, ни маврам не выдать,
И станете вы богаты отныне.
Поехал за данью мой Сид Руй Диас,
Взял много добра, богатства большие,
Ни с кем не стал добычей делиться.
За это враги его очернили.
Набил два ларя он золотом чистым,
Но у дона Альфонса попал в немилость.
Вотчину, замок, дома он покинул,
Лари ж не берет — огласки боится,
Их на сохран отдать вам решился
В залог под ссуду с лихвой обычной.
Примите лари, у себя храните,
Но верой и правдой оба клянитесь,
Что год не заглянете в них под крышку".
Сказали торговцы, умом раскинув:
"Искать барыша все равно должны мы,
А нам известно, как Сид разжился:
Взял он у мавров немало добычи.
В пути при деньгах спокойно не спится.
Два эти ларя на сохран мы примем,
Припрячем их так, чтоб огласки не вышло.
Но сколько Сид призанять замыслил,
Какой мы за год получим прибыток?"
Разумно ответил Мартин Антолинес:
"Мой Сид у вас не запросит лишку,
Только б залог надежно хранился.
Люд неимущий валит к нам в дружину.
Шесть сотен марок нам необходимы".
Рахиль с Иудой сказали: "Дадим их".
"Но Сиду некогда — вечер близко.
Марки сейчас отсчитать потрудитесь".
Торговцы молвили: "Так не годится.
Нет ссуды, покамест залог не принят".
Сказал дон Мартин: "Ну, вот и отлично.
Со мною к Сиду поедем быстро.
Мы вам, как пристало, поможем посильно
Лари к себе увезти в жилище
От христиан и от мавров скрытно".
Торговцы в ответ: "Тогда сговорились.
Отдайте лари и деньги берите".
Мартин Антолинес в дорогу пустился.
Рахиль с Иудой вслед поспешили.
Не по мосту — вброд они едут рысью,
Чтоб в Бургосе их никто не увидел.
Сидит в шатре мой Сид досточтимый.
Входят торговцы, к руке склонились.
Кампеадор им молвит с улыбкой:
"Рахиль с Иудой, меня вы забыли!
Хоть я королем на чужбину изгнан,
А все же вам дам на себе нажиться.
Не будете знать нужды до кончины".
Торговцы руки целуют Сиду.
Мартин Антолинес договор пишет:
Лари, что они в залог получили,
Год сохранять им в запертом виде,
В чем верой и правдой они поклялися;
А вскроют — ославит их Сид за лживость,
Полушки — и той в кошель им не кинет.
"Грузите заклад, — дон Мартин воскликнул. —
Рахиль с Иудой, клятву блюдите.
Я с вами еду: мне марки отсыпьте,
Чтоб до петухов мог Сид удалиться".
Грузят торговцы лари с благостыней,
Хотя поднимают их через силу.
Думают оба в веселье великом:
"Богаты мы до скончанья жизни".
          10
Сиду к руке Рахиль припадает.
"Мой Сид, в час добрый надели вы шпагу!
Уходите вы из Кастильи в изгнанье.
Большой вам добычи, большой удачи!
Кафтан привезти сарацинский, алый, —
Целую вам руки! — прошу мне в подарок".
Рек Кампеадор: "Привезти обещаю,
Иль цену его я к долгу прибавлю".
Держат торговцы путь восвояси.
Мартин Антолинес за ними скачет
Прямо к их дому в бургосском замке.
Кладут они одеяло на пол,
Белую простынь поверх бросают.
Отсыпали триста серебряных марок.
Дон Мартин не вешает — только считает.
Другие триста золотом взял он,
Пять нагрузил щитоносцев деньгами;
Сделав все это, сказал на прощанье:
"Рахиль с Иудой, лари вы забрали,
Так хоть на чулки посреднику дайте".
          11
Рахиль с Иудой друг другу шепчут:
"Он нам помог, наградим его щедро. —
Мартин Антолинес, бургосец смелый,
Вот вам в подарок за ваше усердье
На чулки, и шубу, и плащ отменный
Три десятка марок полного веса.
Не в долг их даем — заслужил посредник.
Лишь будьте порукой в прочности сделки".
Взял дон Мартин с благодарностью деньги,
Простился с купцами, отбыл немедля,
Вброд Арлансон пересек и едет
К тому, кем шпага в час добрый надета.
Объятья раскрыв, мой Сид его встретил:
"Вы здесь, дон Мартин, вассал мой примерный?
Бог да поможет мне с вами расчесться".
"Я, Кампеадор, все, что нужно, сделал.
Вам дали шестьсот, мне — тридцать евреи.
Снимайте шатер, и в путь без задержки,
Чтоб быть с петухами в Сан-Педро в Карденье.
Вы свидитесь там с супругой своею,
Побудете с ней, и уйдем за рубеж мы".
          12
Свернули шатер, чуть он речь закончил.
Пустился мой Сид с дружиной в дорогу.
На церковь святой Марии он смотрит,
Лоб себе крестит правой рукою.
"Славься здесь, на земле, и на небе, боже!
Приснодева Мария, будь мне опорой!
Из Кастильи изгнан я доном Альфонсом.
Не знаю, вернусь ли живым и здоровым.
Преславная, будь мне в изгнанье оплотом,
Спасеньем в несчастьях и днем и ночью!
Коль ты мне даруешь удачу в походе,
Пожертвую я на алтарь твой премного,
Велю отслужить тебе месс десять сотен".
          13
Скачет воитель, душой он тверд.
Отпустил узду, не жалеет шпор.
Сказал дон Мартин: "Я съезжу домой,
Увижусь с женою, наставлю ее,
Как жить ей отныне с детьми одной.
Пусть всего лишусь, лить не стану слез.
До восхода вас нагоню я вновь".
          14
Вернулся он в Бургос, а Сид де Бивар
К Сан-Педро в Карденье гонит коня.
На радость ему, с ним вассалы мчат.
Запел петух, заалела заря,
Когда в монастырь мой Сид прискакал.
Аббат дон Санчо, служитель Христа,
К заутрене затемно братью созвал.
С доньей Хименой пять знатных дам
Молят творца и святого Петра:
"Сида сгубить, вседержитель, не дай!"
          15
Сид кличет братью, стучится в ворота.
Как рад дон Санчо, аббат достойный!
