КулЛиб - Скачать fb2 - Читать онлайн - Отзывы
Всего книг - 426737 томов
Объем библиотеки - 584 Гб.
Всего авторов - 202983
Пользователей - 96604

Впечатления

Shcola про Мищук: Я, дьяволица (Ужасы)

В свои двадцать Виктория умирает при загадочных обстоятельствах. Вот тут и надо было закончить этот эпохальный шендевр, ой ошибся, ну да ладно, не сильно то я и ошибся.

Рейтинг: +1 ( 1 за, 0 против).
Serg55 про Буревой: Сборник "Дарт" Книги 1-4. Компиляция (Фэнтези)

жаль автор продолжение не написал

Рейтинг: +1 ( 1 за, 0 против).
кирилл789 про Вознесенская: Джой. Академия секретов (Любовная фантастика)

если бы у этой вознесенской было бы книги 3 и она бы мне понравилась, я бы исправил, поставил бы ей её псевдоним "дар". а на 19 - извините.
когда вы едете из районного зажопинска в областной мухосранск, бабы, вы едете за лучшей жизнью, так? знаете почему? потому что прекрасно осознаёте, что устроить революцию даже в маленьком провинциальном райцентре тыщь на 20 вам, в одну харю, немыслимо.
так какого же х... хрена! в очередной раз пишете о том, что ОДИН (!!!) мужик на ВСЮ ВСЕЛЕННУЮ (!!!) в одну морду, обойдя миллионные службы сб всех планет!, войсковые штабы и части, органы правопорядка и какой-то таинственный "комитет-пси", переворот во вселенной чуть не устроил!!!??
он его и устроил, кстати, да богам не понравилось. а вот все остальные триллионы жителей - просрали.
у вас, бабьё деревенское, шикарный разрыв между "смотрю - и понимаю, что вижу". связки этой нет, шизофренички.
что касается опуса. настрогать 740 кб, где каждый абзац состоит из одного предложения - это клиника. укладывать бабу-ггню чуть ли не в каждой 5-й главе в регенерационную капсулу (когда только работа мозга подтверждена, а остальное - всмятку) - это клиника. и писать о "пси-импульсах", их генезисе, работе, пришлёпывая к богам и плюсуя эзотерику - это надо уметь хоть одну книжонку по теме прочесть, а потом попробовать пересказать своими словами, слова эти имея. точнее - словарный запас, знание алфавита здесь не поможет, убогие. это клиника.
сумбурно-непонятно-неинтересное чтиво. нечитаемо.

Рейтинг: +1 ( 1 за, 0 против).
DXBCKT про Кононюк: Ольга. Часть 3. (Альтернативная история)

Я немного ошибся «при подсчете вкусного».. Оказывается 40 страниц word`овского текста — в «читалке» займут примерно страниц 100... Однако несмотря и на такой (увеличившийся объем) я по прежнему «с содроганием жду обрыва пленки» (за которой «посмотреть продолжение» мне вряд ли удастся).

ГГ как всегда «высокомерно-пряма» и как всегда безжалостна к окружающим (и к себе самой). Начало войны ознаменовало для нее «долгожданный финал» в котором (наконец) будут проверены «все ее рецепты» по спасению РККА от «первых лет» поражений. Несмотря на огромный масштаб «проделанной работы», героиня понимает что (пока) не может кардинально изменить Р.И и... продолжает настаивать (уговаривать, обещать, угрожать и расстреливать) на том, что на первый удар (вермахта) нужно ответить не менее могучим, что бы «получить нокаут противника в первые минуты боя». В противном случае (как полагает героиня) никакие усилия не смогут «переломить ситуацию», и будут «работать» только на ее смягчение (по сравнению с Р.И).

Так что — в общем все как всегда: ГГ то «бьет по головам» генералов, то бежит из очередной западни, то пытается понять... что нужно делать «для мгновенной победы» (требуя нанести такой «удар возмездия», что бы уже в первый месяц войны Гитлеру стало ясно что «игра не стоит свеч»). Далее небольшой фрагмент от сопутствующего (но пока так же) безынтересного персонажа (снайпера) и очередные «интриги» по захвату героини «вражеской разведкой».

К финалу отрывка мне все же стало немного ясно, что избранная «тактика» (при любом раскладе) уже мало чем удивит и будет являться лишь «очередным повтором» уже озвученных версий (так пример с ликвидацией Ади мне лично уже встречался не раз... например в СИ «Сын Сталина» Орлова). Таким образом (как это не печально осознавать) первый том всегда будет «лучше последующих», поскольку все «открытия гостя и охоты за ним» сменяется канвой А.И и техническими описаниями происходящего...

По замыслу автора — первые сражения не только не были проиграны «в чистую», но завершились (для СССР) с крепким знаком «плюс», однако (думаю) что несмотря на тот «объем переданной информации (и масштаб произведенных изменений) корреного перелома и «аннулирования войны» все же «не планируется» (иначе я разочаруюсь в авторе)). Будут провалы и новые победы, будет предатели и новые герои, будет меньшим число потеря, но оно по прежнему будет исчисляться миллионами... Как то так...

В связи с этим я все-таки (по прошествии многих прочтений) намерен «заканчивать» с данной СИ. Продолжение? Честно говоря уже на него не надеюсь... Однако — если все же случайно встречу вторую (отсутствующую у меня) изданную часть, думаю все же обязательно куплю ее «на полку»... Все же столько раз читал и перечитывал ее))

Рейтинг: 0 ( 1 за, 1 против).
DXBCKT про Биленкин: НФ: Альманах научной фантастики. День гнева (Научная Фантастика)

Комментируемый рассказ С.Гансовский-День гнева
Под конец выходных прочитав полностью взятую (на дачу) книгу — опять оказался перед выбором... Или слушать аудиоверсию чего-то нового (благо mp3 плайер на такой случай набит до отказа), либо взять что-то с полки...

Взять конечно можно, но на (ней) находтся в основном «неликвид» (старые сборники советской фантастики, «Н.Ф» и прочие книги «отнесенные туда же» по принципу «не жалко»). Однако немного подумав — я все таки «пересилил себя» и нашел небольшую книжицу (сборник рассказов) издательства «знание» за 1992 год... В конце концов — порой очень часто покупаешь книги известных серий (например «Шедевры фантастики», «Координаты чудес», «Сокровищница фантастики и приключений», «МАФ» и пр) и только специально посмотрев дату издательства отдельных произведений (с удивлением) видишь и 1941-й и 1951-й и прочие «несовременные даты». Нет! Я конечно предолагал что они написаны «не вчера», но чтоб настолько давно)). Так что (решил я) и сборник 1992-года это еще «приемлемый вариант» (по сравнению с некоторыми другими книгами приобретенными мной «на бумаге»)

Открыв данный сборник я «не увидел» ни одного «знакомого лица» (автора), за исключением (разве-что) Парнова (да и о нем я только слышал, но ни читал не разу)). В общем — Ф.И.О автора первого рассказа мне ни о чем не сказала... Однако (только) начав читать я тут же частично вспомнил этот рассказ (т.к в во времена «покупки» этой книжицы — эти сборники были фактически единственным «окошком в мир иной» и следовательно читались и перечитывались как откровение). Но я немного отвлекся...

По сюжету книги ГГ (журналист) едет с соперсонажем (назовем его «Егерь») в некое место... Место вроде обычное. Стандартная провинциальная глухомань, в которой... В которой (тем-не менее) с некоторых пор водится нечто... Нечто непонятное, пугающее и странное...

Этот рассказ ни разу не «про ужасы», однако при его прочтении порой становится «немного неуютно». По замыслу автора — ГГ (журанлист) словно попадает из мирного (и привычного) мира на войну... Место где не работают «права и свободы», место где тебя могут сожрать «просто так»... Просто потому что кто-то голоден или считает тебя угрозой «для местных».

Как и в романе Уиндема «День Триффидов» здесь заимствована идея «вырвавшейся на свободу военной разработки», которая (в короткое время) подчинило себе окрестности и корреным образом изменило жизнь всех людей данной области... По замыслу рассказа (автор) так же (как и Уиндем) задается вопросом: «...а действительно ли человек венец природы»? Или кто-то (что-то) может внезапно прийти «нам на смену» и забрать у нас «жезл первенства»? По атору этим «чем-то» стали существа (отдаленно напомнившие умных мутантов Стругацких из «Обитаемого острова»). Они могут разговаривать с Вами, могут решать математические задачи и вести с Вами диалог... что-бы в следующий миг накинуться и сожрать Вас... Зачем? Почему? Вопрос на который нет ответа...

ГГ который сначала воспринимает все происходящее как очередное приключение быстро понимает что вся эта «цивилизационная шелуха» (привычная в уютном мире демократий) здесь не стоит ни чего... И самая главная (необходимая) способность (здесь) становится не умене «делать бабло» (критиковать начальство или правительство), а выживать... Такое (казалось бы) простое действие... Но вот способны это делать не все... А в наше «дебилизирующее время» - так вообще почти единицы... И это очередной довод для темы «кто кому что должен» (в этой жизни) и что из себя представляет «правильное большинство», имеющее (свое) авторитетное мнение практически по «любой теме» разговора.

P.S И последнее что хочется сказать — несмотря на массовую обработку сознания (ведущуюся десятилетиями) и привычное отношение к ней (мол «а я не ведусь»), мы порой (до сих пор) все же искренне удивляемся тем вещам которые были написаны (о боже!!!)) еще советскими фантастами... При том что раньше думали (здесь я имею прежде самого себя) что «тут-то вроде ничего такого, уж точно не могло бы быть»)) В чем искренне каюсь...

Рейтинг: -1 ( 0 за, 1 против).
DXBCKT про Брэдбери: Ревун (Научная Фантастика)

Очередной рассказ из сборника «в очередной» уже раз поразил своей красотой... По факту прочтения (опять) множество мыслей, некоторые из которых я попытаюсь (здесь) изложить...

- первое, это неожиданный взгляд автора на всю нашу давно устоявшуюся и (местами) довольно обыденную реальность. С одной стороны — уже нет такого клочка суши, о котором не снято передачи (типа BBS или какой-то иной). И все уже давным давно изучено, заснято и зафиксированно... забыто, засижено и загажено (следами человеческого присутствия). Однако автор озвучивает весьма справедливую мысль: что мы (человечество) лишь «миг» в галактическом эксперименте, и что наше (всеобъемлющее и незыблемое) существование — может (когда-нибудь) быть (внезапно) «заменено» совсем другим видом. Видом живущим «среди нас», в привычной (нам) среде обитания... там, куда «всеядное человечество» еще не успело «залезть»... там — где может таиться все что угодно... там... о чем мы (до сих пор) имеем весьма смутное представление...

- по замыслу рассказа: некое сооружение («ревун»), маяк построенный для оповещения о скалах внезапно пробуждает (в самых глубинах океана) нечто... принадлежащее совсем другому времени, живущему сотни миллионов лет и помнящему... что-то такое о чем не знает школьный курс истории. Это «нечто» - слыша звук «ревуна», раз-за разом выплывает из тьмы моря что бы... в очередной раз убедиться в своем одиночестве.

- следующая мысль автора (являющаяся «красной нитью рассказа») говорит нам о том, что если ты что-то любишь, а твоя любовь к тебе не только равнодушна и безучастна, но при этом ВСЕГДА напоминает о себе - то (рано или поздно) наступает момент, когда (она) должна быть уничтожена... Так в финале рассказа (монстр) не выдерживает (очередной попытки) и убивает источник звука, который не дает ему «уйти в безмолвие прошлого» и там остаться навсегда...

P.S Но вот что будет после того как маяк будет восстановлен? Новый гнев и новая ярость? Автор об этом предпочел умолчать...

Рейтинг: -1 ( 0 за, 1 против).
каркуша про (Larienn): Запретное влечение (СИ) (Короткие любовные романы)

Фанфик про любовь Снейпа и Гермионы с хэппи-эндом.

Рейтинг: +1 ( 1 за, 0 против).

Сила меча (fb2)

- Сила меча (и.с. Боевая фантастика) 2.07 Мб, 567с. (скачать fb2) - Дмитрий Тедеев

Настройки текста:



Дмитрий Тедеев Сила меча

Часть первая. НОВЫЙ ГЕРЦОГ

Натюрморт с пистолетом на чистом столе
Мажет маслом художник Бикетов…
Видно, песенка спета моя на Земле:
Снится мне натюрморт с пистолетом…

Отсчёт

Волна с грохотом разбилась об обледеневшие камни, порыв ветра швырнул холодные брызги на скрючившегося на этих камнях подростка, мальчишку лет четырнадцати–пятнадцати. Парень лишь машинально сморгнул с глаз хлестнувшую в лицо солёную влагу, но не пошевелился, он так и продолжает лежать на боку, сжавшись в комок и прижимая к груди залитую кровью левую руку.

Следующая волна выплёскивается на каменистый берег пустынной бухты дальше предыдущих, заливает мальчишку с головой. Парень зябко подтягивает было колени поближе к груди, но тут же вздрагивает от пронзившей всё тело острой боли, лицо его делается совсем белым.

Одежда лежащего, разодранная футболка и лёгкие “треники” на безжалостном морозном ветру быстро превращаются в ледяной панцирь, мальчишку бьёт крупная дрожь, но он продолжает неподвижно лежать на голых камнях. Ни встать, ни даже хоть немного отползти от кромки прибоя он не может, малейшее движение причиняет нестерпимую боль. Мальчишка не боится боли, но он знает, что может потерять от неё сознание, а это означало бы конец. Уже окончательный и бесповоротный.

Хотя вообще‑то надежды на спасение и так практически нет никакой. И парень прекрасно это понимает.

На его лице застыло очень злое и очень упрямое выражение. Он не собирается сдаваться. Мальчишка явно готовится что‑то сделать, что‑то очень важное. Собирает для этого силы, выравнивает дыхание, изгоняет мертвящий холод из тела, наполняет его внутренним жаром. Он умеет это делать, без этого умения он давно бы уже закоченел насмерть. Совершенно неподвижно лежать в мокрой одежде на обледеневших камнях, на завывающем от ярости зимнем ветру – это ещё хуже, чем очутиться в ледяной воде в нескольких милях от берега.

Неподготовленный человек, попав в ледяную воду, обычно погибает в первые же минуты. Всё происходит очень быстро и очень просто. Вначале – шок, от которого рефлекторно замирает дыхание, потом наваливается панический страх, этот страх вместе с цепенящим холодом высасывает жизненные силы и волю к сопротивлению, тело слабеет, сердце, споткнувшись несколько раз, останавливается, замирает. Человек проваливается в свой последний, смертный сон.

Происходит это вовсе не из‑за слабости сердца. А из‑за внезапности случившегося, психологической неготовности к борьбе.

Лежащего на морском берегу раненого мальчишку случившееся с ним врасплох не застало, волю к борьбе он не утратил. Поэтому он всё ещё жив. Сосредоточившись на своём дыхании, на каждом вдохе он наполняет горячим теплом низ живота и на выдохе пускает это тепло щекочущей волной по всему телу.

Вскоре дрожь прекращается, сердце начинает биться уверенно и мощно, от обледеневшей на ветру футболки идёт пар. Холод побеждён, мальчишка теперь сможет ещё очень долго не подпускать к себе смерть. А там, глядишь, и помощь придёт…

Подросток растягивает губы в яростной и горькой усмешке. Он слишком хорошо знает, что помощи не будет. Что если кто‑то и появится здесь, то вовсе не для того, чтобы помочь. И допустить этого нельзя. Никак. Поэтому надо решиться.

Какая беда привела сюда этого мальчишку? Кто его преследует? На что собирается он решиться? Что ждёт его в будущем?

Максим Сотников (именно так зовут парня) не может ответить, у него просто нет ни времени, ни сил. Но что бы он мог рассказать, если бы была такая возможность? Что бы могли рассказать другие люди, причастные к этой истории?

Давайте послушаем.

Максим Сотников

Надо решаться.

Прямо сейчас.

Решиться невыразимо трудно, но иначе нельзя. Нельзя позволить себе струсить и дотянуть до момента, когда здесь опять появятся они.

Уйти от них последний раз удалось просто чудом. Больше такой возможности не будет. Да если бы даже и была? Сколько можно улепётывать, как зайцу от гончих, от одного укрытия к другому, зная, что всё равно это бесполезно! Со следа эти гончие не сойдут. От них нет и не может быть спасения.

Но я всё равно обману их. Уйду. Туда, где они меня уже точно не достанут. Уйду прямо сейчас.

И мне уже никогда, наверное, не будет больно…

От слова “никогда” повеяло вдруг такой безнадёжной жутью, что я, почти уже решившись, вновь безвольно разжимаю кулаки.

Сейчас… Я всё равно сделаю это… Только надо ещё хоть минуту передохнуть, собраться… Ну хотя бы полминуты! Сейчас… Я успею.

Ещё раз очень осторожно пытаюсь пошевелиться… Зря! Тело опять прострелило жгучей болью, глаза заволокло кровавым туманом, и опять показалось, что падаю куда‑то сквозь камни. Очень не хочется противиться этому падению в заманчивое забытьё, но я заставляю себя удержаться, не потерять сознание. Уговариваю, баюкаю боль, пытаюсь отдалить её от себя.

Обмануть боль удаётся. Я уже настолько привык к боли, что не верится, что когда‑то жил без неё. Ну, почти без…

Неужели это на самом деле когда‑то было? Было со мной, а не приснилось в хорошем и добром сне?

Наверное, всё‑таки не приснилось. В нынешней моей жизни просто не бывает хороших снов.

Всё!

Решаюсь. Уже окончательно! Сейчас или никогда! Надо взять обратный отсчёт, как научил давным–давно ещё отец, рассказав мне, восьмилетнему, про “Мальчика со шпагой”. Ну же, “мальчик с Мечом”! Вперёд!

Пять!

Лунного Меча нет рядом. Может, Его и удалось бы опять взять из Пустоты, но этого делать нельзя. Иначе я уже не смогу справиться с искушением начать рубить их… Меча нет, но это неважно. Олег сказал бы, что Меч, если он действительно есть, то он есть всегда, его невозможно потерять. Меч – это то, что в душе человека, то, что делает его непобедимым в любой ситуации…

Четыре!

Эх, Олег… Олега тоже нет рядом. И никогда больше не будет. Он предвидел это и успел предупредить меня, объяснил и заставил запомнить, что и как делать, когда… Олег успел. Только поэтому живы сейчас мои родные.

Три…

Резко, рывком, чтобы сразу почувствовать всю боль и больше уже не бояться её, напрягаю всё тело. Боль взрывается в голове кровавой молнией, обрывает дыхание, но сознания я не теряю. Я уже не пытаюсь отстраниться, отделить боль от себя, сделать чужой, наоборот, ещё больше усиливаю её в себе, пытаюсь сделать совсем уж запредельной, “пережечь” её, заставить уничтожить саму себя. Собирая силы для иай учи, глубоко вдыхаю. Вдыхаю, наверное, последний раз…

Два.

А всё‑таки, когда же всё началось? Где тот миг, отделяющий мою прежнюю беззаботную жизнь от нынешней? Наверное, прежняя жизнь закончилась, когда я очнулся в ночном незнакомом лесу. А может, чуть раньше, когда ввязался в тот глупый спор? Или ещё раньше? Когда впервые ощутил суть иай учи? Или когда Олег рассказал мне про Лунный Меч? С той пустяковой школьной драки?

Наверное, ещё раньше…

Один!..

Домашний ребёнок

— Это ты вчера с Лидкой был?

Вопрос задаётся спокойно, без угрозы, на психованного Бурого даже и не похоже. Значит, удастся договориться. С облегчением открываю рот, чтобы ответить… И от неожиданного удара снизу в челюсть прикусываю язык. Аж красная пелена перед глазами от боли…

Да, вот с этой ерунды, наверное, всё и началось! С банальной драки в школьном туалете… Ну, может чуть раньше, но ненамного.

До этого на меня лишь накатывало изредка предчувствие ждущего впереди чего‑то недоброго. А той весной хоть и исподволь, но вполне ощутимо начало на самом деле затягивать в водоворот будущих безумных событий. Тогда ещё вполне хватило бы сил выплыть против не такого уж в то время неодолимого течения. Бешено крутить и швырять как беспомощного слепого котёнка меня стало позднее. Но тогда я и представить себе не мог, в какую мясорубку незаметно сам себя запихиваю.

