КулЛиб - Скачать fb2 - Читать онлайн - Отзывы
Всего книг - 397940 томов
Объем библиотеки - 519 Гб.
Всего авторов - 168971
Пользователей - 90479

Впечатления

argon про Бабернов: Подлунное Княжество (СИ) (Фэнтези)

Редкий винегрет...ГГ, ставший, пройдя испытания в неожиданно молодом возрасте, членом силового отряда с заветами "защита закона", "помощь слабым" и т.д., с отличительной особенностью о(отряда) являются револьверы, после мятежа и падения государства, а также гибели всех соратников, преследует главного плохиша колдуна, напрямую в тексте обозванным "человеком в черном". В процессе посещает Город 18 (City 18), встречает князя с фамилией Серебрянный, Беовульфа... Пока дочитал до середины и предварительно 4 с минусом...Минус за орфографию, "ь" в -тся и -ться вообще примета времени...А так -забавное чтиво

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).
ZYRA про серию Горец (Старицкий)

Читал спокойно по третью книгу. Потом авторишка начал делать негативные намеки об украинцах. Типа, прапорщики в СА с окончанем фамилии на "ко" чересчур запасливые. Может быть, я служил в СА, действительно прапорщики-украинцы, если была возможность то несли домой. Зато прапорщики у которых фамилия заканчивалась на "ев","ин" или на "ов", тупо пропивали то, что можно было унести домой, и ходили по части и городку военному с обрыганными кителями и обосранными галифе. В пятой части, этот ублюдок, да-да, это я об авторе так, можете потом банить как хотите! Так вот, этот ублюдок проехался по Майдану. Зачем, не пойму. Что в россии все хорошо? Это страна которую везде уважают? Двадцатилетие путинской диктатуры автора не напрягают? Так должно быть? В общем, стало противно дальше читать и я удалил эту блевоту с планшета.

Рейтинг: 0 ( 3 за, 3 против).
Serg55 про Сердитый: Траки, маги, экипаж (СИ) (Альтернативная история)

ЖАЛЬ НЕ ЗАКОНЧЕНА

Рейтинг: 0 ( 1 за, 1 против).
kiyanyn про Караулов: Геноцид русских на Украине. О чем молчит Запад (Политика)

"За 23 года независимости выросло поколение людей, которое ненавидит Россию."

Эти 23 года воспитания таких людей не смогли сделать того, что весной 2014 года сделал для воспитания таких людей Путин, отобрав Крым и спровоцировав войну на Донбассе :( Заметим, что в большинстве даже те, кто приветствовал аннексию Крыма, рассматривая ее как начало воссоединения России и Украины, за которым последует Донбасс и далее на запад - сейчас воспринимают ее как, в самом мягком случае, воровство :(, а Путина - как... ну не место здесь для матов :) Ну вот появился бы тот же закон о языках, если бы не было мотивации "это язык агрессора"? Может, и появился бы, но пробить его по мирному времени было бы куда сложнее...

А дальше, понятно, надо объяснить хотя бы своим подданным, почему это все правильно и хорошо, вот и появляется такая, с позволения сказать, "литература" - с общей серией "Враги России". Уникальное явление, надо сказать - ну вот не представляю себе в современном мире государства, которое будет издавать целую серию книг о том, что все вокруг враги... кстати, при этом храня самое дорогое для себя - деньги - на вражеской территории, во вражеских банках, и вывозя к врагам детей и жен (в качестве заложников или как? :))

Рейтинг: -1 ( 4 за, 5 против).
plaxa70 про Сагайдачный: Иная реальность (СИ) (Героическая фантастика)

Да-а, автор оснастил ГГ таким артефактом, что мама не горюй. Читать, как он им распорядился, довольно интересно. Есть и о чем подумать на досуге. Вобщем вполне читабельно. Вроде есть продолжение?

Рейтинг: +2 ( 2 за, 0 против).
ANSI про Климова: Серпомъ по недостаткамъ (Альтернативная история)

Очень напоминает экономическую игру-стратегию. А оконцовка - прям из "Золотого теленка" (всё отобрали))

Рейтинг: +2 ( 2 за, 0 против).
Интересненько про Кард: Звездные дороги (Боевая фантастика)

ISBN: 978-5-389-06579-6

Рейтинг: -1 ( 0 за, 1 против).

Инопланетянин (сборник) (fb2)

- Инопланетянин (сборник) (а.с. Классическая библиотека приключений и научной фантастики) 2.52 Мб, 557с. (скачать fb2) - Юрий Гаврилович Тупицын

Настройки текста:



Юрий Гаврилович Тупицын
Инопланетянин (сборник)



ТАЙНА ИНЖЕНЕРА ГРЕЙВСА
Глава 1

Вопреки обыкновению Рене Хойл, не очень известный, но подающий надежды журналист, не поехал утром в редакцию, а остался у себя дома, чтобы подработать начатую накануне статью. Не случись этого, жизнь скорее всего пошла бы по совершенно иной колее, но он остался, больше того — засиделся над ничем не выдающейся статьей непростительно долго. Статья никак не клеилась, черт знает почему! Может быть, потому, что вот уже третий день подряд, почти не переставая, шел мелкий-мелкий, холодный и противный осенний дождь. И, вместо того чтобы работать, Рене Хойл, облокотившись о письменный стол, скучающе смотрел в окно. Городской пейзаж, рисовавшийся за толстым стеклом, покрытым натеками дождя, был похож на кадр из сентиментального фильма.

Рене чуть вздрогнул, когда зазвонил телефон. Звонил он самодовольно, неутомимо и противно, как это умеют делать домашние телефоны, когда хозяину не хочется брать трубку. А Рене не хотелось, он даже не изменил ленивой позы, только скептически скосил глаза на явно выходивший из себя аппарат. Разговор с шефом, который, должно быть, интересовался причинами отсутствия Рене Хойла в редакции, ему вовсе не улыбался.

Залившись напоследок особенно продолжительным истеричным звоном, телефон наконец-таки выдохся и обессиленно умолк. Рене сделал телефону презрительную гримасу, только что язык не показал, отодвинул в сторону недописанную статью, спрятал в карман свой «паркер» и встал из-за стола. Но в редакцию ехать ему все-таки до чертиков не хотелось. Оглядев комнату, он переставил кресло поближе к журнальному столику, надел пиджак, висевший на спинке рабочего стула, и прошелся по мягкому ковру, делая энергичные разминочные движения, похожие на те, что делают легкоатлеты перед стартом. В этом не было ничего удивительного, Рене был известен в журналистских кругах как разносторонний и небесталанный спортсмен-любитель.

Короткий, энергичный звонок заставил его вскинуть голову. Это был уже не телефон, звонили у входной двери. Последовала тягучая пауза, во время которой Рене оставался неподвижным. Послышался осторожный и весьма своеобразный металлический шорох. Не нужно было особой прозорливости, чтобы догадаться о причинах его возникновения: кто-то пытался открыть дверной замок, а так как он не торопился поддаваться этим усилиям, можно было заключить, что отпереть замок пытались не добропорядочным путем, а легкомысленной пройдохой-отмычкой. Конечно, чтобы не обострять ситуацию, естественнее всего было попросту окликнуть непрошеного визитера, который, само собой, не замедлил бы ретироваться. Можно было поступить и более мужественно, хотя и рискованно: вызвать полицию и, выполняя свой гражданский долг, попытаться задержать жулика. Рене почти не сомневался, что за дверью орудовал представитель именно этой древней профессии. Но Рене Хойл не сделал ни того, ни другого. Наверное, он посчитал недостойным журналиста, имеющего отношение к уголовной хронике, столь глубоко тривиально прерывать зарождающееся загадочное преступление. Рене лишь беззвучно усмехнулся, бесшумно ступая по ковру, отступил к стене и спрятался за портьерой.

И вовремя. Солидный, но отнюдь не крепкий духом замок, уступая настойчивым домоганиям легкомысленной отмычки, потерянно щелкнул. Чуть слышно скрипнула входная дверь и снова, теперь уже смачно, щелкнул замок, окончательно склоненный на путь предательства. Наступила тишина. Прижавшись всем телом к стене и держа правую руку в боковом кармане пиджака, Рене Хойл напряженно ждал. Прошло несколько томительных секунд, и в комнату бесшумно, но совершенно непринужденно, отнюдь не тем крадущимся шагом, которым имеют обыкновение входить в квартиру воры, вошел крупный мужчина. Мягкая шляпа была надвинута на самые глаза, а руки глубоко засунуты в карманы легкого плаща. Остановившись посреди комнаты, мужчина спокойно огляделся. Рассеянный оконный свет упал на его редкие рыжеватые волосы и красное лицо с грубоватыми, четко вырубленными чертами. Лицо Рене вытянулось, а губы сложились так, словно он собирался присвистнуть от удивления. Но он не присвистнул, а нахмурился, отчего его выпуклый лоб прорезала глубокая вертикальная складка. Между тем мужчина, столь бесцеремонно забравшийся в чужую квартиру, еще раз огляделся, на короткое мгновенье задержав взгляд на портьере, вынул руки из карманов и все с той же солидной неторопливостью, которая отличала все его движения, принялся расстегивать плащ.

Лоб Рене Хойла разгладился. Откинув портьеру, он с беззаботной улыбкой шагнул вперед:

— Салют, Чарли!

Джентльмен в мягкой шляпе резко обернулся. Рука его скользнула было в карман плаща, но на полдороге замерла и медленно опустилась. После довольно натянутой паузы мужчина свободным движением сбил свою мягкую шляпу на затылок и улыбнулся в ответ:

— Салют, Рене. Как поживаете?

— Я-то хорошо. — Рене, засмеялся, весело оглядывая гостя с головы до ног. — А вот как вы?

— Да и я неплохо! — Краснолицый мужчина изо всех сил старался держаться непринужденно, и это ему почти удавалось.

— Пока неплохо, — журналист выразительно подчеркнул слово «пока». — Но, в принципе, те, кто нарушает святой британский принцип «ТУ КИП ПРАЙВЭСИ», должны жить плохо, даже отвратительно.

Чарльз Митчел владелец частной сыскной конторы, секунду испытующе смотрел на Хойла, потом натянуто, хотя и добродушно, улыбнулся:

— Всегда возможны исключения. Особенно, когда речь идет о старых знакомых.

Они и правда были старыми знакомыми. Когда Рене Хойл только начинал свою газетную карьеру, уголовно-судебная хроника обеспечивала ему более или менее сносный заработок. В ту пору он и установил с Митчелом довольно тесные контакты. В настоящую дружбу их взаимоотношения так и не перешли, хотя поначалу казалось, что дело шло именно к этому, а застыли где-то на том уровне, который детектив достаточно точно определил как «старое знакомство».

Разглядывая Митчела, Рене выразительно покачал головой:

— Ну уж нет! Вы допустили не мягкую бестактность, вы нарушили, можно сказать, основополагающий принцип самого британского бытия. Мой дом — моя крепость! О каких исключениях тут можно говорить? О каких компромиссах? Что я? Бог вам не простит этого, Чарльз! — Проговорив все это тоном пастора, читающего воскресную проповедь, Рене усмехнулся и деловито предложил: — Да вы раздевайтесь, раз уж пришли в гости, хотя и без приглашения, раздевайтесь и присаживайтесь.

Когда Митчел пристраивал плащ и шляпу на вешалку, Рене серьезно посоветовал:

— Не забудьте переложить пистолет. Вдруг понадобится?

— В пиджаке у меня есть другой, — ответил Митчел, приглаживая перед зеркалом волосы.

— Вы прямо-таки не человек, а ходячий арсенал!

Митчел повернулся к журналисту и развел большими сильными руками.

— Что поделаешь, такая уж у меня профессия. Ведь и вы, наверное, не расстаетесь со своей ручкой и записной книжкой.

— Это верно.

Рене усадил детектива в кресло, а сам присел рядом, на край стола.

— Плохи ваши дела, Чарли, — сочувственно сказал он, покачивая ногой. Представляете, какой поднимется шум, когда я тисну в своей газете соответствующий материал? Частный детектив в роли квартирного жулика!

Митчел вздохнул, вытер большим цветным платком лицо и осторожно согласился:

— Да, хорошего в этом мало. Такие сейчас времена.

— Вот именно. Даже министры сидят в тюрьме за тайное вторжение в дела конкурентов.

— Вы имеете в виду дело Уотергейта? Там большая политика на президентском уровне, а я человек маленький.

— Это верно. В тюрьму вас, наверное, не посадят, а контору вашу прикроют наверняка, это я гарантирую.

Митчел помолчал, внимательно глядя на Хойла, потом крякнул и полез в карман пиджака.

Рене внимательно проследил за тем, как Митчел достал из кармана сигару.

— Не возражаете? — спросил детектив, пристраивая ее в углу рта.

Рене молча пододвинул ему пепельницу.

— Вы напрасно меня опасаетесь, Рене, — миролюбиво проговорил Митчел, удобнее устраиваясь в кресле. — Я не собираюсь прибегать ни к пистолету, ни к каким-нибудь другим фокусам.

— Догадываюсь. Но на всякий случай страхуюсь.

Митчел одобрительно кивнул и снова затянулся сигарным дымом.

— Я реалист, попался как мальчишка и проиграл — чего же брыкаться? Но мне сдается, — в маленьких проницательных глазках детектива появилось хитроватое выражение, — умные люди всегда могут договориться и прийти к взаимовыгодному соглашению.

Рене скептически поджал губы и медленно проговорил:

— Не совсем понимаю, что вы можете предложить мне в обмен на молчание. Взяток я не беру.

— Это я знаю, я вообще очень многое о вас знаю. — Митчел пыхнул дымом, вынул сигару изо рта и описал ею в воздухе затейливую кривую. — Я имею полномочия сделать вам одно очень интересное и выгодное предложение.

Рене усмехнулся:

— И для этого вы прибегли к отмычке?

— Совершенно верно. — Митчел постепенно обрел привычную уверенность. Ибо прежде чем делать это предложение, мне поручили тщательно осмотреть вашу квартиру.

Хойл сделал большие глаза:

— Но зачем. Бог мой?

Покачивая головой, Митчел наставительно проговорил:

— Как вы еще молоды, Рене. Квартира — это своеобразная визитная карточка человека, очень емкая и глубоко индивидуальная. Можно изменить убеждения, внешность, голос, походку, манеру вести себя. За хорошую цену можно приобрести даже новую кожу на кончиках пальцев и натянуть нос самым опытным дактилоскопам. Но изменить привычки, которые мы впитываем в поры своей души и тела с самых пеленок, невозможно, поверьте. А эти привычки, неведомо для хозяина, отражаются на тех предметах, которые сопутствуют вам за обеденным столом, в постели, в ванной комнате и рабочем кабинете. Я уж не говорю о том, что, хорошенько пошарив, можно иной раз наткнуться на секретные и безотказные ключи к самым скрытым уголкам личности.

— Например? — с любопытством спросил Рене.

— Примеров сотни: оружие, наркотики, средства связи и тайнописи, такие находки разят наповал, как пуля из крупнокалиберного пистолета. А разве маловажно знать по-настоящему любимые сигареты, закуски и качество постельного белья? Аристократ от рождения днем еще может носить чужую личину и терпеть дешевые неопрятные костюмы, но у себя дома он порой не выдерживает и позволяет себе понежиться в привычном шелковом или батистовом белье. Квартира, дорогой Рене, часто говорит о человеке ничуть не меньше, чем тщательно заполненное на него пухлое досье. — Митчел искоса глянул на журналиста плутоватыми глазами. — Как бы то ни было, в данной ситуации можно считать, что детальный осмотр вашей квартиры состоялся и произвел на меня самое благоприятное впечатление.

Внимательно разглядывая его, Рене прищурился.

— Положа руку на сердце, Чарли, — доверительным тоном спросил он, — вы ведь не первый раз посещаете меня нелегально?

Митчел хмыкнул:

— С чего вы взяли?

— Уж очень легко вы отказались от осмотра моей квартиры и пошли на компромисс. Пожалуй, вам не хватало лишь деталей.

Митчел одобрительно хохотнул:

— А котелок у вас варит. Я обнаружил у вас небольшой потайной сейф, а насиловать мне его не хотелось. Вот я и решил посетить вас вторично, уже с ключом.

— А какое впечатление оставил ваш первый нелегальный визит? Понимаете ли, как и полагается репортеру, я ужасно любопытен.

Митчел помолчал, покусывая нижнюю губу.

— Должен заметить, что квартира ваша не совсем обычна, даже подозрительна. Но эта подозрительность, так сказать, не выходит за пределы британских допусков.

— Вот как!

— Именно так. Уж очень много у вас научной, причем специальной литературы. Математика, физика, кибернетика — право, это многовато для одного человека, даже такого неглупого, как вы. Тем более, что вы никогда не козыряете своей ученостью.

— С каких это пор скромность стала пороком?

— С тех пор, как восторжествовал американский образ жизни и старые пуританские идеалы канули в вечность. А потом, репортер и скромность понятия просто несовместимые.

— Что плохо для репортера, неплохо для главного редактора или владельца газеты, — спокойно ответил Хойл.

— Верно. И это единственное правдоподобное объяснение. К счастью, вы поделились своими мечтами кое с кем из друзей.

— У меня нет друзей, — холодно прервал детектива Хойл, — только приятели.

Митчел осклабился:

— Это мне тоже известно, тоже подозрительно и тоже не выходит за рамки дозволенного британскому подданному. Впрочем, большинство ваших оригинальных качеств не только не показалось предосудительным моим заказчикам, но и весьма их заинтересовало.

— Это должно меня радовать?

— Да, — серьезно ответил Митчел, — выполните их поручение, станете если не богатым, то, во всяком случае, не бедным человеком.

— А что придется делать? Революцию в Латинской Америке или взрыв в конторе конкурентов?

— Да я и сам не знаю. Мне лишь известно, что поручение будет связано с многочисленными разъездами чуть ли не по всей планете.

Хойл погрозил ему пальцем:

— Не темните, Чарли.

— Клянусь! — с самым честным выражением лица проговорил Митчел.

— Не клянитесь. Лучше будьте джентльменом: открывать карты, так уж до конца.

— Джентльменом? Зачем мне это надо?

— Ладно, будьте бизнесменом.

Митчел прищурил один глаз:

— И что я получу взамен?

— Похороны истории с отмычкой.

— Похороны и виски. Маловато, невыгодный бизнес.

Рене проникновенно улыбнулся:

— И рекламную статью о вашей конторе.

— Это уже деловой разговор. Несите виски.

Пока Хойл доставал бутылку, бокалы, укладывал на тарелку кубики прозрачного льда, Митчел проговорил:

— Надеюсь, вы понимаете, что я иду на некоторое нарушение профессиональной этики и что мои наниматели ни в коем случае не должны знать об этой части нашего разговора?

— Вы меня обижаете, Чарльз.

Наполнив бокалы золотистой жидкостью, Хойл сказал вполголоса:

— Пейте, Чарльз.

Митчел не заставил просить себя дважды.

— О-о! — сказал он тоном знатока, осторожно опуская бокал и понизив голос. — Вам придется заняться поисками одного ученого, атомщика или что-то в этом роде. Он сотрудничал с фирмой наших нанимателей, а потом пропал. Не то скрылся, не то его похитили.

Осушив свой бокал, Рене спросил:

— Здесь, в Лондоне?

— Нет, в Габоне. Там урановые рудники.

— Мне казалось, они в Конго.

— И в Габоне тоже. Это ведь рядом.

— Имя ученого?

Митчел медлил с ответом. Рене прижал руку к сердцу:

— Чарльз, положитесь на мою скромность. Я буду нем, как катафалк.

— Вильям Грейвс.

Глава 2

Митчел внезапно и резко затормозил, отчего «понтиак» подался на рессорах вперед, а потом мягко закачался, как лодка на волнах от прошедшего вдали теплохода.

— Приехали. Вот дом, а вот ворота. Здесь живет сэр Дэвид Патрик Аттенборо — отпрыск разорившегося древнего рода, ныне процветающий в деловом мире юрисконсульт, адвокат и вообще приближенное лицо моих и ваших нанимателей.

Глядя на дом и на высоченный забор, его окружавший, Рене поежился:

— Скажите, Чарли, а какого черта эти люди выбрали меня? Именно меня, а не кого-нибудь другого?

Митчел выдвинул пепельницу, взял из нее окурок своей вонючей сигары.

— Ну, прежде всего потому, что я дал вам достаточно лестную характеристику. А потом, — Митчел пожевал сигару, — не буду темнить, Рене. Немалую роль сыграло и то обстоятельство, что вы не коренной англичанин. В случае чего плакать о вас будет некому, а самое главное — некому будет поднимать шум.

— Это в каком же случае? — с некоторой нервозностью поинтересовался Хойл.

Митчел выразительно поднял очи к небу:

— Все в руках Божьих! Вы же не на воскресный пикник поедете, Рене. А деловые люди даром денег не платят. — Он покосился на хмурое лицо журналиста и дружески положил свою красную лапу на его плечо. — Но не думаю, что дело чрезмерно рискованное, во всяком случае, вам оно по плечу. А потому торопитесь, Рене. Фортуна капризна, я знаю это. Она редко бывает щедрой дважды.

— Она редко бывает щедрой и однажды, — вздохнул Рене, подумал и вдруг задорно вскинул голову. — А впрочем, не боги горшки обжигают!

— Вот это правильно. — Митчел слегка сжал его плечо и требовательно проговорил: — О деле с отмычкой и наших приватных беседах — ни слова! Взамен вам добрый совет, старина. Если дадите согласие, не вздумайте потом вилять, давать задний ход, а тем более, — в голосе детектива послышались хмурые нотки, — вести двойную игру в пользу вашей газеты или кого-нибудь еще. Это кончится для вас очень плохо.

— Меня лишат премиальных?

Митчел не ответил, лишь дружески подтолкнул журналиста в спину. Рене понимающе кивнул ему в ответ и неторопливо выбрался из машины.

— Удачи, — сказал ему вслед Митчел. — Попутного ветра и три фута под килем.

«Понтиак» приглушенно-благородно рявкнул мотором, резко взял с места, а Хойл остался перед высоким забором. За ним скромно возвышался двухэтажный, очень аккуратный дом с типично британскими черными натеками сажи на фасаде, которые придавали ему древний утомленный вид. Сделав несколько шагов вдоль забора, Хойл оказался перед калиткой, словно циклоп, строго глянувшей на него единственным оком, через которое было удобно рассматривать визитера. На полтора фута ниже глазка располагалась длинная и широкая щель почтового ящика, отделанная сияющей надраенной медью. Это делало щель похожей на полногубый, хищно приоткрытый рот. Подмигнув суровому дверному оку, Хойл деликатно нажал кнопку звонка. Калитку открывать не торопились. Выждав, по его понятиям, довольно долго, Хойл позвонил еще раз, теперь уже без особой деликатности. И снова никакого результата. Рене собрался позвонить в третий раз, но в это время калитка с приличествующей такому дому солидностью отворилась, открывая за собой газон, ласкающий своей зеленью глаз, печальные оголенные кусты роз, ухоженную дорожку, тянущуюся к дому, и литого мужчину с неподвижной и плоской, как фотография, физиономией. Расплющенный нос сразу выдавал его былую принадлежность к славной когорте боксеров-профессионалов.

— Меня зовут Хойл, Жюльен Рене Хойл, журналист, — непринужденно проговорил Рене.

В оловянных глазах, которые, не мигая, равнодушно разглядывали Рене, промелькнуло нечто вроде ленивой усмешки. Но бычья шея почтительно, с натугой склонилась.

— Сэр Аттенборо ждет вас, — прозвучал бесцветный голос.

Пальто, шляпу и зонтик приняла у Хойла пожилая женщина, такая же молчаливая и невыразительная, как привратник-телохранитель. Попросив подождать, она скрылась за массивной резной дверью из красного дерева. Через несколько секунд она вновь появилась.

— Сэр Аттенборо ждет вас.

Не без некоторого волнения Рене вошел в большой кабинет, уставленный тяжеловесной, находящейся в идеальном порядке, старинной мебелью. Аттенборо сидел за массивным столом и любовно укладывал на специальную подставку в форме китайской пагоды курительную трубку, чашечка которой была сделана в виде баварской пивной кружки с крышкой. На подставке красовались и другие трубки, очевидно, Аттенборо коллекционировал их. Бросив взгляд на журналиста, Аттенборо бережно спрятал трубки в шкафчик, встал из-за стола и направился навстречу приостановившемуся Рене. Двигался он непринужденно, но со странной развинченностью во всех суставах, напоминая марионетку, управляемую не очень опытным кукловодом.

— Мистер Хойл? Рад вас видеть, — сказал он, протягивая вялую холеную руку.

— Я тоже рад, сэр, — склонил голову Рене.

Усадив журналиста, Аттенборо пододвинул курительный столик:

— Сигару, сигарету, трубку?

— Не курю.

— О-о! Похвально! Я юрисконсульт, представляю интересы фирмы Невилла. Пригласил я вас сюда по одному весьма важному и конфиденциальному делу.

У Аттенборо был безукоризненный оксфордский выговор. Поколебавшись, он выбрал длинную египетскую сигарету.

— С вашего разрешения я закурю, мистер Хойл.

Аттенборо щелкнул зажигалкой и с наслаждением затянулся.

— Чарльз ввел вас в курс событий?

— Он меня заинтриговал.

— Да?

— Он сказал, что я могу бесплатно попутешествовать чуть ли не по всему земному шару. А нелюбовь к курению у меня, по-видимому, компенсируется любовью к путешествиям.

— И это все, что он вам сказал?

— Нет, он добавил, что за это путешествие я вдобавок получу кругленькую сумму.

Аттенборо тихонько засмеялся:

— И вы ему поверили?

Журналист пожал плечами:

— Отчасти. Мало ли какие странные фантазии приходят в голову богатым людям.

— Например?

— Н-ну, некоторые из них коллекционируют трубки, а курят сигареты.

Аттенборо снова негромко рассмеялся, благосклонно и вместе с тем очень внимательно разглядывая собеседника.

— Вы говорите по-английски с легким, но все-таки уловимым акцентом, мистер Хойл.

— Естественно, я вырос в Канаде, и моя мать была француженкой.

— Стало быть, вы говорите по-французски?

— Так же превосходно, как по-английски.

Аттенборо оценил шутку, благосклонно кивнул головой.

— А как обстоит дело с немецким?

— Я владею им свободно, но, — Хойл засмеялся, — немцы сразу догадаются, что имеют дело с британцем.

— Пусть себе догадываются. — Аттенборо неторопливо погасил сигарету, размял ее в пепельнице и поднял на журналиста острые черные глаза. Митчел вас не обманул. У вас есть возможность совершить увлекательное путешествие и заработать кругленькую сумму.

— Чем я заслужил такую честь?

— Н-ну, — в раздумье проговорил Аттенборо, — главным образом, своим журналистским, лучше сказать, репортерским талантом, умением сходиться с людьми, заставить их разговориться и так далее. И достаточной образованностью, которая, в противовес общественному мнению, вовсе не характерна для людей вашего круга.

— Никогда бы не подумал, что меня могут оценить так высоко.

— Разумеется, мы потребуем от вас определенного рода услуг.

Рене сокрушенно покачал головой:

— Как жаль, что невозвратно канули в вечность времена Гарун-аль-Рашидов и графов Монте-Кристо! Как скучен наш рационалистический мир, в котором все продается и за все нужно платить. Какого же рода услуги вам требуются? — уже деловито закончил он.

— Весьма деликатные и квалифицированные, — все с той же тонкой улыбкой ответил Аттенборо.

— Надеюсь, речь идет не о шпионаже? — с некоторым беспокойством спросил Рене. — Уверяю вас, в рыцари плаща и кинжала я не гожусь.

— А что вы называете шпионажем?

Хойл удивленно взглянул на него:

— Достаточно неделю посидеть у телевизора, чтобы получить об этом некоторое представление.

Аттенборо вежливо улыбнулся в ответ:

— Вы хотите сказать, что это слежка, стрельба, погони, мгновенно действующие яды, обольстительные женщины и супермужчины?

— Антураж, во всяком случае, именно таков. Но дело не в этом, дело в том, что за шпионаж сажают на электрический стул, вешают или расстреливают, в зависимости от национальных традиций. В лучшем случае, надолго сажают в тюрьму.

— Да, когда речь идет о государственном шпионаже, и решительное нет, когда одна частная фирма интересуется делами другой. Именно такого рода поручение мы и хотим вам дать.

— Какой же фирмой придется интересоваться мне?

— О подробностях вы узнаете, когда дадите согласие сотрудничать с нами, мистер Хойл.

Хойл задумался. Аттенборо предлагал ему не совсем то, о чем говорил Митчел. Но, возможно, Митчел знал лишь о первом этапе задания — найти Вильяма Грейвса. Может быть, даже он сам пытался решить эту задачу, но безуспешно. А после того, как Грейвс будет найден, встанет и задача сбора сведений.

Рене покачал головой.

— Вы предлагаете мне кота в мешке, — произнес он вслух.

— Я предлагаю вам стать если не счастливым, то достаточно обеспеченным и независимым человеком.

— А если я стану покойником?

— Что ж, покойником можно стать и в Лондоне.

— Ну, знаете ли, — глубокомысленно заметил Рене, — в Лондоне я стану солидным покойником-джентльменом, за моим гробом пойдут друзья, шеф скажет над могилой прочувствованную речь, а газета посвятит моей светлой памяти хвалебный некролог. А кем я стану на чужбине? Бездомным покойником-бродягой?

— Если бы дело было опасным, мы бы обратились к профессионалам, — мягко возразил юрист.

— Почему же вы к ним не обратились? Почему обратились именно ко мне?

— А вот это я объясню, когда заручусь вашим принципиальным согласием. Глаза Аттенборо спрятались в складках тяжелых век. — Мистер Хойл! Если вы пришли лишь за тем, чтобы вытянуть из меня максимум сведений, а потом устроить на этой основе дешевую газетную сенсацию, лучше не трудитесь понапрасну, расстанемся, как полагается деловым людям и джентльменам. И не забывайте, впрочем, как и во все другие времена, тайны, которые не созрели для раскрытия, пребольно кусаются.

Хойл глубоко задумался. Аттенборо, нимало не стесняясь, внимательно разглядывал его.

— Н-да, — сказал наконец Хойл и нервно потер руки, — что и говорить, вы меня заинтриговали. Но играть втемную? Согласитесь, с моей стороны это было бы опрометчиво, а с вашей — не по-христиански.

Аттенборо тонко улыбнулся:

— Считайте меня магометанином. На сегодня.

— Велик аллах и Магомет — пророк его? Боги и боги — Бог с ними. Бога поминали, кажется, и перед бомбежкой Хиросимы. Я имею в виду не религиозную, а деловую христианскую мораль, мораль бизнеса.

Глядя на журналиста с явным одобрением, Аттенборо мягко проговорил:

— Хорошо, мистер Хойл, вы так убедительны, что я пойду вам навстречу и приоткрою карты. Только прошу учесть, что все услышанное от меня должно остаться абсолютной тайной. Это прежде всего в ваших же интересах.

— Не считайте меня идиотом, — вздохнул Хойл, — мне вовсе не хочется стать покойником, даже респектабельным.

Аттенборо чуть склонил голову в знак того, что принимает к сведению слова журналиста.

— На первых порах, дорогой Рене, ваша задача будет предельно проста: вам придется отыскать одного человека и уведомить нас о его местонахождении. Затем вступить с ним в контакт и получить от него некоторые сведения научного и технического характера.

— А если он не захочет их дать?

Аттенборо предупреждающе поднял руку:

— Не будем забегать вперед, мистер Хойл.

Рене погладил подбородок, в его обычно спокойных глазах юрист с удовлетворением заметил азартные огоньки.

— Что же я получу в случае удачи, сэр?

— Мы поможем стать вам совладельцем газеты, в которой вы работаете сейчас.

— А если неудача?

— Мы оплатим все ваши расходы. И еженедельно будем выплачивать сумму, равную вашему тройному репортерскому жалованью.

— А аванс?

— За четыре месяца можете получить сразу.

— Тройное жалованье, — вздохнул Хойл, — не Бог весть какое богатство, но для простого журналиста не так уж и плохо. Предложение заманчиво, но вы понимаете, сэр, что большие дела не делаются наспех.

Аттенборо задумался, потом, не глядя на журналиста, сухо проговорил:

— Хорошо, мистер Хойл. Я даю вам сутки на размышление. Только сутки. Если вы завтра в это же время не придете ко мне, то можете вообще не приходить.

Глава 3

Отдохнув после обеда, часов в девять вечера Рене Хойл отправился прогуляться. Этот осенний вечер был на удивление теплым и безветренным, поэтому Рене не надел ни пальто, ни плаща, ни шляпы, но, конечно же, взял большой черный зонт, потому что англичанин без такого зонта — не настоящий англичанин.

До района Челси, куда собрался Рене, можно было добраться на такси, «подземкой» или даблдеккером. Такси было дороговато для простого журналиста, «подземка» — уж очень сера и мрачна для такого хорошего вечера, поэтому Хойл выбрал даблдеккер — красный двухэтажный автобус, красу и гордость фирмы «Лондон дженерал омнибус компани» и едва ли не самый популярный вид британского городского да и междугородного транспорта. По винтовой лесенке Рене поднялся на второй этаж, где были только сидячие места, да и вообще, как он отшучивался от коллег, знавших его «второэтажную любовь», второй этаж — ближе к небу и Богу.

В Челси Рене отправился в «Тоок» — популярный паб, в котором собиралась самая разношерстная публика, в том числе не прославившиеся, но рвущиеся к успеху артисты, художники, поэты и журналисты. Хойл прошел не в бар, где пили и спорили стоя, а в так называемый салон. Пиво здесь стоило на несколько пенсов дороже, но зато можно было посидеть за столиком, постучать костяшками домино и покидать медные стрелки в пробковый круг «дартс», стараясь набрать побольше очков.

Вероятно, по случаю хорошей погоды посетителей в пабе было немного. Хойл выбрал место поукромнее, заказал уже измученной, а потому не очень приветливой официантке сандвичей и пива, а пока бар-тендер с ловкостью фокусника выполнял заказ, незаметно, но внимательно огляделся.

Мистера Смита, или, как Рене называл его гораздо чаще, дяди Майкла, на встречу с которым он пришел, здесь еще как будто не было. Как будто? Дело в том, что Рене предупредил Смита о необходимости соблюдать определенную осторожность и конспирацию. Кто знает, какую личину дядя Майкл изберет сегодня? Тем более что опыта в такого рода делах у него столько, что впору бесплатно раздавать всем ищущим и страждущим. Вдруг ему придет в голову надеть рыжий парик или приклеить ассирийскую бороду? Журналист, удерживая смех, уткнул лицо в кружку светлого пива, которую вместе с парой сандвичей успела принести официантка. Когда Рене ставил кружку на стол, то увидел входящего в зал Смита. На этот раз он пренебрег маскарадом и явился сюда в строгом вечернем костюме. Костюм сидел на нем несколько мешковато, но все равно дядя Майкл выглядел несколько старомодным, респектабельным джентльменом. Правда, будь это не в Челси, а в каком-нибудь другом районе Лондона, его появление в пабе выглядело бы не совсем уместным и внешность бросилась бы в глаза. Но в Челси, в этом лондонском эквиваленте Монмартра, можно было встретить кого угодно. Говорят, что дождливым днем здесь появился на улице совершенно голый мужчина — очевидно, очередное экстравагантное пари. Никто особенно не удивился, во всяком случае, внешне этого не показал, только огромный бобби добродушно поинтересовался: «Надеюсь, вам не очень холодно, сэр?»

У Смита было массивное лицо с неожиданно маленьким упрямым ртом, тонкий с легкой горбинкой нос и близко посаженные темные глаза — типично валлийский облик. Да и в произношении дядюшки Майкла легко угадывались уэльские нотки. Жесткие, с заметной проседью волосы Смита были коротко острижены, лоб в крупных редких морщинах, возле рта — две тяжелые складки, а вот глаза смотрели неожиданно молодо, умно и насмешливо. Валлиец сразу же заметил Хойла и неторопливо подошел к его столику.

— Разрешите? — суховато спросил он, никак не афишируя их близкого знакомства.

— Прошу.

Смит вел себя очень скромно, но было в его манерах, выражении лица и взгляде нечто такое, что сразу ставило его в особое, привилегированное положение. Мигом появилась официантка с очаровательной улыбкой. Заказ валлийца был более чем скромен — виски с содовой и пачка сигарет (правда, и то и другое было первосортным), но ответное «йес, сэр!» официантки было столь почтительным, будто этот сухопарый кельт заказал ужин на десять персон с шампанским, трюфелями и икрой. С интересом наблюдая эту сцену, Рене мысленно позавидовал дяде Майклу и подумал, что ему самому еще многому предстоит научиться.

Равнодушно поглядывая мимо Рене, валлиец открыл пачку «Мальборо», зубами достал сигарету, щелкнул зажигалкой, однако попытка прикурить не удалась — зажигалка лишь напрасно выбрасывала пушистые снопики искр. Смит сердито шевельнул бровями, но, разумеется, не счел возможным докучать просьбой незнакомому человеку — для истинного англичанина такое поведение совершенно естественно.

Говорят, что когда четверо англичан после кораблекрушения попали на необитаемый остров и до того, как их спасли, пробыли вместе несколько суток, то они так и не обменялись ни единым словом: не были представлены друг другу! Как хорошо, что Рене Жюльен Хойл воспитывался не в Англии, а в Канаде!

— Не могу ли я помочь? — предупредительно проговорил Рене, вынимая из кармана зажигалку.

— Если это не затруднит вас.

— Рад быть полезным.

Прикуривая сигарету, Смит, не поднимая глаз, тихо, но очень внятно спросил:

— Что стряслось, сынок?

— Нужен ваш совет, дядя Майкл. Дело серьезное.

По-видимому, сигарета оказалась несколько влажной и никак не хотела прикуриваться.

— А что это за игры в сыщиков и гангстеров?

— За мной слежка, честное слово.

— Не начал ли ты баловаться наркотиками? Или синдромчик похмелья?

— Я застукал у себя на квартире рыжего Митчела.

В знак того, что он все понял, Смит опустил брови. Сигарета наконец-то прикурилась. Валлиец выпустил клуб дыма и, возвращая зажигалку, поблагодарил.

— Не будем говорить об этом, — ответил Рене, пряча зажигалку и снова принимаясь за пиво и сандвичи.

Подошла официантка, принесла скромный заказ валлийца и, вежливо осведомившись, не нужно ли чего-нибудь еще, удалилась. Покручивая пальцами бокал, так что в нем шуршали кубики прозрачного льда, Смит, не меняя равнодушного выражения лица, проговорил:

— Выйдешь отсюда после меня через пять минут. Поднимешься от Темзы до первого перекрестка, повернешь направо, отсчитаешь полсотни шагов и будешь ждать. Я подъеду на сером «ровере» и открою дверцу. Садись без приглашения.

Рене не сдержал улыбку.

— Операция дабл ю!

Отреагировав на эту фразу лишь недовольным движением бровей, Смит выпил свое виски, два глотка, в которых была всего унция спиртного, с пристуком положил на стол семиугольный пятидесятипенсовик, неторопливо поднялся и вышел.

Спустя пять минут Рене ловко вскочил в притормозившую на мгновение серую машину и сел рядом со Смитом. Валлиец с едва приметной улыбкой оглядел журналиста и не то попросил, не то приказал:

— Ну, жертва сыска, рассказывай.

Слушал Смит, казалось бы, с прохладцей, равнодушно, а на самом деле очень внимательно и почти не перебивал: за тридцать лет работы в лондонской полиции он научился слушать. Его руки в кожаных перчатках спокойно лежали на руле, взгляд был устремлен на темную ленту дороги, на силуэты и огни идущих впереди машин. Валлиец управлял автомобилем так, как это делают люди с большим опытом вождения, с крепкими нервами и хорошей сенсомоторикой.

Рене сказал, что когда он по чистой случайности заметил за собой слежку, то сначала все равно не поверил этому: кому да и зачем надо следить за простым журналистом? Но, видимо, подсознательно Рене тем не менее насторожился, потому что, вернувшись домой, с повышенным вниманием оглядел свою маленькую квартиру. И ему почудилось, что в квартире побывал кто-то чужой. Казалось бы, все вещи и безделушки стояли на обычных местах так, как они стояли всегда. Так, да не так! Упрекая себя за мнительность, Рене теперь уже внимательно обследовал свой письменный стол и почти уверился, что кто-то рылся в его бумагах. Последние сомнения исчезли, когда он обнаружил свежие царапины на замочной скважине миниатюрного сейфа. Призадумавшись, Рене вспомнил, что утром, когда он против обыкновения несколько задержался дома, раздался телефонный звонок. Незнакомый голос попросил к телефону не то Мэри, не то Мэнни, а затем извинился, сказав, что ошибся номером. Вся эта история со слежкой, обыском и телефонными звонками не столько напугала, сколько заинтриговала Хойла. Он решил устроить засаду.

— Уж эти мне самодеятельные пинкертоны, — проворчал Смит в пространство. — Вот так и получишь когда-нибудь пулю в живот.

Слушал он теперь Хойла не только внимательно, но и с профессиональным интересом. А Рене не без удовольствия и очень живо уже рассказывал, как он поймал Митчела на месте преступления, заставил его разговориться и выложить кое-какие сведения. Услышав имя Вильяма Грейвса, Смит насторожился, как старый боевой конь, заслышавший звук походной трубы. Он жестом прервал рассказ журналиста и переспросил:

— Вильям Грейвс? Ты не ошибся?

— Нет, Вильям Грейвс, — раздельно повторил журналист.

— Ты уверен, что речь идет об ученом-атомщике?

— Так мне сказал Митчел.

— Ну хорошо, продолжай.

Рене показалось, что Смит теперь слушал его рассказ не так внимательно, как прежде. Слушая, он еще и думал о чем-то, словно примерял, пристегивал сведения журналиста к своим данным и логическим построениям. Это несколько сбивало Рене с толку.

— Аттенборо так и не назвал тебе имя Грейвса? — спросил Смит, когда Хойл добрался до конца своей истории.

— Нет. Он сказал, что все подробности о деле я узнаю, когда дам официальное согласие на участие в нем.

Смит усмехнулся:

— Понятно, чего же еще от него ждать? Я хорошо знаю эту старую травленую лису. — Он помолчал. — Насколько я понял, сынок, ты сомневаешься, стоит ли тебе браться за это темное дело и тебе нужен мой совет?

— Вы абсолютно точно ухватили существо вопроса, дядя Майкл.

— Тогда посиди спокойно, помолчи и дай мне подумать.

Они миновали Вестминстер, Актон и выбрались на автостраду, ведущую к лондонскому аэропорту, тому, что возле Стенсского водохранилища. Несмотря на сравнительно поздний час, движение на автостраде было оживленным, в одном потоке катились лимузины и малолитражки, грузовики разных типов и габаритов, сундукообразные такси и солидные даблдеккеры. Только здесь попадались больше не внутригородские красные, а аэропортовские и междугородные, окрашенные соответственно в серый и зеленый цвета. Смит сидел за рулем со спокойным лицом, разве что крупные морщины на лбу обозначились резче обычного. Можно было решить, что он и не думает ни о чем, а просто ведет себе машину по ночной дороге, приглядываясь к плавающим в темноте разноцветным сигнальным огням попутных автомобилей. Но Рене, хорошо знавший дядюшку Майкла, понимал, что это не так, а поэтому, как и было приказано, сидел смирно и не мешал ходу мыслей опытного детектива.

Собственно, они не были родственниками, Рене называл Майкла дядей по прочно укоренившейся детской привычке. В годы второй мировой войны Эдвард Хойл, отец Рене, и Майкл Смит, канадец и англичанин, в разных ситуациях и в разное время попали в немецкий плен. А вот бежали из лагеря они уже вместе, бок о бок сражались в рядах французского Сопротивления и встретили союзные войска в Париже. Там же, в Париже, Эдвард Хойл познакомился с Жаннет Бланшир и вступил с ней в законный брак. В этом не было ничего удивительного, Эдвард был канадцем французского происхождения родом из Квебека. После окончания войны пути и судьбы боевых друзей разошлись. Эдвард Хойл с молодой женой вернулся на родину, получил техническое образование и работал на заводе электронного оборудования, не очень преуспевая, но и не испытывая серьезных неудач и провалов. Его доброжелатели говорили, что он был небесталанным инженером, но человеком слишком честным и щепетильным для большой карьеры. А Майкл Смит пошел служить в лондонскую полицию, проявил изрядный сыскной талант, стал видным инспектором Скотленд-Ярда, раскрывшим немало сложных и ответственных дел, разъезжал по всему свету. Несколько раз навещал он и семейство Хойлов, а однажды гостил целую неделю. С той поры Рене и стал называть его дядей Майклом.

— Рене, — Смит не отрывал взгляда от дороги, но чтобы привлечь внимание журналиста, положил тяжелую ладонь ему на колено, — забудь о том, что я тебе сейчас скажу. Во всяком случае, никогда и никому не говори об этом, а то у меня могут быть крупные неприятности. Обещаешь?

— Вы меня обижаете, дядя Майкл.

— Пустое. Просто учитываю, что ты еще молод, несколько самонадеян, вот и страхуюсь. Ты не сердись.

— Постараюсь.

Они обменялись улыбками.

— Последнее время, Рене, я нередко выполняю особые и, прямо скажем, деликатные поручения: расследую махинации в сфере частного атомного бизнеса.

— Разве есть частный атомный бизнес? — удивился Хойл. — Я считал, что атомные исследования и производство развиваются в рамках государственных проблем.

— Само собой. Но к выполнению этих программ подключены частные фирмы с их капиталами, специалистами и производственными мощностями. Именно этот альянс «государство — частный капитал» и позволил сравнительно быстро развернуть в Штатах и других промышленных странах сеть коммерчески выгодных ядерных энергостанций. Для частных фирм речь шла о сверхприбылях, а какой бизнесмен устоит перед такой заманчивой приманкой? — Смит помолчал и уверенно закончил: — А где сверхприбыли, там махинации, аферы и авантюры.

Рене покосился на тяжелое, равнодушное лицо старого детектива и усомнился:

— Так ли? Насколько мне известно, ядерное производство хорошо организовано и четко контролируется.

Смит снисходительно взглянул на журналиста:

— Ты недооцениваешь силы денег, сынок. А в мире бизнеса все продается и покупается, дело только в цене. Деньги срывают покрывало с любых тайн, открывают любые замки и двери. Скажи вот мне, какое вещество ценится сейчас дороже всего? Только не роняй себя в моих глазах и не говори мне ничего о золоте. Килограмм современного боевого самолета, обыкновенной серийной машины, стоит значительно дороже килограмма чистого золота.

— Это я знаю, дядя Майкл. — Рене ненадолго задумался. — Какой-нибудь из рабочих изотопов урана?

— Да, обогащенный уран стоит недешево, и его запасы охраняются не менее бдительно, чем сейфы форта Нокс. И тем не менее, — старый детектив ухмыльнулся, — с одного из обогатительных заводов в Штатах вывезли несколько сот тонн обогащенного урана. Говорят, что это сделали израильтяне и что они тайно изготовляют атомные бомбы.

— И это мне известно, дядя Майкл, — терпеливо заметил Хойл. — Как-никак профессия обязывает.

Наверное, валлийцу не понравился этот тон. Он покосился на Рене и проворчал:

— Профессия! Сегодня журналисты говорят одно, завтра забывают об этом и утверждают противоположное, а самый смысл своих слов не всегда понимают. Вы рабы фактов, а ведь нет ничего глупее факта, важен не самый факт, а его толкование. А вот самое дорогое вещество, сынок, сейчас — это лунный грунт. Ученые мужи трясутся над каждой пылинкой, — в голосе Смита появились суровые нотки. — И все-таки какие-то ловкачи обзавелись образцами лунного грунта! Держу пари, что они сейчас рядом с бриллиантами и древними манускриптами красуются в частной коллекции какого-нибудь финансового воротилы. А то и в медальончике на юной шейке его возлюбленной.

— Атомная энергостанция — не талисман, на шею ее не повесишь и в частной коллекции не спрячешь. Она должна работать, — возразил Рене.

Смит снисходительно взглянул на него:

— Вас, газетчиков, питают информационным обратом, который политики и дельцы сдабривают приправами на свой лад и вкус. А сливки оседают в их сейфах. Истина в наше время как амброзия, пища богов, недоступна простым смертным.

— А как же свобода слова и печати? — не без лукавства спросил Хойл. — У вас опасные красные мысли, мистер Смит. Вы клевещете на добрую старую Англию.

Валлиец шевельнул бровями и заулыбался.

— Но это лишь мысли, Рене, всего лишь мысли, не так ли? — Он удобнее перехватил руль. — Мне уютно живется в доброй старой Англии, сынок, у меня кругленький счет в банке и обеспеченная старость. Опасные мысли не мешают мне, как и многим другим британцам, добросовестно выполнять свой служебный долг. И этот долг заставляет меня видеть мир не в иллюзорном свете пропаганды, а таким, каков он есть в действительности. А действительность такова, что где сверхприбыли, там мошенничества и аферы. Думаешь, атомные энергостанции составляют исключение? Как бы не так! В погоне за этими самыми сверхприбылями многие из них сооружены без надежных систем обеспечения безопасности. Особенно в Штатах. На атомных станциях были уже десятки сбоев и мелких аварий. Но эту информацию стараются намертво хранить, прикрываясь интересами национальной безопасности. — Смит хмыкнул. — Национальная безопасность? Может быть. Но не это главное! Замораживая информацию об атомных неполадках и авариях, политики и чиновники охраняют интересы крупного бизнеса. И получают взятки за это!

— Так уж взятки? — подзадорил валлийца Хойл.

Смит посмотрел на него, как на ребенка.

— Ну а ты как думал? Вот всплыло дело фирмы «Локхид», и выяснилось, что взятки от нее получали и министры, и премьер-министры, и короли, и принцы. Атомный бизнес засекречен покрепче авиационного, поэтому до поры до времени ничего не всплывает наружу. А махинаций сколько угодно! Чтобы дело не заходило слишком далеко, государство подключило полицию, избегая всякой огласки, естественно. Вот так твой покорный слуга Майкл Смит познакомился с некоторыми тайнами атомного предпринимательства и злоупотреблений. Валлиец сердито шевельнул бровями и угрюмо закончил: — Переслушал я кучу экспертов, говорят они разное и высказываются очень осторожно. Настропалились в наше время профессора и соблюдать свою выгоду, и темнить, играя словами так, что не поймешь, где черное, а где белое. Иной раз мне представляется, что все в порядке, а иногда… Не хочется быть злым пророком, Рене, боюсь накаркать, как говорят простые люди, но чудится мне иногда, что некоторые промышленные реакторы вовсе не так уже надежны, как это расписывают. И что рано или поздно какой-нибудь забарахлит по-настоящему и рванет почище водородной бомбы!

Рене поежился:

— Вы не преувеличиваете, дядя Майкл?

— Может быть, и преувеличиваю, да разве в этих делах это большая беда? Но пока все идет более или менее гладко, ворошить эту предпринимательскую атомную грязь бесполезно: и делу не поможешь, и себя погубишь.

Майкл Смит и Рене Хойл взаимно доверяли друг другу. Не будь этого, детектив никогда бы не заговорил с ним о тайнах атомного бизнеса. Отец Рене Эдвард Хойл погиб в автомобильной катастрофе, когда сыну исполнилось пятнадцать лет. Внезапная гибель отца, здорового, полного сил, веселого мужчины, потрясла Рене своей нелепостью, несправедливостью и невозвратностью. Майкл Смит, прилетевший на похороны, несколько раз пытался поговорить с Рене, но тот словно окаменел, либо отмалчивался, либо ронял в ответ не всегда подходящие к разговору слова. После одной из таких неудачных бесед валлиец тяжело поднялся, подошел к Рене, положил ему на голову свою большую ладонь и заставил поднять глаза. «Сынок, — проговорил Смит, ненадолго замолчал и повторил: — Сынок, ты можешь на меня рассчитывать». Эта сцена произвела впечатление на Рене, врезалась в память. Но, может быть, он бы и не придал серьезного значения словам валлийца, если бы не напутствие матери. Она умерла через три года после смерти отца от быстро прогрессировавшего рака печени. Незадолго перед кончиной она сказала сыну: «Я написала Майклу, Рене. Это верный человек. В случае чего он тебе поможет». После смерти матери Рене пришлось покинуть Канаду и перебраться в Штаты, в Массачусетс, к дальним родственникам отца. Там он поступил в технологический институт… И когда ему действительно пришлось плохо, Майкл Смит не оставил его в беде и помог перебраться в Англию, где Рене Хойл начал новую жизнь — сотрудника газеты, а затем репортера и журналиста. Так что старый детектив имел все основания доверять Рене Хойлу и вести с ним откровенный разговор.

Серый «ровер» добрался до развязки на автостраде, что возле аэропорта, Смит съехал по одной из вспомогательных дорог и направился обратно, к Вест-Энду.

— Мы с тобой немного отвлеклись от главной темы, — сказал Смит, когда их машина влилась в основной поток автомобилей. — Ты полюбопытствовал, с какой стати Митчелу вздумалось потрошить твою квартиру?

— Митчел сказал, что у его нанимателей возникло желание узнать, что я за птица.

— Понятно. А как ты думаешь, докопались они, что ты побывал в заключении? И за какие грехи?

— Не знаю, расспрашивать я не стал.

— Полагаю, они до всего докопались, почти до всего. Но не придали этому значения. Подумаешь, участие в студенческих беспорядках! Эта грязная война во Вьетнаме не была популярна даже в деловых кругах. Может быть, сэр Аттенборо даже рад, что ему известны твои грешки. Это поможет ему держать тебя на крючке, если ты добьешься успеха.

Смит затормозил так резко, что Хойл едва не ткнулся лбом в переднее стекло. Впереди была пробка. Какая-то легковушка, кажется «фольксваген», зацепила на обгоне могучий рефрижератор, который скорее всего вез из аэропорта экзотические скоропортящиеся фрукты, вроде манго. Уже через несколько минут «фольксваген» оттащили влево, на обочину дороги.

— Моей первой мыслью, когда я услышал от тебя о деле Вильяма Грейвса, было посоветовать тебе держаться от него подальше.

— Почему?

— Это либо афера, либо авантюра атомного бизнеса. Скорее всего, хорошо организованная афера. А такие дела пребольно кусаются, когда в них суются посторонние.

Затор ликвидировали, и, когда плотная многорядная колонна автомашин, постепенно набирая скорость и растягиваясь как резиновая, устремилась дальше, Смит продолжил:

— Но несколько крупных фирм из разных стран клюнуло на это. Они стараются разнюхать об этом деле как можно больше, а еще сильнее озабочены тем, чтобы сведения не попали в руки конкурентов. Поэтому контрагенты этих фирм не столько продвигаются вперед, сколько старательно вставляют палки в колеса друг другу, исповедуя старый принцип светских блудниц: лучше видеть любовника на смертном одре, чем в постели соперницы. В подобной ситуации вместо хорошо известных профессиональных коммерческих агентов или детективов лучше использовать человека неизвестного, со стороны. Отсюда и интерес к такой темной лошадке, как журналист Рене Хойл.

— Судя по всему, меня собираются сунуть в настоящее осиное гнездо.

— О да, — спокойно согласился валлиец, — и у тебя немного шансов выбраться из него неужаленным. Скорее всего опытные конкуренты возьмут тебя на поводок и либо скушают, либо выдоят все, что тебе удастся установить.

— Скушают? Это в каком смысле?

— Не в буквальном, конечно. Конкретные меры зависят от обстановки и личных наклонностей исполнителя. Но, в принципе, все средства дозволены: подкуп, шантаж, обольстительные девицы, снотворное, на крайний случай пуля. И все-таки я советую тебе взяться за это дело.

— Где же логика?

— А логика в том, что это выгодно и перспективно в смысле твоей дальнейшей газетной карьеры. Пройти же по кругам этого ада помогу тебе я. У меня есть давние прочные связи во многих странах. Но дело не только в личной выгоде, сынок. Ты знаешь, что такое нейтронная бомба?

Удивленный этим неожиданным поворотом разговора, Хойл ответил не сразу.

— О таких бомбах заговорили, насколько мне известно, еще в пятидесятых годах. Чистые бомбы! Потом замолчали. А теперь начался новый бум под лозунгом нейтронного оружия. — Рене задумался, глядя на сигнальные огни впереди идущих машин. Они плавали и покачивались в темноте, словно крупные разноцветные светляки, помаргивали и нашептывали разные разности. — При взрыве такой бомбы образуется мощный поток нейтронов. Люди мрут, как мухи, а города, заводы и энергостанции остаются целыми и невредимыми. И по этой причине нейтронную бомбу называют гуманным оружием, хотя в чем тут гуманность, по-моему, и сам Соломон не разберется.

— И разбираться не в чем, все дело в бизнесе. Когда речь идет о крупном куше и сверхприбылях, наши парламентарии вкупе с черными котелками и вашей братией — журналистами — перекрасят сатану в самого Господа Бога. А уж о каком-то паршивом гуманизме и говорить не приходится! Бизнесмен остается бизнесменом независимо от того, что он строит, — тюрьму или театр. Запасы ядерного сырья растут из года в год, а ведь это потенциальные миллиарды долларов и фунтов. Они жгут души бизнесменов почище искушений святого Антония. Отсюда новый бум нейтронной бомбы и ее гуманность. А заговорил я об этом потому, что Вильям Грейвс, судя по всему, безусловно причастен именно к нейтронному бизнесу.

Биография у него путаная еще больше, чем у тебя. Сначала он работал в Лоуренсовской лаборатории, в Беркли. Потом в роли одного из ведущих инженеров занимался сооружением коммерческих ядерных энергостанций в Штатах. В конце шестидесятых годов неожиданно получил солидное наследство, службу бросил и занялся чистым атомным бизнесом. Сумел заинтересовать несколько фирм, в частности, твоего нанимателя Невилла, и получил от них финансовую поддержку. И вот тут началось самое интересное и загадочное. Около года назад Вильям Грейвс все свои договоры с фирмами расторг, через третьих лиц уплатил неустойки, а сам исчез. И тебе придется потрудиться в поте лица, сынок, чтобы найти его.

— Ищите и обрящете, толцыте и отверзнется, и дастся вам! — продекламировал Хойл.

— Вот именно, — спокойно одобрил валлиец. — Не забывай слово Божие, в конце пути оно может тебе пригодиться.

— Пугаете, дядя Майкл?

— Осаживаю, Рене, осаживаю. Все, что сейчас известно о Грейвсе, — это болтовня и слухи, полученные от третьих лиц, с которыми он не имел прямых контактов. Но если этот информационный мусор процедить и профильтровать, то вырисуется такая странная картина: Вильям Грейвс возглавляет небольшую, но хорошо организованную и отлично законспирированную террористическую группу. Того самого крайне левого направления, которое с равным успехом можно назвать и крайне правым.

— Нечто китайское?

Смит поморщился:

— Я не сторонник навешивания ярлыков, сынок. Конечно, это экономит мышление, но затуманивает реальность, а мне это ни к чему. И потом, знаешь, как говорят на Востоке? Черная собака, белая собака — все равно собака. Мне начхать на политическую окраску группы Грейвса, террористические организации плодятся сейчас как кролики, разве все упомнишь. Меня пугают возможности Вильяма Грейвса. Говорят, что Грейвс синтезировал какой-то новый элемент и дал ему собственное имя. Грейвсит будто бы обладает чудовищной энергией и при взрыве излучает чертову уйму нейтронов. Говорят, что грейвситовая бомба может выжечь целое государство и погубить и людей и зверье на всех британских островах с побережьем Западной Европы в придачу.

Рене пожевал губами, точно пробуя это сообщение на вкус, и мягко сказал:

— Эти слухи хороши для газетной утки, для журнальной сенсации, наконец. Но не для серьезных опасений.

Валлиец вздохнул:

— Мои шефы думают точно так же. И ребята из секретной службы поют то же самое. А у меня болит сердце. Если грейвсит только блеф, какого черта частные фирмы так жадно тянутся к нему? Гуманизм, права человека, счастливое будущее… Да наплевать им на все это! Набить бы карманы, а там хоть всемирный пожар, хоть потоп.

— Да вы определенно не любите предпринимателей, дядя Майкл!

— Я ненавижу войну, Рене! — резко обернулся Смит к журналисту и угрюмо закончил: — И, как теленок, терпим ко всему остальному.

Они снова ехали в городской автотолчее, приближаясь к Вестминстеру, чтобы теперь миновать его с другой стороны, через Паддингтон.

— Иногда мне снятся развалины Ковентри, — вдруг сказал Смит, развалины, которые похоронили всю мою семью. Тогда я просыпаюсь и долго не могу заснуть снова. Разные мысли приходят в голову. Мне вспоминается проклятая тень на белой стене Хиросимы — все, что осталось от человека, испепеленного дьявольским огнем. Мне мерещится пухлое чрево термоядерного взрыва, со скоростью курьерского поезда взлетающее в стратосферу. Я видел, как растут эти смертельные грибы воочию, а не на киноэкранах. Сон долго не идет ко мне, а старое сердце болит и ноет.

Рене был тронут, он осторожно прикоснулся к руке валлийца, точно погладил ее.

— Я тоже ненавижу войну, дядя Майкл. И разделяю вашу тревогу, но, журналист замялся, — грейвсит — это утопия, блеф, афера, как вы говорите. Не может одиночка-ученый синтезировать сверхмощную ядерную взрывчатку!

Смит покосился на него и вкрадчиво спросил:

— А если не блеф? Веками твердили, что история о том, как Архимед сжег вражеские корабли солнечными лучами, — сказка. Оказалось, не сказка, быль! Иногда ученые намного опережают свое время, сынок. Я не мастер говорить громкие слова, но наш с тобой долг, долг перед людьми, разобраться в деле Грейвса. Понимаешь, разобраться! Тем более что подворачивается удобный случай и можно совместить приятное с полезным. Грейвсит — блеф! Ты получишь свои денежки от старой лисы Аттенборо, я протяну тебе руку помощи, и ты станешь солидным совладельцем газеты. Но если грейвсит не блеф? Ты представляешь, каких бед могут натворить бешеные террористы, располагая таким оружием?! Что если им придет в голову спровоцировать глобальную ядерную войну?

— Дядя Майкл! — увещевающе сказал журналист. — Что вы меня уговариваете? Я вовсе не собираюсь отказываться от дела Грейвса.

— Если бы ты отказался, я бы перестал тебя уважать. Я хочу, чтобы ты не только взялся за это дело, но и выполнил его успешно. Это будет достойная игра, сынок, и, может быть, тебе придется походить по самому краешку обрыва, да еще с завязанными глазами.

— Но ведь у меня будет надежный поводырь, не так ли?

— Вот это я тебе обещаю твердо. Давай на этом разговор и закончим. А когда ты дашь свое согласие и получишь информацию от сэра Аттенборо, встретимся еще раз, а может быть два или три, и обмозгуем твою операцию по всем правилам.

Смит высадил Рене из машины за два квартала от дома. Заметно похолодало. Рене поежился и ускорил шаг. Хорошо бы выпить виски или так модной сейчас водки. Но пабы закрыты и бар-тендеры уже проговорили свою сакраментальную тривиальную фразу: «Тайм, джентльмены, плиз». Рене поежился и торопливо зашагал навстречу редким прохожим. Городские огни впереди тускнели и исчезали один за другим, словно кто-то невидимый и страшный, как бесплотная и яростная тень нейтронной бомбы, гасил, задувал их один за другим. Страх шелохнулся в сердце Рене. Но он тут же улыбнулся — это был самый обычный лондонский туман.

Глава 4

Вода в бассейне, только что покинутом пловцами, постепенно успокаивалась; поверхность ее курилась легким паром, каким курится влажная вспаханная земля в теплый и солнечный весенний день. Вода была подогретой, тренироваться в таком бассейне в промозглую осеннюю погоду, когда из серых туч того и гляди посыплют первые снежинки, конечно же, было особым шиком; и стоили такие тренировки дороже, чем в крытом бассейне.

Под козырьком навеса на краю бассейна, куда с мягким шорохом подавался через решетки теплый сухой воздух, расположилась разновозрастная и разноликая группа любителей-спортсменов. Тренер с типичной для пловцов полноватой фигурой говорил что-то, подчеркивая слова мягкими, но весомыми движениями руки. За невысоким ограждением бассейна виднелись яркие здания с высокими крышами, метлы и веники обнаженных деревьев и до оскомины острая зелень лужаек. Все это дрожало в струях теплого парного воздуха, то таяло, то проявлялось снова, отчего город казался не настоящим, а театральной декорацией, на фоне которой вот-вот должно было разыграться сказочное действие.

Рене сидел на краю бассейна, болтая ногами, и с бездумной улыбкой поглядывал по сторонам — у него было прекрасное настроение. Оно и понятно, сегодня, на пятый день пребывания в Копенгагене он таки добрался до Бенгта Серлина, не зря он часами просиживал в местном шахматном клубе и внимательнейшим образом прислушивался ко всем разговорам.

Когда Рене Хойл изъявил желание сотрудничать с фирмой Невилла, подписал заранее заготовленное обязательство и получил оговоренный аванс, Аттенборо ввел его в курс дела. Начал он с довольно подробного рассказа о Вильяме Грейвсе и попросил быть внимательным, подчеркнув, что в том деликатном деле, которое поручено журналисту, любая мелочь может оказаться существенной и в нужный момент сыграть свою роль.

Есть предположение, что Вильям Грейвс совсем еще молодым человеком в начале пятидесятых годов начал работать на каких-то второстепенных должностях в знаменитой Лоуренсовской лаборатории радиации в Беркли, что в Калифорнии, неподалеку от Сан-Франциско. Чтобы Хойл лучше себе представлял ситуацию, Аттенборо коротко рассказал и об этой лаборатории. Лоуренсовской она называлась потому, что в 1930 году Эрнст Лоуренс впервые в мире сконструировал и построил в Беркли циклотрон, предназначенный для ускорения заряженных частиц. Затем были созданы и более мощные ускорители, в том числе знаменитый 184-дюймовый синхроциклотрон. Постепенно, особенно после того как в 1947 году в США была создана комиссия по атомной энергии, лаборатория Лоуренса превратилась во всемирно известный центр ядерной физики и химии. Она дала научному миру несколько лауреатов Нобелевской премии, в ней было синтезировано и выделено большинство трансурановых элементов, начиная от нептуния и плутония и кончая нильсборием и ганием. Соперничать с Лоуренсовской лабораторией может лишь Объединенный институт ядерных исследований, размещенный в Советском Союзе, в Дубне, что под Москвой. Именно Дубна, опираясь на свой синхрофазотронный ускоритель с энергией выхода частиц до 10 млрд. электрон-вольт, а затем и на еще более мощный Серпуховский ускоритель, перехватила у Беркли инициативу и, начиная с 1964 года, первой выполняла синтез все более далеких трансуранов.

