КулЛиб электронная библиотека
Всего книг - 474213 томов
Объем библиотеки - 698 Гб.
Всего авторов - 220946
Пользователей - 102756

Впечатления

Stribog73 про Уильямс: Коллектив авторов "Звёздные войны-9". Компиляция. Книги 1-20 (Боевая фантастика)

Пожалуйста, не пишите "Спасибо" в комментариях. Для этого есть соответствующие кнопки.

Рейтинг: +2 ( 2 за, 0 против).
vovih1 про Уильямс: Коллектив авторов "Звёздные войны-9". Компиляция. Книги 1-20 (Боевая фантастика)

Спасибо, огромная и качественная работа

Рейтинг: +1 ( 1 за, 0 против).
Stribog73 про Ланцов: Купец. Поморский авантюрист (Альтернативная история)

Паки, паки... Иже херувимо... Житие мое...
Извините - языками не владею...

Это же мое профессион де фуа!

Рейтинг: +3 ( 3 за, 0 против).
Ордынец про Сердюк: Ева-онлайн (Боевая фантастика)

если это проба пера в этом жанре.то она ВАМ удалась

Рейтинг: +1 ( 1 за, 0 против).
медвежонок про Ланцов: Купец. Поморский авантюрист (Альтернативная история)

Стилизация под древнеславянский говор.
Такой же отзыв.
Не читать, поелику навоз.

Рейтинг: +4 ( 4 за, 0 против).
Serg55 про Ланцов: Всеволод. Граф по «призыву» (Фэнтези: прочее)

продолжение автор решил не писать?

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).

Шансы. Том 1 [Джеки Коллинз] (fb2) читать онлайн

- Шансы. Том 1 (а.с. Лаки Сантанджело -1) 889 Кб, 473с.  (читать) (читать постранично) (скачать fb2) (скачать исправленную) - Джеки Коллинз

Настройки текста:



Джеки Коллинз Шансы. Том 1

Стремление украсть сидит в каждом, только у большинства не хватает храбрости начать.

Лаки Лючиано

Этот мир принадлежит мужчине, и так оно и должно быть.

Винсент Тереса

У того, кто к нам входит, уже нет возможности выйти.

Аль Капоне

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ


СРЕДА, 13 ИЮЛЯ 1977 ГОДА, НЬЮ-ЙОРК

Коста Дзеннокотти не отрывал глаз от сидевшей напротив его украшенного резьбой письменного стола девушки. Говорила она очень быстро, помогая себе энергичными жестами и выразительной мимикой. Господи! В эти мгновения он ненавидел себя из-за назойливо лезущих в голову мыслей, но поделать ничего не мог — перед ним быль самая соблазнительная женщина из всех, что ему приходилось когда-либо видеть…

— Коста! — вдруг с ходу остановившись, резко произнесла девушка. — Ты меня слушаешь?

— Конечно, Лаки, — тут же отозвался он, чуть смутившись, — своим видом его собеседница походила больше на хрупкую, худенькую школьницу. Сколько ей сейчас — двадцать семь? Двадцать восемь? Но какой ум, какая проницательность — похоже, она знала, о чем именно он подумал.

Лаки Сантанджело. Дочь его лучшего друга, Джино. Ведьма. Ребенок. Эмансипе. Искусительница. Коста знал о ней все.

— Так что ты и сам понимаешь, — порывшись в своей сумке от Гуччи, она извлекла пачку сигарет, — никоим образом отец не может вернуться сюда в настоящее время. Никоим образом. И ты должен остановить его.

Коста пожал плечами. Иногда она казалась такой несмышленой. Неужели Лаки всерьез считает, что кому-то удастся убедить Джино не делать того, к чему в данный момент направлены все его помыслы? Ей, его дочери, лучше чем кому бы то ни было известно, что это просто нереально. В конце концов, ведь они же слеплены из одного теста, Джино и Лаки, они похожи друг на друга настолько, насколько для двух человек это вообще возможно. Даже внешне она чуть ли не копия отца. То же энергичное, полное страсти лицо с оливковой от загара кожей, те же глубоко посаженные черные глаза, те же чувственные губы. Только другая форма носа: хищный, выдающийся у Джино и нежный, спокойных очертаний, более подходящий женщине, у Лаки. Густые, черные, волнистые волосы. Лаки отпустила их до плеч. Прическа Джино, конечно, короче, но и он в свои семьдесят с лишним лет не потерял еще ни единого волоса.

С сожалением Коста провел ладонью по своей голове — обширное, безудержное продолжение лба делало бессмысленными все попытки прикрыть остававшимися прядями печальную пустыню. А ведь ему всего шестьдесят восемь. Хотя, с другой стороны, чего еще можно ожидать в этом возрасте?

— Ты скажешь ему? — требовательно спросила она. — Ну? Ну так как?

Коста подумал, что сейчас лучше не говорить о том, что в этот самый момент самолет, в котором сидит Джино, уже идет на посадку. Колеса его вот-вот коснутся бетонного поля аэропорта, и Джино будет здесь. Лаки придется смириться с тем, что ее отец опять одержал верх.

Черт возьми! Похоже, что все дерьмо выплеснут на невинных зрителей, а он, Коста, сидит в первом ряду.


Тремя этажами выше, расположившись в тихом офисе своего друга Джерри Майерсона, Стивен Беркли с головой ушел в работу. Между ними существовала договоренность: если Стиву потребуется полное уединение, то по окончании рабочего дня он может прийти сюда, в этот кабинет. Услуга значительная: никаких телефонных звонков, никаких назойливых посетителей. Кабинет самого Беркли представлял собой палату сумасшедшего дома в любое время дня или ночи. А дома ему не давал покоя телефон.

Он потянулся, бросил взгляд на часы и, увидев, что уже почти половина десятого, негромко выругался. Время пролетело слишком быстро. В голове мелькнула мысль об Айлин — может, стоит позвонить ей? В театр они из-за него уже опоздали, однако в Айлин ему нравилось именно то, что ее невозможно застать врасплох, она ко всему относилась спокойно — будь то сорвавшийся поход в театр или внезапно расстроившаяся помолвка. Три недели назад он предложил ей пожениться, и Айлин ответила согласием. Стива это ничуть не удивило: от Айлин можно ожидать чего угодно, а после того как он развелся с Зизи, своей бывшей женой, его уже ничто не в состоянии поразить.

Стивену Беркли было тридцать восемь лет, ему очень не хватало спокойной, устоявшейся семейной жизни. Обрести ее он надеялся в обществе тридцатитрехлетней Айлин.

Стивен являл собой образец преуспевающего адвоката. К процветанию его подняла волна моды на чернокожих, пришедшаяся как раз на то время, когда выпускник юридического колледжа, за четыре года учебы получивший прекрасное образование, с энтузиазмом размышлял о будущей карьере. С его знаниями, умом, манерами он без особых усилий достигнет того, к чему стремится.

Этому способствовала и на редкость привлекательная внешность: атлетическая фигура шести с лишним футов ростом, открытый, прямой взгляд зеленоватых глаз, мягкие, вьющиеся, черные волосы и кожа цвета молочного шоколада. Более всего людей обезоруживало то, что Стивен не отдавал себе никакого отчета в том, насколько он красив. Это сбивало людей с толку. Предполагая в нем заносчивость, они обнаруживали вдруг радушную вежливость, готовя себя к встрече с высокомерным честолюбцем, открывали в Стивене человека, охваченного искренним желанием помочь.

Он методично разложил бумаги, с которыми работал, по отделениям своего потертого кожаного чемоданчика. Затем обвел взглядом кабинет, выключил настольную лампу и направился к двери. Сейчас он занимался одним расследованием, дело уже близилось к концу. Стивен испытывал приятную усталость, вызванную напряженной работой — его излюбленным времяпрепровождением. Даже секс по остроте ощущений отступал на второй план. И вовсе не потому, что Стивен не умел получать от него наслаждения, нет, заняться любовью с хорошей партнершей — это здорово, но вот с Зизи постель представлялась ему такой скукой. Ну давай же. Давай. Давай. Маленькой рыжеволосой Зизи мужчина требовался круглые сутки — то есть и тогда, когда Стивена рядом не было… ну да ладно, в конце концов, она нашла для себя способ проводить время. А ему нужно было прислушаться к совету матери и, во-первых, ни в коем случае не жениться на Зизи. Но кто, скажите, станет слушать родителей, когда эта штука раскалена так, что жжет ноги?

С Айлин все получилось совсем по-другому. От нее исходило некое старомодное очарование; мать сразу же и безоговорочно одобрила его выбор.

— Женись на ней, — сказала она тогда. Именно это Стивен и намеревался сделать.

Стоя на пороге, он еще раз окинул взором кабинет, захлопнул дверь и пошел к лифтам.


Дарио Сантанджело изо всех сил кусал губы, чтобы сдержать готовый вырваться крик. Лежавший поверх него худощавый темноволосый молодой человек размеренно работал бедрами. Вспышка боли. Наслаждение. Опять изысканная боль. Почти невыносимое наслаждение. Ну еще… Нет, еще нет… Он не мог больше сдерживать себя, застонал, вскрикнул, тело его сотрясалось в оргазме.

Темноволосый тут же извлек свой по-прежнему напряженный член. Дарио перевернулся на бок и глубоко вздохнул. Его партнер поднялся с постели и стоял рядом, не сводя с Дарио глаз.

Тут Дарио вспомнил, что даже не знает его имени. Ну так что? Одним безымянным юношей больше. Ни разу еще ему не приходила в голову мысль встретиться с кем-то из них вторично. «Пошли они… Трахать я их хотел». Он тихо засмеялся. Ведь именно так называются их игры, разве нет?

Не произнося ни слова, парень стоял и смотрел, как Дарио поднимается и неторопливым шагом идет в ванную. «А пусть глазеет, пусть смотрит, он меня больше никогда не увидит».

Закрыв за собой дверь ванной комнаты, Дарио склонился над биде, пуская теплую воду. Подмываться он любил немедленно. Пока он лежал там, в комнате, это было блаженством, но после того как… нет, об этом лучше не вспоминать, по крайней мере до следующего очаровательного темноволосого юноши.

Он уселся на биде, намыливая себя, растирая крепкими руками тело, а затем плавным нажатием ручки делая бьющую снизу воду все более холодной. Ледяные струйки бодрящими иголками впивались в мошонку и пенис. Слишком уж жаркий сегодня день. Такая духота, такая влажность.

Дарио надеялся, что парень скоро уйдет. «Может, провожая его до двери, следует дать ему немного денег?» Обычно в таких случаях хватало двадцати долларов.

Он накинул на себя махровый халат, посмотрелся в зеркало. Никто не дал бы ему его двадцати шести. От силы девятнадцать: стройный, высокий, с голубыми тевтонскими глазами, прямыми белокурыми волосами, Дарио очень походил на свою мать; в его облике не было ничего общего с отцом, Джино, или с этой сучкой Лаки — его родной сестрой.

Он открыл дверь и вновь прошел в спальню. Темноволосый уже натянул на себя свои грязные джинсы и майку и стоял, глядя в окно.

Из тоненькой пачки банкнот, лежавших в тумбочке, Дарио извлек две десятидолларовые бумажки. Он никогда не держал в квартире больших сумм денег — чтобы не вводить в искушение своих случайных знакомых, которых он приводил сюда с улицы. Негромко кашлянул, давая стоящему у окна понять, что тот в комнате не один. «Поворачивайся, забирай свои деньги и иди», — мысленно приказал он.

Его гость медленно развернулся. Судя по вздувшимся джинсам, член парня так и не обрел еще успокоения.

Дарио вытянул вперед руку с деньгами.

— На дорогу, — доброжелательно произнес он.

— В рот тебя, — уничтожающе ответил тот, подбрасывая на ладони связку ключей.

Дарио почувствовал страх. Он всегда старался держаться в стороне от возможных неприятностей или какого-либо насилия. Сейчас, похоже, неприятностей не избежать; это тревожное ощущение он испытал еще на улице, когда парень сам, без всякого приглашения, подошел к нему. Обычно в таких случаях Дарио брал всю инициативу на себя. Голубоглазый блондин, внешне он ничуть не походил на гомика, скорее наоборот: и манера одеваться и походка — все выдавало в нем настоящего мужчину. Он был сверхосторожен. Еще бы — имея такого отца, нельзя позволить себе ни одной фальшивой ноты.

Он шаг за шагом попятился к двери. В гостиной в ящике стола лежал на всякий случай его страховой полис: маленький, курносый револьвер 25-го калибра. Отличное средство выбить дурь из какого-нибудь дерьма.

Юноша рассмеялся.

— Ты куда это? — произнес он немного в нос. Дарио находился уже у самой двери.

— Можешь забыть о нем. Я подумал и об этом, а ключи — вот они, ото твои ключи, приятель. Понял? Твои ключи. Тебе ведь понятно, что ото значит, а? Это значит, что мы с тобой заперты в стой самой квартире. В такой же недоступности, как и задница президента Картера. Я готов поклясться, что задница у него крепкая — вроде твоей, приятель.

Неторопливым движением парень опустил руку в карман джинсов и вытащил нож, предназначенный только для одного — убивать. Десять дюймов сверкающей стали.

— Тебе же так хотелось, чтобы тебя трахнули. — В голосе звучала нескрываемая насмешка. — Вот ты и дождался. Сейчас этот щекотун оттрахает тебя так, что ты и в спешке этого не забудешь.

Дарио неподвижно замер у двери. Мозг его лихорадочно работал. Кого он привел к себе? Что этому типу нужно? Чем его можно купить?

И, в конце концов, уж не Лаки ли подослала его? Неужели эта сука решила отделаться от него раз и навсегда?

Для женщины, которой уже за шестьдесят, Кэрри Беркли выглядела потрясающе; две ежедневных партии в теннис не позволяли ее фигуре утратить стройность. Туго стянутые назад черные волосы с блестевшими в них двумя бриллиантовыми шпильками подчеркивали и без того выразительные черты ее лица: высокие скулы, чуть раскосые глаза, тяжелые, полные губы. Кэрри никогда не была красавицей — даже в молодости выглядела всего лишь очень сексуальной, — но теперь, с собранными в пучок волосами, с едва заметной косметикой, в элегантном костюме, она представляла собой весьма привлекательную даму. Почтенную. Состоятельную. С безукоризненными манерами. Чернокожая леди, сама проложившая себе путь наверх в мире этих белых.

Она сидела за рулем темно-зеленого «кадиллака», медленно продвигавшегося вдоль бровки в поисках свободного местечка. Губы сжаты в тонкую злую линию — она и в самом деле сейчас зла. Прошло уже столько лет, в течение которых никому не удавалось проникнуть в ее тайну, как вдруг в телефонной трубке раздается чей-то не поддающийся определению голос — и вот она уже гонит машину по ночным нью-йоркским улицам в сторону Гарлема, на встречу с прошлым, что казалось ей таким далеким.

Игра, в которой ее вынудили принять участие, называлась «шантаж». Обычный, примитивный шантаж.

Кэрри остановилась на красный свет, прикрыла глаза. В голове мелькнула мысль о сыне, Стивене — таким удачливом, таком уважаемом. Боже, если когда-нибудь ему станет известна правда… Об этом не хотелось даже думать.

В глаза ударил отраженный зеркалом свет фар стоявшего позади автомобиля. Она тронула машину с места. На сиденье справа лежала сумочка — чтобы приободрить себя, Кэрри коснулась ее рукой. Эту изящную вещицу подарил ей на Рождество Стив, у него был безошибочный вкус. Единственный промах, который он совершил за всю свою жизнь, — это Зизи, шлюха, бывшая одно время его женой. Но теперь их уже ничто друг с другом не связывает, ей уже не вернуться. Деньги… Какую упоительную власть заключают они в себе.

Кэрри со вздохом запустила руку в сумочку. В ладонь уперся холодный ствол небольшого пистолета. Еще чуть больше власти. Блеск оружия — весьма серьезный аргумент.

Она надеялась, что вовсе не обязательно нужно будет прибегать к нему. Разум подсказывал ей обратное. Она еще раз вздохнула…

Джино Сантанджело чувствовал усталость. Полет оказался долгим, а последние десять минут просто выматывающими. Застегнув ремни и погасив сигару, он сидел и больше всего на свете хотел обеими ногами упереться в надежную твердую землю доброй старой Америки. Слишком уж долго он отсутствовал. Как все-таки это приятно — возвращаться домой.

Ослепительно улыбаясь, мимо пропорхнула стюардесса.

— Все в порядке, мистер Сантанджело?

Каждые десять минут он был вынужден выслушивать ее «Все в порядке? Может, принести вам чего-нибудь выпить, мистер Сантанджело? Подушку? Одеяло, мистер Сантанджело? Журнал? Перекусить, мистер Сантанджело?» К президенту, наверное, не относились с большей заботой.

— Все отлично, — ответил ей Джино. «Симпатичная, но шлюшонка», — решил про себя он. Глаз у него наметанный.

— Тем лучше, — она хихикнула, — скоро мы уже будем на месте.

Да, скоро они уже будут на месте. В Нью-Йорке. Его городе. На его территории. У него дома. В Израиле было неплохо. Беззаботный отдых. Но уж лучше бы он провел эти семь лет в Италии.

Он сверился с часами, массивными, из золота, усыпанными бриллиантами, — подарком, преподнесенным ему лет десять назад известной кинозвездой. Вздохнул. Да, скоро он будет дома… Скоро опять придется заняться Лаки и Дарио. Как отца его немного тревожило то, что сейчас он совершенно не знает, чем живут его дети.

— Принести вам что-нибудь, мистер Сантанджело? — раздался над ним голосок уже другой стюардессы. Он отрицательно покачал головой. Скоро… Скоро…

Выйдя из кабинета Косты, Лаки остановилась в коридоре у двери дамской комнаты, толкнула ее. В висевшем на стене зеркале принялась изучать свое лицо и осталась им недовольна. Выглядела она изможденной и уставшей, под глазами — черные круги. Уехать бы куда-нибудь, поваляться на солнце — вот что ей сейчас больше всего нужно. Но ничего этого не будет, пока здесь все не уладится.

Она достала косметичку. Не помешает привести себя в порядок. Чуть-чуть румян, помады, так, осталось наложить тени. Встряхнув головой, рассыпала по плечам волосы, затем уложила их по-новому.

На ней были джинсы, голубая шелковая блузка, почти полностью расстегнутая. Под тонкой тканью явственно виднелись ее груди. Из сумочки Лаки достала несколько золотых цепочек, нацепила их на шею; запястья украсились широкими золотыми браслетами, в мочках ушей засверкали два гнутых из золотой проволоки кольца.

Теперь она чувствовала себя готовой отправиться в город. Менее всего хотелось ей сейчас возвращаться домой, в пустую квартиру.

Из дамской комнаты она проследовала прямо к лифтам, нажала кнопку. Лицо выражало живейшее нетерпение. Каблучком своей двухсотдолларовой парусиновой туфельки она отбивала нервный ритм. Коста старел. И кому же, черт побери, он, в конце концов, больше предан? Уж конечно, не ей — как бы он ни уверял ее в этом. Она сама сваляла дурака, не разобравшись во всем этом раньше.

Бросила взгляд на часы — творение Картье. Половина десятого. Угробить два часа на болтовню с маразматиком.

— Кусок дерьма, — сорвалось с ее губ, Лаки оглянулась по сторонам — не услышал ли ее кто. Ее никто не услышал: было слишком поздно. Огромное здание стояло абсолютно пустое.

Наконец двери лифта перед ней распахнулись, она вошла. В голове шла напряженная работа. А что, если Дорогой Папочка уже действительно на подлете? Сможет ли она с ним обо всем договориться? Готов ли он будет выслушать ее? Возможно… Все-таки она ведь тоже Сантанджело, мало этого, из двух потомков Джино мужчиной является именно она. Ей сколького удалось достичь за эти семь лет. А трудностей было немало. Правда, ей здорово помогал Коста. Но вот останется ли он на ее стороне теперь, после возвращения Джино?

Лицо Лаки стало совсем мрачным. Проклятье. Джино. Ее отец. Единственный в мире человек, который указывал ей, что она должна делать, и которому это сходило с рук. Но она давно уже перестала быть маленькой девочкой, и теперь Джино придется примириться с тем фактом, что больше он ей не босс. Не господин. Не повелитель. Она не собирается делиться с ним ничем. Ощущение власти возбуждает ее больше, чем чей-то конец. Заправляет всем она. И будет продолжать это делать. Ему остается лишь принять это к сведению.

Когда Лаки вошла в кабину лифта, Стивен Беркли даже не оторвал глаз от газеты. Случайно встретиться с кем-нибудь взглядом всегда бывает ошибкой, за этим неизбежно следовали пустые фразы типа «что-то сегодня жарко» или «а неплохая стоит погода». Беседы в лифте — глупая трата времени. Лаки тоже не обратила на него ни малейшего внимания, будучи слишком занятой своими собственными проблемами. Стив продолжал читать газету, Лаки размышляла о своем. От внезапной остановки лифта между этажами у обоих неприятно засосало под ложечкой. Свет в кабине погас, оставив мужчину и женщину в кромешной темноте.

Дарио и темноволосый двинулись с места одновременно. Однако Дарио оказался проворнее: выскользнув из спальни, он захлопнул дверь прямо перед носом своего противника. К счастью, в замке торчал ключ — Дарио без колебаний повернул его. Теперь он запер парня в спальне. Но тот запер его в квартире. В этот момент Дарио проклинал свою сверхнадежную охранную систему. Ведь она предназначалась для того, чтобы не дать постороннему проникнуть внутрь. Ему и в голову никогда не приходило, что кто-то умудрится, как в клетке, запереть его в собственной квартире. Черт побери, они оба очутились в ловушке. Что же делать? Звонить в полицию? Смешно и подумать. Они вынуждены будут взломать дверь, и тогда — что? Унижать себя признанием, что в его спальне заперт с ножом в руках шизанутый парень, хуже того — его любовник, у которого он не удосужился спросить даже имени. Всем станет известно, что он — гей, и, о Господи, если об этом услышит отец…

Нет, в полицию Дарио звонить не собирался. Безусловно, Лаки знала бы, как следует поступить в подобной ситуации. Она знала, как нужно действовать в любом положении. Но разве может он позвонить ей, принимая во внимание то, что, возможно, именно она подослала к нему этого типа? Долбаная Лаки. Всегда выдержанная.

Спокойная. Уверенная в себе. Да у нее яиц больше, чем у роты солдат. Долбаная Лаки.

Бешеный удар в дверь спальни заставил Дарио перейти к немедленным действиям. Бросившись в столу, он с ужасом уверился в том, что пистолет действительно пропал. Значит, у этой твари был не только нож, в его распоряжении находился его пистолет, и в любой момент мог последовать выстрел, который разнесет к чертям замок.

От страха Дарио вздрогнул. В это самое мгновение свет во всей квартире погас, обстановка погрузилась в мрак. Попавший в западню Дарио в кромешной тьме остался один на один со смертельно опасным маньяком.

Кэрри Беркли поняла, что заблудилась. Улицы Гарлема — когда-то такие знакомые — казались теперь враждебными и неотличимыми друг от друга. Сидя в уютной кабине автомобиля, где едва слышно шуршал кондиционер, она с отчаянием смотрела по сторонам. Из пожарных гидрантов на тротуары стекали струйки воды, полусонные фигуры людей либо жались к стенам домов, либо нетвердыми шагами взбирались по полуразрушенным ступеням лестниц.

Она совершила ошибку, отправившись сюда в «кадиллаке». Нужно было взять такси. Хотя каждому известно, что никакой таксист не согласится разъезжать взад и вперед по улицам Гарлема — тем более в такое пекло, когда местные жители, и без того горячие, раздражены еще больше — жарой и бездельем.

Неподалеку она заметила супермаркет и направила машину на стоянку у входа, «Брось ее здесь, — сказала она себе. — Пройдись пешком. В конце концов, на улице полно прохожих, никакая опасность тебе не грозит. А потом, ведь при тебе самая надежная гарантия неприкосновенности — твое лицо. Справки можно будет навести у продавщиц». В любом случае сейчас лучше избавиться от машины, хотя Кэрри и предприняла кое-какие меры предосторожности, поставив «кадиллак» таким образом, чтобы рассмотреть номер стало невозможно.

Захлопнув дверцу, она прошла внутрь здания. Несмотря на цвет ее кожи, люди вокруг обращали на нее внимание. Слишком поздно Кэрри поняла, что стала чужой для этой толпы. Она не так одевалась, от нее не так пахло. Бриллиантовые заколки в волосах, бриллиантовые серьги, огромный бриллиант в кольце, которое она забыла снять.

Следом за ней устремились два подростка. Она ускорила шаг. За стойкой молоденькая продавщица была всецело поглощена манипуляциями с зубочисткой.

— Не подскажете ли вы мне… — начала Кэрри. Закончить свой вопрос она не успела. В огромном торговом зале внезапно погасли все огни.

Джино ничуть не беспокоило то, что самолет иногда проваливался в воздушные ямы. Ощущение качки скорее доставляло ему удовольствие. Закрыв глаза, он с легкостью мог представить себе, что стоит на борту катера, который швыряют в стороны волны, или правит грузовичком, несущимся по каменистой равнине. Он никогда не понимал тех, кто испытывал страх перед авиаперелетами.

Через проход от него сидела худощавая блондинка, летевшая без попутчиков. Джино бросил на нее быстрый взгляд: пальцы ее с напряжением стискивали небольшую фляжку, которую женщина то и дело подносила ко рту, делая долгие глотки какого-то без сомнения крепкого напитка.

Он успокаивающе улыбнулся.

— Это просто летний дождь, не волнуйтесь. Вы и не почувствуете, как мы сядем.

Рука с фляжкой опустилась. Блондинка среднего возраста, со вкусом одета. В молодости, похоже, весьма хорошенькая. Джино гордился тем, что мог считать себя экспертом во всем, имевшем хоть какое-то отношение к женской внешности, — еще бы, ведь он привык иметь дело только с высшим качеством, со сливками, так сказать: кинозвезды, фотомодели, дамы высшего света. Да, кое-что о женщинах он действительно знал.

— Я… Я абсолютно не переношу эту качку, — призналась блондинка. — Я просто ненавижу ее.

— Пересаживайтесь сюда, я буду держать вашу руку, может, вам станет легче, — предложил он.

Мысль о том, что физический контакт принесет ей желанное облегчение, заставила женщину быстрым движением расстегнуть ремень безопасности. Колебалась она всего одно мгновение.

— Вы уверены? — испытующе спросила она и, не дожидаясь ответа, тут же опустилась в соседнее кресло, пристегнулась, и ее острые, покрытые лаком ногти впились в мякоть его ладони.

Джино не возражал. Черт возьми — может, ей и вправду только это и требуется.

— Наверное, я выгляжу в ваших глазах полной идиоткой, — проговорила его соседка, — но на душе становится сразу гораздо спокойнее, когда можно за кого-нибудь держаться.

— Да, я понимаю, что вы хотите сказать. Он посмотрел в иллюминатор — внизу раскинулось море огней. Нью-Йорк. Захватывающий вид.

— Ото! — внезапно воскликнул он.

— Что такое? — с тревогой спросила блондинка.

— Так. Ничего, — небрежным голосом ответил Джино. Ему вовсе не хотелось, чтобы она завелась еще больше. А видит Бог — она бы просто с ума сошла, если бы увидела то, что вдруг встало перед его глазами.

Нью-Йорк внизу исчез. Мгновение назад — кипящий океан света, сейчас же — темная бездна. Пустота. Господи! Он знал, что возвращения домой бывают разными, но чтобы такое…

ДЖИНО. 1921

Не нужно!

— Почему?

— Ты знаешь почему.

— А ты сказки еще раз.

— Джино, нет. Ты слышишь — нет.

— Но тебе же понравится.

— Нет, нет. О, Джино! О-о!

И так каждый раз. Нет, Джино. Не делай этого, Джино. Не нужно туда, Джино. И каждый раз все это заканчивалось одним и тем же. Как только рука его находила волшебную кнопку, они прекращали бормотать заклинания, ноги раздвигались, и он без всякого труда вместо пальца вкладывал свой напряженный великолепный член.

Его прозвали Жеребец Джино — и заслуженно, потому что в своем квартале он перетрахал гораздо больше своих подружек, чем любой его сверстник. Не так уж и плохо для пятнадцатилетнего мальчишки.

Джино Сантанджело. Симпатичный паренек. Живет он уже в двенадцатой по счету приемной семье и с нетерпением ожидает момента, когда можно будет свалить и из нее. Он приехал в Нью-Йорк трехлетним, еще в 1909 году. Родители — молодая итальянская пара — прослышали о том, как нетрудно в Америке отыскать свое счастье, и решили рискнуть. Миловидная восемнадцатилетняя Мира и ее муж Паоло — ему только исполнилось двадцать, и он был полон наивного энтузиазма, готовый ко всему, что в состоянии будет предложить ему Америка.

Найти работу оказалось не так-то просто. Мира устроилась на швейную фабрику. Паоло брался за все, что попадалось под руку, нимало не смущаясь тем, что иногда приходилось преступать закон.

Джино не доставлял никаких особых хлопот тем женщинам, что присматривали за ним, пока родители были на работе. Каждый день ровно в половине шестого приходила мать и забирала его домой. Этого момента Джино ждал с самого утра.

Однажды, когда ему уже исполнилось пять, Мира не пришла. Женщина, у которой он в это время находился, становилась все более и более раздражительной.

— Ну, где же твоя мамочка, а? А?! — кричала она.

Как будто он мог знать. Едва сдерживая слезы, он терпеливо ждал.

В семь часов появился отец — усталый и исхудавший, с бледным постаревшим лицом.

Женщина была уже просто в ярости.

— Вы должны заплатить мне за это время, слышите? Мальчишке следовало уйти в половине шестого, не позже!

Последовал ожесточенный спор. Выслушав поток оскорблений, отец заплатил-таки деньги. Так в свои пять лет Джино понял, что его отец не из породы победителей.

— А где мама? — спросил он его.

— Не знаю, — пробормотал Паоло, усаживая сына на плечи и направляясь к комнатушке, которая служила им домом. Накормив ребенка, он уложил его в постель.

Царившая в комнате темнота не принесла успокоения. Джино очень хотелось к мамочке, но он знал, что мужчина не должен плакать. Если он сдержит слезы, то мама обязательно придет. Если нет…

Мирид так и не пришла. Исчез и управляющий фабрики, пожилой уже человек, отец троих дочерей. Когда Джино вошел в возраст, он по очереди, одну за другой, попробовал их, после чего стал трахать их регулярно, пытаясь этим единственным, в его представлении, образом восстановить справедливость. Однако удовлетворения такая месть не приносила.

С уходом Миры жизнь изменилась. Паоло все более ожесточался, привыкая срывать накапливавшуюся злость на Джино. К семи годам мальчик уже пять раз попадал в больницу, но упрямый характер не позволял ему жаловаться. Он научился прятаться от Паоло, когда видел, что тот вот-вот набросится на него с побоями. Поскольку другого ребенка под рукой не оказывалось, Паоло стал поколачивать своих многочисленных подружек. В конце концов это привело Паоло за решетку, а Джино впервые обрел приемных родителей. Очень скоро он понял, что прежняя жизнь с отцом была по сравнению с теперешней просто раем.

Паоло пришел к выводу, что, играя в кошки-мышки с законом, можно получать

неплохие деньги, поэтому перестал брезговать даже самыми сомнительными заработками. В тюремной камере он чувствовал себя уже как дома;

Джино же все больше времени проводил в чужих семьях.

Когда же Паоло оказывался на свободе, его мало что интересовало так, как женщины. Всех их он звал «сучками».

— Им нужно только одно — перепихнуться, — объяснял он сыну. — Да на другое они и не годятся.

Иногда случалось так, что Джино оказывался невольным свидетелем его любовных утех. Зрелище внушало ему отвращение и в то же время будоражило. В одиннадцать лет Джино решил попробовать сам — со старой проституткой, почти развалиной, которая вырвала у него из пальцев двадцать центов, а потом принялась бормотать какие-то проклятья.

Окруженный с восхищением наблюдавшими за происходящим приятелями Джино слез с нее и пожал плечами.

— А не так уж и плохо, — заявил он. — Теперь не так чешется.

— Давай еще, сынок, — позвала его развалина.

И в одиннадцать лет с мужскими достоинствами у Джино вес было в порядке.

В пятнадцать он уже знал все, чему его могла научить улица, — красивый мальчишка и не из болтливых. Герой местной детворы. Время от времени к нему обращались и парни постарше, чтобы поручить какое-нибудь дело. Девушки были от него без ума.

Люди взрослые посматривали на Джино с недоверием: пятнадцатилетний подросток с холодными глазами мужчины. Что-то в его облике, несмотря на постоянную готовность улыбнуться, настораживало и пугало.

Он был не особенно высоким — пяти футов шести дюймов и это весьма беспокоило его, заставляя без устали работать над своим телом: бег, бейсбол, приседания, отжимания, подтягивание на перекладине.

Еще ему не нравились собственные волосы — черные и волнистые. Чтобы распрямить их, Джино прибегал к помощи различных кремов и помад. Зато темная, смуглая кожа лица дарила ему неоспоримое преимущество — в отличие от сверстников, он избежал прыщей. Собственно говоря, Джино нельзя было назвать красивым: нос слишком велик, губы чересчур мясисты, но какая замечательная у него улыбка, какие чудесные зубы!

Два этих фактора срабатывали безотказно.

У Джино Сантанджело был свой стиль.

— Джино, нет!

— А, оставь, Сьюзи. Дай-ка я положу его рядом, просто рядом. Внутрь не буду, клянусь тебе!

— Но, Джино…

— Вот. Я же говорил тебе. Что, плохо?

— М-м, по-моему… Но только не двигайся, пообещай мне, что не будешь двигаться.

— Конечно, не буду. Просто я хочу быть поближе к тебе, вот и все.

Нежными, неторопливыми движениями он начал проникать вглубь.

— Что ты делаешь?! — вскричала Сьюзи.

— Устраиваюсь поудобнее, — объяснил он, кладя руку ей между ног, нащупывая магическую кнопочку. Сьюзи легонько выдохнула. Нашел.

— Тебе хорошо? — заботливо поинтересовался Джино.

— О да, Джино. Да.

Значит, все готово. Нет проблем. Не отрывая пальцев от найденной точки, он принялся ритмично работать бедрами.

Сьюзи не возражала. Он знал, как доставить девушке удовольствие. Волшебную точку его научила находить четвертая по счету приемная мать, тогда ему было всего двенадцать. За этот урок он преисполнился к ней вечной благодарности. Это делало его на голову выше других парней, считавших, что в сексе самое главное — побыстрее засунуть. Джино же знал, что куда важнее сделать так, чтобы женщине самой этого хотелось — чтобы она умоляла об этом. Своим секретом он ни с кем из друзей не делился, и им оставалось лишь испытывать вечную зависть от того успеха, который выпадал на его долю.

Сьюзи возбуждалась все больше, тело ее дрожало, рот жадно хватал воздух. Джино увеличил темп.

Боже, какое наслаждение дарило ему ее лоно.

Боже, хотел бы он посмотреть на девчонку, которая сказала бы «нет».

— О-о, Джино!

Он кончил. Вытащил член, поднялся, надел брюки.

— Не стоило нам этого делать, — грустно проговорила Сьюзи.

Но на щеках ее горел румянец удовольствия, маленькие твердые груди воинственно торчали.

— Почему нет? Тебе же было хорошо, ведь так? Она негромко рассмеялась в знак согласия. Джино уже полностью оделся, ему не терпелось выйти из этого пустующего гаража, где было холодно и мрачно.

— Мне нужно встретиться с друзьями, — бросил он ей.

— Я тебя еще увижу?

— Ну, я же все время где-нибудь неподалеку.

Сьюзи направилась в одну сторону, Джино — руки засунуты глубоко в карманы брюк — бодрой походкой в другую.

Приятели уже ждали его — группка потерянной для общества молодежи, сшивающаяся возле полуразрушенного здания, где когда-то располагалась аптека. Среди парней Джино увидел своего лучшего друга Катто. Вместе с отцом тот занимался уборкой помоек, так что ему никогда не удавалось до конца избавиться от присущего этому занятию специфического запаха. «Моей вины тут нет», — с независимым видом пожимал плечами Катто. Ванны у них в доме не было, а чтобы попасть в баню на Сто девятой улице, требовалось отстоять по крайней мере двухчасовую очередь. Дальше надежды завести себе девушку, у которой была бы своя ванная комната, амбиции Катто не устремлялись.

Его другого приятеля, Кассари, прозвали Розовым Бананом. Высокого роста парень, любивший похвастать своей штукой, действительно напоминавшей крупный розовый банан.

— Засадил? — поинтересовался Банан.

— Нет, меня отшили, — усмехнулся в ответ Джино.

— Трепло, — пробормотал Катто.

Уж они-то хорошо знали, что Джино и дня не может прожить без того, чтобы не потрудиться своим тараном над какой-нибудь девчонкой.

— Так чем же мы займемся вечером? — обратился к ним с вопросом Джино.

Парни заговорили между собой, предлагая то одно, то другое, затем, повернувшись к своему кумиру, выдали обычное:

— Как скажешь.

— Я скажу, что нам нужно развлечься.

Близился вечер пятницы, Джино только что выполнил свой долг и чувствовал себя превосходно. И совершенно не важно, что в кармане у него всего десять центов, что подошвы ботинок протерты до дыр, что люди, у которых он вынужден жить, и вида его не выносят. Ему хотелось развлечений. И он имел на них право, разве нет?

Не спеша они направились в сторону центра, напоминая со стороны сбившихся в стаю крыс. Возглавлял компанию Джино. Он по-хозяйски вышагивал впереди, чуть раскачиваясь при ходьбе из стороны в сторону. Ввосьмером они заполнили всю ширину тротуара, свистом и выкриками привлекая к себе внимание проходящих мимо девушек.

— Эй, красавица, не хочешь познакомиться с моим красавцем?

— Ого, милашка, а ведь меня могут посадить за то, о чем я сейчас думаю!

Джино первым заметил машину: длинное, изящное белое чудо, брошенное на стоянке — он едва верил глазам — с ключами! Потребовалось всего несколько секунд на то, чтобы кое-как забиться в автомобиль, и сидевший, естественно, за рулем Джино резко снял машину с места. Бросив школу, весь последний месяц он проработал автомехаником и кос в чем уже научился разбираться. Внезапно он понял, что умение править пришло к нему само по себе, и, запнувшись пару раз при переключении скоростей, дорогу до Кони-Айленда он проделал без каких-либо затруднений.

Эспланада оказалась пустынной, со стороны моря дул пронизывающий ледяной ветер. Но это никого не волновало. С воплями и хохотом они бежали вдоль пляжа, швыряя друг в друга песком.

Для патрульного полицейского, терпеливо дожидавшегося возле угнанного автомобиля с револьвером в руке, они представляли собой добычу легкую и бесхитростную.

Так Джино впервые в жизни влип в неприятности с полицией. Поскольку за рулем сидел он — и он с готовностью признал это сразу же, — основная тяжесть ответственности падала именно на его плечи. Ему дали год, который он должен был провести в нью-йоркском приюте для мальчиков, довольно суровом заведении в Бронксе, куда направляли сирот и впервые преступивших закон малолеток.

До этого Джино еще ни разу но приходилось сидеть взаперти. С первых же минут пребывания там он ужаснулся ощущению полной отрезанности от мира. Заправлявшие воспитательным процессом монахи были лишены всяких сантиментов. Дневная деятельность полностью подчинена строжайшей дисциплине, зато по ночам некоторые из братьев готовы были стать с мальчиками нежными и ласковыми. Джино испытывал отвращение. Выбора у его товарищей никакого не было.

Работу, на какую его определили в портняжной мастерской, он ненавидел. Командовал в мастерской брат Филипп, не расстававшийся с тонким стальным прутом, и горе мальчишке, если тот отлынивал от порученного дела. Когда очередь подвергнуться наказанию дошла до Джино, брат Филипп предложил ему недвусмысленный выбор. Джино плюнул ему в лицо. С этого момента он подвергался порке не реже чем раз в три дня.

Джино провел в приюте уже полгода, когда в один из дней прибыл новенький — щуплый маленький мальчик, которому не исполнилось еще и тринадцати, сирота. Коста — так его звали — показался брату Филиппу настолько лакомым кусочком, что он решил не тратить времени даром. Мальчишка отверг его домогательства, но кончилось дело для него плохо. Стоя в стороне, товарищи смотрели во все глаза, как их наставник поволок упирающегося Косту в кладовку, где начал вытворять с ним такое, от чего из-за двери послышались недетские крики.

Джино стоял, как и все, не в силах что-либо сделать.

Прошло полтора месяца. Коста угасал у них на глазах. Слабый и худенький еще в день своего прибытия, теперь он превратился просто в тень. Джино старался не замечать этого. Выжить в тех условиях значило думать в первую очередь о себе.

Однако когда Джино в следующий раз увидел, что брат Филипп вновь подступает к мальчишке, он почувствовал, как мышцы его напряглись. Коста пытался сопротивляться, но монах затащил-таки его в кладовую и захлопнул за собою дверь, из-за которой через мгновение донеслись стоны и вопли.

Больше терпеть Джино не смог. Схватив лежавшие на столе ножницы, он направился к двери. Раскрыл ее рывком. Коста лежал на столе — ноги со спущенными брюками и трусами свисали вниз, на его тощую задницу всем телом навалился брат Филипп. Полностью отдавшись наслаждению, этот подонок даже головы не повернул на открывшуюся дверь. Конвульсивно дернувшись, он вошел в мальчишку. От нечеловеческой боли Коста закричал.

Не отдавая себе отчета в том, что он делает, Джино бросился на монаха, вонзив ножницы ему в руку.

— Отпусти его, ты, вонючее дерьмо! Оставь его в покое!

Брат Филипп, готовый вот-вот кончить, пораженный дерзостью нападавшего, попытался оттолкнуть Джино от себя. Это было ошибкой. Джино уже не владел собой. Вместо монаха он вдруг увидел перед собой родного отца, глаза застилала какая-то темная пелена. В этот момент он ненавидел отца за все: за уход матери, за побои, за чужие семьи, в которых ему приходилось жить, за их отвратительные однокомнатные квартирки, заменившие ему дом.

С жутким воплем он поднял и опустил ножницы. Поднял и опустил. Поднял и опустил. Он продолжал наносить удары до тех пор, пока грузное тело негодяя не свалилось к его ногам. Только тогда пелена с глаз спала, и он вновь обрел возможность ясно видеть. И в том, что он перед собой увидел, не было ничего хорошего.

КЭРРИ. 1913 — 1926

Стояло долгое жаркое филадельфийское лето. Льюрин Джонс сидела на кровати, которую она делила со своим шестилетним братишкой Лероем, и по ее красивому темнокожему личику катились слезы. Ей было тринадцать, и она находилась на седьмом месяце беременности. Никто, кроме нее, об этом не знал, и обратиться ей было не к кому. Отца у нее не было, денег тоже, а ее мать, Элла, высохшая, превратившаяся в старуху женщина, подкладывала свою дочь под каждого желающего, требуя с него в качестве платы наркотики.

Лерой захныкал, и она вновь опустилась на кровать. Но сон никак не приходил. С нижнего этажа доносилась громкая музыка — опять к матери пришел очередной «друг». Через мгновение снизу послышался какой-то шум, а за ним — вздохи и стоны. Сдавленные вскрики, звуки ударов по телу.

Зажав одеялом уши, девочка плотно смежила веки. Прошло немало времени, прежде чем она смогла заснуть, Ее мучили кошмары… ей казалось, что она задыхается, ей хотелось кричать… она слышала собственный крик.

Внезапно глаза ее раскрылись. Крик действительно был.

Выскочив из постели и бросившись к двери, она почувствовала запах дыма еще до того, как успела раскрыть ее, и он клубами стал наполнять комнату.

Льюрин закашлялась, но все же заставила себя сделать шаг через порог. Ей тут же стало ясно, что дом охвачен огнем. Пламя подбиралось к верхним ступеням лестницы, от слышавшихся снизу криков в жилах стыла кровь.

Каким бы странным ото ни было, в панику она не впала. И хотя по щекам ее текли слезы, она совершенно точно знала, что должна делать.

Она вернулась в спальню, закрыла за собой дверь, распахнула окно и что есть сил закричала проходившим по улице людям, призывая их подойти поближе и поймать на руки ее братика. Вытащив Лероя из кровати, она перевалила его через подоконник.

В тот момент, когда она сама выпрыгивала из окна, спальня за ее спиной уже вся была объята пламенем. Приземлилась она неудачно, внутри у нее что-то хрустнуло. Лужа крови под ней мгновенно натекла такая, что санитар из подъехавшей «скорой» только беззвучно пробормотал:

— Боже, спаси ее… О Боже, прошу тебя, спаси ее!

В больницу ее привезли уже мертвую.

Санитар успел сообщить молодому врачу, что она была беременна, и ординатор, полный энтузиазма недавний выпускник колледжа, вооружившись стетоскопом, услышал биение сердца еще не родившегося ребенка. Едва слышное, слабое. Бросившись к хирургу, он убедил его сделать погибшей кесарево сечение. Не прошло и часа, как Кэрри появилась на свет.

Шансов выжить у нее было немного. Совсем крошечная, она едва дышала, и врач, давший ей возможность родиться, заявил, что девочка вряд ли протянет больше двадцати четырех часов.

Но Кэрри, это имя ей дали сиделки, оказалась упрямой. Не погибнув при падении матери, смягченном, как подушкой, околоплодными водами, принявшими на себя основной удар, она явно собиралась надолго пережить свое преждевременное появление в этот мир.

Шла неделя за неделей, а она все поражала окружавших своей неистребимой волей к жизни. Недели складывались в месяцы, девочка набирала вес и сил, превращаясь в обыкновенного крепенького младенца, росшего, по сути, настолько здоровым, что забота врачей становилась совершенно излишней. Проблема заключалась лишь в одном — кому она нужна?

Родственников в этом мире у нее мало: бабушка — Элла, которую в полубеспамятном от наркотиков и выпивки состоянии вытащили-таки из горящего дома, и дядя — шестилетний Лерой.

Перспектива кормить еще один рот Элле пришлась не по вкусу. Приглашенная в больницу, она разразилась потоком громкой брани, уверяя персонал в том, что к ней девочка не имеет ни малейшего отношения. Мысль о том, что малютка, над которой они ночей не спали, попадет в руки подобной, с позволения сказать, женщины, привела сиделок в ужас. Одна из них — Сонни, мать троих детей — заявила, что заберет девочку себе, Элла ответила немедленным согласием, и с этого дня Кэрри росла в семье Сонни, которой и в голову не приходило рассказать своей новой дочери о том, при каких трагических обстоятельствах сделала она свой первый вдох. Относилась она к Кэрри точно так же, как к своим родным детям. Семья не была богатой, но то, чего не могли принести в дом деньги, восполнялось любовью. Очень скоро Кэрри стала своей для всех.

В тот день, когда ей исполнилось тринадцать, вновь в ее жизни появилась Элла, с легкостью разрушив тот светлый мир, в котором жила Кэрри.

Кем была эта странная, невесть откуда взявшаяся опустившаяся в нужде женщина с ввалившимися глазами и начавшими редеть волосами? После уничтожившего дом пожара дела у Эллы не пошли лучше. Проститутка с уродливым телом и обезображенным лицом — кому она нужна? Какое-то время она еще умудрялась держаться на плаву, но очень скоро уже ей пришлось заняться мелким воровством, чтобы раздобыть хоть какие-то деньги на наркотики. Настоящим спасением какое-то время был Лерой. Он рос здоровым и сильным, поэтому однажды Элла забрала его из школы и заставила работать на себя. К двенадцати годам он научился содержать и ее и себя. Элла целыми днями валялась в трансе в единственной комнате крошечной квартирки, которую они снимали, а Лерой добывал где-то деньги. Так продолжалось до его восемнадцатилетия, после которого он взял и просто исчез. Элла осталась совершенно одна — немощная, больная женщина без единого цента.

Вот тогда-то, впервые за прошедшие годы, она и вспомнила о своей внучке — как ее там? Кэйри? Кэрри? Да, Кэрри. Если Лерой мог на нее работать, то неужели дочка Льюрин не сможет? В конце концов, ведь они все же родственники, разве нет?

И Элла отправилась на поиски.

В Нью-Йорк они прибыли в конце лета 1926 года — тринадцатилетняя девочка и ее бабка. Элла решила, что здесь можно заработать побольше, а потом — черт побери! — ей хотелось пожить в по-настоящему крупном городе, где вокруг столько интересного.

Жизнь в Нью-Йорке началась с отвратительной комнатки и с работы на кухне какого-то ресторана — Кэрри мыла там полы. Выглядела она гораздо взрослее своего возраста: высокая, стройная, с пышной грудью, блестящими черными волосами и ясными глазами.

Согнутая в подкову приступами кашля, Элла была уверена в том, что у Кэрри отличные перспективы, и мытье полов в них никак не вписывается. Нужно только выждать, нужно запастись терпением. Девчонка оказалась трудной… временами даже злой. Казалось бы, ей следовало быть благодарной бабушке за то, что она все-таки разыскала ее. Но нет! Каких трудов стоило вырвать ее из цепких рук той семейки, что решила приглядывать за ней. Они даже полицию вызвали, но Элла быстро утвердилась в своих правах. Кэрри должна пойти с ней. Боже праведный, она как-никак приходится девочке бабушкой, единственным кровным родственником, и этот факт не изменишь никакими доводами в мире.

— Сколько тебе лет? — требовательно спросил шеф-повар, низенький толстяк.

Кэрри, на коленках скоблившая грязный кухонный пол, в тревоге подняла на него глаза.

— Клянусь своей задницей, тебе еще нет шестнадцати. — Он хмыкнул.

Это повторялось изо дня в день. Она уже не менее двадцати раз сказала ему, что ей шестнадцать, но он так и не поверил.

— Ну? — Он плотоядно облизал губы. — Что же мы будем делать?

— Что? — равнодушно переспросила она.

— Что мы будем делать? Когда управляющий узнает, что ты еще совсем девчонка, он вышвырнет твою пухлую черную попку отсюда так быстро, что даже опытная шлюха не успеет за это время взять в рот.

Кэрри не отрывала больше взгляда от пола. Может, он уйдет, если не обращать на него внимания?

— Эй, чернушка, я ведь с тобой разговариваю. — Он склонился над ней. — Я не собираюсь никому ничего говорить — то есть, конечно, если ты будешь поласковее со мною.

Прежде чем она успела двинуться, его жирная лапа скользнула к ней под юбочку.

Кэрри тут же вскочила, сбив при этом ведро, полное мыльной воды.

— Не смейте ко мне прикасаться!

Он попятился от нее, лоснящееся лицо его покраснело.

В этот момент вошел управляющий, тощий человек, представлявший собой полное ничтожество. Цветных он ненавидел. Холодными безжизненными глазами управляющий смотрел на растекшуюся по полу воду.

— Убери все это, — сказал он Кэрри, глядя при этом в стену за ее спиной, — сама она для него не существовала. — А потом убирайся отсюда к черту и не вздумай приходить еще раз.

Толстяк шеф-повар исследовал на кончике мизинца содержимое левой ушной раковины.

— Глупенькая, — проговорил он. — Я бы не стал делать тебе больно.

Она медленно собирала тряпкой воду, не в состоянии поверить тому, во что превратилась ее жизнь. Ей хотелось плакать, но слез не было. Когда женщина, называвшая себя ее бабушкой, пришла, чтобы забрать ее, она плакала столько, что пролитых слез, казалось, хватило бы на долгие годы. А потом был Нью-Йорк — и вместо школы она должна была уродовать свои руки мытьем полов.

— Тебя испортили, — сказала ей бабушка Элла. — Но ничего, моя девочка, я это поправлю. Ты меня слушаешь? Твоя мать все время трудилась. Она наводила порядок в доме, ухаживала за своим братом и наслаждалась этим.

Кэрри ненавидела это. Она ненавидела свою бабку, ненавидела Нью-Йорк, свою работу. Ей хотелось домой, в Филадельфию, к людям, которых она считала своей настоящей семьей.

И вот теперь ее выгнали с работы. Бабушка Элла разразится руганью; больше Кэрри не придется утаивать цент-другой, которые время от времени она подбирала с пола. Нет, это было просто нечестно.

Убравшись в кухне, Кэрри вышла из ресторана и в задумчивости остановилась на тротуаре, размышляя над тем, что ей делать. Может, попробовать подыскать себе самой что-то, пока бабушка не узнала о том, что ее выгнали?

Приближалась зима. На улице стало холодно, а пальто у нее не было. Озябшая, она шла вдоль стен домов, мимо витрин дешевых забегаловок, с голодной жадностью вдыхая запах горячих сосисок. Это было все, что она могла себе позволить, тем более что чернокожей и не разрешили бы сесть за столик.

В Нью-Йорке Кэрри поняла, что значит быть черной. Здесь она впервые услышала слово «ниггер» и научилась пропускать мимо ушей все те гадости, которые окружающие отпускали по поводу цвета ее кожи. В Филадельфии меньшинством были белые. Там она жила в окружении цветных соседей, ходила в цветную школу. Белые. Интересно, что асе заставляет их думать, будто они лучше других?

Она прибавляла шагу, проходя мимо смотрящих на нее мужчин. В последнее время она заметила, мужчины постоянно пялятся на нее. Старенький свитер, из которого Кэрри давно выросла, плотно обтягивал ее груди. Но при ходьбе они все равно раскачивались, а она этого терпеть не могла. Мама Сонни обещала купить ей бюстгальтер, но когда Кэрри заикнулась об этом Элле, то бабка, окинув фигуру девочки острым взглядом, заявила:

— Не бойся вытряхнуть их наружу, милочка. Пусть на них посмотрят. Ты только дай мужикам их пощупать — и у тебя всегда будет работа.

Но ведь это же было не так, правда? Если бы этот жирный шеф не трогал ее, она бы продолжала спокойно работать.

Она остановилась у витрины итальянского ресторанчика, выглядевшего таким теплым и уютным, дрожа от холода. Поднявшийся ветер сделал ее кожу похожей на гусиную. Обхватив плечи руками, Кэрри стояла и думала, как ей быть. Мимо прошел бродяга, обдав ее запахом перегара, напомнившим сразу же о бабке. Кэрри понимала, что должна на что-то решиться. Что ужасного может с ней случиться, если она сейчас войдет через главный вход и спросит насчет работы? Ведь не «съедят же ее, в худшем случае только оскорбят как-нибудь. В Нью-Йорке к этому быстро привыкаешь.

Набравшись храбрости, она скользнула внутрь, подумав внезапно, что лучше бы ей этого не делать. Ей показалось, что она стоит у двери уже несколько часов, и люди не спускают с нее взглядов, хотя на самом деле промелькнули считанные секунды и по лестнице к ней стал спускаться какой-то огромный мужчина. Она вновь обняла себя за плечи, готовая к тому, что сейчас ее вышвырнут на улицу.

— Эй! — услышала она. — Нужен столик? В это было невозможно поверить. Столик! Ей? Чернокожей девчонке в ресторане для белых? Он что, с ума сошел?

— Я ищу работу, — едва слышно проговорила она. Мытье полов, посуды… Что угодно.

— А! Тебе нужна работа! — воскликнул мужчина. — Давай-ка пройдем на кухню. Не знаю, есть ли у нас что-нибудь, мы поговорим об этом. Любишь горячую пасту?

Кэрри и представления не имела о том, что такое паста, но уж больно хорошо прозвучало слово «горячая», а потом она никак не могла прийти в себя от дружелюбного голоса. Она только кивнула, и мужчина, положив ей на плечо руку, повел девочку через ресторан. На кухне она познакомилась с его женой, Луизой, и узнала, что самого его зовут Винченцо. Супруги так суетились вокруг нее, как будто им было абсолютно безразлично, какого цвета ее кожа.

— Такая молоденькая, — ласково проговорила Луиза, — совсем еще ребенок.

— Мне шестнадцать, — тут же заявила Кэрри, но по взгляду, которым обменялись муж и жена, ей стало ясно, что они ей не поверили. Ей захотелось сказать им правду, но бабка совсем запугала ее. «Если ты кому-нибудь проболтаешься о том, сколько тебе лет, — с угрозой в голосе говорила она, — то тебя тут же отправят в исправительный дом для девчонок, сбежавших из школы».

Как это было гадко, ведь именно сама бабушка Элла забрала ее из школы и разрушила то маленькое счастье, в котором она жила.

Никакой работы для нее в ресторане Винченцо с Луизой не нашли; кухонька была совсем крошечной, и в ней уже работали трое помощников. Но Винченцо куда-то вышел и вскоре вернулся с хорошей новостью: мистеру Бернарду Даймсу, их постоянному посетителю, требовалась уборщица по дому, так что если она не против, это можно будет устроить. Если она не против!

Винченцо провел ее в зал и представил мистеру Даймсу, окинувшему девочку спокойным взглядом своих карих глаз.

— Вы сможете выйти на работу в понедельник? — спросил он.

Она кивнула, боясь проронить хоть слово.

Кэрри вышла из ресторана, не помня себя от свалившейся на нее удачи. Что она скажет бабушке Элле? Правду — что теперь она будет работать в частном доме и получать больше денег? Или ложь — что она по-прежнему скоблит кухонные полы?

Ложь, как бы противна ее натуре она ни была, представлялась Кэрри более разумной. Теперь она сможет оставлять какие-то деньги для себя, отдавая бабке прежнюю сумму.

Так продолжалось в течение месяца. Каждое утро Кэрри выходила из убогой квартирки, где она жила вместе с Эллой, и направлялась в центр, где на Пятой авеню стоял особняк мистера Даймса. Работу ее проверяла строгая экономка. Самого хозяина, мистера Даймса, Кэрри видела всего дважды, и оба раза он улыбался ей и интересовался, как у нее идут дела.

У нее было такое ощущение, что она его хорошо знает. Ежедневно она готовила ему постель, меняла шелковые простыни, наводила порядок в ванной, чистила его ботинки, стирала и гладила его одежду, убиралась в кабинете, где задерживалась иногда перед оправленными в серебряные рамки фотографиями знаменитостей.

Мистер Даймс был театральным продюсером. Миссис Даймс в природе не существовало: на светских раутах и вечеринках его сопровождали, время от временя меняясь, ослепительные блондинки. Но на ночь в его доме они никогда не оставались — Кэрри была уверена в этом. Мистер Даймс представлялся ей самым красивым и солидным мужчиной, которого она в своей жизни видела. Как однажды она открыла для себя, мистеру Даймсу было тридцать три года и он был очень богат.

В один из дней экономка предложила Кэрри, если та, конечно, не будет возражать, переселиться сюда, в дом на Пятой авеню.

— Там на первом этаже есть небольшая комнатка. Без поездок по городу тебе будет гораздо легче. Кэрри пришла в восторг от идеи.

— Я с радостью.

— Тем лучше. Приноси в понедельник свои вещи.

Мыслям в голове Кэрри стало тесно. Так она и сделает! Уж здесь-то бабушке Элле никогда ее не разыскать. О новой работе она ничего не знает, а выследить ее у нее просто ума не хватит.

Даже в мечтах не могла она себе представить, что будет жить в доме на Пятой авеню. Собственная комната! Пять долларов в неделю! У нее немного уйдет времени на то, чтобы скопить достаточную сумму и вернуться в Филадельфию, в свою родную семью.

Все это было в пятницу, до претворения мечты в жизнь ее отделяли только суббота и воскресенье. По дороге домой Кэрри строила планы своего освобождения. Элла уже ждала ее, вернее, не ее, а те деньги, которые девочка приносила по пятницам. Получив их от Кэрри, она тут же ушла.

Кэрри улеглась на постель. Она чувствовала себя слишком уставшей, у нее не было сил даже на то, чтобы дойти до ближайшего ресторанчика и купить себе кусочек цыпленка или хотя бы овсяных хлопьев. Откуда-то с улицы в комнату неслась громкая музыка. Спать! Больше всего на свете ей хотелось сейчас закрыть глаза и поскорее уснуть. Чем быстрее она заснет, тем быстрее наступит суббота, а за ней — воскресенье, а потом…

Через два часа ее разбудило прикосновение руки, грубо трясшей видневшееся из-под одеяла плечо.

Проснулась Кэрри не сразу, долго терла глаза.

— Что такое, бабушка? В чем дело?

Но это была не бабушка. Рядом с постелью она увидела высокого темнокожего молодого человека с широко раскрытыми глазами и лохматой шевелюрой.

— Кто ты такой? — испуганно вскрикнула Кэрри.

— Можешь не бояться, — парень улыбнулся. — Я — Лерой. Пришел разыскать свою мать.

— Как ты вошел сюда? — начала было Кэрри, но тут же увидела, что он просто вломился — тонкая фанерная дверь не представляла собой никакой преграды.

— Похоже, ты — дочка Льюрин. Кто-то мне говорил, что мать согласилась забрать тебя к себе.

Кэрри села в постели. О Лерое она слышала. Бабушка Элла частенько вспоминала о нем. «Чертов сопляк, щенок! Сбежал от родной матери! Да попадись он мне на глаза, я ему голову проломлю!»

— Она куда-то вышла. Тебе лучше прийти завтра. С независимым видом Лерой уселся на край постели.

— Вот еще! Никуда я не уйду. Я слишком устал. Пожрать здесь что-нибудь найдется?

— Ничего.

— А, дерьмо. Как это похоже на мою любимую мамочку. — Его глаза уставились на Кэрри. — Полагаю, что и ты сделаешь от нее ноги, точно так же, как и я когда-то. — Взгляд Лероя остановился на ее груди, едва скрытой под дешевенькой комбинацией. — А ты ничего. Готов поклясться, что маман выставляет тебя на продажу.

Кэрри закуталась в одеяло.

— Я работаю уборщицей, — строго сказала она, надеясь, что Лерой вот-вот встанет и уйдет.


— Скажите пожалуйста! У кого-нибудь из жирных белых шишек, а?

— В ресторане.

— В ресторане. Де-е-рьмо! — Глядя на нее сузившимися глазами, он принялся грызть заусенец. — Если ты не прочь поторговать своей писькой, то твой дядечка может это тебе устроить.

Внезапно ее охватила сильнейшая тревога. Как будто в мозгу сработала сигнализация: Опасность. Опасность. Опасность.

Она попыталась встать одновременно с ним. Но Лерой был крупнее, сильнее. Одним движением он прижал ее руки к постели.

— Только не говори мм, что твоя попка — тоже недотрога, — хмыкнул он, одной рукой сжимая ее запястья, а другой жадно шаря по ее телу.

— Отпусти меня, — взмолилась Кэрри.

— С чего вдруг? — Он захохотал. — Я-то не покупатель. Я получу это бесплатно. Я же твой дядя, девочка.

Он яростно сорвал с нее комбинацию. Она выгнула тело, бессильно пытаясь стряхнуть его с себя, однако ударом руки Лерой распластал ее на кровати, раздвинул ей ноги и грубо овладел ею.

Боль была невыносимой. Но закричала она не от боли — от отчаяния, от ужаса, от сознания своей полной беспомощности.

— Эгей!!! — с хохотом воскликнул, он, кончая. — Да ты не надула меня — ты и вправду была целкой! Да обосрутся боги Мы же с тобой сделаем на этом состояние. Мы же разбогатеем на твоей узенькой щелке! Ну и дела! Он слез с нее.

Кэрри лежала совершенно неподвижно, боясь пошевелиться. Меж ног она чувствовала горячую, обжигающую влагу. Так вот что это такое. Вот что нужно мужчинам. Это и есть секс.

Лерой, довольный, расхаживал по комнате, застегивая брюки и бормоча что-то себе под нос, рассматривая их небогатые пожитки.

— Деньги какие-нибудь у вас есть?

Она тут же вспомнила о нескольких долларах, которые ей удалось накопить, — они были завернуты в чулок, спрятанный под матрасом.

— Нет, — прошептала она в ответ.

Ей очень хотелось, чтобы в этот момент в комнату вошла бабушка Элла и своими глазами увидела то немыслимое, что с ее внучкой сделал Лерой.

— Де-е-рьмо! Ни денег, ни жратвы. Де-е-рьмо! Делать здесь совершенно нечего, разве только что палку кинуть.

И внезапно он вновь навалился на Кэрри, царапая ее нежную кожу, тыча между ног твердым, действительно, как палка, членом.

Темная, непроницаемая волна накрыла ее; Кэрри почувствовала, что куда-то падает, падает, спасаясь от жуткой боли.

— А, брось, получай удовольствие, девочка, — доноси лось до нее пыхтение Лероя. — Это совсем неинтересно — если ты не ловишь кайф.

Когда Кэрри пришла в себя, то услышала чьи-то голоса, какие-то слова, в которых не было абсолютно никакого смысла. Она чувствовала себя разбитой, никому не нужной и, что было хуже всего, совершенно беспомощной.

Голос принадлежал бабушке Элле. Слава Богу, она вернулась!

Кэрри сделала попытку сесть, но силы полностью оставили ее.

— Ты оказал нам большую услугу, — со смешком произнесла Элла. — Теперь, когда ты привел ее письку в рабочее состояние, мы наконец сможем зарабатывать настоящие деньги. Знаешь, сынок, я-то хотела подождать, пока ей исполнится четырнадцать, но сейчас, милый мой, мне кажется, что лучшего времени для того, чтобы заняться бизнесом, не выберешь!

ДЖИНО. 1921 — 1923

В течение трех недель состояние здоровья брата Филиппа было критическим. Джино об этом не знал. Он считал, что убил насильника, и, говоря честно, это его мало беспокоило. Случай с ножницами сделал его героем.

Пока газеты знакомили своих читателей с происшедшим, Джино сидел в камере одной из нью-йоркских тюрем, в Бронксе, и ждал суда. «Скандальная история в приюте для малолетних преступников», «Дети встают на защиту детей» — кричали газетные заголовки. Теперь, когда брата Филиппа с ними уже не было, все его жертвы горели желанием выговориться и облегчить душу.

В прессе замелькали фотоснимки Косты: трогательное детское лицо с большими, полными грусти глазами. Случай с ним потряс всю страну. Состоятельный юрист из Сан-Франциско Франклин Дзеннокотти заявил, что усыновляет мальчика сразу после того, как тот даст суду свидетельские показания. Перед Костой открывалась новая жизнь.

Джино повезло. На его защиту встало широкое общественное мнение. И когда перед судьей встал вопрос, что с ним делать, было принято решение дать ему шесть месяцев условно. Джино обрел свободу.

Выйдя из зала суда, он лицом к лицу столкнулся с Костой, и мальчик, который до этого не обменялся с ним и парой слов, пожал Джино руку и негромко, с чувством произнес следующее:

— Спасибо тебе, Джино, спасибо, что ты спас мне жизнь. Надеюсь когда-нибудь отплатить тебе тем же.

Джино смутился. Выдернув свою ладонь из пальцев Косты, он немного деланно рассмеялся.

— Чепуха, парень, забудь об этом.

Глядя в спину Косте, вышагивающему рядом со своим новым отцом, он неожиданно для себя почувствовал какую-то ревность. Почему же ему никто не предложил новой жизни? Ведь в газетах печатались и его фотографии. Как же так получилось, что никто не захотел усыновить его?

Ах, да. У него же уже был отец, как же. Этот паразит, в данный момент сидевший в тюрьме. Джино бросил взгляд на огрызок бумаги с записанным там последним адресом Паоло. Несмотря на то что сейчас он отбывал срок, отец как-то умудрился вторично жениться, и предполагалось, что Джино отправится к его новой жене — женщине, которую он мельком видел в зале суда. К крашеной блондинке с огромными грудями.

Мысль о женской груди вызвала сильное желание. Брюки спереди оттопырились. После девяти месяцев воздержания он чувствовал себя, как застоявшийся жеребец. Онанизм никогда не служил Джино утешением, тем более в помещении, где десяток мальчиков занимались им одновременно. Нет, ему хотелось женщину. Ему хотелось ее немедленно.

Джино поднял с пола дешевый чемоданчик, в котором лежало все его добро, решив, что оставит его в своем новом доме и тут же отправится на поиски какой-нибудь роскошной девки.

Идти с напряженным, выпирающим вперед членом было не очень удобно, и все-таки Джино не мог сдержать улыбки. Он свободен. Он снова вышел на улицу. Восхитительное ощущение.

