КулЛиб - Скачать fb2 - Читать онлайн - Отзывы
Всего книг - 393532 томов
Объем библиотеки - 510 Гб.
Всего авторов - 165512
Пользователей - 89470

Впечатления

plaxa70 про Чиж: Мертв только дважды (Исторический детектив)

Хорошая книга. И сюжет и слог на отлично. Если перейдет в серию, обязательно прочту продолжение. Вообщем рекомендую.

Рейтинг: +1 ( 1 за, 0 против).
serge111 про Ливанцов: Капитан Дон-Ат (Киберпанк)

Вполне читаемо, очень в рамках жанра, но вполне не плохо! Не без роялей конечно (чтоб мне так в Дьяблу везло когда то! :-) )Наткнусь на продолжение, буду читать...

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).
Stribog73 про Смит: Вселенная Г. Ф. Лавкрафта. Свободные продолжения. Книга 2 (Ужасы)

Добавлено еще семь рассказов.

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).
MaRa_174 про Хаан: Любовница своего бывшего мужа (СИ) (Любовная фантастика)

Добрая сказка! Читать обязательно

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).
namusor про Воронцов: Прийти в себя. Книга вторая. Мальчик-убийца (Альтернативная история)

Пусть автор историю почитает.Молодая гвардия как раз и была бандеровской организацией.А здали ее фашистам НКВДшники за то что те отказались теракты проводить, поскольку тогда бы пострадали заложники.Проводя паралели с Чечней получается, что когда в Рассеи республики отделится хотят то ето бандиты, а когда в Украине то герои.Читай законы Автар, силовые методы решения проблем имеет право только подразделения армии полиции и СБУ, остальные преступники.

Рейтинг: -6 ( 1 за, 7 против).
Stribog73 про Лавкрафт: Вселенная Г. Ф. Лавкрафта. Свободные продолжения. Книга 1 (Ужасы)

Добавлено еще восемь рассказов.

Рейтинг: 0 ( 1 за, 1 против).
ZYRA про Юм: ОСКОЛ. Особая Комендатура Ленинграда (Боевая фантастика)

Понравилось. Живой язык, осязаемый ГГ. Переплетение "чертовщины" и ВОВ, да ещё и во время блокады Ленинграда, в общем, книгу я прочел не отрываясь. Отлично.

Рейтинг: +3 ( 4 за, 1 против).

Русская эпиграмма второй половины XVII - начала XX в. (fb2)

- Русская эпиграмма второй половины XVII - начала XX в. (и.с. Библиотека поэта. Большая серия) 4.07 Мб, 749с. (скачать fb2) - Антология - Владимир Ефимович Васильев - Максим Исаакович Гиллельсон - Нина Герасимовна Герасимовна - Леонид Федорович Ершов

Использовать online-читалку "Книгочей 0.2" (Не работает в Internet Explorer)


Настройки текста:



Русская эпиграмма второй половины XVII — начала XX в

О РУССКОЙ ЭПИГРАММЕ Вступительная статья

«Окогченная летунья», как назвал эпиграмму Е. Баратынский, прошла белее чем двадцатипятивековой исторический путь.

Античная эпиграмма на заре своего существования описательна и статична, ибо она немало унаследовала от своего предка — эпитафии. В ту пору она еще достаточно строга и даже сурова, поскольку сохранила многое от надгробной надписи. Однако в ходе эволюции формирующийся жанр постепенно утрачивал первоначальные качества собственно надписи («эпиграмма» в переводе означает «надпись») и, осложненный либо лирическим, либо драматическим элементом (отсюда порой обращение поэтов-эпиграмматистов к форме диалога), обрел черты краткого и меткого воплощения остроумной мысли. Когда такое лаконичное дву- или четырехстишие, посвященное какому-либо событию, лицу или предмету, получило особую форму под пером Луцилия, Марциала, Лукиана и других античных поэтов, насытивших этот жанр шуткой, иронией, сатирической экспрессией, эпиграмма приняла свой классический вид краткого стихотворения «на случай», высмеивающего то или иное явление общественно-литературной жизни, то или иное лицо.

В средние века не столько пишутся эпиграммы, сколько издаются и переиздаются греческие и римские образцы. Возрождение эпиграммы как жанра происходит в эпоху Просвещения, хотя в народном творчестве (польские фрашки, немецкие шпрухи) линия насмешливо-остроумной стихотворной миниатюры не прерывалась.

В эпиграмме — жанре, чутко отражавшем социальные коллизии, насыщенном страстями своего времени, его философией и этикой, — запечатлены в острой чертежной манере, как на лаковой миниатюре, непростой рельеф возмущенной души человека, эволюция художественных стилей и методов.

Структура эпиграммы не есть нечто застывшее и из века данное. По своей природе — это сатирико-публицистический, нередко памфлетный жанр, сочетающий остроту мышления с мимолетным откликом на конкретные события эпохи. Эпиграмма широко взаимодействовала на разных исторических этапах с близкими или смежными жанрами (притча, басня, пародия, фельетон, памфлет, анекдот). При всей своей миниатюрности (что является одной из важных ее примет), эпиграмма, как и всякое художественное произведение, есть единство композиции, сюжета, образов, стиля, языка и других компонентов, переживших на протяжении столетий более или менее существенные преобразования.

Сборники или антологии эпиграмм — традиция давняя, также восходящая к античности. Собрание эпиграмм одного автора — привилегия наиболее известных и плодотворно работавших в этом жанре поэтов (Луцилий, Марциал, Клеман Маро, Ж.-Б. Руссо и другие). А. С. Пушкин, насчитав у себя во второй половине 20-х годов около пятидесяти сатирических миниатюр, собирался издать их особой книжкой.

Краткость — один из главнейших признаков жанра. Еще античный поэт Парменион писал:

Музам противно, по мне, если много стихов в эпиграмме.

        Разное дело совсем — стадий и длительный бег:
Много кругов совершают соперники в длительном беге,
         Больших усилий зато требует стадий в одном[1].
(Перевод Л. В. Блуменау)

Чтобы сообщить миниатюре содержательность и динамизм, прибегают к особому мелодическому рисунку ритма и стремительности в раскрытии сюжета.

Эпиграмма характеризуется обычно как «малый жанр сатирической поэзии, небольшое стихотворение, остроумное и язвительное, направленное на определенное лицо»[2]. Это действительно очень короткое, обычно от одного-двух до восьми-двенадцати строк, стихотворение, шутливо оценивающее, едко высмеивающее или беспощадно осуждающее определенное лицо, факт, случай, произведение, общественное явление.

Элемент инвективы здесь неизбежен, но только к инвективе эпиграмма отнюдь не сводима. Не сводима хотя бы потому, что эпиграмматист в своем творчестве так же часто пользуется как гневным осуждением, так и юмором, как сарказмом, так и шуткой. Он отыскивает в эстетически несовершенном или этически неполноценном (порочном, злом, пошлом) смешные стороны, комические несообразности. То есть источник отрицательных эмоций подается как нечто вздорное, несуразное, как источник смеха.

Рассуждения Гегеля из «Науки логики» об остроумии, законспектированные Лениным в «Философских тетрадях», помогут постичь природу рассматриваемого жанра: «Остроумие схватывает противоречие, высказывает его, приводит вещи в отношения друг к другу, заставляет „понятие светиться через противоречие“…» [3]

Эпиграмма и есть такая материализация остроумных, то есть неожиданных, идей и наблюдений, которые отражают многообразные конфликты действительности. При этом суждение, вывод художника начинает «светиться через противоречие», переданное особой формой стихотворной строки, ритма, языковых контрастов (игра слов, двусмысленность, каламбур, смешение стилей и т. п.).

Уже во времена А. П. Сумарокова складывается представление, согласно которому истинная эпиграмма не должна быть ни грубой, ни бранной, ни злоречивой. Резкость, колкость, язвительность допустимы, если они соседствуют с парадоксальным поворотом мысли, веселостью, шуткой, ироническим и даже игривым тоном. Там, где обычно не помогают ни строгая логика критических рассуждений, ни сердитый разнос, ни упреки в нарушении хорошего вкуса, на помощь приходит эпиграмма. Так поэт не просто сохраняет достоинство в затянувшемся и, по-видимому, бесплодном споре, но и одерживает в нем верх, когда все обычные приемы полемики уже исчерпаны.

Эпиграмма, особенно сатирическая, это испытанный в веках поэтический жанр, это вид словесной дуэли, та изящная и неотразимая форма расчета с противником, которая вряд ли когда-нибудь исчезнет из литературы.

История русской эпиграммы насчитывает более двух столетий. Вторая половина XVII века, XVIII век, пушкинская пора, эпиграмма эпохи революционных демократов, эпиграмма начала XX века — таковы основные этапы развития жанра, образной и стилевой его системы.

1

Новая русская литература заговорила с читателем языком сатиры. Антиох Кантемир стоит у ее истоков. По словам В. Г. Белинского, «сатирическое направление со времен Кантемира сделалось живою струею всей русской литературы»[4], определило на протяжении XVIII–XIX веков пафос нашей словесности.

Кантемир выразил назревшую потребность растущего национального и эстетического самосознания русского общества. В то время литература развивалась в рамках классицизма. Мир действительной жизни более всего находил отражение не в таких привилегированных торжественно-парадных формах, как ода или трагедия, но в «низких» жанрах: стихотворной сатире и сказке, басне, ирои-комической поэме, комедии. Первый наш сатирик Антиох Кантемир стал и первым крупным эпиграмматистом.

Петровская эпоха подготовила почву для развития такой тонкой и оперативной формы выражения общественного мнения, как эпиграмма. Правда, попытки написания подобного рода произведений в допетровское время уже были. Однако ни Симеону Полоцкому, хотя в его творчестве представлены разные виды сатирических стихотворений, ни даже Феофану Прокоповичу в пору еще недостаточно развитых литературно-общественных отношений, когда отсутствовали объективные социально-исторические предпосылки, не удалось создать образцы публицистически заостренной сатирической миниатюры. Возникновение эпиграммы как особого вида литературного творчества связано с творчеством Антиоха Кантемира.

Согласно рационалистическим постулатам эстетики классицизма, дидактика, поучение, просветительство определяли характер литературного творчества. Именно поэтому ведущим жанром Кантемира стали сатиры. Однако при всей важности и серьезности содержания этих произведений осознавалась потребность в веселом, шутливом, непринужденном тоне. К тому же роль автора в классицистическом произведении сильно возросла. Личностное начало, неведомое литературе русского средневековья, побуждало к разработке жанров, ранее не культивировавшихся. В результате этого пробуждения личности, социально-исторической дифференциации общества, то есть вследствие возникновения новых черт мировосприятия, появляется тяга к художественно-публицистическим жанрам, и прежде всего к эпиграмме.

Собственно живописные, изобразительные средства эпиграмм Кантемира еще довольно скромны, описание в них господствует над изображением. Вместе с тем привлекает тематическое и видовое разнообразие его стихотворных миниатюр. Тут встретим обличение спеси и надутого фанфаронства («На самолюбца»), порицание таких общечеловеческих слабостей и пороков, как глупость («На Брута»), тщеславие и претенциозность («О прихотливом женихе», «На Леандра, любителя часов»), В ряде эпиграмм («На гордого нового дворянина», «К читателям сатир») поэт возвышается до открытого гражданского пафоса, до суровой сословной самокритики.

Умозрительный схематизм и логическая прямолинейность нравоучения смягчались введением живых элементов быта, штрихов частной жизни. Эпиграмма «На икону святого Петра» исполнена в форме диалога, живой разговорной сценки. Четырехстишие «На старуху Лиду» — маленькая новелла со своим сюжетом и конфликтом:

На что Друз Лиду берет? дряхла уж и седа,
С трудом ножку воробья сгрызет в полобеда.
К старине охотник Друз, в том забаву ставит;
Лидой медалей число собранных прибавит.

Порой в основе эпиграммы анекдот или притча, чаще же всего остроумное и лапидарное описание какой-либо пагубной страсти. При этом строгая система логического мышления определяет образно-стилевую структуру, почти математически выверенную конструкцию. Поэтика классицизма с ее господством формально-логических понятийных категорий не могла не наложить своего отпечатка на эпиграмму. Однако живое поэтическое воображение сатирика и в системе суровых правил пробивало внушительные бреши. Так возникает лукаво-ироническая интонация («На Эзопа», «К читателям сатир»), обращение к народной пословице в заключительном пуанте («На самолюбца»), к афористически отточенному двустишию («Сатирик к читателю»). Все основные признаки эпиграммы здесь налицо: и краткость, и сатирически разработанные жизненные конфликты, и остроумные концовки.

Гражданственность эпиграмм Кантемира еще не может быть трактована как острый социально-политический эквивалент его сатиры. Русский человек понимался тогда довольно абстрактно. Начальному этапу развития эпиграммы сопутствовали отвлеченный психологизм и дидактическая нравственность. Правда, встречались в ней и тогда черты сословного, профессионального, этнографического быта. Но все это воссоздавалось еще весьма зыбко, вне конкретно-исторической и национальной среды. Это появится позже — сначала намеком у А. П. Сумарокова и поэтов его школы, а полностью и в совершенном виде у писателей критического реализма.

Имена персонажей в эпиграммах Кантемира стилизованы в античном духе: Клеандр, Друз, Эраздо, Брут, Сильван, Леандр — весьма условные обозначения носителей того или иного порока. Впрочем, такова была сознательно избранная автором позиция. «Имена утаены, — писал Кантемир в примечании к одной из эпиграмм, — одни злонравия сатирик осуждает»[5]. А «Сатира V» получила весьма характерное заглавие: «На человеческие злонравия вообще».

Подобная позиция типична для эстетики классицизма. То мощное личностное начало, которое было вызвано к жизни этим литературным движением, выступало прежде всего в образе автора, передавалось его системой воззрений. Что же касается объекта сатиры, на этот счет существовали недвусмысленные рекомендации. В «Правилах пиитических, о стихотворении российском и латинском», вышедших на протяжении XVIII века несколькими изданиями, принципы классицистической сатиры формулировались так: «Сатира долженствует быть жарка, кусающа и колюща. Надобно знать, что в сатире по большей части употребляются ложные и вымышленные имена. В сатирах остерегаться должно, дабы вместо сатиры не написать пасквиль, и потому лучше описывать пороки в существительном, а не в прилагательном имени, наприм., пьянство, а не пьяного имярек; гордость вообще, а не гордого по имени»[6].

Первые вспышки литературной полемики, некоторое увеличение числа периодических изданий (при Тредиаковском, Ломоносове, Сумарокове) прибавят новые черты к эпиграмме. Появятся эпиграммы «на личности», пока еще адресованные представителям узкого литераторского круга. Борьба Тредиаковского с Ломоносовым запечатлена в бранчливой эпиграмме «На М. В. Ломоносова». Однако выступления такого рода были тогда малочисленны.

Большинство эпиграмм по-прежнему безлично, нацелено на отвлеченные пороки. Таковы, например, стихотворные опыты Тредиаковского «К охуждателю Зоилу», «На человека, который, вышед в честь…», «На человека, который бы толь был зол…», где очерчивается традиционный для классицистического миропонимания круг человеческих слабостей.

Более совершенны по содержанию и форме сатирические миниатюры Ломоносова. Есть у него замечательные образцы жанра, где мудрость житейская отлита в лаконичные, изящно-остроумные строки. Здесь открытое обличительство потеснено косвенными видами насмешки, появляются примеры иносказания, аллегории. Эпиграмма Ломоносова «Отмщать завистнику меня вооружают…» направлена в адрес конкретного лица, злобного, но мелкого недруга. Здесь торжествует юмор сильного человека, не желающего тратить крупного заряда, чтобы поразить мелкую цель:

Когда Зоилова хула мне не вредит,
Могу ли на него за то я быть сердит?

Мишень такого рода сравнивается с докучливой мухой, на которую «жаль… напрасного труда». Поэт казнит пренебрежением, умело выбирая вид оружия в зависимости от предмета насмешки. Зато, когда перед сатириком крупный противник (В. К. Тредиаковский, А. П. Сумароков), перо его дышит гневом и негодованием («Зубницкому», «На А. П. Сумарокова, В. К. Тредиаковского и И. И. Тауберта»). Едким сарказмом насыщены стихи, подвергающие осмеянию напускную святость и ханжество монашеского сословия («Мышь некогда, любя святыню…»). Отстаивая гелиоцентрические воззрения, великий естествоиспытатель обрушивается эпиграммой на противников системы Коперника («Случились вместе два астронома в пиру…»), прибегает к остроумному — в пределах избранного жанра — доказательству:

Кто видел простака из поваров такого,
Который бы вертел очаг вокруг жаркого?

Во второй половине XVIII века наряду с басней, ирои-комической поэмой и комедией определенное место заняла и эпиграмма. Уступая наиболее распространенным жанрам эпохи, она тем не менее набирала с течением времени разбег и темп, все более смело вторгаясь в движение литературно-общественной мысли. На эпиграмме, будто в экспериментальной лаборатории, проверялись и оттачивались как приемы ведения ближнего боя, так и стратегического наступления. При этом новый для русской литературы жанр скорее выступает как средство выражения негодующего духа автора, нежели в качестве инструмента журнально-газетной полемики, что будет полустолетием позже.

В XVIII веке, когда облик русской эпиграммы только еще складывался, большую роль сыграла опора на предшествующую мировую (античную, французскую, немецкую) традицию. Отсюда обилие переводных эпиграмм, широкое заимствование сюжетов у наиболее известных мастеров этого жанра. Однако механической пересадки не было: русский автор по-своему интерпретировал иноземное произведение, приспосабливая его к местным условиям, облекая в национально-самобытную форму.

В басне и эпиграмме, ирои-комической поэме и комедии, более чем в каком-либо ином литературном жанре, находили воплощение социальные и национальные черты времени. Происходила диффузия жанров, их взаимообогащение (особенно интенсивное между басней и эпиграммой), преодоление классицистического канона, «чистоты» нормативной поэтики.

А. П. Сумароков в «Эпистоле II» (о стихотворстве) верно очертил типические особенности основных сатирических жанров тех лет. Поэт начал с комедии:

Свойство́ комедии — издевкой править нрав,

затем перешел к жанру сатиры:

В сатирах до́лжны мы пороки охуждать,
Безумство пышное в смешное превращать…

О басне сказано так:

Склад басен должен быть шутлив, но благороден,
И низкий в оном дух к простым словам пригоден.

Между суждениями о сатире и басне заходит речь и об эпиграмме:

Рассмотрим свойство мы и силу эпиграмм:
Они тогда живут, красой своей богаты,
Когда сочинены остры и узловаты,
Быть должны коротки, и сила их вся в том,
Чтоб нечто вымолвить с издевкою о ком.

Во всех этих определениях, наряду со стремлением выявить специфическое начало, бросается в глаза другое — настойчивое подчеркивание объединяющего все перечисленные жанры признака — силы смеха. Для этого автор «Эпистолы о стихотворстве» тщательно подбирает синонимы, позволяющие выявить близкие, но в чем-то и не сходные грани комического: «издевкой править нрав», «безумство пышное в смешное превращать», «склад басен должен быть шутлив, но благороден», и, наконец, об эпиграммах сказано, что они должны быть «остры и узловаты». «Узловаты» — значит хитроумно построены, с лукавинкой.

А. П. Сумароков — наиболее плодовитый и крупный эпиграмматист XVIII века — отвел эпиграмме место между сатирой и басней. Очень точное определение, хотя в ту пору взаимодействие между басней и эпиграммой, притчей и эпиграммой было более интенсивным. В баснях Сумарокова и Хемницера, В. И. Майкова и И. И. Дмитриева широко использовалось просторечие, их создатели прибегали к сокровищнице народной мудрости, вводили в басенную ткань пословицы и поговорки. Мимо этих завоеваний не прошли и эпиграмматисты. Вот почему у последователей А. П. Сумарокова, таких примечательных поэтов-сатириков конца XVIII — начала XIX века, как Панкратий Сумароков и Аким Нахимов, видим столь плодотворное воздействие опыта старших баснописцев.

Помимо факторов общего характера, действовали и причины жанрово-структурного свойства. Эпиграмма, как и басня, нередко имеет двухчастную композицию. Однако в отличие от басни, где первая часть содержит рассказ о событии и потому довольно пространна, в эпиграмме все уплотнено до нескольких строк. Сюжет в эпиграмме развивается особенно упруго, сжат до предела. Здесь безжалостно отсекаются бытовые и психологические детали, ибо, если есть своя сила в живописи подробностей, то есть своя мощь и у единичного скупого штриха. Эпиграмма сродни пословице, поскольку для нее тоже главное — сгущение смысла в краткую словесную формулу. Словом, если баснописец рассказывает, то эпиграмматист формулирует.

Вот почему заключительная часть басни (вывод, мораль) по содержанию и способу его выражения почти не отличается от эпиграммы своей ударностью, афористичностью, лаконизмом. Рационалистический и дидактический XVIII век тем более охотно сближал эти жанры, что эпиграмма тоже понималась как воплощение поучения.

Басня той поры, несмотря на ее шутливость и комизм, отличалась изрядной дозой назидательности, тем философско-морализаторским настроем, который вообще столь присущ просветительскому искусству. Потому-то она была родной сестрой другого популярного в те годы и тоже по-своему иносказательного жанра — притчи. Этой же зависимости не избежала и эпиграмма. Связи сатирической миниатюры с назидательным рассказом даже в конце XVIII века прослеживаются довольно легко. Отдельные притчи А. П. Сумарокова (например, «Соболья шуба», «Коловратность») близки эпиграмме, некоторые притчи пронизаны эпиграмматическим духом. Отсюда изрядная назидательность ряда эпиграмм, их рационалистическая сухость, не преодолеваемая отдельными живописными подробностями.

Резкое возрастание комического, смешного в эпиграмме второй половины XVIII века, несомненно, было прогрессивным явлением. Вместе с тем это не отразилось на углублении сатирического пафоса, раскрытии главного социально-политического противоречия того времени. В частности, оппозиционность пылкой музы Сумарокова не переходила границ общественно-политической умеренности.

В основе его творчества лежит убеждение в незыблемости общего порядка вещей. Все предписано законами бытия: кому какое место занимать на общественной лестнице. Перемены и усовершенствования могут совершаться в пределах сословных членений, иерархическая же система выработана и неизменна.

В басне «Осел во львовой коже» этот принцип выражен весьма отчетливо. Сатирик выступает против несообразностей, нередко встречающихся в жизни:

            …Когда в чести увидишь дурака
                          Или в чину урода
                          Из сама подла рода,
Которого пахать произвела природа.

Как видим, здесь уравнено в своей незыблемости и «естественности» как биологическое, так и социальное неравенство, они имеют якобы один и тот же источник.

Тематика эпиграмм Сумарокова широка и многообразна. Вместе с тем поэт ограничивался нападками на злоупотребления низших и средних представителей феодально-бюрократической сферы, на неправедных судей, стряпчих, крючкотворов и мздоимцев. Здесь обличения писателя были исполнены гнева и ненависти.

Не меньшим злом считает сатирик и откуп. С откупщиками — другой излюбленной темой его эпиграмм — связана проблема корыстолюбия и произвола, идущего уже не от чиновничьего всевластия, а от мошны, от темной и разнузданной силы денег. Паутина долговых обязательств легко опутывает кабацких ярыжек. При этом Сумароков равно осуждает как причину, так и следствие.

Если в баснях Сумарокова встречаются зарисовки быта и нравов простых людей (крестьяне, солдаты, дворовые, ремесленники), то его эпиграмма несравненно дальше отстоит от насущных запросов людей низшего сословия. Она используется в качестве оружия дворянской самокритики, осмеивает пороки светской жизни, общечеловеческие недостатки и слабости. Мотовство, легкомыслие кокетливых и ветреных женщин, слепая погоня за модой, галломания, ханжество, суеверие, скупость — вот объекты эпиграммы такого рода. Многие стихи достигают при этом силы, изящества и отточенности афоризма. Такова эпиграмма:

Танцовщик! Ты богат. Профессор! Ты убог.
Конечно, голова в почтеньи меньше ног[7].

Или начало другой:

Всегда болван — болван, в каком бы ни был чине.
Овца — всегда овца и во златой овчине.

В наследии Сумарокова представлены и собственно литературные эпиграммы. Несколько из них направлены против Ломоносова, которого поэт считал главным своим соперником на российском Парнасе.

Сатирическая миниатюра Сумарокова — явление переходного времени. Она особенно выразительно запечатлела момент, когда нравоучение, дидактика в их более или менее обнаженном виде уступают место эмоционально-образному воплощению идей и мнений, а прямое порицание заменяется скрытыми видами насмешки (ирония, пародия). Так, в эволюции сатиры прослеживается переход от непосредственного воздействия на очередных носителей зла к иному пониманию целей и задач искусства обличения смехом, сформулированному уже в XIX веке: «Не должно думать, однако, чтобы насмешка могла исправить порочного: она только открывает ему дурные стороны его и, может быть, живее только дает чувствовать необходимость украсить их личиною приятного». И далее В. А. Жуковский проводит мысль о том, что смех — «оружие предохранительное»[8].

Угрюмоватый тон прежней сатиры, дидактика и нравоучение существенно потеснены в эпиграмме Сумарокова общим шутливым настроем, которым так дорожил автор «Эпистолы о стихотворстве». Это, казалось бы, не столь существенное нововведение повлекло за собой и другие преобразования.

Сумароков — мастер живописно-образного слога. С одинаковым искусством поэт стилизует эпиграмму под жанр бытовой сценки, использует монологические и диалогические формы. Нередко отказываясь от стиля ораторского обличения, он широко вводит простонародные словечки и выражения. Традиционный шестистопный ямб, хорошо приспособленный к «ювеналовской» манере, дополняется иными стихотворными размерами (плюс разностопный стих, цезуры), способными полнее схватить и передать живость разговорной речи. Заслуживает внимания и применение сатириком неожиданной, иногда парадоксальной рифмы.

В некоторых случаях Сумароков обращается к своему богатому опыту поэта-песенника. Тогда в размеренную форму эпиграмматического стиха врываются интонации лирической песни, куплета:

Мужик не позабудет,
Как кушал толокно,
И посажен хоть будет
За красное сукно.
(«Эпитафия»)

Многочисленные нововведения насыщали жанр эпиграммы отдельными «реалистическими элементами», но все же не преобразовывали в основном и главном классицистического художественного метода видения и изображения жизни. Рационализм сочетался у Сумарокова с грубовато-бурлескным натурализмом. Пословицы и поговорки вводились не органично, а включались как атрибуты простонародной фразеологии, как знаки просторечия, дозволенные законами «низкого» сатирического жанра.

Основой эпиграммы классицистов нередко становился бытовой или исторический, чаще всего связанный с громкими именами античности (Цезарь, Август, Тит, Нерон) анекдот. В большом ходу были идущие опять же от античной традиции имена-клише греко-римского происхождения. Под воздействием опыта своей же собственной работы в области комедии и басни А. П. Сумароков вводит в эпиграмму персонажей, выхваченных из жизни (откупщик, стряпчий, судья, подьячий, танцовщик, ученый). После Сумарокова наряду со всевозможными Леандрами и Клитами, Дамонами и Фирсами широко используются имена-этикетки «отечественного» происхождения: Глупоны, Взятколюбовы, Скрягины, Злобины и т. п.

Развитие русской эпиграммы 1760–1790-х годов, обогащенное достижениями Сумарокова, подготовило почву для сатирико-юмористической миниатюры, созданной в русле сентиментализма и реализма. Однако вплоть до начала XIX века эволюция русской эпиграммы шла в рамках классицистического метода.

Деятельность Н. И. Новикова и его сатирическая журналистика, крестьянская война 1773–1775 годов оставили глубокий след в сознании русского общества, внесли много нового в миросозерцание передовых художников. Если в эпиграммах А. П. Сумарокова подвергались критике частные отклонения от норм морали и разума, то в сатирических миниатюрах некоторых наиболее ярких его преемников отдельные факты проявлений злого и пошлого становятся крупнее и приобретают вызывающий характер. Конечно, было бы неверно приписывать Панкратию Сумарокову и Акиму Нахимову революционные взгляды. Демократизм их еще весьма расплывчат, но они уже не верят в разумность просвещенной монархии и незыблемость крепостнической системы. И хотя в подцензурной печати исключались антимонархические и антикрепостнические выступления, но посредством намека, аллегории, с помощью лукавой усмешки отстаивались смелые свободолюбивые идеи.

Обострение интереса к воссозданию народных нравов и обычаев — примечательная черта творчества А. Нахимова и П. Сумарокова. Предметом их сатиры становятся конкретные жизненные коллизии, а общечеловеческие пороки даются с «привязкой» к определенному месту и времени. Едкой горечью пронизана «Эпитафия» П. Сумарокова, повествующая о нелегкой доле Самошки-мельника, который «ветром лишь во весь свой век был сыт». Финал эпиграммы не оставляет сомнения относительно типичности подобных явлений:

Но мало ли людей такую пищу ели,
            Хотя и мельниц не имели?

Горе и беды простого мужика, будь то дровосек, солдат, мельник, привлекают взор эпиграмматистов. В сатирическом стихотворении «Подьячему» Нахимов с достоинством парирует реплику представителя «крапивного семени», отождествляющего свою приказную «должность» со служением отечеству солдата:

Большое сходство я меж вами нахожу:
Тот кровь свою, а ты чернила проливаешь!

Демократизм содержания обусловливает несравненно большую простоту формы. В каноническую структуру эпиграммы щедро вводятся присловья и поговорки; грубоватый народный юмор выступает показателем мнения простых людей. Даже барыня у П. Сумарокова, обращаясь к астрологу, говорит слогом, живо напоминающим крыловскую манеру:

Пожалуй, дедушка, скажи мне, ради бога,
                  Иметь я буду ли детей?
(«Однажды барыня спросила Астролога…»)

Глубина симпатий к простому народу обусловила новую трактовку традиционных для классицистической эпиграммы тем. Отсюда обличение не слабостей и пороков светской жизни, но паразитизма и нравственного разложения дворянства; не плутни чиновничества, а произвол и деспотизм властей предержащих подвергаются удару «Ювеналова бича».

Гражданская позиция П. Сумарокова и Нахимова подкреплялась тезисом о естественной, внесословной ценности человека. Как видим, коренное противоречие просветительской эстетики рационализма оставалось еще непреодоленным. По-прежнему главенствует точка зрения разума, естественного чувства, а не социально-исторический детерминизм, которым еще предстояло овладеть русской сатире.

Стих у П. Сумарокова и особенно у Нахимова легок: в нем нет и следа тяжеловатой назидательности, которая была неизменным спутником традиционной классицистической эпиграммы.

К концу XVIII века эпиграмма обрела четкие композиционные контуры, прежде всего ясно выраженную двучленность. В первой части содержится как бы ожидание, переданное посредством описания или изображения события, явления, предмета, страсти и т. п., а во второй части дано разрешение с помощью остроумного и, как правило, «нечаянного», то есть неожиданного, заключения (пуанта). В умело сделанной эпиграмме сначала нет и намека на смысловой поворот итогового стиха. Более того, вначале могут звучать притворно-сочувственные интонации или, что чаще всего, демонстрируется позиция полнейшей объективности, содержащей даже нейтрально-добродушный оттенок. Бдительность усыплена, тем эффектнее и неотразимее становится остроумный вывод в финале. Вот, например, сатирическая миниатюра Нахимова «Глупому стихотворцу», в которой предельно обнажена эпиграмматическая конструкция:

Уж и осел
На Пинд забрел.

Еще более показательна как предел миниатюризации другая эпиграмма — «Высокоученому», финальная строка в которой сведена к одному слову:

Гниет здесь гордая латынь.
                 Аминь.

Общая тенденция развития эпиграммы в XVIII веке отмечена интенсивностью и стремительностью. Сравнительно за короткий срок она прошла путь от начинаний Ф. Прокоповича, писавшего некоторые свои произведения по латыни, к весьма совершенным образцам жанра. Период ученичества фактически отсутствовал, ибо уже первые опыты Кантемира дали вполне зрелые плоды, отмеченные печатью высокого мастерства.

После Кантемира эпиграмма еще находилась некоторое время на периферии литературного развития, однако А. П. Сумароков вывел ее на почетное место сразу же вслед за басней — одним из самых популярных стихотворных сатирических жанров века. В конце XVIII столетия эпиграмма заняла видное место в творчестве не только тех, кто считал деятельность сатирика как бы своим профессиональным занятием, но и всех крупнейших поэтов того времени. У Г. Р. Державина и М. М. Хераскова, И. И. Хемницера и В. В. Капниста найдем больше (Капнист, Державин) или меньше (Хемницер) произведений такого рода, но важно, что они были и в чем-то существенном влияли на судьбы русской сатиры. Правда, большинству из этих поэтов не удалось выйти за пределы эстетики классицизма, однако в рамках этого метода их эпиграммы нередко приобретали эталонный характер, а отдельные строки становились афоризмами, надолго переживая своих создателей.

Такова, например, эпиграмма Капниста из цикла «Встречные мысли»:

Всяк любит искренность; всяк говорит: будь прям;
                 А скажешь правду — по зубам.

Многозначительна всего лишь одна (начальная) строка из другой его сатирической миниатюры:

Влас умер с голода, Карп с роскоши скончался.
(«Случайные мысли»)

Обличительство чередуется у Капниста с мудрыми житейскими советами — эпиграмма выступает обобщением многовекового человеческого опыта:

Проси, где можешь приказать, —
Не нужно будет повторять.
(«Случайные мысли»)

В формальном отношении эпиграмма крупнейших поэтов второй половины века наследовала многое из достижений предшествующих десятилетий. Были и новые обретения, среди которых следует упомянуть обращение к каламбуру, каламбурной рифме: «…невежества его Печать выходит из печати» (В. В. Капнист); «Наполеон — На-поле-он; Багратион — Бог-рати-он» (Г. Р. Державин) и др.

В эпиграммах Державина и Капниста меньше той злободневности, локальности, которыми отличались произведения других современников; они сдержаннее, уравновешеннее, если угодно — философичнее по своей строчечной сути. Это не недостаток, а особенность той разновидности жанра, которая впоследствии, уже на иной эстетической платформе, получит развитие у Жуковского, Баратынского, Тютчева, Фета.

Державин — важный этап в эволюции эпиграммы. Творчество его в этом смысле не только обещание, но и начало того обновления русского стиха, которое решительно продолжено в баснях Крылова.

У Державина появляется невиданная прежде раскованность формы. Это уже не тот монотонный стих с идеальной схемой чередования ударных и неударных слогов, который характерен в целом для эпиграммы XVIII столетия. Гибкие, подвижные ритмы Державина передают живое звучание речи, внутренний драматизм сюжета.

В его эпиграмме «Оборона от вора» отчетливо просвечивают и энергия стиха, и динамизм сюжета, и разговорная речь, и все то, что предвещает появление крыловской манеры:

                        Поленом вор
          Прохожего хватил.
Разбойнику прохожий говорил:
              «Забыл ты разве, вор,
          Что на полено есть топор

По-своему интересна и эпиграмма «Суд о басельниках»:

Эзоп, Хемницера зря, Дмитрева, Крылова,
Последнему сказал: «Ты колок и умен»;
Второму: «Ты хорош для модных, нежных жен»;
С усмешкой первому сжал руку — и ни слова.

По композиционному рисунку это такой тип эпиграммы, где вроде бы нет двучленного деления. Принцип параллельного развития частной и общей, «большой» темы заменен последовательным изложением, точнее — изображением авторской мысли. Причем нарастание сатирической экспрессии идет в обратном порядке: Тому, кто стоит на конце, достаются самые высокие оценки, в которых схвачена качественная определенность крыловского юмора[9]. Когда речь заходит о Дмитриеве, эпиграмматист проявляет сдержанность, касаясь лишь тематики, правда, так, что становится недвусмысленной и качественная сторона творчества баснописца. В строке о Хемницере отношение передается не словами, а жестом: «С усмешкой первому сжал руку — и ни слова». При этом где-то посредине пересекаются искусно протянутые две линии. Одна, логически, можно даже сказать графически, прочерченная, развертывает перечень фамилий; другая — оценочная, фиксирует шкалу авторских мнений. Как видим, здесь двучленность, вернее двуплановость, тоже сохраняется, но только предстает в измененном и усложненном виде.

2

В XIX веке реализм прокладывал себе дорогу как в борьбе с классицистической догмой, так и в тяжбе с сентиментальным направлением, выступая подчас рука об руку с романтизмом.

В области эпиграммы начало столетия ознаменовано оживленной деятельностью эпигонов классицизма. Появляются десятки, сотни такого рода произведений. Наиболее популярные адресаты эпиграмм того времени: стихотворец-графоман, малограмотный переводчик, литератор, не брезгающий плагиатом, и т. п. Нередки и темы бытового плана — дурно лечащие врачи, глупцы, невежды, взяточники, сутяги. Словом, весь тот паноптикум профессиональных и нравственных уродцев, который уже был достойно представлен эпиграммой XVIII века, вновь демонстрировался нашей сатирой, и притом во множестве вариантов. Кроме того, псевдоклассицисты пользовались отработанными приемами, комбинируя для создания типажности черты, ставшие привычными полвека назад.

В начале XIX века эти типажи стали отжившим свой срок материалом, а приемы назидательного иносказания — стертыми от частого употребления. Однако, как ни странно, именно теперь на читателей пролился каскад знаменательных фамилий (Вралевы, Хвастоны, Кокоткины, Взятколюбовы, Подлоны и т. п.). Казалось, вместо того чтобы раскрывать противоречия жизни или хотя бы указать на новые объекты, достойные порицания, эпиграмматисты состязались совсем в ином — в придумывании кличек позамысловатее и позаковыристее.

Если сатира не желала обвинений в затверженности тем и обидной для всякого подлинного искусства вторичности, она должна была искать выход. Один путь предложили писатели-сентименталисты (H. М. Карамзин, И. И. Дмитриев). Поэзия чувства сменила рационалистическую сухость классицизма. Однако личное, субъективное переживание отнюдь не усилило обличительного пафоса, но, наоборот, скорее привело к затушевыванию тех коллизий, которые хорошо видели и показывали писатели-классицисты. Легкость, «чувствительность» становились не только приметой стиля, но характеризовали сам тип изящно-салонного мышления сентименталистов.

Эпиграмму классицистов — негодующую или язвительную тираду — сменила картинка, лишенная какого-либо намека на злободневность, хотя и нацеленная на некоторые несовершенства бытия. Дурное входит в такое произведение в сильно эстетизированном и «снятом» виде. Потому-то эпиграмма поэтов-сентименталистов порой напоминает скорее идиллию, нежели сатиру.

Соответственно, и стих у сентименталистов гладкий, плавный. По размеру это тот же ямб (как правило, равностопный, что придавало спокойную мерность и невозмутимость ритму), без энергии и упругости колючих строк Капниста, Державина, Нахимова.

Сентименталисты выработали свои излюбленные виды эпиграмм. Один из них — форма короткой стихотворной сентенции (философско-медитативной или лирической). Здесь господствуют размышления над бренностью земного бытия, мотивы горестных утрат и несбывшихся желаний. Все это освещено мягкой улыбкой утомленного под тяжестью житейской ноши поэта, сдобрено изящной и едва ощутимой иронией. Юмор сентименталистов затушевывает, смягчает жизненные коллизии, улыбка гасит злость.

Такое понимание комического неплохо согласовывалось с теоретическими построениями лидеров этого литературного течения. Так, например, тезис о примиряющей и целебной роли смеха был главным в статье В. А. Жуковского «О сатире и сатирах Кантемира»: «Смех оживляет душу, или рассевая мрачность ее, когда она обременяема печалию, или возбуждая в ней деятельность и силу, когда она утомлена умственною, трудною работою»[10].

Крупнейший поэт русского романтизма первой четверти XIX века Жуковский не оставил сколько-нибудь значительных опытов в жанре эпиграммы. Это легко объяснимо. Меланхолически-элегический стих поэта был не в ладах с эпиграмматическим стилем, которому, как известно, присущи насмешливость тона, острота и резкость характеристик. Кроме того, личная склонность Жуковского к благодушию, его зависимость от службы при дворе не оставляли никакой надежды не то что на памфлетность или оппозиционность, но даже на полемичность. А без этого о какой же эпиграмматической поэзии может идти речь?

В начале XIX века выходит из печати ряд теоретических и учебно-прикладных трудов, на страницах которых делаются попытки наметить новые пути в развитии жанра эпиграммы. Так, например, в книге Ивана Рижского «Наука стихотворства» (1811) проявилась тенденция к иному толкованию задач эпиграмматиста, нежели те, что были определены несколько десятилетий ранее в «Правилах пиитических…» Аполлоса Байбакова. Здесь впервые вводится понятие «непритворности замысла», куда более свойственное реалистической поэтике, нежели классицистической. Автор «Науки стихотворства» это нововведение расшифровывает следующим образом: «Непритворность замысла состоит в том, когда содержащаяся в нем мысль кажется произведением не остроумия сочинителя, но самого предмета…»[11]

Однако не так-то легко было, пробиваясь сквозь мощный поток классицизма XVIII века и влияние его эпигонов в начале XIX столетия, разрабатывать принципы эпиграмматического искусства нового типа. Поэтические руководства нередко просто фиксировали предшествующий опыт, нежели делали попытки творческого осмысления новой современной практики. Не случайно тот же И. Рижский еще никак не отразил в своем труде достижения Крылова-баснописца, целиком построив раздел о басне на основе творчества Сумарокова, Дмитриева и Хемницера.

То же самое можно сказать и об эпиграмме. Когда речь заходила о ней, то чаще всего встречались попытки гальванизации жанра в тех границах и формах, в каких он отлился много лет назад[12].И все-таки побеждала тенденция к реалистическому осмыслению задач и целей эпиграмматического искусства. Плодотворное наблюдение И. Рижского о «непритворности замысла» у эпиграмматиста оказалось развитым несколько лет спустя — в трудах Н. Остолопова. Характеризуя особенность «новейшей эпиграммы», Н. Остолопов говорит прежде всего о том, что она «заключает предложение предмета или вещи, произведшей мысль»[13].

Рядом с этим близким к реалистическому пониманию функций сатирического искусства рассуждением содержится тонкое замечание о роли различных видов комического в эпиграмме: «Эпиграмма более понравится, когда принимает вид важный, желая быть шутливою; вид простоты, желая быть замысловатою; вид кротости, желая быть язвительною»[14].

Поиски эстетической мысли начала XIX века, несомненно, отражали наступление каких-то существенных перемен. Страна, омытая «грозой 12 года», вынашивающая в своих недрах деятелей декабристского движения, стояла перед переломным моментом в истории отечественной литературы. У истоков этого обновления — мощная фигура И. А. Крылова.

Эпиграммы Крылова немногочисленны, имеют случайный характер, в художественном отношении малооригинальны. Пожалуй, за исключением только одной:

Ест Федька с водкой редьку,
Ест водка с редькой Федьку.

Зато как реформатор русской басни Крылов оказал сильнейшее воздействие на развитие самого малого сатирического жанра. В. Г. Белинский, оценивая значение подвига, совершенного автором «Волка на псарне» и «Рыбьей пляски», заметил: «…явился на Руси национальный баснописец — Крылов»[15]. Емкая формула великого критика нуждается в расшифровке.

Если у Сумарокова и его последователей господствовал сословный и этнографический подход к изображению жизни, то у Крылова видим качественный скачок — в его баснях постигается социальное и национальное. Рационалистическое осмысление жизни, в котором главенствовала позиция негодующего разума, сменяется конкретно-историческим анализом жизненных коллизий. Так пришло открытие социального человека. Отсюда вместо условных классицистических одежд, всех этих Дамонов и Глупонов, появляются простецкие кум Фома и Лука, Федька и Ерема.

Демократизм мышления, народность мироощущения определяют весь строй крыловской сатиры. Элементы лубочного балагурства, грубовато-натуралистического просторечия, что в глазах писателя-классициста вполне сходило за народность, сменяются органичным юмором, лукаво-простодушным комизмом, идущим от самой сущности русского человека. Конкретность жизненных образов, неповторимые краски окружающего мира, обилие реалистических деталей — все это были уже не просто отдельные особенности стиля (порознь имевшие место и у некоторых предшественников), но признаки, сливавшиеся в единое целое и определявшие качественно иной тип художественного видения и изображения действительности.

В отличие от тяжеловесных комедо- или шуто-трагедий, где механически смешивались «высокий» (трагедия) и «низкий» (комедия) жанры, в баснях Крылова появляется то, что абсолютно чуждо эстетике классицизма, — ощущение самой жизни как трагикомедии. Это сообщило новые краски его юмору и в чем-то предварило органический синтез сатирического и трагического в «Горе от ума», гоголевский «смех сквозь слезы». Дидактическая, однолинейная сатира, усовершенствованная предшественниками, наконец получила объемность, психологическую и драматическую насыщенность.

Все это имело как прямое, так и косвенное влияние на эпиграмму. Стилизованные под басню произведения несли на себе следы крыловских открытий — от содержания и системы художественных образов до фабульных ходов. Однако не в этом прямом воздействии жанровых признаков крыловской басни заключается основное. Демократизация во всем — от тематики до языка и стиля, новое качество народности — вот что охотнее всего заимствовала реалистическая эпиграмма.

Разве случайно, скажем, у такого блестяще образованного и изысканного эпиграмматиста, как П. А. Вяземский, обилие живых разговорных оборотов, которые были впервые введены Крыловым: «…друг, убытчишься некстати», «Педантствуй сплошь, когда охота есть» и т. д.

Основные философско-эстетические течения начала XIX века объединялись вокруг идеи личности и мысли о значении и роли народа. Открытие причин внутренней дисгармонии жизни, ее социально-классовых противоречий отменило просветительские концепции уравновешенности и гармонии мира под эгидой просвещения. Постижение конкретных социально-исторических пружин общественных конфликтов становится основным, определяющим. Вот почему в обстановке, когда борьба литературно-общественных группировок становится знамением эпохи, резко возрастает не только число периодических изданий, но и значение самого инструмента журнальной полемики, одно из первых мест среди художественной публицистики отводится эпиграмме. Если XVIII век избрал басню, вторая половина XIX столетия проходит под знаком фельетона, то в первой трети этого века тон задает эпиграмма.

Расцвет эпиграммы пушкинской поры выразился и в ее более значительном удельном весе среди других литературных жанров и в невиданном доселе сближении с самыми насущными потребностями литературного и социально-политического развития. Меняется и существенно расширяется ее типология как по средствам и способам изображения: сатирическая, юмористическая, шутливо-развлекательная, пародийная, так и по тематике: политическая, бытовая, литературная и т. д. При этом бытовая оттесняется на второй план политической эпиграммой. Так еще раз подтверждается тесная связь жанра с эволюцией социального и национального сознанья общества.

Идея служения народному благу обрела новые очертания и горизонты. Невиданные масштабы получает гражданская лирика, пробужденная великим патриотическим порывом 1812 года. А на крыльях гражданской поэзии высоко взлетало гневное слово сатирика. В эту пору эпиграмма из жанра преимущественно субъективно-лирического, основанного на формах ораторского красноречия, становится жанром с крепкой сюжетностью, реалистической системой образов, словом, жадно вбирает приемы эпоса. Обращение к сокровищнице русского фольклора подразумевало усвоение не только народной лексики, народно-поэтических оборотов речи (что было и раньше), но и опыта фольклорных жанров: сатирической сказки, песни, прибаутки, анекдота (сатирические «ноэли» и сказочки Пушкина, подпольные сатирические стихи поэтов-декабристов, использующие мотивы и ритмы народной песни).

Открытия Крылова пока были на периферии эстетических интересов и привязанностей современных поэтов. Однако юный Пушкин — и это неотъемлемая черта его гения — в несколько лет проделал путь, который прошла русская эпиграмма за столетие. Уже первые лицейские опыты обнаруживали зрелость ума и оригинальность художественной позиции юного поэта. Пушкин вводит не просто пародийный элемент (это было и до него), но на основе пародии строит эпиграммы на «внука Тредиаковского» — Хвостова, Карамзина, Жуковского. В них высмеиваются либо классицизм и его эпигоны, либо туманный и вялый стиль сентименталистов.

Классицистическая эпиграмма, опираясь на идею гармонии мира и разума, стояла в оппозиции к абсолютистской монархии. Пушкин вступает в непримиримый конфликт с феодально-крепостническим государством, вселяя разрушительный дух сомнения в ценность всех государственных устоев. В эпоху классицизма эпиграмма преимущественно передавала взаимоотношения личности и государства. У Пушкина на первом месте проблема: личность и народ.

Пушкинская эпиграмма в сжатом виде воплощает процесс перехода тогдашней поэзии к новому художественному методу. Нарастание эстетических качеств, ознаменовавшее победу реализма, прослеживается здесь особенно отчетливо. Прежде всего обращает на себя внимание быстрота эволюции Пушкина от литературной и бытовой миниатюры 1810-х годов к политической эпиграмме. Эпиграмма 1818 года на книгу H. М. Карамзина «История государства Российского» только внешне напоминает литературный отклик. Вся история, и не столько государства, сколько русского народа, как бы заново прочитана и переосмыслена поэтом. На смену иронии, задорному юмору литературных эпиграмм приходит бичующий сарказм:

В его «Истории» изящность, простота
Доказывают нам, без всякого пристрастья,
              Необходимость самовластья
                              И прелести кнута.

Пушкина-эпиграмматиста волнуют коренные социально-политические проблемы России: самодержавие, крепостничество, мракобесие церковников, основные общественно-литературные вопросы. Многогранность его таланта и в широте тематики и — главное — в глубине ее трактовки. Если эпиграмма предшествующего периода в лучшем случае будила национальное самосознание, то теперь на прицел берется другое — антимонархические и антикрепостнические, то есть прежде всего политические, объекты.

Эпиграмматисты XVIII века, испытывая неприязненное чувство к тому, что они осмеивали, рассчитывали все же на взаимное понимание, на некоторый диалог между объектом сатиры и просвещенным автором. Пушкинская эпиграмма этот вариант исключает. В сатирических миниатюрах Пушкина отражено непримиримое противоречие двух идеологий, двух нравственно-философских систем, и потому пушкинская эпиграмма с полным основанием может быть названа революционной.

Самодержавие чутко отреагировало на появление вольнолюбивых произведений Пушкина. Реплика царя: «Он наводнил Россию возмутительными стихами»[16] — относится прежде всего к пушкинским эпиграммам. Поэт был строго наказан, выслан из Петербурга на Юг, где оказался в сфере дружеского общения с декабристами, то есть, по иронии судьбы, в атмосфере еще более радикально настроенной, нежели в северной столице.

В политической миниатюре Пушкин выступает родоначальником эпиграммы-инвективы, эпиграммы — сатирического памфлета. Парадоксальность и неожиданность концовки у Пушкина — показатель нелепости социально-политического уклада, абсурдности утвердившихся общественных институтов. Но это не обличения вообще, не предание анафеме отвлеченных пороков, а вполне конкретные и в то же время предельно типизированные зарисовки царя, временщика Аракчеева, архимандрита Фотия, царских министров, сановных вельмож. Если в эпиграмме на Карамзина светилась дерзость вольнодумца, то в политических инвективах — трезвая, поражающая силой негодования смелость.

Среди пушкинских эпиграмм к числу наиболее резких относятся выступления против реакционного публициста А. С. Стурдзы («Холоп венчанного солдата…»), против Аракчеева («Всей России притеснитель…»), наконец, эпиграммы на графа Воронцова и самого Александра I («Воспитанный под барабаном…»). Сдержанная, но тем более клокочущая ярость пронизывает сатирическое четверостишие на идеолога Священного союза Стурдзу. Имя определенного лица мало кого вводило в заблуждение. Не случайно в некоторых списках эта эпиграмма адресовалась самому Аракчееву. Это и понятно. Здесь конкретный образ вырастает до символа самодержавного режима, разящее слово эпиграмматиста метит в самую сердцевину порока:

Холоп венчанного солдата,
Благодари свою судьбу:
Ты стоишь лавров Герострата
Иль смерти немца Коцебу.

Памфлетные краски, гневное слово политического сатирика переплавляются в ядовитую иронию, когда речь заходит о графе Воронцове — наместнике царя в Южном крае. В четырех строчках создан портрет упоенного собой англомана, презирающего все русское. А главное — показан один из тех твердолобых столпов режима, который своей реакционностью и консерватизмом готов перещеголять самого августейшего монарха:

Полу-милорд, полу-купец,
Полу-мудрец, полу-невежда,
Полу-подлец, но есть надежда,
Что будет полным наконец.

Если сатирики XVIII века верно схватывали черты общие, свойственные всему человечеству или какой-либо его части, то в пушкинской эпиграмме вместе с тем запечатлено индивидуально-неповторимое, исторически характерное. Взамен говорящих имен-масок торжествует принцип реалистической портретности:

Приятно дерзкой эпиграммой
Взбесить оплошного врага;
Приятно зреть, как он, упрямо
Склонив бодливые рога,
Невольно в зеркало глядится
И узнавать себя стыдится;
Приятней, если он, друзья,
Завоет сдуру: это я!
(«Евгений Онегин»)

Пушкинская эпиграмма естественно вырастала из общего пафоса его свободолюбивой поэзии. Сатирические образы «самовластительного злодея» и «барства дикого», тираноборческие мотивы и высокие демократические, революционные идеалы оплодотворяли его «музу пламенной сатиры».