Фортуна благосклонно глянула на Вильяма Грейвса где-то в середине 50-х годов, когда американская комиссия по атомной энергии привлекла к решению атомных проблем частные фирмы. Достоверно известен факт, что Грейвс принимал участие в строительстве промышленной атомной электростанции, которая оказалась наиболее удачной с коммерческой точки зрения: себестоимость ее электроэнергии была практически равна себестоимости электроэнергии обычных тепловых станций. Видимо, тут впервые в полной мере проявился инженерный талант Грейвса, его способность оригинально и эффективно решать сложные технические проблемы. Его приметил председатель крупнейшего атомного концерна, впрочем, это мог сделать и кто-либо из его ближайших заместителей. Так или иначе, но Грейвс начинает принимать участие в работах лаборатории этого концерна по выделению трансуранов в макроколичествах, достаточных для выполнения ординарных физических, химических и ядерных экспериментов. В 1958 году он работал над выделением девяносто восьмого элемента, калифорния-252, а в 1961 году — над выделением последующего трансурана, эйнштейния.

Аттенборо заметил, что при упоминании о трансуранах по губам журналиста скользнула легкая улыбка, и спросил:

— Наверное, вы немного знаете о трансуранах, мистер Хойл?

— Примерно то же, что и любой другой образованный газетчик. Уран — это девяносто второй элемент менделеевской таблицы, последний из тех, что встречаются в природе. Ну, а все остальные элементы за ураном, более тяжелые, — девяносто третий, девяносто четвертый и так далее — это и есть трансураны. Их получают или на атомных реакторах, или на ускорителях в ходе каких-то хитроумных ядерных фокусов.

Аттенборо покивал.

— Ну, а что вы можете сказать об их экономическом значении?

— По-моему, такое значение имеет лишь один плутоний. Его производят многими тоннами и используют для начинки атомных бомб и загрузки энергетических и ходовых реакторов. В общем, это своеобразный эквивалент урана-235.

— Верно.

— Что же касается остальных трансуранов… — Рене задумался и без особой уверенности продолжил: — По-моему, они имеют, так сказать, лишь высоконаучный, может быть, престижный интерес. А с практической точки зрения они — что-то вроде мертворожденных детей. Получают их в таких мизерных количествах, что и в микроскоп не всегда углядишь. Да и живут они сутки, секунды, а то и ничтожные их доли! И распадаются — будто их и не было.

Аттенборо скорбно вздохнул:

— Свое невежество в этом вопросе, дорогой Рене, мягче об этом не скажешь, вам надо ликвидировать основательно и как можно скорее. Мы перешлем вам подборку специальных, но вместе с тем достаточно популярных и емких в информационном отношении статей. Проштудируйте их основательно. Юрисконсульт помолчал, морща лоб. — Вы жестоко ошибаетесь, утверждая, что далекие трансураны производятся в таких мизерных количествах, которые невозможно усмотреть невооруженным глазом. Калифорний сейчас производится десятками килограммов! Один из его изотопов весьма стабилен, период его полураспада более двухсот пятидесяти тысяч лет. Время, более чем достаточное для создания сколь угодно больших запасов, и его реальные запасы действительно растут год от года. А ведь это потенциальные миллиарды долларов прибыли! Складывается парадоксальная ситуация. Мертвый, недвижимый капитал — в деловом мире явление в высшей степени необычное, беру на себя смелость сказать, — нетерпимое. Нонсенс! Свободные предприниматели — трезвые реалисты, их гибкая мысль не может не искать путей выгодного применения далеких трансуранов. Некоторые области такого рода хорошо изучены и освоены, — голос юрисконсульта приобрел скучающую окраску. — Иглы и щупы с наконечниками из калифорния — превосходное средство для локального лечения раковых опухолей. Трансураны применяются для создания своеобразных «вечных» источников энергии, которые устанавливаются в автоматических приборах. Но я буду откровенен, все это жалкие крохи того роскошного пирога, который давно испечен и который осталось лишь разрезать и съесть.

Аттенборо передохнул и продолжил уже наставительно.

— Мы должны думать о безопасности свободного мира, — в голосе Аттенборо послышались елейные нотки. — Не без некоторой скорби, с сожалением и горечью в сердце, мы должны вооружиться, чтобы не оказаться беззащитными перед бронированной лавиной, которая готова хлынуть на нас с Востока. Даже пламень ядерного взрыва далеко не всегда может разрушить броню современных танков. Единственное средство, которое, как меч Господень, способно рассечь любые преграды и поразить посланцев зла, — это незримый и могучий нейтронный поток, его не способна существенно ослабить самая мощная защита. В этом отношении трансураны вне конкуренции! Чем больше атомный вес трансурана, тем больше у него избыток нейтронов. Даже в своем естественном состоянии калифорний-252 излучает в триста раз больше нейтронов, нежели другие, самые лучшие источники. Небольшие количества этого элемента по своей нейтронной мощности сравнимы с целым ядерным реактором.

Бледные щеки Аттенборо слегка порозовели, глаза заблестели, в голосе послышались вдохновенные нотки.

— Трансураны незаменимы для создания нейтронных боеголовок. И что очень важно, критическая, самовзрывающаяся масса у них невелика, у калифорния это единицы граммов против сотен граммов урана и плутония. На основе калифорния можно создать мини-ядерные боеприпасы: гранаты, компактные мины, может быть, даже ядерные пули!

Юрисконсульт сделал рукой энергичный широкий жест и чуть не сбил со стола курительные принадлежности. Это несколько погасило его пыл, и он продолжал уже в своей обычной сдержанно-вкрадчивой манере.

— Вернемся, однако, непосредственно к Вильяму Грейвсу. Он был человеком незаурядным. Я говорю был, потому что не знаю, что он представляет собой сейчас. Его интересовали, помимо ядерной физики, философия, социология и теология. Религиозным, а тем паче набожным человеком он не был, но верил в существование вселенского космического разума. Периодически увлекался игрой в шахматы и… м-м… теорией игр вообще. Когда весьма неожиданно в конце шестидесятых годов получил довольно крупное наследство, немедленно расстался с Лоуренсовской лабораторией и решил заняться научными исследованиями на свой риск и страх. Он покинул Штаты, хотя и сохранил американское гражданство, обосновался во Франции, часто наезжал в Англию, несколько раз побывал в Габоне. — Аттенборо поднял тонкий длинный палец. Обратите на это внимание. Вильям Грейвс сумел заинтересовать нашу фирму, предложив нам участие в финансировании предприятия, связанного с разработкой дешевого и эффективного метода получения далеких трансуранов в крупных, промышленных количествах, но в один прекрасный день Вильям Грейвс порвал дела с нашей фирмой и канул в неизвестность. Нынешние сведения о Грейвсе туманны и противоречивы. По одним — он возглавил некую террористическую группу, по другим — он содержится в этой группе на положении пленника. Так или иначе, почти не вызывает сомнений тот факт, что эти экстремисты хотят вооружиться нейтронным мини-оружием, провести с помощью его несколько громких акций и на этой основе начать крупный шантаж. Ядерное оружие в руках террористов! Это ужасно!

— Они что же, хотят производить нейтронное оружие частным порядком?

— Именно так, мистер Хойл.

— Разве это возможно?

— Вы недооцениваете силы денег, Рене. С их помощью можно все или почти все. Мы консультировались, сделать нейтронную бомбу на основе калифорния не так уж сложно. Заказы на отдельные части можно через третьих лиц разбросать по разным фирмам так, что об их общем назначении догадаться будет невозможно. Все дело в наличии трансуранов. А судя по всему, Вильям Грейвс сумел разработать неожиданно простой и дешевый метод их получения. Современные террористы имеют собственные самолеты, вертолеты, бронемашины, ракеты и другое оружие. Почему бы им не предпринять попытку нейтронного вооружения? Такая возможность существует, вы должны принять ее к сведению и преисполниться серьезности к поручаемой вам операции.

— Когда такие требовании подкрепляются чеками, они легче доходят до сердца и сознания, — усмехнулся журналист.

— Разумеется, солидное финансовое обеспечение всегда придает бодрости. — Аттенборо умолк, повернув голову в сторону курительного столика. Его сухое интеллигентное лицо было в этот момент столь значительно и сосредоточенно, что можно было подумать — он решает некую сложную проблему всемирного значения. Однако Аттенборо всего-навсего гадал, что ему взять, сигару или сигарету. Остановившись наконец на сигаре, он осторожно извлек ее из ящика, аккуратно обрезал кончик и, не торопясь, принялся раскуривать.

— Итак, мистер Хойл, повторяю: вы поедете в Данию, в Копенгаген. Поедете под собственным именем, как журналист и корреспондент своей газеты, разумеется, с вашим шефом этот вопрос будет отрегулирован. Там вы отыщете Бенгта Серлина, вступите с ним в контакт, пустите в ход свою ловкость и обаяние и выведаете все, что ему известно о Вильяме Грейвсе и его делах. Прикрытие у вас просто отличное: журналист ищет встречи со знаменитым шахматистом, претендентом на мировую шахматную корону — разве это не естественно?

Рене недоуменно поднял брови:

— Подождите, так это тот самый Бенгт Серлин? Какое же отношение может иметь шахматист к инженеру? А ядерные боеприпасы — к этой древней игре?

— Вот это вам и предстоит выяснить! — с видимым удовольствием проговорил Аттенборо. — Учтите, с Серлином уже не раз беседовали, и наши представители, и, м-м, наши конкуренты. Серлин кое-что рассказал, но не все, я убежден в этом. Говоря юридическим языком, он говорил правду, но не всю правду. Чтобы он выложил ее полностью, надо ему понравиться, он человек гордый и самолюбивый. Надо зацепить какую-то струну его личности, влезть к нему в душу, образно говоря, заинтересовать его в деловом плане. Понимаете?

— Понимаю, — без всякого энтузиазма сказал Рене, — но это не очень приятно — из корысти лезть в чужую душу.

— Верно, — серьезно согласился юрист, — но любое серьезное дело требует если не жертв, то компромиссов. Не так ли?

— Что еще известно о Серлине?

Аттенборо ответил не сразу.

— Мы долго колебались, что вам сообщить. И решили — ничего. Это не недоверие. Просто иногда выгоднее заново построить дом, чем ремонтировать старый. Начиная с пустого места, вы будете естественнее. Это так важно, когда речь идет о чужой душе. Адреса, телефоны и другие технические мелочи вы, разумеется, получите.

Аттенборо замолчал, но Рене чувствовал, что разговор еще не закончен и юрист приберег напоследок нечто важное. Он не ошибся.

— И последнее, мистер Хойл, — с особой четкостью выговаривая слова, начал Аттенборо. — Помимо всего прочего, у вас будет доверенность на ведение дел от имени фирмы Невилла. Это очень-очень большое доверие.

— Понимаю, сэр, — склонил голову Рене.

— Да, это надо и понять и оценить. Но эта доверенность будет козырем, который вы пустите в ход лишь в решающий, переломный момент игры. Когда вы почувствуете, что чаша весов колеблется, когда вы уловите, что недостает лишь последней соломинки, чтобы сломать спину вашего противника.

— Понимаю, сэр, — чуть улыбнулся журналист.

— Мы не знаем, кто конкретно финансировал предприятие Грейвса, но имеем достоверную информацию о том, что оно заморожено и приносит не доходы, а убытки. В такой ситуации бизнесмены уступчивы. Если вам удастся выяснить, что предприятие Грейвса перспективно, вы можете попытаться его перекупить или, во всяком случае, добиться участия в нем. Не скупитесь на обещания, но окончательное оформление дел, разумеется, возможно лишь после консультаций со мной. Несмотря на доверенность, — Аттенборо заглянул в глаза Рене, — мы всегда сумеем расторгнуть дело, попутно скомпрометировать вас, и весьма основательно.

— Я не собираюсь быть легкомысленным.

— Мы верим в это, иначе не облекали бы вас доверием. Просто я почел нужным лишний раз предостеречь вас — серьезные дела требуют большой осмотрительности. — Аттенборо подумал и добавил: — Без острой, крайней необходимости доверенность в ход не пускайте. Расшифровав себя как представителя нашей фирмы, вы вызовете противодействие конкурентов. А оно может принимать самые разнообразные формы, в том числе, м-м, и насильственные. В общем, будьте осмотрительны.

Сидя на краю бассейна и разглядывая пловцов, Хойл еще раз сопоставлял сведения о деле Грейвса, которые он получил от Смита и Аттенборо. Совпадая в общих чертах, они сильно разнились в деталях и, если можно так выразиться, в масштабах: в одном случае речь шла о возможности чуть ли не глобальной катастрофы, а в другом — о производстве каких-то паршивых нейтронных пуль и гранат. Такое несходство трактовок намерений и возможностей Вильяма Грейвса не очень удивляло Рене. Если в заурядном уличном происшествии разные люди усматривают различный смысл и массу несходных, а то и противоречивых деталей, то что уж говорить о таком темном и запутанном деле, как дело Грейвса. К тому же и нейтронная пуля, и бомба глобальной мощности могут быть всего лишь разными слепками одной и той же сущности — новооткрытого грейвсита. А вот несходство социальных оценок дела Грейвса Майклом Смитом и Дэвидом Аттенборо было поистине удивительным. Казалось бы, откуда взяться этому несходству? Оба они добропорядочные англичане: один — полицейский, стоящий на страже государственной законности, другой — юрист, сохраняющий интересы одного из столпов государственного механизма — крупного промышленника. И тем не менее один из них считает нейтронное оружие величайшим злом, а другой любовно называет его мечом Господним. Ну не сволочь ли этот ханжа и лиса Аттенборо? Уж если нейтронная бомба и меч, то это — меч дьявола, а уже никак не меч Господень.

Тренер закончил наконец свои наставления, попрощался и, слегка сутулясь и переваливаясь с ноги на ногу, пошел в душевую. Группа спортсменов зашевелилась и, флегматично переговариваясь, пришла в движение: часть потянулась вслед за тренером, а часть осталась. Одни из них принялись прохаживаться по краю бассейна, разминая мышцы, а другие, очевидно самые большие любители поплавать, без промедления кинулись в теплую воду. Среди других был Бенгт Серлин. Его большая светлая голова, то поворачиваясь направо для вдоха, то погружаясь лицом в воду, резала успевшую успокоиться дымящуюся водную гладь. По суетливому напряженному движению рук и неравномерному буруну под ногами чувствовалось, что опыта у него маловато и что плывет он если не в полную силу, то близко к этому. Рене прикинул на глаз его скорость — что-нибудь минута тридцать секунд на стометровке. А Бенгт азартен, это качество присуще не только его шахматной игре, это неотъемлемое свойство его личности. Наверное, это и есть та самая точка опоры, с помощью которой можно перевернуть если не мир, уж куда Рене до Архимеда, то по крайней мере сложившуюся ситуацию. В конечном счете он ведь ничего не теряет. Рене подошел к краю бассейна, на соседнюю с Серлином дорожку, которая, слава Богу, оставалась свободной, и стал ждать.

Бенгт Серлин сделал последний глубокий вдох, коснулся рукой стенки бассейна и довольно ловко вошел в поворот. Дождавшись его толчка ногами, Рене мягко взял старт. Он специально скользил под водой больше, чем нужно, с тем чтобы Серлин опередил его. Расчет оказался верным: повернув голову для вдоха, он увидел светлую голову Серлина ярдах в двух впереди. Подержавшись за ним немного, Рене прибавил скорость и постепенно вышел вперед. Его маневр не прошел незамеченным. Вскоре он увидел напряженное, даже злое лицо Серлина, который изо всех сил тянулся к нему. Внутренне усмехнувшись, Рене старательно замахал руками и в то же время незаметно убавил скорость. Через десяток секунд они поравнялись, ну, а дальше изобразить напряженнейшую борьбу рука в руку, голова к голове — труда не составляло. На финише Рене позволил опередить себя на мгновение, на крохотный сантиметр — это давало больше свободы, независимо от реакции Серлина, например, можно было разыграть обиду и потребовать реванша. Но ничего такого не понадобилось. Серлин заговорил сам.

— А я вас все-таки обставил!

Рене покосился на него, выбросил свое тело из воды и уселся на край бассейна. Серлин плескался на спине, лицо его светилось неподдельным торжеством.

— Обставил, дружище, уж не сердитесь!

Хойл помотал головой, выливая из уха воду, и хмуро заявил:

— Я не в форме. А потом вы плеснули мне в рот водой и сбили дыхание.

Лицо Серлина окаменело, а светлые глаза стали похожи на льдинки.

— Вы хотите сказать, что я это сделал специально? — зловеще спросил он.

Некоторое время Хойл мерялся с ним взглядами, потом рассмеялся:

— Как вам могла прийти в голову такая глупость? Другое дело, что мне просто обидно.

Серлин мгновенно оттаял:

— Это я понимаю. Хотите реванш?

— А если я вас обгоню?

— Это мы посмотрим. Только я передохну, не возражаете?

Рене не возражал, поэтому Серлин выбрался из воды и уселся рядом. Сгоняя ладонями воду с массивного торса, Серлин поглядывал на соседа. Глаза у него были такие светлые, что радужка плохо контрастировала с белком глаза. Хойлу подумалось, что по таким вот светлым глазам очень трудно определить и характер, и настроение человека. То ли дело, когда глаза черные! Тут все на виду, все читается, как в открытой книге: грусть, гнев, любовь или подозрительность.

— Вы ведь не датчанин?

— О нет.

— И не немец, — продолжал гадать Серлин, — не похожи и на англичанина. Наверное, вы из России, там множество самых разных человеческих типов.

Рене засмеялся:

— Не угадали. Я канадец.

Серлин махнул рукой:

— Не могу понять, почему канадцы не любят играть в шахматы?

— Я люблю.

В прозрачных глазах Серлина мелькнуло подобие насмешки, той самой снисходительной насмешки, которая неизбежно сопровождает взаимоотношения профессионала и дилетанта. Он даже хотел сказать что-то, скорее всего о шахматах или о себе, но передумал и сообщил:

— Я передохнул.

— Тогда вперед!

Рене не составило большого труда повторить спектакль-соревнование. Со старта он вышел вперед, потом позволил Серлину догнать себя и, наконец, изобразить напряженнейшую борьбу за каждый сантиметр на финише. Их руки одновременно коснулись стенки бассейна. Серлин тяжело переводил дыхание, лицо его было сердито.

— По-моему, ничья? — осторожно спросил Рене.

Датчанин мгновенно просиял.

— О’кей! Я думал, вы будете спорить. Мы можем повторить, — предложил он великодушно, хотя нетрудно было догадаться — большого удовольствия ему третий старт не доставит.

— Не стоит, — столь же великодушно отказался Рене и с легкой улыбкой добавил: — Ничья с таким гроссмейстером, как вы, разве это не почетно?

— Вы меня знаете?

— Разумеется. По-моему, вы недооцениваете свою популярность.

Серлин нахмурился. Нет, он не обиделся на Рене, его слова были ему приятны. Просто Серлин переживал полосу неудач в своем шахматном творчестве. Дело было не в отсутствии шахматного таланта, а в чрезмерной азартности, в неумении собраться и держать спортивный режим. Не каждому дано быть Капабланкой, а он, увы, после первых по-настоящему блестящих успехов возомнил себя равным гениальному кубинцу. Теперь приходится расплачиваться за легкомыслие и даже заниматься плаванием по совету врача-психолога.

— Шахматисты — не боксеры и не футболисты, — сказал он вслух, — их знают не все, а только любители шахмат. Да еще газетчики.

Он покосился на Хойла и с неожиданной проницательностью спросил:

— Вы репортер?

— Угадали, — не стал скрывать Рене.

— Надолго к нам?

— Это зависит от вас.

Серлин задержал на журналисте взгляд, и Рене подумал о том, как трудно догадаться, о чем думает человек, когда у него такие светлые глаза.

— Предупреждаю, — в голосе гроссмейстера появились холодные нотки, — я не даю никаких официальных интервью. До ближайшего шахматного турнира.

— Но мне нужно от вас совсем не интервью.

— Что же вам нужно? — не без любопытства спросил Серлин.

Ведя этот разговор, Рене с интересом разглядывал плотного рыжеватого мужчину с добродушным и даже глуповатым лицом, сидевшего напротив них. Тело у рыжего было хотя и грузноватое, но тренированное, судя по форме плеч и посадке головы, в недалеком прошлом он занимался или боксом, или борьбой. Плавки у рыжего наимоднейшие: с рисунком, кармашком и широким поясом. В таких плавках проще простого спрятать микроаппаратуру для звукозаписи и фотографирования, если бы это вдруг понадобилось.

Рене улыбнулся:

— Мне хотелось сыграть с вами в шахматы. Я ведь имею право на реванш? Вот мне бы и хотелось перенести его из воды на шахматную доску.

Серлин смотрел на него недоверчиво и оценивающе.

— Если откровеннее, то я бы хотел услышать ваше мнение о моих шахматных способностях. Стоит ли мне дальше проводить вечера за разбором партий и учебниками по дебютам? Ну а после того как вы оцените мои способности, можно будет и посоревноваться. С соответствующей форой, разумеется.

— Что ж, позвоните мне вечером. Если не произойдет ничего экстраординарного, я устрою вам экзамен.

— А достигнет ли ваших ушей мой телефонный звонок? — усомнился Хойл.

— Что, уже пробовали звонить? Разумеется, я вынужден принять меры к тому, чтобы меня не беспокоили. Но я позабочусь, чтобы все было в порядке. Простите?

— Рене Жюльен Хойл, — представился журналист, — если не возражаете, просто Рене.

Из бассейна они вышли вместе. Серлин предложил воспользоваться его машиной, но было видно, что это не более чем обычная любезность, которую порядочные люди отклоняют. Хойлу очень хотелось выглядеть в глазах Бенгта порядочным человеком, а поэтому скрепя сердце он отказался.

Глава 5

Приостановившись, чтобы купить завтрашнюю газету, Рене незаметно оглянулся и вздохнул. Нет, он не ошибся, шагах в тридцати позади, у витрины, торчала рыжая голова того дюжего парня, который так внимательно разглядывал его в бассейне «Бишлет», когда он знакомился с Бенгтом Серлином. Хвост? Как бы то ни было, ни к чему тащить его к загородному дому Серлина. Хорошо, что до встречи остается еще добрых полтора часа, есть время подумать и что-то предпринять. Впрочем, полтора часа для такого остолопа, да еще и рыжего, — это слишком, хватит на него и тридцати минут. А пока можно спокойно побродить по городу, понаблюдать за чужой, незнакомой жизнью. Можно, да не хочется. Чтобы казаться спокойным наблюдателем или беззаботным туристом, нужен специфический настрой. А уж какой тут настрой, когда мысли сосредоточены на встрече с Серлином!

Побродив по Строгет, Рене направил свои стопы в «Тиволи», на эту ярмарку добропорядочных, стандартно-скучных развлечений. Мужественно проходя по всем семи кругам тиволийского рая, которые с не меньшим основанием можно было бы назвать и адом, Рене внутренне посмеивался. Посмеивался и с некоторой грустью думал о том, что мудрое человечество, проявив чудовищную изобретательность при сотворении средств убийства и разрушения, проявило полную беспомощность в сфере удовольствий и забав. Хотя в массе своей люди жаждут развлекаться куда больше, чем покорять космос или копаться в утробах атомов с помощью лазеров и синхрофазотронов. Право же, дикари, всякие там папуасы, пигмеи и бушмены умеют развлекаться естественней и полезней.



Наверное, Рене слишком увлекся воспоминаниями или попросту проявил легкомыслие, так свойственное всем французам, даже канадского происхождения, и поэтому не обратил внимания на просьбу пристегнуться, когда катался на цепочной карусели. Больше того, он еще принялся раскачиваться. Возмездие не заставило себя ждать: Рене потерял равновесие и вывалился из сиденья под хохот и насмешки любителей ярмарочных удовольствий. Правда, сказалась спортивная сноровка — Рене довольно ловко приземлился на ноги, шутливо раскланялся и удалился под одобрительный гул толпы.

Дурной пример заразителен. Не успела карусель сделать полный оборот, как этот же фокус, уже специально, попытался повторить другой развлекающийся. Но у него это получилось куда менее удачно: приземляясь, он споткнулся, упал, пропахав правым плечом землю, посыпанную мелким морским песком. Попутно он едва не сбил с ног невысокого, по-датски плотного парня с длинными девичьими волосами, но весьма увесистыми кулаками. Последовало бурное объяснение, доставившее немало удовольствия многочисленным зевакам. Впрочем, незадачливый акробат быстро остыл и сделал все возможное, чтобы как можно быстрее уладить дело миром. А за это время Рене бесследно растворился в толпе.

Бенгт Серлин сидел за шахматной доской, разыгрывая одну из партий претендентов на шахматную корону, когда услышал деликатный стук. Разбор вариантов шел со скрипом, Бенгт был недоволен собой, поэтому он сейчас же и без всякой досады оторвался от доски.

— Да!

Дверь, ведущая в святая святых — его личный кабинет, осталась недвижной, однако стук повторился. Бенгт недоуменно огляделся и увидел лукавое лицо Рене Хойла, прислонившегося лбом к оконному стеклу. Понадобилось некоторое время, чтобы Серлин хорошенько осмыслил это видение. Улыбка уже тронула его губы, но тут он вспомнил о своем сенбернаре, поспешно шагнул к окну и распахнул его.

— Где Вольф? — тревожно спросил он, игнорируя всякие приветствия.

— Здесь! — весело ответил Рене, он стоял на чурбаке и смотрел вниз.

Бенгт перегнулся через подоконник. И правда, Вольф стоял внизу, виновато поскуливая, открывая громадную пасть, усиленно работал мохнатым хвостом-помелом. Серлин выпрямился и перевел недоуменный взгляд на журналиста.

— Мы с ним подружились, — пояснил Рене и показал свою руку, с которой капала кровь. — Он не бешеный?

— Ничего не понимаю! Лезьте сюда. Сидеть, Вольф! Лезьте-лезьте. Вот так.

Серлин закрыл окно, но тут же снова открыл его и приказал послушно сидящему псу:

— Сторожи. Сторожить!

Реле успел сбросить туфли и теперь держал их в правой руке, с левой, поднятой на уровень груди, алая капелька крови успела упасть на паркет. Бенгт выглядел и растерянным и расстроенным.

— Как это вас угораздило? Он же никогда никого не кусал! Давайте сюда ваши туфли. Пойдемте.

Серлин направился было к шахматному столику, но Рене с улыбкой остановил его и показал на дверь:

— Наверное, сюда?

— Да-да. Я ведь один дома. Жена гостит у родителей, ей надоел мой спартанский режим. Сестра пошла куда-то развлекаться, кажется, в Валенсию.

Он провел Хойла в ванную и принялся неловко обмывать руку.

— Как это вас угораздило?

— Пустяки, царапина.

— Но все-таки? Он же никогда не кусается!

— Я сам виноват. По ряду обстоятельств мне не хотелось болтаться возле вашего дома, а сколько ни звонил — все напрасно.

— Отключил звонок и забыл об этом, — покаянно признался Серлин.

— Я догадался и перелез через забор.

— Насмотрелись вестернов. — Серлин огляделся. — Не знаю, где жена держит йод.

— А вы одеколоном, превосходный заменитель, когда речь о царапинах. Так я перелез через забор и, естественно, столкнулся нос к носу с вашим страшилищем.

— Вольф — добрейший пес.

— Сенбернар, этим все сказано. — Видя, что Серлин вознамерился замотать ему руку широченным бинтом, Рене возразил: — Не смешите людей, возьмите пластырь. Вольф, конечно, добрый пес, но он привык к уважению. Когда, поговорив с ним о погоде и о прелестях собачьей кухни, я направился к дому, ваш песик весьма сурово предупредил меня о том, что всю ответственность за последствия моего поведения он целиком возлагает на меня.

Серлин крутнул светлой головой и засмеялся. Чувствовалось, что он благодарен журналисту за шутливый тон и непринужденность. Он закончил обработку руки и выпрямился.

— Ну как?

— На уровне мировых стандартов.

Серлин присел на край ванны.

— Продолжайте, я вас слушаю. — Ему было явно интересно.

— Как только пес убедился, что я игнорирую его предупреждение, он цапнул меня за одежду и заставил остановиться.

— Он всегда так делает, — с удовлетворением прокомментировал Серлин.

— Мне очень не хотелось задерживаться, поэтому я попытался руками разжать его пасть и освободиться. Чего только ни сделаешь, чтобы встретиться с настоящим живым гроссмейстером. Мои попытки привели к тому, что песик цапнул меня за руку. Сделал он это довольно деликатно, просто придержал руку зубами, но впечатление было внушительным. Больше всего я боялся, что он чихнет, остался бы я тогда без пальцев.

Серлин не удержался от смеха, он уже избавился от неловкости и наслаждался рассказом.

— Представляю! Он иногда выкидывает такие шутки, когда мы с ним играем.

— Некоторое время мы соревновались с ним в перетягивании — кто кого. Руку я освободил, но, как вы видите, понес некоторый материальный ущерб. Я сам виноват, — поспешно проговорил журналист, — он меня предупреждал. К чести Вольфа, надо заметить, что он страшно огорчился, принялся извиняться и даже пробовал зализывать царапины. В общем, мы с ним подружились и вместе отправились искать возможности проникнуть в эту крепость.

Отсмеявшись, Серлин вытер платком глаза и с видом заговорщика сообщил:

— Я знаю, что нам нужно сделать — выпить! — И, деликатно положив ему руку на плечо, повел в гостиную. — Вам, конечно, уже осточертело и виски и бренди. Я вас угощу настоящим коньяком «Наполеон». Вам, как французу, это будет особенно приятно.

— Я не француз, а канадец.

— Боже мой, это же одно и то же! Французы играют в шахматы так же отвратительно, как и канадцы. Такие богатые культурные традиции и такая безликость в благороднейшем из искусств!

— А Филидор, Лябурдоннэ?

— Вы бы еще вспомнили эпоху Карла Великого. Садитесь и чувствуйте себя желанным гостем.

Гостиная являла собой ярко выраженный модерн. Не говоря уже о мелочах, здесь был и ковер во весь пол, и огромная софа, на которой при нужде можно было уложить взвод солдат, и медвежья шкура перед софой.

Кроме коньяка и холодной воды со льдом Серлин подал еще и маленькую, только что открытую баночку черной икры, а к ней хлеб ослепительной белизны и крохотные серебряные ложечки с витыми ручками.

— Подарок русских друзей, — с некоторым самодовольством пояснил он.

Хойл осторожно, двумя пальцами взял голубую крышку, которой была прикрыта икра, и долго рассматривал причудливые черные буквы.

— Не понимаю, — вздохнул он, водворяя крышку на место, — почему они не перейдут на привычный для всего цивилизованного мира латинский алфавит.

— А почему англосаксы никак не перейдут окончательно на метры и килограммы? Почему они ездят не по правой, а по левой стороне дороги? рассмеялся Серлин. — Потом у русских куча звуков, для обозначения которых латинские буквы надо расходовать горстями. Знаете, например, как у них называется овощной суп из обыкновенной капусты?

— Капустный суп? — предположил Хойл.

— Русские не любят таких простых решений. — Серлин поднял палец и старательно, протяжно прошипел: — Щ-щи!

Рене не выдержал и залился смехом, он даже вынужден был поставить рюмку на стол, чтобы не расплескать драгоценную жидкость.

— Я тоже смеялся, когда услышал это впервые, — Серлин был доволен тем, что повеселил гостя, — представляете? Овощной суп и вдруг — щи! Что-то вроде змеиного шипения. Попробуй-ка это изобразить латинскими буквами!

Серлин не оставил эту тему и после того, как они выпили по рюмке коньяку.

— Если вы хотите хорошо играть в шахматы, вам придется выучить русский язык. Нет, я не говорю о том, что вы должны овладеть живой речью, но читать со словарем русскую шахматную литературу вы обязаны. Не подумайте, что я красный, упаси Бог! Но я реалист и не могу не уважать русских. Космос, атомная энергия, эти птицы мелководья — суда на подводных крыльях, вы обратили на них внимание? Но настоящие монополисты русские в одном — в шахматах. Анатолий Карпов — о-о!

— А Корчной?

Лицо Серлина приняло холодное выражение.

— Люди, меняющие отечество с легкостью перчаток, не популярны. Даже если они очень талантливы.

— А Фишер? Говорят, своим мастерством он похож на Капабланку, вскользь заметил журналист и раскаялся.

Серлина буквально передернуло, он чуть коньяк не пролил.

— Это говорят глупцы, — резко бросил он, глаза у него побелели. — Хосе Рауль был благородным человеком и артистом. Он творил свои шедевры за доской. И приходил он на игру не из кельи тренера и консультанта, а из будуара любовницы. А Фишер — бульдозер с программным управлением. А потом Фишер — шахматный труп. Зачем заниматься эксгумацией?

Серлин постепенно оттаивал.

Он поднял рюмку, глядя прямо в глаза Хойлу, и опрокинул ее в рот. Журналист хотел последовать его примеру, но в последний момент спохватился.

— А как же наша партия в шахматы? Я не сажусь за игру даже после одной рюмки, а это уже вторая.

Серлин взглянул на него с удивлением, которое постепенно сменялось одобрением.

— Шахматы этого заслуживают. — Он улыбнулся и поощрил: — Пейте. Партию мы перенесем на завтра.

— Что же мы будем делать сегодня?

— Отдыхать и говорить обо всем на свете!

Рене кивнул в знак согласия, опорожнил рюмку и проговорил:

— Не хочу хитрить с вами, Бенгт. Меня вполне устраивает ваше намерение. Дело в том, что я пришел к вам не столько для игры в шахматы, сколько для того, чтобы поговорить о Вильяме Грейвсе.

Секунду Серлин удивленно смотрел на него, потом нахмурился и сухо проговорил:

— Мне следовало догадаться об этом раньше.

— Поверьте, я взялся за дело Грейвса не только корысти ради. Все гораздо сложнее.

Рене сначала торопливо и несколько сбивчиво, а потом уже более толково рассказал кое-что из того, что ему было известно о деле Грейвса со слов Смита и Аттенборо.

— Нечто в этом роде довелось однажды услышать и мне, — задумчиво проговорил гроссмейстер. — Но я не отнесся к этому серьезно. Ядерный терроризм! Это нечто новое. — Он поднял на Хойла внимательные светлые глаза. — А вы действительно журналист?

Рене развел руками, достал из кармана документы и протянул их через столик собеседнику.

— Прошу.

Тот взял их с неохотой, но просмотрел очень внимательно, а возвращая владельцу, заметил вполголоса:

— В наше время нетрудно подделать любые документы.

— Я дам вам телефон редакции. Он есть в официальном справочнике. Вы можете позвонить моему шефу хоть сейчас. Он всегда торчит вечерами в своем кабинете.

— Ну хорошо. Что вам конкретно от меня нужно? — после некоторого раздумья согласился Серлин.

Рене облегченно вздохнул и устроился поудобнее в кресле.

— Сведения о Вильяме Грейвсе. Любые, какими вы располагаете. В частности, о том, какое отношение имеют его ядерные изыскания к шахматам и шахматистам.

— Да я и сам этого не понимаю! — с сердцем воскликнул Серлин.

С Грейвсом Бенгт виделся лично всего один раз. Их представили друг другу на каком-то торжественном приеме, устроенном по случаю окончания очередного зонального турнира. Серлин выступил на нем успешно, вошел в число участников межзонального турнира, а поэтому был в отличном настроении. И Вильям Грейвс был в отличном настроении. Он просто очаровал гроссмейстера меткостью характеристик, небанальным остроумием и какой-то зверской беспощадностью суждений о проблемах, которые принято либо замалчивать, либо как-то приукрашивать. Видно было, что это всесторонне образованный человек. Но самое главное, он очень интересно, по-своему, говорил о шахматах. Он утверждал, и Серлину это было близко и понятно, что шахматная игра — это своеобразный динамический слепок бытия, слепок условный, но многогранный и неисчерпаемый, как сама жизнь.

— Мне трудно сейчас вспомнить теорию, которую он мне изложил тогда так живо и увлекательно, — рассказывал гроссмейстер, — но суть ее сводится к тому, как реальные события переводятся на машинный язык, скажем, на алгол или фортран, так эти события можно перевести на язык шахмат, закодировать их с помощью шахматных фигур в той или иной композиции. Задачи, сформулированные на машинных языках, решают компьютеры, а возможности их ограниченны, логика примитивна. Они не могут прыгнуть выше алгоритма, вложенного в них программистом.

— Вы уверены, что компьютеры так уж ограниченны?

Серлин кивнул, показывая, что понимает сомнения журналиста.

— Я тоже в этом усомнился, но, понимаете ли, Грейвс довольно легко меня убедил. Я не помню всей его аргументации, однако ж одна фраза засела у меня в мозгу как заноза. Грейвс сослался на крестного отца всех нынешних компьютеров, на Винера, который назвал логические машины безумцами, наделенными гениальной способностью к счету. Неплохо сказано, а? Кроме того, Грейвс сказал, что если машинным программированием занимаются, вообще говоря, ординарные люди, то для решения программных шахматных композиций можно привлечь гениев — лучших шахматистов мира. В общем, Грейвс увлек меня своими идеями и уговорил заняться решением программных композиций — особым образом составленных задач и этюдов. — Серлин было замялся, но потом, глядя прямо в глаза Рене, твердо закончил: — Сыграло свою роль и то обстоятельство, что он предложил определенную и немалую плату за мои услуги. Я тогда нуждался в деньгах.

— Только тогда? — спросил Хойл. — А я вот нуждаюсь в них всю жизнь!

Серлин рассмеялся, согласился с тем, что понятие денежного достатка в атомный век очень относительно, и продолжил свой рассказ.

Их деловые взаимоотношения Грейвс обставил весьма таинственно и доверительно. Соглашение было чисто джентльменским, Грейвс назвал его мораторием, — никаких договоров или письменных обязательств, ни йоты юридического формализма. Важнейшим условием моратория, нарушение которого немедленно приводило к его расторжению, была полная конфиденциальность сотрудничества. Никаких почтовых сношений или телефонных переговоров! Задание Серлину доставлял доверенный человек, он же забирал готовые решения. Когда эта система обговаривалась, Бенгт не удержался и заметил, что организация дела очень напоминает ту, которая применяется в шпионаже. По-видимому, это не было новостью для Грейвса. Он нисколько не удивился, лишь заметил:

— Это не более как конвергентное сходство. — И добавил в раздумье: Постарайтесь быть добросовестным даже в тех случаях, когда задача будет выглядеть необычной. Когда, скажем, на доске будет не два, а три короля. Или когда короля два, но одному из них нужно поставить мат, а другому пат. Или если мат нужно поставить не королю, а слону, ферзю, другой фигуре.

— Боюсь, что без предварительных и подробных консультаций мне будет трудно справиться с такими необычными шахматами, — откровенно признался Серлин.

— Не беспокойтесь, — успокоил Грейвс, — все отклонения от классических правил шахматной игры будут детально оговариваться в условиях задачи.

Их сотрудничество продолжалось более двух лет, до самого исчезновения Грейвса. За это время Серлин перерешал сотни задач — от самых элементарных до самых причудливых и невероятных. Поначалу Серлину нелегко было ориентироваться в этом буреломе необычных правил и оговорок, но постепенно он вошел во вкус и даже обнаружил своеобразную эстетику в предлагаемых композициях. Ему представлялось, что их составлял одаренный человек, неуемный фантазер и выдумщик, отчаянно балансирующий на самой грани, отделяющей разум от безумия. Бенгт признался Рене, что некоторое снижение уровня его игры определяется влиянием этого необычного, все время трансформирующегося шахматного мира.

— Зато у меня есть хороший дом, счет в банке и нет долгов, — с некоторой грустью закончил свой рассказ Серлин.

— А что все это значит? Вы не пробовали выяснить? — с нескрываемым любопытством спросил Хойл.

Серлин усмехнулся:

— Как не пробовал, я ведь живой человек. Но нарочный, который привозил задания и деньги и увозил готовые решения, был похож на человека, которому отрезали язык. А других источников информации у меня не было.

— Вы могли поговорить об этом с друзьями.

Серлин покачал головой:

— Я слишком хорошо помнил о главном условии Грейвса — полная конфиденциальность.

— Но Грейвс исчез, — возразил Рене.

— Известие об этом мне привез все тот же молчаливый нарочный. Он вручил мне приличную сумму, потребовал, чтобы я хранил дело в строгой тайне, сказал, что могу еще понадобиться, и на всякий случай оставил парижский адрес — до востребования. И все-таки история Грейвса каким-то образом стала известной. Правда, в прессе об этом Не было ни слова, но тем не менее меня стали беспокоить всякие личности, и темные, и светлые. — Серлин поморщился, словно ему припомнилось что-то неаппетитное. — Мне сулили всяческие блага, угрожали, пытались подсунуть любовницу. Терпение мое в конце концов лопнуло, я написал письмо по известному мне адресу и потребовал или защиты, или свободы действий. Через неделю после того, как я отправил письмо, нарочный снова посетил меня. Только теперь он оказался куда более разговорчивым. После обстоятельной беседы, очевидно убедившись, что я понятия не имею о сущности изысканий Грейвса, он дал мне желанную свободу действий. Предупредил только, чтобы я не вздумал давать никаких официальных интервью для прессы. После этого мне стало легче. Тем любопытным, которые прорывались ко мне через все заслоны, я теперь говорил правду — что я решал для Грейвса шахматные задачи не совсем обычного содержания. У меня, как и у многих играющих шахматистов, хорошая память. Поэтому особенно настырным просителям, которые к тому же швырялись деньгами, я сообщал и содержание этих задач. — Серлин улыбнулся. Разумеется, я не стал давать особенно диких задач со всякой чертовщиной. Скажем, таких, где резко нарушались общепринятые правила шахматной игры, например у белых и у черных по два короля, причем одного из них разрешается бить, или когда мат нужно поставить не королю, а ферзю, причем король не матуется, а играет роль обычной фигуры. И все-таки от меня не отстали до сих пор. Почему-то надеются, что я храню Бог весть какие тайны. Вот и вы туда же.

— Я объяснил, Бенгт, — мягко заметил Рене, — что мной движет не праздное любопытство и не голая жажда наживы.

— Да, — согласился гроссмейстер, — вы не похожи на прежних визитеров по делу Грейвса. Они сразу же пытались купить меня. Меня!

Серлин выпятил подбородок и, хмуря свои белесые брови, сурово взглянул на журналиста.

— Я люблю пройдох не больше, Бенгт.

— Возможно, — Серлин вздохнул, и взгляд его несколько оттаял. — Ядерная война — ужасная вещь. Я разделяю ваше благородное беспокойство. Однако же не представляю, чем могу помочь.

— Вы не могли бы свести меня с этим молчаливым нарочным?

— Не думаю, что это даст результат. К тому же я связан словом, а мое слово — слово твердое. — Серлин проговорил это и добавил после паузы с хитринкой: — Но я могу свести вас с другим человеком, который, по-моему, может оказаться вам очень полезным.

Глава 6

К Парижу незаметно подкрадывалась зима: дожди становились все холоднее, ветер — злее, а в солнечные дни воздух обретал непривычную прозрачность, насыщая краски и растворяя полутона. Прошедшей ночью ветер и дождь похозяйничали вволю и основательно пощипали деревья. Вялые, размоченные дождем, терпковато пахнущие листья были рассыпаны по асфальту, зримо олицетворяя собой печаль неизбежного увядания всего живого. Полуоголенные кроны деревьев обессиленно плавали во влажном, затуманенном дымкой воздухе. Тяжелые облака с трудом тащились над самыми крышами, смазывая временами верхушки высоких зданий. Иногда они не выдерживали тяжести несомой влаги и сыпали на город мелкий и неожиданно теплый дождь. Дождь дремотно-лениво стучал по листьям и все-таки ухитрялся сбивать некоторые из них. Чаще всего это были не пожухлые, а тяжелые спелые листья, украшенные индейским загаром. Они обламывались у самого основания черешка и не плавали в воздухе, как это полагается уважающим себя осенним листьям, а беспорядочно валились вниз, и дождь равнодушно и деловито принимался вколачивать их в промытый асфальт.

Уже шестой день Рене Хойл болтался в Париже, ведя жизнь бездельника-туриста. Дело неожиданно застопорилось, хотя начало было весьма удачным. Воспользовавшись телефоном, который ему дал Бенгт Серлин, Рене без труда связался с Марселем Шербье и договорился с ним о встрече. Шербье был пышущим здоровьем сорокалетним холостяком. Квартира у него была совсем не по-холостяцки ухоженной, обставлена не крикливо, но с комфортом и большим вкусом. Шербье, типичный пикник — низкорослый, плотный, розовощекий, с большой сияющей лысиной во всю голову, — не переставая ни на секунду болтать, сноровисто сварил крепкий кофе и подал его к столу вместе с холодной водой.

С Бенгтом Серлином Шербье познакомился совершенно случайно, они оказались соседями в авиалайнере, летевшем в Нью-Йорк. Бенгт летел в Штаты на шахматный турнир, а Шербье — по делам, связанным с компьютерной техникой и машинным программированием. Конечно же, Марсель, утомленный однообразием трансокеанского перелета, не выдержал и быстро втянул Серлина в оживленный разговор. Он очень удивился и обрадовался, узнав, что летит вместе с известным гроссмейстером, пожелал ему блистательных успехов в турнире, расспрашивал о заработках, о турнирной обстановке и вообще о шахматном житье-бытье. Бенгт рассказал ему несколько анекдотов и совершенно правдивых историй о чудачествах известных шахматистов. Шербье хохотал и в ответ угостил Серлина анекдотами из сферы кибернетики и ученого мира.

В общем, они легко сошлись и весело и незаметно провели утомительные часы перелета. Но Серлин заметил, что Марсель нет-нет да и посматривал на него с каким-то странным, хитроватым выражением. Датчанину это в конце концов надоело, и со свойственной ему прямотой он поинтересовался — с какой стати его разглядывают, точно манекенщицу или музейный экспонат.

— Боже мой! Да я музеи терпеть не могу, а на манекенщиц, вы уж мне поверьте, смотрю совсем другими глазами. — Шербье обезоруживающе рассмеялся и покачал головой. — До чего же обидчивы шахматисты! Дело в том, что я тоже некоторое время занимался шахматами.

Серлин привык к такого рода признаниям и последующим просьбам сыграть хоть одну-единственную партию, поэтому без всякого интереса, лишь из вежливости спросил:

— И как? Успешно?

Шербье махнул короткой полной рукой:

— Вы знаете, что такое фортран, Бенгт?

— Вино?

Марсель затрясся от смеха.

— Минеральная вода?

Шербье замотал головой.

— Не гадайте, — сказал он, преодолевая смех. — Это либо знают, либо уж не знают. Фортран — это один из наиболее перспективных машинных языков, дорогой гроссмейстер. Тех языков, на которых ученые всего мира независимо от их национальности и специализации беседуют с компьютерами. Понимаете?

— Понимаю, — несколько суховато ответил Серлин (он не любил, когда над ним смеялись). — Но какое отношение к шахматам имеет этот ваш фортран?

— Самое прямое, — с удовольствием и оттенком таинственности сообщил Шербье. — Вместе с одним одаренным ученым, богатым человеком и, мягко говоря, большим оригиналом, я переводил содержание некоторых формальных операций с фортрана на язык шахматных задач. Получались какие-то идиотские композиции! Три, а то и четыре короля на нормальной шахматной доске, представляете?

Серлина так поразили слова Марселя, что он сначала спросил, а потом уже подумал:

— Этот оригинал-ученый — Вильям Грейвс?

Шербье широко открыл свои маленькие глазки:

— Он самый. А вы…

Серлин кивнул:

— Совершенно верно. Я тот самый шахматист, который потом решал эти идиотские композиции.

Они некоторое время ошарашенно разглядывали друг друга, а потом дружно расхохотались, заставив обернуться соседей по салону. Первый, случайный шаг и некоторая взаимная симпатия помогли им стать откровенными до конца. Выяснилось, что ни тот, ни другой ничего толком не знают о сущности изысканий Грейвса: один из них имел дело с необычными шахматными композициями, а другой — с формализованными задачами, действующими лицами которых являлись не реальные предметы и явления, а совершенно абстрактные символы. Правда, Шербье знал о делах Грейвса несколько больше: он работал на него не только в области шахмат, но и по ряду других направлений. Марсель знал, что главные усилия Вильяма Грейвса сосредоточены в области каких-то новейших ядерных исследований. Математическая логика, теория игр, шахматы и атомное ядро! Серлин и Шербье немало толковали об этом, но так и не пришли к каким-либо определенным выводам. Оба они в свое время обязались хранить в тайне свое участие в исследованиях Грейвса, об этом им напомнили, и весьма жестко, еще раз, когда Грейвс вдруг исчез и сотрудничество с ним прекратилось. Но тайна Грейвса занимала их, оказывается, гораздо больше, чем это им самим представлялось. Во всяком случае, они обменялись адресами, телефонами и пообещали информировать друг друга обо всем, что удастся узнать об этом странном ученом. Как известно, ум хорошо, а два лучше. Кто знает, может быть, сообща удастся набрести на что-нибудь любопытное? И если интерес Серлина был совершенно бескорыстным, то нетрудно было догадаться, что Марсель Шербье не терял надежды получить и материальные выгоды. Это обстоятельство, мимоходом упомянутое Бенгтом, Рене постарался крепко запомнить.

Разливая кофе, Шербье продолжал оживленно болтать обо всем и ни о чем и как-то вдруг, словно между прочим, очень деловито спросил:

— Вы ко мне по делу Грейвса?

— Верно, — не сразу ответил Рене, так был неожидан этот переход, — как вы догадались?

Марсель сделал неопределенный, довольно изящный жест.

— Мне намекнул гроссмейстер, я не в восторге от его неожиданной болтливости. Так вот, чтобы зря не тратить времени — я пас. — И, словно сдаваясь, Шербье поднял руки.

— Почему? — вырвалось у Хойла.

Шербье усмехнулся.

— Потому что я люблю жизнь. Люблю хорошую кухню, выдержанное вино, красивых женщин и комфорт. И очень не люблю кладбище: могилы, склепы и надгробные памятники. — Он залпом допил чашечку кофе, энергично, но вовсе не грубо поставил ее на стол и понизил голос: — Вчера меня еще раз предупредили, что если я не буду держать язык за зубами, то мне будет плохо. А я уж так устроен, что терпеть не могу, когда мне бывает плохо.

— Вчера, — пробормотал Рене, припоминая рыжего парня, который приклеился к нему в Копенгагене и таскался следом. Хойл сообщил об этом Смиту. Детектив ничего не знал о слежке, советовал быть настороже, но не очень волноваться: очень может быть, что этот хвост по указанию Аттенборо прицепил к нему Чарльз Митчел. Такие вещи нередко делаются для контроля и страховки, причем главного исполнителя не всегда ставят в известность о профилактике такого рода.

— Вчера, мой друг, именно вчера, — подтвердил ученый с несколько театральным, скорбным вздохом. — И это весьма симптоматично и многозначительно.

Шербье был этаким тугим и кругленьким, наверное, не только телом, но и душой. Журналист не видел никакой возможности как-то морально расшевелить его. И все-таки попытаться стоило.

— Дело Грейвса — дело особого рода, Марсель. Это не просто научное исследование, не рядовая предпринимательская операция и даже не обычная авантюра. Ходят слухи, что Грейвс обладает веществом чудовищной разрушительной силы.

Шербье помотал головой и с добродушной улыбкой сообщил:

— Мне об этом ровно ничего не известно!

— Но утверждают, что Грейвс хочет начать ядерный шантаж. Для демонстрации своего могущества он может испепелить нейтронами целую страну вроде Англии или Франции. А потом попытаться поставить на колени все человечество.

Марсель сделал скорбное лицо, оно вообще было у него очень подвижным, но его маленькие глазки сохранили прежнюю веселость и лукавство.

— Это было бы ужасно! Но все это слухи, неподтвержденные слухи, не так ли? — Шербье с сожалением развел короткими ручками. — И потом, я ведь не все человечество, а лишь крохотный атом его — мотылек, алчущий наслаждений и радостей. Человечеству в высшей степени наплевать на меня, с какой стати, черт побери, я должен заботиться о нем и ставить на карту не только свое благополучие, но и саму жизнь? Я не вижу в этом логики, уважаемый журналист.

— Логика не всесильна, Марсель. Есть ценности, лежащие за ее рамками.

— Но она полезна, не так ли? Логика говорит мне, что если Грейвс и обладает разрушительным оружием, если, не дай Бог, ему и придет в голову безумная мысль продемонстрировать его силу, то удар обрушится отнюдь не на Англию и не на Францию. Вильям — цивилизованный человек, дитя западной культуры. Он обратит свой взгляд на Восток! Так почему же я должен совать голову в петлю?

Рене крепко сцепил пальцы на колене, сдерживая закипающую злость.

— Гитлер тоже был порождением западной цивилизации, — негромко проговорил он.

— Совершенно верно! — охотно подтвердил Шербье. — Цивилизация — понятие всеобъемлющее и многогранное. У любой цивилизации есть свои полюсы, свои святые и грешники, свои боги и дьяволы. Смена одних другими столь же неизбежна, как смена времен года. Гитлер — дьявол, что из того? Но я должен заметить, что Гитлер делал различие между неграми, евреями, славянами и истинными европейцами.

Разглядывая самодовольное розовощекое лицо Шербье, Хойл неожиданно для самого себя сказал:

— Никогда бы не подумал, что вы научный работник, Марсель. Вы похожи на добропорядочного буржуа, стригущего купоны с папашиного наследства, но никак не на ученого, занятого поисками истины.

Шербье благодушно взглянул на журналиста.

— Хотите меня задеть? Напрасно! Я страшно толстокожий, когда дело касается мелочей жизни. Легче носорога убить зубочисткой, чем обидеть меня таким образом. К тому же, — Шербье доверительно понизил голос, — я и сам не считаю себя настоящим ученым, денно и нощно трудящимся в поте лица своего ради высоких и туманных идеалов. Я прагматик и скромный научный подмастерье. Это в благословенном девятнадцатом веке наука была делом священным и трепетным, доступным лишь избранным и посвященным! Ныне же адепты не в моде. — Шербье скорчил пренебрежительную гримасу. — Это такой же архаизм, как повозка, запряженная лошадью. Наука из священнослужения стала деловым предприятием, прочно срослась и с производством, и с капиталом. В науке есть свои организаторы и функционеры, свои аристократы, которым дозволено парить в заоблачных высях, не глядя на грешную землю, и свои чернорабочие, негры, как их иногда называют, которые по-настоящему-то и грызут зубами гранит неведомого. В этой иерархии я занимаю среднюю ступеньку и весьма ею доволен: я избавлен от хлопот небожителей и от каторжного труда чернорабочих. Золотая середина мила мне своей уступчивостью и определенностью.

С интересом разглядывая это весомое порождение науки атомно-кибернетического века, Хойл заметил:

— Однако же Вильям Грейвс не жаловал людей посредственных.

Шербье высоко поднял свои едва намеченные брови, так он изображал удивление, но физиономия его по-прежнему светилась не удивлением, а довольством.

— А кто вам сказал, что я посредственность? Для меня мыслить алгоритмами столь же естественно, как музыканту — нотами. Ну, а на фортране я изъясняюсь если не столь же легко, как по-французски, то уж наверняка лучше, чем по-английски. Должен сказать, — в голосе Марселя послышались нотки самодовольства, — капризный Вильям весьма и весьма ценил мой талант.

Рене только улыбнулся:

— Такое отношение требует откровенности, не правда ли?

Шербье погрозил ему пальцем:

— Вы все туда же? Нет, мой дорогой журналист, когда речь идет о деле Грейвса, я становлюсь нем как рыба.

— Но ведь есть и поющие рыбы, на Укаяли, в верховьях Амазонки. Почему бы вам ненадолго не превратиться в популярного шансонье и не спеть мне о Вильяме Грейвсе?

— Шлягеры приносят большие доходы, дорогой Рене.

Это было сказано мимоходом и в шутку, но было в тоне Шербье нечто такое, что сразу заставило Рене насторожиться. В его памяти всплыли слова Серлина о том, что Марсель Шербье вовсе не чужд бизнеса.

— Конечно, — вслух сказал он, — простому журналисту оплачивать популярного шансонье не под силу, но я ведь действую не самостоятельно, а по поручению редакции, а редакцию субсидирует влиятельная фирма.

Пожалуй, впервые за время их разговора глазки Марселя утратили присущую им веселость и взглянули на журналиста оценивающе.

— Вот как? Это что же за фирма?

— А вот это деловая тайна. Марсель, не такая глубокая, как дело Грейвса, но обязывающая. Да и разве суть в названии фирмы? По-моему, гораздо существеннее величина суммы, которую она ассигнует.

— Это, несомненно, очень существенно, — подтвердил Шербье. Он определенно ждал более открытых и конкретных предложений.

— У меня широкие полномочия, — солидно уведомил Рене. — И я гарантирую полную тайну нашей операции.

— Какой операции? — очень натурально и весело удивился Шербье.

— Не будем ходить вокруг да около. Марсель. Я думаю, что такому жизнелюбу, как вы, кругленькая сумма отнюдь не повредит.

— Это верно, — охотно согласился Шербье, поглаживая свою сияющую лысину. — У меня пошаливает печень, и врачи настоятельно рекомендуют съездить на воды. Но что вы называете кругленькой суммой?

— Как известно, цена определяется качеством товара.

— Не только, мой друг, не только! — живо возразил ученый. — Цена еще определяется уровнем спроса.

— Да, но если качество — категория постоянная, то спрос подвержен резким перепадам.

Эта словесная игра продолжалась довольно долго. Хойлу она быстро надоела, хотя он держал себя в руках и полегоньку, буквально по воробьиному шажку приближался к желанному финалу. Шербье же чувствовал себя как рыба в воде и явно наслаждался этим словесным сражением с многозначительной деловой окраской. Позже он признался, и в это можно было поверить, что, окажись Рене не таким легким и остроумным собеседником, то их сделка бы не состоялась. Даже на солнце есть пятна, что же удивительного, если у махрового прагматика оказались свои маленькие слабости? Выяснилось, что актив Шербье невелик: он мог свести Хойла с физиком-теоретиком, работавшим на Грейвса, кроме того, он мог сообщить, в какой стране и в каком городе располагался банк, услугами которого пользовался ученый-террорист. Запросил за это пять тысяч франков, но после длительной словесной баталии эта сумма была снижена до трех тысяч максимум, которым Рене мог располагать самостоятельно без консультаций с Аттенборо. Собственно, лишь из-за этого журналист и проявил такое деловое упорство и изворотливость, качества, несколько удивившие Шербье, однако отнюдь не уронившие Хойла в его глазах. Когда требуемая сумма была выплачена, Шербье дал Хойлу адрес и номер телефона Шарля Лонгвиля, в качестве обязательного условия оговорив, что журналист ни в коем случае не будет ссылаться на него, Марселя Шербье. Он посоветовал Рене начать контакт с физиком в амплуа чистого журналиста: Лонгвиль ведет какую-то игру, мечтает о популярности и охотно дает интервью представителям прессы. Что же касается второго пункта сделки, то он разочаровал Хойла: оказалось, что Вильям Грейвс был связан с банком, находящимся в княжестве Монако. Благодаря ряду существенных льгот, которыми пользовались финансисты на этой территории, в Монако имелись явные или тайные филиалы банков чуть ли не всех крупных стран мира. Поэтому ценность этого сообщения Рене считал не многим отличной от нуля, возлагая главные надежды на физика-теоретика Лонгвиля. Но Майкл Смит, с которым Рене переговорил по телефону, посмеялся и сказал, что вряд ли физик знает что-нибудь стоящее, а если и знает, то не выложит: Смиту хорошо известна эта порода ученых, в смысле покладистости ослы в сравнении с ними сущие ангелы. А вот банк — это несомненное средоточие если не всех, то важных обстоятельств дела Грейвса. Смит решил нажать на все доступные ему кнопки, чтобы выяснить конкретное название банка, попросил Хойла набраться терпения и подождать, а попутно и весьма осторожно поработать по линии физика.

И вот уже пятый день Рене бездельничал в ожидании звонка дяди Майкла. Нельзя сказать, чтобы он очень уж скучал — он был в Париже первый раз, а это такой город, в котором есть что посмотреть. Начал Рене с Марсового поля, именно с него потому, что над Марсовым полем возвышалась, взлетала к небу Эйфелева башня — это железное, тяжелое и в то же время изящное олицетворение Парижа. Эта башня была видна отовсюду. Не забравшись на эту башню, нормальный человек начинал испытывать смутное беспокойство, подобное беспокойству обывателя, которому предстоит неизбежный визит к дантисту.

За Эйфелевой башней последовал Лувр. Рене старался быть благоразумным и ограничивал экскурсии в каждый из его шести отделов двумя-тремя часами. Стоило это время затянуть, как осмотр из удовольствия превращался в изощренную пытку, в ходе которой тяжелую голову нет-нет да и посещала варварская мысль: какое, наверное, это неизъяснимое наслаждение расколотить и растолочь в порошок парочку-другую прославленных статуй!

Наконец в один из вечеров Хойл посетил Шарля Лонгвиля, день и час встречи были оговорены накануне. Лонгвиль принял его в большом кабинете, обставленном в строгом, подчеркнуто «научном» стиле: никаких украшений и излишеств, масса книг, внушительный письменный стол с вращающимся креслом, на боковом столике слева — почти бесшумная электрическая пишущая машинка, справа — диктофон, счетная машинка и еще какая-то аппаратура, назначение которой журналисту было неизвестно. Позади стола на стене висел большой портрет Марии Дирака, а на боковых стенах портреты Луи де Бройля и Шредингера размером чуть поменьше. Рене пошарил глазами в надежде найти и Альберта Эйнштейна, но величайшего физика современности в этом кабинете не было. Наверное, Лонгвиль не жаловал его потому, что Эйнштейн до конца своих дней так и не признал истинности квантовой механики: он считал ее удобным инструментом для расчетов, но никак не слепком реальности.

Лонгвиль встретил Рене с той холодной вежливостью, которая горше амикошонства, именуя «мсье Хойлом», усадил в кресло для посетителей, а сам взгромоздился на свой вращающийся трон за письменным столом. Не совсем осознанное чувство удивления, которое Рене испытал при встрече с Лонгвилем, теперь окончательно оформилось. Шарль Лонгвиль был и очень похож и в то же время разительно не похож на Марселя Шербье, как иной раз это бывает с братьями и сестрами, имеющими общие черты лиц, но совершенно разные их пропорции. Лонгвиль был также невысок, плотен и кругл, как и Шербье, но если полнота Марселя была подвижной и словно невесомой, то полнота физика явно отягощала его и сковывала движения, хотя он вовсе не выглядел тучным. Вместо румяной, подвижной как ртуть физиономии Шербье припухшая бледная маска с холодными бесстрастными глазами. И даже лысины у Лонгвиля тоже была обширнейшая лысина во всю голову — были разными! У Марселя лысина самодовольная, сияющая, как у Господа Бога во время очередного акта творения, когда, оглядев дело рук своих, он приговаривал: «Это хорошо!» А у Шарля Лонгвиля лысина тусклая, источающая хлад и презрение, не лысина, а… череп. Этот череп величественным куполом, этаким храмом науки, нависал над лицом и подавлял его.

Обменявшись с Лонгвилем несколькими фразами, Рене понял, что пытаться очаровать его или хитрить с ним совершенно бесполезно. Лишние слова отскакивали от ученого как горох, округлые, многозначительные обороты речи волшебно распрямлялись и обретали геометрическую прямолинейность — физик выцеживал смысл подобно фильтру. Поняв, а точнее почувствовав все это, Хойл сделал небольшую паузу и напрямик сообщил:

— Мсье Лонгвиль, я посетил вас не ради ординарного газетного интервью. Я пришел к вам ради дела Вильяма Грейвса.

Ни одна жилка не дрогнула на полном масковидном лице.

— К сожалению, мне ничего не известно о существовании такого дела.

— Но вы не можете не знать Вильяма Грейвса — это довольно известный физик-экспериментатор, работал в Беркли, в Лоуренсовской лаборатории в группе Кеннингема.

Полные, но бледные губы тронула улыбка.

— Мне встречалось это имя в специальной литературе, но повторяю, мсье Хойл, мне ничего не известно о некоем деле Грейвса.

— Ходят слухи, что ему удалось синтезировать сверхмощную ядерную взрывчатку и что он намерен использовать ее для глобального шантажа.

— О, каких только слухов не циркулирует! Вам, репортеру, простительно верить в небылицы. Но я не репортер, я ученый.

— Вы убеждены, что это небылица?

— Безусловно.

— Но научный прогресс — не простое фронтальное движение вперед. Наука нередко делает неожиданные зигзаги и скачки! Например, лазер. Разве было предсказано его изобретение?

— Принципиальная возможность создания лазера появилась уже после исследований Макса Планка, — холодно ответил ученый. — Остальное производное от уровня развития техники, потребностей практики и вульгарного везения.

В знак молчаливого согласия Рене почтительно склонил голову, и взгляд Лонгвиля несколько потеплел.

— Но частично вы правы, мсье Хойл. Наука иногда делает любопытные скачки! — Лонгвиль многозначительно поднял палец. — Однако такие скачки происходят в своеобразной «терра инкогнита» познания, между тем как ядерные реакции деления и синтеза ныне изучены досконально. Если угодно, лучше давным-давно известных химических реакций! Обозревая мир ядерных явлений и процессов, можно легко найти сверхмощную ядерную взрывчатку. Это антивещество, скажем, антиводород или антигелий. Теория не накладывает запрета на их синтез, но пока не видно надежных путей к разработке средств защиты их от аннигиляции, иначе говоря, средств накопления и хранения антивещества.

— А если Грейвс создал такие средства?

Лонгвиль устало вздохнул и сказал, сдерживая раздражение:

— Простите, но это невозможно, мсье журналист.

Рене помолчал, а потом со всей доступной ему деликатностью проговорил:

— Простите и вы меня, мсье Лонгвиль. Я с большим уважением и огромным доверием отношусь к вашим словам, но позвольте напомнить, что всего несколько десятилетий тому назад ученые с не меньшим скептицизмом относились к возможности создания ядерного оружия.

Рене выдержал паузу, но поскольку Лонгвиль молчал, продолжил уже несколько более живо и напористо.

— Простые люди накануне второй мировой войны попросту ни о чем не знали и не догадывались. Ученый мир в целом считал, что атомная энергия как таковая станет доступна человеку в далеком будущем, не раньше двадцать первого века. Сам отец атомной теории Резерфорд стоял на такой точке зрения! А вот узкие специалисты-атомщики сильно расходились во мнениях. И если Ферми взялся за создание ядерной бомбы, то группа немецких физиков посчитала этот проект практически невыполнимым. И в конце концов американцы создали атомное оружие в удивительно короткий срок!