Огонь и свечи во двор выносят,
Кампеадора встречают с почетом.
Молвит дон Санчо: "Мой Сид, слава богу!
Уж раз вы здесь, останьтесь со мною".
Ответил мой Сид, в час добрый рожденный:
"Я вам, дон аббат, благодарен очень,
Но лишь запасусь для дружины едою.
Идем мы в изгнанье. Вот марок полсотни.
Коль буду жив, эту плату удвою.
Обитель я не введу в расходы.
За донью Химену примите сотню.
Дать кров ей с дамами на год извольте
И двум моим малолетним дочкам:
Я вам их, дон Санчо, вверяю тоже.
Обо всех них, аббат, пекитесь как должно.
Коль будет нехватка в деньгах иль прочем,
Им все предоставьте и верьте слову:
За марку — четыре верну я вскоре".
Аббат согласился с большой охотой.
Тут с дочками донья Химена подходит.
Ведут их дамы к Кампеадору.
Супругу она обнимает ноги,
Целует руки, рыдает горько:
"Мой Сид, надевший шпагу в час добрый,
Изгнали вас из-за подлых доносов".
          16
"Пожалейте нас, Сид, бородою славный!
С двумя дочерьми я здесь перед вами.
Они еще дети — годов им мало.
Рядом со мной мои верные дамы.
Я вижу: уходите вы в изгнанье.
Разлука с вами меня ожидает.
Наставьте же нас, Приснодевы ради!"
Бородою славный горько заплакал,
Обеих дочек принял в объятья,
К сердцу прижал — любил он их страстно.
Вздыхая, молвит он со слезами:
"Донья Химена, жена дорогая,
Как душу свою, вас люблю я, знайте,
Но нынче разлука нас ожидает:
Мне уходить, вам здесь оставаться.
Дай мне господь и дева святая
Дочерей обвенчать своими руками.
Коль жив я буду и ждет нас удача,
Еще послужу вам, супруга честная!"
          17
Всласть потчуют Сида в монастыре.
Звон колокольный летит окрест.
По всей Кастилье разносится весть:
"В изгнанье уходит Сид за рубеж".
Бросают рыцари дом и надел:
К Арлансонскому мосту всего за день
Их сто пятнадцать явилось уже.
"Где Кампеадор?" — вопрошают все.
Мартин Антолинес ведет их скорей
К тому, кто в час добрый рожден на свет.
          18
Когда мой Сид де Бивар узнал,
Что идет все на лад и растет его рать,
Навстречу прибывшим погнал он копя,
Улыбкой приветил их издалека.
К его рукам все спешат припасть.
Сердечно он молвит такие слова:
"Царя небес я молю, чтоб для вас,
Кто дом покинул ради меня,
До смерти я сделал хоть каплю добра,
За ваши потери вдвойне вам воздал".
Рад он, что рать у него возросла,
Каждый вассал его этому рад.
Шесть дней он провел в монастырских стенах,
Еще осталось ему три дня:
Король приказал не спускать с него глаз
И, коль не минует он в срок рубежа,
Любой ценою его задержать.
Вот день померк и спустилась мгла.
Всех своих рыцарей Сид созвал.
"Вассалы, скажу не в обиду вам:
Вас не обделю я, хоть беден сейчас.
Вы ж, как пристало, ведите себя:
С зарей, чуть заслышите крик петуха,
Коней принимайтесь немедля седлать.
Вот грянут к заутрене колокола,
В честь троицы мессу отслужит аббат,
Ее отстоим — ив дорогу пора:
Срок близок, а ехать далеко нам".
Исполнила точно дружина приказ —
Чуть начал редеть на востоке мрак,
До петухов седлать принялась.
В Сан-Педро к заутрене громко звонят,
В храм донья Химена с мужем пришла.
К алтарным ступеням припала она,
Всем сердцем молит благого творца,
Чтоб Сида в опасностях он охранял:
"Славен повсюду будь, отче наш,
Создавший и сушу, и твердь, и моря!
Зажжены тобой солнце, звезды, луна.
Приснодева Мария тебя родила
В Вифлееме, когда пожелал ты сам.
Тебе пастухами хвала воздана.
Принесли тебе из арабских стран
Мельхиор, Валтасар и Гаспар, три волхва,
Ладан, и смирну, и золото в дар.
Ионе ты не дал погибнуть в волнах,
Извлек Даниила из львиного рва.
Спасен тобой в Риме святой Себастьян.
С Сусанны навет пред судом ты снял.
Тридцать два года ты пробыл меж нас.
Памятны всем твои чудеса:
Как камень стал хлебом, вином — вода;
Как Лазарь воспрял от смертного сна.
На горе Кальварийской принял ты казнь,
На Голгофе евреями был распят,
Меж двух разбойников там умирал:
Одного ждал ад, а другого — рай.
Ты чудеса творил и с креста:
Лонгин душой в слепоте пребывал,
Тебя прободал острием копья,
С древка на руки кровь полилась;
Поднял он их, коснулся чела,
Осмотрелся вокруг, обрел глаза,'
В тебя уверовал, спас себя.
Восстал ты из гроба, спустился в ад, —
Воля твоя была такова! —
Праведных вывел, ворота взломав.
Владыка владык и отец ты наш,
С мольбою к тебе обращаюсь я,
Пусть и апостол молит тебя —
Кампеадору погибнуть не дай,
Чтоб свидеться нам довелось опять".
Помолилась — и мессе конец настал.
Опустела церковь — всем в путь пора.
Мой Сид супругу к сердцу прижал,
Стала она ему руки лобзать,
Не знает, что делать, от слез чуть жива.
А Сид мой с дочек не сводит глаз.
"Да хранит вас бог, бережет ваша мать.
Кто знает, свидимся ль мы еще раз".
Стонет Химена: его отпускать
Ей горше, чем сдернуть ноготь с перста.
Сиду с дружиной пора выступать,
А он на родных устремляет взгляд.
Альвар Фаньес Минайя его унял:
"Мой Сид — в добрый час вас мать родила! —
Сберитесь с силами, мешкать нельзя.
В свой срок весельем станет тоска —
Наставит нас тот, кто нам душу дал".
Все дону Санчо снова твердят,
Чтоб донью Химену он опекал,
И дочек ее, и верных ей дам.