К середине 1820-х годов творчество Пушкина обогащается принципом художественного историзма. Сам поэт так характеризовал умение писателя верно передавать явления действительности, когда «не он, не его политический образ мнений, не его тайное или явное пристрастие» выступают в произведении, но сама жизнь и «минувший век во всей его истине»[17].

В просветительской эпиграмме отрицательный персонаж трактуется как раб порочных страстей, понимаемых довольно отвлеченно. Правда, врывается и социальная тематика, но тоже истолкованная в духе классицистической эстетики. В эпиграмме такого рода постигалось не конкретно-историческое качество явлений, а изображались отдельные мотивы чувствований и поступков.

Представление о социальной и национально-исторической обусловленности — достояние реалистической эпиграммы, выявляющей связь злого и порочного с господствующей общественной системой.

Место аллегоричности и описательности занимает прием живописной изобразительности. Эпиграмма усваивает внутренний драматизм как эквивалент напряженности постигаемых ею жизненных коллизий, диалектически противоречивой природы социальных явлений. В такой эпиграмме схвачено, как правило, одно состояние, раскрыты отдельные черты. И вместе с тем запечатлена кульминация процесса, у которого имеется своя предыстория. Причем она раскрыта явно или при помощи намека, прозрачно выраженного через соответствующие ассоциации. Итак, помимо аналитичности и историзма жанру сообщается отсутствовавшая ранее динамика как воплощение поступи человеческой истории.

Энергия негодования переходит не просто в обличение неприглядного лица, предмета или явления, а воплощается в нечто более сложное и опосредствованное — в комическую ситуацию. А значит, возникает потребность в отказе от условной маски и тяга к конкретному, интерес и вкус к бытовой детали, неповторимости индивидуального облика. Вместо безликих Дамонов и Глупонов, выступавших лишь оболочкой авторской идеи, — пластичность реалистического образа.

Универсальный гений Пушкина объял все типы эпиграмм и в каждом из них создал шедевры. Скажем, даже антологическая эпиграмма («во вкусе древних», по терминологии самого поэта) в таких ее образцах, как «Труд», «Отрок», «Рифма» и др., зазвучала совсем по-новому.

Существенно преобразуется и такая разновидность жанра, идущая от античности, как литературно-полемическая эпиграмма. Собственно литературная проблематика под пером Пушкина и поэтов его круга (Вяземский, Баратынский, Соболевский), выражаясь современным языком, идеологизировалась. Выступления не только против бездарных поэтов и дурных переводчиков, но против староверов и ретроградов в искусстве, не против тех или иных дурных изданий, газет, журналов, но против рептильной прессы, осуждение не просто подхалимства, но продажности правительственных шпионов и доносчиков в литературе. Как видим, литературная эпиграмма тоже становится публицистическим жанром.

Открытия в области содержания, поэтики и образности повлекли за собой и другие нововведения в жанре эпиграммы.

Как известно, к диалогу нередко прибегали уже классицисты. Введение элементов разговорной речи, диалогических сценок оживляло однообразие ритмической интонации. Однако в XVIII веке сама функция диалога была иной, язык героев и собственно авторская речь еще не дифференцировались настолько, чтобы слово, произносимое персонажем, можно было выделить по сумме индивидуальных признаков. Поэтому оно не могло выступать достаточно гибким и сильным средством лепки человеческого образа. Пушкин и эпиграммах-диалогах («Любопытный», «Разговор Фотия с гр. Орловой», «Жив, жив курилка!» и др.) вводит не только разностопный ямб, но добивается необходимой индивидуализации речи обоих участников сатирического рандеву.

Заметим попутно, что эпиграммами на архимандрита Фотия поэт, опираясь на линию антипоповской народной сатиры, начинал в русской литературе традицию обличения князей церкви, то есть открыл направление, которое получило завершение в публицистике позднего Л. Толстого и сатире первой русской революции.

Языковое богатство, речевая полифония, искусство владения различными стилевыми стихиями с целью создания комического эффекта — все это неотъемлемые черты пушкинской эпиграммы. Впрочем, и до Пушкина (особенно в творчестве П. Сумарокова и Нахимова) найдем немало народных словечек, примеров просторечия. Инкрустации такого рода в пушкинской эпиграмме как раз редки, ибо специфика народного мышления передается самим образно-стилевым строем его миниатюр.

В отличие от прежней традиции просторечно-ругательные слова типа «дурень», «болван», «козел» и т. п. употребляются не часто. Впрочем, Пушкин не избегал бранных кличек, но пользовался ими каждый раз особенным образом:

Нельзя писать: «Такой-то де старик,
Козел в очках, плюгавый клеветник,
И зол и подл»…

Внешне отказываясь от оскорбительных кличек, Пушкин тем не менее наградил ими М. Т. Каченовского, адресата своей знаменитой эпиграммы («Журналами обиженный жестоко…»). Если позволительно было бы истолковать приведенные строки буквально, то разрыв с прямолинейной, бранной манерой обличительства был, действительно, сознательной позицией Пушкина-эпиграмматиста.

Весь упор у Пушкина сделан не на существительные, а на глагольные формы, к которым, начиная с Крылова, потянулась наша сатира. Все эти «кряхтел», «марает», «пролез», «околел», «тиснул» и др. наряду с гневными или лукаво-ироническими эпитетами-прилагательными определяют оценочную лексику пушкинских эпиграмм, помогая преодолевать статику обличительного описания, сообщают ему живость и экспрессию.

Из приемов комического заострения мысли (гротеск, шарж, гипербола и т. п.) Пушкин в своих стихотворных миниатюрах особенно охотно прибегал к каламбуру. В литературной атмосфере той поры, насыщенной остроумием, каламбур из редкого гостя становится чуть ли не обязательной принадлежностью сатирического стиля Пушкина, П. А. Вяземского, Д. В. Давыдова, С. А. Соболевского и др.

Каламбурный репертуар Пушкина широк и многообразен. Использование нескольких значений одного и того же слова или близких по звучанию слов (эффект омонимии) становится не просто приемом веселой шутки, но средством создания язвительной иронии. При этом выявляется скрытая в слове (фамилии) сатирическая двуплановость. Когда эта работа по раскрытию многозначности звучания фамилии завершена, то по-новому освещается и весь характер деятельности литературного противника. Именно тогда Булгарин становится тем, кем ему и надлежит быть по причине частой перемены убеждений, — Флюгариным или Фигляриным; автор легковесных комедий кн. Шаховской — Шутовским, а яростный хулитель всего прогрессивного в литературе Каченовский — Кочерговским.

Порою у Пушкина игра скрытой двусмыслицей слова настолько тонкая, что каламбурная природа ее не всегда заметна с первого взгляда, как, например, в эпиграмме «Гр. Орловой-Чесменской»:

Благочестивая жена
Душою богу предана,
А грешной плотию —
Архимандриту Фотию.

Особой остроты достигает каламбур, основанный на замене привычных лексических связей:

Коль ты к Смирдину войдешь,
Ничего там не найдешь,
Ничего ты там не купишь,
Лишь Сенковского толкнешь…

Эти четыре стиха, сымпровизированные В. А. Соллогубом при посещении книжной лавки А. Ф. Смирдина, Пушкин, сопровождавший Соллогуба, тут же завершил блестящим пуантом-каламбуром:

Иль в Булгарина наступишь.

Здесь читатель как бы приглашался к восстановлению обычного значения слова («наступить во что-либо…»), а осмеиваемое лицо получало убийственную оценку.

Иногда комическое, сатирическое отношение поэта распространяется не на лицо, а на ситуацию, явление, предмет. Тогда раскрывается двуплановость прямого и переносного смысла слова в том или ином контексте. Именно так используется каламбурное звучание слова «скоты» в эпиграмме «Напрасно ахнула Европа…». Здесь гротескно-шаржированно обыграна картина петербургского наводнения 1824 года. Но такое решение отнюдь не кощунственно, ибо речь идет, собственно, об альманахе А. А. Бестужева «Полярная звезда», который собрал под одной обложкой писателей самых разных направлений и дарований:

Бестужев, твой ковчег на бреге!
Парнаса блещут высоты;
И в благодетельном ковчеге
Спаслись и люди и скоты.
(«Напрасно ахнула Европа…»)

Еще более показателен пример с эпиграмматическими стихами «На картинки к „Евгению Онегину“ в „Невском альманахе“». Здесь комическая игра со словом переходит границы дерзости, дозволенной в подцензурной печати, когда поэт затрагивает тему отношения к такому оплоту царизма, как Петропавловская крепость:

Не удостоивая взглядом
Твердыню власти роковой,
Он к крепости стал гордо задом:
Не плюй в колодец, милый мой.

В творчестве Пушкина помимо отдельных вкраплений каламбурных слов и оборотов появляются и сочетания их. Это нововведение получит дальнейшее развитие в сатирической поэзии 60–70-х годов. У Д. Д. Минаева, например, уже не просто развернутые каламбуры, но целые стихотворения, основанные на остроумных каламбурных рифмах.

В пушкинскую эпоху искусство эпиграммы достигло высокого совершенства. Без этого умения поэт не считался достойным служителем муз, ни один разговор в литературном и светском кругу не обходился без шутки, острого слова, эпиграммы. Ядовитые уколы стихотворных миниатюр нередко становились последним словом в затянувшейся литературной и не только литературной перепалке. Пушкин говорил: «Благоговею перед созданием „Фауста“, но люблю и эпиграммы»[18].

Русская речь зазвучала в эпиграмме Пушкина как острое и гибкое средство воплощения неповторимых черт характера отрицательного персонажа. Социально-нравственные контрасты раскрываются в соответствующей форме словесной, фразовой, синтаксической конструкции, а ирония и смех в изящно отточенной оболочке шутки, каламбура, афоризма завершают начатое в первой части эпиграммы. Принцип двучленности остается, но приближается к тому типу, который отлился в композиции народной пословицы. При этом содержание второй части либо контрастирует с первой, либо развивает, поясняет, уточняет ее.

Пушкиным разработан такой вид стихотворной миниатюры, как сатирический портрет, исполненный саркастических красок и поистине памфлетной силы разоблачения. В пушкинской эпиграмме находят отражение все основные мотивы его свободолюбивой лиры. Но есть объединяющая их мысль, которая и сообщает его сатирическому стиху революционный характер, — призыв к борьбе с деспотизмом. Все это коренным образом изменяет социально-эстетический облик древнего жанра, сообщает ему черты агитационности. Пушкинская эпиграмма — высшая точка взлета демократического и национального самосознания русского народа в первой половине XIX столетия.

Исходя из новых представлений о назначении сатиры, ведущие поэты пушкинской поры обосновали принципиально новые функции эпиграммы как оружия в литературно-общественной борьбе эпохи. Открыто социальные мотивы стали определять тональность, образный строй, стилистику жанра. Так эпиграмма из произведения гражданского звучания стала политической.

Эти тенденции с особой отчетливостью проявились в эпиграмматике поэтов-декабристов. Значительны заслуги А. С. Грибоедова. Хотя автор «Горя от ума» почти не писал эпиграмм (известны лишь единичные его выступления в этом роде), однако великая комедия, написанная им в атмосфере подъема декабристского движения, насыщена эпиграмматическими стихами, как грозовая туча электричеством. Не случайно многие строки из пьесы вскоре стали крылатыми, перешли в пословицы и поговорки.

Другие поэты декабризма — К. Ф. Рылеев, В. К. Кюхельбекер, A. А. Бестужев, В. Л. Давыдов — тоже редко обращались к жанру эпиграммы. Политическая сатира находила у них воплощение прежде всего в стихотворной инвективе, приобретавшей форму либо сатиры, либо оды. Те же немногие эпиграммы, которые созданы виднейшими представителями декабристской поэзии: «Эпиграмма на B. А. Жуковского» (1824), «Приписка к богатому надгробию в бедности умершего поэта» (1831) А. А. Бестужева, «На Николая I» В. Л. Давыдова, — все это великолепные образцы остросатирического стиха. Здесь нравственно-политические идеалы декабризма приобретали отточенную, лапидарную форму.

Убийственно разоблачительный характер носит эпиграмма А. Бестужева на В. А. Жуковского:

            Из савана оделся он в ливрею,
На ленту променял свой лавровый венец,
                 С указкой втерся во дворец.
           И там, пред знатными сгибая шею,
                 Он руку жмет камер-лакею,
                              Бедный певец!

Вот, например, «Четверостишие» Кюхельбекера (1843). Спустя почти двадцатилетие после разгрома декабризма поэт остается верен его идеям и с той же страстностью и силой обрушивается на один из наиболее распространенных пороков, который несколько позже Щедрин заклеймит формулой «применительно к подлости»:

Чем вязнуть в тинистой, зловонной луже,
Так лучше в море! Нет, убийцы хуже
Подлец, который, с трусостью губя,
Сосет и точит сердце у тебя.

Особенной остротой и силой политического негодования насыщены декабристские эпиграммы, ходившие в списках и авторов которых установить не удалось. Агитационный призыв ниспровергателей тронов сочетается с холодным, едким презрением к самодержавию. Эти эпиграммы и по языку самобытны: живость и естественность интонации отлично сочетаются с грубоватым просторечием:

Мы добрых граждан позабавим
И у позорного столба
Кишкой последнего попа
Последнего царя удавим.

Декабристская эпиграмма — краткий, но яркий эпизод в истории русской сатирической поэзии. Не к явлениям быта, морали или культуры тогдашнего общества обращена эта эпиграмма. Нет, тематика ее не отличается широтой и многообразием. Зато в той сфере, где она господствовала, не было ей равных. Принципиальная ее новизна состояла в том, что эпиграмматисты декабризма выразили прямое столкновение двух антагонистических идеологий, двух полярных общественно-политических воззрений. Вот почему их опыт станет исходной точкой для поэтов-сатириков первого поколения русской революционной демократии, а их эпиграмма высоким образцом для агитационной сатиры конца 1850-х — начала 1860-х годов.

Особое место в истории русской эпиграммы первой половины XIX века принадлежит П. А. Вяземскому, Е. А. Баратынскому, С. А. Соболевскому. Весьма неоднозначен вклад этих поэтов в развитие отечественной словесности. Но всех их сближает редкое искусство владения остроумным словом, стойкая приверженность к самому лапидарному и оперативному стихотворному жанру.

Противоречива позиция Вяземского, эволюционировавшего после 1830-х годов из стана союзников декабризма в лагерь откровенных консерваторов. В своих талантливых эпиграммах 1820-х годов он выступал как единомышленник Пушкина, смело обличая литературных ретроградов, придворных шаркунов и лакеев, пустую и спесивую знать. Много страсти и злости вложил Вяземский в цикл сатирических стихотворений, направленных против Булгарина.

В манере Вяземского-эпиграмматиста привлекает неистощимая игра остроумия, колкости, впрочем не чуждая не только язвительной ироничности, но и сарказма. Таковы, например, его выступления против мракобесов, гонителей университетского образования, готовых чтением псалтыря и священного писания подменить все науки:

Кутейкин, в рясах и с скуфьею,
Храм знаний обратил в приход,
И в нем копеечной свечою
Он просвещает наш народ.
(«Надписи к портретам», 2)

В эпиграмме на М. М. Сперанского финал («Стал ненавистен мне угодник самовластья») напоминает лучшие строки гневной пушкинской музы. Те же мотивы звучат и в сатирической миниатюре на П. И. Свиньина, воспевшею прелести Грузина, имения царского временщика Аракчеева, с одной «благородной» целью — как бы поскорее «выкланяться в чин».

Дар Вяземского, полемиста-эпиграмматиста, раскрылся в эпизоде борьбы вокруг «Горя от ума». Комедия Грибоедова буквально потрясла русское общество неукротимостью негодования, духом свободолюбия, неотразимой силой афористического, исполненного ядовитой соли и меткости стиха. Злободневность, социально-политическая глубина пьесы, ее горький сарказм живо задели эстетических рутинеров, сочинителей салонных ложноклассицистических комедий, литературных будочников, зорко охранявших шлагбаумы официального вкуса. По этим мишеням и били эпиграммы Вяземского «К журнальным близнецам» (1824), хотя конкретный адрес их был определен выступлениями А. И. Писарева и М. А. Дмитриева.

П. А. Вяземский вошел в историю поэзии как блестящий мастер каламбура. Есть среди его эпиграмм примеры сравнительно невинной игры со словом. Вот поэт выводит на чистую воду незадачливого уездного врача, неожиданно пустившегося в переводы:

Пахом! Дивлюсь я твердости твоей:
Иль мало перевел в уезде ты людей?
(«Уездный врач»)

Значительно содержательнее эпиграмма на одного из ревнителей классицизма и старинного слога — адмирала А. С. Шишкова. Было бы упрощением считать, что в деятельности главы «Беседы любителей русского слова» все было реакционно. Стремление защитить основы русской национальной самобытности, попытки противопоставить экспансии карамзинистов, охваченных идеей все и вся «европеизировать», заботу о судьбе живой народной речи, коренного русского слова, несомненно, содержали определенные рациональные зерна. Уже здесь как бы предварялись будущие схватки славянофилов и западников. Однако главное направление борьбы шишковистов, безусловно, шло вразрез с социальным и эстетическим прогрессом. На эту сторону вопроса и обращает внимание Вяземский:

Шишков недаром корнеслов;
Теорию в себе он с практикою вяжет:
Писатель, вкусу шиш он кажет,
А логике он строит ков.
(«На А. С. Шишкова», 2)

Еще большей остроты достигают каламбуры в эпиграмме «На Ф. Глинку» (1826). Здесь высмеиваются потуги поэта Ф. Н. Глинки на «опыты священной поэзии», содержатся смелые атеистические выпады против религиозной догмы.

Гражданские мотивы в сатире молодого Вяземского весьма сильны. Встречаются у него и открыто политические выступления. В своем басенно-эпиграмматическом творчестве поэт воюет с крепостничеством, осуждает произвол и деспотизм царской администрации. Но социальный протест введен в определенные рамки, обусловлен степенью неудовлетворенности поэта лживыми принципами светского общества. Позитивная программа Вяземского не шла далее либеральных реформ, улучшения нравов путем распространения просвещения.

Заметный след оставил в истории сатирической миниатюры и другой крупный поэт первой половины XIX века — Е. А. Баратынский. Если у Вяземского колкость и озорной дух определяют комический строй эпиграммы, то главной особенностью сатирической миниатюры Баратынского следует считать философическую иронию.

Эпиграмма Баратынского отягощена, как тогда говорили, «рефлексией», то есть размышлением, и потому она, быть может, менее злободневна и оперативна, чем ожидаешь от этого мобильного журнального жанра. В большинстве эпиграмм поэта запечатлено борение комического начала с элегическим, в них сплав сарказма и грусти. При этом далеко не всегда первое побеждает второе. Отсюда ощущение трагической неустроенности жизни и особые краски юмора, тонкой, но грустной улыбки поэта.

В творчестве Баратынского преимущественно представлены эпиграммы на литературных противников (Хвостов, Булгарин, Каченовский, И. А. Полевой и др.), впрочем его перу принадлежит и очень острая политическая эпиграмма на Аракчеева. Так же как и пушкинской, эпиграмме Баратынского присуща аналитичность. Хотя оппозиционность поэта, в отличие от шедшего к консерватизму Вяземского, сохранялась до конца дней, ярость обличений Баратынского умеряется «гамлетовским» философским раздумьем, ощущением утраты (после декабря 1825 года) прежней веры и отсутствием новой. Моральное превосходство поэта над окружающей его действительностью сообщает особый настрой его сатирической музе.

Как сладить с глупостью глупца?
Ему впопад не скажешь слова;
Другого проще он с лица,
Но мудреней в житье другого.

В этой эпиграмме верх берут не обличительные тона, а вопросительно-элегические. Сердце поэта удручено видом человеческой глупости, разливом той пошлости обыденной жизни, где именно тот, кто «бестолково любит» и «бестолково ненавидит», пользуется всеми благами. В том же ключе написана эпиграмма «Глупцы не чужды вдохновенья…». Но здесь изображение запутанных противоречий в современном обществе завершается уже не сетованием, а резким сатирическим штрихом. Хотя все растущее на земле «равно весна животворит», она все же на глупца действует избирательно:

Его капустою раздует,
А лавром он не расцветет.

Есть у Баратынского стихотворная миниатюра, открывающаяся такими строками:

Сначала мысль воплощена
В поэму сжатую поэта…

Произведение это написано в манере, весьма характерной для философской лиры поэта. Не случайно в журнальной публикации оно имело заглавие «Мысль». Вот именно мысли, раздумья по поводу тех или иных привлекших взор художника опасных, вредных или печальных сторон жизни и становятся объектом его иронической музы. Этим обстоятельством диктуется характер циклизации эпиграмм Баратынского, объединяемых не просто темой или нравственной позицией сатирика, но способом развития идеи, диалектикой пытливой авторской мысли.

С именами каждого из рассмотренных выше поэтов связано если не новое направление (этому требованию отвечает лишь Пушкин), то новое завоевание в истории русской эпиграммы. В разной мере им выпала участь пролагателей новых путей в нелегком искусстве стихотворной сатирической миниатюры.

Совсем иное дело эпиграмма С. А. Соболевского. Для него она была единственным поэтическим жанром, а работа в этой области принесла ему широкую известность.

По воспоминаниям современников, Соболевский увлекался песнями Беранже, и, по-видимому, потому манера куплета врывается в традиционную фактуру его эпиграмм. Ритмы сатирической песни, идущей от замечательного французского поэта-демократа и от сатирико-юмористического куплета, исполнявшегося на театрально-эстрадных подмостках, придают особый колорит его стихотворной миниатюре. Вместе с тем Соболевский успешно использовал и традиционный пяти-, шестистопный ямб (см. его великолепную эпиграмму на Г. Н. Геннади — незадачливого издателя сочинений А. С. Пушкина).

3

Ускоренное развитие новой русской литературы обусловлено прежде всего своеобразием социально-исторического пути России. Оно сопровождалось взаимодействием и взаимопроникновением различных литературных жанров. Закономерность эта прослеживается на любом из них. История эпиграммы подтверждает это с особой наглядностью.

Например, становлению эпиграммы в XVIII веке во многом содействовало ее тесное сотрудничество с басней. Басня, щедро представленная в журнальной периодике сумароковско-державинской поры, не только популяризировала отвлеченные моральные принципы, но и откликалась на злобу дня, выполняя тем самым роль отсутствовавшего в те годы фельетона. Басня широко опиралась на всю предшествующую мировую традицию (от Эзопа и Федра до Лафонтена), свободно используя прежние сюжеты, творчески пересаживая их на русскую почву. Этому на первом этапе училась у басни и эпиграмма — отсюда обилие переводов из Луцилия, Марциала и других античных авторов вплоть до французских и немецких эпиграмматистов XVIII века.

В первой четверти XIX века прежние достижения, связанные с басенным влиянием (преимущественно сюжетно-композиционного и образно-аллегорического свойства), не были утрачены. Но их теперь оказалось недостаточно, ибо потребовалось преобразование эпиграмматического языка, насыщение самого стиля насмешливой экспрессией. Вот здесь и пригодилось тонкое искусство пародии.

Несколько десятилетий спустя то же самое происходит с фельетоном, усилившим публицистические возможности эпиграммы. Таким образом, проникновение одного жанра в другой обогащало изобразительную палитру, расширяло зону действия эпиграммы, умножая ее социально-эстетические функции.

Помимо этого развивались и другие более широкого плана процессы, касавшиеся характера и направления всего сатирического искусства. На смену пушкинской эпохе приходит гоголевский период в истории русской литературы. В 40-е годы В. Г. Белинский, опираясь на творчество Гоголя, создает новую концепцию русской сатиры. Достижения критического реализма у художников «натуральной школы» позволили выявить качественное своеобразие сатиры на ином историческом рубеже. В уже цитированной статье о Кантемире критик писал: «…сатирическое направление никогда не прекращалось в русской литературе, но только переродилось в юмористическое, как более глубокое в технологическом отношении и более родственное художественному характеру новейшей русской поэзии»[19].

Следовательно, сатира не переставала оставаться сатирою, но гоголевский юмор придал ей еще большие возможности, позволив художнику проникать в такие социально-психологические сферы, которые прежде были ей неподвластны или представлялись случайными, малозначащими, не достойными критического анализа.

Еще А. А. Бестужев-Марлинский, характеризуя манеру Крылова-баснописца, отмечал, что «его каждая басня — сатира, тем сильнейшая, что она коротка и рассказана с видом простодушия»[20].Лукавым и тонким юмором пронизаны пушкинские фельетоны 1831 года, направленные против Ф. Булгарина. Пушкин создает простодушную маску Феофилакта Косичкина, чтобы с тем большим блеском и едким сарказмом разделаться со своим литературным противником. В этих фельетонах появляются совсем иные по сравнению с эпиграммами-нивективами, эпиграммами-памфлетами 20-х годов интонации, чем-то предваряющие простодушно-«объективный», лирико-иронический стиль Гоголя.

Пушкинские открытия в области фельетона, гоголевские в сфере повести и романа станут достоянием эпиграммы 40-х годов. Симптоматичным явлением следует считать эпиграмму Н. А. Некрасова на Ф. Булгарина (1845):

Он у нас осьмое чудо —
У него завидный нрав.
Неподкупен — как Иуда,
Храбр и честен — как Фальстаф.

Обратим внимание на качественно иной тип насмешки, нежели тот, который определял пафос пушкинской эпиграммы-инвективы. Некрасов казнит литературного шпиона и доносчика, с которым как с немаловажной силой приходилось всерьез считаться Пушкину, веселым презрением. Эта эволюция коренилась в существенных социально-исторических сдвигах. Не просвещенные одиночки, как в XVIII веке, не опора на литературно-общественные кружки, как в пушкинскую эпоху, а ощущение того, что художник — представитель «партии народа» в литературе, — вот что рождает совсем иное мироощущение, определяет новые краски сатиры. Поэтому первая же некрасовская эпиграмма отметила новую тенденцию в развитии жанра (во всяком случае в ее передовом, революционно-демократическом изводе) на грядущие полвека.

Это не значит, конечно, что намеченный путь был единственным в революционно-демократическом лагере. Скажем, эпиграмма в вольной русской печати, эпиграмма, лишенная цензурных оков, во многом продолжала традиции беспощадной инвективы, охотно пользовалась приемами открыто плакатной сатиры (Н. П. Огарев, а также революционная анонимная эпиграмма 1860-х гг.).

В существенно изменившейся литературно-общественной атмосфере эпохи назревало желание самых радикальных политических перемен. Все это вызвало бурное развитие сатиры в различных жанрах — от злободневного очерка до социально-обличительного романа, от фельетона и памфлета до эпиграммы.

Летучая анонимная миниатюра воплощала прежде всего политическое, классовое содержание поступка, события, явления. От этого неизмеримо возрастало эмоциональное «силовое поле» произведения. Да и объекты, которые выбирались авторами революционных эпиграмм — от венценосного монарха до жадной толпы царедворцев и министров, — все это придавало ей особую остроту и действенность. Открытие памятника царскому сатрапу — генерал-губернатору Москвы А. А. Закревскому — было отмечено целой серией ядовитых четверостиший, среди которых выделяется следующее:

Позор и чести и уму,
Кому пришла охота
Поставить памятник тому,
Кто стоит эшафота.
(«На монумент А. А. Закревскому»)

В анонимной эпиграмме второй половины XIX века встречаются в изобилии оценочные эпитеты. И это не случайная черта, но характерная примета, выявляющая гневную направленность произведения, клокочущую ненависть его создателя. Впрочем, это отнюдь не значило, что к приемам иронического осмеяния, комического контраста, гротескно-гиперболической деформации такие авторы не прибегали. Вот эпиграмма «Попросту», с убийственной меткостью запечатлевшая типическое явление эпохи:

Не мудря, он всех живущих,
От людей до насекомых,
Разделяет на секомых
                   И секущих.

Либеральная эпиграмма (М. Розенгейм, В. Бенедиктов и др.) избрала манеру крикливого обличительства, внешне задрапированного в ювеналовские одежды. Выступая против несущественных отрицательных сторон действительности, а в лучшем случае против крайностей социального неблагоустройства, либеральные обличители тем самым в наиболее опасный для царской монархии момент конца 50-х — начала 60-х годов, когда политика ярых крепостников привел с бы к нежелательным осложнениям, помогали сохранить в неприкосновенности власть господствующих классов. Их стрелы метили в индивидуальные недостатки, в чиновничьи плутни, но отнюдь не в общественные устои. Если на наиболее трудном этапе кризиса крепостнической системы, в период революционной ситуации 1859–1861 годов, наблюдается рост либерально-обличительной литературы, то последующие годы характеризуются ее упадком.

Это и не случайно. К 1865 году были осуществлены те реформы, борьба за которые являлась конечной целью тогдашней политической программы либералов. Таким образом, новая историческая обстановка, естественно, отменила стимулы, определившие в какой-то мере литературу этого направления. Кроме того, либеральные обличители быстро обнажили подлинные свои намерения.

М. Е. Салтыков-Щедрин, вскрывая причину недолгого успеха либерально-обличительного направления, указывал именно на эту сторону. «Почему, например, — писал он в 1863 году, — так скоро потеряла кредит так называемая обличительная литература? А потому именно, что большая часть обличителей относилась к делу обличения неискренно; потому что между обличителями являлись большею частью такие личности, которые заливаются-заливаются всевозможными либеральными колокольчиками, да вдруг как гикнут… ну, и выйдет мерзость неестественная! „Эге, да вы гуси!“ — скажет публика и бросит книжку под стол»[21].

Но именно в то время, когда псевдообличительная литература отживала последние дни и сходила со сцены, знаменем передовой демократической сатиры становится журнал «Искра». Некрасов, В. С. Курочкин и Д. Д. Минаев выступают основоположниками русского стихотворного фельетона. Их сатирические куплеты, пародии и эпиграммы завоевывают огромную популярность и авторитет.

Писатели эпохи классицизма обращались «к уму». Реалисты, отдавая должное и силе непосредственного человеческого чувства, привели в гармонию разум и эмоции, расширив сферу воздействия сатирического слова. Либеральные псевдосатирики 50–60-х годов пылкой эмоциональностью своих стихов подменяли аргументы разума, доводы мысли. Безобидным обращением к поверхностно трактованному «чувству» они засоряли сознание хламом и ветошью квази-ювеналовских филиппик. Трескучий фейерверк гневных фраз, нетерпимых будто бы ко всяческому злу эскапад, жарких обвинений в устах розенгеймов, бенедиктовых и других оборачивался блистательной пустотой. В результате создатели всей этой либерально-эмоциональной плотины «возмущения» и «негодования» представали эпигонами эпигонов классицизма начала XIX века.

В передовой сатирической поэзии 40–70-х годов происходит усиление как интеллектуально-аналитического начала (сознательное революционное отрицание), так и обогащение усложняющегося сатирического метода посредством приемов самораскрытия отрицательного персонажа с помощью иронической насмешки, язвительной издевки.

Некрасов-сатирик начинает свою деятельность с пародийно-иронического преодоления некоторых традиционно высоких жанров. Например, строго торжественный жанр оды переводится в «низкий», сатирический план. Характерно, что спустя 60 лет по этому же пути пойдет и ранний Маяковский. Создавая свои знаменитые пародийно-сатирические гимны, он травестирует уже ту стихотворную разновидность, которая составляет «самый выспренний род оды»[22].

«Современная ода» (1845) Некрасова — это зерно, из которого прорастает вся последующая сатира поэта. Внешняя шутливость тона «Современной оды», «Колыбельной» и других ранних произведений Некрасова никого не обманывала. Внутренний сарказм — вот что определяло тональность его сатиры. При этом негодующе-ораторские приемы сменяются либо несобственно-авторской речью, либо монологом-исповедью персонажа. Революционно-демократическая направленность творчества Некрасова определила некоторые существенные сдвиги в области эпиграмматического жанра. Поэт выступает от имени партии народа в литературе. Так эпиграмма-инвектива, отражая эволюцию общественного мнения и углубление метода критического реализма, перерастает в эпиграмму-приговор.

Гоголевский совет «припречь подлеца» как нельзя лучше отвечал задачам революционно-демократической сатиры. Некрасов, постигая сущность нового типа государственного служащего, сформированного условиями буржуазно-помещичьей действительности и совершенно непохожего на заскорузлого сутягу-подьячего сумароковских времен, подмечает главную его особенность: «Будешь ты чиновник с виду и подлец душой». Позднее эта оценка современного момента отольется в афористические строки: «Бывали хуже времена, Но не было подлей» — так удивительно совпадающие со щедринским «применительно к подлости».

Итак, подлость, маскируемая добродетелью и благонамеренностью, — вот родовые черты капиталистического хищника, не любящего выставлять на публичное обозрение скрытый механизм злого и пошлого. В 60–70-е годы Некрасов создает серию сатирических портретов буржуазных дельцов, финансовых и промышленных воротил, «рыцарей» первоначального накопления. Однако эпиграмм на них не пишет, а прибегает к жанру фельетона или памфлета, временами поднимаясь до сатирической поэмы («Суд», «Современники»). В те же годы поэт выступает против М. Н. Каткова и А. А. Краевского, но посвящает им не эпиграммы, а стихотворения фельетонно-памфлетного типа.

В том же духе ранее была создана и эпиграмма на П. В. Анненкова («За то, что ходит он в фуражке…»). Таким образом, эпиграмма в некрасовском творчестве претерпевает известную трансформацию. Даже в том случае, когда поэт не выходит за границы традиционного четырехстишия, у него появляются такие модификации, которые заметно обновляют привычные жанровые формы («На И. И. Кауфмана», экспромт «При отъезде Дмитриева в Киев из Ярославля»).

Эпиграммы создаются Некрасовым и на личность и на отвлеченные нравственные пороки, но они затрагивают и определенные социальные течения, процессы, политические партии. Например, четверостишие «За желанье свободы народу…» разоблачает тот строй угнетения, при котором все лучшие человеческие устремления подавляются чугунной пятой самодержавия.

Если Пушкин, отвергнув каноны классицизма, запрещавшего сатиры «на личность», выступил основоположником эпиграммы — сатирического портрета, то у Некрасова эпиграмм на личность почти нет. «Остроумие Некрасова, — отмечал исследователь его творчества, — такое же сжатое и по яркости не уступающее остроумию Пушкина, совершенно чуждо отдельных лиц, оно носит широкий общественный характер»[23]. Большинство сатирических миниатюр поэта революционной демократии посвящено течениям и направлениям социально-политического свойства — крепостничеству, буржуазно-дворянскому либерализму, капиталистическому хищничеству и т. п.

В тех же случаях, когда в центре отдельная личность, побеждает установка на раскрытие определенного исторического пласта русской жизни, стремление создать обобщенный социальный тип. Скажем, есть у Некрасова эпиграмма «К портрету»:

             Твои права на славу очень хрупки,
                    И если вычесть из заслуг
Ошибки юности и поздних лет уступки, —
                    Пиши пропало, милый друг.

Долгое время считалось, что это четверостишие направлено против Александра II. Однако разыскания советских исследователей опровергли эту версию, основанную на традиционном представлении о жанре некрасовской эпиграммы. Выяснилось, что миниатюра «К портрету» захватывает предмет шире. Поэт запечатлел эволюцию буржуазно-дворянского либерализма, лишив представителей этого течения даже иллюзорных надежд на сколько-нибудь самостоятельную роль в истории русской общественной мысли.

Опыт работы в жанре фельетона подсказывал нередко остросюжетный поворот темы; эпиграмма оснащалась той крепкой фабульно-бытовой основой, которая столь характерна для некрасовского стиха. Именно в таком ключе написана «Эпитафия», лапидарно и метко запечатлевшая в единичном типическое, в истории одного помещика — быт и нравы дореформенной русской жизни:

Зимой играл в картишки
В уездном городишке,
А летом жил на воле,
Травил зайчишек груды
И умер пьяный в поле
От водки и простуды.

«Мужицкий» демократизм определяет тематику и поэтику некрасовской эпиграммы. Народный юмор его сатирической миниатюры резко противостоял напыщенной тенденциозности либералов-обличителей, этих, по меткому слову поэта, «лакеев мыслей благородных». Некрасовской сатире присуще то новое представление о природе социально-исторических противоречий, которое лучше всего выразил Щедрин, создавая концепцию народа исторического и народа как носителя идеи демократизма. В эпиграмме Некрасова усиливается ощущение дисгармонии жизни, враждебности действительности человеку. Это и понятно, ибо после гениальных открытий Гоголя («Мертвые души», «Шинель») стало невозможно состояние той «ренессансной» уравновешенности, которой еще отличалась эпиграмматика Пушкина.

Идеи революционной демократии обогатили рефлектирующее сознание художника бесценным качеством: усилением остроты социального зрения. Вот почему, если пушкинская сатира была осуждающей, то некрасовская «муза мести и печали» стала карающей.

Во второй половине XIX века вместе с Некрасовым выступила плеяда выдающихся эпиграмматистов — Д. Д. Минаев, В. С. Курочкин, Н. П. Огарев. По-своему интересно работали и пользовались популярностью такие известные мастера лаконичной сатирической строки, как Н. Ф. Щербина и А. М. Жемчужников.

В революционно-демократической эпиграмме 50–60-х годов выделяются два разнящихся друг от друга типа, обусловленных в значительной мере местом публикации. Так, например, метод и стиль эпиграмм Огарева всецело определялись тем, что они предназначались для вольной русской прессы, для революционной листовки, подпольной прокламации. Если эпиграмма в подцензурной печати била по тщательно маскируемому адресату, выводила на чистую воду очередного кандидата в «тузы», а о деспотизме, самодурстве, хищничестве говорила с негодованием, выражаемым не открыто, а намеком или полунамеком, то вольной русской эпиграмме не нужна была эзоповская речь. В сатирической миниатюре Огарева «кипучая злоба» на угнетателей находила прямой и непосредственный выход.

Эпиграмма под пером Огарева вновь стала открыто публицистическим жанром, заговорившим с читателем языком политической прокламации. Отсюда обилие таких оценочных характеристик и беспощадных выражений, как «розгоблудия вития», «дел заплечных цеховой», «палач свободы», «палач науки» и т. д. Поэт как бы возвращает нас к обличительно-ораторской манере классицистической эпиграммы XVIII века. Но это чисто внешнее ощущение. Ибо, во-первых, тут воплощен гнев не человека, уязвленного видом отвлеченных пороков, но представителя революционной демократии, выступающего против всей социально-политической системы самодержавия. А во-вторых, здесь учтен опыт критического реализма: его искусство индивидуальной обрисовки персонажа, острота и меткость реалистической детали, выразительность отточенного народного языка.

Если Некрасов в своих эпиграммах был по преимуществу сатириком, то другой видный поэт «некрасовской школы», Минаев, скорее юморист, поднимающийся лишь в отдельных произведениях до ядовитой и «кусательной» сатиры. Свою программу в стихотворении «Смех» он определил так:

Всегда неподкупен, велик
И страшен для всех без различья,
Смех честный — живой проводник
Прогресса, любви и величья.

Буржуазно-дворянское псевдообличительство (произведения М. Розенгейма и В. Соллогуба), реакционные и либеральные тенденции общественно-литературной жизни, капиталистическое хищничество, стяжательство в городе и деревне — вот основные мишени Минаева. Приемы эзоповской речи и намека определили структуру и ладово-интонационный строй минаевской эпиграммы. Отсюда и мнимо доброжелательный или легкомысленный тон, столь характерный для поэта-«искровца».

Рецензируя двухтомное собрание стихотворений В. С. Курочкина, Минаев в статье «Старая и новая поэзия» (1869) нашел специфику поэзии своего соратника по литературно-общественной борьбе в ее юморе, часто переходящем «в ту злую наивность, которая язвительнее всякого негодования»[24]. Этому же принципу был верен и сам автор цитированных строк.

Минаев — блестящий мастер недосказанности и намека, эзоповского иносказания, ибо в нем соединились редкий дар комического и виртуозное владение составной каламбурной рифмой. Не случайно в дореволюционных исследованиях Минаева именовали не иначе как «королем рифмы». Из вынужденной цензурными условиями полуконспиративной «тайнописи» Щедрин в прозе, Минаев в поэзии выковали политическое оружие значительной силы.

При этом надо заметить, что если Щедрин и Некрасов были по преимуществу сатириками, то Минаев оставался прежде всего юмористом. Игра слов, перебои интонации, иносказание, приглашающее читателя досказать недосказанное, — все это способствовало неожиданному освещению, казалось бы, примелькавшейся темы, придавало особую прелесть и выразительность его стиху. Энергия сжатой до предела мысли аккумулировалась в нескольких строках и, воплощенная в остроумно отточенной форме, глубоко врезалась в сознание.

Весьма изобретательно сделана эпиграмма «Журналу „Нива“», стоявшему на консервативно-охранительных позициях. Вся она написана вроде бы в высшей степени благожелательном духе. От стиха к стиху умело нагнетается интонация уважительного, почти коленопреклоненного отношения к печатному органу помещичье-дворянских усадеб. Когда это крещендо умиления достигает нужного подъема, неожиданно звучит отрезвляющая нота. Возникает каламбурно-ассоциативный ряд, и тем убийственнее и неотразимее авторская ирония;

              Пусть твой зоил тебя не признает,
Мы верим в твой успех блистательный и скорый:
              Лишь «нива» та дает хороший плод,
              Навоза не жалеют для которой.

Сопоставление высказываемого и подразумеваемого покоилось на использовании богатейшей синонимики русского языка, отдельных слов (в том числе и фамилий) или фразеологических сочетаний. Поэт не просто использует эти возможности, но неожиданными параллелями или антитезами вскрывает второй, часто комический или сатирический, план определенного явления, предмета, процесса.

Скажем, сколько ядовитых стрел было выпущено по такому неприглядному явлению русской жизни, как откуп и откупщики, еще с середины XVIII века. Ту же тему делает объектом эпиграммы и Минаев. Однако, верный своему принципу не сбиваться на тон крикливого и шумного обличительства, сатирик строит стихотворение совсем не так, как это имело место в предшествующей эпиграмматической традиции. Вот сатирическая миниатюра на богатого откупщика и крупного промышленника В. Кокорева:

Вот имя славное. С дней откупов известно
Оно у нас, — весь край в свидетели зову;
В те дни и петухи кричали повсеместно:
                      Ко-ко-ре-ву…
(«В. Кокорев»)

Как видим, здесь нет ни слова осуждения. Наоборот, четверостишие начинается с откровенного панегирика: «Вот имя славное». Последующий текст выдержан тоже совсем не в духе эпиграммы, а скорее в тоне мадригала. Чтобы подтвердить, что похвала его отнюдь не притворна, поэт призывает в свидетели «весь край». Только неожиданно и остроумно сделанный финал все ставит на свои места. Последняя строка, состоящая, кстати, из одного лишь слова, вобрала в себя весь страшный смысл эпиграммы. Точнее, даже не слово-строка, а конечные два слога разбитой на четыре части фамилии откупщика Поэт остался верен своей манере: только последние два слога намекнули на состояние России, залитой кокоревской сивухой, а значит, и рекой народных слез.

Минаев, как и другие «искровцы», следуя примеру Некрасова, основной мишенью избрал не личность (хотя у него найдем немало эпиграмм, посвященных деятелям литературы, живописи, журналистики), а те или иные отрицательные тенденции русской жизни. Нередко фельетонное обозрение завершало как итог наблюдений и раздумий поэта эпиграмматическое резюме. Порой эпиграмма вкрапливалась в фельетон, подтверждая особую близость этих художественно-публицистических жанров, являлась его своеобразной «изюминкой» (см. особенно показательные в этом отношении фельетонные эпиграммы другого «искровца» — В. И. Богданова).

Видовое и тематическое своеобразие минаевской эпиграммы определило ее образно-стилевую окраску. Если для Пушкина характерны, например, такие врезающиеся в память слова, как «полу-милорд», «полу-купец», «полу-невежда», то у Минаева вторую часть сделанной по этому же типу сатирической формулы представляют слова отвлеченного значения: «полупрогресс», «полусвобода», «полумеры» и т. п.

Хотя до Минаева каламбур встречался и у других русских авторов эпиграмм (Пушкин, Вяземский, Д. Давыдов), однако именно с его творчеством в основном связано возникновение такого термина поэтики, как каламбурная рифма. Этот прием получил широчайшее распространение потому, что индивидуальная одаренность поэта, склонного к парадоксальной игре со словом, к алогизму и шаржу, совпала с объективными потребностями времени. Раскрывая многозначность слова, заменяя слова в устойчивых фразеологических сочетаниях, Минаев не просто пробуждал интерес к смысловым ассоциациям. Так, в непринужденно веселой, порой озорной до дерзости, порой шутливо-развлекательной форме предавался осмеянию порядок вещей, где алогизм почитался торжеством смысла, бесправие — порядком, а беззаконие — законом.

Изобретательность Минаева как мастера каламбура проявилась в бесчисленном разнообразии форм и типов этого поэтического приема. И, надо заметить, словесная игра не становилась самоцелью, но была на редкость содержательной, помогая выявить ту или иную модификацию или ипостась общественно-политического, социально-нравственного порока.

Если в 20–30-е годы XIX века образ писателя, близкого к III Отделению, отождествлялся с одинокими фигурами Булгарина и Греча да, пожалуй, с именем одиозного и бездарного Б. М. Федорова, то к 60-м годам картина сильно изменилась. Появляется некий тип литератора, не только услужающего властям предержащим, но и попросту захаживающего в охранку. Метаморфозу эту отмечает Минаев, создавая образ «служителя» при искусстве, отстаивающего необходимость жить «с полицией в сердце».

С образом этим тесно связана тема доносов. В одном случае это образ литератора, который некогда «подавал надежды», а «теперь доносы подает». В другом (эпиграмма на реакционного беллетриста и публициста Б. Маркевича) автор набрасывает живую уличную сценку, изображающую Маркевича, который несет «с собою огромных два портсака». Зеваки смотрят на него почти с сочувствием: «„Ему не донести!“ — вкруг сожалел народ». Однако какой-то забияка уверенно выкрикивает: «Не беспокойтесь — донесет!»

Не менее остроумно и зло использован еще один вид каламбура для воплощения все той же актуальной темы в следующей эпиграмме:

Я не гожусь, конечно, в судьи,
Но не смущен твоим вопросом.
Пусть Тамберлик берет do грудью,
А ты, мой друг, берешь do-носом.

Под пером эпиграмматиста каламбур стал гибким средством выявления и изображения различных по своим истокам комических несообразностей тогдашней действительности, будь то политика, искусство или быт. Этот прием иронической параллели позволяет достойно оценить направление «текущей журналистики»: «Она поистине „текущая“, Но только вспять» («Необходимая оговорка»). Столь же действенна другая разновидность того же приема, с помощью которой развенчиваются претензии некоего стихотворца, провозгласившего себя «новым Байроном»: «Поэт Британии был хром, А ты — в стихах своих хромаешь» («Аналогия стихотворца»).

Ироническая экспрессия создается тогда, когда возникает несоответствие между обиходным, обычным значением слова и одним из непривычных его смыслов. Достоинство Минаева-эпиграмматиста состояло в том, что он этот источник речевого комизма переводил в сатирический план, делал инструментом выявления социальных контрастов.

Между двумя полюсами русской эпиграммы второй половины XIX века — революционно-демократической и либерально-обличительной — имелось немало оттенков и течений переходного типа. В одних случаях побеждало тяготение к передовому демократическому лагерю, и тогда автор становился постоянным вкладчиком «Искры» или «Будильника». В другом, когда верх брало либеральное фразерство, ему рукоплескали «Заноза» и «Оса».

Творчество Н. Ф. Щербины — популярного в 60-е годы эпиграмматиста, — строго говоря, нельзя причислить ни к тому, ни к другому лагерю. Оно представляло некий конгломерат противоречивых тенденций, одно из тех промежуточных явлений, которые бывают характерны и неизбежны в переходные моменты жизни общества.

До начала 60-х годов Щербина выступал против либерализма «с монаршего соизволенья», заклеймив «монархо-либералов» в «Четверостишии Викентия Курильского», он выпустил немало ядовитых стрел в адрес рептильной прессы. Эпиграммы Щербины брали на прицел и консерватизм под маской леворадикальной фразы, они били и по славянофильской концепции, и по пережиткам феодально-крепостнических порядков и нравов («Русская история», «Еще о Ксенофонте», «Льстивый раб, царем забытый…»). Поэт выступал против теории «чистого искусства».

Неприятие многих явлений в жизни тогдашней России было настолько сильным и искренним у Щербины, что он считал использование эзоповской речи, приемов иносказания вещью ненужной и неуместной. Мнение это, не свидетельствуя о большой прозорливости автора, привело к двум довольно серьезным последствиям. Во-первых, многие эпиграммы Щербины так и не стали достоянием печати, распространялись лишь в списках. Во-вторых, и это, пожалуй, главное, подобная позиция резко ослабила собственно художественные достоинства его миниатюр. Ибо в необходимости прибегать к эзоповской манере была, выражаясь щедринским словом, и «небезвыгодность». Писатель тем самым понуждался к высшей изобретательности, к виртуозному использованию всех тайн и резервов русского языка.

Щербина не слишком заботился обо всем этом и часто там, где требовалась искусно сделанная форма, изящный и тем более неотразимый комизм, рубил сплеча. Вот почему его эпиграммы нередко представляли собой рифмованные тирады, изреченные в состоянии запальчивости, в желчном настроении. Вряд ли можно сомневаться в том, что Щербина так же остро ненавидел российский откуп и миллионера-откупщика В. Кокорева, как и Минаев. Но стоит сравнить великолепно сделанную сатирическую миниатюру Минаева с эпиграммой Щербины «Кокоревский либерализм», как выявится разительное отличие. Богатство оттенков минаевского юмора, где скорбь и гнев, мнимое великодушие и язвительная издевка слились воедино, заменены здесь однолинейно звучащим приговором:

Я не хочу быть либералом:
Ведь целовальник-либерал,
Дела покончивши с кружалом,
Либерализм на откуп взял…

Да, поэт был прав: «невозможность эпиграммы» в тогдашних российских условиях реально существовала. Однако не так непреодолимо было это препятствие, как порою казалось эпиграмматисту, возмущенному картиной царящего в стране беззакония, торжеством посредственности и тупоумия. Опыт Щедрина, Некрасова и поэтов «Искры» подсказывал выход из трудного положения. Но этим путем Щербина не пошел ввиду неустойчивости, а точнее сказать, по причине отсутствия демократических убеждений.

Конец XIX века не обогатил жанр эпиграммы сколько-нибудь ярким явлением. Оскудение и девальвацию русской поэзии на излете столетия показал такой чуткий барометр общественного мнения, как сатирическое слово. В эту пору завершал свою деятельность последний крупный эпиграмматист XIX века А. М. Жемчужников. Его сатирические миниатюры заметно выделялись на фоне беззубой и мелкотравчатой юмористики, кредо которой с достаточной выразительностью воплощено в афоризме популярного в те годы журнала «Шут»: «Теща, даже самая хорошая, все-таки хуже городового»[25].

Заметное оживление в судьбу медленно угасавшего жанра внесла эпоха первой русской революции 1905–1906 годов. Гневная политическая сатира расцвела на страницах таких периодических изданий, как «Зритель», «Жало», «Дятел», «Красный смех» и др. Мишенью эпиграммы стали все общественные институты тогдашней России, основные буржуазные партии от кадетов до монархистов, «герои дня» от царя и всесильного К. П. Победоносцева до таких душителей свободы, как Трепов, Дубасов, Дурново. Не только деяния, но и сами фамилии этих царских сатрапов давали благодарный материал для сатирических экспромтов:

Господь Россию приукрасил —
Он двух героев ей послал:
Один в Москве народ дубасил.
Другой же в Питере — трепал.

Даже внешне безобидная фамилия царя — Романов — остроумно и едко обыгрывалась в эпиграмме В. С. Лихачева «Писателю Самозванову»:

Сочинена тобою, Самозванов,
Романов целая семья,
Но молвлю, правды не тая:
Я не люблю твоей семьи романов.

Для передовых сатириков не было секретом, что именно царь и приближенная к нему камарилья являются вдохновителями поднимающей голову реакции. Вот почему столь актуально было четверостишие того же Лихачева «Сомнение», развеивающее остатки былых верований, расстрелянных еще 9 января:

«Без царя в голове» — говорят про того,
        Головою кто слаб иль недужен…
Я ни против, ни за не скажу ничего;
        В голове царь, быть может, и нужен.

«Во Франции гильотина, а у нас фонарь»[26] — вот основной мотив передовой эпиграммы 1905–1906 годов. Разоблачению кадетского предательства, лживых октябристских посулов, конституционных иллюзий и либерального соглашательства тоже отводилось немало места. Неприятие дарованных царем «свобод», Государственной думы и велеречивых манифестов зафиксировано во множестве ядовитых четверостиший и сатирических афоризмов. Вот один из таких:

Печатай книги и брошюры,
Свободой пользуйся святой —
Без предварительной цензуры,
Но с предварительной тюрьмой.