Мужчина вздрогнул, коротко вскрикнул, застонал и кончил. Неторопливо поднявшись, принялся одеваться, стараясь не смотреть на оставшуюся в постели женщину.

Ее звали Вера, ту самую блондинку с мощными грудями, на которой женился отец Джино.

Она свела ноги вместе, опустила вниз полы юбки, не сводя взгляда с мужчины. Закончив одеваться, тот положил на столик несколько банкнот и ушел. Вера чувствовала усталость. Слава Богу, для занятий любовью особых усилий не требуется. Просто расставь ноги пошире — и пусть твой партнер попотеет.

Неделя выдалась не самая легкая. Свидание с Паоло в Синг-Синге. Потом поездка в суд, чтобы сказать его сыну, что он может жить с ними. Черта с два он будет здесь жить. Она отправилась в суд только потому, что на этом настоял Паоло.

— Он вовсе не обязан будет жить у нас, — объяснял ей муж. — Тебе нужно только заявить об этом во всеуслышание, чтобы его еще куда-нибудь не засадили. Когда он появится, сунешь ему двадцать долларов и скажешь, чтобы убирался куда хочет.

Вера скорчила гримасу. «Двадцать долларов — надо же! Хватит с него и пяти».

Она поднялась, убрала со стола деньги и с равнодушным видом пошла открыть дверь, в которую кто-то стучал.

Гость оказался ее постоянным клиентом, так что можно не тратить время на пустые разговоры. Она вновь повалилась на постель, задрала юбку и расставила ноги. Мужчина принялся расстегивать брюки. Вера с трудом скрыла зевок.

С беззаботным видом Джино брел по улице. Его так пьянило ощущение свободы, что он совершенно не замечал обрушившейся на город чудовищной жары. А стояло настоящее пекло. Больше восьмидесяти по Фаренгейту — и ни малейшего ветерка. Он вспомнил о друзьях. Разыщет ли он кого-нибудь из них? А Сьюзи? А другие девчонки когда-то столь к нему благосклонные? Которую из них он осчастливит сегодняшним вечером?

Еще раз Джино посмотрел на бумажку с адресом. Почти пришел.

У пожарного гидранта с бегущей из него струйкой воды прыгали голые малыши. На ступеньках у входа в дом сидел старик и ковырял пальцем в носу. Квартира номер шесть оказалась на втором этаже. Джино постучал раз, другой. Не дождавшись никакого ответа, он нажал ручку. Дверь открылась.

На стонущей пружинами кровати лежала его мачеха. Приход постороннего человека несколько не смутил ее.

— Я занята, — коротко сказала она. Это Джино и сам мог видеть. Он поставил свой чемоданчик у двери.

— Зайду попозже, — выдавил он из себя и быстро прикрыл дверь.

Что, черт побери, здесь происходит?

Затем он понял. Ну конечно же, она — шлюха. Разве мог его отец жениться на другой женщине?

Спустившись в подземку, он решил отправиться на Кони-Айленд. Вагон был переполнен, в нем стояла влажная духота. На пляже оказалось ничуть не лучше, Джино с трудом пробирался между распростертыми телами, рассчитывая увидеть где-нибудь знакомое лицо. Когда слишком жарко, чтобы болтаться по городу, их старая компания вечно собиралась именно здесь. Не найдя никого из знакомых, Джино разделся до плавок, бухнулся в воду и поплыл к закрепленному якорями неподалеку от берега деревянному плоту, на котором в тесноте лежали десятки обнаженных тел. Когда он взобрался на него, две девушки, похожие на сестер, расположившиеся поближе к краю, переглянулись и захихикали.

— Часто вы здесь бываете? — обратился он к ним. Как правило, избитые фразы срабатывали всегда безотказно.

Около часа троица забавлялась нырянием и плаванием наперегонки. Джино потребовался весь его самоконтроль, для того чтобы девушки не заметили, как распирало его плавки. Но он все-таки справился с этим. Едва.

Но когда уже начало смеркаться и семьи с детишками стали собираться домой, он понял, что сил сдерживать себя у него не осталось.

Сестры заикнулись было о том, что им тоже пора.

— Последний заплыв, — настаивал он. — Только до плота и обратно.

Младшая из них отказалась, но старшей его предложение пришлось по вкусу. На вид около восемнадцати, с густыми медно-рыжими волосами и крупными зубами.

Брызгая друг на друга, они устремились к плоту. Джино позволил девушке обогнать себя, и в тот момент, когда она уже готова была выбраться на дощатый настил, он обхватил ее сзади.

— И что же, по-твоему, ты сейчас делаешь? — выдохнула она.

Он-то знал, что он делает, сомнений тут быть не могло: положив ладони на ее груди, он проворно и энергично работал пальцами, исподволь доводя свою новую знакомую до такого состояния, когда ей самой захотелось бы, чтобы он продолжал. Ноги его били по воде, а она, опершись на край плота, начала, как кошка, едва слышно мурлыкать от удовольствия.

Она находилась в его руках. Приблизившись вплотную, он поцеловал ее соленые губы, ни на мгновение не прекращая манипуляций с сосками.

— Нам бы не следовало… — она сделала слабую попытку протестовать в тот момент, когда Джино принялся стягивать с нее купальник.

— Наоборот, нам обязательно следовало бы.

Поднырнув, он высвободил из купальника ее йогу. Как это было ново под водой. Хотя после девяти долгих месяцев что угодно показалось бы новым.

Он потянулся губами к ее груди, стараясь одновременно с этим раздвинуть рукой ее ноги, найти магическую точку.

— Джино! — едва слышно прошептала она. Он вынырнул, чтобы глотнуть воздуха, в мгновение освободился от плавок и тараном устремился меж ее расставленных ног. Видимо, давление воды мешало ему проникнуть в нее, но член его сейчас стал настолько несокрушим, что остановить его уже ничто не могло.

Слившись воедино, они стали медленно уходить под воду. Джино знал, что должен или немедленно кончить, или просто пойти ко дну. Он выбрал первое, и оба тут же пробкой выскочили на поверхность, задыхаясь и выплевывая воду.

— Ты чуть не утопил меня! — набросилась она на него.

— Какая чепуха! — Джино расхохотался.

— Этим мне еще не приходилось заниматься, — жалобно проговорила девушка, неуклюже пытаясь натянуть на себя купальник.

— Ну конечно, — отозвался он, только сейчас поняв, что в пылу момента он потерял свои плавки. Нырнул, осмотрелся, но так и не увидел ничего.

Становилось прохладно, и Рыжик запросилась назад, к берегу.

— Эй, подожди, я не могу найти свои плавки! Рыжик захихикала.

— Поплывем до того места, где я смогу встать, а ты принесешь мне брюки, — предложил он.

— А что я скажу сестре?

— Скажи, что их сожрала акула. Можешь сказать ей что угодно, меня это не волнует.

Они поплыли назад, и там, где он мог стоять уже по грудь в воде, Джино остался ждать, пока Рыжик принесет ему брюки. Он видел, как она подошла к сестре, набросила на плечи полотенце, и тут же обе бросились бежать, не удостоив Джино даже прощального взгляда. Он не мог, не хотел поверить своим глазам. Его бросили. С голой задницей, замерзающего в воде. Господи Боже!

Быстрым взглядом он окинул пляж, сделал глубокий вдох и, закрыв глаза, ринулся к лежащей на песке одежде.

— Кто там? — пробурчала Вера. Он постучал еще раз, просто так.

— Это я, Джино Сантанджело. Сейчас-то уже можно войти?

Вера села на кровати. Она немного вздремнула и совсем забыла о сыне Паоло.

— Да… пожалуй. Заходи.

Джино вошел, и они уставились друг на друга.

Он видел перед собой блондинку лет тридцати, уставшую, со смазанной косметикой и огромными грудями.

Она видела перед собой молодого крепкого парня с волнистыми черными волосами, смуглой, оливкового цвета кожей и глубоко посаженными черными глазами, которые, как ей показалось, принадлежали человеку куда более взрослому. Он абсолютно не был похож на своего отца.

— Ты весь мокрый, — ровным голосом сказала она.

— Купался.

— В одежде?

— Нет, голым, но у меня не было полотенца. Они продолжали обмениваться изучающими взглядами.

— Ты не можешь здесь оставаться, — проговорила наконец Вера. — Я заявила в суде только для того, чтобы тебя еще куда-нибудь не упрятали.

— Но я думал…

— Плевать на то, что ты там думал. Жилище принадлежит мне, а не твоему старику.

— Да, — с горечью согласился Джино. — Ведь не можете же вы бросить свой бизнес.

— А тебе-то что? — возмутилась Вера. — Я им неплохо зарабатываю, и ничуть этого не стыжусь.

Подняв с пола чемоданчик, он повернулся, чтобы уйти.

— Где ты будешь спать? — неожиданно услышал он у себя за спиной.

— Не знаю.

— Ладно… — она заколебалась. — На сегодня у меня остался еще только один, последний. Пошляйся где-нибудь, пока он не получит то, чего хочет. Потом можешь вернуться и лечь здесь. Только эту ночь, заруби это себе на носу.

Джино кивнул. Он вымок, устал и не испытывал никакого желания бродить по улицам. Он был благодарен Вере даже за одну эту ночь.

Джино прожил у нее полгода. Ему удалось устроиться на свою прежнюю работу автомехаником, которая отнимала у него почти все дневное время, а ночами он шатался по городу со своей старой компанией, развлекаясь мелким хулиганством, от которого, в общем-то, никому не было вреда. А еще он приглядывал за Верой, помогая ей иногда избавиться от какого-нибудь трудного клиента, и выходил вместе с ней на прогулку в воскресенье — единственный день, когда она отказывалась «работать».

Время от времени Вера навещала Паоло, отсиживавшего свой срок в Синг-Синге. Разок с ней сходил и Джино.

Паоло приветствовал его вопросом:

— А выпивки ты с собой не принес?

Они не виделись год, но других слов у отца не нашлось.

— Нет, — выдавил из себя Джино, начиная нервничать, как всегда в присутствии отца, не в состоянии забыть те побои, которые обрушивал на него этот слизняк в полосатой тюремной одежде.

— А, оставь, Паоло, — ответила мужу Вера, — ты все знаешь, что выпивку сюда не пронесешь. Нас же обыскивают, клянусь Богом. Я принесла бы, если бы только могла.

— Сука! — Паоло повернулся к ним спиной.

— Он сегодня не в настроении, — прошептала Вера Джино. — Не обращай внимания, в следующий раз будет совсем другим.

Но в следующий раз Джино просто не пошел. Не пошел и потом. Ну его в задницу! Теперь Джино уже не мальчик, чтобы позволить себя бить. Если Паоло вздумает еще хоть однажды поднять на него руку… Да. Одного свидания с отцом более чем достаточно.

Еженедельно Джино обязали являться к офицеру полиции, к которому его прикрепили на период своего условного срока, для беседы. И — странная штука — этот офицер каждую неделю вручал ему письмо из Калифорнии. Похоже, что Коста Дзеннокотти считал своим долгом давать ему отчет о каждом прожитом в его новой жизни дне. Несмотря на то что Джино ни разу не затруднил себя ответом, письма продолжали приходить.

Странный малый… с чего это он взял, будто Джино интересно знать, как он сейчас живет? Что у него может быть за жизнь? Школа. Красивый дом. Сводная сестра, которая вечно изводит его своими приставаниями. Нет, мальчишка очутился в каком-то нереальном мире.

Когда срок условного наказания полностью вышел, Джино нацарапал Косте полуграмотное послание, сообщая в нем номер своего почтового ящика. Если малому так нравится вся эта писанина… с чего это Джино будет ломать ему весь кайф?

Вечером накануне того дня, когда Паоло должны были выпустить за ворота тюрьмы, Джино повел Веру в кино. На обратном пути, пока они шли занесенными снегом улицами, она показалась ему нервной и встревоженной.

— Послушай-ка меня, мальчик, — наконец выговорила она, — когда Паоло вернется, так продолжаться не сможет. Ты понимаешь, что я имею в виду?

Он кивнул.

— Мы можем попробовать, — продолжала она, — но… ты, черт возьми, и сам знаешь, что у тебя за отец.

Да. Он знал. Паоло был самым настоящим дерьмом. Он позволял себе поднимать руку на женщин, он относился к ним, как к грязи у своих ног. Вера не ангел, но Джино полюбил ее — кроме добра, он от нее ничего не видел, и оба знали, что, когда Паоло вернется и вновь примется за старое, Джино не сможет безучастно стоять в стороне.

— Утром уйду, — сказал он.

— Мне будет не хватать тебя. — На глазах Веры появились слезы. Она прикоснулась к его руке. — Если я чем-то смогу тебе помочь…

Он вновь кивнул. На протяжении этих шести месяцев Вера дарила ему столько любви и заботы, на которые абсолютно не способен его родной отец.

Следующим утром он собрал свои вещи и вышел еще до того, как Вера проснулась. Свой единственный чемоданчик Джино взял с собой на работу, поинтересовавшись у приятелей, нет ли в округе какого-нибудь жилья.

Новый механик, Дзеко, сказал ему, что прямо по соседству с ним сдается комната. Дзеко было около девятнадцати, его смуглое лицо лоснилось от жира. На работе его недолюбливали, но комната есть комната, так что после смены Джино вместе с ним направился к убогому строению на Сто девятой улице.

— Не дом, а сортир, — поделился с ним Дзеко. — Ни отопления, ни горячей воды, ни ванны, а в подъезде кто-то насрал.

— Это для тебя ново?

— Я здесь долго гнить не собираюсь. Мне уже обещали неплохую работенку. — Он подмигнул Джино. — Я ведь не просто так. Со мной все в норме. Я не один, есть еще люди. Тебе ясно, о чем я толкую?

— А ты сидел? — спросил его Джино.

— Я? — Дзеко хохотнул. — Я для них слишком ловок. — Он прошелся носом по рукаву своей куртки. — Слушай, решим сейчас твои дела, а потом отправимся взять пару пива и девочек.

— У меня свидание, — соврал Джино.

— А подружки у нее нет? — поинтересовался Дзеко.

— Мне не приходило в голову спросить.

— Так спроси.

— Посмотрим. Может, в следующий раз. Комната оказалась еще гаже, чем он предполагал. И все же Джино снял ее. Ведь он не привык к дворцам. Он не торопился ни на какое свидание — просто ему не улыбалась перспектива провести вечер в компании Дзеко. На работе того прозвали Дзеко Банный Лист.

Чтобы вселиться в свое новое жилище, Джино хватило минут пять. В комнате были кровать, протертый половик и в углу обшарпанный шкаф для одежды. Все. Но, по крайней мере, теперь все это принадлежало ему.

Местом их постоянных сборищ стала аптека Толстяка Ларри на Сто десятой улице. Именно здесь Джино встречался с друзьями, а потом они отправлялись шататься по близлежащему району.

— А как же Банный Лист? — Не успел Джино войти, как Розовый Банан уже полез к нему с вопросами. Джино пожал плечами.

— Я снял комнату в его доме, но это не значит, что теперь нас водой не разольешь.

— Ас отцом ты собираешься повидаться? — спросил Катто.

— Нет. Дам ему несколько дней.

— Дай ему несколько дней, и он снова сядет. — От собственного остроумия Банан захохотал, при этом несколько раз оглушительно испортив воздух.

— Боже! — Джино с отвращением повел носом. — Мало того что Катто рядом, так теперь еще и ты!

Банан захохотал еще громче, не сводя глаз с маленькой блондиночки, уткнувшейся носиком в стакан с содовой. Он пытался поймать ее ответный взгляд, но тут Джино, как будто читая его мысли, быстро проговорил:

— Это не твоя. У меня у самого на нее стоит. Банан и Катто вылупили друг на друга глаза. Опять Джино оказался победителем. В чем же его секрет?

Допив содовую, девушка поднялась с высокого стула у стойки. Она выглядела хорошенькой и знала это. С гордо поднятой головой она прошагала мимо Джино и его компании.

— Таким, как ты, нельзя выходить на улицу в одиночку — можно попасть в беду, — промурлыкал Джино. Она сделала вид, что не слышит.

— Эй, — уже громче обратился к ней Джино. — Незачем воротить от меня нос так, будто я — кусок дерьма!

Щеки девушки покраснели, она ускорила шаг. Банан захохотал.

Джино сложил руки на груди.

— Что-то я сегодня не в настроении, чтобы гоняться за такими надутыми куколками.

Через мгновение до них донесся ее крик, в котором слышались отчаяние и ужас.

Джино тут же сорвался с места. Катто и Розовый Банан последовали за ним.

Девушка пыталась вжаться в кирпичную стену, а прямо перед ней стоял Дзеко Банный Лист. Белая блузка девушки была порвана, грудь обнажена. Как только Банный Лист протянул к ней руки, блондинка издала пронзительный визг.

— Чем это ты тут занят, Дзеко? — негромко спросил Джино.

— Не твое дело, парень.

— Да? Ну так я его сделаю своим.

Дзеко на шаг приблизился к перепуганной девушке.

— Я не жадный. Можешь попользоваться ею — только после меня.

— Отойди от нее, ты, Банный Лист.

— Вали отсюда, Джино.

Никто не успел заметить, как они сцепились. Покатились по земле, обмениваясь ударами.

Джино был моложе в меньше ростом, но сильнее. Удар его кулака пришелся по нижней губе Дзеко. Потекла кровь.

— Ах ты, грязная крыса, — с угрозой пробормотал Дзеко, в руке его блеснуло лезвие ножа.

Они встали на ноги и осторожными кругами заходили вокруг друг друга. К Банану и Катто присоединились зеваки, требовавшие крови. Кто-то подбадривал Джино, кто-то — Дзеко.

Но Джино ничего не слышал. Все его внимание сосредоточивалось на сверкающей стали, на каждом движении противника.

И все же удар оказался неожиданным. Лезвие скользнуло по скуле в опасной близости от шеи. Боли почти не было — только кровь.

— Ублюдок долбаный! — вскричал Джино, чувствуя, как его охватывает ярость — та же слепая ярость, которую он впервые ощутил, бросаясь на брата Филиппа.

Дзеко становился для него уже не Дзеко — он видел перед собой Паоло, отца. Ощутив в себе безграничные силы, Джино поймал на лету руку, державшую нож, и начал выкручивать ее, не слыша ни отвратительного хруста суставов, ни криков сходившего с ума от боли Дзеко. Банан и Катто едва смогли оттащить Джино в сторону.

— По-моему, ты сломал ему руку, — заявил Катто, ничуть в душе об этом не сожалея.

Туман, застилавший глаза Джино, рассеивался. Он встряхнул головой, пытаясь осознать, где он находится, что происходит вокруг. Увидел валяющегося на земле, стонущего Дзеко.

— В следующий раз я займусь твоей головой, — предупредил он лежавшего.

Джино оглянулся по сторонам, но блондинки, из-за которой все и началось, уже не увидел. Она давно скрылась. Как дама.

— Пойдем в больницу, тебе нужно что-то сделать с лицом, — предложил Банан.

Джино вытер кровь, капающую со щеки. Только шрама ему не хватало.

— Пойдем, — отозвался он.

В больнице ему наложили целых десять швов, да еще забросали кучей вопросов, но Джино на все отвечал молчанием.

Когда они уже уходили, в вестибюль внесли Дзеко. Враги обменялись ненавидящими взглядами, но не произнесли ни слова. Закон улицы требовал держать рот на замке. Нарушать этот закон ни один из них не собирался.

Двумя днями позже, когда Джино лежал в мастерской под днищем «паккарда», к нему пришли. Перед глазами неожиданно появилась пара мужских туфель. Дорогих. Изысканных.

— Это ты — Джино Сантанджело? — послышалось сверху.

— Кому я понадобился? — спросил Джино, выбираясь из-под кузова.

— Это не имеет значения. Так как?

Сердце Джино учащенно забилось. Над ним возвышался Вепрь Эдди — правая рука прославленного Сальваторе Чарли Луканиа.

Джино нервно сглотнул, пытаясь скрыть свою растерянность, и поднялся на ноги, вытирая замасленные руки о грязные штаны.

— Да, Джино Сантанджело — это я, — выдавил он из себя.

В то же мгновение Эдди с размаху ударил Джино кулаком в живот. Джино сложился пополам.

— Это за Дзеко, — спокойным голосом объяснил Эдди. — Он шлет тебе наилучшие пожелания из больницы, где валяется на койке с закованной в гипс рукой и сожалеет, что не может пока приветствовать тебя лично.

Джино выпрямился; безошибочный уличный инстинкт удержал его от того, чтобы нанести ответный удар. Глядя Эдди прямо в глаза, он произнес:

— Ему просто не повезло, он сам напросился. Эдди засмеялся.

— Нам так и говорили, что ты маленький дерзкий шпаненок. Похоже, это и в самом деле правда. Пошли, Мистер Луканиа хочет посмотреть на тебя.

Банан ошеломленно вытаращил глаза.

— Я скоро вернусь, — бросил ему Джино безработно. — Уладь с боссом. Скажи ему, что я заболел или что-то в этом роде.

— Всякое может случиться, — как бы мимоходом заметил Эдди.

Однако Джино уже успокоился. У него было такое ощущение, что ничего плохого с ним не произойдет. Наоборот, он чувствовал — где-то совсем рядом его ждет удача.

Чарли Луканиа приветствовал его, сидя на заднем сиденье черного «кадиллака», стоявшего неподалеку. Смерив Джино внимательным взглядом, скороговоркой выстрелил:

— Немало слышал о тебе, малый. И хорошего, и плохого.

Джино хранил молчание.

— У тебя есть характер — это самое важное. У меня он тоже есть. Теперь тебе нужно научиться им пользоваться. Понимаешь меня?

Джино кивнул.

— Я люблю, когда меня окружают хорошие люди. Нужно работать с молодежью, воспитывать ее, учить преданности. Сечешь?

Новый кивок.

— Сколько тебе лет?

— Семнадцать, — солгал Джино. До семнадцатилетия ему еще оставался месяц.


— Очень хорошо. Отлично. Я люблю дерзких. — Луканиа чуть подался вперед. — Дзеко выполнял для меня кое-какую работу. Ты вывел его из строя. Я не буду с тобой излишне жесток, я просто отдам его работу тебе. В следующую среду, вечером. В восемь. Детали узнаешь от Эдди.

Он откинулся на спинку сиденья. Беседа, по всей видимости, была закончена.

Джино кашлянул, прочищая горло.

— Э-э, послушайте… Я не против… Только мне вовсе не хочется еще раз оказаться за решеткой. Луканиа окинул его ленивым взглядом.

— Ты хороший водитель?

— Я — лучший из всех.

— Тогда они до тебя не доберутся. Вепрь Эдди открыл дверцу.

— Вылезай, шпаненок, — усмехнулся он. — Вон! Только сейчас Джино понял, что никакого выбора у него не осталось.

КЭРРИ. 1927 — 1928

Мужчина в упор смотрел на Кэрри, она отвечала ему испуганным взглядом своих больших черных глаз. Это был крупного телосложения чернокожий, более шести футов ростом. Но ее испугал не рост, не мощная мускулатура. Ей делалось не по себе от размеров его члена.

До этого Кэрри уже дважды «развлекала» его, и оба раза он едва ли не разодрал ее пополам. Она пожаловалась Лерою — заливаясь слезами и истекая кровью. Тот только смеялся, называя ее маленькой девочкой. Но Кэрри не была девочкой. Она стала пленницей.

— Я не очень хорошо себя чувствую, — сказала она, частыми движениями век стараясь удержать слезы.

— Может быть, крошка, — отозвался мужчина, снимая брюки. — Но всякой женщине становится лучше, как только она видит то, что у меня для нее припасено.

Господь всемогущий! Что сделала она такого, за что послана ей эта жизнь, которую она вынуждена сейчас вести? Ее держат взаперти с той самой ночи, когда Лерой насильно овладел ею. Ни лучика дневного света, ни мгновения свободы не доставалось ей теперь — только бесконечный поток мужчин, и Лерой, входивший, чтобы забрать деньги, и Элла, приносившая ей еду, менявшая простыни и полотенца — когда вспоминала об этом, что случалось не так уж часто.

Лерой снял комнату по соседству — в ней-то ее и держали. Машину из плоти для обслуживания входивших друг за другом мужчин.

Поначалу она еще пыталась отказаться. Но Лерой принялся избивать ее так, что согласие стало представляться Кэрри единственным способом избежать смерти.

Мужчина уже снял брюки и длинные шерстяные подштанники и стоял теперь перед ней в одной рубашке, короткой настолько, что она ничуть не прикрывала его чудовищный орган.

— Вы… вы делаете мне больно этой штукой, — робко проговорила Кэрри. — Может, как-нибудь по-другому?

Он на мгновение задумался, затем на его глупом самодовольном лице появилась улыбка.

— А давай-ка я вставлю его меж твоих аккуратных сисек, чтобы ты взяла в ротик, — предложил он.

Что угодно казалось лучше, чем ощущение этой дубины у себя между ногами. Кэрри покорно кивнула и стянула с себя сорочку. Выглядела она болезненно худенькой, истонченные руки и ноги сплошь покрывали синяки от побоев Лероя. Но груди оставались такими же налитыми, мужчина грубо тискал их руками, устраивая в ложбинке свой непомерный пенис.

Кэрри закрыла глаза, а еще ей очень хотелось бы заткнуть уши — чтобы не слышать издаваемых мужчиной стонов. Она заставляла себя думать о том хорошем, что было когда-то в прошлом: о маме Сонни, о Филадельфии. О работе в роскошном особняке мистера Даймса на Пятой авеню.

Он принялся пихать свою штуку ей в рот. Кэрри ощутила на губах вкус мочи и пота. Она попыталась сказать что-то, но было уже поздно: язык оказался прижатым к небу. Член заходил вперед и назад, касаясь ее зубов, время от времени впивавшихся в его плоть, причиняя боль.

Такого ей испытывать еще не приходилось. Он что, хочет засунуть его весь целиком, задушить ее?

Видимо, он понял, что она вот-вот подавится, потому что извлек свое орудие и принялся тереться им о груди Кэрри, напоминавшие небольшие, налившиеся соком дыни. Стоны сделались громче, между ними человек бормотал нечто похожее на молитву.

Затем он кончил, и густая солоноватая жижа упругими толчками стала наполнять ее рот.

Кэрри показалось, что ее сейчас вырвет, но вместо этого она сделала глотательное движение, мужчина вынул член, и на этом все завершилось. Ей удалось-таки не позволить ему разодрать себя надвое. Все же какая-то удача, разве нет? В самом деле, можно даже ликовать. Ведь, в конце концов, сегодня у нее четырнадцатый по счету день рождения.

Бабушка Элла умерла через восемь месяцев. Но прошло целых три дня, прежде чем Лерой побеспокоился сказать ей об этом. Когда он пришел в ее комнатушку, Кэрри уже совершенно ослабла от голода.

— Одевайся! — Он бросил ей грязное старое платье.

— Я хочу есть, — взмолилась она. — Как вы могли запереть меня здесь, не оставив ничего из еды? Я просто умерла бы и…

— Заткнись, девчонка, — грубо оборвал ее Лерой. — Маман отправилась на небеса, так что теперь ты можешь только вздыхать о своей бедной судьбе.

Глаза Кэрри расширились.

— Бабушка Элла умерла?

— Бабушка Элла умерла? — передразнил ее Лерой. — Да, именно это она и сделала, так что я не собираюсь торчать здесь ни одного лишнего дня. Думаю совершить путешествие в Калифорнию. — Он завращал глазами, дурашливым голосом пропел:

— Море и солнце, к вам едет Лерой!

Она смотрела на него во все глаза.

— Значит, я свободна? Лерой усмехнулся.

— Детка, ты — мой билет до Калифорнии. Я продаю тебя.

Кэрри в ужасе попятилась.

— Ты не сделаешь этого.

— Да ну? Ничего, сама увидишь. И веди себя как следует, не то мне придется перед отъездом перерезать твою нежную шейку.

Он говорил абсолютно серьезно. Лерой заставил ее одеться, выложил на покрытую жиром тарелку жареного цыпленка, подождал, пока Кэрри его съест, а затем, крепкой хваткой вцепившись в ее руку, потащил девочку в соседний дом, где какая-то расплывшаяся толстая женщина осмотрела ее со всех сторон и ощупала так, будто Кэрри была обыкновенным куском говядины.

— Лисси, тебе не придется жалеть об этой покупке, — обратился к ней Лерой. Положив руку на плечо Кэрри, он легким движением разорвал ветхую ткань платьица. — Посмотри на эти сиськи, на эти ноги, на ее маленькую сочную письку!

Кэрри отшатнулась в сторону.

— А откуда мне знать, как она станет себя вести? — с подозрением осведомилась Лисси.

— О, с этим проблем не будет, — легко уверил ее Лерой. — Никакой другой работы она не знает. А потом, ей нравится это. Тебе нужно будет только кормить ее и не выпускать из комнаты. Больше никаких забот.

— Н-ну, не знаю… — Лисси колебалась.

— Да чего там. Смотри, какая она молоденькая. Ты заработаешь на ней целое состояние.

— Сколько ты за вес хочешь?

— Думаю, что на сотне долларов мы сойдемся. Она вернет их тебе через пару недель — а там пойдет чистая прибыль.

Лисси деловито прищурилась.

— Пятьдесят, Лерой, и это самая высокая моя цена.

— Дерьмо! — Лерой начал выходить из себя. — Ты что, хочешь и на мне нажиться?

— Можешь идти, если тебя это не устраивает.

— Семьдесят пять!

— Пятьдесят.

— Шестьдесят, — выдохнул он. Лисси подумала.

— Пятьдесят пять — и мы договорились. Они обменялись рукопожатием, и деньги перешли от Лисси к Лерою. Он тут же направился к выходу, ни с кем не попрощавшись.

Лисси еще раз окинула взглядом фигурку девочки.

— Уж больно ты тоща, — констатировала она. — Нужно будет тебя подкормить. Пошли, я покажу тебе твою комнату. Думаю, что ванна тебе тоже не помешает.

В заведении Лисси жизнь показалась Кэрри все же чуточку повеселее. Кормили здесь регулярно, туалеты были чистыми, а комната, в которой Кэрри запирали на ключ, по сравнению с прежней выглядела просто роскошней.

Жили здесь и другие девушки. Поначалу Кэрри не разрешалось даже видеться с ними, но через пару месяцев, когда она уже давно возместила хозяйке связанные с ее приобретением расходы, Лисси сдалась и позволила ей сделать несколько упоительных глотков свободы.

Ей нужно было бы бежать. Но Лерой оказался прав: бежать ей некуда. Она превратилась в проститутку, и ничто уже не в состоянии было изменить этот печальный факт. Он перекрыл все пути отступления в Филадельфию или в особняк мистера Даймса. Жизнью Кэрри сделалась проституция, и, как совершенно разумно заметила одна из девушек, почему бы в таком случае и ей самой на этом не подзаработать?

Вскоре она решилась подойти к Лисси.

— Я хочу иметь собственную долю того, что зарабатываю, — требовательно заявила она хозяйке.

Та рассмеялась.

— Что ж ты так долго молчала, а?

К пятнадцати годам Кэрри сумела накопить кое-какую сумму. Со своей пышной грудью, красивыми длинными волосами и восточным разрезом глаз она и в самом деле была весьма привлекательной.

Лисси с пониманием отнеслась к словам Кэрри, когда та заявила, что уходит. Радости хозяйка, конечно, не испытывала, но поделать ничего не могла.

Кэрри решила пойти к Флоренс Уильяме, являвшейся самой процветающей содержательницей борделей в Гарлеме. Та жила в прекрасной квартире на Сто сорок первой улице вместе с тремя собственными девушками и после первого же взгляда на Кэрри тут же с радостью согласилась предоставить ей комнату. Они договорились, что в качестве платы за один сеанс Кэрри будет брать с клиента двадцать долларов, из которых пять пойдет в уплату Флоренс за жилье.

Комната показалась Кэрри раем. Удобная кровать под белым покрывалом и с белым же телефоном на столике рядом. В углу — ванна из фарфора и стопка чистых полотенец, которые меняла горничная после каждого клиента.

Горничная! То, чем Кэрри зарабатывала себе на жизнь, не приносило ей ни малейшего удовольствия, однако условия здесь были, без сомнения, более приемлемые.

Девушки у Флоренс встретили ее довольно дружелюбно. И уж совсем поразительным оказалось то, что две из них оказались белыми. А вскоре Кэрри выяснила, что и половина посетителей тоже белые. Это ошеломило ее. Она и представить себе не могла, что белые мужчины тоже будут за это платить — солидные, уважаемые белые люди, с приличной работой, любящими женами и прочими радостями жизни.

Когда она поделилась своим удивлением с подругами, те только рассмеялись.

— Милая моя, — сказала ей Сесилия, — да белые намного грязнее самого черного ниггера.

Высокая и стройная Сесилия выглядела независимо гордой, никому и в голову не пришло бы, что она тоже торгует собой.

— Когда этим с тобой занимается черномазый, то он как бы хочет доказать тебе, что никто на свете не умеет трахать так, как он. Белые же… ну, у них какие-то странные вкусы. Требуют, чтобы их вязали и хлестали ремнем, как будто они и на самом деле совершили нечто отвратное. Нет уж, я предпочитаю проверенных черномазых.

Кожа у Сесилии цвета молочных сливок, волосы рыжие, ноги длинные и стройные. Говорила она чуть нараспев, с ленивым южным акцентом. Вторую в их компании белую девушку отличали огромные глаза и неуемная энергия.

Третью — негритянку — звали Билли, и Кэрри подозревала, что та не старше се самой. Но обе уверяли, что им по восемнадцать.

Кэрри считала Билли настоящей красавицей, она ее сразу полюбила. Билли приехала сюда из Балтимора чтобы навестить мать. Сначала она устроилась к кому-то горничной, но вскоре возненавидела свою работу и кончила тем, что явилась в заведение Флоренс Уильяме.

— Надоело подчищать дерьмо за какой-то жирной белой сукой, — так объяснила она свой шаг.

Билли обладала мелодичным и нежным голосом, особенно в те моменты, когда она подпевала рвущимся в окно джазовым мелодиям.

— Тебе нужно учиться на певицу, — говорила ей Кэрри.

— Да, — соглашалась Билли, — на свете полно вещей, которым мне нужно научиться, и однажды меня озарит — и я удивлю всех.

— Ну конечно, — поддерживала ее Кэрри. — И я тоже.

Только она еще не знала чем. У Билли хотя бы была мечта. У Кэрри ничего не было. Торгуя собой, она ощущала себя в безопасности. У нее не возникало никакого желания вернуться в обычный мир, общаться с обычными людьми. Ведь стоит им лишь посмотреть на нее, как они сразу же поймут, что такое она из себя представляет.

Временами Кэрри просыпалась по ночам и проклинала бабушку Эллу и Лероя, временами же ей удавалось отогнать от себя мысли о прошлом.

Так дни сменялись ночами, за ними вновь приходили дни, но для Кэрри никакой разницы не было. Она пребывала как бы в вечной спячке. Даже деньги, которые она все же откладывала, ничего для нее не значили. Одного клиента сменял другой. Черный, белый, старый, молодой — ей все было абсолютно безразлично.

Флоренс Уильяме призвала ее к себе для разговора.

— Тебе необходимо встряхнуться, девочка моя. Эти коты приходят сюда, чтобы приятно провести время. А как я слышала, ты им такой возможности не даешь.

Однажды ночью, когда Кэрри принимала клиента, за стенкой ее комнаты послышался какой-то необычный шум. Звучали злые, раздраженные голоса — Билли и мужской. И тут же спокойный голосок Флоренс, пытающейся утихомирить разбушевавшиеся страсти.

Как выяснилось позже, Билли посмела отказать клиенту. Крупной шишке из черных, Биг Блю Рэйньеру. Человеку со связями, работавшему на Боба Хьюлетта, фактического хозяина Гарлема.

Флоренс была вне себя.

— Эти парни с полицией на «ты», — кипятилась она. — Тебе пора бы уже понимать, кому можно говорить «нет», а кому нельзя.

На лице Билли отсутствовал и намек на раскаяние.

Утром следующего дня девушки сидели в кухне и завтракали, как вдруг неожиданно в квартиру ворвались полицейские, арестовав сразу всех. В тюрьму их привезли в грязном полицейском фургоне.

Через несколько часов Флоренс Уильяме и двух белых девушек освободили. Билли и Кэрри остались в камере. Имена их записали в толстую книгу, после чего предъявили обвинение в проституции. Им пришлось провести в тюрьме отвратительную ночь, и только утром следующего дня их отправили в суд.

Увидев, кто сидит в кресле председателя суда, Билли застонала.

— Влипли, — проговорила она окаменевшей от ужаса Кэрри. — Видишь вон ту старую суку? Это судья Джин Норрис — она будет погаже, чем целая кастрюля дерьма!

Кэрри показалось, что Билли отделалась довольно легко. Ее мать, пришедшая в зал, поклялась, что Билли действительно восемнадцать. Затем судья, дотошно изучив какой-то листок бумаги, назвала его справкой о состоянии здоровья и объявила Билли больной. Кончилось все тем, что ее направили в городскую клинику в Бруклине.

Когда же настал черед Кэрри, то судья, смерив ее ненавидящим взглядом, забросала кучей вопросов, отвечать на которые девушка отказалась. Единственным, что она сообщила суду, был ее возраст — восемнадцать лет.

В озлоблении Джин Норрис заявила:

— Если вы не желаете отвечать на вопросы суда, то это ваше дело, мадам. Я могла бы быть снисходительной, но ваше поведение не дает мне к этому никакого повода. Три месяца. Остров Уэлфер . Слушание закончено.

Джин Норрис полностью заслуживала своей репутации.

СРЕДА, 13 ИЮЛЯ 1977 ГОДА, НЬЮ-ЙОРК

-О Боже! — воскликнула Лаки. — Что происходит? Внезапная остановка лифта отбросила Стивена на стенку кабины.

— Не знаю. Похоже, вышел из строя электрогенератор.

— Кто вы такой? — Лаки вдруг охватили подозрения. — Если вы нажали на «стоп», чтобы попробовать выкинуть какую-нибудь штучку, то тогда вы не на ту напали, это вы должны понять сразу же. Я занимаюсь каратэ, у меня черный пояс, и уж если мне придется иметь с вами дело, то поберегите свои яйца. Я…

— Извините, мисс, — фыркнул Стивен. — Но это вы стоите у панели с кнопками. Почему бы вам не попробовать вызвать монтеров, вместо того чтобы произносить речи?

— Миссис.

— О, какая жалость. Простите же меня, миссис. Не будете ли вы настолько любезны, чтобы нажать на кнопку вызова диспетчера?

— Я не вижу этой чертовой кнопки.

— А нет ли у вас спичек или зажигалки?

— А у вас?

— Я не курю.

— Хм! Я так и думала.

Расстегнув свою сумочку, она принялась шарить в ней, пытаясь нащупать свой «данхилл».

— Дерьмо! — она вспомнила, что оставила зажигалку на столе у Косты. — У меня ее нет.

— Чего нет?

— Зажигалки. А вы уверены, что у вас нет спичек?

— Абсолютно.

— Но ведь их носят все!

— Вы — нет.

— Верно. — Лаки в раздражении топнула ногой. — Будь все проклято. Я ненавижу темноту.

Выставив вперед руки, Стивен двинулся к противоположной стенке. Пальцы его коснулись Лаки, и та ответила резким ударом ноги, попав ему туфелькой в колено.

— Уф! С чего это вы?

— Я предупредила тебя, парень. Еще раз — и у тебя будут крупные неприятности.

— Как же с вами трудно! — пожаловался он. — Я всего лишь пытаюсь нащупать кнопку вызова.

— Тем лучше. — Забившись в угол кабины, Лаки опустилась на корточки. — Так поторопитесь же. Терпеть не могу темноты.

— Это вы уже говорили, — холодно заметил Стивен. — Нога его болела, как после удара молотком. В любую минуту эта дикая кошка может наброситься на него. Нащупав панель, он принялся нажимать все кнопки подряд — так, наудачу Абсолютно ничего не происходило.

— Нашли?

— По-моему, тут ничего не работает.

— Замечательно! Вот для чего им нужны все эти кнопки — когда с тобой действительно что-то приключается, то ни одна эта долбаная штука не срабатывает!

— Зачем же кричать?

— Не указывайте мне, что я должна делать!

В наступившей тишине оба оценивали складывающуюся ситуацию.

«Вот повезло, — думала Лаки. — Застрять в лифте с каким-то задрипанным клерком, который даже и не курит. Редкостный тупица!»

«Что за язык, — думал Стивен. — Она изъясняется так, будто живет в одной комнате с бейсбольной командой!»

— Так что же, — заговорила наконец Лаки, с большим трудом сохраняя спокойствие в голосе, — нам теперь делать?

Хороший вопрос. Айв самом деле — что?

— Сидеть, — ответил Стив.

— Сидеть! — Она даже взвизгнула. — Да что ты тут выпендриваешься?! Смеешься, что ли?

— Не могли бы вы использовать другие выражения?

— О! Прошу извинить. — Голос был полон нескрываемой издевки. — Клянусь, что больше никогда не скажу «смеешься».

Несколькими этажами выше Коста Дзеннокотти шарил по своему роскошному кабинету в поисках свечей. Отыскав, зажег их от оставленной Лаки на столе зажигалки. Затем подошел к окну, уставился вниз. Перед ним простирался город, залитый лунным светом. Точно такое случилось однажды в шестьдесят пятом — тогда все говорили, что это всего лишь кратковременный сбой на линиях, что повториться он просто не может. И вот вам, пожалуйста, будьте спокойны.

При мысли о том, что от поверхности земли его отделяют сорок восемь лестничных пролетов, Коста негромко выругался. Может, ему все-таки не придется спускаться пешком? Может, аварию вот-вот ликвидируют?

Он вздохнул и вернулся к шкафчику, в котором нашел свечи. Его секретарша, настоящая пессимистка, целую полку отвела под предметы первой необходимости, которых так не хватает в непредвиденных ситуациях. Кроме упаковки со свечами здесь находились одеяло, переносной телевизор, работавший от батареек, и шесть банок апельсинового сока. Умница. Завтра он объявит ей о прибавке жалованья.

Коста снял с полки телевизор и банку сока. Ослабил узел галстука, удобно развалился на кушетке.

Экран осветился почти сразу же после поворота ручки. По нему прыгала какая-то группа с гитарами в руках. Коста начал щелкать переключателем каналов, и в этот момент ему почему-то подумалось, что Лаки застряла между этажами в лифте. Да нет, не может быть — ведь она вышла отсюда минут за десять до того, как погас свет.

Найдя программу новостей, он приготовился услышать худшее.

— Ты, жопа, что ты там делаешь?! — заорал темноволосый из-за двери спальни. — Оставь свои долбаные пробки в покое, они тебе не помогут. Ты слышишь меня, ты, трахнутый?!

Раздались удары в дверь. Дарио с благодарностью вспомнил специалиста по интерьерам, настоявшего на том, чтобы все внутренние двери в квартире, хлипкие и ненадежные, были заменены на прочные дубовые.

— В чем дело? — прокричал Дарио, стараясь, чтобы голос звучал твердо. — Мне показалось, что мы с тобой неплохо провели время.

— Ах ты, жопа! — услышал он в ответ. — Грязный гомик!

Дарио даже удивился.

— Если я грязный гомик, то кто же тогда ты?

— А ты не трахайся со мной, брат! — Казалось, парень был близок к истерике. — Я-то не голубой. Мне больше нравится перепихнуться с пухленькой девочкой.

Сейчас уже Дарио чувствовал себя более спокойно, несмотря даже на то, что был заперт в собственной квартире вместе с каким-то придурком в полной темноте. С прочной дубовой дверью тому не справиться. Она выдержит удары этого психа, а Дарио тем временем успеет позвать на помощь.

— Тебя кто-нибудь подослал? — Он попробовал вложить в голос всю доступную ему холодность.

— А, да пошел ты! — донеслось из-за двери. — Лучше включи свой долбаный свет. Все равно темнота тебе ничего не даст.

Дарио размышлял о том, кого бы он мог позвать на помощь. Особого выбора не представлялось — друзей у него было мало.

— Включи свет, жопа! — орал парень. — Включи, или я все разнесу здесь в щепки, а твою долбаную голову — в первую очередь!

Когда свет погас, Кэрри застыла в неподвижности, так и не закончив начатую фразу. С обескураженным видом стояла она у кассы какого-то гарлемского супермаркета, не в силах даже закрыть рот.

— Что такое происходит? — раздался рядом с ней пронзительный голос девушки за кассовым аппаратом.

Эти слова тут же утонули в отчаянных воплях посетителей, на которых вместе с темнотой навалилось ощущение жуткой опасности.

— Смотрите внимательнее, сестры! — послышался бдительный женский голос. — А то сейчас они начнут пихать товар по карманам!

Еще до того момента, когда глаза Кэрри начали привыкать к воцарившемуся в торговом зале мраку, двое парней, державшихся позади нее от самого входа, оказались уже с обеих сторон, вплотную, пихаясь и толкая ее.

— Эй, леди! Каким ветром такую знатную даму занесло в наши края? А? Бэби, бэби, бэби… с тобой все в порядке, бэби? А банку шоколадного крема ты себе меж ног не сунула, бэби?

Толкая ее друг на друга, как волейбольный мяч, забрасывая дурацкими вопросами, они грабили Кэрри. Рвали из ушей бриллиантовые серьги, так что мочки начали кровоточить. Сдернули с пальца драгоценное кольцо. Выхватили из волос заколки. И ни на секунду не прекращали своего диалога; хриплые голоса звучали точь-в-точь как на старой пластинке Тедди Пендерграсса.

Кэрри охватил ужас. В памяти с удивительной четкостью предстали самые ранящие душу картины ее прошлой жизни. Как давно все это было, а кажется, что только вчера.

— Отстаньте! — закричала она. — Оставьте меня в покое!

Вырвав у нее из рук сумочку и толкнув еще раз напоследок, парни бросились бежать.

Джино ни слова не сказал сидевшей рядом с ним женщине, чьи длинные отточенные ногти хищно впились в мякоть его ладони. На его глазах в огромном Нью-Йорке не осталось ни одного огонька, он же на это всего лишь негромко кашлянул.

Почувствовав, что начавший было заходить на посадку самолет сменил курс и вновь стал набирать высоту, он ничуть не удивился.

Сидевшие вокруг пассажиры разом заговорили о чем-то. Видимо, Джино оказался не единственным, заметившим перемену.

Дама в кресле рядом с ним внезапно выпрямилась.

— Что случилось? О Боже, мы что, не идем на посадку?

— Не волнуйтесь, — мягко проговорил он. — Похоже, что в Нью-Йорке какие-то проблемы.

— В Нью-Йорке проблемы? — голос ее сразу поднялся на целую октаву.

Она отпустила его руку, но лишь для того, чтобы сделать хороший глоток из своей фляжки. Однако и это не помогло.

— Сейчас мне станет дурно, — простонала женщина, лицо ее посерело.

— А вы попробуйте не пить.

В ее глазах он тут же увидел вскипевшее негодование. «И так вот они все, — подумал Джино, — не выносят абсолютно никакой критики».

— Я уже спеклась, — пожаловалась Лаки. — Сколько мы тут торчим?

Стивен поднес руку с часами к самым глазам.

— Около двух часов.

— Два часа! О Господи! Да ведь так мы просидим здесь до утра.

— Возможно.

— И это все, что вы можете сказать, — возможно? По-моему, какой-то выход должен быть.

— Просветите же меня.

— Ну и зануда! Похуже геморроя.

Установилось непрочное молчание.

Для Лаки оно становилось непереносимым. Мало того, что она попала в наглухо запертый спичечный коробок, застрявший черт его знает на каком этаже, но зачем же, Господи, ты послал сюда еще в этого идиота?

— Как тебя зовут?

— Стивен Беркли.

— Меня — Лаки.

— Не нужно делать из меня дурака.

— Это мое имя — Лаки. Л-А-К-И . Усек? Стив подумал, что было бы неплохо, если бы она заткнулась — может, ему удалось бы тогда заснуть до утра, а уже утром-то их наверняка отсюда вытащат.

— О Боже! Я больше так не могу! Она принялась колотить своими кулачками по стенке лифта.

— Эй! — вопила она. — Эй, кто-нибудь! Помогите! Мы застряли в лифте! Помогите!

— От этого мало толку, — лаконично протянул Стивен. — Здесь просто некому вас услышать.

— А ты-то откуда знаешь?

— Время слишком позднее. Все ушли.

— Чушь какая. Сам подумай, какой бред ты несешь. Ведь ты же здесь, разве нет? Я же здесь. Да в здании может быть полно людей.

— Я так не думаю.

— Ах, вы так не думаете!

Духота становилась нестерпимой. Стивен уже снял пиджак и расслабил узел галстука. Пот ручейками бежал по его телу. Интересно, подумал он, Айлин волнуется? Хотя с чего бы? Ведь о встрече они не

договаривались.

— Вас кто-нибудь ждет? — спросил он Лаки.

— Что?

— У вас сегодня ни с кем нет встречи? Станет кто-нибудь беспокоиться, видя, что вас нет?

Вот это был неплохой вопрос. Х-м… Что же ему ответить… Свиданий она никому не назначала, собиралась всего лишь пройтись по близлежащим барам. Беспокоиться по поводу ее отсутствия или опоздания просто некому.

— Ас чего это ты взял, что у меня нет мужа?

— У замужних иная манера речи.

— О? И какая же?

— Не такая, как у вас.

— Уж больно загадочно. Ну, а ты? Ты сам-то женат?

— Разведен.

— Ха! Не смог поставить жену на место, а? Стивен едва удержался от грубости. Эта женщина начинала действовать ему на нервы.

— Ну? — она хотела услышать ответ.

— Я, пожалуй, попытаюсь заснуть, — ответил он. В его голосе слышалось напряжение. — Советую вам сделать то же.

— Спать? В этом провонявшем потом ящике? Ты это серьезно?

— Я это серьезно.

Она решила расшевелить его. Все что угодно — лишь бы время прошло побыстрее.

— У меня предложение получше.

— Ну?

— Почему бы нам не трахнуться?

Ее вопрос повис в воздухе. Стивен молчал.

— Так что же? — настаивала она.

— Когда лифт остановился, — медленно проговорил он, — первой моей мыслью было, что для вас нет ничего важнее в жизни, чем удержать меня подальше от вашего тела.

— Все верно. Ведь тогда я еще тебя не знала. Но теперь-то мы уже старые друзья.

— Что-то не верится.

— А ты поверь. Мне двадцать семь, я не уродина, и у меня хорошее тело. Ну так давайте же, Стивен Как-Вас-Там, это будет великолепно, обещаю.

— Ты — проститутка?

— Я — проститутка? — Она расхохоталась. — Ну ты даешь, парень!

— А говоришь ты, как они.

— Ага, понимаю. Любая женщина, если ей хочется потрахаться, — проститутка. Значит, ты из породы классиков, так? Прекраснодушный старомодный джентльмен, занимающийся любовью по учебнику.

— По-моему, с тобой не все в порядке.

— Ха! Это у тебя не все дома. — Она издевательски улыбнулась в темноте. — Значит, трахаться ты не хочешь?

— Нет. Безусловно не хочу.

— А ты не гомик?

— Нет.

— Тогда ты — уникум. На твоем месте любой бы не стал упускать такую возможность.

— Я — не любой. А потом, тебе не помешает узнать, что я — черный.

Лаки засмеялась.

— И что асе?

— Послушайте, леди, — голос его стал скучным, — мне не хочется, чтобы вы почувствовали себя неловко, когда наконец зажжется свет. Я вовсе не собираюсь ни к чему вас обязывать, — быстро добавил он.

— Ты, видно, считаешь, что раз ты черный, это должно меня остановить?

— Вовсе нет. Я сказал так для того, чтобы вы оставили меня в покое. Секс с незнакомками не отвечает моему представлению об удовольствии.

— Глупости! Ты даже не представляешь, чего ты лишаешься.

— Отлично представляю. И к тому же, с белыми женщинами я вообще не сплю. Лаки фыркнула.

— Боже, до чего самоуверенный. А почему же, позвольте вас спросить, мистер, вы не спите с белыми женщинами?

— Потому что всех их можно разделить на две категории.

— Это какие же?

— Вам и в самом деле хочется это знать?

— Стала бы я спрашивать.

— О'кей. Они либо находятся во власти мифа о гигантском черном пенисе, либо настолько кичатся своим свободомыслием, что становится тошно: смотрите на меня — да, я сплю с чернокожим! Какая дерзость, а?

Лаки рассмеялась.

— Мне знакомы оба этих типа. Но уверяю тебя, я к ним не отношусь.

— Еще бы.

Несколько минут они провели в тишине. Стивен сам себе удивлялся: и что это заставило его быть с нею, столь откровенным? Он сказал этой женщине более чем достаточно. Когда вспыхнет свет и они вновь вернутся к действительности, он будет сожалеть об этом.

— Я тоже делю мужчин на две категории, — нарушила молчание Лаки. — И когда я вижу человека, мне тут же становится ясно, к какой из них он принадлежит.

— Что же это за категории?

— Те, с кем я тут же легла бы в постель. И те, с кем я предпочла бы сначала познакомиться. Вторая категория намного малочисленное первой.

Стивен невесело рассмеялся.

— Уж не собираетесь ли вы поведать мне о своих проблемах? Прозвучало это так, будто сейчас вы станете рассказывать мне о своем тяжелом детстве.

— Моего отца не назовешь обычным человеком с улицы. И действительно мне уже давно приходится многое держать от него в секрете, в противном случае, ни о какой свободе действий и мечтать бы не пришлось.

— Почему? Кто он? Полицейский?

— Это неважно. — Выпрямившись, она топнула ногой об пол кабины. — Вот дерьмо! Когда же мы отсюда выберемся?

— Сядьте и успокойтесь. Нервничать сейчас бесполезно.

— Слушай-ка, уж если мне не удалось растормошить тебя, то почему бы мне хоть самой не взбодриться?

— Потому. Впереди долгая и душная ночь. Стоит поберечь свою энергию.

— А ведь ты прав.

Она вновь опустилась на корточки, принялась расстегивать молнию на сапожках. Сбросив их, она тут же вылезла и из джинсов.

— Вот так-то будет получше!

— Что такое?

— Разденься. Я уже.

— Мы ведь только что говорили…

— Секс здесь ни при чем, дурень. Так намного прохладнее.

Стивен задумался над предложением. Но что это будет за картина — когда их найдут здесь, вдвоем, практически голыми?

— Готова держать пари, что знаю, о чем ты сейчас думаешь, — с насмешкой сказала Лаки.

— О чем?

— Ты думаешь: как только я сниму брюки, она тут же набросится на меня. Она тут же овладеет моей девственной плотью и…

Стив не мог удержать невидимой в темноте улыбки.

— Ты сошла с ума.

— Ну еще бы. Всю жизнь была сумасшедшей. Целыми днями только и мечтаю о твоей плоти. Раздевайся. Клянусь, что и пальцем до тебя не дотронусь.

Ему вдруг захотелось ее увидеть. Но в кабинке стоял такой мрак, что даже общие очертания фигуры рассмотреть было невозможно. Она представлялась ему блондинкой, с чуть вздернутой грудью, с задорной улыбкой, открывавшей хорошие крупные зубы.

Ей вдруг стало интересно: а как он может выглядеть? Ученый вид, возможно, очки на носу. Этакий Алекс Хэйли, и уж явно не О. — Дж.Симпсон.

— Но ты же не подумал, что я говорила серьезно, когда предлагала потрахаться, правда? — с любопытством спросила она.

Стивен ответил не сразу. Он-то был уверен, что именно это она и имела в виду.

— Конечно нет.

Послышался ее негромкий порочный смех.

— Ну и зря. Ничто так не прочищает мозги, как хороший секс!

Задремавшего у себя в кабинете на кушетке Косту разбудил телефонный звонок. Не раскрывая глаз, он протянул в сторону руку и сбил на пол настольную лампу. Только сейчас до его сознания окончательно дошло, что находится он у себя в офисе. Поднявшись с кушетки, он сделал шаг к столу, взял трубку.

— Да?

— Коста?

— Да. Слушаю. Кто это?

— Это я, Дарио. Я уже думал, что не разыщу тебя. Звонил в твой клуб, потом домой, потом я решил, что вдруг ты еще не ушел из офиса… Господи, как асе я рад, что застал тебя!

Дарио. Коста нахмурился. Дарио давал о себе знать только тогда, когда ему было что-нибудь позарез нужно.

Как бы прочитав его мысль, Дарио продолжил:

— Коста, ты должен помочь мне. Я попал в переделку. Мне необходимо… кое от кого избавиться.

— Не говори ничего по телефону, — тут асе рявкнул в трубку Коста.

— Ты не так понял, — попытался объяснить Дарио, — нужно только вышвырнуть одного типа из моей квартиры, и все.

— Заткнись! — прошипел Коста, размышляя о том, как будет звучать их беседа со стороны, если телефон все же прослушивается. Каждую неделю его кабинет проверялся на наличие жучков экспертом… но трудно быть до конца уверенным.

Голос Дарио задрожал.

— Коста, мне нужна помощь. Сейчас. У меня в квартире маньяк, он пытается убить меня. Пока он заперт в спальне, но…

— Убирайся оттуда немедленно, — приказал Коста. — Переночуешь в отеле и свяжешься со мной завтра. Я прослежу за тем, чтобы… исправить ситуацию.

— Ты не понимаешь, — Дарио пребывал почти в истерике, — я не могу отсюда выбраться. Мои ключи у него. Я заперт.

Решение в голове Косты созрело мгновенно.

— Полицейские… — начал было он.

— Забудь об этом, — перебил его Дарио. — Отец не будет в восторге от огласки.

Картина прояснилась. Один из любовников Дарио решил его наказать.

— У меня есть один человек, — медленно проговорил Коста. — Оставайся рядом с телефоном.

— О Боже! — Голос в трубке дрожал от ужаса. — О Боже! Он… Он выбирается!.. Коста! Помоги мне — он… он… Господи!

Трубка в руке Косты смолкла.

Из разорванных мочек ушей капала кровь. С расширенными от страха глазами Кэрри попятилась в угол. Царившая вокруг суматоха усиливалась. Рот Кэрри наполнился горькой слюной, длинные черные волосы разметались по лицу. «Сейчас меня вырвет. Боже, я не выдержу, сейчас меня вырвет!»

Раздался звук разбитого стекла, и две женщины, пробегая мимо нее, кричали друг дружке:

— Пойдем-ка добудем себе по телевизору! В окружении мужчин, женщин, детей, нагруженных сумками с продовольствием, она смогла наконец выбраться наружу. Ею двигала только одна мысль: дойти до машины. Быстрее отсюда, с этих отвратительных улиц!

— Эй, сестра, подхвати-ка вот это! — Какая-то женщина с безобразно расплывшейся фигурой, хихикая, сунула ей в руки огромный пакет с бумажными полотенцами. — У меня они уже не помещаются, но не оставлять же им добро!

Кэрри машинально взяла у нее пакет. Где машина? Где она ее оставила? Она встряхнула головой. «Черт побери, женщина. Возьми себя в руки. Ты должна в конце концов выбраться отсюда!»

Ну конечно же. Машину она оставила на стоянке. Но если Кэрри сядет за руль и уедет, что будет дальше? Что произойдет? Ведь в Гарлем она приехала с определенной целью. Позаботиться о Стивене, защитить его гораздо важнее, чем унести отсюда побыстрее ноги.

Но тут же Кэрри вспомнила, что пистолет ее находился в сумочке, которую вырвали у нее из рук. Она поспешила к стоянке, но было уже поздно: у нее на глазах ее роскошный темно-зеленый «кадиллак» с опущенными стеклами, с включенными на полную мощность стереоколонками промчался мимо. На переднем сиденье прыгали от восторга двое только что ограбивших ее парней. Еще бы. Ведь ключи от машины лежали в сумочке.

Ей захотелось расплакаться, закричать, сделать хоть что-нибудь. Но вместо этого она застыла в неподвижности, ощущая, как ненависть заполняет все ее существо. Она уже приняла решение. Тот, кто заманил ее сюда — кем бы он ни был, — умрет. Так или иначе.

— Мистер Сантанджело, — склонившись к его уху, негромко проговорила хорошенькая стюардесса. — Из-за аварии на подстанции в Нью-Йорке полностью отключено электричество, так что командир взял курс на Филадельфию, где мы сможем совершить посадку. Я надеюсь, это не станет слишком большим неудобством для вас.

Не успел он ответить, как из динамиков послышался голос самого командира лайнера, сообщивший ту же информацию.

— Может, вам что-нибудь принести, мистер Сантанджело?

— Нет. — Он покачал головой. — Все в порядке. Но порядка-то как раз и не было. Джино еле сдерживал кипевшую в нем злобу. Семь лет ждал он этого возвращения, и вот вам, пожалуйста.

Женщина, решившая устроиться в соседнем кресле, ковыляющей походкой возвращалась из туалета.

— Филадельфия! — простонала она. — Можете вы себе это представить?

Да. Представить он мог. Полный хаос.

ДЖИНО. 1923 — 1924

Та работа, которую Джино выполнял для Чарли Луканиа, — крутить баранку грузовика, нелегально перевозя спиртное, — изменила всю его жизнь. Замысел Луканиа сводился к тому, чтобы, по возможности, обезопасить себя от тех людей, которые пытались перехитрить его. Выбывшего из строя Дзеко должен был кто-то заменить, и выбор пал на Джино, потому что он был чист — в случае его ареста он все равно не смог бы привести полицию к Чарли.

Джино сидел за рулем новенького «паккарда». Дожидавшийся его грузовик он нашел в заранее условленном месте. Рядом с ним в кабине помещались двое подручных.

Нервы Джино были на пределе, но когда с просьбой к тебе обращается сам Король спиртного, ему прост» так не откажешь. А потом, ведь это его собственная вина, что Дзеко вышел из игры, пусть даже этот подонок в заслуживал большего, чем всего-навсего сломанная рука.

Некоторым образом Джино чувствовал себя даже польщенным тем, что избрали именно его. Значит, он успел уже заработать репутацию, и уж он-то никогда не позволит себе подвести человека. Всем уже давно известно, что Чарли Луканиа исподволь подбирает себе способных молодых людей. «На верности, — любил говаривать он, — можно построить целую империю. Нужно только тщательнее присматриваться к молодежи и учить ее как следует, тогда можно быть спокойным, что никто из парней не ударит тебя пером под ребро».

Грузовик Джино водил отлично. Первая его поездка прошла гладко, без всяких неожиданностей. А на следующий день в гараж заявился Эдди и вручил ему конверт с пятьюдесятью новенькими хрустящими однодолларовыми купюрами.

— Ты показал себя неплохо, — заявил Эдди. — Тебя еще позовут.

Джино был поражен. Пятьдесят долларов! За то, чтобы покрутить баранку! К чертям собачьим, у него никогда в жизни руки еще не держали такой суммы денег.

Такое событие необходимо отметить, и лучше всего покупкой нового костюма. В витрине у портного он как-то видел то, что ему нужно: из черной шерсти в тончайшую белую полоску — ничего более элегантного Джино и представить себе не мог. Он купит его!

Он не стал дожидаться конца рабочего дня, а просто направился к двери. Банан в спину окликнул его:

— Эй, Джино, а что я скажу боссу?

— Скажи ему, чтобы он засунул эту работу себе в задницу, — многозначительно бросил на ходу Джино.

В конце концов, разве Эдди не сказал, что его еще позовут? Тогда какого дьявола уродоваться здесь за несколько долларов в неделю, занимаясь ремонтом чужих машин, если всего за пару часов он в состоянии заработать пятьдесят новеньких «зеленых»?

Не торопясь, Джино шел по улице, полной грудью вдыхая воздух. Ощущение было такое, будто у него только что раскрылись глаза. Внезапно он понял, чего хочет от жизни. Деньги. Много денег! Вкалывая с девяти до пяти в этом грязном гараже, никогда не получишь того, к чему стремишься. Дудки! Чарли Луканиа тоже начинал с разной мелочевки, но он умел использовать любую подворачивающуюся возможность, и пожалуйста — кем он стал сегодня? Большой человек. Кумир многих. Крутой и уверенный в себе, но, когда тебя воспитывает улица, крутость — единственный способ выжить.

Портной с большой неохотой снял костюм с витрины, и то только после того, как Джино помахал у него перед носом банкнотами. Примерив свою мечту, Джино с отчаянием обнаружил, что пиджак выглядит на нем просто комично, а брюки велики по меньшей мере на три размера. Глядя в зеркало, Джино окончательно расстроился.

— Все болтается, — упавшим голосом признал он.

— Я могу его поправить, — предложил портной. Он видел деньги и хотел заполучить их. — Мне нужна неделя. Придешь ко мне через семь дней, и костюм будет сидеть, как перчатка.

— Сегодня вечером.

— Это невозможно. Глаза Джино сузились.

— Сегодня вечером, — с нажимом в голосе повторил он. — Сколько?

Они договорились, и это лишний раз убедило Джино в том, что, когда у тебя есть деньги, ты можешь позволить себе все.

Он вышел на улицу абсолютно довольный собой. Деньги жгли ему карман. Требовалось как-то убить время.

Он отправился к Ларри, однако народу в баре собралось немного, царила скука. Усевшись в кабинке, Джино заказал себе содовой.

Поначалу он даже не заметил маленькой блондинки, но она то и дело шмыгала то туда, то сюда мимо его столика, демонстративно выпячивая высокие крепкие груди. Тогда только Джино ее вспомнил. А, та самая, с острым язычком, из-за которой он поцапался с Дзеко. Пальцы Джино непроизвольно ощупали стягивавшие щеку швы.

— Эй, ты! — окликнул он девушку. Она замерла напротив его кабинки, в широко раскрытых голубых глазах — сама невинность и удивление.

— Вы мне?

— Да, тебе. — Он ткнул пальцем себе в щеку. — Видишь, чем со мной за тебя расплатились?

Голубые глаза смотрели на него не мигая. Девушка выглядела необыкновенно привлекательной. Внезапно Джино охватило острое желание нажать рукой на ее магическую кнопку, на этот волшебный бугорок.

— И тебе даже не хочется поблагодарить меня? С высокомерным видом она начала накручивать на палец завиток волос.

— Я вам очень признательна за то, что вы не позволили одному из ваших друзей оскорбить меня. — Ее мягкий грудной голос никак не соответствовал тому сарказму, который она пыталась в него вложить.

— Один из моих друзей! — Джино не верил своим ушам. — Так ты хочешь сказать, что это, — он провел по щеке, — я получил от своего друга?

— По правде говоря, мне все равно, где вы это получили. — Она не сводила с него взгляда. — Вид, конечно, ужасный, но это все, что я могу сказать.

Она повернулась, чтобы уйти, и Джино вскочил на ноги.

— Эй! — крикнул он, взбешенный ее холодностью. — Ты что, не знаешь, кто я такой?

Девушка подарила ему очаровательную улыбку.

— По-видимому, один из хулиганов, такой же, как и ваши друзья.

С этими словами она направилась к дверям, где ее с волнением дожидались две подружки.

— Я — Джино Сантанджело! — прокричал он. — Д-Ж-И-Н-О. Запомни это имя, ты его еще услышишь!

— Ну еще бы, — язвительно отозвалась девушка и вышла вместе с подругами на улицу.

В недоумении Джино потряс головой. Ехидная девка. Неужели это из-за нее ему исполосовали лицо? Нужно было не мешать Дзеко делать с ней все, что он хочет, может, это выбило бы из нее дурь.

Ему захотелось узнать ее имя. Адрес, где она живет. Ему захотелось узнать, кто она. Одним глотком он допил свой стакан. Ничего, теперь у него будет время выяснить.

Ни разу в жизни Джино еще не приходилось бывать в публичном доме. В отличие от его друзей у него не было в этом нужды — ведь вокруг на улицах столько приятных кисок. Только выбирай. Тем не менее ему приходилось слышать об опытных профессионалках из заведения мадам Лолы. Настоящие мастерицы, которые берут по двенадцать долларов только за то, чтобы раздвинуть свои ноги. Ничего себе денежки. Да у них что там — соболиный мех, что ли?