Лонгвиль посмотрев на журналиста с интересом, как на редко встречающийся в природе феномен.

— Позвольте и мне напомнить вам, мсье Хойл, что атомную бомбу создали не одиночки, а целое государство, обладавшее громадным экономическим потенциалом и вложившее в это дело десятки миллиардов долларов! А, насколько я понял, вы полагаете, что Грейвс синтезировал сверхмощный ядерный материал в тиши своей лаборатории чуть ли не единолично. Нонсенс!

— Да, но с момента создания атомной бомбы прошло почти полвека. За это время наука шагнула далеко вперед.

На полном лице Лонгвиля появилось выражение усталости.

— Мсье Хойл, мы говорим о разных вещах и, как мне представляется, зря теряем время.

— Простите?

— Вас все время заносит в область вольных допущений и свободной фантазии. Может быть, это хорошо для газетчика, но плохо для ученого.

Рене на секунду задумался и обезоруживающе улыбнулся.

— А не могли бы вы позволить себе роскошь немного пофантазировать? Разве фантазия — не родная сестра творчества?

Лонгвиль, склонив голову набок, некоторое время переваривал слова журналиста.

— Ну что ж, — сказал он наконец, — небольшая интеллектуальная гимнастика для меня лишь полезна.

Рене хотя и не подал вида, но в душе искренне удивился своей удаче. Оказывается, и у этого цельнокованого человека были свои маленькие слабости. Он любил самый процесс мышления: обстоятельные посылки, неторопливое разворачивание силлогизма и неизбежный итог — крах заблуждений и торжество логики. Он любил мыслительный процесс сам по себе, как самоцель, даже в том случае, когда тот не вел к достижению реального результата. Ничего удивительного, истинные кокетки, например, кружево любовной игры ценят много больше ее примитивного грубоватого финала.

— О, я послушаю вас с удовольствием!

— Вы можете курить, мсье Хойл, — великодушно разрешил Лонгвиль.

— Благодарю, но я не курю.

— Похвально! Нет ничего глупее и вреднее этой варварской привычки.

Лонгвиль половчее угнездился на своем вращающемся троне и скучным голосом начал не столько рассказывать, сколько вещать:

— Пятнадцать миллиардов лет тому назад, мсье Хойл, нашей Вселенной не существовало. Не было ни звезд, ни галактик, не было привычного людям вещества и даже самого пространства и времени. Вневременное и внепространственное бытие, не подвластное пока нашему пониманию, составляло сущность мира. На месте нашей Вселенной находился кусок сверхплотной и сверхэнергоемкой материи. — Физик охватил ладонями незримый бильярдный шар. — А затем по воле высшего разума или в силу естественного развития событий, это несущественно, этот кусок взорвался. На его месте образовался файрбол — чудовищно разогретый и стремительно расширяющийся шар, который затем и трансформировался в привычную для нас звездно-галактическую Вселенную. Произошел биг-банг, большой взрыв!

Лонгвиль снова охватил ладонями незримый бильярдный шар и неловко развел руками, демонстрируя ход взрыва и трансформацию файрбола; для этого он шевелил коротенькими пальцами, точно печатал на машинке. Лицо его было таким торжественным, точно именно он сам произвел этот самый биг-банг. Рене с трудом удержал улыбку, но изображать на лице внимание и интерес ему было совсем нетрудно: рассказ физика и вправду вызывал любопытство.

— В существовании файрбола теперь практически никто не сомневается, потому что в пространстве обнаружены следы того первичного, реликтового теплового излучения, которое сформировалось в ходе биг-банга. Но что важно в схеме нашей беседы, — Лонгвиль дал понять, насколько это важно, энергоемкость протоматерии, из которой сформировался файрбол, была невообразимой, поистине уникальной! Целый ряд космологических процессов: само существование квазаров и радиогалактик, сверхмощные взрывы в ядрах галактик наводят на мысль, что за них ответственно именно это таинственное протовещество, вернее, трансформированные его остатки. Два русских ученых-геолога выступили с любопытной гипотезой. Они утверждают, что высокая плотность нашей планеты, да и всех планет земной группы, определяется наличием вовсе не железного, а сверхплотного ядра совершенно иной природы. Это гипотетическое ядро, обладающее огромной энергоемкостью, они назвали апейроном, отдавая дань античной мудрости. Совершенно очевидно, что апейрон некоторым образом перекликается с протоматерией файрбола. Любопытно, что, используя понятие апейрона, русские ученые прояснили несколько темных мест и неожиданных поворотов в геологической эволюции нашей планеты.

Рене видел, что Лонгвиль увлекся, насколько это вообще было возможным при его темпераменте, поэтому, воспользовавшись небольшой паузой, он решил повернуть руль беседы в нужном направлении.

— Мсье Лонгвиль, а не мог ли Грейвс так или иначе синтезировать этот апейрон? И именно из него, апейрона, изготовить свои сверхмощные боеприпасы?

Физик вздохнул, по всей видимости сожалея о невежестве и наивности Хойла.

— Поверьте, это невозможно.

У Рене вдруг мелькнула догадка, мысль настолько простая, что он удивился, как она не пришла ему в голову раньше.

— Хорошо, — сказал он, — я готов поверить вам, что синтез этого самого файрбольного вещества, апейрона, сейчас невозможен. Но не мог ли Грейвс найти его залежи, его выходы к поверхности земли? Нечто вроде апейроново-кимберлитовых трубок?

По полному масковидному лицу Лонгвиля пробежала какая-то тень, Рене мог поклясться в этом, но голос его был по-прежнему сух и снисходителен.

— Если апейрон и существует, то он находится на глубине нескольких сот километров. Пытаться организовать его добычу при современном уровне техники бессмысленно.

— Но Вильям Грейвс несколько раз выезжал в Габон и вел там какие-то геологические изыскания! Какие?

Это был неосторожный и явно ошибочный ход. Лонгвиль выпрямился в кресле и холодно отчеканил:

— Я еще раз повторяю, мсье Хойл, что никакого понятия не имею о деле Вильяма Грейвса. И я был бы весьма благодарен вам, если бы вы больше не возвращались к этому вопросу.

По существу беседа на этом и закончилась, все остальное были лишь фразы, дань вежливости перед прощанием. И все-таки Рене не зря посетил Лонгвиля: он уверился, что Грейвс что-то экстраординарное нашел или, по крайней мере, искал в Габоне. А разве это так уж мало? Вдруг Грейвс каким-то образом докопался до залежей этого таинственного апейрона и, само собой, назвал его грейвситом!

На шестой день пребывании в Париже Рене ранним утром разбудил телефонный звонок и незнакомый голос, предварительно осведомившись, с кем имеет честь говорить, попросил его между десятью и одиннадцатью часами навестить известное ему кафе. Известное кафе? Рене замешкался с ответом, не понимая, о чем идет речь. Обладатель незнакомого голоса, очевидно, знал, что может поставить Рене в тупик, потому что очень ловко, говоря обиняком и намеками, пояснил, что речь идет о том самом кафе, которое было оговорено как своеобразный явочный пункт дядей Майклом. Телефонный звонок и обрадовал и обеспокоил Рене. Обрадовал, потому что кончились дни томительного ожидания и впереди замаячил огонек грядущей удачи. Визиты к Шербье и Лонгвилю, конечно же, никак нельзя назвать настоящим успехом промежуточное звено, не более того. А обеспокоил своей осторожностью, конспиративностью. Неужели он, Рене Хойл, под наблюдением и дело зашло довольно далеко? Обо всем этом и размышлял Рене, шагая по мокрым осенним листьям, щедро устилавшим пестрым шуршащим ковром парижские улицы.

Глава 7

Кафе, которое было названо в ходе телефонного разговора, Рене Хойл нашел без труда. Это было, наверное, популярное кафе, но в сравнительно ранний час посетителей тут было немного. Несмотря на дождь, они предпочитали сидеть не в зале, а за круглыми, прикрытыми общим тентом столиками, что стояли под великолепными раскидистыми каштанами и длинной цепочкой выбегали прямо на тротуар. Никто не торопился, совмещая завтрак с чтением газет и созерцанием, только за одним столиком гудела группа юношей, обсуждали что-то очень оживленно, но вполголоса — какие-то свои молодые секреты.

Рене выбрал крайний уединенный столик, от которого хорошо, в оба конца, просматривалась улица, обсаженная старыми каштанами и липами. Объединенными усилиями влажная дымка, дождь и деревья так хорошо скрывали дома, что можно было подумать — бар находится в парке. Правда, это впечатление разрушал негустой поток автомашин, с приглушенным шорохом кативший по асфальту.

— Что пожелаете, мсье?

Рене обернулся: возле его столика стоял гарсон. Сухощавый, с густой шевелюрой седеющих волос, худым добрым лицом, грустными глазами и маленьким жестковатым ртом — типичный француз, больше того — парижанин как по облику, так и по выговору.

Рене заказал листинг — литровую кружку светлого пива, дюжину дешевых устриц и картофельный салат с оливковым маслом, уксусом и красным перцем. Взглядом дав понять, что заказ принят и одобрен, гарсон мягко, с намеком на улыбку спросил:

— Мсье любит осень? — И, отвечая на вопросительный взгляд Рене, пояснил, чуть склоняя набок голову: — Мсье легко одет, он мог бы занять столик в зале.

Журналист улыбнулся в ответ:

— Вы угадали. Я люблю осень, даже такую.

— И мсье прав. — Гарсон сделал легкую паузу и, так как Рене благожелательно смотрел на него, продолжил свою мысль: — Лето в Париже далеко не лучшее время: жарко, пыльно, даже зелень кажется не зеленой, а серой. А вода в Сене к вечеру начинает пахнуть псиной — увы, гниют городские отбросы.

Он умолк и сделал движение, чтобы уйти, но Рене остановил его репликой.

— Есть еще и зима.

Гарсон улыбнулся, он хорошо улыбался, его темные глаза не теряли при этом грустноватого выражения.

— О, мсье, парижская зима — испорченная осень, а кто же любит испорченное? Извращенные, пресыщенные люди! Да еще китайцы, я имею в виду китайскую кухню, разумеется.

— А весна?

— Весна — всюду весна, мсье; весною всюду хорошо. Стоит ли за тридевять земель ехать в Париж, чтобы посмотреть, как пробуждается природа и сходят с ума люди? Нет, мсье прав, приезжать в Париж надо осенью, только пораньше, когда еще не так надоедают дожди.

Гарсон был разговорчив, но предупредителен, как только Рене отвел взгляд, он тактично отошел от столика. Рене посмотрел ему вслед. Как быстро этот симпатичный гарсон разглядел в нем приезжего! Интересно, в чем тут дело? Легкий акцент? Чепуха! В Париже живут тысячи выходцев из Прованса, Оверни, Нормандии, говор которых отличается от столичного куда больше его собственного. Одежда? Она теперь стандартна во всей Европе. Не хватает парижской легкости, лоску, элегантности? Хм, разве другие посетители кафе так уж легки и элегантны? В этом угадывании определенно есть что-то мистическое. Впрочем, разве не мистично то, что человек способен угадать знакомого, особенно кого он очень любит или ненавидит, по силуэту, походке, звуку шагов и дыханию? Можно обойтись и без мистики. В том случае, если предположить, что этот интеллигентный гарсон попросту получил о нем заблаговременно некую сумму информации.

Рене неторопливо глотал устрицы и запивал их пивом. Когда он выжимал в очередную раковину лимонный сок, нежные края моллюска съеживались. Сочная масса еще живого тела, заполняя рот, ощутимо отдавала морем и чем-то еще: легким и трудноуловимым, знакомым и забытым, как желания розового детства. Светлое пиво было чудесным, во всяком случае, оно было для Рене привычным и нравилось куда больше, чем прославленное, но тяжеловатое датское пиво. А может быть, все дело было в том, что Париж нравился Рене больше, чем Копенгаген?

Рене несколько раз рассеянно, как его и наставлял дядя Майкл, оглядел кафе, ненадолго фиксируя взгляд на посетителях-одиночках. Но никто не попытался перехватить его взгляд, никто не проявил заинтересованности по отношению к его персоне. Судя по всему, человека, к которому он пришел на встречу, в кафе еще не было, а может быть, он был тут, но по каким-то неизвестным журналисту причинам пока не объявлялся.

— Еще пива, мсье?

Рене взглянул на гарсона, который стоял в спокойной, но предупредительной позе.

— Я слышал, вас называют мсье Пьером?

— Просто Пьером. — Гарсон слегка поклонился. — Лиц моей профессии называют по имени независимо от возраста, мсье.

— Откройте мне тайну, Пьер. Как вы догадались, что я приезжий?

Гарсон на секунду задумался, слегка склонив голову набок и приподняв брови, отчего его высокий лоб собрался мелкими морщинами.

— Множество мелочей и ничего конкретного. Легкий акцент, штрихи одежды и прически, манера двигаться и сидеть… Право, догадаться гораздо проще, чем объяснить, как это делается. — Словно извиняясь, Пьер подарил журналисту свою симпатичную грустноватую улыбку. — Например, редкий француз завтракает без сыра. Могу, кстати, порекомендовать отличный камамбер, деревенский.

— Что ж, принесите камамбера, а заодно и еще кружку светлого, неизвестно, сколько времени ему придется проторчать в этом кафе. Гарсон хотел отойти, но журналист взглядом удержал его. — Значит, вы решили, что я не только не парижанин, но и не француз?

— Нет, мсье. У вас не французская артикуляция, хотя в чертах лица и есть нечто галльское.

Хойл заулыбался.

— Верно! Моя мать была француженкой. Знаете, Пьер, с такими способностями вы могли бы подыскать себе более интересное и доходное занятие.

Гарсон в знак согласия склонил седеющую голову.

— Вы правы, мсье. Но мое нынешнее занятие — временное. Я собираюсь открыть собственное заведение и работаю здесь для практики, чтобы изучить будущее дело, так сказать, изнутри.

— О! Так вы богатый человек?

Интеллигентное лицо гарсона погрустнело.

— Увы! Мой капитал более чем скромен — это лишь сбережения, накопленные за тридцать лет безупречной службы. Недавно я получил очень интересное предложение: хороший район, недурное помещение, постоянная клиентура. Пьер заглянул журналисту в глаза и доверительно понизил голос: — Не хватило каких-то несчастных десяти тысяч франков.

— Обидно! — не сразу ответил Хойл, последняя фраза заставила его насторожиться.

— Обидно, мсье. Когда тебе подставляет ножку случай, всегда обидно. Простите, мсье, но я должен отлучиться.

Итак, корректный гарсон неожиданно и довольно грубовато намекнул, что нуждается в десяти тысячах франков. Как понять это? Выложив эту информацию, гарсон удалился и дал возможность Рене осмыслить и оценить ситуацию. Может быть, симпатичный Пьер и есть то самое лицо, ради которого Рене явился в это кафе? Почему же тогда гарсон действует инкогнито? Вовсе не исключено, что это происки, а то и прямая провокация каких-то третьих лиц, заинтересованных в деле Грейвса и компрометации Хойла. Надо быть настороже!

— Пиво и сыр, мсье. Салат чуточку опаздывает, — подавая заказ, гарсон добавил, понизив голос: — Вам поклон и наилучшие пожелания от дядюшки Майкла.

Это был пароль. По мнению Рене, он был слишком прост, но, когда он рискнул вслух высказать свое мнение, Смит рассердился и сказал, что это лишь в детективных романах агенты имеют возможность обмениваться условными репликами в духе шекспировских комедий. На деле все гораздо проще и надежнее: и времени бывает в обрез, и никому не интересно расхлебывать двусмысленную ситуацию, которая может сложиться из-за того, что кто-то в спешке или из-за волнения перепутал слово или фразу. Это был пароль, но на всякий случай Рене решил подстраховаться.

— Майкла? Какого Майкла?

— Ваша осторожность похвальна, мсье Хойл, но у меня была возможность познакомиться с вашей фотографией. И я сразу узнал вас.

— Что же вы тянули столько времени?

— В таких делах нельзя спешить, надо было убедиться, что вы — это вы. Попробуйте камамбер, мсье, он действительно превосходен, а наш разговор будет выглядеть более естественно. К тому же по ту сторону улицы стояла машина, и я имел все основания полагать, что оттуда ведется подслушивание нашего разговора. Современная аппаратура позволяет делать это просто и незаметно.

Рене покосился в сторону улицы. Кажется, там действительно стоял лимузин бежевого цвета, но теперь его не было.

— Где же машина теперь?

Гарсон улыбнулся, его симпатичная улыбка, не потеряв грустинки, приобрела и некоторое лукавство.

— До выхода на пенсию я служил в полиции, мсье, и сохранил множество старых и полезных связей.

— О, теперь мне многое становится ясным!

Рене отпил пива, отведал сыра и похвалил его.

— Я не случайно рекомендовал его, мсье. — Гарсон поклонился и спросил: — Вам известно, что за вами установлена слежка?

Рене удивленно взглянул на него:

— Нет!

— Не надо лишних эмоций, мсье Хойл. За вами следят, это мне известно совершенно точно. И можете гордиться — у вас сразу два хвоста.

— Но я ничего не замечал.

— Вы неопытны. Один из ваших провожатых неприметен, а другой весьма характерен — плотный, рыжий, голубоглазый, говорит с английским акцентом.

Плотный, рыжий и голубоглазый! Скорее всего это был тот самый тип, который, как клещ, вцепился в Рене, когда он занимался Серлином. Но тогда журналист легко обнаружил его слежку, а теперь этот соглядатай ухитрился оставаться незамеченным. Тут было над чем подумать, но гарсон не оставил ему такой возможности.

— Мне удалось установить банк, который финансировал интересующее вас лицо. Это было нелегко и обошлось недешево.

— Десять тысяч франков?

Гарсон мягко улыбнулся:

— В эту сумму включен и мой гонорар, мсье Хойл. Десять тысяч и ни сантимом меньше.

— Десять тысяч!

— Именно так. Десять тысяч и ни сантима меньше. Обдумайте мое предложение, а я принесу ваш салат. Извините, мсье.

Собственно, обдумывать было нечего, Рене знал, какое значение придавал Смит установлению банка, а мнение дяди Майкла было для него безусловно авторитетным. Рене заплатил бы и втрое больше, но вся беда в том, что без санкции Аттенборо он не мог выплатить такую сумму. Все это журналист и выложил гарсону, когда тот принес картофельный салат.

— Понимаю, мсье, — спокойно согласился тот, — вы можете проконсультироваться. Я подожду. Но не советовал бы затягивать это дело: судя по всему, чем быстрее вы уберетесь из Парижа, тем лучше.

— Это займет у меня не более двух часов. Мне прийти сюда?

— Не стоит афишировать наше знакомство, мсье. Скорее всего после инцидента с машиной кафе оставят под наблюдением. При расчете я дам вам номер своего телефона и буду ждать звонка от семнадцати до восемнадцати. Вечером я свободен от работы.

Прямо из кафе Хойл отправился на переговорный пункт, памятуя наставление дяди Майкла о том, что без крайней нужды телефоном в гостинице для серьезных разговоров пользоваться не следует. Аттенборо без раздумий дал ему санкцию на выплату требуемой суммы и даже слегка пожурил за некоторую нерешительность и затяжку операции. Из этого Рене заключил, что установить банк действительно важно. Рене вышел из переговорного пункта в самом радужном настроении. Аттенборо подбодрил его, но самое главное дал понять, что доверие к нему повысилось. Рене и думать забыл о том, что за ним установлена слежка и что ему следует побыстрее покинуть Париж. Забыл и, как выяснилось, напрасно. Когда он свернул в боковую не очень людную улицу и сделал по ней десятка три шагов, возле него у самой бровки тротуара круто затормозил бежевый лимузин. Из машины выскочил высокий, ладно скроенный молодой человек, видимо ровесник Хойла, и раскрыл объятья:

— Рене! Ты ли это? Сколько лет, сколько зим! — В то же мгновение в бок журналиста ткнулся короткий ствол крупнокалиберного пистолета. — Садитесь в машину. Без шума! Мы не причиним вам вреда, только побеседуем.

Рене и не думал артачиться. Дядя Майкл страшно рассердился, когда Рене спросил его, каким способом следует обезоружить человека, направившего на тебя пистолет. Если на тебя направлен пистолет, сердито сказал он, веди себя тихо, как кролик, и покорно, как старый мерин. Без серьезных на то причин пистолеты под нос не суют. Человек, который держит палец на спусковом крючке, идет на крайность. Если это даже профессиональный убийца, нервы его напряжены, палец может дрогнуть от твоего резкого движения, истеричного крика, посторонней суматохи. И потом, вещал старый детектив, если тебя держат под дулом пистолета и ведут разговоры, то это значит; что в принципе убивать не собираются. Потому что преднамеренные убийства в наше время совершаются с максимальной простотой и рационализмом, без разговоров и сентенций: стреляют с проезжающей машины, из окна, с крыши или чердака. Впрочем, стрелять вовсе не обязательно, есть масса других эффективных способов устранения неугодных. В общем, если на тебя направлен пистолет, будь тих и послушен, как пай-мальчик, за исключением особых случаев, разумеется. Конечно же, Рене не преминул поинтересоваться, что это за особые случаи и как определить, что именно такой случай имеет место. Сначала Майкл Смит сердито буркнул, что он искренне надеется на то, что у Рене такого случая не будет. Потом подумал и добавил, что Рене легко поймет, когда наступит эта особая ситуация, а если не поймет, так ему вряд ли представится возможность подумать еще раз, разве что на больничной койке.

Как бы то ни было, журналист не стал артачиться, не потерял самообладания и, когда «старый приятель» стал усаживать его в машину, дружески похлопывая по спине, Рене тоже похлопал его и сказал, что очень рад такой нечаянной встрече. В машине Хойл осмотрелся. Слева от него, закрывая собой дверцу автомобиля, сидел дюжий парень с плоским равнодушным лицом, его природная животная сила выражалась не шириной плеч или рельефом мускулов, а общим объемом и массивностью тела. Впереди маячила крепкая шея и круглый коротко остриженный затылок шофера, а справа, закрывая другую дверцу, расположился «старый приятель», который выразил такую радость по поводу встречи с Хойлом. Парень бесцеремонно, насмешливо, но, пожалуй, и с некоторым одобрением разглядывал Рене.

Когда машина без всякой спешки плавно тронулась с места, журналист вежливо осведомился:

— С кем имею честь?

— А ты парень-гвоздь, — «старый приятель» фамильярно похлопал Хойла по колену и уведомил: — Можешь называть меня Робером. Представляться не нужно, мы тебя знаем.

— Я и не подозревал о своей популярности!

— Знаем мы и то, что ты действительно сотрудничаешь в этой паршивой лондонской газетенке, — продолжал Робер, не обращая внимания на реплику. А вот какого дьявола ты целую неделю болтаешься в Париже и всюду суешь нос, нам пока неизвестно.

— Почему неделю? — обиделся Рене. — Я здесь всего шесть дней!

— Остряк! — качнул головой Робер. — Не рано ли ты начал веселиться? Как думаешь, Беб?

— Да вроде рановато, — неожиданно тонким голосом пропищал здоровяк и захихикал.

— В общем, если ты хочешь, чтобы эта прогулка кончилась для тебя благополучно, советую быть откровенным, Рене, — холодно заключил Робер.

У него был тяжелый взгляд: именно с такой холодной усмешкой уверенный в себе бандит разглядывает беззащитную жертву, прежде чем шмякнуть ее по физиономии или пустить пулю в живот. И весь облик его был странным, противоречивым. Коротко остриженная, хорошей формы голова, умные, неожиданные для брюнета синие глаза, тонкий с горбинкой нос, твердый подбородок — все это было хорошо лишь по отдельности, а вкупе, накладываясь друг на друга, составляло нечто хищное и порочное. Под стать лицу была и одежда: модная, броская, но не только Небрежная, а даже какая-то неряшливая. Выбрит Робер был кое-как, но руки у него были чистые, ухоженные, с отполированными ногтями.

— Зачем ты приходил к Пьеру?

— К какому Пьеру? — удивился Рене.

— Не строй из себя дурачка!

— Может, дать ему раз? — обиженно пропищал Беб.

— Подожди, успеется. Не строй из себя дурачка, я говорю о гарсоне, который обслуживал тебя час тому назад.

— Я не имею обыкновения знакомиться с гарсонами, а тем более запоминать их имена.

— В Париже десять тысяч гарсонов, а ты ухитрился попасть к такому, который работал в полиции по крупным делам и всего лишь полгода как вышел на пенсию. Что тебе было от него нужно?

— Две кружки светлого, устрицы, сыр и картофельный салат, обстоятельно перечислил журналист.

Здоровяк положил на шею Рене свою лапищу и слегка сжал пальцы.

— Пощекотать ему гланды. Роб?

— Да подожди ты! — Робер поиграл желваками на скулах и после паузы уже спокойно сказал: — Ладно, оставим пока Пьера. Что тебе нужно было от Шербье и Лонгвиля?

Рене мысленно глубоко и облегченно вздохнул: первый раунд схватки он, может быть, и не очень убедительно, но все-таки выиграл. Если влипнешь в скверную историю, поучал его дядя Майкл, не теряй надежды и сохраняй кураж. Умному противнику ты этим внушишь определенное уважение и заставишь задуматься, ну а если нарвешься на дурака, то от характера твоего поведения мало что изменится. Рене почувствовал облегчение еще и потому, что ответ на последний вопрос Робера был давно продуман и встроен в соответствующую легенду.

— Я брал у них интервью. Я же репортер, вам это известно!

— В Париже десятки тысяч ученых. Они расплодились как тараканы, теперь их, Наверное, не меньше, чем официантов. Почему ты из этого сборища выбрал именно Шербье и Лонгвиля?

— Слушайте, какого черта вы суете нос в мои дела? — рассердился Хойл.

Робер холодно усмехнулся.

— Надо, мой дорогой, надо. Так надо, — Робер провел ладонью по горлу, что если ты окажешься неразговорчивым, мне придется от слов перейти к делу и попросить содействия у Беба. Беб, ты не откажешься мне помочь?

— Да уж не откажусь! — пропищал здоровяк, любовно оглядывая журналиста, словно тот был сочным бифштексом или куропаткой на вертеле.

Кураж — не самоцель, а лишь одна из тактических линий поведения. Надо уметь и отступить вовремя, но, конечно, ни в коем случае не говорить правду. Правда — для простаков, надо ограничиться полуправдой, которая дает противнику минимум информации, а тебе предоставляет максимум выгод и возможностей.

— Раз уж так надо, войду в ваше положение. Я интервьюировал Шербье и Лонгвиля по делу одного ученого-атомщика, Вильяма Грейвса. Вам о чем-нибудь говорит это имя?

— Сейчас вопросы задаю я, Рене, запомни это. Почему по делу этого атомщика ты обратился именно к Шербье и Лонгвилю?

— Потому что это не ординарные люди, у них есть искра Божья, если не в душе, то в мозгах. Я предпочитаю интервьюировать людей талантливых.

У Робера задрожали уголки рта.

— Я тоже люблю людей талантливых. Если хотите, только их можно называть настоящими людьми, все остальное — мразь и копоть. Вот и у Беба есть своя искра Божья и свой талант, а?

— Тебе виднее, — пропищал здоровяк, нахохлившись.

То, что он обиделся, не очень удивило журналиста: у профессиональных убийц и палачей жестокость нередко совмещается с чувствительностью и даже сентиментальностью.

Внимательно разглядывая Хойла, Робер достал из кармана пачку сигарет, зажигалку и закурил. Шофер молча протянул назад руку. Робер раскурил другую сигарету и протянул ему. Беб брезгливо поморщился и помахал своей лапищей, разгоняя дым. Глубоко затягиваясь табачным дымом, Робер все еще разглядывал журналиста. Его взгляд если и не потеплел, то все же потерял былую холодность, отчего лицо Робера как-то вдруг утратило часть своей дисгармонии, стало приятнее.

— Конечно, Шербье и Лонгвиль — талантливые люди, — проговорил Робер, а Рене в эту секунду вдруг понял, что кто-то из этих двух ученых, скорее всего Шербье, и навел этих молодчиков на него, бедного журналиста. — Но ухватился ты за них потому, что оба они в свое время работали на Грейвса. Так?

— Ну а если и так?

— А откуда у тебя такая информация? Не вздумай только ссылаться на телепатию или предсказание астролога!

— Неужели вы не верите в астрологию? — простодушно удивился Рене.

— Оставим звезды ученым и влюбленным. Мы все время отклоняемся от сути дела.

— Вот именно, — проговорил шофер, голос у него был бесцветный и очень спокойный. — Надо прибавить темп. Роб.

— Делай свое дело, а я буду делать свое! — бросил ему в спину Робер.

— Не кипятись, Роб. Я и делаю свое дело. За нами хвост.

Робер, здоровяк и даже Рене невольно покосились назад.

— Ты уверен?

— Вполне. Проверял несколько раз. Кремовая «симка». По-моему, в ней всего двое. Те, кого видно, в цивильной одежде.

Робер рывком за плечо повернул к себе Хойла.

— Кто это?

— Честное слово, не знаю! — искренне ответил Рене.

Секунду Робер вглядывался ему в глаза, потом слегка оттолкнул и задумался, морща лоб и слегка покусывая верхнюю губу.

— Сдается мне, это все тот же, — сказал шофер. — Вроде я узнал его.

Робер вскинул голову:

— Чего ж молчал?

— Не вполне уверен. Но, скорее всего, не ошибаюсь.

— Вот погладить бы тебе затылок! — обиженно пропищал Беб.

— Ладно, потом выясним, кто к нам прицепился, а пока продолжим. — Робер повернулся к журналисту. — Ты ищешь подходы к Вильяму Грейвсу, это совершенно ясно. На кого ты работаешь?

— На свою газету, разумеется! Разве это не ясно?

— Ваша газета не из тех, которые оплачивают заграничные вояжи. На кого работаешь? — голос Робера стал жестким, он кивнул Бебу. — У нас мало времени. Ну?

Лапища снова легла на шею Рене и начала как тисками сжимать основание черепа. Нарастала боль, подкатывала дурнота, лицо Робера поплыло.

— Хватит!

Журналист повертел шеей, потер ее рукой и слабо улыбнулся.

— Что-то вроде живой гарроты! Черт бы побрал этих испанцев! Наверное, гильотина и то лучше.

— У тебя еще все впереди, — холодно сказал Робер. — Итак, на кого ты работаешь?

В это мгновение, Бог его знает по каким признакам, но Рене окончательно уверился — Роберу и без того известно, на кого он работает помимо газеты. А вся история с допросом и насилием — всего лишь проверка его правдивости, его готовности пойти на компромисс и сотрудничество.

— Хорошо, я отвечу, — Рене сделал паузу и твердо добавил: — Но откровенность за откровенность. На кого работаете вы?

— Мы революционеры и работаем на самих себя, — надменно бросил Робер.

— Это уже лучше. — Журналист еще раз повертел шеей. — Надеюсь, вы догадываетесь, если мои хозяева узнают, что я с вами пооткровенничал, они прекратят меня финансировать и вообще выведут из игры?

— А может, и шлепнут! — предположил Беб, оживляясь.

Оказывается, этот здоровяк и слушал и слышал, но скорее всего воспринимал он не всю информацию, а только то, что представляло для него интерес и входило в круг его понимания. В этом отношении, как это ни странно, Беб был весьма похож на своего интеллектуального антипода ученого-фанатика Шарля Лонгвиля.

— А может, и шлепнут, — повторил Рене, глядя на Робера.

— Понимаю, — без тени улыбки или насмешки проговорил Робер.

И от этой серьезности у журналиста мурашки пробежали по спине. «Бедный Хойл, — подумал он, вспоминая бессмертного Робинзона Крузо, а если точнее, то его попугая. — Бедный Рене Хойл! Где ты был? Как ты сюда попал? Как тебя сюда занесло?»

— Понимаю, — повторил Робер. — Эти ребята — могила, от меня узнает только шеф. Можете быть покойны.

Рене кивнул, помедлил, как это водится в таких случаях, и сообщил, что он работает на фирму Невилла и что непосредственно его действиями руководит юрисконсульт Аттенборо. Впервые за время этого разговора шофер счел возможным и нужным повернуться и бросить короткий взгляд на журналиста. У него были лохматые брови и крупный нос — типичный южанин. Боковым зрением Рене заметил тень удовлетворения, скользнувшую по лицу Робера, и окончательно уверился в своей догадке: этим экстремистам и без того было известно, на кого он работает, они лишь перепроверяли себя, а заодно проверяли его честность.

— Ну так вот, — сказал Робер, теперь уже вполне дружелюбно кладя руку на плечо журналиста. — Мы тоже ищем подходы к Вильяму Грейвсу, так что наши цели совпадают. И мы поможем тебе выйти на него и вступить с ним в контакт.

— Что ж, большое спасибо, — с чувством поблагодарил журналист. — В наше время не так-то просто найти бескорыстных помощников.

Затылок шофера качнулся, а Беб тоненько заржал и радостно сообщил:

— Да он дурак!

— Он не дурак, — спокойно возразил Робер, — и прекрасно понимает, что должен будет поддерживать с нами контакт и снабжать информацией. И что за ложь мы свернем ему шею, а если попытается смотаться, то мы разыщем его и на дне морском, и в аравийских пустынях.

Рене вздохнул:

— Это я давно понял. Мне непонятно другое, что я получу от вас взамен за свои услуги. Вы же не хотите помогать мне бескорыстно! Почему же я, черт побери, должен это делать? Если на свете и нет справедливости, то есть честный бизнес!

— Дать ему раза? — плаксиво взмолился Беб; он проявлял иногда удивительную для его интеллекта сообразительность.

— Помолчи! — оборвал его Робер и снисходительно, как маленькому, пояснил Рене: — Прежде всего мы поможем тебе тем, что не будем мешать.

О деталях, в частности о связи, они договорились быстро. В заключение Рене попросил об одном одолжении, и Робер снисходительно разрешил ему выложить свою просьбу.

— Хвост за нами все еще тянется? — спросил журналист у шофера.

Тот, взглядом попросив у Робера разрешения, ответил:

— Как резиновый. — И, пожав плечами, добавил: — Да я и не пытался от него отвязаться.

— Я не знаю, кто там, — Рене показал большим пальцем за спину, — но не исключено, что это контролер, и мне совсем не хочется дать ему возможность убедиться, что я чуть ли не полчаса катался с вами по городу.

— Голова! — восхитился здоровяк.

— Мы высадим вас незаметно, — успокоил его Робер.

— Раз плюнуть, — подтвердил шофер уверенно.

— А если он засек, как вы меня сцапали? — Рене выразительно взглянул на Робера и предложил: — Надо сбить их с толку.

Когда он коротко изложил свой план, первым, как это ни странно, его одобрил Беб.

— Голова! — повторил он.

Реализация плана Рене облегчалась тем, что в машине оказалась ультракоротковолновая радиостанция. Переговоры вел шофер. Через несколько минут ожидания он сообщил, что план принят, конкретизирован, и назвал улочку, на которой будет произведена пересадка-подмена. Шофер прибавил скорость, выбрался в нужный район, помотался по старым кварталам и, круто свернув за угол, затормозил. Рене выскочил из машины, а на его место скользнул парень одного роста с журналистом и одетый примерно в такой же костюм. Машина рывком взяла с места, а Рене скользнул в дверь бистро. Через несколько секунд из-за угла вывернула «симка» кремового цвета. Рядом с шофером сидел тот самый рыжий голубоглазый здоровяк, который таскался вслед за Рене по Копенгагену и о котором, конечно же, говорил ему Пьер.

Глава 8

Рене удивило, что игорный зал знаменитого монакского казино совсем невелик по сравнению с размерами величественного здания, окруженного пальмами и выходящего своим фасадом к морю. Овальные столы, крытые зеленым сукном, освещены ярким светом. В центре каждого стола круг с вычерченными на нем квадратами и цифрами от единицы до тридцати шести. За каждым столом восседают четыре крупье в традиционной, почти форменной одежде: черные смокинги, белоснежные манишки и галстуки-бабочки. Вокруг стола несколько десятков игроков обоего пола самого разного возраста и облика, соболя, жемчужные ожерелья и перстни с настоящими бриллиантами — игру ведут обеспеченные люди. Игроки сосредоточены и привычно хладнокровны, лишь блеск глаз да легкая дрожь пальцев выдает их глубоко запрятанный азарт и волнение. Вокруг кольцо гораздо более непосредственных любопытствующих зрителей, вход которым сюда разрешен за специальную и немалую плату.

— Мадам и мсье! Делайте свою игру!

Воцаряется тишина, нарушаемая лишь жужжанием шарика рулетки. Остановка шарика сопровождается сдержанным гулом голосов, оживлением среди зрителей и стуком лопаточек, которыми крупье с ловкостью фокусников придвигают игрокам выигранные и отодвигают проигранные фишки. Игра идет не на деньги, не на золотые монеты, как это водилось прежде, а на специальные фишки разной формы, цвета, а стало быть, и стоимости; эти фишки можно получить в обмен на франки в кассах, которые стоят вдоль стен игорного зала. Если повезет, то после окончания игры совершается обратный обмен. И снова в воцаряющейся, как по мановению волшебной палочки, тишине — резкий голос крупье:

— Мадам и мсье! Делайте свою игру!

Рене повернулся на каблуках и пошел к выходу. Странный кукольный мир, худосочная имитация красочной полнокровной жизни, лежащей за пределами этого здания. Мир по-своему притягательный, яростный, холодно кипящий неистовыми, но примитивными, вырожденными страстями. Что-то вроде плоского чертежа вместо прекрасного дворца или храма, формализованная компьютерная проекция реальности. Вместо многозначных, полных полутонов и умолчаний проблем любви, дружбы, счастья, успеха и призвания — двузначная мертвенная вариация: ослепительный пламень выигрыша и безнадежный мрак проигрыша. Мерзость!

Через большой холл, через зал игральных автоматов, который доступен и бедняку, через зеркальные двери, охраняемые респектабельным швейцаром, Рене вышел на свежий воздух и вдохнул полной грудью. Вечер. Легкий ветер, напоенный соленым запахом моря и пряным ароматом цветов, контрастный свет фонарей, справа от широких ступеней подъезда казино — ряды шикарных сверкающих автомашин, вереницы прохожих, приглушенный рокот моторов… Жизнь!

Неторопливо шагая по направлению к Туристскому центру, Рене философски и с некоторой насмешкой, обращенной к самому себе, думал, что его нынешняя деятельность похожа на рулетку: выигрыши чередуются с проигрышами, полосы везения сменяются невезением, и все время надо решать, на что ставить, на красное или на зеро. Рене не особенно удивился, когда Пьер, получив свои десять тысяч франков и сообщив название банка и имя управляющего, добавил, что этот банк принимает активное участие в финансировании урановых разработок в Габоне. То, что Габон и Вильям Грейвс некоторым образом связаны, было ясно давно, но в чем конкретное выражение этой связи? Имеет ли Габон прямое отношение к сверхмощной ядерной взрывчатке грейвситу? Рене ничего не стал говорить Пьеру о своем контакте и соглашении с террористами. События последних дней, слежка, погоня, угрозы настроили его на скептический лад: за исключением дяди Майкла, Рене не доверял сейчас никому — ни симпатичному Пьеру, ни хитроумному Аттенборо, ни неглупому, грубовато-прямолинейному Роберу. В том мире, в который он окунулся, рассчитывать можно было лишь на самого себя. «Человек человеку волк!» — вот что надо было бы начертать на знамени этого мира.

Лобовая атака на банк не удалась. Судя по реакции секретаря, визитная карточка журналиста Рене Хойла не произвела на управляющего банком Спенсера Хирша ни малейшего впечатления. А секретарь — настоящая фурия! Сразу видно, что Хирш не относится к числу дамских угодников и ценит прежде всего квалификацию и преданность делу. «Мсье Хирш занят и никого не принимает», «Я не думаю, что в ближайшие дни ситуация изменится», «Вы можете обратиться к одному из администраторов» — вот стереотипные фразы, которыми она с некоторым садистским злорадством угощала Рене.

Конечно же, Рене попробовал обратиться к администратору. Тот выслушал Хойла со скучающей миной, а потом вежливо, но с оттенком назидательности сообщил, что, во-первых, никогда не слышал о некоем Вильяме Грейвсе, а во-вторых, банк — учреждение деликатное, строжайшим образом охраняющее тайны вкладов и финансовых операций. Рене созвонился с Майклом Смитом и сказал, что, судя по всему, ему пора попросить у Аттенборо разрешение расшифроваться и представиться Хиршу уже не журналистом, а полномочным представителем фирмы Невилла. Смит рассердился, сказал, что после этого Аттенборо скорее всего так или иначе выведет его из игры, посчитав, что журналист Хойл исчерпал свои возможности. Надо набраться терпения и искать подходы к Хиршу самому, привлечь к этому делу тунеядцев-террористов, наконец! А в нужный момент без всяких консультаций со старой лисой Аттенборо выложить свою главную козырную карту, скромно отрекомендовавшись полномочным представителем солидной фирмы, фирмы Невилла. Рене пожаловался Смиту на рыжего парня, который не дает ему покоя и таскается следом, и добавил, что почти уверен теперь: этот сыщик — контролер Аттенборо. Из Парижа он его не захватил, это уже точно, но стоило Рене уведомить юрисконсульта, что он перебазировался в Монако, как этот рыжий тип появился в опереточном государстве и снова прилип как репей. Смит на секунду задумался, а потом сказал, что все это нужно проверить, и посоветовал, как организовать такую проверку. Побольше решительности, даже нахальства — рекомендовал Смит, но надо держать ушки на макушке: Аттенборо в таких делах, что называется, собаку съел, вряд ли он приставил в качестве соглядатая простака.

План дяди Майкла пришелся по душе Хойлу, его некоторый авантюризм не смущал Рене, а придавал бодрости и жажды посоревноваться в хитрости и остроте ума со своей неотвязной рыжей тенью. Этот план Рене несколько раз мысленно проанализировал, проигрывая различные варианты развития событий. Не пора ли заняться этим делом уже не мысленно, а по существу?

Эта мысль оживила Рене: как-никак, а проверка «хвоста» — какая-то отдушина в расслабляющей серии дней пассивного ожидания и бесперспективных разговоров с секретарем. Сделав несколько неожиданных остановок и один попятный ход — к газетному киоску, Рене обнаружил наконец своего соглядатая. Рыжие волосы прикрывала пляжная кепочка, а голубые глаза велосипеды-светофильтры, потому-то он и не попался сразу в поле зрения Хойла. Рене изменил маршрут, через некоторое время углубился в старые кварталы и окунулся совсем в другой мир. Это был город, словно рассматриваемый через уменьшительное стекло в перевернутый бинокль: дома, магазины, деревья, улицы — все съежилось, стало миниатюрным, приобрело грустноватые и милые черты провинциальности. Автомашин, особенно дорогих лимузинов, тут было мало, зато пешеходов — много, и двигались они не только по узким тротуарам, а и по проезжей части. На перекрестках торговали жареными каштанами и мелкими апельсинами, больше похожими на мандарины. Газетчик спокойно отлучился куда-то. Газеты лежали, придавленные обыкновенным, правда, чисто вымытым булыжником, а рядом стояла тарелочка с мелочью.

Пройдя по одной из таких улочек сотню шагов, Рене круто повернул и деловито направился в обратную сторону. Соглядатай непринужденно приостановился и с ленивым любопытством принялся разглядывать витрину галантерейного магазина. Рене остановился с ним рядом.

— Добрый день, мсье.

— А? — обернувшись к нему, соглядатай расплылся в широкой улыбке и снял кепочку и очки. — Добрый день, сэр, добрый день.

Его французский язык был ужасен. Рене засмеялся, засмеялся и рыжий, чуть сконфуженно, но непринужденно.

— Я бы с удовольствием поболтал с вами о том о сем, — проникновенно сказал журналист, легонько прикасаясь к плечу своего рыжеволосого преследователя.

— О, я тоже, сэр. — Рыжеватый улыбнулся еще шире и не совсем решительно предложил: — Может, мы продолжим разговор за стаканчиком вина? А, сэр? И не на этом проклятом французском языке…

— Да будет так, — согласился Рене, переходя на английский, и в свою очередь предложил: — Только не заменить ли нам вино на пиво?

— Как вам угодно, сэр. По мне, так пиво еще лучше. — Он помолчал, шагая рядом с Рене, и признался: — Если откровенно, я давно хотел предложить вам посидеть за столиком, да все стеснялся.

— Это почему же?

— Неловко, — рыжеватый покосился на журналиста, — уж очень разные у нас с вами положения: вы голова, а я всего-навсего хвост!

Рене усмехнулся, а рыжеватый философски заметил:

— А что поделаешь? Всем нам нужен кусок хлеба с маслом.

Оба они толком не знали этого района, поэтому попросту зашли в первый попавшийся пивной бар. Он был небольшим, не очень чистым и не совсем уютным. Рене хотел занять столик у окна, но рыжеватый просительно сказал:

— Давайте-ка сядем в уголок, чтобы никто не мешал.

Официанток не было. Пиво принес сам хозяин, плотный, мрачноватый мужчина неопределенных лет. К пиву рыжеватый взял сервела — большую толстую сосиску, разрезанную вдоль и политую горчичным соусом, пояснив, что завтракал лишь на скорую руку. Рене ограничился креветками, крупными, сочными и неожиданно дорогими.

— Меня зовут Боб, Боб Лесли, — представился Рене сосед, — а вас я знаю: Рене Хойл, журналист.

— А вы кто по профессии?

— Сыщик, — простодушно ответил Боб, облизывая полные губы, выпачканные пивной пеной, — детектив. Работаю по частному найму.

Глаза у Боба были синие-синие, васильковые и такие честные, что в эту честность не совсем хотелось верить.

— И какого черта вы вцепились в меня, словно клещ? — спросил Рене довольно сердито.

— Приказали, — равнодушно пояснил Боб. — Вот я и хожу за вами следом.

— Ходите, и что?

— Как что? — удивился Лесли. — Потом пишу отчеты: где вы были, с кем виделись, если удастся подслушать, то и о чем говорили. И получаю денежки.

Рене уткнулся в кружку, чтобы скрыть улыбку и избавить себя от необходимости отвечать на эти более чем откровенные признания.

Боб проследил за тем, как журналист допил пиво, и благожелательно предложил:

— Еще по полкружечки светлого, а? Да я схожу, зачем беспокоить хозяина, он намаялся за день.

Вернувшись, он словоохотливо продолжал:

— Вы не волнуйтесь, я не какой-нибудь там гангстер или коммунист. Чарльза Митчела знаете? Так вот я из его конторы.

Вместе с пивом Боб принес себе еще одну сервела. Он был расторопным парнем, все успевал: и есть, и пить, и разговаривать; челюсти у него работали методично и размеренно.

— Попутно я еще вроде телохранителя при вас. Само собой, если к вам прицепится полиция, мое дело сторона. А вот хулиганье, жулье, всякие там апаши и хиппи — другое дело, тут я скажу свое веское слово.

Рене показалось, что при последних словах круглые васильковые глаза Боба сощурились и похолодели, но, может быть, это только показалось? Во всяком случае, слово его действительно было бы веским: об этом говорили крупные руки с толстыми пальцами, поросшими совсем светлыми, редкими волосами, мощная колонна шеи и бугры мышц, которые Рене хорошо разглядел еще в бассейне «Бишлет». Боб дожевал вторую сервела, не без сожаления отодвинул опустевшую тарелку, отпил солидный глоток пива и вытер слегка вспотевший лоб.

— Вы ведь давно меня приметили, верно? Глаз у вас острый. — В голосе Боба звучало уважение. — Но и я заметил, что вы меня приметили. — Лесли подмигнул, добродушно засмеялся и продолжал: — Вообще-то мне полагалось доложить шефу, что вы меня усекли. Но я промолчал.

— Это почему же? — с интересом спросил Хойл.

— А деловой престиж? Что я за сыщик, если вы, простой журналист, меня раскололи? — Боб хитровато взглянул на Рене своими васильковыми глазами. А заработок? Скорее всего меня бы со слежки сняли — и в резерв. Ну а резерв — это худо, у нас ведь как у моряков.

— Как у моряков?

— Как у моряков, — охотно подтвердил Лесли. — У них в плавании одно жалованье, а на берегу другое. Так и у нас: когда ты в деле — одно, а когда ждешь или на подхвате работаешь, куда хуже. Вы уж меня не выдавайте.

— Какой мне смысл?

— Вот именно, никакого. Уберут меня, приставят другого, только и всего. Да не сердитесь, что я так плотно вас держу, ближе-то проще, а знать, что я тянусь за вами хвостом, вы все равно знаете.

Рене засмеялся. Боб охотно поддержал его и словно мимоходом, как нечто само собой разумеющееся, добавил:

— Раз уж все так сложилось, то вы не стесняйтесь и в случае чего обращайтесь ко мне.

— Это в каком же смысле? — доброжелательно поинтересовался Хойл.

— Да мало ли, — неопределенно ответил Лесли. — Судя по всему, дела у вас сложные. Может, нужно что-нибудь открыть или сломать, кого-нибудь припугнуть или проверить, я мастер на все руки.

Лесли спрятал свою добродушную физиономию за кружкой пива.

— А санкция сверху на это есть?

Боб поставил кружку на стол, облизал полные губы и едва заметно подмигнул.

— Зачем нам санкция? Разве мы сами не можем сделать свой маленький бизнес? Все будет между нами, слово джентльмена.

Лесли был просто великолепен в своей наивной откровенности, но было в этой откровенной простоте нечто нарочитое, выставленное напоказ. Прямо не профессиональный детектив, а актер из мюзик-холла! Это было тем более любопытно, что совпадало с некоторыми прогнозами Майкла Смита.

— А как насчет платы?

— Это уж зависит от дела, но сдается мне, что мы с вами поладим.

— Мне тоже так кажется, — улыбнулся Рене и на секунду задумался. — Пока у меня все гладко и по плану. Но, думаю, скоро наступят горячие денечки. Тогда мы поговорим всерьез.

— Схвачено, — солидно заверил Боб.

Перебирая потом в уме этот оригинальный разговор, Рене не без удовольствия подумал, что он добился немалых успехов на детективном поприще. Дай ему заглотнуть наживку, но не подсекай, рекомендовал дядя Майкл, пусть походит, считая себя свободным, и подождет. Этим ты не только скуешь его инициативу, но и заметно ограничишь возможность всяких ловушек со стороны Аттенборо. А в критический момент у тебя будет лишняя точка опоры!

Глава 9

Эдвард Невилл сидел на корточках возле камина, отчего лицо его стало похожим на спелый помидор, и со знанием дела помешивал угли в камине. Аттенборо, склонивший в поклоне голову, едва сдержал неуместную улыбку. Невилл в этой позе чем-то походил на разжиревшего к зиме медведя, самозабвенно роющегося в муравейнике. Переждав некоторое время, Аттенборо негромко откашлялся. Не поднимаясь с корточек, Невилл с натугой повернул голову.

— Это вы, Дейв, — констатировал он и снова принялся за камин. Простудились?

— Немного.

— Такой уж сезон, ничего не поделаешь. Не гонитесь за модными лекарствами. Выпейте на ночь чаю с медом и молоком, таблетки две старого доброго аспирина, не забудьте положить в ноги большую бутыль с горячей водой, укройтесь потеплее, и утром вашу простуду как рукой снимет.

Огонь в камине наконец-то разгорелся по-настоящему, и Невилл, швырнув на решетку глухо звякнувшие щипцы, кряхтя и упираясь пухлыми ладонями в еще более пухлые колени, с трудом распрямился. Некоторое время после этого он отдыхал, шумно переводя дух. У Невилла было широкое, заплывшее жиром простоватое лицо и умные насмешливые глаза. Передохнув и размяв поясницу несколькими волнообразными движениями тела, он мельком взглянул на Аттенборо, аккуратно опустил свое грузное тело в кресло и протянул ноги к камину.

— Хорошо в такую погоду посидеть у настоящего огня! Это дурачье на обоих континентах так и не поняло прелести камина, хотя заимствовало немало наших других традиций.

Не так легко было понять, кого именовал Эдвард Невилл «этим дурачьем». Зависело это от настроения и темы беседы; чаще всего, однако. Невилл имел в виду конкурентов — финансовых и промышленных воротил Европы и Америки, с которыми был знаком лично. Пожалуй, он имел право на это, ибо, не в пример многим другим деловым людям, был широко образованным человеком, неплохо разбиравшимся в искусстве и тонко чувствовавшим пульс времени, что и являлось причиной успехов его неожиданных для конкурентов и рискованных операций. Впрочем, Аттенборо не стал вдаваться в суждения и ограничился коротким, почти механическим:

— Совершенно верно.

Невилл одним глазом покосился на Аттенборо, который продолжал стоять на пороге.

— Ну, что вы стоите, как суслик возле норы? Садитесь, грейтесь. Да протяните ноги к огню. Вот так. С чем пожаловали?

Аттенборо улыбнулся, пряча угольки глаз в складках век.

— Есть некоторые соображения по делу Грейвса, Эдвард.

Так повелось давно: пока Аттенборо стоял, между ним и Невиллом сохранялись официальные отношения работодателя и исполнителя, но как только юрисконсульта приглашали садиться, он вел себя гораздо проще, почти по-приятельски.

— Ну-ну, — заинтересованно буркнул бизнесмен.

Аттенборо помолчал, глядя на огонь, пожевал тонкими губами и очень кратко и четко изложил обстановку. В подробности он не вдавался, знал, что шефа интересует конечный результат и что он раздражается, когда ему начинают разжевывать, каким образом этот результат достигается. Информация Аттенборо сводилась к тому, что после первых успехов в деятельности Хойла наметился определенный застой, попытки нащупать через Спенсера Хирша дорогу или хотя бы тропинку к Вильяму Грейвсу пока безрезультатны. У Джинджера, очень ловкого и опытного агента, есть подозрения, что Рене Хойл тайно поддерживает связь с некоей сторонней группой людей и блокировался с ними в поисках Грейвса. Но это лишь подозрения. Попытка Джинджера спровоцировать журналиста и вызвать на откровенность прямого результата пока не дала, хотя оставила открытыми двери для дальнейших усилий. По соображениям того же Джинджера, Рене Хойл ведет себя слишком предусмотрительно и тонко для обычного журналиста. Это обстоятельство дает возможность вернуться к прежним подозрениям в отношении личности Рене Хойла, а равно проработать и некоторые новые версии. Учитывая все это, не целесообразно ли вывести Рене Хойла из дела и продолжать игру со Спенсером Хиршем по другим каналам и через иных лиц?

Невилл насмешливо взглянул на юрисконсульта:

— Вывести из дела? То есть, как и предшественнику журналиста, проломить череп и на пару недель уложить в больницу?

— Тот агент вел двойную игру и поплатился за это, — сухо, даже чопорно проговорил Аттенборо. — В отношении Рене Хойла нет порочащих безусловно фактов, есть лишь подозрения. Мы можем вывести его из дела деликатно и гуманно.

— А если он продолжит свою игру уже без нас?

Юрисконсульт улыбнулся:

— Никогда не поздно перейти к более решительным мерам. Если вы полагаете, что целесообразно подстраховаться…

Невилл перебил его нетерпеливым взмахом руки:

— Это ваша прерогатива, Дейв, и вы неплохо получаете за свою работу. Так что предполагайте и решайте сами и не пытайтесь окунуть меня в эту грязь. И не дуйтесь, это вам не идет.

Невилл перевел взгляд на огонь, заколыхался, как тесто, устраиваясь поуютнее, и сцепил на животе неожиданно длинные для пухлых ладоней ловкие пальцы.

— Стало быть, — проговорил он, — ваши подозрения о том, что этот журналист — русский шпион, еще не развеяны окончательно?

— Не так, Эдвард, не так. В том, что он не русский шпион, я убедился наверняка. Но где гарантия, что он не агент вездесущего ЦРУ или что его не завербовали во Франции?

— А где гарантия, Дейв, что ваш дедушка не был красавцем-слугой?

Аттенборо вздохнул, но не обиделся: это была одна из постоянных шуток-присловий преуспевающего бизнесмена.

— Иногда вы бываете банальны, Эдвард, даже в шутках. — Он постукал кончиками пальцев одной руки о другую и продолжал неторопливо, точно раздумывая вслух: — Для моих подозрений есть основания. Рене Хойл ведет себя не как новичок, не как дилетант, а как профессионал. За его спиной чувствуется чья-то опытная, искусная рука. Чья?

— Ну-ну, — поощрил Невилл, — чувствую, в запасе у вас есть еще какая-то идейка.

— Недавно мне пришло в голову, — продолжал юрисконсульт, точно не слышал этой реплики, — что за спиной Рене Хойла может стоять не государство, не организация, а просто некий опытный человек. Я еще раз полистал досье журналиста и обратил внимание на тот факт, что получить право на жительство в Англии ему помог некий инспектор Скотленд-Ярда Майкл Смит, связанный с расследованием некоторых деликатных дел атомного бизнеса. Майкл Смит характеризуется администрацией самым положительным образом. Его непосредственные шефы, например, совершенно исключают возможность того, что он мог по собственной инициативе ввязаться в какую бы то ни было операцию. И тем более не проинформировать их об этом! Они считают, что Майкл Смит — своего рода эталон добропорядочного, преданного своему делу служащего. Но!

Аттенборо сделал эффектную паузу и покосился на бизнесмена, тот слушал с интересом.

— У кого только нет слабостей, — продолжал юрисконсульт тоном философа-созерцателя. — Более того, в некоторых ситуациях слабостями оказываются даже неоспоримые достоинства. Майкл Смит неподкупен, честен, всегда ли это хорошо для полицейского? Мне удалось выяснить, что молодая жена Смита, его сестра, мать и отец погибли в развалинах Ковентри во время поспешной необдуманной бомбардировки, предпринятой гитлеровской авиацией. Смит ненавидит войны! Я подозреваю, что именно эта ненависть делает его столь образцовым служакой.

— Не продолжайте, — с оттенком нетерпения остановил его Невилл, — мне понятен ход ваших мыслей. Что конкретно вы предприняли?

— Я сделал все возможное, что допустимо по отношению к такому человеку, как Майкл Смит, — уклончиво ответил Аттенборо, не желавший, очевидно, объяснять детали. — И жду результата.

— Понятно. — Невилл помолчал, поколыхался в кресле и скучным голосом спросил: — Сколько мы вложили в дело Грейвса, Дейв? Что-то около семи тысяч фунтов?

— Несколько больше, — ответил юрисконсульт, — но не намного.

— Из них на этого журналиста пошло меньше четверти этой суммы, — все так же скучно продолжал бизнесмен. — А он единственный из всех, у кого оказалась настоящая деловая хватка и кто добился ощутимых результатов, и в короткий срок. Все, что было раньше, — простые домыслы, обещания и бредовые идеи, выдаваемые за мысли Грейвса.

Невилл помолчал и продолжил уже суше и энергичнее:

— А я верю в Грейвса. Его считали чуть ли не безумцем. Обыватель, будь он поэтом, клерком, пэром, судьей или профессором, склонен считать сумасшедшим всякого, кто не похож ни на него, ни на его близких знакомых. Посмеивались и считали безумцами и Ньютона, и Байрона. Я верю в Грейвса! И потом, — Невилл обращался более к камину, чем к юристу, в голосе его появились умиротворенные нотки, — в старости все мы становимся несколько сентиментальны. Когда идти осталось не так уж далеко и неизвестно, что там, за горизонтом бытия, христианская любовь к ближнему не всегда кажется смешной и пресной. Сколько моих коллег в эти годы начинали строить больницы и жертвовать музеям личные коллекции! А я хочу спасти для человечества открытие Грейвса.

Он медленно, точно в рапидной съемке, повернул крупную крепкую голову к юристу. Шеи у Невилла не было, и в этом движении головы, утопленной между плеч, было нечто механическое, пугающее, словно она начала отвинчиваться и готова брякнуться на пол, как спелый арбуз.

— Дело Грейвса, Дейв, — мое дело, запомните это, — веско проговорил бизнесмен. — Меня интересует результат. Мне все равно, кто такой этот ваш Хойл: журналист, гангстер, аферист или даже шпион. Важно, что он сдвинул дело с мертвой точки. Создайте ему условия, обеспечьте прикрытие, впрочем, не мне вас учить.

Краем глаза Невилл, очевидно, заметил тонкую, ироничную улыбку, появившуюся на губах Аттенборо, и поощрил его:

— Ну-ну!

— А что если журналист Хойл действительно окажется шпионом? Глаза-угольки Аттенборо почти совсем спрятались в складках тяжелых век. Иностранным шпионом?

— Шпион, — со вкусом повторил Невилл, — пикантно! Я думаю, что шпионы достаточно квалифицированные работники. Заставляя работать на себя шпиона, я делаю доброе дело — у него не будет времени заниматься государственной разведкой. Добрая старая Англия выиграет от этого.

Глава 10

Хойл начал нервничать и понемногу терять равновесие: его, человека действия, томило ожидание и бесплодное топтание на месте. Рене до смерти надоело выслушивать от секретаря холодные уверения в том, что мсье Хирш по-прежнему чрезвычайно занят и в ближайшие дни ситуация вряд ли изменится. Даже забавная мысль о том, что он ходит вокруг банка, как храбрый рыцарь возле заколдованного замка со спящей красавицей-принцессой, оказалась не способной вызвать у него улыбку. Иной раз, когда он замечал позади себя уверенную фигуру своего сопровождающего Боба Лесли, ему приходило в голову, а почему бы не воспользоваться его предложением о сотрудничестве? Под покровом темноты навестить банковскую контору и познакомиться с ее документами? Или припугнуть секретаря так, чтобы она затряслась от страха и на следующий же день устроила ему встречу с управляющим. Не без удовольствия прокрутив в голове такого рода идеи, Рене лишь сокрушенно вздыхал: он понимал, что все это несерьезно, не вписывается в линию поведения, которую они разработали со Смитом.

Пауза в операции в известной мере пошла на пользу Рене, хотя он и не отдавал в этом себе отчета. Рене ввязался в дело Грейвса, как в азартную игру. Конечно, ему не были безразличны и высокие моральные стимулы, сопутствующие разоблачению ядерной угрозы, стимулы, о которых ему толковал дядя Майкл, но они стояли где-то на втором плане. Ожидание погасило азарт, безделье способствовало размышлениям. И бесплотные моральные стимулы стали постепенно оживать, обрастая плотью и наливаясь кровью. Рене все еще приходили в голову разные варианты развития мировых событий, которые могут развернуться, если в распоряжении Грейвса действительно есть какое-то страшное оружие и он либо пустит его в ход, либо выступит с угрозой его применения. Рене было странно сознавать, что он, скромный журналист, может как-то повлиять на развитие этих страшных событий, стимулировать их или затормозить, а то и вовсе блокировать. Размышляя об этом, он чувствовал и гордость, и волнение, наверное похожие на душевный трепет премьер-министра, только что избранного на этот пост и впервые в жизни занимающего кресло в своем кабинете.

Острое, почти болезненное чувство ответственности! Как много оно меняет! Рене не мог не вспомнить, как многие политические деятели, в том числе и вершители судеб народов, находясь в оппозиции и добиваясь избрания, призывали к наращиванию вооружений, к давлению на страны коммунизма, к жесткой политике с позиции силы. Но вот приходит такой к власти, вживается в большие и малые дела и во всей мере ощущает тяжкий груз ответственности за судьбу своей страны, за будущее цивилизации. Быть или не быть глобальной ядерной войне? Превратить ли в прах и пепел десятки многомиллионных городов своей родины и других стран? Вздыбить до закритического уровня радиоактивный фон планеты, обрекая народы мира на генетическое вырождение и уродства, или, поступившись самолюбием и сиюминутным успехом, проявить терпение, милосердие и дать возможность побороться за счастье своим детям и внукам?

Но все ли понимают это? Рене был мальчонкой, когда политикой Штатов, а в известной мере Канады да и всего западного мира, руководил Гарри Трумэн. Тот самый Трумэн, который без колебаний санкционировал применение атомных бомб и обрек на смерть и разрушение Хиросиму и Нагасаки. Что по сравнению с этой катастрофой гибель библейских Содома и Гоморры? По самому краешку ядерной бездны, то и дело оступаясь, ходило человечество, пока Трумэн стоял у власти!

Рене думал о таких вещах, которые раньше для него как бы и не существовали, заново оценивал то, что прежде казалось само собой разумеющимся. Это и возвышало его в собственных глазах и… утомляло, как утомляет человека, не привыкшего к физическим нагрузкам, длительная пробежка. Ему было хорошо и… тревожно, поэтому он даже обрадовался, когда ему позвонил Робер Менье и условился о встрече. Кто знает, может быть, у террористов обозначился успех по делу Грейвса? Перед встречей Хойл добросовестно попытался отделаться от хвоста, несколько раз пройдя через крупные магазины. Впрочем, делал он это просто для страховки, потому что Боба Лесли на этот раз за собой не заметил.

Робер подъехал к условленному месту встречи на стареньком «рено» неопределенного темного цвета. На этот раз он был один, что, как понял журналист, должно было свидетельствовать о доверии. После взаимных приветствий некоторое время ехали молча. Робер вел машину рискованно, ухитряясь выжимать из старушки приличную скорость, впритирку обгонял, «облизывал» попутные автомобили. Выведя машину на автостраду, идущую вдоль морского побережья, Робер, меняя скорость, проверил, нет ли за ним слежки, и повернулся к сидевшему рядом журналисту.

— Что-то вы давненько не давали знать о себе.

— Нечего сообщать, вот и не давал, — спокойно ответил Хойл.

Робер усмехнулся, а синие глаза были холодны.

— Положим, кое-какие успехи у вас есть. Мы знаем, в каком банке вы работаете, но с кем конкретно связаны, нам неизвестно. С кем?

Рене задумался.

— Нет, — решил он после паузы, — я не скажу вам этого.

Робер вскинул бровь.

— Это еще почему? — резко спросил он.

— Не хочу, чтобы вы испортили мне игру своим вмешательством, — Хойл был само хладнокровие. — Вы грубо работаете, а у меня иные методы: медленно, но верно я продвигаюсь к цели.

Теперь задумался Робер, оценивающе поглядывая на журналиста. Рене подумал, что хуже всего, если этот парень не имеет от своих шефов достаточных полномочий. Но его опасения не оправдались.

— Хорошо, — после долгой паузы проговорил Робер, — мы пока не будем вам мешать. Но не вздумайте водить нас за нос! Мы внимательно следим за вами. Вы у нас на крючке, и подсечь мы можем в любой момент.

— Напрасно пугаете, Робер.

— Я не пугаю, а информирую, для ясности. — Робер помолчал. — Может быть, стоит пощекотать секретаршу, мадам Соланж? К ней есть один ключик.