Призыв к выступлению против царизма с оружием в руках, обогащение эпиграммы элементами политического лозунга — характерные особенности сатирической миниатюры той поры.

Кратковременный, но мощный взлет политической эпиграммы в эпоху русской революции вновь сменился полосой ослабления наступательного пафоса сатиры. Боевая сатира большевистских изданий не могла говорить полным голосом в условиях разгула реакции и жестоких цензурных репрессий. В этой обстановке широкое распространение получила сатирическая литература либерального толка, представленная на страницах многочисленных легальных изданий. Попытка «Сатирикона» влить свежую кровь в гаснущее и хилое дитя века не могла быть сколько-нибудь состоятельной. Ибо сочетать законным браком припудренный классицизм XVIII века с модернизмом, как пытались делать в своих стихах и рисунках «сатириконцы», — занятие по меньшей мере малоперспективное. Неправильно было бы присутствие элементов горечи, пессимизма (эпиграммы Саши Черного) воспринимать как попытку неприятия общественных устоев, критики государственной системы. Пессимизм, доходящий до отчаяния в сатирических стихах Саши Черного, — это, скорее, следствие предчувствия гибели того мира, над несообразностями которого поэт смеется или негодует.

Индивидуальное мастерство Саши Черного было достаточно высоким. Поэт верно подмечал крайности и вывихи буржуазного искусства («Рождение футуризма»). В эпиграмматическом цикле «Вешалка дураков» он зло высмеял засилье пошлости, глупости, самодовольства. Однако в сатире его бросалась в глаза какая-то вторичность. Неоклассицизм в графике, отчасти в поэзии, культивировавшийся на страницах «Сатирикона», определил некоторые существенные черты художественной практики ведущего поэта журнала. Возвратом к классицистической манере были многочисленные эпиграммы на дураков, болванов, «баранов», нацеленные на отвлеченные пороки вообще. В ряде случаев давало себя знать понимание сатиры как искусства второго и даже третьего отражения. Отсюда многочисленные стилизации Саши Черного, его пародии на пародии («Юнкер Шмидт», «До реакции» и др.).

Как видим, через полтора века круг замкнулся. Чтобы его разорвать, нужна была революция. Но это уже принципиально иной этап в истории древнего и вечно обновляющегося жанра, этап, заслуживающий особого рассмотрения, выступающий за хронологические рамки настоящего издания. Одно обстоятельство тем не менее заслуживает по крайней мере беглого упоминания.

С начала 1910-х годов и вплоть до 1917 года, в период неуклонного нарастания освободительного движения и подготовки решающей классовой битвы, русская эпиграмма еще раз превосходно послужила делу революции. Нельзя не вспомнить в этой связи многочисленные эпиграмматические стихи Демьяна Бедного. В его боевой, хлесткой сатире находят воплощение идеи русской социал-демократии: необходимость союза рабочего класса и крестьянства, борьба с буржуазно-помещичьей реакцией, с враждебными большевизму политическими партиями. При этом в отличие от басни, где торжествовали аллегория, иносказание, намек, в эпиграмме — лаконичной и часто афористической — поэт бил по крупнейшим политическим мишеням. Особенно доставалось царским министрам, лидерам буржуазных партий, ликвидаторам и меньшевикам. Остроумно и зло разрабатывались Д. Бедным темы, выдвигаемые и отстаиваемые большевистской «Правдой». Отсюда особый накал и страстность обличительных выступлений поэта, ставшего одним из крупнейших родоначальников революционной пролетарской сатиры.

Близкую к Д. Бедному позицию занимали И. С. Логинов, В. В. Князев, Красный (К. М. Антипов). Их эпиграммы сыграли известную роль в разоблачении реакционных сил. Здесь были продолжены традиции некрасовской сатиры, эпиграммы, культивируемой плеядой демократических поэтов 1860-х годов.

Русская эпиграмма прошла вместе со всей литературой путь от просветительского дидактизма к реалистической полнокровности, от грубоватой инвективы к отточенному совершенству сатирической типизации и индивидуализации, от абстрактно-отвлеченной тематики к постижению актуальных социально-политических проблем.

Для становления эпиграммы как самостоятельного и неповторимого вида сатирического искусства важное значение имело взаимодействие ее с близкими или родственными жанрами. Жадно впитывались на протяжении без малого двух веков уроки басни и пародии, фельетона и памфлета. Так эпиграмма научилась в самой своей структуре воплощать конфликтность, внутренний драматизм жизни.

Постепенно расширялись тематические границы эпиграммы, обогащалось ее внутривидовое разнообразие. Сложились такие жанровые подвиды, как диалогическая сценка и анекдот, мимолетный очерк нравов и философская сентенция — то в форме лаконичного куплета, то, наоборот, развернутой до нескольких строк пословицы.

На протяжении двух столетий жанр развивался неравномерно. Были взлеты, но были годы и десятилетия подготовительной, упорной работы, а то и просто провалы. Так случилось, например, в самом начале XIX века, в период мрачного семилетия 1848–1855 годов. Так обстояло дело и позже — в самом конце XIX — начале XX века. Однако общая тенденция развития эпиграммы шла по восходящей линии. Пролагателями новых путей, авторами, обозначившими крупнейшие вехи в ее истории, стали Кантемир, Сумароков, Пушкин, Некрасов, Минаев, Д. Бедный. Выдающиеся художники поднимали новые жанровые пласты не в одиночестве. Они были окружены в свое время мастерами меньшего масштаба, так сказать, популяризаторами их достижений. Это тоже по-своему интересная страница в истории эпиграммы. Насыщение эпиграммы социальным и философским содержанием сопровождалось усовершенствованием собственно художественно-эстетического плана.

В конце XIX — начале XX века эпиграмма не достигла уровня классических мастеров этого жанра. Даже на страницах лучших изданий, таких, как «Сатирикон» и «Бич», искусство эпиграммы приходило в упадок, заменялось стилизованной безделушкой. Острое жало сатиры притуплялось, сглаживалось. Исключением, как уже говорилось, была эпиграмма в наиболее передовых изданиях 1905–1906 годов, а позднее на страницах большевистской печати.

Истинное возрождение жанра принесло искусство нового мира в творчестве В. Маяковского, А. Архангельского, С. Васильева, С. Швецова, С. Смирнова и других поэтов. Их сатирическая миниатюра противостояла утонченной, рафинированной, залитературенной эпиграмме «Сатирикона» и других либеральных изданий того времени. Здесь гремел победный, грубовато-соленый даже не смех, а поистине раблезианский хохот. Бесценный опыт русской классики XIX века, особенно эпиграммы революционной демократии и пролетарских изданий, входил органической составной частью в творчество советских мастеров карающей строки.

Л. Ф. Ершов

ЭПИГРАММЫ

ВТОРАЯ ПОЛОВИНА XVII ВЕКА

Симеон Полоцкий

1. <ИЗ ЦИКЛА «ОБЛИЧЕНИЕ»>

Идеже место несть обличению,
       тамо свобода грехов творению.

2. ПРАВДА

Знающе правду, а о ней молчати —
       есть злато в землю тщетно закопати.

3. НИЩЕТА ЦАРЕЙ

Царие и князи, суще пребогата,
       обыкоша скудость едину страдати:
Много рабов имуть, сокровище в злато
       соблюдают иным зело пребогато,
Но нищи суть в други правду глаголивы,—
       вси бо по их воле глагол деют лстивы.

4. <ИЗ ЦИКЛА «СЫТОСТЬ»>

Ястреб сытый из руки аще испустится,
       сед на древе, к пустившу не скоро вратится,
Подобие и человек, егда сыт бывает,
       бога отбег, не скоро к нему ся вращает.

5–7. <ИЗ ЦИКЛА «МОНАХ»>

1
Любяй зрим быти и прочыя зрети,
       монах несть могущ хвалу богу пети.
2
Огонь есть со сеном — инок со женами,
       не угасимый многими водами.
3
В кремень железо тогда ударяет,
         егда пол женский инока касает.

8.<ИЗ ЦИКЛА «ПОХОТЬ»>

Похоть псу есть подобна: гонима — гонзает,
       аще же питается — в тебе пребывает.

9. СЛЕПЕЦ

Слепец аще слепцу руковожд бывает, —
          и вождь, и водимый во яму падает.

10. <ИЗ ЦИКЛА «НЕВЕЖДА»>

Невежда ученого елма поучает, —
           слепец очитого мужа провождает.

11. НЕУДОБНАЯ И НЕПОДОБНАЯ

Четыре неудобна дела обреташе,
       пятое неподобно, Платон глаголаше.
«Неудобно, — рекл, — дело гордому служити
       и от сребролюбива мужа что просити.
Еще со лживым мужем куплю совершати
       и со искусства праздным беседы творяти.
А неблагодарному доброе творити,
       исповедую, — веема неподобно быти».

12.<ИЗ ЦИКЛА «ЗАВИСТЬ»>

Яко ехидну плод чрева снедает,
       тако завистна зависть умерщвляет.

13. <ИЗ ЦИКЛА «СОВЕСТЬ»>

Здравому постеля есть упокоение,
       та же немощному есть мужу мучение.
Точне совесть есть мужу покой преблагому,
       та же — ложе терново человеку злому.

14. ДИОГЕН

Диоген-философ егда умираше,
       от друг обстоящих вопрошаем бяше,
Где изволит телу погребенну быти.
       «Изволте мя, — рече, — в поли положити,
На верее земленнем». Они отвещают:
       «Тамо тело твое звери растерзают».
Он рече: «Палицу при мне положите».
       Они: «Что ти есть в ней, друже нарочите?
Не почюеши бо, сый души лишенный».
       Он же: «Векую убо бываю смущенный:
Аще не почую, звери не досадят,
       егда растерзавше тело мое снядят.
Где-либо хощете, тамо погребите,
       мне во ин век с миром отити дадите».

XVIII ВЕК

Феофан Прокопович

15. IN STANISLAVUM LESZCZYNSKI

             BIS REGNO POLONIAE OCCUPATO EXCUSSUM.
ALLUDITUR AD STANISLAVI NOMEN, QUOD QUASI STATOREM
GLORIAE SONAT ET AD VETUSTAM ROMANORUM HISTORIAM,
           UBI A SISTENDO IN FUGA EXERCITI JUPITER
                            A ROMULO STATOR APPELATUS
Stanislave, suum finxit quem gloria numen,
Namque ejus nutu diceris esse stator,
Ipsa haec exposuit claris dea candida factis
Sistere se properam, qua ratione potes
Non illa, ut quondam steterant fugiendo Quirites
Rege salutiferum sollicitante Jovem;
Non fugiens, sed bis votisque petita dolisque
Inque tuas aedes visa venire stetit.
О СТАНИСЛАВЕ ЛЕЩИНСКОМ,
ДВАЖДЫ ОТ КОРОНЫ ПОЛСКОЙ ОТВЕРЖЕННОМ,
        ПО ТОЛКУ ИМЕНИ ЕГО И ПО ПРИЛИЧИЮ ДРЕВНЕЙ
                          РИМСКОЙ ИСТОРИИ,
КОГДА РИМЛЯНЕ НА ВОЙНЕ С САБИНАМИ, УСТРАШАСЬ,
         БЕЖАЛИ С ИОЛЯ, А ПЕРВЫЙ ИХ КОРОЛЬ РОМУЛУС
                        МОЛИЛСЯ ЙОВИШУ,
        ДАБЫ ИХ В ПОБЕГЕ ТОМ ОСТАНОВИЛ;
ЧТО КОГДА СДЕЛАЛОСЬ, ЙОВИШ ОТ РОМУЛА НАЗВАН СТАТОР,
              ТО ЕСТЬ УДЕРЖАТЕЛЬ, ИЛИ ОСТАНОВНИК
Что слава Станислава богом своим славит,
Станислав бо в имени будто славу ставит.
Сама она не в одном показала диле,
В какой ты, Станиславе, славу ставишь силе.
Не так, как в бегстве римский полк остановился,
Когда о том Йовишу король их молился.
Она не прочь избегнуть; но будто с тобою
Жить хотела, влекома разною маною,
И дважды не от дому, но в дом твой бежала
И, внутрь внити торопясь, не дошла и стала.
1734 (?)

16. «К ЛУКЕ И ВАРЛААМУ КАДЕЦКИМ…»

Ante diem, Luca, proprias invadis in arcas,
Exhauris vacuas, exonerasque leves,
Spargis opes, sed quae nondum tua scrinia rumpunt
Das multum, dum te constat habere parum.
Crede mihi, inverso, Luca, res ordine tractas,
Sis primum condus, postea promus eris.
К ЛУКЕ И ВАРЛААМУ КАДЕЦКИМ,
КОГДА ПИТОМЦЕВ ДЕНЬГАМИ ПОДАРИЛИ
Рано, Лука, в сундуки свои кладешь руку!
Из пустого черпаешь, легчишь легка в звуку,
Сеешь сребром, сундуки ж еще не вмещают.
Много даешь, а мало имеешь — вси знают.
Поверь мне, Лука, что ты делаешь противно:
Прежде сам разбогатей, потом дать не дивно.
1735 (?)

17. К СЕЛИЮ

Говорит, что бога нет, Селий богомерзкий,
И небо пустым местом зовет злодей дерзкий,
А тем утверждается в догмате нечистом,
Что хорошо разжился, как стал афеистом.

18. К СЛОЖЕНИЮ ЛЕКСИКОВ

Если в мучительские осужден кто руки,
Ждет бедная голова печали и муки.
Не вели томить его делом кузниц трудных,
Ни посылать в тяжкие работы мест рудных,
Пусть лексики делает: то одно довлеет,
Всех мук роды сей один труд в себе имеет.

А. Д. Кантемир

19. САТИРИК К ЧИТАТЕЛЮ

Кольнул тя? Молчи, ибо тя не именую.
Воплишь? Не я — ты выдал свою злобу злую.
1729

20. К ЧИТАТЕЛЯМ

Не гневитеся, чтецы, стихами моими.
С музой своей говорю; нет дела с иными.
Коли кому и смеюсь, — ей, не с доброй воли,
Для украсы: ведь и в щах нет смаку без соли.
Изъяснение

Без соли. В стихотворстве забавные и острые речи латин соль называются, и для того говорит автор, что смеялся иным для украсы своей сатиры, или прямо сказать: смешками посолил ее, чтоб была вкуснее уму чтущих.

1731

21. НА ЭЗОПА

Хотя телом непригож, да ловок умишком,
Что с лица недостает, то внутре залишком.
Горбат, брюхат, шепетлив, ножечки как крюки,—
Гнусно на меня смотреть, а слышать — нет скуки;
Сам я, весь будучи крив, правду похваляю;
Не прям будучи, прямо всё говорить знаю;
И хоть тело справить мне было невозможно,
Много душ исправил я, уча правду ложно.
1730 или 1731

22–29.<ИЗ РАЗДЕЛА «ЭПИГРАММЫ»>

1. НА САМОЛЮБЦА[27]
Наставляет всех Клеандр и всех нравы судит:
Тот спесив, тот в суетах мысли свои нудит;
Другой в законе не тверд, и соблазны вводит,
И науки новостью в старый ад нисходит. —
Наведи и на себя, Клеандр, зорки очи,
Не без порока и ты; скажу, нет уж мочи:
Самолюбец ты, Клеандр; все, кроме тя, знают:
Слепец как ведет [28]слепца, в яму упадают.
1730 или 1731 (?)
2. НА ИКОНУ СВЯТОГО ПЕТРА
«Что с ключом, Петре, стоишь?» — «Хочу впустить дети
Восточный церкви в рай». — «А что в папски сети —
Впали[29], будут ли они стоять за дверями?»
— «Есть, есть у них свой ключарь[30]; войдут те и сами».
3. НА БРУТА
Умен ты, Бруте, порук тому счесть устанешь[31];
Да и ты же, Бруте, глуп. Как то может статься?
Изрядно, и, как я мню, могу догадаться:
Умен ты молча; а глуп, как говорить станешь.
1730 или 1731
4. НА СТАРУХУ ЛИДУ
На что Друз Лиду берет[32]? дряхла уж и седа,
С трудом ножку воробья[33] сгрызет в пол-обеда.—
К старине охотник Друз: в том забаву ставит;
Лидой медалей число собранных прибавит[34].
1730 или 1731
5. О ПРИХОТЛИВОМ ЖЕНИХЕ
Гораздо прихотлив ты, дружок мой Эраздо.
Все девки наши за тя сватались бесстудно,
А ты сед и неженат: выбрать было трудно.
Та стара, та неумна, та рода не славна,
Та не красна, та гола, та не добронравна;
Все негодны. Прихотлив ты, друг мой, гораздо.
1730 или 1731 (?)
6. К ЧИТАТЕЛЯМ САТИР
В обществе всё писано, имена не ваши[35];
Чтите убо без гневу сии стихи наши.
А буде не нравен слог, что вам досаждает,
Смените нрав — то сатир[36] не вас осмевает.
1730 или 1731 (?)
7. НА ЛЕАНДРА, ЛЮБИТЕЛЯ ЧАСОВ[37]
Пять стенных, пять столовых и столько ж
                                                 карманных
Имеет Леандр часов; в трудах несказанных
Век за ними возится, заводя и правя,
И то взад, то наперед по теченью ставя
Солнца стрелки. С тех трудов кой плод получает?
Никто в городе, кой час, лучше его знает.
Между 1740 и 1743 (?)
8. НА ГОРДОГО НОВОГО ДВОРЯНИНА
В великом числе вельмож Сильван всех глупее,
Не богатей, не старей, делом не славнее;
Для чего же, когда им кланяются люди,
Кланяются и они, — Сильван один, груди
Напялив, хотя кивнуть[38] головой ленится?
Кувшин с молоком сронить еще он боится[39].
Между 1740 и 1743 (?)

В. К. Тредиаковский

30. К ОХУЖДАТЕЛЮ ЗОИЛУ

МНОГО НА МНОГИ КНИГИ вас, братец,
                                                        БЫВАЛО,
А НА ЭТУ НЕУЖЛИ вас ТАКИ НЕ СТАЛО?
<1730>

31. НА ЧЕЛОВЕКА, КОТОРЫЙ, ВЫШЕД В ЧЕСТЬ, ТАК НАЧАЛ БЫ ГОРДИТЬСЯ, ЧТО ПРЕЖНИХ СВОИХ РАВНЫХ ДРУГОВ ПРЕНЕБРЕГАЛ БЫ

О сударь, мой свет! Как уж ТЫ спесив стал!
Сколь ни заходил, я не мог ТЯ видеть:
То спишь, то нельзя, я лишь ходя устал.
ТЫ изволил сим мя весьма обидеть.
Нужды, будь вин жаль, нет мне в красовулях;
Буде ж знаться ТЫ с низкими перестал,
Как к высоким всё уже лицам пристал,
Ин к СЕБЕ прийти позволь на ходулях.
<1735>

32. НА ЧЕЛОВЕКА, КОТОРЫЙ БЫ ТОЛЬ БЫЛ ЗОЛ, ЧТОБ И ВСЯ Б ФАМИЛИЯ ЕГО ТЕМ ЖЕ ЗЛОНРАВИЕМ ПОВРЕДИЛАСЬ

Зол ты, друг! Зла жена, дети злы, зла сватья;
Правда, игумен каков, такова и братья.
<1735>

33.<НА М. В. ЛОМОНОСОВА>

Хоть глотку пьяную закрыл, отвисши зоб,
Не возьмешь ли с собой ты бочку пива в гроб?
И так же ли счастлив мнишь в будущем быть веке,
Как здесь у многих ты в приязни и опеке?
Никак там твой покров<и черт и>сатана?
Один охотник сам до пива и вина,
Другой за то тебя поставит в аде паном,
Что крюком в ад влечет, а ты — большим стаканом.

М. В. Ломоносов

34. «Одна с Нарциссом мне судьбина…»

Одна с Нарциссом мне судьбина,
Однака с ним любовь моя:
Хоть я не сам тоя причина,
Люблю Миртиллу, как себя.
Сентябрь 1739

35. «Ты тверже, нежель тот металл…»

Ты тверже, нежель тот металл,
Который в стену ты заклал.
<1743>

36. ИЗ МАРЦИАЛА («На белых волосах у Аппия зима…»)

На белых волосах у Аппия зима,
И лето на глазах, горящих от вина;
Как пьет, то по носу фиалки расцветают
И точно тем весны средину представляют;
Как в осень, щеки все брусники полны зрелой.
Не всяк ли видит год изображен тут целый?
Между 1744 и 1747

37. ИЗ МАРЦИАЛА («Иные петлею от петли убегают…»)

Иные петлею от петли убегают
И смертию себя от смерти избавляют.
Между 1744 и 1747

38. «Не всяк ли говорит: я даром не труждусь…»

Не всяк ли говорит: я даром не труждусь
И даром ничего не дам, и в том божусь.
То правда, и мое в том мнение согласно,
Но даром хоть никто, а многие напрасно.
Между 1744 и 1747

39. ИЗ МАРЦИАЛА («Дивишься, что не дам тебе стихов моих?..»)

Дивишься, что не дам тебе стихов моих?
Боюсь, чтобы ты мне не подарил своих.
Между 1744 и 1747

40. «В тополовой тени гуляя, Муравей…»

В тополовой тени гуляя, Муравей
В прилипчивой смоле увяз ногой своей.
Хотя он у людей был в жизнь свою презренный,
По смерти в янтаре у них стал драгоценный.
Между 1744 и 1747

41. «На что мы плачемся, когда терпим беды?..»

На что мы плачемся, когда терпим беды́?
Пронзенная земля дает свои плоды.
Между 1744 и 1747

42. «Зачем я на жене богатой не женюсь?..»

Зачем я на жене богатой не женюсь?
Я выйти за жену богатую боюсь.
Всегда муж должен быть жене своей главою,
То будут завсегда равны между собою.
Между 1744 и 1747

43. ИЗ МАРЦИАЛА («Когда себя хранил от яду Митридат…»)

Когда себя хранил от яду Митридат,
По вся дни принимал в своей он пище яд.
Ты, Цинна, у себя всегда недоедаешь
И тем предостеречь себя от гладу чаешь.
Между 1744 и 1747

44. «Женился Стил, старик без мочи…»

           Женился Стил, старик без мочи,
           На Стелле, что в пятнадцать лет,
           И, не дождавшись первой ночи,
           Закашлявшись, оставил свет.
           Тут Стелла бедная вздыхала,
Что на супружню смерть не тронута взирала.
Октябрь 1748

45. «Отмщать завистнику меня вооружают…»

Отмщать завистнику меня вооружают,
Хотя мне от него вреда отнюдь не чают.
Когда Зоилова хула мне не вредит,
Могу ли на него за то я быть сердит?
Однако ж осержусь! Я встал, ищу обуха;
Уж поднял, я махну! А кто сидит тут? Муха!
Коль жаль мне для нее напрасного труда,
Бедняжка, ты летай, ты пой, мне нет вреда.
Ноябрь 1753

46. ЗУБНИЦКОМУ

Безбожник и ханжа, подметных писем враль!
Твой мерзкий склад давно и смех нам и печаль;
Печаль, что ты язык российский развращаешь,
А смех, что ты тем злом затмить достойных чаешь.
Наплю́ем мы на страм твоих поганых врак:
Уже за двадцать лет ты записной дурак;
Давно изгага всем читать твои «синички»,
«Дорогу некошну», «вонючие лисички».
Никто не поминай нам подлости ходуль
И к пьянству твоему потребных красоуль.
Хоть ложной святостью ты Бородой скрывался,
Пробин, на злость твою взирая, улыбался:
Учения его, и чести, и труда
Не можешь повредить ни ты, ни Борода.
Вторая половина 1757

47.<НА ПРОТИВНИКОВ СИСТЕМЫ КОПЕРНИКА>

Случились вместе два Астронома в пиру
И спорили весьма между собой в жару.
Один твердил: земля, вертясь, вкруг Солнца ходит;
Другой, что Солнце все с собой планеты водит;
Один Коперник был, другой слыл Птоломей.
Тут повар спор решил усмешкою своей.
Хозяин спрашивал: «Ты звезд теченье знаешь?
Скажи, как ты о сем сомненье рассуждаешь?»
Он дал такой ответ: «Что в том Коперник прав,
Я правду докажу, на Солнце не бывав.
Кто видел простака из поваров такого,
Который бы вертел очаг вокруг жаркого?»
<1761>

48. <НА МОНАХОВ>

Мышь некогда, любя святыню,
Оставила прелестный мир,
Ушла в глубокую пустыню,
Засевшись вся в голландский сыр.
1761 или 1762 (?)

А. П. Сумароков

49. «Брат был игрок; нельзя сестрице не крушиться…»

Брат был игрок; нельзя сестрице не крушиться,
И льзя ли унимать его ей укрепиться,
Когда он день и ночь без милости мотал?
«Уж пол-имения ты, братец, проиграл,—
Журила игрока сестра и вопрошала: —
Дождусь ли, чтоб тебе игра противна стала?»
Брат ей ответствовал: «Как станешь отставать,
Сестрица, от любви, закаюся играть,
И в постоянстве жить потом мы будем оба».
Сестра ему на то: «Мотать тебе до гроба!»
<1755>

50. «Скупой окраден был и чуть не удавился…»

Скупой окраден был и чуть не удавился,
Что части своего богатства он лишился.
Поиман вор и то в допросе показал,
Что у скупого он пятьсот рублев украл.
Пятьсот рублев нашлись. Вор знал, как тот смущался,
И что в удавку он без памяти бросался.
И как невольнику скупой наш говорил:
«Имением моим ты петлю заслужил»,
Тот отвечал ему: «Быть так, я в этом грешен.
Да ты за деньги сам страшился ль быть повешен?»
<1755>

51. «Восстал незапно вихрь, а в злую ту погоду…»

Восстал незапно вихрь, а в злую ту погоду
Скупой вез все свои монеты через воду.
Жестокий лодку вихрь вверх дном перевернул:
Едва-едва скупой тут сам не утонул;
Однако он спасся, тотчас его поймали,
Да денежки его, что ни было, пропали.
Не разорился он — все деньги те в реке:
Всё им равно лежать, что там, что в сундуке.
<1755>

52. «Клеон раскаялся, что грабил он весь свет…»

Клеон раскаялся, что грабил он весь свет,
Однако ничего назад не отдает.
Так вправду ли Клеон раскаялся иль нет?
<1755>

53. «Коль в винность я, мой свет, тебе чрез это впал…»

Коль в винность я, мой свет, тебе чрез это впал,
Что дерзостно тебе «люблю тебя» сказал,
Так тем же и меня за то ты накажи,
И что тебе сказал, то мне сама скажи.
<1756>

54. «Стоя при водах, ощущаю жажду…»

Стоя при водах, ощущаю жажду;
Вижу, что люблю; видя, только стражду.
<1756>

55. «Клеон прогневался, и злобою безмерной…»

Клеон прогневался, и злобою безмерной
На щедрых был он баб во гневе заражен.
«Я б всех, — он говорил, — постриг неверных жен.
Не знаю, для чего б тужить мне о неверной?»
Жена ему на то такой дала ответ:
«Так хочешь, чтобы я, сокровище, мой свет,
Ходила, как вдова, всегда в одежде черной?»
<1756>

56. «Клавина смолоду сияла красотою…»

Клавина смолоду сияла красотою,
И многих молодцов она пленила тою.
Но как уже прошел сей век ее златой,
Она и в старости была всё в мысли той,
И что во младости хорошею казалась,
И, сморщася, всегда такою ж называлась.
За что ж ее никто хорошей не зовет?
И Нов-город уж стар, а Новгород слывет.
<1756>

57. «Ты очень ей любим, она в твоей вся воле…»

Ты очень ей любим, она в твоей вся воле,
Да только тридцать есть, которых любит боле.
<1756>

58. «Она уже твоя, однако не навек…»

Она уже твоя, однако не навек:
Пока не встретится с ней кстати человек.
<1756>

59. «За что неверною тебе я прослыла?..»

За что неверною тебе я прослыла?
Я от рождения твоею не была.
<1756>

60. «Коль мыслишь, я любовь свою к тебе скончала…»

Коль мыслишь, я любовь свою к тебе скончала,
Так ищешь тут конца, где не было начала.
<1756>

61. «Всем сердцем я люблю и вся горю, любя…»

Всем сердцем я люблю и вся горю, любя,
               Да только не тебя.
<1756>

62. «Милон на многи дни с женою разлучился…»

Милон на многи дни с женою разлучился,
Однако к ней еще проститься возвратился.
Она не чаяла при горести своей,
Что возвратится он опять так скоро к ней,
Хотя ей три часа казались за неделю,
И от тоски взяла другого на постелю.
Увидя гостя с ней, приезжий обомлел.
Жена вскричала: «Что ты, муж, оторопел?
Будь господин страстей и овладей собою;
Я телом только с ним, душа моя с тобою».
<1756>

63. «„Я обесчещена“, — пришла просить вдова…»

«Я обесчещена», — пришла просить вдова.
Однако знал судья, кто просит такова.
«Чем?» — спрашивал ее. «Сегодня у соседа,—
Ответствовала та, — случилася беседа.
Тут гостья на меня так грубо солгала:
Уж ты-де во вдовстве четы́рех родила».
Судья ей говорил: «Плюнь на́ эту кручину;
Стал свет таков, всегда приложат половину».
<1756>

64. «Клеон при смерти был и был совсем готов…»

Клеон при смерти был и был совсем готов
Пустить на небо дух, в подземный тело ров.
Друзья его пред ним писание вещали
И царствие ему небесно обещали.
«Готов ли ты?» — «Готов, я к раю приступил…
На брата только я прошенья не скрепил».
<1756>

65. «Построил ныне ты пространный госпита́ль…»

Построил ныне ты пространный госпита́ль,
Достойно то хвалы, того лишь только жаль,
Кого ограбил ты, все в оном быть те льстятся,
Что, бедные, они в нем все не уместятся.
<1756>

66. «Кто хвалит истину, достоин лютой казни…»

Кто хвалит истину, достоин лютой казни;
Он в сердце к ближнему не чувствует приязни.
Какое в нем добро, коль так он хулит свет,
Хваля, чего нигде на полполушки нет?
<1756>

67. «Пеняешь ты мне, муж, тебе-де муж постыл…»

Пеняешь ты мне, муж, тебе-де муж постыл,
А был-де в женихах тебе он очень мил.
С кем я спрягалася, в том вижу то ж приятство:
Я шла не за тебя, но за твое богатство.
<1756>

68. «Не раз ты мне, жена, неверность учинила…»

«Не раз ты мне, жена, неверность учинила.
Скажи мне, сколько раз ты мужу изменила?» —
Рогатый говорил. В ответ на то жена:
«Я арифметике, ей-ей, не учена».
<1756>

66–75. ЭПИТАФИИ

1
На месте сем лежит презнатный дворянин.
Был очень он богат, имел великий чин.
Что здесь ни сказано, всё сказано без лести.
Довольно ли того к его бессмертной чести?
<1755>
2. ЭПИТАФИЯ СКУПОМУ
Что исчезаю я, в том нет большой мне траты,
Я не дал ведь за то, что я родился, платы.
Пусть черви плоть мою едят и всю съедят.
Досадно только то, что саван повредят.
<1756>
3. ДРУГАЯ ЭПИТАФИЯ СКУПОМУ
На свете живучи, Плон ел и пил не сладко,
Не знался он ни с кем, одет всегда был гадко,
Он тратить не любил богатства своего:
Спокоен, что уже не тратит ничего.
<1756>
4. ЭПИТАФИЯ ПОДЬЯЧЕМУ
Подьячий здесь лежит, который дело знал:
Что прямо, то кривил, что криво — попрямлял,
Трудясь до самого последнего в том часу.
И, умираючи, еще просил запасу.
<1756>
5
Здесь Делий погребен, который всех ругал.
Единого творца он только не замал
И то лишь для того, что он его не знал.
<1756>
6
На месте сем лежит безмерно муж велик,
          А именно: зловредный откупщик.
Реками золото ему стекалось ко рту
И, душу озлатив, послало душу к черту.
<1760>
7. ЭПИТАФИЯ <М. В. ЛОМОНОСОВУ>
Под камнем сим лежит Фирс Фирсович Гомер,
Который пел, не знав галиматии мер.
Великого воспеть он мужа устремился:
Отважился, дерзнул, запел — и осрамился,
Оставив по себе потомству вечный смех.
Он море обещал, а вылилася лужа.
Прохожий! Возгласи к душе им пета мужа:
«Великая душа, прости вралю сей грех».
1761 (?)

76. «Два были человека…»

                   Два были человека
В несчастий все дни плачевнейшего века.
Метались помощи искать по всем местам,
Куда ни бегали, теряли время там.
Потом отчаянье их день и ночь терзало,
                                 На всё дерзало.
                                 Один бежал,
                                 Схватил кинжал,
                 Вручил он душу богу
И сделал сам себе к спокойствию дорогу,
Другой мучение до гроба умножал,
И бога всякий час злословил, и дрожал;
Страшася тартара, покаялся при смерти.
Скажите, коего из сих двух взяли черти?
<1759>

77. НА ПОЖАЛОВАНИЕ ВЫСОКОПОСТАВЛЕННОМУ ЛИЦУ ОРДЕНА ЗОЛОТОГО РУНА

Нетрудно в мудреца безумца превратить,
Он вдруг начнет о всем разумно говорить.
Премудрость высшая в великом только чине.
Нося его, овца — овца в златой овчине.
Когда воздастся честь Златого ей Руна,
Тогда в премудрости прославится она.
<1759>

78. «Ты будущей себя женою утешаешь…»

Ты будущей себя женою утешаешь.
Какую взять тебе, усердно вопрошаешь.
Возьми богатую, так будешь ты богат,
Возьми большой родни, боярам будешь брат.
Возьми разумную, любви к похвальной страсти,
Возьми прекрасную, телесной ради сласти.
А ты ответствуешь: «Хочу иметь покой».
Так лучше не бери, пожалуй, никакой.
<1759>

79. «Кто в чем когда-нибудь молвою возвышен…»

Кто в чем когда-нибудь молвою возвышен,
Достоинством прямым нимало украшен.
Не дивно: похвала и похуленье в воле,
А разум не у всех, — глупцов на свете боле.
<1759>

80. «Преподлый суевер от разума бежит…»

Преподлый суевер от разума бежит,
И верит он тому, чему не надлежит.
Кто вздору всякому старается поверить,
Стремится пред самим он богом лицемерить.
<1759>

81. «Пожалуй, не зови меня безверным боле…»

Пожалуй, не зови меня безверным боле
За то, что к вере я не причитаю врак;
Я верю божеству, покорен вышней воле
И верю я еще тому, что ты дурак.
<1759>

82. «Судьи приказных дел у нас не помечали…»

Судьи приказных дел у нас не помечали,
Дьяки́ сей дар писать и взятки брать нашли,
Писать и брать они дворянство обучали,
Но мы учителей далеко превзошли!
<1759>

83. «На то лишь бытие твое тебе дано…»

На то лишь бытие твое тебе дано,
Чтоб ты и день и ночь пил водку и вино.
Когда ни головы не жаль тебе, ни глотки,
Пожалуй, пожалей, мой друг, вина и водки.
<1759>

84. «Напрасно, муженек, грустишь и унываешь…»

Напрасно, муженек, грустишь и унываешь,
Что я люблю других; ведь ты не убываешь.
Робяток полон дом, спокойся и нишкни.
Какая убыль то, когда, не сея, жни?..
<1759>

85. «Танцовщик! Ты богат. Профессор! Ты убог…»

Танцовщик! Ты богат. Профессор! Ты убог.
Конечно, голова в почтенье меньше ног.
<1759>

86. «Весь город я спрошу, спрошу и весь я двор…»

Весь город я спрошу, спрошу и весь я двор:
Когда подьячему в казну исправно с году
Сто тысячей рублев сбирается доходу,
Честной ли человек подьячий тот иль вор?
<1759>

87. «Живу на свете я уж лет десятков шесть…»

Живу на свете я уж лет десятков шесть,
И хоть мое житье в приказах и преславно,
Однако не могу пожитков я завесть,
Понеже взятки все в кабак ношу исправно.
<1759>

88. «По смерти Откупщик в подземную страну…»

По смерти Откупщик в подземную страну
                 Пришел пред Сатану,
И спрашивает он: «Скажи, мой друг сердечный,
Не можно ль откупить во аде муки вечной?
                  Как я на свете жил,
Всем сердцем я тебе и всей душой служил».
— «Пожалуй, дедушка, на откуп это внуку!
Я множил цену там, а здесь умножу муку».
<1760>

89. УЧЕНЫЙ И БОГАЧ

                            Разбило судно,
                            Спасаться трудно.
     Жестокий ветр — жесточе, как палач;
Спаслись, однако, тут ученый и богач.
    Ученый разжился, богатый в горе.
Наука в голове, богатство в море.
<1762>

90. СТРЯПЧИЙ

Какой-то человек ко Стряпчему бежит:
«Мне триста, — говорит, — рублей принадлежит».
Что делать надобно тяжбо́ю, как он чает?
                А Стряпчий отвечает:
                           «Совет мой тот:
Поди и отнеси дьяку рублей пятьсот».
<1769>

91. «Наместо соловьев кукушки здесь кукуют…»

Наместо соловьев кукушки здесь кукуют
И гневом милости Дианины толкуют.
Хотя разносится кукушечья молва,
Кукушкам ли понять богинины слова?
В дуброве сей поют безмозглые кукушки,
Которых песни все не стоят ни полушки.
Лишь только закричит кукушка на суку,
Другие все за ней кричат: «Куку-куку».
Между январем и мартом 1770

92. «Окончится ль когда парнасское роптанье?..»

Окончится ль когда парнасское роптанье?
Во драме скаредной явилось «Воспитанье»,
Явилося еще сложение потом:
Богини дыни жрут, Пегас стал, видно, хром,
А ныне этот конь, шатаяся, тупея,
Не скачет, не летит — ползет, тащит «Помпея»[40].
1774

93. «Всегда болван — болван, в каком бы ни был чине…»

Всегда болван — болван, в каком бы ни был чине.
Овца — всегда овца и во златой овчине.
Хоть холя филину осанки придает,
Но филин соловьем вовек не запоет.
Но филин ли один в велику честь восходит?
Фортуна часто змей в великий чин возводит.
Кто ж больше повредит — иль филин, иль змея?
Мне тот и пагубен, которым стражду я.
И от обеих их иной гораздо трусит:
Тот даст его кусать, а та сама укусит.
Между 1770 и 1777 (?)

94. АЛЕКСАНДР И ПАРМЕНИОН

Войск вожду греческих царь перский дщерь давал,
Пол-Азии ему приданым обещает,
         Чтоб он ему спокойство даровал,
И чрез послов его об этом извещает.
Парменион такой давал ему совет:
          «Когда бы Александр я был на свете,
Я взял бы тотчас то, что перский царь дает».
<Что в> Александровом сей слышит муж ответе?
Ответствовал ему на слово это он:
«А я бы взял, когда б я был Парменион».

95. ШАЛУНЬЯ

           Шалунья некая в беседе,
                 В торжественном обеде,
Не бредила без слов французских ничего.
       Хотя она из языка сего
                 Не знала ничего,
                 Ни слова одного,
Однако знанием хотела поблистати
И ставила слова французские некстати;
Сказала между тем: «Я еду делать кур».
Сказали дурище, внимая то, соседки:
«Какой плетешь ты вздор! Кур делают наседки».

96. НЕВЕСТА ЗА СТОЛОМ

                 Невеста за столом сидела.
         Пора вести невесту на подклет;
                 Во ужине ей ну́жды нет:
Не ради этого она венчалась дела,
Она и у себя в тот день довольно ела.
Зевает девушка, томя девичий взгляд,
И говорит: «Я мню, давно уже все спят».

97. ПОСОЛ ОСЕЛ

В Венеции послом шалун какой-то был,
Был горд, и многим он довольно нагрубил.
Досадой на него венециане дышут
И ко двору о том, отколь посол был, пишут.
Там ведают уже о тьме посольских врак.
Ответствуют: «Его простите, он дурак.
Не будет со ослом у человека драк».
Они на то: «И мы не скудны здесь ослами,
Однако мы ослов не делаем послами».

98. АСТРОЛОГ

                 Премудрый астроло́г
В беседе возвещал, что он предвидеть мог
Лет за пять раняе, что с кем когда случится
                 И что ни приключится.
Вбежал его слуга и это говорит:
«Ступай, ступай скоряй домой, твой дом горит».

99. ЦЫГАНКА

                 Цыганку женщина дарила
                              И говорила:
                 «Рабенка я иметь хочу,
         Ты сделай мне, я это заплачу».
Цыганка говорит на эту речь погану:
                           «Поди к цыгану».

100. «Фуфона свой портрет писати заказала…»

Фуфона свой портрет писати заказала,
                 Но живописцу то сказала:
                      «Ты видишь, я крива.
Однако напиши, что я не такова».
Он ей ответствовал, доволен быв приказом:
«Красивяй будет так, сударыня, — тотчас
                      В портрет я вставлю глаз;
Однако станешь ли ты видеть этим глазом?»

101. «Хотя, Марназов, ты и грешен…»

             Хотя, Марназов, ты и грешен,
             Еще, однако, не повешен.
             Но болен ты, лежа при смерти;
Так, видно, не палач возьмет тебя, да черти.

102. «Фирюля день и ночь во сне препровождает…»

Фирюля день и ночь во сне препровождает,
       Не спорит и людей не осуждает,
                  Из уст его не слышно врак.
Скажите ж: почему Фирюля мой дурак?

А. И. Дубровский

103–105. ТРИ ЭПИТАФИИ НА СКУПОГО

1
Я в жизнь мою имел богатство неисчетно,
Однако никому то не было приметно:
Не знаешь, для чего? Ответ я дам один:
Я был вещей моих слуга, не господин.
2
Земля и камень сей меня отягощает;
Однако тягость их то много облегчает,
Что прежде, как меня зарыли здесь в земле,
Я душу закопал любезную в котле.
3
Читатель, знай, что здесь зарыт лежит богатый,
Кой не дал ничего по смерть, не взявши платы;
Смотри, чтоб и с тебя не попросил чего,
Затем что ты прочел надгробие его.
<1755>

106–111. ОВЕНОВЫ ЭПИГРАММЫ

1. ПРОРОКИ, СТИХОТВОРЦЫ
Пророки говорят о будущем правдиво,
А стиходельцы все и о прошедшем лживо.
2. СМЕРТЬ
Не спрашивай меня о смерти ничего:
Я не был мертв еще от роду моего.
Тогда спроси меня о знатной сей особе,
Как буду я лежать, мертв будучи, во гробе.
3. МУЖ С ЖЕНОЮ
Как несогласны мы, для нас мал целый двор.
Согласным, на одной постели нам простор.
4. НА ПЛЕШИВОГО
Не мог я никогда сочесть волос своих,
Не мог и ты своих, затем что нету их.
5. МУЖ
Я взял жену себе, женой другой владеет;
Подобно мед пчела не для себя имеет.
6. ПРЕЛЮБОДЕЙ
Я сделал сих детей, не я слыву отец;
Так и овечья шерсть не служит для овец.
<1756>

К. А. Кондратович

112. БЫВШАЯ МОСКОВСКАЯ СЕКРЕТАРША ЗОРИНА́ 1733 ГОДУ

Imitatio Martialis. «Ferrea tota domus, ferreus et dominus» [41]

В доме каменном живет каменная госпожа,
Духом такова она, как и телом пригожа;
Камни носит на главе, камни на руках сияют,
С ожерельем, с пряжками и запястия блистают;
Каменны столы и пол; ходит, камни вороша…
Камни, где ни глянь, везде! Каменна в ней и душа!
1733

113. О ЧРЕЗНАТУРАЛЬНОСТИ

Томпак не будет золотом, не будет золото томпаком;
Белугою не будет рак, не будет и белуга раком;
Не будет карлой великан, не будет карла и велик;
Не будет веник с голика, а будет с веника голик.
<1769>

114. «Ехал в Кракове один да на лошади верхом…»

Ехал в Кракове один да на лошади верхом,
Коя длинная была. Встретился другий, пешком,
И спросил: «А по чему продаешь аршин коня?»
Тот, вершник, подъявший хвост, рек: «Не спрашивай
                                                                                           меня:
В лавку здесь ступай скоряй, — я ценою не забьюсь
И с тобой по совести о цене договорюсь».
<1769>

115. HISTOR<IA> ANGLIC<A> [42]

Язык человеч в падение ему.

Сирах
Ессекс, британский граф, сказал Елисавете:
«Как телом, нравом так горбата ты в совете!»
Язык головушку на плаху положил,
Без кости, без хрящу он шеишку сломил.
<1769>

116. БЕЗОПАСНОСТЬ

Feriuntque summos fulmina montes.

Horat

Qui jacet in terra, non habet, unde cadat[43].

На холмы и древа высоки гром стремится;
Кто на земле лежит, упасть тот не боится.
<1769>

117. СКУПОСТЬ И ТОРОВАТОСТЬ

Один заживный брат, да скуп; другий брат скуден
                                                                         тороват.
Есть первый при богатстве нищ, вторый
                                                 при нищенстве богат.
<1769>

118. ДВА РАСКОЛЬНИКА

Ты раскольник с бородою, но безженный ты, Ипат.
Карп, раскольник безбородый, на двоих женах женат!
<1769>

119. ОСУЖДЕНИЕ

Искреннего осуждать губы суть широки;
Без порока должен быть хулящий пороки!
<1769>

120. ДЬЯК С МУШНИКОМ

Мушник мукой дьяка́ при лавке замушнил,
А дьяк на мушника весь гневный яд излил:
— «Зачем, плутец, мое ты платье так мараешь?
Тебе дам знать себя, ты ежели не знаешь!»
— «Знать, замушнились вы и дома, мой сударь!»
Он палкой в голову отвесил добр удар,
Рек: «Лжешь, проклятый сын, и правды нет нимало,
Ведь у меня муки лет тридцать не бывало».
<1769>

121. «Советует Екклезияст, кто пьян, дабы блевал…»

Levin. Lemnius et Mizaldcentur. 2, aphor. 12.[44]

Советует Екклезияст, кто пьян, дабы блевал,
Я рвотного аптечного еще не принимал.
Без денег может всяк себя с домашними лечить,
А лучше всех лекарств одно — чтоб допьяна не пить.
<1769>

122. ПРАВЕДНЫЙ СУДЬЯ

Года два в суде искал и́стец и судье молился,
Делом государевым тот пред и́стцом извинился.
Видя и́стец завтраки лишь, рукой заговорил,
В два́ дни праведный судья дело оного решил.
<1769>

А. О. Аблесимов

123. «Приказчик в деревнях, иль в доме управитель…»

Приказчик в деревнях, иль в доме управитель,
Или, ясняй сказать, над деньгами властитель,
Хотя к помещику радением горит,
Однако в свой карман побольше норовит.
<1756>

124. «Подьячий здесь зарыт, нашел который клад…»

Подьячий здесь зарыт, нашел который клад.
У бедных он людей пожитков поубавил,
Однако ничего не снес с собой во ад,
Но всё имение на кабаке оставил.
<1759>

С. В. Нарышкин

125. «Тавран народное блаженство защищает…»

Тавран народное блаженство защищает,
Ворам, мошенникам он казни избирает.
Но больше б он тогда блаженство защитил,
Когда бы к казни сам себя приговорил.
<1761>

А. А. Нартов

126. ВЫВЕСКА

                       Сим объявляется
                       И повторяется,
Что Римския том перв истории Роллена
Да и по-русскому — какая о премена! —
В продаже есть на том дворе, где сам толмач
Живет, что преж сего стихов был русских ткач;
                       Дом — краска зелена́
                       В двенадцатой лине́и
                       Покажет, а цена —
                       Вот вам, о благодеи!
Бумаге на простой — рубль пол и гривны три,
На чистой — два рубли кто даст, тот и бери.
1761 (?)

127. НА УЧЕНОГО БОМБАСТА

Бомбаст на всякий день книг по сту покупает,
Чтоб тем о знании своем уверить свет.
Он не обманет нас: он ничего не знает;
Не любит книг совсем, но любит переплет.
<1761>

Ф. Г. Волков

128. <НА А. Г. ОРЛОВА>

Всадника хвалят: хорош молодец!
Хвалят другие: хорош жеребец!
Полно, не спорьте: и конь и детина
Оба красивы; да оба — скотина.
1762 или 1763 (?)

И. С. Барков

129–138. ДИОНИСИЯ КАТОНА ДВУСТРОЧНЫЕ СТИХИ О БЛАГОНРАВИИ К СЫНУ

1. ДЕЛА РАЗУМОМ УПРАВЛЯТЬ
Коль безрассуден ты и нерадив собою,
Фортуны, коей нет, не называй слепою.
2. КАК ОЦЕНЯТЬ ВЕЩИ
Чти малое большим и малым чти большое,
Не будешь алчным слыть и падким на чужое.
3. ОТ РОСКОШИ ЗАВИСТЬ РОЖДАЕТСЯ
Чрезмерну роскошь брось, родится зависть злостна,
Которая хотя не вредна, но несносна.
4. НЕ БЫТЬ СКУПЫМ
Богатства не жалей, чтоб не прослыть скупягой:
Что в нем, коль с нищим ты равняешься бродягой?
5. ПОВТОРЕННОЕ ОБЕЩАНИЕ СКУЧНО
Двукратно не сули, что в силах сделать махом,
Чтоб вместо доброго не слыл ты вертопрахом.
6. УБЕГАТЬ ГНЕВЛИВОСТИ
Не зная дела в-точь, не спорь с великим жаром.
Не может истины зреть ум во гневе яром.
7. ТЕРПИ, ЧЕМУ ТЫ САМ ВИНОЮ
Что заслужил, сноси то само терпеливо.
Сама себя раба бьет, если жнет лениво.
8. ЧЕМ УМИЛОСТИВЛЯТЬ БОГА
Жги ладан богу в честь, тельца оставь для пашни.
Тем не спасешься, что заколешь скот домашний.
9. НЕ БОЯТЬСЯ СМЕРТИ
Имей то в голове, чтоб смерти не бояться.
Хотя она горька, но бедства прекратятся.
10. БОЛТЛИВАЯ, НО БЛАГОНРАВНАЯ ЖЕНА СНОСНА
Сноси язык жены честно́го поведенья:
Порочно не молчать и не иметь терпенья.
<1764>

139. ЖЕНА, РОДАМИ МУЧАЩАЯСЯ

На ту же лошадь сесть боится всякий боле,
Которая ногой ударила дотоле.
Ходила на часах беременна жена,
И уж совсем родить должна была она,
Затем что ей пора урочна миновала.
Металась по полу и тяжко воздыхала.
Просил муж, чтоб жена на мягкий одр легла,
На коем бы родить удобнее могла.
На то жена ему ответствовала прямо:
«Не мню, чтоб помогло мне то же место само
И от болезни чтоб моей я там спаслась,
Где прежде оная, как знаешь, началась».
<1764>

И. Ф. Богданович

140. ПОНЕЖЕ

Понеже говорят подьячие в приказе:
Понеже без него не можно им прожить,
Понеже слово то показано в указе,
Понеже в выписке оно имелось быть,
Понеже секретарь им сделался в заразе,
Понеже следует везде его гласить.
Понеже состоит вся сила в их понеже,
Затем и не живет у них понеже реже.
<1761>

141. «Кто никогда души спокойства не имеет…»

Кто никогда души спокойства не имеет,
Тот думает: для всех на свете счастье ложно.
Однако лишь ему найти его не можно,
Затем что он сносить напасти не умеет.
<1761>

142. ВКУС ВОЗРАСТА

Игрушки свойственны во время первых лет,
И свойственно любить, когда любить прилично,
А умными тогда бываем мы обычно,
Как свет оставит нас и мы оставим свет.
<1763>

143. НА САМОХВАЛЬСТВО

Разумные дела себе ты ставишь в смех
И говоришь, что ты умнее в свете многих;
Не спорю я с тобой: умнее ты и всех,
Да только не людей, а всех четвероногих.
<1763>

144. НА ЗЛОРЕЧИЕ

            Хоть я бранен везде тобою,
            А ты хвален повсюду мною,
Имеем оба мы несчастьем общим то:
Ни в первом, ни в другом не верит нам никто.
<1763>

145. ОТ ЗРИТЕЛЯ КОМЕДИИ «НЕДОРОСЛЯ»

Почтенный Стародум,
Услышав подлый шум,
Где баба непригоже
С ногтями лезет к роже,
Ушел скорей домой.
Писатель дорогой!
Прости, я сделал то же.
1782 (?)