Катто и Розовый Банан обычно отправлялись на эти дела вместе с компанией какой-нибудь шпаны, выглядевшей так, будто все они только что вышли из драки с Дракулой. Трех долларов им хватало, чтобы расплатиться за всех. Но их попутчиком в эти места Джино никогда не был. Другое дело по-настоящему приличное заведение… Где с тебя требуют двенадцать долларов… «Ладно, — решил Джино, — раз в жизни нужно попробовать всего. А потом, все равно после обеда сегодня делать нечего, да и бумажки в кармане подогревают кровь».

Мадам Лола представляла собой высокую и худую крашеную блондинку с твердым, налитым кровью взглядом и огромным ртом. Внимательно изучив Джино глазами с головы до кончиков его ботинок, она выстрелила в него резким: «Да?»

В этот момент Джино вдруг осознал, как он выглядит: помятая рабочая одежда, вся в пятнах машинного масла, жирная траурная кайма под ногтями. Может, следовало дождаться, когда его костюм будет готов? Хотя какого черта? От Веры он достаточно много слышал о шлюхах. Если у тебя есть деньги, то совершенно не важно, на кого ты там похож. Сунув руку в карман, он извлек несколько долларовых бумажек.

Мадам Лола шевельнула пальцами, но Джино был не из тех, кто даст себя обдурить.

— Каким временем я располагаю за двенадцать долларов? — требовательно спросил он. Она расхохоталась.

— Каким временем? Сынок, для тебя и двух минут хватит. Как войдешь, так и выйдешь.

Указательным пальцем с ярко-красным маникюром она поманила его за собой, проведя через занавес в не очень опрятную комнату, где тут и там были расставлены кушетки, кресла и низкие столики с бутылками нелегального спиртного. Мадам Лола умела позаботиться о нужных людях с нужными связями .

Комната казалась обескураживающе пустой. Джино представлял себе, что увидит по меньшей мере десяток обольстительных девушек, замерших в самых фантастических позах в ожидании, пока он не остановит на какой-нибудь свой выбор.

— Садись, — обратилась к нему хозяйка. — Сейчас я приведу ее к тебе.

— Сначала я хочу выпить.

— Ты слишком молод для этого, мальчик.

— Я слишком молод для того, чтобы трахаться, но этого вы мне не запрещаете. Налейте-ка двойную порцию виски. Лола поджала тонкие губы.

— Маленький упрямец.

— Мое имя Джино Сантанджело. Запомните его. Вам придется его еще услышать.

— Правда? — Она и не пыталась скрыть насмешки.

— Правда. А заплатив вам двенадцать долларов, я имею право выбора, не так ли? Зовите сюда всех.

С профессионалкой все обстояло по-другому. Невысокая блондинка, понравившаяся Джино больше, чем другие, выглядела по-деловому невозмутимой. Она провела его в свою комнату, сбросила с себя кимоно и улеглась на кровати в ожидании, с готовностью расставив ноги. Да, это совсем не то, что заниматься любовью в подвалах или на чердаках. Поколебавшись, Джино снял брюки, трусы и с удивлением после этого обнаружил, что он вовсе не так уж и разгорячен, как ему представлялось, пока он шел сюда. По правде говоря, он чувствовал себя чуть ли не беспомощным.

— Наверное, первый раз, лапочка? — с сочувствием обратилась к нему блондинка.

— Ты смеешься? — попробовал возмутиться Джино.

— Зачем же так смущаться?

Смущаться? Ему? Просто смех. Да ведь его прозвали Жеребцом. И все же впервые в жизни он ощутил, что не в состоянии возбудить себя.

Блондинка на постели села. Груди ее были очень маленькими, одна из них в едва заметных царапинах. Рукой она потянулась к его пенису.

Джино отпрянул в сторону.

— Нет, — быстро сказал он. — Я хочу кое-чего другого.

— Чего же? — с некоторым подозрением спросила она.

— Я хочу поработать языком.

— Что?

— Поработать языком. Полизать у тебя, пососать. Теперь у нее уже был встревоженный вид. Она пришла в это заведение ровно шесть месяцев назад, но никому из ее клиентов еще в голову не приходило потребовать чего-то отличного от обыкновенного траханья.

— Ложись на спину и расставь ноги пошире, — потребовал Джино.

Блондинка почувствовала себя совсем неуверенно.

— За это, наверное, придется заплатить дополнительно. — В растерянности она несколько раз моргнула. — Я должна спросить Лолу.

— Ну уж нет, — заявил Джино, с каждой секундой воодушевляясь все больше. — Я бы сказал, что это должно стоить дешевле. Но уме поскольку я заплатил двенадцать «зеленых», сдачи требовать не буду.

— Сколько тебе лет? — поинтересовалась она, ложась в кровати и принимая нужную Джино позу.

— Достаточно для того, чтобы доставить тебе удовольствие.

Он сделал глубокий вдох и как бы нырнул головой вниз.

Ощущение было странным. Кончиком языка он исследовал ее влажное лоно, впитывая в себя запах и вкус ее тела, а она в это время лежала абсолютно неподвижно, с как бы в судороге сведенными ногами. Инстинктивно язык Джино нашел магическую точку, и он понял, что близок к цели, когда услышал, как блондинка издала тихий непроизвольный стон. Язык заработал вовсю. Если уж Джино учился чему-нибудь для себя новому, он хотел быть уверенным в том, что учится по-настоящему.

Постепенно ноги ее расслабились, лицом Джино ощущал густую, горячую влагу, стоны сделались громче.

Раздался легкий стук в дверь, а за ним голос мадам Лолы:

— У вас все в порядке?

— Все отлично, — отозвался Джино. — Все просто замечательно.

Теперь блондинка уже каталась в экстазе по кровати. Джино вернулся к прерванному стуком в дверь процессу. Большими пальцами он развел ее плоть в стороны, и это доставило ей наслаждение. Затем язык его проник еще глубже. Он почувствовал, как тело блондинки конвульсивно содрогнулось.

В этот момент Джино понял, что сейчас уже он окончательно набрался сил. Вытянувшись на постели рядом с блондинкой, он медленно вошел в нее.

Потеряв над собой всякий контроль, та стонала все громче. Момент наивысшего наслаждения настиг их обоих одновременно, два тела пытались вжаться друг в друга. Несколько минут они пролежали в таком положении поперек постели, потом до блондинки постепенно дошло, что все закончилось. В смущении она отлепилась от Джино и, избегая встречаться с ним взглядом, набросила на себя кимоно.

Довольный собой, Джино негромко засмеялся.

— Неплохо, а?

— Где ты этому научился? — не удержалась от вопроса блондинка.

— Здесь, вместе с тобой, — отвечал он, одеваясь. — Теперь я смогу пойти и попробовать проделать то же со всем миром.

Костюм сидел просто здорово, и Джино заплатил портному на доллар больше за его удивительное мастерство.

В восхищении он смотрелся в зеркало. Отлично выглядит, в самом деле. Неплохо бы еще черную рубашку, да и новые ботинки не помешали бы. Он провел пальцами по темным линиям швов на щеке; большой палец еще хранил на себе запах блондинки. Улыбнулся.


— Заходите в любое время, — радушно попрощался с ним портной. — Когда захотите.

— Да. Я так и сделаю.

Почти ничего вокруг себя не замечая, Джино вышел на улицу. Он чувствовал себя королем. Новый костюм. Мадам Лола. Деньги, которые все еще шуршали в его кармане.

Он шел по улице, и в голове у него шумело. Нет, ему вовсе не хотелось становиться таким же, как его отец, затраханный жизнью неудачник, умевший доставлять себе удовольствие лишь тем, чтобы избивать живших с ним женщин. Аресты и регулярные отсидки — это не для Джино. С него хватило того опыта, что он приобрел в приюте на Кони-Айленде, он слишком хорошо знал, что такое тюремная камера.

Но кому захочется тратить свою жизнь на то, чтобы лежа на спине приводить в порядок чужие автомобили? Пачкаясь в грязи и масле? Получая за эту работу буквально гроши?

Только не Джино. Ему нужны деньги. Ему нужны все те вещи, что на эти деньги можно купить. И Джино никоим образом не собирался теперь зарабатывать себе на жизнь, строго и неукоснительно придерживаясь рамок закона.

Паоло оказался просто дураком, а дураков ловят. У Джино планы иные. Он станет большим человеком, таким, как Чарли Луканиа. Самое время начинать — сейчас.

Та работа, которую он выполнил для Чарли, оказалась не более чем приятной прогулкой. Все, что для нее потребовалось, это двое парней со стальными прутьями в руках для охраны, шофер и машина. Ничего сложного. Ему та поездка принесла пятьдесят долларов. Парням, может, раза в два больше. А остальным? Так что, в общем, выручка должна быть очень и очень неплохой.

Джино направился в бар к Ларри, где при его виде Банан и Катто вылупили глаза.

— О-го-го, где это ты так приоделся? — завопил Катто.

— Я тоже такой хочу. — Банан вращал глазами, щупал материал. — Мама, как я хочу такой же!

— Не вижу в этом ничего невозможного, — отозвался Джино. — У меня есть одна идея. Нужно только раздобыть пару железных прутьев, угнать где-нибудь грузовик и — ура-ура — мы в бизнесе!

— Железные прутья, — заморгал Катто. — Мне это не нравится.

— Не для того, чтобы пользоваться ими, — быстро нашелся Джино, — только чтобы произвести впечатление — сработает как надо.

Катто носом прошелся вдоль рукава рубашки.

— О чем это ты толкуешь, Джино?

— О деньгах. Вокруг их достаточно. А за что мы задницы дерем? Почему бы нам не выйти на улицу и не подобрать то, что там лежит, как делают все?

Планы можно будет доработать, но если только у него хватит денег. В них-то все дело. С этим новым костюмом, с блондинкой — от пятидесяти долларов мало что осталось. А чтобы делать деньги, тебе прежде всего нужны деньги. Может, если рассказать Вере, что у него на уме, она одолжит ему требуемую сумму… Он взял бы ее в долю, он непременно и с лихвой рассчитался бы с нею из первой же прибыли.

Джино решил сходить к ней попозже вечером. Он ведь обещал ей как-то, что заглянет, расскажет, чем живет. Если очень повезет, то Паоло, может, рядом не будет.

В тот вечер Вера не была занята работой. Трезвой она тоже не была. Она лежала на постели в темной комнате, все освещение которой составлял падающий через окно свет уличного фонаря. Услышав стук Джино, она отозвалась, не поднимаясь:

— Заходи, клади на стол деньги и приступай.

— Эй, это я, — быстро проговорил Джино. — Шел мимо и решил заглянуть, как ты тут.

— Все нормально, — пробормотала она, — все хорошо. — Рука ее протянулась к стоявшей на полу у постели бутылке, поднесла ее ко рту. Послышался глоток. — Кто это, черт побери, «я»?

— Джино, конечно.

Он повернул выключатель, вспыхнул свет, и Джино тут же пожалел об этом. Выглядела Вера далеко не лучшим образом. Грязная ночная рубашка из сатина порвана на плече, открывая взгляду груди, обезображенные свежими круглыми следами ожогов, — видимо, кто-то поработал сигаретой. Избитое лицо представляло собой чудовищную маску, оба глаза заплыли.

Она едва разлепила их, чтобы окинуть Джино сонным взглядом, и попробовала улыбнуться. На месте нескольких передних зубов зияли черные дырки.

— Видок у меня так себе, — с трудом выговорила Вера. Глаза ее наполнились слезами, беззвучно скатывавшимися вниз по исцарапанным щекам.

Джино не было никакой нужды спрашивать, кто ее так отделал. Он знал одно: сейчас ее надо как можно быстрое доставить в больницу.

Склонившись над постелью, он осторожно, как ребенка, поднял Веру на руки. Пахло от нее, как из пивной бочки, и помимо перегара Джино безошибочно различил запах пота и мочи.

— Эй, — мягко сказал он, — я оставлю тебя на минутку, чтобы вызвать «скорую».

— Нельзя, — прошептала она. — Мне нужно быть здесь. Паоло сказал, чтобы я лежала здесь и зарабатывала деньги, много денег…

Глаза ее закатились и через мгновение закрылись. Она потеряла сознание.

В больнице его принялись засыпать вопросами, но Джино в ответ только молчал. Делал вид, что немой. Решение он уже для себя принял. На этот раз Паоло так просто от него не уйдет.

Когда его уверили в том, что Вера находится на больничной койке и жизни ее не угрожает опасность, он вышел из здания.

Вернувшись в ее комнату, он уселся на стул напротив двери и принялся ждать. Так прошло три часа.

Паоло вошел в комнату в четыре утра. Джино вскочил на ноги и бросился на отца еще до того, как тот успел понять, с кем имеет дело.

— Ты… подлый… трус… — Голос Джино срывался, он наносил удары куда попало. — Дети… и женщины… Ты… грязный… сукин сын…

Паоло потребовалось не меньше пары минут, пока он осознал, что происходит. Он провел такой приятный вечер в соседней забегаловке наедине с бутылкой виски и теперь явился домой с единственным желанием лечь и хорошенько выспаться. И вдруг на него нападают и бьют — совершенно непонятно за что. Обычно бывало наоборот. Обычно бил он.

От удара, пришедшегося по голове, он застонал, и изо рта его обратным ходом стало выходить выпитое виски и съеденная лазанья.

— Ты дерьмо! — с отвращением выговорил нападавший. — Слышишь меня? Ты — дерьмо'.

Паоло показалось, что голос ему чем-то знаком, но память отказывалась сообщить, кому он может принадлежать. На скулу его обрушился второй мощный удар, от которого Паоло упал на пол.

— Не вздумай еще раз прикоснуться к ней, — предупредил его голос. — В следующий раз тебе достанется еще больше.

Когда избивший его вышел из комнаты, Паоло освободил желудок от остатков лазаньи. Сучка Вера. Значит, у нее есть любовник. Ну ничего. В следующий раз он достанет ее по-настоящему.

Джино вбежал в свою комнату и сорвал с себя безнадежно испорченный костюм. Его трясло от отвращения, и все же он немного приободрился. Ну и денек был сегодня.

Сев на кровать, он восстановил в памяти события последних суток. Деньги. Маленькая блондинка. Шлюха у мадам Лолы. Вера. Паоло. И планы на будущее, чтобы уме ничего не упустить.

Улегшись, он уставился в потолок, с ненавистью разглядывая трещины, облупившуюся побелку и всю эту окружавшую его бедность. Ничего лучшего в жизни у него и не было, но ведь в кино-то он ходил, по Пятой и по Парк-авеню прогуливался и видел роскошные особняки и автомобили с шоферами в ливрее. Он знал, что где-то там идет совсем другая, красивая жизнь. Он знал, что единственный способ оказаться в ней, этой далекой и прекрасной жизни, — это деньги.

На следующий день он начал действовать. В районе, где жил Джино, орудовало несколько банд подростков, которые только и делали, что искали повода пустить кому-нибудь кровь. Наиболее сильной группировкой считались печально известные «Минитмены» , получившие свое название благодаря признанному факту, что они успевают обделывать свои дела в течение буквально одной минуты. Поначалу Джино собирался присоединиться к ним, но у них уже был свой вожак, пользующийся беспрекословным авторитетом, по имени Валачи. Джино решил, что связываться с ним не стоит.

Были еще банды ирландцев, евреев, смешанные. Некоторые из них промышляли мелким рэкетом, другие занимались квартирными кражами, большинство же просто хватали все, что плохо лежит, и делали ноги.

Джино хотел найти какую-нибудь небольшую шайку, над которой он в течение короткого времени сможет взять верх. Он немного знал одного парня по имени Алдо Динунцио, который брался за кое-какую работу, выполняя ее только с двумя своими подручными. Человеком он слыл ловким, был себе на уме, а еще про него шел слушок, будто в Чикаго живет его двоюродный брат, почти такой же могущественный, как сам Капоне. Как-то в беседе с ним Джино предложил Алдо работать вместе.

Алдо выразил свое согласие кивком головы. В соседних кварталах у Джино уже сложилась определенная репутация. Он считался крепким парнем, никому не дававшим спуску, и, что еще важнее, он действительно умел водить машину.

Сидя в баре у Ларри над чашкой кофе, они обменялись рукопожатием, после чего Алдо поделился с Джино своими планами относительно нового дела. Он сказал, что знает неподалеку склад, до крыши набитый мехами, которые ждут не дождутся, чтобы их кто-нибудь унес.

— Мы можем неплохо на этом подзаработать, только действовать нужно быстро. Птички нашептали мне, что охранная сигнализация вышла из строя. Ты, я, еще пара ребят, нам придется позаботиться о ночном стороже, он поможет. Так что тебе — пятая часть. Это немало.

— Когда? — задал единственный вопрос Джино.

— Сегодня вечером. Идешь?

— Конечно.

Они проговорили детали, и Алдо оставил его одного. Джино собирался уже отправиться в больницу к Вере, когда в бар вошла маленькая блондиночка со своими двумя подружками. С гордым видом она прошла мимо, не обратив на него ни малейшего внимания, уселась в кабинке и спряталась за карточкой меню.

Поднявшись, Джино подошел к ее столику.

— Эй! — Он вырвал меню у нее из рук. — Что это с тобой? Неужели тебя так воспитывали?

Она смотрела на него широко раскрытыми невинными глазами.

— Вы пришли принять у меня заказ? — осведомилась она.

— Синди! — прыснула смехом одна из ее подружек.

— И чего ты вы…

— Что? — Она не дала ему возможности договорить.

— Не хочешь как-нибудь вечером сходить в кино? — Джино и самому не верилось, что это он говорит, но тем не менее он был рад, что осмелился наконец задать ей этот вопрос.

— С вами? — Интонация ее прозвучала более выразительно, чем сами слова.

— Нет, с королем Кануты.

— Я не гуляю с незнакомыми.

— Само собой. Но ведь теперь я не незнакомец какой-нибудь. Сдается мне, что мы можем назвать друг друга старыми друзьями, верно?

— Неверно.

Джино скорчил гримасу.

— Да кому ты нужна?

Он зашагал прочь от стола. Дура набитая. Будет еще тут ехидничать. Да она просто не понимает, какой случай упускает.

Джино повернул голову назад как раз в тот момент, когда все три девушки буквально изнемогали от сдерживаемого хохота. Дети. Младенцы. Им лет по пятнадцать-шестнадцать, не больше. Ничего они ее понимают.

В какое-то мгновение ему вспомнилась вчерашняя проститутка у мадам Лолы и то, чем он с нею занимался. Это было неплохо. Но будет гораздо интереснее, если за подобное развлечение не нужно платить.

Свой семнадцатый день рождения Джино отметил пятым по счету выходом на дело вместе с Алдо. Деньги плыли в руки сами. Меньше чем за месяц у него скопилось уже полторы тысячи «зеленых». Целое состояние! Он открыл в банке счет, на который положил пятьдесят долларов, остальные деньги запер в стальном банковском сейфе. С деньгами он связывал определенные планы, вовсе не собираясь промотать их, как те первые пятьдесят долларов. Больше никаких костюмов, никаких шлюх. Ничего такого, что могло бы внушить окружающим, в особенности соседским полицейским, какие-нибудь подозрения. Полиция имела обыкновение регулярно заглядывать к Ларри и наугад проверять посетителей. В округе так много банд, столько ограблений… Приходилось держать ухо востро.

Чтобы выглядеть добропорядочным гражданином, Джино устроился на дневную работу: доставка по заказам лекарств из аптеки. Однако снадобья, которые он разносил, все-таки кое-чем отличались от примитивного аспирина. Наркотики. Двадцать пять баксов за одну доставку. Неплохо. Но и не так уж здорово. Много риска. Если его поймают…

Свой риск имелся в каждой профессии. Когда Банан, распростершись под «кадиллаком», занимался ремонтом, внезапно сдал домкрат. В результате сломанная нога и три ребра — слава Богу, остался жив. И, подвергая свою жизнь такому риску, Банан не зарабатывал даже двадцати пяти в неделю.

Джино навестил его в больнице, поговорил с ним и, кажется, в чем-то просветил. Банан сказал, что когда выйдет, то пошлет ко всем чертям законные заработки.

На личном фронте особых перемен у Джино не наблюдалось. Блондиночка регулярно появлялась у Ларри в обеденное время, но Джино уже был по горло сыт ее выпадами, так что старался теперь держаться в стороне. Недостатка в девушках, любую из которых можно привести в свою комнату, чтобы попрактиковаться в искусстве любви, он не испытывал. А для Джино это поистине стало искусством. Если девушка не чувствовала себя счастливой, не испытывал никакой радости и он. Так что Жеребец Джино работал в полную силу.

К Вере второй раз он так и не сходил. Каждый день Джино давал себе слово, что пойдет, потом ему начинало казаться, что и завтра не будет поздно. Так прошла еще одна неделя. В конце концов он услышал, что она выписалась. Правда заключалась в том, что Джино просто боялся. До смерти боялся того, что Паоло изобьет Веру так, что ему, Джино, не останется ничего иного, как предпринять нечто серьезное. Ему было известно — случись такое, и он не сможет уже себя удержать. В последний раз он хоть как-то собрался, непроизвольной вспышки ярости не произошло. Но если теперь… если Паоло окажется трезвым и попытается защищаться…

Поэтому Джино предпочитал выжидать. То, о чем он ничего не знал, его и не волновало.

Из Калифорнии регулярно приходили письма от Косты. Однажды в конверте он обнаружил вложенную фотокарточку. Коста, когда-то костлявый заморыш, превратился теперь в симпатичного подростка, стоящего на снимке рядом со своей сводной сестрой и собакой. Разглядывая карточку, Джино улыбался. Ему стало приятно от того, что мальчишке так повезло. Он сумел проскользнуть в тот мир, который для Джино столь же нереален, как обратная сторона Луны.

Спустя два месяца после дня рождения Джино арестовали в то время, когда он сидел в кабине припаркованного у здания склада в Бронксе «доджа». Внутри самого склада арестовали Алдо и двоих его помощников, занятых укладкой штук шелка и сатина на тележку, с которой они собирались перегрузить похищенное в грузовик.

— Нас кто-то заложил, — шепнул Алдо в полицейском пикапе по дороге в участок. — Это совершенно ясно. Кому ты что-нибудь говорил?

Джино со злостью потряс головой.

— Какого черта! Что значит «ты говорил»?! Я никому не сказал ни слова, тупая твоя башка. А вот кому проболтался ты?

Их записали в какую-то книгу и развели по камерам. У Джино заурчало в живете. Опять его заперли! Это уже непереносимо. И на этот раз не в приюте для мальчиков. На этот раз все стало гораздо серьезнее.

КЭРРИ. 1927 — 1928

Остров Уэлфер. Грязь. Мерзость. Крысы размером с домашнюю кошку. Отвратительная пища. Переполненная камера. И сокамерницы — с набором всех мыслимых болезней. Вши. Клопы. Блохи. Гонорея. И надзирательницы, так и выискивающие взглядами тех, кто послабее и не может постоять за себя.

Наука выживания здесь давалась Карри с трудом. Через две недели после прибытия она впервые испытала на себе весомость старосты камеры — какой-то простоволосой деревенщины со злыми бегающими глазками.

Была ночь, и Кэрри пыталась уснуть, лежа в битком набитой камере на неудобной койке. Внезапно она ощутила, как на нее наваливается какая-то тяжесть и чьи-то руки начинают шарить по ее груди.

— Какого черта! — Легкая дремота тут асе слетела с нее.

— Заткнись и лежи тихо, — негромко предупредила ее рыжая баба, вдавливая тело Кэрри в тощий матрац. — Сейчас мой палец оттрахает тебя так, как не удавалось еще ни одному парню.

— Убирайся! — зашипела на нее Кэрри. Рыжеволосая староста камеры была поражена.

— Да ты смеешься?! Любая из здешних девчонок дала бы отрезать себе левую сиську, только бы я ее приласкала. — Большим и указательным пальцами она принялась тереть сосок левой груди Кэрри. — Я же хочу сделать тебе приятное.

Кэрри удалось освободиться из-под нее и соскочить с койки на пол, где она присела на корточки, оглядываясь по сторонам.

— Убирайся от меня, слышишь? Оставь меня в покое!

— Тупая чернушка. Ты сама не знаешь, что тебе нужно. Вот уж не думала, что наступит такой день, когда от меня отвернется грязная черномазая потаскуха.

— Я не сплю с женщинами, — сплюнула Кэрри. Она могла бы еще добавить: причем с такими жирными, с такой сальной кожей, зловонным дыханием и, по слухам, с пристрастием к наркотикам.

— Все когда-нибудь начинается с первого раза, — продолжая ее уговаривать, не отступала рыжая. — Если не хочешь навредить себе, не отказывайся от моих услуг. Ясно, чернушка?

Кэрри передернула плечами.

— Подыщи себе кого-нибудь другого. Мне ты не нужна.

Произнося эти слова, Кэрри отдавала себе отчет в том, что на них все не закончится. Так оно и вышло. На следующий день с ней никто не захотел разговаривать. Прошел слух, что Кэрри обидела старшую, а для сидевших в камере женщин этого было более чем достаточно. Кому нужны неприятности? Так что на утро ее никто не замечал. Она как бы прекратила существовать для окружающих. До этого остров Уэлфер был отвратителен сам по себе. Теперь он сделался непереносимым.

По ночам Кэрри лежала на койке, не имея возможности заснуть, полная страхов, абсолютно одинокая и почти готовая сдаться. Она уже не видела в своей жизни особого смысла. За какое преступление она находится здесь? Почему Господь оставил ее?

Снова и снова размышляла она о том, какой могла бы быть ее жизнь. И невольно она сравнивала свои мечты с тем, что есть, с тем, в кого превратилась она сама. Рыжая оказалась права: грязная черная потаскуха, вот что она теперь такое. Вскоре Кэрри начала строить планы относительно того, как одним махом покончить со всем этим, и именно мысли о смерти давали ей силы жить.

Однажды в банный день, когда Кэрри вошла в душевую, там сразу же наступила необычная, неожиданная тишина. Женщины окидывали ее странными взглядами, кое-как набрасывали на себя одежду и торопились побыстрее выйти.

Кэрри охватило предчувствие беды. Но за последнее время это предчувствие стало такой неотъемлемой частью ее жизни, что она не обратила на него никакого внимания. Взяв в руку кусок карболового мыла, она принялась яростно растирать им свое тело: под мышками, между ног. Стремление оставаться чистой превратилось в некую навязчивую идею.

— Привет, чернушка.

В душевую вошла Рыжая, ее сопровождали еще четыре женщины.

За прошедшие с той ночи в камере шесть дней — первые обращенные к Кэрри слова.

— А знаешь, — Рыжая оскалила в усмешке зубы, вылезая из тюремного платья, — я решила не держать против тебя зла — ты же такая глупенькая. — Сняв лифчик, она обеими руками приподняла свои мощные груди. — Я хочу, чтобы ты их пососала, — скомандовала она.

Положив на деревянную скамеечку мыло, Кэрри попыталась выскользнуть из обложенной кафелем кабинки для душа.

— Не стоит так торопиться, ласточка моя. Двое ее подруг, каждая со своей стороны, двинулись в кабинку.

— Положите ее на пол, — послышался новый приказ старосты, — и раздвиньте ей ноги.

В сопротивлении не было ни малейшего смысла. Все четверо навалились на Кэрри, распластали ее на покрытом плиткой полу. Рыжая улыбалась.

— А теперь, дурочка, из чистой доброты хочу научить тебя одной-другой интересной штучке.

В такой позе они продержали ее более часа, по очереди пихая ей в лоно все, что попадалось им под руку. А под конец Рыжая уселась на Кэрри верхом и принялась яростно мастурбировать.

Выходя из душевой, женщины громко смеялись. Веселенькое получилось сегодня утро!

Кэрри была неподвижна. Лежа на спине, она смотрела, как капля за каплей падает из душа вода, и беззвучно призывала к себе смерть. С нее хватит. И после этого жить? Нет, она готова к тому, чтобы жизнь ее тут же закончилась.

Часа через два се обнаружила надзирательница лежащей в той же позе, посиневшую от холода, с кровью на бедрах.

— Боже милостивый! Кто это с тобой сделал? Кэрри ей не ответила. Не произнесла она ни слова и в последующие две недели, без всякого движения лежа на койке в тюремной больнице. Все-таки там немного лучше, чем в камере.

Когда ее выпустили из больницы, она также молча вернулась к своим сокамерницам. Те старались не встречаться с нею взглядами и по-прежнему не обращались к ней ни с единым словом. Кэрри это больше не волновало.

Она вырабатывала в себе новую черту характера. Ненависть. Это сильное, всезахватывающее чувство; в изредка сотрясавшая ее нервная дрожь служила для окружавших Кэрри предупреждением держаться подальше.

В один из дней она приняла решение. Когда она выйдет отсюда, то для разнообразия сама займется своим будущим. Она станет самой крутой, самой неотразимой, самой опасной и самой преуспевающей в своем деле профессионалкой.

Зима уже полностью вступила в свои права, когда Кэрри наконец вышла за ворота тюрьмы. Она провела на острове шесть месяцев — в два раза дольше, чем гласил приговор, но на Уэлфере никогда особенно не кичились заведенным в канцелярии тюрьмы порядком. Кэрри похудела на восемнадцать фунтов, а это означало, что теперь от нее остались только кости, обтянутые посеревшей от плохого питания кожей. Волосы на голове коротко острижены — меньше проблем со вшами.

Стоя на борту парома, перевозившего ее через Ист-Ривер, Кэрри в своем легком летнем платьице дрожала от холода. В кармане у нее были положенные каждому выходящему на свободу десять долларов, но Кэрри очень надеялась на то, что Флоренс Уильяме сохранила все ее пожитки, среди которых лежала и небольшая шкатулка с шестьюстами долларами — ее сбережениями.

У причала прибытия парома дожидалась группа сутенеров, с нетерпением ловивших тот момент, когда можно будет приступить к отбору подходящих девушек. Сходящих по трапу они осматривали взглядом мясника. С заинтересовавшими их вступали в переговоры. Власти были прекрасно осведомлены о регулярно проходящей здесь церемонии, но, похоже, она никому не причиняла никаких неудобств. В конце концов, те, кто превращался в шлюх, оставались ими навсегда. Так что даже полиция предпочитала закрывать глаза на происходившее у причала.

Кому же повезет? Кто уляжется спать сегодня вечером в удобную постель, кому купят новый туалет, кого накормят нормальной горячей человеческой едой, дадут возможность зарабатывать деньги немедленно?

Кэрри отдавала себе отчет в том, что происходит у нее на глазах. Самой распространенной шуткой на острове было: кто из сутенеров окажется счастливчиком на этот раз? С выходившими на свободу женщины передавали свои послания: «Если Рэг Бэгс придет, хлопни его от моего имени по спине!» или «Отправляйся следом за похожим на крысу недомерком, и когда он будет садиться в свою желтую машину, воткни ему в спину еще один нож! Грязный подонок заслужил этого сполна!»

Кэрри посмотрела по сторонам. Она не привлекала к себе особого внимания, зная, что выглядит неважно. Сделав глубокий вдох, Кэрри выпятила вперед грудь. В результате к ней приблизился какой-то довольно смуглый белый, оглядел ее с ног до головы и пробурчал:

— Подыскиваешь работу, чернушка?

Слово «чернушка» Кэрри не понравилось. Она покачала головой.

— Брось. — Мужчина нагловато усмехнулся. — Тебя здесь больше никто не спросит.

Глаза ее сузились.

— Видел бы ты, что у меня между ног, ты бы заговорил по-другому, тоже мне, белый лебедь.

Она повернулась к нему спиной и тут же увидела того человека, которого искала. Ошибиться было невозможно. Высокий. Чернокожий. Абсолютно лысый. В белоснежном костюме и кепочке из меха. На острове Кэрри приходилось неоднократно о нем слышать, теперь она знала о нем все. Его прозвали Белый Джек, и работал он на Мэй Ли, хозяйку самого известного в Гарлеме борделя для черных.

Белый Джек стоял, облокотившись на сверкающее крыло своей новой машины, жуя длинную тонкую сигару. Ни одна из сошедших на берег женщин не привлекла его внимания. Да это и понятно — выглядели они все просто жалко.

Кэрри приблизилась к нему с самым беззаботным видом, какой могла только изобразить.

— Извините, мистер, — храбро проговорила она, — не прокатите ли вы меня на своем авто?

Он окинул ее взглядом, ленивым, неторопливым. Дважды — вдруг он все же упустил в ней что-то?

— Вам лучше обратиться к кому-нибудь еще, крошка, — прогудел он абсолютно без всякого интереса.

— Мне исполнилось шестнадцать только на прошлой неделе, — скороговоркой сообщила ему Кэрри. — Сладких шестнадцать, я чернее ночи, молода, и кровь у меня горячая — как раз то, что вам нужно. Я работала у Флоренс Уильяме, я вовсе не новичок какой-нибудь.

— Но и особенного в тебе ничего нет.

— А может, стоит попробовать? — Руками она начала поглаживать свое тело. — Если меня приодеть и подкормить, то вы получите просто чемпионку. Так как, не дадите мне шанс?

— Мы с мадам Мэй представляем определенный класс, детка. Класс. Так что иди и трясись где-нибудь в другом месте.

Она смотрела на него, и сладкая улыбка медленно сходила с ее лица. Из глубины души начинала подниматься та самая ненависть, которую она взрастила в себе на острове. Кэрри так хотелось выплеснуть на него весь запас. Но она сдержала себя. Пожав плечами, зашагала прочь.

Поймав ее за руку, Белый Джек остановил Кэрри.

— Хочешь место горничной?

Она вырвала свою руку, вновь устремляясь в сторону. Горничная! Один смех! Для нее, для Кэрри, обратной дороги не было.

— Эй! — Он шагал следом за ней.

Кэрри остановилась, давая ему возможность нагнать ее. Она почувствовала, что в нем наконец-то пробудился интерес.

— Ты и в самом деле работала у Флоренс Уильяме?

— Можешь это проверить. Кроме меня там была еще девушка, которую звали Билли и еще два белых цыпленка.

— Гм. — Он выпустил ей в лицо длинную тонкую струю дыма. — Хочешь попытаться понравиться мадам Мэй? Кэрри знала, когда можно идти напролом.

— Тебе я понравилась, значит, понравлюсь и ей. Каждый знает, что именно так все это и делается.

— Какая сообразительная. — Он улыбнулся. Она тоже растянула уголки рта, хотя в глазах ее и намека на улыбку не было.

— И такая молодая.

— Забирайся в машину.

— Само собой, Джек.

— Откуда тебе известно мое имя?

— На острове оно известно всем — ты ведь и на самом деле шишка.

Улыбка его стала шире.

— Смотрите-ка, она знает, когда говорить нужные слова.

— Она знает также и когда лучше помолчать. Белый Джек захохотал.

— Черт возьми, я нашел-таки девушку, которая не лезет за словом в карман! Кэрри тоже засмеялась.

— Ты нашел ее.

Ее искупали в ванной, обтерли дезинфицирующими составами, уничтожили вшей, накормили. Затем ее тщательнейшим образом осмотрел врач. После этого Кэрри одели в розовый атласный халатик и тут же отправили работать.

Мадам Мэй, женщина одного роста с Белым Джеком, возбуждала желание с первого взгляда; ее иссиня-черная кожа удивительно контрастировала с белокурым париком. Она и сама не гнушалась работы — когда ей этого хотелось — и брала со своих нечастых клиентов фантастические суммы. Настоящей проституткой она стала в двенадцать, сейчас же ей уже рукой было подать до сорока.

Кэрри она возненавидела с первого взгляда, хотя и поняла тут же, что для дела новенькая будет незаменима.

— Если тебе так хочется, пусть работает, — сказала она Белому Джеку. В этом вопросе Кэрри оказалась права. — Но лучше бы тебе держаться подальше от ее трусиков, — тут же предупредила его Мэй, — я вовсе не собираюсь делиться тем, что имею, с каким-то ребенком.

Тот деланно засмеялся.

— У меня и в мыслях такого не было, мама!

— Черта с два!

— О, брось! Неужели ты думаешь, что я стану возиться с ней, когда у меня есть ты?


— Я думаю, что ты станешь возиться с любой живой тварью, если дать тебе волю.

Кэрри была уверена в том, что ее ждет успех. Финансовая сторона соглашения пока ее нисколько не волновала — прежде всего необходимо утвердить свое положение. Для начала ее полностью устраивали пятьдесят процентов того, что платили клиенты, остальное шло мадам Мэй. Она забрала свои вещи от Флоренс, приятно удивленная тем, что шестьсот долларов оказались в целости и сохранности. Флоренс предложила ей даже остаться у нее, но Кэрри отказалась. У мадам Мэй дело поставлено куда с большим размахом, и Кэрри стремилась, прочно став на ноги, не давать себе в работе ни малейшей передышки. Она вступила в игру под названием «деньги», приняв решение стать по-настоящему богатой.

Клиентура у мадам Мэй была гораздо более разнообразной, чем у Флоренс Уильяме. Бизнесом занимались десять весьма работоспособных и прилежных девушек: еще две негритянки, пуэрториканка, три блондинки, толстая мексиканка, китаянка и лилипуточка Люсиль, с симпатичным личиком и безукоризненно сложенная.

Чтобы зарекомендовать себя должным образом, Кэрри должна была не щадить себя. Но честолюбия ей не занимать. Она хотела стать лучшей.

Начиная с самого первого, все ее клиенты становились постоянными. Кэрри знала, как нужно себя вести, чтобы мужчина почувствовал себя мужчиной. Они приходили к ней со своими вялыми членами, приносили ей свои проблемы и горести, а на улицу выходили свежими, уверенными в себе и до одури натрахавшимися.

Она ненавидела каждого из них.

Они ее любили.

Люсиль была единственной девушкой, вступавшей с Кэрри в разговоры. Остальные не могли взбавяться от подозрений и ревности — Кэрри отбивала у них клиентов.

— Я здесь уже пять лет, — делилась с нею Люсиль. — Белый Джек заметил меня, когда я выступала в шоу. Он был очень добр ко мне, стал уверять, что здесь мне понравится куда больше, и, милочка моя, он оказался прав.

У Кэрри не было никаких намерений заводить здесь друзей, она хотела полностью отдаться бизнесу, но Люсиль чем-то напомнила ей саму себя. Обе они были изгоями, человеческим мусором, годным лишь на одно.

— Наступит день, и я выберусь отсюда, — как-то призналась ей Кэрри. — Заведу свое дело, получше, чем у мадам Мэй. Стану первой в Нью-Йорке.

— Такое мне уже приходилось слышать, — хихикнула Люсиль.

— Да, только я говорю это серьезно.

Так оно и было. Во имя чего же еще Кэрри безропотно переносила до сих пор все, что посылала ей судьба? Если она не сможет стать первой — ну, тогда уж лучше быть мертвой.

Репутация ее постепенно росла. Вместе с ней удлинялся и список постоянных клиентов.

— Что же в тебе такое есть? — полушутя опросил ее как-то Белый Джек.

На губах Кэрри заиграла отработанная улыбка, глаза оставались холодными.

— А разве я тебе не говорила? Я же сладенькая, черная, страстная и молодая. Ты и сам знаешь, что белому мужчине нужно.

Белый Джек повел головой по сторонам. Они были одни в комнате. Приблизившись к Кэрри, он небрежным жестом положил свою руку на видневшуюся в разрезе ее халатика грудь.

— Да ты оказалась просто звездой, малышка.

— Еще бы. Я ведь предупреждала тебя об этом. Рука его оставалась неподвижной.

— Мне следовало приберечь тебя для себя самого. Снять тебе где-нибудь квартирку.

Он начал приходить в возбуждение. Со знанием дела Кэрри скользнула взглядом по плотно сидевшим белым брюкам. Сейчас они стояли колом. Это было уже некоторое достижение — привести Джека в такое состояние.

Кэрри провела языком по губам. Выглядела она очень соблазнительно и знала это.

— Что асе ты так не сделал? Пальцы его начали ласкать ее грудь.

— Маленькие девочки не в моем вкусе.

— Я не маленькая девочка, Джек. Я знаю толк.

— Это верно.

Он навалился на нее, прижимая бугор в брюках к ее бедрам.

В этот момент в комнату вошла мадам Мэй и с нею две девушки.

Белый Джек молниеносно отпрянул в сторону, и все же проделал он это не настолько быстро, чтобы натренированный взгляд мадам Мэй не уловил все детали имевшей только что место сцены. Она смерила его уничтожающим взглядом.

— У нас здесь положено платить за это, милый. Если вам так хочется провести время с ребенком, будьте добры раскошелиться. — Голос ее был полон издевки.

Белый Джек уже обрел присутствие духа.

— В тот день, когда мне придется за это заплатить, женщина, со мной все будет кончено. Мадам Мэй и бровью не повела.

— Ты сам сказал это, милый, — нежным, ласковым голосом едва ли не пропела она.

Девушки засмеялись; звонок в дверь прервал дальнейший обмен любезностями.

На пороге стояли трое студентов, судя по их лицам — новички. Мадам Мэй радушно пригласила их войти, предложила напитки, стараясь, чтобы гости чувствовали себя как можно свободнее. Представила им своих девушек.

— Вот они. Выбирайте себе по вкусу.

Кэрри ласково улыбнулась одному из них и, взяв его за руку, повела к себе в комнату.

Парень ужасно нервничал. Красное лицо покрылось капельками пота.

— Как тебя зовут, сладкий мой? — промурлыкала она.

— Ген…ри. — На последнем слоге голос его дрогнул.

— Так вот, Ген…ри. Нам с тобой предстоит вместе провести время самым удивительным образом. О'кей, Генри?

Он смог только кивнуть. В его восемнадцать лет она была первой.

Кэрри ловкими движениями снимала с него одежду, удивляясь про себя его тщедушному телу. Спустив вниз трусы, она поневоле едва заметно вздрогнула. Длинный, белый и тонкий, похожий на свернувшегося червяка. Она вздохнула, — Ген…ри, какой же ты у меня большой и красивый! Какой же ты великолепный! Сейчас мы с тобой займемся таким, о чем ты мог только мечтать. Правда, мальчик мой, правда?

ДЖИНО.1924 — 1926

9 июля 1924 года Джино Сантанджело после пятинедельного ожидания в камере предварительного заключения предстал перед судом, который признал его виновным в совершении попытки ограбления, и был приговорен к восемнадцати месяцам тюремного заключения. Он легко отделался. Алдо Динунцио получил два года. Отбывать срок их отправили вместе, в Синг-Синг.

Алдо был убежден в том, что их кто-то предал, он весь кипел от желания отомстить.

— Кому вы проболтались? — не переставая допытывался он у двух парней, бывших на деле рядом с ним. — Кто еще знал о складе?

Оба клялись, что никому не произнесли ни слова. Но Алдо не оставлял их в покое, и как-то само собой всплыло, что один все же похвастался предстоящей работой перед своей сестрой.

Для Алдо этого оказалось достаточно. Теперь он знал, кого винить.

— Сука! — бурчал он. — Она-то и пошла к копам. Когда я выберусь отсюда, она пожалеет, что родилась на свет. Джино пытался успокоить его, но впустую.

— Дай мне только выйти. Как только нога моя перешагнет порог этого заведения — сучка получит свое. Подожди, увидишь.

Джино быстро понял, что, находясь в тюрьме, лучше всего держаться замкнуто и не во что не встревать. Его сосед по камере, пожилой человек, отбывал срок за попытку убийства. Они оба игнорировали друг друга. Это оказалось лучшим способом выжить в условиях совместного проживания.

Старик имел привычку громко мочиться в ведро, заменявшее собой унитаз, и почти каждую ночь он предавался онанизму как раз в то время, когда Джино укладывался спать. Это было омерзительно, но Джино научился не обращать внимания и на это. Он старался заставить себя забыть о женщинах, о сексе, о теплом и ласковом теле. С удивлением обнаружив, что у него почти постоянно стоит, он тем не менее отказывался, в отличие от других заключенных, от самоублажения. Время от времени ему снились влажные сны, и наутро он просыпался раздраженным и разочарованным.

Секса ему не хватало больше, чем чего бы то ни было. Днями напролет Джино мечтал о тех женщинах, с которыми будет заниматься любовью сразу же, как только вновь обретет свободу. Чаще других он представлял себе в мыслях маленькую блондиночку из бара Толстяка Ларри. Он ни разу не разговаривал с ней после того дня, когда та его отшила в присутствии своих подруг, но он знал, что заговорит с ней непременно. И дайте ему только вернуться домой — уж тогда ее волшебный бугорок… да, парень, ничего, потерпи.

Письма от Косты продолжали приходить, и однажды Вера решила все-таки наведаться к Джино. За прошедшее время она не стала выглядеть лучше. На месте двух выбитых Паоло зубов так и зияли безобразные дырки, кожа стала морщинистой, лицо опухло от постоянных выпивок.

— Ты дрянной мальчишка, — жаловалась она. — Память коротка, да? Столько месяцев, а от тебя ни слова. Пришлось самой выяснять, где ты находишься, вот и приехала.

— Ото.

Он почувствовал себя смущенным, не в силах оторвать взгляда от черных дырок у нее во рту.

— Так здорово, что ты выбралась ко мне.

— Ну еще бы. Но что это за приемная мать, если она даже такой мелочи для своего сыночка сделать не может? И вот что я тебе теперь скажу, Джино: я не собираюсь появляться в этой параше еще раз. С меня хватило еще тогда, когда я бегала сюда к Паоло. Сам придешь ко мне, когда выпустят, о'кей?

— Что с отцом?

— Этот подонок забрал все мои деньги и удрал. В тот самый день, когда я вышла из больницы. — Вера ткнула пальцем себе в рот. — Наверное, ему надоел мой портрет.

— Тебе нужно заняться своими зубами. У меня есть деньги, если хочешь, — быстро сказал Джино.

Она рассмеялась вызывающе.

— Спасибо, детка, но, должна тебе сказать, отсутствие передних зубов только помогает бизнесу. Теперь я умею делать такие вещи, что мужики просто обалдевают! — Она придвинулась ближе к разделявшей их частой металлической сетке. — Мы как-нибудь попробуем вместе — когда выйдешь.

Джино улыбнулся.

— Ладно тебе, Вера! Та хихикнула.

— Просто я хочу поднять тебе настроение. Я-то знаю, о чем вы все здесь думаете. Нелегко вам приходится.

— Да уж!

— Черт возьми, а ты ничуть не изменился, тот же шутник! — Она поднялась со стула. — Пора. Да, Джино, спасибо… Ты знаешь, что я имею в виду. У меня раньше никого не было, кто бы обо мне заботился. А это все-таки приятное чувство.

— Как ты узнала, что это был я?

— Ты что, смеешься, что ли?

Ждать окончания срока было тяжело. Джино определили в строительную команду, и хотя работа выматывала все силы, он был доволен. Устанавливались нужные связи, он многому учился, общаясь со старшими, более опытными людьми, которые знали, что к чему в этой жизни.

Месяцы шли один за другим, и через год Джино с удивлением узнал, что за хорошее поведение его освобождают досрочно.

Но еще больше он поразился, придя в тюремную канцелярию перед самым выходом на свободу. Приемный отец Косты Дзеннокотти прислал письмо, в котором приглашал его к ним пожить какое-то время. Похоже, у Джино не оставалось выбора. Выйдя за ворота тюрьмы, ему нужно было срочно нестись на калифорнийский поезд, не имея даже возможности улечься с какой-нибудь красоткой в постель.

Джино чувствовал себя растерянно. Не так уж и хорошо он знал Косту — фактически только по письмам. Вот дерьмо! И кому это только взбрело в голову предложить Джино, такую поездку?

Стоя рядом со своим приемным отцом Франклином Дзеннокотти на железнодорожном вокзале Сан-Франциско, Коста нетерпеливо ждал прибытия поезда. Он чуть подрос, вытянулся и, несмотря на то что для своих шестнадцати лет все еще был маловат ростом, представлял из себя симпатичного и смышленого паренька.

— Не уверен, что это такая уж хорошая идея, — в двадцатый, наверное, раз за прошедшую неделю повторил Дзеннокотти-старший.

— Брось, отец, — ответил Коста. — Ведь мне же ты дал шанс, так? И посмотри, кем я теперь стал.

Франклин не смог сдержать улыбку. Коста был прав. Действительно, стоило посмотреть, кем он стал. Самый способный парень среди своих сверстников. Отличные оценки в школе и безукоризненное поведение дома.

И все же, и все же, одно дело усыновить Косту и совсем другое принимать в качестве гостя его дружка, только что выпущенного из тюремной камеры. Ну ничего, ото только на месяц. А потом, Коста так упрашивал, умолял.

— Он спас мне жизнь, отец, и если мы в состоянии что-то сделать для него…

Никогда раньше Коста ни о чем не просил. Трудно отказать мальчику в его первой и единственной просьбе.

Таким образом, Джино Сантанджело пригласили провести месяц в Калифорнии. Франклин Дзеннокотти очень надеялся на то, что это не станет ошибкой, какой в глубине души он считал затею сына.

С высокомерным видом Джино шагал по платформе. На самом деле своей важной осанкой он старался скрыть охватившую его неуверенность. Пальцы то и дело касались шрама на щеке. Он задирал голову, подставляя ее яркому солнцу.

Сняв свой убогий пиджак, он свернул его и засунул под руку, но тут же, ощутив исходящий от собственного тела острый запах пота, быстро вновь набросил на плечи.

Косту он увидел издалека, а тот все еще не замечал в толпе своего друга. Конечно, ведь Джино, наверное, здорово изменился… А потом, он и в самом деле выглядел гораздо старше своих лет. Со стороны казалось, что ему намного больше девятнадцати.

У Джино было время внимательно рассмотреть Косту и стоящего рядом с ним мужчину. Они стояли там, чуть в стороне, такие… чистые. Именно это слово пришло почему-то ему на ум.

Наконец он направился прямо к ним, и Коста все же узнал его.

— Джино!

Он бегом бросился навстречу, обнял друга. Джино смутился. Черт побери, уж не сделало ли пережитое в приюте Косту гомиком?

— Я так рад тебя видеть! — восторженно приветствовал его Коста. — Пойдем, я познакомлю тебя с моим отцом. — Он потащил Джино к Франклину, который с натянутой улыбкой протянул вперед руку.

Подобное выражение лица Джино было знакомо. Оно как бы говорило: ты мне не понравился. С чего бы это мне нужно разговаривать с тобой?

— Привет, — произнес Джино. — Рад знакомству.

По дороге с вокзала Джино, сидя в машине, выслушал кучу вещей, до которых ему не было абсолютно никакого дела. Праздники на воде, теннисные клубы и, долбать их всех, черт знает что еще. А вот новенький «кадиллак», в котором он ехал, последняя модель, пришелся ему по душе гораздо больше. Как бы он сам хотел сесть за руль такой машины.

Дом располагался прямо напротив киностудий Голливуда. Огромный особняк с чердаками и подвалами, с окнами в свинцовых переплетах. На заднем дворе — плавательный бассейн. Мать Косты суетилась вокруг Джино, предлагала ему то печенье, то лимонад, настойчиво рекомендуя снять пиджак.

Боже, сколько возни!

Он категорически отказался от последнего, по-волчьи проглотил какие-то пирожные, и тут Коста вызвался показать Джино его комнату.

Раскачиваясь из стороны в сторону, Джино внимательным взглядом смотрел по сторонам: вид из окна, постель, встроенный шкаф.

— Господи! — То и дело восклицал он. — Сколько хлопот из-за меня, малыш!

— Откуда у тебя взялся этот шрам на щеке? — Других слов у Косты не нашлось.

Джино нахмурился, потер лицо.

— Сильно заметно?

— В общем-то нет… — Коста опустил глаза вниз, уставившись на ковер. Надо же было такое ляпнуть! Джино усмехнулся и подошел к зеркалу.

— Да, — негромко сказал он как бы самому себе, — хирург но очень-то утрудил себя штопкой.

— Я едва рассмотрел его, — быстро заметил Коста.

— Чушь! Ты, долбаный, именно про него сразу и заговорил!

— Тес! Отец с матерью выставят тебя из дома, если услышат такие слова.

Глаза Джино сузились. Какого черта он позволил им затащить себя сюда?

Очень быстро Джино понял, что насчет Косты он ошибался. Тот оказался отличным парнем. Таким, что просто слов не найти. И ничего голубого, никаких нежностей. Он еще и не целовался-то ни разу, не говоря ум о том, чтобы лечь с девушкой. Джино посчитал своим долгом восполнить этот пробел. Слишком частые занятия плаванием и теннисом еще никого не доводили до добра. Немножко траханья должно внести некоторое разнообразие в скуку будней.

— Послушай-ка, — обратился он к Косте, — здесь в округе где-нибудь должен быть хорошенький домик с кисками.

Ему нужна женщина, гормоны уже распирали его изнутри.

— Домик с кисками? — Коста покраснел, не успев выговорить фразу до конца.

— Брось, — приободрил его Джино. — Мы отправимся туда вместе. Понимаешь, если мне срочно не стянуть с кого-нибудь юбку, то я просто лопну.

Коста почувствовал прилив возбуждения и какого-то страха. Ему и на самом деле известно, что недалеко от пристани находился публичный дом. Двое его приятелей побывали там, после чего делились с Костой такими рассказами, которым едва ли можно верить, — Сегодня после ужина скажем, что отправимся в кино, — решил Джино.

Коста пришел в неописуемое волнение. За столом мать в торжественной обстановке была вынуждена обратить на него внимание.

— Коста, дорогой мой, ты что-то раскраснелся. Ты уверен, что хорошо себя чувствуешь?

— Со мной все в полном порядке, мама, — тотчас же отозвался Коста, бросив тревожный взгляд на Джино. Франклин перехватил этот взгляд.

— Может, лучше вам позабыть о кино и провести вечер дома?

— Нет! — воспротивился Коста. — Я чувствую себя превосходно.

Франклин осторожно утер губы салфеткой.

— Только не задерживайтесь допоздна. То, что я разрешил тебе не ходить этот месяц на занятия, еще не означает, что теперь ты целыми вечерами можешь шляться по улицам.

— Отец, за все время, что Джино здесь, мы с ним только второй раз выходим.

Франклин строгими глазами посмотрел в сторону сына.

— Джино приехал в Сан-Франциско не для того, чтобы бродить по городу, — со значением произнес он. — Он приехал к нам, чтобы с нашей помощью составить себе представление о том, что значит жить в нормальной, приличной семье. Я уверен, что он уже многому научился. — Проникающим в душу взглядом он уставился на Джино. — Разве это не так? Не чувствуешь ли ты, что пребывание у нас помогло тебе глубже осознать, что такое взаимное уважение и забота?

— Эй, — моментально отозвался Джино, — я всегда забочусь о близких мне людях.

— О тех, кого ты грабил? — заострил свою новую стрелу Франклин.

Джино внезапно покраснел.

— Ну… тех я даже и не знал… Это были все шишки, у них там разные страховки. Выходит так, что они даже ожидают… что у них… позаимствуют.

Франклин перевел взгляд на Косту.

— Вот видишь, сын, — тщательно подбирая слова, заговорил он, — какова позиция людей, занимающих в обществе… более низкое положение. А я надеялся, что мы поможем Джино посмотреть на мир с другой точки зрения. Поможем понять, что никто в этой жизни не ожидает, что у него позаимствуют, как это называет твой друг. Что честно и упорно работающий бизнесмен ничем не отличается от любого другого человека.

— Дер… — начал было Джино.

— Простите? — холодно перебил его Франклин. Джино закашлялся.

— Что-то в горле, — смешавшись, объяснил он. Вместе со стулом Коста отъехал от стола, поднялся.

— Нам пора, — быстро проговорил он.

В доме с кисками, располагавшемся неподалеку от доков, их ждало разочарование. Как только они вошли, Джино сразу почувствовал, что ничего хорошего из их затеи не выйдет.

Худшие его опасения подтвердились, как только он увидел женщину, открывшую им дверь. Кожа у той вся в угрях, губы потрескавшиеся, несуразный парик сидел кое-как. Она подмигнула обоим и жестом пригласила их внутрь.

— Двое молоденьких богачей явились провести время, а? — На ней было поношенное платье, расшитое бисером, — оно явно знавало лучшие времена; груди ее колыхались из стороны в сторону. — Десятка с носа, — торопливо проговорила она. — Кто пойдет первым?

— Эй, минуточку, — запротестовал Джино. — А где девушки?

— Была здесь и вторая, — ответила женщина, — пару месяцев назад. Но она вышла замуж и уехала. Осталась только я, красавчик. — Она положила руку ему на плечо. — Идешь?

Джино стряхнул руку.

— Только не я.

Женщина повернулась к Косте.

— Денежки вперед: Покажи их!

Коста лихорадочно стал шарить по карманам.

— Подожди-ка, — вступил Джино. — Мне нужно сказать приятелю пару слов. — Показав женщине спину, он негромко заявил Косте:

— Пошли отсюда к чертовой матери. Она просто животное. Кому нужно вляпываться?

Коста сгорал от нетерпения.

— Мне, — просто ответил он.

— О Господи! — Джино не мог удержаться от смеха. — Если тебе так уж хочется…

Коста занялся подсчетом денег. Женщина схватила его за руку и потащила в соседнюю комнату.

В ожидании Джино принялся расхаживать. Парочка вернулась через несколько минут, женщина поправляла юбку.

— Теперь ты? — спросила она Джино, облизывая губы.

— Как-нибудь в другой раз.

Оба вывалились на улицу, хохоча во все горло.

— Как ты решился? Это же настоящая свинья.

Коста сиял от успеха.

— Все нормально, Джино, честное слово. Мне кажется, с другой у меня бы ничего и не получилось… ну, понимаешь… с хорошенькой девушкой или что-то в этом роде. А так все отлично. Мне плевать, что она думает, поэтому-то все и получилось. — Он засмеялся. — Похоже, мне это понравилось!

Джино хлопнул его по спине.

— Еще бы, ведь ты мой друг, так?

В первую же субботу после приезда Джино в Сан-Франциско они вместе с Костой отправились купаться к пристани. Когда они вернулись домой, в прихожей стояла девушка, самая красивая из всех, каких до этого дня приходилось Джино видеть. Хрупкая фигурка с платиновыми волосами и ясным взглядом светящихся глаз.

— Моя сестра Леонора, — просто сказал Коста. Впервые в жизни Джино забыл о том, что у него в штанах, и не сводил с девушки глаз. Она такая… мягкая. Совершенно не похожа на тех, которых он знал раньше. И мысли у него сейчас совершенно не похожи на прежние.

— Я так рада знакомству с тобой, Джино, — сказала она, протягивая ему свою маленькую руку. — Коста все время говорит только о тебе, даже скучно становится!

— Да? — Больше он ничего придумать не мог. Просто стоял и глазел на нее, как зеленый юнец. Сам себе Джино представлял этот момент самым важным в своей жизни.

В течение двух недель ему удалось встретить ее дважды. Она училась в школе с пансионом, так что домой приходила только на выходные. В такой ситуации трудно рассчитывать на то, что их знакомство получит хоть какое-то продолжение. А Джино так стремился к этому.

Им еще ни разу не пришлось остаться наедине. Собственно говоря, они не имели даже возможности побеседовать друг с другом. И тем не менее… она знала, что именно чувствовал Джино. Он был в этом уверен. Он замечал ее взгляды, которые она бросала на него, сидя за столом напротив: се голубые глаза следили за каждым его движением, изящно очерченные губы подрагивали, рука невольно поднималась к лицу, чтобы отбросить в сторону локон.

Джино вовсе не вожделел ее тела: он испытывал к ней совсем иное чувство. Хотелось защищать ее, заботиться о ней. Может, даже жениться на ней.

Боже! Эта мысль вызвала у Джино улыбку. Да кто он такой, в свои девятнадцать лет только что выпущенный из тюрьмы и не имеющий никаких перспектив? Л после того как он расплатился с адвокатом, которого нанял, чтобы защитить свои интересы в суде, в кошельке у него осталось ровно две тысячи семьдесят пять долларов. Состоянием это не назовешь. Но не так уж, по сути, и мало. Ведь с его честолюбием рано или поздно, законными путями или нет, он добьется своего, он знал это… А когда такой день наступит, Джино хотелось, чтобы Леонора находилась рядом с ним.

В конце концов, ему еще представится случай поделиться с нею своими планами. Через две недели он должен будет сесть в поезд, который доставит его назад, в Нью-Йорк. Миссис Дзеннокотти он пришелся по нраву, а вот с главой семьи дело обстояло совсем наоборот. О, он был вежлив, даже щедр. Но глаза его ясно давали понять, как именно Франклин Дзеннокотти расценивает сложившееся положение. Ему страстно хотелось, чтобы Джино как можно быстрее убрался из его жизни. Это было написано на его лице столь недвусмысленно, что ошибиться Джино не мог.

Леонора Дзеннокотти прекрасно отдавала себе отчет о природе тех взглядов, которые бросал на нее Джино, они смущали и возбуждали ее одновременно.

— Он кажется мне таким привлекательным, — призналась она своей лучшей подруге, Дженнифер. — Но он ни разу мне ничего не сказал. Только смотрит на меня через стол. Что мне делать?

Дженнифер посчитала все это в высшей степени романтичным.

— Хотела бы я, чтобы кто-нибудь так смотрел на меня, — в задумчивости произнесла она. — Коста даже не знает, наверное, что я существую.

— Коста? Да ведь он моложе тебя. Неужели он тебе нравится?

— Всего на семь месяцев, и он мне правится, ты и сама знаешь об этом.

— Тогда приезжай к нам на воскресенье. Повеселимся! Дженнифер и в самом деле приехала вместе с Леонорой на уик-энд, и в тот вечер за столом завязалась оживленная перестрелка взглядами. Мэри и Франклин Дзеннокотти оставались в полном неведении относительно настроений сидевшей в комнате молодежи. К тому же у отца разболелась голова, и он встал из-за стола еще до того, как был подан кофе. Мэри не потребовалось много времени, чтобы последовать за мужем.

Впервые Джино оказался в одной комнате с Леонорой, когда рядом не сидели ее родители, бдительно следящие за его манерами.

— Как дела? — промямлил он. — Как школа? Она провела языком по бледным губам.

— Спасибо, там все отлично. — И после короткого молчания:

— А ты? Нравится Сан-Франциско?

— Он отлично проводит время, — влез Коста. Леонора поджала губы. Как сильно изменился Коста после приезда Джино. Она вовсе не была против того, что се сводный брат расцветал и набирался уверенности в себе, однако ее ничуть не приводило в восторг то, что он лез отвечать на вопросы, заданные его другу.

Установившееся молчание нарушила Дженнифер.

— Почему бы нам всем не пойти искупаться? Здесь так жарко. Это было бы здорово.

— Да, — согласился Джино. — Отличная идея.

— Папа никогда не разрешит… — начала Леонора.

— Папа никогда не узнает, — перебил ее Коста. — Он уже выпил свои пилюли от головной боли, и если мы тихонечко…

— Но почему обязательно в бассейне? — поинтересовался Джино. — Если пойти на пристань, то там нам не придется беспокоиться о том, чтобы тихонечко…

— Конечно же! — Дженнифер любила всякие приключения. — Ну пожалуйста!

— Мы не можем оставить дом, — твердо заявила Леонора.

— Эй, неужели тебе не хочется узнать меня получше? — На нее в упор смотрел Джино.

Она явственно ощутила, как по телу пробежал разряд, и тут же переменила свое решение.

— Мне нужно надеть купальник. Пошли, Дженнифер, я одолжу тебе какой-нибудь из своих. Мы переоденемся наверху, а сверху натянем платья.

— Послушные девочки. — Джино с одобрением кивнул. Не прошло и получаса, как они уже вовсю плавали в черной воде доков.

— Как здорово! — воскликнула Дженнифер. — Коста, давай наперегонки!

Джино подплыл ближе к Леоноре, заколовшей высоко свои роскошные волосы. Они вместе плескались в воде у борта чьей-то рыбацкой лодки.

— Я не очень-то мастер говорить разные слова, — вдруг вырвалось у Джино, — но хочется сказать тебе, что я сейчас чувствую.

У Леоноры участился пульс.

— Да? — едва слышно выдохнула она.

— Ну… знаешь… ну… О Боже! Не представляю себе, на что может быть похожа любовь. Но, Господи! Если это вроде бы как замерзнуть в воде, то я уже замерз — понимаешь? — Он протянул ей руку. — Это правда.


— Я знаю, что ты хочешь сказать, — прошептала она в ответ. — Мне кажется, что у меня такое же ощущение.

— Эгей! — Джино подумал, что сейчас захлебнется от счастья. Никогда ранее не доводилось ему испытывать ничего подобного.

Они плыли к берегу до тех пор, пока не ощутили под ногами дно. Там он очень нежно сжал в ладонях лицо Леоноры и поцеловал. Он старался не коснуться се своим телом, но Леонора прижалась к нему, возвращая поцелуй;

Джино почувствовал, как в него уперлись ее мягкие груди, как теплые бедра соприкоснулись с его ногами. Он знал, что она неизбежно ощутила несгибаемую твердость в его плавках, твердость, с которой даже холодная вода ничего не могла поделать.

— Я люблю, люблю, люблю тебя, — шептал он между поцелуями. — Люблю, люблю, люблю.

— Я тоже, Джино, я… тоже.

Руки его непроизвольным движением легли ей на грудь, и она не оттолкнула его. Он не общался с женщиной с того самого момента, как вышел из тюрьмы, но ведь сейчас рядом с ним Леонора, и ему удавалось держать под контролем свои инстинкты.

— Господи, — негромко проговорил он. — Мне не хочется, чтобы все это было так.

— Почему? Будем делать то, что хотим делать. — Она покрывала его страстными поцелуями. — Никогда мне не было так хорошо.

В этот момент, брызгая друг в друга, к ним подплыли Дженнифер и Коста.

— Давайте с нами, — жалобно сказала Дженнифер, — без вас скучно. Я-то думала, что мы поплаваем наперегонки.

Джино неохотно отдалился от Леоноры.

— Ну конечно.

— Да, — прерывистым голосом согласилась та.

— Плывите сначала вы, а мы следом за вами, — распорядился Джино.

— Мы уже, — ответила ему Дженнифер. — Хочу вместе.

— А может, нам уже пора? — спросил Коста. Он был неспокоен, видя, как приближается нечто, что ему уже стало понятным. Он видел, как Джино и Леонора отпрянули друг от друга в тот момент, когда они с Дженнифер приблизились. Это вовсе не ужаснуло его. Просто его друг пользовался возможностью, а вот это уже становилось не совсем хорошо.

— Да, пойдемте домой, — поддержала его Дженнифер. — Я замерзла, и вода становится все прохладнее. Они выбрались на берег.

— Мы забыли про полотенца, — простонала вдруг Леонора.

У девушек, кроме платьев, ничего с собой не было, Коста и Джино — только в брюках и рубашках. Весь путь до дома они вчетвером дрожали от озноба.

Джино обнимал Леонору за плечи, прижимая к себе, стараясь согреть.

— Слушай. Я знаю, у нас остается совсем мало времени, но я также знаю, кто прав, а правы мы — ты и я. Я понял ото сразу, как увидел тебя.

— Мне кажется, я поняла это одновременно с тобой, — прошептала она. — Когда я смотрю на тебя, то чувствую такую близость, которой у меня не было ни с кем — даже с родителями.

— Я вовсе не ангел, — продолжал Джино. — Мне приходилось делать целую кучу вещей, которых лучше не делать. Но не так уж я, в конце концов, и плох. Знаешь, у меня еще не было рядом человека, которого заботило бы то, что я делаю.

— Меня это заботит, — нежно ответила Леонора. Он легонько сжал ее плечо.

— Мы поженимся, — твердо сказал он. — Будь уверена. Коста оглянулся на них и окинул парочку свирепым взглядом.

— Поторопитесь, — скомандовал он.

— Как? — прошептала Леонора. — Отец никогда не позволит…

— Не беспокойся. Поженимся. Торжественно тебе обещаю это.

Она остановилась, чтобы посмотреть на него.

— Как бы мне хотелось, чтобы это было возможно. Но они начнут говорить, что я слишком молода, а у тебя нет денег и…

Он держал ее лицо в своих ладонях.

— Замолчи, — чуть хриплым голосом попросил он. — Просто замолчи, ладно? Мы поженимся, может быть, и не сразу вот так, но не позже, чем мне удастся заработать нужную сумму. Давай подождем. Придется нелегко, но мы справимся. Правда?

Ее бездонные голубые глаза сияли.

— Правда.

Склонившись, он жадным ртом приник к ее губам. Коста оглянулся еще раз и, рассмотрев в темноте, чем эти двое заняты, бросился со всех ног к ним, чтобы оттолкнуть их друг от друга.