Проблемы, неожиданно навалившиеся тогда на меня, хоть и казались мне огромными, на самом деле по отдельности каждая из них яйца выеденного не стоила. Сейчас бы мне такие “проблемы”! Но в то время каждая заслоняла собой мир, решая её, я ничего уже больше не видел. Не замечал, что решая одну проблему, одновременно создаю себе другую, гораздо уже серьёзнее. Что не я уже управляю событиями, а они мной. Наслаиваются одно на другое, растут как снежный ком, катятся с горы, набирая скорость. Я пытаюсь этот ком остановить, но в результате сам вместе с ним всё быстрее лечу в жуткую неизвестность.

А началось “падение под откос” действительно с той драки с Бурым. Именно после неё я, как выразился мой верный друг Сашка, “влип в жёсткую ситуацию”. Потому что Бурый был не просто пацан “сам по себе”, а принадлежал к шпане, державшей в страхе всю школу.

Да и не только школу.

Шпану эту действительно боялись. Даже самые крепкие парни из одиннадцатых классов, не говоря уже про наш 9–й “Б”. Даже учителя старались лишний раз не задевать их, особенно субъекта, носящего громкое прозвище Тайсон. “Лидера” этой “криминальной группировки”.

Ребята перед Тайсоном трепетали. И “свои”, тайсоновские “шестёрки”, и “чужие”.

Это был парень из 10–го “В”, ничем с виду не примечательный, особенной силой не отличавшийся. Он несколько лет занимался боксом, выигрывал какие‑то соревнования, но свою кличку получил не из‑за этого. Многие боксом занимаются, но “Тайсоном” прозвали именно его.

Были у нас пацаны намного сильнее его, но и они боялись с ним связываться. Боялись смертельно.

Когда дело доходило до драки, Тайсон отличался какой‑то особой беспощадностью, даже к себе, не говоря уже о несчастном противнике. Он очень спокойно, с усмешками и шутками начинал драку, но после первых же ударов зверел, шёл напролом, в его искажённом от бешеной ярости лице читалось такое неистовое желание не просто победить, а уничтожить, убить, что становилось жутко самым хладнокровным. Плюс к этому Тайсон в такие мгновения был совершенно невосприимчив к боли, казалось, что он просто не замечает самые сильные пропущенные удары, что он не дерётся, а стремится именно убить, и что самого его остановить может только смерть.

Неудивительно, что немногочисленные противники Тайсона быстро ломались. Они ожидали драки, пусть жестокой, но драки. Но то, с чем они сталкивались, очень трудно было назвать обычной мальчишеской дракой. Тайсон если дрался, то дрался насмерть. А его противники совершенно не были к этому готовы.

На боксёрском ринге смертоубийство останавливал судья, оттаскивая оглушённого собственной яростью Тайсона, который уже не слышал команд, от поверженного противника. А в уличных драках Тайсона оттаскивали от его жертвы его же шестёрки. Вовсе не из‑за жалости к жертве. Просто знали, что если Тайсона не оттащить, он и в самом деле может запинать упавшего до смерти. А тогда его посадят, и шайка лишится вожака, перед которым трепещет весь микрорайон.

Всё это мне было известно только по восхищённым рассказам очевидцев, сам я свидетелем громких его побед не был. На боксёрские соревнования я не ходил, а в школе у нас с Тайсоном никто не дрался. Даже если кто‑нибудь вызывал его неудовольствие, и Тайсон на перемене чинил над ним суд и расправу, дракой происходящее назвать было нельзя. Жертва покорно сносила экзекуцию, даже рук никто поднять не решался, чтобы совсем уж не разъярить бешеного нравом отморозка. Кому охота остаться калекой?

Ещё ходили слухи, что он не расстаётся с ножом и в случае чего не задумается пустить его в ход.

Вот с ним и столкнула меня судьба. Сведя для начала в драке с Бурым и заставив от неожиданной дикой боли “наломать дров”.

Бурый учился в параллельном 9–м “А” и “дружил” с моей одноклассницей Лидкой Ясеневой. Сама Лидка не очень‑то его жаловала. Не отталкивала совсем, проявить открытое пренебрежение к “пацану из тайсоновской тусовки” она не решалась. Да и не был, по–моему, Бурый так уж ей противен. Когда он демонстративно тискал её на переменах, она не особенно и сопротивлялась.

Но её интересовал явно не Бурый, а парни постарше. На того же Тайсона она поглядывала очень даже благосклонно, что вызывало бешеную ревность Бурого, но против своего вожака он и пикнуть не смел. Но какого‑нибудь другого “избранника” ветреной Лидки Бурый готов бы был сравнять с землёй. И мало кто посмел бы этому воспротивиться, шестёрок Тайсона все боялись почти так же, как и самого главаря. Бурый копил злость и искал повода учинить над кем‑нибудь показательную расправу.

И этим “кем‑нибудь” угораздило стать именно мне.

Попал я “под раздачу” совершенно случайно.

В тот день я пошёл после тренировки в кино. На Сигала. На старый, один из первых его фильмов. Из той эпохи, когда Сигал, демонстрируя Айкидо, обходился без дублёров, и, по словам Олега, прекрасно обходился. Я когда‑то давно начинал смотреть этот фильм, но не досмотрел, не любитель я голливудских боевиков с кровавыми спецэффектами. Но Олег недавно сказал, что ещё никому не удалось в художественном фильме показать Айкидо хотя бы наполовину так же здорово, как в этом фильме Сигала. А на киношные жестокости умный человек просто не будет обращать внимание. Люди этим деньги зарабатывают. И лучше уж зарабатывать, размазывая кетчуп по экрану, чем пуская кровь в жизни.

Слова Олега всегда для меня значили очень немало. Поэтому решил я посмотреть этот фильм полностью и внимательно. И вскоре представился случай посмотреть его “на большом экране”, фильм неожиданно пустили в кинотеатре.

Пошёл в кино один, даже Сашку не стал звать, чтобы не отвлекаться разговорами. Смотрел, стараясь “вжиться в образ”, поставить себя на место главного героя, мысленно прокрутить чуть вперёд возможные события, проверить себя, успел ли бы я сам так же здорово среагировать и разобраться с супостатами, как Нико.

К моему удивлению, я успевал! Мысленно, конечно. Иногда удавалось очень точно предугадать события в фильме. Но даже когда атака оказывалась неожиданной для меня, я всё равно успевал!

На Нико–Сигала бросался очередной злыдень, и практически одновременно в моём мозгу ярко вспыхивало то, что будет дальше, то, как я бы защитился от этой атаки. С трудом сдержав порыв тела, в самом деле рванувшегося было в бой, мгновением позже наблюдал, как на экране действует в этой ситуации сам Сигал. Мгновением позже действует, чем я, я к этому времени уже обычно успевал мысленно расправиться с супостатом!

Когда фильм закончился, я, конечно, поехидничал немного над собой. Ну и крутой я, блин, хлопец, просто суперпацан, всем злым дядям киношным играючи вломил, куда там Сигалу до меня… Но одновременно я чувствовал и сдержанную гордость. Да, всё это – всего лишь мои фантазии. Но я ведь успевал! По–настоящему успевал, хоть и мысленно! Ни одна самая неожиданная атака не застала тогда меня врасплох!

Выходя из зрительного зала и рассеянно размышляя, был бы у меня хоть малейший шанс защититься от настоящего, а не киношного убийцы, я неожиданно столкнулся с Лидкой. Она, оказывается, тоже была на этом фильме, и тоже одна, сбежала от Бурого. Перекинулись парой слов, да и разошлись. Она меня не очень интересовала, я её – тем более. У меня сердце Любой занято, а у Лидки на уме парни постарше. Я ещё посмотрел по сторонам, когда расходились, нет ли кого‑нибудь из знакомых, не хватало ещё из‑за этой случайной встречи с ревностью Бурого потом столкнуться.

Никого я тогда не заметил, но потом оказалось, что свидетели того, как мы вместе с Лидкой выходили из кино, всё же были.

На следующий день в школе на второй перемене меня вызвали в туалет на третьем этаже, где обычно происходили “разборки”. Перед сортиром – возбуждённая толпа, но внутрь, как обычно в таких случаях, никто не заходит, для “разборки” один на один должно быть достаточно места. Передо мной расступились, образовали коридор, по которому я пошёл с тяжёлым сердцем, как на эшафот. Сашку, увязавшегося было за мной, у дверей задержали.

Зашёл. В туалете – Бурый и ещё пара шестёрок Тайсона. Самого Тайсона нет, и то ладно. А с Бурым была надежда объясниться без мордобоя, не дурак же он, должен понять, что ничего у меня с его Лидкой было, да и быть не могло.

Я твёрдо решил примерно так всё и сказать Бурому и почему‑то верил, что разговор получится, что драться не придётся. Поэтому не очень испугался, даже когда Бурый, выплюнув недокуренный “бычок”, шагнул ко мне навстречу. С тем самым вопросом, отвечая на который, я и получил в морду.

Супермен хренов. Так лихо уходил от бешеных наскоков киношных бандитов, а в жизни пропустил простейший, вполне предсказуемый и совсем не быстрый удар.

Удар был не только довольно медленным, но и слабеньким, “сопливым”, как выразился бы Олег. Сам я умел бить гораздо сильнее. Ситуация была, прямо скажем, не смертельная. И, скорее всего, после пары моих ответных оплеух она бы благополучно разрядилась. Если бы из‑за дикой боли от случайно прикушенного языка я не потерял над собой контроль.

Не смотря на боль от следующего удара уйти уже успел, рефлексы, которые так здорово выручали меня в кино, сработали наконец и в жизни. Чуть качнулся вперёд и влево, убирая голову с линии атаки, “проводил” левой рукой пролетевший мимо удар, правой прихватил пошатнувшегося Бурого за шею. Не останавливаясь, крутнулся ему за спину, рванул его голову по кругу следом за собой, одновременно поворачивая его тело, как будто вращая штурвал…

Бурый улетел головой вперёд, с грохотом снося по пути хлипкую фанерную перегородку между унитазами и один из унитазов. И как‑то неуклюже стал там ворочаться в груде обломков, безрезультатно пытаясь встать на ноги…

Мои глаза всё ещё заливала пелена боли от прикушенного языка, но боль постепенно отпускала сознание, уходя на второй план и уступая место противному страху. А вдруг я сломал Бурому что‑нибудь? А вдруг падая, он сломал себе шею, ведь он “снёс” унитаз головой?!

“Айкидо – гуманное искусство, его приёмы выглядят мягко, но в каждой такой “мягкой” технике заключена возможность покалечить или убить. Бесконтрольное применение Айкидо равносильно бесконтрольному применению оружия, последствия могут быть такими же тяжёлыми…”

Много раз слышимые слова Олега прозвучали тогда в моём мозгу как тяжкий упрёк. Дескать, что же ты? Я доверял тебе и надеялся, что ты парень с головой. А ты эту голову потерял от первой же зуботычины…

“Придётся драться — не пытайтесь броски делать. Лучше морду набейте. А то ещё упадёт человек виском или позвоночником на что‑нибудь твёрдое, на какую‑нибудь скамейку или ступеньку, потом сами же себе простить не сможете. А в крайнем случае – пусть вам морду набьют, не велика беда. Боевая техника Айкидо – для спасения жизни, а не для школьного мордобоя…”

Что же я наделал, думал я тогда, холодея. Не в силах оторвать взгляда от беспомощного, покалеченного, как мне показалось, Бурого.

Ничего на самом деле страшного с Бурым не случилось, но страх не прошёл даже тогда, когда стало понятно, что противник мой цел. Беды не случилось, но она могла случиться. Из‑за боли и неожиданности я пару секунд действовал “на одних рефлексах”, во всю силу. А ведь уже тогда знал, к чему могут приводить действия “во всю силу” человека, хоть немного владеющего Айкидо. Один раз мне уже довелось увидеть это воочию, и потом множество раз воображение прокручивало в голове подобные жутковатые картинки. А тут я вдруг понял, очень остро понял, что такое же могло только что случиться на самом деле…

Олег считал меня в своей секции самым “интеллигентным” (в не очень хорошем смысле этого слова). Называл полушутя “воспитанным мальчиком”, “домашним ребёнком”. Досадовал, что я был совершенно не способен даже на то, чтобы просто ударить своего обидчика. “Нельзя же так, Максимка, — иногда говорил мне, — об тебя чуть ли не ноги вытирают, а ты только улыбаешься. Да то, что улыбаешься, ещё ладно, улыбнуться можно ведь и так, что любой ухарь язык свой проглотит и усохнет, но ты ведь виновато улыбаешься, а они и рады. Они не понимают, что тебе стыдно за них. Да и за себя, за свою робость – тоже, наверное?”

Однажды он в очередной раз услышал, как пацаны в раздевалке соревнуются друг с другом в остроумии. Направленном, естественно, в мой адрес. Зачинщиком развлечения, уже ставшего привычным, был, как всегда, придурок, давно меня невзлюбивший и с тех пор целенаправленно пытающийся сжить со света. Пацаны всё больше входили во вкус, а мои вялые попытки что‑то отвечать им лишь вызывали у остряков новые приступы веселья. Олег отозвал тогда меня в сторону и сказал жёстко и зло, что на него совершенно не было похоже: “Что ты за размазня такая? Соберись, разозлись, ты же мужик! Твоими же руками подковы можно ломать! Дай ему чертей! Прямо сейчас!”

Честно говоря, Олег сказал тогда не “чертей”, а совсем другое слово. Специально сказал, наверняка для того, чтобы шокировать меня, не допускавшего и мысли, что мой тренер может выругаться в моём присутствии. Это слово должно было вывести меня из ступора, действительно разозлить.

Не помог и тот разговор. Не мог я себя заставить “дать чертей”. Тем более, что задевали меня в основном на словах, переходить к действиям явно побаивались. То, что моими руками “можно подковы ломать” – это Олег, конечно, загнул, но сила в руках действительно водилась, незаметно как‑то за пять лет занятий Айкидо я из хилого пацанёнка превратился в “здоровенного парня”, как сказала как‑то мама. Да и техника у меня была неплохая, это тоже все знали.

Недавно Олег предложил мне аттестоваться на 2–й кю, но я не захотел, постеснялся, в нашей группе ни у кого выше 3–го пока не было. Олег не настаивал. “Ну и ладно,” – сказал он тогда, — “действительно, зачем торопиться? Все эти кю и даны ничего на самом деле не значат, дипломом, справкой о том, что ты “крутой”, голову не прикроешь, если по этой голове кто‑то ударит. Имеет значение лишь то, что умеешь на самом деле, на что готов в данный момент”.

Умение у меня было, это знал и я сам, знали и все наши пацаны. А вот насчёт готовности… Тут дела обстояли неважно.

Года полтора назад появился у нас в клубе один парень, мой ровесник. Несмотря на свой юный возраст выглядел он сильно тёртым жизнью, в повадках его было что‑то агрессивное и в то же время — трусливое, шакалье. Он был мелочен и жесток, любил поиздеваться над кем‑нибудь послабее, когда не было опасности получить сдачи. Физически он был намного слабее меня, а в Айкидо, да и вообще в боевых искусствах был полным “бараном”, и в драке со мной ему бы совершенно ничего не “светило”.

Но он очень быстро меня раскусил, понял, что несмотря на своё умение я вовсе не стремлюсь к дракам, стараюсь избежать не только драк, но и вообще любых конфликтов, даже словесных, а если такие конфликты всё же случаются, тут же теряюсь и уступаю. То есть был я по его глубокому убеждению полным “чмом”, и он, пользуясь безнаказанностью, взялся изводить меня, проявляя при этом большую настойчивость и изобретательность.

Если раньше я шёл на тренировку как на праздник, с нетерпением ждал и не мог дождаться следующей, то теперь всё совершенно изменилось. Теперь я шёл не на праздник, а на пытку. Я чуть ли не молился про себя, чтобы этот гадёныш заболел или вообще попал под трамвай (что было, то было, действительно порой мне этого хотелось), но болел он редко.

Издевательства надо мной доставляли ему особое наслаждение, гораздо большее, чем над каким‑нибудь малышом. И были, кроме того, гораздо безопаснее, за малыша наши ребята запросто могли заступиться, такое уже случалось, и заступничество это было жёстким. Но заступаться за меня никому не приходило в голову. А самому за себя заступиться у меня ну никак не получалось! Словесные дуэли с ним, острым на язык, знающим множество похабных шуток, я безнадёжно проигрывал. А просто дать ему, как выразился Олег, “чертей” заставить себя, несмотря на все унижения, не мог.

Самое обидное было то, что наши ребята, с которыми у меня всегда были хорошие отношения, даже мой закадычный друг Сашка, часто смеялись, слушая, как он изводит меня. А иногда и принимались помогать ему. Наверное, они вовсе не стремились по–настоящему меня обидеть, просто веселились, но легче от этого не было.

Звали его, кстати, как и меня, Максимом. И то, что нас с ним называли одинаково, почему‑то ему больше всего не нравилось. В первую же неделю своего пребывания у нас в клубе он попытался расставить точки над “і”. “Что? Ты – Максим? Какой же ты Максим?! Максим – это я! А ты будешь у нас “Дебил”! Дебил! Ха–ха–ха!”.

Я тогда сказал неуверенно и как‑то просяще: “Заткнись, а то в лоб сейчас получишь!” Надо было не говорить, а действительно дать. Я должен был тогда, просто обязан это сделать. Но я спасовал, и мой тёзка мгновенно почувствовал своим безошибочным шакальим нюхом, что опасность ему не грозит. И с бешеным напором принялся развивать успех.

“Что ты сказал, Дебил? Я в лоб получу? От тебя, от Дебила? Дебил, ой, ну не надо, не бей меня, Дебил! Мне же больно будет! Ну не надо, Дебилушка, я больше не буду! Ну будь человеком, Дебил!” И он опять засмеялся своим гнусным, противным смехом. И ребята тоже стали смеяться! И Сашка!

Потом он упорно называл меня только Дебилом, добиваясь, чтобы это “погоняло” приклеилось ко мне навсегда. И кое–чего добился. Среди тех, с кем я давно вместе занимался, кличка всё‑таки не прижилась, но новички, попадавшие в наш клуб, тоже стали иногда обращаться ко мне “Дебил”, что вызывало у Максима приступы бешеного веселья.

Олег наблюдал за всем этим кошмаром как бы со стороны, не вмешивался, ждал, когда же проснётся во мне самолюбие. Я видел, что его самого просто подмывает выгнать из клуба или хотя бы поставить на место этого недоумка, но он считал, что разобраться с ним должны сами ребята, в первую очередь – я. Он не раз и не два намекал мне, а то и прямо говорил, что я должен научиться сам решать свои проблемы, а не надеяться на няньку, на то, что рядом окажется кто‑то, кто спасёт меня от последствий моей же трусости.

Один раз я всё‑таки чуть не сорвался. Максим явно перегнул тогда палку, затронул моих родителей, стал нести какую‑то похабщину про причину их развода. Кровь ударила мне в голову, я прыжком сшиб его с ног, прижал коленом его голову к полу и… И тут же опомнился, пришёл в себя в мгновенно наступившей тишине, обнаружив, что был уже готов в полную силу нанести “добивающий” удар.

“Дай ему, дай, ” – спокойно и безжалостно сказал тогда Олег. Я с ужасом посмотрел на него. Неужели он не понимает, что я чуть было не проломил Максу грудную клетку? Ведь я готов был не просто ударить, а жёстко вложить в удар весь вес, как сам Олег сделал это когда‑то…

Я потом спросил об этом у Олега. И нарвался на ответ, которого от него никак не ожидал. “Да ты что, Макс? Ты что, великим мастером считаешь себя, мастером, способным убить одним ударом? Ну ты даёшь!” И он как‑то очень обидно засмеялся.

Этого я уже не выдержал. Когда издевается и высмеивает тебя какой‑то гад, это обидно, но понятно, гад – он и есть гад. Но когда тебя высмеивает тот, кому ты больше всех доверяешь?!

“Смеётесь, да?! Удар у меня слабый, да?! А почему же сами под удар мой никогда не становитесь?! Слабо?! Так это вам слабо! А его цыплячью грудь я что, проломить бы не смог?!”