Получит за это он щедрый дар.
Минайя молвит: "Отец аббат,
Коль кто-нибудь явится к нам сюда,
Скажите, чтоб шел по нашим следам
Искать нас в селах иль в диких горах".
Пускают коней дружинники вскачь —
Пора им покинуть родимый край.
В Эспинас-де-Кан стал Сид на привал.
Рать его за ночь еще возросла.
Пустился в дорогу он снова с утра,
Путь держит в изгнанье, в чужие края.
Слева остался град Сант-Эстеван.
Отряд в Альковьехе достиг рубежа,
Миновал дорогу Кинейскую вскачь
И Дуэро у Навас-де-Палос вплавь,
А в Фигеруэле заночевал.
Отовсюду народ подходит туда.
          19
Отужинал Сид, прилег отдохнуть,
И чуть первым сном он сладко уснул,
Гавриил-архангел предстал ему:
"О Кампеадор, отправляйтесь в путь.
Доли славней не дано никому —
Пока вы живы, удачи вас ждут".
Сид перекрестился — проснулся он вдруг.
          20
Сид перекрестился, бога восславил:
Доволен он сном, что видел недавно.
Утром, чуть свет, отправился дальше —
До срока ему только день остался.
В Сьерре-де-Мьедос разбил он лагерь.
Слева — Атьенса и башни мавров.
          21
Солнце еще светило с небес,
А Сид дружину созвал уже.
Не считая пехоты, а также вождей,
Триста копий в ней и значки на всех.
          22
"Покормите коней, да хранит вас бог!
Кто голоден — ешь, а кто нет — в седло!
Мы к утру уйдем из пустынных гор,
Покинем землю, где правит Альфонс.
Кто будет искать нас, найдет легко".
С рассветом мой Сид за хребет ушел.
По склону дружина берет в галоп.
Мой Сид де Бивар меж крутых высот
Велел отдохнуть и коням дать корм:
В седле нам, молвил, сидеть всю ночь.
Всяк добрый вассал рад речи такой:
Сеньора слушаться — долг его.
Поднял дружину мой Сид с темнотой —
Пусть по пути их не видит никто.
С седла не слезал он всю ночь напролет.
Стоит на Энаресе град Кастехон.
С дружиной в засаду мой Сид там залег.
          23
Мой Сид в засаде до света пробыл.
Тут Альвар Фаньес совет ему подал:
"Мой Сид, что шпагу надели в час добрый,
С собой прихватите всадников сотню:
Когда овладеете вы Кастехоном,
Оттуда, сеньор, нас с тылу прикройте.
А две другие пошлите со мною.
Даст бог, изрядно мы разживемся".
Сказал мой Сид: "Вот разумное слово.
Возьмите, Минайя, две сотни копий.
Два Альвара — Альварес и Сальвадорес
И Галинд Гарсиас, копейщик ловкий,
Отправятся с вами, Минайя, все трое.
Нападайте дерзко, грабьте проворно,
За Итой и Гвадалахарой всю область
Вплоть до Алкалы разорите с ходу.
Не брезгуйте там ни добром, ни казною,
Ничего не бросайте — мавров не бойтесь,
А с тылу вас моя сотня прикроет.
Я здесь удержусь, не сдам Кастехона.
Коль дело для вас обернется плохо,
Меня известите — приду на помощь.
Услышит о нас вся Испания вскоре".
Отобрали тех, кто пойдет походом,
И тех, кто с Сидом в тылу остается.
Тут мрак поредел, засияло солнце.
Какой, о господи, день погожий!
Встают в Кастехоне люди с зарею,
Открыли ворота, за стены выходят,
В сады и поля спешат на работу.
С ворот распахнутых сняты запоры.
Осталось на улицах мало народу.
Люд кастехонский разбрелся поодаль.
Мой Сид из засады дружину выводит,
С ней к Кастехону скачет галопом,
Всех мавританок и мавров ловит,
Ловит их скот, что вокруг пасется.
Мой Сид дон Родриго подъехал к воротам.
Стража завидела Кампеадора
И в страхе бежала, их не захлопнув.
Мой Сид Руй Диас вступает в город.
Шпагу высоко вздымает рукою,
Пятнадцати маврам голову сносит,
Берет серебра и золота много.
Сто его конных добычу привозят,
Все отдают своему сеньору.
А двести три в набег отряженных
С Минайей округу грабят жестоко,
Вплоть до Алкалы его знамя проносят,
Скачут обратно с поживой несчетной,
Гвадалахару обходят сторонкой,
Вверх по Энаресу с криками гонят
Коров и баранов стадо большое,
Везут одежду и утварь с собою.
Знамя Минайи вьется высоко.
Не смеет никто им ударить вдогонку.
Спешит дружина с добычей огромной
В град Кастехон, где Сида находит.
Из замка, который им занят прочно,
Навстречу Минайе коня он шпорит,
В объятья его принимает тотчас:
"Ко мне, Альвар Фаньес, копейщик ловкий!
Везде и во всем вы моя опора.
Пусть вашу добычу с нашею сложат.
Вы пятую часть из нее возьмете".
          24
"Я вам премного, мой Сид, благодарен,
Но пятую часть, ту, что вы мне дали,
Альфонс Кастильский пусть получает.
Ее не возьму я: в расчете мы с вами.
Да слышит мою вседержитель клятву:
Пока я могу конем своим править
И в чистом поле с маврами драться,
Пока я владею копьем и шпагой
И вниз по локтям моим кровь стекает,
При вас обещаю, Руй Диас славный,
Не брать ни полушки из пятой части.
Мне можете что-нибудь дать в подарок,
А что останется — будет ваше".
          25
Сложили тут всю добычу вместе.
Мой Сид, в час добрый шпагу надевший,
Смекнул, что король созовет ополченье,
Пойдет на изгнанников он непременно.
Добычу делить отдал Сид повеленье.
Ведут на пергаменте счет казначеи,
Каждому платят честно и щедро
В серебряных марках полного веса:
Всадникам — сотню, полсотни — пешим.
Сид пятую часть получил по разделу.
Ее не продашь, не раздаришь немедля,
А пленники войску в походе помеха.
Сид в Кастехоне, и в Ите соседней,
И в Гвадалахаре дал знать повсеместно:
Кто купит добычу — не будет в ущербе.