— Эй! — выкрикнул он одно из тех словечек, которых нахватался уже от Джино. — Что такое на вас накатило? Леонора хихикнула.

— Мы влюбились, братик, влюбились друг в друга.

— Не-е-т, — простонал Коста. — Только не это.

— Мы собираемся, — Леонора взволнованно улыбалась, — мы собираемся пожениться.

— Да это же замечательно! — чирикнула Дженнифер.

Джино с удивлением понял, что губы его растянуты в глупую улыбку.

— Я буду женатым человеком! — прокричал он. — Можете вы себе такое представить?

— Нет, я — не могу, — бросил в ответ Коста. — Но знаю, что на вас нашло. По-моему, вы сошли с ума.

— Поздравьте нас, — настаивал Джино. — В конце концов, Коста, я — твой лучший друг, она — твоя сестра, да ведь ты плясать должен от радости!

— Джино. — Голос Косты прозвучал очень твердо. — Подумай здраво. А как быть с моим отцом? Но Джино уже понесло.

— А мы ему пока ничего не скажем. Когда я вернусь в Нью-Йорк и заработаю кучу денег, вот тогда и приеду за Леонорой. Если я стану богатым, он не сможет возразить.

Коста в изумлении покачал головой. Он отказывался поверить тому, что происходило у него на глазах. И происходившее пугало его: ведь единственным результатом всего этого могли стать только неприятности. Он был уже достаточно трезвомыслящим, чтобы понять: если отец всего лишь заподозрит что-нибудь в этом роде, то посадив Джино на ближайший поезд и вышвырнет его из их жизни навсегда.

Леонора, Джино и Дженнифер между тем отплясывали вдоль улицы, смеясь и роняя на землю капли воды.

— Пошли домой, — сухо сказал Коста.

— О, какой же ты зануда! — воскликнула Дженнифер. — Неужели тебе не нравятся приключения?

— Только со счастливым концом, — позволил себе едва заметную усмешку Коста, внезапно ощутив себя гораздо старше своих шестнадцати лет.

— У нашего приключения конец будет именно таким! — заверил его Джино. — Я знаю это. Я — Джино Сантанджело, и когда я знаю что-то — и ты сам в этом убедишься, — то так оно и есть.

Коста кивнул.

— Надеюсь.

В глубине души он знал, что его друг ошибался.

В Нью-Йорк Джино вернулся исполненный самых высоких помыслов. Наконец-то в жизни его появилось нечто — некто, — ради кого имеет смысл работать, не щадя себя. Леонора дождется его. Их будущее в руках Джино.

Время до его отъезда из Сан-Франциско пролетело незаметно. С Леонорой у него состоялась еще только одна личная встреча, за которую они оба глазами сказали друг другу куда больше, чем некоторые люди за всю свою жизнь.

Даже Коста начал понимать, как все это серьезно. В ночь перед отъездом Джино проскользнул в спальню Леоноры, и они проговорили почти до самого утра, строя планы на будущее, которое представлялось им неразделимо общим. Целовались — поначалу торопливо, потом все увлеченнее и увлеченнее.

— Можешь взять меня, если хочешь, — прерывисто дыша, тихо сказала Леонора. — Я ни с кем еще… ты понимаешь. Но Джино, с тобой… ну… мне не хочется, чтобы ты ходил к другим женщинам… Хотя я и знаю, что у мужчин есть кое-какие потребности.

Он заставил себя оторваться от нее.

— Если ты можешь ждать, то могу и я, — просто ответил он ей.

— Но нам нет никакой нужды ждать, Джино. — Щеки ее раскраснелись. — Мы любим друг друга, а когда люди любят друг друга, что не правильного они могут сделать?

Он посмотрел на нее, такую нежную, мягкую и страстную. В эти мгновения она была для него столь желанной, что он стал уже всерьез опасаться за целостность своих распираемых изнутри брюк.

— Ничего не правильного, просто мы должны сохранить это для будущего, — ответил он.

Кто бы мог подумать, что Жеребец Джино станет предаваться таким сентиментальным глупостям? Уж конечно, не сам Джино.

Первое, что он сделал по возвращении в Нью-Йорк — это разыскал себе квартирку. Всего в двух кварталах от прежнего жилья, и тоже в какой-то развалюхе, но ему требовалось всего лишь место для сна, где он мог бы набираться сил, чтобы выполнить все задуманное. Теперь Джино пришлось серьезно задуматься над тем, как экономить каждый цент, каждый доллар. У него сохранился счет в банке, где лежали целых семьдесят пять долларов, но еще большую уверенность в него вселял сейф с двумя тысячами хрустящих новеньких банкнот. Он пришел к выводу, что, прежде чем отправляться за Леонорой, ему потребуется накопить гораздо более солидную сумму. Нужно снять приличное жилье, необходима машина. Нужны деньги — много денег. Франклин Дзеннокотти никогда не отпустит от себя дочь, если не убедится в том, что Джино в состоянии поддерживать привычный для нее образ жизни.

Для начала он прямиком отправился к Ларри, чтобы прояснить обстановку. Стоял ранний вечер, и бар был переполнен, однако ни одного знакомого лица Джино не заметил — одни юнцы, потягивающие молочный коктейль.

— А где старая шайка? — обратился он с вопросом к бармену.

Тот украдкой окинул его взглядом.

— У нас многое переменилось, Джино. Ступай в заднюю комнату и постучи дважды в дверь, что ведет на склад.

В изумлении Джино присвистнул. Бар Ларри превратился в маленькую закусочную. Он прошел указанным маршрутом, спустился на один пролет лестницы в нечто вроде подвала, постучал. Дверь открыли, и он очутился в тускло освещенной комнате с круглыми столами, джаз-группой, что-то наигрывавшей в своем углу, и голенастыми официантками в кокетливых передничках. Все эти перемены, подумал Джино, должны были обойтись недешево.

За одним из столиков сидел Розовый Банан в новеньком, с иголочки, костюме в полоску, с зажатой в уголке мясистых губ сигарой, со стаканом виски, поднесенным ко рту маленькой блондиночки, устроившейся у него на колене.

Не старая ли это его знакомая? Выглядевшая старше своих лет из-за губной помады и прически-перманента, но с неизменным высокомерно-заносчивым видом посматривающая вокруг. Мисс Дразнилка. Та самая, что занимала все его мысли вплоть до того дня, когда он впервые увидел Леонору. Теперь она стала похожей на настоящую даму из толпы, только было в ее внешности что-то дешевое.

— Эй! — Он направился к ним. — Банан!

— Джино! — Тот рывком вскочил на ноги. — Когда же это тебя выпустили, старина? Каким образом? Джино скорчил гримасу.

— Что мне сказать тебе, парень? Только то, что я не рекомендовал бы тебе проводить свой отпуск там, где я был.

Банан расхохотался, обнимая старого приятеля.

— Сейчас я куплю тебе выпивку, и ты поподробнее расскажешь мне обо всем.

— Извините меня, — пронзительным голоском заявила о себе мисс Дразнилка, дергая Банана за рукав пиджака.

— Гм? О, да… Джино, помнишь Синди, а?

— Ну еще бы. — Он послал ей улыбку. — Она всегда относилась ко мне так по-дружески, как я мог забыть се? Синди искоса взглянула на Джино.

— Да-да, — едко заметила она. — Джино Санганджело. Д-Ж-И-Н-О. Помнится, я еще должна была немало о тебе услышать?

— Так и будет, куколка, так оно и будет. — Не обращая больше на нее внимания, Джино повернулся в Банану. — Посмотрите на него! Похоже, дела у тебя идут неплохо. Когда мы виделись последний раз, ты валялся на больничной койке животом кверху с парой сломанных ребер? Что произошло?

Банан многозначительно постучал пальцем себя по голове.

— Я набрался ума. Помнишь, о чем ты говорил мне в больнице? Ты оказался прав. Кто станет хвастаться тем, что зарабатывает на жизнь, сидя по уши в чужом дерьме? Теперь я поумнел, я стал здесь большим человеком, Джино. Уж можешь мне поверить. Большим человеком.

Они сели за столик, и Банан щелкнул пальцами, заказывая выпивку.

— Так чем же ты занимаешься? — поинтересовался Джино.

Банан опустил глаза.

— Я… м-м… оказываю услуги людям. Важным людям. Джино хранил молчание. Ему не хотелось давить на собеседника. Услуги могли означать все, что угодно. Лучше говорить об этом наедине, без Синди, дышавшей Банану в шею.

— Синди живет со мной, — объяснил тот. — У нас неплохое гнездышко в районе Сто десятой улицы.

— Да, здорово здесь все переменилось. Вот уж никак не ожидал, что ты так окрутишь моего приятеля, — обратился Джино к Синди.

— Это почему же? — требовательно спросила девушка. Джино пожал плечами.

— Как тебе сказать. Просто Банан никогда не казался… — Слова застряли у него в горле. Как он мог сейчас сказать, что Банан никогда не казался ему парнем, способным довольствоваться одной-единственной юбкой? Банан, последний из поколения великих трахалыциков. Он решил сменить тему.

— А что, в школу ты больше не ходишь?

Она облизнула жирно обведенные помадой губы.

— Я ее ненавидела точно так же, как ненавидела свой дом. Поэтому и ушла — оттуда и оттуда. Мне семнадцать — я достаточно взрослая, чтобы делать то, что мне самой хочется. Ведь это моя жизнь, правда?

Семнадцать. Столько же, сколько и Леоноре. Но как же они отличаются друг от друга. Синди — ловкая, накрашенная, распахнутая настежь. И Леонора — мягкая и удивительно красивая, наивная, как нетронутый цветок.

— А Катто вы поблизости не встречали?

— Катто! — Банан произнес это имя с отвращением, все равно что выплюнул. — Такой тупица! До сих пор сосет мамочкину сиську.

— Что ты хочешь сказать?

— То, что он хуже чирья в заднице. Сам не знает своей выгоды. До сих пор копается в мусоре со своим стариком. И вот это-то он называет зарабатывать деньги! Нет, больше он меня нисколько не интересует.

— Хочу танцевать, — заявила Синди.

— Через минуту.

— Сейчас.

Банан смущенно улыбнулся.

— Ладно, сейчас.

Джино следил взглядом за тем, как они кружились на крошечной площадке для танцев; время от времени он обводил глазами комнату, полную людей. Толстый Ларри стоял за стойкой рядом с человеком, в котором Джино признал Эдди. В полумраке виднелись еще несколько знакомых лиц. Восстановить прежние связи будет делом нетрудным.

Он прихлебывал виски из своего стакана и наблюдал за Бананом и Синди. Девушка работала на толпу, вертя своей круглой попкой, всплескивая грудью. Все та же Дразнилка. Такая же хорошенькая. Однако какой бы привлекательной Синди ни была, его это больше не волновало. Теперь у него есть Леонора, а она стоила их всех, вместе взятых.

На следующий день Джино решил навестить Катто. Тот жил неподалеку, в изрядно обветшавшем доме, где квартиры сдавались внаем. Вместе с Катто в трех комнатах проживали его отец, мать и четверо младших братишек и сестренок. Джино всегда принимали там как родного.

— Миссис Боннио. — Он поцеловал открывшую ему дверь женщину, лицо которой преждевременно состарил тяжелый труд. — Катто дома?

— Джино! Когда ты вернулся?

— Только вчера. Я был в Сан-Франциско.

— А я-то считала, что ты в тюрьме, дрянной мальчишка! — Она дружески похлопала его по плечу. — Катто! Катто! Поди посмотри, кто пришел! Останешься с нами поужинать? — повернулась она к Джино.

В прихожую вышел Катто, принеся с собой знакомый, но уже позабытый Джино запах мусорной свалки.

— Джино! Ах ты душа пропащая! — Друзья обнялись. — Мы все так скучали по тебе.

Исходящий от Катто запах никогда особенно не тревожил Джино — он привык к нему с детства. Во время ужина, сидя вместе со всеми за столом, Джино чувствовал себя, как в родной семье. Поев, он вышел с Катто на улицу — прогуляться. Вспомнив для начала старые времена, Джино затем спросил:

— Что случилось с Бананом? Он стал похож на настоящего пижона. Как это так вышло, что он процветает, а ты по-прежнему копаешься в дерьме?

Лицо Катто окаменело.

— А ты ничего не слышал?

— О чем?

— Знаешь, чем Банан зарабатывает на свои роскошные костюмы?

— Знал бы — не стал спрашивать. — В это же мгновение Джино понял, что он сейчас услышит, и догадка его оказалась верной.

— Он убивает людей, — очень просто сказал Катто. — За деньги. Если кто-нибудь заплатит ему пятьсот долларов за то, чтобы расправиться с тобой, то ты — мертвец, поверь мне.

Джино молчал. Слова Катто в общем-то его не поразили. Насилие уже давно стало составной частью и его собственной жизни. Но Розовый Банан и — убийца? В это как-то не верилось.

— Дерьмо, — сплюнул Катто. — Я больше с ним не вижусь, и коли у тебя есть на плечах голова, ты поступишь так же.

Голова у Джино на плечах была, но друг — это все-таки друг. А потом, кто знает, что готовит будущее, и кто именно из друзей может ему потребоваться в трудную минуту.

Старик откашлялся и сплюнул мокроту в мятый носовой платок.

Джино не поднял даже головы от листа бумаги. С великим усердием он копировал слова, написанные для него на каком-то обрывке: дорогая моя Леонора, дорогая моя любовь».

Это было уже четвертое его письмо за последние несколько недель. Стыдясь своей необразованности, он поневоле обращался к старику, мистеру Пуласки, за помощью в орфографии и пунктуации. Жил мистер Пуласки этажом выше, так что далеко идти Джино не пришлось. Услуги старика стоили ему всего несколько долларов и освобождали от гнетущего чувства неловкости за свою безграмотность. К тому же общение с верхним жильцом стало для Джино неплохой школой.

От Леоноры он получил два ответных письма. Написанные ее восхитительным почерком на благоухающей розовой бумаге, эти письма Джино вечно носил с собой, даже в мыслях не соглашаясь расстаться с ними. Пришло послание и от Косты, в котором тот умолял друга не забывать о разговоре с Франклином, удостоившим Джино этой чести в день его отъезда из Сан-Франциско. Джино и в самом деле хорошо помнил их беседу. Франклин привел его в свой кабинет и прочитал целую лекцию о том, что Джино должен, а чего не должен делать в своей жизни: преступления себя не окупают и так далее, и тому подобное…

Преступления себя окупали. Для Джино это было непреложным фактом. За то время, которое прошло после его возвращения в Нью-Йорк, к хранившимся в банковском сейфе деньгам он успел добавить еще две тысячи. А все, что для этого понадобилось сделать, — угнать машину, которую потом использовали при ограблении банка, а затем самому посидеть разок за рулем, перевозя украденные где-то меха. Два совершенно необременительных задания, перед их выполнением Джино взвесил все детали самым тщательным образом — оказаться в тюрьме еще раз никак не входило в его планы.

Росла его репутация надежного парня и отличного водителя. С машинами он управлялся так же, как с женщинами, — профессионально. Однако амбиции его шли гораздо дальше, чем зарабатывать пусть даже неплохие, в общем-то, деньги, крутя баранку чужого автомобиля. Слишком ото опасно, слишком на виду у всех. Нет, Джино хотелось другого. Войти в среду бутлеггеров — контрабандистов спиртного — вот что действительно необходимо, вот где его ждут настоящие деньги. Люди типа Мейера Лански, Багси Сигала и прежде всего Луканиа были его кумирами. Ведь все они начинали примерно с того же, что и он, но кто об этом сейчас вспоминает!

— Ты закончил? — обратился к нему с вопросом старик.

— Да.

Запечатав письмо к любимой поцелуем, Джино сунул руку в карман за деньгами, чтобы расплатиться со стариком.

— В это же время на следующей неделе?

— Конечно.

— Ей здорово повезло, твоей девушке.

— Вы так думаете? — Джино почувствовал себя польщенным.

— Очень немногие молодые люди пишут письма так, как это делаешь ты.

— Да ну? — Он усмехнулся. — Все очень просто, отец. Я люблю ее.

Старик клацнул вставной челюстью.

— Какое счастье быть влюбленным! Мы с женой прожили вместе шестьдесят два года, а теперь вот я остался один… — голос его задрожал. — Она была такой усталой… Теперь ей уже лучше… Я каждую неделю хожу на ее могилу.

Джино достал и протянул старику еще два доллара.

— Купи ей цветов, отец, от меня.

— Спасибо. — Старик и в самом деле был полон благодарности. — Она так любила лилии, больше всех других цветов.

— Ну вот и отлично.

Попрощавшись с ним этой фразой, Джино выбежал на улицу и устремился вперед, раскачиваясь на ходу. Написав письмо Леоноре, он всегда испытывал душевный подъем, а тут еще его сегодня хотел видеть сам великий Луканиа. Означать это может лишь одно — дела начинают идти в гору!

На этот раз встреча проходила не на заднем сиденье «кадиллака», а в баре у Ларри, в общем зале. Луканиа, сидя за столом, болтал ложечкой в вазочке с итальянским мороженым, в то время как Эдди и пара других телохранителей бросали по сторонам внимательные настороженные взгляды.

— Присаживайся. — Луканиа был радушен, но дружелюбие его имело известные пределы. Он вновь вышел на охоту за молодым пополнением, и сейчас ему хотелось выяснить, не появилось ли у Джино желания войти в его организацию.

Джино испытывал удовлетворение, хотя и прекрасно понимал, что он всего лишь один из многих, кому сегодня великий человек сделает или уже сделал подобное предложение.

— У меня есть собственные планы, — со значением в голосе ответил он.

Луканиа приподнял бровь.

— Честолюбие не мешает человеку до тех пор, пока он не оказывается у кого-то на пути.

— Нет, — покачал головой Джино, — мои планы очень просты.

Они и вправду оказались очень просты. Он хотел основать собственную бутлеггерскую империю, только и всего.

И, как ему казалось, он знал лучший способ воплотить свои стремления в жизнь.

Алдо Динунцио вышел из тюрьмы в состоянии, близком к исступлению.

Джино уже поджидал его.

— У тебя есть связи, у меня — идеи.

— Не говори мне о деле. Сначала я должен посчитаться с той сучкой, что нас заложила.

— Конечно, само собой. Но почему ты так уверен, что это именно она?

— Да потому, — сурово отрезал Алдо. — Хочешь отправиться со мной — пошли!

Джино зашагал рядом с Алдо, надеясь, по возможности, удержать его от таких поступков, о которых впоследствии придется пожалеть. Алдо нужен ему. Нельзя допустить, чтобы он вновь вернулся за решетку. Его двоюродный брат, Энцо Боннатти, стал к этому времени в Чикаго по-настоящему крупной фигурой, и, как Джино себе представлял, именно он должен будет помочь им.

Алдо успел уже выяснить, что сучку зовут Барбара и что работает она в банке. Живет вместе с родителями и братом в аккуратном маленьком домике в итальянском квартале, помолвлена с полисменом.

— Долбаный коп! — Алдо застонал от злобы. — Я раздавлю ему яйца!

Они подошли к входу в банк незадолго до его закрытия. Каждую выходившую из дверей женщину Алдо останавливал вопросом:

— Не вы Барбара Риккадди? Не вы? Вы? Вы? Итак он опросил шестерых. На пороге появилась седьмая: высокая, с каштановыми волосами и покрытым веснушками лицом. Очки, юбка ниже колена. На вопрос Алдо она ответила решительным голосом:

— Да, это я. А вы, как я понимаю, Алдо Динунцио. Я слышала, что именно вы собираетесь со мной сделать, и вот что я вам на это скажу…

На Алдо обрушился такой поток площадной брани, какой ему еще нигде не приходилось слышать. Высказав все, что она о нем думает, Барбара, высоко подняв голову, с воинственным, торжествующим видом зашагала прочь.

— Боже всеблагий! — воскликнул пораженный Алдо. — Вот настоящая женщина!

К счастью для Джино, Алдо в душе лелеял те же мечты, что и он.

КЭРРИ. 1928

Проблема заключалась в том, чтобы держать Белого Джека на каком-то расстоянии.

Только, собственно говоря, настоящей проблемы в этом не было, поскольку Кэрри обнаружила, что у нее вовсе нет испепеляющего желания сохранять дистанцию. С какой стати? Не потому ли, что он помечен печатью «Личная собственность мадам Май»? Так и что же? Подумаешь. Вот уж кого Кэрри нисколечко не боялась, так это ее. Старая жирная шлюха. Ей же вот-вот стукнет сорок, а это уже старость.

А к тому же Кэрри начала ощущать определенную усталость от того, что вынуждена отдавать половину своего заработка заведению. Наступила пора уходить. И для того чтобы уйти как следует, без Белого Джека ей не обойтись.

Сам он осторожничал, общаясь с Корри только тогда, когда Мэй отсутствовала или была чем-то занята.

— Ты, мужчина, — с вызовом бросила ему как-то Кэрри, — да есть ли у тебя яйца? Или ты боишься, что мама тебе их отрежет?

Он усмехнулся, обнажив в улыбке великолепные зубы: только в самом центре рта поблескивал один золотой — результат давнишней разборки с мадам Мэй. Они не расставались уже лет десять — с того самого дня, когда он пришел в публичный дом отметить свое двадцатилетие, и именно Мэй составила ему в этом компанию.

Однако сейчас Белый Джек и не думал оглядываться на прошлое. Все его помыслы занимала теперь Кэрри, эта маленькая, горячая щелка. Она оставалась по-прежнему худой, как оголодавший кролик, зато с самой ошеломляющей грудью во всем Гарлеме. Что же заключалось в ней такого, что заставляло клиентов приходить еще и еще? Что прятала она меж своих трогательно тоненьких ног? Набиравший день ото дня силу поток посетителей в ее комнату требовал от Джека выяснить, в чем же тут дело.

— Мои яйца — это мое дело, — спокойно ответил он ей. — А ты здорово разговорилась, с тех пор как появилась здесь. Всего полгода назад, я помню, ты боялась тут и слово кому-нибудь сказать.

Кэрри потянулась.

— За это время я научилась и кое-чему еще, босс. Думаю скоро уносить отсюда ноги.

— Говорила об этом с мадам Мэй?

— Нет, не говорила. С какой стати? Если я даже и марионетка, то за мои ниточки дергает вовсе не она.

— Про себя я скажу тебе то же самое. В последнее время Мэй действительно доставала его, каким-то образом проведывая обо всех его похождениях.

— Ха! — выдохнула с насмешкой Корри. — Босс. Мистер Белый Джек. Уж мы-то все знаем, кто тут кем заправляет.

Он нахмурился.

— Но-но! То, что вы знаете, — дерьмо!

— Ха!

Он поймал ее руку.

— Неужели ты ни разу не поцелуешь меня, моя девочка?

— Эй, — продолжала дразнить его Кэрри, — уж не хочешь ли ты сказать, что я тебе нравлюсь? Тебе — все знающему, все повидавшему? Мистер Лед!

Джеку приходилось действовать на вражеской территории, но все равно, какого черта! Эту язвительную сучку нужно поставить на место. Он с силой прижался ртом к со губам, надавил зубами, пустил в ход язык.

Кэрри отвечала ему всем телом, плотно обвив ногами, так, что он почувствовал ее тепло даже через ткань наброшенного на нее халатика.

Он начал терять контроль над собой, и тем не менее мозг его был занят одной мыслью: как бы умудриться сделать дело так, чтобы об этом не стало известно Мэй? Самой ее сейчас поблизости не было, зато девушки находились совсем рядом, и если кому-нибудь из них взбредет в голову зайти… де-е-ерьмо! Нельзя же всерьез рассчитывать на то, что в борделе станут хранить чьи-то секреты?

— Ты и вправду собираешься дать мне это, босс? — не останавливалась Кэрри. — Ты и сам знаешь, что хочешь этого. Я же чувствую.

Рука се скользнула к пуговицам на его брюках. Он не препятствовал ей. Ждал, пока его мощная плоть не обретет наконец свободу, чтобы тут же дать Кэрри такое, чего еще никто и никогда ей не давал. Регулярно трахаться Белый Джек начал в десятилетнем возрасте, так что сейчас Кэрри предстояло принять в себя его член, изощренный двадцатилетним опытом. Да она просто счастливица.

— О-о, бэби, бэби, бэби, — томно и нежно протянула она, — какой же ты кра…си…вый…

Она выскользнула из халатика, полностью предоставив свое гладкое, упругое молодое тело в его распоряжение, по-прежнему прижимаясь к своему повелителю изо всех сил. И каким-то образом,

несмотря на то что оба стояли, Он вошел в Нее. Это было нечто совсем другое. О-о, де-е-рьмо! Совсем, совсем другое!

Все вокруг пропало. Весь чертов этот мир куда-то провалился. Ничего… ничего… ничего…

А потом она почувствовала внутри себя мощные выбросы. Как выстрелы. Так он не кончал уже долгие годы. Уф-ф, даже голова закружилась.

Де-е-е-рьмо! Кэрри права. Настало время им обоим распрощаться с мадам Мэй.

Кэрри затянулась длинной тонкой сигаретой с хорошим зарядом травки. Сладкий дым заполнил легкие, веки опустились. Марихуана. Кое-кто называет ее наркотиком. Для нес же это значит только одно — мгновенное расслабление и покой. На губах Кэрри появилась легкая улыбка, движением руки она передала сигарету Джеку. Затянувшись, тот, в свою очередь, протянул ее соседу.

Они лежали на подушках: Кэрри, Белый Джек, двое каких-то музыкантов и Люсиль, заявившая после скандала в заведении, что уйдет вместе с ними.

Ах, что это был за скандал! Спектакль!

Мадам Мэй без всякого сочувствия восприняла заявление Джека о том, что он уходит.

— Ты — грязножопый ниггер! Сукин сын! Сифилитик, гоняющийся за последними шлюхами! — орала она, не помня себя от ярости, и голова ее в белокуром парике истерически тряслась. — Да если ты уйдешь от меня, ты в этом городе конченый человек'. Ты слышишь? Конченый'.

Неприятностей Джек не любил. Почему они не могут расстаться друзьями?

— Де-е-ерьмо! Послушай, женщина, — начал было он.

— Пошел ты со своим «Де-е-рьмо! Послушай, женщина!». Слышать не могу больше твой сладенький сюсюкающий и виляющий голос! Уж я-то тебя знаю. Я знаю тебя, Белый Джек. — Глаза Мэй сделались бешеными. — Уме если ты уходишь сегодня отсюда с этой тупой маленькой потаскушкой, не вздумай никогда больше возвратиться в мою жизнь! Когда тебе наскучит се тесная штучка, можешь не приходить сюда в поисках настоящих женщин! Слышишь меня, черномазый?

— Я слышу тебя. Тебя слышит целый квартал. Он оставил попытку разойтись по-дружески. Сложив в чемоданы одежду, сказал Кэрри, чтобы та через десять минут была готова уйти отсюда.

— Мадам.

Мэй стояла в холле со съехавшим набок париком, уперев руки в бока.

— Дурак!

Она плевала в него все то время, что он сновал по ступенькам, укладывая свои чемоданы в багажник машины.

— Набитый лысый дурак! Что ты без меня будешь делать? Ты приползешь ко мне на коленях, и вот тогда-то я отшвырну тебя пинком в твое поганое рыло!

Их отъезд казался совсем не таким, как себе его представляла в мечтах Кэрри. Ей требовалось время, чтобы уточнить свои планы. Она никак не ожидала, что Джек пойдет и выложит мадам Мэй все напрямик.

Однако Белый Джек успел просчитать, что Кэрри стоила ровно столько золота, сколько сама весила, чего же в таком случае ждать? Он уже предвкушал новые десять лет беззаботной жизни, в которой Кэрри будет делать для него все. Она разбудила в нем уже давно забытые ощущения. Уж если эта девчонка смогла проделать такое с ним… де-е-рьмо! Она стоит денег. Больших. Да они станут сказочно богаты, работая вместе!

Кэрри считала, что ей здорово повезло в том, что Джек уходит вместе с нею. Он один из самых ловких и удачливых в своем бизнесе, а именно это требовалось Кэрри прежде всего. Да, она могла быть довольной. Ведь они станут сказочно богаты, если будут работать вместе!

Белый Джек уже тронул свой элегантный «олдсмобиль» с места, когда из дверей с криками выбежала Люсиль и устремилась следом, умоляя взять се с собой. А почему бы и нет — рассмеялись они оба, ощутив внезапно пьянящее чувство полной свободы.

Это случилось два месяца назад, и все эти два месяца прошли в безостановочном потоке веселья и развлечений. Только удовольствия. Славное времечко: беззаботные дни и еще более беззаботные ночи.

Кэрри чувствовала себя сбитой с толку. Белый Джек все превращал в наслаждение. А именно наслаждения за всю свою короткую и нелегкую жизнь Кэрри никогда не знала. Она предполагала сразу же начать зарабатывать деньги, но у Белого Джека были свои виды на их ближайшее будущее. Он снял для них троих квартиру и заявил как-то:

— Для начала дадим себе маленький отдых, так, неделю-другую, просто чтобы чуть-чуть рас-сла-биться.

Это его стремление «расслабиться» распахнуло перед Кэрри целый мир, совершенно новый для нее — ведь до этого она в своей жизни, кроме интерьера публичного дома и острова Уэлфер, ничего не видела. Белый Джек решил расширить ее горизонты.

Одевался он изысканно, тщательно и вдумчиво выбирая, какой из двадцати трех своих костюмов надеть, какая из тридцати рубашек лучше к нему подойдет, какая пара туфель из пятнадцати имевшихся завершит туалет. Перед тем как начать одеваться, обязательно принимал ванну, куда добавлял несколько капель дорогих женских духов. Обривал до блеска свой огромный череп и втирал в него чистейшее оливковое масло. Завершив все эти сложные манипуляции, взыскательным оком проверял внешность Кэрри и Люсиль — ему хотелось, чтобы они выглядели неотразимо. Они так и выглядели. Он накупил им различных платьев и шелковых чулок, туфель на высоком каблуке самых фантастических цветов, требовал, чтобы девушки смелее пользовались косметикой. В конце концов троица усаживалась в «олдсмобиль» и отправлялась куда-нибудь в город.

Излюбленным районом Белого Джека была Сто тридцать третья улица. Он считался своим человеком в бесчисленных ресторанах, кафе, дансингах. И каждую ночь заводил все новых друзей — он был щедр, он платил.

Кэрри обычно усаживалась рядом с ним, с жадностью впитывая в себя звуки и картины нового для нее мира, о существовании которого она и не подозревала. А после того как ее покровитель дал возможность распробовать травку, все для Кэрри стало на свои места. Травка стала ответом на мучившие ее вопросы. Она помогала уйти прочь от суровости реальной жизни и с особой остротой ощутить прелесть безоблачного существования.

Каждый вечер они втроем уезжали из дому и возвращались только под самое утро, иногда Кэрри и Джек после этого занимались любовью. Всякий раз был новым и волнующим, Кэрри это даже начало нравиться, несмотря на то что раньше она смотрела на постель исключительно как на средство заработать себе на жизнь.

Неожиданно и как-то само собой случилось так, что этот высокий, с голым черепом и пронизывающими глазами человек, у которого такой мягкий и мелодичный голос, стал ее человеком.

Неожиданно случилось так, что она совсем забыла о бизнесе и целиком отдалась на волю несущего ее куда-то потока.

Неожиданно она влюбилась.

— Кэрри, — как бы из тумана донесся до нее голос Люсиль.

— Что, дорогая? — лениво откликнулась она.

— Джек хочет, чтобы мы с тобой устроили этим двум парням сеанс страсти.

— М-м?

Люсиль рукой указала на двух музыкантов, растянувшихся на подушках.

— По-моему, мы опять приступаем к работе. Кэрри вытаращила глаза.

— Ты — может быть, моя милочка. Что же касается меня, то не думаю, чтобы Джеку так уж хотелось этого. О нет, такая жизнь больше не для меня.

Люсиль вздохнула и, понизив голос, сказала:

— Он сам велел мне сказать тебе об этом.

— Ошибка. — Кэрри потянулась и зевнула. — Здесь какая-то ошибка.

На проигрывателе вертелась пластинка Бесси Смит, ее нежный и страстный голос заполнял комнату. У Кэрри не было никакого желания двигаться, у нее вообще не было никаких желаний.

— Держи. — Один из парней протянул ей дымящуюся сигарету.

Она приняла ее с благодарностью, глубоко затянулась, повернулась, чтобы передать ее Белому Джеку. Но того рядом не оказалось.

— А в тебе что-то есть, по правде говоря, — обратился к ней один из музыкантов. — Я положил было на тебя глаз, только вот не уверен, что мне что-нибудь достанется. Мне показалось, что с Джеком у тебя все серьезно, но он сам заявил мне, что мы с тобой можем трахаться так, как нам захочется.

Кэрри заставила себя сесть. В голове что-то гудело.

— Послушай, — губы и язык с трудом повиновались ей, — ты ошибся.

— Брось. Я дал ему двадцать долларов, а это значит, что я прав, Очень медленно до Кэрри начало доходить, что Люсиль сказала ей правду. Они уже приступили к работе.

И все же было бы куда лучше, если бы Джек сам сказал ей об этом, а не уползал тайком в сторону, как тать в нощи.

Любовь. Любовь — это дерьмо. И жизнь — тоже дерьмо.

Парень положил ей на плечи свои руки, осторожно высвобождая Кэрри из красного шелкового платья, купленного Белым Джеком на этой неделе.

— Уа-у! — издал парень восторженный вопль. — Таких сисек я еще ни разу в жизни не видел!

Но на нее это не произвело никакого впечатления. В конце концов, ведь она уже давно потеряла счет мужчинам, платившим за то, чтобы воспользоваться ее телом. Но Джек мог бы, по крайней мере, сначала спросить ее. Она поняла бы его, если уж им действительно так необходимы сейчас деньги. Ему следовало позволить ей самой принять решение вновь взяться за работу, черт бы се побрал!

Парень ласкал языком ее соски — то правый, то левый — и не ощущал солоноватого вкуса слез, которые беззвучно капали ему на лицо из глаз Кэрри.

Два часа ночи.

Ровно два часа назад ей исполнилось пятнадцать лет.

ДЖИНО. 1926 — 1927

Позиции Джино Сантанджело и Алдо Динунцио в бутлеггерском бизнесе неуклонно упрочнялись. Начали они с малого, объединив свои капиталы и вложив их в закупку партии высококачественного канадского виски. Не желая идти ни на какой риск, связанный с привлечением чужаков, они сами гнали тяжело груженные машины, наняв только нескольких знакомых ребят для охраны, чтобы не быть по дороге ограбленными какими-нибудь конкурентами.

С закупкой собственно спиртного никаких трудностей не было; проблемы появились лишь на долгом и довольно изнурительном пути от канадской границы до центра Нью-Йорка. Непредвиденных сложностей хватало: то ломалось что-нибудь в грузовиках, то выборочные проверки дорожной полиции, а ведь существовали еще и бесчисленные мелкие воришки, а то и просто откровенные грабители.

Джино скрупулезно принимал в расчет все возможные рискованные ситуации. Несмотря на то что многие грузы в пути следования к месту назначения расхищались или портились, принося своим владельцам огромные убытки, его товар прибыл в целости и сохранности.

Они неплохо сработались с Алдо. Питая полное доверие друг к другу, они медленно, не торопясь, окружили себя небольшой, но сплоченной группой помощников.

Год пролетел незаметно. Джино уже исполнилось двадцать, но если судить по внешности и манере действовать, ему можно было дать и больше. Соседи уважали его за хватку и решительность. Им и Алдо откровенно восхищались.

Уверенность маленькому коллективу придавало присутствие в его рядах Розового Банана, носившего в кобуре под мышкой револьвер и без колебаний пустившего бы его в дело, попытайся кто-нибудь остановить их в пути. От своей работы, может, противной человеческому естеству, но такой полезной, Банан получал удовольствие. Он так и жил с Синди — по-прежнему острой на язык маленькой блондиночкой. К ней на редкость подходило данное кем-то прозвище Дразнилка.

От долгих, выматывающих поездок в Канаду и обратно накапливалась усталость. У парней потихоньку стали сдавать нервы. В банде Сантанджело, как называли их люди, временами вспыхивали стычки между ее членами. Это было плохим знаком. Джино быстро пришел, к пониманию того, что напряжение росло из-за регулярных, полных опасностей ездок туда и сюда. Он решил собрать информацию о других возможностях. То, что «сухой закон» имел множество лазеек, — общеизвестно. Одной из наиболее удобных являлось то, что спиртное употреблять все-таки разрешалось — по медицинским показаниям. Если врачи могли его прописать, то кто-то должен его изготовить. Поэтому правительство выдавало отдельным компаниям лицензии, наделяя их правом на законном основании выпускать спиртные напитки.

Благодаря своим связям двоюродный брат Алло, Энцо Боннатти, имел доступ в несколько таких компаний в самом Чикаго и его окрестностях. Поговаривали даже, что влияние его простирается еще дальше.

— Почему бы нам не договориться с ним о встрече? — предложил Джино. Ему уже давно хотелось поближе познакомиться с Боннатти.

Но Алдо почему-то наоборот, казалось, старался держаться подальше от своего родственника.

— С ним трудно ладить, — не переставая, повторял он.

— Трудно! — с негодованием фыркал на это Джино. — Ради Бога, ведь он же твой брат. Он такая же фигура, как этот долбаный Капоне. Да нажми ты на свои родственные связи!

Алдо с неохотой обещал, и, переговорив с Чикаго несколько раз по телефону, друзья уселись в поезд.

Под стук колес оба расслабились. Алдо быстро заснул, Джино смотрел в окно и размышлял о своей жизни. Ну что ж, пока вес складывается очень неплохо. В банке его уже дожидалась довольно приличная сумма. Это самое главное. Это настолько значимо, что еще совсем немного — и можно будет посылать за Леонорой. Еженедельно с помощью мистера Пуласки Джино слал ей письма. Он старался сделать все, чтобы она помнила о нем. Ее ответные письма были такими наивными и такими хорошими, что ни разу Джино не позволил себе разозлиться на нее за долгое молчание.

Его послания были полны любви и планов на будущее.

Ее — напоминали детские записочки: школьные проделки, новости из дому, и ни слова об их совместном будущем.

Вполне понятно, ей не хотелось заглядывать туда, ее пугали мысли о том, что, возможно, потребует для своей реализации долгих, томительных лет. Как же удивится Леонора, когда он сообщит ей, что до их женитьбы буквально рукой подать!

Он разыскал приличную квартиру, сделал за нее солидный взнос. Квартира небольшая, но находилась в хорошем районе: чуть в стороне от Пятой авеню, неподалеку от Сороковых улиц. Леоноре она придется по вкусу. Обставит она ее так, как сама захочет. Единственное, что Джино собирался купить еще до ее приезда, — это удобную, роскошную двухспальную кровать.

От этой мысли он чуть не застонал. Постель. Секс. Женское тело.

Как же давно это было. Но ведь он дал Леоноре обещание, а слово Джино Сантанджело крепче всяких клятв.

Он решил показать квартиру Вере. Та пришла от нее в восторг.

— Джино, твоей маленькой леди она очень понравится, — промурлыкала Вера. — Лучшего гнездышка я еще в жизни не видела.

Она была выпивши — как обычно, но это не тревожило Джино. Если спиртное помогало ей прожить еще один день — пусть пьет. Он попытался дать ей денег. Хотелось, чтобы она нашла себе новое жилье, однако Вера отказалась.

— У меня куча постоянных клиентов — не могу же я их бросить, — объяснила она.

Джино знал, что это не более чем отговорка. Он слышал, что Паоло опять угодил за решетку, и она, по каким-то одной ей ведомым причинам, хочет быть там, где после выхода на свободу он сможет без особого труда разыскать ее.

— Я не собираюсь все время присматривать за тобой, если ты решишься вновь пустить его к себе, — предупредил он Веру.

— Конечно, дорогой, я и сама о себе позабочусь.

Да. Так же, как в последний раз. Джино очень надеялся на то, что Паоло еще не скоро опять начнет шляться по нью-йоркским улицам.

Когда поезд прибыл в Чикаго, там вовсю шел снег. Крупные белые хлопья падали на волосы, на одежду и медленно таяли, оставляя после себя капельки воды.

— Стоило проделать такой путь, чтобы очутиться в этой мерзости! — пожаловался Алдо.

Правда же заключалась в том, что ему нисколько не хотелось отдалять себя сотнями километров от процесса бурных взаимоотношений с Барбарой Риккадди. После их первой встречи, имевшей место более года назад, Алдо неустанно преследовал ее. Поначалу она безжалостно посылала его прочь своей совершенно мужской манерой речи. Однако мало-помалу Аздо удалось растопить лед до такой степени, что Барбара расторгла помолвку с полисменом и все чаще начала проводить время в обществе своего бывшего противника. Она по-прежнему при малейшей возможности обрушивала на Алдо потоки ругательств, но он, казалось, уже не обращал на них никакого внимания.

— Это первая настоящая дама, которую я встретил, — время от времени повторял он с легким подобием улыбки.

До гостиницы, где была запланирована встреча с Энцо, они добрались на такси. Администратор в холле предложил им подняться в лифте на пятый этаж. Двое телохранителей Энцо уже поджидали их там, чтобы удостовериться в отсутствии у гостей дурных намерений.

Алдо почувствовал себя оскорбленным до глубины души.

— Он — мой долбаный брат. Ну, кто я, по-вашему? Вам нужна моя пушка? — Вот она, пожалуйста.

Он передал им свой маленький револьвер 25-го калибра, однако громилы настаивали на более тщательном осмотре.

Под брючиной обнаружился шестидюймовый охотничий нож, прихваченный прочным кожаным ремешком к ноге чуть выше щиколотки.

Алдо пожал плечами.

— Вы что, думаете, я решил перерезать своему двоюродному брату горло?

В этот момент в номер вошел Энцо. Его мощную фигуру облегал строгий темный костюм, Алдо всегда напоминал Джино белку. Двадцати лет от роду, преждевременно поседевший, с выдающимися вперед зубами и очень любящий поесть — вот каков он был. Джино почему-то и Боннатти представлял себе похожим на него. Тут он ошибся. Энцо Боннатти оказался привлекательным молодым человеком. Двадцати двух лет, высокий, великолепного телосложения, с прямыми темными волосами, глубоко посаженными глазами и репутацией человека весьма крутого нрава. Когда говорили о Каноне, говорили и о Боннатти. Вдвоем они надежно подчинили Чикаго своей власти.

Обменявшись официальным рукопожатием со своими гостями, Энцо сделал знак одному из телохранителей побеспокоиться о напитках. Вкусы Алдо и Джино его совершенно не интересовали. Всем подали массивные стаканы с неразбавленным виски.

— Так. — Он уселся. — И что же вы, бездари, решили вынюхать здесь, в Чикаго?

Говорил Джино. Алдо сидел рядом с ним и молчал.

Энцо внимательно слушал. Но сути, они были ему ни к чему: две какие-то крошечные картофелины из Нью-Йорка — о чем можно с ними говорить? Что ему действительно необходимо, так ото люди в своем ближайшем окружении, которым можно было бы доверять. Чем более сильным он себя чувствовал, тем с большими трудностями приходилось сталкиваться. Постоянное соперничество с Капоне делало его жизнь невыносимой. Даже в туалет он не мог сходить без того, чтобы туда сначала не заглянули его гориллы.

Алдо — родственник. Значит, они не виделись с ним уже лет десять, когда тот перебрался из Чикаго в Нью-Йорк. Своя кровь. Должен на что-нибудь сгодиться.

А сделка, о которой говорил этот Джино, не так уж и плоха. Может принести немалые деньги, причем для этого и пальцем пошевелить не придется. Пара телефонных звонков… шепнуть кое-кому, что с этими двумя можно иметь дело без опаски…

— Слушай, Джино, давай без всяких обид. Мне нужно поговорить с Алдо с глазу на глаз.

— Конечно.

Джино поднялся. Энцо потратил на них два часа своего времени. Джино знал, что они добились своего.

Сальваторе, один из головорезов, проводил его в заказанный для них номер.

— Понадобится что-нибудь — позвони дежурному, — довольно дружелюбно сказал он. — Женщина, выпивка — что угодно. За все уже заплачено.

Джино развалился на одной из двух стоявших в номере удобных широких кроватей, забросил руки за голову. Имея поддержку такой фигуры, как Боннатти, они вступят в большую игру. И кусок пирога будет теперь куда толще. Немного времени — и они встанут в один ряд с Луканиа, Мейером Лански, Сигалом и Костелло. А от дальнейших перспектив просто дух захватывает — только бы не расшибить по дороге свои яйца.

Теперь Джино понимал, что заставляло Луканиа вечно рыскать по городу в поисках молодого пополнения своих рядов: ему нужна преданность, она всем им нужна. Поэтому-то Боннатти и поможет им. Как-никак Алдо — его двоюродный брат, от которого трудно ожидать, что он воткнет тебе нож в спину…

Чужому на такое решиться все-таки легче.

Алдо вошел в номер, сияя от радости.

— Нас взяли в дело! — воскликнул он. — Ты оказался прав, ловчила! Сегодня вечером он приглашает нас поужинать вместе — отметить нашу договоренность. Мне следовало привезти с собой Барбару.

Джино усмехнулся.

— Я знал, что так оно и будет. Я еще год назад говорил тебе, что нам нужно связаться с ним.

— Мне хотелось быть в этом уверенным. Приехав сегодня, мы не походили с тобой на двух нищих, вымаливающих милостыню. Мы привезли ему свою готовую идею, и она пришлась ему по душе.

Джино хлопнул друга по плечу.

— Мы вступаем в высшую лигу, парень! Произнеся эту фразу, Джино неожиданно осознал, что теперь он без всякой опаски может отправляться за Леонорой. Деньги больше не проблема — они сами идут в руки. Заниматься на абсолютно законной основе поставками спиртного из Чикаго, да еще с долгосрочной перспективой — ото же целое долбаное состояние!

Клуб «Атлас», расположенный в пригороде Чикаго, принадлежал к числу наиболее престижных. Его члены представляли собой цвет местного общества: политики, высшее чиновничество, наиболее состоятельные граждане города и, конечно же, прекрасные дамы.

Энцо был в числе совладельцев заведения. Ему же принадлежала и Пэш Ла Мур — очаровательная певичка из клубного шоу.

Джино вместе с Алдо сидели за одним столиком с Энцо, Пэш и двумя ее подругами. За соседним помещались пятеро телохранителей — и никаких девушек.

Энцо считал, что оказал своим гостям великую честь. Две самые лакомые киски в Чикаго. О Леоноре и Барбаре ему не было известно абсолютно ничего. Он и представить себе не мог, что ни Джино, ни Алдо вовсе не собирались играть ни в какие игры с чикагскими кисками.

— Как вам здесь, парни? — пропищала Пэш. От голоса этой крашеной блондинки свернулось бы молоко.

— Отличное место, — отозвался Джино. Он и в самом деле так думал. До этого ему еще не приходилось бывать в подобных местах. Впечатляла сама атмосфера заведения. Запах дорогих сигар и женских духов наталкивал на мысль, что настоящая жизнь — вот она! А здорово было бы привести сюда Леонору. Она дала бы сто очков любой здешней красотке — и без всяких следов пудры или помады на лице! Ей вполне хватало того, что дала природа.

— Скоро мой номер, мальчики, — вновь подала голос Пэш. — Вам представляется возможность оценить меня!

— Твоя цена всем известна! — сделал попытку пошутить Энцо.

— Не хами! — Она поднялась со своего стула. — В конце концов, только после того как ты услышал мое пение, ты соизволил обратить на меня внимание.

Энцо подмигнул и демонстративным взглядом уставился на ее грудь.

— Ну конечно, дорогая, так оно и было.

— Девочки, пошли! — Она сделала знак своим подругам. — Шоу вот-вот начнется. Увидимся позднее. — Пэш повернулась к мужчинам. — И пусть нас ждет бутылка холодного шампанского! Энцо, ты хорошо знаешь, как твоя маленькая Пэш хочет пить после выступления!

Энцо рассмеялся, глядя, как она пробирается по залу.

— Дурочка, — ласково произнес он. — Все они дурочки. Повозился с ними — и брось, потрахался — и забудь — вот мой девиз.

Джино вспомнил, что когда-то это было и его девизом. До знакомства с Леонорой, конечно.

Какой-то маршевой мелодией сбоку от танцплощадки рояль возвестил о начале развлекательной программы. Вышедший конферансье сказал несколько плоских шуток, исполнил слащавую песенку про любовь и объявил гвоздь программы. Из-за занавеса на небольшую сцену одна за другой стали выбегать девушки.

— О-о! — восхищенно протянул Алдо, забыв при виде обтянутых серебристыми чулками ножек и боа из страусовых перьев, соблазнительно прикрывавших десять пар восхитительных грудей, об оставленной в Нью-Йорке Барбаре.

В свою очередь, Джино несколько смутился, обнаружив, что брюки вдруг стали ему мешать. Интересно, кому бы они в этот момент не помешали?

Появилась Пэш, ошеломившая публику своей точеной фигурой, затянутой в какой-то немыслимый наряд, напоминавший на расстоянии вторую кожу. Подойдя к краю сцены, она пронзительным своим голоском затянула «Хотела бы я танцевать шимми, как моя сестричка Кэйт».

Джино понял, почему ее голос не имел ровным счетом никакого значения — мужчины в зале были загипнотизированы ее телом.

Энцо сосредоточился на гаванской сигаре.

— Ничего, а? — с гордостью спросил он. Алдо поцеловал кончики пальцев.

— Да, братец, ты умеешь их подобрать. Я думаю…

Закончить свою мысль он не успел. В зал, где они сидели, стремительно ворвалась группа мужчин с автоматическими пистолетами в руках. Без всякого волнения они принялись поливать помещение свинцом так, как садовник поливает из шланга розы.

Это был какой-то ужас — паника, истерические крики, мечущиеся из стороны в сторону люди и безошибочные звуки бьющих по телу пуль.

Реакция у Энцо оказалась завидной; он одним движением перевернул стол и укрылся за ним. Алдо ранили в руку, а Джино повезло: он инстинктивно бросился на пол при первом же выстреле.

— Долбаные выродки! — кричал Энцо своей охране. — Стреляйте!

Но тем и не требовалось команды. Перестрелка уже шла вовсю. Однако первыми же выпущенными пулями были убиты или тяжело ранены двое из его людей, а оставшиеся три человека, естественно, не могли сколь-нибудь серьезно противостоять нападавшим, которые к тому же в этот момент стали выбираться из зала, посчитав свою работу выполненной, и — это было очевидно — выполненной неплохо.

Джино осторожно подтянул Алдо поближе к себе.

Энцо, прикрываясь столом, пытался подстрелить хоть кого-нибудь из своего револьвера. Ловким движением руки он достал второй, перебросил его Джино.

— Не теряй времени!

Над чьим-то распростертым телом причитала женщина.

— О Боже! Мой муж! Господи, они снесли ему лицо! О-о!

Джино прицелился в одну из последних фигур. До этого ему еще не приходилось держать в руках оружие, но Банан как-то объяснял ему, что к чему.

— Есть! — крикнул Энцо. — Ты всадил этому подонку пулю прямо в живот!

Стрельба прекратилась так же внезапно, как и началась. Нападавшие скрылись, оставив двоих из своих людей лежащими на полу: одного, подстреленного Джино, и другого, раненного в обе ноги и безуспешно пытавшегося подползти к двери.

Энцо не колебался ни секунды. Подняв пистолет, он нажал на курок, и раненый, издав предсмертный крик, замер в неподвижности.

— Давайте побыстрее, — пробормотал Энцо. — Нужно успеть выбраться отсюда до того, как нагрянет полиция.

Джино поднялся на ноги, обвел глазами зал. Вокруг хаос: битое стекло, перевернутые столы и стулья, разбросанные здесь и там человеческие тела.

— Тут уж ничего не поделаешь, — как бы прочитав его мысли, сказал Энцо. — Поднимай Алдо и шевелись, шевелись. Мы посадим вас в поезд — повезешь его в Нью-Йорк.

Джино помог Алдо подняться. Несмотря на кровотечение, у того хватало сил на то, чтобы сыпать проклятиями на протяжении всего пути.

Через боковой вход они попали на улицу, где уже ждала машина.

— Живее! — заорал Энцо на водителя, тут же беспрекословно подчинившегося.

— Вы в порядке, босс? — тревожно спросил он, трогая машину с места.

— Только не вашими молитвами, — бросил Энцо. — Как это им удалось пройти незамеченными мимо Большого Макса и Шотти?

— Их застали врасплох. А стрельба поднялась большая. Я тут же бросился в машину и подогнал ее к задним дверям, как ты всегда говорил мне. Я не ошибся, босс?

— Все ты делал правильно. — В голосе Энцо еще слышалось напряжение. — Давай прямо на вокзал. Мне нужно, чтобы эти двое побыстрее убрались отсюда. — Он повернулся к Джино. — А ты молодец! Мне нравится твой стиль. И выстрел отличный.

Джино кивнул. Он боялся произнести хотя бы слово. Ему казалось, что, если только раскроет рот, его тут же вырвет.

Автомобиль остановился у здания железнодорожного вокзала, и Энцо принялся чуть ли не выталкивать их из салона. Ему требовалось как можно скорее начать заниматься собственными делами: рыба сама шла в его сети, в такие моменты нельзя отвлекаться ни на что другое.

— Отведи Алдо в туалет, перевяжи его. Возьми. — Он протянул Джино свой пиджак, а затем крепко пожал ему руку. — Мы еще увидимся. Будем работать вместе — у нас получится, ты сегодня сам доказал это. Ты мне понравился. Знаешь, когда нужно действовать, а когда побыть в стороне. Для меня ото очень важно.

И опять Джино кивнул. Машина резко взяла с места, оставив его и Алдо у входа в вокзал. Шел сильный снег.

— Мне что-то плохо, — пробормотал Алдо. — Почему бы нам не вернуться в свой номер?

— Энцо прав. Мы должны убраться из города, и чем скорее, тем лучше. Это в наших интересах — не сильно светиться здесь.

— Мне нужно в больницу.

— Брось. — Джино ввел его в здание вокзала. — Я перевяжу тебя.

— Тоже мне доктор долбаный нашелся.

— Кончай сволочиться. У тебя всего лишь царапина. Если бы в тебе сидела пуля, ты и на ногах-то не смог бы стоять.

— Да ты, оказывается, эксперт! Какое дерьмо! Пройдя в мужскую комнату и сорвав с Алдо пиджак и рубашку, Джино с облегчением увидел, что был прав. Никакой дырки в руке не было — просто сильное кровотечение из длинной царапины. Джино сорвал со стоны полотенце и плотно обмотал им руку Алдо.

— До дома продержишься, — сказал он. Однако Алдо оказался неблагодарным.


— Мне нужно в больницу, — повторил он с упреком. — Если бы здесь была Барбара, она бы проследила за этим.

— Да. Как же. Барбара съела бы на завтрак твои протухшие яйца. Надевай рубашку, и пошли искать наш поезд.

Алдо натянул на себя испачканную кровью сорочку, прикрыл ее пиджаком Энцо, оказавшимся для него изрядно великоватым. Он сунул здоровую руку в карман и тут же воскликнул:

— Ты только взгляни на это!

На ладони его Джино увидел две пачки денег. В каждой оказалось по тысяче замусоленных однодолларовых купюр.

— Наверное, он просто забыл их вытащить, — сказал он.

— Или это, или он оставил их для нас, — предположил Алдо.

— Это не для нас, — резко перебил его Джино. — Деньги мы вернем ему. Положи.

Но он знал, что Энцо умышленно оставил пачки долларов в кармане. В конце концов, две тысячи — неплохая цена за убийство, а?

Вернувшись в Нью-Йорк, Джино продолжил разрабатывать свои планы. Жизнь коротка. Теперь-то он очень хорошо понимал это. О бренности земного существования напоминали и газетные заголовки.

«ПЯТНАДЦАТЬ УБИТЫХ. БОЙНЯ В ЧИКАГСКОМ КЛУБЕ».

А ведь вполне могло случиться так, что он, Джино, лежал бы сейчас в одном из чикагских моргов. Так и не успев за этот год никого трахнуть. Мальчишкой, с нетерпением ожидавшим женитьбы. Ожидавшим. Какое отвратительное слово.

Джино Сантанджело не мог больше ждать.

Он направился к мистеру Пуласки. Старик был плох. Пока Джино отсутствовал, на улице его остановили какие-то парни и ограбили. Отняли золотые часы — единственную ценную вещь — и три последних доллара. А в обмен оставили два сломанных ребра, избив так, что все тело его представляло собой сплошной синяк.

— Кто это сделал? — допытывался Джино. — Вы никого не запомнили?

Лицо мистера Пуласки исказила гримаса. Он слишком стар, он слишком устал для того, чтобы ввязываться в новые неприятности.

Джино склонился над его постелью, глаза его сделались бешеными.

— Скажите мне, кто это был. Старик вздохнул.

— Некоторые люди не знают ничего другого… Мальчишки, они не понимают… Мне так жалко часов…

— Кто они?

— Сын Моррисона… Его дружок.. Джэкоб, кажется, его зовут… Еще двое каких-то… Не знаю, откуда они…

Голос изменил старику, он прикрыл глаза. Ему было восемьдесят три года, и то, что происходило в окружающем мире, уже давно не радовало его. В людях не осталось никакого уважения… Господи, совсем недавно на улице его остановила какая-то девчонка и предложила провести с ней время. Совсем молоденькая: пятнадцать, может, четырнадцать… Веки старика дрогнули, поднялись.

— Хочешь, чтобы я написал письмо?

Но Джино в комнате уже не было. В этот момент он шел по улице, и в походке его таилась угроза. Маленькие выродки. Уж ему-то они знакомы. Терри Моррисон и Джэкоб Коэн. Двое четырнадцатилетних сопляков из соседних домов, они вечно нарывались на неприятности. Ничего, Джино лично выбьет все дерьмо из их тупых мозгов, преподаст хороший урок жизни. Он вернет мистеру Пуласки его часы, а потом только займется своим письмом.

Ну и денек! Одного того, что все утро на него орала Барбара Риккадди, обвиняя его в том, что Алдо ранили, хватило бы за глаза. Он отрицательно влияет на Алдо! Если бы не он, Алдо и подумать не смог бы о чем-то противозаконном. А в это самое время Алдо прятался у нее за спиной, смеялся и корчил рожи. Несмотря ни на что, все попытки Барбары кастрировать своим острым, как бритва, языком их обоих потерпели неудачу Для начала Джино отправился в семейство Коэнов. Те были соседями Катто. Своего друга Джино не видел уже полгода. Катто не одобрял того образа жизни, что вел Джино, так что отношения их охладели. Уж если Катто так нравилось тратить время на то, чтобы разгребать лопатой дерьмо, — что ж, это его дело. Джино как-то предложил ему работать вместе, но этот придурок отказался. Самое интересное заключалось в том, что Катто считал его, Джино, неудачником. Смех!

На стук дверь открыла худая запуганная женщина.

— Что нужно? — Голос ее звучал безжизненно.

— Джэкоба. — Джино был краток. Глаза се нервно замигали.

— Он в школе.

Отодвинув женщину в сторону, Джино прошел в квартиру.

— Черта с два.

По полу ползал обделавшийся младенец. На набитом старьем диване спал Джэкоб. Джино разбудил его пинком.

— Какого… — Просыпаясь, Джэкоб сел в постели.

— Нужно поговорить. Давай-ка лучше выйдем. Джэкоб бросил быстрый взгляд на мать. Та отвела глаза. Ее не обманешь Сын пошел в отца: от него тоже ничего, кроме неприятностей.

Джэкоб хмуро посмотрел на Джино.

— Ас чего ты взял, что мне хочется с тобой разговаривать?

Глаза Джино недобро сузились.

— Потому что я так сказал, шпана. Двигай.

Через час он вернулся к постели мистера Пуласки.

— Вот они. — На ладони его лежали золотые часы. Вперед вытянулись две дрожащие, покрытые старческими пятнами, с изуродованными венами руки.

— Ты славный мальчик, Джино, — слабым, дрожащим голосом проговорил старик. — Ты меня понимаешь.

Да. Он понимал. Только история, рассказанная Джэкобом Коэном, несколько отличалась от той, что поведал мистер Пуласки. Мальчишка настаивал, что старик уже несколько месяцев при каждой встрече подмигивал его двенадцатилетней сестренке.

— Она не обращала на это особого внимания, думала, что он немножко чокнутый, а тут позавчера днем, я клянусь тебе, днем, он подкрался к ней сзади на улице, расстегнул штаны и обоссал все ее единственное платье. Так должен же был я проучить этого вонючего извращенца?!

Трахнуться можно, правда? Джино проверил услышанное и убедился в том, что Джэкоб ничего не выдумал. Оказывается, единственным в округе, кто ничего не знал о таких причудах старика, был сам Джино.

В такой ситуации наказывать мальчишек оказывалось не за что. Джино ограничился легкой оплеухой и забрал часы.

— Может, теперь мне заняться твоим письмом? — слабым голосом спросил мистер Пуласки.

— А вы сможете? — с тревогой задал вопрос Джино. — На этот раз оно будет длинным. Я хочу, чтобы она приехала сюда. Мы собираемся пожениться. Это письмо должно быть настоящим шедевром. Вы сможете?

— Конечно, Джино, — с заметным торжеством в голосе ответил старик. — Это станет самым романтическим письмом, которое мы с тобой сочиним вместе.

Так и будет. Неужели есть такой закон, в котором бы говорилось, что старым кобелям запрещается писать любовные письма?

КЭРРИ. 1928

Белый Джек был человеком уклончивым. У него имелась дурацкая привычка на многие вопросы но отвечать, а тянуть горестно свое «де-е-е-рьмо» так, будто это объясняло все на свете.

Кэрри не могла на него долго сердиться. Он был ее единственным в мире достоянием. Он был ее мужчиной. И если Джек решил отправить ее на работу, даже не посоветовавшись предварительно с нею, — что ж, это вполне в его духе. Зато никто не смог бы упрекнуть его в скупости. После их ухода от мадам Мэй он вечно платил за них троих, в том числе и за Люсиль, и ни разу не пожаловался на это.

Похоже, обстоятельства теперь складывались так, что им нужны деньги, и было бы только справедливо, если она сама и Люсиль помогли бы их заработать тем единственным способом, который им доступен. Во всяком случае, совершенно ясно, что все это он не запланировал с самого начала.

Его отношение к Кэрри ничуть не изменилось. Когда было настроение. Белый Джек по-прежнему щедро одаривал ее своей любовью. Тем не менее, если ему вдруг приспичивало забраться на Корри сразу после того, как она отпустила очередного клиента, удовольствия такая любовь не приносила. По правде говоря, ей приходилось делать усилия, чтобы издавать так нравящиеся ему вздохи и стоны. Кэрри лишь притворялась, что получает удовольствие, на самом же деле ее разбивала усталость, между ног ощущалась боль, спина ныла, и оставалось единственное желание — заснуть.

— Что с тобой происходит, женщина? — раздраженно спросил он ее однажды. — Ты же всегда была самой яростной в постельных утехах. А теперь мне все чаще приходится довольствоваться твоей холодной попкой.

— Я просто сработалась, — ответила ему Кэрри. — Сейчас у меня клиентов больше, чем было там, — у мадам Мэй, а денег — меньше. Мне казалось, что мы заведем свой собственный дом, наладим дело.

— Для того чтобы организовать свое заведение, нужна целая куча денег. Не моя вина в том, что эта сучка Мэй сняла со счета все до цента еще до того, как я успел получить свою долю.

— Я этого не знала! — воскликнула удивленная Кэрри.

— Ну вот видишь, — с торжеством сказал Джек, — я же не беспокою тебя своими проблемами, почему асе ты докучаешь мне своими? — Он поднялся с постели, потянулся. — Может, выбраться в город?

Она вздохнула. В город Кэрри отправилась бы с радостью — подальше от этой маленькой снятой им квартирки, но вот-вот должен был прийти ее клиент, а постоянными посетителями нужно дорожить.

— Я не могу, а ты поезжай.

— Да. Мне нужно проветриться. Попробую подыскать третью, чтобы вам с Люсиль стало полегче. — Он свернул в трубочку двадцатидолларовую купюру, оставленную последним клиентом на столе. — Как насчет рослой платиновой блондинки? Насчет того, чтобы вы попробовали сотворить что-нибудь этакое втроем, а? Если бы у вас вышло нечто вроде шоу, мы и в самом деле купались бы в деньгах.

— Шоу? — Кэрри никак не могла понять, о чем это он говорит.

— Шоу, детка, это когда вы втроем будете ласкать друг дружку. Да и сама должна знать, ты тысячу раз занималась этим на острове.

Кэрри окаменела.

— Этого я делать не буду.

В его голосе не слышалось и намека на желание оскорбить — только дружеское расположение.

— Ты же шлюха, женщина. Ты будешь делать все. Кэрри следила за тем, как он одевается. Ушел. Улегшись на живот, она плакала до тех пор, пока не кончились слезы.

Она не слышала, как в комнату вошла Люсиль, и осознала ее присутствие только тогда, когда почувствовала у себя на спине ее нежную легкую руку.

— А ты думала, что он сказочный принц, милая моя? — спросила Люсиль с жалостью в голосе. — Он — сутенер, а мы — его женщины. Мы все стоим друг друга, так что нет нужды обижаться на него. Если уж тебе так хочется поплакать, попытайся себе представить, что это значит — быть такой, как я.

Кэрри села, уставившись Люсиль в глаза.

— Как ты не понимаешь, — голос ее дрожал. — Ты всегда была такой. У меня же жизнь могла стать совсем другой, меня превратил в проститутку мой родной дядя. Он держал меня в комнате взаперти и одного за другим посылал ко мне мужчин, а в соседней комнате сидела моя бабка и собирала деньги. Мне было тогда тринадцать. Теперь для меня не осталось ничего другого.

Люсиль заморгала.

— Мне исполнилось шесть лет, когда отец вдруг как-то понял, что больше я расти не буду. И он продал меня в театр лилипутов, который как раз приехал на гастроли в наш город, а к одиннадцати я уже спала с каждым карликом из труппы. В шестнадцать меня нашел Джек. Да он, можно сказать, спас меня. Попросту украл из этого ада и вернул мне желание жить. Заведение мадам Мэй казалось просто раем по сравнению с тем, что я привыкла делать.

Внимательно слушая подругу, Кэрри стала забывать о своих бедах.

— Эти последние несколько месяцев с тобой и Белым Джеком были самыми счастливыми в моей жизни, — продолжала Люсиль. — Ко мне еще никто так хорошо не относился, как вы двое. Для вас я была человеком, а не пигмеем. Для Джека я готова сделать все, он добр ко мне. Ты должна бы испытывать то же. Он добр к нам обеим.

Кэрри согласно кивнула. Это правда.

— Тогда о чем же ты плачешь? Из-за того, что ты — шлюха?

Кэрри отрицательно помотала головой.

— Ну так что? Я — шлюха, но меня это уже давно не беспокоит. Белый Джек — сутенер, но и его это не волнует. Оставь свои слезы, нам пора приниматься за работу.

Кэрри поднялась с постели, подошла к зеркалу. Выглядела она ужасно: глаза заплыли, щеки — в грязных потеках туши. Но чувствовала она себя уже гораздо лучше. Люсиль права. Что такого в том, что она вынуждена торговать своим телом? Это всего лишь работа.

— Славная девочка, — похлопала ее по руке подруга. — Прихорашивайся побыстрее. Нас ждет работа — а я знаю, что парень, который вот-вот придет, не потерпит никаких штучек с лилипуткой. Видишь, я запросто называю себя карликом, для меня это ничего не значит. Точно так же ты можешь сказать — шлюха. Кэрри слабо улыбнулась.

— Спасибо тебе, — выдохнула она.

— Не за что. — Люсиль пожала плечами.

Кэрри занялась косметикой. Она уходила от мадам Мэй ради того, чтобы иметь возможность самой распоряжаться своей жизнью. Чего же она в самом деле ожидала? Что Джек возьмет и женится на ней, пойдет работать? Разве возможно эти планы назвать реальными? Всего два месяца любви — первой любви, принесшей ей настоящую радость, — и она позабыла о всех своих честолюбивых помыслах. Белый Джек тоже прав. Чтобы основать свое дело, им нужны деньги. А если так, то она будет их зарабатывать.