Дело в том, что Олег заставлял иногда ребят бить себя в живот, в напряжённый брюшной пресс. Пацаны били с азартом, от души и восхищались, какой “железный” пресс у нашего тренера. Олег с некоторого времени под мои удары действительно перестал становиться. А не так давно встал, но попросил, чтобы я ударил “вполсилы”. Я ударил тогда и неожиданно почувствовал, что Олег вовсе не такой уж “непробиваемый”, как мне по малолетству казалось, что теперь я, если бы захотел, вполне мог бы своим ударом “пробить” даже его.

Это новое ощущение было совершенно непривычным, радостным и немного пугающим. Как будто в руки мне попало оружие, которое я долго считал игрушечным, а оно вдруг оказалось боевым и неожиданно мощным.

И вот, я выпалил всё это Олегу и тут же замолк, не зная, куда деваться от стыда. Тоже, нашёл, перед кем ударом своим хвастаться! Да ещё попрекнул Олега, что ему “слабо”! Идиот! Действительно дебил! Теперь Олег, наверное, и разговаривать‑то со мной вообще не захочет.

Но Олег почему‑то не рассердился. Он со странным интересом, как‑то оценивающе взглянул на меня. И тут же опять засмеялся, на этот раз совсем не обидно.

“Максимка. Удар у тебя – действительно что надо, мало у кого такой в твоём возрасте. У меня, по крайней мере, – не было точно, хотя я боксом тогда занимался, причём довольно серьёзно, и удара моего боялись. Удар у тебя страшный, но не обязательно ведь каждый раз полностью вкладываться в него. Дал бы слегка – ничего бы этому недоумку не было, но память осталась бы надолго. Рёбра ему ломать – это, конечно, лишнее. А вот намять их хорошо – явно бы не помешало. Ну да что теперь говорить. Теперь он, я так думаю, трогать тебя больше не будет. Этот ухарь по–крупному рисковать не любит. А сегодня он понял, наверное, что с тобой он рискует именно по–крупному. А я вот не сразу это понял, старым, видно становлюсь, нюх теряю. При мне чуть пацана не угробили, а я и не заметил”.

Я тогда бросился в спор, стал извиняться, городить какую‑то ерунду, убеждать Олега, что он вовсе не старый, а я в следующий раз обязательно ударю Макса! Вполсилы, как положено… Олег опять стал смеяться, отшучиваться. Но глядел на меня как‑то грустно.

Потом я с нетерпением ждал, когда Максим снова ко мне привяжется, и я наконец ударю его, докажу Олегу и себе, что кое‑что могу. Но Макс, видимо, и правда почувствовал тогда что‑то неладное. И совершенно отстал от меня после того случая. А вскоре и вообще перестал появляться в клубе.

Так и не смог я ударить Макса. Даже Макса, которого ненавидел всем сердцем и искренне желал ему оказаться перерезанным трамваем.

Не мог я ударить человека. Даже тогда, когда тот вполне этого заслуживал. Не знаю, почему, страх какой‑то наваливался, противное оцепенение. Казалось, что после того, как ударю, произойдёт что‑то нехорошее, то, что потом нельзя будет исправить. Боялся я, наверное, не столько мести противника, сколько самого себя, как будто чувствовал, что вместе с этим первым ударом внутри у меня сгорит какой‑то важный предохранитель, исчезнет запор, не дающий вырваться наружу чему‑то тёмному, звериному, тому, что было у меня в тайниках души. Мне казалось, что если эта тёмная, звериная сила хотя бы раз сумеет вырваться, потом её уже ничем не остановишь. Я ужасно стыдился даже перед собой и боялся этой дремавшей где‑то глубоко внутри меня чёрной и беспощадной силы. Но знал, что она есть, потому что иногда даёт о себе знать, всплывает из тайников подсознания, туманит мозг, вызывает желание убить. Обычно такое происходило, когда я сталкивался с какой‑то несправедливостью, чужой жестокостью, когда, например, какие‑нибудь гадёныши мучили кошку. Тогда мне хотелось их по–настоящему убить, и я с ужасом ощущал, что убивал бы я их с удовольствием.

Однажды я поделился этим знанием о своей второй, тайной сущности с Олегом. Но тот опять только посмеялся надо мной. А потом быстро объяснил (он куда‑то спешил, и на долгий разговор у него не было времени), что всё это дремлющее внутри тёмное и звериное, чего я так испугался, есть у каждого человека. Это первобытные инстинкты, оставшиеся у человека с тех древних времён, когда ему приходилось бороться за своё существование, когда чтобы выжить, надо было постоянно кого‑то убивать. Сейчас времена совсем другие, но биологическая природа человека не изменилась, биологически человек так и остался зверем. А от настоящих зверей отличается только тем, что способен контролировать свои звериные инстинкты, в том числе и инстинкт убийцы. А потом он сказал, жёстко, глядя в упор мне в глаза, что моя проблема вовсе не в том, что я могу не сдержать первобытные инстинкты и пооткручивать в результате головы мучителям кошек, а наоборот, в моей элементарной трусости, из‑за которой я не могу просто набить морду этим юным палачам.

На этой “мажорной” ноте он и ушёл, оставив меня стоять с полыхающими щеками, задыхающимся от гнева. В тот момент мне хотелось убить даже Олега. Самое обидное было то, что он был полностью прав. А говорил со мной жёстко, высмеивал меня вовсе не со зла, наоборот, от желания мне помочь, сыграть на самолюбии, разозлить, заставить почувствовать себя мужчиной, способным иногда противостоять злу. А для этого, он считал, неплохо уметь иногда пробудить злость в себе. Он не верил в Добро, неспособное разозлиться ради сражения со Злом.

Самому ему вполне удавалось, когда это было нужно, мгновенно пробуждать в себе праведную злобу, действовать хладнокровно, решительно и беспощадно.

При столкновении со Злом Олег совершенно преображался и становился просто страшен. Для тех, конечно, кто пытался творить Зло. Особенно когда Зло это было направлено на кого‑нибудь из детей. Тогда он забывал про жалость и просто уничтожал это Зло.

Я дважды был свидетелем таких случаев.

Уничтожение зла

Впервые это произошло в мой первый год занятий у Олега, в то время мне не было ещё и одиннадцати.

Было самое начало летних каникул, и наша детская группа почти в полном составе и во главе с тренером Олегом ехала в автобусе, возвращаясь из зоопарка. Олег часто вывозил свою младшую группу куда‑нибудь по воскресеньям: в гидропарк, на какую‑нибудь выставку, в кино. Я всегда участвовал в таких поездках. Обычно ребят было немного, но в тот уже совершенно по–летнему жаркий день в зоопарк поехали почти все.

Возвращаясь, мы оживлённо галдели, делясь впечатлениями, гримасничали, изображая обезьян, иногда начинали слегка толкаться, в общем, “оттягивались” от души. Настроение было отличное, автобусная давка и духота не могли его испортить. Впереди было огромное, бесконечное лето, свобода, куча всяких интересных дел. Некоторые пассажиры были недовольны тем, что мы “балуемся”, но Олег не вмешивался, он не хотел гасить нашу радость. Он считал, что мы ведём себя вполне прилично, как нормальные, живые дети и никому в автобусе не мешаем, о чём он спокойно и сообщил недовольным пассажирам. Казалось, что пассажиры приняли это к сведению и согласились с Олегом. А кто не согласился, те по крайней мере вроде смирились с тем, что им какое‑то время придётся потерпеть возле себя шумную жизнерадостную компанию.

Но оказалось, что смирились не все.

Когда Илюшка, один из самых маленьких наших мальчишек, стал изображать, как ревёт проголодавшийся тигр, какой‑то подвыпивший угрюмый мужик неожиданно влепил ему сильный подзатыльник, так, что у Илюшки мотнулась голова, и он стукнулся лбом о поручень. А этот мужик заорал Олегу, чтобы Олег “унял своих ублюдков, а то он им сейчас…” Что именно собрался “нам сейчас” сделать мужик, договорить он не успел. Олег ужом ввинтился в толпу и, протиснувшись к мужику вплотную, молча ударил его коленом в пах.

Никто из пассажиров ничего не понял, даже большинство наших ребят не заметили этого короткого удара, возможно, что я, стоявший совсем близко, был единственным, кто это увидел. У мужика подкосились ноги, он не упал только потому, что в автобусе было тесно, да и Олег его стал поддерживать. Мужик судорожно хватал воздух разинутым ртом, глаза сделались безуумными, лицо, только что бывшее багровым, побелело. А Олег неожиданно очень громко закричал: “Водитель! Остановите автобус! Человеку плохо! Остановите немедленно! Ну что вы смотрите?! Расступитесь, он сейчас блевать начнёт!” Последние слова тут же возымели действие, перед Олегом, волочившим сквозь плотную толпу мужика к двери, мгновенно возник коридор. Олег как мешок с картошкой выгрузил мужика на асфальт, вскочил в автобус и бодро крикнул: “Поехали! Всё нормально! Перебрал человек малость!”

Пассажиры, сразу забывшие про “невоспитанных детей”, начали судачить на тему о том, до чего доводит пьянство. Может, кто‑то из них и заподозрил неладное, но что именно произошло, так никто и не понял. Олег, не вступая с пассажирами в разговоры, подошёл к Илье, заглянул ему в глаза и тихонько спросил: “Ну как ты, малыш? Не очень больно?”

Илюшка растерянно захлопал ресницами, он не сразу понял, о чём его спрашивают. Ошарашенный стремительно развивающимися событиями, он, как и все мы, уже успел совершенно забыть про тот подзатыльник, с которого всё и началось. Олег осторожно ощупал его голову, посмотрел, нет ли шишки, убедился, что вроде всё в порядке, облегчённо вздохнул и принялся энергично командовать, продвигая нас к выходу, мы подъезжали к нашей остановке.

Второй случай был гораздо серьёзней и произошёл прошлым летом.

Наша группа была тогда в Крыму. До этого мы выезжали летом в Крым “дикарями”, со своими палатками, продуктами, посудой и останавливались вдали от цивилизации, на западной оконечности Крыма, в Бухте. Но в тот раз Олег решил попробовать отдохнуть “цивильно”, в приморском городе. Ему удалось договориться с директором одной из школ, и мы ночевали в классе, из которого вынесли парты и вместо них расставили кровати. А днями пропадали на пляжах, гуляли по очень красивому, утонувшему в зелени городу, иногда выезжали на экскурсии в разные интересные места Крыма.

На одной из таких экскурсий всё и случилось.

Выехали мы рано утром и, выйдя из автобуса, долго пешком таскались по горам, Олег заставлял нас любоваться и восхищаться окрестными пейзажами. Места вокруг были действительно на удивление красивые, некоторые пацаны на самом деле иногда просто подвывали от восторга, часто щёлкали своими фотоаппаратами. Но через несколько часов навалилась тяжёлая усталость, солнце пекло немилосердно, горы были довольно крутыми, и к концу перехода только один Олег сохранил бодрость, крутил головой вправо и влево, то и дело отбегал в сторону, чтобы поймать своей “мыльницей” наиболее удачный ракурс. У остальных сил хватало только на то, чтобы еле волочить отяжелевшие ноги, и народ уже обращал мало внимания на раскинувшиеся вокруг живописные горные чудеса.

Примерно к полудню мы подошли к маленькому озеру с очень прозрачной водой. Ребята полезли купаться и тут же с визгом стали вылетать обратно. Вода была не просто холодной, на этой жаре она казалась ледяной, обжигала как огнём, и выдержать можно было только несколько секунд такого купания.

Нырнув несколько раз в эту обжигающую холодом воду, пацаны развалились в тени деревьев и принялись уничтожать свои “сухие пайки”. Рядом с нами расположилось ещё несколько групп туристов. Неутомимый Олег после купания заявил, что хочет во время привала подняться на соседнюю “сопку”. Идти с ним вызвался только я один, остальные совсем разомлели. Олег строго наказал, чтобы до нашего возвращения никто ни на шаг не отходил от озера, и мы отправились.

По пути мы немного поспорили, с какой стороны лучше забраться на эту заросшую кустарником и деревьями горушку. Я доказывал, что лучше с северного, более пологого склона, Олег возражал, объяснял, что северный склон сильнее зарос, и там будет трудно продираться сквозь заросли, к тому же тропинка, по которой ходят умные (не чета некоторым) люди, огибает “сопку” именно с юга. Кончилось тем, что мы решили проверить, кто быстрее заберётся туда, каждый, естественно, своим маршрутом.

Забыв об усталости, я рванул наверх. И очень скоро убедился, что Олег прав (как всегда!) и что умный человек действительно никогда не пойдёт выбранным мной путём. Из‑за тупого упрямства я ещё некоторое время пытался продираться сквозь совершенно немыслимые заросли, царапая об колючки руки и ноги, оставляя на них клочки видавшей виды футболки, но наконец сдался. Присел отдышаться, передохнуть и наметить пути отступления, потому что не совсем представлял себе, как я из этих джунглей выберусь.

Когда я наконец собрался с духом идти назад, вдруг услышал негромкий шум, кто‑то продирался по тем же местам, по которым только что шёл я. Меня заело любопытство узнать, кто же это ещё один такой “умный”, и я осторожно выглянул из‑за кустов.

Оказалось, что “умный” шёл не один. Шёл молодой здоровенный мужчина и вёл перед собой, держа за локоть, мальчишку на пару лет младше меня. Я сразу почувствовал, что что‑то неладно. Мужик как‑то нехорошо, воровато оглядывался, а когда они проходили недалеко от меня, мальчик повернул к нему голову, собираясь что‑то спросить, и я услышал, как мужик прошипел придушенным шёпотом: “Тихо, щенок! Кишки выпущу!”

У меня похолодело всё внутри от страшного предчувствия. Я перестал дышать, вжался в землю и стал лихорадочно соображать, что же делать. Справиться с тем мужиком, самому заступиться за мальчишку было немыслимо, даже и без ножа он бы в секунды одной левой нас с тем пацаном прикончил. Вот если бы Олег был рядом! Может, позвать Олега? Он должен услышать, тут совсем недалеко. Но пока Олег будет сюда продираться, этот медведь действительно вполне успеет нам обоим “кишки выпустить” и уйти зарослями.

Пока я размышлял, мужик с мальчиком остановились метрах в пятнадцати от меня. Изо всех сил стараясь не шуметь, я отполз чуть в сторону, чтобы лучше их видеть. Мужик всё так же воровато озирался кругом и прислушивался, а мальчишка, глядя на него круглыми от ужаса глазами, судорожно стягивал с себя одежду. Когда он остался совсем голым, мужик что‑то коротко приказал ему, и пацан покорно опустился перед ним на колени.

Тут я не выдержал. Уже не думая о том, что будет сейчас со мной, я вскочил на ноги и пронзительно заорал срывающимся от отчаяния голосом:

— Оле–е-е–г Иванови–и-и–ч! Скорее сюда! Быстрее! Игорь! Заходи слева! Стас! Окружай гада!

Мужик резко повернулся ко мне, в руке у него и в самом деле блеснул нож. Выражение его лица явно говорило о том, что он разгадал меня, понял, что никаких “олегов, игорей и стасов” поблизости от нас нет, и сейчас он начнёт меня потрошить. Я почувствовал в ногах противную слабость, почувствовал, что никуда не смогу от него убежать, буду так же, как тот несчастный пацан – с бессильным ужасом, не отрываясь, глядеть, как он подбегает, замахивается ножом…

В это время заросли слева от меня как будто взорвались, и из них с треском вылетел Олег. И, не останавливаясь, бросился к мужику. Я ещё успел тупо подумать, как это он умудрился за одно мгновение прибежать сюда аж с того склона горы, а из горла сам собой рванулся отчаянный крик: “Олег, у него нож!”

От отчаяния я даже назвал его просто по имени, без отчества. Первый, и пожалуй – единственный раз в жизни. Не было времени на вежливость.

Олег притормозил совсем рядом с мужиком и как‑то очень спокойно, негромко сказал: “Вижу, Макс.” И так же негромко, но очень уверенно и властно добавил: “Игорь!” И глазами показал за спину мужику, дескать, заходи сзади, отвлеки. Это было до того правдоподобно, что даже я, отлично знавший, что никакого “Игоря” здесь нет и в помине, невольно скосил глаза, пытаясь увидеть этого загадочного “Игоря”, которого сам же только что и придумал. Наверное, это же сделал и мужик с ножом.

Поэтому ни он, ни я не увидели начало того бешеного скачка, я успел заметить только конец его, когда неизвестно откуда взявшимся прутом Олег резко хлестнул мужика по глазам. Хлестнул, уже завершая прыжок, уже подлетая вплотную, блокируя вскинутую руку с ножом и тут же вкручиваясь всем телом ему за спину…

Это осталось в моей памяти каким‑то неестественно замедленным, тягучим, хотя на самом деле всё произошло, наверное, почти мгновенно. Вот Олег со всего размаха, не останавливаясь, рванул захваченную руку с ножом вниз и вокруг себя. Мужик должен был от этого мощного рывка побежать вокруг Олега, пытаясь спасти равновесие. Но что‑то происходило совсем не так, как на тренировке. Мужик был намного, как минимум раза в полтора тяжелее Олега, и он не побежал, а лишь едва покачнулся, сделал совсем небольшой шаг. Олег стал поворачиваться в другую сторону, выкручивая руку с ножом навстречу мужику, делая “коте гаеши”. С огромным трудом, но Олегу удалось бросить мужика, вернее, повалить на землю. Бросок вышел совсем не таким красивым, как на тренировках, но всё же Олег сумел сделать этот бросок.

А вот удержать внизу поверженного противника уже не сумел.

Противник этот оказался не только сильным как медведь, но и неожиданно быстрым и ловким, несмотря на свои размеры. После падения он, не останавливаясь, кувыркнулся, вырвал руку с ножом из захвата Олега, и, опёршись другой рукой о землю, стал подниматься.

Я сразу понял, что Олег не сможет помешать ему встать, не хватит веса, не хватит силы. Бросился к ним, точно зная, что не успею, а проклятое воображение рисовало мне продолжение схватки: вот этот медведь, не обращая внимания на повисшего на нём Олега, встаёт, хватает его левой рукой, а правой по рукоять всаживает нож ему в бок. Но я бежал, хотя и знал, что помочь Олегу не смогу, что когда я добегу до них, всё уже будет кончено.

Когда я добежал, всё и в самом деле было уже закончено. Но совсем не так, как нарисовало мне воображение. Олег не стал виснуть на поднимающемся противнике. Он просто упал ему навстречу, всем телом, всем своим весом всаживая локоть ему между лопаток. Раздался хруст, как будто сломали завёрнутую в мокрую тряпку ветку. Олег, чуть приподнявшись, резко ударил локтем ещё раз. Потом вскочил и ударил ногой по затылку, втаптывая, вколачивая голову в землю. И опять, всем весом, вкладывая всю силу тела и распрямляющейся ноги – втаптывающий удар ступнёй в шею. Опять раздался противный хруст, голова мужика неестественно запрокинулась, он забился в конвульсиях.

Мальчишка всё ещё стоял на коленях и глядел на Олега с ужасом едва ли не большим, чем на своего недавнего мучителя. Его била крупная дрожь, он был близок к истерике. Олег взял его под мышки, поднял на ноги, встряхнул, легонько шлёпнул пару раз ладонью по щекам, потом прижал его белобрысую голову к своей груди и, похлопывая по спине, стал успокаивать: “Ну, всё–всё. Всё хорошо. Ничего же не случилось. Всё, малыш, всё, не тронет он тебя”. Мальчишка зарыдал. Олег как куклу передал его мне в руки и сказал: “Успокой и помоги одеться”.

Успокой! Легко сказать! Кто бы меня самого успокоил! Из всех нас действительно спокойным был только Олег. Даже мертвец (я сразу понял, что мужик уже стал мертвецом), и тот всё ещё продолжал как‑то нервно подёргиваться.

Кое‑как помогая пацану натягивать одежду, я, чтобы отвлечь мальчишку, стал его довольно назойливо расспрашивать. Обо всём, что приходило в голову. Как его имя, с кем он сюда приехал и тому подобную ерунду. Олег одобрительно кивнул мне.