В. Д. Санковский

146. РАЗГОВОР МЕЖДУ ЩЕГОЛЕМ И УЧЕНЫМ

Щеголь
Конечно, у тебя пустая голова,
Что на сто слов моих одним ты отвечаешь.
Ученый
Болтают вздор один, а говорят слова.
Я мало говорю, а много ты болтаешь.
<1764>

А. А. Ржевский

147. «Я знаю, что ты мне, жена, весьма верна…»

Я знаю, что ты мне, жена, весьма верна,
Да для того, что ты, мой свет, весьма дурна!
<1761>

148. «Коль справедливо то сказанье…»

            Коль справедливо то сказанье,
Что терпим за дела мы предков наказанье,—
За прародительски, конечно, ты грехи
           Писать охотник стал стихи.
<1763>

М. М. Херасков

149. «Искусные врачи хвалимы должны быть…»

Искусные врачи хвалимы должны быть,
Что могут в крайностях они нам пособить.
Ты хочешь, и тебя чтоб также похвалили,
Что многим пользою твои рецепты были.
        Хвалю. Кому ж явил ты пользу ону?
Себе, аптекарям, церковникам, Харону.
<1756>

150. «Искусный медик ты, мы все о том слыхали…»

Искусный медик ты, мы все о том слыхали.
Которые в твоих руках ни побывали,
Те после никогда в болезни не впадали
Затем, что уж они с постели не вставали.
<1760>

151. Поветрие, война опустошают свет

Поветрие, война опустошают свет,
А более всего рецепты да ланцет.
<1760>

152. «Пив много, пьяница в велику немощь впал…»

Пив много, пьяница в велику немощь впал.
Чтоб боль свою прервать, он медика призвал
И говорит ему: «Я лихорадкой стражду,
Причем безмерную всегда имею жажду».
Чтоб медику болезнь по правилам лечить,
Хотел он наперед в нем жажду утолить.
Больной ему на то: «Лечи мое ты тело,
А жажду утолять мое то будет дело».
<1760>

153. «На что науки знать? — невежда говорит…»

«На что науки знать? — невежда говорит.—
Добьюсь хорошего и без наук я чина».
Но чин тебе, мой друг, ума не подарит:
Ты будешь и в чести скотина как скотина.
<1760>

154. «Украл мужик коня. Допрашивать в вине…»

Украл мужик коня. Допрашивать в вине
Судья приехал в суд на краденом коне.
Кому теперь решить чело́битье и ссору —
              Тому или другому вору?
<1760>

155. ЭПИТАФИЯ ПОДЬЯЧЕМУ

За взятки и грабеж подьячий здесь повис.
Вверх тело поднялось, душа спустилась вниз.
<1760>

156. ЭПИТАФИЯ ЛЕНИВЦУ

Под камнем сим лежит умерший человек:
Он здесь спокойно спит; то ж делал весь свой век.
<1760>

157. «Ты, муж, мне говоришь, винна я будто в этом…»

Ты, муж, мне говоришь, винна я будто в этом,
                Со всем люблюсь что светом;
Покойся, мой дружок, вины моей в том нет:
Весь свет я чту тобой, в тебе я чту весь свет.
<1760>

И. И. Хемницер

158. НА ТРАГЕДИЮ ХЕРАСКОВА «ВЕНЕЦИАНСКАЯ МОНАХИНЯ»

Венецианская монахиня живет,
              Как должно жить, оставя свет,
И в люди для того не хочет появиться,
Что, быв освистана, опять того ж боится.

159. НА ВОЛЬТЕРА

            Вольтера все бранят, поносят
И гнусный на него такой поступок взносят,
Что много он в своей «Истории»[45] налгал.
Ну, виноват ли он, когда его дарили
                                     И просили,
Чтоб вместо правды ложь он иногда писал?

160. «Что М<айков> никогда, писав, не упадал…»

Что М<айков> никогда, писав, не упадал,
                    Ты правду точную сказал.
Я мненья этого всегда об нем держался:
Он сколько ни писал, нигде не возвышался.

161. «Преострым ты умом явил нам, Боало…»

Преострым ты умом явил нам, Боало,
Какое нам от жен бывает в браке зло.
Но ты не пожелал добавить в поученье,
Как нам по естеству питать к ним отвращенье.

162. НА СКУПОГО

Кремнев в отчаянье в удавку лезть готов
Затем, что в зимний день исходит много дров.

163–166. <ЭПИГРАММАТИЧЕСКИЕ АФОРИЗМЫ>

1
Все любят истину, да с разницею той,
Чтоб сказана была она на счет чужой.
2
Рай на лице ее, однако в сердце ад.
3
Он умер, чтоб расход на кушанье сберечь.
4
Что пользы в тишине, когда корабль разбит?

В. И. Майков

167. «Почто писать уметь?..»

                  Почто писать уметь?
             Писцы хорошие не в моде, —
                  Ведь так не ходит медь,
                   Как золото, в народе;
                   А розница лишь тут,
Что злата золотник, а меди целый пуд.
<1762>

168. НЕРОНУ ОСТРЫЙ ОТВЕТ ДВОРЯНИНА, ПРИЕХАВШЕГО В РИМ

Насмешка вредная бывает иногда
Причиной самому насмешнику вреда.
Ко Не́рону один представлен был детина,
Похожий на него и ростом и лицом;
А Не́рон всем была известная скотина,
Он матерью своей ругался и отцом.
С насмешкой сей тиран детину вопрошает:
«Скажи, пожалуй, мне всю правду, молодец,
Бывала ль в Риме мать твоя, как мой отец
Владел престолом сим?» Детина отвечает:
«Как Клавдии носил порфиру и венец,
Тогда в Рим мать моя не ездила ни разу,
А только многажды по цесарску указу
Приезживал сюда покойный мой отец».
Между 1763 и 1767

169. «Коль сила велика российского языка!..»

Коль сила велика российского язы́ка!
Петров лишь захотел — Вергилий стал заика.
1770 (?)

170. «Петр, будучи врачом, зла много приключил…»

Петр, будучи врачом, зла много приключил:
Он множество людей до смерти залечил.
Когда ж он будет поп, себя он не уронит
И в сем чину людей не меньше похоронит.
То предвещание немедленно сбылось:
Сегодня в городе повсюду разнеслось,
Что от лечбы его большая людям трата.
Итак, он сделался палач из Гиппократа!
<1772>

171. НА БОЛТУНА

Довольно из твоих мы грома слышим уст:
Шумишь, как барабан, но так же ты и пуст.
<1772>

Ф. Я. Козельский

172. КРИТИКУ

Я критика творцов к чему ни применю,
Подобен, мнится мне, бесплодному кремню,
Который никогда себя не согревает,
Но часто здания огромны зажигает.
<1771>

173. ТОМУ ЖЕ

Завистный критик, ты сказать себе позволь,
Что так ты вреден всем, как вечно тляща моль,
От коей никакой нет к пользе нам надежды,
Но часто тлит она богатые одежды.
<1771>

174. «Ты мнишь, как все кричат, горит соседский дом…»

Ты мнишь, как все кричат, горит соседский дом:
«Я богу домолюсь, спасу себя потом».
Бог долготерпелив, потом его прославишь,
Как дом свой от беды грядущия избавишь.
<1771>

175. ЗНАТНОМУ ДУРАКУ

Молчишь, что говорить ты с знатными стыдишься,
Молчишь, что с бедными промолвить ты гордишься.
В тебе спокоен дух, вовеки ты не мнишь,
Счастливо в свете сем живешь и век молчишь.
<1771>

176. МНОГОГЛАГОЛИВОМУ

Как если скажешь нам ты что-либо нестройно,
В ошибке таковой простить тебя достойно:
Нет времени тебе подумать никогда,
Язык твой упражнен, но праздна мысль всегда.
<1771>

177. РЕВНИВОМУ

Винна́ твоя жена всечасно без причины,
И кажутся тебе врагами все мужчины.
<1771>

178. ПИЯНИЦЕ

Ложится весел спать, встает смущен с одра
И хочет быть таким, каким он был вчера.
<1771>

179. ХВАСТУНУ

Скупой, хотя и есть, нет часто повторяет.
Хвастун, хотя и нет, есть многим возвещает.
<1771>

180. СКОРОЙ ГОРОДОВОЙ ЕЗДЕ

Без нужды не скачи, доколе цуг твой в мо́че.
Когда б так Феб скакал, то был бы день короче.
<1771>

181. ГНЕВУ

Любовь не зрит вины, хотя и мимо ходит,
Но гнев, хотя и нет, вин множества находит.
<1771>

182. ТИРАНУ

Проси, чтоб я любил тебя, — не соглашусь.
Бояться не велишь — но я тебя боюсь.
<1771>

183. ЗАВИСТИ

Ты хулишь, если что достойно зришь хвалы,
Но хвалишь, если что достойно зришь хулы.
<1771>

И. Я. Соколов

184. «Восплачь, Чулков! Твое вчерашне представленье…»

Восплачь, Чулков! Твое вчерашне представленье
У зрителей ввело тебя во омерзенье.
О смерти Трувора ты очень гнусно выл;
Достоин твоего герой сей плача был.
Игранием твоим покойник остыдился.
Но более его псаломщик осрамился.
После 1786

М. И. Попов

185–186. НАДГРОБИЯ

1
Под кучкой сей зарыт пречестный человек;
Он обществу служил во весь свой долгий век,
От зависти самой имел похвал венец
И украшением природы почитался;
                                             Но наконец,
За все свои труды, от голода скончался.
2
В гробнице сей лежит преславнейший купец,
И вот каких он был товаров продавец:
Не рыб и не скотов, не птиц и не зверей;
Да что ж он продавал? Людей.
<1769>

187. «Когда смеются мне, что я рога ношу…»

Когда смеются мне, что я рога ношу,
И я смеюся сам: рогатых поношу;
Но те, у коих лоб тягчат рога простые,
Те правда что смешны; а я ношу златые.
<1769>

188. «Наукой ум на то печемся мы питать…»

Наукой ум на то печемся мы питать,
Из глупого скота чтоб человеком стать;
А ты на то провел в ней юные дни века,
Чтоб сделаться тебе скотом из человека.
<1769>

189. «Что разным мудростям ты десять лет учился…»

Что разным мудростям ты десять лет учился,
                                 То знает всяк;
Да всякий и о том теперь уж известился,
Что ныне ты, мой друг, ученый стал дурак.
<1769>

190. «Негодный лицемер, скрыв яд в душе своей…»

Негодный лицемер, скрыв яд в душе своей,
Обманывает век и бога и людей
И мнит, что бог ему все плутни отпускает
За то, что всякий день он церкви посещает.
<1769>

191. «Ты скупостью меня моею попрекаешь…»

Ты скупостью меня моею попрекаешь,
И обществу ее ты вредною считаешь.
А я так мню не так: от денег страждет свет;
Так я, скрывая их, людей лишаю бед.
<1769>

192. «Неверностью меня не можешь ты винить…»

Неверностью меня не можешь ты винить;
Кого любила я, тот в той поднесь судьбине:
Богатству твоему клялась я верной быть.
Его любила я, его люблю и ныне.
<1769>

В. Г. Рубан

193. «Что прежде был порок под именем обман…»

Что прежде был порок под именем обман,
Тому политики теперь титул уж дан,
И добродетелью то ныне свет сей числит,
Когда кто говорит не то, что в сердце мыслит.
<1769>

194. НАДПИСЬ ГОРДОМУ ВЕЛЬМОЖЕ

Надменного в сей день увидел я вельможу,
Кой преклонить свою за тяжесть ставит рожу.
Я кланялся ему, он не нагнулся мне.
Конечно, у него сел чирей на спине.
1775

Д. И. Фонвизин

195. «О Клим! Дела твои велики!..»

                  О Клим! Дела твои велики!
Но кто хвалил тебя? Родня и две заики.

Г. Р. Державин

196. ВЫВЕСКА

Терентий здесь живет Облаевич Цербер,
Который обругал подьячих выше мер,
Кощунствовать своим «Опекуном» стремился,
Отважился, дерзнул, зевнул и подавился;
Хулил он, наконец, дела почтенна мужа,
Чтоб сей из моря стал ему подобна лужа.
1768

197. НА СОРОКУ В ЗАЩИЩЕНИЕ КУКУШЕК

Не будучи орлом, Сорока здесь довольна,
Щекочет и кричит: чики-чики-чики,
В дубраве будто сей все птицы — дураки.
Но мужество орла Диана почитает,
И весь пернатый свет его заслуги знает.
Сорока ж завсегда сорокою слывет,
И что Сорока врет, то всё сорочий бред.
Февраль или март 1770

198. НА ГРОБ БОДРЯГИ

Бодряга капитан под камнем сим лежит.
В сраженьях он бывал — в трактире он убит.
<1776>

199. СХОЛАСТИК

Схоластик, доктора увидев, укрывался.
Врач спрашивал его: «Чего ты испугался?»
«Мне стыдно, сударь, вас, — схоластик отвечал. —
Уж несколько годов я болен не бывал».
<1776>

200. ПРАВИЛО ЖИТЬ

Утешь поклоном горделивца,
Уйми пощечиной сварливца,
Засаль подмазкой скрып ворот,
Заткни собаке хлебом рот, —
                   Я бьюся об заклад,
Что все четыре замолчат.
<1777>

201. КНЯЗЮ КАНТЕМИРУ

Старинный слог его достоинств не умалит.
Порок, не подходи: сей взор тебя ужалит.
<1777>

202. ПРИ ЧТЕНИИ ОПИСАНИЯ ЗИМЫ В «РОССИЯДЕ» ВО ВРЕМЯ ЖЕСТОКОГО МОРОЗУ 1779 ГОДА

Останови свою, Херасков, кисть ты льдяну:
                   Уж от твоей зимы
                   Все содрогаем мы.
Стой, стой! Я весь замерз — и вмиг дышать
                                                                            престану.
1779 (?)

203. НА ХМЕЛЬНИНА

Весьма злоре́чив тот, неправеден и злобен,
Кто скажет, что Хмельнин Гомеру не подобен:
Пиита огнь везде и гром блистает в нем;
                         Лишь пахнет несколько вином.
1787 (?)

204. НА ПТИЧКУ

Поймали птичку голосисту
И ну сжимать ее рукой.
Пищит бедняжка вместо свисту;
А ей твердят: «Пой, птичка, пой».
1792 или 1793

205. НА СМЕРТЬ СОБАЧКИ МИЛУ́ШКИ, КОТОРАЯ ПРИ ПОЛУЧЕНИИ ИЗВЕСТИЯ О СМЕРТИ ЛЮДОВИКА XVI УПАЛА С КОЛЕН ХОЗЯЙКИ И УБИЛАСЬ ДО СМЕРТИ

Увы! Сей день с колен Милушка
И с трона Людвиг пал. — Смотри,
О смертный! Не все ль судьб игрушка —
                     Собачки и цари?
1792 или 1793

206. НА НАДУТОГО, НЕСПРАВЕДЛИВОГО И ХРОМОНОГОГО ИСТОРИКА

Тацит наш за столом, по многих красоулях,
Минувший хает век, а хвалит только свой;
Но жаль, что крив душой и хром ногой:
История его к нам выйдет на ходулях.
1797

207. НА БАРСУКА

Витией слыл барсук средь львиного чертога.
С утра до вечера он всех ценил, ругал
И даже уж шутил на счет царя и бога;
А только о себе, ослах и псах молчал.
<1800>

208. ЭПИТАФИЯ Н. Е. СТРУЙСКОМУ

Средь мшистого сего и влажного толь грота,
Пожалуй, мне скажи, могила эта чья?
«Поэт тут погребен по имени — струя,
              А по стихам — болото».
<1800>

209. НА РИФМОПЛЕТА

Видал ли, рифмоплет, на рынке ты блины
Из гречневой муки, холодные, сухие,
Без соли, без дрожжей, без масла спечены
И, словом, черствые и жесткие такие,
Что в горло могут быть пестом лишь втолчены?
Не трудно ль, рассуди, блины такие кушать,
Не казнь ли смертная за тяжкие грехи?
Вот так-то, рифмоплет, легко читать и слушать,
                      Увы! твои стихи.
<1800>

210. НА ВЗДОРНОГО ПИСАТЕЛЯ

В твоих торжественных, высокопарных,
              Похвальных одах, благодарных
              Не блески в мраке зрю, не день,
              Не звуки слышу громовые;
              Текут потоки потовые
              И от гремушек дребедень.
<1800>

211. НА ПОДЬЯЧЕГО, СВИСТАВШЕГО В КОМЕДИИ «КОВАРНЫЙ»

«Как ты Коварного решился освистать?» —
Сказал дьяку так дьяк, быв хитрый сам пролаза.
«Наш долг, — тот отвечал, — себя здесь защищать:
И ворон ворону не выколет ведь глаза».
Декабрь 1804

212. ОТВЕТ ТРОМПЕТИНА К БУЛАВКИНУ

Трубит Тромпетин, как в тромпету,
Трубы звук вторит холм и дол;
По колет, как Булавкин в мету,
Кому слышна булавки боль?
Блистали царствы — царств тех нету;
Пинда́р в стихах своих живет.
Толпой толпятся мошки к свету;
Но дунет ветр — и мошек нет.
1805

213. НА ЖУРНАЛ «ДРУГ ПРОСВЕЩЕНИЯ», ПЕРЕМЕНЕННЫЙ ИЗ АЛОГО ЦВЕТА В ГОЛУБОЙ

В одежде красной был в год прошлый сей журнал,
И просвещение нам суриком блистало.
Но ныне голубым он стал:
Неужель нам вранье приятнее в нем стало?
1806

214. НА БАГРАТИОНА

О как велик На-поле-он!
Он хитр, и быстр, и тверд во брани;
Но дрогнул, как простер лишь длани
К нему с штыком Бог-рати-он.
1806

215. НА ПОРАЖЕНИЕ ГИШПАНЦАМИ ФРАНЦУЗОВ

В огневице француз ужасны терпит муки,
Бросается на всех, кусает и грызет:
Гишпанские ему прикладывают мухи.
Не знаю, при́дет ли он в разум или нет.
1808

216. ИЗДАТЕЛЮ МОИХ СОЧИНЕНИЙ

В угодность наконец общественному взгляду
Багрим к тебе предстал татарских мурз с гудком;
Но с вздохом признаюсь: в нем очень мало ладу;
И то уже порок: я смел блистать умом.
1808 (?)

217. СУД О БАСЕЛЬНИКАХ

Эзоп, Хемницера зря, Дмитрева, Крылова,
Последнему сказал: «Ты колок и умен»;
Второму: «Ты хорош для модных, нежных жен»;
С усмешкой первому сжал руку — и ни слова.
Между 1806 и 1811

218. ССОРА АРИСТОФАНА И СОКРАТА

Аристофан
Как не завидовать толь сильному жрецу,
Который подает всему законы миру?
Сократ
Чтоб я завидовал преподлому льстецу,
Служащему без чувств и без ума кумиру?
Аристофан
Хула Юпитеру! Се облаки[46], се гром!
Сократ
Бессмертный и на смерть дух прямо зрит лицом.

219. МОСТКИ

Во гневе, с бешеной, отчаянной душой,
Сократова жена на сих мостках топилась.
Не смогши он унять, уж шел в слезах домой,
Она тихохонько на ложе возвратилась.

220. КОРОЛЬ И ЦИРЮЛЬНИК

Рассказчик-брадобрей, брить короля сбираясь,
В восторге возгласил: «О! Как дерзну, касаясь,
Снять с царского лица брады сребристый куст?»
Монарх ему в ответ: «Не отверзая уст».

221. НА ТРАГЕДИЮ

«Не правда ль, что я в сей трагедии прекрасен,
И ты не освистал, быв с публикой согласен?» —
Вольтер с улыбкой злой Пирона вопрошал.
Пирон в ответ: «Мне как свистать, когда зевал?»

222. ЭКОНОМКА

Расчетисто ведешь ты дом, хозяйка, твой:
Скончался муженек — в запасе есть другой.

223. НА ИЗОБРАЖЕНИЕ ПЕТРА ВЕЛИКОГО

Бог редко, чудеса творя,
Подобных в свет мужей являет;
Создав Великого Петра,
            Поныне отдыхает.

В. В. Капнист

224. «Недавно вздумалось Героду…»

       Недавно вздумалось Героду
                  В две стро́фы сделать оду.
                  И только лишь о том
                  Герод наш суетится,
Чтобы своим ее наполнить всю умом.
                  Посетуйте о нем:
                  Бедняжка разорится.
<1780>

225. СКАЗАВШЕМУ ОБО МНЕ: «В СЕМЬЕ НЕ БЕЗ УРОДА»

Не грубостью своей меня ты огорчаешь,
Но ласки, Стиховраль, несносны мне твои.
За что меня в твое семейство ты вмещаешь?
Ну, пусть я и урод, да не твоей семьи.
Начало 1780-х годов

226. <НА Д. П. ГОРЧАКОВА>

                Напрасно Стихобред сказал,
Что братом уж давно осла я почитал.
                      Я, право, побожуся,
              Что в жизнь осла я не видал,
                     А в правде сей пошлюся
             На Стихобреда самого:
Пускай он скажет сам, где видел я его.
1781 или 1782

227–230. <АВТОЭПИГРАММЫ>

1. НА ПЕРЕВОД МОЙ КОМЕДИИ МОЛИЕРОВОЙ «СГАНАРЕВА, ИЛИ МНИМОГО РОГОНОСЦА»
Никто не мог узнать из целого партера,
Кто в «Сганареве» смел так осрамить Мольера.
                Но общий и согласный свист
                Всем показал, что то Капнист.
<1796>
2
Капниста я прочел и сердцем сокрушился:
                Зачем читать учился.
<1796>
3. НА ПРЕДСТАВЛЕНИЕ ТРАГЕДИИ «АНТИГОНА»
                        Любезну Антигону,
Которой прелестьми нас Озеров пленил,
           Капнист, чтоб угодить Креону,
           В трагедии своей — убил!
1814
4. НА ПРЕДСТАВЛЕНИЕ ТОЙ ЖЕ ТРАГЕДИИ, В КОТОРОЙ СОЧИНИТЕЛЬ СЛИШКОМ ЧАСТО УПОМИНАЕТ О ПРИВРАТНЫХ ПСАХ И ВРАНАХ
                Сколь горька участь Антигоны!
                Давно убил ее Креон;
А к похоронам вновь Капнист со всех сторон
                      Накликал миллионы
               И псов привратных и ворон.

231–246. <ИЗ ЦИКЛА «ВСТРЕЧНЫЕ МЫСЛИ»>

1
             Все в виде колеса —
             Земля и небеса —
                      Кружатся;
Чему же многие дивятся,
            Что на шару земном
Кой-что становится вверх дном?
2
            Вельможа! ведай, что не тот
Лишь благороден впрямь, кто ро́жден дворянином:
Ведь благороден всяк, кто только не урод;
Благой душой — благий ты докажи свой род;
           Иной бесчинен — с знатным чином.
3
                                     «Ты под ручной заклад
                                       Ссужаешь, милый сват,
                                        Друзей твоих деньгами,—
Возьми жену мою, а дай мне сто рублей.
Я в срок, как водится меж добрыми друзьями,
                   Тебе их заплачу, ей-ей,
И неустойкой ты меня не опорочишь».
                 — «Нет, братец! — отвечает друг. —
                     Ну, если да просрочишь,
Как сбыть ручной заклад твой с рук?»
4
Пред дверью гробовой зачем дрожишь, пришлец?
                    Всё в мире кругло, как венец;
                    Ступай же, не страшись нимало:
                            Творец —
                                                 Всему начало,
                    С началом съединен конец.
5
Все хвалят искренность; всяк говорит: «Будь прям»,—
                  А скажешь правду — по зубам.
                 Что ж делать? — Возносить моленье:
«О боже! положи устам моим храненье!»
6
Союз сердец, в любви до исступленья страстный,
              Бывает в браке пренесчастный;
              Супругов видел я таких:
Казалося, восторг им был стихией сладкой,
             Но пламенна горячка их
             Окончилася — лихорадкой.
7
Дай другу; а взаймы когда его ссужаешь —
                    На должника меняешь.
8
Чтоб быть ученым, пропотел
Иной охотой долго в школе:
Как врач Мольеров Сганарел,
Я стал ученым — поневоле.
9
             Любились Федька с Феклой
Так жарко, как никто друг друга не любил:
Женились; год прошел. «Поп врет, не в аде пекло»,—
            Наш Федька всем твердил.
10
               Чем черт не шутит? Дама там
               По райским золотым ключам
                          К святым отцам Причлася:
                          Другая, Феникс из старух,
               Новейших академий двух
               Тут президентом нареклася;
               Жан д’Арк фельдмаршалом была
               И на престол царя взвела;
Там царство женское, победами их громки,
               Установили амазонки;
               А сколько было в свете жен,
               На мужниных сидевших тронах!
Так чудно ль, что женой Клим в юбку наряжен,
А Климиха в его гуляет панталонах?
11
Несносней гордеца творенья в свете нет,
               Павлин прямой его портрет:
Высокий рост, на лбу уборная эгрета,
               Златосапфирна грудь, хребет;
От солнечных лучей пременчивого цвета
                              Блистающий убор
И радужный хвоста пленит тебя узор;
                              Но загляни, откуда
Выходят перья те, кругами изумруда,
Отливом яхонта прельщающие взор?
               Послушай, как певец хрыпучий
                            На грубый лад скрипучий
               Воронью арию поет,
И скажешь: гордеца несносней твари нет.
12
Пороков строгою ты казнью не исправишь,—
                              Надзором их убавишь.
                              Но легче во сто раз
               Сыскать хорошую дубину,
               Французску даже гильотину,
               Чем пару беспристрастных глаз.
13
«Мне не дали креста: его не заслужил»,—
                          Достойный говорил.
«Так, хорошо. А нам зачем же отказали?» —
              Незаслужившие кричали.
14
«Досадно, у меня по сию пору Анна
               На шее не висит»,—
               Один старик ворчит.
               «Твоя печаль мне странна,
               Я истинно дивлюсь,—
Молодчик отвечал. — На шею сами Анны,
               И бриллиантами убранны,
Повисли мне: от них, ей-ей, не отобьюсь!»
15
                  Зачем в России нет судей,
Хотя сословия их сами избирают? —
                  Затем, что ложь секретарей
                          Они лишь исправляют.
16
            Разбойника, что жизнь свою
В сем часто ремесле и смерти подвергает,
                         Закон кнутом карает.
Да чем же будем сечь разбойника-судью?
1810-е годы (?)

247–257. <ИЗ ЦИКЛА «СЛУЧАЙНЫЕ МЫСЛИ»> ИЗ ОПЫТА ЖИЗНИ

1
Коль глупость сделаешь, советую признаться.
               Но чтобы кой-как оправдаться,
               Не говори: «Я думал…» Всяк
Подумает, что ты — не наобум дурак.
2
                Одним язы́ком нас владыка,
                Двумя ушами одарил.
                Зачем? — Догадка невелика:
Чтоб больше слушал ты, а меньше говорил.
3
Влас умер с голода, Карп с роскоши скончался.
                               Поп долго не решался,
                Над кем из них поставить крест,
                              Над кем — вязовый шест.
4
Когда ни загляну в мирской я маскерад,
Святошин кажется мне всех страшней наряд.
5
Коль сшутит умный — улыбнися,
Дурак — хоть со смеха валися.
Он будет рад и не смекнет,
Кто смеха твоего предмет.
6
                  «Нерона юного портрет
                           Чрез несколько лишь лет
                    Испортился и изменился;
                    Сократов неизменен лик!»
                      — «Чему ж ты удивился?
Одно, мой друг, пастель, другое — мозаик».
7
«Одно — грабеж и воровство,
         Другое — плутовство;
         Совсем иное взятки», —
         Подьячий говорит.
Конечно, разные ухватки
Дают различный делу вид.
8
              Святоше кто поверит,
Когда он с богом лицемерит?
9
          Есть недоверчивых премного,
Но легковерней их людей на свете нет:
                   Бракуют очень строго,
          А как до выбора дойдет,
В доверенные плут наверно попадет;
          Один душою завладеет,
          Потом продаст, за что успеет.
10
Миряся с ябедою, ты
Хоть несколько и разоришься,
Но вдвое тем обогатишься;
             Бездонны ведь суды.
11
Ты стар, чахоткою хвораешь,
А деньги всё еще сбираешь:
Пора же, чтоб не растерять,
Велеть уж их в твой гроб складать.
1810-е годы (?)

258. «Клит всё печатает — и всё, как мыслит, кстати…»

Клит всё печатает — и всё, как мыслит, кстати;
             А не увидит ввек того,
             Что лишь невежества его
             Печать выходит из печати.
<1817>

А. И. Попов

259. «Пред всяким без стыда Флор клятву нарушает…»

Пред всяким без стыда Флор клятву нарушает,
Кто смело совести его себя вверяет.
Флор сходно с истиной всеобщей то чинит;
Вся совесть в нем ничто: ex nihilo nil fit[47].
<1778>

260. О ВРЕМЕНА! О НРАВЫ!

За то я не любим всегда Орконом был,
Что было не любо мне то, что он любил.
С Орконом ныне я люблю одну Хилону.
За что же не люб я теперь уже Оркону?
<1778>

261. «Богатый графский дом купивши, Туберон…»

Богатый графский дом купивши, Туберон,
По крайней мере мнишь, что ты теперь барон.
Осла Меркурием не делают Афины.
Природа, нрав и вид в осле всегда ослины.
<1778>

262. «Чрез десять лет Сидин в училище ходил…»

Чрез десять лет Сидин в училище ходил,
Чрез десять лет Сидин равно свой ум острил.
Зачем не сделался острей он от ученья?
Знать, весь истер свой ум от многого остренья.
<1778>

263. «Считая с тех времен, как началась вселенна…»

Считая с тех времен, как началась вселенна,
Была ль хотя одна вещь в свете не пременна?
Предписан есть предел, известный всем вещам,
Предписан есть предел, известный всем делам.
Премены видимы во свете ежечасно.
Одно дурачество лишь оным не подвластно.
<1778>

264. «Весьма богатым быть я в жизни не желаю…»

Весьма богатым быть я в жизни не желаю
Затем, что никого тогда я не узнаю.
Весьма ж и нищим быть я не хочу опять
Затем, что уж меня никто не будет знать.
<1778>

265. «Под видом серебра и злата бога чтили…»

Под видом серебра и злата бога чтили,
Как прежде идолам язычники служили.
Мы суеверьем их смеясь теперь глупы́м,
Сребро и золото под видом бога чтим.
<1778>

266. ЧТО ЕСТЬ УМЕТЬ НА СВЕТЕ ЖИТЬ

Во-первых, должно свой прибыток твердо знать,
Сразмерно с ним служить, приятствовать, ласкать,
Дружиться, и дарить, и милости искать,
Свое звать собственным, чужое брать без счету,
Имея про запас ложь, правдою одету.
<1778>

267. «Рифмач, который век покоя не имеет…»

Рифмач, который век покоя не имеет,
Нимало не стыдясь, во весь сказал народ,
Что будто прозою писать он не умеет.
Прочти его стихи: увидишь, как он лжет.
<1778>

268. «Под прахом сим навек Морин себя сокрыл…»

Под прахом сим навек Морин себя сокрыл.
Ничто умняй сего он в жизнь не учинил.
<1778>

М. Н. Муравьев

269. «Всегда о суете Дамон лишь рассуждает…»

Всегда о суете Дамон лишь рассуждает.
Зачем? Дамон ее получше прочих знает.
1775 (?)

270. «Скажите, для чего Полоний так гордится?..»

Скажите, для чего Полоний так гордится?
Породу показать он подлую боится.
1775 (?)

271. «Ты хочешь лишь со всех, Алкандр, бесчестья брать…»

Ты хочешь лишь со всех, Алкандр, бесчестья брать;
Зачем к бесчестию бесчестье прибавлять?
1775 (?)

272–274. ЭПИТАФИИ

1
Прохожий, воздохни в сем месте мимоходом:
Расстался Гарпагон здесь ввек с своим доходом.
2
Почтите хладный прах, который здесь лежит,
Насилу здесь уснул пресва́рливый пиит,
Он в весь свой век не мог ни с кем имети миру
И в ад затем пошел, чтоб написать сатиру.
3
Кому хочу я днесь надгробный стих сплести?
Тому, кто твердо знал по форме суд вести,
Кем ябеды устав подробно собрегался,
Кто с смертию одной лишь только не тягался.
Того ль хочу я петь, кто был в крючках горазд?
 Счастлив, коль на меня он явки не подаст!
1775 (?)

Н. М. Яновский

275. Олень, как говорят о нем натуралисты

Олень, как говорят о нем натуралисты,
Переменяет в год рога один лишь раз;
Но муж любезныя и дорогой Калисты
Переменяет их почти чрез всякий час.
<1786>

И. И. Бахтин

276. ЭПИТАФИЯ

Лежал наш Доримон, ел, пил и спал век весь;
Лежит под камнем сим подобно он и здесь;
Отменным же его я в том лишь вижу ныне,
Что он не пьет, не ест, лежит не на перине.
<1786>

277. «Готовясь свет оставить сей…»

               Готовясь свет оставить сей,
Горюешь, не хотя расстаться ты с душей.
Не плачь, не трать ты слез: чего тебе бояться?
Души в тебе и нет: так с чем же расставаться?
<1789>

278. «Как будто за разбой вчерашнего дни, Фрол…»

Как будто за разбой вчерашнего дни, Фрол,
                  Боярин твой тебя порол.
Но ништо, плут, тебе! Ведь сек он не без дела;
Ты чашку чаю нес, а муха в чай влетела.
<1789>

279. «Чтоб было действие, должна быть и причина!..»

Чтоб было действие, должна быть и причина!
Все филозофы то твердят согласно нам.
                              Я прежде думал так и сам;
Но гордость Клитова, кой малого толь чина,
Незнатен предками, собою непригож,
Посредственно умен, богат не слишком тож,
Доказывает, что та аксиома — ложь.
<1789>

280. «Хоть вместе завсегда Тирсис и Фирс бывают…»

Хоть вместе завсегда Тирсис и Фирс бывают,
Однако ж и досель остался глуп Тирсис.
Любезный друг! Сему нимало не дивись:
Не оспа — ум; его к другим не прививают.
<1789>

281. РАЗЛИЧИЕ СЛОВА «ГУЛЯТЬ»

Когда тебя Лафре увидя очень рад
И говорит, что он, свой делав променад,
Зашел к тебе на час, изволь тогда ты ведать,
Что не гуляет он, а ищет пообедать.
Макар же коль сказал: «Гулял вчера, брат, я»,
То знай, что он, быв пьян, валялся, как свинья.
А Таньки, Фенюшки и прочи полымянки
Другое знать дают под именем гулянки.
<1816>

282. ХАЛАТ ЖАН-ЖАКА РУССО

Жан-Жак Руссо сказал в одной из книг своих:
«В халатах только мы все искренни бываем
И правду говорим; когда же надеваем
Парадны платья мы, то лжем безбожно в них».
Руссо то написал остро, умно и кстати,
Притом же, как писал, то, видно, был в халате.
<1816>

Г. П. Каменев

283. «Когда Адам в раю приятность сна вкусил…»

Когда Адам в раю приятность сна вкусил,
В то время из ребра бог Еву сотворил.
О бедный праотец! — мир начат неустройством.
Твой первый сон тебе последним был спокойством.
<1780>

А. Н. Урусов

284. ШУТКА НАД НОСАТЫМ

Ты если в красный день спиной на землю ляжешь
И если длинные свои зубы́ оскалишь,
То кой час дня того, возможно угадать:
Итак, тебе часов не должно покупать.
<1789>

285. ШУТКА НАД ХРОМОНОГИМ

Ты хром душой так, как твоя нога хрома.
Натура чудная потщилася сама
Изобразить твои душевные нам свойства
Чрез знак наружного на теле неустройства.
<1789>

И. Б. Лафинов

286. «Дивишься ты, мой друг, что Лиза молода…»

Дивишься ты, мой друг, что Лиза молода,
А блеск красы ее всечасно увядает.
Но что за диво то? Прелестный цвет, когда
Не огражден стоит, всех взоры привлекает:
Кто б ни узрел его, не медлит осязать.
А от сего ему как блеску не терять?
<1789>

Д. Дягилев

287. «У Клита некогда спросил не помню кто»

У Клита некогда спросил не помню кто,
Зачем он охранять прилежно деньги тщится.
                 А Клит в ответ ему на то:
«Боюся, чтоб друзей мне с ними не лишиться».
<1791>

А. В. Колмаков

288. СВИФТОВА ЭПИГРАММА Переведена с аглинского

Ну, льзя ль, в ком есть ума хоть мало,
Подумать, что ветчинно сало
Имеет силы, раздраж<ит>
Того, кто в небесах гремит?
И что сухарь тому, кто ест его, послужит,
Всесильного обезоружит?
<1791>

Г. А. Хованский

289. ГЛУПЫЙ ВРАЧ

«Больные на меня не жалуются ввек,—
Врач глупый говорил. — Не буду я в ответе».
На то ему сказал разумный человек:
«Здесь некогда — все мрут; на том попросят свете».
<1793>

290. ВОЯЖ РУССКОГО В ПАРИЖ

«Милон посы́лай был в Париж на воспитанье,
Приехал в Петербург, — что ж выучил Милон?»
— «Как что? Он приобрел великое там знанье:
Прекрасно делает он па де ригодон,
Умеет лепетать проворно по-французски
И сколько песенок различных натвердил!
Полезный человек!» — «Да знает ли по-русски?»
Сказали мне в ответ: «Что знал, и то забыл».
<1793>

291. СКУПОМУ (С французского)

Не плачь, прохожий, зря скупого гроб урода,
Который с тем себя решился уморить,
Чтоб в праздник никого ничем не подарить,
И умер Нового он накануне года[48].
<1793>

292. «Не знаете ль, суда́рь, скажите, кто такая…»

«Не знаете ль, суда́рь, скажите, кто такая
Та харя мерзкая, что подле вас была?»
— «Она, сударыня… моя сестра родная».
— «Ах, боже, как она прекрасна и мила!»
<1795>

О. П. Беляев

293. «О чести спорились философ и портной…»

О чести спорились философ и портной.
«Я душу, — говорил философ, — украшаю».
«А я, — сказал портной, — всё тело убираю:
Так что же есть честней, покрышка иль подбой?»
<1788>

294. «Всегда с толпой друзей меня ты посещаешь…»

Всегда с толпой друзей меня ты посещаешь
И ужин и обед мой с ними разделяешь:
Журишь — что не хожу к столу я твоему?
Божусь, что за столом быть скучно одному.
<1788>

295. «Напрасно, бедный, ты к скупому стон возносишь…»

Напрасно, бедный, ты к скупому стон возносишь
И помощи себе от сребролюбца просишь.
Он душу скрыл в сундук, сокровище любя:
Так слышать без души возможно ли тебя?
<1788>

296. «Маралов написал стихов велику груду…»

Маралов написал стихов велику груду,
Едва ли вмочь тащить дебелому верблюду.
            Однако ж для худого смаку
Не вышло в публику ни одного стиха.
                           Но в этом нет греха:
Коль не пошли в печать, пойдут под кулебяку.
<1790>

297. «Я всё имение прожил, тебя любя…»

«Я всё имение прожил, тебя любя,
Толико я любил, дражайшая, тебя,—
Молодчик говорил красавице, вздыхая. —
За что ж теперь меня кидаешь ты, драгая?»
Красавица на то: «Так водится, Милон,
Коль выжат сок, пустой кидается лимон».
<1794>

298. «Прелеста красится чужими волосами…»

Прелеста красится чужими волосами,
Чужою красотой, чужими ест зубами.
Скажи ж, Прелеста, нам, почто не купишь глаз?
                   — «Продажных нет у нас».
<1794>

299. «Честон меня журил и часто мне пенял…»

Честон меня журил и часто мне пенял,
Зачем писать стихи я ныне перестал.
Стихи, он говорил, мои увеселяют;
Их хвалят и везде охотно раскупают.
«Увеселение худое там, Честон,
Где деньги — продавцу, а автору — лишь звон».
<1794>

Н. П. Николев

300. <НА Н. М. КАРАМЗИНА>

Был я в Женеве, был я в Париже,
Спесью стал выше, разумом ниже.
Первая половина 1790-х годов

301–303. <ИЗ ЦИКЛА «ПЛОДЫ МИНУТ» >

1
При жизни статую народ царю поставил.
             А царь народу что оставил?
Веселье под нее тирана положить
                        И без тирана жить.
2
«Я слышу крик великой!»
            — «А что за крик?»
— «Дыхнули девушке гвоздикой[49]
                   В прекрасный лик».
3
«В веселье видел я Филата:
Конечно, до́быча богата».
            — «А чем торгует он?»
            — «Да продает закон».
<1797>

А. Котельницкий

304. ЭХО К ХУДЫМ СТИХОТВОРЦАМ

«Уж сочиняете и вы?»
                          — «Увы!»
<1796>

А. И. Голицын

305. ОТВЕТ КАТОНА

Единый суевер к Катону прибежал,
Дрожащим голосом и хладными устами
Вещал ему, что в ночь, как он в одре лежал,
Башмак его в куски изгрызла мышь зубами.
Катон наш вспыльчив был и дал глупцу тумак,
Сказав: «Тут дива нет, и нечего бояться;
Но если мышь сию загрыз бы твой башмак,
То ты, и я, и Рим весь стал бы удивляться».
<1798>

306. ЭПИТАФИЯ Перевод

Воздержан был, как сенобит,
Он прожил чисто, непорочно;
Но, плоть и тело быв немочно,
Распутству нехотя претит.
<1798>

307. РАЗМЫШЛЕНИЕ

Семь славных мудрецов нам Греция казала,
Которым по сей час еще дивится свет;
Но сколько ж дураков она в себе вмещала,
Коль умных семерых мы зрим во столько лет?
<1799>

Д. И. Хвостов

308. ДВЕ ТРАПЕЗЫ

                        Кричит какой-то стиходей,
На праздник приглася премножество людей:
«Я две трапе́зы дам для милых мне гостей —
       Сперва духовную, потом плотскую».
Сказали гости все: «Мы будем на вторую».
1780

309. ПОЭТУ ЗАИКЕ

По особливому внушенью Аполлона
Чудесный Елисей коснулся Геликона,
Затем что множество бывало там слепых,
                                      Хромых
          Участников божественной музыки,
                            Да не было заики.
1782

310. НА ВРАЧА

Что ты лечил меня, слух этот, верно, лжив, —
                             Я жив.
<1784>

311. «Юпитер в золотом дожде явился…»

          Юпитер в золотом дожде явился,
Когда желал в любовь красавицу склонить.
В сем виде женщинам он столько полюбился,
Что золото теперь привыкли богом чтить.
<1786>

312. НАДГРОБОПИСЦУ КЛИМУ

Надгробописец Клим надгробиями жил,
Надгробие себе без платы заслужил.
1792

313. МУЗЫКАНТУ ХАНТОШКИНУ

Прохожий, здесь лежит Хантошкин — наш Орфей;
Дивиться нечему, — у смерти нет ушей.
1792

314. НА САМОГО СЕБЯ Надгробие

Поэт, который век с Пегасом обходился
И в рифмах возглашал земель дальнейших весть,
Сорокалетний, он, желав на лошадь сесть,
Садясь, не совладал и — до смерти убился.
Март 1797

315. ДАМОНУ

Дамон всё на весах злословия измерил:
Он добродетель, честь и разум клеветал;
На бога лишь хулы затем не соплетал,
Что он не знал его и бытию не верил.
<1799>

316. «Лука с Хавроньею лишь только в брак вступил…»

Лука с Хавроньею лишь только в брак вступил,
В минуту зачал жить огромно и богато;
Везде блестит сребро, жемчуг, алмазы, злато;
Рог изобилия он с нею получил.
<1799>

317. НАДГРОБИЕ ВРАЧУ

К сему надгробию не надобны предлоги:
Здесь тот опочиет, кем опочили многи.
<1799>

318. «Начальник Взяткобрач отставку получил…»

Начальник Взяткобрач отставку получил
И скоро с деньгами в столицу прикатил,
И где чрез полгода приезжего встречает,
Он говорит: «У вас, чай, тужат обо мне?»
          — «Губерния, — приезжий отвечает,—
По милости твоей вся плачет и рыдает!»
1799, 1815

319. «Нарцизовой красы историю слыхали?..»

Нарцизовой красы историю слыхали?
Узря себя в водах, в восторге умер он.
Ты в воды не смотрись! Тебе другой закон:
                Ты можешь умереть с печали.
<1804>

320. РИФМУШКИНУ

                    Рифмушкин говорит:
                  «Я славою не сыт;
Собранье полное стихов моих представлю,
По смерти я себя превозносить заставлю,
Изданье полное — прямой венец труда!
                              Нет нужды в справке,
Остаться я хочу, остаться навсегда…»
Приятель возразил: «У Глазунова в лавке».
1804

321. «Нельзя о новости стерпеть твоих мне врак…»

Нельзя о новости стерпеть твоих мне врак.
                             Узнай в моем ответе,
          Что нового нет ничего на свете,
          Не новое и то, что ты дурак.
1806

322. КЛИМУ БЕСПЕЧНОМУ

Клим, сидя в уголку, в беспечности своей
Давно покинул свет, и дом ему — могила.
Диковинка, что смерть его не позабыла;
Божусь, что никогда не думал он об ней.
1819

323. ГЛУПОЙ КРАСАВИЦЕ

Едва тебя узрел — почувствовал любовь,
Восхитили меня прекраснейшие взоры;
Я, Дафна, лишь твои услышал разговоры,—
Моя замерзла вмиг пылающая кровь.
1823

324. «Ты хочешь, чтобы я о Присняке тужил…»

Ты хочешь, чтобы я о Присняке тужил
И смертию его безмерно огорчался,—
Ну, что ж. Присняк наш жил;
Присняк скончался.
<1834>

А. С. Хвостов

325. НА ПЕРЕВОД ВОЛЬТЕРОВОЙ ТРАГЕДИИ «КИТАЙСКАЯ СИРОТА»

Вольтер и от врагов не зрел столь мщенья злого,
Какое чувствует теперь от Шаховского.
Трагедия его совсем, совсем не та…
Что вышло из нее? — Прямая сирота.
1809 (?)

Приписываемое 326. «Женися!» — «Не хочу, мне воли нет дороже»

«Женися!» — «Не хочу, мне воли нет дороже».
— «Невесту б я тебе сыскал». — «Избави боже!»
— «Постой, авось либо полюбится». — «Пустяк!»
— «Пятнадцать лет». — «Ну, что ж?» — «Умна».—
                                                      «Тем больше врак».
— «Скромна». — «Не верь!» — «Собой прекрасна».—
                                                                   «Лбу опасна».
— «Породы знатной». — «Спесь!» — «И как мила!» —
                                                             «Ужасно!»
— «С талантами». — «На них-то глядя и взбешусь».
— «Сто тысяч деньгами за ней». — «Изволь, женюсь».
<1800>

Д. П. Горчаков

327. СОЧИНИТЕЛЮ ОПЕРЫ «МЕЛЬНИКА»

Все лица в «Мельнике» мне кажутся на стать.
Один лишь мерин в нем немножечко негоден,
Однако же и тот с натурой был бы сходен,
Когда бы автор сам взялся его играть.
1779

328. «Московской публике Мирон служить хотел…»

Московской публике Мирон служить хотел
И «Заблуждение минутно» перевел.
                  Зато ему во награжденье,
Что переводами нас хочет веселить,
Осталося о том создателя просить,
            Чтоб было то минутно заблужденье.
1780 (?)

329. ЭПИТАФИЯ

Лежащий здесь Дамон, играв в волан, вспотел
                        И столько запыхался,
Что книгой кровь свою спокоити хотел,
Но, Адельсона взяв, страницу лишь прочел —
Застыла кровь, и он простудою скончался.
1781 (?)

330. <НА ТРАГЕДИЮ Я. Б. КНЯЖНИНА «ТИТОВО МИЛОСЕРДИЕ»>

                       История вещает,
            Что Тит утехой римлян был.
Быть может, но теперь он свойство пременил,
И всё веселие, что римлянам дарил,
            Он здесь на русских вымещает.
1786

331. «Не попусту Волтер монахов ненавидел…»

Не попусту Волтер монахов ненавидел,
Недаром лил на них ток гнева своего,
Он в жизни, верно, то с досадою предвидел,
Что их воспитанник переведет его.
1780-е годы

332. НАДГРОБИЕ САМОМУ СЕБЕ 1797 ГОДУ, МАРТА 1

Здесь всадник погребен, что целый век трудился,
Крылатого коня смиря, хвалу обресть;
Но в сорок лет, хотя на лошадь мелку сесть,
Садясь, не совладел и до смерти убился.

333. «Что честность иногда бывает бесполезна…»

Что честность иногда бывает бесполезна,
То Велизария являет участь слезна.
Однако же из всех его разивших бед
Лютейшая — что он Безуменным воспет.
1808 (?)

334. «Заграбин в воровстве хотя явился грешен…»

Заграбин в воровстве хотя явился грешен,
Однако же еще доселе не повешен.
           Да чем же он от петли избежал?
Тем самым, что не рубль, а тысячу украл.

335. «Попам заграждена всегда во ад дорога…» Подражание французской

Попам заграждена всегда во ад дорога —
Боятся дьяволы великих их затей
И мнят: когда в живых они едали бога,
То здесь не мудрено поесть им всех чертей.

336. «Велят свой ум скрывать поэту сколько можно…»

Велят свой ум скрывать поэту сколько можно,
Поэтому прямой Чертополох поэт,
               Затем что у него неложно
Во всех его стихах ума и следу нет.

337. «Чертополох хотел бессмертным учиниться…»

Чертополох хотел бессмертным учиниться,
И с одой на Олимп он начал громоздиться,
Но, встречен будучи от Мома тумаком,
Слетел, не сделавшись бессмертным дураком.

А. И. Тургенев

338. «О, сколь религия священная страдает…»

О, сколь религия священная страдает:
Вольтер ее бранил, Кутузов защищает!
1797

339. «Адам еще в раю с женой был жить обязан…»

Адам еще в раю с женой был жить обязан;
Так до падения он был уже наказан.
1797

П. П. Сумароков

340. «Клеон Дамону говорил…»

                 Клеон Дамону говорил
                 И всякий час ему твердил:
                 «Куда как схож с тобою я!
                 Когда б не превышал меня
                 Ты ростом целой головою,
Различья б не было между тобой и мною».
                      Дамон ему в ответ:
                    «Об этом спору нет:
                 Когда б я головы лишился,
Тогда во всем бы я с тобой, мой друг, сравнился».
<1786>

341. «Ты жалуешься, Клит, что Фирс тебя ругает…»

Ты жалуешься, Клит, что Фирс тебя ругает
                                И замарать желает.
Фирс — плут отъявленный; о чем же, Клит, тужить?
Все знают, что он лгун, чего ж тебе бояться?
Притом же в этом ты уверен можешь быть,
Что уголь сажею не может замараться.
<1790>

342. «Скотом рогатым Клит, я слышу, торг ведет…»

Скотом рогатым Клит, я слышу, торг ведет.
Вот так-то ныне всяк друг друга продает!
<1791>

343. ЭПИТАФИЯ

Худого больше, чем добра, творил Клеон.
Весь свет почти таков, и это что за чудо?
Но вот вещь редкая, что вечно делал он
Худое хорошо, хорошее же худо.
<1791>

344. ЭПИТИМЬЯ Подражание французскому

Клит, исповедавшись, назад вдруг воротился,
Отцу духовному с усмешкой поклонился,
И видно, что, над ним желая пошутить,
Стал за грехи свои эпитимью просить.
Но тот ему на то: «Ты о пустом хлопочешь,
Коль на духу ты мне, дружок мой, не солгал,
Что ты жениться скоро хочешь».
<1791>

345. «Какое сходство Клит с календарем имеет?..»

Какое сходство Клит с календарем имеет?
Он лжет и не краснеет.
<1791>

346–347. ЭПИТАФИИ

1. ПРОЖОРЕ
Подражание французскому
Лежащий в гробе сем почти весь век свой жрал.
Как смерть незваная пришла к нему вдруг в гости.
                              Он, верно б, и ее убрал,
Но, по несчастию, нашел в ней только кости.
2
Клит ближнему услуг не делал никаких,
Как только лишь одну — в день похорон своих.
<1791>

348. «Однажды Скрягин видел сон…»

                   Однажды Скрягин видел сон,
Что будто пиршество давал большое он.
От этого он сна столь сильно испугался,
                            Что мог насилу встать,
           И страшной клятвой обязался
                         Вперед совсем не спать.
<1791>

349. «Скажите, отчего, как скоро ночь наступит…»

«Скажите, отчего, как скоро ночь наступит,
Клитандр начнет грустить и брови он насупит?
Неужто вправду ночь виною лишь тому?»
— «Нет, вот что: днем свечи не надо жечь ему».
<1791>

350. НАДПИСЬ К ПОРТРЕТУ

                       Портрет сей бесподобен!
              Со мною скажет то весь свет.
                      Души в нем только нет;
Но тем-то более он с подлинником сходен.
<1791>

351. «Как схож портрет Климены!..»