Хойл заинтересованно взглянул на собеседника:

— Это может пригодиться! Какой?

— Эта старая карга, которая на службе ведет себя как мать-настоятельница, на самом деле любит развлечься с молодыми людьми. И хорошо платит за услуги.

— Да не может быть!

— Очень даже может, плохо вы знаете бабье. — Робер опять засмеялся. Конечно, ее шефам ничего не известно. Пользуясь этим, и можно прижать мадам. А можно и иначе.

— Как?

Робер насмешливо взглянул на журналиста:

— Забраться к ней в постель!

— Да ну вас к черту!

— Эх, видно не хватала вас еще жизнь по-настоящему за горло. — Робер некоторое время ехал молча, хмуро глядя вперед. — Вильям Грейвс пользовался услугами этого банка?

Рене мысленно облегченно вздохнул: оказывается, террористы знали не так уж много.

— Именно это я и хочу установить.

— Верная мысль. Как только установите, немедленно сообщите нам. Прежний телефон забудьте, вот вам новый. Звоните из автомата. И помните мое предупреждение.

— Запомнил. — Посчитав, что наступил достаточно удобный момент, Рене добавил: — Только я не люблю играть втемную.

— В каком смысле?

— Вы знаете, кто я. Вы требуете от меня одно и другое. А кто вы? Мне вовсе не улыбается мысль влипнуть в дешевую уголовную историю!

Робер серьезно кивнул:

— Вас можно понять. — Он помолчал и жестко не сообщил, а уведомил: — Мы революционеры! Только не путайте нас с ожиревшими парламентариями, которые десятилетиями тараторят о революции и не могут решиться на настоящие дела. Мы люди действия!

— Всеобщая свобода, равенство и братство? Долой государство и да здравствует человек? — усмехнулся журналист.

Робер презрительно скривил губы.

— Равенство — это блеф, — жестко проговорил он, — люди не равны между собой по рождению: есть гении, а есть и дураки. Добрые дураки еще имеют право на существование, но кому нужны злые, распутные дураки?

— А злые гении?

— Гений — это гений, — в голосе Робера звучали назидательные нотки, он говорил явно с чужого голоса. — Он имеет право на существование, даже если морально — сущая паскуда, пусть живет и приносит пользу. Прежде чем строить светлое общество грядущего, надо очистить род человеческий от всякой погани и плесени, от тех, кто способен только жрать и плодиться, кто может превратить в хлев и бордель любой хрустальный дворец. И только потом чистыми святыми руками строить общество всеобщей свободы и братства!

— Вы не поклонник Адольфа Гитлера, Робер? — простодушно спросил журналист.

Менье рывком обернулся, его синие глаза сощурились, складка рта стала злой и хищной.

— Вы иностранец и не знаете меня, — выдохнул он, — поэтому я прощаю вам гнусное предположение. Гитлер — погань, сволочь и расист! Фашизм — мразь, изуверство, фашисты хотели превратить людей в скотов. А мы хотим освободить мир от скотов! И оставить на земле настоящих людей — белых, черных, желтых, красных, настоящих людей, независимо от их цвета кожи.

— Эдак вам придется уморить не меньше половины человечества, флегматично заметил Рене Хойл.

— Ошибаетесь, — ухмыльнулся Робер. — Не меньше трех четвертей.

— Солидная плата за проблематичный рай на земле.

— Цель оправдывает средства. И потом, если не произвести эту профилактическую операцию, подонки, сидящие у руля власти, все равно рано или поздно развяжут ядерную войну и уничтожат те же три четверти не худших людей, а лучших.

— Что ж, в этом есть своя логика, — медленно проговорил Рене. — Но ведь люди — не тараканы. Уморить три четверти человечества, да не оптом, а в розницу, в индивидуальном порядке, довольно сложно.

Робер растянул в ухмылке рот, насмешливо глядя на журналиста.

— А на что могучая современная наука? Заботливо выпестованная всем этим разношерстным сбродом: банкирами, промышленниками, диктаторами и гангстерами?

Рене начал кое-что понимать.

— Но ведь эту науку надо как-то запрячь и оседлать, — проговорил он, точно размышляя вслух.

— В этом вся соль.

— И для этого вам понадобился Вильям Грейвс? — Хойл спросил самым безразличным тоном, но уловка не прошла.

— А вот это уж не ваше собачье дело, — отрезал Робер. — По делу вопросы есть?

У Рене вопросов не было, и встреча, так сказать, себя исчерпала.

Быстро темнело, дневная жара спала, улицы заполняли толпы гуляющих. Рене не хотелось проводить такой удачный вечер в гостинице, и он попросил Робера высадить его где-нибудь неподалеку от казино. Он шел среди нарядной праздничной толпы, перебирал в памяти подробности встречи с Менье и, в принципе, одобрил свою расчетливость и благоразумие.

Возле одной из витрин Рене приостановился. Здесь рекламировались часы: швейцарские, японские, датские. У всех часов бегали секундные стрелки, все они показывали точное гринвичское время, даже те, которые плавали в маленьком аквариуме вместе с золотыми рыбками или периодически падали с трехфутовой высоты и снова медленно возносились к витринному небу. Часы эти делали люди, разделенные друг от друга тысячами километров, люди, не похожие друг на друга ни внешностью, ни одеждой, ни психологией, а вот часы у них получились одинаковые. Определить, какие из них сделаны в Цюрихе, какие в Токио, а какие в Иокогаме, можно было лишь при самом детальном осмотре. Разве это не удивительно? Но никто не удивлялся, людской поток равнодушно катился мимо.

Не без сожаления расставшись с витриной часового магазина, — она была уютной и живой, здесь зримо-наглядно стучало, летело время, не то что в мертвых витринах готового платья с упырями-манекенами, — Рене профланировал дальше.

Улица была узковатой, поэтому в эти часы начала развлечений и преддверья большой игры машины ползли по ней сплошной вереницей. У Рене было достаточно времени, чтобы обратить внимание на громоздкую старомодную машину, блиставшую, однако, новенькой серебристой окраской темного цвета. Когда эта автомашина, обогнав его на два десятка шагов, вдруг резко вильнула к тротуару и затормозила, Рене внутренне подобрался, сработал охранительный инстинкт, пробудившийся за дни работы по делу Грейвса. Намеренно задев плечом прохожего и извиняясь ему вслед, Рене заметил, что позади него совсем рядом тормозил золотистый «аванти», мощный мотор которого составлял чуть ли не половину длины кузова. Лишь большим усилием воли Рене сохранил прежний темп ходьбы и беззаботное выражение лица. Все говорило о том, что его взяли в клещи, что сейчас сзади его догонят дюжие, натренированные молодчики, умело заломят руки, впихнут в этот дорогущий, ручного изготовления автомобиль, и один только Бог знает, что произойдет потом! Впереди — машина прикрытия, путь к прямому побегу отрезан, но всего в нескольких шагах — кафе. Там, конечно же, есть рабочий ход и внутренний двор для приема грузов. Это единственный шанс, ничего другого не остается. Но не торопись, Рене, думай!

Дверца старомодного серебристого автомобиля, затормозившего впереди, распахнулась, и на тротуар выпорхнула стройная молодая женщина. В тот же миг острые глаза журналиста разглядели на дверце автомобиля эмблему фирмы — два черных переплетенных «Р» в прямоугольной раме. Когда-то они были красными, но после смерти основателей фирмы приобрели траурную окраску. Тяжелый камень свалился с души Рене — «роллс-ройс», последняя модель «Серебристая тень», машина президентов, королей и миллиардеров! На таких машинах не ведется охота за людьми!

Между тем женщина, покинувшая «Серебристую тень», повела себя очень странно: сначала она почти побежала навстречу Рене, потом, словно спохватившись, замедлила шаг и вдруг остановилась. Она выглядела так, как и должна выглядеть молодая женщина, раскатывающая в «роллс-ройсе»: длинное строгое вечернее платье, на плечах легчайшая накидка из русских соболей, в высоко взбитых темных волосах золотая заколка с крупным изумрудом, бледное лицо почти без косметики, большие глаза-вишни. И все-таки что-то в этой женщине было не то, будто она, хотя и очень ловко, переоделась в чужое платье, будто она встретилась с Рене не в реальной жизни, а на карнавале, где мир весело балансирует на тонкой грани, отделяющей сказку от реальности. И почему ее лицо так знакомо? Потому что она похожа на женщину кисти Ренуара? Рене был в двух шагах от этой женщины, когда точно пелена спала с его глаз. Это открытие так ошеломило его, что он развел руками.

— Элиза! Вы?

— Рене! — Журналист видел, что она хотела броситься ему на шею, но удержалась, — видимо, прошла хорошую школу. — Я думала, что обозналась. А это и правда вы!

— Вы здесь, в Монте-Карло? Какими судьбами?

— Из Франции, в казино.

— Да это чудо какое-то!

— Тысяча и одна ночь! Ох, Рене, как я рада вас видеть!

Многочисленные прохожие с любопытством на них поглядывали. От «Серебристой тени» к ним несколько неуверенно приближался пожилой мужчина в вечернем костюме, чувствовалось, что неуверенность для него — весьма непривычное состояние и что это его раздражает. Подойдя, он сдержанно поклонился и, заметив взгляд Элизы, холодно представился:

— Гильом. Э-э… Этьен Гильом.

От Рене не укрылся удивленный взгляд Элизы и ответный, утверждающий взгляд пожилого господина.

— А это Рене Хойл, — оживленно представила его Элиза. — Мой большой друг! Я знала его еще девочкой.

Гильом и Хойл обменялись поклонами.

— Элиза, — вполголоса проговорил Гильом, — на нас обращают внимание. К тому же стоянка здесь запрещена.

— Пусть обращают и пусть запрещена.

Гильом закусил губу, у него было умное насмешливое лицо, которое сейчас выражало некоторое замешательство. Критически, хотя и очень осторожно оглядев Рене, он предложил:

— Может быть, вы пригласите своего друга в нашу компанию?

— Нет-нет, — поспешно сказал Рене, — я не одет. И, как бы вам сказать, не та ситуация, чтобы принять ваше любезное предложение.

Гильом слегка поклонился и повернулся к молодой женщине:

— Элиза…

Но она быстро и решительно его прервала:

— Извините, э-э, мсье Гильом. Сделаем так: вы поезжайте, а я приеду в казино попозже. Рене меня проводит.

— Боюсь, что это не совсем благоразумно.

— Это благоразумно! Мы не виделись десять лет!

Гильом вздохнул:

— Но куда вы направитесь?

Элиза повернулась на каблучке, взгляд ее остановился на открытой двери кафе.

— Вот сюда.

— Боюсь, что это не совсем благоразумно, — с расстановкой повторил Гильом.

Рене, у которого было время оценить обстановку и принять решение, понял, что наступило время для активных действий.

— Вы можете не беспокоиться, мсье Гильом, я сумею позаботиться об Элизе. — Он помедлил и добавил: — Я не азартный игрок и не турист-бездельник. Я представляю здесь интересы фирмы Невилла.

Рене играл наверняка. В Монако целая коллекция филиалов всемирно известных банков, фирм, компаний. Дело в том, что в этом княжестве нет подоходного налога, и хотя существует множество барьеров, ограничивающих деловую жизнь в Монако, сильные мира сего умеют их преодолевать — выгодно! Взгляд Гильома если не потеплел, то оттаял. Он слегка развел руками:

— Очень прошу вас, Элиза, недолго.

И, молча поклонившись, направился к машине, возле которой уже стоял полисмен, с южной экспансивностью выговаривающий что-то шоферу. Вслед за «Серебристой тенью» тронулся и золотистый «аванти». Когда он проползал мимо, в опущенном окне показалась голова молодого мужчины.

— Вы покидаете нас, миссис Бадервальд? — прозвучал шутливый вопрос.

— Покидаю, но ненадолго!

Элиза помахала вслед золотистой машине и живо повернулась к журналисту:

— Наконец-то мы одни. Вы рады?

Рене молча поцеловал ей руку.

Кафе было маленьким, и отдельный свободный столик Рене удалось организовать не без труда. Торговали тут главным образом кондитерскими изделиями и кофе, да еще недорогими марками ликеров и коньяков. Но Рене удалось заполучить бутылку «Клико».

— Вы умница! За нашу встречу нужно обязательно выпить шампанского, блестя глазами, сказала Элиза.

Она понемногу отпивала шампанское, грызла сухие бисквиты, бросала беспорядочно фразы о том о сем и как-то странно посматривала на Хойла, будто видела его впервые.

— Я сильно изменился?

— Вовсе нет! — горячо проговорила Элиза, вдруг погрустнела, но тут же засмеялась и положила на его руку свою холодную ладонь. Рене невольно обратил внимание на массивное обручальное кольцо. Молодая женщина перехватила его взгляд.

— Да, я замужем, Рене.

— Догадываюсь. Миссис Бадервальд?

Она утвердительно кивнула.

— Все говорят, что мне повезло. Мне и правда повезло. Муж меня боготворит. Я объездила почти весь свет и имею все, что только пожелаю. Она говорила об этом так, словно саму себя старалась убедить, что это хорошо.

— Мсье Гильом и есть ваш муж?

Элиза откинулась на спинку стула и расхохоталась так звонко, что за соседними столиками оглянулись.

— Не смешите, Рене. Мой муж младший, третий сын Бадервальдов, ему всего тридцать два года.

— Тех самых Бадервальдов?

— Тех самых. — Она сказала об этом и с гордостью, и с какой-то странной неожиданной грустью. Впрочем, пестрота настроения, быстрые переходы от веселья к печали всегда были ей свойственны и всегда придавали ей особое очарование.

— А мсье Гильом — это вовсе не Гильом. — Она вдруг закусила губу и засмеялась. — Вы не рассердитесь, если я не скажу его настоящее имя?

— Что вы, Эли!

Он назвал ее уменьшительным именем, так, как он называл ее десять лет назад, совершенно машинально, но глаза-вишни миссис Бадервальд вдруг подозрительно заблестели.

— Ах, Рене! Я уже давно не Эли. — Она отпила глоток и улыбнулась. Помните, как мы прятались от дождя? Сначала под сосной, но куда там! Тогда мы перебежали под елку. Там было сухо, только мы все были уже мокрыми.

— Конечно, помню. — Он солгал, и не из расчета, ему просто не хотелось ее огорчать.

В тот год Рене гостил на вилле у студента-сокурсника из не очень богатого, но аристократического семейства. Сначала он чувствовал себя там неловко, своего рода гадким утенком. Аристократическое семейство приняло Рене холодновато, но общая культура в соединении с природным юмором и ненавязчивостью сделали свое дело. Немалую роль сыграло и то, что Рене прекрасно плавал, неплохо играл в теннис и отличался незаурядной силой, что в сочетании со знанием приемов каратэ давало ему неоспоримое физическое превосходство, о котором все догадывались, но которое он никогда не использовал. Понемногу Рене стал желанным участником всех молодежных развлечений и начал пользоваться успехом у девиц и даже зрелых матрон. Особенную настойчивость, не стесняясь присутствия ревнивого мужа, проявляла старшая сестра его студенческого товарища. Обижать ее Рене не хотелось, ответить ей взаимностью он не мог и не желал. Чтобы как-то выйти из этого довольно смешного затруднения, он стал уделять внимание девушке-подростку, которой только что исполнилось пятнадцать лет. Их дружба, добропорядочная и невинная, доставляла обоим немало приятных минут и в то же время служила Рене надежным щитом против более серьезных и определенных притязаний. К сожалению, дело кончилось тем, что девочка, а это была Элиза, все-таки влюбилась в него, хотя призналась в этом только накануне отъезда. Впрочем, почему «к сожалению»? Рене всегда вспоминал об этой милой, красивой, хотя и капризной девочке с удовольствием и некоторой грустью.

— Знаете, Рене, я ведь дважды в вас влюблялась.

Хойл откровенно удивился, и Элиза, заметив это, с торжеством повторила:

— Да-да, дважды. Та, детская любовь, забылась. Я ведь пользовалась успехом, у меня было много поклонников. А потом, — она опять отпила глоток шампанского, — когда начались объятия и поцелуи, когда, попросту говоря, меня пытались совратить, я снова вспомнила о вас. Я поняла, каким вы были джентльменом и чудесным товарищем. И я снова влюбилась в вас, уже заочно.

Разглядывая Рене, она тихонько засмеялась.

— А помните, как я плакала? Из-за того, что одна девушка отлично играет в теннис, другая — хорошо поет, третья — прекрасно танцует, а я ничего, ну ничего не умею, да и учусь-то кое-как. А вы сказали мне, что я красива и это — самый крупный талант, что пение и танцы любят не все, а красота покоряет всех. Помните? Я запомнила эти слова на всю жизнь.

И вдруг, и это было для нее характерно, круто сменила тему.

— У меня все есть, Рене, кроме любви. Я уважаю своего мужа, но не люблю его. Не думайте, я не какая-нибудь дурочка. Я ценю свое положение и даже ради самой пылкой любви не соглашусь потерять его. Женщины, которые теряют от мужчин голову, кажутся мне глупыми и даже мерзкими, животные, а не люди. Но иногда, — ее глаза-вишни наполнились было слезами, но она справилась с собой, — иногда, Рене, я чувствую себя несчастной. Впрочем, что это я о себе и о себе? А вы, Рене, вы стали деловым человеком?

Хойл поставил на стол пустой бокал.

— Делами я занимаюсь попутно, Эли. Вообще же я журналист и, говорят, не такой уж плохой. Просто мне не хотелось говорить об этом при мсье Гильоме.

— И правильно! Он такой странный.

— А делец я не такой уж удачливый. — Рене избегал глядеть на Элизу: он начал игру, а играть с друзьями, даже полузабытыми, неловко, если даже это вызывается жесткой необходимостью.

Лицо Элизы приобрело озабоченное выражение.

— У вас неприятности?

— Пусть это вас не беспокоит, миссис Бадервальд.

Краем глаза Хойл заметил, что она и обеспокоилась и рассердилась.

— Если бы вы знали, как часто ко мне пристают со всякого рода просьбами! Рене, милый, прошу вас! Может быть, я сумею вам помочь? Нужны деньги?

Рене поднял на нее похолодевшие глаза, она знала его и таким, поэтому испугалась.

— Бога ради, не обижайтесь на Эли!

Рене молча накрыл ее руку своей ладонью.

— У меня затруднение, Элиза. Пустяковое, но труднопреодолимое. Я никак не могу добиться свидания с директором банка «Франс» Спенсером Хиршем. Видимо, происки конкурентов.

— И что? — не поняла Элиза.

Рене улыбнулся:

— Ничего. Надоело терять время.

Элиза покачала головой:

— Ах, Рене, Рене! Узнаю вас. Такой пустяк!



Когда Рене провожал Элизу в казино, его опытный глаз заметил двух крупных мужчин среднего возраста. Они курили у входа в кафе, надвинув мягкие шляпы на самые брови, а потом пошли позади шагах в десяти. Мсье Гильом был предусмотрителен.

Элиза и Рене завернули за угол, и казино предстало перед ними во всей красе: величественное здание в стиле ампир, увенчанное медным куполом со шпилем, — символ богатства, разорения, призрачного счастья и вполне реальных страданий. Центральный подъезд с широкими ступенями был ярко освещен, по этим ступеням поднимались и спускались люди, отсюда, издалека, они казались маленькими и жалкими, похожими на муравьев, из непонятной прихоти вставших на задние лапки.

Неподалеку от подъезда к ним подкатился респектабельный мужчина в черном смокинге с благообразным лицом и в глубоком поклоне склонил голову.

— Миссис Бадервальд, мне поручили встретить вас.

Присутствие Рене мужчина игнорировал. Элиза направилась было к ступеням, но встречающий, забежав вперед, снова поклонился и округлым жестом показал направо.

— Нам сюда, миссис Бадервальд.

Хойл знал, что в правом крыле здания находится ничем не примечательная дверь с табличкой «Особые салоны», куда вход простым смертным, даже богатым, заказан.

— Эли, простимся здесь, — негромко попросил Рене.

— Простимся, Рене.

Элиза была печальна, но спокойна. Она совершила экскурсию в страну прошлого, в сферу милых, полузабытых чувств и настроений, и теперь возвращалась в свой привычный мир, может быть, не очень счастливый, но уютный, надежный и многокрасочный. Отойдя шагов на десять, Элиза приостановилась и помахала ему рукой. Рене ответил тем же.

Покидая площадь, Рене на всякий случай оглянулся, мужчин, похожих на серые тени, не было. И слава Богу!

Встреча с Элизой произвела на Рене неожиданное и довольно странное впечатление. Престижные стимулы, игравшие в его предприятии немалую роль, и жизненные перспективы вообще как-то поблекли и выцвели. Зато он в полной мере увидел, услышал и понял всю неповторимую прелесть сиюминутности, уловил самую поступь жизни — неторопливую, мерную, но, увы, необратимую. Большое и малое, личное и всемирное, радостное и печальное — все смешалось в ее единовременном восприятии. Даже заурядный шум людской толпы почудился ему космическим шумом и шорохом, с которым древняя и вместе с тем юная Земля несется по океану вечности навстречу своей неведомой судьбе. Звенящая ясность сиюминутного бытия — вот что представляло его состояние!

Однажды, в ранней-ранней юности, Рене уже испытал нечто подобное.

Еще был жив отец, четырнадцатилетний подросток Рене Хойл жил бездумно и беззаботно. В тот памятный вечер он провожал в аэропорт одноклассницу Джоан, которая улетала далеко, в Аргентину, и навсегда. Они дружили с Джоан, Рене казалось, только дружили и ничего больше. А оказалось, было и другое, было, но они не подозревали об этом. И это другое с удивительной ясностью вдруг открылось в неожиданных слезах Джоан и в торопливых неловких поцелуях среди равнодушной толпы воздушных пассажиров.

Звенящая ясность бытия тогда впервые посетила Рене. Он долго не мог уснуть и смотрел из открытого окна на звезды, которые лениво заигрывали с ним: старались спрятаться за сонно колышущимися, черными листьями, исчезали и появлялись снова. Подошла мать, они обменялись несколькими словами, а потом молча следили за кокетничающими звездами и слушали ночные шорохи, похожие на тайные вздохи самой Земли. «Ничего, Рене, — сказала вдруг мать. — Просто от тебя уходит детство. Уходит совсем, навсегда. Но это ничего». Что теперь уходило от Рене, в этот теплый дремный вечер возле кипящего фальшивыми страстями монакского казино, — юность? Скорее всего так: Элиза унесла с собой последнюю неперебесившуюся частичку его души, и теперь журналист Рене Хойл со вздохами и ворчанием, но не без удовольствия укладывался в прокрустово ложе зрелого человека.

Мать Рене знала пять или шесть иностранных языков, она овладевала ими легко, словно шутя, работала переводчицей в торговой фирме и, пока была здоровой, пользовалась расположением начальства. Английским и русским она овладела еще в рядах французского движения Сопротивления, когда бок о бок с будущим мужем сражалась в интернациональном отряде. В тот памятный вечер, когда от Рене уходило детство, мать продекламировала на незнакомом звучном языке короткое четверостишие. Потом она объяснила, что эти строки принадлежат великому русскому поэту Александру Пушкину, и пересказала их содержание. Оно оказалось удивительно созвучным и общему состоянию Рене, и его чувству вдруг обретенной и тут же потерянной, уже совсем не детской любви.

Как и в давнее время, на пороге юности, в эту по-летнему теплую южную ночь Рене долго не мог уснуть. Он все ворочался с боку на бок, пытаясь вспомнить четверостишие русского поэта, пересказанное ему матерью, но из этого ничего не получалось. Слова, увы, безнадежно стерлись, выцвели, потускнели. Но осталось нечто большее! Эмоциональный смысл позабытых строк неясными, но густыми токами воспоминаний бился в сознании Хойла, умиротворяя и успокаивая. Да-да, это было важнее самих слов! Вдруг поняв это, Рене улыбнулся и вскоре уснул.

А строки, которые рождали в его душе особое возвышенное настроение, в подлиннике звучали так: «На холмах Грузии лежит ночная мгла, шумит Арагва предо мною. Мне грустно и легко, печаль моя светла. Печаль моя полна тобою».

Глава 11

В начале десятого, на следующее утро после встречи с Элизой, в номере Рене раздался телефонный звонок. Его «беспокоила» мадам Соланж, секретарь директора банка. С подчеркнутой любезностью она сообщила, что Спенсер Хирш будет рад в любое время в первой половине дня принять мсье Хойла. Вторая половина дня директора, к сожалению, занята и расписана буквально по минутам. Не может ли мсье Хойл сообщить час, который ему удобен для встречи? Возликовав в душе, Рене прикинул время, которое ему потребуется на туалет и дорогу, и сообщил, что будет рад встретиться с мсье Хиршем ровно в одиннадцать. И получил заверение, что к этому времени директор постарается быть свободным от всяких других дел.

Даже так! Вот что значит простая рекомендация сильных мира сего. Поигрывая мышцами, Рене прошелся по комнате и подмигнул своему отражению в зеркале. Ну не молодец ли этот способный журналист, этот подающий надежды полномочный представитель солидной фирмы Рене Жюльен Хойл? И разве не справедливо, что наконец-то кончилась проклятая полоса ожидания и впереди замерцали манящие огоньки удачных свершений? Нет, он не забыл встречи с Элизой и вдруг охватившего его феномена всезнания и всевидения — озарения звенящей ясностью бытия, но все отступило на второй план, на туманные входы подсознания. Рене чувствовал, что ему предстоит о многом подумать и произвести радикальную переоценку ценностей, и не торопил события, а может быть, интуитивно тормозил этот процесс: в больших делах спешка противопоказана.

Войдя в кабинет директора банка, Рене приостановился. Кабинет был невелик по размерам и прост по меблировке. Спенсер Хирш сидел за Г-образным столом и укладывал в один из его ящиков стопку бумаг, разбором которых он, судя по всему, занимался до прихода посетителя. Напротив него на стене, как символ добропорядочности и деловой надежности, висела большая семейная фотография — жена, сын и две дочери; главы семьи на фотографии не было, он был налицо, так сказать, в своем естественном виде — смотри, оценивай и взвешивай.

Повернувшись в своем вращающемся кресле лицом к посетителю, директор с улыбкой встал, но из-за стола не вышел.

— Мсье Хойл?

— Он самый. Добрый день, мсье Хирш.

— Рад вас видеть. Проходите, садитесь.

Рене вежливо пожал холодную, неожиданно крепкую руку. Спенсер Хирш был шатеном среднего роста, скорее слабого, чем сильного телосложения. Лоб у него был плоский, рот безвольный, щеки дряблые, трудно было угадать, сколько ему лет — тридцать или пятьдесят. И лишь глаза выдавали его принадлежность к верхушке делового мира, они сохраняли холодноватое оценивающее выражение даже сейчас, когда щурились в добродушной улыбке.

— Можете курить. — Хирш пододвинул журналисту пепельницу, эта ординарная пепельница была единственным предметом на столе для посетителей.

— Благодарю вас. Не курю.

— О-о! Я тоже. Спорт?

— Немного.

— Гольфом не увлекаетесь?

Рене улыбнулся:

— Я недостаточно богат для гольф-клуба.

Директор покачал головой:

— Это вы напрасно. Покровительство семьи Бадервальдов весомее многих миллионов долларов.

Он сделал легкую выжидательную паузу, но поскольку Рене промолчал, продолжил уже более деловым тоном:

— Миссис Бадервальд рекомендовала мне вас как человека, заслуживающего всяческого доверия, внимания и поддержки. Я готов быть вам полезным в тех пределах, которые диктуются моим положением доверенного лица и моими личными интересами.

Рене слегка наклонился, достал из бумажника доверенность на ведение дел, которую он получил от Аттенборо, и положил перед директором банка.

— Мсье Хирш, фирму Невилла интересует предприятие Вильяма Грейвса. Я искал личной встречи с вами потому, что мне стало известно о вашей прямой заинтересованности в этом деле.

Хирш, просматривавший документ, на секунду поднял на Хойла глаза и задумался, постукивая кончиками пальцев по столу.

— Не скрою, мсье Хойл, соглашение с Вильямом Грейвсом было составлено таким образом, что сейчас, когда это предприятие заморожено, мы несем определенные убытки. С другой стороны, это дело такого рода, что мы не только его не афишировали, но приняли весьма строгие меры, чтобы избежать утечки информации. Но… — Он слегка развел руками.

— Коммерческие тайны не абсолютны, мсье Хирш. К тому же фирма Невилла тоже сотрудничала с Грейвсом.

— Мне известно об этом. К сожалению, банки в противовес фирмам и компаниям не располагают научными лабораториями. — Хирш опять помолчал. Не скрою, у нас уже были контакты с некоторыми представителями делового мира в связи с предприятием Грейвса. Мы выжидали. Но, — он поднял кисти рук, точно сдаваясь на милость победителя, и снова уронил их на стол, когда ходатайствуют такие лица, двух мнений быть не может. Однако перейдем к делам. Что вам известно о предприятии Вильяма Грейвса?

— Очень немногое. Я знаю, что он производил некоторые изыскания и ядерные эксперименты: в Габоне, Окло, на урановом руднике, что неподалеку от Франсвилля.

Хирш покивал головой.

— Тогда я начну «об аво», с самого начала.

Он задумался, постукивая пальцами по столу, рассказал журналисту о поистине детективной истории, которая произошла во французской атомной энергетике в середине 70-х годов.

Известно, что мировые потребности в ядерном топливе, рассказывал Хирш, удовлетворяются в основном за счет природного урана и что рабочим компонентом этого топлива является изотоп-235. Концентрация этого изотопа невелика, всего семь десятых процента с дробью, причем отличается высоким постоянством и не зависит от того, в какой точке земного шара добыт уран. Естественно, благодаря своей редкости уран-235 отличается высокой стоимостью, намного превосходящей стоимость золота, поэтому ведется строжайший учет даже десятитысячных долей процента этого изотопа в руде и промежуточных продуктах. И вот в Пьерлате, где Франция производит обогащение природного урана методом газовой диффузии, было установлено, что ряд образцов имеет недобор урана-235, недобор мизерный, всего на три тысячных процента, но все-таки имеет. Причем все образцы с недобором урана-235, как показала проверка, относились к руде, поступившей из рудника Окло, который находится в Габоне, неподалеку от Франсвилля.

Поначалу возникла мысль о хищении, мысль о том, что где-то на пути от Окло до Пьерлата из некоторой части природного урана извлекается ценнейшая рабочая компонента. Эта мысль казалась тем более верной, что случаи хищения ядерного топлива, несмотря на казалось бы абсолютно надежную охрану, достоверно известны. Например, в шестидесятых годах в Соединенных Штатах агентами Израиля было похищено несколько сот килограммов обогащенного урана. Мсье Хойл напрасно удивляется, людям крупного бизнеса хорошо известно, что любой предмет купли-продажи может быть похищен, все дело в цене. Однако тщательное обследование всех звеньев транспортировочной линии Окло-Пьерлат показало, что перевозка урановой руды осуществляется безупречно, возможности ее промежуточной обработки с целью выкачивания части урана-235 исключены. А само явление нехватки драгоценного изотопа приобрело более контрастные черты: в некоторых партиях оклинской руды содержание урана-235 было снижено не на тысячные, а на десятые доли процента, то есть нехватка была того же порядка, что и само содержание! Это обстоятельство решительно опровергло допущение о неточности или неряшливости анализов, которое делали некоторые бизнесмены и администраторы в противовес суждению специалистов.

К исследованию оклинского феномена были привлечены крупные научные силы и авторитетные организации, в частности Международное агентство по атомной энергии, директор которого профессор Зигвард Эклунд проявил к тому делу самый живой и деятельный интерес. В ход были пущены все средства могучего арсенала ядерной физики и урановой химии, проблема Окло была обсуждена на сессии Французской академии наук и на Генеральной ассамблее Международного атомного агентства.

— Я делец, а не ученый, — неторопливо и негромко рассказывал Спенсер Хирш, время от времени окидывая Рене проницательным оценивающим взглядом. — Если я счел нужным познакомиться с различными аспектами оклинской проблемы урана-235, то лишь потому, что этот уран является для меня предметом важного бизнеса. Обо всем остальном я имею самое приблизительное представление. В общих чертах дело обстоит так: уран-235 распадается в несколько раз быстрее, чем уран-238, поэтому два миллиарда лет тому назад оклинские руды были значительно более насыщены ценным изотопом. Его было около 3%, то есть столько же, сколько в современном обогащенном уране, которым загружаются промышленные реакторы. И вот, — директор банка сжал холеную руку в кулак, — в результате целого ряда случайных причин, особенностей сопутствующих горных пород, наличия воды и так далее и тому подобное — в давние-давние времена в Окло возникло несколько природных ядерных реакторов, в которых и выгорела часть урана-235.

— Естественные реакторы? Без участия человека? Фантастика!

Хирш с удовлетворением, которое так характерно для людей, сообщающих сенсационные сведения, согласно покивал.

— Фантастика, согласен. Но это так! Факты — упрямая вещь. В 1975 году в Габоне проходила научная конференция, посвященная оклинскому феномену. Мы посчитали нужным послать туда компетентного наблюдателя. Существование природных ядерных реакторов в Окло доказано весомо и на самом высоком научном уровне. Они функционировали сотни тысяч лет и выработали чертову уйму энергии просто так, на ветер!

— Обогревали динозавров? — улыбнулся Рене.

— Что вы, мсье Хойл! Тогда вообще никакой наземной жизни не было, я любопытствовал. Жизнь была только в океане: всякие водоросли, моллюски, гибриды раков и скорпионов и, м-м, трилобиты.

— Послушайте, а может быть, это шуточки пришельцев?

Хирш улыбнулся.

— Которые явились к нам с Марса на летающих тарелках? Бог мой! Как сильна в вас закваска журналиста! — Директор помолчал, постукивая по столу кончиками пальцев. — Кстати, мсье Хойл, на той научной конференции в Габоне, которая установила существование природных ядерных реакторов, присутствовал и интересующий вас Вильям Грейвс. Он остался в Габоне для продолжения своих изысканий. И, ликвидировав свои дела, не выезжал оттуда.

Рене внутренне подобрался.

— В чем же они состояли?

Хирш ответил не сразу.

— Я еще раз вынужден предупредить вас, мсье Хойл, о конфиденциальности нашего разговора. Нарушение этого условия может, э-э, пагубно отразиться на ваших делах, Законы большого бизнеса весьма суровы.

— Я прекрасно осведомлен об этом.

— Отлично. Должен повторить, что я не ученый, а делец, поэтому мои сведения будут носить весьма общий характер. Мистер Грейвс предположил, что функционирование природных оклинских реакторов сопровождал некий особый процесс, который ныне реализуется лишь в условиях ядерных лабораторий на всяких там синхрофазотронах и прочих чудесах современной техники.

— Любопытно!

Хирш вежливо улыбнулся:

— Безусловно. Но рискну заметить, что это любопытство стоило мне определенной суммы. Вильям Грейвс ожидал, что в результате этого особого процесса в Окло возможно накопление химических элементов уникальной ценности. Его предприятие заключалось в получении соответствующей лицензии и в организации поиска этих элементов. Первое, разумеется, было намного труднее и дороже.

— Не могли бы вы сказать, о каких именно элементах шла речь?

— О платине, золоте, свинце и других веществах подобного рода.

Журналист сделал большие глаза:

— Но позвольте, мсье Хирш, существует множество богатых месторождений этих редких металлов!

Директор банка многозначительно прищурился:

— Речь шла не об обычном золоте или свинце, а о некоторых их необыкновенных изотопах уникальной ценности.

— Каких же?

Хирш благосклонно кивнул головой.

— Вы настойчивы, мсье Хойл, это полезно для делового человека. Но я сказал вам все, что мог сказать, вернее все, что знал. — Заметив откровенное огорчение на лице журналиста, он кончиками пальцев успокоительно прикоснулся к его руке. — Я понимаю, этого мало для принятия серьезного решения. Но это дело поправимое. Когда Вильям Грейвс явился к нам со своим предложением, мы решили проконсультироваться у квалифицированных специалистов. Одного нам рекомендовал Грейвс, другого мы выбрали сами. Оба заключения с некоторыми оговорками были положительны в той степени, которая позволила начать дело. К вашему счастью, один из этих специалистов, а именно тот, который был рекомендован Грейвсом, находится сейчас здесь, в океанографическом музее. Это профессор Артур Баррис. По моей рекомендации он примет вас и сообщит то, что найдет возможным.

Глава 12

Номер дорогого отеля был полон солнца и свежего воздуха, через открытое окно виднелось безмятежное лазурное море, широко раздвинутые оконные шторы шевелились и дышали, горбом раздувая свою шелковую грудь, точно живые. Артур Баррис, белокурый великан, ростом шесть футов и четыре дюйма и весом двести фунтов, самолично сообщивший об этом Рене, был похож не на именитого ученого, а на известного спортсмена, ушедшего на заслуженный отдых. Студентом Баррис занимался футболом и разными видами борьбы, в частности дзюдо. Рене тоже в свое время преуспевал в области дзюдо, правда, в другом весе, и на этой почве они перебросились несколькими фразами, по-настоящему понятными только посвященным, после чего Баррис проговорил:

— Послушайте, Рене, давайте обойдемся без этих пуританских мистеров и всего такого прочего. Зовите меня просто Арт. Идет?

— Идет!

Сейчас, развалившись на диване, Баррис, вытирая наружной стороной ладони проступившие слезы, смеялся от души.

— Значит золото, платину и свинец, так и сказал?

— Так и сказал. Какие-то там редкие изотопы.

— Ну и остолоп!

Смеялся Баррис аппетитно, как умеют смеяться открытые, уверенные в себе люди, смотреть на него было одно удовольствие.

— Вы никуда не спешите, Рене? — Баррис прекратил смеяться.

— Никуда.

— И я тоже никуда. Тогда какого черта нам торопиться? Выпьем?

— С удовольствием!

С неожиданной легкостью Баррис поднялся с дивана и откинул дверцу бара — этой непременной принадлежности хорошего номера. Бар был основательно загружен. Выставляя на открытую дверцу бутылки разных емкостей и форм с красочными этикетками, Баррис говорил:

— Дел у меня тут самый мизер. Я приехал не столько работать, сколько встряхнуться. Иногда полезно отойти от дел и передохнуть. Мой шеф отлично это понимает, поэтому и помог устроить эту командировку. Коктейль или что-нибудь а-ля натюрель?

— Полагаюсь на ваш вкус.

— Тогда я угощу вас фирменным коктейлем. — Он важно поднял палец. «Цикламен»!

— Это в честь подземного ядерного взрыва?

Баррис удивленно взглянул на собеседника:

— Да вы неплохо подкованы, дружище!

— Я журналист.

— Верно, я как-то упустил это из виду. Взрыв оказался неудачным, дальше сотого элемента мы так и не двинулись, зато коктейль — чудо, сами убедитесь.

Непринужденно болтая, Баррис с ловкостью опытного бармена наполнял хромированный шейкер компонентами знаменитого «Цикламена».

— Не понимаю, Арт, что может делать в океанографическом музее ученый-атомщик.

Баррис усмехнулся:

— Связи прогрессирующих наук да еще с программным акцентом ныне всеобъемлющи. Вы слышали о железо-магниевых конкрециях?

— Не так чтобы очень.

Ученый бросил в шейкер битого льда, закрыл его и начал встряхивать.

— Знаете, настоящий коктейль получается только в шейкере. Все эти электрифицированные миксеры типичное не то. Конкреции, Рене, растут на дне океана на включениях, чаще всего органического происхождения, за счет адсорбции из океанской воды химических элементов. Я не очень специален? Вы меня понимаете?

— Нет-нет, такой уровень мне доступен.

— Основу конкреций, как это видно из их полного наименования, составляют железо и марганец. Растут они миллионы лет и достигают размеров хорошего яблока, таким образом, на дне океанов концентрируются колоссальные запасы ценной руды. Наверное, скоро встанет вопрос о ее промышленном применении. Но что самое интересное, параллельно железу и марганцу в конкрециях избирательно адсорбируются и другие тяжелые элементы: свинец, ртуть, вольфрам, причем коэффициент обогащения конкреций по этим металлам по сравнению с морской водой достигает порядка миллионов. Таким образом, то, что в океанах растворено в совершенно ничтожных долях процента, можно попытаться найти в конкрециях в регистрируемых количествах. А регистрировать мы научились, особенно когда речь идет о радиоактивных изотопах.

Баррис закончил приготовление коктейля, присовокупил:

— Коктейль — дело тонкое, тут нужно попасть в самую точку. Мало поработаешь, он не успеет охладиться, долго — растворится слишком много льда и ухудшится вкус. — Он достал две большие рюмки, тарелочку с орешками и расставил все на столе. — «Цикламен» полагается пить без соломинок, как виски или водку. Попробуйте.

Рене отпил небольшой глоток, поморщился и поспешно опрокинул рюмку.

— Действительно нечто атомное, — выговорил он, бросая в рот пару орешков.

Баррис спокойно опорожнил свою рюмку.

— Я уже привык. А чувствуете особое, ласкающее ощущение в горле? Это из-за мятного ликера. — Лениво пережевывая орешки, он продолжал: — В смысле застолья мы антиподы французов. У них не сразу разберешь, что ешь, — такая подается мешанина, зато всегда знаешь, что пьешь, особенно под сурдинку хорошего соммелье. А у нас наоборот.

Он вдруг прямо взглянул на журналиста холодноватыми серыми глазами:

— Можно один не очень скромный вопрос, Рене?

— Хоть десять.

— Десять — это будет похоже на допрос, а один вполне укладывается в рамки приятельских отношений. — Баррис бросил в рот орешек. — Как вы познакомились с семьей Бадервальдов?

Да-да, конечно же, помимо своего научного амплуа, Артур Баррис еще и вполне современный энергичный деловой человек. Манеры простого свойского парня — всего лишь удобная привычная маска, которая помогает на пути к успеху и богатству. Впрочем, вряд ли стоит быть слишком строгим, Баррис скорее всего действительно неплохой человек. Другое дело, что не следует принимать всерьез его показную простоту.

Рене постарался улыбнуться просто, открыто, но вместе с тем несколько загадочно.

— Секрет фирмы, Арт. Так, кажется, говорят о подобных ситуациях в деловом мире?

Улыбнулся и Баррис.

— О-о! Понимаю! — он махнул рукой. — Секреты, секреты! Моя работа полна ими.

Переводя разговор, Рене спросил:

— А чем вас так насмешил Хирш?

— Меня всегда смешат люди, путающиеся в элементарщине. Разумеется, Вильям и не думал искать ни золота, ни платины, ни свинца. Он искал в Окло далекие трансурановые элементы и, главным образом, эка-свинец.

— Ну, а теперь вы можете посмеяться и надо мной. Я тоже не имею ни малейшего представления о том, что такое эка-свинец.

— Не говорите глупостей! — Баррис снова наполнил рюмки. — Попробуйте теперь сначала разжевать орешек и только потом глотнуть напиток. Совершенно особое ощущение. Об эка-свинце же вы просто ничего не слышали, а Спенсеру рассказывали о нем добрый десяток раз, но он так и не может взять в толк и запомнить. Деляга! Вы с химией трансуранов знакомы?

Хойл усмехнулся:

— Вы не забывайте, что я журналист. А журналисты знают обо всем понемногу и ничего по-настоящему. Что такое трансураны от нептуния до гания, я представляю. А вот насчет химии и всего остального будет лучше, если вы начнете с нуля. Если это нужно, конечно.

— Нужно. Без этого вам не понять, в чем состояло предприятие Грейвса. А о магических ядрах и острове трансурановой стабильности слышали?

Рене даже поперхнулся коктейлем.

— Вы хотите меня уморить всеми этими премудростями?

— Перетерпите. Мы, дзюдоисты, живучие. — Баррис отставил бокал и посоветовал: — Не тяните до конца, там уже много воды, лед имеет свойство таять, как втолковывал мне наставник-бармен, немец по происхождению. Навострите уши и включайте на полную мощность свой компьютер.

Рене шутливо стукнул себя по лбу:

— Да, сэр!

— Тогда поехали.

Лицо Барриса обрело сосредоточенное выражение, лоб избороздили крупные морщины. Говорил он четко и логично, демонстрируя гибкий дисциплинированный ум, однако несколько злоупотребляя специальной терминологией. Впрочем, он все время поглядывал на Хойла, почти всегда угадывая его затруднения, и повторял свою мысль более популярным языком. При этом его лицо приобретало несколько досадливое выражение. Популярно изложенная мысль безнадежно теряла какие-то важные с точки зрения специалиста оттенки.

Баррис объяснил, что атомные ядра в зависимости от числа входящих в их состав протонов и нейтронов, так сказать, изначально обладают различной степенью стабильности подобно тому, как вещества в зависимости от структуры кристаллической решетки обладают различной степенью твердости.

Физики установили, что особенно высокой степенью стабильности отличаются атомные ядра, которые состоят из магического числа как протонов, так и нейтронов. Такие ядра называют дважды магическими. Их немного: гелий — два протона и два нейтрона, кислород — восемь протонов и восемь нейтронов, кальций — двадцать протонов и двадцать нейтронов и, наконец, свинец — восемьдесят два протона и сто двадцать шесть нейтронов.

— Улавливаете, Рене? Сначала соотношения были однопорядковыми, а потом верх взяли нейтроны. Приготовьтесь теперь услышать самую сногсшибательную информацию. Общеизвестно, что по мере увеличения атомного веса трансуранов продолжительность их жизни уменьшается. Уран существует миллиарды лет, плутоний — десятки тысяч, калифорний — сотни лет, фермий — десятки дней, а курчатовий и далее — уже доли секунды. Казалось бы, еще более далекие трансурановые элементы должны быть лишены права на существование.

— Как мелкие предприниматели в годы кризисов?

— Совершенно справедливо. Но в дело вмешивается магия, и кризис сменяет просперити. Очередное дважды магическое ядро вслед за свинцом лежит в далекой трансурановой области. Оно содержит 114 протонов и 184 нейтрона и отличается для своего атомного веса поистине уникальной стабильностью. Разные методы оценок дают разные цифры, но в среднем можно считать, что период полураспада сто четырнадцатого элемента примерно равен периоду полураспада урана.

— Чепуха! — вырвалось у Рене.

Баррис, расхаживавший по номеру, положил на плечо журналиста руку:

— Дорогой мой! Кто из нас сотрудник Лоуренсовской лаборатории — вы или я?

— Лоуренсовская лаборатория — это серьезно, — согласился Рене.

— То-то же. Поиски стабильных трансуранов сейчас ведутся по многим направлениям: их пытаются синтезировать в лабораториях, ищут в космических лучах и океанических конкрециях, ради которых я сюда явился. А вот Вильям Грейвс хотел их найти в рудниках Окло.

— Я догадался.

Баррис усмехнулся:

— Это делает вам честь. Однако учтите, эта идея Грейвса противоречит устоявшемуся мнению ученого мира. Не вдаваясь в подробности, добавлю, что по своим химическим свойствам сто четырнадцатый элемент должен быть тяжелым аналогом свинца — эка-свинцом по терминологии Менделеева.

— А-а!

— Вот видите! Я сразу угадал, что вы быстро схватываете суть дела. Маловероятно, что эка-свинец — единственный долгоживущий трансуран. Скорее всего рядом, по атомному весу разумеется, расположено еще несколько элементов, образующих своеобразный остров стабильности: эка-золото, эка-ртуть, эка-висмут.

— Понял. Их-то вместе с эка-свинцом и собирался отыскать Грейвс. — Рене отставил бокал. — Знаете, Арт, ваш «Цикламен» лучше коньяка!

— Еще бы! Над созданием «Цикламена» трудились выдающиеся умы нашей эпохи, а коньяк — результат естественного процесса старения вина в глупой дубовой бочке. Вернемся, однако, к предприятию Вильяма Грейвса. Чтобы реактор нормально функционировал, то есть чтобы ядерная реакция не затухала или не произошло взрыва, нужно соблюсти довольно жесткие условия. Коротко говоря, нужна система управления и регулировки реактора. Это естественно, такие системы есть у любой машины.

— Даже у кухонной плиты?

— Совершенно верно. А природные оклинские реакторы никто не рассчитывал, никто не подбирал пропорции между топливом и замедлителем, не встраивал в них управляющие устройства. И тем не менее они исправно функционировали сотни тысяч лет! Разве это не поразительно? Ведь это примерно то же самое, как если бы природа вырабатывала легированный прокат или нейлоновые шубки для дам!

— И в самом деле! — Рене, слушавший с неподдельным интересом, почесал затылок. — Арт, может быть, я скажу глупость, но мне невольно приходит на ум мысль о звездных пришельцах. Что, если два миллиарда лет тому назад они гостили на Земле? А в Окло у них были мощные энергостанции?

Баррис развел руками.

— Должен вас огорчить, дорогой журналист. К сожалению, нет никаких свидетельств в пользу того, что в Окло хозяйничала рука разума.

— Но ведь с тех пор прошло два миллиарда лет! Что спустя такой срок останется от нашей цивилизации?

— Не беспокойтесь, что-нибудь да останется. Вы просто не знакомы с методами современного радиохимического анализа, которые позволяют исследовать чуть ли не отдельные атомы. Мнение моих коллег-ученых единодушно: Окло — явление естественное, но тем не менее весьма и весьма загадочное. Вильям и предложил одну из возможных разгадок: он полагал, что работа природных ядерных реакторов Окло поддерживалась за счет своего рода запальной свечи — нейтронного потока, который формировался при спонтанном делении далеких трансуранов. А если так, то есть смысл поискать их стабильные изотопы и в наше время.

— Ситуация с трансуранами мне ясна, — журналист вздохнул, — а вот с Вильямом Грейвсом не совсем. Слушайте, Арт, вы ведь некоторое время работали с ним в одной упряжке, не так ли?

Баррис, приглядываясь к Хойлу, ответил:

— Да, но я не был с ним связан непосредственно и не дружил, хотя время от времени перебрасывался парой фраз.

Рене потер ладонью лоб:

— Понимаю, но ведь слухом земля полнится. У меня есть сведения, что Грейвс пытается реализовать свои идеи. Он якобы изобрел ядерную взрывчатку колоссальной мощности, грейвсит, с помощью которой можно разрушить чуть ли не целый континент.

Баррис презрительно поморщился:

— Чепуха! Не верьте этому.

— Но мне говорил о такой возможности физик-теоретик!

— Вы думаете, среди этой категории людей нет дураков?

— Он говорил о некоем апейроне, — гнул свою линию Рене.

Баррис удивленно взглянул на журналиста и расхохотался.

— Апейрон? Да ведь это древнегреческая философская категория, введенная не то Анаксогором, не то Аниксимандром! Некая субстанция, из которой образовалось все сущее.

— Вот-вот, тот физик и говорил, что апейрон — это протовещество, которое сохранилось в недрах Земли со времен биг-банга, большого взрыва, породившего нашу Вселенную. С гипотезой апейрона выступили какие-то русские ученые-геологи.

Баррис пожал плечами:

— Не слышал, скорее всего это газетная утка. А впрочем, геология — это не по моей части. — Он на секунду задумался и вдруг оживился. — Хотите, я сведу вас с геологом? Хороший парень, прибыл вместе со мной из-за тех же конкреций. Он живет в соседнем номере.

— А это удобно? — усомнился для приличия Рене.

— Почему же неудобно?

Баррис легко подошел к телефону.

— Ник? Чем вы заняты?

Телефонная трубка оказалась такой громкой, что Рене расслышал ленивый басовитый ответ.

— Наиважнейшим делом — у меня сиеста.

— Я хочу познакомить вас с одним журналистом.

— Пошлите его к черту.

Баррис подмигнул Хойлу.

— Ему протежирует сам Бадервальд.

— Тем более.

— Да он хороший парень! И ему нужно заработать.

— Это другое дело. Ведите!

Глава 13

По пути Баррис успел сообщить журналисту, что Николас Батейн — добрый парень, невероятный эрудит, но человек со странностями. А кто из нас без странностей, явных или тайных? Представив их друг другу, Баррис тут же испарился, сославшись на некие неотложные дела.

— Садитесь, — вяло сказал Батейн, — и будьте как дома.

Он как сидел в кресле, так и остался сидеть. Длинные ноги в туфлях, наверное, сорок шестого размера были вытянуты почти на середину комнаты, руки как плети свисали с подлокотников кресла и согнутыми пальцами касались ковра. В большом костлявом и нескладном Батейне было что-то от доброго послушного коняги, который однако же себе на уме и время от времени выкидывает разные фортели.

— У меня сиеста, — грустно уведомил Батейн, глядя на Хойла доверчивыми, какими-то детскими глазами. — Но если уж вам так приспичило, мы можем поговорить.

— Благодарю, мистер Батейн.

— К черту мистера и к черту Батейна, зовите меня просто Ник, — лениво проговорил геолог и так же лениво полюбопытствовал: — Бадервальд ваш родственник или вы поймали его на каком-нибудь жульничестве — он мастак на такие дела — и теперь шантажируете?

Рене рассмеялся:

— Ни то, ни другое. Просто-напросто я друг детства его младшей невестки Элизы.

— Понятно, шерше ля фам, как говорят французы. — Батейн показал на дверь, причем поднял руку так, словно на ней лежал тяжелейший груз, а потом бессильно уронил на ковер. — Думаете, почему Арт спихнул вас мне и тут же улетучился?

— Понятия не имею, — ответил Хойл, решая, что Баррис прав: этот Батейн действительно оригинальный человек.

— По той же самой причине — шерше ля фам! — Геолог оживился, насколько это было вообще возможно при его темпераменте. — У него интрижка с Нинон, очаровательной сотрудницей океанографического музея. Пока я разглядывал ее, оценивал достоинства и недостатки, изучал характер и разрабатывал подробный план атаки, Арт налетел как коршун и уволок ее у меня из-под носа. Вы знаете, о чем я жалею?

— Наверное, о том, что сейчас не мушкетерские времена и что Барриса нельзя вызвать на дуэль? — предположил Хойл.

Батейн засмеялся и отрицательно помотал своей лошадиной головой. Смеялся он заразительно, сотрясаясь всем телом, но негромко, не смеялся, а хихикал.

— Наверное, в ваших жилах течет и французская кровь, угадал? Вот видите! Галлы всегда были драчливы, а вот у меня совершенно отсутствует комплекс кровожадности и мести. — Батейн шумно вздохнул. — Я жалею о том, что я не мусульманин. Богатый мусульманин, какой-нибудь там хан, эмир, халиф, султан, купец, — несущественно. Все дело в гареме, полном красивых, веселых, послушных и всегда готовых к твоим услугам жен. Никакой никому не нужной любовной игры, всех этих обезьяньих ужимок, призывных взглядов, никаких журавлиных танцев и петушиного соперничества. Все очень просто, ясно и рационально, как теорема Пифагора. Я не кажусь вам старомодным?

— Что вы! Для эпохи сексуальной революции ваши идеи весьма оригинальны. Особенно с женской точки зрения.

— Женщины! — Батейн подобрал с пола руки, сначала одну, потом другую, и удобно сложил их на животе. — Что мы о них знаем? Я, например, знаю только то, что это существа кошачьего типа. Они не любят фамильярности, но сами очень нахальны, они терпеливы, но в то же время и несносно капризны, отличаются постоянством привычек и взрывной неожиданностью. Например, есть мороженое на морозе, предаваться любви в знойной духоте и обсуждать кухонные проблемы на концерте вагнеровской музыки способны только женщины.

— Вы проштудировали Грея Уолтера?

Геолог так удивился, что приподнялся и принял сидячее положение, разглядывая Хойла, однако флегма взяла свое, и он снова упал на спинку кресла.

— Феноменально! Вас можно экспонировать в этнографическом музее как редкий образчик образованного журналиста. — Он еще раз бесцеремонно, но весьма благосклонно оглядел Хойла. — Вы хотели проинтервьюировать меня?

— Нет, расспросить и просветиться. Меня интересует апейрон.

— Может быть, аперитив?

— Нет, апейрон. Не в древнегреческом смысле, а в аспекте гипотезы русских ученых-геологов об апейронном ядре Земли.

Батейн снова принял сидячее положение да так и зафиксировался в нем. Корпус он подал вперед, локтями оперся о колени, кисти рук и длиннющие пальцы при этом бессильно свисали вниз, как стручки адамового дерева.

— Слушайте, вы в самом деле журналист?

— В самом деле. Но попутно я и представитель фирмы Невилла.

— Бадервальды, Невиллы, журналистика и апейрон. Невероятнейший коктейль. Почему бы вам не заняться каким-нибудь настоящим делом, наукой например?

Рене улыбнулся:

— Пробовал, учился в Массачусетсе, в технологическом. Но меня вышибли оттуда.

— За непочитание официальной науки?

— Нет, за участие в движении против вьетнамской войны.

— О-о! Да мы с вами родственные души. У меня тоже были некоторые неприятности по этому поводу, хотя до прямых репрессий дело не дошло.

Батейн некоторое время вопросительно смотрел на Рене, а затем проникновенно спросил:

— Слушайте, дружище, вы уже обедали сегодня?

— Нет, не успел.

— Почему бы нам не пообедать вместе? Ученые разговоры всегда вызывают у меня аппетит. В этом отношении я счастливый человек.

— Охотно, но я не одет.

Батейн сморщил свое доброе лошадиное лицо в презрительной гримасе.

— Не будьте снобом. Мы не в Британии и не в Бразилии. И идем не на званый обед к Бадервальдам.

На платной стоянке возле отеля Батейн подошел к «кадиллаку». Рене вежливо похлопал ладонью по благородному белому боку машины.

— Привезли из Штатов?

Геолог презрительно фыркнул, сложившись пополам, забрался в машину и не сразу, по частям, разместил себя на водительском месте.

— Прошу, — сказал он, распахивая дверцу. — Я не сумасшедший и не миллионер, чтобы ездить по белу свету со своей машиной. Позаимствовал на недельку у друзей.

Они ехали вокруг порта через Ля-Кондамин мимо всех официальных достопримечательностей «Государства червонных валетов», как иногда называют княжество Монако; мимо национального музея искусств, дворца принца, рынка и муниципалитета. Батейн вел автомобиль на большой скорости, с небрежной непринужденностью, которая изобличала в нем бывалого и лихого шофера.

— Черт бы побрал эту дорожную неразбериху нашего мира! В Штатах правостороннее движение, в Англии — левостороннее, в Швеции — тоже левостороннее, а вот во Франции — опять правостороннее.

Когда «кадиллак» вырвался на набережную и дорожная обстановка несколько разрядилась, Батейн спросил:

— Скажите, Рене, а какое, собственно, отношение имеет гипотеза апейрона к делу Грейвса?

Хойл кинул на геолога быстрый взгляд:

— Грейвса?

Батейн лениво усмехнулся и, растягивая слова, пробасил:

— Не юлите, друг и советник миллиардеров, не юлите, это вам совсем не идет. Прежде чем вы навестили Арта, мы успели обменяться с ним парой слов.

Усмехнулся и Рене:

— Что ж, постараюсь быть откровенным. Я и хочу выяснить, Ник, имеет ли апейрон какое-нибудь отношение к делу Грейвса или нет. Но сначала надо узнать — что такое этот проклятый апейрон?

— Проклятый, — медленно повторил Батейн и слегка оживился. — Все может быть! Все великие открытия человеческие, начиная от лука и стрел и кончая ядерной энергией, двулики, как Янус. Все они несут в себе и божеское начало созидания, и дьявольскую силу разрушения, все они и благо и несчастье в одно и то же время.

Батейн вдруг поморщился, точно попробовал кислого, и, покосившись на журналиста, извинительно добавил:

— Не обращайте внимания на мои сентенции, мистер пресса, меня самого от них тошнит. Но когда я голоден, меня вечно тянет от милой моему сердцу реальности в заумную философию. Вернемся к проклятому апейрону.

И, не отказывая себе в удовольствии обгонять попутные машины, геолог неторопливо, фраза за фразой, с паузами между ними, начал рассказывать о том, что гипотеза апейрона — тут Рене не ошибся — действительно создана двумя русскими авторами — Богословскими. Кто они такие — братья, муж и жена, а может быть, брат и сестра, — Батейну неизвестно, да это и не существенно. Но Богословские вовсе не геологи и даже не ученые в собственном смысле этого слова, а инженеры. Да и озабочены они были не установлением структуры Земли, а поисками принципиально новых источников энергии. А сама гипотеза апейрона не столько геологическая, сколько космологическая: по мнению Богословских, апейрон рождается в недрах звезд в ходе их формирования из холодной газово-пылевой материи, а уж звезды наделяют апейронными ядрами своих детей — планеты и их спутники. Рене слушал не без интереса, однако же проявлял и некоторые признаки нетерпения.

— Все это прекрасно, — сказал он вслух. — Однако что же все-таки такое апейрон?

— Современное научное понятие не так-то просто перевести на общедоступный язык. Учитывая то существенное обстоятельство, что мы идем на обед, я бы назвал апейрон ядерным винегретом, а еще вернее — кашей, но… терпение, Рене, и еще раз терпение. Подробности я сообщу несколько позже. — Батейн притормозил, сворачивая неподалеку от знаменитого отеля «Де Пари» в боковую улицу. — Тут есть подходящий для нас с вами ресторанчик, мистер журналист. Не большой и не маленький, не фешенебельный, но и не заурядный. Хорошая кухня, милые официантки и варьете со стриптизом.

— Стриптиз-то зачем?

— Сложный вопрос. У этой проблемы много аспектов и очень разных. Но коротко можно сказать так: для полноты удовольствий.

— Мужских удовольствий, Ник.

— Абсолютно правильно.

Ресторан оказался именно таким, каким его описал Батейн. Через окно был виден поток бездельников и бездельниц, текущий в направлении авеню Монте-Карло, к Опере, к знаменитому казино и к пляжу Монте-Карло-бич, где днем богатые туристы купаются и загорают, а с наступлением темноты находят более экзотические развлечения. Толстое зеркальное стекло сгладило крайности толпы, жаждущей удовольствий, сделало мужчин мужественнее, а женщин деликатнее. Да и сама улица потеряла впечатление всамделишности. Этому способствовали сумерки, огни реклам и фонарей, улица стала похожа на огромный, причудливо освещенный аквариум, в котором мудрый маг и волшебник проводил некий глубокомысленный опыт с капризными и крикливо разодетыми созданиями.

В зале проворно сновали чистенькие официантки в белоснежных передничках. Одна из них, пышненькая, белотелая, светлоглазая, с улыбкой подошла к их столику. По первой же ее фразе Рене угадал в ней нормандку и заговорил на ее родном диалекте, с которым был немного знаком благодаря матери. Этим он хотя и насмешил бойкую девицу, но сразу сломал барьер официальности и расположил ее в свою пользу. Она даже с некоторым азартом помогла составить им меню вкусного и не очень дорогого пиршества. Ресторанчик, подобно самому Монако, был интернациональным, в смысле кухни, конечно.

Когда нормандка отошла от стола, Рене обнаружил, что Батейн разглядывает его с откровенным интересом и некоторой завистью.

— Вы смотрите на меня, как на бифштекс, — заметил он как бы между прочим.

— Я люблю бифштексы, — меланхолично согласился Батейн, — особенно когда они не пережарены. Но меня вы интересуете не в кулинарном смысле, а в плоскости проблем межполовой коммуникабельности. Вы читали Тэрбера?

— Не припоминаю.

— Впрочем, это несущественно. — Батейн попытался разлечься в кресле так же непринужденно, как и у себя в номере, но это оказалось невозможным по конструктивным особенностям самого кресла. После нескольких неудачных попыток геолог с некоторым неудовольствием покорился обстоятельствам и продолжил разговор. — Скажите, как это у вас получается, — чисто интуитивно или вы применяете некую четко продуманную систему, варьируя, разумеется, в зависимости от конкретных обстоятельств?

— Вы о чем? — не понял журналист.

— Да об этой хорошенькой нормандочке, нашей официантке Мари! Вы сразу сумели расположить ее к себе. Я думаю, если вы постараетесь, она прямо сегодня согласится лечь с вами в постель, у меня чутье на такие дела. — Он на секунду задумался, охватив своими аршинными пальцами подбородок, и переспросил: — Так вот, в чем секрет успеха: интуиция, импульс или система, жесткая логика, облаченная в наряд игровых слов и намеков?

У Батейна было такое серьезное, даже озабоченное лицо, что Рене не выдержал и рассмеялся.

— И вы туда же, — с некоторой обидой и разочарованием констатировал геолог. — Не понимаю, почему такая сложная и животрепещущая проблема, как межполовая коммуникабельность, обычно не воспринимается серьезно?

— Не сердитесь, Ник, — Рене передохнул, — наверное, дело в том, что большинство людей решает эту проблему очень просто и как бы само собой.

Батейн вяло отмахнулся своей большой рукой.

— Не говорите ерунды, мистер журналист. Сколько юношей тонет в сексуальной грязи из-за ненужной стыдливости и половых срывов! Сколько милых девушек, сами того не желая, становятся бесстыдными сучками из-за своей неопытности и доверчивости! Да что подростки, — геолог доверчиво взглянул на Хойла, — возьмем меня, взрослого мужчину. Я не импотент, у меня была целая куча женщин, чуть ли не целый десяток. Но всякий раз выход на уровень доверия и интимности был для меня сложен, противоречив, упоителен и ужасен.

— Надо проще смотреть на такие вещи, — посоветовал Рене.

Батейн иронично покивал головой.

— Вот-вот, Арт толкует мне то же самое. Для него и для вас, наверное, все эти хи-хи и ха-ха, прищуренные глазки и покачивающиеся бедра — игра и ничего больше. А я вижу в этом первые шаги в деле высочайшей ответственности — созидании нового человека. Человека! Что по сравнению с этой уникальной структурой Вселенной Бруклинский мост, Эмпайр или Эйфелева башня? Однако к их созданию люди вовсе не относятся легкомысленно. Где же тут логика? — Геолог требовательно взглянул на журналиста и вдруг улыбнулся. — Я не кажусь вам немножко сумасшедшим или, по крайней мере, смешным?

— Не очень. Скорее всего это грустно.

— Что именно?

— А то, что обо всем этом редко думают так ответственно, как вы. Особенно женщины.

— Женщины! — Батейн попытался вытянуть ноги во всю их длину, толкнул Хойла, извинился и вытянул их теперь уже несколько в сторону. — Толкуют об инопланетянах, о трудностях контактов с ними, а между тем у человечества огромный опыт такого рода контактов: ведь женщины — типичные инопланетянки нашего мира.

— Это в каком же смысле? — удивился Рене.

— В самом прямом!

Принесли заказ, и разговор на время прервался. Провожая взглядом полноватую, но весьма выразительную фигуру официантки, Рене спросил:

— Мари — тоже инопланетянка?

— Разумеется. — Батейн понюхал улитки, которые принесли для журналиста. — Не понимаю, как вы можете есть такую дрянь.