Пацан, захлёбываясь от плача, всё же старался отвечать. Что зовут его Рома, живёт он в Харькове, а здесь он с родителями в группе “цивилизованных” туристов, с экскурсоводом. Что на привале у озера он отошёл “по нужде” в кусты, и тут этот… (Рома так и не смог подобрать нужного слова, видно, как и я, был “домашним мальчиком” и не мог “выражаться” при взрослых), этот… схватил его, пригрозил ножом и потащил в заросли…

Мальчишку продолжали сотрясать рыдания, но всё‑таки он явно приходил в себя. Наверное, на него подействовал очень уж спокойный и невозмутимый вид Олега, как‑то деловито и обыденно возившегося с трупом. Отвечая на мои настырные вопросы, Рома искоса поглядывал на возню Олега, поглядывал с растерянностью и при этом с явным любопытством. Олег, перехватив один из этих взглядов, опять сказал, довольно на этот раз сердито: “Ну всё, я сказал! Говорю же, не тронет он тебя! Он из больницы не раньше, чем через полгода выберется, да и после этого будет всю жизнь на костылях ползать!”

Что он несёт? Какая больница? Какие костыли?

Наверное, это же подумал и Рома и от неожиданности даже всхлипывать перестал.

— А р–разве он не?.. А разве в–вы его не?.. – заикаясь, нерешительно проговорил Ромка.

— Что “он не”? Что “я его не”? Хочешь спросить, не убил ли я его? – сварливо спросил Олег. – Успокойся, жив он. Видишь, как со страху обделался? Стал бы он так пугаться, если бы был мёртвым?

По–моему, глупее “доказательства” придумать было невозможно. Но Ромка, как ни странно, сразу поверил, что его мучитель жив. Мужик ведь и в самом деле “обделался”, чтобы в этом убедиться, и смотреть не надо было, воняло от него как от выгребной ямы. Значит, действительно страшно испугался. Ромку родители, наверное, ещё больше, чем мама меня, берегли от преждевременных знаний о грубых реалиях, о том, что “обделаться” может и труп, мальчишка явно не знал. Значит испугался. А раз испугался, значит жив.

Рому это известие, по–моему, не очень обрадовало.

— А что, он слышит, что мы говорим? – прошептал он. Видно было, что Ромка опять испугался, ему показалось, что мужик, который так и не выпустил из руки нож, сейчас вскочит и бросится на нас.

— Да нет, вряд ли, — как можно более равнодушно ответил Олег – Без сознания он сейчас. В больнице очухается, да и то явно не сегодня. Ну что, пошли?

У Ромки явно остались сомнения, стоит ли вот так просто оставлять лежащего с ножом. Но он промолчал, очень уж обыденный, даже скучающий вид был у Олега. Глядя на него, Ромка, похоже, пришёл к выводу, что Олегу приходится чуть ли не по несколько раз в день вот так, как сейчас, “укладывать в больницу” таких вот нелюдей, это дело до смерти ему надоело, но толк в нём он знает. Поэтому Ромка, немного поколебавшись, решил, что волноваться и в самом деле больше не стоит.

Пока я помогал Ромке одеваться и заговаривал ему зубы, Олег успел обшарить спортивную сумку убитого (что мужик был всё‑таки убит, сомнений у меня не было никаких), вытащил оттуда несколько пачек сигарет, распотрошил их и обсыпал всё вокруг табаком. А сейчас, на ходу, он продолжал разламывать оставшиеся сигареты и высыпать табак под ноги. Ромка с любопытством следил за его действиями.

— Отсюда “скорую” не вызовешь, мобильники здесь не берут, – объяснил Олег – позвоню потом, от шоссе. А врачи сами его в этих зарослях не найдут. Вот и делаю след, чтобы собака к нему вывела.

Пацан поверил и этому бредовому “объяснению”! Его наивность, легковерие и полное незнание жизни просто поражали и в то же время радовали. Если бы не это легковерие, может, до сих пор был бы ещё в истерике. А так он уже почти успокоился.

Но какая наивность! И это меня Олег дразнит “домашним мальчиком”! А кто же Ромка тогда?

— А скажите, пожалуйста… — Ромка решился задать вопрос, который мучил его – Если бы не вы… Если бы вы не помогли мне… Он, что?.. Он… убил бы потом меня?..

Ромку опять затрясло, но Олег, казалось, не обратил на это никакого внимания.

— Да нет, ну что ты! – фальшивым беззаботным тоном отозвался мой тренер, – Он гад, конечно, но не убийца. Так, попользовался бы и отпустил. Этот – не убийца. Но среди таких гадов бывают и убийцы. Так что малыш, будь осторожен и больше таким, как он, не попадайся.

Ромка, кажется, всё‑таки понял, что означало это “попользовался бы”, а может, мужик успел объяснить ему, что собирался с ним сделать. Ромку передёрнуло от отвращения, но он опять успокоился. Он сразу и безоговорочно верил всему, что говорил Олег.

— Рома, у меня просьба небольшая к тебе, – Олег чуть поморщился. – Ты, пожалуйста, не говори никому… никому, понимаешь? Даже маме и папе, что там произошло. Дело это грязное очень, а если привлечь сюда милицию, дать делу ход, вся эта грязь на тебе же и на твоих родителях останется, тебя же потом дразнить этим будут. Тем более, что и не было ничего, не успел он ничего сделать. Да и мне, честно говоря, связываться с милицией страсть как неохота. Этот урод потом ещё в суде доказывать будет, что я без всякой причины на него напал, и что нож этот не его, а мой. В общем, забудь про это всё, как будто и не было ничего, хорошо?

Ромка очень серьёзно пообещал забыть, сказал, что всё понимает, не маленький, кому охота с такими уродами судиться? Что этот “урод” ни с кем уже судиться и никому ничего доказывать никогда не будет, Ромке, похоже, уже и в самом деле даже в голову не приходило. Он даже, когда мы уже подходили к озеру, попросил Олега, чтобы тот не забыл вызвать всё‑таки скорую к “уроду”. Олег так же серьёзно пообещал, что не забудет, и пацан совершенно успокоился.

На прощание Ромка спросил, откуда мы сами приехали, и Олег очень правдоподобно соврал, что из Ростова, что “нашему детскому дому” заморские “благотворители” выделили деньги, и его, Олега, вместе с лучшими воспитанниками отправили в Крым. Ромка с каким‑то жалостливым выражением взглянул на меня, видно было, что он хотел и меня о чём‑то спросить, но так и не решился.

Всё это происшествие на склоне “сопки” заняло буквально считанные минуты, и родители Ромки ещё не успели начать беспокоиться о только что отошедшем в сторону ребёнке. Ярко светило солнце, раздавались весёлые крики нашей “детдомовской” компании, пацаны уже успели придти в себя после перехода, и теперь азартно носились друг за другом между деревьями. Казалось, что весь недавний ужас просто мне померещился.

Но Олег свистком собрал экстренное построение, пересчитал ребят и объявил тридцатисекундную готовность к выходу. Говорил он совершенно спокойно, но что‑то в его голосе было такое, что пацаны даже не пытались спорить. Мы мгновенно похватали свои нехитрые пожитки и бодрым шагом двинулись в путь. Ромка, о чём‑то разговаривающий с родителями, проводил нас “понимающим” взглядом.

Отдохнувшие пацаны, шагая, весело горланили:

Я вчера нашёл щенка, да гусиного перо,

Да, обычного гусиного перо – удачный день!

Шёл я, выпимши слегка, всех тропинков поперёк,

А дело в том, что приглашён был на пирог…

Эту песню мы услышали, когда прошлым летом были в Бухте. От человека, которого Олег называл Яциком, а я сразу стал называть про себя Бардом. Ночами я иногда просыпался и слушал, лёжа в палатке, его странно тревожащие душу песни, которые он пел у разведённого неподалеку маленького костерка. Возле того костра обычно был и Олег. Я тогда ещё удивлялся, когда же Олег успевает спать, песни у костра продолжались часто до утра.

Днём Бард обычно не пел, только один раз по просьбе Олега устроил концерт для нас, пацанов. Песня про щенка запомнилась сразу и мы сразу включили её в наш “походный репертуар”. Петь во время пеших переходов мы начали ещё раньше. С лёгкой руки Гошки, пацана, которого все любили за весёлый и беззлобный характер, за стремление поделиться с другими радостью, то и дело переполняющей его певучую душу. Голос у Гошки не очень сильный, но чистый и звонкий, подпевать ему – одно удовольствие. Если Гошка начинал, через минуту пели, точнее – горланили, все. Даже те, у которых не было не только голоса, но и слуха. Главное – не это! Пели для себя, для души. Пели, чтобы веселее было шагать, чтобы чувствовать, что нас много и нам хорошо вместе.

Песни были разные. Про щенка с пером была одной из любимых, хоть и пели её не очень часто.

Нет, вы представьте, братцы: шустренький комочек,

В зубах – перо… Шарман! Чудесный документ!

И чую я – сказать мне шо‑то хочет,

И видить он, шо я – интеллихент…

При слове “интеллихент” многие, естественно, бросали хитрый взгляд в мою сторону. Но я не обижался. Мне сейчас было не до этого. Я смотрел на Олега, который быстро вёл нас и, кажется, был доволен, что народ настроен бодро, и подгонять его не надо.

И спросил я у щенка: “Как дела?” и “Как ваще?”

Он сказал: “Служу три месяца от роду при судьбе,

Жизнь собачья несладка, вижу сны из кислых щей,

А перо взял, шоб понравиться тебе!”

Нет, вы представьте, братцы: шустренький комочек,

В зубах – перо… Шарман! Чудесный документ!

И чую я – сказать мне шо‑то хочет,

И видить он, шо я – интеллихент…

Припев этот вызывал особое веселье ещё и потому, что все помнили, как какой‑то остряк пошутил, что под “шустреньким комочком” с пером Бард имел в виду Арнольда Шварценегера с зажатым в зубах ножом… У меня же в этот раз напоминание о ноже веселья не вызывало…

Так под эту песню мы и шагали.

Разумеется, никакую “скорую” вызывать Олег не собирался. Кратчайшей дорогой он вывел нас к шоссе, остановил проходивший мимо автобус, мы погрузились в него и поехали. Но поехали совсем не “домой”, как мы уже привыкли называть школу, в которой жили. Поехали мы совсем в другую сторону, в Симферополь. Я понял, что Олег продолжает заметать за собой, путать следы. Меня вновь охватила тревога за него. Замести следы мне казалось делом очень трудным, очень уж приметной была наша развесёлая компания.

Но ребята, видимо, почувствовали, что с Олегом что‑то не то, и вели себя в автобусе непривычно спокойно, тихо разговаривали, никакой возни, сопровождаемой воинственными воплями, не устраивали.

В Симферополе мы сразу направились к железнодорожному вокзалу. Олег разделил нас на три группы, назначил в них “командирами” самых старших из нас: меня, Сашку и Лёню. Дело было привычное, и никто этому не удивился. Но затем Олег дал неожиданное “боевое” задание, каждая группа должна была действовать “автономно”, сесть на электричку – каждая в отдельный вагон, самостоятельно и дисциплинированно доехать до “нашего” города, самостоятельно выйти, уйти с вокзала, и только на выходе Олег нас всех встретит.

— Сможете? Не подведёте? – серьёзно спросил он.

Ребята, гордые неожиданным поручением, наперебой стали уверять Олега, что смогут, не маленькие. Только один пацанёнок из самых младших спросил, озабоченно глядя на Олега, а где он сам в это время будет. Олег ответил, что тоже поедет в этой электричке, но отдельно от нас. Потом подумал и объяснил:

— Понимаете, девушка в четвёртый вагон села, симпатичная. Хочу познакомиться. Как вы, не против?

Ребята знали, что Олег не женат. Нельзя сказать, чтобы сильно переживали из‑за этого, но тут все понимающе заулыбались, закивали. Дескать, о чём речь, Олег Иванович, всё будет хорошо, мешать не будем, давайте, знакомьтесь, может, свадьбу потом всем клубом сыграем…

Доехали и в самом деле хорошо. Не было в электричке большой, шумной и очень запоминающейся компании юных “каратистов” с руководителем, которого уже, возможно, ищут менты. Ехало несколько маленьких стаек уставших и поэтому, наверное, спокойных пацанов, совершенно неприметных среди других пассажиров. Без всякого руководителя.

В тот день Олег ещё успел сгонять нас на пляж и разрешил купаться, сколько влезет. Благо, что море было тёплое, как парное молоко. К вечеру пацаны уже совершенно падали от усталости и после отбоя все очень быстро заснули.

Все, кроме меня.

Отступление автора

Уважаемый читатель!

Поскольку Вы дочитали книгу до этого места, а не отложили сразу её в сторону, я надеюсь, что что‑то в ней показалось Вам небезынтересным. Спасибо Вам большое за Ваш интерес! Я писал лишь о том, что волнует меня самого, и буду очень рад, если книга “зацепит” кого‑то ещё, если Вы не разочаруетесь, читая дальше.

Хочу только на всякий случай предостеречь Вас от слишком серьёзного восприятия того, что написано в книге. Книга эта – фантастическая. Почти все действующие лица и события придуманы. Поступки героев романа, их слова, мысли – это поступки, слова, мысли вымышленных персонажей, а вовсе не позиция автора. Сам я далеко не всегда согласен с моими героями (хоть они и вызывают у меня симпатию), никого не призываю бездумно брать с кого‑нибудь из них пример. Как вести себя в той или иной жизненной ситуации – личное дело каждого, дело его совести и убеждений.

Я далёк от того, чтобы навязывать читателям собственные убеждения. Или убеждения кого‑нибудь из моих героев. Тем более – религиозные. Религиозные взгляды персонажей романа – это такой же вымысел, как и сами персонажи. Прошу Вас не воспринимать слова и мысли придуманных героев как попытку автора создать новую религиозную доктрину или оскорбить чьи‑нибудь религиозные чувства.

С уважением,

Дмитрий Тедеев

Нормальные мужики

Мне не спалось. В дневной суете тот случай в зарослях как‑то отошёл на задний план. А теперь память вновь и вновь прокручивала всё происшедшее. И полностью, от начала до конца, и отдельные эпизоды. Вновь и вновь меня охватывал липкий, противный страх за Олега, а теперь, задним числом – ещё и за себя. Я только теперь сообразил, что если бы Олег не смог справиться с тем громилой, погиб бы не только он один. Нас с Ромкой, свидетелей, в живых тот выродок тоже никак бы не оставил. А ведь это едва–едва не случилось. Странно как‑то. Вот я лежу, думаю о чём‑то, чего‑то (по “интеллигентской” привычке) задним числом боюсь, хотя оно уже давно прошло. А ведь могло, вполне ведь могло случиться так, что я сейчас ни о чём бы уже не думал и ничего бы не боялся. И то же самое – Ромка. И Олег…

Олег неслышно подошёл к кровати, спросил шёпотом: “Максимка? Не спишь? Пойдём, посидим на улице немного?” Я тихо встал и, не одеваясь, в одних трусах вышел за Олегом на школьный двор. Мы сели на скамейку. Разгорячённое тело ласково обдувал прохладный ветерок, пахнущий морем, незнакомыми южными цветами, чем‑то ещё. Звенели цикады, ярко светила луна, и в серебристом волшебном свете, неузнаваемо преобразившем знакомый двор, я вдруг почувствовал себя… Даже не знаю, как сказать. Чужаком, гостем, что ли. Или даже нет, не то. Показалось вдруг, что сегодняшний случай, да и вообще вся моя предыдущая жизнь, весь наш мир, всё это привиделось, приснилось мне. Или даже не мне. А я вдруг попал в этот странный тревожный сон. А кто я такой на самом деле – не знаю, силюсь вспомнить и не могу. Чтобы вспомнить, надо проснуться, но я не хочу этого. Даже от мысли о том, что проснуться когда‑нибудь придётся, живот стягивает сосущим холодом. Потому что тогда весь этот двор, ласковый южный ветерок, лунное небо, Олег, мама, весь этот мир – всё исчезнет. Совсем исчезнет, даже в памяти ничего не останется. Кроме пустоты и боли…

Олег осторожно положил ладонь на моё плечо, и наваждение сразу схлынуло. Осталось лишь смутное чувство тревоги. Но тревога – это понятно откуда. Ещё бы ей не быть!

Я взглянул на Олега, как он? Олег выглядел спокойным. Он знал, что у меня есть вопросы к нему, которые я никак не мог задать днём. Он терпеливо ждал, когда я начну спрашивать.

Так и не дождался, стал говорить сам.

— Ты, конечно, понимаешь, что всё, что я там плёл Ромке про больницу и прочее – бред. А плёл для того только, чтобы не сломать пацана, убедить его, что ничего страшного не случилось и случиться не могло. На самом деле не нужна тому выродку больница. И убил я его совсем не случайно. И не для самозащиты. Для самозащиты хватило бы того одного, первого удара локтем, после этого он уже был не опасен. Это на суде я бы стал врать про то, что другого выхода у меня не было, про состояние аффекта, необходимую самооборону и прочее. Если дело вдруг до суда дойдёт, я так и буду делать. Но тебе я врать не хочу. Был у меня другой выход после того первого удара. Вызвать на самом деле “скорую”, а потом бесконечно таскаться по следствиям и судам, доказывать, что не верблюд, не изверг с чёрным поясом, изувечивший хорошего парня. Знать, что таскают по всяким комиссиям и экспертизам и Ромку с родителями, мучают его такими вопросами, от которых и вполне уличный пацан запросто может свихнуться, не то что этот домашний интеллигентик. Вместо всего этого я предпочёл добить эту мразь. Совершенно сознательно. И замести потом следы. Осуждаешь?

Я отчаянно замотал головой, схватил Олега за руку. Я не осуждал. Хотя точно знал, что сам бы на его месте добить не смог. Даже тот первый калечащий удар локтем вряд ли смог бы нанести. Скорее всего вместо этого просто получил бы нож. Погубил бы себя и ещё двоих пацанов.

Это себя я осуждал тогда и проклинал своё трусливое “интеллигентское” чистоплюйство. И ещё сильнее стал переживать за Олега, только сейчас до меня стало доходить, какой ценой ему всё это далось, чего ему стоило выглядеть, чтобы не травмировать душу ребёнка, спокойным и равнодушным, удержать от истерики и меня своей “железной” уверенностью и “абсолютным” спокойствием.

Не был вовсе Олег “железным”, каким мы его себе представляли. Он прекрасно держался, но – “через не могу””. И только потому, что иначе было нельзя. Ради Ромки, ради меня, ради всех наших пацанов, ответственность за которых взял на себя.

Я вдруг почувствовал, каким тяжёлым грузом лежит эта ответственность на не таких уж и широких, как мне когда‑то казалось, плечах Олега.

И меня неожиданно затрясло. Как тогда Ромку.

Олег обхватил меня рукой за плечи и стал утешать. Как тогда Ромку.

— Ну что ты, Макс. Всё позади. Всё хорошо. Ну, вот тебе раз. Так здорово держался, так помог мне. Ромка только благодаря тебе тогда так быстро успокоился. Здорово ты придумал — расспросы ему устроить. Ты молодец, Максимка. Спасибо тебе.

Я уткнулся лицом в его плечо и с каким‑то болезненным облегчением заплакал. Первый раз за последние три года. До этого последний раз я плакал, когда проводил в Ригу отца. Всё накопившееся за день выходило со слезами. Олега я не стеснялся. Его не нужно было стесняться. Он был своим. Почти таким же близким и родным, как мама. И как когда‑то папа…

Слёзы лились и лились, безостановочно, а меня продолжало трясти. Не только, наверное из‑за пережитого страха близости и реальности смерти. Я вдруг понял, что сегодня моё детство закончилось. Навсегда. Я уже не смогу быть больше таким беззаботным, как раньше, так же, как раньше, относиться к Олегу – как к абсолютно надёжному, не имеющему слабостей и недостатков защитнику и вожаку.

Я очень остро, всем существом почувствовал, что Олег не всегда сможет всех нас защитить от таких вот гадов, на какого нарвался сегодня Ромка. Этих самых гадов много ещё бродит где‑то по свету, и когда им попадаются такие вот беззащитные ребятишки, как Ромка, далеко не всегда рядом оказывается кто‑нибудь такой, как Олег. А если и оказывается рядом, вступает в смертельную схватку, далеко не всегда побеждает в ней…

Постепенно я всё‑таки стал успокаиваться. И мне всё‑таки стало немного стыдно. Как‑никак – четырнадцать лет, уже не ребёнок. Я отлепился наконец от плеча Олега, встал, сходил в школу и умылся. Когда вернулся, Олег всё так же сидел на скамейке, как‑то бессильно опустив плечи. Выражение его лица мне очень не понравилось. Я опять уселся рядом и бесцеремонно встряхнул его за руку.