                    Как схож портрет Климены!
Его не узнают одни лишь только стены;
Несходство ж только в том, что он всегда молчит,
Но подлинник за двух довольно говорит.
<1791>

352. «В стакане Альциндор свой образ зря на дне…»

В стакане Альциндор свой образ зря на дне,
Любовию к нему так, как Нарцисс, сгорает,
Однако же умней его он поступает:
Во-первых, не в воде он смотрится, в вине;
А во-вторых, своей любви тем угождает,
Что милый образ свой в день по сту раз глотает.
<1791>

353. «Девица, кою сбыть скорее с рук желают…»

Девица, кою сбыть скорее с рук желают
И тщатся для сего богатей нарядить,
Сходна с пилюлею, котору позлащают,
Дабы скорей ее заставить проглотить.
<1791>

354. «Поутру с фонарем по улицам Тит рыщет…»

«Поутру с фонарем по улицам Тит рыщет.
Ужли, как Диоген, он человека ищет?»
— «Нет, он поступок сей вменил себе бы в стыд;
Он ни за что людей так колко не обидит».
— «На что ж ему фонарь?» — «Тит всякий раз
                                                                предвидит,
Что до полуночи в шинке он просидит».
<1791>

355. «За что не терпит Клит Дамона, как врага?..»

«За что не терпит Клит Дамона, как врага?
             Что сделал он ему?» — «Рога».
                                                — «Ага!»
<1791>

356. «Что Клав меня лечил, слух этот, друг мой, лжив…»

Что Клав меня лечил, слух этот, друг мой, лжив:
Когда б то было так, то как же б я был жив?
<1791>

357. СМЕРТЬ И ДРОВОСЕК

Согбенный старостью, трудами изнуренный,
Какой-то Дровосек под ношей дров стенал,
И вдруг, последних сил усталостью лишенный,
Он, сбросив с плеч дрова, кончину призывал.
«Зачем ты звал меня?» — пришедши, Смерть
                                                                    спросила.
«Затем, чтоб ты дрова тащить мне пособила».
<1791>

358. «На Клита, верно б, я сатиру сочинил…»

На Клита, верно б, я сатиру сочинил,
Когда бы стоил он бумаги и чернил.
<1799>

359. «Скончался Чужехват». — «Неужто?» — «В самом деле…»

«Скончался Чужехват». — «Неужто?» — «В самом
                                                                                           деле».
— «Да где же умер он?» — «Он умер на постеле».
— «Ну, кто б подумать мог, чтоб этот человек
                     Горизонтально кончил век?»
<1799>

360. «Силен, напившись пьян и возвратясь домой…»

Силен, напившись пьян и возвратясь домой,
Вдруг видит две жены… Кричит он: «Боже мой!
                За что меня так наказуешь?
Я муку адскую терплю и от одной,
                А ты другую мне даруешь!»
<1799>

361. «Ты спрашиваешь, как от Клита отвязаться…»

Ты спрашиваешь, как от Клита отвязаться,
                 Чтоб ввек с ним больше не видаться?
                 Я научу тебя тому:
Не нужно для сего браниться с ним, ни драться.
                              Дай рубль взаймы ему.
<1799>

362. «Ты знаешь всё, мой друг, но кроме одного…»

Ты знаешь всё, мой друг, но кроме одного,
А именно, что ты не знаешь ничего.
<1799>

363. «Гей, сторож, брат, скажи, чтоб здесь…»

«Гей, сторож, брат, скажи, чтоб здесь
                                              потише были! —
                 Кричал в присутствии судья.—
                 Мы десять дел уже решили,
Но не слыхал из них еще ни слова я».
<1799>

364. «Как Злобин каменной болезнью захворал…»

Как Злобин каменной болезнью захворал,
Причины оному никто не понимал.
Мне ж показалося не чудно то нимало:
Знать, сердце Злобина в пузырь к нему ниспало.
<1799>

365. «Однажды барыня спросила Астроло́га…»

Однажды барыня спросила Астроло́га:
«Пожалуй, дедушка, скажи мне, ради бога,
            Иметь я буду ли детей?»
А тот, поворожив, ответ такой дал ей,
           Что будут у нее их трое.
Тут муж, услышавши решение такое,
Спросил, худого быть в вопросе том не мня:
          «А сколько будет у меня?»
<1799>

366. «Клеон — предобрый человек…»

           Клеон — предобрый человек:
Не делал никому он зла во весь свой век;
Он даже и во сне добром лишь только бредил;
     Итак, не зная за собой грехов,
По смерти, верно бы, он рай себе наследил,
           Когда бы не писал стихов.
<1802>

367. «Битобе славную поэму сочинил…»

Битобе славную поэму сочинил[50],
И всех читателей он ею прослезил.
А ты, Глупонов, нам в пять пуд поэму сбрякал,
Но от твоей один лишь только Ценсор плакал.
<1802>

368. ЧИСТОСЕРДЕЧНОЕ РАСКАЯНИЕ

Карп каялся попу, что бил свою жену.
«А часто ли, мой сын?» — спросил его священник.
«Не редко: всякий день» — «Как? Всякий день,
                                                             мошенник!
За это я тебя навеки прокляну».
— «Помилуй, батюшка. Я всем тебе клянуся,
Что, если эту мне отпустишь ты вину,
С женой в последний раз я завтра подеруся».
<1802>

369. ИСПРАВЛЕННЫЙ СКУПЕЦ

Случилось Скрягину на проповеди быть.
Подействовала в нем святая благостыня;
Кричит наш Скрягин: «Как изящна милостыня!
И я с сего часа́ пойду ее — просить».
<1802>

370. «Клит, ехавши в театр…»

                           Клит, ехавши в театр,
Так кучеру кричал: «Потише, Сосипатр!
Ведь нас с тобой в тюрьму посадят, либо в яму,
Коль, по несчастию, кого задавишь ты».
А тот ему в ответ: «Не бойтесь тесноты.
Севодни, кажется, играют вашу драму».
<1804>

371. «Охотник Клит стихи чужие поправлять…»

Охотник Клит стихи чужие поправлять
                              И также прозу;
Но, право, чем сие он может оправдать?
Он колдуном себя желает показать,
                 В крапиву превращая розу.
<1804>

372. «Клав, борзый наш поэт…»

                    Клав, борзый наш поэт,
Одною славою питается шесть лет:
Так мудрено ли же, что худ он, как скелет?
<1804>

373. «„В природе смерти нет!“ — так Гердер говорит…»

«В природе смерти нет!» — так Гердер говорит.
Но мнения сего он, верно б, не держался,
                   Когда с Глупоном бы спознался,
Который хоть кого в минуту уморит.
<1804>

374. БЛАЖЕНСТВА

Блажен, кому всегда печаль и скука чужды;
Блажен, кто не имел в родных ни разу нужды;
Блажен, кто не роптал вовеки на судьбу;
Блажен, равняющий с Расином К<оцебу>;
Сто крат блаженна та судебная Палата,
Котора трезвыми подьячими богата;
Блажен, кто не имел, однако ж, с ними дел;
Блажен, кто от стихов своих разбогател;
Блажен, кто верную любовницу имеет;
Блажен, кто Кантовы писанья разумеет;
Блажен ревнивый муж, проживший без рогов;
Блажен, кто, дослужась до старших генералов,
Ни разу не видал ни пушек, ни врагов;
Блажен, кто не бывал издателем журналов;
Но тот блаженнее едва ль не всех святых,
Кто не читал поэм и драм, Клеон, твоих!
<1804>

375. ЭПИТАФИЯ

               Самошка мельник здесь зарыт,
Который ветром лишь во весь свой век был сыт;
Но мало ли людей такую ж пищу ели,
                Хотя и мельниц не имели?
<1804>

376. «Примеру следуя ученого народа…»

Примеру следуя ученого народа,
Клеон спешит свои творенья в свет издать.
                      Что ж против этого сказать?
Приятно в кучку всех детей своих сбирать,
Приятно с милою семьею обитать;
Но, по несчастию, в семье не без урода!
<1804>

377. «Тафты, атласы и перкали…»

                  Тафты, атласы и перкали,
Алмазы, жемчуги и кашемирски шали,
Линоны, кружева, батисты, тарлатан,
Да фунтов несколько притом белил, румян,
В карете а́глинской двухтысячной катают
И модной дамою сей сверток величают.
<1804>

378. ОТВЕТ НА ВОПРОС: ЧТО ЗА ЛЮДИ ДАНТИСТЫ?

                      Приемы их довольно грубы:
             Они стараются чужие зубы
                      Как можно чаще вырывать,
Чтобы своим зубам доставить что жевать.
<1805>

379. «Леандр, наш стиходей, на Пиндара походит…»

Леандр, наш стиходей, на Пиндара походит
                      Не слога красотой,
                      Не мыслей высотой,
                 Но особливостью лишь той,
Что так же, как и тот, не вверх ногами ходит.
<1805>

380. «Когда смеются над тобой…»

                    Когда смеются над тобой,
                    Ты говоришь, приятель мой,
                    Что сам над теми ты смеешься.
Ах, как мне жаль тебя! Ты, верно, надорвешься.
<1805>

381. «Комедией своей Клеон…»

                  Комедией своей Клеон
                  Всех нас заставил горько плакать.
                  За это гневается он:
Шумит, ворчит, но что пустое, брат, калякать,
                  Не лучше ль нас простить, —
Мы пред тобой в вине смиренно признаемся.
Теперь трагедию ты должен сочинить,
И верь, что мы в твою угодность посмеемся.
<1805>

382. «Дамон, вчера женясь, клялся жену любить…»

Дамон, вчера женясь, клялся жену любить
И ей не временно, а вечно верным быть.
Он клятву данную исполнит в самом деле,
Коль вечность кончится на будущей неделе.
<1805>

А. И. Бухарский

383. ЭПИТАФИЯ

Под камнем этим муж столь дивный положен,
Что в жизни от троих рога носил он жен.
Он, видно, под таким созвездием родился,
Что было б то ж, хотя б в четвертый раз женился.
<1787>

С. А. Тучков

384. ЛЕКАРЬ

Войны иль миру мне просить, то всё равно:
Мне милостивы Марс и Венус уж давно.
<1789>

385. «То недивно, что, влюбяся, умный будет дураком…»

То недивно, что, влюбяся, умный будет дураком,
Коль Юпитер, бывши богом, для Европы стал
                                                                         быком.
<1789>

И. И. Дмитриев

386. «Почто ты Ма́зона, мой друг, не прочитаешь?»

«Почто ты Ма́зона[51], мой друг, не прочитаешь?»
— «Какая польза в том?» — «Ты сам себя
                                                                 узнаешь».
                     — «А ты его читал?»
— «Два раза». — «Хорошо ж, что я не начинал».
<1791>

387. «Кто хочет, тот несчастья трусь!..»

                        «Кто хочет, тот несчастья трусь! —
Философ говорил. — Ко отвращенью бедства
                              Я знаю верны средства:
                       Я в добродетель облекусь».
               — «Ну, подлинно! — сказал невежда. —
                      Вот сама легкая одежда».
<1791>

388. «Он врал — теперь не врет…»

                   «Он врал — теперь не врет».
Вот эпитафия, когда Бурун умрет.
<1791>

389. «Мне лекарь говорил: Нет, ни один больной…»

Мне лекарь говорил: «Нет, ни один больной
Не скажет обо мне, что не доволен мной!»
«Конечно, — думал я, — никто того не скажет:
                    Смерть всякому язык привяжет».
<1791>

390. <НА А. И. КЛУШИНА>

О Бардус[52], не глуши своим нас лирным звоном;
Молвь просто: человек… смесь Бардуса
                                                                       с Невтоном.
<1793>

391. «Коль разум чтить должны мы в образе Шатрова…»

Коль разум чтить должны мы в образе Шатрова,
Нас, боже, упаси от разума такова.
1794

392. «Завидна, — я сказал, — Терситова судьбина…»

«Завидна, — я сказал, — Терситова судьбина:
Чин знатный и, что год, то дочь ему иль сына!»
— «Да, он не без друзей, — ответствовали мне, —
                           И при дворе и при жене».
<1795>

393. КЕНОТАФИЯ

                                 Покорствуя судеб уставу,
Здесь некто положил отцовский шлем с пером,
Меч предков, их любовь к отечеству и славу,
А сам — на козлы сел и хлопает бичом.
<1797>

394. К ВЕНЕРИНОЙ СТАТУЕ Из антологии

Парис и Марс — о том ни слова, —
И Адонис, когда хотел,
Меня видали без покрова;
Но как увидел Праксител?
<1797>

395. ЭПИТАФИЯ

В надежде будущих талантов
И вечных за стихи наград,
Родитель спит здесь фолиантов,
                   Умерший… после чад.
<1797>

396. НА СПУСК СТЕФАНИЕМ ТРЕХ ШАРОВ В ПРИСУТСТВИИ ТРЕХ ЗНАТНЫХ ОСОБ

«Ну, видел спуск я трех шаров!»
— «Что ж было?» — «Вздулись и упали
Все в сторону — и проскакали
Куракин, Зубов и Орлов».
1798

397. НАДПИСЬ К АМУРУ

Стреляй, о милый враг, в два сердца, не в одно;
А иначе навек несчастливо оно.
1798

398. СУПРУЖНЯЯ МОЛИТВА

Один предобрый муж имел обыкновенье,
Вставая ото сна и отходя ко сну,
               Такое приносить моленье:
«Хранитель ангел мой! Спаси мою жену!
               Не дай упасть ей в искушенье!
А ежели уж я… не дай про то мне знать!
А если знаю я, то дай мне не видать!
А если вижу я, даруй ты мне терпенье!»
<1803>

399. «Я разорился от воров!..»

«Я разорился от воров!»
— «Жалею о твоем я горе».
— «Украли пук моих стихов!»
            — «Жалею я об воре».
<1803>

400. «Увы, — Дамон кричит, — мне Нина неверна!..»

«Увы, — Дамон кричит, — мне Нина неверна!
Лукавый пол, твой дар лишь только лицемерить!
Давно ли мужем мне своим клялась она?..»
              — «И мужем?.. Можно ль не поверить!»
<1803>

401. ЭПИТАФИЯ БРИГАДИРУ

Здесь бригадир лежит, умерший в поздних летах.
               Вот жребий наш каков!
Живи, живи, умри — и только что в газетах
              Осталось: выехал в Ростов.
<1803>

402. «Поэт Оргон, хваля жену не в меру…»

         Поэт Оргон, хваля жену не в меру,
В стихах своих ее с Венерою сравнял.
Без умысла жене он сделал мадригал
          И эпиграмму на Венеру!
<1803>

403. «Прохожий, стой! Во фрунт! Скинь шляпу и читай…»

Прохожий, стой! Во фрунт! Скинь шляпу и читай:
«Я воин, грамоты не знал за недосугом.
                Направо кру́гом!
                           Ступай!»
<1803>

404. ЭПИТАФИЯ ЭПИТАФИЯМ

Прохожий, пусть тебе напомнит этот стих,
              Что всё на час под небесами:
Поутру плакали о смерти мы других,
             А к вечеру скончались сами.
1803

405. НА ЖУРНАЛЫ

Как этот год у нас журналами богат!
И «Вестник от карел», и «Просвещенья сват»,
«Аврора» и «Курьер московский» — не Европы,
И грузный «Корифей» — дорожник на Парнас…
             <Какой запас для …>
             Какой для чтения запас!
1805

406. «Не понимаю я, откуда мысль пришла…»

Не понимаю я, откуда мысль пришла
Клеону приписать Фуфоновой «Цирцею»?
                  Цирцея хитростью своею
Героев полк в зверей оборотить могла,
А эта — мужа лишь, да и того в козла!
1806

407. ОТВЕТ <М. Т. КАЧЕНОВСКОМУ>

Нахальство, Аристарх, таланту не замена,
Я буду всё поэт, тебе наперекор!
А ты — останешься всё тот же крохобор,
Плюгавый выползок из <гузна> Дефонтена.
1806

408. НА ДУРНЫЕ ОДЫ ПО СЛУЧАЮ РОЖДЕНИЯ ИМЕНИТОЙ ОСОБЫ

               О, тяжкой жизни договор!
О дщерь полубогов! Нет и тебе свободы!
Едва родилась ты, что твой встречает взор?
                Свивальники, сироп и оды!
Конец 1806 или 1807

409. <НА Д. И. ХВОСТОВА>

Подзобок на груди и, подогнув колена,
Наш Бавий говорит, любуясь сам собой:
«Отныне будет всем поэтам модным смена!
Все классики уже переводимы мной,
                    Так я и сам ученым светом
Достоин признан быть классическим поэтом!»
Так, Бавий, так! Стихи, конечно, и твои
На лекциях пойдут в пример галиматьи!
<1807>

410. НИСПРОВЕРЖЕННЫЙ ИСТУКАН

«Что вижу? Истукан мой в прахе! Мщенье,
                                                                     мщенье, —
Вскричал Деспо́т, себя равнявший с божеством,—
                  Накажем смертью дерзновенье!
Кто низложил его? Кто этот враг мой?» — «Гром».
<1825>

411. АВТОР И КРИТИКА

«Что вздумалось тебе сухие апологи
            Представить критикам на суд?
Ты знаешь, как они насмешливы и строги».
                — «Тем лучше: их прочтут».
<1825>

412. ЭПИТАФИЯ ПОПУГАЮ

Увы, здесь погребен мой милый попугай.
                    Где красота и где дар слова?
Прохожий говорун! Вздохни о нем и знай:
Он слишком говорил, но не во вред другого.
<1828>

413. ЭПИТАФИЯ

Под хладной кочкой сей Вралева хладный прах.
Бог с ним! Он был и сам так холоден в стихах.
<1828>

Н. М. Карамзин

414. <ЭПИТАФИЯ ТАЛЕСУ>

Когда от старости Талесов взор затмился,
Когда уже и звезд не мог он различить,
            Мудрец на небо преселился,
                         Чтоб к ним поближе быть.
<1791>

415. НАДПИСЬ К ПОРТРЕТУ ЖЕСТОКОЙ

Любезна всем сердцам любезная моя;
А ей любезен кто?.. Не знаю, но — не я!
1795

416. ПЕРЕМЕНА ЦВЕТА

                   Вдруг стал у Лины дурен цвет:
Конечно, в городе румян хороших нет!
1796

417. ЭПИТАФИЯ

Он жил в сем мире для того,
Чтоб жить — не зная для чего.
<1797>

418. ПЕЧАЛЬ И РАДОСТЬ

С печалью радость здесь едва ли не равна:
Надежда с первою, с другой боязнь дана.
1797

419. К ШЕКСПИРОВУ ПОДРАЖАТЕЛЮ

Ты хочешь быть, Глупон, Шекспиров
                                              подражатель;
Выводишь для того на сцену мясников,
Башмачников, портных, чудовищ и духо́в.
Великий Александр, земли завоеватель,
Для современников был также образцом;
Но в чем они ему искусно подражали?
В геройстве ли души? В делах? Ах, нет, не в том;
Но шею к левому плечу, как он, склоняли[53].
Что делали они, то делаешь и ты:
Уродство видим мы; но где же красоты?
1797

420–428. НАДПИСИ[54] НА СТАТУЮ КУПИДОНА

1. НА ГОЛОВУ
Где трудится голова,
Там труда для сердца мало;
Там любви и не бывало;
Там любовь — одни слова.
2. НА ГЛАЗНУЮ ПОВЯЗКУ
Любовь слепа для света
И, кроме своего
Бесценного предмета,
Не видит ничего.
3. НА СЕРДЦЕ
Любовь — анатомист: где сердце у тебя,
                      Узнаешь, полюбя.
4. НА ПАЛЕЦ, КОТОРЫМ КУПИДОН ГРОЗИТ
Награда скромности готова:
Будь счастлив — но ни слова!
5. НА РУКУ
Не верь любовнику, когда его рука
                             Дерзка.
6. НА КРЫЛО
           Амур летает для того,
Чтоб милую найти для сердца своего.
         Нашедши, крылья оставляет —
         Уже ему в них нужды нет, —
                    Летать позабывает
                    И с милою живет.
7. НА СТРЕЛУ, КОТОРУЮ АМУР БЕРЕТ В РУКУ
           Страшитесь: прострелю!
Но вы от раны не умрете;
Лишь томно взглянете, вздохнете
           И скажете: «Люблю!»
8. НА НОГУ
Когда любовь без ног? Как надобно идти
От друга милого, сказав ему: «Прости!»
9. НА СПИНУ
Стою всегда лицом к красавцам молодым,
               Спиною к старикам седым.
1798

429. ДУРНОЙ ВКУС

Никандр! Ты хвалишь мне свой нежный
                                                    вкус напрасно;
                Скажу я беспристрастно,
     Что вкус и груб и дурен у тебя:
                      Ты любишь самого себя!
<1799>

430. НАДГРОБИЕ ШАРЛАТАНА

Я пыль в глаза пускал;
Теперь — я пылью стал.
<1799>

431. «Я знаю, для чего Крадон твердит всегда…»

Я знаю, для чего Крадон твердит всегда,
Что свет наук есть зло: для вора свет — беда!
<1799>

432. ИСТИНА

Кто скажет не солгав, что сроду он не лгал,
Тот разве никогда влюбленным не бывал!
<1799>

И. П. Пнин

433. СЧАСТИЕ

Не может счастие ничем меня прельстить,
Величия его считаю я мечтою;
Ко счастью надобно ступеней тьму пройтить,
А сходят от него почти всегда — одною.
<1798>

434. КАРИКАТУРА Подражание английскому

«Что это, кумушка? — сказал Медведь
                                                     Лисице. —
Смотри, пожалуй: Лев наш едет в колеснице
И точно на таких, каков и сам он, львах!
Неужто же пошли они в упряжку сами,
Неужто силою? Они ведь тож с когтями?»
— «Ты слеп стал, куманек, он едет на ослах!»
1804 или 1805

435. ЭПИТАФИЯ ПЛЯСУНУ

Жантиля славного сей камень кроет прах.
Об участи его скажу я в двух словах:
Он, прыгая балет, ногам дал лишню силу,
Вскокнул — всех удивил, а сам — попал
                                                             в могилу.

Приписываемое

436. «Женатый господин слугу его спросил…»

Женатый господин слугу его спросил:
«Не с рогоносца ли ты шляпу, друг, купил,
Что кроет почти все твое лицо полями?»
— «Она одна из тех, что вы носили сами».
<1798>

437. «Известный М…, страшилище людей…»

Известный М…, страшилище людей,
Избавил многих мук, лишася жизни сей.
«Тебе, — кончаясь, рек, — я душу, бог, вручаю».
Но взял ли бог ее? Я этого не чаю.
<1798>

438. РАЗЛИЧИЕ МЕЖДУ РОСКОШНЫМ И СКУПЫМ ЧЕЛОВЕКОМ

Роскошный человек, страстям предавшись всем,
Живет, как будто бы он смерти ожидает;
Скупой же, напроти́в, всё деньги собирает,
Как будто вечно жить ему на свете сем.
<1798>

А. Горн

439. БИТАЯ СОБАКА С поль<ского>

Собака на воров ночь целую брехала;
Прибили бедную за то, что спать мешала.
В другую ночь спала, воров не ожидала;
Окрали дом — и бьют ее, что не брехала!
Кронштадт

Неизвестные авторы

440. РАСКАИВАЮЩЕМУСЯ ЧЕРНЕЦУ

Чернец тот, что ономнясь чрезмерну охоту
Имел ходить в клобуке на всяку работу
И в церкви легко сказывал, прося со слезами,
Чтобы он был в счете с ангельскими чинами.
А ныне не то поет: рад бы скинуть рясу, —
Скучили уж сухари, полетел бы к мясу.
Рад к черту в товарищи, лишь бы бельцом быти.
Нет уж мочи ангелом в слабом теле слыти.
XVII — начало XVIII в.

441. БОГАТОМУ СКУПЦУ

Молвишь, что нету, а есть, слава богу!
Имеешь в скринях и в людях залогу,
Впредь назовут тя самолюбцем зильным.
Когда еси здрав, не зовись бессильным.
<1741>

442. НА ЖЕНУ-БЕЛОРУЧКУ

Казалось, будто добра господыня,
Но сей промыслом пуст весь дом и скриня.
Не работает, токмо отдыхает.
Не всяка кошка ло́вушка бывает.
<1741>

443. ЭПИТАФИЯ СКУПОМУ

Зде погребен, который не давал нико́му,
Хотя было довольно в сундуке и в дому.
Днесь ему за то руки по смерти связа́но,
Дабы не могл отобрать, что по нем забрано.
<1741>

444. ЭПИГРАММА НА ЕЛ<АГИНА>

Тебе не сродно то, Гораций что имел,
И верь, что лишнее подумать ты посмел.
Ты петиметром быть и сам всем сердцем хочешь,
Да денег лишь занять найти нигде не можешь:
Богатство на табак свое, знать, издержал,
Как засыпа́лся им, стихи когда писал.
А авторов за то немецких почитаешь,
Что по-французски ты ни слова сам не знаешь.
1753

445. НА ПЕТИМЕТРА

Глаферт природою и счастьем одарен,
Дворянства своего считает сто колен.
Богатству нет числа; был десять лет в Париже;
Науки все прошел уклонностью всех ниже;
Пригожство ж в нем равно высокому уму.
А добра совесть есть? Вот на! Что в ней ему!
1753

446–447. ЭПИГРАММЫ БОАЛОВЫ

1. К ГОСПОДИНУ П<ЕРРО>, КОТОРЫЙ ИЗДЕВАЛСЯ НАД ДРЕВНИМИ ЛАТИНСКИМИ АВТОРАМИ И, НЕ РАЗУМЕЯ ИХ, ПЕРЕВОДИЛ
За то, что наглое тщеславие казал
Против Вергилия, Гомера, Цицерона,
Неистовым почли отважного Нерона,
Калигулу весь свет безумным называл.
О ты, который в то ж безумие впадаешь,
Но с большей глупостью героев тех ругаешь,
Которых Греция и Рим произвели,
П<ерро>, когда б ты был владетель на земли,
Каким ты наречен быть именем желаешь?
2. ПО ПОВОДУ ПРОЧИТАННЫХ В АКАДЕМИИ СТИХОВ ПРОТИВ ГОМЕРА И ВЕРГИЛИЯ
Как Клио с жалобой к отцу стихов пришла,
Что негде таковых людей она нашла,
Которы греческих Гомеров презирали
И римских за стихи Вергилиев ругали,
«Как статься льзя тому! — сказал ей Аполлон.—
Конечно, над тобой на свете издевались?
Где б люди таковы несмысленны сыскались?
Конечно, было то в Мордве иль у гурон?»
— «В Париже». — «Тамо, где безумных
                                                        запирают?»
— «Нет, в Лувре, где людей ученых собирают».
<1755>

448. «Калигул не смешон, сколь глупым он ни слыл…»

Калигул не смешон, сколь глупым он ни слыл,
И лошадь что свою судьею учредил.
Смешнее ныне то, ослов что призывают
К советам и за стол почтенно их сажают.
1750-е годы

449. АТЕИСТ

Педрил хоть Библию и церковь презирает,
Однако он пока на всяк день посещает.
Поп думает, к нему грехи его влекут,
И чает, что мольбы усердные спасут.
Но тщетно сей простяк мнит спасть того собою,
Не спа́сенье влечет, но дочь тому виною.
1750-е годы

450. «Лежит тут старый поп, он всё кутью едал!..»

Лежит тут старый поп, он всё кутью едал!
Доходы все один церковные сбирал.
Он кашей и кутьей так много обожрался,
Что с светом оттого навеки он расстался.
1750-е годы

451. <НА А. П. СУМАРОКОВА>

— Робята, старики, старухи, молодицы
И девушки, в запас купите рукавицы;
Хотя и не хотя вам надобно купить:
Директоры забав велят в ладоши бить.
Между 1756 и 1761

452. ОТВЕТ

На что нам покупать? В том есть всегда замена:
Сама в ладоши бьет со Тру́вором Ильмена.
Между 1756 и 1761

453. «Когда плачевные стихи твои читаю…»

Когда плачевные стихи твои читаю,
Ты сердишься, что я тут слез не проливаю;
Сердиться на меня, спроси у всех, грешно.
Виновен ли я тем, что плачешь ты смешно?
<1762>

454. «Страдальцы ломбера и мученики реста…»

Страдальцы ломбера и мученики реста,
             Чей ум слабее теста,
             Кто в ябеды проник:
      Такие остряки не любят книг.
Но что за злоба их на книги разрывает?
Причина: книга сплошь их зеркалом бывает.
<1763>

455. «Ты упрекаешь мне: к тебе я не склонна́…»

Ты упрекаешь мне: к тебе я не склонна́;
Но я ли в том, скажи, перед тобой винна́,
Что не по воле ты моей в меня влюбился
И говоришь, что тем ты разума лишился;
Я разума в тебе не знала никогда,
Как глуп теперь, таков бывал ты и всегда.
<1763>

456. «Коль Греция славна великими людьми…»

Коль Греция славна великими людьми,
Которых ныне мы столь много почитаем.
Премудрых не было в ней более семи;
Почто же дураков мы в оной не считаем?
<1764>

457. ИСКУСНЫЙ В МИТОЛОГИИ

Кай в митологии искусен без примера,
Понеже испытал, что Бахус, что Венера.
<1764>

458. НЕ ЛОЖЬ

Король, солдат, богач и нищий
Равной че́рвям будут пищей.
<1769>

459. «Во всю готовит жизнь имение скупой…»

Во всю готовит жизнь имение скупой
И веселится, лишь пожиток числя свой,
Не тратит ничего, по смерть живет убого,
Чтоб только при конце сказать: осталось много.
<1769>

460. ПОЛОЖЕНИЕ СТРАН СВЕТА

Священник на Восток, на Юг астроном зрит,
Географ к Северу, а к Западу пиит.
<1769>

461. «Колико всё превратно здесь на свете…»

          Колико всё превратно здесь на свете:
Уж скачет шестерней в золо́ченой карете
          Глупец, к которому веду я речь
          И коего в карету должно впречь.
<1769>

462. «Конечно, сей портрет Эмады?..»

             Конечно, сей портрет Эмады?
             Ошибки в нем ни малой нет:
             Вот все ее усмешки, взгляды,
             И лишь речей недостает.
             О сем, однако, не тужите
И счастьем все сей недостаток чтите:
             Оригинал довольно врет
             И за себя и за портрет.
<1769>

463. «Злорад творцов живых поносит…»

Злорад творцов живых поносит,
А мертвых до небес возносит.
           Но чтоб ту честь иметь,
Никто не хочет умереть.
<1769>

464. ЗАВИСТЬ

По свету два слепца убогие скитались,
И всякую они минуту спотыкались.
Прохожий сжалился и дал им по клюке,
Чтоб каждый для себя одну имел в руке,
И каждому велел клюкою подпираться.
Но глупые слепцы клюками стали драться
                           И головы ломать.
            За что ж бы им вдруг драку поднимать,
И отчего сия война меж ими сталась?
Затем одна клюка им лучше показалась.
<1769>

465. «Коль счастье не равно всех смертных оделяет!..»

Коль счастье не равно всех смертных оделяет!
Коль бедный преступил, ругатели готовы.
Когда ж из знатных кто пороком жизнь марает,
То тьмы льстецов ему хвалы сплетают новы.
<1769>

466. <НА В. Г. РУБАНА>

Не будет тот столяр, кто рубит лишь дрова.
Не будет тот пиит, кто русские слова
Разрубит на стихи и рифмами окончит.
Так для чего ж у нас та вольность всем дана,
Что может и Рубач пиитом называться?
За имя же сие Рубач готов хоть драться,
И, нарубив стихов, он мнит, что славен ввек.
Так славен посему и всякий дровосек!
<1769>

467. «Господа сочинители „Ни Того ни Сего“!..»

Господа сочинители «Ни Того ни Сего»!

Мне очень досадно, что ваше сочинение хулят… Хочется защитить вас, да не знаю как. По моему мнению, и бабушка ваша не очень права и корреспонденты ее не гораздо надежны; а виноватее всех вы сами. Скажите, для чего бы и вам не иметь осторожности в издавании получаемых будто вами писем, плесть себе такие же похвалы, какими бабушка ваша всем уши прожужжала?.. Что ж до бабушки принадлежит, то она извинительна потому, что выжила уже из лет и много забывается: сие вы можете видеть из того, что она, пишучи к вам поучение, в лице бабушки сказала взял, а не взяла себе на руки внучка. А когда она и роду и полу своего не помнит, то можно ль пенять, что она не умела отличить в своих корреспондентах критики от ругательства? Курмамет и Фалалей, ее корреспонденты, потому ненадежны, что один из них неверный, а другой бестолков, как сам пишет…

Ваш покорный слуга Неспускалов.

P.S. Не зная, вступится ли кто за стихи или нет, склонил я в запас к сему моего приятеля, который и прислал ко мне следующую эпиграмму.

К КУРМАМЕТУ
Рецепта просишь ты в болезни, Курмамет;
Но исцелить тебя надежды вовсе нет:
Ты, видно, уж ослеп обоими глазами
Или смотрел тогда трегранными очками,
Когда последни чел стихи «Ни Сё ни То»;
Там вместо двух тебе явилось трое что.
Ты в обморок упал, зачем же не скончался?
Надгробный стих тебе свахлять бы я потщался,
Сказал бы: «Здесь лежит татарин Курмамет,
Что от „Ни То ни Сё“ оставил здешний Свет.
Прохожий, плюнь на прах неверна Курмамета,
Который спит теперь на лоне Магомета».
Конец февраля или начало марта 1769

468. ЭПИТАФИЯ ЖУРНАЛУ «НИ ТО НИ СЕ»

Не много времени «Ни То ни Се» трудилось,
В исходе февраля родившися на свет.
Вся жизнь его была единый только бред,
И в бло́ху наконец в июле преродилось,
А сею тварию, презренно быв везде,
Исчезло во своем убогоньком гнезде.
Июль 1769

469. СОН

Какую я во сне зрел страшную мечту,
Что будто я уж мертв! Зрел в доме суету,
Стенанье, вопль от всех, рыдание и плач;
Лишь двое прыгают. А кто же? Поп да врач.
<1772>

470. «Услышав пение я Сафы и Ла Сюзы…»

Услышав пение я Сафы и Ла Сюзы,
Хотя имею я теперь преклонный век,
Боюсь, чтоб не попасть мне в их златые узы,
Затем что и старик — такой же человек.
<1772>

471. «В сей день бесчестному платил я за бесчестье…»

В сей день бесчестному платил я за бесчестье,
И взяли по суду отцовское поместье;
Избавился от всех любовных я забот,
Моя любовница мне сделалась неверна;
                    О, милость божеска безмерна!
Лишился я любви, и долгу, и хлопот.
<1773>

472. «Увидел я тебя и вдруг тобой пленился…»

Увидел я тебя и вдруг тобой пленился,
В отсутствии и в год не мог тебя забыть,
Но, слыша речь твою, весь дух во мне смутился,
И вечно бы хотел глухим на свете быть.
<1773>

473. НАДГРОБНАЯ НАДПИСЬ ВЕНЬЯМИНА ФРАНКЛИНА, КОЮ ОН САМ СЕБЕ СОЧИНИЛ, БУДУЧИ ТИПОГРАФОМ В БОСТОНЕ

                            Здесь лежит тело
          Типографа Веньямина Франклина,
                   Как переплет старой книги,
Лишенный своего сочинения, своей подписи и позолоты,
                             В снедь червям;
                    Но сочинение само не пропало:
             Оно, как он уповает, когда-нибудь
                    Паки в свет покажется
            В новом и лучшем издании,
                     Исправлено и украшено
                             Сочинителем.
<1780>

474. ОТВЕТ ЧЕСТНОГО МУЖА

Один другому предлагал:
«Не хочешь ли побиться лбами?»
Другой на то ему сказал:
«Мой гладок лоб, а твой — с рогами».
<1780>

475. «Нарцисс ломается, вертится…»

                            Нарцисс ломается, верти́тся,
Разряжен в золоте, всё в зеркало глядится.
Да чем же льстит ему стеклянная доска? —
Наряженного в ней он видит дурака.
<1780>

476. НА НЕКОТОРУЮ ЗРИТЕЛЬНИЦУ КОМЕДИИ «БРИГАДИРА»

Весьма веселую вчера играли драму.
Хотя смеялись все, но я приметил даму,
Котора смехом тем была раздражена:
В советнице себя увидела она.
Между 1769 и 1780

477. «Нарядный воин был…»

                    Нарядный воин был,
А воевать не знал, какою должно статью!..
                    За что ж нарядным слыл?
За то, что всюды он входил с нарядной ратью.
<1781>

478. ОТПЛАЧЕННАЯ НАСМЕШКА

Хотевши государь министру насмеяться,
Который от него не раз бывал послом,
                    Нарек его ослом.
Министр не захотел в сем звании остаться
            И так сказал ему в ответ:
                     «Осел ли я иль нет,
                      Я этого не знаю,
О сем я никогда еще не размышлял,
Но это, государь, я часто вспоминаю,
Что вашу я не раз особу представлял».
<1782>

479. НА МЕЧТОНА

Мечтон богатыми поместьями владеет,
Мечтоновы чресчур деревни хороши.
Мечтон душ с тысячу крестьян одних имеет,
                         Но сам он без души.
<1782>

480. ЭПИТАФИЯ ВЗЯТКОЛЮБОВУ

Не стал бы ты читать, прохожий, сей надгробной,
Когда б ты знал, кому надписана она.
Здесь погребен судья неправосудный, злобный.
Он не подьячий был, но сущий сатана.
Он дьявольские все имел в себе ухватки,
Он крючкотворец был, со всех сдирал он взятки.
Немного опишу тебе его я нрав:
Без денег у него невинный был неправ.
Когда ж к нему сходил с подарком кто богатым,
Хотя бы и злодей, то был невиноватым.
Богатство почитал он более всего
И даром для того не делал ничего.
И так ему и ты немало досаждаешь,
Что даром ты его надгробную читаешь.
<1782>

481. БОЯРСКАЯ ЩЕДРОСТЬ

Слуга спас своего от смерти господина,
Который драл его плетьми почти всяк час.
В награду за́ это готовится полтина.
Боярин для слуги нарочно то припас.
<1784>

482. ДЕНЕЖНЫЙ АРГУМЕНТ

На что свидетельство, коль деньги есть в кармане?
Противники у нас останутся в обмане.
Не ритор тот в суде, кто знает говорить,
Но тот, кто всех судей имеет чем дарить.
<1785>

483. СМЕРТЬ

Рождаясь, плакал ты, родиться не желая;
То для чего ж ты плачешь, умирая?
<1785>

484. НА ЭРАСТА

В невежестве двойном, Эраст, ты пребываешь:
                  Во-первых, ничего не знаешь,
           А во-вторых, не знаешь и того,
           Что ты, Эраст, не знаешь ничего.
<1785>

485. НАРУМЯНЕННОЙ ВЕТУЛЛЕ

Ты кажешься младой: но кто не зрит того,
Что старе ты лица, Ветулла, своего?
<1788>

486. АГАТА И БРАТ ЕЕ ЛИКОН ОБА ПРИГОЖИ, НО ОДНОГЛАЗЫ

Агате бы глазок свой отдал ты, Ликон,
Венерою сестра, ты был бы Купидон.
<1788>

487. СЧАСТЬЕ

Как счастье сделает приятный оборот,
Появится тогда родня и у сирот.
<1789>

488. ХВАСТУНУ

Чем хвастаешь, Подлон, то предков есть награда.
Хвались, что от тебя твои приимут чада.
<1789>

489. НА ГРАФА Я. А. БРЮСА

Градоначальник я, Москва вся в моей воле.
Я знатен, я богат, чего ж желать мне боле?
Однако ж чувствую, чего недостает.
Безделицы одной: умишка только нет.
Между 1784 и 1791

490. НА ПАМЯТЬ КОНЧИНЫ КНЯЗЯ Г. А. ПОТЕМКИНА-ТАВРИЧЕСКОГО

Прохожий, помоли всевышнего творца,
Что сей не разорил России до конца.
1791 (?)

491. «Пред взводом шествуя, тем чванится Подлон…»

Пред взводом шествуя, тем чванится Подлон,
Что слышит за собой двух барабанов звон.
Но что ж народу те вещают барабаны?
Что, задом идучи, он вышел в капитаны.
<1792>

492. «Кулимин говорит, что я ему скучаю…»

Кулимин говорит, что я ему скучаю.
Но он враньем своим мне столько скук навлек,
Что если буду жить Мафусаилов век,
То долг сей отплатить и тут ему не чаю.
<1792>

493. «Взмостяся на Парнас, Арсен с пером сидит…»

Взмостяся на Парнас, Арсен с пером сидит
И мнит, что оным всех творцов он устрашает.
А он преглупые сатиры лишь клеит
И тамо, как евну́х в серале, всем мешает.
<1792>

494. «Хотел было писать на плута я сатиру…»

Хотел было писать на плута я сатиру,
Чтоб плутнями не смел вреда он делать миру.
Но после рассудил: стихов боится ль плут?
На плута лучшая из всех сатира — кнут.
<1792>

495. «Честь остров есть крутой, и пристани в нем нет…»

Честь остров есть крутой, и пристани в нем нет.
Кто раз упал с него, опять уж не взойдет.
<1792>

496. ЭПИТАФИЯ

Вельможа тут лежит. Прохожий, прочь отселе!
Он много учинил и доказал на деле,
Что и без сердца нам жить можно много лет,
А после без души на тот поехать свет.
<1792>

497. ДВЕ ЛЮБВИ (Арнольд)

Родились две любви, из коих постоянна,
Мудра одна была, на дружбу походила;
Другая, напроти́в, была дерзка, смела,
Почтенья ни к кому хотя и не имела,
Но более сестры ее любили все.
Им в празднованье я, порядок наблюдая,
Поравну фимиам для обои́х курю,
Обеим равное почтенье воздаю,
Одной богине — днем, другой, напротив, — ночью.
<1792>

498–499. ЭПИГРАММЫ КОРНЕЛИЯ ШОНЕЯ ГУДСКОГО

1. НА ЦЕЦИЛИАНА
Хоть благороден ты, к тому же и пригож,
Но самолюбием ты, знай, всем неугож.
Ведь благородный род не пользует с красой,
Когда в невежестве век провождаешь свой.
2. НА ЗОИЛА
Желаю лучше я снести твою хулу,
Чем слушать от тебя, Зоиле, похвалу.
Зачем? Тотчас тебе скажу стишком я сим:
Прекрасно дело есть не нравитися злым.
<1792>

500. «Мне сказывал Милон…»

                       «Мне сказывал Милон,
                        Что беса видел он.
Увидевши его, бедняжка испугался,
С ослиными ушми тот бес ему казался…»
— «Ошибся твой Милон… Личину зря сию,
                        Он видел тень свою».
<1792>

501. «Здесь бросилася в пруд Эрастова невеста…»

Здесь бросилася в пруд Эрастова невеста.
Топитесь, девушки: в пруду довольно места.
1792 (?)

502. ПРОВОРУ

Провора любит всяк, кто здесь его ни знает:
Иной племянником иль сватом называет,
Другой быть кумом мнит иль ближним хоть
                                                                 своя́ком,
К Провору ласковость увидите во всяком.
Скажите ж, отчего Провору всякий рад?
Провор наш редких свойств, Провор весьма богат.
<1793>

503. ПОПИЕВЫ СТИХИ НЕВТОНУ

Сокрыт природы был во тьме закон и след;
Бог рек: «Чтоб был Невтон…» И бысть повсюду
                                                                                       свет.
<1793>

504. «Хоть денег у тебя и не один ларец…»

Хоть денег у тебя и не один ларец,
Но ты не господин им, а копец.
<1794>

505. «Нарцисса дни увяли…»

                           Нарцисса дни увяли,
Когда свои в реке увидел красоты;
Брегися в зеркало равно смотреться ты:
Тот умер от любви, а ты умрешь с печали.
<1794>

506. «Не думай, что свое невежество исправил…»

Не думай, что свое невежество исправил,
                                    Когда ты кудри завил.
Нет смаку никогда, ни соли в дураке:
Болван — всегда болван, хоть гол, хоть в парике.
<1794>

507. «Прохожий, потужи, крушись, как мы крушились…»

Прохожий, потужи, крушись, как мы крушились.
Щеголеватого красавца мы лишились,
Того, кто первый был изобретатель мод,
Того, кем одолжен толико смертный род;
В тот час, когда его дух с телом разлучался,
Он в твердых мыслях был, — с сим словом он скончался,
С сим словом навсегда его померкнул зрак:
«Ах, в чем мне умереть? Не сшит мой модный фрак!»
<1794>

508. <НА ГЛАВНОГО ДИРЕКТОРА ПЕТЕРБУРГСКИХ ТЕАТРОВ>

Юсупов, наш директор новый,
Партер в раек пересадил,
Актеров лучших распустил
И публику сковал в оковы.
Первая половина 1790-х

509. НА ИЗДАНИЕ ПОД НАЗВАНИЕМ «МУЗА»

Явилась Муза здесь совсем иного рода,
И мнит ученых дев сестрой она прослыть.
Не спорю я никак — легко то может быть:
               В семье не без урода.
1796 (?)

510. СОБАЧКЕ

На вора лаю я, любовника ласкаю;
Обоим: и жене, и мужу угождаю.
<1797>

511. «„Рогатых в море всех!“ — так говорил Прелет…»

«Рогатых в море всех!» — так говорил Прелет.
«Сам плавать научись», — жена ему в ответ.
<1800>

512. ОТВЕТ НА ПИСЬМО ГАЛАТЕИ

Бумага хоть бела, письмо пришло черно.
Сия есть тела знак, но знак души оно.
<1800>

513. <НА П. В. ЛОПУХИНА>

Не два и не один ограблен,
А целый бедных миллион;
Но тот злодей судом оправдан,
И сам судьею сделан он.
После 1798

514. ГРАММАТИЧЕСКАЯ НАДПИСЬ К ПОРТРЕТУ М<ИНИСТРА> Ю<СТИЦИИ> Л<ОПУХИНА>

Вопрос
В изображенье сем что за похабна рожа?
Ответ
Министр юстиции — светлейшая вельможа.
Вопрос
Да как достигнул он сей знати?
Ответ
Он сводник и отец известной Благодати.
1800-е годы

515. <НА ДОСТРОЙКУ ИСААКИЕВСКОГО СОБОРА В ПЕТЕРБУРГЕ>

Се памятник двух царств, обоим им приличный:
             Низ мраморный, а верх кирпичный.
Начало 1800-х годов

516. <НА ПАВЛА I>

Похож на Фридриха, скажу пред целым миром,—
Но только не умом, а шляпой и мундиром.
Между 1796 и 1801

517. <НА ПАВЛА I>

Не венценосец ты в Петровом славном граде,
                     Но варвар и капрал на вахтпараде.
Между 1796 и 1801

518. <НА ОТКРЫТИЕ ПАМЯТНИКА А. В. СУВОРОВУ НА МАРСОВОМ ПОЛЕ>

Монарх! Командуй смело плац-парадом:
                     Суворов стоит задом.
1801 (?)

519. <НА ПАВЛА I>

Поистине был он, покойник, велик:
Поставил на Невском проспекте голик.
1801 (?)

520. ЭПИТАФИЯ

Не пес ли тут лежит, что так воняет стервой?
               Нет! Это Павел Первый.
1801 (?)

ПЕРВАЯ ПОЛОВИНА XIX ВЕКА

И. А. Крылов

521. ЧАСТО ВОПРОШАЮЩЕМУ

Когда один вопрос в беседе сей наскучит,
Разбор других по сем тебя подобно мучит.
Желаешь ли себе спокойствие снискать?
Так больше делать тщись ты, нежель вопрошать.
<1786>

522. НА ПЕРЕВОД ПОЭМЫ «L’ART POÉTIQUE» [55]

«Ты ль это, Буало?.. Какой смешной наряд!
Тебя узнать нельзя: совсем переменился».
— «Молчи! Нарочно я Графовым нарядился;
Сбираюсь в маскерад».
Между 1804 и 1814

523. <НА Д. И. ХВОСТОВА>

Полезен ли другим о басне сей урок —
Не знаю, а творцу, бедняжке, он не впрок!
1819 (?)

524. РЕЦЕНЗЕНТУ ПОЭМЫ «РУСЛАН И ЛЮДМИЛА»

Напрасно говорят, что критика легка.
Я критику читал «Руслана и Людмилы».
          Хоть у меня довольно силы,
Но для меня она ужасно как тяжка!
1820

525. «Ест Федька с водкой редьку…»

Ест Федька с водкой редьку,
Ест водка с редькой Федьку.
15 августа 1825

526. «Убогий этот дом Василий Климыч Злов…»

Убогий этот дом Василий Климыч Злов
                             С большим раченьем
                 Своим построил иждивеньем.
И нищие в дому его же всё трудов.
Между 1826 и 1844

527. <НА М. Д. ДЕЛАРЮ>

           Мой друг, когда бы был ты бог,
Ты б глупости такой сказать не мог.
1834

528. «Федул твердит, что Фока-плут…»

Федул твердит, что Фока-плут
Его позорит и ругает;
Но я не вижу толку тут:
Кто уголь сажею марает?

Приписываемое

529. «Желаешь ты того, чтоб быть тебе богатым…»

Желаешь ты того, чтоб быть тебе богатым,
И ищешь способов?.. Будь только тороватым
И превзойди своим коварством сатану —
Возьми ты за себя прекрасную жену.
<1786>

530. «Как Карабанов взял „Альзиру“ перевесть…»

Как Карабанов взял «Альзиру» перевесть
           И в аде слух о том промчался,
           Тогда Вольтер, вздохнув, признался,
Что точно грешникам по смерти мука есть!
1786 (?)

531. НА МАРШАЛА НЕЯ

              Французский маршал Ней
В Можайске принцем возвеличен.
И прежде был Можайск отличен
             Породою свиней.
1812 (?)

П. М. Карабанов

532. ЭПИТАФИЯ СКРИПАЧУ

                Орфей когда играл,
К вниманию древа и камни возбуждал,
                А ты когда играешь,
                Нас в камни претворяешь.
<1786>

533. НА ЖУРНАЛ «КОРИФЕЙ»

Морфей, увидевши, что свет
Его уставов не блюдет
И что совсем его пренебрегает —
Иной Хераскова читает,
Другой Державина всю ночь,
Его же отгоняет прочь, —
Вскричал: «Я это не оставлю
И непременно спать заставлю;
Или не буду я Морфей».
<1807>

Н. М. Шатров

534. <НА Н. М. КАРАМЗИНА>

Собрав свои творенья мелки,
Русак немецкой надписал:
«Мои безделки».
А ум, увидя их, сказал:
«Ни слова! Диво!
Лишь надпись справедлива».
1794

535. <НА В. А. ЖУКОВСКОГО>

В стане русских певец —
Удалой молодец,
Хоть и много он пьет,
А ни слова не врет.
Но в Кремле наш певец —
Что болтливый скворец,
Хоть ни капли не пьет,
А что слово, то врет.
1812 или 1813

В. Л. Пушкин

536. «Какой-то стихотвор (довольно их у нас!)…»

Какой-то стихотвор (довольно их у нас!)
                Послал две оды на Парнас.
Он в них описывал красу природы, неба,
                Цвет розо-желтый облаков,
Шум листьев, вой зверей, ночное пенье сов
                И милости просил у Феба.
Читая, Феб зевал и наконец спросил,
                Каких лет стихотворец был
И оды громкие давно ли сочиняет.
«Ему пятнадцать лет», — Эрата отвечает.
«Пятнадцать только лет?» — «Не более того».
                         — «Так розгами его!»
1798

537. «Отечеству служить есть первый мой закон…»

«Отечеству служить есть первый мой закон», —
           Твердит Ликаст важнейшим тоном.
                   А как же служит он? —
                             В танцклубе за бостоном.
<1806>

538. «Мы, право, весело здесь время провождаем…»

Мы, право, весело здесь время провождаем:
                И день и ночь в бостон играем,
Или всегда молчим, иль ближнего ругаем…
Такую жизнь почесть, ей-богу, можно раем.
<1806>

539. ДОГОВОР С НИСОЮ

Без околичностей и без приказных слов
С тобою договор я подписать готов:
Амура в маклеры теперь же выбираю.
Однако я во всем порядок наблюдаю:
Подай перо — пишу: «Хочу на свете жить,
                 Чтоб Нису мне любить».
А ты к тому прибавь: «Хочу его любить,
                                      Чтоб мог он жить».
<1807>

540. БЫЛЬ

На Лиде молодой богач старик женился,
И участью своей он недоволен был.
«Что ты задумалась? — жене он говорил. —
                Я, право, пищи всей лишился
С тех пор, как бог меня с тобой соединил!
Всё ты сидишь в углу; не слышу я ни слова;
А если молвишь что, то вечно вы да вы.
Дружочек, любушка! Скажи мне нежно „ты“,
                 И шаль турецкая готова».
При слове «шаль» жена переменила тон:
«Как ты догадлив стал! Поди ж скорее вон!»
<1808>

541. «Змея ужалила Маркела…»

                                Змея ужалила Маркела.
«Он умер?» — «Нет, змея, напротив, околела».
1808

542. «Какой учтивец стал Дамон!..»