— Это не просто улитки, а виноградные. Едите же вы крабов, чем они лучше?

— Краб — это воин, Рене, его не стыдно и пожирать, а улитки — нежные и беззащитные создания. Кстати, о нежных созданиях другого рода — женщинах, — разговоры не мешали Батейну орудовать ножом и вилкой. — Они не участвовали в создании земной культуры, а лишь присутствовали при этом процессе, ублажая мужчин. Земная культура имеет сугубо мужской характер, женщинам она чужда, непонятна, они только делают вид, что понимают ее и восхищаются ею, поэтому я и называю их инопланетянками.

Батейн поднял бокал:

— Ту ю, мистер журналист.

— Ту ю, мистер доктор, — Рене в ответ поднял рюмку.

— Так вот, а теперь женщины рвутся к активному созиданию. Они лезут в науку, тянутся в политику и делают бизнес. Добром это не кончится, вот увидите. Они все переделают на свой инопланетный лад и создадут дамскую цивилизацию, совсем не похожую на нынешнюю. И нам, мужчинам, скорее всего в ней не найдется места. Примеры пчел и муравьев в этом плане чрезвычайно показательны! В лучшем случае мужчин будут держать в специальных загонах, используя исключительно для продолжения рода. Но и это не обязательно. Генная инженерия позволит в ближайшие годы партогенетически решить эту проблему.

Небольшая доза виски повлияла на Батейна благотворно. Он ожил, потеряв часть своей флегмы, и в своих экстравагантных суждениях обнаруживал больше юмора.

Слушая его теперь, Рене меньше становился в тупик и больше веселился. И вообще, они окончательно почувствовали себя легко и непринужденно, как добрые друзья. В грейвсовской одиссее Хойла эта встреча — приятное исключение. Серлин был хорошим человеком, но он все время поддерживал определенную личностную дистанцию, неплохое впечатление производил и Баррис, но он подавлял Рене своим авторитетом, остальные же попросту смотрели на журналиста сверху вниз. Другое дело Ник Батейн! Пользуясь сложившейся естественностью отношений, Рене решительно повернул руль беседы.

— Послушайте, Ник, а какое место в дамской цивилизации будущего займет апейрон?

Батейн поперхнулся.

— Дался вам этот апейрон! В мире столько прекрасного, а вы зарядили одно и то же, как попугай.

— Сказывается репортерская закваска.

— Вот именно. — Геолог не без сожаления положил на опустевшую тарелку вилку и нож, аккуратно вытер бумажной салфеткой губы, бросил ее туда же и лишь после этого отодвинул тарелку в сторону. — Так и быть, слушайте. Я уже сравнивал апейрон со своеобразной ядерной кашей. Дело в том, что при давлении в миллиард атмосфер…

— Эка вы бросаетесь миллиардами!

— Вот именно, хоть я и не милый вашему сердцу Бадервальд. Привыкайте. Так вот, при давлении в миллиарды и сотни миллиардов атмосфер атомы всех элементов раздавливаются, энергетические поля их перекрываются и образуется некая однородная лишенная химизма смесь электронов, протонов и некоторых стабильных ядер. Такую вот мешанину Богословские и назвали апейроном. В этом нет ничего нового: образование ядерного конгломерата под действием сверхвысоких давлений давно доказано и общепризнано наукой, необычным является только сам термин — апейрон. Но, — Батейн неторопливо и важно поднял свой аршинный палец, — изюминка в гипотезе Богословских есть, она в другом. Эти ребята считают, что после своего образования апейрон приобретает внутреннюю устойчивость и сохраняет определенную стабильность даже после снятия начального, закритического давления, под действием которого он образовался.

— Это примерно то же самое, что происходит, если снять поджаренный бифштекс с раскаленной сковороды: он уже не станет сырым!

Геолог захихикал, сотрясаясь костлявым телом и почти любовно разглядывая Рене.

— У вас гибкий, но типично газетный ум, Рене. Аналогия хоть и далека от идеала, но чертовски наглядна. Опираясь на стабильность апейрона. Богословские и делают вывод, что Земля имеет апейронное ядро, хотя давление в недрах нашей старушки-планеты много меньше критического. Этим ядром Землю наделило Солнце, от которого планеты отделились много миллиардов лет тому назад. В апейрон закачано давлением колоссальное количество энергии. Богословские считают, что тектонические процессы, горообразование, движение материков, формирование океанских впадин, землетрясения — все это происходит за счет энергии, формирующейся на одной лишь поверхности апейронного ядра. По внутренним каналам в некоторых районах земного шара апейрон может подниматься близко к поверхности. И тогда он начинает разлагаться либо медленно, постепенно — тогда из него формируется весь набор элементов менделеевской таблицы, либо почти мгновенно, но со взрывом. Помните трагедию Кракатау?

— Это когда чуть ли не целый остров взлетел на воздух от вулканического взрыва чудовищной силы?

— Браво, Рене! Все-то вы знаете. Так вот, — Батейн заговорщически и в то же время несколько иронично сообщил: — Богословские считают, что этот взрыв произошел из-за прямого прорыва апейрона в вулканическое жерло.

Приглядываясь к Батейну, журналист спросил:

— И апейрон всегда взрывается, освобождаясь из-под пресса давления пусть не критического, но высокого, как в недрах Земли?

— Нет! В определенных условиях, например в вакууме, апейрон сохраняет относительную стабильность без всякой нагрузки, — геолог снисходительно улыбнулся. — Богословские считают, что многие крупные болиды, в разные времена выпавшие на Землю, в частности знаменитый Тунгусский метеорит, это капли апейрона, выплюнутые Солнцем в направлении Земли. До своего взрыва они проделали путь в девяносто четыре миллиона миль — вот каков уровень стабильности этих капель, если верить Богословским.

— А вы им верите?

Батейн пожал плечами:

— Не совсем. Мне представляется маловероятным, чтобы наше спокойное Солнце плевалось апейроном, а потому метеоритный аспект гипотезы я отвергаю. Но я убежден, что стабильность апейрона можно достаточно долго поддерживать и при нормальном давлении.

— Интуиция?

— Почему интуиция? — несколько обиделся Батейн и ткнул себя пальцем в грудь. — Я сам, лично, с помощью компьютера, конечно, много недель возился с расчетами. И в конце концов заверил Вильяма, что стабильный апейрон реален!

— Вильяма? — Рене был ошарашен. — Вы работали на Грейвса?

— Почему вас это удивляет? На него работали многие. Грейвс хорошо платил, вот в чем секрет. А у меня нет друзей среди миллиардеров, мистер пресса.

Батейн хотел сказать еще что-то, но Рене приложил палец к губам: к столу подходила официантка.

— Простите, мсье, кто из вас Николае Батейн?

Рене и геолог переглянулись.

— А почему, собственно, вы решили, Мари, что за этим столом должен находиться Батейн? — быстро спросил журналист.

Мари мило и несколько недоуменно улыбнулась.

— Мне сказал об этом незнакомый, но вполне приличный человек. — Она передернула плечиками. — Мсье Батейна приглашают к телефону.

Глава 14

Известие о том, что Батейн сотрудничал с Грейвсом, не только удивило Рене, но и обеспокоило его, заставило задуматься. Он вдруг почти физически ощутил, как вокруг него затягивается некая незримая, но несокрушимая петля, приковывающая его к делу Грейвса, не дающая ему свободно действовать и располагать собой. Митчел, Аттенборо, Серлин, Шербье, Лонгвиль, Пьер, Робер, Хирш, Баррис и вот теперь Батейн — все они причастны к этому делу, все заинтересованы в нем так или иначе, все они и помогают и мешают. Их совместные, на первый взгляд, диффузно направленные усилия образовывали некую хитрую равнодействующую, Рене чудилось, она нацеливается, помимо воли каждого участника, чьей-то опытной, жесткой рукой. Чьей? Дяди Майкла, Аттенборо, самого Грейвса?

Наши опасения — все равно что снежный ком: достаточно подтолкнуть его под уклон, как дальше он покатился сам, все время нарастая в объеме. Рене вспомнил «хвост», рыжий Боб Лесли куда-то исчез. Хорошо это или плохо? И с дядей Майклом уже давно не было контактов. Телефон Смита у журналиста был, но использовать его разрешалось только в самом крайнем случае, а до этого еще не дошло. Обычно же детектив сам звонил Хойлу и путем наивного, с точки зрения Рене, но надежного, по уверению Смита, кода, основанного на заранее обусловленных иносказаниях, они легко договаривались и информировали друг друга. Дядя Майкл молчал уже больше недели! Что бы это значило?

Рене так задумался, что появление возле столика молодой прекрасно сложенной женщины застало его врасплох.

— Вы любите одиночество?

— Очень, — суховато ответил Хойл.

— И прекрасно, — безапелляционно заявила женщина, отодвигая стул.

Рене вовсе не собирался флиртовать и пускаться в любовные авантюры, но вежливая ссылка на даму, которая вот-вот должна подойти, нисколько не помогла.

— А я разве не дама? — спросила дева и бесцеремонно уселась за столик. — Меня зовут Анна.

Она была явно навеселе, но не исключено, что больше представлялась пьяненькой, чем была ею на самом деле. Поставив локти на стол, она бесстыдно глядела прямо в глаза Хойла нахальными чуть улыбающимися глазами.

— Вы англичанин?

— Увы, — скорбно вздохнул Рене.

— Это сразу видно. Только англичанин может сидеть как столб, когда все порядочные люди танцуют.

— Простите, разве могут столбы сидеть? Мне всегда казалось, что они стоят.

Анна захохотала, запрокинув голову, демонстрируя белые, как сахар, маленькие зубки и свежую, без единой морщинки шейку.

— Мой скучный, как Тауэр, англичанин шутит. Как вас зовут?

— Меня? — переспросил Хойл, раздумывая, стоит ли говорить ей свое настоящее имя, все зависело от того, кто она и зачем подсела к его столику. И представился: — Меня зовут Рем.

— Рем? Разве это человеческое имя? По-моему, это собачья кличка. По крайней мере, так зовут песика моей подружки. Впрочем, так звали и одного из основателей Рима. Ромул и Рем основали великий город, поездка в который стоит так идиотски дорого, — закончила она грустно.

— Вы изучаете древнюю историю? — вежливо поинтересовался журналист.

— Изучаете! Я бакалавр искусств, окончила Сорбонну. А вы думали, я уличная девка? — эти последние слова она выговорила с каким-то особенным удовольствием.

Рене мягко улыбнулся:

— Знаете, сейчас как-то стерлись грани между людьми. Стандартизация душа нашей эпохи.

Теперь в смехе Анны Рене слышались истеричные нотки.

— У вас острый глаз, — сказала она, переводя дыхание, — верно. Порядочные женщины стараются хоть немного походить на уличных девок доступность распаляет мужчину. А дорогие проститутки изо всех сил стараются играть в порядочность и строгость — это и пикантно и доходно. А вы, — вдруг в упор и без улыбки спросила она, — какую роль играете вы?

— Вот уже несколько лет пытаюсь быть журналистом. — Встретившись взглядом с официанткой, Рене подозвал ее улыбкой и кивком головы.

— Кому это вы строите глазки? — сейчас же воинственно спросила Анна, оборачиваясь.

— Надеюсь, вы выпьете со мной?

— Разумеется. Причем виски. А не вот этой подкрашенной водички, — она кивнула на «Шатонеф дю паи».

Пока Рене просил чистый бокал, Анна бесцеремонно и весьма неодобрительно разглядывала официантку.

— Ее миссия детопроизводство, — заключила она, когда девушка отошла от столика.

— Серьезная миссия.

— А у вас?

— Журналист должен быть всегда убежден в серьезности своей миссии. Как только эта убежденность теряется, нужно менять профессию, — Хойл проговорил это, глядя, правда, не на собеседницу, а на соусницу, стоявшую посредине стола.

— Рыцарь пера и бумаги, — презрительно сказала Анна, — почему вы не приглашаете меня танцевать?

— Не хочу нарушать таинство стриптиза.

Она мельком взглянула через плечо и передернулась.

— Мерзость! Зрелище для сластолюбивых стариков и импотентов.

— Пожалуй, вы слишком категоричны, — Рене поймал ее внимательный пытливый взгляд и опустил глаза. — В стриптизе есть и элементы эстетики.

— Вам мало для этой эстетики спальни? — Анна смотрела через плечо туда, где грустная девушка, подчиняясь ритму танго и словно позабыв об окружающих, сбрасывала с себя одежду.

— Эстетика! Если это эстетика, то почему нет мужского стриптиза?

— А в самом деле, почему? — заинтересовался журналист.

— Потому что равенство полов — блеф, а ваша эстетика только прикрывает скотство. Эллины были в десять раз выше и чище нас. Они любили саму гармонию человеческого тела, а не половую функцию, которая в нем скрыта. Они умели любоваться и мужским, и женским совершенством. С Афродитой соседствовал Арес, с Аполлоном — Артемида. Могущество олицетворял Зевс, а мудрость — Афина. Мы будем пить или нет? — вдруг прервала она себя с досадой.

Рене наполнил ее бокал и с улыбкой поднял свой. Пить Анна умела, впрочем, судя по всему, она умела многое. Теперь она смотрела на него не столько с озорной, сколько с грустной улыбкой.

— Как вы думаете, почему я к вам подсела?

— Любовь с первого взгляда? — предположил Рене.

— Любовь — это миф. Милый пуританин, вы, наверное, мечтаете об энергичной сексуальной партнерше?

Рене вежливо улыбнулся:

— Вы считаете себя энергичной?

— Разумеется. К тому же я независима и свободна как птица.

— Свободна? — Рене покачал головой. — В наше время невозможно быть свободным. На всех нас лежат незримые цепи условий и обязательств.

— Лежат. Только у одних это тяжелые ржавеющие кандалы, а у других нежные шелковые путы.

— Сети, — грустно подсказал Хойл.

— Сети, — согласилась Анна. — Хотите, я оплету вас своими сетями, милый журналист?

— Надолго?

— А если на всю жизнь? — Анна вздохнула и вдруг тихо, совсем тихо спросила: — Вы ведь Рене Жюльен Хойл, я не ошиблась?

У Рене екнуло сердце, но он сумел остаться невозмутимым. Что ж, по крайней мере, и внезапная отлучка Батейна, и нахальство этой девы получили какое-то объяснение.

— Допустим, — медленно проговорил он.

— Я еле опознала вас, все сомневалась. Вам привет от дяди Майкла, Рене. А вести не очень приятные.

Хойл успел овладеть собой и улыбнулся.

— Что ж, скушаю и такие.

— За вами организована крупная охота, поэтому будьте максимально осторожны. В свою гостиницу не возвращайтесь. Ваш друг с машиной?

— Да.

— Попросите его подвезти вас к «Амбассадору», подниметесь в триста шестой номер. Запомнили? «Амбассадор» и триста шесть. Там вас будут ждать друзья. — Наверное, она заметила настороженность, мелькнувшую в глазах журналиста, потому что добавила: — Вы можете позвонить портье и убедиться в этом. — Анна будто стряхнула с себя серьезность и призывно улыбнулась. А как насчет моих сетей, милый пуританин? Пусть не на всю жизнь, а хотя бы на вечер?

Рене понял, что поведение Анны было вовсе не игрой, а естественным проявлением натуры; другое дело, что у нее была и чисто утилитарная задача.

— Видит Бог, Анна, мне сейчас не до сетей! — вырвалось у него.

— Я не про сейчас. Когда-нибудь кончатся же ваши приключения! И если вы ухитритесь остаться живым, вспомните про Анну. Вот мой телефон. До встречи, пуританин. — И, послав Рене воздушный поцелуй, Анна встала из-за стола.

Батейна Рене заметил издалека. Геолог шел непривычно скорым шагом, неловко огибая столики, цепляя стулья и разбрасывая извинения. Хойл вдруг догадался, что Батейн сердится: когда сердится добрый человек, об этом всегда легко догадаться. Вот опытному прохвосту злость и ненависть вовсе не мешают сладко улыбаться и говорить комплименты.

— Долго же вы отсутствовали, — лукаво сказал Рене, когда Батейн уселся за столик. — Телефонные амуры?

Батейн фыркнул и сердито мотнул головой.

— Какие там амуры! Скоты! — Он хотел допить свое виски, но лед в бокале растаял, геолог неловко отодвинул его и чуть не уронил. — Меня атаковала смазливая мадемуазель и весьма недвусмысленно пожелала провести со мной сегодняшнюю ночь. Когда я ее прогнал, какой-то подвыпивший тип стал уверять, что я как две капли воды похож на его кузена, и требовал, чтобы в честь этого удивительного явления природы мы распили по рюмочке. Полагаю, все это делалось специально, чтобы подольше задержать меня. К вам тут подходил кто-нибудь?

Сердитые детские глаза геолога требовательно смотрели на Рене, врать не хотелось, да, наверное, в этом не было необходимости.

— Да, мы очень мило побеседовали с молодой и очень красивой дамой.

— Она вам угрожала? — нетерпеливо перебил Батейн.

— Нет, — не сразу ответил Хойл, выгадывая время, — за короткие секунды ему нужно было определить линию своего поведения. — Не угрожала. Но она посоветовала мне быть осторожным. И не ночевать сегодня в своей гостинице.

Секунду Батейн смотрел на журналиста, осмысливая сказанное: у него не было легкости и живости мышления, он думал неторопливо, зато обстоятельно.

— Верный совет, — решил он наконец. — Поедем ко мне? У меня такой номер, что, если приспичит, можно разместить и пять человек.

— Спасибо, — мягко ответил Рене, — но у меня есть где остановиться.

— Да? — словно удивился Батейн, и тень раздумья легла на его лицо. Надеюсь, не у Барриса?

— Нет. А почему вы надеетесь?

Батейн почесал кончик носа, как-то нерешительно поглядывая на Хойла.

— Почему? Вы не подумайте ничего плохого, Арт, вообще-то говоря, хороший парень, но, — Батейн замялся, — я совершенно случайно узнал, что он сотрудничает с ЦРУ.

Рене никак не отреагировал на это сообщение, и геолог поспешил добавить:

— Конечно, в этом нет ничего особенного, сейчас большинство людей, помимо основной работы, с кем-нибудь да сотрудничают. Я вот сотрудничал с Вильямом Грейвсом, вы работаете на Невилла, а Арт — на ЦРУ. Ну и что? Просто я подумал, что вам будет полезно узнать это.

— Полезно? Почему?

— Да мало ли почему! Все-таки это ЦРУ, а не профсоюз и не студенческое общество. — Батейн шумно вздохнул и просительно проговорил: — Может быть, мы расстанемся с этим заведением? А?

— Охотно, — согласился Рене и добавил после легкой паузы: — У вас неприятности?

— У меня? — удивился Батейн и рассердился, а когда он сердился, то не совсем внятно произносил слова, точно жевал их. — Это у вас неприятности, а не у меня! Знаете, что мне сказали по телефону? Чтобы я прекратил якшаться с вами, красным ублюдком, продавшимся коммунистам! А то, видите ли, мне будет плохо и завтра вместо Океанографического музея я попаду в госпиталь. Он мне угрожал!

Батейн буквально кипел от ярости, он раздраженно отодвигал от себя тарелки, брал своей ручищей то нож, то вилку и бросал их.

— Я не коммунист, Ник, — устало сказал Рене.

— А если бы и коммунист? Я не вижу в этом ничего плохого! Мне угрожали, понимаете? В этом паршивом княжестве угрожали мне, гражданину Соединенных Штатов! — Батейн выпятил подбородок, нахмурил брови и постарался принять вид величественный и грозный. — Я завтра же еду в посольство! Принять меня за сопливого слюнтяя, которого можно запугать по телефону!

— Успокойтесь, Ник, и не торопитесь. Повремените с визитом в посольство. Давайте прежде встретимся и поговорим. По-моему, беспардонная атака на меня и угрозы в ваш адрес связаны не с коммунистами, а с делом Грейвса.

Батейн застыл в неудобной позе, словно натолкнувшись на невидимое препятствие.

— С делом Грейвса, — повторил он и потер лоб. — Может быть… очень может быть. Знаете, Рене, а ведь мы были в свое время с Вильямом друзьями.

— Как? — изумился Хойл.

— Очень просто. Родство душ, хотя и на фоне потрясающего несходства идеологий. — Он пристально взглянул на журналиста. — Пожалуй, вы правы, надо поговорить. Звоните мне прямо с утра, у меня есть кое-какие мелкие дела, но я постараюсь освободиться.

— Отлично! А сегодня я попрошу вас об одной услуге — подбросьте меня к «Амбассадору».

— Какой может быть разговор!

Помахав на прощание Батейну, Рене вошел в роскошный холл гостиницы и, попросив у портье извинения, набрал телефон триста шестого номера.

— Слушаю, — послышался в трубке голос, от которого у Рене екнуло и забилось сердце.

Все еще не веря себе, Хойл спросил:

— Я не ошибся, это триста шестой номер?

— Не ошибся, сынок, не ошибся. Только без имен и без эмоций. Поднимайся ко мне.

Конечно же, это был дядя Майкл!

Майкл Смит расположился в номере по-домашнему, на нем была видавшая виды, неопределенного цвета любимая пижама и мягкие домашние туфли. На столике (номер был невелик и это был именно столик, а не стол) стояли тарелки с сыром, разрезанным грейпфрутом и сифон с содовой водой.

— Дядя Майкл! Какими судьбами?

— Неисповедимы пути Господни, сынок, — старый детектив улыбался, но его темные, близко посаженные глаза оставались серьезными, они оглядывали, ощупывали Рене, точно взвешивали. — Есть ты, конечно, не хочешь!

— Я прямо из ресторана!

— Знаю, — Смит похлопал его по спине и подтолкнул к столику, — садись. Садись и рассказывай, что случилось за последние дни. А я закончу свой ужин, если только это можно назвать ужином.

— Да, но вы — и вдруг Монте-Карло!

— Это довольно хитрая и любопытная история, — согласился Смит, — но оставим ее на десерт. А сначала поговорим о тебе.

Рене поймал себя на мысли, что Майкл Смит и Батейн чем-то похожи. Высокие, костлявые, неторопливые и обстоятельные. Но было и ощутимое различие между ними, и суть его была вовсе не в возрасте. Батейн, несмотря на свой безусловно высокий интеллект, был раскрепощен, даже разболтан и внешне, и психологически. А у Смита за его обстоятельной неторопливостью угадывалась волевая собранность.

Неспешно управляясь с сыром и грейпфрутом и время от времени отпивая глоток содовой, Смит очень спокойно слушал рассказ Хойла, не выказывая никаких эмоций — ни одобрения, ни порицания, лишь время от времени задавая короткие уточняющие вопросы. Когда Рене передал свой разговор с Анной, детектив пробормотал что-то вроде: «Дамы не могут без фокусов, без того, чтобы не закинуть и личную наживку».

— Анна — ваш человек? — поинтересовался журналист.

— Нет, сынок. Просто Пьер оказал ей в свое время серьезную и деликатную услугу. Ну, и она согласилась нам помочь, не безвозмездно, конечно.

— Она и правда бакалавр искусств?

— Истинная правда. Красивая женщина, я тебя понимаю, но всему свое время. Поехали дальше.

— Один вопрос, дядя Майкл. За мной действительно организована крупная охота?

— Конечно. Иначе зачем бы я приехал сюда?

— Но с какой стати? — вырвалось у журналиста. — За мной?

— Ты бы сам мог догадаться, — усмехнулся детектив и, что было совсем не в его обычаях, подмигнул Рене. — Но не будем терять времени, продолжай.

К удивлению Хойла, Смит очень серьезно отнесся к тем телефонным угрозам, о которых с таким возмущением говорил Батейн. Жестом руки детектив остановил журналиста и, поглаживая рукой свой успевший к ночи обрасти подбородок, глубоко задумался. Подняв глаза и явно продолжая думать о чем-то своем, Смит переспросил:

— Ты хорошо, а лучше сказать, буквально запомнил? Красный ублюдок, продавшийся коммунистам, — так тебя обругали?

— Батейн сказал мне именно так.

— А может быть, он напутал, этот Батейн? Разъярился, рассердился и сгустил краски!

Рене покачал головой:

— Не думаю. Не такой человек Батейн, чтобы нафантазировать. Нет, это было сказано тем, кому такие слова привычны, как вам поридж на первый завтрак. Почему это вас волнует, дядя Майкл? Чушь — она и есть чушь.

— Меня не это беспокоит, сынок, — Смит опять погладил подбородок, впрочем, об этом потом. Продолжай!

Они подошли к финишу почти одновременно: Рене к концу повествования, а Смит к концу скромного ужина. Смит аккуратно вытер губы носовым платком, который заменял ему салфетку, спрятал в холодильник остатки сыра и закурил. Рене нацедил полный стакан содовой, но Смит дал ему сделать всего два глотка.

— Не сразу, Рене, не сразу.

— Почему? Я хочу пить! — удивился журналист.

— Понимаю. Когда целый день употребляешь алкоголь, к ночи обязательно хочется пить. Но вода ледяная, долго ли схватить ангину? А тебе нужно быть в форме: предстоят бои!

— Бои, схватки, сражения и битвы! — Хойл засмеялся. — Надеюсь, с применением лишь обычного оружия?

— Об этом следует спросить Вильяма Грейвса, — хладнокровно ответил детектив, а Рене невольно посерьезнел. — Но ведь до него сначала нужно добраться?!

Откуда-то из-под пижамы Смит извлек вороненый пистолет среднего размера и протянул журналисту.

— Держи, незаряженный. Обращаться с пистолетом умеешь?

Принимая пистолет, Рене с некоторым удивлением взглянул на Смита, но тот не обратил на этот взгляд никакого внимания и преспокойно курил.

— Я вырос в Штатах, — журналист передернул кожух, заглянул в канал ствола, спустил курок, — а кто же там не умеет обращаться с оружием? Обычный пистолет, без всяких новомодных фокусов.

— Специально такой и подбирали.

Взвесив пистолет на ладони, Рене перевел взгляд на детектива:

— Неужели дойдет и до этого, дядя Майкл?

— Почему дойдет? — сердито спросил Смит. — Разве уже не дошло? Разве тебе не тыкали стволом в брюхо?

— Так то мне. — Рене вытащил обойму, пересчитал, на сколько патронов она рассчитана, и снова загнал в рукоятку. — Скажу вам откровенно, дядя Майкл, не по душе мне это. Гангстер я, что ли?

— В нашем свободном мире каждый человек — немножко гангстер. — Смит некоторое время насмешливо разглядывал Хойла, а потом успокоил: — Это на крайний случай. Кроме того, есть один секрет, с которым я хочу сейчас тебя познакомить.

Смит докурил, размял сигарету в пепельнице, чтобы не дымила, и достал из кармана пластмассовую коробочку, на которой был изображен пистолетный патрон и можно было прочитать надпись «Спесиаль».

— А еще что у вас есть? Бомба замедленного действия?

— Нет, бомбы у меня нет, а вот гранатка есть, — сказал Смит, извлекая пластмассовый шарик с грецкий орех величиной, на нем угадывалась та же надпись — «Спесиаль». Взвешивая коробочку с патронами и гранатку на ладони, детектив любовно проговорил: — Наша фирменная продукция. Истинно гуманное оружие, не в пример ядерной бомбе. — Смит аккуратно, двумя пальцами взял шарик, полюбовался им и положил на стол. — Дает вспышку света силой больше миллиона свечей, которая длится всего четырнадцать тысячных секунды. Но этого вполне достаточно, чтобы твои враги на десяток-другой секунд ослепли. Бери их голыми руками или давай деру в зависимости от обстановки! — Детектив снова приподнял шарик. — Перед употреблением взбалтывать: сдвинуть вот эту шторку и нажать кнопочку.

— Прометеев огонь, — вздохнул Рене.

— Вот именно, — спокойно согласился Смит. — Прометеев огонь последней четверти двадцатого века.

Он снова положил шарик и открыл пластмассовую коробочку: в ней в два ряда стояли восемь штук патронов, гильзы у них были необычно длинными, головки пуль едва выглядывали из них.

— Это для твоей обоймы. Снаряжай.

Пока Рене занимался этим нехитрым делом, Смит пояснил, что патроны с секретом, и рассказал, в чем именно состоит этот секрет.

— У них единственный серьезный недостаток: дистанция действительного боя всего три метра. Но действие практически мгновенное, а через десяток минут, что, конечно, очень важно для нашей с тобой пуританской морали, все проходит без следа: хоть под венец, хоть за руль автомобиля. В туалете под полотенцем нательная сбруя с кобурой, в ней найдется место и для гранатки. И помни, с этой минуты снаряженная кобура — такая же необходимая принадлежность твоего туалета, как штаны или туфли. А пока спрячь это хозяйство в карман, привыкай.

Взвешивая пистолет на ладони, Рене философски промолвил:

— И это вместо рыцарского меча и доспехов! — Укладывая оружие в карман, он поднял глаза на Смита. — Как вы не побоялись везти такие штучки через границы и таможенные барьеры?

Детектив досадливо поморщился:

— Не говори глупостей! Я лишь два часа назад взял все это в вокзальной камере хранения.

— Неужели все так серьезно, дядя Майкл?

— Боишься?

Рене повел плечами, чувствуя непривычную тяжесть пистолета на груди.

— Нет, но у меня такое впечатление, что я — это уже не совсем я. И что настоящая жизнь кончилась и началось кино.

— А когда во время демонстрации протеста ты проломил голову здоровенному бобби, это тоже было кино?

— Тоже кино.

— Ну и правильно! — вдруг сказал детектив. — Это нормальное чувство здорового человека. Когда я, видавший виды старик, иду на опасное дело, у меня тоже возникает эдакое киношное ощущение. Но не будем преувеличивать, сынок. Оружие — всего лишь страховка: мне вовсе не улыбается увидеть тебя в больнице или на кладбище только потому, что ты в момент истины оказался с голыми руками. И хватит дамских разговоров.

Смит сказал, что дело Грейвса, долго и неторопливо варившееся, постепенно двигавшееся к разрешению, вдруг накалилось добела и, накалившись, — прояснилось! До недавнего времени конкуренты, претендующие на дело Грейвса, предпочитали выжидать, контролировали друг друга и старались всеми правдами и неправдами получить возможно большую информацию. А теперь началась открытая, рискованная и опасная игра.

— И знаешь, кто виновник такого поворота событий? Ты! — Детектив ткнул Рене пальцем в грудь и, откинувшись на спинку кресла, засмеялся, очень довольный эффектом, который произвело это сообщение.

— Я?!

— Конечно! Люди среднего достатка, споткнувшиеся на пути к финансовому Олимпу, любят афишировать свое равнодушие и даже презрение к деньгам. Но это лишь маска! Другое дело, что она может быть и подсознательной. В нашем мире купли-продажи деньги — это все. Можно посмеиваться над миллиардерами, ругать и чернить их, но эдакий трепет перед их всесилием и вседозволенностью сохраняется у каждого. За последние дни ты вступал в контакты с четырьмя разными, не похожими друг на друга людьми: Хиршем, Баррисом, Батейном и Анной. Скажи, разве хоть один из них так или иначе не интересовался твоим знакомством с семейством Бадервальдов?

Рене призадумался и обнаружил, что дядя Майкл прав. Хирш интересовался этим обстоятельством всерьез. Баррис — вскользь, мимоходом, Батейн подшучивал над ним, но каждый отдал Бадервальдам определенную дань. Разве что Анна не проявила никакой заинтересованности, но, может быть, она не в курсе событий?

— Вот видишь, — резюмировал Смит, выслушав ответ Рене. — Скорее всего и Анна пронюхала об этом, иначе какого черта она бы так напрашивалась на продолжение знакомства?

Детектив пояснил Хойлу, что, поскольку охота за делом Грейвса ведется довольно давно, представители разных фирм и организаций имели возможность нащупать друг друга и либо очно, либо заочно познакомиться. В результате, как это чаще всего и случается в подобных ситуациях, многие агенты начали двойную и тройную игру и на свой страх и риск, и с ведома нанимателей. Вся эта совокупность агентов образовала сложную систему, пронизанную тайными связями и информационными каналами. Сенсационное известие о том, что темной лошадке, скромному журналисту Рене Жюльену Хойлу покровительствует могущественное семейство Бадервальдов, с быстротой телеграфа распространилось и до предела накалило обстановку. Об огласке позаботился, конечно же, и Спенсер Хирш, которому выгодно обострить соперничество и набить цену делу Грейвса. Конкурентам было предельно ясно, что в неторопливой позиционной борьбе Бадервальдов не переиграть. Поэтому они заторопились, пошли на риск, выложили все козыри, которые накапливали и приберегали. Особенно активизировалась террористическая группа, с представителями которой Рене, помимо его воли, пришлось познакомиться. Но активизировавшись, террористы «засветили» себя и позволили разгадать их замыслы и намерения. Выяснились удивительные вещи! Оказывается, именно в эту группу входил в свое время Вильям Грейвс, скорее всего, он и был ее мозговым центром, духовным организатором и вдохновителем. Робер Менье был личным телохранителем Грейвса и сопровождал его при поездках в Габон. Вильям Грейвс не только покинул деловой мир, он скрылся и от своих товарищей-террористов. Почему — об этом можно только гадать, но проделал он эту операцию внезапно и очень ловко! Вместе с ним исчез и один из его ближайших помощников, Нед Шайе. Террористы пришли в ярость. Заклеймив Грейвса отступником и предателем, они поклялись отыскать его, наказать и, несмотря ни на что, заставить довести до конца свои замыслы. И вот что интересно и чрезвычайно важно: судя по всему, Вильям Грейвс вместе с Недом Шайе обосновался где-то в Монако. Скорее всего, он поселился здесь потому, что намеревается принять участие в ликвидации своих финансовых дел, но в интересах безопасности планирует выход на открытую арену лишь в самый последний момент. Судя по всему, террористическая группа каким-то косвенным образом давно держала Грейвса на прицеле, хотя никак не могла выйти на него напрямую. Напрашивается мысль, что террористы уцепились не за Грейвса, а за его друга и помощника Неда Шайе, который вел более открытый образ жизни. Дело в том, что вчера вечером Шайе был похищен и сейчас находится в качестве пленника в местной штаб-квартире террористов. Надо думать, что похищение не дало террористам нужных сведений, потому что вчера же было принято решение о похищении и Рене Хойла. У этих деятелей преувеличенное мнение о его информированности. А потом террористы надеются, что Рене будет хорош и в качестве заложника, обладание которым позволит выставить ряд требований Спенсеру Хиршу: как-никак, Рене Хойл любимец Бадервальдов! И если бы не предусмотрительность старого дяди Майкла, то Рене, вместо того чтобы рассиживаться в кресле и потягивать содовую, получал бы сейчас оплеухи и наркотики, которые развязывают языки.

— Но откуда вам известно все это? — наконец-то решил спросить Рене, ошарашенный потоком сенсационных новостей.

— Джинджер, — не без самодовольства сообщил Смит.

— Джинджер? Не понимаю!

— Тот самый рыжий Боб Лесли, который в свое время не отставал от тебя ни на шаг, — пояснил детектив. — Ты не смотри на его внешнюю простоту и наивность, это один из самых опытных агентов Чарльза Митчела. В деле Грейвса по линии Аттенборо он с самого начала, ты вовсе не первый представитель, которого он сопровождает. Уж какую игру вел Джинджер двойную или тройную, по своей инициативе или с санкции шефов, добровольно или по принуждению — не знаю. Но я сразу понял, что в нынешней ситуации он работает в контакте с террористами. Сценка с автомобильной слежкой, твой «ловкий», ты уж прости меня, сынок, очень наивный уход из-под контроля с помощью наскоро сфабрикованного двойника, был всего лишь комедией, которую разыграли, чтобы ввести в заблуждение тебя, а может быть, и Аттенборо. А Джинджер давно у нас на крючке: помимо своих основных дел, он довольно ловко проворачивал выгодные операции с наркотиками. Честно говоря, я держу эту карту про запас, чтобы при нужде, когда Митчел зарвется, взять его за горло. Вчера Джинджера поставили перед дилеммой: или громкий скандал с перспективой надолго сесть в тюрьму, или полная откровенность по делу Грейвса. Боб Лесли — парень разумный и выбрал последнее.

— А наркотики? — не удержался от вопроса Рене. — Пусть молодежь и дальше травит себя?

Детектив добродушно улыбнулся:

— Нельзя быть таким прямолинейным, Рене. Искусство требует жертв, а всякое серьезное дело нуждается в компромиссах. Не будем отвлекаться, мы подходим к самому главному. — Смит закурил очередную сигарету. — Темные дела предпочитают делать ночью: варфоломеевская ночь, ночь длинных ножей, хрустальная ночь и все такое прочее. У наших террористов сегодня грейвсовская ночь: они решили провести ряд операций, кого-то похитить, кого-то допросить, кого-то запугать, чтобы к утру наверняка выйти на Грейвса и заполучить его. О чем говорит все это?

Хойл задумался.

— О том, — медленно проговорил он, — что силы террористов сегодняшней ночью будут распылены.

— Верно! И грешно было бы не воспользоваться такой благоприятной ситуацией. — Майкл Смит был оживлен и уверен, он чувствовал себя в такой обстановке как рыба в воде. — Резиденция, где содержится Нед Шайе, нам известна, охранять его сегодняшней ночью будут слабо. Поэтому тактика наших действий ясна, как слово Господне: надо проникнуть в резиденцию, выкрасть, а лучше сказать, освободить Шайе и с его помощью выйти на Грейвса.

— И кто же это сделает?

Смит глубоко затянулся табачным дымом.

— Тут-то и начинаются сложности, сынок, — детектив оглядел журналиста. — Лично ты согласен рискнуть?

— Согласен! — с неожиданной даже для него самого решительностью ответил Рене.

Видя, что детектив смотрит на него удивленно и несколько недоверчиво, журналист сказал, что, занимаясь делом Грейвса, он о многом передумал. От того, насколько он будет ловким, мужественным, находчивым, могут измениться судьбы многих миллионов людей, может сместиться русло мировой политики. И Рене дал себе слово разобраться в деле Грейвса до конца, чего бы это ему ни стоило.

— Ты проникся чувством ответственности перед людьми, сынок, резюмировал Смит.

— Пожалуй. И знаете, что послужило причиной? Встреча с Элизой, с девочкой, которую я почти позабыл!

Рене как мог рассказал Смиту о своей необычной встрече. Он не сразу заметил, что детектив слушает его со снисходительной, может быть, даже ироничной улыбкой. Рене обиженно умолк.

— Не сердись, сынок. В молодости не так-то легко разобраться, что движет тебя по дорогам жизни. Элиза — не причина, а повод, спусковой крючок душевного перелома. Ты повзрослел, поумнел, изменились масштабы твоих чувств и желаний. Я это понял еще во время той встречи, которая состоялась в пабе, иначе никогда бы не позволил тебе ввязаться в эту историю. Ты стал похож на своего отца, Рене, а он был мужественный и честный человек. Не в мелочах, тут он мог приврать и обвести вокруг пальца, а по-крупному. Встреча с Элизой только помогла понять тебе, кем ты был и кем стал. Но вернемся к делам, они не ждут. Ты согласен рискнуть, я в этом не сомневался, но это проблемы не решает. Один ты не справишься, а я в это дело ввязаться не могу, — детектив виновато взглянул на Хойла и уже сердито, чтобы ему не противоречили, повторил: — Не могу, и все тут! Я человек старого закала, блюститель порядка, состою на государственной службе и не могу себе позволить лезть во всякие авантюры, даже с самыми благородными намерениями!

— Но в известной мере вы уже ввязались, дядя Майкл! Вы же помогаете мне.

— Помогаю, ну и что? Мало ли кто кому дает советы, рекомендации и оказывает материальную помощь! Это законом не запрещено, я чист перед ним, а мои личные дела — это мои личные дела. — Детектив видел, что Хойла веселит эта двойная бухгалтерия, и рассердился. — Ты еще молод, чтобы должным образом понять эти тонкости. А вот Пьер сразу понял и целиком одобрил линию моего поведения!

— Да я не возражаю, дядя Майкл! — Рене изо всех сил старался быть серьезным.

— Вижу я, как ты не возражаешь, — проворчал Смит и глубоко вздохнул. Как бы то ни было, сынок, мое личное участие в налете на резиденцию террористов исключено. Полицейский представитель дружественного государства, находясь в служебной командировке, совершает налет — бред собачий! Какой же выход? Надо искать помощников на стороне.

Детектив замолчал, испытующе глядя на журналиста.

— Думаю, что Ник Батейн не откажется помочь, — после небольшого колебания заявил Рене.

— Не годится, — отрезал Смит. — Тут нужен человек проверенный и, так сказать, обстрелянный. А что ты знаешь о Батейне, кроме того, что он добрый и честный?

— Где же их взять, обстрелянных?

— Вот именно, — в голосе Смита появились назидательные нотки, — в этом гвоздь вопроса, стратегия операции. И не только в смысле атаки на резиденцию, надо смотреть глубже. Ну, заполучим мы в конце концов Вильяма Грейвса, а дальше? Что с ним делать, куда девать? И с ним самим, и с его информацией? Мы продумали с Пьером много вариантов, — рассказывал Смит, и все забраковали. Забраковали участие частных детективов, бывших полицейских и просто людей отчаянных и случайных, которых Пьер при нужде смог бы подобрать. По ряду обстоятельств, не стоит в них вникать. Отказались мы и от официальных контактов с полицией. Пока отказались.

Смит повел себя несколько странно, вместо того чтобы брать быка за рога, потянулся было за пачкой сигарет, передумал и отбросил ее в сторону, сконфуженно взглянул на Рене и, судя по всему, не знал, как ему лучше продолжить разговор.

— Дядя Майкл, — улыбнулся Рене, — уж не Анну ли вы решили дать мне в помощники?

Смит непонимающе взглянул на Хойла, потом махнул рукой и засмеялся.

— Вот что значит молодость: везде-то вам мерещатся женщины! Нет, сынок, Пьер нашел совсем другой ход. Все дело в том, что Пьер — француз, а каждый француз — вольнодумец.

— В той мере, в какой это не мешает его делам, — уточнил журналист.

— Возможно, и так. — Смит был неожиданно покладист. — И все же французы — вольнодумцы. Это мешает им быть до конца последовательными, лишает их нашей бульдожьей хватки, но в то же время придает им гибкость, нам недоступную. Ты знаешь, например, что французская компартия — одна из самых многочисленных и влиятельных партий страны?

— Кто же этого не знает?

— Да? — задумчиво переспросил Смит. — В принципе-то и я знал, но как-то не отдавал себе отчета в существе этого факта. Пьер говорит, что коммунисты имеют сильнейшее влияние на правительство, в их распоряжении масса средств информации и при нужде они могут поднять на ноги чуть ли не весь рабочий класс Франции.

— Такое уже случалось.

— Но такое невозможно ни в Англии, ни в Штатах! Это и мешает мне, блюстителю англосаксонских порядков, взять и вот так вот с ходу поверить во все эти чудеса. — Детектив пожал плечами и уж как нечто совсем странное сообщил: — Пьер говорит, что глава муниципалитета, в котором он собирается открыть свое кафе, — коммунист. Пьер утверждает, что это добрый и честный человек, к тому же и ветеран войны. Кстати, уж что-что, а по-принципиальному драться коммунисты умеют, тут мне никаких свидетельств не надо, я сам видел.

У Рене начало проясняться в голове. Он мысленно улыбнулся наивности старого служаки и лукаво спросил:

— Сдается мне, дядя Майкл, что вы не случайно так обеспокоились, когда узнали, что меня обвиняют в сговоре с коммунистами. А?

Смит вздохнул, легонько пристукнул ладонями по столу и признался:

— Да, сынок. Уж так получилось, но Майкл Смит, страж королевского трона и ярый приверженец консерваторов, кооперировался с коммунистами. — Рене хотел сказать что-то, но детектив решительно прервал его: — Дай мне высказаться до конца, такое решение для меня вовсе не пустяк; я не хамелеон, который готов сменить убеждения, как только подует другой ветер. Не был я красным и не буду! Но ведь то, что коммунисты, и те, которые в Москве, и те, что живут в других странах, хотят мира и против войны очевидно! Басню о том, что они готовы сожрать Запад, придумали бизнесмены, которым не терпится набить карманы, — уж мне ли не знать об этом! В том, что коммунисты стеной станут против ядерных авантюр и глобального шантажа, я знал и сам. Но Пьер убедил меня в том, что они возьмутся за дело конкретно, отнесутся к Вильяму Грейвсу по справедливости: если нужно помогут, а если потребуется — прижмут и поднимут шум на весь мир. Они могут.

Старый детектив виновато взглянул на журналиста:

— В общем, Пьер меня убедил. И ты уж прости меня, сынок, я действительно втянул тебя в сговор с коммунистами.

Рене покачал головой и засмеялся:

— Вот уж не думал, что вы так старомодны, дядя Майкл.

— Это в каком же смысле? — обиделся Смит.

— Не в детективном, конечно, — в политическом. Почему вы решили, что я против коммунистов? Мы, студенты, охотно сотрудничали с ними, когда боролись против грязной вьетнамской войны. Коммунисты — хорошие ребята, по крайней мере, они знают, чего хотят, и умеют этого добиваться. И в тюрьме, в камере по соседству, сидело двое ребят-коммунистов.

— Небось, негры?

— Один и правда негр, но другой — стопроцентный янки. В общем, меня беспокоит совсем другое, дядя Майкл: не говорит ли звонок к Батейну о том, что террористы пронюхали о нашем контакте с коммунистами?

Детектив благосклонно взглянул на Хойла:

— Мысль верная. Сначала и я обеспокоился: неужели произошла утечка информации? Но, пораскинув мозгами, понял — нет, разговор по телефону стандартная угроза, вот и все. Пронюхали бы террористы о нашей операции на самом деле, они бы никогда не сделали такого хода, наоборот, притаились бы и ждали, чтобы накрыть нас в своей резиденции.

Смит посмотрел на часы:

— Ну, а теперь, сынок, когда все объяснения позади, я тебя спрошу еще раз: согласен ли ты при содействии двух крепких, надежных парней… м-м… экспроприировать у террористов Неда Шайе? Они будут здесь минут через десять-пятнадцать.

— Я уже говорил, согласен.

— Ясно. — Смит критически оглядел журналиста, открыл встроенный шкаф, достал оттуда чемодан и поднял голову. — Да, если зазвонит телефон, сними трубку. Но ничего не говори. Жди пароля!

— Почему я?

— А потому, что меня здесь нет, — хладнокровно пояснил Смит. — Я фикция, фантом. Настоящий Майкл Смит сейчас преспокойно спит в доме своего друга Пьера Доммелье. Мне нужно железное алиби, Рене, телефонный разговор может все испортить.

Пока Смит возился с чемоданом, Хойл подошел к окну и приоткрыл портьеру. Окно выходило во внутренний двор, поэтому Рене не увидел ничего интересного: ряды освещенных и темных окон вверху, внизу, справа и слева.

— Наденешь, — послышался голос Смита.

Рене обернулся и увидел, как тот повесил на спинку кресла толстый шерстяной свитер грубой вязки и джинсовый костюм.

— А это выпьешь.

Смит взял небольшой плоский пузырек с капельницей, отсчитал в стакан пять капель зеленоватой жидкости, разбавил водой из сифона и протянул журналисту. Рене взял стакан, понюхал содержимое, поморщился и выпил одним глотком.

— Теперь приляг на диван и расслабься… впрочем, сначала переоденься.

Отдыхал Рене не больше пяти минут. Зазвонил телефон. Хотя журналист и ждал этого звонка, сердечко у него екнуло. Поднявшись, он покосился на Смита, взял трубку и не удержался от вздоха разочарования. Звонил портье, он интересовался — оставляет ли мсье на завтра за собою номер или нет. Смит, приблизивший свое ухо к телефонной трубке и слышавший вопрос, согласно кивнул. Рене сообщил, что номер он оставляет, положил трубку и спросил:

— Проверка присутствия?

— Не исключено.

— А с чьей стороны?

Детектив ухмыльнулся:

— Это одному Богу известно, сынок.

Укладываясь на диван, Рене с некоторой неприязнью подумал, что дяде Майклу хорошо ухмыляться. Поймав себя на этой мысли, журналист вздохнул. Волнение? Наверняка. А может быть, страх? Нет, страха не было.

Снова зазвонил телефон, теперь Рене отнесся к этому спокойнее. Может быть, вслед за портье звонит горничная или дежурная из бюро обслуживания. Но голос был мужской, не очень уверенный, как будто обладатель опасался, точно ли он попал по адресу? От этой неуверенности Рене почему-то сразу стало легче.

— Я говорю с журналистом?

— Допустим.

— Вам поклон от вашего дяди.

Пароль не был полон, но Смит сделал успокаивающий жест. Рене понял, что имя опущено специально.

— Что дальше?

— Если вы ждете телефонного звонка, выходите на автомобильную стоянку. Серый «ситроен». Я открою дверцу.

Глава 15

Выйдя из отеля, Рене свернул налево, прошел вдоль фасада здания, миновал ресторан и еще раз свернул налево, в переулок. Часть старых домов недавно была снесена, освободившаяся площадь теперь использовалась под стоянку. У серого «ситроена», стоявшего с краю, открылась задняя дверца. Задняя — это добрый знак, если тебя хотят пристукнуть, посадят впереди.

Из открытой дверцы выглянул мужчина и спросил вполголоса:

— Мсье Рене Хойл?

— Он самый.

— Добрый вечер. Мы вас ждем.

«Ситроен» сразу тронулся с места. За рулем сидел еще один человек.

— Надо обговорить ситуацию, мсье Хойл.

— Мы едем на серьезное дело, не до условностей. Поэтому зовите меня просто Рене.

— Меня зовут Жак, я, как и вы, работаю в газете. За рулем Луи, сегодня он мой помощник.

Жак был колоритным мужчиной: атлетическая фигура, худое узкое лицо, большой тонкий нос с выраженной горбинкой. Ни дать ни взять Амундсен в южном, романском варианте или, еще точнее, Жак Ив Кусто в расцвете сил. Странно, что эти люди так похожи: норвежец Амундсен и француз Кусто!

— Итак, Рене, мы отправляемся на опасное дело. Мы почти незнакомы, но должны доверять друг другу. Иначе у нас ничего не выйдет.

— Я понимаю это. И готов к доверию и сотрудничеству.

Приглядываясь к журналисту, Жак одобрительно кивнул и продолжил:

— Прошу рассматривать нас не только как сообщников, но и как представителей прогрессивной французской общественности. Все материалы по делу Грейвса, которые удастся получить, поступят не только в ваше распоряжение, но и в наше.

— Я предупрежден об этом.

— И этими материалами мы распорядимся по своему усмотрению.

— Разумеется. — Рене не сдержал улыбки, его забавляла дотошность француза, нимало не изменявшая ему в такой напряженный момент.

Наверное, Жак понял смысл его улыбки, потому что дружелюбно улыбнулся в ответ.

— И последнее, — проговорил он с некоторым нажимом. — Полагаю, мы должны приложить все усилия, чтобы действовать в рамках законности.

— Разумеется. Но думаю, что без насилия нам не обойтись.

— Верно. Но насилие насилию рознь.

— Бог мой! — вздохнул Рене. — Неужели я похож на гангстера?

Жак засмеялся:

— Нет, не похожи.

Жак все присматривался к журналисту, а Рене, в свою очередь, поглядывал на французского газетчика. По их лицам скользили отблески реклам, уличных фонарей и встречных, теперь довольно редких автомобилей. Луи был опытным шофером, он вел машину на большой скорости, но эта скорость почти не ощущалась.

— У вас есть вопросы ко мне? — спросил Жак.

— Есть. — Рене помолчал, собираясь с мыслями. — Я в деле Грейвса замешан крепко, отступать мне некуда. А вы? Почему вы идете на риск?

— Потому что я ненавижу, — сказал Жак, — войну и фашизм, который без войны и существовать не может. Не только тот, старый фашизм, что подох и гниет в земле, но и новейший, разодевшийся так, что его и не узнаешь сразу. — Он помолчал, глядя не вереницу огней за окном. — У нас есть сведения, что Грейвс собирается стереть с лица земли Габон, расшатать и расколоть его гранитную платформу каким-то чудовищным взрывом и залить потоком раскаленной лавы. Могут пострадать и соседние страны, а может быть, и вся центральная Африка. Речь идет о жизни десятков и даже сотен миллионов людей!

— Внимание! — негромко предупредил шофер. — Мы подъезжаем к резиденции.

Вилла террористов находилась в районе набережной, неподалеку от яхт-клуба. Луи сбросил скорость и ехал довольно медленно, но виллу все-таки проскочил, опознав ее лишь в самый последний момент. Пришлось развернуться и снова проехать мимо нее, теперь уже по противоположной стороне улицы, хотя болтаться вот так, туда-сюда, на глазах у возможных наблюдателей было совсем ни к чему.

Стоянку для «ситроена» нашли не без труда — она должна была располагаться не слишком близко к вилле, чтобы не вызвать подозрений, и не слишком далеко — на случай, если придется спешно удирать.

Темным узким переулком — Рене и в голову не приходило, что здесь могут быть такие, — Жак вывел группу к забору, а потом и к самому дому с торцовой стороны. Виллу тщательно обследовали и выяснили, что снаружи здание не охраняется.

Со стороны фасада здание было темным, лишь возле внушительных дверей тускло светились узкие длинные окна — одно по левую, другое по правую сторону. С тыльной стороны здания были освещены четыре окна, три больших и одно обычных размеров, все они были задернуты плотными портьерами. У крайнего правого окна фрамуга была открыта, а портьера, чтобы обеспечить приток свежего воздуха, частично сдвинута. Свет, который лился в сад через эту щель, был не очень ярок и имел странный багровый оттенок. Судя по всему, освещенные окна выходили из одного большого зала, видимо, именно здесь находились террористы, а может быть, и похищенный Нед Шайе. Заглянуть в окна не удалось, они располагались слишком высоко от земли.

— Как быть? — вслух подумал Рене.

— А деревья на что? — спросил немногословный Луи.

— Это мысль, — согласился Жак. — Но я пас, Бог не обидел силой, но забыл наделить ловкостью.

На дерево напротив открытой фрамуги вызвался забраться Луи: он был невысок, но ладно и крепко сбит, напоминал фигурой акробата или гимнаста. Жак остался на дежурстве перед окнами, а Рене, чтобы не терять времени, решил еще раз обойти вокруг здания. Все двери, ведущие в здание, парадная и две торцовых — оказались запертыми на массивные внутренние замки. Рене осторожно заглянул в одно из узких окон возле парадных дверей. Оно вело в полуосвещенный вестибюль. Рене довольно долго приглядывался, пока не рассмотрел, что в глубине его, скорее всего возле двери, ведущей во внутренние помещения, сидит, преспокойно развалившись в кресле, здоровенный парень и курит. К подлокотнику его кресла был прислонен короткий автомат — «стэн» или «шмайссер». Сердце екнуло и от радости и от волнения, которое, прямо скажем, было похоже и на испуг. Вооруженная охрана! Значит, есть кого охранять и… есть шанс заработать несколько пуль из этого скорострельного оружия.

Луи слез с дерева очень возбужденный.

— Шайе здесь!

— Ты в этом уверен? — усомнился обстоятельный Жак.

— Он! Если верить фотографиям, которые мы получили, — он, точно!

Описывая обстановку, Луи, утратив свое обычное хладнокровие, извергал фразы с чисто французской экспансивностью и быстротой, так что Рене пришлось напрячься, чтобы не терять понимания. Луи сообщил, что все окна выходят из длинного центрального зала. В передней части зала, где расположено окно с открытой фрамугой, находится жарко растопленный камин, а возле камина в кресле сидит Нед Шайе. Кресло какой-то особой конструкции, вроде электрического стула, к нему специальными ремнями можно намертво пристегнуть человека. Но Шайе пока не пристегнут, просто сидит, а ремни болтаются. Возле него четверо террористов. Судя по всему, Шайе допрашивают пока добром, хотя и припугивают: неподалеку стоит столик на колесиках, на нем ампулы, шприц, какие-то блестящие медицинские инструменты. К каминной решетке прислонены два металлических прута в палец толщиной с деревянными рукоятками; концы их погружены в горящие угли и раскалены докрасна. Выслушав все это, Рене невесело усмехнулся; допрос готовился в духе неофашистов и разного рода крайних экстремистов: этакое мрачное средневековое действо под современным гарниром.

— Четверо, — раздельно проговорил Жак, — к тому же вооружены. Четверо это много.

Луи взглянул на него с некоторым удивлением: увлеченный наблюдениями, он все еще не отдавал себе отчета в сложившейся ситуации. Теперь его лицо постепенно приобретало унылое выражение.

— Может быть, как-то выманить их оттуда? — неуверенно предложил он.

— А молодчик со стэном? — возразил Жак и коротко передал Луи результаты проведенного Хойлом обследования.

— Да, — обескуражено протянул Луи и почесал свою круглую коротко остриженную голову. — Может быть, все-таки сообщить в полицию?

— Долго, шумно, в полиции у них могут быть свои люди. К тому же, почувствовав, что пахнет жареным, они скорее всего попросту прикончат Шайе, — сухо возразил Жак и с легкой, но уловимой насмешкой обратился к журналисту: — Вы-то почему молчите, мистер журналист?

Несомненно, он думал, что Хойл испугался, и, если честно говорить, определенные основания для этого у него были. Рене действительно было страшновато, но как это ни странно, боялся он не террористов, а того плана, который родился у него в голове и просился на язык. Оставалось решиться, а решиться было потруднее, чем прыгнуть в ледяную воду. Рене вздохнул и улыбнулся Жаку.

— А если я попробую их обезвредить?

— Всех четверых? Сразу или поодиночке? — с угрюмой иронией полюбопытствовал Жак.

— Всех четверых и сразу, — спокойно ответил Рене, он достал из кобуры круглую гранатку, из кармана пистолет и показал это товарищам.

— Не пойдет! Мы не бандиты, — резко бросил Жак.

— Не торопитесь. — Рене неторопливо, что успокаивало ему нервы, объяснил свойства этого оружия и изложил свой план. Жак слушал сначала недоверчиво, потом заинтересованно, Луи же сразу увлекся замыслом журналиста.

— С такими-то козырями да пасовать? Надо рискнуть!

— А молодчик со стэном? — напомнил предусмотрительный Жак.

Луи задумался лишь на мгновение.

— Ставлю десять против одного, что дверь в зал заперта изнутри, уверенно заявил он. — Эти типы никогда не доверяют друг другу до конца, дверь — понадежнее охранника!

— В конце концов, хватит патрона и на охранника, — добавил Рене.

Жак развел руками:

— Что ж, мне остается лишь присоединиться к мнению большинства.

Жак еще раз оглядел здание, задержался взглядом на окне небольших размеров, которое примыкало к трем большим, с зеркальными стеклами, подошел к нему вплотную и тщательно осмотрел теперь уже с близкого расстояния. Это окошко было полностью завешено портьерой, находилось оно в противоположном от камина конце зала.

— Луи, — шепотом обратился он к шоферу, — сможешь открыть его без шума?

Луи, не торопясь, оглядел окно и солидно ответил:

— Надо посмотреть.

Жак жестом подозвал Рене, вдвоем они легко подсадили Луи и придерживали, пока он вел осмотр. Спрыгнув на землю, Луи сказал, что такое окно и мальчишка откроет без шума. Но если в зале находятся не дураки, а они вряд ли дураки в таких делах, то сразу догадаются, что окно открылось: оно открывается внутрь, а поэтому створка упрется в портьеру и приподнимет ее. Да и ветерком потянет — не лето!

— Черт с ним, пусть тянет! — весело сказал Жак.

Эта веселость задела Рене: ему подумалось, что если бы напрямую схватиться с террористами предстояло самому Жаку, то он вряд ли бы так веселился. Жак повел в его сторону своим амундсеновским носом и спросил с усмешкой:

— Не передумал, мистер журналист?

— Нет, не передумал, — сухо ответил Рене.

— Тогда давайте мне ваш изумительный пистолет и все остальное.

Рене удивленно приподнял брови, а Жак улыбнулся:

— Вы думали, я отправлю вас на съедение к этим волкодавам? Как бы не так! Я пойду туда сам, с вашим оружием.

— Но почему вы? Почему не я?

— Потому что мы во Франции, а не в Канаде, — мягко ответил Жак.

— Допустим, это не Франция, а Монако!

— Монако — та же Франция!

— Браво, камарад! — вполголоса одобрил Луи.

— Да и какой у вас боевой опыт? Наверное, никакого! И потом, стрелять по фазанам — это совсем не то, что стрелять по тарелочкам. У вас уроки боевого каратэ, а за моими плечами полтора года Алжира. — И уже с ноткой приказа в голосе Жак добавил: — Ваше оружие, Рене!

Журналист повиновался. Жак внимательно выслушал его инструкции, а потом распределил роли.

Бесшумно вырезав часть оконного стекла, Луи приподнял шпингалет и чуть приоткрыл створку окна, стараясь, чтобы она не надавила на портьеру. Потом помог забраться на подоконник товарищам и, пожелав успеха, спрыгнул на землю. Занимая удобную позицию, Жак приобнял журналиста за плечи и шепотом посоветовал:

— Не суйтесь в драку! Только помешаете. В критической ситуации палите поверх голов.


Резким движением Жак распахнул створку окна, откинул портьеру и мягко спрыгнул на пол. Рене проскользнул вслед за ним и, оставаясь на подоконнике, придержал портьеру, чтобы наблюдать за происходящим.

Танцуя на широко расставленных ногах, покачивая и играя корпусом, Жак быстро продвигался к группе террористов. Он двигался точно так, как учил передвигаться Билл в ситуации, когда противник держит тебя на мушке пистолета. А Жак и в самом деле был на мушке. Хотя террористы, стоявшие возле камина, были, судя по всему, ошарашены неожиданностью и находились в известном замешательстве, один из них, атлетически сложенный парень, успел сориентироваться и теперь целился в Жака, водя дулом пистолета вслед за его танцующей фигурой. «Сейчас он выстрелит!» — вдруг понял Рене, и сердце его сжалось. Выстрел! Мимо! Так и должно быть, если верить Биллу. Пистолет — не винтовка с оптическим прицелом, а танцующая человеческая фигура — не мертвая мишень с черным яблочком. Это лишь в вестернах из пистолета бьют без промаха по любым целям. Еще выстрел! И опять мимо! Но теперь на Жака было направлено уже четыре ствола. Рене вскинул пистолет, чтобы выстрелом отвлечь внимание террористов, но в этот самый момент Жак гибким движением левой руки метнул гранатку и, прикрыв глаза рукой, метнулся к стене. Рене закрылся портьерой, но даже сквозь плотную ткань различил ослепительную вспышку света, сопровождаемую довольно сильным взрывом, похожим на ружейный выстрел. В тот же миг со звоном разлетелось толстое зеркальное стекло. Выстрелы загремели один за другим, как в тире, Рене, уже не таясь, откинул портьеру и спрыгнул на паркет. На сердце у него отлегло: террористы палили вслепую по тому месту, где Жак находился секунду назад. А он мягко, как кошка, пробежал вдоль стены и с расстояния трех-четырех шагов, почти в упор принялся стрелять с таким расчетом, чтобы струя сильнодействующего снотворного, которым плевался пистолет, попадала террористам прямо в лица. Террористы судорожно, точно захлебываясь, вздыхали и, роняя из слабеющих пальцев тяжелые автоматические пистолеты, послушно опускались на пол. Пересекая зал, Рене все время поглядывал на дверь: ведь каждое мгновение она могла распахнуться и открыть дорогу плотному вееру пуль. Лишь заметив, что на двери прострочилась цепочка выщербинок, Рене успокоился — дверь была заперта изнутри. Недоверие господ по отношению к плебею-охраннику обернулось против них самих. Стэн был не опасен, его легкие пули не могли пробить дубовую дверь, а лишь скалывали краску и лак с ее внутренней стороны. Жак стоял среди лежащих в самых причудливых позах людей и все пытался спрятать пистолет в карман, но рука его крупно дрожала, и эта немудрящая операция ему никак не удавалась. Встретившись взглядом с Хойлом, Жак через силу, хмуро усмехнулся, передохнул и уже подчеркнуто спокойным, замедленным движением спрятал пистолет.

— Финита ля комедия! — пробормотал он, оглядываясь вокруг.

— Надо спешить, Жак, — сказал Рене и только теперь заметил, что кресло, в котором раньше сидел сотрудник Грейвса, пусто. — А где Шайе?

— Здесь, — все так же хмуро проговорил Жак и поднял из кресла маленького худенького человека.

— Кто вы? — спросил он, усиленно моргая глазами. — Я плохо вижу!

— Мы ваши друзья, — успокоительно ответил Жак, подталкивая Шайе к окну. — Возьмите себя в руки. Мужчина вы, в конце концов, или нет? Нужно торопиться!

Шайе упирался, пытался вырвать руку, за которую его держал Жак, но противиться такому силачу не мог.

— Меня вовсе не радует перспектива попасть от одних бандитов к другим! — зло сказал маленький человек.

— Говорю же, мы друзья! — Жак начал терять терпение.

И тут Рене, если можно так выразиться, осенило.

— Имя Николаса Батейна вам что-нибудь говорит? — спросил он.

Шайе обмяк.

— Батейн, — прошептал он и обеими руками схватился за раму разбитого окна. — Бога ради, бежим! Скорее бежим отсюда! Скорее! Иначе будет поздно. Поздно!

Глава 16

Свежий воздух благотворно подействовал на Неда Шайе, и до самой автомашины он держался молодцом. Но когда его стали усаживать на заднее сиденье, потерял сознание. Жак едва успел подхватить его. Рене помог ему. Луи уже давно запустил мотор, и как только за Жаком захлопнулась дверца, он тронул машину с места.

Шайе доставили в уединенный коттедж на окраине города, окруженный небольшим садом. Низкие решетчатые ворота всего в какой-нибудь метр высоты открыл высокий худой старик с пышной копной белых как снег седых волос. Его ничуть не удивило, что к нему за полночь вносят бесчувственного человека, во всяком случае, на его лице не отразилось ни удивления, ни беспокойства.

— Жив? — лишь негромко спросил он.

— Жив, — ответил Жак. — Но спит как убитый. После обморока.

Шайе удобно разместили на диване, сняли с него туфли, расстегнули рубашку. Луи многозначительно показал на следы глубоких ожогов на его плечах около шеи. Рене с содроганием вспомнил о металлических прутьях, которые калились на пылающих углях. Вошел старик. И он заметил ожоги, но его худое дубленое лицо сохранило бесстрастность.

— Все спит? — спросил он. — Не нравится мне этот сон. Может быть, разбудить его?

Луи, переглянувшись с товарищами, попробовал это сделать. Но ни оклики, ни похлопывания по щекам не возымели действия. Луи ловко закатал рукав рубашки Шайе, приподнял безвольную руку и многозначительно показал на темные точки, видневшиеся на внутренней части локтевого сгиба.