— Олег Иванович! Что с вами? О чём вы думаете?

Олег крепко растёр ладонями лицо, согнал с него испугавшее меня выражение горечи и бессилия.

— Да так. Нормально всё, Макс. Устал я что‑то сегодня. Пошли спать?

Но я не отстал от него. Мне обязательно нужно было знать, что так сильно беспокоит Олега. И я почти так же назойливо, как тогда Ромку, стал его допрашивать.

Прежде всего меня интересовало, удалось ли ему надёжно спрятать следы, не найдут ли его менты. К моему немалому удивлению, Олег по этому поводу не беспокоился. Действительно не беспокоился, а вовсе не делал вид, теперь я почему‑то мог точно чувствовать его истинное настроение.

— Думаете, Ромка всё‑таки не расскажет ничего родителям? – сам я, несмотря на твёрдое обещание Ромки, вовсе не был в этом уверен.

— Да ты что, Макс? Как это, “не расскажет”? Давно уже рассказал.

Я и сам этого сильно опасался. Но мне стало обидно за Ромку, очень уж уверенно Олег говорил о его предательстве, как о деле само собой разумеющемся. А если он прав, тогда что? Тогда менты уже идут по следу Олега? Может, они уже рядом?

Но Олег успокаивающе засмеялся и стал объяснять.

— Да не предатель он вовсе. Он – ребёнок. Совершенно домашний, совсем как ты (я вспыхнул, но промолчал), даже ещё хуже. Послушный и воспитанный. Такие вот, кстати, чаще всего жертвами и становятся… Какой‑нибудь уличный мальчишка не очень‑то позволит себя увести в заросли, такой вой поднимет… А Ромка приучен вести себя тихо и вежливо, особенно со взрослыми, он просто не может представить себе, как это можно – не послушаться взрослого, возражать ему…

Олег замолчал, скривился, как от зубной боли. Потом опять растёр ладонями лицо и продолжал.

— И что, ты думаешь, родители не заметили, что с их ребёнком явно что‑то случилось, как минимум что‑то смертельно его напугало? Заметили, конечно, не могли не заметить. И, естественно, учинили ему допрос. С пристрастием, по полной программе. И что, ты считаешь, что этот допрос Ромка смог бы выдержать и ничего не сказать? Этот‑то интеллигентик? Который и тебе‑то отвечал, хотя от слёз заходился! И ему даже в голову не пришло послать тебя подальше, дескать, не до тебя сейчас. Конечно, он поупирался немного, но как только мы ушли, всё тут же и выложил. Не мог он не рассказать самым близким для него людям, что с ним только что случилось. Это, кстати, я так думаю, и тот выродок отлично понимал. Поэтому если бы не мы, в живых Ромку он бы ни за что не оставил.

Меня опять начало трясти. Но я страшным усилием воли скрутил начинавшую вновь подниматься истерику. И спросил у Олега, почему он думает, что Ромку обязательно бы убили. Хотя и так всё было ясно.

— Ну, Макс… Какого‑нибудь уличного пацана он мог бы ещё потом отпустить живым, припугнуть, сказать ему что‑нибудь типа: “Рот раскроешь, и все будут знать, что ты – пидор”. И тот, скорее всего, и впрямь молчал бы о своей беде как рыба об лёд, уличные пацаны вполне себе представляют, что это значит – прослыть “пидором”. С Ромкой такое не могло пройти, у него на лбу написано, крупными буквами, что не сможет он молчать перед родителями. Так что, Макс, жив Ромка только благодаря тому, что понесла тебя нелёгкая в те заросли…

Мне ещё раз пришлось до предела напрячься, чтобы опять позорно не разреветься, даже губу себе прокусил.

А Олег продолжал дальше. Успокаивал меня, а может быть заодно – и себя.

— Конечно, рассказал он, что случилось. Но что он рассказал? Что какой‑то мужик стал к нему приставать, но тут появился благородный герой, то бишь я, – Олег невесело усмехнулся – и отметелил мужика так, что тому мало не показалось. Про то, что тот выродок уже успел заставить его раздеться, про нож – Ромка, щадя нервы родителей, да и из‑за собственной стыдливости, скорее всего, “забыл”. А про то, что мужик “отключился” и, находясь “в отключке”, умудрился обделаться “со страху” – тем более вряд ли сказал. Про такое воспитанному, интеллигентному мальчику вслух говорить неприлично.

Олег опять усмехнулся, помолчал, взглянул на меня, видимо опасаясь, не закачу ли я опять истерику. Вид мой явно не вызвал у него особой уверенности, но он продолжал.

— Но даже если родители вытянули из него всё, что он видел, и по его рассказу догадались обо всём, что произошло на самом деле, то и в этом случае в милицию они вряд ли побежали. Не идиоты же они и не враги своему сыну. Жив, здоров, ни о чём почти не догадывается – и слава Богу, прочь отсюда побыстрее, куда‑нибудь подальше и загрузить ребёнка новыми впечатлениями по самые уши, чтобы весь этот кошмар стёрся у него из памяти, по крайней мере никогда больше о нём не напоминать.

Так что того выродка найдут ещё не скоро. Собаки туда не сунутся, они табак нюхать не любят, – Олег в который раз уже очень невесело усмехнулся – а люди там тоже не ходят, таких, как ты, любителей гулять по непроходимым зарослям найдётся не много. Найдут его дня, я так думаю, через три, когда его по этой жаре так разнесёт, что вонь доберётся до самого озера.

И что тогда будут делать менты? Ох, не завидую я им, кстати говоря, не дай Бог возиться с трупом, пролежавшем на солнцепёке несколько суток. Что они будут делать, как будут искать жестокого убийцу? А никак не будут. Дело это – безнадёжное по всем признакам, “висяк” по ихнему. Создадут, конечно, видимость какую‑то, но серьёзно копать даже и пытаться не станут. Да если бы и захотели копнуть – как? С чего начать, за что зацепиться? Народу мимо того озера шляется летом – немерено, да и как вообще можно выявить тех, кто в день убийства там прошёл? Следов, отпечатков нет, я об этом позаботился. “Висяк”.

Если же предположить, что Ромкины родители оказались всё‑таки полными идиотами и попёрлись в милицию… Тут, конечно, дело будет развиваться невесело. Пацана жалко. Так‑то он вполне может забыть, детская психика отходчива. Но если родители его всё‑таки “сдали”, то взрослые умные и настойчивые дяди в форме сделают всё, чтобы это у него осталось в душе навсегда. Со всеми деталями и подробностями, что было и что могло бы быть, во всех вариантах.

Ну а нас (Олег так и сказал “нас”, а не “меня”) им и в этом случае не достать. Да и не будут они опять‑таки серьёзно искать. Менты ведь тоже люди, когда узнают, что за красавца я упокоил, не будет у них против меня праведного гнева. Ну а если попадётся мент–придурок, да ещё и с розыскным талантом, тоже ему не позавидуешь. За что он уцепится? Прежде всего будет искать детскую группу из “ростовского детдома”. И её руководителя, конечно. Пусть ищет. Вполне возможно, что такая группа и в самом деле существует. Пока разберется, что к чему, время пройдёт, а в таких делах не то, что каждый день – каждая минута на вес золота.

Ещё одна ниточка – рейсовые автобусы. Если у него хватит ума и энергии выявить и допросить всех водителей, которые в тот день проезжали там по шоссе, возможно, он найдёт наш след. Который приведёт его в Симферополь и там оборвётся. Дальше следа нашей группы уже нет. Пусть перевернёт весь транспорт, вынет душу из всех проводников и водителей, самое большее, что он найдёт – это след совсем другой, только похожей на нашу, группы.

— А если он не будет идти по следу, а просто разошлёт повсюду ваши приметы и приметы нашей группы?

— Тоже ничего это не даст. Какие у меня приметы? “Среднего роста, плечистый и крепкий”? Так тут пол–Крыма таких.. “Знак ГТО на груди у него, больше не знаем о нём ничего,” – это, Макс, не приметы. Тем более, у меня и знака ГТО на груди нет. А у группы какие приметы? Стайка шумных пацанов разного возраста? Да летом Крым наводнён такими группами.

Ну даже если и найдут меня. И что из того? С чего это вы взяли, граждане милиционеры, что я его убил? Вам так кажется? А вы докажите, попробуйте. А пока не доказали, давайте, как этого и требует закон, считать, что я здесь совершенно не при чём.

И самое последнее, Макс. Даже если они меня найдут и докажут, тоже ничего страшного со мной не будет, не переживай. Необходимая самооборона в чистом виде, никаких признаков превышения. С голыми руками на нож – это, конечно, идиотизм, подумают судьи, и будут, кстати, правы. Но раз повезло остаться живым – победителей в таких случаях не судят. Точнее, не сажают. Помнишь, как у Высоцкого? “И кто кого переживёт, тот и докажет, кто был прав, когда припрут”. Вот если бы тот ухарь жив остался, тогда дело действительно могло обернуться непредсказуемо.

Вот так вот, Макс. Что ещё тебя беспокоит? Давай, спрашивай. Я же вижу, о чём‑то ты ещё хочешь узнать.

Я несколько раз глубоко вздохнул, проверяя себя, смогу ли удержаться, не разревусь ли опять, когда начну спрашивать. В горле были подозрительные спазмы, но я всё‑таки собрался с силами и спросил.

— Олег Иванович… Мне тогда показалось, что вы… Что он вас…

Олег быстро пришёл мне на помощь.

— Что я элементарно “лоханулся” и едва–едва не получил нож в бок? Да, Макс, так и было, не показалось это тебе. Хорошо, что он полным “бараном” оказался, а если бы был пошустрее и хоть немного владел ножом, то лежал бы я сейчас там вместо него.

— И… что тогда?.. С Ромкой… Со мной…

Олег быстро взглянул на меня и тут же торопливо отвёл взгляд. Неестественно бодрым голосом начал говорить.

— Ну, тебя‑то он бы никак не достал. Ты же стометровку бегаешь быстрее меня, от того бегемота ушёл бы, даже не напрягаясь…

— Олег Иванович… Не надо…

Олег сразу замолчал. Я хотел объяснить ему, что никуда бы не убежал. И вовсе не из‑за своего геройства, просто не смог бы. Хотел рассказать про противное оцепенение, безвольную слабость в ногах, какую‑то покорную безучастность, охватившую меня тогда, но понял, что Олег всё и так знает. Не зря же он сказал, что Ромка “совершенно домашний, совсем как я”. А Ромка тогда не то, что бежать, пошевелиться не мог… Ромка…

Я всё‑таки не удержал спазмы в горле и опять разразился рыданиями. Олегу опять пришлось утешать меня как малыша, но на этот раз успокоился я гораздо быстрее.

Олег продолжал держать руку на моём плече. Потом он задумчиво и горько произнёс.

— Что там говорить, Макс. Ты всё и так прекрасно понимаешь, тебе мозги, как Ромке, не запудрить. Но всё кончилось, Максимка, всё кончилось хорошо. Того, что не случилось и уже никогда не случится, не надо “пережёвывать” в своём сознании. Выкинь из головы, постарайся пореже вспоминать. Это получится, это тебе только сейчас кажется, что ты ни о чём, кроме этого и думать больше не сможешь. Жизнь продолжается. И жизнь эта, Макс, вовсе не такая уж плохая штука. Жизнь – прекрасна.

— Прекрасна?! А как же?.. Ведь где‑то… Всё равно – прекрасна?..

Несмотря на моё косноязычие Олег меня понял. Понял, но почему‑то не стал торопиться отвечать. Он крепко задумался, видно было, что мой вопрос не такой простой и для него.

Наконец он заговорил, очень медленно подбирая слова.

— Я мог бы тебе сказать, что хоть и есть в нашем мире страшное, такое, что в мозгах не укладывается, в целом жизнь всё равно прекрасна. Что жизнь – подарок. Свыше. Бесценный. Божественно щедрый. И это всё – так и есть. По крайней мере, я действительно так считаю.

Но я не знаю, не могу уразуметь, почему на нашей чудесной планете действительно есть много такого… Такого, что я так до конца и не смог поверить в существование Справедливого Бога.

Ты прав, где‑то по миру шляется ещё не один такой урод, какой встретился нам сегодня. Нам повезло, что он нам встретился. Не говоря уже о том, что Ромке, Ромкиным родителям повезло! Может, Бог всё‑таки есть?

Но если Он есть, почему Он допускает, что такие вот нелюди выходят на свою охоту, что дети пропадают всё чаще? А потом находят то, что от них осталось… Если вообще находят…

Олег не договорил, спазм перехватил и его горло. Вот оно. Вот из‑за чего у него было на лице такое выражение горечи и бессилия. А вовсе не из‑за страха за себя, не из‑за опасения за свою судьбу.

Олег быстро справился с собой, переглотнул и продолжил.

— Чем таким уж важным Он занят, когда такое происходит? Дремлет? Не хочет вмешиваться? Кто мы для Него? Люди, созданные по Его образу и подобию, или амёбы, пожирающие друг друга, пауки в банке, бактерии? Которые друг друга как‑то там убивают, но почему, кто там прав и кто виноват, разобраться немыслимо, значит и вмешиваться нет смысла?

Помнишь “Молитву” Яцика?..

Я помнил. Как и многие другие песни Барда – наизусть. Страшная песня. Особенно один куплет…

С Божьей помощью – прошелестел фугас,

Для кого‑то Божий свет навек погас,

С Божьей помощью – расплавилась броня.

С Божьей помощью – попали…не в меня.

Олег этот куплет и имел в виду.

Мы долго сидели молча. В моей голове роились вопросы, на которые, наверное, просто нет ответов. Почему – так? Если Он есть, то почему?.. Неужели действительно всё, даже такое, происходит с Его помощью?! А если – нет, то почему же Он в самом‑то деле не вмешивается? Что вообще Он думает обо всём этом?

Олег вдруг начал говорить, как будто отвечая на мои незаданные вопросы.

— Не знаю, Макс… Я слышал объяснения, много объяснений. Что якобы Он наказывает людей за грехи. А если страдает невинный ребёнок, то это он вроде как несёт наказание за грехи своих родителей и дедов. И другие такие же бредовые объяснения. Не могу я в это поверить. На самом деле не знаю я, что Он там думает про всё это, чего хочет. Знаю только, что сегодня мне, то есть нам с тобой, извини Максим, именно нам с тобой удалось выручить из беды малыша. И я ни о чём не жалею, что сделал. И я надеюсь, что Судьба или Бог, если Он всё‑таки есть и как‑то влияет на нашу жизнь, позволит мне… В общем, что мне когда‑нибудь повезёт прикончить ещё какого‑нибудь такого мерзавца, спасти этим ещё кого‑нибудь.

Помнишь, как у Семёновой: “Но тот, на кого поднимал я свой мстительный меч, уже не загубит ничью беззащитную жизнь” .

Ради того, чтобы ещё хотя бы раз когда‑нибудь повезло встретить и открутить голову такому же выродку, как сегодня, ради этого, Макс, мне кажется, стоит жить. Вполне можно, конечно, и самому при такой встрече на нож напороться. Что делать! Когда‑нибудь мы все умрём. Лучше бы, конечно, попозже, но особой разницы – когда, если вдуматься, нет.

— Олег Иванович, – я неожиданно для себя перебил Олега, смутился, но продолжил – а помните, ещё у Семёновой, в самом начале “Волкодава”, в самом первом стихотворении, — я смутился окончательно, но всё же продекламировал отрывок из стихотворения, которое знал наизусть:

Я бояться отвык голубого клинка

И стрелы с тетивы за четыре шага.

Я боюсь одного – умереть до прыжка,

Не услышав, как лопнет хребет у врага.

— Ведь это как будто про вас написано? Ну ведь правда?

Олег рассмеялся было, но сразу умолк. Потом покачал отрицательно головой.

— Нет, Максимка, не про меня это. Спасибо, конечно, что ты меня на одну доску с Волкодавом поставил, но против того Волкодава я – щенок. Трусливый и беспомощный. И не потому, что я такой уж плохой, просто Семёнова написала сказку, очень хорошую, но – сказку. И Волкодав – сказочный герой, не знающий страха. Она так талантливо его описала, что в его существование хочется верить. Но таких людей на самом деле не бывает. Любой нормальный человек испытывает страх. Оцепенение, которое, как тебе показалось, на тебя сегодня напало, оно ведь и мне знакомо. Какая там “стрела за четыре шага”, у меня от вида простого ножа в руках совершенно не умеющего обращаться с ним “барана” внутри будто всё оборвалось. Из‑за этого и напортачил тогда… Это для Волкодава нож у противника в руке ничего особенного не значит. А для меня – значит очень много. Может быть, даже больше, чем того на самом деле заслуживает.

Я боюсь, конечно, “до прыжка” умереть, но и “в прыжке” мне тоже умирать вовсе неохота.

Я не стал спорить, но про себя с Олегом не согласился. Я тогда твёрдо для себя решил, что Олег – самый настоящий Волкодав, только живущий не в придуманном мире, а в реальности. Ну и что, что Олегу знаком страх? Может и самому Волкодаву тоже знаком, просто Семёнова решила, что писать об этом не стоит. Главное, что Олег тоже, несмотря на свой страх, вступил в бой с двуногим волком, сумел так задавить страх, что со стороны совершенно нельзя было понять, что у него “внутри будто всё оборвалось”.

Я к тому времени успел уже несколько раз прочитать “Волкодава”, все книги. И ту, где рассказывалось про Волкодава–мальчишку, моего ровесника, ещё не успевшего стать непобедимым, ещё не получившего имя “Волкодав”. Этот мальчишка хоть тоже действовал, как будто вообще никогда не знал, что такое страх, но мне всегда казалось, что на самом деле это не так. Страх наверняка был, причём явно не меньше того, что испытал я сегодня. Но он его каждый раз перебарывал. Для того, чтобы не стать мерзавцем, не предать свою Правду. Чтобы остаться человеком в нечеловеческих условиях. И мальчишка из рода Серого Пса находил в себе для этого силы.

Олег, помолчав, продолжал. Как будто вновь подслушав мои мысли.

— Я, Максимка, вовсе не бесстрашный Волкодав. И схватился с тем выродком вовсе не из‑за храбрости, какая там храбрость… Просто нельзя было не схватиться, любой бы нормальный мужик тоже в этой ситуации пошёл бы на нож. Независимо от того, были бы у него хоть какие‑нибудь шансы выжить, был бы чёрный пояс, как у меня, или нет. Да что там мужик, ты себя вспомни, как ты вёл себя тогда. Тебе ведь показалось, что у тебя от страха ноги отнялись, когда ты нож увидел, ведь так? В этом нет ничего позорного, Макс, это нормальная реакция нормального человека. Я тоже это же самое почувствовал…

— Но вы ведь всё равно бросились на него!

— Так ведь и ты бросился! Вспомни! Тебе показалось, что ты с места не можешь сдвинуться, так? Но когда ты увидел, что меня вот–вот прирежут, ты ведь забыл про это и побежал!! Не от него побежал, а к нему!

Ты читал “Гуси–гуси” Крапивина? Ну да, конечно же читал, интеллигент ты наш… Ну, не дуйся, “интеллигент” – слово вовсе не ругательное. Да и к моим шуткам пора бы уже привыкнуть… Так вот, помнишь, какой у Крапивина там главный герой, Корнелий Глас? Вроде бы довольно нерешительный, слабохарактерный, интеллигентный. Не дуйся, говорю тебе, это я не про тебя, про Корнелия Гласа… Так вот, он схлестнулся с ихней системой, с беспощадной чудовищной силой, пошёл на верную смерть для того, чтобы попытаться выручить из беды детей. Если в беду попадает ребёнок, придти ему на помощь, даже если это очень страшно и даже смертельно опасно, – это нормальные действия нормального человека. А вовсе никакой не героизм.

Так что никакие не герои мы с тобой, далеко нам до Волкодава. Мы с тобой – просто нормальные мужики.