                «Какой учтивец стал Дамон!»
— «Что за диковинка? Теперь в отставке он».
<1811>

543. СРАВНЕНИЕ САНКТ-ПЕТЕРБУРГСКОЙ РОДИМОЙ СЛОВЕСНОСТИ С ИНОЗЕМНОЮ

Кто наши трагики? — Грузинцев, Висковатов.
                  Кто лирик наш? — Мурза Шихматов.
Кто Депрео, Вольтер? — Шуб краденых певец.
Кто Фонтенель, Томас? — Захаров молодец.
                  Кто наш Фрерон? — Анастасевич.
                  Гробокопатель Юнг? — Станевич.
Ламотт, Шолье, Лафарг? — Всех перешиб Хвостов!
Кто Мармонтель, Лагарп? — Что за вопрос! Шишков!
Кто Сен <Реаль>, Веротт? — Гераков, внук Биаса.
Какая честь, увы, для росского Парнаса!
Между 1812 и 1816

544. «Прославился хозяйством Тит…»

             Прославился хозяйством Тит;
Убытку в доме он не терпит никакого;
            И ест, и пьет, и говорит
                       Всегда за счет другого.
1814

545. «Панкратий, откупщик богатый…»

           Панкратий, откупщик богатый,
           Не спорю, любит барыши;
Зато как он живет? — Огромные палаты,
Французы повара, турецкие халаты,
Дом чаша полная, нет одного — души.
1814

546. «Возможно ли, скажи, чтоб нежная Людмила…»

Возможно ли, скажи, чтоб нежная Людмила
                       Невинность сохранила?
Как ей избавиться от козней сатаны?
Против нее любовь, и деньги, и чины.
1814

547. СХОДСТВО МЕЖДУ ШИХМАТОВЫМ И ХРОМЫМ ПОЧТАЛЬОНОМ

Шихматов! Почтальон! Как не скорбеть о вас?
Признаться надобно, что участь ваша злая:
           У одного нога хромая,
           А у другого хром Пегас.
<1816>

548. ЭПИТАФИЯ

Здесь Пушкин наш лежит; о нем скажу два слова:
Он пел Буянова и не любил Шишкова.
Июнь 1816

549. «Читая Пустодома…»

                          Читая Пустодома,
Несчастный жребий свой наш Гашпар предузнал.
Партера грозного он не дождавшись грома,
                         Осмеянный — упал.
24 марта 1819

550. КРАСАВИЦА В ШЕСТЬДЕСЯТ ЛЕТ

Шестидесяти лет Пулхерия-старушка,
             Которая в свой век была
                       Кокетка и вострушка,
Мечтала, что еще пленять она могла
И что амуры вкруг прелестницы резвились,
Но, в зеркале себя увидев невзначай,
Сказала, прослезясь: «Веселие, прощай!
           Как зеркала переменились!»
<1821>

551. ДОГАДЛИВАЯ ЖЕНА

Муж умирающий так говорил жене:
              «Скажи чистосердечно мне:
Вот с лишком десять лет, как я живу с тобою,
Была ль ты мне верна? Я от тебя не скрою:
               Казалось мне, сосед Фома
       Любил тебя, дружочек, без ума.
Скажи всю истину; чего тебе бояться?
Я через час умру, впросак не попадешь!»
         — «Нет, муженек, не смею я признаться:
               Ну, как обманешь — не умрешь!»
<1821>

552. «На что мне жизнь? Лишился я друзей…»

         «На что мне жизнь? Лишился я друзей,
Которые меня любить всегда хотели».
— «Что ж, умерли они, к злой горести твоей?» —
                        «Нет, живы, но разбогатели».
<1821>

553. «Завистливость рождает…»

                  «Завистливость рождает
Ужасные беды», — так говорил Дамет.
                  А я ему в ответ:
«Пустое, от нее завистник умирает».
<1821>

554. «Гордец Клеон тебя ласкает…»

             «Гордец Клеон тебя ласкает,
С тобою говорит, на балы приглашает;
              Признаться, я дивлюсь тому!»
         — «Взаймы я денег дал ему».
<1821>

555. «О, как болтаньем докучает…»

О, как болтаньем докучает
           Глупец ученый Клит!
Он говорит всё то, что знает,
Не зная сам, что говорит.
<1821>

556. «Амура называют богом…»

          Амура называют богом:
          Никак я не согласен в том,
           И, с Лизой сделавшись знаком,
Я спорю, что похож на черта он во многом.
<1821>

557. «Ты думаешь, что глух брюшистый Ермолай…»

Ты думаешь, что глух брюшистый Ермолай,
                     Но ошибаешься ужасно;
Скажи ему: возьми — он слышит, и прекрасно;
Он глух, когда ему кто молвит: подавай.
<1826>

558. «Ах, как я рад! Прошу откушать!..»

         «Ах, как я рад! Прошу откушать!
Сегодня у меня с дичиною паштет».
            — «Согласен, мой сосед».
            — «Еще прошу послушать
Трагедию „Улисс и Филоктет“».
            — «Я отобедал, мой сосед!»
<1826>

559. УМИРАЮЩИЙ ЛЕНИВЕЦ

Ленивец Клим, к Харону отправляясь,
«Как счастлив я! — сказал своей жене.—
Приходит смерть; с заботами прощаясь,
В земле лежать не трудно будет мне».
<1827>

560. НА ПОСТАНОВКУ ТРАГЕДИИ «АЛЬЗИРА», ПЕРЕВЕДЕННОЙ П. М. КАРАБАНОВЫМ

Гусма́на видел я, Альзиру и Замора.
                    Умора!

С. Н. Марин

561. АЛЕКСАНДРУ ЯКОВЛЕВИЧУ СУКИНУ

Прохожий, не тужи, что Сукин наш скончался,
Не ядом опился — уставу зачитался.
1800 (?)

562. НА СОЧИНЕНИЕ И. И. ДИБИЧА «О ВОИНСКОЙ НАУКЕ»

Минерва росская велела в наказанье
«Тилемахиды» лист виновному прочесть.
О, вечно славное Великой подражанье!
О, духу кроткому монархов росских честь!
Взор отвращая свой от казней уголовных,
Се ныне Александр, наместо жертв их кровных,
Умея и без них пороки исправлять,
Две части Дибича «воинския науки»,
               Стращая ужасами скуки,
                       Заставил нас читать.
Исправьтесь, воины, сим средством кроткой власти.
                Или страшитесь третьей части.
1803 (?)

563. ОПРАВДАНИЕ

Да, я сказал в стихах, что воин незадорный,
В отставку вышед, стал порядочный придворный.
Но я хочу тебя, любезный, остеречь:
                   Не о тебе была тут речь.
В стихах моих пишу всегда я справедливо:
Ты воин был дурной — и при дворе не диво.
1803 (?)

564. НА 26 МАРТА 1805 ГОДА

Гусей к несчастию, бумаги к переводу,
Езопу древню в честь, всем карлам на позор,
Рожден в весенни дни, в непутную погоду,
Афинян пасынок, ползущий к нам во двор.
Когда судьба тебя на свет производила,
Оскорблена была и, свет чтоб наказать,
Велела жить тебе, позволила писать,—
Увы! Сколь жестоко она с ним поступила!
1805

Г. В. Гераков

565. <НА С. Н. МАРИНА>

Рассудку в пагубу, бумаги к переводу,
Певцам российским в стыд и музам на позор
Безграмотный зоил в попутную погоду
Протерся кое-как на Аполлонов двор.
Судьба чудес таких век не производила.
И, чтобы злобного достойно наказать,
Позволил бог ему чуху в стихах писать.
Сколь милость божеска с ним строго поступила.
1805

В. А. Озеров

566. «Немилосердный Глинка!..»

              Немилосердный Глинка!
              За что твоя волынка
              Без умолку поет
              И уши всем дерет?
Пожалуй, отдохнуть дай нашему ты слуху!
      Свою волынку спрячь в футляр,
Доколе твоему придет паренье духу,
Доколе Феб в тебе возжжет пиитов дар,
              И, в удивленье миру,
      Волынка превратится в лиру!
Между 1808 и 1810

Н. И. Гнедич

567. «Помещик Балабан…»

Помещик Балабан,
Благочестивый муж, Христу из угожденья,
Для нищих на селе построил дом призренья
И нищих для него наделал из крестьян.
<1809>

Приписываемое

568. «Зачем Климона называют…»

Зачем Климона называют
Крестьяне все отцом? —
Не спрашивай о том:
Их жены то же подтверждают.
<1810>

Б. К. Бланк

569. «Когда услышал наш Бездаров…»

          Когда услышал наш Бездаров,
          Что умер журналист Макаров[56]
        «Ну, слава богу, — он сказал, —
Могу печатать всё, что прежде ни писал».
<1806>

570. «Какие у детей моих не сходны рожи…»

«Какие у детей моих не сходны рожи», —
Сказала куманьку Лизета своему.
А кум ей отвечал: «Конечно, потому,
            Что на отцов своих похожи».
<1806>

571. ЭЗОП И ОСЕЛ

              Осел к Эзопу приступил
                            И говорил:
«Я в баснях у тебя играю роль смешную;
               Нельзя ли сочинить такую,
В которой бы осел премудро рассуждал
И мудрецам собой примеры подавал?»
— «Никак нельзя, — Эзоп с усмешкой отвечает,—
             Осел умно не рассуждает;
             И кто б ту басню ни прочел,
Тебя Эзопом бы, меня ослом почел».
<1806>

572. К ЧЕЛОВЕКУ, ГОРДЯЩЕМУСЯ СВОИМИ ПРЕДКАМИ

Не возноси своих ты предков до небес:
Пусть пращур твой Терсит — лишь сам будь
                                                                  Ахиллес!
<1806>

573. «Божественный огонь, который Прометей…»

Божественный огонь, который Прометей
                С небес похитил для людей,
                Был разум — это всякий знает.
Сей разум иногда нас, правда, освещает,
                Но чаще невпопад ведет;
В украденном добре когда ж и прок живет?
<1806>

574. НА СТИХОТВОРЕНИЯ, ПЕРЕВЕДЕННЫЕ НА МНОГИЕ ЯЗЫКИ

Уж переводится, что Хватов написал,
На а́нглийский язык, немецкий и французский;
А Гениев вчера заподлинно сказал,
                    Что переводят и на русский.
<1806>

575. МУЖНЯЯ УЧТИВОСТЬ

«Любезный муженек! На что это похоже:
Когда останусь я с тобой наедине,
Всегда зеваешь ты?» А муж в ответ жене:
             «Ведь ты и я — одно и то же,
Один лишь человек, по мненью моему;
             Кому ж не скучно одному?»
<1806>

576. «О, как умен Крадон!..»

                О, как умен Крадон!
                Всё в свете знает он!
Заговори о чем — сентенция готова;
          Его иль нет — о том ни слова.
<1806>

577. НА ПЕРЕВОД ГРЕЧЕСКОГО ПОЭТА

                Сие собранье од
Поэта Греции, известного вселенной,
Двум разным божествам быть должно посвященно:
Венере — подлинник, Вулкану — перевод.
<1806>

578. «Как счастлив Простаков — всё в свете он имеет…»

Как счастлив Простаков — всё в свете он имеет:
Прекрасную жену, прекрасных лошадей;
Сервиз серебряный, собак, толпу людей;
Душ тысячью пятью иль более владеет,
А также не пуста и денежна сума.
Чего ж недостает? — Безделицы!.. Ума.
<1806>

579. К БАВУ <Из А. Коцебу>

Ты в волчьей шубе, Бав? Какой тому дать толк?
Поверь, что сей наряд совсем тебе не к роже.
Пословица твердит: в овечьей коже волк,
                     А ты, овечка, в волчьей коже.
<1806>

580. ЖЕНА И СМЕРТЬ

Муж болен, и жена в отчаяньи звала
К себе в отраду смерть. Когда же в самом деле
Явилась к ней она: «Ведь ты к нему пришла? —
Сказала с трепетом. — Он там лежит в постеле».
<1806>

581. «Журнал твой только жил в твоем лишь кабинете…»

Журнал твой только жил в твоем лишь кабинете,
А вышедши на свет, он тотчас век скончал,
И странный феномен чрез это доказал —
Что можно умереть, не живши и на свете!
<1806>

582. «Почтенны господа поэты, журналисты…»

Почтенны господа поэты, журналисты
                  И все эпиграмматисты,
Оставьте Вздорова; поверьте, лучше вас
Он сам против себя напишет во сто раз.
<1809>

583. «Какая мрачная завеса покрывает…»

Какая мрачная завеса покрывает
Все сочинения, о Никодим, твои!
           Конечно, разум твой желает
                     Скрыть мысли все свои?
К чему ж, мой друг, на то употреблять маранье?
Короче способ есть — употреби молчанье.
<1809>

584. «Большую оказал услугу мне Филет…»

Большую оказал услугу мне Филет,
Что сочинения свои он издал в свет:
          Когда бессонницей страдаю,
                      Прочту — и засыпаю.
<1809>

585. «Клит хвалится, что он счастлив в друзьях примерно…»

Клит хвалится, что он счастлив в друзьях примерно.
                «О! этот Клит богат, наверно!»
<1810>

586. «Климена ужасть как прекрасна и мила!..»

«Климена ужасть как прекрасна и мила!»
                      — «Была!»
<1810>

587. «Мне Ниса сверстница, — Дамон друзьям вещает…»

«Мне Ниса сверстница, — Дамон друзьям вещает, —
Я прежде родился за несколько лишь дней;
Но подивитеся, как нами рок играет:
Теперь мне сорок лет, а только двадцать ей!»
<1810>

588. «Клянешься ты, что будешь вечно…»

           Клянешься ты, что будешь вечно
           Любить меня чистосердечно;
Скажи по совести, чрез сколько, друг мой, дней
           Конца ждать вечности твоей?
<1810>

П. И. Шаликов

589. РЕШИТЕЛЬНОСТЬ

           Перо, чернила и бумага,
           Да безрассудная отвага —
                      И Бардус журналист:
В неделю публике вранья печатный лист.
<1815>

590. <НА М. Н. ЗАГОСКИНА>

             Прими мой искренний совет:
Когда желаешь быть соперником Мольера,
            Спиши свой собственный портрет,
И ты напишешь нам другого «Лицемера».
Между 1815 и 1822

591. МОРАЛИСТ

              Наш строгий моралист Бифрон
Такими сильными, прекрасными словами
Нам хвалит честности и правоты закон,
             Что всю имел бы власть над нами,
Когда бы сам ее… не разрушал делами.
<1820>

592. ДИЛЕММА

              В твореньи видим мы творца:
Закон, открытый нам природы властелином;
И «Сын отечества» у нового отца
                    Стал чисто блудным сыном.
1825

593. <НА А. А. ШАХОВСКОГО>

Так! «Новый Стерн» смешон — не Новым Стерном, нет,
А сам собой — то есть смешон как сочиненье,
В котором все места и лица — сущий бред,
Рассудку здравому на стыд и оскорбленье.
<1829>

Приписываемое

594. <НА В. И. ТУМАНСКОГО>

               Дитя мечтательной натуры,
Поэт-романтик Мглин так слог туманит свой,
Что уж давно пора назвать его мечтой
              Иль призраком литературы.
1823 Москва

595. РУССКИЙ КЛАССИК РУССКОМУ РОМАНТИКУ[57]

        Преступный, но слепой раскольник!
Ни я, ни ты друг другу не пример:
        В нелепицах — ты жалкий школьник:
В изящном я — упрямый старовер.
1828 Село Ягренево

Ф. Ф. Иванов

596. ПОДЬЯЧЕМУ

Прохожий! отойди, надгробий не читай,
А то из-под земли подьячий вскрикнет: «Дай!»
<1815>

597. НАДПИСЬ К ПОРТРЕТУ ДОБРОГО ПОЭТА

Он участь горькую несчастных облегчал!
Прочтя его стихи, страдалец засыпал.
<1815>

598. «Ты знаешь ли, Дамон, что Клит тебя поносит?..»

«Ты знаешь ли, Дамон, что Клит тебя поносит?»
— «Что ж, этим ремеслом он милостыню просит».
<1815>

В. В. Попугаев

599. «Сто душ имеешь ты, поверю, за собой…»

Сто душ имеешь ты, поверю, за собой;
Да это и когда я мнил опровергать?!
Назвав тебя бедняк, хотел лишь я сказать,
               Что нет в тебе одной.
<1801>

А. П. Бенитцкий

600–602. ЭПИТАФИИ

1
Тут, странник, мот лежит: он жизнь свою скончал
С досады, что никто взаймы уж не давал.
<1805>
2
Здесь Рюмкин схоронен; под Вакха знаменами
              Весь век он славно прослужил.
Прохожий, не кропи его ты прах слезами:
Воды до крайности усопший не любил.
<1807>
3
           Супруга здесь моя погребена.
Покорнейше прошу вас, дале отойдите,
Покойницу вы как-нибудь не разбудите, —
Мне всё не верится, что умерла она.
<1807>

603. «Я слышал, ваш жених (чего не скажет свет!)…»

«Я слышал, ваш жених (чего не скажет свет!)
Уж будто бы рогат?» — «Ах, право, еще нет».
<1807>

604. ДВЕ КАРТИНЫ (Из антологии)

«Как думаешь, — вопрос Менестрат сделал мне,
           Чего бы стоили мои картины:
Вот этот Фаэтон, сгорающий в огне,
И сей Девкалион, что тонет средь пучины?
                      Скажи по правде — не солги».
     — «Я думаю, они достойны их судьбины:
Кинь в воду одного, другого же сожги».
<1809>

А. Х. Востоков

605. БРАТУ И СЕСТРЕ, ОТМЕННО ПРИГОЖИМ, НО КРИВЫМ (С латинского)

Правым глазом Ванюша, Наденька левым неможет;
Впрочем, пленяют они оба пригожством своим.
Ваня, голубчик, отдай-ка сестрице глаз свой
                                                                   здоровый:
Будет Венерой она — будешь Амуром слепым!
<1806>

Для тех, кои разумеют по латыне, прилагается здесь подлинник, сочиненный Иеронимом Амальтеем:

Lumine Acon dextro, capta est Leucilla sinistro,
          Et potis est forma vincere uterque deos.
Blande puer! Lumen, quod habes, concede puellae:
         Sic tu caecus Amor, sic erit illa Venus!

606. К ВОЗЛЮБЛЕННОЙ Эпиграмма из Антологии

Милая скляночка, свет-долгошейка, с круглою дужкой,
Ты, что столько крат тешила в жизни меня,
Бахусу, музам всем и даже любови радела,
Шепчущей свахой мне, верной услужницей быв.
Добрая склян… ба! Да что ты, дружок мой?
                                               Я как грузен стал,
Ты тут стала легка — этак ли дружно живут?
<1807>

А. Н. Нахимов

607. ПОЛЬСКОМУ КОРОЛЮ ПОПИЛЮ, КОТОРОГО, КАК ГОВОРИТ ЛЕТОПИСЬ, МЫШИ СЪЕЛИ

О, участь жалкая несчастных королей!
Чего не делает над ними рок нахальный?
Им Попиль осужден на ужин для мышей,
Как будто бы король — огарок свечки сальной

608. КЛИТУ

Клит мною огорчен, отмщеньем злобным дышит.
О, как я рад! Пускай сатиру он напишет.
Я од его боюсь: то сущая хула;
Сатира, следственно, мне будет похвала.

609. СКУПЯГЕ

Что не говел сей год, скупяга, ты жалеешь.
На что тебе говеть? Ты целый век говеешь!

610. К МОДНЫМ ЖЕНЩИНАМ

О жены модные, несносен вам поэт,
Однако и ему в вас, право, нужды нет;
Лишь грации его и музы восхищают,
             А куклы не прельщают.

611. КУТЕЙКИНУ, КОТОРЫЙ, КОНЧИВШИ В СЕМИНАРИИ ПОЭЗИЮ, ПОСВЯЩЕН В ПОНОМАРИ

Прошед поэзию, крылатого Пегаса
                            Кутейкин оседлал;
Он думал залететь на верх горы Парнаса,
Но быстрый конь его на колокольню мчал.

612. КЛИТУ

Когда Державина без чувства Клит читает,
То мне ль писать стихи? Нет! Полно, Феб, прости.
Но скромный василек престанет ли цвести,
Затем что грубый мул и розу попирает?

613. ПОДЬЯЧЕМУ

«Я так же, как солдат, отечеству служу,
Не правда ли?» — меня ты, Когтин, вопрошаешь,
Большое сходство я меж вами нахожу:
Тот кровь свою, а ты чернила проливаешь!

614. СИЛУ

В Париж приехал Сил; но с чем приедет к нам?
Ума не вывезет — кису оставит там!

615. ГУРУ

О небо, пощади несчастного меня:
Пусть онемеет Гур иль пусть оглохну я.

616. КЛИТУ

Я Клитом раздражен, и вот тому причина:
Исподтиха меня он больно укусил;
Но можно ли, чтоб я ему сатирой мстил?
Сатира для людей, а для него… дубина.

617. К ПОРТРЕТУ ПОДЬЯЧЕГО

          Какая жажда в сих устах!
          Какая хищность в сих когтях!
                 Не мнится ль, что портрет,
Как подлинник, и выпьет, и сдерет?

618. ГЛУПОНУ КЛИТУ

О Клит! Не служит то, поверь, к моей отраде,
Что жить я принужден с тобой в едином стаде.
Хотя от жиру шерсть лоснится и блестит,
Хоть уши длинные вам счастье золотит,
Но лучше целый век с фортуною не знаться,
Чем для нее между онаграми[58] скитаться.

619–624. ЭПИТАФИИ

1. К РОДОСЛОВНОМУ ДЕРЕВУ
На древе сем висит Глупонов древний род.
И в том числе Глупон: какой премерзкий плод!
2. ВЕЛЬМОЖЕ
В подземном здесь дворце вельможа обитает,
Своею знатностью червей он угощает.
3. НАДУТОВУ
Как мало через смерть Надутов потерял!
Он в жизни был ничто, а в гробе прахом стал.
4. ЗАВОЕВАТЕЛЮ
Завоевателя натиснул камень сей.
Без пушек, без штыков, без труб и барабана —
Одними перьями чудесный крючкодей
Пределы своего распространил кармана.
5. ИГРОКУ
Сын счастия, кого все короли любили!
Где слава днесь твоя? Увы, прошла, как дым.
Холопы игроку и дамы изменили;
          Лишь черви поползли за ним.
6. ВЫСОКОУЧЕНОМУ
Гниет здесь гордая латынь.
                    Аминь.

И. Смирнов

625. СТЫДЛИВОМУ ЖЕНИХУ (Из Марциала)

Толико ты стыдлив являешься лицом,
Что чудом я почту, коль будешь ты отцом.
<1802>

М. С. Щулепников

626. ИЗ БУАЛО

                 Ты лжешь немилосердно,
Что Симон проповедь чужую говорил;
          Она его — не спорь, я знаю твердо:
                       Ведь он при мне… ее купил.
<1804>

М. Н. Макаров

627. МИЛЛИОНЩИКУ

Он умер!.. Нет его!.. Вздохнем о нашей доле!..
Сей муж любил дележ — вот памятник ему!
Он нажил миллион; делил по доброй воле:
Себе брал золото, другим давал суму.
<1804>

628. «В речи́ своей сказал оратор говорливый…»

В речи́ своей сказал оратор говорливый:
«Начало и конец есть участь всех вещей».
— «Ты прав, — ответствовал остряк
                                                  нетерпеливый
Вещей, конечно, всех, но не твоих речей».
<1826>

Д. М. Княжевич

629. «Злословит Фирса Тит, а тот его лишь славит…»

Злословит Фирса Тит, а тот его лишь славит.
Так кто же прав из них? И Тит и Фирс лукавит.
<1806>

Гартман

630. <НА П. И. ШАЛИКОВА>

О Карамзин! Твоя младая,
Любезна, кротка дщерь Аглая
Повсюду умницей слыла;
Но лишь с князьями стала знаться
И в красной шали к нам являться,
Она, увы! с ума сошла.
Между 1808 и 1812

Н. Ф. Остолопов

631. «Все спорят, все кричат, что Летрина творенья…»

Все спорят, все кричат, что Летрина творенья
Не могут нравиться нигде и никому.
Какие ложные бывают в свете мненья!
          Все нравятся они — ему.
<1805>

632. «Скажи мне, Клит, зачем все модные поэты…»

«Скажи мне, Клит, зачем все модные поэты
Летят в туманну даль, ко брегам светлой Леты,
И что-то скрытное в раздранных облаках,
И что-то тайное им слышится в мечтах?»
— «Вопрос твой мне мудрен, и, молвить между
                                                                         нами,
Едва ль его решить поэты могут сами».
<1821>

633. ЗАВЕЩАНИЕ БАРАТЫНСКОГО

Долги на память о поэте
Заимодавцам я дарю,
Мундир мой унтерский — царю,
Стихотворенья — доброй Лете.
1823

634. <НА Д. И. ХВОСТОВА>

Всему наш Рифмин рад: пожару, наводненью,
                          Войне, землетрясению, —
             Всё кажется ему добро,
Лишь только б случай был приняться за перо
                          И приступить к тиснению.
      Я даже бьюсь со всеми об заклад,
             Что для стихов он был бы рад
                         И светопреставлению.
Январь 1825

Приписываемое

635. ЭПИГРАММА

          Ты правду, Клит, сказал,
           Что ум наш очень мал,
      Что он лишь скуку доставляет,
       А пользы нет в нем никакой!
На это всяк согласье изъявляет,
       Кто мало хоть знаком с тобой.
<1806>

Н. И. Греч

636. «Бездушной статуей Пигмалион пленился…»

Бездушной статуей Пигмалион пленился,
Зевс оживил ее, чтоб чудо сотворить.
У нас один шальной тож в статую влюбился
И бесится, что сам — не может Зевсом быть.
<1810>

637. ЭПИГРАММА

          Весь свет Руфилла упрекает,
          Что он грамматики не знает:
          Молчите! Он ее пройдет,
Когда славянское ей имя приберет.
<1812>

П. А. Взметнев

638. НАДГРОБИЕ ПОЭТУ

Вельможа мрамор сей воздвиг любимцу Феба,
Который в жизнь свою не мог добиться хлеба.
Поэты! видите свою судьбину тут:
Вы пищи просите, а камень вам дают.
<1812>

С. А. Неелов

639. <НА А. М. ПУШКИНА>

Не тот герой, кто век сражался,
Искал отечества врагов,
Он славы, чести добивался,
Лавровых он искал венцов.
Но тот, кто перевел Мольера
И смело пред судом партера
Признал сей слабый труд за свой —
Вот мой герой, вот мой герой!
1809

640. <НА М. М. СОНЦОВА>

                Чрез деда, брата или друга
                Иной по службе даст прыжок;
Иного вытащит сестра или подруга,
А он стал камергер чрез собственный пупок.
<1825>

641. <НА Д. М. МОРОЗА>

Садовник десять лет трудился —
Пыхтел, копался, клал навоз.
Но плод желанный не явился,
Пока не прохватил мороз.

642. «Он генерал, и по рассудку…»

                   Он генерал, и по рассудку
Его определить возможно даже в будку.

643. ТАЙНОМУ СОВЕТНИКУ N

Конечно, он советник тайный —
В приказе мы читаем так;
Но по расценке верной, крайной
Он лишь действительный дурак.

644. НОВОМУ ТАЙНОМУ СОВЕТНИКУ N

Лет тридцать у вельмож паркеты натирал,
Ногами и спиной мучительно трудился,
             Как рыба о́б лед колотился,
Он явно подличал — и в тайные попал.

645. ЖЕНЩИНЕ ПРЕКЛОННЫХ ЛЕТ

Ты недостаток головы
Лицом прекрасным прикрывала.
Краса прошла, и ты, увы,
Теперь глупа без покрывала.

646. «Не всех нас здесь равняет бог…»

                Не всех нас здесь равняет бог:
Я поглупел, а ты и поглупеть не мог.

647. ВРАЛОВУ

Болтушкин, верьте, господа,
Своим присутствием обяжет:
Иль новость старую всегда
Иль глупость новую он скажет.

648. СТАРОЙ ДЕВИЦЕ ПОПОВОЙ, КОТОРАЯ ВЫГОВАРИВАЛА МНЕ, ЧТО НЕ ВСПОМНИЛ ДНЯ ЕЕ РОЖДЕНИЯ 24 ДЕКАБРЯ

Прости меня, забыл, прелестная Попова,
Что прежде родилась ты Рождества Христова.

649. «Достоин крест иметь, поверьте в этом мне…»

Достоин крест иметь, поверьте в этом мне,
            Но не на шее — на спине,

650. П… МОЛОДОЙ ДАМЕ, КОТОРАЯ ВСЯКОЙ ГОД РОЖАЛА

Ты прелестьми ума и красотой богата,
Ты всякой день мила — и всякой год брюхата.

651. ЭПИТАФИЯ ДЕВИЦЕ БЕССОНОВОЙ

Как всё испорчено, как всё идет вверх дном!
Сама Бессонова заснула вечным сном.

652. «С Клеоном кто сравняться смеет?..»

        С Клеоном кто сравняться смеет?
        Высок он, глуп он и здоров,
Рог изобилия он от жены имеет,
        И изобилие рогов.

653. N.N

Его я слышал целый день
Судить о всех делах житейских.
Какую порет дребедень
На трех язы́ках европейских.

654. ВСТРЕТИВШИ СТАРУЮ ДАМУ, КОТОРАЯ ЖАЛОВАЛАСЬ, ЧТО СКУШАЛА ГРИБЫ 1847 ГОДА

Сей случай для меня необычайно нов:
Я думал, что сморчки не кушают грибов.

А. Ф. Мерзляков

655. НА СЕМЬ КОЛЕЧЕК

На нежном пальчике Алины молодой
Семь колец золотых показывают вечность
Нежнейшия любви. «Возможно ль, вздор какой.
Как могут только семь означить бесконечность?»
— «Так точно, не дивись. У милых наших фей
Вся вечность тянется едва-едва семь дней!..»
<1811>

Н. П. Мацнев

656. СОЛДАТСКИЙ ОТВЕТ ФЕЛЬДМАРШАЛУ КНЯЗЮ ГОЛЕНИЩЕВУ-КУТУЗОВУ

«К чему так лаврами шатер мой украшают? —
Сказал светлейший князь. — Велите прочь их снять».
— «Пожалуйте, — ему солдаты отвечают. —
Но что же пользы в том? Ведь вырастут опять».
<1816>

657. РЕШИТЕЛЬНОСТЬ

             Две дамы, жившие по моде,
Однажды меж собой судили на свободе,
Что пост уж настает, а множество грехов,
От коих должно б им хоть раз освободиться.
«Что, — говорит одна, — тут много тратить слов:
Велим-ко вместо нас слугам своим поститься».
<1816>

658. ОТВЕТ

Каков вопрос, таков и отзыв получаешь.
Однажды лекарю какой-то царь сказал:
«Я чаю, ты дрожишь, когда мне кровь пущаешь?»
— «Скорей же вам дрожать», — цирюльник отвечал.
<1816>

659. ДОЛГ

           Лука, узнавши, что Сергей,
Который должен был ему пятьсот рублей,
          В болезни тяжкой умирает,
          К нему как можно поскорей
          За час до смерти прибегает
И требует, чтобы он долг свой заплатил.
Кажись, в такой бы час тревожить непристойно.
Преслабым голосом Сергей его просил,
Чтобы он дал ему хоть умереть спокойно.
Но наш Лука кричит: «Нет… мой голубчик… врешь…
Изволь-ко заплатить — ты прежде не умрешь».
<1816>

660. «Как молния блеснет, то наш сосед Пахом…»

Как молния блеснет, то наш сосед Пахом
Бежит без памяти, чтоб в погребу укрыться.
Все скажут: «Может быть, его пугает гром?»
О нет, он запросто бежит туда напиться.
<1816>

661–662. РАЗНЫЕ МЫСЛИ

1
Когда у ближних я все недостатки вижу,
Невольным образом тогда их ненавижу;
Но если обращусь к порокам я своим,
Тогда с охотою прощаю всё другим.
2
Старайся всякий, как возможно,
Жене сомненья не казать.
Кто честную жену подозревает ложно,
Тот может подлинно измены ожидать.
<1816>

В. И. Козлов

663. НАДГРОБИЕ КОМПИЛЯТОРУ

В теченье жизни всей,
Как червь, он в книгах рылся;
По смерти ж — превратился
Он в книгу для червей.
1810

664. «Убогий стихотворец Клит…»

                 Убогий стихотворец Клит
О лире золотой в стихах своих твердит.
Чудак! продай ее богатому соседу
И лучше что-нибудь купи себе к обеду.
<1811>

665. «Что эпиграммы ты давно так не писал?..»

«Что эпиграммы ты давно так не писал?»
             — «Давно тебя не вспоминал!»
<1811>

666. «Ты сердишься, зачем не прихожу…»

Ты сердишься, зачем не прихожу
         Поесть, попить, повеселиться;
         Причину я тебе скажу:
         Признаться, не люблю поститься.
<1811>

667. «Нельзя не похвалить поэму Глупомысла…»

Нельзя не похвалить поэму Глупомысла:
Язык довольно чист, стихи в ней хоть куда,
Порядок слов хорош, а рифмы завсегда,
Каких богаче нет. — Недостает лишь смысла!
<1811>

668. «Ликас женился на Лизете…»

                Ликас женился на Лизете.
«Страннее выбора не видывал я в свете.
В чем прелесть он нашел: в душе, уме, в глазах?» —
«Ах, друг мой, прелестей немало — в сундуках!»
<1811>

669. «Три тома и́здал я своих стихов, речей…»

«Три тома и́здал я своих стихов, речей».
                — «Какая пища для мышей!»
<1811>

670. «Крадона некто вопрошал…»

             Крадона некто вопрошал,
На чем поступок он бесчестный основал,
      Когда старинных всех поэтов обокрал.
«На праве давности», — несчастный отвечал.
<1811>

671. «Ты хочешь знать причину…»

              Ты хочешь знать причину,
Зачем я не даю стихов тебе моих;
                      Скажу тебе без чину:
        Боюсь, чтоб не дал мне своих.
<1811>

672. <НА Т. С. МАЛЫГИНА>

Но муж другой еще седей
Рукою немощной своей
Шар черный бросил в урну;
Кричит: «Меня он погубил,
Мое Зерцало он разбил
          И отдал грызть Сатурну».
1817

Н. Д. Иванчин-Писарев

673. «Ты мне советами уж начал докучать…»

«Ты мне советами уж начал докучать,
Чтоб тяжбу мне свою лишь миром окончать;
Но мне судья сказал (прошу не осердиться:
              Он знает больше твоего),
Что дело выгодно и с пользою решится…»
              — «О, это правда! для него».
<1810>

674. «Клеон, ты всё твердишь о Хлоиных глазах…»

«Клеон, ты всё твердишь о Хлоиных глазах,
О Хлоином носу… Ни разу не придется
Сказать, умна ль она?» — «В трех тысячах душах
Тьма мозгу, милый друг, тьма мозгу наберется!»
<1814>

675. «Вот в знатные попал и ты, товарищ, друг!..»

«Вот в знатные попал и ты, товарищ, друг!»
— «Ну что же за беда! Я при дворе не связан;
В ливрее золотой толпу имею слуг,
А сам лишь по утрам их роль твердить обязан».
<1818>

676. «Что ты один? Иль чем встревожен?..»

«Что ты один? Иль чем встревожен?»
— «Беседую с самим собой».
— «Любезный друг! Будь осторожен:
Не льстец ли говорит с тобой?»
<1826>

677. «Задумал наш Дамон забавником казаться…»

Задумал наш Дамон забавником казаться.
Но свет не видывал скучнее ничего;
            Он хочет за умом гоняться,
            Да жаль, что ум резвей его!
<1827>

А. Е. Измайлов

678. «Я месяц в гвардии служил…»

Я месяц в гвардии служил,
А сорок лет в отставке был,
В деревне я учил собак,
Ловил зверей, курил табак,
Наливки пил, секал крестьян,
Жил весело и умер пьян.
<1809>

679. «Под камнем сим лежит губернский предводитель…»

Под камнем сим лежит губернский предводитель.
Он был собак борзых и гончих покровитель.
1809

680. НАДПИСЬ К ИЗОБРАЖЕНИЮ ФЕМИДЫ (С немецкого)

В одной руке весы, в другой я меч держу:
Положит мало кто, того я поражу.
1809

681. «О, ужас! О, досада!..»

              О, ужас! О, досада!
Гомера перевел безграмотный Глупон.
От лошади погиб несчастный Илион,
          А от осла погибла Илиада.
Между 1810 и 1812

682. «Клит был плохой поэт…»

              Клит был плохой поэт,
              Теперь стал критик редкий.
              Тут, впрочем, дива нет:
Из скверного вина выходит уксус едкий.
Между 1810 и 1812

683. «Кларисса в чепчике степенном и в салопе…»

Клариса в чепчике степенном и в салопе
Днем молится в церквах, бежит от мира прочь.
А ночью? О, она, подобно Пенелопе,
Что днем ни сделает, то перепортит в ночь.
Между 1810 и 1812

684. «Смеются Простину…»

                      Смеются Простину,
            Что говорить он не умеет
И половиною зовет свою жену.
Ну что же? Пополам он ею и владеет.
Между 1810 и 1812

685. «Три сына у меня, не сходны все лицом…»

«Три сына у меня, не сходны все лицом».
            — «Да, каждый схож с своим отцом».
Между 1810 и 1812

686. «Под камнем сим лежит великий генерал…»

Под камнем сим лежит великий генерал,
                Его солдаты не забудут
                И долго, долго помнить будут,
                Как он их палками бивал.
Между 1810 и 1814

687. «Вздурился толстосум, наш откупщик богатый…»

Вздурился толстосум, наш откупщик богатый;
Хлев надобен ему, а строит он палаты.
1812

688–696. <НА Д. И. ХВОСТОВА>

1
            Хвастон наш фабулист примерный:
Нет в баснях у него искусства, пышных слов,
А сколько простоты!  Вот в них-то совершенный
                               Язык скотов.
1810
2
               Как на французов зол Хвастон!
Не могши бить живых, терзает мертвых он
Без милосердия ужасным переводом:
Расин стал от него теперь урод уродом.
<1814>
3
«Что ты так похудел?» — «Не сплю вот третью ночь.
Не мучился такой бессонницей я сроду».
                    — «Безделица. Могу помочь:
Сегодня же пришлю тебе Графова оду».
<1814>
4
          В боях щадила смерть его:
Безвредно проходил сквозь огнь, мечи и воду;
                   А умер отчего?
Да только выслушал одну Вралева оду.
<1814>
5
«Каких лишились бы прекрасных мы стихов,
              Когда бы не писал Вралев».
          — «Смеетеся?» — «Тут нечему смеяться:
Я правду говорю, — Вралев, конечно, глуп,
Да и полезен нам: оселок хоть и туп,
              Но об него ножи острятся».
8 декабря 1816
6
              Не верят, что Хвастон
Имеет место на Парнасе.
Там нет козла, так Аполлон
Хвастона держит при Пегасе.
7 января 1817
7
         Господь послал на Питер воду,
         А граф сейчас скропал и оду.
Пословица недаром говорит:
                    «Беда беду родит».
1825 или 1826
8
              Она
Граф Димитрий! Не зевай:
На престоле Николай.
              Он
О, ох, моя Темира!
Оробела моя лира.
<1826>
9
В Хвостова притчах мы читаем, что петух,
В навозе рояся, нашел большой жемчуг.
             Но клада не найдешь такова,
             Все притчи перерыв Хвостова.
<1836>

697. «„Что наш больной?“ — „Сегодня приобщался…“»

        «Что наш больной?» — «Сегодня приобщался.
                    Лекарства больше не берет,
                            И доктор отказался».
— «Ну, слава богу: есть надежда, не умрет».
6 сентября 1814

698. <НА А. А. ШАХОВСКОГО>

«Что на Жуковского наш Шутовской взбесился?
Жуковский трогал ли когда-нибудь его?»
— «А как же? Асмодей в балладах у него, —
Так комик за себя за самого вступился».
17 октября 1815

699. «Молва напрасно тру́бит…»

              Молва напрасно тру́бит,
Что мужа своего Кокеткина не любит.
Так может говорить лишь клеветник один;
Известно, что она всех жалует мужчин.
<1816>

700. РАЗГОВОР В КНИЖНОЙ ЛАВКЕ

           «Что, есть у вас Кутузова портрет?»
      — «Без рамки пять рублей». — «О деньгах слова нет…
Пожалуй кстати мне Платова, Витгенштейна,
Да их деяния». — «Прикажете связать?»
           — «Постой… „Записки“... Как? Манштейна,
                  „Науку побеждать“
Суворова… Люблю его сердечно.
Вот карту бы еще Италии я взял».
             — «Вам генеральную?» — «Конечно;
               Я не полковник, генерал».
18 мая 1816

701. РАЗГОВОР ПРИ ВХОДЕ НА ОБСЕРВАТОРИЮ

                «Швейцар! Вот на! Возьми билет,
                  Да сделай, братец, одолженье,
Скажи, куда идти?» — «Уж кончилось затменье».
— «И астроном ушел?» — «Он здесь!» — «Так
                                                               нужды нет.
               Он по знакомству не откажет
И на просторе всё мне сызнова покажет».
30 мая 1816

702. «За пьянство поп журил Кузьму…»

                За пьянство поп журил Кузьму
                И вот как говорил ему:
                          «Опомнись, воздержись:
               Смотри, с питья ты стал каков!
Распух! В лохмотьях весь! Нет даже сапогов!
Вино твой первый враг; его ты берегись,
Возненавидь…» — «Отец Иван, не осердись —
Ты в церкви сам твердишь: люби своих врагов».
15 сентября 1816

703. «Всю проповедь отца Тарасия хоть кинь…»

Всю проповедь отца Тарасия хоть кинь;
Одно лишь слово в ней понравилось: аминь.
<1817>

704. «Ну, милая, прощай: пора уж, я спешу…»

«Ну, милая, прощай: пора уж, я спешу».
             — «Когда ж опять к нам в город будешь?
Уедешь ты отсель, совсем меня забудешь».
— «Нет, имя я твое на память запишу».
1817

705. «Не знаю, как отмстить мне моему злодею…»

«Не знаю, как отмстить мне моему злодею,
Зоилу, демону!» — «Изволь, от всей души
Подам тебе совет: под притчею своею
                      Его ты имя подпиши».
1817

706. «Ветрана по уши в тебя, брат, влюблена…»

«Ветрана по уши в тебя, брат, влюблена;
Женись-ка ты на ней: богата ведь она;
             Пятьсот душ». — «Разве я взбесился».
— «А что? Небось стара? Ей, правда, пятьдесят».
— «Напротив, молода; когда б за шестьдесят
            Ей было, право бы женился».
15 мая 1817

707. «Конечно, зол Глупон…»

                   Конечно, зол Глупон
                         И в злости не уступит зверю,
Ехидне, аспиду, — однако же не верю,
                  Что ближнего не любит он:
Племянников к чинам представил сам Глупон.
17 февраля 1818

708. «Всё только с книгами. Не посидит с женою…»

«Всё только с книгами. Не посидит с женою.
Хотела б книгой быть — тогда бы вы, суда́рь,
Надеюсь, всякий день уж занимались мною».
— «Ах, если б, душенька, была ты календарь».
20 марта 1818

709. «Теперь вы замужем… и не узнаешь вас…»

«Теперь вы замужем… и не узнаешь вас.
                Теперь уж вы на нас
         Не смотрите и не глядите;
Прошло то время, как…» — «Что вы сказать хотите?
Я одинаково всегда себя вела
И так же в девушках, как замужем, жила».
1 ноября 1818

710. «Твои портреты очень схожи…»

«Твои портреты очень схожи:
На лица пишешь всё!» — «Нет, я пишу на рожи».
<1820>

711. <НА ВЫСТАВКЕ В АКАДЕМИИ ХУДОЖЕСТВ>

И что ж это за рожи!
Все в лентах и в звездах.
Глядеть, так, право, страх!
А говорят… похожи.
13 сентября 1820

712. «О, цензор! О, злодей!..»

                            «О, цензор! О, злодей!
          Не пропустил элегии моей».
— «Как? Почему?» — «Да говорит, что в ней
                     Находит смысл двоякий.
Ну ты читал ее; ты, братец, сам поэт;
Скажи: двусмысленна ль?» — «Вот вздор, да скажет всякий,
             Что в ней и просто смысла нет».
15 ноября 1821

713. «У Лицемерина жена…»

             У Лицемерина жена
                           Черна, скверна —
Медуза, верьте мне, красавица пред нею.
             Не потому ль, что так она гнусна,
Супруг зовет ее всегда душой своею?
15 ноября 1821

714. «Бесчестен Мечников, однако любит честь…»

Бесчестен Мечников, однако любит честь,
И хочется ему повыше прочих сесть.
                  Ну что ж? Его потешить можно
И на́ кол посадить давно бы, право, должно.
<1824>

715. СОВЕТ НОВОМУ СЕНАТОРУ

             Покорен будь судьбе:
В Сенат от горных удалися;
А коль умен, то отравися,
Да есть ли яд-то по тебе?
<1824>

716. <НА Ф. В. БУЛГАРИНА>

                       Ну, исполать Фаддею!
           Пример прекрасный подает!
Против отечества давно ль служил злодею,
А «Сын отечества» теперь он издает.
Ноябрь 1824

717. НЕСЧАСТЬЯ АНДРОМАХИ

             О, как несчастна Андромаха!
Пирр бедную вдову в отчаянье привел;
                        Парнасский же козел,
            Рифмач, палач Хвостов-неряха
            Расинов снял с нее наряд
Да в сарафан одел китайчатый — и рад.
Катенин, наконец, с ней поступил тирански:
Заставил говорить без смысла по-славянски.
21 января 1825

718. «Коль теплое дадут местечко мне, пойду…»

«Коль теплое дадут местечко мне, пойду».
— «Ты заслужил давно претеплое… в аду».
<1830>

В. С. Филимонов

719. «Прохожий! не гордись, мой попирая прах…»

Прохожий! не гордись, мой попирая прах;
                      Я дома — ты в гостях.
1813 Охотск

720. ВОПРОС И ОТВЕТ

Скажите: отчего, как бы назло природе,
Когда писать у нас как будто стало в моде,
Когда писателей размножилось число
И книжки завелись — журналы хуже стали?
На трудный сей вопрос мы просто б отвечали!
Журналы издавать искусством почитали,
                А ныне чтут за ремесло.
<1829>

721. ЭКСПРОМТ

Читая брань иных писак,
В них видя злобу, а не шутку,
«Смешно, — сказал один чудак, —
Они идут с Парнаса — в будку».
<1829>

722. ОТ КЛАССИКОВ — К ПУШКИНУ

Романтики кричат: вам дар небесный дан!
Но вы небесный дар во зло употребили:
             Гречанку, Ленского сгубили;
Ввели нас в общество Разбойников, Цыган;
            Взмутили кровию Фонтан;
Черкешенку в водах как будто утопили…
           Нет! мы не любим так писать;
Мы, классики, своих героев не морили:
          Но жаль — не любят нас читать.
<1829>

А. Н. Салтыков

723. <НА О. П. КОЗОДАВЛЕВА>

          Министр наш славой бы гремел
И с Ко́льбертом его потомство бы сравнило,
                    Из внутренних когда бы дел
Наружу ничего у нас не выходило.
1816

П. А. Корсаков

724. <НА Д. И. ХВОСТОВА>

«В огонь, в огонь скорей творения Ослова», —
               Кричал слуге Ослова враг Душков.
«Теперь, сударь, мороз, погода так сурова»,—
Сказал слуга. «Так что ж? В камин их вместо дров!»
               — «Нельзя, сударь!» — «Молчать! Ни слова!»
— «Нельзя». — «Но почему?» — «Творения Ослова
                   Так водяны, что от его стихов
Загаснет и огонь». — «Когда, — сказал Душков,—
Так сильно действуют они противу жара,
Так береги же их на случай — для пожара!»
<1817>

С. Г. Саларев

725. «Вот мой тебе портрет, — одна жена сказала…»

«Вот мой тебе портрет, — одна жена сказала
Супругу своему, — какой прекрасный вид!
Такого сходного нигде я не видала!
Он только что не говорит!»
— «Как счастлив был бы я судьбою, —
Ей муж сказал в ответ, —
Когда б во всем на сей портрет
Был подлинник похож собою!»
<1817>

П. Н. Кобяков

726. «Дивятся многие, что боле дураков…»

Дивятся многие, что боле дураков,
                                Чем умных в свете;
             Чему дивиться тут, коль свет таков,
Что умные впотьмах, глупцы ж сидят при свете.
<1818>

Я. Н. Толстой

727. «Трагедии твои, Мирон, — моя отрада…»

Трагедии твои, Мирон, — моя отрада;
Всю справедливость им без лести отдаю:
Ты в них представил нам все бедствия из ада
Столь живо и красно, что плакали в раю.
<1818>

728. «Вчера божился кум Фома…»

Вчера божился кум Фома,
Что любит нас он без ума;
Не вижу мудрости совсем в такой задаче:
Безумец может ли любить иначе?
<1818>

М. А. Яковлев

729. «На Лизе Фирс женился…»

                     На Лизе Фирс женился,
Полгода не прошло, и сын ему родился.
                    Что бедный муж — взбесился?
Нет, с хладнокровием он, сына взяв, сказал:
«Добро пожаловать, хоть я тебя не ждал!»
<1818>

730. «Вралев божился мне без совести зазренья…»

Вралев божился мне без совести зазренья,
Что прозой он строки одной не написал;
Прочтите только вы его стихотворенья —
Увидите, как он бессовестно солгал.
<1822>

731. «„Поэты все глупцы“, — кричал франт разодетый…»

«Поэты все глупцы», — кричал франт разодетый.
«А вы не стихотвор?» — спросил его Филет.
                                «Нет, право, нет».
                — «Итак, не все ж глупцы поэты».
<1823>

Д. Н. Барков

732. ПРИГОВОР БУКВЕ «Ъ»

Ер, буква подлая, служа́щая хвостом,
Полезла на Парнас, писать стихи пустилась;
В журнале завладеть изволила листом
              И всех на нем бранить решилась,
                             Судить,
                              Рядить —
             Ну, словом, хочет умной быть.
             Конечно, буква ер взбесилась.
Ну, правда, надо взять с Языкова пример
             И уничтожить букву «ъ».
<1818>

М. В. Милонов

733. НАДПИСЬ К ПОРТРЕТУ ОЛЕНИНА

Поэтов небольших великий меценат
             И человек в миниатюре —
             Но в этом он не виноват,
                       А только стыд натуре.
1818 (?)

734–735. НАДПИСИ К ПОРТРЕТУ ВИКУЛИНА

1
Отец его и брат корчемством, грабежом
Составили себе ужасные именья;
А сей пошел от них совсем иным путем:
Не деньги кра́дет он, но дни у провиденья.
2
Любитель новостей, театра посетитель,
Цловальник предками, но лично капитан,
Шантеров слушатель, плохой нравоучитель,
И взоров, и ушей, и общества тиран.
1818 (?)

736. К ПОРТРЕТУ ФРИДРИХА II

Сей смертный помрачил сияние короны,
Ум, лучший дар творца, во зло употребил;
Ему дивилися — и гибли миллионы;
Он добродетель пел — и бич Европы был;
Поступками тиран, философ размышленьем,
Величие снискал единым преступленьем;
Им свет опустошась, его боготворил.
<1819>

737. ЭПИТАФИЯ

В гробе сем тот положен, кто был знатностью, саном украшен;
Важную он оказал всем услугу тогда, как скончался.
<1820>

738. «В россиянах нет благодарности ни крошки…»

В россиянах нет благодарности ни крошки,
Петрополь весь в огне, а у Петра ни плошки.

Г. П. Кругликов

739. «Прошел тот век, когда в владенье скромных фей…»

Прошел тот век, когда в владенье скромных фей
И горы страшные рождали лишь мышей,
А мы теперь, друзья, живем в такую пору,
Где каждый мышь-поэт родить мечтает гору!!
<1819>

740. «Лизета скромности пример всем подает…»

Лизета скромности пример всем подает;
Не хочет ни в кого, жестокая, влюбиться!
Она бессмертного к себе Зевеса ждет,
Который должен к ней — в златом дожде спуститься!
<1820>

П. И. Колошин

741. «Неведомский — поэт, не ведомый никем…»

Неведомский — поэт, не ведомый никем,
Печатает стихи неведомо зачем.
1819 (?)

В. К. Тило

742. «Филат, сатиру прочитавши…»

                Филат, сатиру прочитавши,
В которой я с него портрет точь-в-точь списал,
      И, долго сам с собою рассуждавши,
                «Ведь это сват Фома», — вскричал.
<1820> Оренбург

А. И. Мещевский

743. «Никто не верит мне, что я ученый муж…»

«Никто не верит мне, что я ученый муж».
                  — «Не верят? Почему ж?
             Ты книг и мудрецов взамену
             Имел учителем — Климену!»
1810-е годы

744. «Познаньями большими…»

                            Познаньями большими
В науке о скотах[59] тщеславится Дамон.
И как ему не быть тщеславным пред другими:
Самопознания науку знает он.
1810-е годы

745. К КЛАССИКУ БАВИЮ

«Будь краток!» — ты твердишь. Послушности в задаток
Скажу: «Молчи! ты глуп! Довольно ли я краток?»
1810-е годы

П. Ракитин

746. «Невинен Простаков, держася глупых правил…»

Невинен Простаков, держася глупых правил:
Не он оставил ум, а ум его оставил.
<1820>

В. И. Панаев

747. «Не слишком доверяй, неопытный поэт…»

Не слишком доверяй, неопытный поэт,
Когда иной тебя в своем журнале хвалит;
Ты с дарованием, которого в нем нет:
Так указав тебе в храм славы ложный след,
Он тем удачнее вперед себя прославит.
<1821>

Гундоров

748. К ПОРТРЕТУ Л

                   Поистине Лукницкий чудо,
Но жаль, что поздно он родился для чудес!
На Тайной вечере он, верно б, был Иуда,
                  А в Директории — Сиес!
1822 (?)