Любыми способами, сказал Джек. Любыми возможными способами.

Она сгорала от нетерпения сказать ему все это. Она же знала, что за последнее время он устал от нее, от ее вечных жалоб и нытья. Однако теперь, когда Кэрри осознала необходимость возвращения к старому бизнесу, все будет иначе.

Она быстро и эффективно управилась со своим клиентом, отослав его на улицу с поцелуем и многозначительным напутствием:

— Когда придешь в следующий раз, мы повеселимся еще лучше.

— Непременно! — с энтузиазмом отозвался он и поспешил домой — к жене и троим детишкам.

Кэрри вымылась, расчесала свои волосы, начавшие уже отрастать и красиво обрамлявшие ее аккуратную головку, и вытащила из маленькой коробочки, хранившейся под матрасом, скрученную вручную сигарету. Прикурила, сделала глубокую затяжку. По телу блаженной волной растеклась истома.

Она поставила на проигрыватель пластинку Бесси Смит и вновь улеглась на постель.

Только проснувшись в десять утра следующего дня, Кэрри узнала, что Белый Джек так и не возвращался в эту ночь домой.

ДЖИНО. 1928

Когда письмо к Леоноре было наконец написано и опущено в почтовый ящик, Джино испытал огромное облегчение. Как долго ему пришлось ждать, но вот дело сделано, механизм пущен в ход.

Мистер Пуласки достойно справился с трудностями. Письмо вышло столь нежным и сентиментальным, что Джино испытывал смущение, ставя под ним свою подпись. Л вдруг Леонора, в конце концов, будет ожидать, что он и заговорит такими же словами. Разочаровать се не хотелось.

Он попытался представить себе се лицо в момент чтения письма. Лицо такое… невинное, такое… чистое.

Вместе с письмом к Леоноре ушло и другое, адресованное ее отцу, — вежливая официальная просьба руки его дочери. Выдержанное в изысканном стиле и приличное до невозможности. Если все пойдет, как задумано, то очень скоро Джино сядет на поезд, идущий в Сан-Франциско, и через несколько недель станет женатым человеком.

Между тем не стоило забывать и о бизнесе. Боннатти не потребовалось много времени, чтобы сдержать свое обещание, контакт и в самом деле установился. В компании, расположенной неподалеку от Трентона, штат Нью-Джерси, Джино ожидала партия груза: абсолютно легально произведенного спиртного. Боннатти сам говорил с Джино по телефону:

— Если справишься с этим, начнутся регулярные поставки. Приедешь на собственном грузовике и подойдешь к начальнику смены на фабрике. Он в курсе дела и отвечает за свой участок работы. Никаких денег из рук в руки. Когда все реализуешь, сохранишь мою долю у себя. Я подъеду за ней где-нибудь в конце месяца.

— Ты, я вижу, доверяешь людям, — попытался пошутить Джино.

— Естественно. — Энцо ничуть не удивился его словам. — Я уверен, что тебе дороги собственные яйца, как уверен и в том, что ты не захочешь их лишиться.

Джино рассмеялся.

— Когда приедешь за своей долей, я прибавлю к ней те две штуки, что ты забыл вытащить из кармана своего пиджака. Пиджак ты получишь назад вычищенным и выглаженным.

— Те деньги можешь считать платой.

— Платой за что?

— Кончай болтовню, Джино. Ты и сам прекрасно знаешь.

— Послушай, Энцо. Не то чтобы я был против, но мне бы хотелось, чтобы мы пришли к полному взаимопониманию. Я не буду на тебя работать. С тобой — да, но не для тебя. Тебе ясно, что я хочу сказать?

В трубке на некоторое время установилось молчание, прерываемое лишь неким зловещим потрескиванием. Потом Энцо произнес:

— А как насчет Алдо? Он не согласится взять деньги?

— Он может делать все, что его заднице заблагорассудится. Он свел меня с тобой, мы теперь партнеры, и мне нужно, чтобы в этом не оставалось никаких сомнений, чтобы ты знал — я не один из твоих служащих. О'кей?

Сейчас уже засмеялся Энцо.

— Я так и слышал, что ты парень горячий. Да, да, О'кей, я тебя понял. Можешь вернуть мне деньги, если это сделает тебя счастливым.

В районе Сто десятой улицы Джино вместе с Алдо приобрел здание склада с надежными запорами. В нем хранились ящики ожидающего своей доставки спиртного, стояли два грузовика и порядком побитый старенький «форд». На бортах грузовиков виднелась надпись: «ДИНУНЦИО — перевозки и хранение грузов»; время от времени машины и в самом деле что-то перевозили, а на складе что-то лежало — какие-нибудь самые безобидные товары. Конечно, это не более чем прикрытие. Большую часть времени в кузовах стояли ящики со спиртным.

Развалюха-»форд» выглядел так, будто не сможет пересечь город из конца в конец, однако скрытый под его капотом двигатель сделал бы честь и «роллс-ройсу». Джино с любовью установил его собственными руками. Когда дело доходило до старых автомобилей, он превращался в непревзойденного механика.

Ему исполнился двадцать один год, и дела шли неплохо. Никому не приходилось слышать от него жалоб. Само собой, в большую игру он пока еще не вступил, до Луканна ему было далеко, но путь, по которому следует идти, он уже для себя знал, и можно быть уверенным в одном — горе тому, кто попытается его остановить.

Джино решил лично сесть за баранку и пригнать грузовик в Трентон. Разбой на дорогах стал совершенно привычным делом, расстаться с грузом было очень легко, а это значило потерять в глазах Боннатти свое лицо, не говоря уже о яйцах.

Рядом сидел вооруженный револьвером Банан, а Алдо правил «фордом». Оружие, собственно говоря, имелось у каждого, неожиданностей ждали. Однако обошлось без них. Поездка оказалась на редкость спокойной.

Разгрузившись и обеспечив благополучную доставку товара счастливым заказчикам, Джино, Банан и Алдо направились к Ларри — отметить удачу. Знакомый бар становился постепенно все более оживленным и посещаемым местом. Нередкими гостями стали владелицы роскошных особняков с Пятой авеню. Они являлись в сопровождении целого эскорта.

— Да тут сегодня яблоку негде упасть! — воскликнул Банан, грызя ноготь большого пальца левой руки, а правой делая жест официантке.

Невысокая рыжеволосая девушка с утомленным видом подвела их к стоящему где-то в глубине зала столику.

— Так не пойдет. Где Ларри? — низким голосом, в котором слышались агрессивные нотки, осведомился Банан, ухватив официантку за фартучек.

— Извините меня, сэр, — фыркнула она. — Мистера Ларри сегодня не будет.

— Мистера Ларри! — передразнил ее Банан. — Да я знаю мистера долбаного Ларри еще с тех времен, когда он звался всего-навсего долбаным Толстяком!

— Сядь, Банан, — спокойно попросил его Джино. — Выпьем и уберемся отсюда.

Толстые губы Банана скривились в усмешку.

— Все нормально, Джино. Предоставь это мне. Я не позволю никому указывать, где мое место в этой вонючей дыре!

Официантка испугалась. Ей, работавшей здесь совсем недавно, еще не приходилось иметь дела с Бананом, но грозящие неприятности она уже научилась чуять за милю.

— Если вы меня отпустите, я приведу к вам управляющего. — Голосок ее чуть дрожал.

— Нет, — все больше заводясь, сплюнул сквозь зубы Банан, — никакой управляющий нам не нужен. Тебе лучше бы сразу уяснить для себя, кто я такой. Меня зовут мистер Saccapu, и я займу вон тот столик. — Он указал на пустой стол в центре зала чуть правее площадки для танцев. — Шевелись, девочка! — Ладонь его звучно шлепнула официантку по попке.

Девушка смерила его гневным взглядом, но, видимо, решила, что работа для нее важнее спора с этим наглым посетителем. Через переполненный зал она подвела их к указанному столику. На нем красовалась табличка «зарезервировано», но вот это уже было заботой управляющего.

Когда они уселись и заказали напитки, Джино сказал:

— Любишь ты покричать, Банан, сукин ты сын. Тебе самому это известно? Тот хмыкнул.

— Ну. Знаю. Так и что же? Джино пожал плечами.

— Однажды ты не оберешься неприятностей.

— Да ну? У меня не бывает неприятностей. Справляюсь.

— Ты в этом так уверен?

— Я знаю это.

Джино кивнул, хотя слова Банана его ни в чем не убедили. Его тяготило некое предчувствие. Ощущение власти над человеческой жизнью, порожденное его родом занятий, ударило Банану в голову.

Официантка принесла напитки. Вместе с ней к столику подошел и Ларри. Приветливый толстяк, командовавший здесь еще в те времена, когда, кроме молочных коктейлей, посетителям тут ничего не предлагали, тоже изменился. Более стройным он не стал, однако мощное тело изнывало теперь в неудобном строгом костюме, волосы прилизаны в смазаны чем-то блестящим, по лицу струятся капельки пота. В картинном отчаянии он вскинул вверх руки.

— Банан, дружище! Что ты со мной делаешь?! Банан громко шмыгнул носом, провел по нему тыльной стороной ладони и подмигнул Джино и Алдо: сейчас, ребята, начнется потеха.

— Почему же я не знал, что ты намерен появиться сегодня вечером? — с упреком сказал ему Ларри. — Я бы непременно оставил этот столик за тобой. Ты же сам видишь, сколько набилось народу, а этот стол заказала одна дама из самых верхов общества. Она приходит ко мне уже вторую неделю. Это ее столик.

— Какое дерьмо. — Банан зевнул.

— Ну бросьте, парни, — лебезил Ларри, — вам лучше пересесть.

Глаза Банана внезапно стали холодными.

— Пересесть нам, Толстяк? Я не ослышался? Ларри смешался. Неужели мало того, что он платил мафии за то, чтобы его здесь никто не трогал? Неужели придется еще иметь дело и с местными головорезами? Угрожающе набычившись, Банан не сводил с него глаз. Вмешался Джино. Ему нисколько не хотелось сейчас затевать ссору.

— Не это ли твоя дама? — Он кивнул в сторону высокой женщины в мехах, стоявшей возле дверей и медленным взглядом обводившей зал. Рядом с ней дергался от волнения нервный молодой человек.

Лицо Ларри стало совершенно мокрым от пота.

— Она.

— Так предложи ей и со хлыщу разделить этот стол с нами. Мы не будем против, так, парни? — Он подмигнул Банану. — Нам и нашего образования хватит!

Ларри оставалось только кивнуть головой. Конечно, решение не лучшее, но оно казалось единственным. Что ему сказать миссис Дьюк? Ах, простите меня, мэм, тут трое парней отказываются освободить ваш столик, так, может быть, вы не откажетесь провести сегодняшний вечер в их компании? Миссис Дьюк это наверняка понравится. В течение вот уже двух недель она приходит сюда каждый вечер. Она — настоящая леди: всегда изысканно одета и пьет только шампанское. И всякий раз ее сопровождает новый молодой человек. Еще ни разу не изменила своей привычке появляться за десять минут до начала шоу и уходить через десять минут после его окончания. Ларри только никак не удавалось понять, что интересного находила она в кривлянье шести голенастых девчонок и в глупом комедианте, рассказывавшем самые пошлые на этом берегу Ист-Ривер анекдоты. Но, похоже, ей это нравилось. Да-да, всего доброго, миссис Дьюк!

И все же это будет лучше, чем получить пулю в спину какой-нибудь темной ночью. Он не спустил бы этого так Банану, не имея на то своих личных причин.

Ларри направился к ней.

Дама с удивлением приподняла брови.

— У вас что-нибудь не так сегодня, Ларри? Ему очень нравилось, как она выговаривала звук «р» в его имени. Действительно высший класс.

— У нас перебор, миссис Дьюк. Новенькая официантка все перепутала, она просто не поняла, что столик уже заказан вами.

— А пересадить вы их не можете? — Казалось, ее забавляло то положение, в котором очутился Ларри.

— Некуда, миссис Дьюк. — Он извлек из кармана носовой платок, обтер широкое лицо. Зал и вправду переполнился.

— Не хотите ли вы сказать, что я не могу к вам войти? — поинтересовалась она ледяным тоном.

— Нет-нет… — Ларри даже вздрогнул при этих словах. — Если бы вы согласились разделить их компанию…

— Похоже, у меня нет выбора. — Она зашагала к столику мимо примерзшего к полу Ларри. Молодой человек держался чуть сбоку, изнывая от беспокойства.

— Клементина, в-вы уверены? Может, нам лучше пойти еще куда-нибудь?

Джино, Банан и Алло с изумлением смотрели, как дама приближается к их столику. Они были убеждены в том, что она отвергнет предложение Ларри.

— Это все ты со своим длинным языком, — простонал Алдо. — О чем мы будем с ней говорить?

— Не думаю, чтобы ей захотелось поддержать нашу беседу. На всякий случай следите за своими выражениями.

— На-ка выкуси! — негодующе заметил Банан. — Я вовсе не собираюсь выбирать слова из-за какой-то заносчивой дуры, долбать ее во все щели!

— Добрый вечер, джентльмены. — Холодные и внимательные глаза изучали лица сидевших за столом. — Если я не ошибаюсь, нам придется провести этот вечер вместе. Может быть, вы немного потеснитесь? Думаю, где-нибудь найдется еще один стул?

Трое друзей не сводили с нее взгляда. Дама повернулась к своему сопровождающему.

— Джентльмены ужасно любезны, Генри, не так ли? Шея Генри чуть выше воротничка его манишки была обильно усыпана красными прыщами.

— Да, Клементина, — уныло согласился он. Неожиданно Банан резко вскочил со своего места, щелкнул пальцами.

— Живее еще один стул! — проорал он официантке и толкнул рукой локоть Алдо. — Двигайся!

Алдо едва слышно выругался. Толчок пришелся прямо на больное место. Довольно глубокую царапину стягивали шестнадцать швов, и Алдо отнюдь не хотелось, чтобы они разошлись. Он представил себе хлещущую на скатерть кровь.

Миссис Клементина Дьюк с улыбкой протянула Банану свою руку. Глаза Банана завороженно уставились на кольцо с изумительным бриллиантом.

— Меня зовут Клементина Дьюк, — отчетливо выговорила она свое имя с резким акцентом жительницы Новой Англии. — А это мой спутник, Генри Маффлин-младший.

Банан удивился крепости ее рукопожатия.

— Мистер Кассари, — промямлил он в ответ.

— Рада знакомству, мистер Кассари. — Она повернулась к Алдо.

— Алдо Динунцио, — назвал себя он.

— Очень приятно.

Теперь она смотрела прямо на Джино. Его ответный взгляд был столь же тверд. Два взора скрестились подобно клинкам, хотя никто и не услышал ни звука.

— Джино Сантанджело, — ровным голосом произнес Джино.

— Какое красивое имя. — Они смотрели друг на друга на какую-то долю секунды дольше, чем это было необходимо.

В то же мгновение миссис Дьюк повернулась к Генри.

— Закажи нам шампанского, дорогой. Вот увидишь, тебе здесь очень понравится. Это место напоминает мне чем-то… головку мака, полную семян.

Цепким взглядом Джино осторожно изучал ее. В ней было нечто… он не знал, как это

выразить. Но в ней это было.

Уже не первой молодости, явно за тридцать, она выглядела для своих лет просто потрясающе. Огромные зеленые глаза прятались за густыми и длинными ресницами. Аккуратно наложенные под нижними веками тени делали их выражение необыкновенно чувственным. Нос, пожалуй, чуточку длинноват, что придавало всему облику оттенок некоего высокомерия. И все-таки это совершенный по форме нос, а высокомерие только еще больше возбуждало мужскую фантазию. Уголки тонких губ немного опускались книзу.

Черные волосы подстрижены очень коротко; под дорогим платьем из белого атласа угадывалось тренированное, безупречных форм тело. Глаза Джино задержались на выпуклостях ее сосков, отчетливо просвечивавших сквозь тонкую ткань.

Она поймала его взгляд и чуть улыбнулась. Сладкую истому ощущала сейчас миссис Дьюк. Было в этом странном месте что-то волнующее, тревожащее душу. Непонятное ей самой чувство нарастало уже вторую неделю — с того самого дня, когда она впервые переступила порог заведения Ларри. Она так и знала, что рано или поздно найдет здесь какой-нибудь лакомый кусочек, какого-нибудь незнакомого юношу, способного дать ей возможность пережить еще раз неземное блаженство.

Джино Сантанджело. Что за удивительное имя. Каким сдержанно-страстным выглядит этот молодой человек. Немножко коротковат, но вот уж это никому еще не помешало в постели. Клементина уже успела заметить, что большие пальцы Джино достаточно длинны и достаточно толсты — верный признак того, что содержимое его брюк не разочарует любую женщину. Ей также понравились его глаза. Упрямые. Непроницаемо-черные, они были гораздо старше, чем лицо, которому принадлежали. И волосы Джино тоже ей понравились — черные и густые. Будет только еще лучше, если ей удастся убедить его смыть этот дурацкий бриолин, от которого они лишь жирно блестят, но лежат ничуть не ровнее.

Ей понравилось его лицо. Прямой нос, толстые, чувственные губы, то и дело раздвигавшиеся в чудесной улыбке. Даже шрам на щеке ей понравился — с ним лицо делалось еще более выразительным.

— Клементина, — Генри Маффлин-младший очень хотел чокнуться с ней бокалом шампанского.

Она уступила, слегка отодвинувшись вместе со стулом. О Боже! Она готова. Совсем, совсем готова.

— Ларри сказал нам, что вы приходите сюда каждый вечер, — вдруг заговорил Банан неожиданно для всех. Целые три минуты он размышлял над тем, как бы начать разговор так, чтобы сразу поставить эту классную даму на место.

Клементина кивнула.

— Да.

Банан ей не понравился — слишком уж он здоровый и смахивает на гангстера. Было в его внешности что-то, показавшееся ей грязным.

— Здесь вовсе неплохо, — продолжал он, — если, конечно, вам не лень тащиться в такую даль. Мы-то обычно так и делаем — садимся на мотоциклы и валим прямиком сюда.

Алдо поперхнулся. Какие мотоциклы?

— А вы? — Клементина вновь посмотрела на Джино в упор. — Вы здесь тоже завсегдатай?

Сбитый с толку, он пожал плечами. О посторонних женщинах ему и думать-то не хотелось, но эта дама почему-то так возбуждала, что, будь сейчас необходимость встать из-за стола, Джино почувствовал бы себя очень неловко. А все, наверное, из-за ее сосков, торчащих ему прямо в лицо. Зато теперь он знает, что никогда в жизни не позволит Леоноре надеть такое вот платье. К черту эти штучки. Никогда.

— Захожу иногда. Нью-Йорк — это мой город. Ее глаза вежливо смеялись над ним.

— Безусловно.

— И мой! — тут же влез Банан. — Лучший трахаль… — он вовремя оборвал себя, глядя на Алдо, безуспешно боровшегося со смехом.

— Чем вы занимаетесь? — поинтересовалась Клементина, по-прежнему не сводя глаз с Джино.

— Вам стоит только назвать, — заносчиво ответил ей Банан. Ему не очень нравилось то, как начинала развиваться ситуация. — Ни разу я еще не сталкивался с работой, которую я не мог бы выполнить.

— Неужели. — Она смерила его таким взглядом, каким смотрят на свалившуюся в сточную канаву собаку. — А вы? Что делаете вы? — снова она видела перед собой только Джино.

Ему хотелось, чтобы эта женщина прекратила смотреть на него такими глазами. Он знал, чего миссис Дьюк от него ждет, но у него не было никакого желания дать ей это.

Джино решил одной фразой отбить все ее атаки.

— Занимаюсь транспортировкой грузов. Собственно говоря, через пару недель еду в Сан-Франциско, чтобы доставить товар отцу своей невесты. Там же рассчитываю и вступить в брак.

Уж если и это ее не осадит, то тогда ее вообще невозможно остановить.

Банан нахмурился.

— Какой еще товар? Я не…

Под столом Джино изо всех сил ударил ногой Банана.

— Гм… — лицо Клементины приняло задумчивое выражение. — Мой муж тоже интересуется этим бизнесом. Может, вам имело бы смысл встретиться с ним. Этим се словам Джино и не собирался верить. Не поверил им и Генри Маффлин-младший. Он пригласил Клементину Дьюк совершить вылазку в город, потому что для него она была самой желанной женщиной в мире, и уж никак не ожидал, что вечер закончится в какой-то дешевой забегаловке, где она будет строить глазки этому коротышке. Ее поведение просто непростительно!

— Клементина, дорогая, — быстро проговорил Генри, — не пора ли нам идти? У меня есть на примете одно интереснейшее местечко…

— Помолчите, пожалуйста. Генри. Его прыщи побагровели.

— Так, дайте-ка мне взглянуть. — Она принялась искать что-то в своей сумочке. — Ага! Вот она. — В ее пальцах появилась изящно отпечатанная визитная карточка, которую Клементина протянула Джино. — Вот моя карточка. Если вас заинтересует сотрудничество с моим мужем, позвоните мне, и мы с вами обсудим это. Я принимаю между одиннадцатью и полуднем почти ежедневно. — Она улыбнулась. — По возвращении из Сан-Франциско или даже до отъезда.

От удивления у Банана раскрылся рот. «Долбаная сучка. Но с ним-то что происходит? Долбаный Джино. Бабы лезут на него даже тогда, когда он и сам этого не хочет. Всегда почему-то ему везет».

Джино взял карточку, спрятал ее в карман. До встречи с Леонорой нельзя упустить такую возможность. Теперь… да какого черта? Пришла какая-то гордячка, стала выламываться, сгорая от желания подобрать кого-нибудь себе на ночь.

Она поднялась.

— Так вы позвоните мне, не правда ли? — И вновь он ощутил на себе ее взгляд. Проведя языком по губам, Клементина одарила Банана и Алдо улыбкой. — Благодарю вас за разрешение посидеть за вашим столом. Я и в самом деле провела прекрасный вечер в вашем обществе.

Генри Маффлин-младший поднялся из-за стола так резко, что едва не расплескал напитки.

— Поосторожнее, студент, — мрачно пробурчал Банан.

— П-п-простите, — начал заикаться Генри. — Клементина, я д-должен расплатиться.

— Забудьте об этом, — не дал ей возможности ответить Джино. — Шампанским угощал я.

Миссис Клементина Дьюк отошла от стола, даже не попытавшись поблагодарить Джино за его любезность.

Но Джино и не ждал благодарности.

У самой двери ей преградил дорогу Ларри.

— Миссис Дьюк, вы решили уйти, не дождавшись шоу? Вы же всегда уходили после него. — Его толстые щеки тряслись от обиды. — Если те наглецы позволили себе обидеть вас…

— Наоборот, Ларри. Я чудесно провела время. Ваши друзья просто очаровали меня.

— Правда? — Ларри не мог поверить своим ушам.

— Чистая правда.

— Вот зараза! — завопил Банан, как только дама скрылась за дверью. — Да, это нечто, вот уж воистину! А распалилась-то как! Ты хоть почувствовал, какими глазами она на нас смотрела?

— В тебя-то она даже и не целилась, — рассмеялся Алдо. — Стрельба велась только прицельная — по Жеребцу Джино!

Банан обиженно засопел. Он и в самом деле никак не мог понять, почему же ото женщины предпочитали ему Джино. Синди неоднократно уверяла Банана, что Сантанджело ему но соперник.

— Долбаный Жеребец! — он в отвращении сплюнул. — Да ты, наверное, уже забыл, как эта штука выглядит и чем пахнет — так давно имел с ней дело! Долбаный Жеребец!

Теперь уже надулся Джино.

— Заткни свою пасть, трахнутый в голову, — грозно буркнул он.

— Кому бы говорить! — заводил себя Банан.

— Бросьте вы свою суходрочку оба! — вмешался Алдо. — Хватит лаяться, дайте посмотреть шоу. Барбара не каждый вечер спускает меня с цепи.

В далеком Сан-Франциско Коста Дзеннокотти сидел в кабинете своего приемного отца и глазел в окно, в то время как сам Франклин опять блистал красноречием. Косте надоело слушать очередную лекцию, которая запросто могла продлиться еще минут десять, так что он позволил себе отключиться. До его сознания доносились только некие ключевые слова: «уважение», «любовь», «честолюбие», «преданность». Тот самый набор, которым Франклин так любил каждодневно полоскать горло. К этому Коста уже привык. Он научился понимать своего отца и знал, что произносить всю эту чушь того заставляет лишь искренняя забота и родительская любовь.

В действительности же у Франклина Дзеннокотти не было никаких причин беспокоиться о Косте. Мальчик и в самом деле любил своих приемных родителей. По-настоящему уважал их, обладая непомерным честолюбием и безграничной преданностью. Преданность-то и заставляла Косту сидеть сейчас в отцовском кабинете — преданность Джино.

Коста испросил и получил разрешение на посадку в Нью-Йорк. Добиться согласия оказалось делом нелегким, но трудности теперь уже позади, и потом через два часа он сядет в поезд. Оставалось только выслушать последние наставления о том, как следует себя вести в большом городе. Нельзя сказать, что вдали от дома Коста будет полностью предоставлен самому себе: Франклин устроил так, что ему придется прожить две недели у тетки и ее мужа, после чего мальчик вернется домой и продолжит свои занятия в школе, в юридическом колледже и одновременно с этим приступит к работе в фирме своего отца в качестве полноправного сотрудника-юриста.

Выходило так, что все его будущее уже самым тщательным образом спланировано. Коста не возражал. Этого хотел он сам, этого же желали его родители. Кроме того, Коста чувствовал, что продемонстрировать свою преданность, насколько это возможно, людям, воспитавшим его, — прямой сыновний долг. В особенности после того подарка, который преподнесла им Леонора. Ее мать до сих пор не могла прийти в себя от потрясения и позора.

Леонора. Каким дьявольским созданием она оказалась. Издеваться над его другом Джино! Получать его письма и хихикать над ними в кругу своих подруг! И гулять — гулять с тем парнем, который составил себе труд попросить ее об этом. Крадучись выбираться из дому по ночам. Прогуливать занятия в колледже. Да она превратилась просто в дикую кошку, несмотря на свой невинный вид: огромные голубые глаза и изысканные манеры.

Как-то Коста сказал ей:

— Почему бы тебе не сообщить Джино, чтобы он не писал тебе больше?

:

— С какой это стати?

— Ну… — заколебался Коста. — Мне это представляется нечестным. В конце концов, он думает, что ты — его девушка.

Ее бездонные глаза сделались еще глубже.

— Может, так оно и есть. Тебе-то что об этом известно?

Косте было известно достаточно. Он знал, что в городе у нее репутация девушки «без затей», что кое-кто из парней утверждал, что спал с нею. Он знал также: если Джино только услышит об этом, он рехнется. Не испытывая за свой поступок ни малейшей гордости, Коста в отсутствие Леоноры наведался тайком в ее комнату и прочел некоторые из тех писем, что присылал Джино. Содержимое посланий не оставило у Косты никаких сомнений относительно чувств и намерений своего друга.

Что в такой ситуации можно предпринять, Коста не знал. Он сознавал, что это не его дело, но преданность по отношению к Джино заставляла испытывать острую боль из-за окружившего друга обмана.

В конце концов проблема разрешилась сама собой.

Хрупкая и невинная Леонора забеременела. Мэри и Франклин Дзеннокотти впали в нечто вроде ступора, когда их дорогая дочь призналась родителям в том, что натворила. Оправившись от удара, те смогли настоять на скорейшем объявлении помолвки. Слава Богу, будущий зять оказался из довольно приличной семьи. Были приняты неотложные меры, а через две недели Леонора в платье из белого шелка шла по центральному проходу церкви, приближаясь к алтарю.

Перед тем как покинуть дом, чтобы провести медовый месяц в путешествии, Леонора невзначай бросила Косте:

— Будет лучше, если ты передашь своему приятелю Джино, что мне надоело читать его слащавые писульки.

На следующий день после ее отъезда Коста обнаружил в почтовом ящике два письма: одно — Леоноре, другое, адресованное отцу. Узнав почерк, Коста забрал оба. Позже, уединившись в своей комнате и прочитав их, он понял, что для действий остался один-единственный выход. Джино нужно сказать обо всем прямо в Глаза. Незавидная задача, но все же ото куда лучше, чем письмо. Вот почему ему вдруг срочно захотелось поехать в Нью-Йорк.

Само собой разумеется, что о действительных причинах Коста не сказал родителям ни слова. Он был почти уверен: узнай они о них, и в разрешении ему будет отказано. Оставалось одно: рассуждать о музеях, о парках и картинных галереях. «Хочется немного развеяться перед занятиями в колледже», — вдохновенно врал он, и случилось чудо — они поверили. Они были примерными родителями.

Франклин отсчитал банкнотами сто долларов и протянул их через стол Косте.

— Ты неплохо проведешь там время, сынок, — хриплым голосом сообщил он Косте. — Моя сестра и ее муж — замечательные люди, они позаботятся о тебе. Не забудь только, что ты должен в полную меру доказать им свое уважение.

— Да, сэр. — Слово «уважение» вернуло Косту к реальности. — Так и будет, сэр.

Джино навещал Веру раз в неделю в одно и то же время. После того как ему надоело врываться к ней в разгар рабочего процесса, он настоял на том, чтобы вечерами по средам она никого не принимала. Вера сделала, как он велел, и теперь с нетерпением ожидала его прихода. Обычно они сначала отправлялись в кино, а оттуда заходили куда-нибудь съесть гамбургер и выпить молочный коктейль.

Странная эта была пара: дешевая, уже стареющая проститутка, у которой не хватало во рту передних зубов, и крепкого телосложения молодой человек, бурливший от скрытой в нем энергии.

— Моих денег хватит и на двоих, если ты решишь завязать, — напоминал ей Джино каждую среду.

— Вот и держи их при себе, — отвечала она ему. — Что такая развалина, как я, будет делать в свободное время? Опять же, — тут следовало нечто вроде улыбки, — мне моя работа нравится.

Джино несколько беспокоило то, как Леонора отнесется к Вере. Одно он знал наверняка — они обязательно познакомятся. Он очень надеялся, что им удастся найти общий язык. Леоноре он все объяснит, он расскажет ей, кто такая Вера — это расставит точки над «i». Леоноре придется согласиться с тем фактом, что в жизни человека есть вещи поважнее, чем спокойное существование в лоне семьи в Сан-Франциско.

Всякий раз, когда он начинал думать о ней, в груди его поднималось неудержимое волнение. Он готовился стать женатым мужчиной и уже просто не мог ждать! Женатый мужчина!

Джино Сантанджело.

Леонора Сантанджело.

Мистер и миссис Сантанджело.

— В чем дело, Джино? — забеспокоилась Вера. — Ты совсем забыл про мороженое.

— Эй, — он сцепил пальцы обеих рук, — как ты думаешь? Леонора Сантанджело — неплохо звучит, а? Вера кивнула.

— Звучит замечательно.

КЭРРИ. 1928

Белый Джек не появлялся в течение недели. Поначалу Кэрри только беспокоилась, а под конец разозлилась.

— Такой человек, как он, может позаботиться о себе сам, — уверяла ее Люсиль, — точно так же, как и мы. Он скоро вернется.

— Откуда тебе это известно? — удивилась Кэрри.

— Известно, детка моя, известно. Чтобы Джек расстался со своими костюмами? Невозможно.

И Люсиль оказалась права. Однажды утром он ввалился к ним в комнату, расслабленный и полный очарования.

— Где ты пропадал? — вскричала Корри. Он властно поднял вверх руку.

— Успокойся, женщина. Я был занят розысками большой платиновой блондинки, о которой говорил тебе еще тогда.

— А я подумала, что ты вернулся к мадам Мэй. Он захохотал.

— К этой сучке? Да ты смеешься, женщина?

— Ты мог бы предупредить меня, что уходишь. Я так волновалась…

Накрыв ее груди ладонями, Белый Джек осторожным движением кистей сбросил с ее плеч халатик, принялся ласкать пальцами соски.

— Вот уж не знал, что должен докладывать тебе.

— О-о! — Она вновь ощутила себя в безопасности. Ей захотелось угодить ему. — Мы с Люсиль заработали триста долларов за эту неделю. — Обвив Джека руками, она жарко приникла к его телу. — Это же для тебя, дорогой мой.

Он мягко отстранил ее от себя.

— Одевайся и начинай паковать вещи, сегодня мы переезжаем.

— Что ты имеешь в виду?

— Я снял квартиру получше, и район более приличный. Глаза Кэрри расширились.

— Как тебе это удалось? Мне казалось, что у нас нет денег.

— Оставь эти заботы мне. Теперь все будет по-другому.

Толстяк с сигарой во рту размахивал поднятой рукой, приветствуя своих друзей. Их было человек тридцать, всех предупредили заранее. Группа солидных бизнесменов среднего возраста, хорошо пообедавших и в меру пьяных.

Ужин был заказан по случаю проводов одного из них на пенсию. Имя этого человека было Артур Стевезант, занимался он инвестициями.

Организовывал все это толстый приятель, тот самый, что в настоящее время, пыхтя сигарой, готовился дать знак к началу всеобщего веселья.

— Джентльмены! — провозгласил он, с трудом сдерживая охватившее его возбуждение. — Сегодня вечером я приготовил для вас небольшой сюрприз. Нечто, по-моему, уникальное, то, что позволит вам надолго запомнить этот ужин. — Он подал знак негру, стоявшему в тени занавеса, отгораживавшего заднюю часть конференц-зала. — Начинайте представление.

Белый Джек похлопал Кэрри по попке.

— Вперед, женщина.

— Я не хочу, — вновь начала она. Он округлил глаза.

— Это уже было. Давай же. Если тебе не понравится, больше мы этого делать не будем.

Она неохотно вышла из-за занавеса.

Раздался одобрительный гул голосов, некоторые из мужчин засмеялись в некотором смущении. Из невидимого проигрывателя послышалась музыка — играл нью-орлеанский джаз-банд. Кэрри начала свой танец. Одета она была в коротенькое красное платьице, ноги — в подвернутых шелковых чулках на кружевных подвязках. Под платьем — ничего.

Белый Джек смотрел, как она кружится между столиками. Зрелище радовало глаз. Рука его легонько хлопнула по пышному бедру стоявшей рядом платиновой блондинки.

— Покажи нашей малышке, как это делается, Долли. Та выпорхнула из-за занавеса: груди ходят ходуном, задорно оттопыренная попка вращается в бешеном ритме. Оранжевая юбочка в обтяжку только подчеркивала ее прелести.

Джек покачал головой и улыбнулся. Долли представляла собой настоящее сокровище. Это она растолковала ему, какие деньги можно заработать, устраивая частным образом такие вот шоу.

— Зачем тебе с твоей хваткой связываться с клиентами и прочим дерьмом подобного рода? — спросила она при их первой встрече в каком-то дансинге. — Подбери мне хорошеньких девочек, и я покажу вам, как делать настоящие деньги.

Он прожил у нес целую неделю, разрабатывая планы и обсуждая детали. Услышав о Кэрри и Люсиль, Долли осталась довольна.

— Уголек и лилипуточка! — с восторгом воскликнула она. — Да в таком составе мы озолотимся!

На то, чтобы, забрав с собой Кэрри и Люсиль, а также свои двадцать три костюма вместе с остальными пожитками, переселиться к Долли, в квартире которой хватало места на всех, Белому Джеку не потребовалось много времени.

Никакой радости по этому поводу Кэрри не испытывала.

— Я полагала, что мы создадим собственное заведение, — жаловалась она.

— Может быть. А может, и нет, — ответил он ей. — Сначала попробуем то, что предложила Долли.

— Ты спишь с этой жирной свиньей?

— Конечно нет. — Он потрепал Кэрри по волосам. — Зачем мне, эти глупости, когда у меня есть такой горячий, вкусный цыпленочек, как ты?

«Шлюхи. Все они шлюхи, будь им шестнадцать или шестьдесят».

Джек махнул Люсиль, и та присоединилась к своим подругам.

Мужчины заревели от восторга. Они уже освоились. Среди собравшихся были только белые, ни одного черномазого. Что с них взять? А вот черномазые действительно знают, как с толком провести время — им никогда не потребуется такая дешевка, для того чтобы ощутить прилив крови к каждой части тела.

Он не сводил глаз с Долли. По тому, как она обращалась со своими зрителями, можно сразу понять — это профессионалка высочайшего класса. Она заводила их так, что, казалось, еще немного, и на брюках покажутся мокрые пятна.

Кэрри и Люсиль до нее далеко, но сейчас это не имело никакого значения. Как только девушки сбросят с себя свои тряпки, мужчинам будет не до жалкого выражения их лиц.

Белый Джек зевнул. Еще предстояло выяснить отношения с Долли. Ей совсем не понравилось, когда он отказался поселиться в ее уютной спальне.

— Что тебе мешает? — допытывалась она. — Неужели у этой маленькой писи на тебя исключительные права?

— Только на день-другой, мама, — объяснял он. — Де-е-ерьмо. Ты получишь от меня то, что хочешь, гораздо быстрее, чем сама думаешь.

— Тебе виднее, — с обидой отозвалась Долли.

Нужно и вправду чуть увеличить расстояние, отделяющее Кэрри от его горячего мускулистого воина, Н-да, проблема. Познакомившись с ним, женщина уже не могла позволить ему уйти к другой.

Девушки уже начали снимать с себя одежду. Джек опять зевнул. Какая глупость — платить пятьсот долларов только за то, чтобы полюбоваться тремя комплектами сисек, поп и порядком истертых от частого употребления треугольников между ног.

Де-е-рьмо. Никакого представления о том, что значит хорошо провести время.

ДЖИНО. 1928

После того как в Трентоне, штат Нью-Джерси, все прошло даже без намека на какие-либо затруднения, Боннатти, не теряя времени, поставил новую задачу.

— Будем расширяться, — сообщил Джино Банану, и Алдо. — Понадобятся еще люди. Банаж задрал нос кверху.

— У меня достаточно парней, которых тоже можно привлечь.

— Тупицы, — пренебрежительно бросил Джино. — Надежны так же, как задница последней шлюхи.

— Тебе это не известно, — негодующе отозвался Банан.

— Набором людей занимаюсь я, — непререкаемо заявил Джино. — Может, мне удастся найти пару человек в Сан-Франциско, если они захотят вернуться назад, на восток.

— Это когда же ты собираешься во Фриско? — удивился Банан.

Нетерпеливым движением Джино потер шрам на щеке.

— Скоро, — кратко ответил он. Со дня на день он ожидал получить ответ от Леоноры или ее отца, не находя себе места от ожидания.

— Ты говоришь об этом уже которую неделю, — поддел его Банан. — Сам-то ты в своей поездке уверен?

— Послушай, болван, Джино Сантанджело говорит только то, в чем стопроцентно уверен. — Он смерил приятеля вызывающим взглядом.

Алдо смотрел на обоих с тревогой. В последнее время напряжение между его друзьями нарастало и взрыв мог произойти в любую минуту.

Банан вытащил палец из носа и с интересом принялся рассматривать извлеченное.

— Так в чем задержка?

— Нет никакой задержки, дырка ты от задницы. Банан издал дурацкий смешок.

— Значит, это она в тебе не уверена, если динамит тебя. Сам ты дырка от задницы.

— Как долго ты собираешься быть во Фриско, Джино? — перебил их Алдо.

— Не знаю. Неделю, может, две.

— А Энцо? Он знает?

— Видал я твоего Энцо! — вспылил Джино. — Я не обязан докладывать долбаному Боннатти всякий раз, когда мне захочется пойти поссать.

— У тебя его доля. Что будет, если он явится за ней в то время, когда тебя здесь не будет? — обеспокоенно спросил Алдо, — Оставлю его деньги тебе. — Джино сверкнул глазами на обоих. Тупицы. От страха перед братцем Алдо в штаны готов наложить. А Банан — просто ослиная задница. — Ну вот что, мне пора. Увидимся завтра.

Выйдя из гаража, где проходила их беседа, Джино вразвалку зашагал вдоль улицы. Леонора. Какого черта она так долго не отвечает? Он рассчитывал, что письмо от нее придет немедленно. Как же! Подохнуть можно от ожидания.

— Привет, Джино.

Повернув голову в сторону, он замедлил шаг.

— Привет, Синди.

Что-то в ней изменилось, выглядела она скорее угрюмой, чем бойкой.

Он хотел пройти мимо, но Синди остановила его, положив свою руку ему на локоть.

— Как дела? — спросила она.

Джино принялся раскачиваться с пятки на носок.

— Все отлично. А у тебя?

«Что же она сегодня не упражняется в своем остроумии?»

— Ничего. Нормально.

На глазах ее выступили слезы, две большие капли начали медленное движение вниз по ее нарумяненным щекам.

— О Джино, — простонала она. — Мне так плохо-о-о! Он огляделся. Люди вокруг смотрели на них.

— Господи, Синди! Что это с тобой?

— Это все из-за Банана, — едва выдавила она из себя, захлебываясь в рыданиях. — Я хочу уйти от него, но не могу. У меня нет денег. Мне нельзя появиться дома. Я ненавижу его и не знаю, что делать. Пожалуйста, помоги мне, Джино!

«Пожалуйста, помоги мне, Джино». И это он слышит от той, от которой с момента их первой встречи и до сегодняшнего дня ему не приходилось слышать ничего, кроме язвительных насмешек. От маленькой Синди-Дразнилки, чей образ стоял перед глазами многих парней, когда они в каком-нибудь темном углу занимались онанизмом. Он коснулся пальцем шрама и вспомнил, как заполучил его. Благодаря ей, а она его так и не поблагодарила.

— Эй, — сказал он быстро, — ну-ка успокойся.

— Ты не знаешь, — прошептала она, — в каком я сейчас положении.

— А, брось, Синди.

Она вцепилась в его руку.

— Если бы ты дал мне немножко денег, я смогла бы сесть на поезд и уехать. Знаешь, — она сделала трагическую паузу, — он сказал, что, если я от него уйду, он убьет меня!

— Чушь! — Джино громко засмеялся. Рыдания сделались громче.

— Это правда. Он даже пригрозил мне своей пушкой. Еще он сказал, что если он сам не сможет меня иметь, то тогда пусть и другие не смогут.

Драма на Сто десятой улице в три часа пополудни. Джино пожал плечами. Тут ом ничего поделать не может. Кроме, конечно, денег, чтобы она убиралась.

Облизнув губы, он посмотрел на плачущую Синди. Нет, формы своей она еще не потеряла. Возможно, это один из заскоков Банана: он всегда любил такого рода шутки, и Синди-Дразнилка в результате только сильнее привяжется к нему.

— Так, Синди. Дай мне подумать. Плач прекратился.

— О, Джино, правда? Он кивнул.

Громко шмыгнув носом, она полезла в сумочку за платком.

— Я знаю, что сама виновата, ведь я же сама первая подошла к нему. Но тогда он

казался мне таким добрым… И относился он ко мне тоже очень хорошо… Знаешь — подарки и все прочее. Само собой, — тут она посмотрела на Джино в упор, — по-настоящему мне всегда нравился только ты.

Он фыркнул.

— Кончай, Синди, тебе нет нужды льстить мне. б. Глаза ее стали шире.

— Но это правда, клянусь тебе!

— Ладно. Слушай, мне нужно идти.

Она склонила голову, подтягивая его все ближе к себе.

— Я хочу тебе кое-что показать, — шепнули ее губы.

— Что?

— Ты не поверишь. Боюсь, это останется у меня на всю жизнь. — Она расстегнула свою блузку, обнажая грудь. Джино опустил взгляд вниз. Да, приятное зрелище.

— Видишь ожог?

— Какой ожог? — Он склонил голову ниже и у левого соска заметил воспаленный красный кружок.

— Он приставил сюда сигарету. Я хочу, чтоб ты знал, на какие вещи способен Банан.

«Грязный подонок. Такой же, как Паоло».

— Сколько тебе нужно?

— Не знаю. Несколько сотен. Этого хватит, чтобы добраться до Калифорнии? Работу я смогу найти себе там сама.

Джино кивнул.

— Завтра вечером мы придем к Ларри. Если сможешь отдать мне их там, то послезавтра меня уже здесь не будет.

— Ты получишь деньги.

— Обещаешь?

— Обещаю.

Она робко поцеловала его в щеку.

— Спасибо, Джино. Ты и вправду друг.

Поезд, в котором ехал Коста, прибыл в Нью-Йорк в понедельник рано утром. На Центральном вокзале Косту встречали доктор Сидней Ланца и его супруга. Подозрительно оглядев его со всех сторон, муж и жена обменялись удивленным взглядом: какой симпатичный и вежливый молодой человек! Вся семья была поражена как громом небесным при известии, что Франклин решил усыновить мальчишку с таким сомнительным прошлым. На поверку оказывается, что у парня превосходные манеры. В общем, он им понравился.

Их дом на Бикман-плейс нельзя назвать, по сравнению с особняком Дзеннокотти, роскошным; это дом семьи со средним достатком, может, чуть выше. Но по всему чувствовалось, что деньги тут водились: инкрустированный серебром стол, хорошие картины на стенах, мебель красного дерева.

Своих пациентов доктор Ланца принимал в одной из просторных комнат, оборудованной под кабинет. В соседней была приемная.

— Доктор — очень занятой человек, — сообщила миссис Ланца Косте, ведя молодого человека в отведенную ему комнату. — Он великий труженик, и работа доставляет ему наслаждение. Тебе известно, что врачевание — ото Божий промысл, и Создатель очень тщательно отбирает своих учеников.

Франклин Дзеннокотти забыл упомянуть о том, что супруги Ланца весьма набожные люди.

Коста кивнул.

— Я постараюсь никоим образом не мешать ему.

— Уверена, что ты будешь соблюдать наши правила. Постель ты готовишь себе сам ежедневно. Не опаздывай к столу — доктор терпеть не может опоздавших.

— Само собой, — тут же отозвался Коста. — То есть если в это время я буду в доме. Я хотел бы познакомиться с городом. Картинные галереи, музеи… ну и все такое…

Миссис Ланца поджала губы.

— Но накануне ты должен будешь поставить меня в известность о своих планах. Домашнее хозяйство не может зависеть от твоих прогулок.

— Нет-нет, миссис Ланца, я не собираюсь нарушать ваши порядки.

Она многозначительно сложила на плоской груди руки.

— Нам обоим следует быть в этом уверенными, молодой человек.

Коста слабо улыбнулся. Четырнадцать дней подряд общаться с миссис Ланца — перспектива не самая соблазнительная.

— Мне хотелось бы после полудня выйти в город, — пустил он пробный шар.

— Только не сегодня, Коста, если ты, конечно, не будешь против, — скрипучим голосом возвестила она. — Обед уже спланирован. Сам по себе твой приезд внес сегодня уже достаточно сумятицы.

— Да, миссис Ланца. Я понимаю.

Но он ничего не понимал. И дождаться не мог той минуты, когда сможет вырваться из этой чертовой Бикман-плейс, чтобы отправиться на поиски Джино.

— Никакого ответа? — спросил мистер Пуласки. Джино покачал головой.

Старик закрыл глаза, осторожно массируя виски пальцами.

— Теперь почта работает так медленно. Я бы не стал беспокоиться.

— Кто говорит, что я беспокоюсь? — возмутился Джино, вскакивая с кресла и начиная расхаживать по крошечной комнате. — Просто я думаю, не потерялось ли письмо или что-нибудь в этом роде. А еще, знаете ли, я думаю, что, может быть, мне следовало сесть в поезд и поехать к ней самому.

Старик открыл глаза, бросил взгляд за окно, на спешащих по улице прохожих. Он поднялся с постели два дня назад, но до сих пор панически боялся выйти на воздух. Там так много людей, и каждый готов отнять у него деньги, золотые часы, а может, и жизнь…

— Как вы считаете? — Джино стоял перед ним и покачивался на каблуках. — Стоило мне это сделать? Мистер Пуласки нахмурился.

— Сделать что?

— Поехать во Фриско, — в раздражении буркнул Джино. «Старик впадает в маразм. Последний случай совсем лишил его остатков разума».

— Может, тебе лучше еще подождать неделю-другую, — ответил все же мистер Пуласки, с трудом подхватив ускользнувшую было нить беседы. — Но тогда опять… — Он остановился, внезапно позабыв, что хотел сказать.

— Ну-ну? — с нетерпением и волнением ожидал продолжения Джино, сжав правую руку в кулак и тыча им в ладонь левой.

— Мне кажется… — мистер Пуласки почувствовал острую боль, глаза его начали вылезать из орбит. — Мне ка…

Боль скрючила его хрупкое тело. Закашлявшись, он не заметил, как изо рта его на грудь потянулся тоненький красный ручеек. Невидящими глазами он уставился на Джино, в мозгу мелькнула неуловимая мысль об оставившей его жене. Старик попытался произнести вслух ее имя, но тут в груди у него что-то взорвалось, и он поник в кресле, так и не успев издать ни звука.

Джино с ужасом смотрел на происходящее.

— Мистер Пуласки! Эй, дед! Что случилось? — Он потряс старика за плечо. — Проснись! Ну проснись же!

Склонившись, он заглянул ему в лицо. Глаза широко раскрыты, рот тоже. Джино увидел лицо смерти.

— Нет, — прошептал Джино. — О Господи! Нет! Он опустился на пол и уткнулся головой в колени старика. Впервые за долгие, долгие годы он плакал. Мистер Пуласки. Славный старик. Никому он не делал зла. Пускай он получил пару тычков за свои штучки. Ну так что?

Тыльной стороной ладони Джино вытер глаза и поднялся. Обвел взглядом комнату старика.

Никогда уже Леонора не увидит старика, сочинявшего любовные послания, которые она получала каждую неделю в течение года. А еще важнее то, что мистер Пуласки никогда теперь не увидит Леонору.

— Черт возьми, дед, — громко простонал Джино, — неужели ты не мог подождать?

В доме на Бикман-плейс завтрак подавали в семь часов утра. Горячая овсяная каша, чашка густого и сладкого какао, увесистые ломти хлеба.

Коста был умерен в еде. Однако на миссис Ланца это не произвело должного впечатления.

— Плотный завтрак помогает человеку с утра встать на правильный путь, — наставительно произнесла она. — Хороший доктор всегда скажет об этом своему пациенту, ведь правда, дорогой?

В восемь утра Коста уже шагал по улице. Наконец-то он свободен. Грудь его жадно вбирала в себя свежий воздух. Нью-Йорк пахнет совсем не так, как Сан-Франциско. Воздух здесь прохладнее, да и выхлопных газов в нем больше. Коста знал, что когда-то этот город был ему домом, но новая жизнь счастливо стерла все воспоминания. Отсчет им Коста вел с того дня, когда Франклин Дзеннокотти привез его в Сан-Франциско. О том, что было до этого, он не думал. Знал только, что Джино Сантанджело он обязан своей жизнью. Если бы не Джино, Коста навсегда остался бы в приюте.

«Приют. Место, где должны защищать детей. Какой смех…»

Джино спал беспокойно, всю ночь ворочался под одеялом. Обычно сон его был крепким, но иногда начинали преследовать разные мысли. Эта ночь принадлежала к числу именно таких.

Стук в дверь он услышал не сразу, а когда наконец услышал и посмотрел на часы, то вовсе не пришел в восторг. Половина девятого утра!

— Да! — хрипло выкрикнул он.

Распознав досаду в голосе друга, Коста решил, что, возможно, будет лучше прийти попозже. Но ведь он проделал не близкий путь, чтобы сообщить Джино кое о чем важном, и уйти сейчас значило бы промедлить с моментом истины.

— Это я, Коста Дзеннокотти, — прокричал он.

— Коста? Как ты здесь оказался? Джино распахнул дверь, хлопнул друга по плечу и втащил его в маленькую комнату, где царил беспорядок — Я готов был разбить морду тому, кто будит меня в такую рань! — воскликнул он. — Рад тебя видеть. Почему ты не сообщил мне, что приедешь?

Наверно, тысячу раз Коста обдумывал, как лучше облечь в слова то, что он собирался сообщить Джино. Но все заготовленные фразы вдруг вылетели из головы. Оставалось одно: сказать все, как есть.

— Это касается Леоноры, — скороговоркой выпалил Коста. — Я не хотел, чтобы ты узнал обо всем из письма.

— Узнал о чем? — С лица Джино сошли все краски.

— Она вышла замуж. Она уже вышла замуж за другого.

СРЕДА, 13 ИЮЛЯ 1977 ГОДА НЬЮ-ЙОРК И ФИЛАДЕЛЬФИЯ

-У меня такое ощущение, что во рту клопы ночевали, — простонала Лаки. — Сколько мы уже здесь торчим?

Поднеся часы к самым глазам, Стивен долго вглядывался в слабо светящийся циферблат.

— Пять часов десять минут и сорок девять секунд.

— А по-моему, уже пять месяцев! Ни разу еще в этой проклятой жизни не попадала я в более мерзкое и унизительное положение!

— Говорю вам — постарайтесь расслабиться. Ничего другого не остается.

— Мне помнится, — холодно проговорила Лаки, — что в кино люди, застрявшие в лифте, не сидят сложа руки, а стараются расслабиться.

— О? — столь же холодно отозвался на это Стив. — И что же они делают?

— Боже! Откуда мне знать?

— Но ведь вы об этом заговорили.

— Я заговорила об этом потому, что считала вас способным найти решение. Я ошибалась.

— Так в кино-то ходили вы, а, не я.

— Только этим вы и можете помочь? Он почувствовал негодование.

— Ради Бога, чего вы, черт бы вас взял, от меня ждете?

— Стыдно! Стыдно! Вам бы следовало следить за своей речью!

Он мог бы задушить ее без всякого труда. Положить свои большие и сильные руки на ее хрупкую, цыплячью, как он себе представлял, шею и сжимать, сжимать их до тех пор, пока изо рта этой распаленной самки не вывалится язык.

— Вспомнила! — услышал он вдруг ее торжествующий голос. — «Отель». Старый фильм, его несколько месяцев назад крутили по телевизору . Род или кто-то еще открыл люк в потолке кабины и взобрался вверх по кабелю.

— Забудьте об этом. Если вы решили, что я собираюсь лезть куда-то из застрявшего где-то на сороковом этаже лифта, то могу вам заявить — этого не будет.

— Яйца оторвались, да? — В голосе ее была жалость.

— Они мне и ни к чему, мэм. У вас их хватит на двоих!

Коста бросил телефонную трубку. Дарио. Вечно у него какие-нибудь неприятности. Вечно. А ведь такой привлекательный парень: блондин, стройный и мускулистый. И такой извращенец.

Если только Джино станет известна правда о его единственном сыне…

Коста беззвучно выругался. Немногое могло заставить его даже про себя произносить ругательства, однако когда дело касалось Дарио, Коста вдруг обнаруживал, что не испытывает никаких затруднений в подборе слов.

Он задумался на мгновение, затем вновь потянулся к телефону, быстро набрал номер. Ему ответил женский голос.

— Рут, сокровище мое, — мягко обратился он к своей собеседнице, — говорит Коста Дзеннокотти. Как ты там?

Рут принялась жалобным тоном долго распространяться об отключении электричества. Коста перебил ее.

— Сал у себя?

Она переключила его на Сала.

— Чем я могу быть вам полезен, мистер Дзеннокотти? Коста продиктовал адрес Дарио.

— Отправляйся туда немедленно, — приказал он. — Тебе придется взломать дверь — куда-то запропастились ключи. Разберись с ситуацией на месте так, как сочтешь нужным. Позвонишь мне завтра, чтобы решить вопрос с оплатой.

Он положил трубку. Дарио повезло. Сал — специалист по решению деликатных проблем. Конечно, возможно, уже поздно. Но, с другой стороны, станут ли по Дарио действительно убиваться?

Если только Джино.

Может быть.

— Сукин кот! — торжествующе вскричал парень, взломав дверь спальни с помощью отлитой из чугуна статуэтки, которую он обнаружил в ванной.

— Где ты, сукин кот?

Лицо его исказилось, глаза бегали по затемненной гостиной в поисках спрятавшегося Дарио.

— Где ты, вонючка? Твою грязную задницу это не спасет!

Скорчившись за кухонной дверью, Дарио судорожно сжимал в руке нож для разделки мяса.

— Сукин кот! — бушевал в гостиной его гость. — Я доберусь до тебя!

Как в тумане, шла Кэрри по улицам Гарлема. Складывалось такое впечатление, будто из домов высыпали все жители, рассчитывая воспользоваться редкой удачей и урвать свое. Они били витрины магазинов и хватали все, что попадалось под руку. Мимо проковыляли двое мужчин, похожие на героев из детского мультфильма, таща огромный дубовый сундук. За ними шел парень, сгибаясь под тяжестью телевизора. Из динамиков радиоприемников и магнитофонов неслась музыка.

Теперь уже на нее никто не обращал внимания: просто еще одно чернокожее лицо, с растрепанными волосами вокруг него, с размазанной косметикой, с кровью на мочках ушей.

Она представляла, на кого сейчас похожа, но это не имело ни малейшего значения. Злость волнами сотрясала ее тело, бесконтрольная злость гнала Кэрри через толпы людей на столь важную для нее встречу.

Еще два дня назад жизнь казалась ей такой безмятежной. А потом раздался телефонный звонок. Чей-то голос сообщил, что если она, Кэрри, знает, чем ей дорожить, то в среду вечером, в половине десятого будет стоять у входа на мясной рынок на Западной Сто двадцать пятой улице.

— Кто говорит? — нервным шепотом спросила она трубку: Эллиот сидел в соседней комнате.

— Если ты не хочешь, чтобы твое прошлое всплыло на поверхность, ты придешь, — ответил ей голос.

Потом она услышала гудки. Она не смогла даже понять, кто это был: мужчина или женщина.

Кэрри с яростью прибавила шагу. Ее где-то кто-то ждал. Она должна была выяснить, кто это.

Должна была…

Шасси огромного реактивного лайнера мягко коснулись бетонной полосы. Как только самолет закончил посадку он проговорил.

— «Отель» . Старый фильм, его несколько месяцев назад крутили по телевизору. Род или кто-то еще открыл люк в потолке кабины и взобрался вверх по кабелю.

— Забудьте об этом. Если вы решили, что я собираюсь лезть куда-то из застрявшего где-то на сороковом этаже лифта, то могу вам заявить — этого не будет.

— Яйца оторвались, да? — В голосе ее была жалость.

— Они мне и ни к чему, мэм. У вас их хватит на двоих!

Коста бросил телефонную трубку. Дарио. Вечно у него какие-нибудь неприятности. Вечно. А ведь такой привлекательный парень: блондин, стройный и мускулистый. И такой извращенец.

Если только Джино станет известна правда о его единственном сыне…

Коста беззвучно выругался. Немногое могло заставить его даже про себя произносить ругательства, однако когда дело касалось Дарио, Коста вдруг обнаруживал, что не испытывает никаких затруднений в подборе слов.

Он задумался на мгновение, затем вновь потянулся к телефону, быстро набрал номер. Ему ответил женский голос.

— Рут, сокровище мое, — мягко обратился он к своей собеседнице, — говорит Коста Дзеннокотти. Как ты там?

Рут принялась жалобным тоном долго распространяться об отключении электричества. Коста перебил ее.

— Сал у себя?

Она переключила его на Сала.

— Чем я могу быть вам полезен, мистер Дзеннокотти? Коста продиктовал адрес Дарио.

— Отправляйся туда немедленно, — приказал он. — Тебе придется взломать дверь — куда-то запропастились ключи. Разберись с ситуацией на месте так, как сочтешь нужным. Позвонишь мне завтра, чтобы решить вопрос с оплатой.

Он положил трубку. Дарио повезло. Сал — специалист по решению деликатных проблем. Конечно, возможно, уже поздно. Но, с другой стороны, станут ли по Дарио действительно убиваться?

Если только Джино.

Может быть.

— Сукин кот! — торжествующе вскричал парень, взломав дверь спальни с помощью отлитой из чугуна статуэтки, которую он обнаружил в ванной.

— Где ты, сукин кот?

Лицо его исказилось, глаза бегали по затемненной гостиной в поисках спрятавшегося Дарио.

— Где ты, вонючка? Твою грязную задницу это не спасет!

Скорчившись за кухонной дверью, Дарио судорожно сжимал в руке нож для разделки мяса.

— Сукин кот! — бушевал в гостиной его гость. — Я доберусь до тебя!

Как в тумане, шла Кэрри по улицам Гарлема. Складывалось такое впечатление, будто из домов высыпали все жители, рассчитывая воспользоваться редкой удачей и урвать свое. Они били витрины магазинов и хватали все, что попадалось под руку. Мимо проковыляли двое мужчин, похожие на героев из детского мультфильма, таща огромный дубовый сундук. За ними шел парень, сгибаясь под тяжестью телевизора. Из динамиков радиоприемников и магнитофонов неслась музыка.

Теперь уже на нее никто не обращал внимания: просто еще одно чернокожее лицо, с растрепанными волосами вокруг него, с размазанной косметикой, с кровью на мочках ушей.

Она представляла, на кого сейчас похожа, но это не имело ни малейшего значения. Злость волнами сотрясала ее тело, бесконтрольная злость гнала Кэрри через толпы людей на столь важную для нее встречу.

Еще два дня назад жизнь казалась ей такой безмятежной. А потом раздался телефонный звонок. Чей-то голос сообщил, что если она, Кэрри, знает, чем ей дорожить, то в среду вечером, в половине десятого будет стоять у входа на мясной рынок на Западной Сто двадцать пятой улице.

— Кто говорит? — нервным шепотом спросила она трубку: Эллиот сидел в соседней комнате.

— Если ты не хочешь, чтобы твое прошлое всплыло на поверхность, ты придешь, — ответил ей голос.

Потом она услышала гудки. Она не смогла даже понять, кто это был: мужчина или женщина.

Кэрри с яростью прибавила шагу. Ее где-то кто-то ждал. Она должна была выяснить, кто это.

Должна была…

Шасси огромного реактивного лайнера мягко коснулись бетонной полосы. Как только самолет закончил пробег и остановился, сидевшая рядом с Джино женщина преобразилась. Она резким движением отдернула свою руку от его, как если бы увидела на его лице отметины проказы. Вызывающе громко щелкнула пальцами, подзывая стюардессу.

— Мое манто, — услышал Джино ее высокомерный голос.

Стюардесса наклонила голову.

— Сию минуту, мадам, — и, наклонившись к Джино, спросила:

— Вам есть на чем добраться до Нью-Йорка, мистер Сантанджело?

— Нет. Я никак не предполагал, что мы приземлимся в Филадельфии.

Девушка улыбнулась.

— Я знаю. Да и кто бы мог подумать? Он расстегнул ремень безопасности.

— Вы не вызовете для меня машину?

— С удовольствием. Хотя, если в Нью-Йорке вы собираетесь поселиться в гостинице, я рекомендовала бы вам остаться на ночь в Филадельфии — похоже, во всем Нью-Йорке нет света, и никто НЕ ЗНАЕТ, как долго это может продлиться.

На секунду он задумался. Его ждал заказанный номер, но стюардесса права: если в городе нет электричества, будет просто глупо отправляться туда на ночь глядя.

— Можете посоветовать мне здешний отель? Она улыбнулась.

— Конечно, мистер Сантанджело. Я могу и сама в нем остановиться, Лаки забылась в легком сне. Стив почувствовал облегчение. Без ее бесконечного нытья пребывание в тесном темном ящике становилось почти сносным. Походило чуть ли не на отдых. Некоторые находят необходимым даже платить за такую терапию.

Во сне Лаки пробормотала что-то нечленораздельное.

Вообще-то ему не следовало бы винить ее за грубость и раздражение. Наверно, она очень испугалась.

Ха! И представить себе трудно, чтобы женщина с таким языком, как у нее, чего-то испугалась.

— Что такое? — вдруг спросила Лаки, проснувшись и начав тереть глаза. — Господи Боже. Мы ведь уже выбрались отсюда, правда?

— Нет.

— Я сейчас описаюсь.

Она сейчас описается. Как будто это его вина.

— Мне хочется писать, — с горечью сказала Лаки. — Сейчас.

— Мне очень жаль, — с сарказмом ответил на это Стив, — но когда они проектировали кабину лифта, то, по-видимому, просто забыли предусмотреть унитаз.

— Долбаный остряк!

Он замолк. Пусть она грызется сама с собой. Духота стала невыносимой. Поскольку не было тока, кондиционер не работал, и теперь, через несколько часов, кабина напоминала внутренность раскаленной печи. Стив разделся до трусов, и тем не менее все его тело покрылось потом, как в сауне.

Стивен вспомнил, как вместе с Зизи они отправились в сауну во время их медового месяца. Малышка Зизи. Бедовая женщина пяти футов двух дюймов, до предела заряженная неукротимой энергией. Относительно нее его мать оказалась совершенно права.

— О-о! — не выдержала Лаки. — Последний раз я намочила свои трусики, когда мне было два года!

— Боже!

— Не стоит зажиматься, все равно очередь теперь за тобой!

Дарио мог слышать, как парень бесновался в квартире, выкрикивая непристойности и колошматя мебель.

Сердце его бешено стучало. Что такого ужасного он совершил? Да, он гей. Ну и что? Это же не преступление, так? Он всегда по-доброму относился к своим партнерам. Платил им, если у тех был вид, что они не откажутся от денег.

Господи! По той лишь причине, что он сын этого Джино, долбаного Сантанджело, вся его взрослая жизнь состояла из одной огромной лжи. Он вздрогнул и крепко сжал веки. В любое мгновение парень может обнаружить его, и тогда, возможно, все кончится.

Кэрри никак не удавалось наткнуться на мясной рынок. Она бродила вдоль улицы с толпами людей, которые толкали и отпихивали ее. Если бы только знать, кого ей нужно отыскать.

— Рождество! Просто Рождество! — визгливо кричала рядом с ней какая-то тощая женщина.

Кэрри ступила в водосточный желоб, чтобы пропустить двух парней, намеревавшихся, по-видимому, взломать стальную решетку на витрине ювелирного магазина. Рядом мальчишки разбили окно лавки, торговавшей электроприборами, и целая банда подростков уже вовсю хозяйничала внутри.

— Давайте-ка сожжем его дотла! — закричала невысокая девчонка своей подруге. Толпа подхватила призыв.

— Жечь! Жечь! Жечь!

Кэрри поторопилась прочь. За прошедшие пятьдесят лет ничего в этом городе не изменилось. Гарлем по-прежнему населяли одни крысы.

Наконец-то Кэрри увидела перед собой мясной рынок. Но она ведь наверняка уже проходила здесь? Люди вокруг давили друг друга, набивая свои сумки, пакеты, карманы цыплятами, бифштексами — всем, чего касалась рука.

Она посмотрела по сторонам. Снаружи никто не стоял, не ждал ее. И снова она подумала: «КОГО Я ИЩУ?»

Выяснить это можно только одним способом. Ждать. Внимательно вглядываться в каждую новую фигуру.

— Сколько тебе лет, Джилл? — спросил Джино.

— Двадцать два, — ответила ему хорошенькая стюардесса, стоя у постели в том виде, каким наградила ее природа.

— Двадцать два?

— Мне двадцать два года, и я о-о-очень опытная. — Она хихикнула.

— Ну еще бы.

Они вошли в спальню гостиничного номера ровно пять минут назад, однако этого времени ей хватило, чтобы раздеться и быть в полной готовности к тому, что должно последовать, как будто для нее это являлось самой естественной вещью в мире. Для нее-то, может, и так. Вот только куда ушел весь романтизм?

Джино чувствовал себя усталым: желудок полон, дает о себе знать язва. Сон — вот единственное, что ему действительно необходимо.

Идея принадлежала безраздельно ей.

— Хочу подняться в ваш номер, чтобы проверить, все ли там в порядке, — заявила она после ужина.

Войдя, она тут же скрылась в спальне, чтобы через минуту появиться абсолютно голой. Неплохое тело. Ему случалось видеть и лучше, и хуже. Несколько тощевата — на его вкус.

— Скажи, а почему это такая молоденькая девушка, как ты, хочет улечься в постель с таким стариком, как я, а? — не спешил Джино.

— Что за вопрос, мистер Сантанджело! Ну как же, вы так знамениты!

Он подумал, насколько она оскорбится, если сказать, что он ее не хочет.

— Ну, приступим, — хорошо поставленным голосом стюардессы предложила Джилл. — Давайте-ка снимем с вас брюки.