Мы ещё долго сидели с Олегом. Уже не разговаривали, всё, что было нужно сказать, было уже сказано. Олег иногда со скрытой тревогой посматривал на меня. Хоть я и был постарше Ромки, но Олег всё равно беспокоился, как всё пережитое сегодня обернётся для меня в будущем.

А я уже ничего не боялся. Было хорошо сидеть рядом с Олегом, прижиматься к нему плечом и знать, что этот взрослый и сильный “нормальный мужик” – мой друг, надёжный друг, который никогда меня не предаст. Пойдёт ради меня даже на нож, как бы ему самому при этом не было страшно. Не только ради меня, конечно. Ради любого пацана из нашего клуба. Да и вообще ради любого попавшего в беду человека. И мне хотелось стать похожим на Олега, тоже научиться ломать свой страх, тоже стать для кого‑нибудь надёжным другом и защитником.

Потом Олег всё‑таки отправил меня спать (“надо, Макс, скоро утро уже, хоть немного поспи, а то завтра упадёшь”). А сам остался “ещё чуть–чуть посидеть”. Скорее всего, в ту ночь он прилёг только под утро.

Лунный хрусталь

Заснул я тогда сразу, лишь только притронулся головой к подушке.

И мне впервые приснился Сон.

Обычные сны мне снились, конечно, и раньше. Они бывали иногда очень яркими, красочными, наполненными восторгом, какими‑то полётами, путешествиями по загадочным местам, другими приключениями, иногда совершенно немыслимыми, волшебными. Порой я просыпался с улыбкой счастья и лежал какое‑то время с закрытыми глазами, пытаясь удержать в памяти то, что приснилось.

Удержать – почти никогда не удавалось. Сон, такой ярко–волшебный в полудрёме, пока я ещё лежал в постели, как‑то необъяснимо скукоживался, становился чёрно–белым, потом – вообще каким‑то серо–серым и неинтересным. И через пару часов я не мог вспомнить о нём ничего.

Но тот, мой первый Сон, как и последующие Сны, врезался в память накрепко, со всеми подробностями. Гораздо сильнее любого события, происходившего наяву. Наверное, такие Сны – это не только сны. А что‑то гораздо большее.

В ту ночь мне приснилось, что мы с Олегом стоим на ночном берегу какого‑то озера, над которым всходит полная луна, и по чёрной тревожной воде к нам пролегла звонкая дорожка трепетного лунного света.

Я понимаю, что такие выражения любому покажутся бредом. Но это было! Было на самом деле! Вода действительно была чёрной и тревожной, а лунная дорожка была именно звонкой! Вокруг царила тишина, но хрустальный звон, звон лунного света ощущался совершенно явственно. Не ушами, конечно. Всем существом.

“Ты готов?” – молча спросил меня Олег.

Мне было очень тревожно, но я торопливо, чтобы сразу отрезать себе возможность смалодушничать, отступить, ответил, что готов.

“Тогда – в путь. И помни: что бы ни случилось, ты ни в коем случае не должен уронить меч”.

И мы ступили на лунную дорожку и пошли по ней.

Вода была очень холодная, мокрая и пугающе–податливая. Я хорошо ощущал это босыми ступнями, и сердце проваливалось на дно озера при каждом шаге. Но сам я не проваливался. Там, где на воде звенел весёлым хрусталём лунный свет, она всё‑таки держала меня и Олега. Угрожающе прогибалась под нашими ногами, но держала.

А мы шли и шли вперёд. Навстречу Луне.

Это была не просто луна, а именно Луна. Живая, настоящая, желающая помочь нам чем‑то. Протянувшая нам светлую дорожку через озеро зловещего мрака.

Озеро?

Мы шли по прозрачной дорожке уже не через озеро. Со всех сторон вокруг нас распахнулась мрачная чёрная Бездна. Бесконечность, Пустота. Она была повсюду, и мы были одни среди этой холодной и жадной Тьмы. Исчезни хрустальный свет под ногами, и…

Я запнулся и едва удержался, чтобы в страхе не вцепиться в Олега. Но дорожка весело и успокаивающе звенела, чуть пружинила, ласково щекотала босые ноги мягкой светящейся пылью, и, сцепив зубы, я заставил себя выровнять шаг.

Я, как и Олег, держал в правой руке обнажённый меч. Настоящую японскую катану! Раньше такие мечи я видел разве что в кино. Не считать же мечами сувенирную дрянь, выставленную на прилавках магазинов! А сейчас… Меч, самый настоящий, боевой меч, не просто был у меня в руках, он был моим. Длинная рукоять, оплетённая кожаными ремешками, очень удобно, как влитая лежала в ладони, легендарное оружие гордых самураев стало как будто частицей меня, продолжением моей руки, моих мыслей… Может быть – даже моей души.

При этом меч жил ещё и своей, самостоятельной жизнью, имел свой характер, свою душу. Характер и душу настоящего воина, не умеющего отступать в бою. Я ощущал надёжную, грозную тяжесть меча, знал, что это мой друг, сильный и бесстрашный, что он никогда и ни за что не предаст меня. Как и второй мой друг, который тоже рядом, Олег. Но меня почему‑то всё сильнее глодал страх.

Мы шли с Олегом по прозрачной мерцающей дорожке сквозь чёрную Бездну, и стальные зеркальные клинки наших мечей то и дело вспыхивали в лунном свете яростным огнём, нетерпеливым ожиданием битвы. Похолодев, я вдруг понял, что битвы, скорой битвы, неистовой, насмерть, – уже не избежать. Пути назад больше не было.

Олег, почувствовав мой страх, успокаивающе сдавил мне левой рукой плечо.

“Ты как?”

“Я… Я нормально… Мне страшно, но я смогу. Постараюсь”.

“Ты сможешь, малыш. Обязательно сможешь”.

И мы пошли дальше.

Когда я уже почти совсем успокоился, на Луну начали вдруг наползать Тучи.

Это были особенные Тучи, сгустки царившей вокруг чёрной ледяной Пустоты. Луна вступила в битву с Тучами, лучи Её света сделались холодными и острыми, как лезвия мечей. Но Туч было слишком много. И вместо одной Тучи, рассечённой Лунным Мечом, тут же появлялись полчища новых. Жадно стремящихся сожрать, проглотить Луну. Луна погибала в этой битве, а мы с Олегом ничем не могли помочь ей. Со всех ног бежали по сделавшейся совсем прозрачной, исчезающей на глазах Дорожке и знали, что не успеем.

Вот Тучи совсем заслонили от нас Луну, и как только она исчезла из виду, вместе с ней исчезла и протянутая нам дорожка. И мы оказались окружёнными и проглоченными Тьмой. Из чёрной Бездны появился и с утробным рычанием бросился на меня убитый Олегом мужик. Его голова не держалась на сломанной шее, но он был всё так же быстр и силён, по–прежнему сжимал нож в руке. Схватив меня, забывшего от ужаса про меч, за волосы, мужик нацелился ножом отрезать мне голову. Я затрепыхался как пойманная рыбёшка, но рука у мужика оказалась железной. Мне захотелось закричать, закрыть глаза, умереть от страха, но я не мог…

Перед глазами вспыхнуло, и мужик, рассечённый Олеговым мечом, распался надвое и тут же растаял во Тьме.

Олег неистово рубил наседающих на него со всех сторон жутких порождений Тьмы. Каких‑то человекоподобных монстров, кошмарных животных, спрутов, драконов, кого‑то ещё, совсем уже непредставимо страшного. Некоторые чудища кидались и на меня, впавшего в мертвящее оцепенение, но не достигали цели, Олег всякий раз успевал прикончить их чуть раньше.

— Меч! У тебя есть меч!

Я вспомнил наконец про меч, про то, что я ещё жив, бросился Олегу на помощь. Тогда ещё я совершенно не умел обращаться с мечом, но уже не думал об этом, рубил ожившую нечисть яростно, отчаянно. И с каждым ударом, с каждой вспышкой Лунного света, всё ещё живущего на лезвиях наших мечей, кто‑то из чудовищ исчезал, разрубленный. А страх мой всё слабел и слабел, пока полностью не улетучился.

Мы пробивались навстречу Луне, и та, мы знали это, пыталась своими лучами пробиться к нам. Но силы были слишком неравными. Наседающей на нас Тьмы было слишком много. Вскоре удары наших мечей стали слабеть, свет Луны уже не так ярко вспыхивал на их лезвиях, постепенно затухал, и чудовища стали подбираться к нам всё ближе и ближе.

Нас разъединили, и Олег, задыхаясь, прорубался ко мне сквозь Тьму, но не мог приблизиться ни на шаг. А я вообще уже не мог рубиться, страх не вернулся, но и сил тоже больше уже не было.

— Меч! Не бросай меч!

Я всё ещё держал меч, хотя и не понимал, зачем он мне, если руки ослабели настолько, что не могу не то, что ударить, но даже замахнуться, приподнять грозное оружие. А порождения Тьмы подошли вплотную, и я почувствовал их холодные, мёртвые лапы на своём теле.

Кто‑то из чудовищ уже схватил меч. Прямо за лезвие, уже совсем не мерцавшее Лунным светом. Отточенная сталь кромсала неживую плоть, но чудище не обращало на это никакого внимания, продолжало медленно, но непреодолимо вырывать меч из моей ладони. Я вцепился в рукоять так, что потемнело в глазах. Было совершенно ясно, что если удержать меч не удастся, настанет конец. Последний и окончательный.

Зарычав, Олег ударил мечом, вкладывая в этот удар все оставшиеся силы. Ударил почему‑то не монстров, разъединивших нас, а Тучи, заслонившие от нас Луну. До Туч было далеко, но последние искры Лунного света, сорвавшись с лезвия, достигли их.

Этот удар, видимо, застал Тьму врасплох, потому что в Тучах возникла маленькая брешь, их плотная завеса чуть истончилась, и сквозь неё Луна сумела послать нам свой последний Луч.

Это был не обычный луч, который неизбежно увяз бы в плотном и липком чёрном мареве. Но этот Луч был особым, и он с негромким треском пролетел сквозь казавшуюся непреодолимой завесу. Как брошенный с силой камень прорывает в своём полёте густую паутину.

Луч достиг меня, и чудовища на миг отпрянули. А мне удалось схватить Его. В моей левой ладони и в самом деле оказался камень. Холодный и в то же время обжигающий Лунным огнём.

Чудовища, опомнившись, вновь бросились вперёд. Схватив Олега, полностью обессилевшего себя последним ударом, они стали разрывать его. Я кинулся на помощь, но тщетно, сил у меня тоже не было, а мерзкие холодные лапы вновь сомкнулись на моём теле.

— Камень! Вставь в рукоять!

Выгнувшийся мучительной дугой Олег едва прохрипел эти слова. Но я услышал и сумел прикоснуться камнем к рукояти меча, к углублению на самом конце. Камень тут же прирос к рукояти, как будто был там изначально.

Лезвие меча вспыхнуло с такой силой, что все насевшие на нас монстры отпрянули прочь и исчезли во Тьме, мне не пришлось даже рубить их. Задыхающийся Олег показал глазами на Тучи, пленившие Луну. И я принялся кромсать их ударами меча (точнее – уже Меча) на уродливые лоскутья. Я тоже еле дышал от усталости, но рубил и рубил, не останавливаясь. До тех пор, пока явившаяся из Космической Бездны Тьма вновь не растаяла в Пустоте. В холодной и равнодушной, не доброй и не злой Пустоте…

Мы с Олегом вновь оказались стоящими на Лунной дорожке. Сейчас мы опять двинемся в путь…

Проснувшись, я продолжал ощущать холодное жжение, пронзительную силу Лунного Луча, превратившегося в своём полёте в чудесный камень. Пальцы левой руки были стиснуты до онемения, и мне чудилось, что камень по–прежнему зажат в ладони. Я ощущал каждую грань, каждый выступ его гладкой, как будто отполированной поверхности. Не открывая глаз, я видел струящийся из камня свет Луны, мягкий, но не знающий преград, слышал весёлый хрустальный звон, исходящий от каждого серебристого лучика.

Какой хороший сон, думалось мне в полудрёме. Страшный, но хороший. Как жаль, что проснувшись, я позабуду его. Позабуду про камень…

А вдруг?..

Сумасшедшая догадка обожгла меня. В один миг я облился холодным потом. Проверить догадку было очень просто, но было неописуемо страшно. Наверное, даже страшнее, чем там, в Пустоте, когда исчезла Дорожка под ногами. Вдруг сумасшедшая надежда окажется напрасной? Но сильнее страха было охватившее меня нетерпение. А вдруг – не напрасной?! А вдруг всё, что приснилось – было на самом деле?!

Обмирая, я открыл глаза, торопливо сел. Глубоко вздохнув, как перед прыжком в ледяную воду, раскрыл ладонь.

На ладони лежал камень.

Тот самый. Небольшой, с перепелиное яйцо, но тяжёлый, переполненный звонкой лучистой силой, холодный и обжигающий неземным огнём.

Затаив дыхание, я рассматривал камень, любовался им. Его кажущейся простотой, бесформенностью, в которой угадывалось первозданное совершенство, великая гармония Космоса. Его янтарным Лунным свечением, мерцающим в прозрачной глубине. Я вгляделся в эту бескрайнюю глубину маленького камня, и передо мной вновь распахнулась холодная космическая Пустота. Рассечённая Дорожкой тёплого и звонкого света.

— Ух ты! Что это у тебя? Сердолик? Когда нашёл? Вчера на пляже, наверное? Мне почему не сказал?

Рядом со мной стоял проснувшийся Сашка и тоже разглядывал камень. Вид у него был немного обиженный. Но долго обижаться на меня Сашка не умел. Заулыбавшись, он протянул руку.

— Дай посмотреть!

Я очень осторожно вложил камень в Сашкину ладонь. Он вздрогнул, округлил удивлённо глаза.

— Какой холодный! Как из морозильника… И как будто жжётся. Щекотно так! Здорово! Нет, по–моему, это не сердолик. А что это? Тоже не знаешь? Красивый – обалдеть….

И мой друг опять заулыбался, любуясь. Радостно, от души. Сашка никогда не страдал завистливостью, умел радоваться чужой удаче. А уж моей – тем более.

— Расскажешь, как нашёл?

Я не мог рассказать. Не могу объяснить, почему, но не мог.

— Сань, ты только не обижайся, ладно? Это секрет. Понимаешь, не только мой секрет, но и Олега… Ты не обиделся?

Сашка взглянул без всякой обиды, чуть удивлённо. Дескать, да что ж ты, совсем за идиота меня держишь? При всей своей балагуристости и внешнем легкомыслии он уважал чужие секреты. А уж секрет Олега – подавно.

Ребята просыпались, подходили к нам, камень переходил из рук в руки.

Вскоре подошёл и Олег. Как всегда – подтянутый и энергичный. Никто ничего необычного не заметил. Лишь от меня не укрылось, как он вздрогнул, увидев камень. Но его мгновенная растерянность тут же прошла без следа, и через секунду я не был уже уверен, что она вообще была, а не примерещилась мне.

Ребята протянули Олегу камень. Он осторожно взял его, поднёс к глазам.

— Олег Иванович, а что это за камень? Сердолик? Топаз? Горный хрусталь?

Олег долго рассматривал камень, прежде чем ответить.

— Хрусталь, ребята. Только не горный. Это – Лунный хрусталь.

— А что, и такой тоже бывает?

— Да вот, оказывается – бывает…

И Олег, безошибочно угадав хозяина, протянул камень мне.

В тот же день я отдал камень Олегу. Я очень боялся, что он не возьмёт. Но Олег взял, легко и просто, не пришлось ни уговаривать, ни доказывать, что этот камень, способный отвести беду, ему сейчас нужнее, чем мне. Олег явно знал про камень не меньше, чем я. И взял его, но с условием, что не навсегда, что потом вернёт его мне.

Олег вернул мне камень весной, в день, когда я неожиданно испытал сатори.

Сатори

Недели за три до злополучной драки с Бурым я на тренировке разбил Сашке нос. Не специально, конечно. Нанося атеми, увлёкся, немного не рассчитал и случайно задел Сашку по лицу. Именно не ударил, а слегка задел. С ударами, которые мы отрабатывали на макиварах, резких, во всю силу, с мгновенной концентрацией, когда удар отдаётся не только в кулаке, но и во всём теле, как будто с разбегу выбиваешь плечом дверь, с такими ударами то случайное лёгкое касание не имело ничего общего. Но Сашка зажал руками нос, глаза его наполнились слезами, лицо стало беспомощным и растерянным.

Я испугался, стал извиняться перед Сашкой. Сашка сквозь слёзы попытался улыбнуться, кивнул головой, дескать – ладно, знаю, что ты не специально, всё нормально. Подошёл Олег, заставил Сашку оторвать ладони от лица, осмотрел слегка кровоточащий нос и спокойно отправил его умываться. А мне мимоходом, уже собираясь уходить к другой паре, сказал, что нужно быть внимательнее.

Но, почувствовав вдруг, что я почему‑то сильно не в себе, задержался.

— Ну чего ты, Максимка? Успокойся, всё нормально. Ничего страшного не произошло. Цел у него нос. Ну – больно, конечно, неприятно, но ты же не хотел. Мы не танцами занимаемся, а боевым искусством. Бывает. Ты не виноват. Сейчас Саня вернётся, и занимайтесь дальше.

Я замотал головой, безуспешно пытаясь подобрать слова, чтобы объяснить нахлынувшие на меня чувства. Но Олег понял меня по–своему.

— Что, считаешь, что всё‑таки виноват? Ладно. тридцать отжиманий, тридцать выпрыгиваний, пятьдесят – “пресс”, и так – три подхода. И – всё. И не вздумай сопли распустить, интеллигент ты наш. Рафинированный.

Я хотел спросить Олега, что такое “рафинированный”, но, почувствовав, что и в самом деле могу сейчас “распустить сопли”, поскорее молча упал в “упор лёжа” и начал яростно отжиматься. Краем глаза заметил, что вернувшийся Сашка подошёл к Олегу и стал что‑то говорить, кивая на меня. Скорее всего, доказывал, что я не виноват и наказания не заслуживаю. Олег что‑то ответил, пожал плечами и направил его заниматься к другой паре.

Я и сам знал, что не произошло ничего такого, из‑за чего стоило бы расстраиваться. Просто вдруг понял тогда, понял ясно и до конца, как будто понимание взорвалось внутри яркой вспышкой, насколько хрупок и уязвим человек. Как легко ему повредить даже случайным неосторожным движением. А мы на тренировках лупим по макиварам так, что слышно на улице. И ведь отрабатываем эти удары, чтобы иметь возможность когда‑нибудь так же ударить человека, а вовсе не макивару.

И грудь мне заполнила вдруг вязкая, противно сосущая пустота, предчувствие неотвратимой беды, и сердце беспомощно задёргалось, отчаянно затрепыхалось в этой равнодушной, мёртвой пустоте.

Я уже видел результат выполнения до конца и в полную силу того, что мы отрабатываем на тренировках.

А мне ведь тоже когда‑нибудь придётся бить кого‑то именно так. Как Олегу тогда в Крыму. В полную силу, насмерть. Непонятно, откуда взялось это безнадёжное знание, но это было именно знание, а не просто беспричинный страх.

Я отжимался, выпрыгивал, “качал пресс”, опять яростно отжимался, упрямо пытался гнать от себя тягостное знание, а ко мне очень медленно и неотвратимо приближалась переливающаяся изнутри холодным голубоватым сиянием огромная водная гора. Наподобие той, которую описал Курилов в своей удивительной поэме о море, Боге, одиночестве и преодолении. И я, так же, как и Курилов, был у самого подножья чудовищной волны, и надо мной так же безжалостно вздымался, готовясь обрушиться, заслоняющий полнеба светящийся гребень. Но Курилов, попавший в смертельную мясорубку пририфового океанского прибоя, уверенный, что это – конец, лишь любовался тогда фантастической красотой, идеальным совершенством надвигающейся морской громадины. Я не любовался. Моей жизни ничего не угрожало в знакомом спортзале, но во мне эта привидевшаяся волна вызывала лишь отвращение и тошнотворный ужас, тягостное ощущение полнейшего бессилия, безнадёжности.

Наваждение продолжалось совсем недолго, но было неимоверно ярким, всепоглощающим, изменяющим внутреннюю сущность. Волна исчезла за миг до того, как похоронить меня, но забыть о её приближении я уже не мог.