В. Е. Вердеревский

749–751. ИЗ ОВЕНА

1
Вот солнечны часы — ты видишь эту тень?
             Она друзей изображает;
             Она у стрелки — в ясный день,
                       А в мрачный — исчезает.
2
Мне жаль тебя, Дамон, хоть барски ты живешь
         И на пирах роскошно угощаешь:
                   Чем больше за здоровье пьешь,
                   Тем больше своего теряешь.
3
Где взять друзей? Так думал я
         Однажды сам с собою;
Женюсь — за молодой женою
        Приданое — друзья.
<1822> Владимир

А. П. Глебов

752. «Не может Фирс терпеть уединенья…»

       Не может Фирс терпеть уединенья.
Ничуть не странен он, кто хочет спорь со мной;
Тогда бывает он глаз на́ глаз сам с собой,
А в обществе таком достанет ли терпенья!
<1824>

753. «Клит место получил, и всем он говорит…»

Клит место получил, и всем он говорит,
        Что он за местом не гонялся.
                     Охотно верим, Клит!
       Гоняться ты не мог; ты — пресмыкался.
<1824>

754. «Твердит Микстурин всякий час…»

                           Твердит Микстурин всякий час,
Что анатомию он превосходно знает;
          И он не лжет: мы видели не раз,
Как славно душу он от тела отделяет.
<1824>

755. «Я знаю, — говорит Клеон, — что ничего…»

«Я знаю, — говорит Клеон, — что ничего
         Не скажет обо мне никто худого!»
Ты прав, Клеон! Ты прав! Кому ж бранить того,
        О ком никто не говорит ни слова.
<1824>

В. А. Жуковский

756. «Ты драму, Фефил, написал?..»

             «Ты драму, Фефил, написал?»
— «Да! Как же удалась! Как сыграна! Не чаешь!
Хотя бы кто-нибудь для смеха просвистал!»
— «И! Фефил, Фефил! Как свистать, когда
                                                                    зеваешь?»
18 октября 1806

757. ЭПИТАФИЯ ЛИРИЧЕСКОМУ ПОЭТУ

Здесь кончил век Памфил, без толку од певец!
Сей грешный человек — прости ему творец! —
             По смерти жить сбирался,
             Но заживо скончался!
19 октября 1806

758. «Не знаю почему, по дружбе или так…»

Не знаю почему, по дружбе или так,
Папуре вздумалось меня визитом мучить!
               Папура истинный чудак:
               Скучает сам, чтоб мне наскучить.
25 октября 1806

759. НОВОПОЖАЛОВАННЫЙ

                «Приятель, отчего присел?»
— «Злодей корону на меня надел!»
                — «Что ж, я не вижу в этом зла!» —
                                «Ох, тяжела!»
25 октября 1806

760. «Трим счастия искал ползком и тихомолком…»

Трим счастия искал ползком и тихомолком;
Нашел — и грудь вперед, нос вздернул, весь
                                                                            иной!—
             Кто втерся в чин лисой,
             Тот в чине будет волком.
25 октября 1806

761. «Румян французских штукатура…»

Румян французских штукатура;
Шатер, не шляпа на плечах;
Под шалью тощая фигура,
Вихры на лбу и на щеках,
Одежды легкой подозренье;
На перстне в десять крат алмаз —
Всё это, смертным в удивленье,
По свету возят напоказ
В карете модно-золоченой
И называют — Альцидоной!
25 октября 1806

762. «О, непостижное злоречие уму!..»

            О, непостижное злоречие уму!
                        Поверю ли тому,
Чтобы, Морковкина, ты волосы чернила?
Я знаю сам, что ты их черные купила.
25 октября 1806

763. ЭПИТАФИЯ ЖЕНЕ

Сей камень над моей возлюбленной женой!
                    Ей там, мне здесь покой!
25 октября 1806

764. «Скажи, чтоб там потише были!..»

           «Скажи, чтоб там потише были! —
           Кричит повытчику судья. —
            Уже с десяток дел решили,
А ни единого из них не слышал я!»
1 ноября 1806

765. НОВЫЙ СТИХОТВОРЕЦ И ДРЕВНОСТЬ

Едва лишь что сказать удастся мне счастливо,
Как Древность заворчит с досадой: «Что за диво!
Я то же до тебя сказала, и давно!»
         Смешна беззубая! Вольно
         Ей после не прийти к невежде!
         Тогда б сказал я то же прежде.
1 ноября 1806

766. «Барма, нашед Фому чуть жива, на отходе…»

Барма, нашед Фому чуть жива, на отходе,
«Скорее! — закричал. — Изволь мне долг платить!
Уж завтраков теперь не будешь мне сулить!»
— «Ох, брат, хоть умереть ты дай мне на свободе!»
— «Вот, право, хорошо. Хочу я посмотреть,
Как ты, не заплатив, изволишь умереть!»
1 ноября 1806

767. «Дидона! Как тобой рука судьбы играла!..»

Дидона! Как тобой рука судьбы играла!
Каких любовников тебе она дала.
          Один скончался — ты бежала;
          Другой бежал — ты умерла!
1 ноября 1806

768. «У нас в провинции нарядней нет Любови!..»

У нас в провинции нарядней нет Любови!
          По моде с ног до головы:
Наколки, цвет лица, помаду, зубы, брови —
         Всё получает из Москвы!
Октябрь или ноябрь 1806

769. БРУТОВА СМЕРТЬ

Бомбастофил, творец трагических уродов,
Из смерти Брутовой трагедию создал.
«Не правда ли, мой друг, — Тиманту он сказал, —
Что этот Брут дойдет и до чужих народов?»
— «Избави бог! Твой Брут — примерный патриот —
                         В отечестве умрет!»
1808 или 1809

770. МОЯ ТАЙНА

Вам чудно, отчего во всю я жизнь мою
Так весел? Вот секрет: вчера дарю забвенью,
          Покою — ныне отдаю,
                     А завтра — провиденью!
1808 или 1809

771. СМЕРТЬ

То сказано глупцом и признано глупцами,
Что будто смерть для нас творит ужасным свет!
Пока на свете мы, она еще не с нами;
Когда ж пришла она, то нас на свете нет!
Начало октября 1814

772. ЧТО ТАКОЕ ЗАКОН?

Закон — на улице натянутый канат,
Чтоб останавливать прохожих средь дороги,
                Иль их сворачивать назад,
                         Или им путать ноги!
Но что ж? Напрасный труд! Никто назад нейдет!
               Никто и подождать не хочет!
               Кто ростом мал — тот вниз проскочит,
               А кто велик — перешагнет!
Начало октября 1814

773–777. ЭПИТАФИИ

1. МОТУ
Здесь Лакомкин лежит — он вечно жил по моде,
              Зато и вечно должен был!
                      И заплатил
             Один лишь долг — природе!
2. ХРОМОМУ
         Дамон покинул свет;
         На гроб ему два слова:
Был хром и ковылял сто лет!
         Довольно для хромого.
3. ПЬЯНИЦЕ
               Под камнем сим Бибрис лежит;
Он на земле в таком раздоре был с водою,
             Что нам и из земли кричит:
                      «Не плачьте надо мною!»
4. ГРАМОТЕЮ
Здесь Буквин-грамотей. Но что ж об нем сказать?
Был сердцем добр; имел смиренные желанья
И чести правила старался наблюдать,
               Как правила правописанья!
5. ТОЛСТОМУ ЭГОИСТУ
Здесь Никодимову похоронили тушу!
К себе он милостив, а к ближнему был строг;
Зато, когда отдать он вздумал богу душу,
               Его души не принял бог!
8 октября 1814

778. БЕСПОЛЕЗНАЯ СКРОМНОСТЬ

Демид, под одою своей, боясь Зоила,
        Ты имени не подписал.
Но глупость за тебя к ней руку приложила,
                      И свет тебя узнал.
<1815>

Д. Н. Блудов

779. <НА А. А. ШАХОВСКОГО и А. С. ШИШКОВА>

Угодно ль, господа, меж русскими певцами
Вам видеть записных Карамзина врагов?
Вот комик Шаховской с плачевными стихами,
И вот бледнеющий над святцами Шишков,
Они умом равны, обоих зависть мучит;
Но одного суши́т она, другого пучит.
1809

780. <НА А. А. ШАХОВСКОГО>

Парнасский славянин, отцовский цензор строгой,
Напрасно твой Гашпар за леность мне пенял!
           Я, правда, мало сочинял,
Но, ах, к несчастию, читал я слишком много:
          Я… и твои стихи читал!
1813

Приписываемое

781. «Хвала, Воейков-крот, „Сады“…»

Хвала, Воейков-крот, «Сады»
       Делилевы изрывший
И царскосельские пруды
       Стихами затопивший!
За ним, пред ним свистят свистки
       И воет горько Муза…
Он добр: Вергилия в толчки,
       Пинком Делиля в пузо!
1817 (?)

Д. В. Давыдов

782. К ПОРТРЕТУ БОНАПАРТЕ

Сей корсиканец целый век
Гремит кровавыми делами.
Ест по сту тысяч человек
И … королями.
1807 (?)

783. К ПОРТРЕТУ N. N

Говорит хоть очень тупо,
Но в нем это мудрено,
Что он умничает глупо,
А дурачится умно.
<1811>

784. НАДПИСЬ К СОЧИНЕНИЯМ Г ***

Он с цветочка на цветок,
С стебелька на стебелек
Мотыльком перелетает;
Но сколь рок его суров:
Все растенья он лобзает,
Кроме… лавровых листов!
<1820>

785. «Остра твоя, конечно, шутка…»

Остра твоя, конечно, шутка,
Но мне прискорбно видеть в ней
Не счастье твоего рассудка,
А счастье памяти твоей.
<1820>

786. <НА А. А. КОЛЬЦОВА-МОСАЛЬСКОГО>

              Под камнем сим лежит Мосальский тощий.
Он был весь в немощи — теперь попал он в мощи.
1822

787. ГЕНЕРАЛАМ, ТАНЦУЮЩИМ НА БАЛЕ ПРИ ОТЪЕЗДЕ МОЕМ НА ВОЙНУ 1826 ГОДА

Мы несем едино бремя,
Только жребий наш иной:
Вы оставлены на племя,
Я назначен на убой.
1826

788. <НА И. В. САБУРОВА>

Меринос собакой стал,—
Он нахальствует не к роже,
Он сейчас народ прохожий
Затолкал и забодал.
Сторож, что ж ты оплошал?
Подойди к барану прямо,
Подцепи его на крюк
И прижги ему курдюк
Раскаленной эпиграммой!
1835 или 1836

789. <НА Ф. В. БУЛГАРИНА>

           Нет, кажется, тебе не суждено
           Сразить врага; твой враг — детина чудный,
           В нем совесть спит спокойно, непробудно,
Заставить бестию стыдиться — мудрено,
                      Заставить покраснеть — не трудно.
<1836>

790. УЧЕНЫЙ РАЗГОВОР

«О ты, убивший жизнь в ученом кабинете,
Скажи мне: сколько чуд считается на свете?»
— «Семь». — «Нет, осьмое — ты, педант мой дорогой;
Девятое — твой нос, нос сизо-красноватый,
                   Что, так спесиво приподнятый,
Стоит, украшенный табачною ноздрей!»
<1836>

791. НА К Bout-rimé [60]

В любезности его неодолимый груз,
        В нем не господствует ни соль, ни перец;
Я верю, может быть, для немок он — француз,
                Но для француженок он — немец.

К. Н. Батюшков

792. «Безрифмина совет…»

              Безрифмина совет:
Без жалости всё сжечь мое стихотворенье!
Быть так! Его ж, друзья, невинное творенье
            Своею смертию умрет.
<1805>

793. <НА С. С. БОБРОВА>

Как трудно Бибрису со славою ужиться!
Он пьет, чтобы писать, и пишет, чтоб напиться!
<1809>

794. МАДРИГАЛ НОВОЙ САФЕ

Ты — Сафо, я — Фаон, об этом и не спорю,
                Но, к моему ты горю,
                Пути не знаешь к морю.
<1809>

795. <НА А. Ф. МЕРЗЛЯКОВА>

Вдали от храма муз и рощей Геликона
Феб мстительной рукой сатира задавил[61];
           Воскрес урод и отомстил:
           Друзья, он душит Аполлона!
<1809>

796. МАДРИГАЛ МЕЛИНЕ, КОТОРАЯ НАЗЫВАЛА СЕБЯ НИМФОЮ

Ты нимфа Ио, нет сомненья!
Но только… после превращенья!
<1809>

797. «Известный откупщик Фаддей…»

               Известный откупщик Фаддей
Построил богу храм… и совесть успокоил.
              И впрямь! На всё цены удвоил:
Дал богу медный грош, а сотни взял рублей
                                С людей.
<1810>

798. «Теперь, с сего же дня…»

                   «Теперь, с сего же дня,
Прощай, мой экипаж и рыжых четверня!
Лизета! Ужины!.. Я с вами распрощался
         Навек для мудрости святой!»
                — «Что сделалось с тобой?»
               — «Безделка!.. Проигрался!»
<1810>

799. НА ПЕРЕВОД «ГЕНРИАДЫ», ИЛИ ПРЕВРАЩЕНИЕ ВОЛЬТЕРА

              «Что это? — говорит Плутон. —
              Остановился Флегетон,
Мегера, фурии и Цербер онемели,
              Внимая пенью твоему,
              Певец бессмертный Габриели.
                     Умолкни… Но сему
                     Безбожнику в награду
Поищем страшных мук, ужасных даже аду,
                     Соделаем его
                     Гнуснее самого
                             Сизифа злова!»
Сказал — и превратил, о ужас! в Ослякова.
<1810>

800. СОВЕТ ЭПИЧЕСКОМУ СТИХОТВОРЦУ

           Какое хочешь имя дай
           Твоей поэме полудикой:
Петр длинный, Петр большой, но только
                                           Петр Великой —
                        Ее не называй.
1810 (?)

801. «Всегдашний гость, мучитель мой…»

             Всегдашний гость, мучитель мой,
О Балдус! долго ль мне зевать, дремать с тобой?
Будь крошечку умней или дай жить в покое.
Когда жестокий рок сведет тебя со мной —
           Я не один и нас не двое.
Между 1809 или 1812 (?)

802. <НА ЧЛЕНОВ ВОЛЬНОГО ОБЩЕСТВА ЛЮБИТЕЛЕЙ РОССИЙСКОЙ СЛОВЕСНОСТИ>

Гремит повсюду страшный гром,
Горами к небу вздуто море,
Стихии яростные в споре,
И тухнет дальний солнцев дом,
И звезды падают рядами.
Они покойны за столами,
Они покойны. Есть перо,
Бумага есть, и — всё добро!
            Не видят и не слышут
И всё пером гусиным пишут!
9 августа 1812

803. НА ПОЭМЫ ПЕТРУ ВЕЛИКОМУ

          Не странен ли судеб устав?
          Певцы Петра — несчастья жертвы:
Наш Пиндар кончил жизнь, поэмы не скончав,
Другие живы все, но их поэмы мертвы.
1812 (?)

804. «Памфил забавен за столом…»

         Памфил забавен за столом,
         Хоть часто и назло рассудку;
Веселостью обязан он желудку,
                      А памяти — умом.
<1815>

805. НА КНИГУ ПОД НАЗВАНИЕМ «СМЕСЬ»

                  По чести, это смесь:
Тут проза, и стихи, и авторская спесь.
<1817>

А. С. Грибоедов

806. ОТ АПОЛЛОНА

               На замечанье Феб дает,
                       Что от каких-то вод
                       Парнасский весь народ
       Шумит, кричит и дело забывает,
                      И потому он объявляет,
       Что толки все о «Липецких водах»
(В укору, в похвалу, и в прозе, и в стихах)
       Написаны и преданы тисненью
                      Не по его внушенью!
1815

807. <НА М. А. ДМИТРИЕВА>

Как распложаются журнальные побранки!
Гласит предание, что Фауст ворожил
Над банкой, полною волшебных, чудных сил, —
                        И вылез черт из банки,
           И будто Фаусту вложил
           Он первый умысел развратный —
           Создать станок книгопечатный.
С тех пор, о мокрые тряпичные листы,
Вы полем сделались журналам для их браней,
Их мыслей нищеты, их скудости познаний!
Уж наложил на вас школярные персты
           Михайло Дмитриев с друзьями.
           Переплетясь они хвостами,
           То в прозе жилятся над вами,
То усыряют вас водяными стихами.
1824

808. <НА М. А. ДМИТРИЕВА и А. И. ПИСАРЕВА>

И сочиняют — врут, и переводят — врут!
Зачем же врете вы, о дети? Детям прут!
Шалите рифмами, нанизывайте стопы,
Уж так и быть, — но вы ругаться удальцы!
Студенческая кровь, казенные бойцы!
                Холопы «Вестника Европы»!
Апрель 1824

809. <АВТОЭПИГРАММА>

— По духу времени и вкусу
Он ненавидел слово «раб»…
— За то попался в Главный штаб
И был притянут к Иисусу!
— Ему не свято ничего…
— Он враг царю!.. — Он друг сестрицын!..
— Скажите правду, князь Голицын,
Уж не повесят ли его?..
1826

П. А. Вяземский

810. НА СТИХИ К СОЛНЦУ

Какими нас морил несносными стихами
Вчерашний день Оргон! Со скуки я дремал.
Уж на́ небе была видна луна с звездами,
              А он… всё солнце призывал.
<1808>

811. БЫЛЬ В ПРЕИСПОДНЕЙ

                           «Кто там стучится в дверь? —
Воскликнул Сатана. — Мне недосуг теперь!»
— «Се я, певец ночей, шахматно-пегий гений,
Бибрис! Меня занес к вам в полночь ветр осенний,
Погреться дайте мне, слезит дождь в уши мне!»
— «Что врешь ты за сумбур? Кто ты? Тебя
                                                                      не знают!»
— «Ага! Здесь, видно, так, как и на той стране,—
Покойник говорит, — меня не понимают!»
<1810>

812. К ПОРТРЕТУ БИБРИСА

Нет спора, что Бибрис богов язы́ком пел;
Из смертных бо никто его не разумел.
<1810>

813. «Тирсис всегда вздыхает…»

Тирсис всегда вздыхает,
Он без «увы» строки не может написать,
А тот, кому Тирсис начнет свой бред читать,
Сперва твердит «увы», а после засыпает.
<1810>

814–818. <НА Д. И. ХВОСТОВА>

1
Ага! Плутовка мышь, попалась, нет спасенья.
Умри! Ты грызть пришла здесь Дмитриева том,
Тогда как у меня валялись под столом
                     Графова сочиненья.
<1811>
2
Твой список послужной и оды,
Хвостов! доказывают нам,
Что ты наперекор природы
Причелся к графам и певцам.
1810-е годы
3
                    Зоилы берегов Невы!
Достоинства от вас Хвостову не убудет:
          Он вам назло и был, и есть, и будет
                    Эзопом с ног до головы.
1810-е годы
4
                 Как «Андромахи» перевод
                 Известен стал у стикских вод,
Так наших дней Прадон прославился и в аде
«Зачем писать ему? — сказал Расин в досаде.—
Пускай бы он меня в покое оставлял,
Творения с женой другие б издавал».
Жена же, та всегда, когда он к ней подходит,
Жалеет каждый раз, что он не переводит.
1810-е годы
5
Хвостов на Пинде — соловей,
Но только соловей-разбойник,
В сенате он живой покойник
И дух нечистый средь людей.
1825

819–822. <НА П. И. ГОЛЕНИЩЕВА-КУТУЗОВА>

1. ДРУЗЬЯ НЫНЕШНЕГО ВЕКА
Картузов другом просвещенья
В листках провозгласил себя.
О времена! О превращенья!
Вот каковы в наш век друзья!
<1812>
2
Картузов — сенатор,
Картузов — куратор,
Картузов — поэт.
Везде себе равен,
Во всем равно славен,
Оттенков в нем нет:
Худой он сенатор,
Худой он куратор,
Худой он поэт.
<1813>
3
Один Фаон, лесбосская певица,
Тебе враждой путь к морю проложил;
Другой Фаон, по смерти твой убийца,
Тебя в стихах водяных потопил.
1810-е годы
4
Бесстыдной клеветой в народе
Картуш живых всех перебрал;
Теперь в бесстыдном переводе
Он Пиндара оклеветал.
<1821>

823–824. <НА А. Н. ГРУЗИНЦЕВА>

1. НА НЕКОТОРУЮ ПОЭМУ
Отечество спаслось Кутузова мечом
От мстительной вражды новейшего Батыя,
Но от твоих стихов, враждующих с умом,
                    Ах! не спаслась Россия!
1813
2. НА НЕЕ ЖЕ
           Между Харибдою и Сциллой
Немилосердный рок Россию волновал,
          Погибшую ждал плен унылый,
Спасенную — ее Мизинцев с песнью ждал.
1813 (?)

825. «Ариста гроб ты здесь, прохожий, видишь…»

          Ариста гроб ты здесь, прохожий, видишь,
Не говори: бог с ним! Ты бога тем обидишь.
<1811>

826. «Российский Диоген лежит под сею кочкой…»

Российский Диоген лежит под сею кочкой:
Тот в бочке прожил век, а наш свой прожил с бочкой.
<1811>

827. ПУТЬ К ЧЕСТНОСТИ

Излучистым путем к фортуне достигая,
Змеин! ты наконец за труд свой награжден.
В твои хранилища бежит струя златая,
Услужников толпа, друзьями окружен, —
И жизнь среди утех спокойно протекает.
Теперь тебе ничто быть честным не мешает!
<1812>

828. «Зачем в трагедии, недавно сочиненной…»

«Зачем в трагедии, недавно сочиненной,
Где Фирсис свой талант приносит в дар вселенной,
Так часто автор сей велит трубам трубить
— «Зачем? Смешной вопрос! — Чтоб зрителей будить».
<1814>

829. «Моей рукой ты ранен был слегка…»

Моей рукой ты ранен был слегка,
Дружок! тебе остаться бы при этом;
Но вздумал ты почтить меня ответом —
Зарезала тебя твоя рука.
<1815>

830–831. <НА А. С. ШИШКОВА>

1
Кто вождь у нас невеждам и педантам?
Кто весь иссох из зависти к талантам?
Кто гнусный лжец и записной зоил?
Кто, если мог вредить бы, вреден был?
Кто, не учась, других охотно учит,
Врагов смешит, а приближенных мучит?
Кто лексикон покрытых пылью слов?
Все в один раз ответствуют: Шишков!
<1815>
2
              Шишков недаром корнеслов;
Теорию в себе он с практикою вяжет:
              Писатель, вкусу шиш он кажет,
              А логике он строит ков.
1810-е годы

832. УЕЗДНЫЙ ВРАЧ

Уездный врач Пахом в часы свободы
От должности убийственной своей
С недавних пор пустился в переводы.
Пахом! Дивлюсь я твердости твоей:
Иль мало перевел в уезде ты людей?
<1815>

833–841. ПОЭТИЧЕСКИЙ ВЕНОК ШУТОВСКОГО, ПОДНЕСЕННЫЙ ЕМУ РАЗ НАВСЕГДА ЗА МНОГИЕ ПОДВИГИ

1
В комедиях, сатирах Шутовского
Находим мы веселость псалтыря,
         Затейливость месяцеслова
          И соль и едкость букваря.
2
Напрасно, Шутовской, ты отдыха не знаешь,
За неудачами от неудач спешишь:
Комедией друзей ты плакать заставляешь,
           Трагедией ты зрителя смешишь.
3
                   Когда затейливым пером
Забавник Шутовской, шутя, соседов ссорил,
Сам не на шутку он, бог весть за что, повздорил
                 С партером, вкусом и умом.
4
«Коварный», «Новый Стерн» — пигмеи,
Они незрелый плод творца,
Но «Полубарские затеи» —
Затеи полного глупца.
5
Напрасно говорят, что грешника черты
Доносят нам, как он раскаяньем замучен;
            Смотрите, как румян и тучен
                           Убийца «Сироты»!
6. К ПЕРЕВОДЧИКУ «КИТАЙСКОЙ СИРОТЫ»
Вольтер нас трогает «Китайской сиротой»
И тем весельчаков заслуживает пени;
Но слезы превратил в забаву Шутовской:
Он из трагедии удачною рукой
                Китайские поделал тени.
7
        С какою легкостью свободной
Играешь ты в стихах природой и собой,
      Ты в «Шубах», Шутовской, холодный,
      В «Водах» ты, Шутовской, сухой.
8
Когда при свисте кресл, партера и райка
Торжественно сошел со сцены твой «Коварный»,
Вини себя, и впредь готовься не слегка.
Ты выбрал для себя предмет неблагодарный:
Тебе ли рисовать коварного портрет!
Чистосердечен ты, в тебе коварства нет,
И каждый, кто прочтет твоих трудов собранье
Или послушает тебя минуты две,
Увидит, как насквозь: в душе вредить желанье
            И неспособность в голове.
9. ЦЕЛИТЕЛЬНЫЕ ВОДЫ
«Каков ты?» — «Что-то всё не спится,
Хоть пью лекарство по ночам».
— «Чтоб от бессонницы лечиться,
Отправься к Липецким водам».
«Каков ты?» — «Пламя потаенно
Жжет кровь мою назло врачам».
— «Чтоб исцелиться совершенно,
Отправься к Липецким водам».
1815

842. «Зачем Фемиды лик ваятели, пииты…»

Зачем Фемиды лик ваятели, пииты
С весами и мечом привыкли представлять?
Дан меч ей, чтоб разить невинность без защиты,
Весы, чтоб точный вес червонцев узнавать.
1816

843–844. <НА А. А. ШАХОВСКОГО>

1. МАДРИГАЛ ГАШПАРУ
Сбылось мое пророчество пред светом:
Обмолвился Гашпар, и за мои грехи
Он доказал из трех одним куплетом,
            Что можно быть дурным поэтом
И написать хорошие стихи.
<1816>
2. РАЗГОВОР ПРИ ВЫХОДЕ ИЗ ТЕАТРА ПО ПРЕДСТАВЛЕНИИ ДРАМЫ «IVANHOË», ВЗЯТОЙ ИЗ РОМАНА ВАЛЬТЕР СКОТТА
«Неможно отказать в достойном фимиаме
                          Творцу таких красот,
          И Шаховской в своей последней драме
                   Был совершенный Вальтер Скотт».
— «Потише! Не совсем! Чтоб был вернее счет,
Из похвалы твоей я лишнее откину
                 И помирюсь на половину».
1821

845. «Когда беседчикам Державин пред концом…»

Когда беседчикам Державин пред концом
Жилища своего не завещал в наследство,
Он знал их твердые права на желтый дом
                    И прочил им соседство.
После 1816

846–849. <НА М. Т. КАЧЕНОВСКОГО>

1
Наш журналист и сух, и тощ, как спичка;
Когда б ума его весь выжать сок,
То выйдет вряд учености страничка
          Да мыслей пять или шесть строк.
1818
2
Иссохлось бы перо твое бесплодно,
Засу́хою скончались бы листы,
Но помогать бедам искусству сродно:
В желчь зависти перо обмо́кнешь ты, —
И сызнова на месяц-два свободно
            С него польются клеветы.
1818
3
Бесстыдный лжец, презрительной рукой
На гибель мне ты рассеваешь вести;
Предвижу я: как Герострат другой,
Бесчестьем ты добиться хочешь чести;
Но тщетен труд: я мстительным стихом
Не объявлю о имени твоем.
Язви меня, на вызов твой не выйду,
Не раздражишь молчание певца;
Хочу скорей я претерпеть обиду,
Чем в честь пустить безвестного глупца.
1818 (?)
4
Ты прав! Сожжем, сожжем его творенья!
Он не по нас! Галиматьи в нем нет!
В нем смелый ум, потомок просвещенья;
Есть жар, есть вкус, сей вечно юный Цвет!
Но что нам в них? Он грации улыбкой
Был вдохновен, когда шутя писал,
И слог его, уступчивой и гибкой,
Живой Протей, все измененья брал.
Но что нам в том? Пусть яркий пламень казни
Венец творца и наш позор сожжет!
Но ты, дружок, ты чужд такой боязни!
Как сжечь тебя? Не загорится лед.
1818 (?)

850. <НА П. И. СВИНЬИНА>

«Что пользы, — говорит расчетливый Свиньин, —
          Мне кланяться развалинам бесплодным
                    Пальмиры, Трои иль Афин?
         Пусть дорожит Парнаса гражданин
                   Воспоминаньем благородным;
                   Я не поэт, а дворянин,
И лучше в Грузино пойду путем доходным:
Там, кланяясь, могу я выкланяться в чин».
1818

851. «Бесславье примыкает к славе…»

Бесславье примыкает к славе.
Друг Вяземский, ты на́ мель сел:
В Москве умно ты врать умел,
Умей умно молчать в Варшаве.
1818

852. «На степени вельмож Сперанский был мне чужд…»

На степени вельмож Сперанский был мне чужд.
В изгнаньи, под ярмом презрения и нужд,
В нем жертву уважал обманчивого счастья;
Стал ненавистен мне угодник самовластья.
1819

853. «Чтоб полный смысл разбить в творениях певца…»

Чтоб полный смысл разбить в творениях певца,
Поодиночке в нем ты стих коварно удишь;
В бессмыслице ж своей тогда уверен будешь,
Когда прочтешь себя с начала до конца.
1819

854. «Вписавшись в цех зоилов строгих…»

Вписавшись в цех зоилов строгих,
Будь и к себе ты судия:
Жуковский пишет для немногих,
А ты для одного себя.
1819

855. «С ним звездословию нетрудно научиться…»

«С ним звездословию нетрудно научиться,
Честей им крайняя достигнута межа.
До этих почестей как мог он дослужиться?»
           — «А очень просто: не служа».
1810-е годы

856. «Княжнин! К тебе был строг судеб устав…»

Княжнин! К тебе был строг судеб устав,
И над тобой сшутил он необычно:
                 «Вадим» твой был сожжен публично,
А публику студит холодный твой «Росслав».
1810-е годы

857. «Как мастерски пророков злых подсел…»

Как мастерски пророков злых подсел
Рифмач, когда себя в печать отправил;
Им вопреки, он на своем поставил
И сотню од не про себя пропел:
В наборщиках читателей имел
И цензора одобрить их заставил.
1810-е годы

858. <НА С. А. ШИРИНСКОГО-ШИХМАТОВА>

В двух дюжинах поэм воспевший предков сечи,
Глаголом ни стиха наш лирик не убил.
Как жалко мне, что он частей и прочих речи,
                   Как и глаголы, не щадил.
1810-е годы

859. «Невзоров…»

                                    Невзоров,
          Престань писать так много вздоров.
          Поверь, никто не остановит взоров
На книге, где прочтет: писал Максим Невзоров.
1810-е годы

860. ОТВЕТ ФОНВИЗИНА

Тупой остряк и приторный шутник,
Прославленный толпы минутным шумом,
Проговорясь — знать, враг ему язык, —
Фонвизина назвал Минервы кумом.
«Зачем же нет? — смеясь, сказал ему
У русских муз Теренция наместник.—
Быть может, в ней и нажил я куму,
Но поручусь, что был не ты наш крестник!»
<1820>

861. КНЯЖНИН И ФОНВИЗИН

У авторов приязнь со всячиной ведется.
«Росслав твой затвердил: я росс, я росс, я росс.
И всё он невелик; когда же разрастется?» —
Фонвизин Княжнину дал шуточный запрос.
«Когда? — тот отвечал, сам на словцо удалый.—
Когда твой бригадир поступит в генералы».
<1820>

862. «Стихов моих давно ты слышать хочешь…»

Стихов моих давно ты слышать хочешь.
Догадлив я! Благодарю за честь!
Признайся: ты не о моих хлопочешь,
А норовишь, как бы свои прочесть.
<1820>

863. «Беда нам! — говорит Арист…»

                     «Беда нам! — говорит Арист.—
Бывало, оду как напишешь в целый лист,
                             И все ее читают;
А ныне од таких совсем не понимают,
                             Хоть в них и до небес пари».
Так что ж? У нас теперь другая есть ухватка:
В шараде то же всё, что в оде, говори, —
        Пусть не поймут — да это ведь загадка.
<1820>

864. «Для славы ты здоровья не жалеешь…»

Для славы ты здоровья не жалеешь,
Но берегись, недолго до греха:
Над рифмою ты целый день потеешь,
А там как раз прозябнешь от стиха.
<1821>

865. «Сбираясь в путь, глупец почетной…»

Сбираясь в путь, глупец почетной
(Не знаю где, у нас иль нет)
Кричал в беседе доброхотной,
Что бросит тысяч сто охотно
С тем, чтоб узнать людей и свет.
«И поделом! Но мой совет,
Не сетуя о лишней трате, —
Критон невинно отвечал, —
Еще придать сто тысяч кстати
На то, чтоб свет вас не узнал».
<1821>

866. «Несчастный муж! Он, право, жалок мне!..»

Несчастный муж! Он, право, жалок мне!
Ревнивый бес его вконец доедет;
Кто невзначай подступит ли к жене,
Он на́ иглах, дрожит, бледнеет, бредит;
Она ль за дверь, он в новых попыхах:
Встает, бежит, взор пышет, дыбом волос!
Спокойся, брат, услышь рассудка голос, —
И без того ты будешь в дураках!
<1821>

867. «Благословенный плод проклятого терпенья…»

Благословенный плод проклятого терпенья
За цену сходную он отдает в печать;
Но к большей верности зачем не досказать:
За цену, сходную с достоинством творенья.
<1821>

868–869. НАДПИСИ К ПОРТРЕТАМ

1
N.N., вертлявый по природе,
Модницкий, глядя по погоде,
То ходит в красном колпаке,
То в рясах, в черном клобуке.
Когда безбожье было в моде,
Он был безбожья хвастуном,
Теперь в прихожей и в приходе
Он щеголяет ханжество́м.
2
Кутейкин, в рясах и с скуфьею,
Храм знаний обратил в приход,
И в нем копеечной свечою
Он просвещает наш народ.
1821

870. ИЗ Ж.-Б. РУССО

С эфирных стран огонь похитив смело,
Япетов сын двуногих сотворил
И женский пол с мужским в едино тело
Назло богам и нам на радость слил;
Но гневный Зевс по своенравной власти,
Разбив сосуд, раскинул на две части!
Вот отчего в поре мятежных лет
Пылаем мы сойтись с своей двойчаткой.
«Здесь! здесь она!» — сон часто шепчет сладкой,
А наяву мы познаем, что нет!
1822

871–872. НАДПИСИ К ПОРТРЕТАМ

1. К ПОРТРЕТУ БОЛТУНА
Как сходен сей портрет. В нем жизнь и пламень чувства,
Он дышит, кажется, он мыслит, он глядит.
                    Одна беда — не говорит.
Как счастливо, что есть граница для искусства!
2. К ПОРТРЕТУ МОЛЧАЛИВОГО
В портрете сем блестит искусства превосходство:
Вот все его черты, его улыбка, вид;
             Ну, только что не говорит,
                           И тем живее сходство!
<1822>

873. «Ты говоришь, что мучусь над стихом…»

Ты говоришь, что мучусь над стихом,
Что не пишу его, а сочиняю.
В твоих стихах труда не примечаю,
Но их зато читаю я с трудом.
1822

874. «Критон, услужливый в душе…»

                    Критон, услужливый в душе,
В комедии своей из трех два акта сбавил.
          Конечно, он и зритель в барыше,
          Но как-то всё он лишний акт оставил.
1822

875. «За Клима духовник наш адом…»

За Клима духовник наш адом,
Девице бедной, мне грозит;
Но ближних он любить велит,
А Клим — живет со мною рядом.
1822

876. «Красавица она, я знаю, и поэт!..»

           Красавица она, я знаю, и поэт!
                       Но если разбираешь строго,
То видишь, что в ее твореньях красок нет,
                        А на лице их слишком много.
1822

877. «Труды ума ты моего исчисли…»

«Труды ума ты моего исчисли,
Прилежных лет благословенный плод!
И всё свое, все собственные мысли,
Везде свой слог, везде свой оборот!»
— «Всё так! Но, друг, убытчишься некстати,
Не по казне твоей такой расход.
Чтоб ты и твой читатель был богатей,
Ты на чужой живи отныне счет».
1823

878. «В жару холодного витийства…»

           В жару холодного витийства
Ты присудил к костру шутливые стишки.
Быть так! Твои ж умрут не от чужой руки,
                           Но от самоубийства.
1823

879. ЦЕНЗОР Басня

Когда Красовского отпряли парки годы,
Того Красовского, который в жизни сам
Был паркою ума, и мыслей, и свободы,
Побрел он на покой к Нелепости во храм.
«Кто ты? — кричат ему привратники святыни. —
Яви, чем заслужил признательность богини?
Твой чин? Твой формуляр? Занятья?
                                                         Мастерство?»
— «Я при Голицыне был цензор», — молвил он.
И вдруг пред ним чета кладет земной поклон,
               И двери растворились сами!
1823

880. <НА Н. А. ЦЕРТЕЛЕВА>

      Жужжащий враль, едва заметный слуху,
Ты хочешь выслужить удар моей руки?
Но знай! На ястребов охотятся стрелки.
                А сам скажи: как целить в муху?
1823

881. К ЖУРНАЛЬНЫМ БЛИЗНЕЦАМ

Цып! цып! сердитые малютки!
Вам злиться, право, не под стать.
Скажите: стоило ль из шутки
Вам страшный писк такой поднять?
Напрасна ваших сил утрата!
И так со смехом все глядят,
Как раздраженные цыплята
Распетушились невпопад!
1824

882. ЖУРНАЛЬНЫМ БЛИЗНЕЦАМ

Вы дети, хоть в школярных латах,
И век останетесь детьми;
Один из вас — старик в ребятах,
Другой — дитя между людьми.
Свое ж незлобие сердечно
И Феба — грех тут путать вам,
Но дети дети вы, конечно,
Незлобьем детских эпиграмм.
1824

883–884. <НА М. А. ДМИТРИЕВА >

1
                  Клеврет журнальный, аноним,
Помощник презренный ничтожного бессилья,
Хвалю тебя за то, что под враньем твоим
                  Утаена твоя фамилья.
С бесстыдством страх стыда желая согласить,
                 Ты доказал, вдвойне кривнув душою,
Что если рад себя бесчестить под рукою,
То именем своим умеешь дорожить.
1824
2
Михаил Дмитриев! Теперь ты вовсе чист:
Клеврет твой — Писарев и Каченовский — барин,
           А похвалой тебе позорный лист
           Скрепил Фаддей Булгарин.
1824

885–886. <НА Ф. В. БУЛГАРИНА>

1
            Ты прав! Равны у нас движенья;
При виде низкого и злого дурака
У каждого с сердцов подъемлется рука
           И опускается с презренья.
1824
2
Булгарин, убедясь, что брань его не жалит,
Переменил теперь и тактику и речь:
                          Чтоб Грибоедова упечь,
Он Грибоедова в своем журнале хвалит.
Врагов своих не мог он фонарем прижечь,
То хоть надеется, что, подслужась, обсалит.
1824 или 1825

887. «Педантствуй сплошь, когда охота есть…»

Педантствуй сплошь, когда охота есть,
В глаза невежд кидай школярной пылью,
В цитатах весь старайся Рим известь,
Чтоб пособить природному бессилью;
Но не острись! Приемля вчуже боль,
Мы чувствуем, твои читая шутки,
Как на руке, над ними мучась сутки,
Тугим пером ты натрудил мозоль.
<1825>

888. РАЗНИЦА

Ошибку у меня поймав, тотчас с улыбкой
Спешите вы о ней трубить в трубы молвы;
Согласен! Я пишу с ошибками… Но вы,
                 Вы вряд не пишете ль ошибкой.
1824 или 1825

889. КРОХОБОРАМ

Сорвавшейся с пера ошибкою моею
Живете, скромники, вы несколько уж лет;
Я вашей трезвости ценить пример умею
И каюсь, что с меня больших вам взяток нет;
Но критикам верней ваш навык хлебосольный,
И с вашего стола для жадных их потреб
От щедрой глупости к несчастным сердобольный
                         Идет насущный хлеб.
1824 или 1825

890. «Пред хором ангелов семья святая…»

            Пред хором ангелов семья святая
                      Поет небесну благодать,
                             А здесь семья земная
По дудке нас своей заставит всех плясать.
1825 (?)

891. НАШИ ЛАРОШФУКО

В журналах наших всех мыслителей исчисли.
В журналах места нет от мыслей записных;
В них недостатка нет, но в мыслях-то самих
                 Недостает чего-то: мысли.
<1826>

892. ХАРАКТЕРИСТИКА

Недаром, мимо всех живых и мертвецов,
Он русским гением пожалован в Париже,
Отделкой языка, сказать и я готов,
Он к Сумарокову из всех новейших ближе,
А творчеством, огнем и полнотой стихов
Он разве малым чем Хераскова пожиже.
1826

893. <НА Ф. Н. ГЛИНКУ>

Друзья, не станем слишком строго
Творенья Глинковы судить.
Стихи он пишет ради бога,
Его безбожно не хвалить!
1826

894. «Кто будет красть стихи твои?..»

Кто будет красть стихи твои?
Давно их в Лете утопили;
Иль их, забывшися, прочли,
Иль, прочитавши, позабыли!
1826

895. ОШИБКА ВРАЧА <Из Ж.-Б. Руссо>

Шутя друг муз, но ремеслом друг хмелю,
С попойки встал и тут же слег в постелю;
Жена в слезах послала за врачом;
Приходит врач и с гробовым лицом
Проговорил: «Сообразя догадки,
Здесь нахожу с ознобом лихорадки
И жажды жар; но мудрый Иппократ
Сперва велит нам жажды пыл убавить…»
Больной на то: «Нет, нет, пустое, брат.
Сперва прошу от холода избавить,
А с жаждой сам управиться я рад».
1821, 1827

896. «Двуличен он! — Избави боже!..»

Двуличен он! — Избави боже!
Напрасно поклепал глупца:
На этой откровенной роже
Нет и единого лица.
<1828>

897. ПРЕДОСТЕРЕЖЕНИЕ

Людской семьи не зная таин,
Зовешь ты братьями людей;
Будь так, но затверди верней,
Что первородный брат был Каин.
<1828>

898–901. <НА Н. А. ПОЛЕВОГО>

1
Есть Карамзин, есть Полевой,—
           В семье не без урода.
           Вот вам в строке одной
Исторья русского народа.
1830
2
Что пользы в том, что ты речист,
Что корчишь важную осанку?
Историк ты и журналист,
Панегирист и пародист,
Ты — всё… и всё ты наизнанку!
1831
3
Бессильный враг, ты тупо жалишь:
Раздолье, смех твоим врагам;
Бездушный друг, ты глупо хвалишь:
Беда и страх твоим друзьям.
1831
4
Как спорить с Полевым, когда сей критик чуткий
Рассудит, охая, что я тяжел на шутки?
Быть может… Тяжела ль иль нет моя рука,
Вернее знают всех про то его бока.
1833

902. «Вот враль! подобного ему не знаю чуда!..»

Вот враль! подобного ему не знаю чуда!
Врет словом, врет пером; не объясните ль вы,
Откуда он берет всю эту дрянь? — Откуда?
                            Да всё из головы.
<1831>

903–904. ДВА РАЗГОВОРА В КНИЖНОЙ ЛАВКЕ

1
«Чем занимается теперь Гизо российский?»
— «Да, верно, тем же всё: какой-нибудь подпиской
На книгу новую, которую — бог даст —
Когда-нибудь и он напишет да издаст».
2
«Пусть говорят, что он сплетатель скучных врак,
Но публики никто, как он, не занимает».
— «Как — публики? Бог весть кто вкус ее узнает?» —
                 «У публики — вот это так!»
1832

905–908. <НА Ф. В. БУЛГАРИНА >

1
Булгарин — вот поляк примерный,
В нем истинных сарматов кровь:
Смотрите, как в груди сей верной
Хитра к отечеству любовь.
То мало, что из злобы к русским,
Хоть от природы трусоват,
Ходил он под орлом французским
И в битвах жизни был не рад.
Патриотический предатель,
Расстрига, самозванец сей —
Уже не воин, а писатель,
Уж русский, к сраму наших дней.
Двойной присягою играя,
Подлец в двойную цель попал:
Он Польшу спас от негодяя
И русских братством запятнал.
1831
2
           Синонимы: гостиная, салон.
Недоумением напрасно ты смущен:
Гостиная — одно, другое есть салон.
Гостиную найдешь в порядочном трактире,
Гостиную найдешь и на твоей квартире,
Салоны ж созданы для избранных людей.
Гостиные видал и ты, Видок Фиглярин,
В гостиной, может быть, и ты какой-то барин,
Но уж в салоне ты решительно лакей!
1836
3
К усопшим льнет, как червь, Фиглярин неотвязный,
В живых ни одного он друга не найдет;
Зато, когда из лиц почетных кто умрет,
Клеймит он прах его своею дружбой грязной.
Так что же? Тут расчет: он с прибылью двойной,
Презренье от живых на мертвых вымещает.
И чтоб нажить друзей, как Чичиков другой,
                  Он души мертвые скупает.
1845
4. ВАЖНОЕ ОТКРЫТИЕ
Я знал давно, что подл Фиглярин,
Что он поляк и русский сплошь,
Что завтра будет он татарин,
Когда б за то ему дать грош;
Я знал, что пошлый он писатель,
Что усыпляет он с двух строк,
Что он доносчик и предатель
И мелкотравчатый Видок;
Что на все мерзости он падок,
Что совесть в нем — истертый знак,
Что он душой и рожей гадок;
Но я не знал, что он дурак.
Теперь и в том я убедился.
Улика важная: нахал,
Спасибо, сам проговорился
И в глупости расписку дал.
Сказал я как-то мимоходом,
И разве в бровь, не прямо в глаз,
Что между авторским народом
Шпионы завелись у нас;
Что там, где им изменит сила
С лица на недруга напасть,
Они к нему подходят с тыла
И за собою тащат в часть;
Что страшен их не бой журнальный,
Но что они опасны нам,
Когда жандарм или квартальный
В их эпиграммах пополам.
Ему смолчать бы, как смолчали
Другие, закусив язык.
Не все ж бы тотчас угадали,
Кто целью был моих улик.
Но он не вытерпел, ответил
И сдуру ясно доказал,
Что хоть в кого бы я ни метил,
А прямо в лоб ему попал.
1845 (?)

909. ЗОЛОТАЯ ПОСРЕДСТВЕННОСТЬ

Мудрец Гораций воспевал
Свою посредственность златую:
Он в ней и мудрость полагал
И к счастию стезю прямую.
С тех пор наш изменился свет,
И как сознаться в том ни больно:
Златой посредственности нет,
Людей посредственных довольно.
1859

910. «Лоб не краснеющий, хоть есть с чего краснеть…»

Лоб не краснеющий, хоть есть с чего краснеть,
Нахальство языка и зычность медной груди,
            Вот часто всё, что надобно иметь,
            Чтобы попасть в передовые люди.
<1862>

911. «Вопрос искусства для искусства…»

Вопрос искусства для искусства
Давно изношенный вопрос;
Другие взгляды, мненья, чувства
Дух современный в жизнь занес.
Теперь черед другим вопросам,
И, от искусства отрешась,
Доносом из любви к доносам
Литература занялась.
<1862>

912. «Скажите: отчего иной так в душу вьется…»

«Скажите: отчего иной так в душу вьется,
Так рвется угодить; а будь беда с тобой,
Не жди ты от него услуги никакой?»
— «Где тонко, там и рвется».
<1862>

913. «Природы странною игрой…»

           Природы странною игрой
           В нем двух начал раздор открытый:
Как может быть он человек пустой
           И вместе с тем дурак набитый?
<1862>

914. «Недаром наш должник слывет и краснобаем…»

Недаром наш должник слывет и краснобаем:
На россказни он щедр, но туг на чистоган;
Он за́ словом в карман не ходит — это знаем,—
Но рад за де́ньгами ходить в чужой карман.
<1862>

915. «Приятель мой, к тому ж рифмач, стихов тетрадью…»

Приятель мой, к тому ж рифмач, стихов тетрадью
Душил меня с утра, как полновесной кладью;
Раз занял сто рублей он на́ день — и пропал.
Хороший дал процент мне малый капитал!
<1862>

916. «Неглупо сказано: пожалуй, я Брызгалов…»

Неглупо сказано: пожалуй, я Брызгалов,
В кафтане бархатном, при пудре, в парике;
Спасибо, что хоть трость осталася в руке,
                    Есть оборона от нахалов.
<1862>

917. О НАШИХ НИГИЛИСТАХ

<Avec circonstances atténuantes> [62]

Грех их преследовать упреком или свистом;
На нет — нет и суда: плод даст ли пустоцвет?
                    Ума в них нет, души в них нет,
       Тут поневоле будешь нигилистом.
<1863>

918. <НА А. И. ГЕРЦЕНА>

Своим пером тупым и бурным
Белинский, как девятый вал,
Искандером литературным
Во время оно бушевал.
Теперь за ним с огнем воинским
Искандер сам на бой предстал
И политическим Белинским
Рассудок ломит наповал.
Начало 1860-х годов

919. «Скользя налево и направо…»

Скользя налево и направо,
И педагог, и демагог,
Она гоняется за славой
На паре арлекинских ног.
Ей и в ученые святыни
И в клубы черни вход легок:
Одна нога одета в синий,
Другая в красненький чулок.
<1864>

920. «Он общим мненьем был разбит на обе корки…»

Он общим мненьем был разбит на обе корки
И стал с тех пор важней и более надут —
Знать, держится и он народной поговорки:
               «За битого — небитых двух дают».
<1864>

921. «Как ни хвали его усердный круг друзей…»

Как ни хвали его усердный круг друзей,
         Плохой поэт был их покойник;
         А если он и соловей,
         То разве соловей-разбойник.
<1864>

922. <НА А. X. БЕНКЕНДОРФА>

Вот как, прочтя его «Записки»,
О сочинителе сужу:
Был генерал он всероссийский,
Но был ли русским? Не скажу.
1865 (?)

923. НА ПРИЕЗД СЛОВЕН В РОССИЮ

Гостей мы угостили плотно
И плотно доказали им,
Что говорим словоохотно
И плотно пьем мы и едим.
Славяне могут, взяв с нас слепок,
Вписать в дорожный свой дневник:
Желудок русских очень крепок,
А вдвое крепче их язык.
1867

924–926 <НЕОЗАГЛАВЛЕННЫЙ ЦИКЛ ЭПИГРАММ>

1
Географический вопрос решите ж, братцы!
Наука ждет — куда себя определим:
Мы сердимся, когда нам скажут: «Азиатцы!»
Быть европейцами мы сами не хотим.
2
Идти своим путем свободно,
Так жить, как просится душа,—
Всё это очень благородно,
Но в этом мало барыша.
3
Предаться хочешь ли покою
И не иметь с людьми возни?
Как можно меньше будь собою,
А будь, чем быть велят они.
Сентябрь 1868

927. «Журнал он держит монтаньярский…»

Журнал он держит монтаньярский,
В газете ж истый патриот;
Там Мирабо, а здесь Пожарский…
Не там, так здесь свое возьмет.
Конец 1860-х — начало 1870-х годов

928. <НА А. Н. ПЫПИНА>

Наш журналист себе промыслил попугая,
Он доморощенный, птенец родного края,
Он врет не зная что, как попугаи врут,
Но от заморского туземца отличая,
Его не Попынькой, а Пыпинькой зовут.
<1872>

929–931. <НА И. С. ТУРГЕНЕВА>

1
Талант он свой зарыл в «Дворянское гнездо»,
С тех пор бездарности на нем оттенок жалкий,
И падший сей талант томится приживалкой
У спадшей с голоса певицы Виардо.
27 января 1872
2
Всех повестей его герои плоховаты,
И очень не умны, и очень скучноваты.
Всё это оттого и всё несчастье в том,
Что он не знает свет, что он с своим пером
Сидит пред зеркалом и каждому герою
Дает нам образ свой, любуясь сам собою,
Что, как про белого бычка идет рассказ,
Рассказывать себя брался он уж не раз,
А потому в его портретной галерее
Герой герою вслед бесцветней и пустее.
27 января 1872
3
              Тупые колкости твои
              Приемлю я незлобным сердцем.
Я князь Коврижкин, так, но, что ни говори,
              Я для тебя коврижка с перцем.
1872

932. <НА А. Н. ПЫПИНА и Н. И. КОСТОМАРОВА>

В две удали, и в два пера, и в две руки
В наемной должности журнальных тарабаров,
На Стасюлевича вранья поставщики,
Свое и Пыпин врет, свое и Костомаров.
Один про старое дичь новую несет;
Другой, новейших дней историк, в каждой книжке,
Лиц исторических мазилка, понаслышке
Ложь сплетней площадных за правду выдает.
Сентябрь 1872 Баден-Баден

933. ПЛУТАРХ НАВЫВОРОТ

Россию древнюю опустошает он:
Новейший сей Плутарх в ожесточенье рьяном
По русским хроникам проходит Тамерланом
И предает огню наш русский пантеон
Под гневною грозой озлобленных ударов.
На пепле нам родном, на груде славных тел
Что ж остается нам и кто ж тут уцелел?
Утешьтесь: жив еще курилка Костомаров.
1872

934. «Художник Бурнашев — не Пыпин ли второй?..»