В три тысячи марок поставили пленных.
Доволен мой Сид был такой оценкой.
На третий же день он выручил деньги.
Но тут увидел мой Сид с сожаленьем —
Нельзя оставаться им в замке этом:
Хоть он и крепок, воды в нем нету.
"Король нас осадит с дружиной своею —
Он грамоту дал мирным маврам здешним.
Расстаться нам с Кастехоном время".
          26
"Не в обиду, вассалы, скажу я вам:
В Кастехоне нам оставаться нельзя —
Королевская рать здесь настигнет нас.
Но не след и замок пустым оставлять.
Поселим сто мавров с женами там —
Пускай добром поминают меня.
Я с каждым из вас расчелся сполна.
Мы снова в поход выступаем с утра.
Король — мой сеньор: с ним грех враждовать".
Одобряют вассалы его слова,
Увозят из замка немало добра,
Мавританки и мавры их благодарят.
Вверх по Энаресу движется рать,
Чрез Алькаррию летит по холмам,
Пещеры Анкиты минует вскачь.
У Тарансского поля течет река.
Дружина вброд ее перешла,
За Арисой ставит у Сётины стан.
Сид много добра по дороге взял.
Что он замыслил — не вызнает враг.
Утром он выступил в путь опять,
Из Аламы в теснину сошел на рысях,
Повел чрез Бовьерку за Теку отряд,
Выше Алькосера лагерем стал
На крутом холме, что высок, как гора.
Жажда здесь не грозит — Халон в двух шагах.
Взять хочет Алькосер мой Сид де Бивар.
          27
Занял он холм, укрепился быстро,
К воде и в горы заставы выслал.
Мой Сид — в час добрый на свет он родился! —
Вокруг холма и у брода вырыть
Глубокий ров приказал дружине,
Чтобы врасплох ее не застигли,
Чтоб знали все, кто здесь стан раскинул.
          28
По всей округе известно стало,
Что Кампеадор на холме окопался,
Христиан покинул, осел среди мавров.
За город выйти боится каждый.
Ликует мой Сид и его вассалы:
Спешат к нему алькосерцы с данью.
          29
Алькосерцы дань приносят поспешно,
И жители Теки, и мавры Террера.
Лишь калатаюдцам не по сердцу это.
Пятнадцать недель там мой Сид промешкал —
Алькосер ему не сдается, как прежде.
Мой Сид схитрил: снял лагерь немедля,
Лишь ставку не трогать дал повеленье,
Стяг поднял и вниз по Халону поехал.
Люди его — при шпагах, в доспехах:
Хитростью замок взять Сид намерен,
Радует мавров его отступленье:
"Мало у Сида припасов и хлеба.
Лагерь он снял — лишь ставка на месте.
Как зверь от облавы, пустился он в бегство.
Ударим вдогонку, обоз отрежем,
Иначе его перехватят террерцы,
Из добычи нам ничего не отделят.
За дань в сраженье получим вдвойне мы".
Мой Сид обернулся, погоню заметил,
Как зверь от облавы, бежит все быстрее,
Мчит вдоль Халона вниз по теченью.
Вопят алькосерцы: "Мы одолели!"
И стар и млад выходят за стены.
Одна у них мысль — как пограбить успешней.
Настежь ворота, охраны там нету.
Сид глянул назад и смекнул мгновенно:
Отъехали мавры от замка далече.
Стяг повернул он, пошел в нападенье.
"Рыцари, в бой! Без пощады бейте!
Пошлет нам добычу отец наш небесный".
Сшиблись враги средь равнины окрестной.
Боже, какое кипит сраженье!
С Минайей мой Сид нападает первым.
Правят конями они умело,
Путь отрезают к замку неверным.
Сидовы люди рубят их метко:
Триста убили за краткое время.
Скачут и те, что в засаде сидели,
С криком несутся к воротам тесным,
Со шпагами в них становятся цепью.
Тут все остальные туда подоспели.
Взял Сид Алькосер таким манером.
          30
Педро Бермудес внес знамя в город,
Поднял на башне самой высокой.
Молвит мой Сид, рожденный в час добрый:
"Слава создателю с ангельским сонмом!
Коням и людям здесь будет удобней".
          31
"Внемлите, Минайя, внемлите, вассалы.
Немало добра в этом замке мы взяли.
Остались в живых лишь немногие мавры.
Не можем мы здесь никому продать их.
А коль обезглавим — не станем богаче.
Поселим их в замке, раз нам он достался.
Пускай они будут челядью нашей".
          32
В Алькосере Сид остался с добычей.
Шатер свой с холма привезти велит он.
Террер на него и Тека сердиты,
И Калатаюд в немалой обиде.
Мавры снеслись с королем Валенсийским:
Мол, некий Руй Диас, прозванный Сидом,
Дона Альфонса прогневав, был изгнан.
Он под Алькосер пришел с дружиной
И захватил его, хитрость измыслив.
"Терреру и Теке на помощь придите,
Иль Калатаюда с ними лишитесь.
Страну, что Халоном с Халокой омыта,
И все королевство у вас отнимут".
Король Тамин, вняв гонцам, взъярился:
"Служат мне три короля сарацинских.
Двух я пошлю против Сида нынче ж.
Три тысячи мавров отправлю с ними.
Помогут им те, что живут по границе.
Пусть Сида пленят и везут в столицу:
Кто в край мой вторгся, тот платит жизнью".
Три тысячи мавров движутся рысью,
В Сегорбе ночь провели до денницы,
С зарею опять в дорогу пустились,
Вечером лагерь в Сельфе разбили.
Гонцов они к маврам шлют пограничным,
Чтоб те на подмогу к ним поспешили.
Войско, с рассветом Сельфу покинув,
Шло целый день — ни одной передышки,
В Калатаюде остановилось.
Разослан приказ по округе обширной,
Чтоб отовсюду люди сходились
К тем двум королям — к Гальве с Фарисом
Осадою брать в Алькосере Сида.
          33
Шатры вкруг Алькосера всюду белеют.
К маврам валом валят подкрепленья.
На подступах к городу их разъезды
И ночью и днем объезжают местность.
Зорка их стража, силы безмерны.
Уж Сиду доступ к воде отрезан.
Дать его люди готовы сраженье,
Да настрого он запретил им это.