— Мне шестьдесят девять лет, — признался Джино, надеясь остановить ее этими словами, сбросив все же пару лет, поскольку даже в душе не готов был смириться с тем, что уже перешел семидесятилетний рубеж.

— Мое любимое число! — воскликнула она, возясь с его молнией и стаскивая затем брюки вниз.

Ему удалось поднять свой пенис ровно на половину его высоты. Последний раз Джино имел дело с женщиной несколько недель назад. Жизнь складывалась как-то так, что к семидесяти одному году подобные забавы значили для него уже не так и много. Не то чтобы он не мог поднять свой таран в полный рост — когда хотел; — дело заключалось в том, что для настоящего удовольствия ему теперь требовалось нечто исключительное.

— Уа-у! — изумилась она. — Да ты у нас просто гигант! Джино опустил глаза вниз. Она что — издевается? Его гигант почти совсем поник.

— Может, мне пососать? — буднично спросила Джилл. «А стоило ли до этого доводить?» Он принялся натягивать на себя брюки.

— Зачем ты это делаешь? — встревоженно спросила она.

— Потому что я так хочу.

— Ну же, давай продолжим, И вовсе ты не хочешь. Дай мне всего лишь пять минут — и ты почувствуешь у себя за спиной крылья!

— У меня дочь, которая на пять лет старше тебя.

— Ну и что?

— А то, что я не хочу этого. Ладно?


Джилл никак не могла сообразить: обидеться ей или рассердиться. Скрывшись в ванной, она вышла через мгновение уже полностью одетой в свою униформу.

— Мистер Сантанджело, — бесстрастно проинформировала она его, — вы — настоящий динамист!

С этими словами стюардесса громко захлопнула за собой дверь номера.

Джино потянулся за сигарой. Нельзя же, в конце концов, перетрахать их всех.

ДЖИНО. 1928

Известие о замужестве Леоноры явилось для Джино ударом. Он никак не мог заставить себя поверить этому. Отказывался верить. Косте пришлось несколько рая повторять имевшие место факты, прежде чем информация начала проникать в душу Джино.

Когда же до Джино дошло, что то, о чем толкует его друг, — правда, он превратился в помешанного. Таким Коста еще никогда его не видел. Диким зверем Джино мерил шагами комнату, сыпал проклятиями, бил кулаками в стены, а потом заплакал, так свирепо и с таким отчаянием, что Косте стало не по себе от своего присутствия.

Мелькнула мысль — может, лучше будет уйти? Джино все равно не замечал его присутствия. И все же Коста чувствовал, что должен остаться. У него было такое ощущение, будто он сказал Джино, что Леонора умерла.

Душа Джино испытывала то же самое. Леонора предала его — его Леонора. В тысячу раз лучше, если бы ее сбил трамвай, или если бы она утонула, или если бы ее унесла смертельная болезнь. Это он еще смог бы понять. Но такое? В такое поверить невозможно.

Прошел целый час, прежде чем ему удалось хоть как-то взять себя в руки. Мало-помалу Джино успокоился. Он чувствовал себя опустошенным и разбитым, как если бы кто-то нанес ему сокрушительный удар ниже пояса.

Коста сидел в углу и печально смотрел на друга.

Теперь смутился Джино.

— Эй, малыш, — с трудом выговорил он, — и ты проделал такой путь, чтобы рассказать мне обо всем этом? Коста кивнул и достал из кармана два письма.

— Я позволил себе вскрыть оба и сохранил их. Они пришли уже после бракосочетания. Мне показалось, что в сложившихся обстоятельствах тебе не понравилось бы, если бы они попали своим адресатам. Надеюсь, я сделал правильно?

— Да. Ты все сделал верно. — Джино сунул письма в ящик стола и, повернувшись к Косте спиной, пробормотал:

— Ты ведь прочитал их?

— Нет.

Джино вздохнул.

— Слушай, мне нет никакого дела. Было бы лучше, если бы ты их прочел… — Голос его напрягся. — Господи, какой же я болван! — Он обернулся, глаза снова сделались бешеными. — Что это за парень, ее чертов муж? Какой-нибудь богатенький подонок, которого ей нашел папочка?

— Ты угадал, — солгал Коста. — В его семействе денежки водятся. Родители считают их отличной парой.

— А Леонора?

— Она делает, что ей говорят.

— Как зовут этого выродка? Я должен буду выставить его из игры, засунуть в задницу. Тебе ясно, что я хочу сказать?

Косте было абсолютно ясно.

— Мне кажется, она любит его, — торопливо проговорил он.

— О! — Казалось, из груди Джино вышел весь воздух. — Ты уверен?

Коста нервно кивнул.

— Ну… да… Но если она любит его… — голос Джино вновь напрягся, — почему же она не написала мне, ничего не сказала? Почему не написал ты?

— Я и представления не имел о том, что происходит. — Коста пожал плечами.

Джино с тоской подумал о последнем письме Леоноры. Когда он его получил? Семь или восемь недель назад, что-то вроде этого. Обычное ее письмо, ничего особенно личного, но к этому он уже привык, все ее письма такие — девчоночьи и пустые, да, пустые. Джино это ничуть не беспокоило, он прекрасно знал, что если бы не старик Пуласки, то его собственные послания оказались бы точно такими же.

— Похоже, — медленно сказал он, — тут уже ничего не поделаешь.

— Мне очень жаль… — беспомощно развел руками Коста.

— Она знала, что ты приедешь ко мне? Что-нибудь просила мне передать?

Друг покачал головой. Какой смысл повторять ему то, что сказала она?

— Я не знаю, что делать, — глухо сказал Джино. — Мне нужно время, чтобы прийти в себя. Понимаешь, всю свою будущую жизнь я строил вокруг нее. Как тебе объяснить? Каждый свой шаг я делал только ради Леоноры. Каждый долбаный шаг.

Коста понимающе кивнул.

В возбуждении Джино принялся расхаживать по комнате.

— Мне нечем особенно гордиться в своей жизни, но так мерзко я себя еще никогда не чувствовал. — Он задрал на себе рубашку, чтобы показать Косте многочисленные шрамы и отметины на груди. — Тут у каждого своя история. Знаешь, что это? — Его палец провел по широкому рубцу. — Мне было шесть лет, когда отец сломал здесь ребро так, что оно вылезло наружу. Два другие шрама — тоже от его побоев. Не будь я живуч, как собака, мы бы с тобой никогда не встретились. А потом еще мой характер — когда отец бил меня, ему тоже что-то доставалось. А после того как я подрос, он переключился на женщин. — Джино горько рассмеялся. — Я занял, так сказать, откидное место. Сначала от трахал их, а потом бил. Я могу тебе признаться, Коста, именно тогда я решил про себя, что жить такой жизнью не буду. — Он вздохнул. — Не знаю, сможешь ли ты понять — моей жизнью должна была стать Леонора. Я почувствовал это сразу же, как только ее увидел. — Джино остановился в смущении. — Черт возьми! Как это у тебя хватает терпения слушать всю мою чушь? И что это меня понесло болтать? Зачем я тебе это говорю?

Коста коснулся его руки.

— Потому что я твой друг, — спокойно ответил он. — Становится легче, когда рядом есть человек, которому можно выговориться.

— Давай-ка свалим отсюда, — решил Джино. — А то от этой комнаты у меня глаза уже становятся квадратными.

— Куда пойдем?

— Не знаю. Сыграем в пул, сходим в кино. Нужно выбраться на улицу. — Он опустил рубашку, заправил ее в брюки. — Сегодня после обеда будут похороны. Хочешь — пойдем вместе.

— Кто умер?

— Один мой друг. Старик, который здорово помогал мне.

— Жаль.

— Да. Но ведь такова жизнь, а?

Взгляд Джино сделался на мгновение пустым — он думал о мистере Пуласки и Леоноре. Два самых дорогих ему человека теперь мертвы.

— Вот ты здесь, а вот проходит миг — и тебя нет. — Плечи Джино поднялись и опустились. — И мало кому до тебя есть дело. Пошли, малыш, пора.

День все же медленно тянулся к вечеру. Джино удалось каким-то образом справиться с собой. Он заставил себя выбросить из головы всякую мысль о Леоноре, старался постоянно думать о чем-то другом.

Помогла игра в пул: она требовала абсолютной сосредоточенности, наградой чему стала обычная для Джино победа.

Еда. С этим обстояло хуже. Джино приказал себе съесть пирожок и выпить чашку кофе. Но напиток показался чем-то вроде соляной кислоты, а пирожок тяжким камнем давил на дно желудка.

Разговоры. Болтовня о том, чем Коста собирается заниматься. Тоска какая-то. Похоже, что парень думает только об учебе.

Похороны мистера Пуласки. Ощущение подавленности.

На похороны пришли только двое — он и Коста, принеся с собой жалкий букетик цветов, купленный у уличного торговца.

И наконец кино, «Багдадский вор». Старый фильм. Джино видел его уже четыре раза, но Дуглас Фэрбенкс ему нравился.

На середине фильма Коста поднялся, чтобы уйти.

— Мне нужно возвращаться, Джино. Миссис Ланца убьет меня.

Джино остался в одиночестве. Досидев до конца сеанса, он отправился в туалет и изверг из себя свинцовый пирожок.

Леонора. Не оставалось ничего иного, как вновь думать о ней — деваться от мыслей было некуда.

И Джино предался размышлениям. Он пришел в парк, уселся, выбрав самый темный уголок, и бессмысленным взглядом уставился в пространство. Время для него перестало существовать. Как же она смогла так поступить? Как она могла заставить его так страдать? Неужели у нее нет никаких чувств?

Леонора. Светлые шелковистые волосы. Нежные голубые глаза. Полное жизни тело.

Леонора. Бессердечная сука. Вероломная сука. Может быть, он опять заплакал, может быть — нет. Он и сам не был уверен. Зато он знал наверняка, что пройдет еще очень много времени, прежде чем он позволит себе вновь пережить это чувство. Если вообще позволит. Если нельзя верить таким, как Леонора, значит, им никому нельзя верить. Поэтому в будущем уже не будет никаких обещаний. Никакой любви.

Что-то ударило его по ноге, и грубый голос с ирландским акцентом произнес:

— Что это ты тут делаешь? Убирайся, или я арестую тебя за бродяжничество.

Джино вскочил со скамейки и уставился на полицейского.

— Бродяжничество? Да вы смеетесь?

— Нет, не смеюсь. — Полисмен многозначительно качнул дубинкой.

Джино зашагал в сторону. Долбаные копы. Шайка вымогателей. У его парней даже есть список — кому и сколько нужно платить.

Он направился к выходу. Кому охота ввязываться в неприятности?

Розовый Банан окончательно опьянел. Стоя на площадке для танцев, он из последних сил цеплялся за Синди, чтобы не упасть, и пытался напевать что-то в ее ушко.

— Банан! — жалобно протянула Синди, отпихивая его от себя.

— Сука! — Банан притянул девушку к себе вплотную и облапил.

Она вздрогнула от отвращения, не отводя взгляда от двери, надеясь увидеть Джино.

— Пошли домой, — пьяно выговорил Банан, — займемся тем, о чем ты меня все время умоляешь.

— Я тебя ни о чем не умоляю, — резко ответила Синди.

— Вот как? Только все клянчишь одежду, украшения, меха.

— Никаких мехов и украшений у меня еще нет, разве не так? — язвительно заметила она.

— Их нужно заслужить, куколка моя, их нужно заслужить. — Ноги Банана заплелись, он едва не упал. Синди пренебрежительно фыркнула.

— Я хочу сесть. — Решительным шагом она направилась к столику, где сидели парни, которых Банан называл своими друзьями. Она ненавидела их.

Банан последовал за ней. Его она ненавидела во сто крат больше. Тушь на ресницах вот-вот готова была поплыть от переполнявших ее глаза слез. Она попалась в ловушку, которую сама же и расставила, и единственным, кто мог бы вызволить ее оттуда, был Джино Сантанджело. А он даже не удосужился появиться.

Банан положил ей на колено свою потную руку. Синди сдвинула ноги, чтобы его лапа не смогла пропутешествовать выше. Эта его манера ухаживать ей хорошо знакома. Думает только о том, как бы поглубже проникнуть ей между ног на виду у своих приятелей. Она стала собственностью. Его собственностью.

— Посмотрите, кто пришел! — заорал вдруг Банан. — Сам Джино, красавчик!

С сидящими Джино поздоровался кивком головы. Его настораживало то, что Банан окружил себя какой-то швалью.

— Что новенького? — чуть ли не на весь зал осведомился Банан. — Когда идем на дело?

Джино смотрел на него, сузив глаза. Слишком уж большой у Банана рот, это начинает мешать.

Синди бросила на Джино благодарный взгляд.

— Я не знаю, когда ты собираешься пойти на дело, — ответил Джино, — но если ты будешь продолжать так вольно трепать своим языком, то он приведет тебя прямо за решетку.

Банан оглушительно захохотал, обводя взглядом своих приятелей.

— Он мой босс, понимаете ли. Большой человек. Живет в какой-то вонючей дыре, но очень любит корчить из себя шишку. А вот если сунуть ему под нос пушку, то черта с два он будет знать, что делать.

По губам Джино мелькнула едва заметная усмешка. Довольно. Банан уже вырубился. Он поднялся.

— Ты куда? — презрительно усмехнулся Банан. — Домой, строчить еще одно письмецо?

Глаза Джино сделались совсем холодными, но голос оставался ровным, даже мягким.

— Знаешь, Банан, однажды ты подавишься собственным языком.

Взгляд Синди перескакивал с одного из них на другого. Она вскочила со стула.

— Я сбегаю в одно место и тут же вернусь, ладно, милый?

Банан даже не повернул к ней головы.

— Да? — прищурившись, бросил он Джино.

— Да.

Глаза их встретились. Оба пылали от ненависти. Банан неестественно засмеялся.

— Все шутишь, парень.

Было во взгляде Джино нечто такое, что всегда заставляло Банана сдавать назад.

— Конечно. — Джино улыбнулся.

— Оставайся. Выпьем, — предложил Банан.

— Нет. Я зашел, чтобы посмотреть, нет ли здесь Алдо.

— Не видел.

Джино еще раз окинул взором всю компанию. Отбросы. И Банан в том числе.

— Пока, — бросил он.

— До завтра. — Банану уже хотелось продемонстрировать свою вежливость.

— Да, — кивнул Джино. — До завтра. — Он пошел к двери.

На улице его ждала Синди.

— Я принес деньги, — сообщил он ей.

— Я боюсь. — Она с отчаянием вцепилась в его руку.

— Завтра ты сядешь на поезд.

— Завтра может быть уже поздно. — Голос ее дрожал. — Он снова угрожал убить меня. Это прозвучало серьезно.

— Почему ему хочется убить тебя?

— Он думает, я еще с кем-то сплю.

— Ага. А ты?

— Нет, конечно. О, Джино! — Синди обняла его. — Я прошу тебя, пожалуйста, уведи меня отсюда сейчас! — Прижавшись к нему всем телом, она содрогалась от рыданий.

Прикосновение ее грудей, бедер вызвало закономерную реакцию. Джино почувствовал, что ему нужна женщина. Он хочет женщину. Теперь уже Леонора не могла его остановить.

Возбуждение стало таким острым, что начало причинять почти физическую боль.

Синди почувствовала, как в нее уперлось что-то твердое, и приникла к Джино еще плотнее.

— Отведи меня к себе домой, — прошептала она. — Помоги мне, и я позабочусь о тебе тоже. Завтра я отправлюсь в Калифорнию. А сегодня мне нужен ты.

Джино уже принял решение.

— Идем отсюда, пока он не принялся разыскивать тебя-.

— Ты не пожалеешь об этом, — выдохнула Синди.

Тело ее было теплым и мягким, ласковым и сладким. Таким, о каком он мечтал.

Кожа стала чуточку влажной; в самом низу живота нежно волнился притягательный белокурый треугольник, и когда он поглаживал его пальцами, она издавала тихие мурлыкающие звуки. Воинственно торчавшие соски совершенных по форме грудей оставляли на губах едва ощутимый молочный привкус.

Вложив свой член ей в рот, он с пронзительным наслаждением почувствовал осторожные прикосновения ее остреньких зубок.

Она с радостью соглашалась делать то, чего он хотел, а он хотел всего.

Он имел дело с очень многими женщинами, но Синди оказалась совсем иной. Кончая, Джино знал, что на этот раз оргазм длился не менее двух минут — во всяком случае, так ему казалось. Рвавшаяся наружу долгими, упругими толчками семенная жидкость заполнила все ее лоно.

Хватая ртом воздух, она стонала от наслаждения. Когда же Джино, положив голову ей меж ног, начал пить ее божественный нектар, она, не в силах сдержать себя, исторгала уже какие-то животные вопли.

Затем она вновь оказалась под ним, ей хотелось, чтобы он испытал то же. Гибкий ее язычок обладал способностью проникать всюду. Его член ритмично ходил то вперед, то назад, все такой же несгибаемый и твердый. Он кончил еще раз, и она вобрала в себя каждую каплю его драгоценной влаги.

Некоторое время он лежал без движения, пытаясь прикинуть, сколько времени все это уже могло длиться. Потом, отбросив ненужные мысли, он прикоснулся губами к ее соску и принялся умело работать пальцами у нее между ног, Синди же впитывала в себя каждое мгновение до тех пор, пока тело ее не забилось в непереносимой пытке наслаждением, И все же настоящее удовлетворение к нему еще не пришло. Ему требовалось большего. Она не возражала. Тогда он перевернул ее на живот и вошел сзади, так что вдвоем они стали похожи на занимающуюся посреди улицы любовью собачью пару. Третий оргазм привел их в совершенное неистовство. Он оказался коротким, острым и диким.

Только тогда на Джино нахлынуло умиротворение. Отвалившись от Синди, он вытянулся на спине. Томившее несколько дней напряжение покинуло его тело.

В голове мелькнула саднившая резкой печалью мысль о Леоноре. Протянув руку, он коснулся волос Синди.

— С тобой и в самом деле хорошо. Она тихонько засмеялась.

— Я же тебе говорила, нет?

— Что говорила?

— Что ты не пожалеешь.

КЭРРИ. 1928

Опиум. С каждым днем марихуана сдавала свои позиции. Опиум поднимает тебя все выше и выше — пока ты не достигнешь безмятежно плывущего над всем миром полного неги облака.

Еще никогда в жизни Кэрри не чувствовала себя такой счастливой. С опиумом ее познакомил Белый Джек точно так же, как несколько ранее он свел Кэрри с марихуаной.

— Вот твоя награда, моя девочка, — ласково прошептал он в ту ночь, когда они сидели на вечеринке где-то в чайнатауне.

Поначалу ее это напугало: странной формы трубка и сосуд над огнем, вокруг которого в различных позах лежали люди.

— Мне что-то не очень хочется, — тоже шепотом ответила она.

— Брось, женщина. У тебя была нелегкая ночь. А это поможет думать только о приятном. Доверься мне…

Она доверилась и затянулась из трубки — раз, другой… Вокруг все стало вдруг казаться исполненным роскоши и покоя, в голове чередой поплыли сладкие воспоминания.

Что стало с ее планами обрести самостоятельность?

Любовь.

К сутенеру.

Кто он ей теперь? По-прежнему, он — ее мужчина, разве нет? Он давал ей работу, приносил наркотики, которые она потихоньку училась любить. Но это новое пристрастие уже начинало пугать Кэрри. Они заменяли ей все. Мир переставал существовать, когда она устремлялась в заоблачные выси.

Но иногда по утрам Кэрри просыпалась опустошенной, раздумывая лишь об одном: как бы решиться уйти из жизни. Время от времени эта мысль посещала ее на протяжении многих лет. Джек уже научился распознавать такое ее состояние и исправлял ей его одним и тем асе средством — новой дозой.

Тогда все становилось прекрасным, дурное отступало в мрак, и оставалось только отдать себя на волю этих тягучих, медленных волн. Сколько вокруг улыбающихся лиц… Сколько добрых и заботливых людей…

И первый из них, конечно, Белый Джек. Ее мужчина. Высокий, сильный и могущественный. Ради такого человека она готова на все. Она и делала для него все.

Как-то однажды ее бесцеремонно разбудила Люсиль.

— Кэрри. Ты знаешь, что я люблю вас обоих. Но этот человек убивает тебя. Тебе нужно обратиться в больницу, там тебя вылечат.

Кэрри еще не совсем пробудилась ото сна.

— Вылечат? Ты это о чем?

— О твоей жизни.

Кэрри начала хихикать, но очень скоро ее нервный смех сменился слезами.

Люсиль крепко прижала ее к себе, рыдающую.

— Я вытащу тебя отсюда, — решительно сказала она. — Быстро одевайся. Джек с Долли еще спят. Поверь мне, милая моя, тебе необходимо выбраться отсюда.

— Мне нужно немножко… — захныкала Кэрри. — Мне так плохо…

Неожиданно Люсиль почувствовала на себе чей-то взгляд.

— Убирайся отсюда, — коротко приказал Белый Джек. Она прошмыгнула мимо него, как испуганная мышка.

— Ну, что тут такое происходит? — успокаивающим голосом осведомился он. — Что-то огорчило мою маленькую девочку?

Кэрри едва заметно нахмурилась. Что-то такое действительно было, она только никак не может вспомнить. Больница… Люсиль хотела отправиться в больницу. Да-да, она, по-видимому, заболела…

— Я тебе кое-что принес, — проговорил он тем же спокойным, добрым голосом. — И в самом деле хорошую штучку. Дай мне только свою руку, и я приведу тебя прямо на небо.

Кэрри сделала вдох. Небо. Как приятно это звучит. Она вытянула вперед руку. Джек туго перетянул ее шелковым шарфом, так что под кожей отчетливо проступили вены. Из кармана халата достал шприц. Героин. Теперь не будет необходимости бежать в чайнатаун всякий раз, когда ей потребуется ширнуться, или платить сумасшедшие деньги за порцию магического белого порошка — кокаина. Лучшего, чем героин, для нее и не придумаешь. Сбыт снадобья находился под его контролем, и пока это так, под контролем оставалась и Кэрри.

А кроме того, разве он не оказывает ей услугу? Переправляя в сказочную страну, где каждый чувствует себя счастливым.

Кэрри улыбнулась Белому Джеку и раскинула в стороны руки. На ней не было никакой одежды. Обычно ему нравилось это зрелище, но сейчас они только что вернулись с вечеринки, где он смотрел сначала на то, как она танцует, потом — как раздевается, как занимается любовью с Люсиль, с мужчиной из публики, с Долли, а под конец — со всеми тремя. И если бы он захотел в эту минуту лечь рядом и дать ей сеанс того, что он называл «настоящей любовью», Кэрри не смогла бы почувствовать никакой разницы.

В комнату вошла Долли и остановилась, наблюдая за развитием событий.

— Ты идешь в постель, гигант? — требовательным голосом спросила она.

Взгляд Джека заметался с одной фигуры на другую. Выбора, собственно говоря, не было. Ему всегда нравились сильные женщины, а у Долли хватило бы сил на двоих.

Как сквозь туман Кэрри видела его спину. Несмотря на то что по телу разливалась усталость, ей все же хотелось, чтобы рядом кто-то был. Она медленно вылезла из постели, подошла к распахнутому окну, так что выбраться на железную пожарную лестницу не составляло никакого труда. От холодного ветра кожа Кэрри сразу же сделалась гусиной, но это нисколько не обеспокоило ее. Оступившись, она чуть не скатилась вниз. Громко хихикая, она все же более осторожно спустилась на три пролета вниз и оказалась на заднем дворе. Босая нога наступила на осколок стекла и тут же окрасилась кровью. Это заставило Кэрри рассмеяться еще громче.

Между двумя мусорными ящиками на земле сидел пьяный бездомный, обеими, руками прижимая к себе драгоценную бутылку. При виде ковыляющей мимо обнаженной девушки он решил, что спиртное окончательно довело его до ручки.

Кэрри прошла через двор и очутилась на улице, где принялась танцевать, выделывая те же движения телом, что и на сцене. Двое подпиравших стены в подъезде подростков в изумлении вытянули шеи.

— Эй! — воскликнул один. — Ты только погляди, видишь?

— Еще бы.

Они переглянулись, затем обвели торопливыми взглядами улицу. Та была пустынной.

— Мы не потратим ни цента. Пошли! Приблизившись к Кэрри, они обступили ее с обеих сторон.

— Привет, мальчики! — хихикнула она. Парни затащили ее в тот же двор, опрокинули на землю, затем старший расстегнул брюки и приступил к делу. Кэрри испустила вздох.

— Какой ты xo… ро…шенький, — простонала она, — какой хо…ро…шенький…

Младший выглядел напуганным. Он больше привык к тому, чтобы девчонки сначала отбивались и царапались — и только потом уступали.

Усмехаясь, старший поднялся.

— Твоя очередь, Терри.

— Мне не хочется, Джейк.

— А, кончай. Это же бесплатно, и она такая горяченькая.

Терри с неохотой принялся расстегивать штаны. У него даже не стоял, и парень старался, чтобы приятель этого не увидел. Распростершись на Кэрри, он с усердием делал вид, что занят этим.

— Кончил? — спросил Джейк через минуту.

— Еще чуть-чуть. — Он закряхтел, издал пару стонов и поднялся.

Стоя рядом, они смотрели на Кэрри. На лице ее блуждала улыбка.

— Нажралась наркотиков, — сказал Джейк. — Пошли отсюда.

Бегом они бросились прочь, зато на их место подковылял прятавшийся на помойке пьяница — посмотреть, что за шум. Он сидел как раз за тем мусорным ящиком, возле которого парни оставили Корри.

— Эй, — приветствовала она его, широко разводя в стороны руки, как бы желая заключить старика в свои объятия. — Не хочешь повеселиться с маленькой Кэрри?

Тот никак не ожидал такого везения. Он бережно поставил бутылку на землю и, путаясь ногами в штанинах, принялся снимать свои провонявшие брюки.

Когда он склонился над ней, Кэрри и в самом деле обвила его руками.

— Послушай-ка, не помню — говорила я тебе… какой ты кра. — .си… вый?

Проснулась Кэрри все-таки сначала от шума. Обычные утренние звуки: крики детей, звяканье молочных бутылок, собачий лай.

Пробуждению помогло то, что лежать на земле подогнув ноги и дрожа всем телом не так уж удобно.

Кэрри раскрыла глаза, и в первый, очень долгий момент ей показалось, что она еще спит. Она лежала в каком-то дворе абсолютно нагая и вокруг было утро. Охваченная паникой, Кэрри кое-как села. Где Джек? Долли? Люсиль? Как она здесь очутилась? Что происходит?

Она скорчилась, подняв колени к груди, стараясь спрятать свою наготу. Оперлась спиной о стену дома. Голова раскалывалась. Во рту пересохло. Глаза мокры от слез.

Что она здесь делает? Она быстро-быстро заморгала, чтобы не расплакаться. Думай, Кэрри, думай.

С трудом ей удалось вспомнить о вчерашней вечеринке. Такое дерьмо, если говорить правду. Белый Джек дал ей щепотку снадобья, и она пошла на сцену и стала проделывать ожидаемые от нее штуки.

Она едва поднялась на нетвердых ногах, по-прежнему опираясь о стену, чтобы не упасть. Только сейчас до нее дошло, что находится она во дворе под собственным окном.

Рядом послышался какой-то шум, производить который мог только человек. Этим человеком оказался старый пьяница, валявшийся на спине у стенки мусорного ящика. Вид у него был самый жалкий. Кэрри вздрогнула.

— А-а-х-х-р-р, — повернувшись на бок, он захрапел, и бутылка, которую он прижимал к себе, выпала из объятий и со звоном разбилась.

Кэрри вскочила. Под тяжестью тела порезанная стеклом нога ныла, но сознание Кэрри уже достаточно прояснилось. Прихрамывая, она бросилась к пожарной лестнице и начала подниматься по ступенькам. К счастью, окно было открыто.

Только очутившись в своей комнате, Кэрри дала волю слезам. Ее душили рыдания. Она перепугалась до глубины души. Получалось так, что она себя совсем не знает, не узнает себя. Наркотик разрушал ее разум. Наркотик убивал ее.

Не подумав даже накинуть на себя что-то из одежды, Кэрри ворвалась в комнату Долли.

Они оба еще спали — огромный негр и крупнотелая платиновая блондинка. Ее мужчина! Теперь он каждую ночь проводил у Долли.

— Эй, проснитесь, вы! — истошно завопила Кэрри. — Слышите вы меня! Проснитесь!

— Де-е-ерьмо… женщина! — пробурчал себе под нос Джек, медленно открывая глаза. — Де-е-ерьмо.

— В чем дело, черт побери? — Долли заворочалась под простыней, похожая на большого белого кита.


— Я спала на улице! — кричала Кэрри. — На улице'. Провалитесь вы все!

— Что ты несешь, женщина? Ты совсем рехнулась?

— Убери ее отсюда, — жалобно протянула Долли. Прибежала Люсиль.

— Что случилось?

— Не знаю, — проворчал Белый Джек. — Она просто сошла с ума.

— Пока еще не совсем! — выкрикнула Кэрри. — С утра до ночи ты кормишь меня наркотиками — до тех пор, пока я уже не перестану понимать, где я и кто я. Я провела ночь на улице, голой. Ты слышишь меня? Голой. Голой! Голой! — Она кричала все громче, пока голос ее не перешел в сплошной отчаянный вопль.

Джек выбрался из постели, крепкими руками прижал Кэрри к себе.

— Тебе это приснилось, — спокойно проговорил он. — Ничего страшного. Только сон — и все.

— Правда? — внезапно ее охватило смущение.

— Ну конечно. А сейчас ты пойдешь со мной, и я дам тебе такое лекарство, от которого все твои дурные сны и страхи сразу же пройдут. — Он повел Кэрри к дверям. Повернувшись на бок, Долли тут же заснула. Люсиль покачала головой. Ей приходилось видеть, как проблемы приходят и как они уходят, и сейчас ей было ясно, что перед Кэрри стоит одна из самых трудных.

ДЖИНО. 1928

Синди проснулась первой. Опершись на локоть, она смотрела на спящего Джино. Он лежал на животе, Синди могла видеть его лицо только в профиль. Во сне Джино выглядел совсем молодым. Естественно, он и был молодым, но когда его черные глаза смотрели на вас в упор, он вовсе таким не казался. Синди уже давно про себя решила, что будет делить с ним его постель, и вот, пожалуйста — он лежит рядом.

Она вздрагивала от возбуждения. Каким любовником он оказался! Хотя, конечно, после Розового Банана любой может очаровать. Но в постельных забавах опыт Синди не ограничивался одним лишь Бананом. У нее побывали еще трое мужчин, ничем не отличавшиеся друг от друга. Джино же дал ей такое, чего она никогда еще до этого не испытывала. Он чувствовал ее так, как будто он сам был ею. Он знал, куда именно нужно надавить своим языком или… Ее еще раз сотрясла легкая дрожь, мелькнула мысль разбудить Джино. Но нет, во сне он выглядит таким успокоенным… Так не хочется тревожить его.

Она никак не предполагала, что ей удастся с такой легкостью забраться к нему в постель. Каждый знал, что Джино собирается жениться на девушке из Сан-Франциско. Каждый знал, насколько преданным он может быть. Теперь уж, видимо, нет…

Синди смотрела на его лицо и размышляла о том, как он решит поступить с ней, когда проснется. Даст денег и посадит ее на поезд в Калифорнию? Ей очень не хотелось в это верить, так как не было никакого желания ехать. Но неужели стоит рассчитывать на то, что он оставит ее при себе?

Осторожно она положила палец на свой сосок и принялась играть им до тех пор, пока он не начал набухать и твердеть. Затем она проделала то же самое со вторым.

Сама мысль о том, что Джино лежит рядом, возбуждала Синди до предела. Она тихонько склонилась над ним и стала тереться сосками о его спину. Потревоженный Джино заворочался, но не проснулся.

Синди продолжала ласкать его своей грудью. Джино перевернулся на спину — пенис его был бодр и готов действовать, несмотря на то что глаза по-прежнему закрыты.

Она уселась на Джино верхом, нанизав себя на его твердую плоть, сдавила его бока коленями и, сотрясаясь, понеслась во весь опор, так что щеки ее раскраснелись, а дыхание рвалось из груди с короткими вскриками. Затем, со звериным стоном, она кончила.

Веки Джино даже не дрогнули, член оставался таким же непреклонным.

Синди скатилась в постель и расхохоталась.

— Джино? Ведь он тебе, наверное, так и не дал поспать!

Джино лежал совершенно неподвижно.

Тогда Синди, наклонив голову, принялась так неистово сосать, что наступивший оргазм заставил содрогнуться все его тело. Только тогда Джино раскрыл глаза, потрепал Синди по волосам и сказал:

— Доброе утро.

— Я думала, ты уже никогда не проснешься, — ликуя от радости, ответила она.

— Я не спал ни минуты.

— Ну, одна, скажем так, часть твоего тела все-таки спала. — Она улыбнулась.

— Тебе она понравилась?

— Да!

Выбравшись из постели, Джино направился к двери.

— Ты куда?

— В сортир — это в коридоре. Не уходи.

Как будто она собиралась уйти.

Синди поднялась и внимательно изучила свое лицо в потрескавшемся зеркале, стоявшем на старом комоде.

Стоя над унитазом, Джино оценивал сложившуюся ситуацию. Он вынужден признать, что чувствовал себя великолепно. А ведь ему казалось, что хорошее настроение не вернется к нему и через неделю, месяц, год… При мысли о Леоноре у него судорогой сводило живот, зато он больше никогда уже не будет наивным сосунком — оставит это новорожденным щенкам.

Начиная с сегодняшнего дня он теперь всегда будет в ладах с жизнью. В его распоряжении приличная сумма денег и неплохая квартирка. К черту всякую экономию. Чего ради?

Вернувшись в комнату, он застал Синди сидящей на постели.

— Я голодна. — Она надула губки. — У тебя найдется что-нибудь съедобное?

Джино одевался в одном конце комнаты, Синди — в другом. Ни слова не было произнесено о том, что последует дальше.

Синди нервно покусывала губы. Ей никак не хотелось собираться на вокзал, ей хотелось остаться. Они опять займутся любовью. В этом его остановить трудно, он шел напролом, и ничего странного в том, что ему дали такое прозвище. Но после изнурительной любви не последовало хоть сколько-нибудь серьезного разговора, так, пустая болтовня, до тех пор пока он, взглянув на часы, не спохватился:

— Ого! Пора мне уже выбираться.

Вот тогда-то они и начали одеваться.

Натянув шелковые чулки, Синди закрепила их дешевенькими розовыми подвязками. Стрельнула глазками в Джино. Он застегивал брюки.

Джино перехватил ее взгляд и подмигнул. Как, черт побери, она выйдет на улицу в таком наряде? Синди одета в вечернее платье из атласа с глубоким декольте.

— Эй, — повернул он к ней голову, — ты так и пойдешь?

Она беспомощно развела руками.

— Я ничего не смогла с собой взять. Если бы Банан заподозрил, что я собираюсь уйти… — голос Синди задрожал. — О, Джино, что мне делать? — Она так нервничала, что последние несколько слов слиплись в одно; оба забыли о своих туалетах, чтобы обсудить новую проблему.

— Мне казалось, что ты торопишься на поезд. Ты хотела убраться отсюда побыстрее. Она опустила глаза.

— Так оно и было. До этой ночи. Он вопросительно приподнял плечи.

— Да?

— Ты прав, только теперь я не хочу никуда ехать, — негромко проговорила Синди. — Я хочу остаться с тобой.

— Эй, послушай, — начал Джино.

— Нет, послушай лучше ты, — перебила она. — Я знаю, что у тебя на уме — ты скоро женишься. Я хотела остаться всего на пару недель. Ничего серьезного. Трахаться — и все. А потом я сяду в поезд и не стану даже оглядываться. Что скажешь?

Он не знал, что сказать. Во всяком случае, возразить нечего. Две недели с Синди и ее притягательным телом — наказание не из самых тяжких. Главное то, что она никогда больше не будет принадлежать Банану.

— О Господи! — Он раскачивался на каблуках. — Не знаю…

— Твоя девушка ни о чем не догадается, — торопливо продолжила Синди. — Мы никому не проболтаемся о нашем секрете. Разве у тебя нет другой квартиры?

— А ты откуда о ней знаешь?

— Так говорят.

Да. Об этом Джино как-то не думал.

— Если бы мы отправились туда, — возбужденно говорила Синди, — никто ничего бы не пронюхал. Там совсем другие люди. И даже Банан останется в неведении.

В словах Синди был смысл. Джино кивнул. Какого черта, в самом деле… пара недель… Да и что он теряет?

— Вот что я тебе скажу, крошка. Останешься здесь, пока я буду заниматься делами. Когда вернусь, возьмем такси и отправимся туда. Посмотрим, что выйдет.

— О, Джино! — Синди обвила его шею руками. — Я так рада!

— Эгей! — он освободился из объятий. — Но только на пару недель, так?

Она широко раскрыла глаза.

— Само собой. Ты выставишь меня, как только захочешь.

— Как только мы перестанем понимать друг друга.

— Но мы ведь понимаем, правда? — Синди нежно провела своими пальчиками у него за ухом. — Хорошо понимаем. — Рука ее двинулась вниз — расстегнуть только что надетые Джино брюки.

— Эй-эй! — Он шутливо хлопнул по этой руке. — Меня ждут дела. — Посмотрев в зеркало, Джино энергично встряхнул своими волнистыми волосами и принялся укладывать их с помощью бриолина. Достигнув желаемого эффекта, Джино распахнул дверь и бодро бросил:

— Пока, детка!

Синди подбежала к окну и долго смотрела ему вслед.

Джино Сантанджело, заполучить тебя оказалось гораздо проще. Две недели. Ха! Ты хотел сказать, пока маленькой Синди самой не надоест.

Алдо жевал зубчик чеснока — для окружающих это становилось не самой безобидной его привычкой.

— Не можем же мы просто сказать ему, чтобы он убирался, — настаивал он на своем. — Ты же знаешь Банана — он на уши встанет.

Джино сидел на капоте старого «форда».

— Ну его в задницу. — Он сплюнул. — Мне все равно, что он будет делать.

Алдо расхаживал по гаражу с нахмуренным озабоченным видом.

— Он же с нами с самого начала.

— Чушь. Мы взяли его из-за пушки — на время нашей первой поездки в Канаду. А с тобой мы сошлись задолго до этого.

— Да, согласен, но, по-моему, сейчас он считает себя партнером.

— Да ну? — презрительно протянул Джино. — И ты собираешься держать его и дальше? Это ты все пытаешься мне объяснить?

— Нет, я только…

— ., не хочу никаких проблем, — закончил за него Джино.

Алдо пожал плечами.

— Когда ты заявишь Банану, что он нам не нужен, вот тут-то и начнутся проблемы.

— Слушай, он не мой партнер. Да и не твой. Мы ему платим. Мы его нанимаем. А сейчас мы хотим его рассчитать. Ясно?

— Похоже, ты прав.

— Готов держать пари, что прав. Банан начинает доставлять хлопоты. Связался с настоящими подонками, много и громко болтает. Мне вовсе не хочется снова оказаться за решеткой из-за этого идиота.

Алдо с этим согласился.

— Сам ему скажешь?

— Сам.

Банан появился где-то через час. Вид у него был такой, будто он только что вывалился из постели самой дешевой девки По сути, так оно и было. От костюма, в котором он сидел вчера за столом, несло отвратительными духами. Пришел Банан с большим опозданием и без всякого приветствия с самого порога бросил:

— Что за работа? Дайте мне только время и место — я должен пойти домой и хоть чуток поспать. Всю ночь качал такую… Просто падаю от усталости.

Алдо нервно крутил головой.

Джино оставался невозмутимым.

— Никаких личных претензий, Банан, — неторопливо начал он. — Просто мы тут с Алдо разговаривали и решили, что больше работы никакой не будет.

Налитые кровью глаза Банана сузились.

— Какой это работы больше не будет? Джино повел вокруг рукой.

— Всего этого.

— Что за чушь?

— Я хочу, чтобы ты убирался, — ровным голосом сказал Джино.

Банан не поверил услышанному.

— И это все, что ты хочешь?! — он сорвался на крик.

— Да. Это все, что я хочу. — Теперь они стояли лицом к лицу. Направив указательный палец Банану в живот, Джино размеренно проговорил:

— В тебе произошли перемены. А я не желаю терять свободу из-за твоего слишком уж длинного языка.

— А, понял. — Банан небрежным жестом отмахнулся от наставленного на него пальца Джино. — Ты сговорился с Боннатти и теперь хочешь выставить меня вон.

— Как тебе угодно. — Глаза Джино оставались пустыми и невыразительными.

— Ты, хрен собачий! Если я уйду, то ты так пожалеешь, что и сам поверить не сможешь. Шайка Сантанджело! Смех один! Да без меня вы просто куча дерьма! Без меня ваши грузовики будут приходить сюда пустыми!

— Убирайся. — Джино отвернулся в сторону.

— Не тебе меня посылать!

Банан был выше и тяжелее Джино, однако, сделав взмах рукой, он получил совсем не тот результат, какого ожидал. Реакция Джино оказалась молниеносной: развернувшись и блокировав кулак Банана, он неуловимым движением правой ударил его в лицо, удар пришелся прямо в нос. Раздался негромкий хруст, хлынула кровь.

Банан уткнулся головой в ладони.

— Ах ты падаль! Ты сломал мне нос! Просачиваясь между его пальцев, на пол гаража капала красная жидкость.

— Это за Синди, — усмехнулся Джино. — Она передает тебе свои наилучшие пожелания.

Но Банан не слушал. Неверным шагом он направился к двери.

— Ты пожалеешь об этом. — Носовым платком он пытался остановить кровь. — Я сам о тебе позабочусь.

— Меня просто трясет от страха.

— Так и будет, подонок, так оно и будет! С этими словами Банан вышел.

— Ну, видишь, — торжествующе произнес Джино, поворачиваясь к Алдо, — я же говорил тебе, что он воспримет это нормально.

Алдо не, мог прийти в себя.

— Зачем тебе нужно было разбивать ему лицо? Джино посмотрел на приятеля долгим тяжелым взглядом.

— Хочешь уйти? — спросил он. Алдо повел плечом.

— Я пока еще владею своими нервами. — Носком правого ботинка он выводил на полу какие-то узоры. — С чего это ты вдруг вспомнил о Синди?

— Она ушла от него, только сдается мне, что сам он этого еще не знает.

— И куда же?

— По-моему, в Калифорнию, — с отсутствующим лицом ответил Джино. — Нужно позвонить Энцо.

— Пожалуй, — согласился Алдо. — От Леоноры что-нибудь слышно?

— Нет. — Джино положил ему руку на плечо. — И вот что я тебе скажу. Чем дольше она молчит, тем больше у меня в голове появляется сомнений. Женитьба… дерьмо. В общем-то, я ведь ее почти не знаю.

Алдо уставился на него с изумлением.

— И это говоришь ты? Джино сделал невинное лицо.

— Да, понимаю, это странно слышать. Целый год я писал ей письма, но если бы мы сейчас встретились… ну, трудно объяснить… У меня такое чувство, что в мечтах своих я построил слишком уж сказочный замок. А приедет она сюда и окажется просто еще одной девчонкой со своими капризами, слезами и прочим дерьмом.

— Ты хочешь сказать, что не женишься на ней?

— Вовсе нет. Пока я только размышляю. Алдо бросил в рот новую дольку чеснока.

— Я знаю, что ты имеешь в виду. Когда я думаю о том, что мы с Барбарой поженимся, мне временами становится до жути страшно.

— Да, — согласился Джино, — именно так. Он искоса посмотрел на Алдо. Семя брошено. Ему не потребуется много времени, чтобы прорасти. Через неделю-другую вполне можно будет небрежно бросить: «Долбать! Я передумал», — и никто уже ничему не удивится.

Миссис Ланца настояла на том, чтобы Коста сопровождал ее в прогулке по городу.

Приступ усталости обрушился на нее, когда они еще не успели осмотреть и половины зоопарка.

— О Господи! О Боже мой! — вздыхала она, сидя на скамейке. — Для меня это уже чересчур, Коста.

Он принялся вежливо поддакивать рассуждениям о том, как ей хотелось показать ему город, вот только сердце что-то стало сдавать, так что она просто вынуждена вернуться домой.

Коста проводил миссис Ланца до выхода, поймал ей такси и возблагодарил небеса за внезапно обретенную свободу.

Нырнув в подземку, он через некоторое время уже несся вверх по лестнице, ведущей к дверям Джино, перепрыгивая через три ступеньки.

Дверь на его стук открыла маленькая блондинка.

— Кто вы?

Он уставился на девушку. Удивительно привлекательную.

— Меня зовут Коста, — выговорил он наконец. — Джино — мой друг. А кто вы?

Девушка провела языком по пухлым губам.

— Я — Синди, и Джино — мой очень хороший друг. — Она мигнула пару раз, обводя взглядом своих более темных, чем у Леоноры, глаз его фигуру. — Не очень-то ты похож на друга Джино. Ты же еще просто ребенок.

Коста покраснел.

— Вот уж нет!

— Перестань меня дурачить.

Косте страшно хотелось, чтобы глупый румянец исчез с его щек; он постарался придать своему голосу максимальную суровость.

— Джино дома? У меня с ним свидание. Синди звонко рассмеялась.

— У тебя с ним свидание! На свидания приходят к девушкам, глупенький, а не к мужчинам'.

Коста смешался, не зная, что ответить. Что она делает в квартире Джино? Ведь Коста своими глазами видел, в какое состояние повергло его друга известие о том, что Леонора вышла замуж. Или все поведение Джино — хорошо разыгранный спектакль?

— Когда он вернется?

Девушка независимо пожала плечами.

— Откуда мне знать.

Коста неловко переминался с ноги на ногу.

— Могу я зайти и подождать его?

— О нет, — чопорно ответила Синди. — Я даже не знаю, кто ты.

— Я — друг Джино, Коста Дзеннокотти. Он ждал меня раньше, но мне пришлось задержаться.

— Знаешь, — ресницы ее опустились, — ты так интересно говоришь, откуда ты?

— Сан-Францис… — начал было Коста, однако звук шагов на лестнице заставил его смолкнуть.

У поднявшегося на площадку Джино был необыкновенно бодрый вид.

— Коста! Где ты пропадал? Я ждал тебя к двенадцати!

— Я бы пришел, но…

— Познакомься с Синди, — перебил его Джино и тут же, осознав, как это может расценить Коста, не очень убедительно добавил:

— Она — просто друг, которому нужна помощь.

Все трое прошли в небольшую комнату. В глаза Косте бросилась разобранная постель, одеяла и простыни, свешивающиеся на пол. Заметил он также и то, как Синди одета.

— Вот что, детка, — обратился к ней Джино, — сложи-ка в чемодан мои вещи. Мне нужно будет пройтись с Костой, а потом мы уберемся отсюда.

Синди принялась разглаживать ладонями мятое платье.

— Хорошо, только я должна во что-то переодеться. Я не могу выйти на улицу в таком виде.

— Об этом не беспокойся. Что-нибудь подыщем. Положив руку Косте на плечо, Джино повел его к дверям. Выйдя из дома, заговорил:

— Буду с тобой честным, Коста. Да, я сплю с ней. Этой ночью — в первый раз. И чтобы ты знал — после знакомства с Леонорой до Синди у меня никого не было. — Он невесело засмеялся. — Как тебе это понравится? Жеребец Джино оказался Джино-Сосунком. Я должен восполнить упущенное — мне вовсе не нравится чувствовать себя сосунком.

— Я понимаю… — начал Коста.

— Черта с два! — воскликнул Джино. — Даже я сам этого не понимаю. Прошу тебя только держать свой рот на замке. Пока меня очень устраивает то, что приятели считают, будто я все еще помолвлен.

— Само собой. Я не собираюсь болтать.

— Уж будь так добр, малыш. Если дорожишь своим здоровьем.

Коста обиделся.

— Мне казалось, ты знаешь, что мне можно доверять. Джино прищурился.

— Да… надеюсь. — Он по-приятельски ткнул Косту кулаком в живот. — Пошли, малыш. У нас сегодня новоселье, и ты нам поможешь.

Последние дни Косты в Нью-Йорке пролетели очень незаметно. Каждое утро он отправлялся к Джино и Синди и помогал двигать мебель, покупать на Пятой авеню одежду; потом они вместе шли куда-нибудь в кино или просто болтались по городу. Иногда Джино исчезал по своим делам в старый район, но никогда особенно долго там не задерживался. В эти часы Косту развлекала Синди, подражая манерам и повадкам известных кинозвезд. Особенно неплохо ей удавалось копировать великую Долорес Костелло и непостижимо очаровательную Лиллиан Гиш.

К шести часам вечера он ежедневно возвращался в резиденцию супругов Ланца.

— Какой идиотизм! — возмущался Джино. — Да скажи ты этой старой перечнице, что сегодня задержишься.

У Косты на это не хватало храбрости.

Однако в вечер накануне самого отъезда Косты Джино непререкаемым голосом заявил:

— Пошли-ка ты их, сам знаешь куда. Что они могут сделать? Мы отправляемся в город — без разговоров.

Коста не стал спорить, и этот вечер стал лучшим за все его пребывание в Нью-Йорке. Закончился он тем, что Коста во второй раз проделал то, что только попробовал в Сан-Франциско, — в квартире Джино, на полу гостиной, с девушкой, которую они подцепили в какой-то забегаловке, куда зашли, чтобы перекусить. Вот это настоящее развлечение. Когда он заплетающейся походкой вернулся на Бикман-плейс, наступило уже время завтрака.

Миссис Ланца ожидала его в прихожей с каменным лицом. На полу возле ее ног стоял уже упакованный чемодан.

— Я поставлю твоего отца в известность, — сказала она и захлопнула за Костой дверь.

Коста отправился прямиком на квартиру Джино и просидел там до тех пор, пока не наступило время отправляться на вокзал. На прощание Синди обняла его и расцеловала.

— Мы будем скучать без тебя, малыш, — пропищала она, смешно подражая Джино.

Заняв свое место в поездке, Коста с наслаждением принялся вспоминать детали своей нью-йоркской жизни.

Его нисколько не волновало то наказание, которое мистер Франклин Дзеннокотти, его отец, сочтет необходимым наложить на своего приемного сына. Нью-йоркские впечатления стоили куда большего.

Беспокоило его другое. Он ничего не сказал Джино о том, что Леонора беременна. Однако это не так уж и важно. Когда у нее кто-то родится, Коста просто подождет извещать об этом Джино. Таким образом, правды он никогда и не узнает. Больше всего на свете Косте не хотелось причинить Джино хотя бы малейшую боль.

Синди потянулась и негромко засмеялась.

— Наконец-то мы одни! Как же мы теперь без нашего мальчика?

Она лежала на широкой кровати, раскинув в стороны видневшиеся из-под задравшейся шелковой ночной сорочки ноги.

На колено ей легла рука Джино и начала неспешно двигаться вверх.

— Найдем чем заняться.

Синди с тихим смехом повернулась в постели так, что легкая ткань почти совсем уже ничего не скрывала.

Обе руки Джино, пропутешествовав по атласной коже ее бедер, замерли на треугольнике густых золотистых волос. Дыхание Синди перехватило, она едва слышно вскрикнула от возбуждения, когда Джино склонил голову.

— О! — прошептали ее губы. — Сама не понимаю, что со мной происходит, когда ты это делаешь. Мне так приятно!

— Да? — он глубоко вдохнул. — Ну так расскажи мне об этом, детка.

Тело Синди сотрясала легкая дрожь.

— Я люблю твой язык, твой рот, твои руки. О-о… Джино… О-о!..

Спина ее выгнулась дугой, в этот момент Синди едва не потеряла сознание.

— Расскажи же мне об этом коротком мгновении. Она перевернулась на живот.

— У меня уже нет сил. Как же это прекрасно. Такого со мной еще никто не делал.

— Ну-ну? — Джино был польщен — А знаешь, Банан никогда меня там не лизал. Он говорил, что все девчонки грязные, и что свой язык он туда ни за что не сунет.

Гордо возвышавшийся инструмент Джино моментально сник.

— Дерьмо! — энергично выругался Джино.

— В чем дело?

Он поднялся с постели.

— Кто тебя просил говорить о Банане?

— Прости.

— Меня совершенно не интересует, что Банан с тобой делал, а чего — нет.

— Прости.

— Банан! Ничтожество. Я просто поражаюсь, как ты могла лежать с ним в одной постели.

— Прости.

— Что ты заладила свое «прости»!

— Прости.

Джино направился в ванную. Долбаный Розовый Банан. А чем же он сам, Джино Сантанджело, занимается с бывшей Банановой собственностью?

Он оглядел себя в зеркале на стене, наполнил водой стакан и прополоскал рот.

Синди проскользнула в ванную комнату, когда Джино брился. Она встала позади него, плотно прижавшись грудью к его спине.

— Теперь очередь твоей детки, — прошептала она, начиная сползать вниз.

Джино стряхнул девушку с себя.

— Прекрати! У меня деловая встреча.

У Синди хватило ума, чтобы не начинать спор. Без звука она вышла.

Покончив с бритьем, Джино вернулся в спальню — нужно было одеться. Он накупил себе изрядное количество приличных костюмов и сейчас тщательно отобрал один из них: черный, в широкую белую полоску, к нему темно-коричневую рубашку, галстук-бабочку в горошек. На ноги — коричневые же кожаные туфли.

— Ты отлично смотришься, радость моя, — похвалила его вкус Синди. — С кем у тебя встреча?

Вопросы относительно его встреч были Джино абсолютно не нужны. Видимо, самое время напомнить ей о поездке в Калифорнию.

— Возможно, вернусь поздно, — пробурчал он вместо ответа. — Пока.

Дождавшись, когда шаги его стихнут на лестнице, Синди позволила себе небольшую разрядку.

Подонок! Он готов был ударить ее! Выродок!

Нет, от маленькой Синди так просто не отделаешься. Она-то уж найдет способ стать для него необходимой.

Вряд ли это представит какие-то особые трудности.

Под внешней неприступностью и грубостью Джино очень впечатлителен. Разве Банан

не говорил ей об этом?

Пройдя немного по Парк-авеню, Джино остановился и вынул из кармана небольшую карточку из плотной бумаги. «Я направляюсь к вам, миссис Клементина Дьюк».

Еще раз он взглянул на адрес. Один из самых престижных районов — Шестидесятые улицы между Парком и Мэдисон-сквер-гарден.

Погода стояла отличная: слегка морозная и солнечная. Джино решил всю дорогу пройти пешком.

Засунув руки в карманы нового пальто из верблюжьей шерсти, он неторопливо шагал по улице и вспоминал события последних нескольких недель. Да. Все вроде бы не так плохо. С помощью Синди он компенсировал упущенные возможности — да еще как! Настоящая маленькая дикая кошка — готова попробовать абсолютно все. Сначала это приводило его в возбуждение, но сейчас она все время с ним и постоянно готова раскинуть ноги. Пожалуй, вовремя сказанное ей «нет» нисколько не помешает.

И все же… все же скоро она отправится в путь. Она уже сыграла свою роль в самую трудную для Джино минуту, сама не подозревая об этом.

Они наслаждались, обживая новую квартиру. Пусть небольшая, зато настоящий дом. До этого оба жили в настоящих крысиных норах: сломанная мебель, полчища тараканов на полу и, если повезет, ванна в коридоре.

Пару раз наведывалась Вера, но с Синди общего языка найти так и не смогла. Джино это особенно не волновало, гораздо интереснее то, что о Паоло она говорила теперь, как о каком-то герое. В недоумении он спрашивал Веру:

— А что ты станешь делать, когда он выйдет на волю и опять начнет выбивать своими руками всю дурь из твоей башки?

— Ах, оставь, Джино. Люди меняются.

Ну да. А сиськи и письки растут на деревьях.

Искушенный в бизнесе, Боннатти привык держать слово и не терять старых связей. Поговаривали о том, что известные неприятности в Чикаго побудили его установить прочные новые связи с восточными штатами. Алдо и Джино стали его ключевыми фигурами на востоке. Энцо неоднократно напоминал им, что когда заедет в конце месяца, то непременно поделится своими далеко идущими планами.

А пока Джино прочно держал в своих руках доставку из Нью-Джерси и сбыт столь ценимых мужчинами напитков. У него были свои проблемы — никогда ранее грабежи машин на дорогах не совершались с такой частотой, — однако до сих пор Джино везло. Вместо Банана он ввел в свой коллектив нового боевика по имени Ред, совсем недавно приехавшего из Детройта и производившего впечатление надежного человека. Он определенно не походил на Розового Банана, умевшего только глупо врать. Какими он тогда сыпал угрозами, а сейчас о нем и не слышно-то ничего, хотя буквально на днях Алдо столкнулся с ним нос к носу в баре, и тот опять принялся нести какую-то чушь о мести. Алдо воспринял было его слова всерьез и занервничал, но Джино только расхохотался.

— Пусть сосет свой банан, — сказал Джино. — Ничего он даже не начнет, потому что знает, что не сможет закончить.

— Но пушка-то при нем, — с рассудительностью, вызвавшей у Джино жалость, ответил Алдо. — Да, кстати, Ларри говорил, что та роскошная дама, миссис Дьюк, расспрашивала о тебе. У нее какое-то дело или что-то в этом роде. Не собираешься встретиться с ней?

Да. Он собирался с пей встретиться. И теперь его уже ничто не остановит.

Джино не заметил, как его новый ботинок ступил на оставленную собакой кучку. С проклятиями он остановился, чтобы пошаркать подошвой о бордюр.

«Миссис Клементина Дьюк, я иду к вам».

КЭРРИ. 1928

Будем снимать фильм, — заявил в один из дней Белый Джек.

— Фильм? — Глаза Кэрри расширились. — Правда?

— Еще какая. — Он улыбнулся. — Мне казалось, что я говорил уже об этом.

Но ни слова о том, что фильм предназначался для чисто мужской аудитории — из разряда тех, что снимают в спальне, держа камеру в руке и обжигая светом безжалостных юпитеров нежное женское тело. Ни слова о том, что роль главной героини отведена Кэрри, которая за двадцать минут экранного времени должна выступить в паре с четырьмя различными партнерами.

Да это и не требовалось. Кэрри ни до чего не было дела. К тому времени, когда Джек привел ее в маленькую и жалко обставленную комнату, она до того уже накачалась наркотиками, что была готова на все.

— Эта девчонка просто находка, — удивленно присвистнул режиссер. — Мне нужно было привести пса, чтобы она и с ним поработала.

Белый Джек усмехнулся и держался в стороне до тех пор, когда в конце дня приятель режиссера, толстяк-коротышка, довел его до белого каления, попытавшись надуть с платой.

— Вот что, членосос! — заорал на него Джек. — Ты заплатишь обещанное, или я превращу твою жирную белоснежную жопу в фарш!

Режиссер вынул деньги.

— Убирайся, черномазый, — рявкнул он. — И шлюху свою забирай с собой.

Джек прижал мужчину к стене, раздумывая, не сломать ли ему пару ребер. Решив, что особого удовольствия он от этого не получит, взял Кэрри за руку, и оба они вышли.

Так закончилась карьера Кэрри в кино.

— Слишком дорого она нам обходится, — пожаловалась Долли несколько дней спустя.

— Но и приносит немало, — заметил Белый Джек.

— Согласна. Но как долго, по-твоему, это может продолжаться? Когда ты смотрел на нее в последний раз? Тощая, как палка, глаза вечно вытаращены, все руки исколоты. Пора нам сбагрить ее куда-нибудь.

— Что значит «сбагрить»?

— Если кто-нибудь обратит на нее внимание в этом дурацком фильме, у нас могут начаться крупные неприятности. Сколько ей — шестнадцать? Семнадцать? Когда станет известно, чем она у нас тут занимается, мы попадем в серьезный переплет. За это светит решетка.

— Кто что узнает? У нее и родственников-то нет. Джек пил кофе маленькими глотками. Долли вечно придиралась к нему по поводу Кэрри. Это начинало его утомлять. Кэрри же восхищалась им, а ему ежедневно требовалась приличная доза чьего-либо восхищения.

— Вот что я тебе скажу. — Долли поднялась из-за кухонного стола и решительно положила руки на свои широкие бедра. — Если тебе так хочется оставить ее, ну что ж, давай. Только тогда на нашем, деле ты можешь смело поставить крест. Больше я не готова подвергать себя такому риску.

Белый Джек внимательно изучал свои ногти.

— Ты угрожаешь мне, женщина?

— Не угрожаю, а просто говорю. — Долли не ид тех женщин, которые легко поддаются давлению. Джек нравился ей, равно как и вся их затея — но не настолько, чтобы подвергать опасности свою свободу из-за какой-то глупенькой девчонки. — Я в состоянии подыскать на ее место другую, и без всякого труда. У меня есть одна на примете: двадцать лет, но выглядит четырнадцатилетней, она заткнет Кэрри за пояс. Кожа у нее почернее твоей, а страстности хватит на десятерых. Хочешь посмотреть?

Искушение оказалось слишком велико.

— Кто она?

Долли про себя усмехнулась. Ей хорошо известно, что путь к сердцу Джека лежал через его штаны. Для сутенера он слишком уж любил наслаждение.

— Так, одна из моих подруг. Ну, что скажешь, чернокожий?

Белый Джек сделал глоток кофе, и в голове его созрело решение. Долли права. Кэрри начинает приносить больше опасности, чем прибыли.

— Как же мы с ней поступим?

Долли ни секунды не колебалась с ответом.

— Она угодит под машину где-нибудь подальше отсюда.

— Не валяй дурака, — запротестовал он. — Почему бы нам не подбросить ее к дверям какой-нибудь больницы?

— Блестящая идея, — злорадно заметила Долли. — Там ее поставят на ноги, а потом эта чертова наркоманка приведет полицию прямо к нам.

— Она не станет этого делать.

— Да? Ты готов держать пари? Джек покачал головой.

— Простенькая автокатастрофа, без всяких затей, — продолжала свою мысль Долли. — А еще она может попасть под трамвай, броситься под вагон подземки или головой вниз с Бруклинского моста… Выбор за тобой.

Белый Джек поднялся из-за стола.

— За мной? Я этого делать не буду, женщина. В зрачках Долли холодно сверкнули две льдинки.

— Ах не будешь, вот как?

— Не буду.

— Ну, тогда этим придется заняться мне. Взгляды их скрестились. Джеку нравились сильные женщины, но эта… Она и в самом деле готова убить! Неприятный холодок пробежал вдоль его спины.

— Когда? — спросил он.

Долли пожала своими квадратными плечами.

— Как насчет сегодня?

« — Нет, только не сегодня, — быстро ответил Белый Джек. — В субботу у нас большое шоу, и мне не нужны в нем никакие новички.

— Хорошо, остается понедельник. Начнем неделю с новой жизни.

— В понедельник. — Он смотрел на нее в надежде увидеть на ее лице хотя бы тень сомнения.

Сомнений у Долли не было. Она ответила ему холодным ясным взглядом.

— Хочешь еще кофе? — Голос звучал абсолютно ровно. У Джека заурчало в животе. Стараясь выглядеть невозмутимым, он сказал:

— Да. И еще яичницу. Глазунью.

Долли снисходительно улыбнулась. Ей понятно: он испуган до того, что готов наложить в штаны. Трусливый ниггер. И все-таки она почему-то его любит. При таком раскладе чем быстрее Кэрри исчезнет с горизонта, тем лучше.

ДЖИНО. 1928

Если говорить честно, то такого дома в Нью-Йорке Джино еще не видел. Хотя, конечно, сказано чересчур сильно, потому что видеть-то он видел — в кино. Дом, особняк из какого-то коричневого камня, обнесенный высокой металлической оградой, впечатлял. Одного взгляда на фасад было достаточно, чтобы понять: вот они, деньги.

Джино понял это сразу. Кто она, черт возьми, такая, эта миссис Клементина Дьюк? Без сомнений, какая-нибудь разбогатевшая шлюха. Кто, интересно, ее содержит? Кто ее муж?

Не без волнения Джино дернул за ручку звонка, вытащил из кармана расческу и принялся разглаживать волосы, глядя на свое отражение в начищенном до зеркального блеска бронзовом колокольчике, висевшем сбоку от двери. Он должен предстать перед миссис Дьюк в самом представительном виде.

Массивную дверь распахнул перед ним пожилой дворецкий. И вновь Джино вспомнил о голливудских картинах.

— Да, сэр? — надменно осведомился старый слуга. Стараясь вытянуться повыше, Джино смерил дворецкого пристальным взглядом.

— Эй, а миссис Дьюк дома?

От удивления у старика отвисла челюсть. Он привык видеть на пороге дома молодых людей, но все они вели себя совсем по-другому.

— Миссис Дьюк вас ожидает, сэр?

— Да, она ждет меня.

Он провел рукой по своим густым черным волосам и тут же пожалел об этом: кожа ладони вся покрылась жирным бриолином. Механическим движением Джино опустил руку и вытер ее о штанину брюк.

От наметанного взгляда дворецкого не ускользнуло ровным счетом ничего. Губы его дрогнули в презрительной усмешке.

— Как мне о вас доложить, сэр?

— Скажите: Джино, Джино Сантанджело. С-А-Н-Т-А-Н-Д-Ж-Е-Л-О.

— Хорошо, сэр. Соблаговолите подождать здесь. На мгновение Джино показалось, что старик захлопнет дверь прямо перед его носом. Этого однако не произошло.

Насвистывая, Джино дождался, пока дворецкий скроется в глубине дома, а когда тот пропал из виду, переступил порог и оказался в просторном зале.

— Фью! Ну и дела! — негромко пробормотал он. Роскошь била в глаза. Мраморный пол, мраморные ступени лестницы, хрустальные бра, дорогие портреты на стенах. А ведь это всего лишь прихожая! О Боже! Да если продать одно только это, то можно безбедно прожить годы! Взгляд вернувшегося дворецкого подернулся влагой.

— Миссис Дьюк примет вас немедленно, сэр. Позвольте ваше пальто?

— Конечно. Почему нет?

Джино сбросил ему на руки пальто.

— Будьте любезны пройти за мной.

Джино последовал за стариком. Поднявшись по мраморной лестнице, они вошли в комнату, напоминавшую чем-то оранжерею или сад. Дворецкий произнес его имя и незаметно исчез.

Миссис Дьюк сидела в кресле-качалке с высокой спинкой в окружении пальм и папоротников. Не поворачивая головы, она смерила Джино долгим холодным взглядом.

— Вы опоздали. Я же говорила, что принимаю между одиннадцатью и полуднем, а сейчас, — она сделала паузу и многозначительно посмотрела на циферблат каминных часов, — ровно двенадцать сорок четыре.

— Да? — Джино было трудно запугать. — Так что же мне делать: уйти или остаться?

— Уж если вы здесь, то, думаю, лучше вам остаться.

— Н-да, не очень-то радушно вы меня встречаете! Она улыбнулась: опущенные уголки ее рта очаровательным образом приподнялись. Джино подошел к стулу и уселся.

— Садитесь, пожалуйста, мистер Сантанджело, — промурлыкала она.

— Можете звать меня Джино.

— Благодарю вас.

Осторожными взглядами они изучали друг друга. Сейчас она выглядела старше, чем в полумраке бара Ларри, хотя привлекательность ее от этого ничуть не уменьшилась. Короткая белая юбка давала возможность Джино любоваться ее длинными мускулистыми ногами, и он тут же представил себе, как эти дивные ножки миссис Дьюк забросит ему за спину. Под тончайшей просвечивающей тканью блузки явственно угадывались острые соски высоких грудей.

— Эй, — торопливо начал Джино, — вы хотели видеть меня по какому-то делу?

Она кивнула, удивляясь про себя, по чьему совету Джино вырядил себя в такой нелепый наряд. Но даже безвкусная одежда не в состоянии скрыть того, что Клементина поняла еще тогда: он и вправду на редкость красивый молодой человек.

— Да, мистер Сантанджело…

— Джино, — поправил он.

— Джино. Мне и в самом деле казалось, что у нас с вами могут появиться общие дела. — Изящным движением она скрестила ноги.

Джино не сводил с этих ног глаз.

Клементина это заметила, но, даже поняв, что его поймали, Джино не смутился и взгляд свой не отвел.

Она приняла прежнюю позу.

— Может, выпьете чаю, мистер Сан… Джино?

— Да.