Художник Бурнашев — не Пыпин ли второй?
Их колорит один, кисть та же и манера,
Но только Бурнашев есть Пыпин мелочной,
А Пыпин — Бурнашев огромного размера.
1872

935. <НА В. П. БУРНАШЕВА>

Заштатный уж давно какой-то сивый мерин[63]
В журнальной упряжи опять являться стал,
Но вскоре все нашли, что он в езде так скверен,
Что на солому вновь в конюшню он попал.
Он ржанием своим Бартенева пленяет,
Дай прокачусь на нем, Бартенев порешил,
В архивный свой рыдван он клячу запрягает
И думает, что в ход он рысака пустил.
1874

936. ПО СОВРЕМЕННОМУ ЗООЛОГИЧЕСКОМУ ВОПРОСУ

                 Орангутанг ли наш Адам?
                 От обезьян идем ли мы?
                 Такой вопрос решать не нам:
                 Решат ученые умы.
                 В науке неуч и профан,
                 Спрошу: не больше ль правды в том,
                 Что вовсе не от обезьян,
                 А в обезьяны мы идем?
Ученье новое для нас не без изъяна:
Я сам смущаюсь им, как ни упрям мой нрав.
Посмотришь на иных, и скажешь: Дарвин прав;
Праматерь их и впрямь должна быть обезьяна!
1874

937. СЛОВО ШАМФОРА

Мы можем комика с победою поздравить,
        Вся публика в восторге от него.
«А сколько дураков потребно для того,
                    Чтоб публику составить?»
1874

938. «Разнесся слух про новую потерю…» (С французского)

Разнесся слух про новую потерю:
Из сплетников еще нет одного.
Что умер он, я тем охотней верю,
Что эту весть узнал не от него.
22 июля 1875

939. ОБЪЯСНЕНИЕ И РАЗРЕШЕНИЕ ВОСТОЧНОГО ВОПРОСА (Басня)

Гора рождает мышь — известно нам давно,
Но гору мышь родит — вот это мудрено,
                                        Хоть и сбылось.
               Идем, подобно божьей каре,
Россию и за ней Европу всю поджечь,
         Затем чтобы Аксаков на пожаре
Славянофильское яичко мог испечь.
14 апреля 1877

940. «Де Пуле, Де Пуле…»

Де Пуле, Де Пуле
На журнальный базар
Носит в пестром куле
Свой домашний товар,
Слышен крик, слышен клич:
Des poulets! Des poulets![64]
A разнюхай — в куле
Всё протухлая дичь.

941–943. <НЕОЗАГЛАВЛЕННЫЙ ЦИКЛ ЭПИГРАММ>

1
Всех образчиков, всех красок
Он живой лоскутный ряд:
Нет лица, но много масок,
Всюду взятых напрокат.
2
Либерал, чинов поклонник,
Чресполосная душа,
С правыми он их сторонник,
С левым — он и сам левша.
3
В трех строках его вся повесть:
И торгаш, и арлекин,
На вес продает он совесть,
Убежденья — на аршин.

944. «Она — прекрасная минувших дней медаль…»

Она — прекрасная минувших дней медаль.
Довольно б, кажется, с нее и славы этой;
Но ей на старости проказ сердечных жаль
И хочется быть вновь ходячею монетой.

А. С. Пушкин

945–946. <НА В. К. КЮХЕЛЬБЕКЕРА>

1. НЕСЧАСТЬЕ КЛИТА
Внук Тредьяковского Клит гекзаметром песенки пишет,
Противу ямба, хорея злобой ужасною дышит;
Мера простая сия всё портит, по мнению Клита,
Смысл затмевает стихов и жар охлаждает пиита.
Спорить о том я не смею, пусть он безвинных поносит,
Ямб охладил рифмача, гекзаметры ж он заморозит.
1813
2
Вот Виля — он любовью дышит,
              Он песни пишет зло,
Как Геркулес, сатиры пишет,
             Влюблен, как Буало.
Между 1814 и 1816

947. ЭПИГРАММА

Арист нам обещал трагедию такую,
Что все от жалости в театре заревут;
Что слезы зрителей рекою потекут.
              Мы ждали драму золотую.
И что же? Дождались — и нечего сказать,
Достоинству ее нельзя убавить весу,
Ну, право, удалось Аристу написать
                           Прежалкую пиесу.
1814

948. ЭПИГРАММА (Подражание французскому)

Супругою твоей я так пленился,
Что если б три в удел достались мне,
Подобные во всем твоей жене,
То даром двух я б отдал сатане,
Чтоб третью лишь принять он согласился.
1814

949. <НА М. С. РЫБУШКИНА>

                   Бывало, прежних лет герой,
Окончив славну брань с противной стороной,
Повесит меч войны средь отческия кущи;
А трагик наш Бурун, скончав чернильный бой,
                             Повесил уши.
1814

950. НА ГР. А. К. РАЗУМОВСКОГО

                    «Ах! боже мой, какую
                     Я слышал весть смешную:
Разумник получил ведь ленту голубую».
               — «Бог с ним! Я недруг никому:
Дай бог и царствие небесное ему».
Между 1814 и 1816

951. ЛЮБОПЫТНЫЙ

«Что ж нового?» — «Ей-богу, ничего».
— «Эй, не хитри: ты, верно, что-то знаешь.
Не стыдно ли, от друга своего,
Как от врага, ты вечно всё скрываешь.
Иль ты сердит: помилуй, брат, за что?
Не будь упрям: скажи ты мне хоть слово…»
— «Ох! отвяжись, я знаю только то,
Что ты дурак, да это уж не ново».
Между 1814 и 1817

952. ЭПИГРАММА НА СМЕРТЬ СТИХОТВОРЦА

Покойник Клит в раю не будет:
Творил он тяжкие грехи.
Пусть бог дела его забудет,
Как свет забыл его стихи!
Между 1814 и 1817

953. <НА С. А. ШИРИНСКОГО-ШИХМАТОВА>

Пожарский, Минин, Гермоген,
Или Спасенная Россия.
Слог дурен, темен, напыщен —
И тяжки словеса пустые.
Между 1814 и 1817

954. <НА А. С. ШИШКОВА, С. А. ШИРИНСКОГО-ШИХМАТОВА и А. А. ШАХОВСКОГО>

Угрюмых тройка есть певцов —
Шихматов, Шаховской, Шишков;
Уму есть тройка супостатов —
Шишков наш, Шаховской, Шихматов.
Но кто глупей из тройки злой?
Шишков, Шихматов, Шаховской!
8 декабря 1815

955–956. <НА Е. H. ПУЧКОВУ>

1
                  Пучкова, право, не смешна:
                  Пером содействует она
Благотворительных газет недельных видам,
Хоть в смех читателям, да в пользу инвалидам.
2. НА НЕЕ ЖЕ
Зачем кричишь ты, что ты дева,
На каждом девственном стихе?
О, вижу я, певица Ева,
Хлопочешь ты о женихе.
1816

957–958. <НА H. М. КАРАМЗИНА>

1
«Послушайте: я сказку вам начну
Про Игоря и про его жену,
Про Новгород и Царство Золотое,
А может быть про Грозного царя…»
— «И, бабушка, затеяла пустое!
Докончи нам „Илью богатыря“».
1816
2
В его «Истории» изящность, простота
Доказывают нам, без всякого пристрастья,
            Необходимость самовластья
                            И прелести кнута.
1818

959. ИСТОРИЯ СТИХОТВОРЦА

Внимает он привычным ухом
                     Свист;
Марает он единым духом
                    Лист;
Потом всему терзает свету
                    Слух;
Потом печатает — и в Лету
                    Бух!
1817 или 1818

960. <НА В. А. ЖУКОВСКОГО>

Послушай, дедушка, мне каждый раз,
Когда взгляну на этот замок Ретлер,
Приходит в мысль: что, если это проза,
Да и дурная?..
1818

961. <НА А. С. СТУРДЗУ>

Холоп венчанного солдата,
Благодари свою судьбу:
Ты стоишь лавров Герострата
Иль смерти немца Коцебу.
1819

962. <НА А. А. АРАКЧЕЕВА>

Всей России притеснитель,
Губернаторов мучитель
И Совета он учитель,
А царю он — друг и брат.
Полон злобы, полон мести,
Без ума, без чувств, без чести,
Кто ж он? Преданный без лести,
…… грошевой солдат.
Между 1817 и 1820

963. <НА А. М. КОЛОСОВУ>

Всё пленяет нас в Эсфири:
Упоительная речь,
Поступь важная в порфире,
Кудри черные до плеч,
Голос нежный, взор любови,
Набеленная рука,
Размалеванные брови
И огромная нога!
1820

964. <НА Е. П. РУДЫКОВСКОГО>

Аптеку позабудь ты для венков лавровых
И не мори больных, но усыпляй здоровых.
1820

965. «Когда б писать ты начал сдуру…»

Когда б писать ты начал сдуру,
Тогда б, наверно, ты пролез
Сквозь нашу тесную цензуру,
Как внидешь в царствие небес.
1820

966. <НА Ф. И. ТОЛСТОГО>

В жизни мрачной и презренной
Был он долго погружен,
Долго все концы вселенной
Осквернял развратом он.
Но, исправясь понемногу,
Он загладил свой позор,
И теперь он — слава богу —
Только что картежный вор.
1820

967. «Как брань тебе не надоела?..»

Как брань тебе не надоела?
Расчет короток мой с тобой:
Ну, так! я празден, я без дела,
А ты бездельник деловой.
1820

968. «Князь Г. — со мною незнаком…»

            Князь Г. — со мною незнаком.
            Я не видал такой негодной смеси;
            Составлен он из подлости и спеси,
            Но подлости побольше спеси в нем.
            В сраженье трус, в трактире он бурлак,
В передней он подлец, в гостиной он дурак.
1821

969. «Хоть, впрочем, он поэт изрядный…»

«Хоть, впрочем, он поэт изрядный,
Эмилий человек пустой».
— «Да ты чем полон, шут нарядный?
А, понимаю: сам собой;
Ты полон дряни, милый мой!»
1821

970. «Лечись — иль быть тебе Панглосом…»

Лечись — иль быть тебе Панглосом,
Ты жертва вредной красоты —
И то-то, братец, будешь с носом,
Когда без носа будешь ты.
1821

971–977. <НА М. Т. КАЧЕНОВСКОГО >

1
Бессмертною рукой раздавленный зоил,
Позорного клейма ты вновь не заслужил!
Бесчестью твоему нужна ли перемена?
Наш Та́цит на тебя захочет ли взглянуть?
Уймись — и прежним ты стихом доволен будь,
Плюгавый выползок из гузна Дефонтена.
1818
2
Хаврониос! Ругатель закоснелый,
Во тьме, в пыли, в презренье поседелый,
Уймись, дружок, к чему журнальный шум
И пасквилей томительная тупость?
«Затейник зол», — с улыбкой скажет глупость.
«Невежда глуп», — зевая, скажет ум.
1820
3
Клеветник без дарованья,
Палок ищет он чутьем,
А дневного пропитанья
Ежемесячным враньем.
1821
4
Охотник до журнальной драки,
Сей усыпительный зоил
Разводит опиум чернил
Слюною бешеной собаки.
1824
5. ЖИВ, ЖИВ КУРИЛКА!
«Как! жив еще Курилка журналист?»
— «Живехонек! всё так же сух и скучен,
И груб, и глуп, и завистью размучен,
Всё тискает в свой непотребный лист —
И старый вздор, и вздорную новинку».
— «Фу! надоел Курилка журналист!
Как загасить вонючую лучинку?
Как уморить Курилку моего?
Дай мне совет». — «Да… плюнуть на него».
1825
6
Словесность русская больна.
Лежит в истерике она
И бредит языком мечтаний,
И хладный между тем зоил
Ей Каченовский застудил
Теченье месячных изданий.
1825
7. ЛИТЕРАТУРНОЕ ИЗВЕСТИЕ
В Элизии Василий Тредьяковский
(Преострый муж, достойный много хвал)
С усердием принялся за журнал.
В сотрудники сам вызвался Поповский,
Свои статьи Елагин обещал;
Курганов сам над критикой хлопочет,
Блеснуть умом «Письмовник» снова хочет;
И, говорят, на днях они начнут,
Благословясь, сей преполезный труд, —
И только ждет Василий Тредьяковский,
Чтоб подоспел Михайло Каченовский.
1825

978. «У Кларисы денег мало…»

У Кларисы денег мало,
Ты богат; иди к венцу:
И богатство ей пристало,
И рога тебе к лицу.
Январь 1822

979–980. <НА А. А. ДАВЫДОВУ>

1
Оставя честь судьбе на произвол,
Давыдова, живая жертва фурий,
От малых лет любила чуждый пол.
И вдруг беда: казнит ее Меркурий,
Раскаяться приходит ей пора,
Она лежит, глаз пухнет понемногу,
Вдруг лопнул он; что ж дама? — «Слава богу!
Всё к лучшему: вот………»
1821
2
Иной имел мою Аглаю
За свой мундир и черный ус,
Другой за деньги — понимаю,
Другой за то, что был француз,
Клеон — умом ее стращая,
Дамис — за то, что нежно пел.
Скажи теперь, мой друг Аглая,
За что твой муж тебя имел?
1822
981. ЖАЛОБА
Ваш дед портной, ваш дядя повар,
А вы, вы модный господин, —
Таков об вас народный говор,
И дива нет — не вы один.
Потомку предков благородных,
Увы, никто в моей родне
Не шьет мне даром фраков модных
И не варит обеда мне.
1823

982. НА ТРАГЕДИЮ ГР. ХВОСТОВА, ИЗДАННУЮ С ПОРТРЕТОМ КОЛОСОВОЙ

Подобный жребий для поэта
И для красавицы готов:
Стихи отводят от портрета,
Портрет отводит от стихов.
Между 1821 и 1824

983. НА КН. А. И. ГОЛИЦЫНА

Вот Хвостовой покровитель,
Вот холопская душа,
Просвещения губитель,
Покровитель Бантыша.
Напирайте, бога ради,
На него со всех сторон!
Не попробовать ли сзади?
Там всего слабее он.
1824

984. «Тимковский царствовал — и все твердили вслух…»

Тимковский царствовал — и все твердили вслух,
Что в свете не найдешь ослов подобных двух.
Явился Бируков, за ним вослед Красовский:
Ну право, их умней покойный был Тимковский!
1824

985–986 <НА М. С. ВОРОНЦОВА>

1
Полу-милорд, полу-купец,
Полу-мудрец, полу-невежда,
Полу-подлец, но есть надежда,
Что будет полным наконец.
1824
2
Сказали раз царю, что наконец
Мятежный вождь, Риэго, был удавлен.
«Я очень рад, — сказал усердный льстец, —
От одного мерзавца мир избавлен».
Все смолкнули, все потупили взор,
Всех рассмешил проворный приговор.
Риэго был пред Фердинандом грешен,
Согласен я. Но он за то повешен.
Пристойно ли, скажите, сгоряча
Ругаться нам над жертвой палача?
Сам государь такого доброхотства
Не захотел улыбкой наградить.
Льстецы, льстецы! старайтесь сохранить
И в подлости осанку благородства.
1825

987. «Нет ни в чем вам благодати…»

Нет ни в чем вам благодати;
С счастием у вас разлад;
И прекрасны вы некстати
И умны вы невпопад.
<1825>

988. <НА АЛЕКСАНДРА I>

Воспитанный под барабаном,
Наш царь лихим был капитаном:
Под Австерлицем он бежал,
В двенадцатом году дрожал,
Зато был фрунтовой профессор!
Но фрунт герою надоел —
Теперь коллежский он асессор
По части иностранных дел!
1825

989. <НА Ф. Н. ГЛИНКУ>

Наш друг Фита, Кутейкин в эполетах,
Бормочет нам растянутый псалом.
Поэт Фита, не становись Фертом!
Дьячок Фита, ты Ижица в поэтах.
1825

990. «Напрасно ахнула Европа…»

Напрасно ахнула Европа,
Не унывайте, не беда!
От петербургского потопа
Спаслась «Полярная звезда».
Бестужев, твой ковчег на бреге!
Парнаса блещут высоты;
И в благодетельном ковчеге
Спаслись и люди и скоты.
1825

991. EX UNGUE LEONEM[65]

Недавно я стихами как-то свистнул
И выдал их без подписи моей;
Журнальный шут о них статейку тиснул,
Без подписи ж пустив ее, злодей.
Но что ж? Ни мне, ни площадному шуту
Не удалось прикрыть своих проказ:
Он по когтям узнал меня в минуту,
Я по ушам узнал его как раз.
1825
Рисунки А. С. Пушкина в рабочей тетради 1822–1824 гг. (ПД). Кроме М. С. Воронцова, другие лица не атрибутированы. Профиль с эполетами (внизу) — граф. М. С. Воронцов

992. СОЛОВЕЙ И КУКУШКА

В лесах, во мраке ночи праздной,
Весны певец разнообразный
Урчит, и свищет, и гремит;
Но бестолковая кукушка,
Самолюбивая болтушка,
Одно ку-ку свое твердит,
И эхо вслед за нею то же.
Накуковали нам тоску!
Хоть убежать. Избавь нас, боже,
От элегических ку-ку!
1825

993. РУССКОМУ ГЕСПЕРУ

Куда ты холоден и сух!
Как слог твой чопорен и бледен!
Как в изобретеньях ты беден!
Как утомляешь ты мой слух!
Твоя пастушка, твой пастух
Должны ходить в овчинной шубе:
Ты их морозишь налегке!
Где ты нашел их: в шустер-клубе
Или на Красном кабачке?
<1827>

994. ЭПИГРАММА (Из антологии)

Лук звенит, стрела трепещет,
И, клубясь, издох Пифон;
И твой лик победой блещет,
Бельведерский Аполлон!
Кто ж вступился за Пифона,
Кто разбил твой истукан?
Ты, соперник Аполлона,
Бельведерский Митрофан.
1827

995. «Пожалуй, Федоров, ко мне не приходи…»

Пожалуй, Федоров, ко мне не приходи;
Не усыпляй меня — иль после не буди.
1828

996. <НА И. Е. ВЕЛИКОПОЛЬСКОГО>

Поэт-игрок, о Беверлей-Гораций,
Проигрывал ты кучки ассигнаций,
И серебро, наследие отцов,
И лошадей, и даже кучеров —
И с радостью на карту б, на злодейку,
Поставил бы тетрадь своих стихов,
Когда б твой стих ходил хотя в копейку.
1829

997–999. <НА М. Т. КАЧЕНОВСКОГО>

1
Журналами обиженный жестоко,
Зоил Пахом печалился глубоко;
На цензора вот подал он донос;
Но цензор прав, нам смех, зоилу нос.
Иная брань, конечно, неприличность,
Нельзя писать: «Такой-то де старик,
Козел в очках, плюгавый клеветник,
И зол и подл» — всё это будет личность.
Но можете печатать, например,
Что господин парнасский старовер
(В своих статьях) бессмыслицы оратор,
Отменно вял, отменно скучноват,
Тяжеловат и даже глуповат;
Тут не лицо, а только литератор.
1829
2
Там, где древний Кочерговский
Над Ролленем опочил,
Дней новейших Тредьяковский
Колдовал и ворожил:
Дурень, к солнцу став спиною,
Под холодный «Вестник» свой
Прыскал мертвою водою,
Прыскал ижицу живой.
1829
3
Как сатирой безымянной
Лик зоила я пятнал,
Признаюсь: на вызов бранный
Возражений я не ждал.
Справедливы ль эти слухи?
Отвечал он? Точно ль так?
В полученье оплеухи
Расписался мой дурак?
1829

1000. «Счастлив ты в прелестных дурах…»

Счастлив ты в прелестных дурах,
В службе, в картах и в пирах;
Ты St.-Priest в карикатурах,
Ты Нелединский в стихах;
Ты прострелен на дуэле,
Ты разрублен на войне,—
Хоть герой ты в самом деле,
Но повеса ты вполне.
1829

1001–1005. <НА Н. И. НАДЕЖДИНА>

1
Надеясь на мое презренье,
Седой зоил меня ругал,
И, потеряв уже терпенье,
Я эпиграммой отвечал.
Укушенный желаньем славы,
Теперь, надеясь на ответ,
Журнальный шут, холоп лукавый,
Ругать бы также стал. — О нет!
Пусть он, как бес перед обедней,
Себе покоя не дает:
Лакей сиди себе в передней,
А будет с барином расчет.
1829
2. САПОЖНИК (Притча)
Картину раз высматривал сапожник
И в обуви ошибку указал;
Взяв тотчас кисть, исправился художник.
Вот, подбочась, сапожник продолжал:
«Мне кажется, лицо немного криво…
А эта грудь не слишком ли нага?..»
Тут Апеллес прервал нетерпеливо:
«Суди, дружок, не свыше сапога!»
Есть у меня приятель на примете:
Не ведаю, в каком бы он предмете
Был знатоком, хоть строг он на словах,
Но черт его несет судить о свете:
Попробуй он судить о сапогах!
1829
3
Седой Свистов! ты царствовал со славой;
Пора, пора! сложи с себя венец:
Питомец твой младой, цветущий, здравый
Тебя сменит, великий наш певец!
Се: внемлет мне маститый собеседник,
Свершается судьбины произвол,
Является младой его наследник:
Свистов II вступает на престол.
1829
4
Мальчишка Фебу гимн поднес.
«Охота есть, да мало мозгу.
А сколько лет ему, вопрос?»
— «Пятнадцать». — «Только-то? Эй, розгу!»
За сим принес семинарист
Тетрадь лакейских диссертаций,
И Фебу вслух прочел Гораций,
Кусая губы, первый лист.
Отяжелев, как от дурмана,
Сердито Феб его прервал
И тотчас взрослого болвана
Поставить в палки приказал.
1829
5
В журнал совсем не европейский,
Где чахнет старый журналист,
С своею прозою лакейской
Взошел болван семинарист.
1829

1006. СОБРАНИЕ НАСЕКОМЫХ

Какие крохотны коровки!
Есть, право, менее булавочной головки.
Крылов
Мое собранье насекомых
Открыто для моих знакомых:
Ну, что за пестрая семья!
За ними где ни рылся я!
Зато какая сортировка!
Вот *** — божия коровка,
Вот *** — злой паук,
Вот и *** — российский жук,
Вот *** — черная мурашка,
Вот *** — мелкая букашка,
Куда их много набралось!
Опрятно за стеклом и в рамах
Они, пронзенные насквозь,
Рядком торчат на эпиграммах.
1829

1007–1008. <НА КАРТИНКИ К «ЕВГЕНИЮ ОНЕГИНУ» В «НЕВСКОМ АЛЬМАНАХЕ»>

1
Вот, перешед чрез мост Кокушкин,
Опершись…..о гранит,
Сам Александр Сергеич Пушкин
С мосье Онегиным стоит.
Не удостоивая взглядом
Твердыню власти роковой,
Он к крепости стал гордо задом:
Не плюй в колодец, милый мой.
2
Пупок чернеет сквозь рубашку,
Наружу титька — милый вид!
Татьяна мнет в руке бумажку,
Зане живот у ней болит:
Она затем поутру встала
При бледных месяца лучах
И на подтирку изорвала,
Конечно, «Невский альманах».
1829

1009. К БЮСТУ ЗАВОЕВАТЕЛЯ

Напрасно видишь тут ошибку:
Рука искусства навела
На мрамор этих уст улыбку,
А гнев на хладный лоск чела.
Недаром лик сей двуязычен.
Таков и был сей властелин,
К противочувствиям привычен,
В лице и в жизни арлекин.
Между 1828 и 1830

1010–1011. <НА Ф. В. БУЛГАРИНА>

1
Не то беда, что ты поляк:
Костюшко лях, Мицкевич лях!
Пожалуй, будь себе татарин, —
И тут не вижу я стыда;
Будь жид — и это не беда;
Беда, что ты Видок Фиглярин.
1830
2
Не то беда, Авдей Флюгарин,
Что родом ты не русский барин,
Что на Парнасе ты цыган,
Что в свете ты Видок Фиглярин:
Беда, что скучен твой роман.
1830

1012. «Глухой глухого звал к суду судьи глухого…»

Глухой глухого звал к суду судьи глухого,
Глухой кричал: «Моя им сведена корова!»
— «Помилуй, — возопил глухой тому в ответ,—
Сей пустошью владел еще покойный дед».
          Судья решил: «Чтоб не было разврата,
Жените молодца, хоть девка виновата».
1830

1013. К ПЕРЕВОДУ «ИЛИАДЫ»

Крив был Гнедич поэт, преложитель слепого
                                                                             Гомера,
Боком одним с образцом схож и его перевод.
1830

1014. <НА М. А. ДОНДУКОВА-КОРСАКОВА>

В Академии наук
Заседает князь Дундук.
Говорят, не подобает
Дундуку такая честь;
Почему ж он заседает?
Потому что … есть.
1835

1015. «Смирдин меня в беду поверг…»

                 Смирдин меня в беду поверг;
У торгаша сего семь пятниц на неделе,
                Его четверг на самом деле
                Есть после дождичка четверг.
1836

Коллективное

1016. «Князь Шаликов, газетчик наш печальный…»

Князь Шаликов, газетчик наш печальный,
Элегию семье своей читал,
А казачок огарок свечки сальной
Перед певцом со трепетом держал.
Вдруг мальчик наш заплакал, запищал.
«Вот, вот с кого пример берите, дуры! —
Он дочерям в восторге закричал. —
Откройся мне, о милый сын натуры,
Ах! что слезой твой осребрило взор?»
А тот ему: «Мне хочется на двор».
15 мая 1827
Князь П. И. Шаликов. Карикатура А. С. Пушкина

1017. «Коль ты к Смирдину войдешь…»

Коль ты к Смирдину войдешь,
Ничего там не найдешь,
Ничего ты там не купишь,
Лишь Сенковского толкнешь
Иль в Булгарина наступишь.
Между 1831 и августом 1836

Приписываемое

1018. ДВУМ АЛЕКСАНДРАМ ПАВЛОВИЧАМ

Романов и Зернов лихой,
        Вы сходны меж собою:
Зернов! хромаешь ты ногой,
        Романов — головою.
Но что, найду ль довольно сил
       Сравненье кончить шпицем?
Тот в кухне нос переломил,
       А тот под Австерлицем.
Между 1813 и 1817

1019. <НА А. А. АРАКЧЕЕВА>

В столице он капрал, в Чугуеве — Нерон:
Кинжала Зандова везде достоин он.
1819

1020. <НА В. К. КЮХЕЛЬБЕКЕРА>

За ужином объелся я,
А Яков запер дверь оплошно —
Так было мне, мои друзья,
И кюхельбекерно, и тошно.
Сентябрь — декабрь 1819

1021. РАЗГОВОР ФОТИЯ С ГР. ОРЛОВОЙ

«Внимай, что я тебе вещаю:
Я телом евнух, муж душой».
— «Но что ж ты делаешь со мной?»
— «Я тело в душу превращаю».
Между 1822 и 1824

1022. ГР. ОРЛОВОЙ-ЧЕСМЕНСКОЙ

Благочестивая жена
Душою богу предана,
А грешной плотию —
Архимандриту Фотию.
Между 1822 и 1824

1023. НА ФОТИЯ

Полу-фанатик, полу-плут;
Ему орудием духовным
Проклятье, меч, и крест, и кнут.
Пошли нам, господи, греховным,
Поменьше пастырей таких —
Полу-благих, полу-святых.
1824 (?)

1024. К ВОРОТАМ ЕКАТЕРИНГОФА

Хвостовым некогда воспетая дыра,
Провозглашаешь ты природы русской скупость,
           Самодержавие Петра
           И Милорадовича глупость!
1834

Е. А. Баратынский

1025. «Дамон! ты начал — продолжай…»

                 Дамон! ты начал — продолжай,
                 Кропай экспромты на досуге;
Возьмись за гений свой: пиши, черти, марай,
У пола нежного в бессменной будь услуге,
Наполни вздохами растерзанную грудь,
Ни вкусу не давай, ни разуму потачки —
И в награждение любимцем куклы будь
                  Или соперником собачки.
<1819>

1026. <НА Д. И. ХВОСТОВА>

Поэт Писцов в стихах тяжеловат,
Но я люблю незлобного собрата:
Ей-ей! не он пред светом виноват,
А перед ним природа виновата.
<1820>

1027. «Так, он ленивец, он негодник…»

               Так, он ленивец, он негодник,
Он только что поэт, он человек пустой;
А ты, ты ябедник, шпион, торгаш и сводник…
              О! человек ты деловой.
1820 (?)

1028. «В своих стихах он скукой дышит…»

В своих стихах он скукой дышит,
Жужжаньем их наводит сон.
Не говорю, зачем он пишет,
Но для чего читает он?
<1821>

1029. <НА Б. М. ФЕДОРОВА>

Везде бранит поэт Клеон
Мою хорошенькую Музу;
Всё обернуть умеет он
В бесславье нашему союзу.
Морочит добрых он людей,
А слыть красоточке моей
У них негодницей обидно.
Поэт Клеон смешной злодей;
Ему же после будет стыдно.
1822 (?)

1030. <НА А. А. ШИШКОВА>

Свои стишки Тощев-пиит
Покроем Пушкина кроит,
Но славы громкой не получит.
И я котенка вижу в нем,
Который, право, непутем
На голос лебедя мяучит.
1824 (?)

1031. <НА А. А. АРАКЧЕЕВА>

        Отчизны враг, слуга царя,
        К бичу народов — самовластью —
Какой-то адскою любовию горя,
       Он не знаком с другою страстью.
Скрываясь от очей, злодействует впотьмах,
        Чтобы злодействовать свободней,
Не нужно имени: у всех оно в устах,
Как имя страшное владыки преисподней.
<1825>

1032. <НА П. А. ВЯЗЕМСКОГО>

Войной журнальною бесчестит без причины
                            Он дарования свои.
Не так ли славный вождь и друг Екатерины —
Орлов — еще любил кулачные бои?
1825

1033–1034. <НА М. Т. КАЧЕНОВСКОГО>

1
Ты ропщешь, важный журналист,
На наше модное маранье:
«Всё та же песня: ветра свист,
Листов древесных увяданье…»
Понятно нам твое страданье:
И без того освистан ты,
И так, подвалов достоянье,
Родясь, гниют твои листы.
<1826>
2. YCTOPIЧECKAЯ ЕПIГРАММА
Хвала, мастітый наш Зоіл.
Когда-то Дмітріев бесіл
Тебя счастлівымі струнами;
Бесіл Жуковскій вслед за нім,
Вот бесіт Пушкін: как любім
Ты дальновіднымі судьбамі!
Трі поколенія певцов
Тебя красой своіх венцов
В негодованье пріводілі,
Пекісь о здравіі своем,
Чтобы, подобно первым трем,
Другіе трі тебя бесілі.
<1829>

1035. «И ты поэт, и он поэт…»

              И ты поэт, и он поэт;
Но меж тобой и им различие находят:
             Твои стихи в печать выходят,
              Его стихи — выходят в свет.
<1826>

1036. <НА В. Л. ПУШКИНА>

Откуда взял Василий непотешный
Потешного Буянова? Хитрец
К лукавому прибег с мольбою грешной.
«Я твой, — сказал, — но будь родной отец,
Но помоги». Плодятся без усилья,
Горят, кипят задорные стихи,
И складные страницы у Василья
Являются в тетрадях чепухи.
1826

1037. «Не трогайте парнасского пера…»

Не трогайте парнасского пера,
Не трогайте, пригожие вострушки!
Красавицам не много в нем добра,
И им Амур другие дал игрушки.
Любовь ли вам оставить в забытьи
Для жалких рифм? Над рифмами смеются,
Уносят их летийские струи —
На пальчиках чернила остаются.
1826

1038. «Хотите ль знать все таинства любви?..»

Хотите ль знать все таинства любви?
Послушайте девицу пожилую:
Какой огонь она родит в крови!
Какую власть дарует поцелую!
Какой язык пылающим очам!
Как миг один рассудок побеждает,—
По пальцам всё она расскажет вам.
«Ужели всё она по пальцам знает?»
1826

1039–1042. <НА Ф. В. БУЛГАРИНА>

1
В своих листах душонкой ты кривишь,
Уродуешь и мненья и сказанья,
Приятельски дурачеству кадишь,
Завистливо поносишь дарованья;
Дурной твой нрав дурной приносит плод.
«Срамец! срамец! — все шепчут? — Вот
                                                                   известье!»
— «Эх, не тужи! Уж это мой расчет:
Подписчики мне платят за бесчестье».
1826
2
«Что ни болтай, а я великий муж!
Был воином, носил недаром шпагу;
Как секретарь, судебную бумагу
Вам начерню, перебелю; к тому ж
Я знаю свет, — держусь Христа и беса,
С ханжой ханжа, с повесою повеса;
В одном лице могу все лица я
Представить вам!» — «Хотя под старость века,
Фаддей, мой друг, Фаддей, душа моя,
Представь лицо честно́го человека».
1826
3. ЖУРНАЛИСТ ФИГЛЯРИН И ИСТИНА
Он точно, он бесспорно
Фиглярин-журналист,
Марающий задорно
Свой оглашенный лист.
А это что за дура?
Ведь Истина, ей-ей.
Давно ль его кону́ра
Знакома стала ей?
На чепуху и враки
Чутьем наведена,
Занятиям мараки
Мешать пришла она.
1827
4
Поверьте мне, Фиглярин-моралист
Нам говорит преумиленным слогом:
«Не должно красть: кто на руку нечист,
Перед людьми грешит и перед богом;
Не надобно в суде кривить душой,
Нехорошо живиться клеветой,
Временщику подслуживаться низко:
Честь, братцы, честь дороже нам всего!»
Ну что ж? Бог с ним! Всё это к правде близко,
А может быть, и ново для него.
1829

1043. «Окогченная летунья…»

Окогченная летунья
Эпиграмма-хохотунья,
Эпиграмма-егоза
Трется, вьется средь народа
И завидит лишь урода —
Разом вцепится в глаза.
<1827>

1044. <НА В. И. ПАНАЕВА>

Идиллик новый на искус
Представлен был пред Аполлона.
«Как пишет он? — спросил у муз
Бог беспристрастный Геликона.—
Никак негодный он поэт?»
— «Нельзя сказать». — «С талантом?» —
                                                               «Нет;
Ошибок важных, правда, мало;
Да пишет он довольно вяло».
— «Я понял вас; в суде моем
Не озабочусь я нисколько;
Вперед ни слова мне о нем.
Из списков выключить — и только».
<1827>

1045. «Как сладить с глупостью глупца?..»

Как сладить с глупостью глупца?
Ему впопад не скажешь слова;
Другого проще он с лица,
Но мудреней в житье другого.
Он всем превратно поражен,
И всё навыворот он видит:
И бестолково любит он,
И бестолково ненавидит.
<1827>

1046. <НА А. Н. МУРАВЬЕВА>

Убог умом, но не убог задором,
Блестящий Феб, священный идол твой
Он повредил: попачкал мерным вздором
Его потом и восхищен собой.
Чему же рад нахальный хвастунишка?
Скажи ему, правдивый Аполлон,
Что твой кумир разбил он, как мальчишка,
И, как щенок, его загадил он.
1827

1047. <НА П. И. ШАЛИКОВА>

Грузинский князь, газетчик русский,
Героя трусом называл.
Не эпиграммою французской
Ему наш воин отвечал,—
На глас войны летит он к Куру,
Спасает родину князька,
А князь наш держит корректуру
Реляционного листка.
1827

1048. «Глупцы не чужды вдохновенья…»

Глупцы не чужды вдохновенья;
Как светлым детям аонид,
И им оно благоволит:
Слетая с неба, все растенья
Равно весна животворит.
Что ж это сходство знаменует?
Что им глупец приобретет?
Его капустою раздует,
А лавром он не расцветет.
<1828>

1049. «Как ревностно ты сам себя дурачишь!..»

Как ревностно ты сам себя дурачишь!
На хлопоты вставая до звезды,
Какой-нибудь да пакостью означишь
Ты каждый день без цели, без Нужды!
Ты сам себя, и прост и подел вкупе,
Эпитимьей затейливой казнишь,
Заботливо толчешь ты уголь в ступе
И только что лицо свое пылишь.
<1828>

1050. «Что пользы вам от шумных ваших прений?..»

Что пользы вам от шумных ваших прений?
Кипит война, но что же? Никому
Победы нет! Сказать ли почему?
Ни у кого ни мыслей нет, ни мнений.
Хотите ли, чтобы народный глас
Мог увенчать кого-нибудь из вас?
Чем холостой словесной перестрелкой
Морочить свет и множить пустяки,
Порадуйте нас дельною разделкой:
Благословись, схватитесь за виски́.
1829

1051–1053. <НА Н. А. ПОЛЕВОГО>

1
В восторженном невежестве своем
На свой аршин он славу нашу мерит;
Но позабыл, что нет клейма на нем,
Что одному задору свет не верит.
Как дружеским он вздором восхищен!
Как бешено своим доволен он!
Он хвалится горячею душою.
Голубчик мой! уверься наконец,
Что из глупцов, известных под луною,
Смешнее всех нам пламенный глупец.
1829
2
«Он зам знаком. Скажите, кстати,
Зачем он так не терпит знати?»
— «Затем, что он не дворянин».
— «Ага! нет действий без причин.
Но почему чужая слава
Его так бесит?» — «Потому,
Что славы хочется ему,
А на нее бог не дал права,
Что не хвалил его никто,
Что плоский автор он». — «Вот что!»
1830
3
Писачка в Фебов двор явился.
«Довольно глуп он! — бог шепнул. —
Но самоучкой он учился, —
Пускай присядет; дайте стул».
И сел он чванно. Нектар носят,
Его, как прочих, кушать просят;
И нахлебался тотчас он,
И загорланил. Но раздался
Тут Фебов голос: «Как! Зазнался?
Эй, Надоумко, вывесть вон!»
1830

1054. «Хотя ты малый молодой…»

Хотя ты малый молодой,
Но пожилую мудрость кажешь:
Ты слова лишнего не скажешь
В беседе самой распашной;
Приязни глупой с первым встречным
Ты сгоряча не заведешь,
К ногам вертушки не падешь
Ты пастушком простосердечным;
Воздержным голосом твоим
Никто крикливо не хвалим,
Никто сердито не осужен.
Всем этим хвастать не спеши:
Не редкий ум на это нужен,
Довольно дюжинной души.
<1830>

1055. «Кто непременный мой ругатель?..»

Кто непременный мой ругатель?
Необходимый мой предатель?
Завистник непременный мой?
Тут думать нечего: родной.
Нам чаще друга враг полезен,—
Подлунный мир устроен так;
О, как же дорог, как любезен
Самой природой данный враг!
1832

1056. <НА Е. М. ХИТРОВО>

Филида с каждою зимою,
Зимою новою своей,
Пугает большей наготою
Своих старушечьих плечей.
И, Афродита гробовая,
Подходит, словно к ложу сна.
За ризой ризу опуская,
К одру последнему она.
Первая половина 1830-х годов (?)

1057. «На всё свой ход, на всё свои законы…»

На всё свой ход, на всё свои законы.
Меж люлькою и гробом спит Москва;
Но и до ней, глухой, дошла молва,
Что скучен вист и веселей салоны
Отборные, где есть уму простор,
Где властвует не вист, а разговор.
И погналась за модой новосветской,
Но погналась старуха непутем:
Салоны есть, но этот смотрит детской,
А тот, увы! глядит гошпитале́м.
1840 (?)

1058. НА***

В руках у этого педанта
Могильный заступ, не перо,
Журнального негоцианта
Как раз подроет он бюро.
Он громогласный запевала,
Но запевала похорон…
Похоронил он два журнала,
И третий похоронит он.
1840

1059. КОТЕРИИ

Братайтеся, к взаимной обороне
Ничтожностей своих вы рождены;
Но дар прямой не брат у вас в притоне,
Бездарные писцы-хлопотуны!
Наоборот, союзным на благое,
Реченного достойные друзья,
«Аминь, аминь, — вещал он вам, — где трое
Вы будете — не буду с вами я».
1842

А. А. Дельвиг

1060. ЭПИТАФИЯ

Прохожий, здесь не стой! Беги скорей, уйди,
И то на цыпочках и не шелох никак.
Подьячий тут лежит — его не разбуди!
А то замучает тебя! «Понеже так».
27 февраля 1813

1061. <НА В. К. КЮХЕЛЬБЕКЕРА>

                              Поэт надутый Клит
Навеки заклялся со мною говорить.
О Клит возлюбленный! Смягчися, умоляю:
Я без твоих стихов бессонницей страдаю!
<1814>

1062. ПЕРЕВОДЧИКУ ДИОНА (Экспромт)

            Благодарю за переводы
            Моих ритмических стихов!
От одного отца рожденные уроды
Ведут свой знатный род от двух теперь отцов.
Между 1814 и 1817

1063. ПЕРЕВОДЧИКУ ВЕРГИЛИЯ

Ты переводчик — я читатель,
Ты усыпитель — я зеватель.
<1820>

1064. ЭПИГРАММА РЕЦЕНЗЕНТУ ПОЭМЫ «РУСЛАН и ЛЮДМИЛА»

Хоть над поэмою и долго ты корпишь,
         Красот ей не придашь и не ума́лишь!
         Браня — всем кажется, ее ты хвалишь;
                    Хваля — ее бранишь.
1820

1065. «Федорова Борьки…»

Федорова Борьки
Мадригалы горьки,
Комедии тупы,
Трагедии глупы,
Эпиграммы сладки
И, как он, всем гадки.
<1824>

1066. «Хвостова кипа тут лежала…»

Хвостова кипа тут лежала,
А Беранже не уцелел!
За то его собака съела,
Что в песнях он собаку съел!
<1827>

Коллективное

1067. «Наш приятель Пушкин Лев…»

Наш приятель Пушкин Лев
         Не лишен рассудка,
Но с шампанским жирный плов
         И с груздями утка
Нам докажут лучше слов,
Что он более здоров
        Силою желудка.

А. Д. Илличевский

1068. ИЗДАТЕЛЮ ЖУРНАЛА С ЭПИГРАФОМ: «С НАМИ БОГ»

В чем разноречит он с читателем своим?
Он пишет: «С нами бог!», тот говорит: «Бог с ним».
1815, <1827>

1069. «Ты знаешь, Фирс было отправился в дорогу…»

«Ты знаешь, Фирс было отправился в дорогу,
Но заболел…» — «И что ж?» — «И душу отдал
                                                                              богу».
— «Возможно ли? А я так верить не хотел,
                          Чтоб душу он имел».
<1815>

1070. «На днях Фирс умер; вы велите…»

              На днях Фирс умер; вы велите
Мне участь жалкую покойника воспеть.
Извольте! Я готов, но что мне петь, скажите?
Ну! жил на свете Фирс, и Фирса боле нет!
<1815>

1071. <НА С. А. ТУЧКОВА>

В сужденьях наших вечно: или
Идет о Клите слух такой —
Он добр, как фабулист Василий,
Он зол, как комик Стиховской.
И о тебе различны мненья:
Иные, господин Тучков,
Толкуют: глуп ты от рожденья,
Другие: глуп ты от стихов.
<1815>

1072. СОВЕРШЕНСТВО В СВОЕМ РОДЕ

Кто смеет разглашать в народе,
Что совершенства нет в природе?
Вступись за честь свою, Герод!
Явись и докажи собою,
Что ты и телом и душою
Пресовершеннейший… урод.
1815, <1827>

1073. ЭПИТАФИЯ НЕПЛАТИВШЕМУ ДОЛГОВ

Оставя кредиторов полк,
Дамон скончался в прошлом годе;
Один он только отдал долг,
То есть последний долг природе.
1817, <1826>

1074. <НА П. Н. МЯСОЕДОВА>

Блеснул на западе румяный царь природы.
                  И изумленные народы
                         Не знают, что начать:
                  Ложиться спать или вставать.
<1818>

1075. «Не может быть, чтоб крал ты, Клит, стихи чужие…»

Не может быть, чтоб крал ты, Клит, стихи чужие;
Но… Музы Памяти ведь дочери родные.
<1820>

1076. ДУРНОМУ СТИХОТВОРЦУ

У Пиндовой скалы, под камнем, мхом покрытым,
             Здесь чудака положен прах;
             Чтоб быть презренным и забытым,
             Он целый век провел в трудах.
<1820>

1077. УТЕШЕННЫЙ БЕДНЯК

Ир в крайней нищете клял свой ужасный рок.
Тут добрый человек, над Иром сжалясь вчуже:
«Что ж? — утешал его. — Ведь бедность не порок», —
                   «То правда, но гораздо хуже».
<1820>

1078. ПЕРЕВОДЧИКУ ПОЭМЫ «ПОТЕРЯННЫЙ РАЙ»

               Я трудность переводов знаю,
               В них есть достоинства свои;
Но, твой прочтя, равно потерянным считаю
              Рай, время и труды твои.
1824 (?)

1079. ДВОЙНАЯ ВЫГОДА

Простоном выдана книжонка предурная,
А раскупается как опыт мастерской.
                          Простону выгода двойная:
От глупости своей и глупости людской.
<1826>

1080. ЭПИТАФИЯ ДУРНОМУ АРХИТЕКТОРУ

Земля! дави его. Нескладные громады
Настроив, сам тебя давил он без пощады.
<1826>

1081. ДРУЗЬЯ И КЛАД

Один мудрец сказал, хотя и не в стихах:
«Найди друзей — найдется клад в друзьях».
Я то же повторю обратными словами:
«Найди ты клад — друзья найдутся сами».
<1826>

1082. ЭПИТАФИЯ

Граф Ладов всё имел: поместья, титлы громки;
Он предкам должен всем, а чем ему потомки?
<1826>

1083. ОПРОВЕРЖЕННАЯ ПОСЛОВИЦА

Когда в собранье толстый Брут
Появится с своей женою,
Кто, видя их, не скажет: врут,
Чтоб не сошлась гора с горою.
<1827>

1084. ЧЕСТНЫЙ ПЛУТ

Плут, если не дурак, то воровством живет;
Необличенный вор сейчас разбогатеет;
Богач не станет красть, за балом бал затеет,
Так, долго ль до греха, и честным прослывет.
<1827>

1085. НОВОЙ САФО

Вот Сафо новая! Не надо
Бояться ей морских валов:
Фаон бы бросился с Левкада,
Чтоб не слыхать ее стихов.
<1827>

1086. «Фрол славой фабулиста дышит…»

Фрол славой фабулиста дышит,
И басни отдал он в печать.
Когда уже Крылов не пишет,
Животные должны б молчать.
<1827>

1087. ЗАБАВНЫЙ СПОСОБ

Клеон, на критиков вооружаясь бранью,
           Грозит принудить их к молчанью.
И заставляет всех от книг своих зевать
           Забавный способ рот зажать.
<1827>

1088. ЛЕКАРСКОЕ ОПАСЕНИЕ

Судья Грабилин занемог
И лекаря, призвав скорее,
Просил, чтобы ему помог,
Пиявицы приставя к шее.
Врач, усумнясь, сказал: «Но мне,
Пиявки ставить — денег трата,
Ведь вряд ли примутся оне
На коже своего собрата».
<1827>

1089. ЭЗОП И ОСЕЛ

«Пиши, пожалуйста, ты умными ослов», —
Эзопа убеждал осел-нравоучитель;
Что ж Ксанфов отвечал затейливый служитель?
«Нет! я ведь не осел, а ты не баснослов».
<1827>

1090. ПРОДАЖА КНИГ

По смерти Фрола Простина́
Продажа книг возвещена;
Все новенькие, как с иголки,
И все с обрезом золотым:
Покойник, набивая полки,
Ни разу не коснулся к ним.
<1827>

1091. НА ЗОИЛОВ

Не позавидуем мы части
Зоилов пасмурных и злых:
Мы терпим от своей напасти,
Они — от счастия других.
<1827>

1092. НА ШУТНИКА

          Зачем сердиться на Панфила?
          Что шутит он, не вижу зла;
Зато уж и над ним природа подшутила,
          Что человеком создала.
<1827>

1093. АКТЕОН И МЕНЕЛАЙ

От нимфы мстительной рогами
За то наказан Актеон,
Что видел дерзкими очами,
Чего б не должен видеть он.
Елены же супруга ими
Украсил лоб Венерин сын
За то, что видел он с другими,
Что видеть должен был один.
<1827>

1094. УБАВЛЯЮЩЕМУ СЕБЕ ЛЕТА

«Который год тебе, признайся?»
— «Не больше сорока пяти».
— «Смотри же, брат, остерегайся,
Чтоб ты не умер… двадцати».
<1827>

1095. НЕ ВОВСЕ БРОШЕННЫЙ В БЕДЕ

Клит, разорившись и в долгах,
«Нет проку, — говорит, — в друзьях,
Все бросили меня, лукавцы».
А с у́тра у его дверей
Толпа — кого ж, как не друзей?
«Да это, брат… заимодавцы!»
<1828>

1096. ОЦЕНКА СТИХОВ

«Иные, будто на заказ
Трудясь над смесью рифм и фраз,
Перечернят стихи сто раз,
Пока пиесой удостоят;
Мои кипят, как на огне,
И ничего не стоят мне».
— «Зато и ценятся оне
Не более того, что стоят».
<1828>

1097. НА ДУРНУЮ ПЕВИЦУ

             Не хвалят все певицу Нису,
А я так дать готов сирены имя ей:
Когда она поет, подобен стать Улиссу,
Я слушать не могу чтоб не зажать ушей.
<1829>

1098. ВЫГОДНЫЙ ТОВАР

Хитер Бесчестинской — свой торг ведет с умом:
Семь раз продаст жену, а всё она при нем.
<1829>

1099. НА ПЕРЕВОДЧИКА ПАРНИ

Клит перевел Парни. Желая наградить
Феб переводчика и автора заслугу,
Приказ дал: подлинник Венере посвятить,
                А перевод — ее супругу.
<1829>

1100. <НА А. С. ПУШКИНА>

У печки, погружен в молчанье,
Поднявши фрак, он спину грел
И никого во всей компаньи
Благословить он не хотел.
Первая половина 1830-х годов

М. П. Загорский

1101. «Глупон весь в золоте сияет…»

                   Глупон весь в золоте сияет,
В убранстве дорогом, жеманясь, выступает
         И на меня с презрением глядит,
         Кафтану моему смеясь простому.
Да! Беден мой кафтан и не по моде сшит,
Но только за него не должен я портному.
<1820>

1102. ЭПИГРАММА НА ЭПИГРАММУ

             «О, чудо! наш Вралев
Всех эпиграммами душить пустился!»
— «Ему наскучило хвалить своих врагов,
               Итак, он их бранить решился».
<1820>

О. М. Сомов

1103. КРИТИКУ N.N

             Сампсоном ты меня зовешь,
             Подспудный критик мой Трусимов,
Пускай по-твоему Сампсон я — ты не лжешь.
Дай челюсть мне свою — пойду на филистимов.
<1827>

1104. РУССКИЙ РОМАНТИК РУССКОМУ КЛАССИКУ

Дрожащий под ферулой школьник,
Тебя ли я возьму в пример?
Ты говоришь, что я раскольник,
Я говорю: ты старовер.
<1827>

1105. МНИМОМУ КЛАССИКУ

Не классик ты и не романтик;
Так что же ты в своих стишках?
На козьих ножках старый франтик,
С указкой детскою в руках.
<1829>

К. Ф. Рылеев

1106. «Ты знаешь Фирса-чудака…»

«Ты знаешь Фирса-чудака;
Зачем он головой кивает?»
— «От пустоты она уж так легка,
Что и зефир ее качает».
<1820>

1107. «Безделок несколько наш Бавий накропав…»

Безделок несколько наш Бавий накропав,
Твердит, что может он с Державиным равняться.
                    В жару мечтать так Бавий прав,
Но вправе же зато и мы над ним смеяться.
<1820>

1108. <НА АВСТРИЙСКОГО ИМПЕРАТОРА>

Весь мир великостию духа
Сей император удивил:
Он неприятель мухам был,
А неприятелем был муха.
1822

1109. НА БОЛЕЗНЬ КРЫЛОВА

Нет одобрения талантам никакого:
                   В России глушь и дичь.
         О даровании Крылова
         Едва напомнил паралич.
1823

Приписываемое

1110. «Известно всем давно, что стиходей Арис