Держат в осаде их три недели.
          34
Третья неделя к концу идет.
Созвал мой Сид на совет бойцов:
"Нет хлеба, воды — доступ к ней прегражден.
Ночью нам уйти не дадут ни за что,
А биться опасно — противник силен.
Скажите, как дать нам ему отпор".
Тут молвил Минайя, вассал удалой:
"Кто из Кастильи сюда пришел,
Тот силой у мавров пусть хлеб берет.
Нас в замке шестьсот, каждый в бой готов.
Врагов убояться не дай нам бог!
Ударим на них мы завтра с зарей".
Рек Сид: "Минайя, совет ваш хорош.
Немало дела вас утром ждет".
Всех мавров из замка повыгнали вон,
Чтоб замыслов Сида не вызнал никто.
Снаряжался он весь день и всю ночь.
Вот настал рассвет, заалел восток.
Мой Сид с дружиной в доспехах давно.
Такую речь он к вассалам ведет:
"Как выйдем из замка, все дружно за мной.
Лишь двум часовым стоять у ворот.
С честью умрем, коль не сломим врагов;
Будем богаты, коль верх возьмем.
Пусть Педро Бермудес мой стяг несет,
Хранит его, как вассал честной,
Но без приказа с ним в бой нейдет".
Целует Бермудес руку его.
На вылазку Сид дружину повел.
Вражьи дозоры идут наутек.
Мавры вопят, снаряжаются в бой.
Землю потряс барабанов гром.
Сколько у мавров в лагере войск!
Стяги двух королей видны далеко,
А прочих знамен никто не сочтет.
Вот двинулись мавры, полк за полком,
Чтоб Сида с вассалами взять в полон.
"Смирно стоять! Не рушить рядов!
Вплоть до приказа — ни шагу вперед!"
Сдержать Бермудес свой нрав не мог,
Стяг поднял, пускает коня в галоп.
"Мой Сид де Бивар, да хранит вас господь!
Со стягом я врежусь во вражий строй.
Пусть наши потрудятся мне помочь".
"Стойте!" — мой Сид закричал вдогон.
"Поздно!" — ответил Бермудес лихой,
Сквозь вражьи ряды пошел напролом.
Мавры берут знаменосца в кольцо,
Тщатся доспех прорубить на нем.
"На помощь!" — взывает Кампеадор.
          35
Прикрылись вассалы щитами стальными,
Длинные копья вниз опустили,
К седельной луке головой склонились,
Без дрожи и страха вступают в битву.
Рожденный в час добрый громко воскликнул:
"Бог да хранит вас! Смелее рубите!
Рыцари, с вами ваш Сид Руй Диас".
Мавров вкруг Педро смяли кастильцы.
Копий у них со значками триста.
Много врагов сразила дружина,
Назад повернула — столько ж убила.
          36
Видели б вы, как там копьями колют,
Как щиты на куски разбивают с ходу,
Как с маху рубят прочные брони,
Как значки на копьях алеют от крови,
Как мчатся без всадников резвые кони!
Кличу "Аллах!" клич "Сант-Яго!" вторит.
Бой тем жесточе, чем длится дольше.
Уж пало мавров тринадцать сотен.
          37
Лихо бился, в седле золоченом сидя,
Мой Сид Руй Диас, славный воитель,
Альвар Фаньес Минайя, сеньор Сориты,
Бургосец смелый Мартин Антолинес,
Воспитанник Сида Муньо Густиос,
Мартин Муньос, Монтемайора властитель,
Два Альвара, два бойца знаменитых —
Сальвадорес и Альварес неустрашимый,
Храбрец арагонский Галинд Гарсиас
И Фелес Муньос, племянник Сида.
Под Сидовым стягом шли они в битву.
          38
Убили коня под Минайей арабы,
Спешат на помощь ему христиане.
Копье он сломал, обнажает шпагу,
Хоть пешим остался, разит отважно.
Видит мой Сид, что пеш Альвар Фаньес
И альгвасил на коне с ним рядом.
Правой рукой он шпагу вздымает,
Врага пополам рассекает с маху,
Его скакуна подгоняет к Минайе:
"Минайя, рука моя правая, на конь!"
Сегодня, Минайя, вам дела хватит:
Еще не устали мавры сражаться".
Со шпагой в руке Альвар Фаньес скачет,
Лихо разит лиходеев-мавров —
Кого ни настигнет, всех убивает.
Мой Сид — в час добрый надел он шпагу! —
Короля Фариса ударил три раза:
Два раза — мимо, третий — удачно.
Окрасился в кровь королевский панцирь.
Коня повернул король восвояси —
Сломлен неверный могучим ударом.
          39
Антолинес Гальве удар нанес,
Карбункулы выбил из шлема его,
До темени сталь прорубил насквозь.
Король продолжать не осмелился бой.
Фарису и Гальве разгром учинен.
Послал христианам победу господь.
В ужасе мавры бегут со всех ног,
А Сидовы люди скачут вдогон.
Укрылся в Террере Фарис — король,
А Гальве там не открыли ворот.
В Калатаюд удирает он,
За ним по пятам мчит Кампеадор,
Гонит его до стены городской.
          40
Коня ретивого шпорит Минайя.
Тридцать четыре убито им мавра.
Острую шпагу в руке он вздымает,
Кровь с его локтя стекает наземь,
Молвит он: "Нынче день был удачен.
Скоро теперь вся Кастилья узнает,
Что в битве мой Сид взял верх над врагами
Мавров в живых почти не осталось.
Вдогон христиане спешат без опаски.
Но вот они возвратились обратно.
На добром коне Сид навстречу скачет —
Борода густая, заломлена шапка,
Стальное наплечье, в деснице шпага.
К вассалам своим он громко взывает:
"Царю небесному, господу слава!
В нелегкой битве мы верх одержали".
Вражеский лагерь грабят испанцы.
Захватили щитов, оружья немало,
Изловили и взяли на поле ратном
Пятьсот и десять коней арабских.
В большом веселии все христиане,
Хоть в битве своих потеряли пятнадцать.
Золота и серебра им досталось
Столько, что все они ныне богаты.
Доволен каждый такой удачей.
Изгнанных мавров вернули в замок.
Велел мой Сид, чтоб денег им дали.
У Сида с дружиной идет ликованье.