Протянув руку, она подняла со стоявшего рядом с креслом столика колокольчик и позвонила. Было в этом что-то фантастическое, нереальное. Она, Клементина Дьюк, искушенная тридцатисемилетняя женщина, состоятельная светская львица, чей муж — мультимиллионер, взволнована и возбуждена видом какого-то уличного мальчишки. Боже мой! Да ведь ему не больше девятнадцати, ну, двадцати.

Вот уже несколько недель подряд она думала о нем, изыскивая всякую возможность под тем или иным предлогом заглянуть к Ларри. А он, черт побери, все не появлялся! В конце концов она, проглотив собственную гордость, обратилась к Ларри с просьбой: пусть он передаст Джино, чтобы тот зашел к ней.

— Чем он занимается? — спросила миссис Дьюк как бы между прочим.

— Бутлеггерством.

Тем лучше. Значит, они действительно могут заняться бизнесом вместе.

— Как ваша невеста? Клементина. вежливо поинтересовалась — С ней все о'кей. А в чем дело?

— Я всего лишь хотела узнать, когда вы отправитесь в Сан-Франциско.

Джино неловко дернулся на стуле.

— Пока я не спешу. Слишком много дел накопилось здесь. Я… м-м… отложил обручение. Клементина кивнула.

— Вы слишком молоды, чтобы жениться сейчас.

— Вам так кажется?

— Да. Ведь вам не больше…

— Мне двадцать два года. А вам?

— О! — Какая бестактность! Она почувствовала, что щеки наливаются краской. — Джентльмен никогда не обратится к даме с подобным вопросом!

— Да? Но я ведь никогда и не говорил, что я — джентльмен.

Она изо всех сил делала вид, что ничего не произошло.

— А может, вам стоит попробовать вести себя так, как будто вы им уже стали?

Вошел дворецкий с серебряным подносом в руках, осторожно поставил его на столик.

— Дэвис просил меня напомнить вам, мадам, что в час пятнадцать у вас деловой обед, — с почтением проговорил он.

— Благодарю вас, Скотт.

И вновь вышколенный слуга незаметно вышел. Чуть подавшись из кресла вперед, Клементина начала разливать чай.

— Я предложила бы вам чего-нибудь более крепкого, но, по-моему, это как раз ваш бизнес?

— Кто вам это сказал?

— О, здесь все в порядке, я ведь не из Бюро расследований или полиции.

— Просто смех. А я-то подумал, что под вашей юбкой прячется сам Джон Эдгар Гувер.

— Гм… Шутник.

— Мне нравится смешить людей.

— В таком костюме, как ваш, это не представит особого труда.

— Что-то не так с костюмом? — Он поднял голову выше.

Клементина почувствовала, что замечание задело его, и как можно мягче сказала:

— Не слишком ли он кричащий?

Что бы она понимала! Самодовольная шлюха. Он усмехнулся, демонстрируя этим, что до ее критики ему нет ровным счетом никакого дела.

— Ну а что, если и кричащий? А мне так нравится.

Пусть люди знают, что это я!

— Думаю, они смогут понять это в любом случае. — Клементина протянула ему чашку чая. — А теперь, Джино, поговорим о бизнесе.

Он посмотрел на нее в упор.

— Для этого я и пришел сюда, леди.

Богатая сучка. Но на нем она никакого барыша не заработает.

— Нам с мужем очень часто приходится принимать гостей. Здесь, — она обвела рукой комнату, — но большей частью в нашем поместье в Уэстчестере.

Джино кивнул. «А она ведь наверняка уже успела выпить», — решил он.

— Естественно, наши гости не могут обойтись без спиртного.

Естественно Джино хрипловато рассмеялся.

— Хорошая еда, музыка, танцы и, — она со значением подчеркнула, — само собой, изысканная выпивка.

«Само собой. Чего еще изволите, мистер и миссис Дьюк?»

— Могу вам признаться, что в прошлом у нас были… некоторые не очень приятные случайности. Поддельный джин, разбавленное виски и прочая дрянь, которую вы, наверное, зовете между собой пойлом. Одному только Богу известно, как нам удалось выжить после такой… отравы.

— Вам это все же удалось.

— Да, вы сами тому свидетель. — Она поднялась, разглаживая руками юбку. — Мистер Сантанджело. Джино. Не заинтересует ли вас предложение стать нашим постоянным поставщиком?

— Эй, — начал он.

— Нет-нет, вам не придется размениваться на мелочи, — не дала ему закончить Клементина. — По меньшей мере двадцать пять ящиков в месяц. И, конечно, при первоклассном качестве вы получите самую высокую цену. — Она начала расхаживать по комнате, а сам Джино не отводил взгляда от ее прекрасных ног. — Я, безусловно, понимаю, что для вас это, возможно, и не очень большой заказ, но вы оказали бы своим согласием огромную нам услугу. А потом, я уверена, что если только мой муж будет в состоянии оказаться чем-то вам полезным…

— Чем занимается мистер Дьюк?

— Сенатор Дьюк. Разве я вам не говорила? Джино с трудом сглотнул слюну. Сенатор Дьюк. Вот это да! Надо же так вляпаться.

— Вот что, — торопливо заговорил он, — то, с чем я имею дело, — высшего качества, лучшее из того, что вообще можно достать. Мне будет только приятно… э-э… помочь вам и э-э… сенатору.

От радости она захлопала в ладоши — детский жест, который так не вязался со всем ее поведением.

— О, отлично! Я уже довольна.

Джино встал со стула. Клементина приблизилась к нему. В туфлях на высоченном каблуке она оказалась сейчас примерно одного с ним роста. Их разделяло расстояние всего в несколько дюймов.

— Мне кажется, мы сможем помочь друг другу, — ровным голосом произнесла Клементина, буравя его своими глазами.

— Да, — отозвался Джино, не поняв, намекает она на что-то или нет. Сам-то он ничуть не возражал. Он видел перед собой только прекрасную, распаленную желанием женщину.

Внезапно она резко отвернулась от своего гостя, подошла к креслу и опустилась в него.

— В этот уик-энд мы устраиваем раут в нашем загородном доме. Думаю, что нам понадобятся два ящика виски, шампанское, джин, бренди…

— Стоп, — перебил ее Джино. — Напишите на бумаге все, что вам требуется, а я прослежу за тем, чтобы заказ был выполнен без промедления.

— Я сделаю это сию же минуту.

Взяв со стола блокнот и карандаш, Клементина быстро набросала несколько строчек, вырвала лист, поднялась и протянула бумагу Джино.

— Вот адрес — постарайтесь, по возможности, доставить все в субботу.

Джино пробежал взглядом написанное.

— А вы не собираетесь надуть меня? Она рассмеялась.

— Как вам такое могло взбрести в голову?

— У меня хорошее воображение. Так что вам лучше запомнить вот что: любой, кто пытается надуть Джино Сантанджело, — сует свою голову в петлю. Ясно, что я хочу сказать?

— О да, мне все понятно.

Почему-то у Джино было такое ощущение, что она над ним смеется.

— Мне пора, — довольно грубо сообщил он ей. Клементина посмотрела на часы.

— И мне тоже.

— Так как, — проговорил он, складывая на груди руки, — мы занялись общим бизнесом?

— Да. Очевидно, так.

— Как с оплатой?

Она провела кончиком языка по тонким, подведенным помадой губам.

— Я подумала, что вам, может быть, захочется прийти к нам в субботу вечером? Будет весело. Уверена, что вам понравится.

Она что, рехнулась? Приглашать его на вечер, когда там будет ее старик сенатор, а кроме него еще куча гостей?

— Да. Конечно, я буду рад.

— Уэстчестер. В восемь вечера. Если вам захочется остаться на ночь — у нас там достаточно комнат для гостей.

Джино кивнул. Черт возьми, он идет на вечеринку, где будет бог знает сколько разных шишек. Он. Джино Сантанджело.

— Да, кстати, — продолжала Клементина, — вечерний костюм, конечно. У вас ведь есть смокинг, не правда ли?

Еще один согласный кивок. Смокинг? Он даже не представлял себе, что это такое.

Клементина улыбнулась.

— В таком случае, до субботы. — Ее аристократический носик чуть сморщился. — Вы не чувствуете… какого-то мерзкого запаха?

Джино ухмыльнулся.

— Ага. Собачье дерьмо. Я ступил в него прямо возле вашего дома. А в чем дело? Вы подумали, это от меня такая вонь?

— Вовсе нет. — Она несколько смутилась. — Я решила, что это Скотт подкармливал растения новым… э-э… химикатом.

Джино еще шире раздвинул губы.

— Не-е-т. Это собачье дерьмо. Но ведь вы знаете, как говорят. — Он подмигнул. — Если ступишь в дерьмо, то потом удача никогда уже не отвернется от тебя. По-моему, это хороший знак для нас обоих, миссис Ди.

— Зовите меня Клементиной.

— Ладно. Почему бы и нет?

Энергичным шагом Джино отправился к Алдо.

— Ты слышал о пожаре? — поинтересовался у него Алдо.

— Где?

— В доме Катто. Вся его семья погибла в огне. Джино показалось, что он ослышался.

— Что?

— То, что слышал. Они оказались в ловушке. С Катто и отцом все в порядке — они в это время работали. Ужасно, да?

— Ты виделся с Катто?

— Нет.

— Я иду к нему.

По пути Джино думал о Катто. Последний раз они встретились около года назад, но какое это имеет значение в таких случаях?

Вдоль улицы еще стояли пожарные машины, в воздухе был разлит запах гари. Усыпанный осколками стекла тротуар залит водой. На бордюрах, на ступенях подъездов — люди, многие в одном нижнем белье. Мужчины устало пытаются успокоить беззвучно плачущих женщин.

Засунув руки поглубже в карманы верблюжьего пальто, Джино с неловкостью озирался по сторонам в поисках Катто.

— Мистер Сантанджело, простите, мистер Сантанджело! — Кто-то потянул его за рукав. Обернувшись, Джино увидел перед собой Джэкоба Коэна, паренька, сводившего счеты со стариком Пуласки.

— Да? В чем дело? — Он встряхнул рукой.

— Вы бы видели, как тут горело! — воскликнул мальчишка, скривив перепачканное сажей лицо. — Пламя стояло так высоко, что можно было подумать — полыхает весь город.

— Как же ты-то выбрался?

— Выпрыгнул в окно.

— А твои?

— Все сгорели.

По его виду нельзя было сказать, чтобы это повергло его в безутешную скорбь.

— Через неделю мне исполнится пятнадцать. — Джэкоб почесал нос. — Не хочу, чтобы они отправили меня куда-нибудь в приют. Я и сам не пропаду.

Джино вздохнул. Мальчишка напомнил ему его самого.

— Что тебе нужно, Джэкоб?

— Пятьдесят долларов. Этого хватит на то, чтобы выбраться отсюда и найти какую-нибудь комнату. Одному мне будет хорошо. Мне никто не нужен.

— В приюте о тебе бы заботились. Долго там держать не будут — до шестнадцати.

— Ну уж нет, мистер Сантанджело. Вы-то знаете, что для школы я не гожусь. Дайте мне взаймы денег, я вам их верну. Пара месяцев — и вы получите их назад с процентами.

Джино нахмурил брови.

— Не знаю…

Джэкоб склонил голову набок.

— Мистер Сантанджело, неужели такой славный еврейский мальчик, как я, позволит себе надуть вас?

Джино вытащил из кармана пачку банкнот, отсчитал пять двадцаток.


— Вот тебе сотня. На полгода. И не забудь про проценты.

Джэкоб не верил своему везению. Схватив деньги, он готов был уже пуститься со всех ног, но Джино остановил его.

— Ты знаком с Боннио?

— Конечно.

— Катто видел?

— Да. Его отца хватил удар, когда он узнал. Сейчас он в больнице, Катто поехал с ним.

Джино достал еще одну двадцатидолларовую купюру и сунул ее Джэкобу за ремень брюк.

— Держи, малыш. Без процентов.

— Спасибо!

Глядя вслед убегавшему пареньку, Джино размышлял о том, что ждет его в будущем. Но это уже его трудности. Развернувшись, он отправился в больницу.

Синди мучилась от скуки. Она навела порядок в маленькой квартирке, правда, не слишком утруждая себя. Но разве она поступила в прислуги? Какое-то время ей удалось убить, крутясь перед зеркалом и примеряя то или другое платье.

Наигранная скромность была ей чужда. Она знала, что ее привлекательность заставляет мужчин терять голову, стоило ей лишь посмотреть на них. По-детски широко распахнутые голубые глаза. Пухлые розовые губки. Остается только чуть-чуть выпятить и без того высокую грудь, и — voild — она неотразима.

Все мужчины — простаки. Девушки — совсем другое дело.

Кое-что о жизни Синди уже знала.

Крутя плечиками перед зеркалом, она решила, что должна стать кинозвездой. В красоте Синди им не уступит.

Зеркало тоже надоело. Синди упала на кровать.

Неплохо было бы также стать шпионкой, обольстительным секретным агентом, выполняющим опасные задания, кочуя из одной постели в другую. Собственно, все, что имеет какое-то отношение к траханью, ее полностью устроит.

Она громко хихикнула. Она очень любила любовь.

Постепенно Синди начала приходить в возбуждение, оно охватывало ее целиком — теплое, засасывающее ощущение, поднимавшееся от кончиков пальцев на ногах до окруженной нимбом золотистых волос головки.

Ладонь ее скользнула между ног, тело погрузилось в жаркую истому.

Синди хорошо знала, что она собирается делать, рядом не было никого, кто смог бы ее остановить. Когда она жила с Бананом, самоублажение превратилось у нее в ежедневную потребность. Банана никогда не интересовало, что ощущает во время занятий любовью женщина. Он умел только одно: пихать свою штуку то туда, то сюда.

Со смехом она принялась срывать с себя одежду. На мгновение ей захотелось, чтобы Джино оказался дома. С ним получилось бы лучше. Вот уж кто знал, как распорядиться своим отлично налаженным прибором.

Сосальщик чертов! Пропал куда-то, когда он так нужен ей здесь! Впервые за то время, что она поселилась у Джино, Синди пришлось начать свою любимую игру в полном одиночестве.

Теперь уже обе руки включились в работу. Из головы вылетели все мысли о Банане, о Джино, о них всех. Да и кому вообще нужны мужчины? Кому нужны эти сосальщики?..

Увидев выходящего из дверей больницы Катто, Джино побежал навстречу. Ему хотелось обнять друга, однако Катто отстранился от него.

— Ну? — спросил Джино. — Отцу лучше?

— Он умер, — каким-то пустым голосом ответил Катто; лицо его сделалось абсолютно неподвижным.

— Умер? — переспросил Джино. — Да ведь твой старик всегда был крепче дуба.

Катто прошел мимо Джино, тот устремился следом. Слова вылетели из головы.

Странную пару представляли они оба: высокий, худой Катто в поношенных брюках и старом пиджаке рядом с одетым в роскошное пальто Джино.

— Что ты собираешься делать? — с тревогой задал вопрос Джино.

Катто промолчал.

— У тебя есть деньги?

Какая тупость. Откуда у Катто могут быть деньги, если он по-прежнему сидит за баранкой мусоровоза? Даже запах от него идет тот же. Господи!

— Вот что я тебе скажу. Если хочешь, можешь жить у меня. Я обзавелся неплохой квартиркой на Сороковых улицах.

Катто отрицательно покачал головой.

— Почему? Тебе же некуда больше идти.

— Откуда ты знаешь? — резко повернулся к нему Катто. — Мы не виделись несколько месяцев. Откуда ты можешь хоть что-нибудь обо мне знать?

— Но ведь мы же друзья… — начал Джино.

— Друзья? Дерьмо! Ты связался с Бананом. Мне ты не друг.

— С Бананом все покончено. Тогда ты был прав.

— Ну конечно. Значит, теперь ты нанял вместо него другого громилу? Такого же, как он, убийцу? Джино рассмеялся.

— Наемный убийца! Да ты просто чушь какую-то несешь.

— Парня, за которого собиралась замуж моя сестра, убила шайка подонков, занимавшихся контрабандой спиртного. Какая разница, твои это были люди или нет? Все вы одинаковы. Вы мне не нужны.

Джино почувствовал себя задетым.

— Эй, — бросил он.

— Твоя пушка с тобой? Носишь под этой пижонской штукой?

— У меня есть пистолет. Но я ни разу им не пользовался… — Но тут же Джино вспомнил Чикаго! С чего это вдруг его потянуло на откровенность с Катто? — Ладно! Я пришел к тебе, потому что слышал, что случилось, а вовсе не затем, чтобы выслушивать оскорбления. Я-то думал, что мы оставались все это время друзьями. Извини за беспокойство.

Он остановился, поднял воротник пальто, пригладил волосы, затем повернулся и зашагал в сторону.

— Эй, Джино… Прости меня. — Катто догнал его. — Я рад, что ты разыскал меня.

Они стояли и смотрели друг другу в глаза.

— Да… ладно… — Джино легонько постукивал носком ботинка по бордюру. — Так что же ты намерен делать?

— Сесть в поезд и уехать отсюда. Выйду на первой же остановке.

0 — Деньги тебе нужны?

— Нет. — Катто похлопал себя по карману. — Обойдусь своими.

В наличности у него было пятнадцать долларов двадцать два цента.

— Чем-нибудь я могу помочь?

— Есть одно дело…

— Говори.

— Их нужно похоронить…

— Можешь быть уверенным.

— Спасибо, Джино.

— Забудь. — Шаркнув ногой по асфальту, Джино очистил подошву ботинка от остатков собачьего дерьма. — Ну ладно, увидимся…

— Непременно.

Катто развернулся и пошел вдоль улицы.

Джино смотрел ему вслед до тех пор, пока фигура друга не скрылась из виду. Простояв минуту-другую, он направился к Ларри, где уселся за столик и заказал себе двойную порцию шоколадного мороженого; попросил влить в вазочку ложку виски.

На столик упала чья-то тень. Джино медленно поднял глаза — перед ним стоял Банан, а с обеих сторон его топтались два типа.

— Как дела. Банан?

— Они не стоят твоего долбаного беспокойства, — ухмыльнулся тот. — Я прослышал, моя маленькая писька теперь живет с тобой?

— Не знал, что у тебя писька. Мне казалось, что у тебя должен быть член. Но если ты сам это говоришь… Глаза Банана налились злобой.

— Долбаный остряк! Просто так это тебе не пройдет. Джино поднялся.

— Кто же мне помешает? — ледяным голосом спросил он.

Банан прищурился.

— Какой-нибудь темной ночью…

— Да-да. Я уже обмираю от страха.

Оттолкнув Банана и его спутников, Джино направился к двери.

И с чего это его понесло в родные места? Здесь кругом одно дерьмо.

— Милый! — позвала Синди, прихорашиваясь у зеркала.

— Да, — отозвался Джино, сражаясь с галстуком-бабочкой.

— Знаешь, чего бы мне хотелось?

— Чего?

— Научиться водить машину.

— Чертов галстук! Просто тошно становится! Синди отняла у него «бабочку» и ловкими пальчиками со знанием дела пропустила под воротничком рубашки.

— Можно?

— Научиться водить? Для чего тебе?

— Просто хочется, — честно ответила Синди. — Это будет так здорово, а потом и польза ведь тоже большая. Взять, к примеру, сегодняшний вечер. Скажем, тебе с Алдо нужно срочно куда-то отправиться. Двое мужчин и машина, груженная спиртным. Если вас остановит полиция — хорошего будет мало. Но с девушкой за рулем…

Это рассуждение имело какой-то смысл. Синди только не знала, что товар уже доставлен в Уэстчестер еще рано утром. Не знала она и того, что как раз в это самое время Алдо сидел с гостями, пришедшими отметить его обручение с Барбарой Риккадди. Но было еще и третье неизвестное: Джино ехал в Уэстчестер в качестве гостя мадам Дьюк, а вовсе не водителя грузовика, в кузове которого покоятся несколько ящиков бутылок.

— Неплохая мысль, — протянул в ответ Джино. — Я дам тебе, пожалуй, несколько уроков.

Он подошел к зеркалу и взыскательным взглядом окинул свою затянутую в новенький смокинг фигуру. За покупкой ему пришлось отправиться в один из самых дорогих магазинов на Пятой авеню. Обошелся смокинг недешево, но денег этих стоил.

— Когда? — гнула свое Синди.

— Скоро. — Джино отступил на шаг от зеркала. — Эй, малышка, что скажешь? Вид у меня о'кей?

— Блеск, Джино. Просто блеск!

РАУТ. 1928

Мне нужно уколоться, — жалобно простонала Кэрри.

— Не волнуйся, женщина, — прогудел Джек. — Папочка уже заряжает новую порцию замечательного снадобья. Сейчас ты будешь качаться на волнах.

Она в нетерпении покатывалась по кровати. Отвратительное ощущение. Какой же он сукин сын, Белый Джек — заставлять ее ждать. Кэрри готова была бы выцарапать ему глаза, если бы только предвкушаемое счастье не ставило ее в полную зависимость от этого подонка.

Мечась по простыням, Кэрри задрала рукав кимоно и с готовностью выставила вперед левую руку.

— Быстрее, — торопила она.

Из иглы поднятого вверх шприца брызнула тонкая струйка. Маленькая Кэрри стала полной дурочкой. Зелье для нее — все равно что для собаки кость. Да, Долли права. Если не избавиться от девчонки в ближайшее время, всех их ждут крупные неприятности.

— Ну вот, женщина, — ободряюще бросил ей Джек. Кэрри потуже стянула ремень, перехватывающий руку — под кожей отчетливо проступила набухшая вена. На обеих руках бесчисленные отметины от старых уколов, но, тем не менее, можно еще отыскать свободное местечко, где игла входила свободно.

Когда поршень шприца пошел вниз, Кэрри громко застонала.

— Сейчас тебе будет хорошо, женщина, по-настоящему хорошо, и ты сможешь оторвать свою ленивую попку от постели и начать скакать перед зеркалом, укладывая свои кудряшки, возиться с кремами и помадой, а потом мы все вместе двинем на роскошную вечеринку.

Он выдернул иглу.

Кэрри каталась, подогнув колени к груди. Стоявший у постели Белый Джек смотрел на нее сверху вниз. Наконец тело Кэрри расслабленно выпрямилось, обмякло. С лицом происходили удивительные перемены: гримаса боли исчезла, как внезапно снятая маска, уступив место счастливой улыбке. Она простерла к нему руки.

— Иди ко мне! — Вздох. — Давай устроим свою собственную вечеринку, вдвоем — ты и я.

Ах, как ей сейчас хорошо. А Джек — разве он не замечательный мужчина?

— Поднимайся, — скомандовал он. — У тебя есть полчаса.

С этими словами он вышел из комнаты.

Кэрри встала с постели и закружилась по комнате в медленном танце, напевая слабым, дрожащим голоском:

«Ты как сливки в чашке с кофе…»

В комнату прокралась Люсиль и плотно притворила за собой дверь.

— Что с тобой происходит? — спросила она. — Неужели ты не знаешь, что они хотят сделать?

— Что? — легко спросила Кэрри, продолжая танцевать. Люсиль нервно оглянулась на дверь.

— Тебе нужно немедленно убираться отсюда, — скороговоркой выпалила она. — Они собираются… избавиться от тебя.

Кэрри рассмеялась.

— Подожди, Люсиль! Вот я скажу Джеку то, что ты мне сейчас сказала!

— Я пошутила, — тут же сдала назад Люсиль, закусив нижнюю губу так, что на ней появилась кровь.

— Да? — поддразнила ее Кэрри, забавляясь очевидным испугом своей маленькой подруги.

— Ну конечно, — Люсиль заставила себя кое-как улыбнуться. Ее мучил страх. Она не представляла себе, что делать, совершенно случайно подслушав, как Белый Джек и Долли строили планы устранения Кэрри. Стоя у кухонной двери, она слышала каждое слово. Но что она могла сделать? Одно то, что она узнала о готовящемся, уже подвергало ее собственную жизнь смертельной опасности.

— Мы отправляемся на вечеринку, — распевала Кэрри, — и это так здорово, во! — Пение перешло в истерический смех.

— Хочешь, я расчешу тебе волосы? — со слезами на глазах предложила Люсиль.

— О, мне будет так при-ят-но!

Взяв щетку, Люсиль занялась прической подруги.

Джино сидел за рулем старенького «форда» с новым, более мощным двигателем. Он давно уже подумывал о покупке другой машины, поприличнее, но руки все не доходили. Так что приходилось пока довольствоваться «фордом». И это направляясь в Уэстчестер. Если миссис Дьюк останется недовольна, хорошего будет мало.

Он предполагал, что дом окажется просто шедевром, однако действительность превзошла всякие ожидания. Расположенный в удивительно красивом уголке, умело подсвеченный скрытыми фонарями, особняк больше всего походил на сказочный замок.

Джино проехал мимо распахнутых створок ворот из кованого железа, направляя машину к освещенному подъезду. Вдоль асфальтовой дорожки по обеим ее сторонам стояли роскошные автомобили. Сверкающие «роллс-ройсы» соседствовали с дорогими спортивными моделями — очевидно, европейского производства. Вон поблескивает бронзовой краской дюсенберг» с белыми шинами. «Пирсэрроу», «корды», черно-белые «мерседесы» — да за любую из этих машин, как легко представил себе Джино, запросто можно отнять у человека жизнь.

Какая, к черту, вечеринка? Да он был бы счастлив торчать здесь и любоваться этими последними достижениями автомобильной техники.

Оставив на стоянке свой «форд», Джино устремился к дверям — развлекаться.

Клементина Дьюк — отменная хозяйка. Она хорошо знала, как дать людям возможность расслабиться, сбросить всякое напряжение. Ее дом всегда полон цветов, первоклассной еды, здесь удобная мебель и внимательная, заботливая прислуга.

Своим гостям Клементина привыкла предлагать широкий выбор отличных напитков (Джино она сказала совсем противоположное), импортные сигары мужчинам, изготовленный по заказу шоколад и трюфели — женщинам.

Она мастерски умела смешивать между собой различных людей. Кинозвезду подводила к политику, писателя представляла музыканту. Собеседники постоянно меняли Друг друга, наслаждаясь легкой необременительной беседой и новыми знакомствами. Часто завязывались романы.

Но главной причиной того успеха, которым пользовались рауты Клементины, для большинства гостей являлась полнейшая неизвестность, непредсказуемость происходившего вокруг. Купание голышом в огромном мраморном бассейне. Состязание в чарльстоне. Просмотр еще не вышедшей на экран кинокартины. Джаз-ансамбль. Инициатором всех этих сюрпризов становилась сама Клементина.

— Клемми, дорогая, скажи, что новенького ты припасла для нас на сегодня? — смеясь, обратилась к ней с вопросом одна из подруг.

— Имей терпение, Эстер. Подожди, и ты сама увидишь, — с таинственной улыбкой на устах отвечала Клементина.

Эстер сложила вместе руки с толстыми, украшенными множеством колец пальцами, и ее массивные груди, просвечивающие сквозь платье из тонкого шифона, пришли в движение.

— Опять что-нибудь неприличное? Я очень на это рассчитываю! — Плотоядная улыбка открыла взору ее не очень ровные зубы. — И когда же чертик выскочит из коробки?

— Очень скоро, — шепнула ей Клементина. Внезапно она с раздражением осознала, что оглядывается по сторонам, ища глазами Джино.

— Не понимаю, для чего нужно соглашаться на работу, если приходится тащиться в такую даль, — жаловалась Долли. — Потрясти ляжками мы могли бы и в городе.

Она сидела на переднем, сиденье, справа от Белого Джека, правившего своим белым «олдсмобилем».

— Де-е-е-рьмо! — Джек плюнул через открытое окно. — Ты когда-нибудь кончишь ныть, женщина? Я тебе уже десять раз говорил, что такого у нас еще не было. Мы едем на вечеринку каких-то там важных шишек. Устроим небольшое представление и потребуем настоящие деньги.

— Ага. А что, если эти твои шишки начнут интересоваться нами?

— О чем ты говоришь, женщина? — Джек повысил голос. — Сказал же. Ничего сверх обычной программы сегодня не будет. Только стриптиз.

— Ага. А если они станут спрашивать, сколько ей лет? — Она ткнула пальцем в сторону Кэрри, вместе с Люсиль сидевшую позади. — Или обратят внимание на ее исколотые руки?

Белый Джек съехал на обочину дороги и резко нажал на тормоза. Машина остановилась так внезапно, что пассажиров ее бросило вперед. Он сложил руки на груди и неподвижным взглядом уставился в горизонт.

— Чтобы сделать тебе приятное, женщина, я готов переменить свои планы. Если тебе так нравится сволочиться и капать мне на мозги, то я сейчас же разворачиваюсь, и мы возвращаемся в город.

Проходя по огромному холлу, Джино на секунду задержался у великолепного венецианского зеркала. Хм-м-м… Очень даже неплохой вид. Да, «бабочка» и смокинг здесь весьма уместны.

Он посмотрел по сторонам. Одну из стен холла занимал бар, уставленный множеством различных бутылок, возле которых за стойкой бойко управлялись с напитками двое барменов, одетых в накрахмаленные белые пиджаки и черные брюки в полоску. Сразу за холлом взору открывалась огромная гостиная с высокими французскими окнами, выходившими на крытую террасу. Казалось, здесь даже воздух пахнет деньгами. Джино сделал глубокий вдох и улыбнулся. Запах ему понравился.

— Это почему же вы ничего не пьете? — На Джино наступала невесть откуда появившаяся крупная девушка с вьющимися рыжеватыми волосами.

— Я только что пришел.

Она с удивлением вытаращилась на него.

— Здесь очень вкусное шампанское. Вам нужно непременно попробовать.

— Обязательно.

Он начал потихоньку отступать. Желания угодить в чью-нибудь дешевую ловушку у Джино абсолютно не было. Женщины вокруг настолько красивы, что поверить в эту их красоту можно, только увидев ее собственными глазами. Алдо на его месте запросто бы рехнулся: столько ножек, столько восхитительных грудей. И все как на подбор — наивысшего класса.

У проходившего мимо официанта он снял с подноса бокал шампанского. «А Леонора смотрелась бы среди них неплохо, она бы без труда вписалась в это общество».

Иметь Леонору.

Жаль, что это у него не выйдет.

Не смей о ней думать.

Джино дал себе слово, что никогда больше о ней и не вспомнит. Слишком много времени потерял он, прыгая несмышленым козленком вокруг нее.

Клементина увидела Джино в тот момент, когда он выходил на террасу.

— Извините меня, Бернард, — обратилась она к известному театральному импресарио, — но я должна поприветствовать новичка.

Бернард Даймс понимающе кивнул и повернулся к своему элегантному соседу.

С озабоченным видом, так, чтобы никто из гостей не решился задержать ее хотя бы словом, Клементина прошла на террасу. Она появилась перед Джино совершенно неожиданно — настолько он погрузился в свои мысли, держа в руке бокал с шампанским.

— Вам нравится мой дом? — мягко спросила Клементина.

Застигнутый врасплох, Джино вздрогнул, немного шампанского выплеснулось на пол. Однако он тут же пришел в себя.

— Роскошный притон.

— Так уж и роскошный.

— Ну… для меня.

Инстинктивно глаза его уставились на грудь Клементины, на ее соски. Да. Торчат все так же воинственно. Ему еще не приходилось видеть женщину, у которой бы они находились в постоянном возбуждении.

Она взяла его за руку.

— Хочу показать вам дом.

Это еще зачем? У него нет никакого желания идти за ней из комнаты в комнату, подобно щенку, увязавшемуся за своим хозяином.

— Конечно, только попозже.

Он высвободил руку, сделал большой глоток шампанского. Какая кислятина! Лицо его скривилось.

Клементина заметила эту гримасу и сделала знак официанту.

— Принесите мистеру Сантанджело виски. — Она осторожно взяла у Джино бокал.

— У вас отличный смокинг, Джино, — шепнула она, не сводя своих глаз с его лица.

— Да? — Джино почувствовал себя неловко. Он не знал, что сказать ей. Вести легкую непринужденную беседу он не умел. И начинать ее сейчас не собирался.

Хихикнув, Эстер Бекер игриво ткнула пальцем в живот сенатора Освальда Дьюка.

— Похоже, сегодня вечером нас ожидает занимательная штучка, — попыталась она развязать ему язык.

Освальд бросил на нее отсутствующий взгляд. Эстер никогда ему не нравилась и, если говорить честно, казалась неискренней и утомительной женщиной.

— По правде говоря, не знаю, — довольно холодно бросил он. — Такими вещами занимается Клементина.

— Да-да, вы вечно позволяете ей делать все, что заблагорассудится. — Она обратила на него взгляд своих блекло-голубых глаз. — Это так современно, Освальд, у вас вообще очень современная семья. — Она обнажила в улыбке по-настоящему ужасные зубы. — Хотелось бы мне, чтобы мой Гордон давал своей жене такую же свободу. Подумать только, что бы я могла натворить — возможно, даже с вами, Оззи!

Освальду представилось омерзительное зрелище — обнаженная Эстер, сгорающая от желания побыстрее заняться любовью с ним, — ее понимание «занимательных штучек». Острое чувство отвращения заставило его вздрогнуть.

Улыбка Эстер сделалась еще шире.

— А кого это Клемми держит сейчас за рукав? Проследив за ее взглядом, Освальд увидел, как его супруга разговаривает с каким-то молодым черноволосым человеком.

Галантно предоставив Эстер возможность опереться на его руку, он заметил:

— Давайте же пройдем мимо и посмотрим, дорогая.

Джино протянул руку за стоящим на подносе официанта высоким стаканом виски, когда Клементина сказала:

— К нам идет мой муж. Постарайтесь ему понравиться, он может очень многое для вас сделать.

Тяжелой волной на Джино накатило ощущение жуткой неловкости. Стоя рядом, Клементина излучала такую похоть, что даже тупица понял бы, к чему она стремится, и, тем не менее, сейчас она была готова представить его своему мужу. Что, наконец, происходит?

Он не успел додумать свою мысль до конца — с абсолютно невозмутимым видом Клементина уже говорила какие-то слова, по всему было видно, что на окружающих ей наплевать.

Джино решил, что, возможно, он и ошибся.

— Рад нашему знакомству, — произнес сенатор, вяло протягивая правую руку. — Клементина так часта говорила о вас.

Часто? Джино осветил на рукопожатие, одновременно с сенатором глядя на едва прикрытую шифоном пышную грудь его жены. Почему, черт возьми, она так притягательна? Чего ради эта женщина вдруг ведет себя, подобным образом?

Клементина легонько подтолкнула его.

— Я хочу, чтобы вы прошли вместе с Освальдом и решили между собой деловые вопросы, а тогда уж можно будет расслабиться и отдохнуть.

— Пожалуй, — отозвался ее муж. — Пойдемте, я покажу вам мой кабинет.

Клементина и Эстер проводили мужчин взглядами.

— Гм, — протянула Эстер. — И где ты его откопала?

— Секрет. — Клементина улыбнулась.

— Де-е-ерьмо! — вырвалось у Джека. — Где вы такое еще увидите!

Видневшийся впереди особняк не произвел на Долли особого впечатления. Ей и до этого приходилось бывать в подобных местах. Безразличным взглядом она скользнула по фасаду и не обронила ни слова.

Кэрри что-то тихонько напевала себе под нос и ни на что не обращала внимания.

Люсиль поняла, что должна что-то сказать.

— О Изумительно!

— Еще бы, женщина. Я же обещал вам, что сегодня вечером у нас будет кое-что необычное.

— Конечно обещал! — подтвердила Люсиль и толкнула Кэрри локтем. — Взгляни только, какая красота!

Кэрри лениво посмотрела в окно машины. Само собой красота — ничего иного она и не ожидала. Но ведь все на свете — красота, неужели Люсиль этого не знает?

Долли постукивала пальцами по приборной доске.

— Куда мы должны подъехать? — спросила она нетерпеливо.

Ей хотелось как можно быстрее покончить с шоу и убраться отсюда подальше. Хуже, чем такие вот вечеринки богачей, для нее ничего не было — всегда полно пьяных и женщин. Джек просто ничего не понимает. Тупой черномазый. Ему представляется это еще одной ступенькой наверх.

Сенатор Освальд Дьюк оказался простаком, Джино понял это сразу же. Никакие подсчеты его не интересовали, он всего лишь спросил:

— Сколько я вам должен?

Джино ответил, накинув наудачу еще пару сотен сверху, и тот расплатился — наличными. Спрятав деньги в карман, Джино почувствовал прилив вдохновения. Удивительно, как это богачам удается сохранить свое богатство, если все они такие же недалекие легковеры, как этот Дьюк?

— Знаете, Джино, — обратился к нему сенатор, — иногда мне может потребоваться небольшая услуга.

— Да?

— В таких вопросах, когда сам я не могу позволить себе во что-либо вмешиваться.

— Например?

— О, — Дьюк плавно повел рукой по воздуху, — сколько угодно. Может, кто-то должен мне какую-нибудь сумму… и его требуется убедить раскошелиться. Или, скажем, бывший сотрудник угрожает шантажом. Словом, обычные проблемы, с которыми вынужден сталкиваться каждый государственный служащий. — Сделав паузу, Освальд взял со стола ящик сигар, протянул его Джино. — Если вы сможете время от времени оказывать мне помощь в решении подобных вопросов, я, в свою очередь, был бы счастлив дать вам совет… ну, скажем, в области финансов.

Джино неопределенно хмыкнул.

— Не собираюсь с вами темнить. Ваш бизнес — контрабанда спиртного. Вам требуются наличные, так?

О Господи! А вдруг этот старый пердун якшается с агентами Бюро расследований? Лучше промолчать.


Сенатор между тем продолжал.

— Наличные деньги — товар весьма удобный и ценный, вот только сделки с ним не всегда удаются — из-за налоговых чиновников, которые распластывают тебя на полу и начинают иметь во все дыры сразу.

Да. Это правда, Джино не мог с ним не согласиться. Сенатор разжег сигару и немигающим взором уставился на Джино.

— Я в состоянии превратить твои деньги в заработанные совершенно законным образом. А в конечном счете — легализуя твои деньги — я подниму на новую ступеньку и тебя. В этом ты заинтересован?

Джино кивнул. Он был заинтересован.

Возникший непонятно откуда, рядом с Клементиной материализовался Скотт, дворецкий.

— Мадам, э-э… артисты прибыли. Я провел их в голубую гостиную, как вы и приказывали.

Зеленые глаза Клементины с удовлетворением блеснули.

— Отнеси им чего-нибудь выпить, Скотт.

— Да, мадам.

Сделав легкий поклон, дворецкий исчез. На своем веку он повидал в этом доме немало удивительных вещей, но эти, сидевшие в голубой гостиной… Интересно, а мадам сама знает, какую пеструю компанию они собою являют? Старик глубоко вздохнул. — Наверняка знает. Миссис Дьюк — это в высшей степени странная женщина.

— Ну признайся же, — не отставала от нее Эстер. — Ну Клементина, не будь такой гадкой. Скажи мне, что там за сюрприз.

— Я не скажу тебе, что это, — с загадочной улыбкой отвечала та, — скажу только, что мы увидим на редкость вульгарную штучку.

Вошедшая в экстаз Эстер затряслась мелкой дрожью.

— Божественно! Я так обожаю все вульгарное! Взгляд Клементины скользнул по бесформенной груди Эстер.

— Да, дорогая. Я знаю.

Кэрри глубоко затягивалась сигаретой, которую ей сунул Белый Джек, ей нравилось ощущать, как густой сладкий дым заполняет легкие. Она чувствовала мощный приток энергии.

Долли сидела за туалетным столиком перед зеркалом. Каждый завиток ее платиновых волос на своем месте.

— Когда наш выход? — не оборачиваясь, спросила она у Джека.

Их властелин пребывал на седьмом небе. В своем белом костюме и ботинках из белой кожи он лежал на огромной двухспальной кровати, то и дело поднося ко рту полную бутылку дорогого шотландского виски.

— А какая разница, женщина?

— Разница есть, — раздраженно ответила Долли. — Нам предстоит неблизкий путь домой, и тебе стоит заранее позаботиться о том, чтобы нам заплатили do того, как мы отсюда отчалим.

— Деловые вопросы предоставь решать мне. — Он потянулся за крошечным сандвичем с копченым лососем. Будет еще всякая дрянь учить его бизнесу!

Раут проходил на высоте — то есть как обычно. Стоя в стороне, Клементина наблюдала за своими гостями, сидевшими за накрытым к ужину столом, стонавшим под тяжестью блюд с кусками розового окорока, копчеными цыплятами, холодной индейкой, телятиной и поданным целиком огромным осетром.

Клементина занималась ужином лично: составляла меню, заказывала сорта мяса, торчала в кухне, наблюдая за управлявшимися там двумя кухарками. Какое удовольствие для нее сейчас видеть ту поспешность, ту жадность, с которой гости поглощали еду. А после еды… их ждет новое развлечение.

Она позволила себе едва заметно улыбнуться. Итак, мощная блондинка. Совсем молоденькая черномазая. И лилипуточка! До чего же удачная комбинация! После того как Освальд, вернувшись с проводов на пенсию Артура Стевеэанта, рассказал ей об удивительном трио, Клементина загорелась мыслью во что бы то ни стало заполучить их на свою следующую же крупную вечеринку. Она в нетерпении провела языком по губам.

Ну и разговоров в свете будет о ее рауте!

После беседы с сенатором Джино вышел на террасу. Не успел он, однако, вдохнуть полной грудью вечерний воздух, как услышал у себя за спиной вопрос:

— Кто вы такой? Один из гангстерских дружков Клемми?

Обернувшись, Джино увидел перед собой ту самую рыжеволосую, с которой столкнулся у бара.

Один из гангстерских дружков'.

— Эй, — негромко сказал Джино, — хочешь перепихнуться?

Ее лицо тут же залила краска, сделав его похожим на спелый помидор.

— Да как вы смеете'.

Происходившее доставляло Джино истинное наслаждение.

— Нет?

— Вы мне просто отвратительны! Однако Джино заметил, что она и шагу не сделала в сторону.

— А в чем дело? Тебе не нравится трахаться?

Глаза девушки расширились, кончик длинного носа подрагивал от возмущения. Но она по-прежнему не двигалась.

— Похоже, что вы больны, если считаете возможным говорить подобные вещи леди.

— А я и не знал, что вы леди. — Джино увидел Клементину, и болтовня с девушкой ему мгновенно наскучила. — Ну, пока, детка!

Махнув ей рукой, Джино начал пробираться к Клементине, стоявшей в окружении группы людей, внимательно вслушивавшихся в ее слова. Неожиданно он, с удивлением для себя узнал в одном из мужчин Чарли Луканиа. Вот это да! В голове разом мелькнули мысли: какого же черта он, Джино, понадобился ей, если она дружна с самим Луканиа? Что вообще может это значить — он и Луканиа на одной и той же вечеринке?

— А, Джино! — позвала его Клементина. — Мне бы хотелось познакомить тебя со своими друзьями.

Заметив удивленный взгляд Луканиа, Джино расправил плечи и приподнял чуть вызывающе голову-Привет, Чарли, — как ни в чем не бывало похлопал он Луканиа по руке, как старого знакомого. — Что новенького?

Скотт вручил Белому Джеку заклеенный конверт и повернулся, чтобы уйти.

— Эй, старина! — окликнул его огромный негр. — Не так быстро. Я должен их пересчитать. Скотт пренебрежительно фыркнул.

— Смею вас уверить… сэр… здесь все до последнего доллара.

Глаза Джека сузились.

— Тогда ты тем более не будешь возражать, если я проверю.

— Безусловно, сэр.

Дворецкий замер у выхода, глядя, как негр вскрывает конверт и извлекает из него новенькие стодолларовые купюры.

Откуда-то сбоку появилась Кэрри и со стеклянным взглядом принялась выделывать замысловатые па. «К ней приблизилась Люсиль, мягко взяла за руку.

— Не нужно, милочка.

Сидевшая у небольшого столика Долли в раздражении повела головой.

Уставившись глазами в потолок. Скотт заметил про себя, что после того, как эта компания уберется восвояси, необходимо будет поручить экономке продезинфицировать помещение. Запах, который распространяли вокруг себя эти люди, поистине невыносим.

Эстер ни на шаг не отходила от Бернарда Даймса и его спутницы.

— Бог его знает, что Клементина приготовила нам на этот раз! — воскликнула она, просовывая свою руку под локоть Бернарда, когда все трое проходили через расположенную в задней части дома бильярдную. — Она пообещала что-то очень неприличное! Можете вы себе представить, что именно? Я — нет.

Бернард Даймс покачал головой, ему хотелось оказаться сейчас дома, в своей постели. Он ощущал первые признаки простуды, так что в данный момент ему не было абсолютно никакого дела до развлечений, в частности, до вечеринок у Клементины Дьюк. Не то чтобы ее рауты становились такими уж скучными — вовсе наоборот. Однако и к удовольствиям нужно быть подготовленным, а Бернард сейчас чувствовал себя отвратительно. Высокий тридцати пяти — тридцатишестилетний мужчина с тонкими чертами лица и аккуратно, по волоску, выщипанными усиками. Известный театральный продюсер, он хорошо знал, насколько его бизнес зависит от благорасположения таких инвесторов, какими являлись Эстер и ее муж. Вот поэтому-то Бернард и терпел на своем локте ее руку, как бы ему ни хотелось от нее освободиться. Изобразив на лице улыбку, Бернард сделал вид, что наслаждается происходящим. Он, Бернард Даймс, весьма состоятельный человек, уже давно усвоил одну непреложную истину — никогда не вкладывать деньги в собственную продукцию.

— Хочу поговорить с вами после шоу, — шепнула Клементина на ухо Джино. — Так что не уходите, хорошо?

Джино никуда и не собирался уходить.

Она легким движением погладила его по руке и окинула взором заполненную гостями бильярдную. Грудь ее теснилась от волнения.

Джино пребывал в отличном расположении духа. Столкнуться с Луканиа нос к носу, и где — здесь! Как равный с равным. Выслушивать его сердечные приветствия! Вот это везение!

А потом эта его подружка — рыжеволосая девица шести футов ростом. Рассказать Алдо — он никогда не поверит.

Плюс ко всему разговор с сенатором мистером Дьюком. Тот обещал помощь в отмывании денег. Конечно, все это следует обдумать и взвесить. Но Джино считал себя достаточно умным для того, чтобы позволить кому-то сделать из него дурака. Да и к тому же старику незачем покушаться на деньги Джино, ему более чем достаточно и своих.

Гости продолжали занимать места за расставленными по бильярдной столами.

— Простите меня, — выдохнула Клементина, наклонившись к плечу Джино. — Я сейчас же вернусь.

Белый Джек стоял у занавеса и вслушивался в гул пребывавших в возбуждении гостей. Звонко хлопнув Долли по попке, он улыбнулся.

— Слышишь, мама?

Долли поправила на себе платьице из красного атласа.

— Слышу. Только один выход, не больше. Стриптиз — и все. Ты сказал им об этом?

В глазах Джека блеснула ярость.

— Это кому же я должен докладывать, женщина? Этому мышу? — Он кивнул в сторону Скотта, старавшегося держаться от них на безопасном расстоянии. — Нам заплатили. Так чего же мы еще хотим?

— Ну так запомни, — она показала рукой на стоявший в углу проигрыватель. — Только одна пластинка. — Развернувшись на каблуках, Долли оказалась лицом к лицу с Люсиль и Кэрри, причем Кэрри едва держалась на ногах. — Посмотрите на нее! — зашипела Долли, — да ведь эта дрянь сейчас уснет!

— Не суетись, женщина, у меня в запасе есть для нее еще одна доза. С ней все будет в порядке.

Долли нахмурилась, локтем больно ткнула Люсиль в бок.

— Посматривай за ней, — негромко произнесла она с угрозой, — и не забудь — один номер — и все.

— Само собой, Долли, — с готовностью согласилась Люсиль. Огромная блондинка пугала ее. — Когда мы выйдем, повторяй все мои движения, — шепнула она Кэрри. — Увидишь, все будет хорошо.

С остановившимся взглядом Кэрри кивнула. У нее не было ни малейшего представления о том, где она находится и даже кто такая она сама. Ей казалось, что стоит ей закрыть глаза, как она тут же отправится в долгое-долгое плавание к неведомой земле, где уже никто больше не сможет потревожить ее.

Войдя в отделенную занавесом от гостей часть бильярдной, Клементина чуть ли не вплотную столкнулась с Белым Джеком.

Тот очаровательно улыбнулся.

Клементина испугалась. Ей никто не говорил о чернокожем верзиле со звериным оскалом и блестящей, абсолютно лишенной волос головой.

Она лишь кивнула, стрельнув взглядом по трем женским фигурам, представлявшим собой весьма странное трио.

— Когда же вы будете готовы?

— Мадам, мы готовы всегда, — галантно отозвался Джек, ухмылка едва не расколола его лицо надвое.

Еще раз кивнув, Клементина скрылась. Какие типажи! Даже еще более впечатляющи, чем она рассчитывала.

Джек облизал губы.

— Мама! Мама! Мама! Ты заметила, сколько на этой даме навешано драгоценностей?

Долли перед зеркалом занималась прической и на реплику Джека никак не реагировала.

— Пора начинать и затем побыстрее уносить отсюда ноги, — наконец проговорила она. — Мы должны успеть до того, как тебе захочется поцеловать дырку в ее заднице.

Джек смерил Долли взглядом, достал из кармана небольшой пакетик с белым порошком и стодолларовую бумажку. Свернув ее трубочкой, он подцепил ею порцию порошка из пакетика и подмигнул Кэрри.

— Пойди к папочке, моя малышка. Подойди, и я засуну в твой носик конфетку.

Кэрри смотрела на него, ничего не понимая. Долли подтолкнула ее.

Белый Джек поднес трубочку с порошком к ноздрям Кэрри, и та автоматически сделала вдох.

— Ну вот, девочка, — прогудел Джек, — сейчас пыльца счастья превратит тебя в порхающую снежинку.

Он повернулся к проигрывателю, поставил пластинку с какой-то ритмичной джазовой композицией и после этого выпихнул Кэрри за занавес.

Закачавшись на высоченных каблуках-шпильках, Кэрри чуть было не потеряла равновесия, на мгновение показалось, что она вот-вот упадет. И все же ей удалось справиться со своим телом. Даже не попытавшись начать танец, Кэрри деловито принялась раздеваться.

— Де-е-е-рьмо! — застонал Джек, глядя в щелку занавеса. — Она заканчивает, даже не начав! — Он схватил Люсиль за руку, дернув к себе. — Иди растряси свою жопку и заставь ее танцевать!

Он почти вышвырнул Люсиль к зрителям.

Появление Люсиль было встречено всплесками смеха, главным образом, смеялись дамы. Люсиль сразу же стало понятно недовольство, с которым отнеслась ко всей затее Долли. Смешанная аудитория — это нечто совсем иное. Женщины в мехах и драгоценностях, чувствовавшие себя в полной безопасности, просто лопались от вражды, ненависти и злобы.

Кэрри уже сорвала с себя свое платье и забросила руки за спину, чтобы расстегнуть кружевной лифчик, когда до нее вдруг донесся пронзительный шепот Люсиль.

— Танцуй, Кэрри, ради бога — танцуй!

Каким-то чудом Кэрри услышала ее и повиновалась; тело ее принялось апатично раскачиваться из стороны в сторону.

Крошечная Люсиль с удивительным проворством следовала за сипловато звучащим саксофоном.

Странная пара. Гости смеялись: кто — от смущения, кто — не веря своим глазам.

Клементина почувствовала, что краска бросилась ей в лицо. Нет, это не развлечение. Это просто ужас какой-то. Что такое происходит с негритянкой? Выглядит она так, будто вот-вот грохнется в обморок. И ей не в силах будет помочь все мастерство лилипуточки.

— Послушай, Клемми, — прошептала Эстер, — на что это похоже?

Клементина заставила себя улыбнуться.

— Сейчас они разойдутся!

— Надеюсь. А пока уж слишком патетично выходит. Кровь Клементины потихоньку закипала от ярости. Пять сотен за такое? Да ее оставили в дураках. Ну подожди, Освальд, дай мне до тебя добраться. Ты, видимо, рехнулся, если считаешь, что подобное зрелище можно назвать развлечением.

Из-за занавеса появилась Долли. Вот кому всегда известно, как овладеть аудиторией. Она рьяно бросилась спасать ситуацию с помощью своей отточенной выступлениями в бурлеске техники. По крайней мере, она могла хотя бы двигаться.

— Это омерзительно, — наклонился к уху своей соседки Бернард Даймс. — Похоже, Клементине начинает изменять ее безупречный вкус. Подобное представление годится для сборища алкоголиков, но и только.

Он нахмурился. В движениях молодой негритянки промелькнуло нечто тревожно-знакомое, как будто он уже видел ее где-то.

Вся троица принялась раздеваться. Сначала — лифчики, затем чулочные подвязки, за ними — сами чулки, медленно, один за другим, и наконец — трусики.

Джино посмотрел по сторонам: вокруг сидели надутые, безумно богатые индюки, любуясь тремя шлюхами, за которых бы он, Джино, и гроша не дал. Где это, интересно, миссис Дьюк могла с ними столкнуться?

Вид обнаженного женского тела не вызывал в нем ничего, кроме скуки. Раскручивая сигару, полученную несколько минут назад от сенатора, Джино искоса посмотрел на Клементину. Та выглядела неестественно напряженной.

Негритянка танцевала уже прямо перед их столиком. Одежды на ней никакой не осталось, огромные груди как-то странно смотрелись на ее тщедушном, худеньком теле.

Наклонившись к полу за брошенным чулком, она вдруг упала. Даже не упала, а рухнула с каким-то деревянным стуком; ноги ее вульгарно разлетелись в разные стороны.

— О Боже мой! — воскликнула Клементина. Но музыка не смолкла. Блондинка продолжала танцевать. Лилипуточка было остановилась, но ледяной взгляд блондинки подстегнул ее, как ударом хлыста.

Вскочив из-за стола, Джино подхватил распростертое на полу тело за подмышки и потянул его к двери. Он почувствовал, что не может позволить ей валяться там. Вдвоем со Скоттом они вынесли негритянку в вестибюль. Девушка была без сознания.

— Доктора поблизости нет? — спросил Джино. — Мне не нравится, как она выглядит.

— Думаю, среди гостей найдется врач, — натянуто ответил Скотт, стараясь отвести взгляд от лежащего у его ног тела.

— Давайте-ка отнесем ее в спальню, — принял решение Джино, снимая с себя свой новый смокинг и укрывая им девушку.

— Я должен получить разрешение мадам… — начал Скотт.

— Я же сказал — отнесем ее в спальню. — Взгляд Джино сделался холодным и неподвижным. С человеком, у которого такой взгляд, не поспоришь.

Подняв так и не пришедшую в себя молодую негритянку, они отнесли ее на второй этаж, в одну из спален, предназначавшихся для гостей, и уложили на постель. Лоб Скотта покрыла испарина.

— А теперь разыщите доктора, — приказал ему Джино.

— Сначала, сэр, я узнаю, что думает по этому поводу миссис Дьюк, — надменно ответил Скотт. Он вовсе не собирался выполнять приказы этого… этой… личности.

— Да? Ну так поторопись же, старый долбежник, потому что, если ты не приведешь сюда через пять минут врача, у вас в доме будет лежать труп. Скажи это миссис Дьюк, и посмотрим, что она тебе ответит.

Скотт вышел. Джино склонился над негритянкой. Он взял ее за руку, чтобы пощупать пульс, и тут же глаз его заметил на ее коже множество маленьких воспаленных красных точек. Пульс едва ощущался. Тогда Джино пальцем приподнял правое веко девушки — на него дико смотрел чудовищно расширенный зрачок. Похоже, с девчонкой совсем плохо. А ведь она еще ребенок, ей вряд ли больше шестнадцати — ну, семнадцать.

Кто-то держит ее на игле, посылая раздеваться перед публикой и платя ей за этот труд гроши. Джино почувствовал, как в нем начинает подниматься злоба. Довести девчонку до такого!

Где же этот траханый доктор?

Увидев, что Кэрри упала, Белый Джек застонал, но проигрыватель не остановил. А когда ее кто-то вытащил из бильярдной и шоу без помех могло продолжаться дальше, на душе у него полегчало.

Всплеск аплодисментов обозначил конец представления. Долли, кое-как подобрав с пола части своего туалета, скрылась за занавесом.

— Ну так что мы теперь будем делать, а, ниггер с жопой вместо головы?

Джек никогда не приходил в восторг, если ниггером его называли не соплеменники, а кто-то из белых.

— Заткни свою жирную пасть, белая шваль! — рявкнул он. — Одевайся. Нужно забрать Кэрри и смываться.

— Уж я-то не против. — Долли натягивала трусики.

— Это доктор Рейнолдс, — представила своего седовласого спутника Клементина, торопливо входя в спальню. Джино отошел от постели.

— Она мне не нравится, док.

— Вы тоже врач? — мягко поинтересовался мистер Рейнолдс.

— Только когда больше никого рядом нет. Клементина успокаивающе коснулась Джино рукой.

— Нам лучше подождать за дверью, — спокойным голосом негромко сказала она.

Джино в упор посмотрел на врача.

— Она ширяется, — предупредил он. — Взгляните на ее руку.

Клементина вывела его из спальни. Вздохнула.

— Раута хуже этого у меня еще никогда не было.

— Да ладно вам. Все нормально. Откуда вам было знать, что они окажутся стриптизерками. Вы-то, небось, думали, что они танцовщицы?

— Я знала, что будет стриптиз. Я только думала, что это будет хороший стриптиз. Мне сказали, их выступление вполне можно смотреть. Я чувствую себя так… неловко. Теперь надо мной все станут смеяться.

— Чушь.

Пальцы Клементины сжали его руку.

— Вот это-то мне больше всего в тебе нравится — то, что ты такой прямой и честный.

И опять в ее глазах Джино прочитал желание. На этот раз ему захотелось ответить.

— Клементина…

— Куда вы дели мою маленькую сестренку? — раздался вдруг громовой голос.

По лестнице поднимался Белый Джек, за ним Долли, Люсиль, шествие замыкал Скотт.

Джино захлопнул дверь в спальню.

— Она твоя сестра? — грубым голосом спросил он, с первого взгляда распознав в Джеке того, кем тот и в самом деле был.

— Ну да, — проревел негр. — И я хочу ее видеть.

— У нее сейчас врач, мистер… — Клементина бросила вопросительный взор.

Джек решил не беспокоить себя выполнением ненужных формальностей.

— Никакой врач ей не нужен, — бесцеремонно заявил он. — Иногда с ней такое бывает. Волноваться совершенно не из-за чего.

Он попытался пройти мимо Джино.

— Миссис Дьюк сказала, что у нее сейчас врач, — холодно произнес Джино. — Так что придется подождать. Взгляды мужчин скрестились. Джек пожал плечами.

— Ну да, ну да. Только это бесполезная трата времени. Мы хотим только посадить ее в машину и отвезти домой, к мамочке, а уж завтра утром она будет бегать, как заводная.

— Вот-вот, — бросил Джино, — готовиться к новой ночи.

— Как? — переспросил Белый Джек, — простите? Их перебила Долли.

— А может, нам только взглянуть на нее, забрать свои вещи и приехать за крошкой завтра утром?

Джино кивнул. Эта блондинка быстро соображает — нарвалась на неприятности и хочет побыстрее свалить.

— Вы не можете оставить ее здесь! — в ужасе воскликнула Клементина.

Джино в удивлении повернул к ней голову.

— Почему? Вы собираетесь выбросить ее на улицу в таком состоянии?

— Ее брат готов отвезти ее домой.

— Он не брат ей, а обыкновенное дерьмо.

— Не знаю, кто ты такой, — с угрозой в голосе начал Джек, — но…

И вновь вмешалась Долли, вцепившись с силой в его руку.

— Подождем в машине. Не нужно никаких ссор. Она потащила его вниз по лестнице, сделав знак Люсиль. Последним спускался Скотт — удостовериться, что гости благополучно отбыли восвояси. Клементина ничего не понимала.

— Что происходит, Джино? — озадаченно спросила она.

— Они сматываются. Со всех ног.

— Но почему?

— Потому что ваш доктор в любую минуту может заорать на всю улицу, что девчонку накачали наркотиками, что она несовершеннолетняя, и за такие штуки очень легко угодить за решетку.

— По-твоему, это они давали ей наркотики?

— Скорее всего да.

— Его родной сестре?

— Не будьте наивной, Клементина. Она такая же ему сестра, как я вам — брат.

В воздухе повисло молчание.

— Понимаю, — наконец отозвалась Клементина. До того как из двери спальни вышел доктор, они больше не проронили ни слова.

— Девчонка — законченная наркоманка, — коротко информировал он Клементину и Джино. — Последняя доза оказалась для нее слишком большой. Ее немедленно нужно отправить в больницу.

— О Господи! Где Освальд? Он знает, что делать!

— Ничего сложного в этом нет, — попытался помочь Джино. — Вызвать «скорую»…

— Это невозможно! Какая будет огласка! «Наркоманка на рауте у сенатора» — вот что будут кричать газеты! Невозможно!

Джино кивнул. Она права.

— Послушайте, — брюзгливо заговорил доктор Рейнолдс, — она в отвратительном состоянии. Нужна срочная госпитализация.

— Я отвезу ее, — принял решение Джино.

— Но если ты привезешь ее в больницу, не подумают ли там, что и ты замешан в чем-то таком? — обратилась к нему с вопросом Клементина.

— Об этом я сам побеспокоюсь. Так, нужно перенести ее в мою машину.

— Спасибо, — с благодарностью прошептала Клементина. — Ты не пожалеешь об этом.

СРЕДА, 13 ИЮЛЯ 1977 ГОДА НЬЮ-ЙОРК И ФИЛАДЕЛЬФИЯ

-По-моему, у меня начинаются галлюцинации, — простонала Лаки. — Или же я, черт возьми, начинаю сходить с ума! Я все время вижу перед собой огромную мягкую кровать и запотевший стакан апельсинового сока. — Она завозилась на полу кабины. — У меня уже мозоль на заднице! А у тебя?

Стив промолчал.

— Спасибо, со мной все в порядке! — она скопировала его голос. — Ну еще бы! У тебя там, наверное, сыромятная кожа. Тебе, похоже, сам Господь запрещает ныть и жаловаться. — Она смолкла, ожидая хоть слова в ответ.

Ответа не было.

— А вдруг я заработаю себе пролежень? Молчание.

— Почему ты набрал в рот воды, сукин ты сын? Молчание.

— Да ты просто дырка в заднице — ты знаешь об этом? Лаки встала и потянулась. Нельзя терять форму. О Боже! Интересно, одиночки в тюрьмах такие же? Тогда нет ничего странного в том, что заключенные бунтуют.

Прогнувшись, она склонилась вниз и коснулась пальцами пола. Вновь уселась в изнеможении. Одежды на ее теле не осталось никакой: всю ее она подложила под себя, чтобы было мягче сидеть. Ха! Веселенькое зрелище представят они оба утром, когда их все-таки вытащат отсюда. Пожарным, или полицейским, или кому-то там еще, кто за ними явится, будет на что посмотреть. ОБНАЖЕННАЯ ЖЕНЩИНА В КАБИНЕ ЛИФТА НАЕДИНЕ С НЕГРОМ. Или еще лучше: ЛАКИ САНТАНДЖЕЛО, ДОЧЬ ЗНАМЕНИТОГО ДЖИНО САНТАНДЖЕЛО, ОБНАРУЖЕНА ГОЛОЙ В КАБИНЕ ЛИФТА ВМЕСТЕ С ЧЕРНОКОЖИМ.

Джино. Чтоб его! И с чего это она о нем вспомнила?

«Да потому что он возвращается домой, вот с чего. Но что я могу сделать, если заперта в этом трижды долбаном лифте?»

Парень с воплями ворвался в кухню, выкрикивая самые грязные ругательства.

— Я отыщу тебя, членосос! Я оторву тебе яйца и буду играть ими в теннис!

Сжимая в руке кухонный нож, Дарио затаился в своем темном углу.

— Вылезай, гомик! Я же знаю, где ты, я знаю это! — Сумасшедший смех. — Я освежую тебя, как кусок говядины! А потом поджарю твою жопу и съем ее!

Кэрри не отводила взгляда от входа на мясной рынок, расположенный на Сто двадцать пятой улице. Она простояла здесь уже не меньше часа.

Постепенно до ее сознания дошло, что никто и не собирается к ней приблизиться. Никто не спешит нарушить ее одиночество. Авария, видимо, смешала планы шантажиста.

Вдоль улицы уже кое-где виднелись языки пламени, вдалеке слышались сирены пожарных автомобилей. Из собравшейся неуправляемой толпы в пожарников летели пустые бутылки, жестяные банки.

Внезапно у Кэрри засосало в желудке. Совсем неподалеку от нее группа подростков тащила в подъезд упиравшуюся девчонку. Чуть дальше она увидела пожилого человека, тащившего, забыв о крови, сочившейся из многочисленных порезов на голове и лице, тяжелую стереосистему. Однако не успел человек сделать несколько шагов по проезжей части улицы, как двое мужчин вырвали у него громоздкую коробку и сбили с ног.

Кэрри бросилась бежать.

Избавившись от стюардессы, Джино потянулся к телефонной трубке.

— Какой вам нужен номер? — услышал он голос телефонистки.

Он начал диктовать ей нью-йоркский номер Косты Дзеннокотти, но тут же передумал. Лучше обойтись без звонков. Ни к чему давать ФБР возможность выяснить, где он находится. Ведь телефон Косты скорее всего прослушивается.

— Ничего не нужно, — сказал он в трубку. Поднявшись, Джино расстегнул брюки и второй раз за вечер снял их. Не сдержавшись, улыбнулся.


Кто бы мог подумать, что Джино — Жеребец Джино — оттолкнет от себя уже готовую на все молоденькую шлюшку? Жеребец, старое, почти забытое прозвище. Давненько уже никто его так не называл.

Он влез в пижаму, положил под подушку пистолет и включил телевизор.

Джонни Карсон.

Устроившись поудобнее, Джино не отводил глаз от экрана.

Джонни Карсон. Вот теперь он почувствовал, что действительно вернулся в Америку.

— Эй, — пробормотала Лаки, — как ты думаешь, а не можем мы в этой парилке задохнуться? Я уже чувствую, что воздуха почти не осталось.

— Воздуха здесь достаточно, просто он горячий, этот воздух.

— Ага! Заговорил наконец. Спасибо и на этом!

Вздохнув, Стив переменил позу.

«Да, Лаки, задница моя окаменела, спина не гнется, ноги ноют, я хочу ссать, а за глоток воды готов убить».

Вслух же он сказал:

— Почему вы думаете, что разговоры чему-нибудь помогут? Совершенно очевидно, что общего у нас с вами ничего нет. Комфорта здесь для меня недостаточно, и я не испытываю ни малейшей нужды во всяких дурацких беседах.

— Огромное спасибо! Но, знаете ли, сэр, спорить можно только вдвоем.

— Именно поэтому я и молчал.

— Я вам не нравлюсь?

— Послушайте, леди, ведь я вас даже не знаю, и не думаю, что захочу знать.

— Почему?

— Опять все сначала. Лаки зевнула.

— Но ты же знаешь меня.

— Что вы имеете в виду?

— Я-то тебя знаю.

— Каким образом?

Улыбнувшись в темноте, Лаки проговорила с тягучим гарлемским акцентом:

— Я чую, как пахнут твои яйца, самец. Вновь ей удалось смутить его. Вновь наступило молчание.

Лаки наморщила носик. В лифте действительно пахло потом. Их потом. Собственно, не пахло даже, а воняло.

— Простите, — мягко сказала она. — Я просто рехнулась. Сколько мы уже здесь сидим? Он не ответил.

Дарио боялся сделать выдох. Парень стоял где-то совсем рядом, рукой можно дотронуться. Пальцы, стискивавшие нож, стали мокрыми от пота.

Теперь его противник двигался медленно и настороженно, чувствуя, видимо, что жертва уже недалеко. Вопли прекратились, парень только вполголоса ласково призывал:

— Эй, выблядок… членосос… жополиз…

Кэрри вбежала прямо в широко расставленные руки полисмена, грубо схватившего ее.

— Куда торопишься, чернушка?

Кэрри давно уже забыла, когда ее в последний раз так называли. Увидев перед собой его широкое лицо, она отвела назад руку и со всего размаху отвесила полицейскому пощечину.

Тот удивился.

— Ну не сукин ли я сын?!