— Все ясно, — безапелляционно сказал он, — чтобы развязать язык, ему кололи какую-то гадость вроде пентатола. Пентатол обезволивает человека и погружает в глубокий сон. И вот когда такой, — Луи кивком головы показал на Шайе, — начинает засыпать, на самой границе сна начинают задавать вопросы — ласково, нежно. И чаще всего человек выкладывает все свои тайны, как на исповеди. Но многого он сказать не успевает — засыпает. Ему дают поспать, а потом колют стимулятор. Когда человек только-только начинает просыпаться, допрос продолжают. И ведь как бывает: выболтает человек, что не положено, а уже через пять минут плачет и ругает себя последними словами!

— Да, — вдруг бесстрастно подтвердил старик. — Некоторые барбитураты действуют именно так. И этим пользуются. Не надо будить его. Пусть отоспится, бедняга. В таких случаях сон — самое лучшее лекарство. Протянув руку, он указал пальцем на столик в дальнем углу комнаты. Телефон. До сегодняшней ночи не прослушивался. — Двигаясь с некоторым трудом, точно деревянный, подошел к двери и приоткрыл ее. — Кухня и туалет. В холодильнике сыр, мясо, молоко. Хлеб и вино — на столе. В туалете — аптечка. — Повернулся, показал рукой на другую дверь. — Там кровать и диван, можете отдыхать. — Помолчал, оглядел всех внимательно, неулыбчивыми глазами, с неожиданной мягкостью пожелал: — Доброй ночи, камарад.

Присутствие старика странно сковывало всех, хотя сразу было понятно, что его суровость всего лишь маска, которую он привык носить. После его ухода французы, да отчасти и Рене, оживились, если только это слово уместно в подобной ситуации. Приводя в порядок себя, свои костюмы и закусывая, они перебирали вполголоса детали операции, подтрунивали друг над другом и тихонько посмеивались. Французы пили сухое вино домашнего изготовления, наливая его в стаканы из большой оплетенной бутылки, Рене ограничился молоком, вино он только попробовал. Жак, который как-то незаметно и естественно взял на себя функции старшего, время от времени вставал из-за стола и заглядывал в гостиную — посмотреть, как и что с Шайе. Ученый спокойно спал, только переменил позу.

Луи вызвался первым дежурить возле Шайе, но Жак возразил: куда и как придется ехать утром — неизвестно, шофер обязан быть в форме, а поэтому ему следует хорошо выспаться. Луи спорить не стал, не стал спорить и Рене, когда Жак взял на себя первое дежурство. Луи улегся на кровать, Рене на диван. Спать как будто бы не хотелось, но это состояние было обманчивым, не прошло и пяти минут, как Рене провалился в глубокий сон.

Жак разбудил Рене на рассвете, когда первые лучи восходящего солнца легли на вершины деревьев.

— Как Шайе?

— Спит еще покрепче вашего. Он снова перевернулся на спину, и я смазал ему раны тетрациклиновой мазью. Надеюсь, не повредит?

Рене сладко потянулся:

— Не думаю.

С завистью глядя на него, Жак ткнул его пальцем в живот:

— Поднимайтесь! А я хоть часок вздремну.

Но вздремнуть ему не пришлось. Когда Рене, сполоснув лицо холодной водой, присел на стул возле дивана, ему показалось, что Шайе не спит. Хойл затаил дыхание и присмотрелся: поза Шайе была расслаблена, как и прежде, дыхание было ровным и глубоким, но веки закрытых глаз чуть-чуть подрагивали. Может быть, он не спал уже давно, но Жак не заметил его осторожного пробуждения. Шайе притворялся, стало быть, он по-прежнему не доверял своим спасителям и при случае надеялся удрать. Рене сделал знак Жаку, который, позевывая, лениво расстегивал куртку, и склонился к лежащему.

— Мсье Шайе! Вы ведь не спите. И уже утро!

Шайе открыл глаза, мельком взглянул на Рене и скосил глаза на окно.

— Да, уже утро, — встревоженно прошептал он и приподнялся на локте, теперь уже испытующе вглядываясь в лицо журналиста. — Кто вы?

— Ваши друзья, — улыбнулся Рене.

— Я это слышал, — нетерпеливо, даже раздраженно обронил Шайе, садясь на диван, и требовательно повторил: — Кто вы?

— Начнем с того, что для вашего освобождения я рисковал жизнью, — в свою очередь раздражаясь, сказал Хойл.

Шайе на секунду задумался.

— Это правда, — виновато согласился он и упрямо добавил: — Тем не менее, этого недостаточно.

— Мы расследуем дело Грейвса, — уверенно вмешался в разговор Жак. — Не из праздного любопытства, не по указанию частных фирм или отдельных лиц, а в интересах французской и мировой общественности. Мы не намерены причинять вред Вильяму Грейвсу, как не причинили его вам. Но у нас есть сведения, что у Грейвса имеется некое страшное оружие, которым он может распоряжаться по собственному произволу. Если это правда, надо оповестить людей Земли и принять меры, чтобы отвести грозящую им беду.

Видно было, что слова Жака произвели на Шайе сильное впечатление, более того, испугали его; он побледнел, на его смуглом лбу выступили крохотные бисеринки пота. Однако же, хмуря брови, он продолжал требовательно смотреть в глаза Жака.

— Но где гарантии, что это правда? Хотя… Мы не можем ждать! Может случиться большая беда! — Его блуждающий взгляд остановился на Хойле и загорелся надеждой. — Послушайте, вы говорили о Николасе Батейне, он здесь?

— Да, он командирован в Океанографический музей.

— Вы можете связать меня с ним?

Рене на мгновение задумался.

— Телефон вас устроит? Номер Батейна у меня есть.

— Прошу вас, не медлите!

Волнение ученого было столь неподдельным, что невольно передалось окружающим. Пока журналист набирал номер, Жак привел в порядок свой костюм и разбудил Луи. Телефонная трубка прогудела раз шесть, прежде чем в ней послышался недовольный, хриплый и заспанный голос Батейна.

— Это Рене Хойл беспокоит вас в такую рань.

— А-а! — голос Батейна определенно подобрел. — Доброе утро! Что там стряслось?

— С вами хочет поговорить Нед Шайе.

— Шайе?

— Друг и сподвижник Вильяма Грейвса. — Произнося эту фразу, Рене с некоторым запоздалым беспокойством подумал, что телефон Батейна может прослушиваться. Но тут же отбросил эту тревогу, интуитивно почувствовав, что теперь это уже не имеет большого значения: стремительно разворачивалась какая-то новая игра, о масштабах которой можно было лишь догадываться.

— Нед Шайе? — удивился между тем Батейн. — Он у вас? Какими судьбами? Впрочем, во-первых, это не существенно, а во-вторых, я догадываюсь. Дайте ему трубку.

Рене зажал микрофон ладонью, рука Шайе так жадно тянулась к трубке, что журналист вынужден был взглядом остановить его.

— Терпение, мсье. Я хочу предупредить вас, что Батейн знает лишь меня, Жак и Луи с ним незнакомы. И прошу вас, никаких адресов и тому подобное.

— Я давно не мальчик! — Шайе почти вырвал трубку из рук Хойла, но заговорил почти весело, с улыбкой — крепкая воля была у этого маленького смуглого человека. — Ник, это вы?.. Да-да, собственной персоной…

Между ними завязался оживленный разговор, и Рене опять поразился выдержке ученого: в ходе праздной болтовни Шайе ловко вставил два-три вопроса, которые помогли ему убедиться, что говорит он именно с Батейном, а не с подставным лицом. Очевидно, ответы удовлетворили его, потому что лицо Шайе вдруг потеряло деланную оживленность.

— Ник, вы можете подтвердить личность журналиста Рене Жюльена Хойла? Это очень важно!

Шайе покивал головой и перебил:

— Простите, Ник, а вы бы не удивились, если бы узнали, что он сотрудничает с коммунистами?

Неизвестно, что ответил ему Батейн, но по губам ученого скользнула бледная мимолетная улыбка.

— Понял. Простите, что перебиваю. Ник. Убедительно прошу, никуда не отлучайтесь из номера и ждите моего звонка. Дело очень серьезное, и вы можете понадобиться. Да-да, ждите. Но при первых признаках землетрясения срочно бегите из гостиницы и выбирайте открытое место — подальше от крупных зданий.

У Луи вытянулось лицо, он многозначительно присвистнул, Рене и Жак тревожно переглянулись.

— Я объясню потом. Ник… Да, это ужасно, но что можно поделать? Помните, при первых признаках!

Шайе положил трубку, глубоко вздохнул, на секунду прикрыл глаза и спросил:

— Машина у вас есть?

— Есть, — ответил Жак, — но, может быть, проще воспользоваться телефоном?

— У Грейвса давно отключены все телефоны.

Этот ответ сразу снял с повестки дня другие вопросы и до предела ускорил события. Уже в летящей по улице автомашине Рене спросил:

— Грейвс может взорвать бомбу?

— Может, — тихо ответил ученый, мысленно он был уже далеко, в доме своего друга и сподвижника.

— Апейронная бомба? В каком районе? Может быть, есть смысл предупредить полицию?

— Да нет никакой апейронной бомбы! — с тоской ответил Шайе. — Но в далеком Габоне, в Окло, есть целое устройство, размещенное в глубокой шахте. И если Вильям заставит его сработать, произойдет глобальная катастрофа!

Жак, сидевший теперь рядом с шофером, обернулся:

— Какого тогда черта вы волынили и теряли время?

— Откуда я знал, что это не очередная ловушка террористов, которые только и мечтают о том, чтобы наложить лапы на кодовую радиостанцию Грейвса? — с не меньшей экспрессией ответил Шайе.

— Он прав, Жак, — тихонько проговорил Луи.

Рене заставил себя помолчать, чтобы успокоиться и сосредоточиться.

— Как велика вероятность катастрофы? — спросил он после паузы.

— Пятьдесят на пятьдесят.

— Чет-нечет, — невесело прокомментировал Луи.

Жак снова обернулся:

— Почему вы решили, что взрыв может произойти сегодня утром?

— В состоянии депрессии у Вильяма было несколько попыток произвести взрыв. Он типичный гипоманьяк, если это вам о чем-нибудь говорит. — Шайе потер себе лоб. — У людей такого типа депрессия катастрофична, особенно когда они остаются в одиночестве. А Вильям сейчас один, его старый слуга не в счет. Мания наказать мир охватывает его обычно утром, сразу после пробуждения. Он ведь сова.

Луи на секунду обернулся назад, а Жак переспросил:

— Сова?

Шайе с некоторым сожалением пожал плечами, а Рене, обидевшись за товарищей и стремясь восстановить реноме, пояснил:

— Совы — это люди, которые за полночь ложатся спать и поздно встают. В противоположность жаворонкам, которые просыпаются вместе с зарей.

— Дело не только в этом, — перебил Шайе. — У людей-сов утро — самое угнетенное, депрессивное время. Если говорить об отчаявшихся гипоманьяках, то это время мрачных раздумий и неожиданно легких, роковых решений.

— Вы надеетесь, что Вильям Грейвс еще не проснулся, — рассудительно заметил практичный Луи.

— Нет, — раздраженно бросил ему Шайе, — он уже проснулся. Я надеюсь, что он еще пьет чай. Вильям принимает решения после утреннего чая. Прошу вас, побыстрее!

— Если мы врежемся во встречную машину или перевернемся, то и вовсе не поможем делу, — мрачновато заметил Луи, виртуозно вводя машину в очередной крутой поворот. — Хорошо, что еще утро.

— Хорошо, — вздохнул Жак не без иронии.

— А что произойдет, если Грейвс все-таки приведет в действие свое взрывное устройство в Габоне? — осторожно спросил Хойл.

Воцарилась тишина, нарушаемая ровным гулом двигателей, работающих на полных оборотах. Две пары глаз с напряженным ожиданием смотрели на ученого, Луи не отрывал взгляда от дороги, но вся его поза выражала внимание к гласу судьбы.

— Катастрофа в Африке, активизация всех сейсмических зон и вулканических цепей планеты, разрушительные землетрясения в глобальном масштабе, гибель многих тысяч городов и сотен миллионов людей, — после долгой паузы негромко проговорил Шайе.

— Как вы допустили? — нервно спросил Жак.

— Никто не знает, где находится кодовая радиостанция, хотя Вильям не раз говорил, что может подать сигнал в любой момент. Я жил рядом с Грейвсом не только потому, что он мой друг, но и потому, что хотел предупредить катастрофу. Я много раз пытался выяснить местонахождение радиостанции, но и мне не повезло, — сухо ответил ученый.

— А может быть, Грейвс ошибся в расчетах и никакой катастрофы не будет? — предположил Луи.

— Может быть. Но вам легче от этого «может быть»? — ядовито спросил Шайе.

Луи промолчал, а Жак ответил:

— Легче, но не очень. Что скажете вы, Рене?

— Надо надеяться на лучшее. На то, что Грейвс еще пьет свой утренний чай.

— Верно, ведь Грейвс — сова.

— Никогда не любил сов, — буркнул Луи, — а теперь преисполняюсь к ним уважением. Как хорошо, что они поздно встают!

— Помолчите, Бога ради! — взорвался Шайе.

— Молчу. Куда теперь?

— Налево. Уже близко.

— Вы верите в Бога? — с нервным смехом спросил Жак у Рене. — Может быть, стоит помолиться?

— Не верю.

— А я верю, — зло сказал Шайе, — но молиться бесполезно. Надо надеяться на то, что Вильям еще пьет свой утренний чай.

Рене начал терять нить реальности происходящего. А, впрочем, действительно, сон или сказка — не все ли равно? Надо ждать, терпеть и надеяться.

А надеяться было не на что. Вильям Грейвс в этот день проснулся необычно рано, успел покончить с утренним чаем и теперь в глубоком раздумье сидел за пультом кодовой радиостанции.

Глава 17

Вильям Грейвс проснулся сразу, как будто ангел-хранитель коснулся его своей нежной рукой. Проснулся с ощущением особой чистоты, особенной ясности сознания. Грейвс знал, что в такие благословенные минуты мощь его мозга беспредельна. Одним могучим усилием воли он мог представить и понять все, что происходит во Вселенной от почти мгновенных суматошных процессов в недрах крошек-атомов до неторопливых, грандиозных актов отделения новых звезд от чудовищной массы центрального галактического ядра. Грейвс верил, что вместе со вздохами ветра, чуть волнующего оконную занавеску, в комнату проникают отголоски вздохов страждущей, мучающейся Земли. В шуме пролетевшего самолета угадывался грозный отзвук далеких землетрясений, актов творения небесных гор и адских провалов. Струи солнечных лучей, рассыпающиеся брызгами света на хрустальной вазе, несли с собой незримый другим людям, но чувствительный для Грейвса груз трепетных и неистовых ядерных реакций, рождающихся в тучно-раскаленной утробе великого Солнца. А разве, если легонько напрячь воображение, в переливчатом щебете птиц нельзя различить голоса далеких инозвездных цивилизаций? Их восторги и радости, их стоны и жалобы, их отчаянные безответные призывы о помощи, их угрозы и проклятия в адрес агрессивных соперников! Грейвс любил это вдохновенное состояние ясности мышления и верил в его сокрушительную мощь. Он не знал, а если бы и знал, то никогда бы не поверил, что это божественное состояние с гораздо большим основанием можно было бы назвать ясностью безумия…

В этот памятный день озарение Грейвса недолго носило созерцательный характер. Через открытое окно донесся пронзительный звук стыда и скорби, Грейвс не знал даже, что это было: крик человека, визг собаки или надсадный скрип тормозов. Дело было не в источнике, а в самом характере звука, и Грейвс вдруг понял, что сегодняшний день — это день страшного суда, день светопреставления. С этого момента мысль о светопреставлении уже не оставляла его. Грейвс думал об этом во время своего обычного утреннего туалета, думал, когда надевал просторный домашний костюм. Во внутреннем кармане куртки, как и всегда, лежал маленький и надежный пистолет восьмимиллиметрового калибра. Пуля, выпущенная из такого пистолета, делает свыше двух тысяч оборотов в секунду! Она пострашнее разрывной: действует как раскаленное добела сверло, оставляя рваные раны с переломанными и сожженными тканями. Дьявольская игрушка дьявольского мира! Зачем она ему теперь? Взвесив пистолет на ладони, Грейвс все-таки вернул его в карман: надо быть предусмотрительным до самого взрыва, который накажет заблудшее в грехах человечество.

Грейвс продолжал размышлять о неминуемо наступающем Судном Дне и за утренним чаем. Он придерживался английских обычаев и по утрам всегда пил «толстый» чай — крепкую заварку со сливками и съедал одну-две гренки со свежим маслом. Предельная, звонкая ясность мысли и убежденность в своей правоте не покидали его ни на мгновение. Бог испепелил небесным огнем Содом и Гоморру в наказание за распутство и другие тяжкие грехи. Бог! Если Бог и существует, разве он в состоянии лично вмешиваться в судьбы бесчисленного множества обитаемых миров? Нет! Властный и нетленный дух, управляющий миром, избирает отдельных лиц и вселяется в них, наделяя даром ясновидения и пророчества. Не Бог, конечно же, не Бог, а просветленный духом сын человеческий изобретенным им страшным и благородным оружием спалил погрязшие во грехе города. И это послужило суровым уроком оставшимся в живых. Горе непослушным! Имя грозного разрушителя Содома и Гоморры не сохранилось в людской памяти. Зато другой сын человеческий, которого по заблуждению называют сыном Божьим, принесший в мир любовь и милосердие, известен и славен поныне. Иисус Христос! Справедливо ли это? Разве возможна любовь без ненависти, а милосердие без насилия? Железная рука несокрушимой власти так же нужна людям, как и сладкая нега полной свободы, Жизнь — это и благо и горе, и мука и наслаждение. А счастье, как феникс из пепла, рождается из пламени схватки противоположностей. Разве справедливо, что Иисус Христос на пьедестале вечной памяти, а разрушитель Содома и Гоморры позабыт? Помнят же люди Герострата, который во имя личного бессмертия сжег храм Артемиды Эфесской! Он, Вильям Джордж Грейвс, станет Геростратом двадцатого века, а его божьим храмом, подлежащим наказанию, избрана Африка. Бедная, несчастная, истерзанная, мучительно поднимающаяся с колен Африка! Ему искренне жаль ее, как, видимо, и Герострату было жаль прекрасное творение рук человеческих. Но что поделаешь, если провидение в качестве искупительной жертвы избрало именно ее? Ведь только в Африке, в Окло, созданы Богом условия, которые позволят ему осуществить свой величественный и грозный замысел. Африка обречена! Не пройдет и часа, как она перестанет существовать, превратится в груду мертвых, пышущих огнем и дымом титанических глыб. От этого не уйти, как не мог уйти Катон-старший от своих мыслей о Карфагене. Пока рядом был Нед Шайе, единственное звено, связывающее его с грешным безумным миром, можно было ждать и надеяться. Нед исчез. Может быть, его увели силой, а может быть, он ушел и сам: неисповедимы пути не только Господни, но и пути человеческие. Нед выбрал свою судьбу, а он, Вильям Грейвс, выбрал свою.

После чая, сидя в кресле, Грейвс выкурил «гавану», может быть, последнюю в своей жизни, а затем расстегнул рубашку и достал из-под нее платиновый медальон. На верхней шейке медальона располагались одно над другим три миниатюрных колечка. С некоторым трудом — пальцы были велики и грубы для этой операции — Грейвс поставил их в определенное, одному ему известное положение. Когда он поворачивал колечки, они едва слышно стрекотали, оказывая сопротивление вращательному усилию, стрекотали, как крошечные кузнечики. Закончив эту операцию, Грейвс сильно встряхнул медальон, точно это был медицинский термометр, а он сбивал с него температуру. Внутри медальона раздался негромкий щелчок, из его нижней части выскочила изящная, хитроумно выточенная бороздка ключа. Поднявшись из кресла, Грейвс прошел в кабинет и прикрыл за собой дверь. Откинув часть книжной полки, он получил доступ к встроенному в стену сейфу с кодово-цифровым запором. Набрав нужную группу цифр, Грейвс открыл массивную дверцу, а маленьким ключиком из медальона отпер шкатулку, вделанную в корпус сейфа. В шкатулке, снабженной термическим самоликвидатором (откроешь без ключа — так все сгорит), лежало нечто похожее на небольшой транзисторный приемник или портативный магнитофон, но на его передней панели не было обычных шкал и органов управления. В верхней части устройства тянулся ряд кнопок без каких-либо пояснительных надписей, а ниже располагались две клавиши с сигнальными лампами: слева зеленая, а справа красная. Это был дистанционный пульт управления кодовой радиостанцией, миниатюрный радиопередатчик, работающий в ультракоротковолновом диапазоне.

Грейвс вынул пульт, захлопнул щелкнувшую автоматическим замком шкатулку, хотел было закрыть сейф, но, на секунду задумавшись, пожал плечами и оставил его открытым: теперь это не имело значения. Неторопливо шагая к своему рабочему столу, Грейвс с довольной усмешкой вспоминал о том, как много разных лиц и в разное время пытались выведать у него тайну кодовой радиостанции, найти пути подхода к ней. И даже лучший из его сподвижников, товарищ и друг Нед Шайе, в последнее время все настойчивее домогался этого. Ограниченные, традиционно мыслящие люди! Им было невдомек, что добраться до кодовой радиостанции попросту невозможно: она намертво замурована в фундаменте, ее связывает с внешним миром лишь несколько маленьких штыревых антенн, выведенных в ряде внутренних помещений и снаружи дома. Имея в руках пульт, Грейвс мог управлять кодовой радиостанцией из кабинета, из комнат, даже из туалета, а равно из любой точки, удаленной от дома на расстояние до полутора километров. Замурованная радиостанция, не прибегая к использованию блока батарей, работала на подслушивание в дежурном режиме от практически вечного генератора, поставщиком энергии которого был кюрий. Точно такая же кодовая радиостанция была замурована за тысячи километров отсюда близ экватора в глубочайшей шахте оклинского месторождения урана. Связанная с поверхностью земли антеннами, она готова была принять команду Грейвса и послать ее на запальное устройство ядерного заряда.

Бережно положив пульт управления на стол, Грейвс занял кресло и устроился в нем поудобнее. Ему показалось было, что сигнальные лампы запылились, он даже достал из кармана белоснежный батистовый платок. Но нет, это лишь показалось — откуда бы взяться пыли в практически герметично закрытом сейфе? Все было обдумано, все решено, оставалось лишь действовать, и вот теперь Грейвс почувствовал легкое волнение и беспокойство. Нет, не потому, что ему предстояло как следует встряхнуть старушку-планету! Она заслужила эту кару так же, как и мерзостные людишки, жадно гложущие ее верхнюю кожицу. Грейвс беспокоился по другому поводу. Хотя весь комплекс аппаратуры был собран с максимальной надежностью и по дуплексной схеме, за долгое время пассивного дежурства какой-нибудь из блоков мог выйти из строя.

Грейвс откашлялся, как будто бы собирался произнести спич, положил пульт поудобнее и нажал крайнюю левую кнопку. Тотчас же загорелась встроенная в нее лампа, а через секунду вспыхнули и тут же погасли все сигнальные лампы пульта: автоматическая проверка его внутренней исправности и готовности прошла благополучно. Грейвс удовлетворенно хмыкнул и нажал крайнюю правую кнопку. Порядок нажатия кнопок тоже был закодирован, нарушение режима включения автоматически приводило к блокировке системы управления в целом. Встроенная в правую кнопку лампа загорелась не сразу, но Грейвс знал, что так оно и должно быть; эта команда требовала времени для реализации: кодовая передающая радиостанция переводилась с дежурного режима на боевой, подключаясь к основному блоку батарей, над крышей дома поднимались основная и дублирующая антенны дальней коротковолновой связи. Нажатием следующей кнопки Грейвс послал с этих антенн в эфир мощный импульсный кодовый сигнал, который должен был привести в боевую готовность приемную радиостанцию и запальное устройство в далеком Окло. Для компенсации эффекта непрохождения волн и разных случайных накладок коротковолновые кодовые сигналы посылались на четырех фиксированных волнах — 19, 25, 31 и 41 метр. Частоты лежали в диапазонах работы широковещательных радиостанций государственного значения, что гарантировало систему от воздействия предумышленных радиопомех. После нажатия последней центральной кнопки верхнего ряда пульт издал прерывистый гудящий сигнал, и вспыхнули зеленая и красная лампы рядом со своими клавишами. Система глобальной катастрофы была приведена в полную и окончательную готовность. Стоило теперь только нажать красную клавишу…

Глава 18

Невилл допил подсахаренный грейпфрутовый сок. Он пил его маленькими глотками, с очевидным удовольствием, растягивая наслаждение: это был его завтрак. Невилл начал угрожающе полнеть, и сегодня у него был разгрузочный день. Невилл только что выкупался и сидел на краю небольшого десятиярдового крытого бассейна в мягком шезлонге за невысоким столиком. Все его одеяние состояло из махрового полотенца, небрежно брошенного на колени. Напротив него и несколько наискосок в таком же шезлонге, который был однако же развернут в более строгой, близкой к стулу форме, в светлом утреннем костюме сидел подтянутый Аттенборо. Допив сок, Невилл вытер губы («Тем же самым полотенцем, которым он вытирал свое жирное тело», — отметил про себя Аттенборо) и потянулся за сигарой. Честно говоря, юрисконсульт был несколько пристрастен к своему шефу: Невилл вовсе не выглядел жирным, он был объемным, тело у него было тугое, точно резиновое. Обрезав кончик сигары. Невилл закурил, окутавшись облачком сизого дыма, и откинулся на спинку шезлонга, полотенце при этом почти свалилось с его колен. Юрисконсульт знал, что в манере вести себя Невилл подражает Черчиллю. Бизнесмен был несколько похож на знаменитого премьера, знал и в глубине души гордился этим. Но Черчилль позволял себе большее, принимая советников и консультантов, он иной раз обходился даже без полотенца, ограничиваясь одним сигарным дымом.

— Я буду отсутствовать дня три, максимум неделю. Вылетаю через два часа. А побеспокоил вас так рано по делу Грейвса, — уведомил Невилл.

— Понимаю, — склонил голову Аттенборо. — Дело это сейчас накалилось буквально добела.

Невилл внимательно взглянул на собеседника:

— Боюсь, что не совсем поняли. У меня был разговор с Преторией. Деловые люди, с которыми у меня картельные соглашения, обеспокоены.

— О-о!

— Именно так. До них дошли слухи, что некий Вильям Грейвс располагает возможностью чуть ли не всю Африку поднять на воздух. Во всяком случае, вызвать панафриканское землетрясение большой силы. Поэтому особое беспокойство выказывают те, кто ведет разработку месторождений закрытым и полузакрытым способами. Сами понимаете, надежность шахт, в которых работают аборигены, там минимизирована. Мои африканские партнеры знают, что в свое время я контактировал с Грейвсом, а поэтому обратились за консультацией.

Аттенборо задумался, пожевывая губами.

— Я полагаю, в Африке действуют не только ваши партнеры, но и конкуренты? — Юрисконсульт дождался одобрительного кивка Невилла и позволил себе улыбнуться. — Солидная встряска африканского горнорудного дела, нанеся нам определенный ущерб, обеспечила бы в будущем солидные прибыли.

С конца сигары свалился пепел, и Невилл небрежно смахнул его рукой.

— Вы мыслите примитивно, но правильно.

— Это первое, — продолжал Аттенборо размеренно, не обращая внимания на реплику. — Во-вторых, если в распоряжении Грейвса и есть некое сверхоружие, не стоит гипертрофировать его возможности. Грейвс в свое время развернул странную и весьма активную деятельность в Габоне. Именно туда он тайно транспортировал оборудование непонятного назначения. Поэтому если по его воле и произойдет катастрофа крупных масштабов, то случится она именно в этом районе Африки, а не в южном регионе, где функционируют наши друзья. Габон — вотчина Франции, там нет наших партнеров, а конкуренты и только конкуренты. Вот почему ситуация меня не беспокоит, более того — представляется благоприятной.

Невилл слушал благожелательно, и Аттенборо продолжал уже более оживленно:

— У меня есть сведения из весьма надежных источников, что и ЦРУ, и наша Интеллидженс имеют о деле Грейвса хотя и не полную, но весьма подробную информацию. Но они выжидают, не проявляя особого беспокойства. Полагаю, они сознательно дают Грейвсу провести… м-м… эксперимент, чтобы выяснить его действительные возможности и реальную стоимость дела. Габон лежит вне долларовой и стерлинговой зон.

Невилл недовольно поморщился:

— Это элементарно с деловой точки зрения. Меня интересует другое. Грейвс на самом деле может вызвать масштабную катастрофу или это преувеличение? Может быть, чистый блеф?

— Нет, это не блеф. Элементы преувеличения дело Грейвса содержит, я в этом не сомневаюсь. Но это не блеф. Грейвс вложил в предприятие практически все свои, и немалые, деньги. Разумные люди так не блефуют.

— Но ведь Грейвс маньяк, безумец!

— Нет, Эдвард, — мягко возразил Аттенборо, — Грейвс не маньяк, он гипоманьяк, а это далеко не одно и то же. Если вы помните, то с вашей же санкции я в свое время свел Грейвса с опытным психиатром-диагностиком. Вильям, разумеется, и не подозревал о его профессии. Заключение врача было категорично и определенно: Вильям Грейвс совершенно нормален, но это человек огромной активности и предприимчивости, что сочетается у него с оригинальностью, даже эксцентричностью замыслов и поведения. Гипоманьяками были Цезарь и Мартин Лютер, Петр Великий и Черчилль.

Невилл всем телом повернулся к юрисконсульту и заинтересованно уточнил:

— Уинстон?

— Да, Эдвард, великий Уинстон, я специально интересовался этим вопросом. Какая мощная и разнообразная деятельность: политик, полководец, литератор, живописец! Какая жажда жизни и наслаждений! Нечто в этом роде, в уменьшенном масштабе конечно, являет собой и Вильям Грейвс. Нет, его предприятие не блеф, в этом я уверился еще раз, переговорив с Джинджером. Очевидно, вы помните этого способного агента?

— Да-да, — нетерпеливо перебил Невилл. — Хорошие новости?

— Неплохие. — Аттенборо держался с показной скромностью. — Группе решительных людей, с которыми Джинджер давно поддерживает деловые, взаимовыгодные контакты, удалось захватить ближайшего друга и соратника Грейвса, некоего Неда Шайе. Он был подвергнут весьма интенсивному… м-м…

Невилл поморщился:

— Пожалуйста, без натурализма!

— Понимаю, — деликатно склонил голову юрисконсульт. — Этот Шайе оказался стойким человеком, и даже с помощью сильнодействующих нейролептиков удалось выяснить немногое. Грейвс жив и находится где-то во Франции, скорее всего в Монако. И, что самое важное, с помощью некоего радиоустройства он буквально движением одного перста может вызвать впечатляющую катастрофу в Габоне.

— Все-таки Габон? Это удачно!

— Совершенно верно. Шайе собираются выпотрошить более основательно. Может быть, стоит как-то повлиять на эти события?

Невилл помахал в воздухе сигарным окурком.

— Не вмешивайтесь в это дело, Дейв! Пусть все идет своим чередом. Бизнесмен поискал, куда бы девать окурок, пепельница стояла далеко, а подниматься ему не хотелось, и швырнул его на пол. — В наше время даже пустяковая авария реактора вызывает страшный шум, а тут речь идет о региональной катастрофе. Мы должны быть совершенно чистыми! Через Рене Хойла и Спенсера Хирша мы проявляем к делу Грейвса совершенно легальный предпринимательский интерес, закон и право тут на нашей стороне. И никто не сможет нас ни в чем упрекнуть! Но агенты, террористы, заговоры — нет, это должно оставаться за кулисами серьезного бизнеса. И если в Габоне действительно что-нибудь стрясется, подумайте об этом способном агенте Джинджере. Не слишком ли многое ему известно?

Аттенборо молча склонил голову.

— Кстати, что нового у Хойла?

— Его отношения со Спенсером Хиршем не оставляют желать лучшего. Между прочим, сведения о том, что Рене Хойл — побочный сын старшего Бадервальда, не подтвердились. Но, несомненно, кто-то из Бадервальдов ему помогает.

— Ну и прекрасно!

— Разумеется, — Аттенборо тонко улыбнулся. — А чтобы было еще прекраснее, мне удалось устроить командировку его названому дяде в Париж. Оттуда его помощь будет и более оперативной и более эффективной. А на хвост старому волку Смиту я посадил опытнейших детективов, так что мы будем отлично осведомлены о всех его действиях.

— Хороший ход, — одобрил Невилл.

Чувствуя настроение шефа, Аттенборо позволил себе пооткровенничать:

— Этот тертый калач скорее всего догадался, что он у меня на поводу. Ведь что такое добрая старая Англия в государственном масштабе? Это средний чиновничий аппарат, хорошо обученный, отлаженный и вышколенный. Ниже его — простые исполнители, которые делают все, что им прикажут. Вверху идет грызня и борьба за власть, там не до глубокой проработки санкций и операций. Министры приходят и уходят, а облекающие в плоть и кровь их замыслы чиновники остаются на своих местах и порой знают больше начальников.

Невилл, с интересом слушавший юрисконсульта, покачивал головой.

— Да вы вольнодумец, Дейв! Вы совсем не верите в нашу демократию!

— Верю, Эдвард, верю. Но не в ту декларативную демократию, которой нашпигована пресса, а в подлинную английскую демократию, демократию избранных. Чиновничий аппарат консолидован и спаян, в некотором смысле, там один за всех и все за одного. Как ни осторожно я действовал, но кто-нибудь мог шепнуть Майклу Смиту о моем странном интересе к его персоне. Какой-нибудь старый служака мог сказать ему: «Ты бы проверил свой телефон, Майкл. Последний раз я еле слышал твой голос». И этого более чем достаточно, чтобы Смит понял: его телефон вдруг начали прослушивать, понял и потянул свою ниточку следствия. Во всяком случае, он вдруг прервал разговоры с Рене Хойлом, а раньше, как мне удалось выяснить, они были весьма оживленными. Тогда я устроил командировку Смиту и сел ему на хвост. Смит остановился в Париже у своего старого друга, отставного полицейского инспектора Пьера Доммелье. Он осел там мертво, никуда не выходил, это установлено точно. Зато Пьер тайно покинул свой дом и спешно выехал в Ниццу! Конечно же, я переключил детектива на Пьера, — Аттенборо тихонько засмеялся. — Старый волк думал, что обманул хитрую лису. Смит именно так называет меня, Эдвард, а между тем он у меня по-прежнему на поводке!

— А ведь вы действительно хитрая лиса, Дейв, — вдруг без улыбки сказал Невилл, лениво встал и потянулся своим двухсотфунтовым телом. — Смотрите только, и самые хитрые лисы иногда попадают в капканы!

— Я всегда имею это в виду, — суховато ответил юрисконсульт, в свою очередь поднимаясь.

— Не дуйтесь, Дейв, — благодушно улыбнулся Невилл. — Вообще-то вы молодец. О важных новостях по делу Грейвса сообщайте немедленно.

— Я думаю, об этом лучше было бы узнать по радио.

Невилл засмеялся и потрепал Аттенборо по плечу.

Глава 19

Система глобальной катастрофы была приведена в полную и окончательную готовность. Стоило Грейвсу нажать красную клавишу, и морщинистую кожицу Земли, в которую вгрызлось паразитирующее на ней человечество, всколыхнут судороги пароксизма тектонической лихорадки. Но Грейвс не нажал клавишу, а лишь нежно погладил ее кончиками пальцев. Торопиться было некуда, а чувство упоительное: ощущение вседозволенности, всевластия, торжества и легкого ломкого страха, сродни тому, который испытываешь, стоя на самом краю бездны, погруженной в голубоватую дымку вечного покоя. Наверное, нечто подобное испытывал Господь Бог перед тем, как сотворить Землю.

Нежно поглаживая красную клавишу кончиками пальцев, Грейвс еще раз с насмешкой и даже некоторым сожалением подумал о человеческой недальновидности. Почему-то все деловые люди, с которыми он сотрудничал и чьей поддержкой пользовался, считали, что он либо добывает некие сверхценные ископаемые, либо синтезирует новые, разумеется, не менее ценные вещества, а может быть, занимается тем и другим параллельно. А ему ничего не надо было добывать и синтезировать! Нужно было лишь обнаружить. Оклинский феномен, феномен длительного функционирования естественных урановых реакторов привел его к мысли, что работа этих реакторов поддерживалась за счет внешнего нейтронного потока. А такой поток достаточной интенсивности мог сформироваться лишь за счет далеких трансуранов, ядра которых сильно перегружены нейтронами. Но если уран иногда выходит на самую поверхность земли, то трансураны залегают глубже. Все земные химические элементы сформировались путем распада первичного апейронного вещества, чем выше атомный вес элемента, тем глубже располагаются зоны его максимальной концентрации. Феномен Окло свидетельствует о том, что апейрон, а стало быть и сопутствующие ему трансураны, поднимаются там достаточно близко к поверхности. Но все равно искать их, и прежде всего самый стабильный из трансуранов — эка-свинец, который он по праву назвал грейвситом, — надо было в глубинных слоях, под массивами урановой руды. Грейвсу повезло, он обнаружил в Окло пещеру с колодцем почти километровой глубины. Этот колодец падает вниз вертикально, то расширяясь до десятка метров, то сужаясь настолько, что с трудом может протиснуться человек. Добраться до дна колодца не удалось, это было слишком опасно да и не нужно. На прочном тросе в колодец опустили контрольно-измерительную радиоаппаратуру. Записи показали аномально высокий радиоактивный фон, причем его основной компонентой были нейтроны. Грейвс не сомневался, что дно колодца образовано залежами грейвситовой руды, во всяком случае, ее массы были где-то поблизости. В этот колодец потом был опущен ядерный детонатор — самодельная урановая бомба с тротиловым эквивалентом около пятидесяти килотонн, управляемая по радио. Самодельная в том смысле, что она была сработана Грейвсом, Моррисоном и Шайе из отдельных деталей, агрегатов, радиоэлектронных и пиротехнических блоков, которые были изготовлены на десятках разных заводов, в принципе, совсем для иных целей. Моррисон потом погиб во время подавления бунта оклинских рабочих-аборигенов. Грейвс подозревал, что это было не подавление бунта, а сознательно организованное террористами уничтожение свидетелей. Этот акт послужил одной из причин последующего разрыва Грейвса с террористами, его таинственного исчезновения, временного ухода в своеобразное небытие. Как хорошо, что он был так предусмотрителен!

Во все и вся, кроме ключевых деталей, были посвящены трое — Нед Шайе, Рокки Марчелло и Дуайт Моррисон. Все они удивлялись тому, что он именно в Монако разместил свою тайную резиденцию. Монако — и Франция, и в то же время не совсем Франция. Сюда докатывается лишь эхо социальных потрясений, полиция и контрразведка свирепствуют здесь куда меньше, чем в Париже, Лондоне или Нью-Йорке. В Монако масса туристов самых разных мастей и рангов, и в этом текущем, все время меняющемся людском конгломерате легко затеряться. В то же время из Монако нетрудно было получить и визу, и лицензию для георазведки в Окло.

Да, было трое адептов, трое посвященных. Самым ненадежным был боевик-функционер Рокки Марчелло.

Но железный Моррисон взял на себя тяжкую заботу о том, чтобы хитрый и опасный Рокки замолчал навсегда. А неделю спустя Бог наказал Моррисона. Наказав Дуайта, Господь позаботился о том, чтобы полностью развязать руки своему апостолу на земле — ему, Вильяму Грейвсу. Добряк Шайе знал меньше других и никогда не противился его воле. Наивный Шайе! Сначала он удивился, каким образом Грейвсу удалось достать ядерную взрывчатку полтора килограмма высокообогащенного урана. А между тем сила денег в этом греховном мире безгранична, она снимает любые запреты и открывает любые двери. Серия крупных взяток — и часть урана-235, который был якобы похищен с одного из обогатительных заводов в Штатах, а на самом деле попросту тайно переправлен в Тель-Авив. Возможно, он и оказался в руках Грейвса. Узнав об истинном назначении оклинского ядерного детонатора, Шайе пришел в ужас. Судя по всему, он даже помешался от животного страха, и с ним стало трудно работать и поддерживать прежние дружеские отношения.

Некоторые из ученых и инженеров, которые тайно делали для Грейвса расчеты и разрабатывали конструкции, могли догадываться, что он создает нечто вроде атомной бомбы. Ядерный взрыв? И всего каких-нибудь 30-40 килотонн? Ничего особенно трагичного, в крайнем случае, вторая Хиросима. Возможно, кое-кто из его нештатных сотрудников, например тот же Артур Баррис, который уточнял для него нейтронные сечения трансуранов и их критические массы, догадывался о втором этапе его замысла. О том, что он рассчитывает найти в Габоне залежи стабильных трансуранов и некоторым образом использовать их для создания нейтронного оружия. Наиболее дальновидные могли предположить, что, используя природные трансураны Окло, он намерен произвести там сверхмощный взрыв. Ну и что? Взрыв мощностью в сотню-другую мегатонн в какой-то захудалой африканской стране! Термоядерные взрывы такой мощности уже производились. Зато какой эффективный и масштабный эксперимент! Какое бесспорное доказательство реального существования стабильных трансуранов в земной коре! Конечно, государственные разведки ряда стран, прежде всего ЦРУ, как-то и что-то пронюхали об этом, но они и не думали мешать Грейвсу. Нет, настороженно следя друг за другом, используя для этого и частные фирмы, с которыми Грейвс сотрудничал, разведки дали ему волю, отпустили поводья и ждали результата. Действовать они намеревались потом. Его внезапное исчезновение, наверное, немало смутило их!

Кое-кто, прежде всего Николае Батейн, знал о его неколебимой вере в земное апейронное ядро и его твердом убеждении в том, что в некоторых тектонически горячих точках Земли и в особых районах, таких как Окло, апейрон по разломам и трещинам подходит достаточно близко к поверхности. Конечно, они догадывались, что Грейвс хочет добраться до апейрона и использовать его в своих целях. Но как добраться и как использовать, оставалось для них неразрешимой загадкой. К тому же, смешные люди, они не разделяли его твердого убеждения в самом существовании земного апейрона, они лишь допускали такую возможность. И уж, конечно, ни один человек Земли, ни одно разумное существо Вселенной, кроме него и Господа Бога, не знали и не могли догадываться о грандиозности его замысла в целом!

Апейронное ядро! Оно не только существует, не только питает энергией все земные процессы, оно еще и неустойчиво, как скала, нависшая над самым краем обрыва. Достаточно легкого толчка рукой, и многотонная глыба рухнет вниз, все кроша и сметая на своем пути. Достаточно легкого изменения галактического гравитационного потенциала, а такое случается раз в сто восемьдесят миллионов лет, в ходе которых Земля вместе с Солнцем завершает полный галактический оборот, как апейронное ядро выходит из равновесия и начинает буйствовать. Наступает краткий период геологической революции. Ломают земную кору глубинные землетрясения, буйствуют старые вулканы, рождаются десятки и сотни новых, появляются на свет Божий новые острова и архипелаги, и тонут в пучинах океана гигантские глыбы суши. В такие периоды тектонической вакханалии от Земли отделилась Луна, оставив после себя рваную рану — ложе Тихого океана; растрескалась и расползлась на современные континенты древняя Пангея; небесными зубьями взлетела ввысь цепь Гималаев; затонула загадочная Атлантида. Прежде геологические революции вызывались естественными причинами, сейчас, впервые с момента рождения Вселенной, такую революцию совершит человек, которому уготовано бессмертие, — Вильям Грейвс.

Бенгт Серлин, разумеется, догадывался, что, решая необычные шахматные композиции, он проигрывает разные варианты развития неких социальных событий. Но приходило ли ему в голову, что часть этих задач являла собой сценарий локальных этапов геологической революции? Вряд ли, скорее всего Серлин попросту не знает о существовании ни апейронного ядра Земли, ни самих геологических революций. Шахматы! Именно они дали возможность проникнуть Грейвсу в тайны процессов, неведомых другим людям, и подняться на пьедестал, равняющий его с самим провидением.

Странный, призрачный и вместе с тем такой реальный мир — мир шахмат! С шахматными фигурками, вырезанными отцом из эбенового дерева, Вильям познакомился лет пяти от роду. Причудливые фигурки сразу очаровали его. И даже своим слабым детским умишком Вильям сразу понял, что, несмотря на свою сказочность, это не простые игрушки, что у них должно быть и какое-то серьезное предназначение. Очарование усилилось, когда отец познакомил Вильяма с основами шахматной игры, которой Грейвс овладел столь же естественно и просто, как речью, ходьбой и лазаньем по деревьям. Оставшись наедине с шахматами, Вильям подолгу разглядывал, ощупывал, гладил эти точеные фигурки, и его маленькое сердечко трепетало, словно он стоял на самом пороге тревожной и радостной тайны. Они были мертвые и в то же время живые! Они были деревянные, и однако же у каждой из них было свое поведение, свой характер, который мог так сильно меняться по ходу игры. У них был свой мир со своими радостями, страхами, головокружительными победами и горестными поражениями. Человеку дано было знать законы этого мира, разрешалось наблюдать его со стороны, но подлинная жизнь этой кукольной вселенной была тайной за семью печатями. Человек был Богом в мире шахмат, но каким жалким и бессильным оказывалось его призрачное могущество! Шахматы не только восхищали, не только удивляли, но и пугали Вильяма своей независимостью от его собственной воли и желаний. Наверное, из-за этого слишком острого чувства сопричастности к шахматному миру, сложного ощущения единства своего могущества и бессилия, Грейвс так и не стал хорошим мастером, хотя даже известные шахматисты говорили, что у него незаурядный комбинационный талант.

Грейвс вдруг очнулся от созерцательного раздумья и поднял голову: ему почудился какой-то шум, словно кто-то приоткрыл кабинетную дверь. Но нет, это лишь показалось: в доме никого быть не могло, кроме старого Джима, а тот никогда бы не позволил себе появиться в кабинете без вызова. Грейвс глубоко вздохнул и положил указательный палец правой руки на красную клавишу. Он хорошо представлял себе, что произойдет вслед за ее нажатием. Сработает передатчик и на четырех фиксированных частотах пошлет кодовый исполнительный сигнал. Повинуясь ему, на километровой глубине оклинской шахты сработает урановый детонатор. В пламени подземного ядерного взрыва родится нейтронная волна, которая обрушится на окружающие трансурановые породы, а это вызовет спутный ядерный взрыв несравнимо более мощный. Сквозь образовавшуюся в теле Земли рану хлынет близко расположенный апейрон и серией взрывов все более и более нарастающей силы проложит себе дорогу на поверхность, образуется озеро рыгающего смертью и разрушением апейрона. Содрогнется и выйдет из привычного равновесия апейронное ядро Земли. Шквалы землетрясений и водяные горы цунами прокатятся по всей планете. Проснутся и забуйствуют вулканы, рухнут громады небоскребов, сдвинутся и треснут, теряя многотонные блоки, вечные египетские пирамиды… Ужас, огонь и мрак окутают грешную Землю!

— Вильям!

Грейвс удивленно поднял голову:

— Нед! Я рад тебя видеть, ты успел вовремя. — Так как Шайе сделал попытку приблизиться к нему, Грейвс властно поднял над головой левую руку. — Стой где стоишь! Час Страшного Суда настал, я не могу больше медлить.

— Ты прав, — торжественно согласился Шайе, — да исполнится воля Божья! Но что ты делаешь? Ошибаешься, как свойственно смертным, и хочешь загубить дело всей своей жизни!

По лицу Грейвса скользнула тень беспокойства.

— Ты о чем?

— Катастрофу вызывает зеленая клавиша! Сколько раз ты говорил мне об этом? А ты хочешь нажать красную, засыпать шахту и навсегда похоронить свой замысел?!

Некоторое время Грейвс напряженно вглядывался в лицо Шайе, потом опустил глаза на пульт управления. Действительно, он установил в шахте не только ядерный детонатор, но и ликвидатор. При включении цепей ликвидации ядерный детонатор обесточивался, отключался от кодовой радиостанции, а в верхней части шахты подрывался обычный заряд и засыпал ее. Во время работ в шахте Грейвс был еще слишком предусмотрителен и недостаточно мудр, иначе бы он не затеял всей этой ненужной истории с ликвидацией. Но дело было сделано. Однако же, что мелет Шайе? Красная клавиша — сигнал ликвидации? Глупости, как раз наоборот!

— Ты путаешь, Нед, — сказал Грейвс, поднимая голову. — Ликвидация — это зеленая клавиша. Ты путаешь или сознательно провоцируешь меня. Почему ты так бледен? Капли пота на твоем лбу, как спелые виноградины.

Шайе вымученно улыбнулся:

— Час Страшного Суда — страшный час, Вильям.

— Верно, но и великий час!

В кабинете со звоном разлетелось стекло, Грейвс инстинктивно обернулся. Этого было достаточно: смуглой молнией Шайе кинулся к столу и нажал зеленую клавишу. На пульте вспыхнуло табло: «Команда подана!», красная лампа, лампа глобальной катастрофы, погасла.

— Предатель! — заревел Грейвс, опуская руку во внутренний карман.

Шайе не сделал попытки защититься, он еле стоял на ногах. Но в кабинет ворвались трое сильных мужчин и кинулись на Грейвса.

Вильям Грейвс упал на ковер и на несколько секунд потерял сознание.

Глава 20

Рене и Батейн сидели на веранде Океанографического музея в плетеных креслах за маленьким столиком, на котором стоял электрический кофейник, две чашки, сахарница. Веранда была служебной, поэтому никого, кроме Рене и Батейна, здесь не было. Прежде чем сесть за столик, Хойл подошел к перилам и заглянул вниз; он испытал чувство, подобное тому, которое возникает при сильной болтанке, когда самолет вдруг ухает вниз. За перилами была бездна, а далеко внизу море: здание Океанографического музея помещалось над обрывом, прилепившись к скалам как гигантское ласточкино гнездо.

Кофе и все остальное им любезно принесла молодая женщина спортивного типа с прекрасной фигурой и умным некрасивым лицом.

— Труженица науки, — меланхолично проговорил Батейн, провожая ее взглядом.

— Это не за ней ухаживал Баррис?

— За Мадлен? — Батейн затрясся от смеха и, чтобы не расплескать кофе, на всякий случай поставил чашку на стол. — Да они терпеть друг друга не могут! Наверное, потому, что видят друг друга насквозь. Арт ухаживал за секретаршей, миленькой монегасочкой, этакой современной Бабеттой.

Рене лукаво взглянул на геолога:

— Но, кажется, и вы пытались ухаживать за этой современной Бабеттой?

— Ну и что? За такими все ухаживают, в определенном смысле, разумеется. — Он снова взял чашку со стола, отпил глоток и с некоторым вызовом повторил: — Ухаживал, ну и что? А вот женюсь я, если только женюсь, то на такой, как Мадлен. По крайней мере, это человек, а не какая-нибудь безмозглая чирикающая птичка.

— А Баррис на ком женится?

— Арт? Да он давно женат! Его жена богата и красива, настоящая римская матрона. Говорят, и ведет себя соответствующим образом. Впрочем, о красивых женщинах всегда ходят сплетни. — Батейн допил кофе, поставил чашку на стол, сел прямее и скрестил на манер буквы икс ноги. Он глядел на журналиста с тем особенным выражением, которое бывает у стеснительных людей, когда им ужасно хочется спросить собеседника о чем-то запретном. В конце концов решившись, он все-таки спросил:

— Итак, с делом Грейвса вы покончили?

— Да, на неопределенный срок. Спенсер Хирш официально уведомил меня, что Вильям Грейвс нашелся, но он тяжело болен. Лечение займет несколько месяцев, скорее всего не менее полугода. До его выздоровления все финансовые дела, так или иначе имеющие отношение к предприятию Грейвса, замораживаются. Что мне оставалось делать, как не заказать билет на самолет до Лондона?

Батейн покивал своей большой головой.

— Понимаю. Хотите, я открою одну тайну?

— Какой репортер этого не хочет?

— Я не совсем понимал, Рене, какого дьявола меня и десяток других ученых разных профилей, в частности и Барриса, вытолкнули в эту дурацкую командировку в Океанографический музей. Нас заняли кое-какими делами, но, право же, пересекать ради этого Атлантику было неразумно. Намечался некий симпозиум, но повестка дня его не была обнародована: говорили, что она уточняется и утрясается. И вдруг вчера сообщили, что по целому ряду неожиданных обстоятельств и привходящих причин симпозиум не состоится, а мы в самое ближайшее время разъедемся по домам. Представляете? — Батейн поднял аршинный палец. — Вчера! А Вильям Грейвс попал в больницу позавчера.

— Откуда вы знаете, что позавчера? — почти машинально закинул удочку Рене.

— Бог мой! Да вся наша ученая братия только и делает, что говорит о Грейвсе. У меня сложилось впечатление, что все они, в том числе и Арт, были так или иначе знакомы с Вильямом и принимали участие в его делах. И этот таинственный симпозиум, который так и не состоялся, скорее всего хотели посвятить эксперименту Грейвса, который тоже не состоялся. — Батейн проницательно, как ему казалось, а на самом деле несколько наивно посмотрел на Хойла, ожидая, как тот отреагирует на сообщение. Но поскольку журналист дипломатично молчал, он продолжил: — Говорят, что Грейвс не просто болен, а у него острый приступ маниакального психоза: он вообразил себя чуть ли не наместником Бога на Земле. Утром вчерашнего дня в полицию позвонил неизвестный и попросил срочно приехать по названному им адресу. В указанном доме сотрудники полиции нашли Грейвса и его старого слугу, оба были связаны. Вильяма опознали с некоторым трудом. Дело не только в том, что он совершенно невменяем, но и в том, что с помощью искусной пластической операции у него была несколько изменена форма носа и складка губ. Именно это и позволило Вильяму скрываться столь успешно! Личный сейф Грейвса оказался вскрытым. Ценности, якобы, не пропали, но все бумаги перерыты, а некоторых важных документов недостает. Фундамент дома в подвале разворочен, обнаружены обломки и детали какого-то очень сложного радиоустройства. Что вы на это скажете, Рене?

Все, что рассказал Батейн, настолько соответствовало истине, что Хойл сразу решил: это отнюдь не слухи, а достоверная информация, которая, благодаря чьей-то оплошности, а может быть и умыслу, попала в среду командированных ученых. Все было правдой, даже пластическая операция и разрушенная радиостанция: с помощью дистанционного пульта управления искусному радиоэлектронщику Неду Шайе было не так уж трудно обнаружить ее местонахождение. Все документы Грейвса были сфотографированы, а наиболее важные, изобличавшие его связь с определенными кругами и фирмами, изъяты и взяты на сохранение Жаком: от имени французской общественности, как он заявил Неду Шайе, усомнившемуся было в его праве.

— Откровенность за откровенность, Ник, — вслух сказал Рене. — Я скажу, что эти слухи очень похожи на правду.

На длинном лице Батейна отразился самый живой интерес. Подавшись вперед, он спросил, понизив голос:

— Вы ведь имеете отношение ко всей этой детективной истории?

— Самое прямое. — Хойл давно продумал линию своего поведения, он доверял геологу и был с ним действительно откровенен. — Но это сугубо конфиденциальный разговор. Если вы когда-нибудь и где-нибудь попробуете утверждать, что я вам нечто сообщил или что-то подтвердил, я буду отрицать это перед самим Господом Богом.

Батейн медленно выпрямился и расправил плечи.

— Вы меня обижаете!

— Не обижайтесь, речь идет о слишком серьезных делах. Да, я участвовал в нападении на виллу Грейвса, если только это можно назвать нападением, вместе с Недом Шайе и другими товарищами, о которых знать вам необязательно. Грейвс был безумен и пытался вызвать дистанционный взрыв в Окло, который, по его мнению, был способен инициировать глобальную катастрофу. Вот чем вызваны столь крутые меры по отношению к Грейвсу. Кстати, сейф вскрывать не пришлось, он был открыт самим хозяином для того, чтобы произвести взрыв. Тревогу поднял Шайе, мы лишь помогали ему.

— Понятно. — Батейн потер ладонью лицо, выдвинул челюсть. — Он надеялся открыть дорогу апейрону?

— Именно так.

— Сомнительная затея, но кто знает? Иногда ведь и палка стреляет. Батейн встал, чуть не уронив кресло, и прошелся по веранде. — А куда девался Нед?

— У него сердечный приступ. Шайе попал в руки террористов и с честью выдержал очень тяжелые испытания. Сейчас он под наблюдением врачей, жизнь его вне опасности, но он не хочет афишировать свое местопребывание.

— Понятно, — прогудел Батейн и остановился перед журналистом. — Не похоже это на Вильяма. Не похоже! Может быть, и не было никакой пластической операции? Может быть, настоящий Вильям Грейвс давно умер? А вместо него действовал двойник, подставное лицо или кто там еще?

Рене покачал головой:

— Не надо строить иллюзий. Ник. Легкие, но заметные при близком рассмотрении шрамы на лице, свидетельство Неда Шайе, которому я верю, старого слуги, найденные нами документы — все это говорит о том, что это был Вильям Грейвс, а не кто-нибудь другой. Но он был безумен! Безумен, не забывайте об этом. Ник, — мягко закончил Хойл.

Батейн передернул мосластыми плечами.

— Безумен, ну и что? С ума тоже сходят по-разному! Понимаете, и в сумасшествии Вильям не похож на себя. — Геолог с хмурым видом плюхнулся в кресло; усаживаясь, зацепил ногой за столик. Кофейная чашка упала, он с раздражением поставил ее, чуть не уронив снова.

— В наш космический век люди меняются быстро. Вы не виделись с Вильямом Грейвсом несколько лет, он мог радикально измениться за это время. Еще до того, как сошел с ума.

— Люди не меняются быстро даже в наш космический век, — убежденно проворчал геолог. — Они просто носят удобные для просперити маски, а потом бесстыдно срывают их, когда они перестают приносить выгоду. Вильям не был из числа таких актеров-трансформаторов.

— Вы забываете о том, что он получил крупное наследство. А деньги развращают человеческие души. Грейвс много получил, но он и тратил много! И, наверное, ему ужасно не хотелось снова становиться бедным и терять так счастливо обретенную независимость. Не могли его купить сильные мира сего? — жестко спросил Рене. — Купить вместе с убеждениями?

Сердитое лицо Батейна обмякло и погрустнело.

— Могли, — вздохнул он. — Сейчас все продается и покупается, дело только в цене. Время научного мессианства безвозвратно ушло. Мне трудно судить о других странах, но в Штатах большинство ученых, даже самых крупных, — лакеи. Интеллектуальные лакеи, старательно выполняющие все поручения и даже прихоти своих хозяев-нанимателей.

Рене смотрел на геолога не очень доверчиво.

— Но есть, наверное, и исключения.

— Есть, — подтвердил Батейн. — Есть по-настоящему порядочные ученые. Но при нынешней централизации науки они лишь хотят, а не могут. Лишь хотят делать добрые дела! А есть и настоящие сволочи, духовные проститутки, бесстыдно торгующие своим мозгом.

Рене тотчас вспомнил веселого жизнерадостного и очень практичного, практичного до бесстыдства Шербье. В то же время он с любопытством поглядывал на Батейна — в какую, собственно, категорию он самого себя зачисляет? Но прямо спросить об этом не решился. Судя по ироничным огонькам в глазах геолога, он догадался об этом невысказанном вопросе Хойла, но удовлетворять его любопытство не собирался.

— Но Вильям не вписывается в эти категории. Определенно не вписывается, — продолжал Батейн после паузы. — В его натуре было нечто от пророка, грешащего, мучающегося и старающегося праведными делами искупить свои прегрешения. Он был, как это говорят марксисты и гегельянцы? А, единством противоположностей!

— Он был завистлив?

— Пожалуй, нет. Ему просто не везло, а не везло потому, что он был наивен, даже инфантилен в житейских делах, не было у него этой бульдожьей деловой хватки, не умел он подать и себя, и свои деяния. Экспериментатор-виртуоз, участвовал в выделении нескольких далеких трансуранов, а кто его знает кроме узкого круга специалистов? Между тем некоторые его коллеги ходят в нобелевских лауреатах! Отсюда комплекс неполноценности и желание самоутвердиться.

— Подмять под себя других? — усмехнулся Рене.

— Ну уж нет! У Вильяма это желание проявлялось, я бы сказал, во всеобщей и, если угодно, альтруистической форме.

— Любите же вы, однако, выразиться заумно!

— Люблю! — с улыбкой покаялся Батейн. — А то ведь и за порядочного ученого считать не будут. Ну а если серьезно, то дело тут в том, что Вильям принимал участие в разработке некоторых вариантов водородного оружия. Это его тяготило. Он часто вспоминал о раскаянии, если не сказать об отчаянии, Эйнштейна, которое тот испытывал в последний послевоенный период своей жизни. О его многочисленных, но, увы, бесплодных попытках содействия запрещению ядерного оружия. Того самого оружия, которому он сам, своим письмом к Франклину Рузвельту, открыл широкую дорогу.

Геолог помолчал, поигрывая ложечкой со следами кофе и сахара.

— Вильямом подспудно владело высокое желание искупить свою вину перед людьми, теперь мне это совершенно ясно. И как только он получил наследство, то сразу взялся за свой фантастический проект. Суть этого проекта Вильям хранил в тайне даже от самых близких людей, но теперь, ретроспективно, ее нетрудно восстановить. Создав свой комплекс глобальной катастрофы, Вильям намеревался выступить по радио с ультиматумом: угрожая чудовищным взрывом, потребовать от ядерных держав всеобщего и полного разоружения. Вильям десятки раз высказывал такие идеи, в абстрактной форме, разумеется. Его замысел был гуманен, хотя способ он выбрал дьявольский! И вдруг, — Батейн поднял свои ладони и тяжело уронил на колени, — катастрофа во имя катастрофы, катастрофа во имя голого наказания! Я не вижу за этим личности Вильяма Грейвса!

— Но он сошел с ума, личность его сломалась, — напомнил Хойл.

Батейн тяжело вздохнул, лицо его приобрело обиженное и беспомощное выражение.

— Заладили как попугай: сошел с ума, ну и что? — Батейн проговорил это теперь без всяких эмоций, просто устало. — Мне тоже приходилось дорабатываться до чертиков и нервных срывов. Вы знаете, что такое нейролептики, мой дорогой журналист?

— Слышал, но не более того.

— Понятно, здоровье у вас железное. Нейролептики — мощнейшее средство воздействия на мозг, на психику. Нейролептиками сейчас вылечивают самых безнадежных хроников. Но как и у всех достижений нашего проклятого мира, у нейролептиков есть и оборотная сторона. С помощью безобидных на вид таблеток человека можно превратить и в тихую покорную скотину, и в буйное животное, и в безудержного маньяка!

Рене наконец понял, куда клонит Батейн. Догадка геолога поразила его своей простотой и естественностью; как и всегда бывает в таких случаях, он удивился, почему это раньше не пришло в голову ему самому. Но были у него и возражения.

— Вы считаете, что Вильяма Грейвса специально свели с ума?

— Вот именно! И в нужном направлении, — убежденно сказал Батейн.

— Но кто? Нед Шайе?

— Исключено!

— Верно. Тогда старый слуга? — Рене на секунду задумался. — Но ведь кто-то руководил его действиями! Выходит, местонахождение Грейвса было известно, во всяком случае, тому, кто незримо стоял за его спиной.

— Конечно! — Батейн снова встал из-за жалобно зазвеневшего кофейными чашками стола и в возбуждении прошелся по веранде. — У меня только сейчас прояснилось в голове, точно пелена упала с глаз. Разве частные фирмы, да что фирмы — правительства могут запросто испытывать сверхмощные бомбы в наше время? Дудки! Народы поумнели, они хорошо понимают, куда могут завести такие игрушки. Правительство, самовольно пошедшее на такую авантюру, скинут к чертям собачьим, вот и все. Вильям Грейвс изобрел нечто уникальное, пострашнее термоядерных бомб. А что изобрел — неизвестно. Так пусть он испытает свое оружие! Подумаешь, какой-то Габон! В то, что этот взрыв может иметь глобальный катастрофический резонанс, конечно же, никто всерьез не верил. Пусть испытает! А потом уж можно основательно решать, как поступить и с самим Грейвсом, и с его изобретением.

Энергично и нескладно расхаживая по веранде, Батейн продолжал возмущенно говорить, но Хойл его уже не слушал. Батейн был тысячу раз прав! За спиной Вильяма Грейвса, превращенного в странную и страшную марионетку, незримо, но властно стоял некий серый кардинал. Несущественно, кем был этот некто в сером: государственным деятелем или частным лицом, советником президента или преуспевающим бизнесменом. Важно, что этот человек был облечен доверием всесильного военно-промышленного комплекса и выполнял его волю. Его деятельность сохранялась в глубокой тайне, а тем, кто в эту тайну в силу необходимости или волею случая оказывался посвященным, рекомендовалось молчать и играть в незнание. Вокруг Грейвса все туже стягивалось железное кольцо. Давление на него оказывали фирмы, с которыми он сотрудничал, банки, в которых он был аккредитован, ученые, да-да, и ученые, с которыми он сотрудничал. Своим исчезновением он спутал было карты, но ненадолго. Давление на него возобновилось, теперь в осаде приняли участие террористы, агенты частных фирм, репортеры, да мало ли кто еще? И он, Рене Хойл, искусно направляемый незримой рукой, внес посильный вклад в эту травлю наивного ученого-идеалиста.

Конечно, ходатайство Элизы Бадервальд сыграло некоторую роль, но теперь Рене хорошо понимал, что не следует преувеличивать его значение. Тут многоопытный детектив, но плохой политик Майкл Смит ошибся, как он ошибся в оценке и некоторых других деталей операции. Просто незримый некто в сером решил тонко использовать ходатайство могущественных Бадервальдов и дал Спенсеру Хиршу соответствующие инструкции. Рене Хойла приголубили и активизировали для того, чтобы максимально накалить обстановку, спровоцировать террористов на крайние поступки, толкнуть на похищение Неда Шайе, насильственный захват виллы Грейвса. Некто в сером был уверен — и, надо признаться, рассчитал он очень точно, — что одурманенный нейролептиками, доведенный до безумия Грейвс обязательно произведет роковой взрыв! Либо под угрозой захвата дома террористами, либо, если Шайе окажется достаточно стойким, в силу естественного развития безумных, все время подстегиваемых идей.