Добычу свою он делит на части,
В пятину себе сто коней оставил.
Боже, как щедр он к своим вассалам!
Ни пеших, ни конных не обделяет.
В час добрый рожденному все благодарны:
Каждый сполна получает плату.
"Рука моя правая, Альвар Фаньес,
Из этих богатств, что послал нам создатель,
Все лучшее вы отберите сами.
В Кастилью вас я хочу отправить
С вестью о битве, где верх мы взяли.
Я королю, хоть на мне и опала,
Тридцать коней посылаю в подарок.
Отменная сбруя, седло на каждом,
К луке приторочена шпага стальная".
Минайя в ответ: "Все исполню, как надо".
          41
"Вот вам сапог, деньгами набитый.
Тысячу месс на них закажите
В Бургосе, в церкви девы Марии.
Остаток вручите жене моей милой,
Чтоб с дочерьми за меня молилась.
Ждет их богатство, коль буду жив я".
          42
Рад Альвар Фаньес такому приказу.
Людей для охраны ему отобрали.
Коней накормили, и стало смеркаться.
Мой Сид Руй Диас совет созывает.
          43
"В Кастилыо, Минайя, путь ваш лежит.
Друзей наших там прошу известить,
Что по воле творца победили мы.
Найдете нас тут на обратном пути,
А нет — расспросите, куда мы ушли
От вражьих мечей и копий стальных.
Здесь нам отовсюду опасность грозит,
Спокойно здесь не дадут нам житъч>.
          44
С зарей, как решили, Минайя отбыл.
В Алькосере Сид остается с войском.
Но здесь пребывать им опасно очень:
Следят отовсюду за ними в оба
Пограничные мавры и днем и ночью.
С Фарисом, чуть он оправился снова,
Террер и Тека вступили в сговор
И Калатаюд, главный тамошний город, —
Мол, купим Алькосер у Кампеадора.
Его за три тысячи марок он продал.
          45
Продал мой Сид Алькосер арабам,
Не скуп он был дружине на плату:
И конным и пешим роздал немало.
В войске его бедняков не осталось.
Где щедр сеньор, там вассалы богаты.
          46
Замок Алькосер покинул мой Сид.
Рыдают мавры и жены их:
"Пусть наша молитва вослед вам летит.
Премного вами довольны мы".
Алькосер оставил мой Сид позади.
Мавры и жены их плачут навзрыд.
Спускается Сид по Халону вниз,
Свой стяг развернул, перешел на рысь,
Знак добрый увидел в полете птиц,
Рад Калатаюд, и Террер счастлив,
Один Алькосер о Сиде скорбит.
Скачет мой Сид, не медлит в пути.
Над Монте-Реалем он лагерь разбил
На крутом холме, что высок и велик.
Враг не страшен там ни с какой стороны.
Данью Дароку он обложил,
Молину, что дальше на запад лежит,
И с ней Теруэль, что насупротив;
Прибрал и Сельфу к рукам своим.
          47
Милостив к Сиду будь, вседержитель!
Вот Альвар Фаньес в Кастилью прибыл.
Коней королю доставил он тридцать.
Дон Альфонс встречает его с улыбкой:
"Чей это дар, да хранит вас всевышний?"
"Изгнан мой Сид, что в час добрый родился,
Но взял он Алькосер, придумав хитрость.
Сведал о том король Валенсийский,
Сида осадою взять замыслил.
Мой Сид на вылазку войско вывел,
Двух королей разбил сарацинских,
В бою завладел несметной добычей.
Шлет он вам дар, наш сеньор и владыка,
Руки и ноги целует умильно,
Просит, чтоб гнев вы сменили на милость".
Сказал дон Альфонс: "Тороплив он слишком.
Не может вассал, короля прогневивший,
За три недели прощенья добиться.
Но дар я приму, раз у мавров добыт он.
Я даже рад, что Сид так разжился.
Вам же, Минайя, прощаю все вины,
Сполна возвращаю все земли ныне,
Даю беспрепятственный въезд и выезд,
Лишь речь со мной не ведите о Сиде.
          48
И вот что вам сверх того скажу я:
Коль в землях моих смельчаки найдутся,
Что примкнуть пожелают к Сидовым людям,
Я им препятствовать в этом не буду".
Руки ему Минайя целует:
"Спасибо, сеньор, за милость такую,
Залог и предвестье щедрот грядущих.
Даст бог, за нее мы честно отслужим".
Король ответил: ".Мешкать не нужно.
Проезд по Кастилье открыт вам всюду.
Не бойтесь, Минайя, к Сиду вернуться".
          49
Мой Сид, в час добрый надевший шпагу,
Стал на холме над Монте-Реалем.
Пока живут христиане и мавры,
"Сидовым" будет тот холм называться.
Мой Сид с него всю окрестность грабит,
По реке Мартину ходит за данью.
В самой Сарагосе о нем узнали.
Обуяли мавров гнев и досада.
Недель он пробыл там ровно пятнадцать,
Когда же устал дожидаться Минайи,
В последнюю ночь не дал спать вассалам,
Снялся с холма и свернул свой лагерь,
За Теруэль направился дальше,
В сосновом бору у Товара стал станом,
Всю местность окрест разорил без пощады,
От Сарагосы потребовал дани.
Три полных недели опять миновали,
Из Кастильи Минайя прибыл обратно,
Ведет две сотни конных при шпагах,
А пешим и счету даже не знает.
Мой Сид навстречу Минайе скачет,
Сердечно его принимает в объятья,
Уста и очи ему лобзает.
Тот Сиду поведал все без утайки.
Кампеадор улыбнулся от счастья:
"Минайя, творцу и угодникам слава!
Покуда вы живы, удача с нами".
          50
Как рада, о боже, рать Кампеадора,
Что Альвар Фаньес вернулся снова!
От родичей всем привез он поклоны
И от тех бойцов, что остались дома.
          51
Как радостен Сид, бородою славный!
За тысячу месс заплатил посланец,
От жены и дочек привет доставил.
Боже, как Сид доволен и счастлив!
"Многая лета вам, Альвар Фаньес!
Вовек я не видел посла исправней".
          52
Рожденный в час добрый нимало не мешкал,
Выбрал две сотни всадников смелых,
Две ночи подряд был с ними в набеге,
Ходил на Альканьис, разграбил местность.