Вырвавшись, она бросилась прочь. Однако прожитые годы взяли свое, он нагнал ее без труда.

— Ты арестована, сука! — Он щелкнул наручниками. — Оскорбление полицейского при исполнении!

— Вы не поняли, — выдохнула Кэрри. Я — миссис Эллиот Беркли!

— Так что же? А я — Долли Партон. И это вовсе не значит, что я — дерьмо!

Пихая Кэрри в спину, он повел ее к стоявшему у тротуара полицейскому фургону и резким движением руки затолкал внутрь. Фургон был полон причитающих чернокожих, Кэрри не смогла даже присесть. Ее плечи и бедра вжимались в тела других задержанных.

— Какая несправедливость! — застонал рядом с ней очень высокий негр. — Я взял всего пару тапочек! Рядом хватали кроссовки по шестьдесят долларов, а я-то — только тапочки!

Молодая привлекательная пуэрториканка стояла, раскачиваясь, губы ее почти беззвучно повторяли:

— За что? За что?

То же самое хотела бы знать и Кэрри.

Ровно в половине третьего ночи в дверь номера Джино постучали. Проснулся Джино не сразу, не в состоянии понять, где он находится. Бросив взгляд на часы, он влез в свой шелковый халат, сунул в карман пистолет и подошел к двери.

— Кто?

В голове пронеслась мысль: «Какого дьявола я торчу в одиночестве здесь, во вшивой филадельфийской ночлежке?»

Да, вот он и в самом деле вернулся в Америку. А в Америке так, запросто, в свое удовольствие не потрахаешься. Нет, и особенно теперь, когда ты — Джино Сантанджело.

ДЖИНО. 1934

Клементина Дьюк оказалась права. Джино и вправду не пришлось жалеть о том решении, что он принял октябрьским вечером шесть лет назад у ворот дома мистера и миссис Дьюк. Тот момент стал поворотным в его жизни.

Джино лежал на постели в голубой спальне, предназначавшейся гостям дома в Уэстчестерс. Внезапно на него нахлынули воспоминания.

На полной скорости он пригнал машину к больнице, высадил девчонку на ступенях, нажал кнопку звонка и тут асе бросился к машине, исчезнув еще до того, как кто-либо успел задать ему хоть вопрос. Что там было с девчонкой потом — ее собственные проблемы. Неудачников на своем веку Джино повидал немало.

Клементина Дьюк была исполнена самой искренней признательности. В начале следующей недели она пригласила Джино в свой городской особняк, чтобы обсудить случившееся. К ужину, как она сказала. Но с приходом Джино мысль об ужине отошла на второй план.

Тот вечер запомнился Джино навсегда. В доме только они вдвоем — ни слуг, ни сенатора. Горящие свечи, курильницы, дымящиеся благовониями.

На Клементине халат из блестящего белого шелка. Проклятые соски упрямо лезут Джино в глаза. Крепко сжав его руку, Клементина низким голосом проговорила:

— Полагаю, ты знаешь, что мой муж — гомосексуалист.

— Кто?

— Гомосексуалист. То есть мужчина, которого нисколько не возбуждает то, что я закидываю ему ляжки за спину. Наоборот, он любит других мужчин. Ему нравятся их плоские мускулистые ягодицы. Желательно молодые. Желательно черные.

— Ты хочешь сказать, что он педик?

— У тебя отвратительный уличный язык.

— Фью! — Джино присвистнул сквозь стиснутые зубы. — Ты, должно быть, шутишь. Педики не женятся.

— Вот как? Скажи об этом моему мужу. Думаю, он захотел бы поспорить с тобой по этому вопросу.

— Для чего ты мне все это говоришь?

— А как ты сам считаешь? — Ее сузившиеся глаза стали похожи на кошачьи, она взяла его руку и положила себе на грудь.

Иного приглашения Джино не требовалось. В конце концов, под роскошными одеяниями Клементина представляла собой всего-навсего еще одну классическую потаскушку.

Ублажил Джино ее от души, там же, при свете свечей.

Грудь Клементины вздымалась, она шептала сквозь стоны его имя; наконец тело ее расслабилось в оргазме. Улыбнувшись, она удовлетворенно произнесла:

— Я знала, что ты будешь великолепен. Грубоват немного, но это простительно — ты еще так молод.

Джино почувствовал себя оскорбленным. До этого ему еще ни разу не приходилось выслушивать жалобы.

— Эй, что значит «грубоват»?

— Я покажу тебе.

И Клементина показала. Шаг за шагом провела она его по только что пройденному пути, но на этот раз вынудила Джино делать все очень-очень медленно, очень-очень нежно.

— Вместо того чтобы сосать мою грудь, полижи ее, — предложила она. — Дай мне ощутить, как это приятно. — Джино на деле испытал правоту ее слов. — Когда ты входишь в меня, не спеши, расслабься. Ты ведь не воду качаешь, ты должен получить чувственное наслаждение.

— Как? Как?

— Насытить свою похоть. Свои плотские желания.

— Эй, не могла бы ты говорить попроще? Клементина тихо рассмеялась.

— Мне кажется, ты настолько сосредотачиваешься на том, чтобы угодить женщине, что напрочь забываешь о собственном удовольствии.

— Мне тоже приятно, — возразил он. Она положила свой пальчик ему на губы.

— Конечно. Дикий оргазм. А я хочу, чтобы он длился у тебя столько же, сколько у меня.

Он погладил ее мягкую белую попку.

— Ни слова не понимаю из того, что ты говоришь.

— Поймешь. Поймешь.

И он действительно понял. Позже.

Несколько месяцев спустя их занятия любовью сделались настолько изощренными, что Джино с трудом дожидался очередной встречи. Теперь до него дошло, что она имела в виду. Освоился даже с некоторыми ее словами: сладострастный, гедонический, чувственный. Но то, что они испытывали в объятиях друг друга, нельзя описать даже этими мудреными терминами. До этого Джино привык считать себя достаточно опытным любовником, а оказывается, он всего лишь играл в детские игры.

Встречаясь после жарких постельных схваток лицом к лицу с сенатором, Джино начинал испытывать комплекс вины.

— Не будь смешным, — издевалась над ним Клементина. — Его это ничуть не беспокоит — у него свои собственные интересы. Я же тебе говорила. К тому же ты ему нравишься, он считает тебя ловкачом. И пока мы не лезем на рожон…

До сих пор Клементина настаивала на том, чтобы Джино не порывал с Синди, пусть все думают, что она — его девушка.

— Я никогда не буду ревновать тебя к ней, — сказала она как-то после того, как Джино представил их друг другу. — Пусть она остается где-нибудь рядом. Во всяком случае, я смогу быть уверенной в том, что ты каждое утро получаешь свой завтрак.

На самом деле Джино получал куда больше. Синди сделалась незаменимой. Она готовила, убирала квартиру, поддерживала в порядке его одежду, сидела за рулем — когда ему это требовалось, и, самое главное, аккуратным почерком вела записи по его важнейшим сделкам. При этом она умудрялась оставаться такой же привлекательной, как и прежде.

За шесть полных бурными событиями лет Джино Сантанджело успел подняться на самый верх. С небольшой дружеской помощью, конечно.

Чарли Луканиа. По успешному завершению одной из сделок и ради простоты произношения он сменил имя на Лаки Лючиано — Счастливчик.

Энцо Боннатти. После происшедшей в Чикаго на День Святого Валентина — 14 февраля 1929 года — бойни благополучно перебрался в Нью-Йорк. В одном из гаражей на чикагской Нор-Кларк-стрит к стене были поставлены семеро гангстеров и расстреляны из автоматического оружия — скорее всего, дело рук противоборствующей группировки. Поговаривали о том, что Энцо имел к случившемуся некоторое отношение, и его поспешный отъезд из Чикаго вызван страхом мести, но доказать что-либо не представлялось возможным.

Алдо Динунцио. Добросовестный трудяга с небольшой примесью воровской крови. Женился на Барбаре Риккадди, которая со знанием дела выбила из его головы всякую дурь. Отец двоих детей, третий на подходе.

И сенатор Освальд Дьюк. Наиболее значительная персона среди друзей.

Не будь его — кто знает, что сталось бы с Джино Сантанджело? Возможно, он превратился бы в еще одного мошенника, добывающего себе на жизнь контрабандой спиртного? Работающего по мелочам? Проматывающего свои жалкие доходы на новые костюмы, машины, выпивку и женщин.

Сенатор Дьюк, как и обещал, добела отмыл принадлежавшие Джино капиталы. Несколько тысяч туда, несколько — сюда, и все деньги оказались вдруг вложенными в приносящие солидный доход акции.

Джино это тяготило. Он предпочитал наличные — пусть лежат себе в банковском сейфе, где их всегда можно пощупать рукой.

— Доверься Освальду, — неоднократно повторяла Клементина. — Он сделает тебя богатым.

Вчитываясь в колонки цифр на страницах «Уолл-стрит джорнэл», Джино постепенно поверил ей. А весной 1929 года, когда Освальд стал настаивать на продаже части акций и переводе денег за границу, он даже вступил с ним в спор.

Со злостью Джино следил за тем, как курс его только что проданных акций продолжал расти и расти.

— Вот дерьмо! — жаловался он сенатору. — Зачем нужно было от них избавляться?

— Подожди, и ты сам поймешь, — отвечал Освальд.

29 октября 1929 года биржа рухнула, погребя под десятками тысяч ничего не стоивших бумажек множество людей, их состояния и надежды. Так началась Великая американская депрессия.

Но Джино она не потревожила. Джино остался в отличной форме.

С того дня, что бы в финансовом отношении ни рекомендовал сенатор, выполнялось Джино беспрекословно. Естественно, в ответ Освальд иногда обращался с просьбой о той или иной услуге. Так, ничего серьезного. Обычно сенатор слегка касался ладонью руки Джино и мягко говорил:

— Постарайся лично проследить за этим делом, дорогой мальчик.

Джино так и делал.

Услуги варьировались. Молоденький чернокожий джазист был, к примеру, предупрежден, что его мгновенно кастрируют, если только он попробует еще раз приблизиться к сенатору. Журналисту какой-то газетенки, собиравшемуся тиснуть неугодную мистеру Дьюку статью, пришлось руками объяснять, что он не прав.

Однако подобные просьбы сенатора были столь редки, что Джино даже не задумывался над ними. Его абсолютно не беспокоило, о чем попросит старик в следующий раз. Ведь в конце концов, он, Джино, спал с его женой. И делал деньги. Чего же можно еще желать?

Энцо Боннатти перебрался в Нью-Йорк в самое подходящее время. В грохоте падающих обломков биржи, в атмосфере всеобщей паники и страха «бурные двадцатые годы», как их называли, готовились уступить место следующему десятилетию. Денег, бывших когда-то в избытке, теперь всем не хватало. По городу всюду закрывались забегаловки. Это приводило к таким стычкам между главарями различных гангстерских групп, о которых в прежние времена никто и не слышал. Денег в оборот поступало все меньше, и поэтому каждому требовалось как можно быстрее урвать жирный кусок.

Основные боевые действия развернулись между двумя представителями старой школы: Джузеппе Массерия, или, как его звали, Джо-Боссом, и Сальваторе Маранцано.

Лаки Лючиано, Энцо Боннатти, Вито Дженовезе и Фрэнк Костелло — молодая поросль — держались в стороне от поединка, надеясь в душе на то, что два гиганта перегрызут горло друг другу.

Джино оказался и вовсе на периферии событий. В те годы он стал правой рукой Боннатти — позже они выступали уже как партнеры.

Война между двумя кланами длилась несколько лет. Закончилась она весной тридцать первого года с убийством Массерии. А несколько месяцев спустя вслед за своим противником отправился и Маранцано.

Теперь, когда старая гвардия безвозвратно ушла, никто уже не мог помешать Лаки Лючиано стать единственным и полновластным хозяином. Вместе с ним поднимались по лестнице могущества и его друзья.

Лючиано рассчитывал дать организованной преступности новое лицо. Он создавал общенациональный синдикат, под эгидой которого его члены могли бы действовать в мире и согласии друг с другом. Под непосредственным руководством Лаки был сформирован «комитет братьев», во главе которого он поставил самого себя. И тем не менее именно он настоял на том, чтобы все члены комитета стали пользоваться равным правом решающего голоса.

Джино, вошедшему в состав комитета, его стиль нравился. Он восхищался силой Лаки, его хваткой и практическим складом ума. Этические нормы Джино не тревожили.

— Он — убийца, — твердо сказала однажды Клементина Джино. — Это им организована смерть Массерии. — Они вдвоем сидели за столиком в ресторане, а потом Лаки вышел в туалет, и как раз в это-то время к Массерии подошли двое наемных убийц и расправились с ним. — Лаки давно уже место в тюремной камере. Больше я к себе в дом его не жду, никаких приглашений.

Джино не мог сдержать улыбки. Похоже, Клементина была искренне уверена: от того, пригласит ли она на свой раут человека или нет, зависит положение того в Организации. И все же разговоры с ней Джино нравились, для женщины она очень много знала. От подобных ей можно немалому научиться. А уж от мужа Клементины — и того больше.

Об отмене «сухого закона» Освальд информировал Джино задолго до принятия в декабре 1933 года официального правительственного решения, так что тот имел достаточно времени, чтобы переключиться на другие, на менее прибыльные сферы: азартные игры, ростовщичество, нелегальная лотерея. Несмотря на давление Энцо, Джино исключил из поля своей деятельности операции с наркотиками и проституцию. Этот в общем-то незначительный конфликт продемонстрировал наметившееся расхождение интересов бывших такими сплоченными ранее партнеров, и в январе 1934 года Энцо и Джино окончательно решили пойти каждый своим путем. Расстались они лучшими друзьями. Алдо предпочел остаться вместе с Джино, который по достоинству оценил это проявление верности. Им вдвоем всегда хорошо работалось.

Старый враг Джино, Розовый Банан, после выполнения одного весьма неудобного контракта вынужден был покинуть город — к великому облегчению Алдо, до сих пор ожидавшего с его стороны мести в темную ночь.

Несмотря на общий спад в экономике страны, тот бизнес, которым занимался Джино, оставался делом прибыльным. Подпольной лотереей увлекались тогда поголовно: управляющие банками в не меньшей степени, чем таксисты. Отличное средство пощекотать собственные нервы. Все очень просто: ставишь монетку в десять или двадцать пять центов на какой-нибудь номер, и если он выпадет, то выигрыш может составить две-три сотни, а то и больше — в зависимости от суммы ставки.

Полученную от этих лотерей прибыль Джино называл «дурацкими деньгами» и пускал их в оборот.

В трех различных районах города у него было более пятидесяти человек, крутивших колесо лотереи и собиравших денежки с участников. Вея наличность стекалась в пять сборных пунктов, располагавшихся, как правило, в задней комнате небольшого магазинчика. Каждое поступление записывалось в книгу, а через некоторое время на небольшом пикапе за деньгами приезжал уполномоченный Джино человек. Механизм был налажен отлично и сбоев не давал.

Помимо тех сумм, которые Джино передавал сенатору Дьюку для отмывания посредством инвестиций, он чуть ли не в каждом городском банке обзавелся личными сейфами, битком набитыми наличными.

Понимая, что у него нет возможности тратить свои деньги без указания источника доходов, он еще в тридцать третьем году приобрел ночной клуб, заявив, что необходимые на покупку средства он выиграл на скачках. К моменту отмены «сухого закона» заведение было капитально отремонтировано и оформлено заново. Получив новенькую лицензию на право продажи спиртного, Джино устроил шикарную церемонию открытия. Свой ночной клуб он назвал «У Клемми». С первого же дня от посетителей отбоя не было.

В конце концов ему удалось убедить Веру оставить проституцию и работать у него в клубе в гардеробе. Та согласилась; новое занятие давало более высокий и стабильный доход, предназначавшийся Паоло и ожидавший лишь его очередного освобождения из тюремной камеры. Паоло получил пять лет за нападение с угрозой для жизни всего через неделю после выхода за ворота тюрьмы, и в течение этой недели он даже не удосужился повидать Веру.

— Он был очень, очень занят, — уверяла Вера, видя в Паоло теперь свою единственную земную любовь, а вовсе не какого-то там уголовника, бившего ее смертным боем.

— Ты совсем сошла с ума, если хочешь его дождаться, — сказал Джино.

— У тебя своя жизнь, у меня — своя, — упрямо ответила Вера.

Клементине, безусловно, был приятен тот факт, что носящий ее имя ночной клуб пользуется таким бешеным успехом. Несколько ее появлений там привели к тому, что весь нью-йоркский свет вскоре считал для себя обязательным регулярно наносить визиты в самое, бесспорно, изысканное заведение города. Джино, как владелец, становился знаменитостью. Женщины сходили по нему с ума. Клементину это, однако, ничуть не тревожило. Она сама настояла на том, чтобы Джино женился на Синди.

— Девчонка знает о тебе все, — говорила Клементина. — А потом, тебе же нужно в конце концов защитить себя от рыскающих повсюду налоговых агентов. Женись на ней. В этом случае она не сможет дать против тебя никаких показаний, если эти ищейки что-нибудь раскопают.

Идея стоящая.

— Да, — согласился Джино. — Так я и сделаю. А сейчас Джино лежал на постели в голубой спальне особняка Дьюков в Уэстчестере, глядя в потолок, дымя сигарой и размышляя о предстоящем бракосочетании.

Быстротекущее время не нанесло никакого ущерба привлекательности Синди. Добавился лишь блеск в глазах — отражение сверкавших на ней драгоценностей. Но и они не могли изменить Синди, они лишь свидетельствовали о еще одной черте характера Джино. Выродок с широкой душой. Хотя таким ему и положено быть. В конце концов, не так уж и много у него подружек, готовых мириться с мыслью о том, что приходится делить его с другими. Совсем не так уж много.

О'кей, она сама пошла за ним, по собственной воле. Однако это вовсе не означало, что он должен ей лгать. Делать вид, что помолвлен, в то время как его сан-францисский цветок давно уже принадлежал другому. Об этом Синди узнала, когда у той родился ребенок. Спустя десять месяцев после того, как Синди поселилась в квартирке Джино. Коста как-то позвонил по телефону:

— Передай Джино, что Леонора родила дочь. Синди едва дождалась его прихода.

— Джино, милый, у твоей невесты сегодня родился ребеночек. Я полагаю, что ваша помолвка теперь недействительна?

Джино побледнел и, не проронив ни слова, вышел из квартиры. Больше они об этом никогда не говорили. По всему было видно, что Джино теперь не скоро задумается над созданием собственной семьи.

Синди продолжала прилагать все усилия для того, чтобы занять в сердце Джино более прочное место. Она знала, что путь его лежит на самый верх, и она твердо рассчитывала оказаться там вместе с ним.

И Синди добилась своего. С очевидным успехом.

В ближайшее время они должны пожениться, она заставила-таки его решиться на этот последний шаг. Вот когда она почувствует себя счастливой и беззаботной, как жаворонок.

Так ведь нет. Синди ощущала себя самой жалкой, самой несчастной и абсолютно никому не нужной.

Похоже, что Джино Сантанджело вовсе не собирался принадлежать ей. Весь целиком — голова, ноги и то, что между ними — он был в безраздельной власти этой похотливой суки мадам Дьюк.

Коста Дзеннокотти осторожно постучал в дверь голубой спальни.

— Да, — крикнул Джино, — входите! Коста вошел с подносом, на котором стояли два стакана, бутылка вина и вазочка с печеньем. Джино уселся в постели.

— Эй, что это еще за дрянь? Я же просил принести мне выпить.

— Миссис Дьюк сказала, что сейчас время для вина.

— Долбать я хотел миссис Дьюк! Коста поставил поднос на стол.

— Так она сказала. Не спорить же мне с ней. Джино засмеялся. Что же в Клементине есть такого, что наполняет души молодых людей почтением, если не священным ужасом?

— Ну налей, — скомандовал он, рассматривая ногти с только что сделанным маникюром. — Чего ждешь?

Коста подчинился. Он только вчера приехал в Нью-Йорк, обрадованный приглашением Джино и польщенный его словами о том, что лучшего шафера, чем Коста, ему, Джино, не сыскать.

Друг друга они не видели с двадцать восьмого года, только переписывались, и происшедшие перемены просто поразили Косту, хотя сам он никак не мог понять, в чем они, собственно, заключаются. Джино казался исполненным непоколебимой уверенности в себе, той уверенности, что приходит с годами, совершенно естественной для добившегося успеха сорока — или пятидесятилетнего мужчины, но уж никак не вяжущейся с двадцативосьмилетним Джино. И все же теперь его друг ничем не напоминал уличного мальчишку. Ухоженность и лоск во всем: от кончиков пальцев до носков ботинок.

Джино давно уже забыл, что когда-то не жалел бриолина для своих волос. Густые и волнистые, теперь они аккуратно уложены в короткой стрижке. А потом, он стал выше ростом.

Коста не знал, что вырасти Джино помогли специальные прокладки в обуви.

Одежда — только лучшего качества. Темной ткани, шитые на заказ костюмы-тройки, шелковые итальянские рубашки, свитера из тончайшего кашемира, свободного кроя пальто из викуньи. В прошлом остались костюмы в полоску и яркие безвкусные галстуки.

Солидных мужских украшений тоже было в меру: бриллиантовая булавка для галстука, массивные золотые запонки, выполненные в одном стиле с дорогими часами от Картье. На мизинце — очень простой работы перстень с одним-единственным великолепным розовым бриллиантом.

И только шрам на щеке мог подсказать наблюдателю, с чего Джино начинал. Шрам и холодный блеск черных зрачков, таивших в своей глубине неукротимую первобытную дикость.

Коста бросил взгляд на часы.

— Осталось ровно тридцать минут, — несколько нервно заметил он. — Как у тебя настроение?

— Отлично, малыш.

— Не волнуешься?

— Из-за чего? Я живу с ней уже шесть лет. Коста кивнул. Ну да, конечно. С того самого времени, как Леонора вышла замуж…

Как бы прочитав его мысли, Джино невозмутимым голосом спросил:

— Что там Леонора?

Левое веко Косты чуть заметно дрогнуло.

— У нее все в порядке.

Ему не хотелось говорить правду. Леонора пристрастилась к спиртному, спала с каждым встречным, почти не ночуя дома и совершенно забыв про свою дочь.

— А девочка? Сколько ей уже?

— Почти шесть. Хорошенькая куколка. В горле у Джино стоял комок, однако голос звучал по-прежнему ровно.

— Да. Так я и думал. Как ее зовут?

— Мария.

Он затушил окурок сигары.

— Славное имя.

На мгновение мелькнула мысль — а ведь он в любой день может зачать в Синди своего ребенка.

— Может, ты закончишь свой туалет? Джино поднялся.

— Ты прав.

Он окинул взглядом Косту. Парень смотрелся неплохо. Приятные черты лица, вылитый образцовый студент юридического колледжа, с блеском завершивший трехлетний курс обучения. Джино знал, что сейчас Коста работает в фирме своего отца.

— Девушку ты себе так и не завел? Постоянную? Коста усмехнулся.

— Ты что, не читаешь мои письма?

— Как это не читаю! Зачитываюсь ими.

— Тогда что же ты задаешь мне такие вопросы? Еще полгода назад я написал тебе, что обручился с Дженнифер Бриэрли.

— Видимо, это письмо почта потеряла. Как она выглядит?

— Дженнифер? Да ты же видел ее. Подружка Леоноры, помнишь, когда ты приезжал к нам?

— Ах да… ну конечно… очень неплоха. — Он абсолютно не помнил, что эта Дженнифер из себя представляет. — И когда же ты решишься?

Коста посерьезнел.

— Не знаю. Нужно подождать, пока я окончательно стану на ноги. Год, может, два.

— Эй, — Джино подтолкнул друга локтем, — а помнишь кискин дом, куда мы с тобой ходили? Твое крещение, а? — Он захохотал. — Никогда не забуду выражения твоего лица, когда ты от нее вышел! Как будто ты только что впервые попробовал мороженое. Готов поклясться, что к ней ты больше не приходил!

— Приходил, — ухмыльнулся Коста.

— Господи помилуй!

Стук в дверь прервал их воспоминания. Коста поднялся.

На пороге стояла Клементина, изящная, в элегантном платье розового шелка с черной отделкой.

— Вы позволите мне войти? Коста учтиво склонил голову.

— Прошу вас, миссис Дьюк.

— Зовите меня Клементина. — Она плавно проскользнула мимо него к Джино. — Привет, — мягко проговорила она, беря его руку в свои. — Жених уже готов?

— К чему?

Клементина провела языком по тонким губам.

— К церемонии, конечно.

— Сколько у меня в запасе времени?

— Еще двадцать пять минут.

— Послушай, Коста, — как ни в чем не бывало сказал Джино, — будь добр, зайди за мной через двадцать минут. Мне нужно сказать Клемми пару слов наедине.

— Как прикажете.


Бросив на Клементину восхищенный взгляд, Коста вышел.

— Малыш влюбился в тебя, — констатировал Джино, когда дверь закрылась.

Клементина подошла к туалетному столику, чтобы внимательно рассмотреть свое отражение в зеркале.

— Неужели? — равнодушным голосом спросила она.

— Готов держать пари. — Джино подошел к ней сзади, обнял. — Так же, впрочем, как и я, но я — на свой лад.

Крепко прижав Клементину к себе, Джино стоял и раскачивался из стороны в сторону.

— Ах вот как?

Он продолжал раскачиваться.

Она почувствовала, как напрягся его член.

— Джино!

Но он уже расстегивал брюки.

— Хочу трахнуть тебя еще раз — пока холост.

— Не говори глупостей! У нас нет времени. Я уже совсем одета. И в любом случае — не здесь. Это невозможно.

— Невозможного не бывает. — Пальцы его проворно бегали по пуговицам ее блузки. — Ты сама меня этому учила.

Клементина поняла, что Джино не шутит.

— Но это же просто смешно, — слабо сопротивлялась она.

— Да. Ну и что?

Справившись с блузкой, он отбросил ее на кровать. Через мгновение туда же полетели и кружевные трусики.

— Осторожнее! Моя косметика… прическа…

— Обопрись о стол. Все останется как есть. Она склонилась над столиком, упершись в него руками, уже изнывая от нетерпения. Он вошел в нее сзади мягко, медленно, так, будто в их распоряжении была целая вечность.

— О-о… — У Клементины перехватило дыхание. — Ты оказался способным учеником…

— С такой учительницей…

Он стоял и раскачивался, и мысли его были заняты предстоящим бракосочетанием, Синди, будущим ребенком.

И впервые за много-много месяцев он подумал о Леоноре.

Кончая, он дрожал, как дикий зверь. Обрушившаяся лавина оргазма стерла из памяти все воспоминания.

Сегодня он станет законным мужем законной жены. Жизнь начнется заново.

КЭРРИ. 1928 — 1934

Все вокруг терялось в пустоте: доктора, сиделки, стены палаты. Лица. Голоса.

Кому они все нужны? Да пусть горят в аду.

— Как твое имя, милочка?

— Кто ты?

— Сколько тебе лет?

— Кто это с тобой сделал?

— Как тебя зовут?

— Где ты живешь?

— Где твоя мать?

— Кто твой отец?

— Сколько тебе лет?

Вопросы. Вопросы. Вопросы. До тех пор, пока вырвавшийся из ее горла вопль не погрузил их всех — безликих — в Тишину.

И каждый следующий день все повторялось сначала.

Ее истерзанное тело не находило покоя, криком чудовищной боли кричала каждая клеточка.

Крик. Конвульсии. Еще крик, и еще, и еще — до того момента, когда ее, завернув во что-то белое и плотное, не понесли куда-то.

Она очнулась в другом мире. В комнате, где никто не обращал на нее внимания, когда она кричала, рвала на себе волосы, царапала ногтями лицо.

Никаких вопросов.

И то же ощущение жуткой боли, те же конвульсии, та же агония.

Она жила жизнью зверя, бросаясь на еду, которую приносил ей охранник в форме, давясь кусками хлеба, лакая, как собака, воду из чашки, стоявшей на полу.

В течение двух лет даже проблеска мысли ни разу не мелькнуло у нее в голове. Разум оставил ее, мозг был абсолютно чист.

Но как-то ночью, проснувшись часа в три, она вдруг с удивительной ясностью поняла, что она — Кэрри. Так почему же она не дома, не вместе со своей семьей? Она рванулась к запертой двери, стала призывать помощь, однако никто не пришел. Это ее озадачило и напугало. Что с ней такое приключилось?

Утром Кэрри набросилась с расспросами на человека, принесшего ей пищу.

— Что я здесь делаю? Где я?

Охранник отпрянул в сторону. От этих помешанных всего ожидать можно. Никогда не знаешь, что они сейчас выкинут.

— Ешь! — грубо скомандовал человек, ставя чашку с едой на пол.

— Я не хочу есть! — что было сил закричала Кэрри. — Я хочу домой!

Через несколько часов к ней в палату вошел врач.

— Я вижу, ты заговорила.

Глаза Кэрри от удивления расширились.

— А как же мне не говорить!

— Кто ты такая? Как твое имя?

— Меня зовут Кэрри. Я живу в Филадельфии, вместе со своей семьей. Мне тринадцать лет.

— Тринадцать? — Брови врача поползли вверх.

— Да, тринадцать. — На ее щеках появились слезы. — Я хочу домой. Я хочу к маме Сонни… Я хочу к маме…

Никуда ее не отпустили. Ее оставили там, где она была. А поскольку теперь она уже более не походила на маленького зверька, ей дали работу. Она убирала палаты, мыла полы, готовила пищу, и в конце дня, изнуренная, без сил валилась на свою койку, стоявшую в переполненной комнате.

Так шли годы.

Раз в месяц ее осматривал доктор.

— Сколько тебе лет?

— Тринадцать.

— Где ты живешь?

— В Филадельфии, с родителями.

Они не могли ее никуда отпустить.

Кэрри была не в состоянии понять, что вокруг нее происходит. По ночам она плакала. Она скучала по школе, по своим братикам и сестричкам, по подругам. Почему, ну почему ее держат в этом ужасном месте?

В этом месте жили люди, лишившиеся разума. Буйнопомешанные. Постепенно Кэрри научилась держаться подальше от них.

Ведь ей всего тринадцать лет, она должна быть осторожнее в общении с окружающими.

ДЖИНО. 1937

-Эй! — воскликнул Джино. — А знаешь, у тебя это неплохо получается! , Рыжеволосая хозяйка, ее звали Би, или Пчелка, в шутливом негодовании откинула голову назад.

— Мистер Сантанджело! Вы, наверное, говорите это всем девушкам!

Стараясь оградить себя от чудовищного обвинения, Джино поднял вверх руки.

— Кто? Я? Да ты шутишь!

Пчелка улыбнулась и резким движением головы забросила назад тяжелую массу золотисто-медных волос.

— У вас сложилась… определенная репутация.

— Положительная, надеюсь?

— Ода.

— Рад слышать, рад слышать это.

Поднявшись из-за огромного, орехового дерева, письменного стола, Джино выпрямился и потянулся. Девчонка ему очень нравилась, но он вовсе не собирался ради нее превращаться в дрессированную собачку.

— И давно ты у меня работаешь, Пчелка? Ее пробрала дрожь. То ли от того, что в воздухе разливалась прохлада, то ли от мысли, неожиданной и ужасной, что ее готовы уволить?

— Три месяца, мистер Сантанджело.

— Тебе у меня нравится?

— У вас отличный клуб.

— А повышение ты уже получила?

— Еще нет.

Вот оно. Или — повышение, или — ее выставят вон.

— Хочешь, я отвезу тебя сегодня вечером домой, а по дороге мы обсудим это?

— Да.

Он улыбнулся.

— Значит, да? — Глаза его лениво скользнули по ее телу. — А как насчет «да, пожалуйста»?

— Да, пожалуйста, мистер Сантанджело. Улыбка его сделалась шире. Джино уже предвкушал наслаждение. Наслаждение ею. Ее волосами. Молочко-белой кожей. Агрессивно-вздернутыми грудями.

— Вот что я тебе скажу. Придешь в мой кабинет к двенадцати.

Она повернулась к двери.

— Да, и… Подбери волосы. Уложи их повыше на своей аккуратной головке. Ну, беги, — разрешил он ей наконец, — мне нужно еще сделать пару звонков.

Пчелка направилась к двери; взгляд Джино не мог оторваться от ее соблазнительно покачивающихся ягодиц. Он любил, чтобы женщины сзади было много, чтобы было за что ухватиться рукой. Клементина этим похвастать не могла, у Синди попка высокая, круглая и маленькая, как у мальчика.

Синди. Уже три года он живет с этой шлюхой, три долгих года — и никакого намека на то, что она в состоянии, подобно всем женщинам, забеременеть. Это сводило Джино с ума. Синди клялась, что не применяет никаких штучек, но в таком случае почему же она никак не родит?

В кабинет ввалился Алдо. Тридцать один год, а он уже округлился, как хороший пудинг.

— Когда ты растрясешь наконец свой жир? — грубовато спросил его Джино, не сочтя нужным обменяться приветствиями.

— Люблю поесть. Ужасное дело.

— Если в тебя как-нибудь попадет пуля, то ты просто вытечешь весь, как снеговик.

— Что же мне делать, если Барбара так вкусно готовит?

— Так в чем дело? — оставив шутки в стороне, перешел к сути Джино.

Алдо начал рассказывать.

Джино слушал и зевал. Не для того он создан, чтобы сидеть за столом и считать деньги. Ему требовалось действовать, ему нужны острые ощущения. А в последнее время эти ощущения он испытывал только в обществе подцепленных где попало шлюх. Однако, несмотря на все это, он считал себя везучим. Такой партнер, как сенатор Дьюк, давал стопроцентную гарантию его личной безопасности. Плюс друзья в самых высоких сферах, друзья, с которыми он поддерживал весьма тесные отношения. И все же, и все же… Важные и влиятельные друзья тоже не всегда могли помочь. Лаки Лючиано, глава их комитета, в прошлом году вынужден был отправиться за решетку — по дутому обвинению в сутенерстве. Дутому, потому что на самом деле Лаки фактически никогда не занимался продажей на улице женского тела. Он возглавлял огромный преступный синдикат, одним из направлений деятельности которого была организованная проституция. Как бы там ни было, бедняге пришлось перейти на государственное содержание. Срок обещан солидный — от тридцати до пятидесяти лет. Известие об этом повергло в ужас все сообщество. Если Лаки Лючиано так загремел, то чья же очередь на подходе?

Джино привык к мысли, что ему подобное не угрожает, поскольку после разрыва с Боннатти большая часть всего его бизнеса представляла собой абсолютно законные сделки. Он не имел ничего общего с наркотиками или проституцией. Пара внушительно брошенных его боевиками слов здесь, пара — там, и колесики отлично налаженного механизма продолжают крутиться ровно и без всяких сбоев.

— У тебя все готово к поездке? — поинтересовался Алдо.

— Полностью. Выезжаю завтра утром. Синди бегает по магазинам — закупает то, что не успела купить вчера.

— Женщины! Вот кто умеет тратить деньги!

— И это ты говоришь мне!

Туалеты Синди и парикмахерские, ее драгоценности и меха — все это уже стоило Джино целого состояния. Дешевой женщиной его жену никак нельзя назвать. Ну так что? Ему это по карману. В одних только инвестициях он имел капитал, оцениваемый более чем в миллион долларов. Благодаря сенатору Дьюку. Благодаря Клементине.

Сейчас ему уже хотелось свободы. Свободы от нее. Миссис Дьюк по-прежнему выглядела ошеломляющей дамой, и все же с него достаточно.

Однако она не готова дать ему эту свободу. Джино изобретал предлоги, отказываясь от встреч. Клементина предлагала новое время. Джино отвечал, что и тогда будет занят. Она ставила вопрос в лоб: когда же?

Джино почувствовал себя запертым в ловушку. Это надо же — в тридцать один год, имея законную жену, хозяйку дома, имея кучу случайных любовниц, — и позволить загнать себя в угол! Да такого не случалось, когда он был еще шестнадцатилетним мальчишкой, в одиночестве бродившим по улицам.

Нет, ему хотелось чего-то другого. Он и сам не знал — чего.

— Поездка во Фриско пойдет тебе на пользу, — заметил Алдо, опускаясь в кожаное кресло. — Ты слишком много времени отдаешь работе. Не можешь даже зайти ко мне пообедать. Барбара начинает обижаться на тебя.

— По возвращении — обязательно.

— Ловлю тебя на слове. Спагетти с мясными шариками — лучше Барбары никто тебе этого не приготовит. — Алдо с шумом выдохнул воздух и поцеловал кончики пальцев. — Да… жена у меня — удивительная кухарка.

Джино демонстративно уставился на выпирающий из брюк солидный животик своего друга.

— Это я и сам вижу.

Алдо полусмущенно засмеялся.

— Когда доволен желудок — доволен и человек.

— Кусок сала. Дырка в заднице.

— Прошу тебя!

— Окорок.

Шутливую перебранку прервал стук в дверь.

— Да! — крикнул Джино.

— Это я, босс.

По голосу можно было безошибочно определить его владельца. Джэкоб Коэн. Или, как его теперь называли, Парнишка Джейк. Или даже еще проще — Парнишка, хотя ему шел уже двадцать четвертый год. Прозвище, вернее говоря, кличку он получил благодаря тому, что еще мальчишкой ступил на тот путь, который ведет в противоположную от закона сторону. В нежном четырнадцатилетнем возрасте с полученной от Джино сотней долларов в кармане Джэкоб не раздумывая занялся собственным бизнесом. Угонял и перепродавал автомобили. Вырывал из рук прохожих вещи на улице, бросаясь со всех ног в какую-нибудь подворотню. Дерзко надувал доверчивых простаков.

— Кто это был? — задавали разъяренной жертве вопрос.

— Парнишка.

Джино подобрал Коэна, когда тому исполнилось шестнадцать. К двадцати годам Джэкоб отвечал за сбор денег у держателей нелегальных лотерей, а попутно аккуратно и незаметно умудрялся решать свои собственные маленькие проблемы.

— Заходи! — кивнул ему Джино. — Откуда это в тебе взялась какая-то дерьмовая вежливость? Джейк с улыбкой переступил порог.

— Не хотелось вам помешать, босс. Я так понял, что по новым правилам теперь сначала нужно постучать.

— Что еще за новые правила? Алдо слегка засуетился.

— Я подумал… — начал он. — Ну, мне показалось, что это неплохая идея…

— Какого черта!

Джино расхохотался. Неделю назад Алдо вошел в кабинет в тот самый момент, когда Джино прямо на своем письменном столе обслуживал молоденькую разносчицу сигарет.

— Видимо, ты прав.

— Если вдруг сюда неожиданно явится Синди… или миссис Дьюк…

— Согласен, — с улыбкой сказал Джино. Может, это именно то, что ему нужно — чтобы одна из них застала бы его за этим. Вот тогда-то уж он наверняка сорвался бы с поводка. Обрел бы свободу.

Джейк бухнул об стол большим полотняным мешком, набитым монетами.

— Мне кажется, что Гамбино — знаешь, кондитерская на Сто пятнадцатой улице — приворовывает. Джино приподнял брови.

— Ты уверен?

Джейк почесал лохматую голову.

— Вполне. Если не он сам, то тогда его старая карга — рядом с деньгами там просто больше некому крутиться.

— Сделай ему предупреждение. Одно.

— Я понял, босс.

Джино встал из-за стола.

— Завтра я уезжаю, Джейк, всего на неделю. Если возникнут какие-нибудь проблемы, обратишься к Алдо.

Бросив на толстяка взгляд, Парнишка согласно склонил голову. Зачем это Джино потребовалось унижать его приказом обращаться к этому борову? Каждый знает, что Динунцио — обыкновенное дерьмо. Шарахается от собственной тени. Просто непонятно, для чего его Джино вообще держит при себе. Расселся своей жирной жопой в кабинете и думает, что все мечтают его поиметь. Ах, ну да. Как же — ведь на нем лежит нелегкая и опасная обязанность запирать в сейф те деньги, что приносят в мешках обыкновенные работяги. Но работяги-то эти — горой за него, за Джейка, являющегося приводным ремнем всей операции.

— Остальное нормально? — спросил Джино. Парнишка опять запустил пальцы в шевелюру, подумав при этом, не подцепил ли он, случаем, какую-нибудь живность от своей последней подружки.

— Все идет как по маслу, босс.

— Тем лучше. До встречи.

Клементина Дьюк с презрением смотрела на мужа.

— Я не верю ни единому твоему слову, — ледяным голосом проговорила она. — Неужели же ты настолько туп?

Стоя у окна своего кабинета, Освальд время от времени бросал взгляды на улицу.

— Я ничего не скрывал от тебя, — дрожащим голосом проговорил он. — Ты всегда знала, кто я такой. Клементина ядовито рассмеялась.

— Не всегда, Освальд. Если память мне не изменяет, прошло два года, прежде чем я узнала правду о тебе. — Из пачки «Кэмела», лежавшей на столе, она достала сигарету, закурила. — Так. У тебя есть… решение этой… проблемы?

— Джино Сантанджело. Он мой должник.

Она задумчиво выпустила струю дыма в потолок.

— Это будет побольше, чем оплата старого долга.

— Знаю. Но он обязан мне всем, что имеет. Он сделает это.

— Ты говоришь так уверенно…

— Он должен это сделать. Если он откажется, я уничтожу его.

Клементина облизнула губы. По-своему Освальд не менее жесток, чем любой уличный гангстер. Но в его распоряжении была еще и власть — достаточная для того, чтобы купить кого угодно.

— Когда ты собираешься обратиться к нему? — поинтересовалась она.

— В тот же день, как только он вернется из Сан-Франциско. Лучшего времени не придумаешь.

Она молча кивнула. С каких это пор требуется точный расчет времени для того, чтобы обратиться к человеку с просьбой убить другого?

Пчелка устроилась на заднем сиденье черного «кадиллака», на почтительном расстоянии от Джино. За рулем сидел Ред, справа от него поместился Косой Сэм.

Джино попыхивал сигарой; никому из сидевших в машине и в голову не приходило пожаловаться на табачный дым.

Взбившая невообразимо высокую прическу Пчелка сидела как на иголках. Ее вовсе нельзя назвать неопытной девушкой — определенные знания о мужчинах и их потребностях у нее были, равно как и некоторые навыки — но все же… все же… Джино Сантанджело… Ведь он, в конце концов, ее босс и женатый человек… А похоже, что девушками он привык пользоваться как вещью, расплачиваясь с ними за то, что они давали ему, какой-нибудь простенькой безделушкой — на память…

У Пчелки не возникало никакого желания подчиняться ему и потом получать из его рук награду. Но как, каким образом дать ему понять, что она все-таки не такая, как все?

— Господи! — воскликнул вдруг Джино, нарушая течение ее мыслей. — Почему ты не сказала мне, что живешь в соседнем округе?

— Осталось всего четыре квартала, и все.

— Ну-ну.

Он зевнул. Интересно, окупит ли эта поездка затраченное на нее время? Новый день. Новая шлюха. А толку? Все они одинаковы.

Вот завтра — совсем иное дело. Завтра он отправится в Сан-Франциско, ему отведена роль шафера на свадьбе Косты. Завтра он увидит Леонору.

Последняя мысль не давала ему покоя. Что он ощутит, когда увидит ее? Что она ощутит? Поначалу он даже хотел отказать Косте.

— Ты не можешь этого сделать, — убеждала его Синди. — Ты же обещал ему вернуть долг, когда он был шафером на нашем бракосочетании.

Это было правдой. Теперь отступать уже поздно. А потом, похоже, сейчас самое время встретиться все-таки с Леонорой. Для большей уверенности можно прихватить с собой Синди.

— Приехали, — подала голос из своего угла Пчелка. Ред остановил машину у подъезда большого многоквартирного кирпичного дома.

— Пойдешь к ней, босс? — спросил Косой Сэм.

— Да.

Неужели этот идиот думал, что Джино проделал сюда путь для того только, чтобы посидеть в машине?

Косой Сэм выбрался на тротуар первым, настороженным взором огляделся вокруг. Затем открыл заднюю дверцу «кадиллака», помог Пчелке. За ней вышел Джино.

По лестнице, расположенной снаружи здания, они вдвоем поднялись в квартирку на первом этаже, обставленную простой, но вовсе не плохой и уютной мебелью.

— Ты живешь здесь одна? — поинтересовался Джино.

— Да, — мгновение поколебавшись, ответила она. Он принялся расхаживать по комнате.

— Налей мне виски. Лед у тебя есть?

— Простите, но у меня нет даже виски.

— А что есть?

— Ничего. Я… не употребляю спиртного.

— Не употребляешь? Тогда что же ты делаешь в клубе, ради Бога?

— Официантки приносят мне подкрашенную воду.

— А эти простофили платят за нее, как за шампанское! — Джино рассмеялся.

— Верно! — Пчелка тоже засмеялась. Он потянулся.

— Ну и жизнь. Господи!

Она не сводила с него взгляда.

— Мне…. нужно раздеться? Джино упал в кресло.

— Этим ты компенсируешь отсутствие выпивки?

— Если вы захотите.

Смышленая девочка. Заложив руки за голову, Джино откинулся на спинку кресла.

— Начинай.

Сердце ее бешено запрыгало. У Пчелки имелся план — что нужно сделать для того, чтобы он навсегда запомнил ее… Либо у нее сейчас все получится, либо она потеряет свою работу. Что угодно будет лучше, чем превратиться просто в одну из его безделушек.

Она медленно начала снимать с себя одежду. Он следил за каждым движением.

На ней не осталось ничего, кроме туфелек на высоком каблуке, черных шелковых чулок и красных подвязок.

Оценивающе Джино рассматривал ее тело. Было в нем нечто особенное. Матово-белая гладкая кожа. Круглые полные груди с бодрыми сосками. Длинные крепкие ноги. Плоский живот. И держится она неплохо. Может статься, он приедет к ней и еще раз.

Внезапно Джино почувствовал, что брюки невыносимо мешают ему. Поднявшись из кресла, он подошел к девушке.

Она сделала глубокий вдох и торопливо заговорила.

— Мистер Сантанджело, я должна сказать вам, что еще не совсем оправилась от… одной болезни. Джино замер в неподвижности.

— Врач сказал, что все в порядке, что я могу уже… Но мне показалось, что вам все же лучше об этом знать.

— У тебя гонорея, — бросил Джино, садясь в кресло. — Черт побери! У тебя гонорея, а я ведь чуть было тебя не трахнул. — Он резким движением вскочил, как бы испугавшись того, что подхватит заразу от обивки. — Почему т1.! раньше ничего не сказала?

— Меня вылечили.

— Дьявол! Стоило ехать в такую даль, чтобы узнать, что ты протекаешь!

— Так было, — поправила она его.

— О Господи! — Он смотрел на нее во все глаза. — Надень что-нибудь.

Пчелка стала натягивать платье. Джино уже подходил к двери.

— Я надеюсь, что не очень сильно огорчила вас, мистер Сантанджело.

— Огорчила меня? Нисколько, девочка. Но сегодня он был готов порвать мне штаны, а ты сейчас превратила его в сушеный финик. Пока!

Дверь за ним закрылась.

Пчелка с облегчением вздохнула. По крайней мере, он запомнит ее и, как она надеялась, обязательно вернется. Про болезнь она ему наврала. Единственное заболевание, которое она в своей жизни перенесла, — это ветрянка, тогда ей было лет десять.

Она не смогла сдержать улыбку. Ну и выражение было на его лице, когда он услышал!

Пчелка на цыпочках прошла в спальню. Ее семилетний сын Марко спокойно спал на широкой постели. Поправив одеяло, она осторожно поцеловала ребенка в лоб. Если уж ей, Пчелке, суждено познакомиться с Джино Сантанджело, то либо это произойдет порядочно и достойно, либо этого вообще не будет. Сейчас она сознавала, что уже отделилась от окружавшей Джино толпы.

Теперь он даже в спешке не забудет, что она собой представляет.

Синди без сна лежала в постели и размышляла о том, кого сегодня ее муж Джино удостоил чести разделить с ним ложе. Дорогую Клементину? Ведь он будет отсутствовать целую неделю — как же эта старая сука сможет обходиться без него столько времени?

Или какую-нибудь девчонку из клуба? Одну из тех наивных дурочек, которые считали, что она, Синди, не имеет никакого представления о том, как ее муж проводит свободное время. Ее муж. Жеребец Джино. Ну еще бы. Где угодно, только не дома. Как же он может ждать, что она забеременеет, если сам забыл о ее существовании?

Перед открытием клуба предполагалось, что в нем найдется достаточно работы для них обоих. Синди целыми днями просиживала там, споря со строителями и декораторами. Она же разыскивала и нанимала первых девушек. Хозяек. Гардеробщиц, разносчиц сигарет. Никаких шлюх. Симпатичные создания, готовые добросовестным трудом зарабатывать честные деньги. При ней Джино никогда не осмеливался стрелять по сторонам своим ненасытным взглядом. К тому же, эта тощая Клементина не выходила тогда у него из головы.

С самого начала Синди приучила себя к мысли, что с миссис Дьюк ей придется смириться. Она достаточно сообразительна, чтобы понять — изменить тут ничего нельзя. Кроме того, дружеские отношения с сенатором и его женой сулили больше выгод, чем неудобств. Синди знала, что рано или поздно Джино утолит свой голод. Однако она и не подозревала о том, что когда это произойдет, Джино примется методично и рьяно проверять антропометрические данные и физическую выносливость всего женского персонала ночного клуба «У Клемми». К этому времени Синди уже не управляла делами заведения. Ей быстро наскучило заниматься вопросами найма и увольнения сотрудниц, и примерно через год она появлялась в клубе только тогда, когда хотела показаться на людях. Миссис Джино Сантанджело всегда усаживалась за свой собственный стол, вокруг которого вечно крутились

бойкого вида молодые люди, походившие на кобелей, обхаживающих суку во время течки. Но ни у одного не хватало смелости на действия. Самое большее, что они могли себе позволить — небольшой флирт с супругой мистера Сантанджело. Дураков, не понимающих своей выгоды, среди них не находилось.

В изнеможении Синди перекатывалась с боку на бок по широкой двухспальной кровати. Миссис Джино Сантанджело. Туалеты. Драгоценности. Пентхаус на Парк-авеню. И полные одиночества ночи, когда рядом нет никого. Никого, с кем можно заняться любовью, будь они все прокляты! И уж тут она ничего не могла сделать. Дело вовсе не в том, что Синди хотела принадлежать только ему, отнюдь нет! Вопрос стоял иначе. Джино выдвинул перед ней одно-единственное условие: быть верной, в противном случае…

Вот так.

Она протянула руку к стакану с водой, стоявшему на тумбочке у постели, и подумала о предстоящей поездке. Долгими неделями она мечтала о чем-то подобном. Только он и она — и подальше от Нью-Йорка, подальше от этого клуба. Подальше от всех них. Может, тогда ей удастся внушить ему — не стоит тратить силы в безумной гонке за тем, что есть в его доме, в его собственной постели.

Хлопнула входная дверь, и Синди посмотрела на циферблат часов. Начало второго. Что-то рановато для Джино. Сейчас он пройдет в кухню, раскроет холодильник, положит в вазочку мороженого и удалится в свой кабинет. Последнее время он спит только там.

Сегодня ночью она его не потревожит. Иногда, надев новую ночную рубашку или необычного фасона белье, Синди приходила к нему в надежде разбудить интерес к себе. Как правило, это ничем не кончалось. Перевернувшись на живот, Синди до боли закусила кулак. «Спать, — приказывала она себе. — Спать!»

Она уже было погрузилась в сон, когда в спальню вошел Джино и, ни слова не сказав, забрался к ней под одеяло. Его сильные руки скользнули под ночную рубашку, она всем телом почувствовала прикосновение его горячей и твердой плоти.

— Джино, — прошептала она, боясь поверить охватившему ее радостному чувству.

Последний звук его имени еще не слетел с ее губ, как он оказался внутри нее. Джино. Когда-то он был таким внимательным любовником. Сейчас же — и это совершенно очевидно — он думает лишь о собственном удовольствии.

Быстро и энергично он кончил, так и не сказав жене ни слова.

Синди казалось, что она проваливается в какую-то бездонную пропасть отчаяния. Она убеждена, что ни с одной из своих подружек так Джино не обходился. Не говоря уже о миссис Дьюк.

Выродок! Если его отношение к ней в ближайшее время не переменится, придется ей преподать ему урок. Или два. Именно так! Этот долбаный самонадеянный Джино Сантанджело будет ползать перед ней на коленях!

КЭРРИ. 1937

Из лечебницы, в которой прошли девять долгих лет, Кэрри выписали в начале 1937 года.

Теперь она уже не представляла себя девочкой тринадцати лет от роду. Она знала, кто она и что она такое. Прошлое возвращалось к ней кусками — с неровными, но четко очерченными гранями. Возвращалось все: от мамы Сонни — через бабушку Эллу и Лероя — к Белому Джеку.

Однако какая-то часть памяти все еще дремала. Кэрри помнила, как вместе с Джеком и Люсиль она бежала от мадам Мэй, помнила, что было весело, играл джаз, а потом… пустота.

Само собой, это все наркотики. Она знала, во что превратилась. Врачи, в частности, доктор Холланд, наблюдавший ее в течение двух лет, рассказал Кэрри все о ее пагубном пристрастии. Вместе они выиграли тяжелейшую битву.

Примерно год ушел у доктора Холланда на то, чтобы убедить своих коллег в необходимости выписать Кэрри.

— Она вовсе не сумасшедшая, ее держат здесь в качестве бесплатной рабочей силы!

В конце концов с ним согласились.

Кэрри исполнилось двадцать три года. Она превратилась в худенькую молодую женщину с большой грудью, длинными темными волосами, придающими ее облику какую-то трагичность, и полными неясной печали восточными глазами.

Из лечебницы она уходила одетой в поношенное серое пальто, коричневую юбку и желтую блузу — одежду прислала некая благотворительная организация. Волосы туго стянуты сзади в пучок, на лице ни намека на косметику. В сумочке у Кэрри лежали двадцать пять долларов и бумажка с адресом женщины, готовой предоставить ей место горничной.

Доктор Холланд проводил ее до ворот.

— Тебе придется нелегко, Кэрри, очень нелегко. Но мне хочется, чтобы ты попыталась, и, если окажется, что ты зашла в тупик, знай — я всегда готов обсудить с тобой все твои проблемы. Договорились?

Она безмолвно кивнула. Доктор был добрым человеком, искренне верившим, что оказывает ей добрую услугу, возвращая в мир. Откуда ему было знать, что единственное, чего хочет Кэрри, — это забиться куда-нибудь в угол, чтобы не видеть никого и ничего.

Выйдя за ворота лечебницы и сев в автобус, направлявшийся к центру города, Кэрри никак не могла отделаться от неприятного ощущения — все вокруг казалось чужим, враждебным. Все так переменилось. Может, было бы все-таки лучше оставаться там, откуда она только что ушла? Там требовалось лишь функционировать, а не мыслить.

Почувствовав на себе мужской взгляд, Кэрри поплотнее завернулась в складки свободно болтавшегося на ней пальто, отвела глаза в сторону. Все мужчины — враги.

Дверь дома на Парк-авеню распахнул дворецкий.

— Меня зовут Кэрри, — выдавила она в смущении, осознав, что стоит на пороге особняка, находящегося буквально в трех шагах от дома мистера Даймса, где когда-то ей было так хорошо. — Я новая служанка, — пояснила Кэрри.

Дворецкий нахмурился.

— Тебе следовало бы стучаться в заднюю дверь.

— Простите… Я не знала…

Пробормотав что-то в негодовании, он неохотно впустил ее в дом.

— Иди за мной.

Глядя ему в спину, Кэрри спустилась вниз по какой-то лестнице и очутилась в большой кухне, где у плиты стояла чернокожая толстуха-кухарка и помешивала что-то в кастрюле.

— Миссис Смит, — обратился к ней дворецкий, — это Кэрри, новая служанка. Оставляю ее на ваше попечение. Думаю, миссис Бекер захочет взглянуть на нее, прежде чем допустить в комнаты.

— Само собой, мистер Бил. — Повернувшись к Кэрри, толстуха пропела:

— Ты уже была в услужении, моя девочка?

Кэрри кивнула.

— Ну, тогда ты и сама знаешь, что твою постель никто не будет убирать розами.

Вновь она стала прислугой. Вновь с утра до вечера одно и то асе. Застелить кровати. Выбить пыль. Выскрести грязь. Вычистить туалет. Вымыть ванну. Ползая на четвереньках, отполировать мраморные полы. Выстирать. Выгладить.

Кэрри принималась за работу в шесть утра, заканчивать ей частенько приходилось в десять-одиннадцать вечера. За такую работу ей платили меньше ста долларов в месяц, и тем не менее это считалось потолком для живущей в доме прислуги.

Обилие работы ничуть не угнетало Кэрри. Наоборот, она забывала о всяких мыслях, она чувствовала себя бодрее, когда была чем-то занята. Раз в месяц ей полагался выходной. Не имея ни малейшего представления о том, как можно распорядиться своим свободным временем, Кэрри чаще всего просто не выходила из дому.

С хозяевами встречалась она нечасто. Кухарка проинформировала ее, что мистер Бекер весьма богат, а фотографии миссис Бекер можно встретить в каждом номере дорогих светских журналов.

— Как-нибудь, когда ее не будет дома, я покажу тебе ее гардероб — у нее там больше тридцати пар туфель! — пообещала Кэрри миссис Смит.

Белый Джек — промелькнуло в мозгу Кэрри. У него обуви было не меньше.

Белый Джек. Высокий, стройный, с черной блестящей лысиной. Неотразимый. Ей вспомнились его двадцать три костюма, его манера осматривать себя в зеркале, его улыбка.

Белый Джек. Он чуть было не отправил ее на тот свет.

Без всякого интереса она подумала о том, где он сейчас может находиться, чем заниматься, есть ли у него женщина.

Белый Джек. Что она сделает, если увидит его вновь?

Убьет эту мразь.

ДЖИНО. 1937

На последней холостяцкой вечеринке Косты, где присутствовали только мужчины, Джино чувствовал себя абсолютно не в своей тарелке. Сидя за столом, он наблюдал за происходящим сквозь полуприкрытые веки: сборище старшеклассников — орут, хохочут, кидаются друг в друга хлебными шариками.

Когда по традиции из огромного торта появилась обычная обнаженная девушка, Джино показалось, что все эти тридцать четыре недавних выпускника колледжа вот-вот одновременно кончат. Господи! Да они ни разу в жизни не видели голой женщины!

Еще до начала вечеринки он выяснил, кем был муж Леоноры, и теперь не сводил с него глаз. Любовь его вышла замуж за какого-то болвана. Эдвард Филип Грационе. Полное ничтожество, работает в банке своего отца, волосы цвета кукурузы и глаза навыкате. Фигура звезды футбола, кем, впрочем, он и являлся в колледже, когда они с Леонорой поженились.

Джино невыносимо хотелось увидеть ее, он покрывался потом при одной мысли о Леоноре, и это злило его. Прошло столько времени, что пора бы уже привыкнуть.

Разум его привык. Только тело никак не могло в это поверить.

— Дженнифер, не дергайся! — строго сказала Леонора. — Как же я смогу застегнуть эту штуку, если ты и секунды не простоишь спокойно?

— Прости, я больше не буду. Обещаю.

Дженнифер Бриэрли, невеста Косты, неподвижно замерла в центре своей спальни, давая Леоноре возможность застегнуть на ней стягивающий талию корсет.

— Слишком туго! — пожаловалась она, когда с пуговицами было покончено. — Я не могу вздохнуть!

— А тебе это и не нужно, — решительно ответила Леонора. — По-моему, мы обе заслужили по глотку шампанского, как ты думаешь? , — Сейчас всего одиннадцать утра.

— Сегодня ты выходишь замуж. Может, сбегать вниз и притащить сюда бутылочку?

Дженнифер кивнула. Бедная Леонора. Дженнифер известно, что ее подруга пьет, но в одиннадцать утра — не слишком ли рано?

— Вот! — Не прошло и пяти минут, как торжествующая Леонора вернулась в комнату, держа в руках бутылку шампанского и два бокала.

— Voila!

Она умело открыла бутылку, без хлопка, без рвущейся вверх пены, и наполнила бокалы. Протянула Дженнифер.

— Выпьем за твой брак, — предложила она тост; в голосе ее слышалась легкая горечь. — Да будет он счастливым!

Дженнифер сделала глоток искрящейся и шипящей жидкости и поставила свой бокал на стол.

Леонора несколькими большими глотками осушила свой и тут же наполнила его вновь.

— Надеюсь, ты отдаешь себе отчет в том, куда лезешь? — с еще более заметной горечью спросила она.

— Я никуда не лезу, — мягко ответила Дженнифер. — Я выхожу замуж за человека, которого люблю.

— Как только ты станешь его собственностью, — фыркнула Леонора, — любовь очень быстро уйдет.

— Я не буду собственностью Косты, а он — моей. Мы просто окажемся вместе — потому что мы оба этого хотим.

— Хм. — Леонора отпила из бокала. — Поговорим об этом через пару лет, когда ваш роман закончится. Жена всегда принадлежит мужу, если, конечно, она себе это позволяет.

— Леонора, прошу тебя, не будем сейчас об этом говорить. Я знаю, что у вас с Эдвардом ничего не выходит, но это вовсе не значит, что каждый брак должен быть таким же, как ваш.

— Конечно, конечно. — Леонора подлила себе шампанского. — Я сейчас вернусь. — Она быстро вышла из спальни, не желая, чтобы подруга видела ее слезы. В конце концов, у Дженнифер сегодня радостный день, и нет никакой нужды портить его.

С самого утра Леонора думала о Джино Сантанджело и только расстраивалась от этого. Как он сейчас выглядит? Все такой же? Смуглый, молчаливый и опасный своей красотой? Или же он изменился — как и она?

Леонора знала, что давно уже перестала быть той девочкой, в которую он тогда так без оглядки влюбился. Стоя перед зеркалом, она видела на своем лице ранние морщинки, горькую складку у рта. Почему же, ну почему она не дождалась его? Может, из-за его писем — до отвращения романтических, так не похожих на него? Или причина в том, что поблизости от нее всегда оказывалось множество молодых людей, с которыми каждый раз все получалось по-другому? А уж если она решила попробовать одного, то было бы только справедливо после него попробовать и его приятеля.

Потом появился Эдвард. Потом Мария. Потом она пристрастилась к спиртному. Потом пошли любовники.

Брови Леоноры дрогнули. Джино Сантанджело. Гроза девчонок. И что в нем такое есть?

— Сукин ты сын! — рассмеялся Джино. — Ты и в самом деле собираешься это сделать? Коста улыбнулся.

— Ну да. — Они сидели в лимузине, который должен был доставить жениха в церковь. — Теперь мне уже будет трудно сдать назад. К тому же Дженнифер — просто потрясающая девушка.

— Уж если ты решил на ней жениться, малыш, то я в этом уверен.

— Конечно, она не так ошеломительно красива, как Синди, — честно признал Коста. Джино захохотал.

— Синди! Ошеломительно красива! Малыш, да если бы она услышала твои слова, то бросилась бы целовать твои ботинки!

— Дженнифер полностью меня устраивает, — не обращая внимания на веселье друга, продолжал Коста. — Она просто чудо, и я не могу понять, почему мне понадобилось столько времени, чтобы рассмотреть это, ведь, в конце концов, она же всегда была лучшей подругой Леоноры.

Имя повисло в воздухе.

Вот-вот они подъедут к церкви.

Вот-вот Джино вновь встретится с ней.

Глядя в окно, Джино с трудом проглотил стоявший в горле комок.

Синди пришлось взять такси, чтобы попасть в церковь. Одетая в костюм из белого шелка, плотно облегавший каждый плавный, соблазнительный изгиб ее тела, она небрежно набросила пелеринку из голубых песцов на плечи. Волосы подобраны в высокую модную прическу, украшенную небольшой плоской белой шляпкой. В ее понимании она очень походила на кинозвезду — факт этот отрицать нельзя. От взгляда на нее сам Кларк Гейбл потерял бы сознание.

— Замуж выходишь, или еще что-нибудь, а, красавица? — спросил ее таксист.

— Я приглашена, — высокомерно бросила ему в ответ Синди, расплатилась и стала подниматься по ступеням лестницы.

Как это глупо — отправляться в храм, на бракосочетание — в такси. Неужели Джино не мог распорядиться, чтобы за ней послали машину? Но когда она пожаловалась ему на это, он просто ответил:

— Я забыл.

Моложавый и привлекательный распорядитель церемонии окинул Синди восхищенным взглядом.

— Жениха или невесты? — обратился он к ней с вопросом.

— Что? — Голубые глаза Синди от изумления расширились.

— Жениха или невесты?

Она ничего не понимала.

К первому откуда-то на помощь подошел второй, сложением и обликом напоминавший какого-то мифологического героя.

— Вы являетесь родственницей или другом жениха или невесты? — уточнил он.

— А что?

Синди подумала, что неплохо бы было увидеть этого греческого бога без одежды.

— Нам необходимо знать это, чтобы посадить вас в соответствующей половине церкви. — Он рассмеялся. Синди вспыхнула. Не дай Бог, ее примут за дурочку!

— Старая знакомая Косты.

Беря ее за руку, молодой грек улыбнулся.

— Ну и счастливчик же этот Коста!

Дженнифер Бриэрли царственной походкой шла по центральному проходу храма, опираясь на локоть отца. Королева дня.

Перед ней выступала Леонора, а впереди медленно двигались еще три подружки невесты и Мария — девятилетняя дочь Леоноры.

Процессия была весьма торжественной, и никто не обратил внимания на то, что тело Леоноры сотрясает легкая дрожь.

Стоя в переднем ряду, Коста чувствовал, как по вискам его струится пот. Ему хотелось в туалет. Ему хотелось курить. Ему нужно было выпить.

Джино сохранял полное присутствие духа. Потребовалось напряжение всех его сил, чтобы удержаться от попыток повернуть голову и бросить взгляд на проход. Вовсе не невесту горел он желанием увидеть. Он знал, что там, перед ней — Леонора.

— Что-то мне не по себе, — негромко пробормотал Коста.

— Все будет отлично. Держись.

Дженнифер вместе с отцом уже подходили к первому ряду. Коста и Джино, державшийся чуть позади, двинулись им навстречу. Теперь уже ничто не мешало Джино рассмотреть подружку невесты. Внезапно внутри у него похолодело. Она ничуть не изменилась'. Даже в неверном блеске церковных свечей он отчетливо видел ее лицо.

Она стояла чуть в стороне, так что к Джино был обращен только ее тонкий профиль, голова немного приподнята, те же замечательные волосы, тот же сияющий взгляд, розовое платье с множеством оборок мягко повторяло линии ее высокой груди и пышными складками спадало на пол.

Во рту у Джино пересохло. Он отвел взгляд от Леоноры, уставившись в какую-то точку пространства прямо перед собой.

Церемония началась, и ему вовсе не хотелось упустить хотя бы миг.

Остаток дня прошел для Джино в какой-то дымке. Торжественный обед, прием. Шампанское, прекрасная еда, речи, тосты.

Во взгляде Франклина Дзеннокотти читалось все то же старое недоверие. Мэри, его жена, приветствовала Джино с материнской приветливостью.

Синди флиртовала напропалую, похожая на дорогую проститутку, обдавая своим жарким дыханием каждого присутствовавшего молодого человека — в том числе и мужа Леоноры, оказавшегося и в самом деле таким недалеким, каким он выглядел в глазах Джино.

Не отрывая глаз друг от друга, Коста и Дженнифер никого и ничего вокруг себя не видели. Они сидели, держась за руки, и обменивались им одним понятными улыбками.

И, наконец, она сама.

Леонора.

Теперь уже вовсе не девушка. Молодая двадцативосьмилетняя женщина.

— Как дела? — будничным голосом спросил Джино.

— Отлично. А у тебя? — еще более буднично отозвалась Леонора.

— Неплохо.

— Я рада.

Молчание. Очень долгое молчание.

— Я слышал, у тебя прекрасная дочка? — в голосе Джино слышался интерес.

— Да. Мария. — На Леонору этот интерес не произвел никакого впечатления. Вновь молчание.

— У меня детей пока нет.

— Нет?

Они стояли у танцевальной площадки, мимо проносились пары.

— По-моему, мы должны к ним присоединиться — шафер и подружка невесты, как ты думаешь?