Некто в сером оказался прекрасным режиссером. Все подготовив, он собрал в Монако группу специалистов по делу Грейвса, чтобы приступить к анализу страшного эксперимента, если он не окажется блефом, не теряя ни минуты. И лишь после этого нажал на спусковой крючок! На всякий случай серый кардинал решил оградить операцию от возможных случайностей, расчистить арену действий: с помощью тех же террористов, а может быть и полиции, убрать или блокировать всех сомнительных и опасных лиц. Именно поэтому Рене Хойл должен был претерпеть похищение. Да, режиссер отлично разработал сценарий, предусмотрел и заставил заиграть множество мелочей. И все-таки желанный спектакль не состоялся! Разные люди объединились, сорвали его, и он, Рене Хойл, сыграл в этом далеко не последнюю роль. Сознание этого наполнило Рене силой, о существовании которой в себе он и не подозревал раньше. Услышав обращение Батейна, он поднял голову, оторвался от своих мыслей.

— Я говорю, у вас такой вид, Рене, словно лотерейный билет принес вам выигрыш в миллион долларов. — Батейн добродушно улыбался.

— Наверное, так оно и есть. — Хойл встал из кресла. — Вы правы. Ник. Я все обдумал, взвесил и понял — правы. Вильям Грейвс действовал как марионетка. Но кто стоит за его спиной?

Батейн покачал своей большой головой:

— Не советую вам ломать над этим голову. А если и узнаете о чем-нибудь, то молчите. Не то отправитесь вслед за теми, кто участвовал в убийстве Джона Кеннеди.

— Но если все обстоит именно так, если Грейвс лишь игрушка в руках сильных мира сего, то попытка вызова глобальной катастрофы может повториться!

Батейн в раздумье оперся на перила, равнодушно заглянул в бездну, падающую к далекому, словно нарисованному морю, и нехотя буркнул:

— Может.

— Если еще раз запахнет жареным и о деле Грейвса придется заговорить на весь мир и во весь голос, вы не откажетесь помочь?

— Не откажусь. Уж такой у меня характер. — Батейн поскреб затылок. — Я не из тех подвижников, которые несут на Голгофу свой собственный крест. Но как не помочь нести крест другому? Тут я отказать не могу!

В гостиницу за Рене на своем «ситроене» заехали Жак и Луи. Они говорили, что им с Рене по пути: дорога в Париж лежит через Ниццу, но журналист знал и другое — они решили подстраховать его. По имевшимся у них сведениям, в последние два дня полиция устроила настоящую охоту за террористами, именно им приписывали нападение на виллу Грейвса; опытный режиссер, некто в сером, был, конечно, взбешен неожиданным поворотом событий. Многих из террористов схватили, но не всех; Хойлу следовало опасаться тех, кто остался на свободе. Жак и Луи хорошо понимали это и действовали соответствующим образом. По дороге в Ниццу они переговорили о многом. Хотя есть никому не хотелось, они все-таки остановились в придорожном ресторанчике, заказав крабов по-мексикански, вкусовые качества этого блюда до небес превозносил Луи. И выпили по стаканчику красного, как кровь, крепкого, почти без сластинки вина, которое выбрал Жак. В аэропорту попрощались коротко и просто.

— Если придется худо, не стесняйтесь, вы знаете, как найти Жака Бланшира.

— Мы были с тобой в деле, — присовокупил Луи, они как-то неожиданно перешли на «ты». — Ты настоящий мужчина, камарад. Мой адрес у тебя есть.

Был у Рене и адрес Николаса Батейна. Сколько людей прошло перед Хойлом за этот бурный месяц! А в сердце остались лишь эти трое.

Как это бывает на юге, быстро темнело: сумерки будто лились на землю с темнеющего неба серым невесомым дождем. Разом зажглись фонари и резким светом облили людей, бетон, деревья и здания. Где-то на летном поле вспыхнул прожектор и положил на темнеющее небо свой луч-ятаган. У Рене было странное состояние, возвышенное и созерцательное: вместе с этим днем уходил большой и яркий кусок его жизни, уходил, чтобы постепенно все больше и больше тонуть в дымке неизбежного забвения. Рене был доволен, даже немножко горд собой, но ему было тревожно, точно он сидел за рулем яхты, направляя ее к узкому проходу в бурунах.

Уже входя в самолет, Рене обернулся: луч-ятаган все еще висел над быстро темнеющей землей, бесплотный, но в то же время чувственный и зримый. И как-то вдруг Рене понял, что его смущает, что тревожит: такой же бесплотной, но зримой тенью над Землей еще висит угроза ядерной катастрофы.


ИНОПЛАНЕТЯНИН
ОГРАБЛЕНИЕ

Если не причиной, то прямым толчком ряда удивительных событий, происшедших на североамериканском континенте в последней четверти XX века, явилось происшествие хотя и банальное, но по-своему необыкновенное. Из одного не очень крупного, но солидного банка, расположенного в Манхэттене, было похищено тринадцать килограммов высокопробного золота в слитках. По сиюминутным биржевым ценам стоимость украденного металла оценивалась в сумму около двухсот пятидесяти тысяч долларов — в четверть миллиона. Конечно, случившееся не было ограблением века или даже года, но выглядело достаточно внушительно. Поразительным, однако, был не предмет хищения и не стоимость украденного, а сам характер, сам способ ограбления.

Утром, непосредственно к открытию уже ограбленного, а возможно, ограбляемого банка, явилась состоятельная супружеская пара и потребовала немедленного доступа к личному, абонированному в хранилище сейфу. Супруги настаивали на немедленном обслуживании, объясняя срочность операции тем, что они могут опоздать на лайнер, которым нынче же утром отплывают в Европу. Без пяти минут путешественники нервничали, никак не желая примириться с естественной задержкой в обслуживании, которая определялась условиями их чрезмерно Раннего визита, и проявляли такую раздраженность и настойчивость, что для ускорения формальностей делами супружеской пары занялся один из заместителей управляющего банком. Весьма характерно, что этот заместитель имел прямое отношение ко всей системе охраны банка, знал ее тонкости — и неоспоримые преимуществу и некоторые слабые места, о которых говорилось разве в самом узком кругу заинтересованных и ответственных лиц.

Система охраны банка была оригинальной, надежной и безупречно функционировала на протяжении всего времени своего существования — более трех десятков лет. Создатель этой системы явно вдохновлялся идеями, заложенными в охранном комплексе Форт-Нокса. Подвал, в котором располагался личный сейф супругов и в которой вела многотонная стальная дверь традиционной круглой формы, был герметичным. В ночное, а точнее, в нерабочее время этот подвал под некоторым избыточным давлением заполнялся дешевым инертным газом — азотом, разумеется, совершенно непригодным для дыхания. Две-три минуты — вот и весь резерв времени, которым располагал бы человек без специального снаряжения, так или иначе попавший ночью в банковский подвал. Примерно таким же временем располагает под водой опытный ныряльщик без акваланга. Конечно, в последнюю четверть двадцатого века, в самый разгар научно-технической революции, грабителю ничего не стоит вооружиться портативным кислородным респиратором. С таким снаряжением в надутом азотом хранилище можно пробыть неопределенно долгое время, но возникает вопрос — как протащить туда баллоны с кислородом? Ведь даже аквалангисту, снаряжение которого практически обезвешено архимедовой силой, приходится нелегко, а запасов воздуха хватает на два-три часа, не более.

Но ультрасовременный грабитель с респиратором, этакий бакалавр-медвежатник — не более чем чисто формальная возможность. Если грабитель не бесплотный дух, наделенный способностью проходить через стены, а человек во плоти и крови, то для проникновения в банковское хранилище ему потребуется проделать отверстие в одной из стен, причем весьма объемное, или открыть входную дверь. В любом из этих случаев произойдет утечка азота в окружающую среду и сброс в хранилище избыточного давления. В результате сработает целая система контрольных барометрических датчиков и включит систему объявления тревоги, располагающую автономными источниками питания. Вывести из строя эту систему совершенно невозможно, а стало быть, совершенно невозможно незаметно проникнуть в банковское хранилище в нерабочее время, когда, так сказать, западня насторожена. И поскольку даже ультрасовременный грабитель не является существом бесплотным, проницающим и нуждается для дыхания в самом вульгарном кислороде, члены правления банка могли спать или кутить по ночам, в зависимости от своих личных склонностей, совершенно спокойно. Правда, большинство членов правления склонялось к мнению, что еще более эффективным охранным средством было бы заполнение хранилища не азотом, а синильной кислотой, табуном или каким-нибудь новомодным скларом, но на этом пути вставала масса трудностей, связанных с вентиляцией и дегазацией помещений, а потому от такого рода проектов скрепя сердце пришлось отказаться.

Собственно, была одна чисто теоретическая возможность обеспечить себе свободу действий в банковском хранилище, заместитель управляющего прекрасно знал о такой возможности и имел ее в виду. Незадолго до конца рабочего дня можно было некоторым образом спрятаться или замаскироваться в хранилище и дождаться, когда за тобой закроют и запрут многотонную стальную дверь, которую и из пушки не прошибешь. Отдельные сейфы какой-либо сигнализации не имели, в таких устройствах не видели никакой необходимости, так что грабитель, будь на то воля Господня и умение обходиться без кислорода, мог бы действовать совершенно свободно, имея в своем распоряжении около полусуток. А утром, уничтожив внешние, бросающиеся в глаза следы своей деятельности, он имел шанс так или иначе незаметно покинуть вскрытое и провентилированное хранилище. Но люди — не ангелы и даже не дьяволы, а азот, к счастью, никак не может заменить кислород и поддержать жизнедеятельность организма. Не успевал хитроумный грабитель удовлетворенно улыбнуться, глядя на медленно и торжественно закрывающуюся дверь, как в мертвой тишине раздавался мягкий шум насосной установки. В хранилище возникал легкий освежающий ветерок, сопровождающий перевентиляцию, и… после непродолжительной и тяжелой агонии несостоявшийся грабитель отправлялся по воле Господа в ад или в рай в зависимости от соотношения между своими прегрешениями и благодеяниями.

Два трупа, обнаруженных в разное время в банковском хранилище, наглядно свидетельствовали, с одной стороны, о том, что в святая святых все-таки можно проникнуть постороннему человеку и остаться там незамеченным вплоть до закрытия, а с другой — о том, что система охраны функционирует надежно и безупречно. Оба несчастных грабителя-неудачника были обнаружены прямо при входе в хранилище, возле двери-монолита, к которой их привела любовь к жизни и жажда глотка свежего воздуха. Руки одного из этих страдальцев были иссечены и избиты до костей, он слепо дрался за жизнь до конца и все старался голыми руками сокрушить безмолвного стального стража Второй гангстер-страдалец оказался и догадливей и благоразумней, хотя доставил куда больше хлопот уборщикам. Сообразив, откуда и какой ветер дует, он прислонился к двери спиной, вложил в открытый рот ствол одиннадцатимиллиметрового кольта и выстрелил.

После этого трагичного случая один из самых сердобольных членов правления, ссылаясь на идеалы гуманизма и жалобы уборщиков, предложил установить внутри хранилища рядом со злополучной дверью светящееся табло и кнопку бедствия на манер кнопки пожарной тревоги. Нажатием этой кнопки незадачливый грабитель мог бы прекратить перевентиляцию помещения и вызвать охрану. Этот сердобольный член правления имел в свое время тесные связи с гангстерскими кругами, а достигнув преклонного возраста, обратил свой взор к Господу и занялся благотворительностью. Его псевдогуманное предложение единодушно провалили как не соответствующее истинно христианской морали и, в частности, изречению: «Мне отмщенье и аз воздам!» Причем в ходе этого обсуждения имели место и двусмысленные улыбочки и весьма вольные шуточки насчет вдруг вспыхнувшего у имярек сострадания к несчастным бедолагам-грабителям, вооруженным кольтами военного образца.

В общем, зная, что у жуликов отсутствует возможность протащить в хранилище солидную цистерну с кислородом, заместитель управляющего был совершенно спокоен за доверенные банку ценности. Но когда супружеская чета после вскрытия абонированного сейфа вдруг заявила, что из него похищено тринадцать килограммов золота в слитках типа «савонетт», и когда беглая проверка подтвердила справедливость этого заявления, мысли заместителя управляющего заработали в несколько ином направлении. Он поспешно снял трубку служебного телефона и приказал охране никого не выпускать из помещения банка. Никого! Без каких бы то ни было исключений.

Дежурный полицейский Джон Доу получил это приказание буквально через несколько секунд после того, как мимо него прошел ничем не примечательный мужчина в сером костюме, мягкой шляпе, в зеркальных очках-светофильтрах и с атташе-кейсом в левой руке. Джон Доу был очень дисциплинированным и исполнительным полицейским, именно по этой причине он был удостоен чести охранять столь достойное учреждение Однако же он был начисто лишен фантазии и инициативы, этот прискорбный факт был основным препятствием на его пути к служебным успехам, мешал карьере и, в свою очередь, способствовал тому фатальному обстоятельству, что Доу был назначен в охрану банка. Джон Доу получил приказание закрыть выход из банка уже после того, как мужчина с атташе-кейсом проследовал мимо него, потому он не счел возможным окликнуть его, вернуть, а тем более задержать. Он хорошо знал, что закон, а приказание по служебному телефону имело для него силу закона, не имеет обратной силы. Джон Доу дал бы изрезать себя на куски и нафаршировать пулями, но никого бы не выпустил из банка после того, как произнес: «Да, сэр!» и повесил телефонную трубку. Но поскольку ничем не примечательный человек с атташе-кейсом успел миновать его пост до этого знаменательного момента, Доу не предпринимал в отношении него каких-либо активных действий. Тем не менее, будучи дисциплинированным и исполнительным службистом, он проследил взглядом за этим мужчиной, удалявшимся непринужденной, неторопливой походкой. Он смутно догадывался, что предельно короткий интервал между проходом этого человека через его пост и стоп-командой может показаться подозрительным его начальству и вызвать некоторые расспросы. Доу отметил и зафиксировал в своей весьма недурной, специфически натренированной памяти, что мужчина с атташе-кейсом, отойдя шагов на двадцать, остановился и некоторое время, не более минуты, спокойно поджидал кого-то, не проявляя ни малейших признаков нетерпения. К нему подъехал автомобиль, «шевроле» голубого цвета. Доу запомнил и номер машины, причем, как это выяснилось позже, запомнил его безошибочно. Из автомобиля вылез шофер, он был одет так, как одеваются профессиональные механики-драйверы, когда они на работе. Мужчины сказали друг другу несколько слов, человек с атташе-кейсом вежливо приподнял шляпу, сел в «шевроле» и влился в автомобильный поток. А драйвер спокойно удалился пешком.

Когда Джон был опрошен спешно прибывшим на место происшествия опытным детективом и откровенно выложил как неоспоримые факты, так и морально-юридические соображения насчет своих прав и возможностей, этот полицейский не знал, что ему делать со своим оригинальным собратом по профессии — выпороть его или расцеловать. И то и другое было в равной степени оправданно и по-своему справедливо. Джон Доу показал себя удивительным растяпой и рохлей, однако он перечислил целый ряд примет подозрительного мужчины с атташе-кейсом, а самое главное — запомнил номер автомобиля, на котором тот уехал. Благодаря этому номеру следствие сразу же пошло по нужной дороге и принесло желанные плоды. Буквально в течение нескольких минут, — такую скорость обеспечила прежде всего компьютерная техника полицейского отделения, — удалось установить, что голубой «шевроле» под соответствующим номером принадлежит одной из прокатных контор в Бруклине. Эта машина накануне дня ограбления была взята неким человеком по имени Кил Рой, приметы его в общем-то совпадали с приметами мужчины с атташе-кейсом, севшим возле банка в арендованный голубой «шевроле». По просьбе Кил Роя, весьма щедро оплаченной, «шевроле» до утра оставался в гараже прокатной конторы, а затем механик-драйвер к назначенному сроку подогнал машину к условленному месту возле банка. Водитель на минуту-другую задержался с доставкой машины, в Нью-Йорке, переполненном автомобилями до краев, бывают и не такие сюрпризы, но клиент никакого неудовольствия по этому поводу не высказал. Он с пониманием отнесся к извинениям драйвера, время доставки «шевроле» к банку было оговорено очень строго, поблагодарил его и дал ему щедрые чаевые.

Управляющий автомобильной прокатной конторой, он же и ее единоличный владелец, был бегло опрошен. Опрос механика-драйвера не был произведен по той простой причине, что он не успел еще вернуться в контору.

— Документы его были в полном порядке, за это я готов поручиться.

— А вас не удивило это странное имя — Кил Рой[1]?

Хозяин пожал жирными плечами.

— Это не мое дело. Мало ли какие имена носят люди!

— И просьба доставить машину к банку в точно назначенный час вас не удивила?

— Он заплатил мне за все услуги, и заплатил хорошо. Какое мне дело, мистеры, для чего он берет машину? Я ведь не сделал ничего противозаконного, не так ли?

— Вы не заметили во внешности, одежде, манерах Кил роя чего-либо особенного, запоминающегося?

— Самый обыкновенный бруклинец, — убежденно заявил владелец прокатной конторы. — А что касается особых примет, мистеры, то могу обратить ваше внимание на следующее: у него темные, почти черные волосы, смуглая кожа, ну, как у испанца или холеного гиппо, а глаза синие. Прямо васильки!

Это были очень существенные особые приметы. Почувствовав, что он произвел своим заявлением некоторое впечатление на полицейских, хозяин конторы оживился.

— Обращу ваше внимание и на еще одно обстоятельство, мистеры: этот Кил Рой очень сильный и ловкий человек. Может быть, он каратист или боксер, кто его знает? — Владелец конторы с некоторой грустью оглядел свою фигуру. — Не смотрите на мое брюхо и дряблые мускулы. В молодости я был крепким парнем — сто восемьдесят фунтов костей, мяса, сухожилий и ни унции жира! Я занимался борьбой. И не каким-нибудь слюнявым неконтактным каратэ, а реслингом. Глаз у меня наметанный. Этот Кил Рой сумеет постоять за себя, если дела примут серьезный оборот. Хотя внешне он и не выглядит богатырем.

Когда в ходе последующей беседы, а фактически самого обыкновенного допроса, бывший реслингер узнал, что на его голубом «шевроле» из банка было вывезено загадочно похищенное золото на сумму в двести пятьдесят тысяч долларов, его заплывшие жиром поросячьи глазки раскрылись необыкновенно широко, загоревшись восхищением и азартом.

— Золото! Четверть миллиона! — Он чуть не задохнулся от восторга. — Недаром я вылизывал и холил этот кар. Я чуял, что вместе с ним ко мне вернется удача и деньги потекут рекой. С ума можно сойти — четверть миллиона! Это же потрясающее паблисити для моей конторы!

Полицейский, ненароком, так сказать, к слову сообщивший хозяину о той роли, которую сыграл его голубой «шевроле» в банковском происшествии, с некоторой досадой на собственную наивность почувствовал, что упустил верный случай сделать маленький и вполне законный бизнес. Хозяин конторы определенно бы не поскупился выловить за эту новость некоторое количество монет. Забегая вперед, можно сказать, что деловое чутье не подвело отставного реслингера. После соответствующей рекламы (даже при входе в гараж красовался большой плакат с цветной фотографией голубого «шевроле») дела прокатно-ремонтной конторы пошли в гору. Голубой «шевроле» приобрел широкую известность как машина, приносящая удачу в делах, просперити и счастье в личной жизни, На голубой «шевроле» записывались в очередь, его брали напрокат даже те люди, в гаражах которых скучали роскошные «кадиллаки» индивидуальной сборки. Конечно, для серьезных дел — убийств, краж, поджогов и акций устрашения — «шевроле» брать избегали, слишком широкую известность успел он приобрести. Брать его было в известной мере равнозначно оставлению визитной карточки на месте преступления. Но для деловых встреч, любовных свиданий и других деяний, исход которых был сомнителен, а удача в них желанна, для определенной категории нью-йоркской, а в особенности бруклинской публики голубой «шевроле» был совершенно незаменим. Немало лиц изъявили желание приобрести счастливую машину, получившую романтическое название «тикет ту не блу», в личную собственность. Некоторые из них предлагали за этот автомобиль поистине астрономические, по обывательским понятиям, суммы, но бывший реслингер и нынешний процветающий бизнесмен с негодованием и смехом отвергал подобные попытки.

Между тем произошло событие, из-за которого интерес полиции к прокатно-ремонтной конторе и ее хозяину сразу угас. Голубой «шевроле» был обнаружен припаркованным на стоянке возле «Тюдор-отеля», расположенного на Сорок второй авеню. В этой гостинице охотно селились рядовые работники ООН, главным образом цветные. Наведенные по телефону справки дали поразительный результат: Кил Рой под собственным именем остановился в этой гостинице и занимал на шестом этаже самый ординарный номер. Он вернулся в гостиницу всего несколько минут тому назад и сейчас находился у себя. Более того, портье смог припомнить, что, когда мистер Рой брал ключ, в левой руке он держал атташе-кейс черной кожи, отделанный никелем, а возможно, и хромом.

— Вот же дурак! — прокомментировали в полицейском отделении это сообщение.

— Вряд ли дурак. Скорее всего, новичок, которому чертовски повезло, но который и понятия не имеет, как ему распорядиться этим везением. Новичкам всегда везет в картах, рулетке и в кражах.

— Не согласен, — посасывая сигару, сказал начальник отделения. — Это не дурак и не новичок. Это опытнейший преступник, но он слишком уверен в себе, а поэтому просто не считает нужным осторожничать и страховаться. Откуда мог знать этот, простите за выражение, Кил Рой, держу пари один к пяти, имя это ненастоящее, что супруги собрались в Европу? Они заказали билеты на лайнер лишь вчера вечером. Если бы не эта случайность, о хищении золота могли бы узнать лишь через несколько дней, а может быть, и недель. Нельзя терять ни минуты. Действуйте!

Ближе всего к «Тюдор-отелю» на своем черно-белом «бьюике» находился дежурный инспектор Питер Джексон с молодым помощником Джеральдом Лоу. Он и получил по радиотелефону вместе с короткой, но исчерпывающей информацией о сложившемся положении дел приказание задержать человека по имени Кил Рой, но своей главной задачей считать обнаружение тринадцати килограммов похищенного золота в слитках типа «савонетт», а если и не самого золота, то путей к нему. Когда это приказание было отдано, полицейский офицер, назвавший похитителя дураком, упрямо повторил:

— И все-таки Кил Рой — дурак, недотепа. В сейфе супругов находилось восемнадцать слитков золота, а он взял только тринадцать. Ну разве не идиот?

Начальник недоверчиво взглянул на этого офицера, еще раз пробежал глазами рапорт.

— Вы правы, Келли. Черт знает что!

— Каждый бы на его месте забрал все восемнадцать килограммов, — вздохнул Келли. — Разве не так?

Никто не решился ему возражать. Каждый из присутствовавших при этом разговоре полицейских отлично знал, что на месте Кил Роя он непременно забрал бы все восемнадцать килограммов.

ПОБЕГ

Вместе с приказанием задержать преступника Питер Джексон получил и короткое напоминание о том, что главной его задачей является обнаружение похищенного золота и что для быстрейшего ее решения на задержанного следует оказать всевозможное давление. Джексон не любил такого рода напоминаний. За ними стояло прозрачное разрешение применять насилие, издевательства и пытки в той изощренной форме, при которой на теле задержанного практически не остается следов, а душа оказывается покалеченной. Питер Джексон был консервативным полицейским старого закала, он предпочитал обходиться с задержанными без пресловутого «давления» которое все шире и шире начало применяться в полицейской практике со времен вьетнамской войны. Джексон не любил «давления» и по врожденному отвращению к издевательствам над беззащитными людьми, и по той простой причине, что начальник, давший обтекаемую инструкцию об активном воздействии на задержанного с целью получения тех или иных сведений, оставался чист перед законом как ангел, в то время как на прямого исполнителя ответственность за содеянное ложилась в полной мере. Случалось, что после акта «давления» срабатывали некие явные или тайные механизмы правосудия, а полицейское начальство не могло или считало невыгодным оказывать ему противодействие. И тогда бедный добросовестный исполнитель чужой воли попадал под следствие, а то и под суд со всеми вытекающими отсюда неприятными последствиями. Нет, Питер Джексон предпочитал придерживаться ортодоксальной полицейской сдержанности и корректности. Другое дело, если задерживаемый оказывал сопротивление, особенно вооруженное; в таких ситуациях Джексон действовал быстро, весьма квалифицированно и без малейшего стеснения.

Тринадцать килограммов золота — это целое состояние для среднего американца, за такие деньги обычно сражаются остервенело и до конца. Поэтому Джексон подготовился ко всяким неожиданностям, решил действовать с максимальной энергией и соответствующим образом настроил своего технически прекрасно подготовленного, но несколько туповатого напарника. К двери, ведущей в номер, занимаемый похитителем, подошли втроем, третьей была отчаянно трусившая горничная-негритянка. Лоу держал наготове наручники, он был большим искусником по части обращения с браслетами, Джексон страховал операцию с пистолетом на боевом взводе.

Задержание прошло так чисто и гладко, что даже скучно стало; примерно так же заскучал и разочаровался бы рыбак, если бы крупная форель сама выпрыгнула из реки и забралась в садок. Постоялец на стук и голос горничной открыл дверь, и в тот же миг оказался в наручниках, которые с ловкостью фокусника нацепил на него Лоу. Задержанного втолкнули в номер. Судя по всему, он так растерялся, что не оказал ни малейшего сопротивления. Горничная, мгновенно растерявшая всякий страх и многократно умножившая свое любопытство, попыталась было проникнуть следом, но ее не пустили, наказав во избежание страшных кар держать язык за зубами.

Кил Рой выглядел удивленным, но отнюдь не испуганным.

— Что это значит, джентльмены? — с легкой улыбкой и очень спокойно спросил он, показывая скованные руки.

— Дежурный инспектор Питер Джексон, — вежливо рекомендовался представитель власти. — Мой помощник. Вы задержаны по подозрению в хищении тринадцати килограммов золота в стандартных слитках французского производства типа «савонетт».

— А-а, вот в чем дело, — с прежним спокойствием констатировал задержанный.

У него была запоминающаяся внешность: темные вьющиеся волосы, матовая смуглая кожа, синие, истинно васильковые глаза, правильные черты лица. Отнюдь не богатырская, но статная фигура и скупые, уверенные движения свидетельствовали о неброской сдержанной силе и ловкости. В его облике не было ничего общего ни с матерым преступником, ни с зеленым простодушным новичком, когда успех ограбления объясняется чудовищным везением и ничем больше. Этот Кил Рой, стоявший перед Джексоном, определенно выпадал из ситуации, не желая увязываться в сознании инспектора ни с банковским хищением, ни с каким бы то ни было преступлением вообще. По знаку Джексона Лоу несколько раз оглядел одежду задержанного, провел по ней ладонями сверху вниз и отрицательно покачал головой — оружия при нем не оказалось.

— Садитесь, — разрешил Джексон.

Задержанный поблагодарил и сел в кресло, стоявшее рядом с ним. Джексон огляделся. Номер был недорогим, а поэтому и небольшим по площади — что-нибудь около дюжины квадратных ярдов или около того, не считая коридорчика и маленького туалета с душем. Он был обставлен стандартной гостиничной мебелью: широченная кровать, встроенный шкаф, секретер с откидной доской, стул. Джексон и опустился на этот стул, сделав знак Лоу, чтобы тот остался при входе на страховке. Несколько полновесных секунд Джексон разглядывал задержанного, в то Же самое время и тот без тени робости или смущения рассматривал полицейского.

— Я полагаю, — проговорил наконец инспектор, — Кил Рой — не настоящее ваше имя.

— Совершенно верно.

— Так. — Джексон выдержал паузу. — И все-таки я бы хотел познакомиться с вашими документами.

— Их уже нет, инспектор. — Задержанный обезоруживающе улыбнулся, адресуя свою улыбку не только Джексону, но и Лоу. — Они были подложными. Поэтому, когда они выполнили свое назначение, я их уничтожил.

— Вот как! Почему такая спешка?

— На всякий случай. Чтобы не подвести тех людей которые меня снабдили ими.

— Вы откровенны, — протянул Джексон, честно говоря, ему почему-то не нравилась эта откровенность. — Как ваше настоящее имя?

Задержанный на секунду задумался, а потом со своей мягкой улыбкой извиняющимся тоном сказал:

— У меня было столько имен, что я и сам запутался — какое имя настоящее, а какое нет. Называйте уж меня пока Кил Роем.

— Хорошо, мистер Рой. — Джексон постарался придать своему голосу оттенок если не угрозы, то многозначительности. Его все более беспокоил задержанный, беспокоил своим хладнокровием, корректностью, тем, что не протестовал против наручников, — такое бывает не чаще одного случая из десяти. Где-то в подсознании у Джексона складывалось дурацкое впечатление, что не он, дежурный инспектор, контролирует ситуацию, а этот респектабельный господин со скованными руками неким непонятным образом направляет развитие событий по своему желанию. Надо было перестраиваться.

— Мистер Рой, — негромко, но внушительно проговорил Джексон, — откровенное признание и наше свидетельство о наличии такой откровенности и доброй воли способны существенно снизить меру вашей ответственности перед законом.

Задержанный кивнул в знак понимания и со всей серьезностью присовокупил:

— Закон суров, но справедлив. Это общеизвестно, инспектор.

Джексон выдержал паузу, ему показалось, что задержанный смеется над ним. Но нет, лицо Кил Роя сохраняло предупредительное, пожалуй, чуть почтительное выражение.

— В конце концов, — продолжал инспектор, — все можно объяснить влиянием импульса, навязчивой идеей, неким наваждением. Когда ценности возвращаются владельцам добровольно, в целости и сохранности, следствие бывает чрезвычайно снисходительным.

Задержанный снова согласно склонил голову.

— Вы сделаете доброе дело, — уже энергичнее продолжал ободренный Джексон, — если избавите от лишних хлопот и себя и нас. Рано или поздно похищенное золото так или иначе будет найдено. Но если вы сами скажете, где оно…

— Простите, инспектор, — задержанный счел возможным перебить полицейского, — но я отлично понимаю все это. Более того, я полностью разделяю ваше мнение я охотно принимаю ваше предложение.

Кил Рой перевел взгляд на Лоу, как бы и его призывая в свидетели, и сказал:

— Золото здесь, в номере.

Лоу недоверчиво хмыкнул, а Джексон с нажимом переспросил:

— Здесь?

— Здесь, — хладнокровно повторил Кил Рой, — в этом шкафу. Там черный атташе-кейс, а в нем тринадцать слитков золота ровно по килограмму каждый. Можете убедиться в этом.

Джексон и Лоу переглянулись, а затем по знаку инспектора Лоу открыл шкаф и вытащил оттуда атташе-кейс. Он даже не был припрятан, стоял на самом виду.

— Тяжелый, — не сдержав удовлетворенной улыбки, Лоу поискал глазами, куда положить атташе-кейс, Джексон помог ему, указав глазами на кровать:

— Сюда.

Джексон сидел к постели спиной, теперь он вместе со стулом повернулся к ней боком, чтобы, наблюдая за процедурой вскрытия чемоданчика, в то же время не выпускать из виду задержанного. Несмотря на очевидную лояльность Кил Роя, Джексон не мог полностью доверять столь необычному грабителю и интуитивно ждал от него неожиданного сюрприза. Видимо, нечто подобное копошилось и в сознании Лоу: он замешкался со вскрытием атташе-кейса, явно опасаясь какой-нибудь пакости, которая могла быть в нем скрыта. Видимо, Кил Рой догадался о мыслях полицейских.

— Вы можете быть совершенно спокойны, джентльмены, — корректно уведомил он. — Атташе-кейс не заминирован, в нем не содержится ничего другого, кроме золота. Поверьте, мне меньше всего хочется взлететь на воздух Даже в такой приятной компании.

Подбодренный этим замечанием, Лоу щелкнул замком, осторожно приоткрыл, а затем и откинул крышку чемоданчика. Его лицо расплылось в широкой улыбке, золотые блики придали этой улыбке торжественный, а отчасти и блаженный вид.

— Они, — вздохнул Лоу и провел по слиткам золота самыми кончиками пальцев. — Все тринадцать!

Джексон не выдержал, приподнялся со стула и заглянул через плечо в раскрытый атташе-кейс. Лоу не обманул: в два ряда в специальных кожаных кармашках лежали золотые слитки — этакие аккуратные, миленькие брусочки, в верхнем ряду семь, в нижнем шесть штук, да еще целый ряд кармашков в самом низу оставался свободным.

Это движение и взгляд Джексона были маленькой ошибкой, ошибочкой, которую он впервые допустил после того, как получил приказание задержать похитителя золота. Что поделаешь, совершенно не ошибающихся людей на свете нет, как не существует и абсолютно безупречных линий поведения. Надо полагать, что Кил Рой знал об этом. Видимо, он твердо рассчитывал на то, что его противники рано или поздно допустят какой-нибудь незначительный промах, и терпеливо ждал этого мгновения. Как только Джексон полуобернулся и на секунду отвел от задержанного взгляд, тот сделал быстрое, но отнюдь не резкое, наоборот, очень плавное движение, отличавшееся внутренним единством и цельностью; за внешний рисунок такие движения иногда называют рыбьими или змеиными. Кил Рой приподнял свои скованные руки, так что наручники не шелохнулись и не звякнули, и двумя пальцами, указательным и средним, извлек из нагрудного кармашка своего пиджака нечто похожее на плоский пакетик размером с большую почтовую марку. И снова опустил руки, пакетик при этом исчез, точно растворился в ладони. Наверное, все это задержанный мог бы проделать и непосредственно под взглядами полицейских, но он дождался, когда они отвлекут свое внимание.

Секунду полюбовавшись тусклым сиянием золотых слитков, Джексон подозрительно покосился на задержанного, но поскольку тот сидел совершенно спокойно и, можно сказать, безмятежно, он протянул своему помощнику руку.

— Дайте-ка один!

Лоу аккуратно, бережно вытащил один слиток из кожаного кармашка и протянул Джексону.

— Держите, шеф.

Джексон подставил ладонь и ощутил на ней приятную холодноватую тяжесть. Да, золото весомо в самом прямом смысле этого слова!

— Действительно, «мыльце», — с неожиданно прорвавшимися в голосе умильными нотками пробормотал инспектор, почтительно взвешивая на руке словно светящийся изнутри солнечным светом брусочек металла.

Впрочем, он тут же овладел собой, со вздохом передал слиток напарнику и снова, еще строже, покосился на Кил Роя. Джеральд Лоу, принявший «савонетт» из рук шефа, не торопился укладывать его в атташе-кейс. Он поворачивал аккуратненький слиток и так и эдак, откровенно любуясь им. В его холодноватых серых глазах мерцали теперь золотые искорки, может быть, отчасти поэтому они приобрели то странное зорко-невидящее выражение, которое характерно для глаз тигра, царственно взирающего из своей клетки на одинокого трусоватого посетителя. В мозгу Джеральда Лоу плавно кружились не очень-то благородные мысли. Он и благоговел и стервенел от сознания, что держит на ладони и может зажать в кулаке двадцать тысяч долларов сразу! Он вдруг подумал, может быть, не совсем всерьез, но и не в шутку, что если бы не было здесь старика Джексона, если бы он один застукал этого типа с золотом, то, наверное, он сунул бы ему пару слитков и велел убираться подобру-поздорову. Пару слитков взял бы себе, а остальное сдал — обнаружить и сдать девять килограммов золота из тринадцати тоже немалая заслуга. Только… Отпускать задержанного конечно же глупо. Такого дурака, разумеется, рано или поздно непременно задержат, и выгодное дельце всплывет наружу. По-хорошему, по-умному этого самого Кил Роя надо шлепнуть. Сопротивление, попытка к бегству — мало ли что можно придумать? Чего жалеть этого типа, корчащего из себя настоящего джентльмена? Таким выродкам, посягающим на священную чужую собственность, не должно быть места в мире свободы и справедливости! А с золотом надо поступить похитрее, а то ведь начальники тоже не дураки. Надо… Джеральд Лоу был еще молодым полицейским, а потому не научился по-настоящему владеть своим лицом.

— Не увлекайся! — резко прозвучал голос Джексона, Разом оборвавший и разрушивший радужные мечты. — Посмотрел и хватит. Клади на место!

Лоу глубоко вздохнул, точно пробуждаясь от глубокого Сна, и начал засовывать слиток в кожаный кармашек атташе-кейса, пальцы его подрагивали, а потому эта нехитрая операция удалась ему не сразу.

— Вы бы взяли по слиточку, — невинно предложил Кил Рой. — На память о нашей встрече. Я буду нем как рыба, честное слово!

— Помолчали бы о чести.

— Закрой свою грязную пасть!

Эти фразы были произнесены одновременно: первую суховато проговорил Джексон, вторую прорычал Лоу. Кил Рой легонько пожал плечами, как бы принося извинения и говоря — мое дело предложить, а уж вы решайте, как вам поступить удобнее и выгоднее. Джексон встал и оправил форму.

— Закрой чемоданчик, — обратился он к своему помощнику. — Закрой, закрой… Вот так. И не спускай глаз с этого… джентльмена.

Подойдя к телефону, Джексон еще раз оправил форму, откашлялся, а потом связно и четко доложил начальству об успешно проведенной операции и ее результатах. Если бы он внимательнее следил при этом за задержанным, то, видимо, заметил бы, как по лицу Кил Роя скользнула тень удовлетворения, точно случилось именно то, что он ожидал и чего хотел.

По ответным репликам Джексона можно было понять, что босс весьма доволен результатом операции и благодарит исполнителей. Получил Джексон и целый ряд конкретных приказаний, о деталях можно было лишь гадать, но о главном содержании догадаться было легко. Полицейским вместе с задержанным надлежало оставаться на месте, в номере, и ждать прибытия неких чинов, о которых Джексон говорил с несомненным почтением в голосе. Когда Кил Рой понял это, его лицо на секунду отразило непривычную озабоченность, а потом он начал действовать. Пока Джексон заканчивал телефонный разговор, а Лоу, прислушиваясь к нему одним ухом, любовно поглаживал кожаный бочок атташе-кейса, Кил Рой проделал что-то с пакетиком, спрятанным в правой ладони. По-видимому, он включил в пакетике некое пусковое устройство, в результате срабатывания которого в нем началась химическая реакция с выделением газа: пакетик разбух, вздулся и превратился в цилиндрическую пластиковую ампулу, а вернее — в спринцовку с наконечником. Как только Джексон положил телефонную трубку, Кил Рой задержал дыхание, сделал он это совершенно естественно и непринужденно, и начал постепенно, с нарастающей силой сжимать спринцовку-ампулу в ладони. Раздалось едва слышное шипение, на которое полицейские не обратили ровно никакого внимания, тем более что звук и вообще-то невозможно было расслышать из-за городского шума, уровень которого по всему «Тюдор-отелю» был высоким.

— Надеюсь, ты все понял? — не без самодовольства спросил инспектор у своего помощника. — Нам приказано…

Что было приказано, сообщить он не успел: по его лицу подобно ряби на поверхности воды, пробежали недоумение, беспокойство, нарастающая тревога. Глаза его расширились, рот дернулся и судорожно открылся, рука потянулась к горлу, но приостановилась на полпути, делая конвульсивные хватательные движения. Колени у Джексона подогнулись; цепляясь за воздух, он мягко повалился набок, дернулся раз-другой и затих. Лоу успел донельзя изумиться, но сказать ничего не успел. С ним произошло то же самое, что и с его шефом, за одним приятным исключением: он успокоился более комфортабельно — не на полу, а на постели.

Кил Рой воспринял происходящее как нечто само собой разумеющееся. Более того, не дожидаясь конца этой сцены и не обращая внимания на Лоу, который еще судорожно хватался рукой за драгоценный атташе-кейс, он сделал скованными руками несколько быстрых скользящих движений и снял наручники. Именно снял, вовсе не открывая браслетов, снял изящно и непринужденно, как это делают опытные клишники на цирковой арене. Поднявшись из кресла, он взял атташе-кейс, небрежно сбросив с него безжизненную руку Лоу. Положив чемоданчик на секретер и открыв его, Кил Рой пробежался глазами по золотым слиткам, усмехнулся каким-то своим тайным мыслям, достал из ящика секретера несколько плоских пластиковых пакетов, уложил их поверх золота, закрыл крышку атташе-кейса и взял его в левую руку.

Оглядевшись, Кил Рой наклонился к лежащему Джексону, опытной рукой обхватил его запястье, прослушав пульс, удовлетворенно кивнул головой и выпустил руку, Уронив ее на ковер. Потянувшись к окну, Кил Рой слегка приоткрыл его, оставив щель шириной не более ладони, и направился к выходу. Все это время Кил Рой не дышал и, судя по его поведению, не испытывал по этой причине ни малейшего неудобства. Его, казалось бы, неторопливые Движения были в высокой степени слиты в единое динамическое целое, между его отдельными действиями не было даже самой маленькой паузы. Знаток мог бы по своему любоваться движениями Кил Роя в не меньшей степени, чем, скажем, балетоман любуется отточенным танцем балерины.

Возле двери Кил Рой вдруг приостановился, с некоторой грустью обозрел поле своей деятельности, задержавшись взглядом на приоткрытом окне, словно извиняясь перед Джексоном, слегка развел руками и покинул номер.

ПОГОНЯ

Выйдя из номера, Кил Рой аккуратно затворил за собой дверь и неторопливо зашагал к лифту. Возле служебной комнаты стояли горничные-негритянки и оживленно обсуждали что-то, скорее всего, неожиданный визит полиции к постояльцу на их этаже. Горничная, сопровождавшая полицейских, конечно же видела, как на вполне приличного и очень вежливого мистера вдруг нацепили наручники, и, несмотря на запрет и угрозу страшных кар, не преминула поделиться виденным. Заметив спокойно идущего по коридору злодея-постояльца, свидетельница происшествия оборвала свою речь на полуслове и застыла с полуоткрытым ртом. Разом замолчали и все остальные. Оцепеневшая группа чернокожих женщин в белоснежной одежде была очень живописной. Белели полоски зубов, белки глаз, а сами глаза, черные, выпуклые, блестящие, были прикованы к приближающемуся постояльцу, глядя на него с откровенным испугом и тайным, но жгучим любопытством. Проходя мимо этой картинной группы негритянок, стихийно скомпоновавшейся в духе немых театральных сцен, модных в прошлом веке, Кил Рой вежливо поклонился и сказал:

— Все в порядке, леди. Произошло небольшое недоразумение. В номере оставлена засада на триггермана, который вот-вот должен появиться. Вам настоятельно рекомендовано не заходить туда ни под каким видом!

И, еще раз поклонившись, постоялец спокойно проследовал к лифту. Он был уверен, что теперь без нажима со стороны начальства или полиции никто из служебного персонала гостиницы не посмеет сунуться в номер. Даже непосвященному все растолкуют, перебивая друг друга, и удержат от этого поистине самоубийственного поступка. Подумать только, засада на триггермана! Горничные в этом отношении были очень опытными дамами, уж кто-кто, а они-то отлично знали, как легко в ситуациях такого рода нажимаются спусковые крючки.

Находясь уже в кабине лифта, Кил Рой с удовлетворением подумал, что он психологически правильно разыграл свою роль и с полицейскими в номере, и с горничными в коридоре. Правильно и то, что он не стал менять свой облик или маскироваться очками-светофильтрами и шляпой после того, как разделался с полицейскими. Его могли если и не узнать, то заподозрить, а реакция людей в таких обстоятельствах может быть самой неожиданной, вплоть до самой агрессивной. Конечно, он все равно не позволил бы себя задержать, но к чему лишняя возня, ненужная кровь и ненароком сломанные кости? И теперь, перед выходом из гостиницы, не стоит маскироваться. Не может быть, чтобы нью-йоркская полиция — одна из лучших в мире — не взяла под наблюдение его голубой «шевроле», а наблюдатели не были бы проинформированы о том, что сам Кил Рой задержан и находится под охраной в своем номере. Наблюдение за машиной ведется для решения смутной задачи — выявления сообщников и соучастников. Появление на стоянке Кил Роя в его настоящем виде вызовет недоумение, определенную растерянность. Последуют радиозапросы, обращенные к руководству операцией, а может быть, и к полицейским, которые должны этого Кил Роя охранять. Все это создаст резерв времени, вполне достаточный для того, чтобы сесть за руль и набрать скорость. Не исключено, что в «шевроле» ухитрились устроить засаду — подсадили туда опытного детектива-волкодава, однако и этот вариант заранее учтен, предусмотрен, а поэтому и не страшен.

Кил Рой не ошибался в своих прогнозах, голубой «шевроле» был под наблюдением. Неподалеку от него стоял потрепанный «бьюик», под капотом которого, однако же, скрывался новейший двигатель, мощность которого почти вдвое превышала мощность моторов серийных автомобилей этой марки. Соответствующим образом была доработана и ходовая часть, так что этот псевдостаренький «бьюик» свободно развивал скорость свыше ста шестидесяти миль в Час. В автомобиле сидели двое полицейских, двое детективов в цивильной одежде — в костюмах с галстуками, легких плащах и мягких шляпах. Они держали в руках иллюстрированные журналы и следили за голубым «шевроле» и всеми подходами к нему. Занятие было для них привычным, детективы вели наблюдение квалифицированно, без лишнего напряжения и ненужной старательности. Они и в самом деле успевали просматривать красочные иллюстрации, обращая внимание друг друга на особенно удачные снимки и выразительные детали.

Сидевший на заднем сиденье старший группы сержант Стив Каррингтон сразу же обратил внимание на статного мужчину с черным атташе-кейсом, который, выйдя из гостиницы, уверенно направился к припаркованным машинам.

— Посмотри, Ред. Похож на объект! — сказал он заинтересованно, но с некоторым беспокойством.

— Похож. И даже очень, — после секундной паузы подтвердил шофер.

— Свяжись с Джексоном, — приказал сержант и сам нажал кнопку командной радиостанции. — Ральф, будь наготове.

— Понял, — ответил без паузы Ральф, сидевший в засаде в проходе между сиденьями голубого «шевроле».

— Джексон что-то не отвечает!

— Без паники, — сухо проговорил сержант. — Ребята заняты делом. Наблюдай за объектом.

«Объект», замедливший было шаг, когда ему пришлось пробираться через волну плотно шедших людей, выбрался на относительно свободное пространство и снова прибавил ходу. Шел он уверенно, отнюдь не торопясь, не оглядывался по сторонам и вообще не нервничал. Не стал он и темнить, делая вид, что направляется к какой-то другой машине или просто минует стоянку. Нет, «объект» направлялся прямо к голубому «шевроле», ничуть не скрывая своих намерений.

— Ральф, он идет к машине.

— Понял.

— Дай ему сесть за руль. В случае чего — получишь по затылку.

— Да понял я!

Едва Ральф успел договорить эту фразу, как увидел силуэт, фигуру «объекта», остановившегося возле передней дверцы машины. Отпирая ее, он на секунду, точно специально для обозрения, подставил наблюдателям свой профиль.

— Он! Кил Рой! Побей меня Бог! — вполголоса сказал шофер.

— Вижу.

Кил Рой отпер дверцу, сунул ключи в карман, бросил внутрь машины атташе-кейс…

— Приготовиться!

Сержант отложил журнал в сторону, снял пистолет с предохранителя и взялся за дверную ручку. Шофер повторил его действия. Кил Рой между тем сел на водительское место и захлопнул за собой дверцу. Никто и не заметил, что параллельно с этими действиями он резко сжал в ладони и перебросил на заднее сиденье пластиковую ампулу-спринцовку. Видимо, эта ампула была несколько иной конструкции, чем та, какой он пользовался в гостинице, потому что взорвалась она, скорее лопнула, словно откупорили бутылку шампанского. Кил Рой не стал пользоваться ключом зажигания, а опустив руку под приборный щиток, включил потайную кнопку, тщательно вделанную заподлицо с корпусом щитка, так что заметить ее было нелегко даже при тщательном осмотре. Мотор легко запустился, Кил Рой мысленно поблагодарил механика-драйвера за отличную работу, рывком снял машину с места и влился в поток автомобилей.

Расчет Кил Роя в общем и целом оправдался. Группа захвата, приготовившаяся к выходу из машины, но отнюдь не к погоне, на некоторое время растерялась. И сержант, и шофер невольно, незаметно для самих себя тянули время — ждали, что вот-вот голубой «шевроле» остановится и в знак того, что дело сделано, Ральф распахнет заднюю дверцу. Но когда «шевроле» начал, так сказать, втискиваться в скользящую мимо отеля угрюмо ворчащую ленту автомобилей, сержант точно проснулся.

— Чего стоишь? — толкнул он в спину шофера. — Вперед!

Тот запустил двигатель и, срывая машину с места, сквозь зубы спросил:

— Что же с Ральфом?

— Узнаем. Смелее!

Через несколько секунд ситуация в известной мере прояснилась и стабилизировалась: зрительный контакт с голубым «шевроле», вообще говоря, сохранился, но преследуемого и преследователей разделяло несколько шеренг автомобилей. Не теряя времени, сержант Каррингтон связался с руководством операцией и доложил обстановку. Последовал приказ подобраться к «шевроле» как можно ближе в одном из соседних рядов, держаться этого места и пока никаких активных действий не предпринимать. Преследуемый очень опасен! От него можно ожидать любых сюрпризов: неожиданных маневров, стрельбы, гранаты, газовой атаки… Сержанта осторожно проинформировали о том, что Джексон и его напарник отравлены неизвестным сильнодействующим газом, но, слава Богу, помощь подоспела вовремя и жизнь товарищей, судя по всему, вне опасности.

— Может быть, и Ральф живой, — пробормотал шофер.

Ральф, находившийся в засаде в голубом «шевроле» был его другом и собратом по многим опасным делам. Шофер нервничал, слишком рисковал, чтобы занять нужную позицию относительно преследуемого, поэтому сержант предупредил:

— Повнимательнее, Ред.

— Все будет люкс!

Против ожидания и вопреки полученной информации преследуемый не предпринимал дорожных уловок и не прибегал к хитроумному маневрированию. Если говорить честно, то именно это обстоятельство и тревожило сержанта все больше и больше. Но когда «шевроле» вырвался на набережную Ист-ривер, по которой проходила скоростная магистраль — дорога Франклина Рузвельта, он вздохнул с облегчением.

— Теперь деваться ему некуда.

— Это точно, — подтвердил шофер. — Попалась птичка.

Дорога Франклина Рузвельта не имела пересечений, поэтому блокировать ее было проще простого. Лавина машин в шесть рядов шириною, сверкая хромом и никелем, катилась по автостраде как единое целое, как некий гигантский, ворчащий, подергивающий мышцами удав. По левую сторону дороги раскрывалась картина изнанки Тюдор-Сити, жилого района, выросшего в конце Сорок второй авеню, для непривычного взгляда довольно странная картина. На скоростную магистраль, бешено мчащиеся автомобили и реку смотрели задние стены кирпичных зданий — этакий высоченный забор с редкими окнами, расчлененный на отдельные блоки. Справа от дороги тянулась Ист-ривер, соединяющая пролив Лонг-Айленд с бухтой Аппер-Бей и Гудзоном. К реке шел каменный спуск, перепачканный машинным маслом и поросший пыльной травой. По реке буксиры толкали баржи, над водой вились чайки.

«Шевроле», воспользовавшись удобным случаем, вдруг выбрался в крайний правый ряд автомобилей, притерся к самой обочине автострады и резко затормозил. Пока преследователи с немалым для себя и других риском повторяли этот маневр, их пронесло вперед — машину удалось затормозить ярдах в пятидесяти от голубого «шевроле». Сержант еще на ходу видел через заднее стекло, как из машины выскочил «объект» и побежал по откосу вниз, к реке. Выскочив из автомобиля, сержант неожиданно осознал, что лишен возможности действовать активно и целеустремленно.

В самом деле, что предпринять — стрелять? Но похитителя золота приказали захватить живым, чтобы вскрыть методику необычного ограбления и установить сообщников. Никому и в голову не приходило, что этот Кил Рой действовал в одиночку. Конечно, и начальники и исполнители хорошо понимают условность приказания — взять живым. В конце концов, все определяется конкретно складывающейся ситуацией преследования. Спасая свою жизнь, полицейский иногда бывает просто вынужден пристрелить беглеца. Но в данном случае беглец никому не угрожал, он просто бежал к реке, вот и все! Стрелять в него не было ровно никаких оснований. Другое дело, если бы «объекта» ждала на воде лодка, катер, акваланг или нечто в этом роде. По крайней мере, тогда в этом неожиданном стремлении Кил Роя к реке был хотя бы какой-то смысл. А так, зачем он бежал к воде, было совершенно непонятно! Ведь и дураку ясно, что ежели не удалось удрать на машине, то уж никак не удастся уйти вплавь просто так, без снаряжения, по такой оживленной реке, как Ист-ривер.

Все, что мог сделать в сложившейся обстановке сержант, — это проинформировать о случившемся руководство операцией, а потом отрезать преследуемому обратный путь — к дороге и автомобилям. Он так и поступил. И что делает ему честь, не забыл о своем товарище по профессии — Ральфе, который вне всякого сомнения находился сейчас в голубом «шевроле». Коротко доложив обстановку, сержант бросил шоферу:

— Посмотри, что с Ральфом. И ко мне!

Достав из кармана пистолет, он снял его с предохранителя и начал без особой торопливости спускаться к реке. Оглядевшись по пути, он почувствовал облегчение: в полутора сотнях ярдов ниже по течению к реке сбегало несколько полицейских. Нет сомнений, что через минуту-другую появится и быстроходный катер. Кил Рой попался — пути отхода отрезаны, деваться ему некуда!

Между тем преследуемый остановился возле самой кромки воды и оглянулся. Сержант поднял пистолет и для устрашения дважды выстрелил поверх головы неудачливого беглеца.

— Не дури! Сдавайся!


Беглец засмеялся, помахал сержанту рукой и, прижав атташе-кейс к груди левой рукой, вбежал в воду и нырнул. Нырнул и скрылся из глаз, оставив после себя лишь расходящиеся круги. Сержант плюнул с досады — вот дурак, утонет еще, придется искать тело — и поторопился со спуском.

— Живой! — торжествующе крикнул сверху шофер. — Сейчас очухается!

— Ну и слава Богу, — рассеянно проговорил сержант.

Он стоял теперь у самой воды и шарил глазами по поверхности реки. Она была девственно спокойной — ни пузырей, ни бурунчиков, ни всплесков. Сержант посмотрел на часы. Сколько может пробыть под водой опытный ныряльщик? Говорят, ловцы жемчуга, которых прогресс еще не снабдил аквалангами, терпят до трех минут. Вряд ли этот тип в костюме, ботинках и с атташе-кейсом в руках выдержит больше. За эти три минуты дальше сотни ярдов ему нипочем не уйти, поэтому самое разумное — это стоять на месте и ждать, когда этот оригинал, отфыркиваясь, появится на поверхности воды, а потом уже с улыбкой на лице и с пистолетом в руке диктовать ему свои условия.

Но прошло и три минуты, и пять минут, а беглец-ныряльщик на поверхности реки не показывался, он канул в воду в буквальном смысле этого слова. Прибыл катер с полицейскими, а затем другой — с опытными аквалангистами. Эти искушенные дети моря, а вернее, его приемыши тщательно прочесали прибрежный участок Ист-ривер, все более и более расширяя район своих поисков, но так и не нашли ни трупа беглеца, ни чемоданчика с золотом. Поиски продолжались целый день до захода солнца, их намеревались продолжать и на следующий. Но целый ряд экстраординарных событий помешал осуществлению этого намерения.

ДЕЛА СЕМЕЙНЫЕ

Полковник Мейседон, заместитель начальника армейского отдела разведуправления министерства обороны читал перед сном детектив. Это было его давней традицией — читать перед сном, и главным образом детективы Приятно перед мягким, почти невесомым падением в добрые объятия Морфея отрешиться от многогранных, почти непостижимых сложностей реального мира и погрузиться в царство условных, упрощенных ценностей. В царство своеобразных шахмат, в котором фигуры и пешки заменены более или менее удачно подобранными человеческими схемами. Черные фигуры — это преступники и вообще носители зла, белые — это сыщики и персонажи если не добрые, то, по крайней мере, к добру стремящиеся, а пешки — простые люди, не представляющие особого интереса, жертвовать которыми можно, в принципе, без особого сожаления. Действия обитателей детективного царства, как и ходы шахматных фигур, подчинены жестким правилам, нарушать которые во избежание провала книги и авторского конфуза не рекомендуется. И даже талантливые попытки отойти от этих правил являются своеобразными правилами второго рода, хорошо известными и авторам детективов и читателям. Мейседон чувствовал себя очень удобно и покойно в детективных царствах. То обстоятельство, что зачастую он наперед угадывал развитие действия, не только его не раздражало, а, наоборот, умиротворяло и утверждало в собственной значимости и проницательности. Минут двадцать — тридцать, и, несмотря на свирепые схватки и кровавые драмы детективных героев, Мейседон воспринимал их как оригинальные шахматные комбинации с жертвами фигур, глаза заместителя начинали слипаться. Он гасил свет и мирно засыпал. Правда, в последнее время успешному развитию этого благотворного процесса мешала картина пустующей кровати, на которой, по идее, должна была бы располагаться его супруга Сильвия Мейседон. Полковник не только не знал, где находилась в этот момент его жена и что она делала, он не знал, женат ли он вообще в собственном смысле этого слова! Ситуация была очень запутана, неоднозначна и противоречива; если Мейседон вспоминал о Сильвии, спокойствие покидало его, и он долго не мог заснуть. Супружеская жизнь — не шахматы и не детективное царство. Полковник в недалеком прошлом получил по этому поводу предметный урок, поэтому, чтобы не терять благорасположения духа, он, выключая свет, старался не смотреть на пустующую кровать.

В этот знаменательный вечер, когда Мейседон еще не спел почувствовать приближения желанной дремоты, зазвонил телефон. Полковник снял трубку.

— Слушаю.

Отвечая по домашнему телефону, Мейседон никогда не называл своего имени — работа в Пентагоне накладывала некоторую специфику на его характер и поведение.

— Это вы, баззард? — пропел знакомый насмешливый тенорок. — Похоже, вы еще не спите. И это очень кстати!

— Приветствую вас, Чарльз.

— Взаимно, баззард.

— Почему же кстати?

— Потому что спросонья люди бывают глупее обычного и плохо соображают. Особенно служители Марса.

Мейседон успел привыкнуть к экстравагантностям Уотсона и не обращал внимания на его шуточки.

— А мне нужно соображать?

— Соображать нужно всегда, мой полковник. Вы не собираетесь уезжать? В командировку, в отпуск или что-нибудь в этом роде?

Мейседон на секунду задумался и пожал плечами.

— Да нет, не собираюсь.

— Прекрасно. И не собирайтесь. А уж если на вас начнет давить начальство, немедленно поставьте меня в известность.

Полковник насторожился.

— А в чем дело?

— Уровень трансцендентности угрожающе высок, баззард, — с какой-то ехидцей уведомил тенорок. — Он и вообще-то был аномальным в последнее время. А сегодня подскочил так, что я вынужден был проверить и программу, и машину. Все в порядке. За исключением, разумеется, того обстоятельства, что благополучие человеческой цивилизации висит теперь на ниточке.

Мейседон открыл было рот, но снова закрыл его. Он ожидал услышать от Уотсона что угодно, но только не это! Совладав наконец с собой, полковник сдержанно спросил:

— Надеюсь, вы шутите, Чарльз?

Уотсон засмеялся, видимо, очень довольный тем, что озадачил пентагоновца.

— Шучу, Генри, шучу. В отношении благополучия человечества шучу. А вот что касается угрожающего уровня трансцендентности, то это вполне серьезно. Если мировые события и дальше будут развиваться сходным образом то в ближайшее время будет объявлена тревога.

— Уму непостижимо! Вы не можете намекнуть, в чем дело?

— Это не телефонный разговор, баззард. Могу лишь сказать, что вся закавыка в некоей таинственной личности, которая вытворяет черт знает что!

Мейседон вытер лоб, лишь после этого машинального жеста обнаружив, что на нем выступила испарина.

— Ну и ну! — Полковник помолчал, после этой паузы голос его обрел обычную твердость. — Послушайте Чарльз, вы серьезно верите в возможность объявления тревоги? Не «ангельской» тревоги, а настоящей?

— А что такое «ангельская» тревога? — с искренним любопытством спросил Уотсон.

— Бог мой, да неужели вы не знаете, что «ангелами» называют ложные отметки на экранах радаров? Отсюда и название тревоги!

— Интересно! Знаете, если мы имеет дело с ангелом, с ангелом-хранителем или с ангелом смерти — это уже второй вопрос, то тревогу можно будет назвать именно ангельской. — Уотсон пискляво рассмеялся и уже серьезно закончил: — Вы же знаете, что программа утверждена. Ее контрольная часть запихана в машину. Значит, тревогу будет объявлять машина. Мое дело сторона! Так-то, баззард.

Мейседон промолчал. Уотсон, не дождавшийся ответной реплики, напомнил:

— В общем, постарайтесь в ближайшие дни не отлучаться из столицы, а если на вас будут давить — звоните.

Мейседон вздохнул.

— Понял, Чарльз.

— Вот и отлично. Доброй ночи! — в голосе Уотсона отчетливо прозвучали ехидные нотки.

— Доброй ночи, — буркнул полковник и положил трубку.

Некоторое время Мейседон лежал на спине и смотрел в потолок. Нельзя сказать, чтобы он был удивлен. Разве можно удивиться, увидев, как к тебе в комнату входит Белоснежка в сопровождении семи гномов? Или бравый Кот в Сапогах? Или пенорожденная Афродита, окруженная лукавыми амурчиками с луками и стрелами? Человек в таких ситуациях испытывает не удивление, а обалдение, сопровождающееся прострацией и отсутствием способности логически мыслить. Тревога по уровню трансцендентности! Чем не второе пришествие? Как его втянули в эту историю? С чего началось? Взгляд Мейседона упал на пустующую кровать супруги. Верно, началось с того, а он надумал разводиться с Сильвией, а еще вернее, с того что он на ней женился.

Мейседон был офицером привилегированной категории, пойнтером, сие словечко на армейском сленге означает, что в свое время он окончил своего рода войсковую академию — Вест-Пойнт. Но во время учебы особыми успехами Мейседон не блистал, влиятельных родственников и протекционных связей не имел, а поэтому карьера его складывалась ни шатко, ни валко. В качестве офицера армейской разведки Мейседон объездил, а вернее, облетал полмира. Принимал некоторое участие во вьетнамской войне, во время конфликтных ситуаций бывал на Ближнем Востоке и в некоторых странах Африки, периодически наезжал на европейский континент и вообще появлялся практически всюду, куда американский милитаризм успел протянуть свои щупальца и либо уже свил, либо еще только свивал свои осиные гнездышки. Может быть, потому, что Мейседон больше времени проводил в разъездах, нежели сидел на одном месте, он и оставался холостым до весьма критического по американским понятиям тридцатидвухлетнего возраста.

Сильвия происходила из семьи бизнесмена, не очень крупного, но достаточно солидного. Ее отец Эдуард Мил-тон занимал прочное положение в компании «Радио корпорейшн оф Америка» и стоил не один десяток миллионов долларов. К моменту знакомства с Мейседоном Сильвия успела побывать замужем за солидным человеком из делового мира. Уйдя в мир иной и лучший, нельзя сказать, что это случилось уж слишком преждевременно, — ему было тогда шестьдесят четыре года, супруг оставил Сильвии дом и полмиллиона долларов. Она не стесняясь говорила потом Мейседону, что рассчитывала на гораздо большее. Но престарелый супруг, который, казалось, души не чаял в своей молоденькой жене, оказался, по словам Сильвии, человеком лживым и двуличным. Большую часть своего состояния он завещал своей первой жене, с которой расстался чуть ли не четверть века тому назад, и двум взрослым детям — сыну и дочери, которая, кстати говоря, была на три года старше Сильвии. «Нет, какое коварство и неблагодарность!» — с откровенным негодованием говорила она по этому поводу. Дело тут было, однако, не только в коварстве или вдруг проснувшейся любви к своим отпрыскам, но и в некоторых весьма тонких, хотя и не очень деликатных обстоятельствах, но Мейседон долгое время ничего не знал об этом.

Тридцатидвухлетний майор Мейседон прибыл к берегам Потомака на несколько дней, он сопровождал некие важные документы, направленные в Пентагон из Южной Кореи. Совершенно случайно он попал на вечеринку к одному из однокашников-пойнтеров, который вот уже несколько лет работал в Биг-Хаус. Тоже чисто случайно на этой же вечеринке оказалась и Сильвия. Мейседону приглянулась живая, очаровательная женщина, естественная непосредственность которой была смягчена воспитанием и светским лоском. Конечно, дело тут было еще и в том, что он просто соскучился по женщинам европейского типа и изобилующей милыми сложностями непокупной любви. Ну, а Сильвии откровенно понравился статный офицер, так много видевший на своем веку, в меру насмешливый и остроумный. Если это была и не любовь с первого взгляда, то нечто весьма на нее похожее.

Сильвия сдалась на третий день знакомства. Она объясняла некоторую свою поспешность в таком серьезном деле тем, что Мейседон должен был очень скоро и, может быть, надолго улететь в экзотическую Южную Корею. Мейседон был приятно удивлен, узнав, что имеет дело с независимой и достаточно богатой женщиной, вхожей в деловые и светские круги столицы. И Сильвия была приятно удивлена, обнаружив, что бравый, но такой наивный майор ничего не знал о ее общественном и финансовом положении. Собственно, в первую же ночь, которую они провели вместе, и был решен в принципе, так сказать, стратегически, вопрос об их браке. Правда, Мейседона, человека военного, приученного к ясности и определенности, сильно смущали чисто тактические проблемы: Сильвия жила на берегу Потомака, Мейседон служил в Южной Корее, отделенной от его возлюбленной водами Пэсифика и платформой североамериканского континента. Но Сильвия, может быть, потому, что она ничего не знала об основах тактического искусства, отнеслась к этой проблеме очень легкомысленно. Надо просто подождать, сказала она с непонятной уверенностью, и все как-нибудь само собой образуется. Ну, а если не образуется, тогда она скажет своему дедди, и уж дедди обязательно что-нибудь придумает. Генри должен спокойно лететь в свою грязную Корею и ждать перевода домой, в Штаты. От него требуется лишь одно: хранить Сильвии верность и не обращать внимания на всех этих скиппи, чак джаб, галл и других ужасных женщин. Специфическая лексическая осведомленность Сильвии произвела на Мейседона не очень приятное впечатление, но ее хорошенький ротик произносил эти слова с такой очаровательной непосредственностью, что Генри тут же простил ее: вряд ли она толком понимала что говорит. О его переводе на континент Сильвия говорила с такой простотой и убежденностью, что Мейседон решил ей поверить. В конце концов, проявляя такую доверчивость, он ведь ровно ничего не терял, зато приобрести мог очень многое. И все-таки Мейседон был несколько ошарашен, когда менее чем через месяц его действительно отозвали в Штаты — на трехмесячные курсы оперативников.