Олег, конечно, заметил, что я какое‑то время был явно не в себе. И он задержал меня после той тренировки, заставил выговориться. Он не давил, просто слушал, как‑то очень внимательно и по–доброму. Так, что захотелось объяснить свои чувства. Слова получались какие‑то неуклюжие, совсем не передававшие того, что со мной происходило. Но Олег не перебивал, слушал, понимающе кивал головой.

Выговорился, стало легче, показалось даже всё это полной чепухой, нелепыми детскими страхами, которые Олег сейчас наконец беспощадно высмеет. Но он не стал смеяться, долго молчал, о чём‑то задумавшись. И я вдруг понял, что мои страхи он вовсе не считает такими уж глупыми и пустыми, что он и сам не раз переживал что‑то похожее, только, наверное, никому в этом не признавался.

Потом он стал говорить, медленно подбирая слова, не столько со мной говорить, сколько вслух размышлять.

— Да, — сказал он, — то, чем мы занимаемся, это действительно очень серьёзно и очень страшно. Мы учимся калечить и убивать. В целях самозащиты? Да, конечно. Но всё равно это страшно. Тем более, что это умение, как и любое оружие, можно применить вовсе не только для самозащиты, и это только от конкретного человека зависит, для какой цели он применит технику Айкидо. От человека, а не от самой техники.

Настоящая, боевая техника Айкидо – это самое настоящее оружие, страшное оружие. Страшное ещё и тем, что оно всегда при тебе, но ты не всегда его можешь контролировать. Что это значит? А значит это то, что на занятиях Айкидо мы всегда в какой‑то момент ослабляем, прерываем технику. Прерываем, чтобы не покалечить, не убить. Прерываем сознательно, именно сознание позволяет избегать травм, неизбежных, если выполнять технику в полную силу и “до конца”.

Но бывают моменты, когда сознание отключается, отключить его, кстати, обычно не очень трудно, иногда для этого достаточно просто слегка дать человеку по морде или даже просто неожиданно плюнуть в него. Любое неожиданное событие, особенно представляющее хоть какую‑нибудь опасность или уязвляющее самолюбие, вполне способно хотя бы на мгновение отключить сознание.

А когда сознание отключено, тело начинает действовать, подчиняясь подсознательным рефлексам.

Это могут быть врождённые рефлексы: инстинкт самосохранения, стремление уничтожить грозящую тебе опасность, жажда мести обидчику… А могут быть и приобретённые рефлексы, которые мы воспитываем, вбиваем в себя на тренировках: правильно уходить с места, в котором тебя атаковали, одновременно с уходом встречать атакующего стопорящим ударом, пропускать мимо себя направленную на тебя силу, “выдёргивать” из равновесия атакующего и тут же “расстреливать” его, “насаживая” на встречный удар…

Если на это накладывается бешеная ярость, когда уже стремишься не столько сам уцелеть, сколько уничтожить своего обидчика, тут – да, тут можно таких дров наломать!..

— Как крыса, которую загнали в угол?

— Нет, Макс. Крыса, загнанная в угол, действует как раз очень хладнокровно. Броситься на своего врага, даже если тот несоизмеримо сильнее, – это последний шанс спастись для крысы. Если не удалось убежать. А если убежать можно, крыса всегда убегает…

Человек в боевой ситуации редко бывает таким же умным, как крыса. Но подсознательное стремление выжить, когда кажется, что тебя пытаются убить, выжить любой ценой, оно есть и у людей. А мы на тренировках это врождённое стремление выжить подкрепляем практическими навыками, как это проще и надёжнее сделать.

А проще и надёжнее защититься от убийцы, чтобы там кто ни говорил, – это убить его самого. И техника Айкидо прекрасно для этого подходит. А гуманность техники, даже техники Айкидо, – это, Максимка, полная ерунда. Оружие не может быть гуманным. Конечно, оружие можно, в принципе, использовать и в гуманных целях, на это, кстати, и нацеливает философия Айкидо. Но само оружие гуманным от этого не становится. И если сознание всё‑таки отключено, в этот момент гуманно использовать практически невозможно никакое оружие.

И твои опасения о том, что оружие, которое уже есть у тебя, вдруг выйдет когда‑нибудь из‑под контроля твоего сознания и натворит бед, не такие уж надуманные. Хорошо, что ты понимаешь эту опасность, ощущаешь ответственность за свои действия, необходимость их контролировать. Без понимания этой ответственности нет настоящего бойца, нет Будо, нет Айкидо.

То, что ты сегодня пережил, когда заехал Сане по носу (тут Олег довольно ехидно усмехнулся), – это настоящее сатори, момент просветления, пронзительного настоящего понимания того, о чём знал вроде бы и до этого. Это, конечно, не то большое сатори, которое испытал Уесиба, неожиданно осознав настоящую суть Будо. Это – маленькое сатори, но всё‑таки это – сатори, самое настоящее, можешь гордиться (Олег опять усмехнулся). Большинство людей никогда ничего подобного не испытывают ни разу в жизни. Даже тем людям, которые серьёзно занимаются боевыми искусствами, которые изо всех сил стремятся к сатори, почти никогда не удаётся на самом деле его испытать.

Испытывал ли я сатори? Запомни, малыш, человек, который на самом деле испытывал сатори, никогда об этом не расскажет. Никому. Почему? Ну, не знаю. Вот ты расскажешь кому‑нибудь о своих сегодняшних переживаниях? Вот то‑то же. Не так легко раскрыть другому свою душу, тем более, если знаешь, что словами никак не передать то, что испытал. Великие, такие, как Уесиба, не в счёт, на то они и великие. А нам с тобой рассказать другому о своём сатори не дано.

— Я же рассказал вам!..

— Ну, значит ты тоже великий. Ну ладно, не обижайся, уже и пошутить нельзя. Просто ты ещё не остыл от переживаний. А стал бы ты мне что‑то рассказывать, если бы я сам чуть ли не клещами из тебя это не вытянул? А стал бы ты это, к примеру, завтра рассказывать, даже если бы это я из тебя попытался вытянуть? А рассказал бы ты, если бы я, к примеру, был бы здесь не один? Или если бы ты не очень доверял мне? Вот видишь! То, что я узнал о твоём сатори – это чистая случайность. И вряд ли кто‑нибудь ещё узнает о нём. Я болтать не буду, не бойся. Ну ладно, ладно, не ершись, это я так. Я знаю, малыш, что ты мне доверяешь. Спасибо. Я очень ценю твоё доверие.

Кстати, ты ведь так ничего и не рассказал мне о камне, – Олег положил на стол передо мной “Лунный хрусталь”. – О том, как он появился у тебя, что ты пережил при этом…

— Я… Олег Иванович, мне показалось тогда, что вы знаете! Ну, что и вы тоже…

— Даже если это и так, тебе ведь всё равно хотелось, наверное, поговорить со мной об этом? Хотелось? Ну вот. Но ты не стал говорить. Нет, что ты, я не в обиде. Про такое тоже не рассказывают, и я это знаю. А за камень – спасибо тебе огромное, малыш. Он очень пригодился.

Олег взял Лунный хрусталь, немного полюбовался его серебристым свечением, улыбнулся, вложил камень мне в руку. Я вздрогнул от полузабытого пронзительного, ни с чем не сравнимого ощущения. Камень был холодным как лёд, но при этом излучал горячее тепло и свет. Свет был весёлым и звонким, и этот звон хрустальных колокольчиков наполнял тело радостной звенящей силой.

— Возвращаю. Меня он здорово выручил, пусть теперь тебе послужит. Носи его с собой, не теряй. И будь с ним осторожен, помни, что это… Я не знаю, что это, но уж точно – не игрушка. Я потому и не возвращал его тебе раньше, что боялся, как бы ты по детскому легкомыслию не наломал с ним дров. Но то, что с тобой случилось сегодня, сделало тебя другим… Ты понял всю глубину ответственности за свои неосторожные действия. Теперь тебе можно доверить любое оружие. Этот камень в твоих руках никому не причинит зла…

Ты сегодня испугался, что когда‑нибудь можешь натворить непоправимое. Просто по неосторожности, случайно. Такая опасность, конечно, есть. Опасность действительно серьёзная, но и преувеличивать её тоже не стоит. То, что ты так глубоко осознал эту опасность, уже это делает её не такой страшной. Опасна обезьяна с гранатой, не понимающая, что у неё в руках, а разумный человек с гранатой… Тоже, конечно, опасен, но всё‑таки не так. Если он действительно человек и не стремится натворить бед.

Убить из‑за того, что твоё сознание вдруг отключилось, это конечно возможно, но маловероятно. Сознание у обычного человека легко на миг отключить, но именно на миг, а убить за этот короткий миг может успеть только настоящий мастер. Тебе до этого уровня, Макс, ещё ох, как далеко. Не обижайся, ты вполне можешь стать когда‑нибудь мастером. Но отключить сознание у настоящего мастера, даже на миг – такое мало кому удастся. Так что не переживай, Максимка, твой путь к мастерству вовсе не приближает тебя к убийству. Наоборот, даёт силу, настоящую силу, а имея силу, как раз легче удержаться от убийства.

Конечно, ты вполне способен убить с помощью техники Айкидо даже сейчас, даже с твоим сегодняшним, ещё далеко не мастерским умением. Но только в ситуации реальной опасности, когда чтобы выжить, надо убить самому. Дай Бог, Максимка, чтобы тебе не пришлось изведать подобного. Но если всё же такое случится, будет лучше, если убьёшь ты, чем если убьют тебя.

А сейчас выкинь всё это из головы, не мучь себя. Миллионы людей живут, никого не убивая, и их тоже никто не пытается убить. А ты что, считаешь себя кем‑то особенным? Нет? Ну и живи себе спокойно. Занимайся Айкидо. Не для того, чтобы научиться убивать, а просто потому, что оно тебе нравится. Ведь нравится же? Конечно, как же искусство Вселенской Гармонии может не нравиться! Если человек занимается, к примеру, стрельбой, это вовсе не значит, что он готовится кого‑то застрелить.

Всё было правильно. Олег опять навёл порядок в моих сумбурных мыслях. Он очень хорошо умел это делать. Выслушав его, я почти успокоился. Но именно – почти. Что‑то всё‑таки оставалось у меня в глубине души, что Олег так и не смог вытащить на свет, не смог до конца уничтожить своими неотразимыми доводами. И я чувствовал, после происшествия в Крыму я научился чувствовать подобные вещи, что Олег сказал не всё, что хотел. Он почему‑то никак не решался рассказать ещё о чём‑то, явно связанным с камнем. О чём‑то, что считал самым главным…

Лунный Меч

Олег всё‑таки не выдержал тогда. Со мной он не умел и, самое главное, не хотел фальшивить. Даже в мелочах. А то, о чём он тогда чуть было не умолчал, он считал далеко не мелочью.

И когда я уже собрался попрощаться и уйти, он наконец решился.

— Задержись ещё на десять минут, Макс. Хочу рассказать тебе об одной очень важной вещи. Может быть, это тебе в чём‑то поможет в жизни. Ты только, пожалуйста, без крайней нужды никому об этом не говори, хорошо? Эта штука слишком серьёзная. Гораздо, пожалуй, серьёзнее даже твоего сегодняшнего сатори…

— Олег Иванович, честное слово…

— Не надо, Максимка, я не буду брать с тебя никаких обещаний. Просто хочу, чтобы ты понял, по–настоящему понял, что знание, которое ты сейчас получишь, может быть опасным. Очень опасным. Не знаю, правильно ли я делаю, что рассказываю об этом тебе. Но я чувствую, что если не расскажу, ты уже никогда не сможешь мне доверять как раньше. А я не хочу этого. Только прошу тебя, будь с этим поосторожней.

И Олег рассказал мне про Лунный Меч, как он назвал это явление. Заинтригованный, я слушал тогда Олега, приоткрыв рот. Можно было подумать, что Олег просто вешает мне на уши лапшу, рассказывает только что придуманную сказку, отвлекая меня от дурных мыслей.

Он вообще‑то очень хорошо умел это делать.

Но только не со мной.

После того случая в Крыму у него не прошёл бы со мной даже малейший обман. Мы оба знали об этом, и Олег даже и не пытался никогда всучить мне какую‑нибудь “ложь во спасение”.

Про Лунный Меч он тоже говорил совершенно искренне. Сам верил в эту “сказку”. Олег верил в реальность Лунного Меча не меньше, чем в реальность Лунного хрусталя. Он действительно считал, что Меч обладает огромной силой. Но он верил и в меня, в то, что я, только что переживший сатори, сумею преодолеть соблазн воспользоваться этой нечеловеческой силой.

Вряд ли он вообще когда‑нибудь рассказал бы мне о Мече. “Во многом знании много печали”, а он вовсе не стремился навесить на меня вместе с опасным знанием тяжкий груз этой самой печали. Но тогда очень уж всё совпало, сошлось одно к одному. Наступление полной луны. Ясное, совершенно безоблачное небо после двухнедельного почти непрерывно моросящего дождя. Моё внезапное сатори, всплеск интереса к мистическому и сокровенному знанию. То, что тот дом должны были вот–вот начать сносить. То, что камень, наполненный хрустальным светом Луны, можно было теперь мне доверить. И, самое главное, угроза фальши, которая могла бы появиться в наших с Олегом отношениях, если бы он в тот вечер умолчал о своём открытии.

И Олег решил, что сама Судьба подталкивает его к тому, чтобы он поделился Знанием о Лунном Мече со своим самым близким учеником…

Вечером мне показалось, что заснуть я не смогу, поэтому решил просто притвориться спящим, чтобы не беспокоить маму. Но, удивительное дело, заснул сразу, не успел лечь – и тут же провалился в крепкий и спокойный сон. Проснулся так же легко, без будильника, но точно в срок, который сам себе назначил. Часы показывали половину второго ночи. Лапка сидела на столе под часами и понимающе на меня смотрела.

— Пушенька, ты только молчи, не выдавай меня, ладно? – умоляюще прошептал я.

Пуша подумала, потом легла, свернувшись калачиком и отвернувшись от меня. Дескать, ладно уж, я спала и ничего не видела. Стараясь двигаться бесшумно, чтобы никого не разбудить, я быстро оделся и выскользнул во двор.

Поёживаясь от ночного холода, пересёк непривычно пустую улицу, залитую серебристым лунным светом. Обошёл недавно заселённую девятиэтажку, затем старый пятиэтажный дом, предназначенный на снос, из которого уже отселили людей. Сразу нашёл детскую песочницу и рядом с ней сломанную скамейку. Ту самую.

Брезгливо стряхнув мусор с единственной уцелевшей доски, осторожно сел на неё, повернувшись лицом в направлении церкви, крест которой виднелся над крышами домов вдалеке.

Всё было так, как рассказал Олег. Справа прямо в лицо ярко светила круглая, как будто переполненная лучистой силой луна, слева на меня угрюмо смотрел пустыми чёрными глазницами выбитых окон обречённый дом. Я отыскал то окно, с разбитым, но ещё державшимся в перекошенной раме стеклом. Взглянул на часы.

Без пятнадцати два. Уже скоро. Через десять минут должно начаться.

Почему‑то я почти не волновался. Вовсе не потому, что не сомневался, что у меня получится, как и у Олега, увидеть Лунный Меч. Наоборот, мне казалось тогда, что ничего не выйдет. Олег – это Олег. Если он сказал, что Меч существует, значит, так оно и есть на самом деле, Олег не мог соврать. Но это ещё не значит, что Меч позволит прикоснуться к себе кому попало. Меч, которым я рубил Тучи – он всё‑таки был у меня во Сне, хоть и очень необычном. Но чтобы чудо, настоящее чудо свершилось со мной наяву? Олег – он заслужил. Он был готов к нему, и оно свершилось. А я? Кто я такой? С какой стати мне‑то такая честь выпадет?

Я был почти уверен, что этот Меч я даже не увижу. Поэтому и волноваться нет смысла. Посижу для очистки совести, понаблюдаю, да и пойду себе домой досыпать. То, что дано Юпитеру…

От ствола каштана отделилась тень. Шагнула ко мне.

— Это я, Максим, не бойся.

— Олег Иванович!

— Я знал, что ты обязательно придёшь сюда. Не буду тебе мешать, Максимка. Просто подстрахую. На всякий случай. А то у меня сердце что‑то не на месте.

— Вы думаете, что у меня всё‑таки получится?

— Уверен. Вот только дров бы ты случайно не наломал. Запомни, когда это начнётся, ничего больше не делай, как бы тебе ни хотелось. Ни в коем случае ничего не проси. Ни для себя, ни для кого другого.

— Вы говорили про это…

— Знаю. Повторяю, чтобы ты не забыл. Слишком это серьёзно. Я не знаю, что это такое, но это действительно серьёзно. Киев – необычный город, в необычном месте построен. Энергетика здесь такая прёт отовсюду… И светлая, и тёмная. Потоки этих энергий переплетаются, борются друг с другом. И в результате иногда возникают в самом Киеве то здесь, то там свои маленькие необычные места. Совсем ненадолго возникают. Что‑то вроде энергетических воронок, дыр в мироздании, сквозных тоннелей… В иные миры или куда‑то ещё, не знаю.

— Как в Бухте?

Я имел в виду бухту, в которой мы были позапрошлым летом, за год до того случая в Крымских горах. Эта Бухта для меня всегда была действительно совершенно необычным местом. А Олег как‑то то ли в шутку, то ли всерьёз назвал её “перекрёстком семи миров”.

— Как в Бухте? Нет, наверное, всё‑таки не так. Хотя… Ты знаешь, может быть. В Бухте тоже полно чудес и неразгаданных загадок. Но Лунный Меч я видел только здесь, с этой скамейки. Раньше я про такие энергетические дыры лишь слышал. За ними давно и очень усердно охотятся спецслужбы.

— Наши? Украинские?

— Не только. Тут больше заморских охотников. Вряд ли что‑то они смогли найти, дело почти безнадёжное. Но охота не прекращается, слишком уж заманчива “дичь”.

— А вам как удалось эту “дыру” найти?

— Случайно. Ну и камень твой помог, конечно, без него — никак. Хорошо, что такие камни если и есть ещё на Земле, то их очень немного. А “дыры” чаще всего очень недолговечны и без чего‑то наподобие твоего камня совершенно недоступны людям. Дом этот начнут ломать, и это место тоже исчезнет. Сегодня, наверное, последняя ночь, когда ещё можно взять в руки Лунный Меч. И мне было бы очень жаль, если бы ты так и не прикоснулся к Нему.

— Мне не верится, что я смогу Его увидеть.

— Сможешь. И увидеть, и в руки взять. Но только не увлекайся, не вздумай что‑нибудь ещё с этим Мечом делать! В Нём сила, с которой никакому человеку не справиться.

— Может, тогда не надо?

— Если не хочешь, не надо. Но ты ведь хочешь?

— Хочу…

— “Но боюсь”? Не бойся, всё будет хорошо. А то, что ты увидишь, уже невозможно будет забыть. И память об увиденном поможет тебе в жизни. Частица Меча навсегда останется с тобой.

— Вы остановите меня, если вдруг что?

— Когда у тебя в руках окажется Лунный Меч, тебя уже никто не сможет остановить. Так что надейся только на себя. Никакого “вдруг что” быть не должно. Но ты – умный мальчик, я верю в тебя. Всё, пора! Давай, Максимушка, удачи тебе!

Крепко хлопнув меня по плечу, Олег скользнул в сторону, мгновенно исчез, растворившись в тени каштана. А я, резким выдохом прогнав остатки страха, достал Лунный хрусталь. И сквозь его мерцающую глубину пристально вгляделся в крест церквушки, ярко выделяющийся на небе между ослепительно–белой луной и домом с чёрными провалами окон…

Сначала ничего не вышло. Я старательно всматривался через камень в церковный крест, но “раздвоить” зрение, увидеть два креста никак не удавалось. То выпучивал глаза, то усиленно моргал – без малейшего результата. Я даже позавидовал горьким пьяницам, у них, говорят, в глазах иногда двоится без малейшего усилия. А мне – хоть лопни от натуги, всё равно ничего не выходит.

А время шло. Луна хоть и медленно, но вполне ощутимо перемещалась по небу. И отражение луны, только что появившееся в разбитом оконном стекле, скоро начнёт меркнуть и опять исчезнет.