Одел он в траур весь край окрестный,
Назад возвратился на сутки третьи.
          53
О Сиде повсюду известно стало.
В Уэске дрожат и Монсоне мавры,
А вот сарагосцы дань ему платят,
Его нападенья отнюдь не страшатся.
          54
Вернулась в лагерь рать Кампеадора.
Ликует дружина — добыча огромна.
Доволен мой Сид, а Минайя — вдвое.
С улыбкой молвил рожденный в час добрый:
"Скажу вам, вассалы, правдивое слово:
Кто дома сидит, тот много не скопит.
Вскочим в седло мы завтра с зарею,
Покинем лагерь, пойдем походом".
К Алукатской лощине повел он войско,
Прошел Монт-Альбан и Уэску с боем,
Пробыл в пути десять суток ровно.
Молва по окрестностям весть разносит —
Кастильский изгнанник всех грабит жестоко.
          55
Повсюду о Сиде стало известно.
Граф Барселонский тоже проведал,
Что Кампеадор разорил всю местность.
Счел граф для себя обидою это.
          56
Граф молвил, а был он бахвал пустой:
"Обиды мой Сид чинит мне давно.
Оскорбил он меня, — свидетель весь двор! —
Племянника ранил, а пеню не внес.
Грабит он край, охраняемый мной,
Хоть жили с ним в мире мы до сих пор.
Пусть держит ответ за вторженье свое".
Собрал дон Раймунд поспешно бойцов —
Христиан и мавров большое число,
По следам биварца войско повел,
Три дня и две ночи скакал вдогон,
В бору под Товаром настиг его,
Расхрабрился, решил взять Сида живьем.
Мой Сид дон Родриго с добычей большой
По горному склону спускается в дол,
О доне Раймунде там узнает.
К графу гонцов посылает он:
"Пусть граф не считает нас за врагов,
Его я не трону, коль даст нам проход".
Ответил граф: "Не дам ни за что.
Пусть этот бродяга заплатит за все,
Меня обижать заречется вперед".
К Сиду гонец поспешил, как мог.
Увидел тот, кто в час добрый рожден,
Что не уйдет он без боя оттоль.
          57
"Геи, мои рыцари, прячьте добычу,
Доспехи наденьте, оружье возьмите.
Граф дон Раймунд на нас ополчился.
Христиане и мавры в его дружине.
Без боя они не дадут пройти нам;
Нагонят нас, коль не вступим в битву.
Оружье готовьте, коней осмотрите.
В туфлях за нами враги припустились,
Легки у них седла, подпруги жидки;
А мы — в сапогах, на седле галисипском.
Одна наша сотня управится с ними.
Возьмем на копье их при спуске в долину,
Каждым ударом троих опрокинем.
Раймунд Беренгарий хочет поживы,
Но сам под Товаром всего лишится".
          58
Умолк мой Сид, все надели брони,
В седло вскочили, подняли копья,
Видят: французы мчатся по склону.
На самом скате, у края дола,
Дал к бою знак рожденный в час добрый.
Приказ исполняет дружина с охотой,
Копьем и мечом орудует ловко,
Недругов колет, сшибает с седел.
Победа досталась Кампеадору.
Пленил он Раймунда, Коладу добыл —
Тысячу марок меч этот стоил.
          59
Взял верх мой Сид, бородою славный.
Пленил и в шатер свой привел он графа,
Оставил там под надежной охраной,
Вышел оттуда в поле обратно.
Вассалы к нему отовсюду скачут.
Добыча огромна, Сиду на радость.
Отменный ужин ему состряпан,
Но дону Раймунду не по сердцу яства.
Едва поставили их перед графом,
во Оттолкнул он пищу, браниться начал:
"Хоть дай мне за это весь край испанский,
Не буду есть, лучше трупом стану,
Раз верх надо мной оборванцы взяли".
          60
Узнайте, что графу мой Сид ответил:
"Откушайте хлеба, вина испейте.
Смиритесь, и я отпущу вас из плена,
Иль нет вам пути в христианскую землю".
          61
"Нет, дон Родриго, ешь сам и ликуй,
А я уж от голода лучше помру".
' Два дня не желал он смотреть на еду.
Пока делили, что взято в бою,
Корки сухой не скормили ему.
          62
Мой Сид промолвил: "Поешьте хоть малость,
Не то не видать вам земли христианской.
А коль поедите вы, нам на радость,
Я вам и с вами двум вашим идальго
Свободу верну и домой вас отправлю".
Обрадовал он этой речью графа.
"Коль сдержите, Сид, свое обещанье,
До смерти я вас восхвалять не устану".
"Так ешьте же, граф, голод свой утоляйте,
И я отпущу вас с двумя бойцами.
А вот из того, что в битве мы взяли,
Я ни полушки отдать вам не вправе:
Тех, кто изгнан со мной, содержать мне надо.
Что взято в бою, то идет им на плату.
Покуда господь не решит иначе,
Так жить и придется нам, людям опальным".
Граф дон Раймунд был рад несказанно,
Велел, чтоб воды для рук ему дали.
С двумя идальго, что Сид отпускает,
Взялся за еду, да еще как жадно!
Рожденный в час добрый сидит с ним рядом:
"Коль есть вы не будете, мне на радость,
Вовеки нам не придется расстаться".
Граф молвил: "Охотно вам подчиняюсь".
Насытился он и его вассалы.
Мой Сид на них смотрит довольным взглядом —
Проворно орудует граф руками!
"Теперь мне, мой Сид, и ехать не страшно.
Коней нам дайте, и мы поскачем.
С тех пор как стал графом, не ел я слаще.
Запомню навек угощенье ваше".
Им дали коней под седлом богатым,
Дорогую одежду — шубы с плащами.
Мчит граф, с ним вассалы — слева и справа.
Мой Сид проводил их до входа в лагерь:
"Вот вы, дон Раймунд, и свободны, как раньше.
Спасибо за то, что вы здесь потеряли.
А коль захотите со мной расквитаться,
Опять к нам сюда с дружиной нагряньте,
Возьмите мое, иль возьму я ваше".
"Мой Сид, я вас больше трогать не стану.
От вас откупился я нынче на год
И с вами впредь не желаю тягаться".