На втором месяце пребывания на этих курсах Генри Мейседон сделал официальное предложение Сильвии, а затем испросил согласия на руку дочери у Эдуарда Милтона. Мейседон познакомился с Милтоном еще во время первого визита в Вашингтон перед отлетом в Южную Корею. Сильвия очень хотела этого знакомства и сумела настоять на своем. Мейседон чувствовал, что отец Сильвии, немногословный суровый старик, — он выглядел именно стариком и, хотя был еще крепок духом и телом, нимало не старался скрыть свой возраст, — все это время внимательно к нему прислушивался и приглядывался. Как-то в ходе ничего не значащего разговора старый бизнесмен мимоходом пожаловался, что компания «ИБМ» перехватила у «Радио корпорейшн» львиную долю военных заказов. И произошло это потому, что «ИБМ» гораздо лучше информирована о программах и планах военного министерства. Мейседон тогда еще не совсем понял, куда ветер дует, но реплику эту хорошо запомнил и сделал для себя некоторые выводы.

Выслушав Мейседона, Милтон не ответил ни да, ни нет, а предложил майору присесть у камина и угостил коктейлем собственного приготовления, что было очевидным знаком милости и доброго расположения духа.

— Надеюсь, вы понимаете, Генри, что это очень серьезный шаг в вашей жизни. Очень, очень серьезный!

— Отлично понимаю!

— Прекрасно. — Старик отпил глоток и продолжал задумчиво: — Я люблю свою дочь, Генри. Она привыкла к определенному кругу людей, к комфорту. Ей будет непривычно и тяжело мотаться с вами по всем этим Палестинам, Египтам и Кореям. И даже в самих Штатах ей будет трудно привыкнуть к положению жены обыкновенного офицера. Гарнизонная жизнь есть гарнизонная жизнь я знаю, что это такое.

Мейседон молчал, но сердце у него сжалось; в тот период он был по-настоящему влюблен в свою Си и лучшей жены для себя не желал. Но что он мог сказать старику? Ведь тот был кругом прав! Милтон посмотрел на поскучневшее лицо Мейседона, чуточку улыбнулся и мягко добавил:

— Я думаю, вы будете с Сильвией хорошей парой. Но вам нужно остаться в столице, Генри. Только в столице и нигде больше! Надо устроиться с пользой для службы и для дела. Для дела семьи и всей фамилии.

— Да разве я против? — вырвалось у Генри. — Разведуправление обороны — прекрасное и перспективное место, но попасть туда очень трудно, почти невозможно.

Милтон отпил глоток коктейля.

— Разведуправление? — задумчиво переспросил он. — Почему именно разведуправление?

Мейседон был рад поставленному вопросу, ответ на него был давно составлен и продуман.

— Потому что разведуправление в наибольшей степени информировано о планах и программах Пентагона. Ведь оно координирует деятельность разведок армии, авиации и флота. И знает нечто и сверх чисто военных мероприятий.

Милтон некоторое время раздумывал, глядя на огонь за каминной решеткой. Потом негромко, точно размышляя вслух, проговорил:

— Что ж, мне думается, мы сработаемся, сынок.

— А я так уверен в этом, мистер Милтон! — без паузы отозвался Мейседон.

Старик улыбнулся, его тяжелое лицо собралось крупными складками, но выцветшие голубые глаза смотрели молодо и ясно. С неожиданной легкостью подняв из кресла свое большое костлявое тело, Милтон положил руку на плечо Мейседона, предупреждая и его попытку подняться, и веско, как о деле давно решенном, сказал:

— Вы никуда не уедете из столицы после этих дурацких курсов. Вы будете служить в Форт-Фамбле, в Пентагоне. И именно в разведуправлении!

Сердце Мейседона забилось.

— Благодарю, мистер Милтон.

— Ну-ну! Если вы для меня сынок, то я для вас отец.

— Благодарю, отец.

Милтон слегка сжал плечо будущего зятя.

— Поработайте там, осмотритесь, заведите полезные знакомства. Ну, а потом уж поговорим о серьезных делах. — Он усмехнулся. — Играете на бирже? С переменным успехом?

— Да, отец.

— Прекратите. У вас слишком мало связей и еще меньше денег, чтобы добиться успеха в этом бизнесе. Приобретите акции «Радио корпорейшн», я скажу, когда и какие.

— Да, отец, я все понял.

— Вот и отлично. А теперь иди и обрадуй девочку, она ждет. — И, дружески тряхнув Мейседона за плечо, старик удалился.

К Сильвии Мейседону идти не пришлось, она сама выбежала из соседней комнаты и бросилась ему на шею.

Старик Милтон не обманул. После окончания курсов неожиданно для своих коллег, но не для себя, Мейседон получил назначение в разведуправление и влился в число тех тридцати тысяч человек, которые служили и работали в Пентагоне. А спустя некоторое время его банковский счет начал не очень быстро, но неуклонно расти за счет доходов, получаемых и от акций и помимо акций, но все-таки от «Радио корпорейшн оф Америка». Мейседон регулярно поставлял секретную и совершенно секретную военную информацию Милтону. Он имел дело исключительно со своим тестем, причем передача информации носила характер дружеской, доверительной беседы. Но Мейседон вовсе не был наивным или глупым человеком, он понимал, что, как ни верти и ни прикрывайся родственными связями и порядочностью Милтона, а он стал пусть не совсем обыкновенным, но все-таки шпионом. Платным экономическим шпионом, которого компания «Радио корпорейшн» внедрила в достаточно высокую сферу. Надо сказать, что любовь к родине, долг и честь не были для Генри Мейседона пустыми звуками и расхожими ценностями, возможно, он был в этом отношении несколько старомоден и недостаточно рационален. Он и во Вьетнам поехал добровольцем, искренне полагая, что престижу великого государства, Соединенным Штатам, в Индокитае нанесен чувствительный удар и что виновники, может быть, и не очень жестоко, но непременно должны быть наказаны. Потом он, конечно, понял, что совершил глупость, и, когда после ранения его направили на континент, вздохнул с превеликим облегчением. Но в глубине души он чувствовал себя способным на еще одну глупость, если сложится соответствующая мировая ситуация. Уже работая в разведуправлении, он несколько раз и с большой охотой бывал в Израиле, хотя, если говорить честно, не испытывал особой симпатии ни к евреям, ни к идеям международного сионизма. Но в Израиле был поставлен на карту престиж его любимой родины!

В общем, поставляя экономическую информацию компании «Радио корпорейшн», Мейседон испытывал определенную неловкость и угрызения совести. Опытный Милтон не мог не заметить этого. Он не придавал особого значения переживаниям зятя, хорошо зная великолепные адаптационные способности хомо сапиенса и его поистине неистощимую фантазию в аспекте самооправдания. Но, видя, что болезнь затягивается и грозит превратиться в своеобразный комплекс неполноценности, старый бизнесмен счел за лучшее откровенно поговорить с Мейседоном. Милтон сказал, что догадывается о сомнениях и колебаниях офицера, относится к ним с уважением, но не разделяет их. Конечно, где-нибудь на Кубе, в Советской России или в любом ином тоталитарном государстве без частной собственности разглашение военных секретов — это всегда измена, предательство, и по этому вопросу двух мнений быть не может! Совершенно по-другому обстоит дело в странах с развитой частной инициативой. Процветание и мощь Штатов, их способность защищать самих себя и весь свободный мир прямо зависят от процветания частных фирм, компаний, концернов и консорциумов. Чем лучше идут дела «Радио корпорейшн», тем лучше идут дела всей Америки! Поставка добротных экономических сведений компаниям, которые работают на военные ведомства, — не измена, не предательство, а нужное и доброе дело. В деятельности таких компаний органически сливается частное и общее, личное и государственное; разделять их и невозможно, и опасно, а может быть, и преступно. Так что совесть полковника Мейседона может быть совершенно чиста и спокойна, его сведения используются не во вред, а на благо родины.

Милтон не вполне убедил Мейседона, но все-таки снял большую часть груза с его души, особенно несколько неожиданной заключительной частью этой беседы.

— Помимо всего прочего, сынок, — ласково сказал Милтон после паузы, причем эта ласковость была отнюдь не показной, — ты должен понять, что «Радио корпорейшн» просто обязана получать такую информацию. Иначе она быстро вылетит в трубу! Неужели ты вообразил, что никто не поставляет аналогичные сведения другим компаниям?

Мейседону, разумеется, приходили в голову такие мысли, но тем не менее он слушал старика с большим интересом — его слова лились целебным бальзамом на его душевные раны.

— Мы должны получать сведения о программах по развитию и внедрению военной электроники, и мы будем получать их, чего бы это нам ни стоило. — Милтон улыбнулся не без некоторой грусти. — Не ты, сынок, так кто-нибудь другой. Изменить ситуацию невозможно, а в соответствии с ней к большому бизнесу предъявляются очень жесткие требования.

Понемногу сомнения Мейседона потускнели и превратились в некие бледные тени, которые если и появлялись иногда перед внутренним взором полковника, то уже не тревожили, а вызывали лишь легкую грусть и, пожалуй, любопытство. Он успокоился: что поделаешь, такова жизнь, такова экономическая и политическая система страны, в которой он родился. Мейседон вошел во вкус и стал черпать данные не только из каналов родной армейской разведки, но и обращаться к соседям — к своим коллегам из военно-воздушных и военно-морских сил. Он оказался неплохим психологом и, так сказать, селезенкой чувствовал, кто в свою очередь нуждается в информации и пойдет на обмен. Поток сведений сразу увеличился. Многоопытный Милтон довольно быстро сообразил, в чем тут дело. В принципе одобрив активность зятя, старик вместе с тем учинил ему по форме мягкий, а по существу суровый, бескомпромиссный разнос.

— Ты увлекся, сынок. Не забывай о конкурентах. Любой из твоих коллег может оказаться не только проходным осведомителем, но и провокатором. Будь предельно осторожен, сынок. Если ты попадешь между жерновами двух конкурирующих компаний, твоя карьера прервется если и не навсегда, то очень надолго. А может случиться и самое худшее из того, что вообще может случиться с человеком. А я на тебя рассчитываю! Пожалуй, из моих близких ты единственный человек, на которого я могу положиться в больших делах.

Мейседон поверил старому бизнесмену. Он понял, что его служба в Пентагоне носит вспомогательный, а может быть, и временный характер. И сделал самое умное из того, что мог сделать, — удвоил служебное рвение и осторожность. Однако он достиг уже такого уровня мастерства в своей осведомительной деятельности, что поставляемый им поток информации почти не сократился.

СОМНЕНИЕ

Был ли счастливым брак Мейседона с Сильвией? И да и нет. Мейседону, выходцу из семьи скромного банковского служащего, попавшему в Вест-Пойнт лишь благодаря протекции какого-то очень влиятельного родственника, пришлось ко многому привыкнуть и со многим смириться. Ему пришлось смириться, например, с тем, что Сильвия, сохранив в соответствии с брачным контрактом финансовую независимость, сохранила и большую свободу, планируя времяпрепровождение по собственному усмотрению. Тем более что Мейседон, отдавая много времени службе и бизнесу, далеко не всегда мог сопровождать Сильвию в ее разъездах и развлечениях. У Сильвии была своя жизнь, у него своя, но когда они проводили время вместе, им было хорошо, и ссорились они, особенно в первые годы брака, очень редко. Вообще-то говоря, их любовь и привязанность достигли своего пика где-то на первом году супружества, а потом началось медленное взаимное охлаждение. Но Мейседон считал этот процесс естественным, неизбежным и не придавал ему особого значения. Вечно любить невозможно! Это и прямо, а главным образом косвенно начали вдалбливать в голову Генри еще со школьной скамьи. Об этом на разные лады твердили нескончаемый поток фильмов, книги и вся окружающая жизнь. Чего же удивительного, что Мейседон признал это правило и принял его к руководству? Честно говоря, после того как с помощью старика Милтона он по-настоящему приобщился к бизнесу, Мейседон как бы снял с повестки дня вопрос о личном счастье, предоставив семейной жизни и сопутствующим ей событиям развиваться самим собой.

Была ли Сильвия верна Мейседону? Вряд ли. И к тому, что на этот вопрос не только нельзя было ответить, но и неуместно было его ставить, Мейседону тоже надо было привыкнуть и смириться с этим. Было бы неверно думать, что в среде, к которой принадлежала семья Милтонов, супружеская верность считалась смешной, старомодной и открыто осуждалась, как это имеет место в богеме и кругах хиппианского толка. О супружеской верности попросту не говорили и не спорили, как не говорят и не спорят, скажем, об отправлении естественных надобностей; этого понятия как бы не существовало. Открытый флирт с чужой женой на глазах у ее супруга с поцелуями в шейку, двусмысленными шуточками и изысканными непристойностями был явлением самым заурядным. Одному Богу или дьяволу было известно, чем оборачивались эти так называемые дружеские отношения, когда участники этих щекочущих нервы игр оставались наедине. Случайные, мимолетные и, может быть, длительные, но легкие связи представляли собой нечто вроде ряби на жизни этого общества, они не затрагивали глубинных слоев и почти не отражались ни на семейных, ни на дружеских взаимоотношениях. Измены и связи обнажались и становились предметом обсуждения и осуждения лишь в том случае, когда они не укладывались в привычные рамки, когда они приобретали экстраординарный характер. Причем в разряд экстраординарностей включались и самая грубая, вульгарная открытая страсть, и истинная любовь, которая всегда бывает открытой. Иногда и такая любовь, вопреки всем условностям и разрушая их, все-таки вспыхивала в этой приглаженной, но богатой подводными течениями среде. Светская молва не доносила до ушей Мейседона ничего предосудительного о поведении Сильвии, поэтому он считал себя в этом отношении если не счастливым, то вполне благополучным супругом. Эпизодические связи с другими женщинами, которые приходились главным образом на «холостяцкие» периоды в жизни Мейседона, связанные с собственными командировками или разъездами жены, лишь усиливали впечатление этого благополучия. И вдруг все это показное благополучие полетело к чертям собачьим!

Собственно, это «вдруг» было кажущимся, кризис назревал постепенно, просто Мейседон не замечал, а точнее, подсознательно не желал замечать перемен. Он начал прозревать, причем весьма быстрыми темпами, когда старик Милтон ни с того ни с сего заговорил с ним об эмансипации. Это произошло во время прощальной беседы: Милтон уезжал, точнее, улетал в Европу, чтобы разведать обстановку, подписать ряд контрактов и подготовить почву для последующих деловых операций. Старик намекнул Мейседону, что его вояж связан не только с делами собственно «Радио корпорейшн», а и с решением ряда куда более общих не только экономических, но отчасти и политических проблем. Политика и большой бизнес неразделимы, сказал старик и вскользь добавил, что без крупных взяток ему вряд ли обойтись. Милтон был намерен пробыть в Европе не менее трех недель, а поэтому счел необходимым дать своему зятю целый ряд долгосрочных инструкций.

В этот вечер старик был не похож на самого себя. Какой-то не такой! Сначала Мейседон не понимал, в чем тут дело, но потом догадался, что Милтона что-то беспокоит тревожит. Судя по всему, он говорил иногда об одном, а думал о другом. Милтон вдруг умолкал, точно теряя нить рассуждений, поправлял дрова в камине и после порядочной паузы не без некоторого затруднения возвращался к начатой мысли. В одну из таких затянувшихся пауз старик досадливо тряхнул головой, точно прогоняя надоедливую муху, и без всякой связи с предыдущей мыслью вдруг спросил:

— Послушайте, Генри, ответьте мне откровенно. Как вы, собственно, относитесь к эмансипации?

Ошарашенный этим неожиданным вопросом, Мейседон ответил не сразу и довольно уклончиво:

— Я полагаю, что женщины имеют право на известную самостоятельность и равноправие.

Старик сердито взглянул на него.

— Это ваше убеждение? Или вы это брякнули просто так, чтобы отделаться от меня?

Мейседон снова задумался, мысленно пожалев о том, что не курит: когда человек берет сигарету и щелкает зажигалкой, пауза не кажется столь длинной и неловкой. Но Милтон ждал, не выказывая ни малейшего признака нетерпения, к полковник приободрился:

— Честно говоря, — медленно проговорил он, — я никогда не размышлял серьезно об этой проблеме. Но, как мне представляется, эмансипация — влияние времени. Всеобщая грамотность, атомная энергия, повсеместное внедрение компьютеров, эмансипация — все это разные стороны одного и того же процесса.

— Добавьте сюда разврат, алкоголизм, наркоманию, гомосексуализм — и картина будет полной, — саркастически заметил старик.

— Все это уже было, — миролюбиво заметил Мейседон. — Было и в Ватикане, и при французском королевском дворе, и в русской императорской столице. Только то, что раньше было доступно лишь избранным, теперь доступно почти всем, во всяком случае, в нашей стране. Разве удивительно, что люди немного ошалели?

— Вот именно, ошалели, — мрачно подтвердил Милтон. — Особенно эти самые эмансипированные дамы.

Он хлебнул глоток, поморщился и спросил:

— Вам не кажется, что это пойло сегодня слишком горчит?

Мейседон отпил из своего бокала.

— По-моему, вкус обычный.

— А мне чудится горечь. — Старик сделал еще глоток, поморщился, отставил бокал в сторону и вдруг спросил: — Послушайте, Генри, а почему, собственно, у вас с Сильвией нет детей?

По лицу Мейседона бизнесмен понял, что этот вопрос ему неприятен, а поэтому поспешил добавить:

— Я спрашиваю об этом как отец. Не сердитесь, Генри.

Мейседон ответил не сразу и без всякой охоты:

— Во всяком случае, дело не во мне.

— Я так и думал. Почему бы вам не поговорить с Сильвией серьезно?

— Я пробовал. Она уходит от этого разговора.

Старик в знак понимания покивал головой, подумал и с какой-то странной ноткой в голосе посоветовал:

— И все-таки стоит поговорить с ней еще раз. Стоит, Генри.

Этот разговор оставил у Мейседона странное и отчасти тягостное впечатление недоговоренности. Ему казалось, что старик сказал ему далеко не все, что хотел сказать.

У Мейседона был тренированный ум, приученный к холодному анализу фактов, и от этого анализа ему стало поистине холодно. Сильвия стала очень раздражительной. Споры у них бывали и раньше, но случались они редко и, в общем-то, заканчивались быстро и мирно — они легко шли на взаимные компромиссы, причем инициатива нередко принадлежала именно Сильвии. Теперь же ссоры вспыхивали черт его знает из-за чего! Из-за того, что Генри уронил вилку, надел не тот галстук, использовал не тот одеколон. Однажды во время завтрака, когда Мейседон управлялся с яйцами, сваренными в мешочек, Сильвия вдруг сказала:

— Как некрасиво ты ешь.

Голос у нее был тусклый и равнодушный, может быть, отчасти поэтому Генри поднял на нее глаза и встретил странный — чужой, оценивающий взгляд.

— У тебя челюсти, как капкан, — ответила она на его немой вопрос. — И ты чавкаешь. Вытри губы!

Мейседон пожал плечами, вытер губы салфеткой и миролюбиво сказал:

— Я всегда так ем.

— Вот именно! — Сильвия тряхнула волосами и встала из-за стола.

Эта история произошла месяца три назад, но она вдруг вспомнилась Мейседону так отчетливо, точно Сильвия только-только вышла из комнаты.

Мейседон тогда обиделся, но серьезного значения этой истории не придал. Теперь же, прогоняя ее в памяти, точно киноленту, он с похолодевшим сердцем вдруг понял что, скорее всего, Сильвия его ненавидела. Ненавидела какими-то тайниками своей души, и порой это чувство бывало у нее очень острым… «Я тебя ненавижу! — не раз кричала она ему в разгар ссоры. — Пойми, я тебя ненавижу!» Этим выкрикам Генри не придавал серьезного значения. В пылу гнева, в слезах Сильвия могла наговорить черт-те что. О своей ненависти она кричала ему и до свадьбы, и во время медового месяца, это отнюдь не мешало ей буквально через четверть часа становиться милой, ласковой, любящей женщиной. Ее сестрица, Сондра, бывшая однажды свидетельницей такой сцены, тихонько посоветовала не обращать внимания на Си — она с детства была немного истеричкой. Все это было и было, но у Мейседона вдруг открылись глаза: ему припомнилось, что в последнее время после своих слов о ненависти Сильвия уже не становилась милой, любящей женщиной. Немедленного примирения теперь не наступало. Они замыкались каждый в себе, неприязнь стойко держалась дня два-три, а примирение скорее носило характер перемирия.

И еще одна любопытная деталь. Раньше в разговорах с друзьями, приятелями и знакомыми Мейседон все время получал мимолетные, проходные весточки о Сильвии: кто-то ее видел, некто с ней мило побеседовал, к кому-то она обратилась с пустяковой просьбой и так далее. И вдруг некий странный заговор молчания! Точно Сильвия перестала появляться на людях. Но ведь Генри знал, что это не так. Объяснение могло быть лишь одно: о Сильвии просто избегали говорить в присутствии Мейседона, а Генри хорошо знал, по каким причинам в их среде о женщине избегают говорить в присутствии ее мужа.

И потом этот странный разговор со стариком, эти речи об эмансипации и отсутствии потомства.

Мейседон провел бессонную ночь, терзаясь муками унижения и ревности, и совершенно уверился в том, что у Сильвии есть любовник, без которого она буквально жить не может. Но кто этот любовник, он решить так и не мог. В том обществе, в котором они с Сильвией вращались, внешняя оболочка нравов была очень свободной. Сильвия флиртовала со многими, но ни с кем в особенности. Она допускала некоторые вольности, касавшиеся партнеров по танцам или соседей по коктейлю, но эти вольности никогда не выходили за грань общепринятых и не бросались в глаза. Мейседон не знал, что и подумать. И все-таки, еще и еще раз перебирая всех, даже самых далеких знакомых, Мейседон вспомнил наконец о человеке, образ и облик которого сразу вызвали в его душе новую острую вспышку ревности.

СЮРПРИЗ

На следующий день, в десять часов утра, полковник Мейседон под благовидным предлогом ушел со службы и отправился к свободному художнику Роберту Флинну. Флинн не был знаменитостью, но отнюдь не прозябал в неизвестности. Он работал в ставшей теперь традиционной и тривиальной абстракционистской манере, его картины выставлялись и покупались. Художник имел собственный двухэтажный современный дом, к которому по его личному проекту была пристроена традиционная мастерская со стеклянной крышей. Дом этот, по словам самого Флинна, обошелся ему в кругленькую сумму — что-то около сорока тысяч долларов. Однажды Мейседон побывал на парти в этом доме, на очень шумном и очень разношерстном сборище лиц обоего пола. Он был представлен хозяину и любопытства ради заглянул в мастерскую, стены которой были сплошь увешаны только что начатыми, полузаконченными и уже законченными картинами. Роберт Флинн, бородатый здоровяк лет тридцати пяти, ростом поболее шести футов и весом никак не менее двухсот фунтов, был простым парнем, чуждым всех и всяческих условностей. Но за его простецкими, нарочито грубоватыми манерами Мейседон без особого труда угадал тонкую, легко ранимую натуру. Мейседон это понял, когда Флинн демонстрировал в мастерской некоторые из своих работ. Он говорил о них как бы мимоходом, снисходительно-небрежным тоном, называя их «очередная мазня», «самовыражение после ленча», «полуночные страсти» и в этом роде. Но Мейседон, хорошо знакомый с теорией и практикой допросов, обратил внимание на вазомоторные реакции художника, на нервозность его рук. Руки художника, здоровенные, по-своему деликатные, отлично вылепленные и проработанные лапы, не знали ни секунды покоя. Они переплетались пальцами, потирали одна другую, плавали, а то и взлетали в воздух выразительными жестами. Заметил Мейседон и то, как легко соглашается Флинн с замечаниями так называемых знатоков, торопясь при этом расстаться с критикуемым объектом и перейти к следующей картине. Заметил как оживлялось лицо художника и вспыхивали глаза, когда он слышал не формальные, а настоящие слова одобрения. Полковнику подумалось, что и свою пышную бороду «а-ля Руссос» художник отпустил отчасти для того, чтобы скрыть мимику подвижного лица и таким образом уберечь свои чувства от холодного созерцания чужих глаз.

Мейседон с живописью был знаком весьма поверхностно и столь же поверхностно в ней разбирался, но как человек неглупый и самолюбивый не отказывал себе в удовольствии и об этом предмете иметь собственное мнение. Некоторые из картин Флинна, в которых абстрактные мотивы причудливо сочетались с реалистическими, ему понравились. В особенности одна. Эта картина состояла из двух небольших полотен, художники называли ее диптихом. На первом полотне в несколько условной манере была изображена юная девушка, почти подросток, мечтательно и рассеянно созерцавшая совершенно реалистический пейзаж: излучину реки, зеленый цветущий луг, холмы и заходящее солнце у самого горизонта. На втором полотне изображалась та же девушка, повзрослевшая на несколько лет. На ее по-прежнему красивом лице были тонко подчеркнуты следы опустошенности и порока. Лиричный пейзаж оказывался смятой, уносимой ветром картинкой, нарисованной на листе бумаги, а за этой картинкой вставал абстрагированный, полный ужаса город, на фоне которого как бы в тумане рисовалось грубоватое и насмешливое мужское лицо. Эта картина подверглась особенным нападкам со стороны знатоков. Флинна обвиняли в литературщине и примитивизме, в эклектизме и недопустимом смешении разных стилей и Бог знает еще в чем. В противовес обыкновению Флинн пытался было возражать, но его атаковали столь дружно и активно, что он быстренько перестроил свои возражения на шутливый лад, однако эти шутки звучали не очень-то весело.

Непонятно почему, но Мейседон вдруг рассердился на этих знатоков и снобов, корчащих из себя адептов современного искусства. Дождавшись относительной паузы в их разговоре, он громко и, по всей видимости, вызывающе заявил, что ему лично, не художнику, а простому американцу, диптих очень нравится. Повысив голос и не давая себя перебить, Мейседон постарался как мог обосновать свою точку зрения и предрек картине несомненный успех. Неожиданно его поддержал один из самых авторитетных ценителей. Он сказал, что в диптихе действительно есть искра Божья, которая должна привлекать сердца простых людей. Главным образом он упирал на то, что глас народа — это глас Божий. Долой слюнявое салонное искусство! Спор разгорелся с новой силой, все более приобретая отвлеченный характер, Мейседон участия в нем больше не принимал.

Когда гости художника, покончив с осмотром мастерской, занялись сандвичами, орешками и выпивкой, Флинн с бутылкой мартини в руках, — он небрежно держал ее на весу за горлышко двумя пальцами, — отыскал Мейседона.

— Я бы хотел выпить с вами, мистер… э-э? — Флинн застенчиво поскреб себе бороду.

— Генри. Просто Генри, — с улыбкой сказал Мейседон и подставил рюмку. — С удовольствием.

— О’кей, просто Генри, — согласился художник, наполняя рюмки. — А меня зовут Роб. Просто Роб. Заходите как-нибудь, Генри. Буду рад.

— О’кей. Зайду.

Улыбаясь друг другу, они выпили по глотку мартини, но намечавшийся разговор не получился — помешали. Мейседон действительно собирался навестить художника, он был ему по-человечески симпатичен, но визит не состоялся — помешало неожиданное обстоятельство.

Как-то Мейседон был с Сильвией на концерте симфонической музыки. Честно говоря, музыку эту Мейседон терпеть не мог, да и Сильвия не очень-то ее любила, но это был один из концертов знаменитого филадельфийского оркестра, которым дирижировал какой-то известнейший музыкант, не то русский, не то немец, а может быть, и еврей, так что посещение этого мероприятия было делом престижным. В антракте, ненадолго отлучившись от жены и затем отыскивая ее в праздничной, разодетой толпе людей, Мейседон вдруг с удивлением обнаружил, что она очень оживленно беседует с Робом Флинном. На Флинне был строгий вечерний костюм с белой гвоздикой в петлице, но борода и манера поведения были точно такие же, как и в мастерской. Мейседон хотел подойти, но что-то удержало его, его покоробил рисунок их разговора. Собственно, ничего бросающегося в глаза не было, но Мейседон сразу уловил оттенок интимности, доверительности в их позах, улыбках, в слишком подчеркнутой близости лиц. Заметил Мейседон и то, как Флинн непринужденно, как бы по праву, по-хозяйски взял Сильвию выше локтя за обнаженную руку, и как Сильвия приняла это как нечто совершенно естественное и даже желанное. Неприятное, еще неосознанное ревнивое чувство шевельнулось в груди у Мейседона, но подошел знакомый, и в разговоре с ним это чувство если и не растаяло вовсе то заметно выцвело. Тем не менее он суховато-язвительно поинтересовался у Сильвии, с кем это она так мило беседовала во время антракта.

— О, с целой кучей людей, — пожала она обнаженными плечами.

— Я говорю о рослом бородатом мужчине.

— Да ты посмотри, сколько тут рослых и бородатых!

И в самом деле, бороды тогда, что называется, вошли в моду, особенно среди художников, музыкантов и других служителей муз, поэтому примета, указанная Мейседоном, была не очень-то характерной. Мейседон постарался забыть об этой историйке, но если у него раньше и мелькала иногда мысль о посещении Флинна, то теперь она уже больше не возникала.

Именно об этой театральной истории и о Роберте Флинне и вспомнил Мейседон, терзаясь муками сомнений и ревности после разговора со стариком Милтоном. Почему бы не поговорить с художником? Судя по всему, это честный и откровенный человек. Вряд ли он был тем самым любовником, который вскружил голову бедной Сильвии, она по меньшей мере лет на десять старше Флинна. Если между ними что-то и было, то легкая интрижка, не более того. Но можно надеяться, что Флинну хоть что-нибудь да известно о тайной, неизвестной Мейседону жизни Сильвии. Генри никогда бы не решился на откровенный разговор такого рода с человеком из своей среды, с офицером или бизнесменом, но Флинн — совершенно иное дело. Он был художником, представителем мира богемы; обычные условности, определяемые хорошим тоном и так называемыми правилами приличия, в представлении полковника на него не распространялись.

У Мейседона была тренированная память профессионального разведчика, поэтому он без особого труда отыскал оригинальный дом художника. Ему открыла женщина средних лет, Мейседон затруднился бы сказать, какую роль она играла в этом доме и кем приходилась хозяину: матерью, служанкой или сестрой, ясно было только, что это не жена. Собственно, Мейседон не знал, женат ли художник, но именно с женой ему меньше всего хотелось бы встретиться. Наверное, Мейседон выглядел достаточно солидно, во всяком случае, ему без каких бы то ни было вопросов разрешили пройти в мастерскую. В ответ на приветствие Мейседона Флинн буркнул не оборачиваясь: «Доброе утро», — и продолжал работать над холстом.

В блузе с закатанными по локоть рукавами, с палитрой и кистями бородатый Флинн выглядел весьма картинно и импозантно. День был пасмурный, рабочее место подсвечивали софиты, спектр излучения которых был подобран так удачно, что казалось — мастерская освещена утренним солнцем. На холсте был изображен огромный, во все полотнище, стилизованно, но очень четко выписанный женский глаз; бровь, часть щеки и прядка волос едва выступали из туманного полумрака. Глаз смотрел прямо на Мейседона понимающе и скорбно, из угла его скатывалась крупная, играющая веселыми серебристыми искрами слеза.

— Я бы хотел поговорить с вами, мистер Флинн.

— А я бы не хотел, — рассеянно сказал художник, отступая от картины на два шага и меняя кисть.

— Помнится, вы приглашали меня.

— Что из того? — Художник прищурился, откинул назад голову, разглядывая свою работу, и снова приблизился к холсту. — Зайдите в другой раз.

Но Мейседон отнюдь не был расположен откладывать свой разговор.

— У меня совершенно неотложное дело, — проговорил он с тем большим нажимом, что сознавал — несет явную нелепицу.

Флинн резко обернулся, вид у него был довольно свирепый; можно было подумать, что в левой руке у него щит, а в правой — кинжал, которым он намерен без малейшей жалости проткнуть ненавистного врага. Мейседон сдержанно поклонился.

— Вы что же, не видите, что я работаю? Вы думаете, черт побери, что время только для вас деньги? — начав эту сентенцию довольно яростно, Флинн закончил ее не очень уверенно. Хмуря брови, он все более пристально вглядывался в лицо визитера.

— Видимо, вы забыли меня, — начал было Мейседон, но Флинн не дал ему договорить. Лицо художника расплылось в широкой улыбке. Он швырнул палитру и кисти прямо на пол и шагнул к Мейседону.

— О, Генри! Рад вас видеть!

После традиционного в таких случаях рукопожатия, фамильярного похлопывания по плечам и по спине (Мейседону пришлось ответить тем же) художник потащил его в уголок мастерской, где стоял удивительный стол в окружении не менее удивительных кресел. Столешница был сделана из цельного среза дерева оригинальной, очень неправильной, но близкой к кругу формы диаметром футов около шести, покоилась она на узловатых корнях, словно бы вырастая из пола. А кресла были сооружены из старых пней, причем сиденья были вырублены в столь искусной форме, что Мейседон никак не ощутил жесткости дерева, — ему показалось, что он опустился в мягкое кресло. Ничего подобного Мейседон не видел во время предыдущего посещения мастерской.

— Сам делал, дизайн высшего качества. — Флинн захохотал и похвалился: — Предлагают бросить живопись и поработать для салонов финансовых тузов и деловых боссов. Да ну их к черту!

Художник сел не в кресло, а прямо на стол, и пошлепал ладонью по дереву.

— Клен, трехлетней выдержки. И даром! То есть, я хочу сказать, что он не стоил мне ни цента, только труд и время. Я и хозяину отгрохал такой же гарнитурчик. — Флинн небрежно пнул ногой одно из кресел. — А это из лиственницы. Вечная продукция. Лиственница — удивительное дерево, со временем она становится только крепче.

Художник болтал, а Мейседон вежливо улыбался и думал, как бы побыстрее и половчее повернуть разговор в нужную сторону. И опыт, и интуиция подсказывали, что в такой ситуации лучше сразу брать быка за рога.

— Я ведь к вам по делу, Роб, — сказал он, воспользовавшись паузой.

— Да ну?

— И по весьма щекотливому.

— О! — Флинн засмеялся. — Какой-нибудь заказ? Да вы не стесняйтесь, Генри. Я свиреп только с виду, а так-то — человек нежный и сговорчивый.

Мейседон набрал в грудь побольше воздуху и, как это говорится, прыгнул в холодную воду.

— Простите, Роб, вы знакомы с некоей Сильвией, — полковник запнулся, — с Сильвией Хаксли?

— А-а, с этой потаскушкой! Как же, знаком. — Художник передернул плечами. — Настоящая стерва, но дело свое знает.

Мейседон обладал профессионально поставленным самообладанием, но фраза Флинна, произнесенная обыденным, будничным тоном, чуть не вышибла его из кресла. Видимо, лицо Мейседона отразило нечто, замеченное цепким взглядом художника.

— Удивлены? О, эта особа не лишена примитивной животной хитрости. Она из богатой семьи, а муж у нее какая-то шишка в Пентагоне. Ну, и она, избегая приключений в вашингтонском обществе и в околовоенной среде, научилась ловко обделывать свои делишки на стороне.

— Вы уверены в этом? — негромко уточнил Мейседон.

— В каком смысле? Вы не доверяете молве и предпочитаете сведения из первых рук? — Художник улыбнулся. — Вас интересует, спал ли с ней персонально я?

— Скажем так.

— Разумеется. — Художник сказал об этом без нотки гордости и даже хвастливости. — Она редко пропускает мужчину моего роста и веса. Настоящая би-герл! — Он огладил бороду, присматриваясь к лицу Мейседона. Видимо, оно ему не понравилось, потому что художник доверительно, с некоторым сочувствием спросил: — Послушайте, а коего черта вы заинтересовались этой дамочкой? Уж не покорила ли она ваше сердце? В порочных женщинах есть нечто, притягивающее мужчин. Как у дичи с душком для иных гурманов! — Флинн захохотал и доверительно положил свою лапу на плечо Мейседона. — Плюньте!

В искренности художника сомневаться было невозможно. Мейседон узнал то, что было ему нужно, и держать себя в узде дальше не было ни смысла, ни желания. Мейседон откинулся на жесткую спинку декоративного кресла и провел ладонью по лицу.

— У меня такое ощущение, точно я выкупался в дерьме, — пробормотал он с отвращением.

Флинн беспокойно шевельнулся, приглядываясь к собеседнику.

— Уж не родственница ли она вам? — спросил он с опаской.

— Нет, — вздохнул Мейседон.

— О, — с облегчением протянул художник, — а я было подумал…

— Нет, — тусклым голосом, но весьма решительно перебил его Мейседон. — Это не родственница. Это моя жена.

Реакция Флинна была хоть и слабой, но все-таки некоей психологической компенсацией морального ущерба, нанесенного Мейседону; она помогла полковнику сбросить брезгливое оцепенение и в какой-то мере овладеть собой. Художник вспыхнул, точно неоновая лампочка под критическим напряжением. Мейседон никогда не видел раньше, чтобы зрелые мужчины краснели столь стремительно и интенсивно. На лбу художника выступили бисеринки пота, переливавшиеся в свете софитов радужными огоньками. Флинн, испуганно глядя на Мейседона, пря мо ладонью, испачканной красками, вытер лицо, кое-как сполз со стола и плюхнулся в кресло, расплывшись по нему, как гигантский моллюск.

— Идиотом я родился, идиотом и помру! — уныло выдавил он и в отчаянии постучал себя кулачищем по лбу. — Великий Боже! Какая же я скотина! — Он снова постучал себя кулаком по лбу. — Но кто же мог подумать? Вы же ни капли не похожи на военного! — Флинн между тем перестал колотить себя по лбу и несколько оживился.

— Может быть, нам стоит выпить? — Он с надеждой смотрел на Мейседона. — Разве виски не лучшее лекарство от душевных забот?

— Стоит.

Художник буквально расцвел улыбкой.

— Минуту! У меня есть коллекционный набор — шесть бутылочек по четверть кварты каждая.

Он притащил этот набор, жаренного с солью арахиса, бутылку содовой, бокалы и извинился за то, что не может предложить льда. Все это хозяйство стояло на чудесном резном подносе, сделанном из цельного куска липы. Мейседон, разумеется, догадался, что это еще одно изделие художника. Полковник окончательно овладел собой. Странно, он уже не испытывал чувства ревности, не возникло у него и ничего похожего на ненависть или отчаяние, — никаких бурных эмоций. Брезгливость, гадливость, презрение к Сильвии, да и к самому себе — вот что варилось в глубине его души. Оба они, и Мейседон и художник, испытывали заметную неловкость по отношению друг к другу. Пили непривычно много, во всяком случае, о себе Мейседон мог это утверждать со всей определенностью. Обоим хотелось не просто выпить, но и по-настоящему надраться. И, действительно, они быстро опьянели, а когда опьянели, то уже без стеснения вернулись к интересовавшей их обоих, правда, по разным причинам, теме.

— Как вы с ней рассчитаетесь? — с нескрываемым интересом полюбопытствовал художник. — Пристрелите?

Генри поперхнулся содовой.

— Неужели я похож на этого дурака Отелло?

— Ни капельки не похожи, ни вот столечко, — успокоил его Роб. — У вас кольт? Одиннадцать миллиметров?

— Одиннадцать.

— Чудесно! Это верняк — в шкуре останется дырка величиной с кулак. А мозги так просто расплескиваются! Вжик! И нет больше мыслящего человека. Впрочем, — художник нахмурился, — зачем я вам все это рассказываю? Вы же человек военный, все это знаете лучше меня и на высоком научном уровне.

— У меня была и практика, — мрачно заметил Генри.

— Честно? Вы счастливый человек! Выпьем по этому поводу.

— Выпьем!

Мейседон молча, но очень торжественно и дружелюбно поднял рюмку. Выпив, они некоторое время молча жевали орехи.

— Между прочим, — с заговорщицким видом вдруг заметил художник, — закон очень снисходителен к этим… виновникам убийств на почве ревности.

— Серьезно?

— Вполне. Я консультировался у адвоката. Хотел шлепнуть Беатрису, но потом раздумал. Пусть живет. Потаскушки тоже нужны, в особенности мыслящим людям. Что бы делали без них холостяки? Жуткое дело!

Генри представил себе эту картину, и ему стало так смешно, что он начал все громче и громче смеяться. Глядя на него, захохотал и художник.

— Жуткое дело! — повторил он и добавил: — Но закон снисходителен, могут даже оправдать! Так что вы учтите на всякий случай.

— Да не собираюсь я ее убивать!

На глаза художника навернулись слезы.

— Вы гуманный человек, Генри. Может быть, слишком гуманный. Вы лучше меня. А я — свинья!

— Не мелите чепухи! Вы отличный парень, Роб.

— Может быть. Но вы лучше, гуманнее. Я хотел шлепнуть Беатрису, а вы не хотите. И правильно! Их надо не убивать, а лечить! От нимфомании.

Генри вдруг остервенился.

— Нимфомания! Не понимаю, при чем тут нимфы? Эти прекрасные создания, ублажающие взоры людей и богов! Нимфы… и это самое. Не понимаю!

— Нимфы, — мечтательно повторил художник. — Наяды, дриады, нереиды… Вы правы, прекрасные создания!

— Но почему? — упорствовал Генри. — Распутство… И вдруг нимфы? Почему?

Художник, поглаживая свою роскошную бороду, погрузился в раздумье.

— Наверное, — глубокомысленно заметил он, — дело в том, что нимфы сожительствуют с фавнами. Фавны же похожи на козлов! А чтобы сожительствовать с козлами надо иметь исключительно высокий сексуальный потенциал. Не так ли?

— Интересная мысль!

— Думаю, что так.

— Интересная мысль, — убежденно повторил Генри, — свежая. Но меня смущает эмансипация.

Художник откинулся на спинку лиственничного кресла.

— Почему? Почему вас смущает эта дребедень?

— Мне… трудно собраться с мыслями и изложить проблему обобщенно. — Генри сделал пояснительный витиеватый жест. — Я поясню вам на конкретном примере.

— Валяйте, старина, — поощрил Роб.

— Есть такой балет — «Послеполуденный отдых фавна». Я его видел.

— Я не видел, но есть. Это точно!

— А вот балета «Послеполуденный отдых нимфы» — нет! Разве же это справедливо?

— И действительно. — Художник стукнул своим кулачищем по столу. — Свинство какое! Безобразие! Надо открыть глаза общественному мнению.

— А если так, вправе ли мы?.. Вправе ли мы судить?

— Вы ставите животрепещущую проблему, Генри. — Художник некоторое время пытался поймать ускользающую мысль, лицо его вдруг осветилось улыбкой. — А ведь вы угадали! Тот диптих, «Прозрение», помните? Я получил за него сумасшедшие деньги от одной богатой дамы. Она плакала и говорила, что это напоминало ей ее собственную юность!

— И она плакала? — изумился Генри. — Настоящими слезами?

— Плакала. И я плакал. — Художник порывисто вздохнул. — Но дама эта совсем не похожа на нимфу. Нисколько!

— Обидно!

— Очень обидно. Выпьем?

Они выпили, но ни о нимфах, ни о женщинах больше не говорили. А может быть, и говорили. Мейседон очень смутно и приблизительно припоминал впоследствии последующие события.

ЕЩЕ СЮРПРИЗЫ

Утром Мейседон проснулся с тяжелой головой и еще более тяжелым настроением. Он не сразу вспомнил вчерашнее, а когда вспомнил, испуганно взглянул на кровать жены и вздохнул с облегчением — она была пуста и не разобрана. На покрывале лежала телеграмма. Он смутно помнил, что телеграмму ему вручила удивленная и, пожалуй, даже испуганная служанка, когда поздно вечером Роберт Флинн привез его домой. Теперь, морщась от головной боли, Генри взял телеграфный бланк. Сильвия сообщала, что не смогла до него дозвониться, — это было правдой, дозвониться до него вчера было невозможно, — что болезнь сестры оказалась неожиданно серьезной, а поэтому она задержится у нее примерно на неделю. Второй раз в это утро Мейседон вздохнул с облегчением. Он совершенно не представлял, как он теперь встретится со своей супругой (Боже мой, с супругой!), о чем и как будет с ней говорить. Устроить скандал, может быть, поколотить ее? Глупо! Промолчать и сделать вид, что ничего не знает? Невозможно! Понемногу и с некоторым удивлением он осознал, что, кроме развода, не видит разумного выхода из сложившейся ситуации. Конечно, развестись с Сильвией — это в известной мере поставить крест на своих честолюбивых замыслах в деловой сфере, а может быть, и на служебной карьере. Но что делать? Эх, если бы можно было поговорить с Милтоном! Но старый бизнесмен за океаном. И, скорее всего, он прекрасно осведомлен о приключениях своей распутной дочери. Не случайно же он завел с Генри тот многозначительный разговор об эмансипации. А развод — дело серьезное!

За завтраком (крепкий колумбийский кофе и два яйца всмятку, больше Мейседон протолкнуть в себя ничего не мог) Генри вдруг кольнуло острое сомнение. Почему, собственно, он так безусловно и сразу поверил Робу Флинну? Конечно, художник добрый и очень симпатичный парень, но полковнику было прекрасно известно, что для провокаций и дезинформации чаще всего как раз и используют симпатичных людей, честность которых, на первый взгляд, не вызывает никаких сомнений. Короче говоря, нужны доказательства, факты: письма, фотографии, магнитофонные записи. Железные, проверенные, доказательные факты нужны и для развода, если Мейседон в конце концов решится на такой шаг. Без таких фактов Мейседона могут принять за параноика и, чего доброго, упрятать в сумасшедший дом! Добравшись до этого пункта размышлений Мейседон вспомнил о Рэе Харви.

Мейседон впервые встретил Харви в Вашингтоне года два назад. Это случилось в обеденном зале офицерского клуба, этого старомодного девятиэтажного здания из кирпича, которое расположено в четверти часа езды на автомобиле от Пентагона. Это было во время ленча. Мейседон сначала не понял, чем привлек его внимание рослый, спортивного вида зрелый мужчина в прекрасно сшитом, дорогом костюме — сером в мелкую узенькую полоску. Что-то знакомое было в его сутуловатой фигуре, свободных, несколько медлительных движениях. Мужчина занял столик неподалеку, огляделся и, встретившись взглядом с Мейседоном, поклонился со сдержанной улыбкой. Машинально ответив кивком, Мейседон некоторое время, морща лоб, вглядывался в этого человека и вдруг, узнав в нем лихого разведчика, командира отделения «зеленых беретов» Рэя Харви, чуть не выронил стакан с томатным соком. Харви, поняв, что его узнали, улыбнулся шире и поклонился еще раз. Мейседон в молчаливом удивлении театрально развел руками, поспешно допил сок и, благо с завтраком было покончено, направился к Рэю.

— Вы ли это? Здесь, в округе Колумбия? И в таком импозантном виде?

— Я, сэр. Собственной персоной.

Ладонь Харви, как и прежде, была твердой, словно выточенной из дуба. Прежними были серые грустноватые глаза, в которых иногда, вроде бы и совсем некстати, мелькали насмешливые искорки. Но полное достоинства выражение лица! Этот дорогой костюм, хорошо подобранный галстук, золотая заколка с жемчужиной!

— Великий Боже! Вы прекрасно выглядите. Наверное, уже дослужились до капитана? Вы разрешите?

— О, прошу вас, сэр.

Мейседон поудобнее поставил себе стул и сел.

— Не дослужился, сэр. — Харви расправлялся со спагетти с непринужденностью итальянца. Держался он скромно, но без малейшей тени заискивания или смущения. — Я надел шляпу примерно через год после того, как мне присвоили звание лейтенанта. Кстати, искренне благодарю вас, сэр. Позже мне довелось узнать, что вы приложили немало усилий, чтобы ускорить этот процесс.

— Пустое, Рэй, — поморщился Мейседон. — Ведь и вы со своими ребятами приложили немало усилий, чтобы спасти мне жизнь.

— Ну, до этого было далеко, — философски заметил Харви. — Египет — это не Вьетнам. Поскольку фреггинг не удался, гиппо сделали бы все, чтобы захватить вас живым, а потом содрать с наших друзей-израильтян выкуп побольше. Вы уж меня простите, сэр, но к тому времени Анвар уже ухитрился превратить свою армию в газхаус.

— Мне помнится, вы получили не только офицерское звание, но и какой-то орден. Не так ли?

— Совершенно верно, сэр. Мейседон поморщился.

— Ну что вы заладили? Помнится, там, в пекле, вы называли меня иначе.

— Так это было в пекле. — Харви на секунду задумался о прошлом и, судя по всему, воспоминания не были для него неприятными. Сдержанно улыбнувшись, он добавил: — Это было давно. Тогда вы еще не были полковником и не служили в Биг-Хаус, в разведуправлении министерства обороны.

— Да вы прекрасно осведомлены! Харви серьезно кивнул.

— Положение обязывает.

Он достал из кармана и протянул Мейседону визитную карточку. Она была изготовлена из превосходной плотной бумаги, скорее всего, японского производства. Текст был отпечатан золотыми буквами. Мейседон пробежал его глазами раз, потом уже внимательно прочитал другой.

— Вы — владелец частной сыскной конторы? — спросил он, не скрывая изумления.

— Совершенно верно, сэр. Могу вам теперь признаться, что звание лейтенанта мне было нужно главным образом для того, чтобы удобнее было начать это дело. Я ведь практикую главным образом среди военных и служащих, которые работают в Пентагоне. Положение офицера запаса упрощает многие проблемы.

Мейседон все еще не мог прийти в себя от изумления. Он разглядывал то визитную карточку, то невозмутимого Харви, который заканчивал ленч чашкой крепкого кофе с крохотной рюмочкой бренди.

— И как ваше дело? Процветает?

— Не жалуюсь. Пентагон ведь целый город с тридцатитысячным населением. И, как в любом американском городе, в нем немало больших и малых нерешенных проблем.

— Каких же?

Мейседон конечно же играл в неосведомленность, но ему было любопытно, что ему скажет по этому поводу Харви и как скажет.

— Самых разных. Но я занимаюсь главным образом бытом, а то нечего будет делать ребятам из Эм-Пи и Фоли-Сквер.

— А все-таки? — настаивал Мейседон полушутливо.

— Сточные воды, сэр. Супружеские измены и разводы, драки и поножовщина, самоубийства и убийства, контрабанда наркотиков и виски, мошенничество. Жизнь в столице дорога, жалованья не всем хватает. Некоторые сержанты и старшины подрабатывают в свободное время, например, на ночных такси или в охране, а это всегда окна для злоупотреблений. — Хмуря брови, Харви переплел пальцы своих дубовых дланей. — Недавно одного старшего писаря, главстаршину, уличили в подделке пропусков на автомобильную стоянку — они ведь стоят немало. Пожилого капитана нашли мертвым в багажнике собственной машины. Молоденький самолюбивый луут всадил пять пуль в своего шефа в звании полковника, вы уж извините меня, сэр, за то, что тот забрался в постель к его обожаемой супруге. Будни, невеселые будни жизни, сэр. Все это вам хорошо известно.

— Известно, — согласился Мейседон. — Но я не совсем понимаю, как вы получаете доступ к этим делам.

— По-разному. Иногда по инициативе потерпевших, которые не хотят предавать гласности свои дела. Иногда по просьбе начальников, которые знают или подозревают о грехах своих подчиненных, но не хотят бросать тени официальным расследованием ни на себя лично, ни на свой отдел. А иной раз ко мне обращаются честолюбцы, которым нужны материалы для того, чтобы убрать с дороги конкурентов.

— Да вы полезный человек, Рэй. И опасный!

Харви улыбнулся не без некоторого лукавства.

— Для вас — нет, сэр. Разве что мне заплатят уж очень крупную сумму.

— О! Оказывается, вас можно купить?

— Мы живем в таком мире, где все покупается и продается, такой мелюзге, как я, было бы неразумно пытаться плыть против течения, — рассудительно заметил Харви и посоветовал: — Не пренебрегайте моей визитной карточкой, сэр. Спрячьте ее, но так, чтобы можно было найти при случае.

Мейседон засмеялся.

— Вы полагаете, такой случай возможен?

— Кто знает? Но доктор, адвокат и частный детектив могут вдруг понадобиться кому угодно.

Мейседон встречался с Харви несколько раз: то в офицерском клубе, то в торговом центре Пентагона, а однажды на западной автомобильной стоянке он видел его в обществе начальника полицейского отряда, с которым, судя по всему, Харви был на весьма короткой ноге. Мейседон сделал для себя некоторые выводы и постарался расположить к себе этого не совсем обычного человека.

Мейседону повезло: во время обеденного перерыва он встретился с Харви в торговом центре Пентагона, на первом этаже гигантского пятиугольника. Всякий раз, спускаясь сюда, Мейседон испытывал странное чувство отстраненности — ему казалось, что с помощью лифта он переносится от места своей службы по меньшей мере на десяток миль. Тут был совершенно иной мир, отличный от мира военного, а лучше сказать — штабного. Вместо тишины, порядка, общей подтянутости и четкости — свободное движение разношерстной толпы, шум, музыка, витрины и огни реклам. Говорить тут о делах было неудобно, поэтому Мейседон, благо погода была хорошая, пригласил детектива в бар, что расположен во внутреннем пентагоновском сквере. Они выпили по бокалу легкого коктейля, поговорили о том о сем, Мейседон заказал было по второму бокалу, покрепче, но тут спохватился — ведь был обеденный перерыв, а не конец рабочего дня. Приглядываясь к его озабоченному лицу, Харви спросил напрямик:

— Какие-нибудь неприятности?

— У меня? — переспросил Мейседон с привычной улыбкой, но тут же погасил ее и признался: — Неприятности, Рэй. Мне нужно обстоятельно поговорить с вами.

— Тогда я жду вас у себя в конторе.

Мейседон был рад оттянуть неприятный разговор и поэтому согласился.

Контора Харви размещалась на втором этаже делового здания вместе с десятком других частных контор, представительств мелких фирм и организаций. В маленькой приемной за пишущей машинкой сидела миловидная, весьма строго одетая женщина лет тридцати. Она была привлекательна, хотя во всем ее облике и поведении не было ничего сексуального. Женщины такого типа, спокойные, умудренные, но отнюдь не обескураженные правдой жизни иногда встречаются во французских фильмах. Секретарша была предупреждена и без ненужных разговоров проводила Мейседона в кабинет своего шефа.

Кабинет поразил Мейседона своими размерами, у пентагоновских генералов, которым по штату полагалось тридцать квадратных метров, кабинеты были поменьше раза в полтора. Собственно, это был маленький зал, предназначенный для заседаний доброго десятка людей. Здесь конечно же можно было просматривать фильмы или использовать для тех же целей телевизор с большущим экраном. Вдоль одной из длинных стен на стеллаже была смонтирована специальная аппаратура, а возле нее оборудованы рабочие места. Мейседону бросился в глаза мощный бинокулярный микроскоп, портативный японский спектрограф, полковнику был знаком этот аппарат, разглядывать остальные у него не было времени. Был здесь и рабочий стол, но он пустовал — Харви вообще не было в этом зале-кабинете. Генри удивленно взглянул на секретаршу, она улыбнулась.

— Сюда, мистер Мейседон, — и указала на дверь, которую Генри не заметил.

За этой дверью и находился настоящий кабинет Харви — небольшая комната с окном до самого пола, обставленная металлической мебелью. Харви сидел в вертящемся кресле за Г-образным столом с телефонами, картотекой, пепельницей и портативной пишущей машинкой. Он был без пиджака, в зубах у него была крепчайшая кубинская сигарка, такие дешевенькие сигарки Харви никогда не курил в офицерском клубе и вообще на людях. Приветствуя Мейседона, Харви потянулся к пиджаку, который висел на спинке кресла, но полковник остановил его:

— Будет вам, Рэй.

Харви не настаивал, однако же счел нужным подтянуть ранее ослабленный галстук и сунул окурок сигарки в пепельницу. Не зная, с чего начать разговор, Мейседон кивнул головой на дверь.

— Реклама? — спросил он, имея в виду конференц-зал и размещенную в нем аппаратуру.

Харви ухмыльнулся.

— Угадали. Половина устройств — макеты, пустые коробки, которые я по случаю приобрел в военном ведомстве. Из этих телефонов задействовано фактически только два. Публика хочет видеть в современном детективе инженера и ученого, который при нужде может напрямую связаться с Агенси или Фоли-Сквер. Зачем же обманывать ее ожидания?

Мейседон покачал головой.

— Вы не боитесь раскрывать мне свои профессиональные тайны?

— Мы же свои люди, — мягко проговорил Харви.

Эта фраза определенно помогла Мейседону окончательно собраться с мыслями, внятно обрисовать ситуацию и твердо изложить заказ — собрать о Сильвии компрометирующие данные или убедительные свидетельства в пользу отсутствия таковых. Пока Мейседон приходил в себя после своей речи, — а это была именно речь, причем очень нелегкая, — и вытирал большим цветным платком со лба пот, Харви, сохраняя полную невозмутимость, сунул в рот окурок вонючей сигарки и щелкнул зажигалкой. Мейседон, не глядя на него, спросил:

— Так вы беретесь за это дело?

— Берусь. — Харви глубоко затянулся, поглядывая на Мейседона со странным выражением, в котором угадывались и некоторое смущение и простодушная гордость. — Точнее, я взялся за него два месяца назад.

Секунду-другую Мейседон осмысливал услышанное, потом его лицо похолодело.

— Объяснитесь, Харви!

— Все очень просто, — мягко сказал детектив, не глядя на полковника и разминая окурок в пепельнице. — Я случайно перекупил интересующие вас материалы у одного подонка, который давно занимался шантажом такого рода. Он пришел ко мне, потому что старшие офицеры и их жены — не его стихия. А он видел нас вместе, за коктейлем.

— Какого черта вы промолчали?

— Не так-то просто говорить о таких вещах. — Харви все еще не поднимал глаз от пепельницы. — И никогда нельзя знать заранее, как это примут. За фотографии вместе с негативами я выложил гранд.

— Тысячу долларов?

Харви утвердительно кивнул.

— Этого подонка я как следует припугнул, думаю, он будет молчать. А с разговором, я имею в виду разговор с вами, я решил повременить. До удобного случая.

— Материал у вас?

— Здесь, в сейфе.

Мейседон тяжело вздохнул, механически достал из кармана чековую книжку и ручку.

— Сколько?

— Вы слышали, мистер Мейседон.

Мейседон насупился, подумал, выписал чек на полторы тысячи долларов и, передавая его Харви, присовокупил:

— Полагаю, это будет справедливо.

Харви пробежал чек глазами, аккуратно сложил его спрятал в бумажник.

— Благодарю. Материалы хотите получить теперь же?

— Да, теперь.

Харви поднялся из-за стола и подошел к сейфу, который был смонтирован в одном из шкафов весьма предусмотрительно — за спиной возможных посетителей. Естественно, оборачиваться было бы верхом неприличия, поэтому в этой части своих операций Харви был избавлен от нескромных и просто любопытных взглядов. По этой причине и Мейседон не мог наблюдать за его действиями, но ему определенно показалось, что Харви копается в своем несгораемом ящике слишком долго. Наконец Харви сел за стол и протянул полковнику заклеенный пакет из плотной синей бумаги.

— Прошу. Если хотите ознакомиться с материалами немедленно, я оставлю вас одного.

— Нет-нет, — испугался Мейседон и довольно жалко улыбнулся. — С этим успеется.

Харви кивнул.

— Простите, — проговорил он после некоторого колебания. — Конечно, это не мое дело…

— Нет, почему же? — Мейседон явно обрадовался возможности поговорить, а может быть, и посоветоваться, ему тяжело было оставаться наедине с этим пакетом и своими мыслями. — Я охотно выслушаю вас, Рэй.

— Не принимайте эту историю слишком близко к сердцу, мистер Мейседон. И не судите свою жену чрезмерно строго. Женщины — создания импульсивные, увлекающиеся, их легко сбить с толку. Слабый пол! Слабый именно в том самом… вы понимаете, в каком смысле. И потом, их сбивает с толку эта дурацкая эмансипация!

— Что-что? — переспросил Мейседон. Он не то чтобы не расслышал слов Харви, его поразило, что этот бывший диверсант и террорист говорит ему о том же, о чем говорил и респектабельный Милтон.

— Эмансипация, женская свобода и равенство. — Харви определенно чувствовал себя не очень ловко в сфере отвлеченных понятий, но, конкретизируя свою мысль, он говорил все более уверенно и убежденно. — Женщины не знают толком, что им делать с этой самой свободой. Я говорю не о всяких там выдающихся дамах вроде Жанны д’Арк, а о женщинах обыкновенных, которые работают продавщицами, стюардессами и секретаршами. Они — как маленькие дети! И, как детям, им нужна не столько свобода, сколько крепкая узда.

В другое время Мейседон посмеялся бы над этими рассуждениями, но сейчас он даже не улыбнулся.

— Ведь до чего дошло, — продолжал Харви тем же размеренным, несколько меланхолическим тоном, — лууты отказываются жениться на американках! Наши девицы слишком эмансипированы: они не желают вести хозяйство, следить за порядком в доме и рожать детей, они хотят развлекаться! И молодые офицеры выписывают себе из-за океана, из Англии и Австралии, более старомодных жен, которые еще не растеряли чувства материнства и хозяйственных навыков. Брачная контора, занимающаяся экспортом невест, процветает, я знаю об этом из первых рук.

Харви покосился на хмурое лицо полковника, подумал и круто изменил русло своих сентенций, должна быть, сообразил, что говорит не совсем уж утешительные вещи.

— Но мы сами виноваты, баззард, и не нам судить женщин слишком строго. Конечно, этот парень, этот библейский суперстар, в наше время пропал бы, но он говорил не такие уж глупые вещи.

Мейседон недоуменно взглянул на Харви.

— Какой парень? Киноактер?

— Нет. — Харви выглядел несколько смущенным. — Я имею в виду настоящую Библию. Иисус Христос.

— О!

— Он говорил неглупые вещи. Не судите, ибо сами судимы будете! Кто без греха, пусть первым бросит в нее камень. — Харви поскреб затылок и нерешительно взглянул на полковника. — Впрочем, может быть, это сказал кто-нибудь другой?

— Нет, Рэй. Это действительно сказал он. — Мейседон поднялся на ноги. — Я пойду.

Поднялся на ноги и Харви.

— Не надо провожать меня, Рэй. Спасибо за все.

— Не за что. Это моя профессия.

— Я не за этот проклятый пакет благодарю вас, Рэй. — Мейседон усмехнулся. — За слова утешения.

РАЗВОД ПО-АМЕРИКАНСКИ

Мейседон планировал провести разговор с Сильвией в тоне холодной, сдержанной, а поэтому, как он полагал особенно оскорбительной вежливости. Но из этого джентльменского намерения ничего не получилось.

— Ты нализался, как негр после получки, — презрительно сказала Сильвия вместо приветствия, появившись на пороге гостиной.

— Нализался, — охотно согласился Мейседон, сидевший возле камина с бокалом в руке. — Но я не раздевался догола, чтобы выпить свой коктейль.

— Что ты хочешь сказать этим?

— Именно то, что сказал. Ни граном больше.

— Ты пьян. Иди в свой кабинет и проспись. И не смей заходить в спальню!

Эта фраза была последней каплей, переполнившей, нет, не чашу терпения, а чашу отвращения Мейседона. Он поднялся из кресла, достал из кармана пачку фотографий и не без торжественности швырнул их в лицо супруги.

— Это твое место не в супружеской спальне, а в свином хлеву. Грязная потаскуха!

Сильвия вспыхнула от гнева, но прежде чем успела сказать что-либо, рассмотрела некоторые из фотографий, упавших к ее ногам. Краску на лице сменила бледность. Сильвия отшатнулась от мужа и, точно защищаясь, поднесла руку к лицу, глядя на мужа расширившимися от страха глазами. Она испугалась так откровенно, что Мейседон вдруг понял, что, скорее всего, ей уже попадало по физиономии от ее любовников — халифов и повелителей на час торжества плоти.

— Грязная потаскуха! — повторил Генри презрительно.

Надо отдать должное Сильвии, так называемое светское воспитание не подвело ее, она быстро сориентировалась, сообразила, что насилия не будет, и перешла в наступление.

— Ловкие подделочки. — Она носком туфли отшвырнула фотографии. — Кто в них поверит?

Мейседон взглянул на нее с холодным любопытством. Как профессионал, он хорошо знал, что большинство фотографий относятся к числу тех, которые не подделываются и подлинность которых при добросовестном, беспристрастном анализе устанавливается легко и безусловно. Но при беспристрастном! Фемида же, несмотря на повязку на глазах, во все времена легко отличала богатых от бедных и проявляла к деньгам несомненное пристрастие. Так что Сильвия с ходу и без всяких консультаций сразу же нашла единственно возможный встречный ход.

— Ты прекрасно знаешь, что это не подделки, — уста-до сказал Генри.

— Это подделки! Ты еще ответишь за эту мерзость! И ты будешь отвечать не только передо мной, но и перед всем нашим семейством. — Снова Сильвия сделала точный выверенный ход, но с непоследовательностью, которая так подводит женщин в критических ситуациях, закричала: — Шпион! Подлый шпион!

— Уж лучше быть шпионом, чем шлюхой, — холодно заметил Мейседон.

— Жены становятся шлюхами, когда их мужья — мулы!

Генри закусил губу, такие упреки всегда болезненно ранят мужское самолюбие независимо от того, справедливы они или нет.

— Понимаю. Тебе нужен жеребец. И не один, а целый косяк.

— Шпион! Мул! Я тебя ненавижу! Всех ненавижу!

Лицо Сильвии перекосилось от ярости. Опытный взгляд Мейседона уловил в этих искаженных чертах линии, которые характерны для приступов алкогольного или наркотического безумия. Неужели и эта чаша не миновала распутную бабу?

— Мулы! Скоты! Мерзавцы! Всех ненавижу!

Сильвия бесновалась, расшвыривала ногами фотографии, топтала их. Потом рухнула в кресло и разразилась слезами, которые перемежались бессвязными выкриками. Протрезвевший Мейседон смотрел на нее брезгливо, без сострадания, но с некоторым беспокойством: если приступ истерики затянется, то придется вызывать врача — только этого еще и не хватало! Но Сильвия удивила его еще раз. После нескольких стонов и всхлипов она как-то вдруг успокоилась и поднялась из кресла. Лицо ее было холодно, лишь опухшие глаза да подпорченная косметика свидетельствовали, что только что разыгравшаяся истерика не была ловким и совершенным притворством.

— Чего ты хочешь, Мейседон? Развода? Ты мог получить его и без этих фальшивок.

Генри промолчал. Он не знал толком, чего он хочет. Это незнание придавало