          63
Коня дон Раймунд пускает в галоп,
Но бросает назад украдкою взор —
Вдруг Сид погоню за ним пошлет.
Но Сид не поступит так ни за что:
Никогда не грешил вероломством он.
В свой лагерь вернулся Кампеадор.
Довольны и он, и вассалы его.
Большую удачу послал им господь:
Добыче они потеряли счет.


ЧАСТЬ ВТОРАЯ СВАДЬБА ДОЧЕРЕЙ СИДА


          64
О деяниях Сида рассказ начинаем.
В Алукатской лощине разбил он лагерь,
Сарагосу оставил, окрестности также,
Ушел из Уэски и Монт-Альбана,
До самого моря довел вассалов,
Свернул к востоку, чуть солнце встало,
Взял Онду с Герикой и Альменаром,
Занял всю область вокруг Буррианы.
          65
Победу послал ему царь небес:
Город Мурвьедро он взял затем;
Уповая на бога, пошел в набег;
Валенсию в страх и трепет поверг.
          66
Валенсийцев взяло на Сида зло.
Решили они осадить его,
Гнали коней всю ночь, а с зарей
Окружили Мурвьедро со всех сторон.
Воскликнул мой Сид, сосчитав их число;
"Хвала тебе, боже, во веки веков!
Маврам чиним мы немалый урон:
Хлеба их топчем, пьем их вино.
На нас они вправе идти войной.
Нам не поладить с ними добром,
Но им без подмоги не дашь отпор.
Мы из Герики с Ондой своих созовем,
В Алукат с Альменаром пошлем гонцов,
Из Буррианы к нам помощь придет.
В открытом поле дадим мы бой.
Молю, чтоб послал нам победу господь".
На третьи сутки все войско сошлось.
Промолвил тот, кто в час добрый рожден:
"Вассалы мои, да хранит вас бог!
Христианский край нам покинуть пришлось,
Хоть отнюдь не мы виноваты в том.
С тех пор дела шли у нас хорошо,
Но вот валенсийцы нас взяли в кольцо.
Чтоб из этой земли нас не выгнали вон,
Мы дать им должны примерный урок".
          67
"Минула ночь, наступило утро.
Седлайте коней, готовьте оружье.
Пойдем-ка глянем на мавров вчуже —
Ведь мы-то здесь иноземцы покуда,
А после будет всем по заслугам".
          68
Промолвил тут Альвар Фаньес Минайя:
"Исполним мы, Сид, приказанье ваше.
Мне дайте сто рыцарей — больше не надо.
Вы с прочими в лоб на врага нападайте,
Рубите жестоко, бейте бесстрашно,
А я сам сотый с тыла ударю.
Даст бог, останется поле за нами".
По сердцу Сиду пришлась речь такая.
Стали кастильцы готовиться к схватке —
Что делать надо, знал из них каждый.
Чуть солнце взошло, на врага напали.
"Да хранят вас бог и апостол Иаков!
Мавров смелее крушите, вассалы.
Помните: с вами ваш Сид из Бивара".
Растяжки палаток рвутся на части,
Колышки их из земли вылетают,
Но мавров много — не сломишь их сразу.
Тут с тылу ударил на них Альвар Фаньес.
Пришлось поневоле им бегством спасаться.
Многих из них потоптали конями,
Два короля их зарублены насмерть.
До самой Валенсии нехристей гнали.
Богатство огромное Сиду досталось:
Разграбил он мавританский лагерь,
С добычей вернулся в Мурвьедро обратно.
Пошло там веселье, царит там радость.
Себолью с округой биварец занял.
От страха дрожат в Валенсии мавры.
Повсюду о Сиде известно стало.
          69
До моря известно стало о Сиде.
С вассалами он в веселье великом:
Победу ему ниспослал всевышний.
Ночами с ним ходит в набеги дружина,
В Гухеру с Хативой с боем вступила,
В Денью ворвалась, к югу спустившись.
До моря разграбил он край сарацинский.
Пенья-Кадьелья ему покорилась.
          70
Покорилась Сиду Пенья-Кадьелья.
Хатива стонет, скорбит Гухера,
Валенсия тоже в горе безмерном.
          71
Так, грабя врагов, разоряя всю область,
Днем отсыпаясь, в набегах — ночью,
Беря города, он прожил три года.
          72
Валенсийцам урок преподал мой Сид:
Не выйти им из ворот городских.
Сады он их вырубил, вред им чинит,
Мешает в город хлеб подвозить.
Валенсийцы в горе: что делать им?
Не подвозят хлеб ни с какой стороны.
Ни сына отец, ни родителя сын,
Ни друга друг не научат, как быть.
Плохо дело, сеньоры, коль нет еды,
Коль мрут от голода жены с детьми.
Валенсийцы не знают, как им спастись.
Королю Марокко шлют весть они,
Но им пособить у него нет сил —
Войну за Атласом он должен вести.
Рад Кампеадор этой вести был,
Ушел из Мурвьедро под кровом тьмы,
Монте-Реаля с зарею достиг.
В Арагон и Наварру он сообщил,
Велел, чтоб в Кастилье кликнули клич;
Тот, кто быть хочет богат, а не нищ,
Пусть к Кампеадору примкнуть поспешит —
Валенсией он овладеть решил.
          73
"Кто хочет идти на Валенсию с нами
По доброй воле, — других мне не надо, —
Тех в Сельфском ущелье три дня ожидаю".
          74
Промолвил это Кампеадор,
Вернулся в Мурвьедро, что им покорен.
Везде его клич разнесен молвой.
Прослышав, как щедр и удачлив он,
Валят к нему христиане валом.
Повсюду молва шумит про него.
Кто примкнул к нему, тот уже не уйдет.
Мой Сид де Бивар все богаче казной.
Рад он, что рать у него растет,
Не медлит, в поле выводит ее.
Валенсию взял биварец в кольцо,
Подступы занял со всех сторон,
Маврам отрезал и выход и вход.
Давали ему валенсийцы отпор
Девять месяцев ровно — немалый срок.
Настал десятый — их войско сдалось.
Большое веселье царило кругом,
Когда в Валенсию Сид вошел.
Стал конным тот, кто был пеш до сих пор.
Разжились все золотом и серебром.
Сделался там богачом любой.
Взял пятую часть мой Сид от всего —
Т