Если бы не Олег, который, я знал, затаив дыхание, наблюдал за мной из тени каштана, на этом бы всё и закончилось. Так и не начавшись.

Но Олег был рядом, и мне было невыразимо стыдно перед ним. Торопливо ещё раз стал вспоминать его подробную инструкцию.

“Нужно вглядеться в камень, всем существом погрузиться в его глубину. Так, чтобы было ощущение, что и ты сам, и весь наш мир – внутри него. После этого можно будет раздвоить зрение, увидеть на месте одного креста два. Для этого попытайся разглядеть что‑то, что находится за крестом, очень далеко за ним, в бесконечности, а потом, не останавливаясь, продолжай, усиливай это раздвоение. Только сначала чуть наклони голову налево, чтобы луну и её отражение в окне можно было увидеть как бы на одной высоте…”

Как же я забыл! Про голову!

Наклонив голову и немного наклонившись сам, я ещё раз вгляделся в перекосившийся крест внутри камня, стараясь проникнуть взглядом сквозь него. Вгляделся далеко, неимоверно далеко, в Бесконечность, в Бездну, скрытую за этим крестом. А потом, не останавливаясь, ещё дальше.

И сразу понял, что это началось.

Зрение удалось наконец расфокусировать, и луна на небосводе сдвинулась и стала приближаться к раздвоившемуся наконец кресту. И лунное изломанное отражение в разбитом оконном стекле тоже стало приближаться, только с другой стороны.

И вот – эти две луны соединились в каменной глубине, стали одним целым.

А мир вокруг, наоборот, вдруг раскололся. Как будто тоже отразившись в разбитом зеркале. Распался на мелкие куски. Которые тут же стали смещаться! Смещения поначалу были едва заметные, но мир после каждого малейшего сдвига его осколков становился иным.

И я сам тоже как будто раскололся. Как будто раздвоился, разделился на двух разных людей.

Один из них знал, что мир на самом деле остался прежним, что он лишь видится теперь изменённым. А другой человек был уверен, что ему вовсе не мерещатся невероятные перемены, что мир на самом деле меняется.

Всё быстрее и быстрее.

Осколки мироздания беспорядочно перемешивались как во вращающемся калейдоскопе, вращение быстро усиливалось, и вскоре перед глазами замелькало так, что закружилась голова, и показалось, что я куда‑то лечу, падаю, что меня затягивает в громадную воронку…

Или… не показалось?

Головокружительное падение в Никуда быстро закончилось, и я тут же чуть не задохнулся от ужаса и восторга. Реальность и вымысел переплелись друг с другом, и уже было невозможно отделить одно от другого.

Я по–прежнему сидел на скамейке и вглядывался сквозь камень куда‑то вдаль. Чувствовал, что в любой момент могу встать и уйти. Или просто положить камень в карман. И тогда всё закончится.

Но я не хотел, чтобы это заканчивалось.

Потому что передо мной распахнулась Вселенная, Бесконечность. Совсем не так, как во Сне, в котором Вселенная была чужой и враждебной. Сейчас Вселенная приняла меня в себя, и я, захлебнувшись счастьем, растворился в ней без остатка. То, что “я”, сидящий на скамейке, видел просто глазами, другой “я”, растворённый в этой бесконечной Пустоте, ощущал всем своим существом, каждой мельчайшей клеточкой, каждым атомом своего тоже бесконечного тела.

Первый “я” увидел, как Луну перечеркнул яркий след падающего метеорита, а другой “я” сразу понял, что это вовсе не метеорит. Вернее, не только метеорит. Ослепительно яркая черта, возникшая на Луне, оказалась ещё и лезвием Меча.

Лунного Меча.

Меч был прекрасен. Наполненный серебристым светом, раскалённый добела и в то же время бесконечно холодный. Он был похож на японскую катану, с изящной круглой гардой и длинной, рукоятью.

Мне захотелось прикоснуться к Мечу, и тут же обжигающая космическим холодом рубчатая рукоять оказалась в моей ладони.

Я ощутил себя всемогущим. Чуть ли не равным Богу.

Я мог ВСЁ. Я был Вселенной, и Вселенная была мной. Любое моё желание тут же мгновенно бы осуществилось. Я трепетал от непередаваемого восторга. И ужаса.

Потому что второй “я” (или, наоборот, первый?), тот, который всё ещё сидел на сломанной скамейке, хорошо помнил предостережение Олега. Его слова о том, что ЭТО очень серьёзно и очень опасно. Его просьбу быть осторожным. Ничего не делать с Мечом. Ничего ни у кого не просить. Ничего не желать. “Бойтесь своих желаний…” Я теперь точно знал это, любое моё желание в самом деле могло тут же осуществиться.

Я ничего не делал, ничего не просил, ничего не желал. Мне действительно ничего больше не было нужно. Я был счастлив, просто переполнен бесконечным счастьем. Таким же бесконечным, как и Великая Пустота, с которой я соединился.

А потом…

Потом наваждение схлынуло.

Всё вернулось на свои места. Я по–прежнему всего лишь сидел на скамейке и таращился на камень. Вот только сердце так и заходилось в груди, изо всех сил пытаясь вырваться наружу. И тело было каким‑то наэлектризованным, как будто всё ещё наполненным щекочущим и летучим лунным светом.

И правую ладонь всё ещё жгло, по–настоящему жгло от недавнего прикосновения раскалённой космическим холодом рубчатой рукояти.

И душа рвалась на части от нестерпимой боли. От непередаваемой горячи утраты. Утраты Единства с Великой Пустотой…

Потихоньку открыв дверь, я скользнул в квартиру. Осторожно разувшись, на носках ощупью стал пробираться к постели.

Щёлкнул выключатель, коридор залил свет.

Передо мной стояла мама.

Молча стояла. Но лицо у неё было такое… Что я как маленький чуть не заревел от стыда и жалости к ней. Кошка, оглядываясь то на меня, то на маму, еле слышно мяукала, жалобно и обиженно.

— Мама! Ну чего ты? Ты что, испугалась? Мама, ну не надо, пожалуйста! Я просто вышел подышать на улицу…

— Максим, не лги мне!

— Почему ты решила, что я лгу?!

— Ты думаешь, я не услышала, как ты уходил? Ты знаешь, сколько времени ты “дышал” на улице? Ты знаешь, который сейчас час?

— Мама, ну не надо!

— Ты что, хочешь, чтобы я умерла?

— Мама! Ну не надо, пожалуйста! Я был не один, ничего со мной не могло случиться!

— С кем ты был?

— С Олегом Ивановичем…

— Так я и знала!..

— Что ты знала?

— Что не доведёт тебя до добра этот твой Олег!

— Мама!

— Что Олегу нужно от тебя! Куда он таскал тебя ночью? Рассказывай всё, или я сейчас же звоню в милицию…

— Мама, ты что! Какая милиция?! Это же – ОЛЕГ ИВАНОВИЧ! Ты что, действительно думаешь, что он мог втянуть меня во что‑нибудь плохое?! Я всё расскажу, ты только успокойся! Сядь!

— Рассказывай.

Я всё рассказал маме. Почти всё. Она, кажется, поверила. Немного успокоилась. Продолжала делать вид, что сердится на меня и Олега, но я уже видел, что гроза миновала. Что я и Олег уже почти прощены.

— Понимаешь, мам, такое бывает раз в жизни.

— Что, полнолунье бывает раз в жизни?

— Тут не только полнолунье! Тут всё счастливо совпало!

— Да уж, счастливо…

— А разве нет?! И тучи дождевые вдруг разошлись! И Земля именно сейчас пересекает метеоритный поток!..

– …И твой тренер оказался таким же безответственным мальчишкой, как и ты. Могли бы хотя бы предупредить меня! Рявк!

— А ты бы разрешила, если бы предупредили?

— Конечно, нет!

— Ну вот, видишь! Нельзя было предупреждать! Ведь больше ЭТО никогда, ты понимаешь? – НИКОГДА! – не повторится… Ведь самое главное – это то окно разбитое, отражающее луну! Дом вот–вот снесут, и этого фокуса, зрительного парадокса с луной, её отражением и метеоритным следом, когда кажется, что на луне возникает волшебный Меч, этого уже НИКОГДА больше нельзя будет увидеть! Ведь правда, это здорово, что всё так счастливо сегодня совпало? Лапушка, правда ведь, здорово? Мам, вот видишь, и Лапушка подтверждает!

Мама засмеялась, взяла на руки кошку, стала её гладить. Мама просто не умела долго на меня сердиться. Она знала, что я не соврал ей про Меч, мама очень хорошо чувствовала моё враньё. Поэтому напрямую обманывать её я уже давно даже и не пытался. Когда надо было скрыть от неё что‑то, что могло её расстроить или напугать, я всё равно говорил ей правду. Почти всю. Умалчивая лишь самую малость. Но – самую важную малость.

В этот раз я умолчал лишь о том, что Лунный Меч показался мне очень уж настоящим.

Шокотерапия

Не могу сказать, что сатори, возвращение Камня, прикосновение к Лунному Мечу тут же заметно изменили меня и мою дальнейшую жизнь. Я жил вроде бы как прежде, как будто ничего не случилось. И Олег ни разу потом не заговаривал о Мече. И вскоре я стал склоняться к мысли, что всё‑таки Лунный Меч мне всего лишь пригрезился. А поразмыслив ещё, решил, что на самом деле тогда в Крыму Лунный хрусталь мне вложил в руку Олег. Подошёл к постели, увидел, что мне снится кошмар, и, чтобы успокоить, вложил в руку. И никак не стал разубеждать, когда понял, что для меня появление этого Камня – ожившая сказка. А потом, когда ему показалось, что мне нужна ещё одна “ожившая сказка”, придумал сказку про Меч и подарил её мне. Я, наверное, слишком впечатлителен, а к тому, что рассказывает Олег, вообще очень уж трепетно всегда относился. Вот и “поймал глюк”, наслушавшись его сказок…

От таких размышлений становилась грустно, но это была светлая грусть. Вперемешку с тихой радостью, радостью, что у меня есть Олег. Умеющий оживлять сказки и с царской щедростью дарить их друзьям. И что я – тоже его друг.

А иногда мне казалось, что появление Камня и Меч – всё‑таки не совсем сказки. Или даже совсем не сказки…

Так или иначе, но след в душе Камень и Меч оставили неизгладимый. Особенно – Меч. Я не мог забыть, как моя ладонь сжимала огненную рукоять Меча. Пусть даже выдуманного, но ведь всё равно – сжимала! По–настоящему сжимала! Олег был прав, частица Меча осталась со мной навсегда. А человек с Мечом ведёт себя всё‑таки немного иначе, чем человек без Меча. Даже если этот Меч, хранящийся в душе, невидим для других.

По крайней мере швырнуть Бурого в унитаз – раньше такого бы я не позволил себе даже “при отключенном сознании”…

После моей драки с Бурым школа гудела весь день как потревоженный улей. Подобные события случались у нас далеко не каждый год.

Сенсацией было не то, что тихий незаметный пацан сумел ткнуть Бурого головой в унитаз. Здесь‑то как раз ничего удивительного не было. Бурый вовсе не отличался ни силой, ни умением драться, очень многие сумели бы сделать это не хуже меня. Невероятным было то, что я отважился на это, поднял руку на “шестёрку” самого Тайсона. И не просто избил его, с этим Тайсон ещё мог бы смириться. Но я на свою беду умудрился очень крепко унизить Бурого, “опустил” его. То есть сделал то, о чём втайне мечтала чуть ли не половина школы, но никому и в голову не приходило на самом деле отважиться на такое безумие.

На переменах на меня приходили смотреть из других классов, в один миг я сделался школьной знаменитостью. Нельзя сказать, что я был в восторге от обрушившегося на меня внимания. Внутри всё холодело от тяжёлого предчувствия.

Ребята подходили, похлопывали по плечу, говорили что‑то вроде “Ну ты, блин, даёшь, Макс!”. Один “мелкий” парнишка неожиданно назвал меня “Дебилом”. Не желая обидеть, просто он пару раз приходил в наш клуб, когда там ещё был мой ненавистный тёзка, и запомнил меня именно под кличкой “Дебил”. В школе об этой моей позорной кличке никто почти не знал, и выходка пацана была воспринята как намеренная “провокация”.

Тут же услужливые руки подхватили несчастного мальчишку, его подтащили ко мне вплотную. Видно, недоумки рассчитывали на новое бесплатное зрелище, решив, что раз уж у меня настолько “съехала крыша”, что я “опустил” Бурого, то уж этого пацана, за которым не стоит никто наподобие Тайсона, я сейчас вообще размажу по стенам.

Мальчишка побелел и, заикаясь, стал извиняться. Ох, как мне не понравилось всё это, как напомнило тот случай в Крыму, распахнутые от ужаса глаза Ромки, то, как покорно он опускался на колени… Я молча растолкал уродов, набивающихся ко мне в “шестёрки”, а пацану не очень ласково сказал, что нечего извиняться, я и есть самый настоящий дебил, раз позволял когда‑то себя так называть.

Слова мои тут же были подхвачены и стали передаваться “из уст в уста”. Сегодня что бы я ни сказал, даже последнюю глупость, какой бы дикий поступок ни отмочил, всё было бы воспринято школьной толпой с восторгом, ореол мученического героизма буквально витал у меня над головой.

Я вовсе не чувствовал себя героем. Чувствовал действительно дебилом. Который сам себе подписал чуть ли не смертный приговор. И уже ничего не исправить, теперь ведь не докажешь, что вовсе не собирался унижать Бурого, даже драться с ним не собирался. Да и не стану я ничего доказывать Тайсону! Я точно знал, что не стану. Просто не смогу. Не только из‑за Меча. Случай в Крыму тоже оставил в моей душе неизгладимый след, и Камень, живое напоминание об этом случае, вновь был со мной, лежал в нагрудном кармане. Теперь любые проявления добровольного унижения, бессильной покорности вызывали у меня такое болезненное отвращение, что было оно сильнее любого страха.

А страх был всё‑таки очень силён, от него не спасали даже прикосновения к Камню, успокаивающе звенящего хрустальным светом Луны. Страх глодал и глодал мою душу и к окончанию уроков настолько измотал меня, что я уже торопил про себя время, мне нестерпимо хотелось, чтобы неизбежная “разборка” с Тайсоном произошла поскорее. Чем бы она для меня ни закончилась, лишь бы поскорее.

Ничем хорошим эта “разборка” закончиться для меня не могла. Но ожидание её было настолько невыносимым, что я почувствовал страшное разочарование, когда Тайсон так в этот день в школе и не появился

Сашка смотрел на меня страдающими глазами и не знал, чем меня утешить. Так что утешать его пришлось мне самому. Я весь день старательно делал вид, что мне всё нипочём. В основном из‑за Сашки делал. И ещё, конечно, из‑за Любы. Остальным было в общем‑то плевать на меня. Народ был сильно возбуждён, но переживал не из‑за моей, как все были уверены, незавидной судьбы. Расправы со мной ждали как редкого бесплатного зрелища, события, о котором потом можно будет долго судачить. За моей спиной кипели горячие споры о том, как именно он меня уложит, надолго ли я окажусь в больнице, осмелюсь ли я сопротивляться избиению и тому подобное. Люба вроде бы переживала, но я вовсе не был уверен, что именно из‑за меня. Вдруг она тоже просто сгорала от любопытства и нетерпения узнать, чем всё это закончится?

Сашка – тот точно переживал именно из‑за меня. Причём едва ли не больше, чем я сам. Когда уроки закончились, а “железный Майк” так и не появился, Сашка слегка ожил.

— Макс, давай Олегу скажем! Ну хочешь, я сам скажу? Он что‑нибудь придумает! Обязательно заступится!

Я едва не поддался подленькому желанию согласиться с Сашкой, подставить вместо себя Олега, переложить собственную проблему на него. Даже и соглашаться вслух не надо было, просто промолчать – и всё. И понятливый Сашка помчится к Олегу. И тот поможет, не сможет он не помочь. Я совершенно не представлял себе, как Олег это сделает, но что сделает обязательно, не сомневался. Всего‑то – промолчать, и больше мне ничего угрожать не будет.

Но в памяти вспыхнул вдруг серебряным светом Меч, и я скрутил себя, сжал в кулак остатки самолюбия. Хотя, какое уж там самолюбие… Просто я знал, что ввязать Олега в разборки с мелкой школьной шпаной означало бы подставить его. По крупному.

Нельзя Олегу, никак нельзя оказываться в поле зрения ментов! Даже случайно. Увидев, как он грамотно путал за собой следы в Крыму, я сразу понял, что за Олегом наверняка тянется ещё не один такой след. Очень уж ловко и привычно заметал он тогда следы за собой. К тому же таких моральных уродов, как тот бандит, много по свету ходит, это Олег сам говорил. А Олег при всей своей доброте был к таким гадам совершенно беспощаден. Может, и не было за ним других трупов, но что‑то, за что запросто можно угодить в тюрьму, было наверняка. Наверняка менты его ищут. Деже если Олег прав, и ищут его без особого рвения, но ведь всё равно – ИЩУТ! Потому я тогда и всучил ему Камень (наверное, его же Камень!), верил, что он отведёт беду. Но теперь Камень опять у меня. И если Олег хоть как‑то “засветится” перед ментами… Нет, этого допустить нельзя!

И я, застонав внутренне из‑за того, что сам сжигаю за собой мосты, сказал небрежным тоном:

— Да ты что, Санёк? Я что, похож на младенца, за которого надо заступаться? Завтра “сделаю” этого Тайсона – как Бог черепаху. Как Бурого – тоже в говне будет валяться.

Сашка с изумлением вытаращился на меня. Он не поверил своим ушам. Не потому, что “интеллигентный мальчик” вдруг заговорил чуть ли не “на фене”. Когда рядом не было взрослых, даже такие, как я “интеллигенты” не очень‑то стеснялись выражаться и куда более “энергично”. Просто Сашка знал меня с детского сада, и не было при нём ни разу такого, чтобы я собирался кого‑нибудь “сделать” в драке. Это ещё в лицо я мог сказать кому‑нибудь (да и то – совершенно неубедительно), что, дескать, сейчас по морде получишь. Но чтобы я стал бахвалился, что кого‑то заставлю “валяться в говне”, такого мой друг, наверное, и вообразить не мог. Он растерянно поморгал, явно не очень‑то поверил моему “ухарскому” тону, но промолчал. А я с тяжёлым сердцем поплёлся домой.

Дома меня встретила, как обычно, Лапушка. И пока я закрывал дверь, разувался, мыл руки, она успела с возмущением объяснить мне на своём кошачьем языке, какое это свинство, оставлять девушку одну в пустой квартире. Да ещё так надолго! Я был согласен с любимой кошкой, но что делать! Мы со Светулькой учимся, мама работает. Оставаться с Лапой некому, и с собой её тоже не возьмёшь.

Моя мама – учительница, только работает она в другой школе. После уроков она ещё ведёт там “продлёнку”, а моя младшая сестра Светулька ходит на “продлёнке” в её группу.

Я взял простившую меня наконец и начавшую разнеженно мурлыкать кошку на руки, поплёлся на кухню. Покормив Лапку, поставил было на плиту разогревать оставленный для меня суп, но вдруг понял, что не смогу есть. Сердце дёргалось, желудок свело спазмом ледяного страха, мысли о еде вызывали тошноту. Мама опять будет переживать, что “ребёнок” остался голодным. Вылить что ли этот суп? Нет, не буду, не так уж богато мы живём. Лучше совру, что у Сашки пообедал.

Я какое‑то время безуспешно пытался читать, смотреть телевизор, разговаривать с Лапкой, просто слоняться из угла в угол. Но вскоре не выдержал и пошёл в клуб к Олегу. Я не собирался ничего говорить ему про предстоящую “разборку”, просто нестерпимо захотелось услышать его голос, увидеть улыбку, улыбнуться в ответ. Когда мне было плохо, рядом с Олегом всегда становилось легче. Я знал, что общение с ним поможет мне и в этот раз. Мне было немного стыдно, казалось, что я так “высасываю” из Олега его энергию, но поделать с собой ничего не мог.

В этот день Олег тренировал “малышовую” группу, в этом году его уговорили взяться за работу с детишками младше десяти лет. Олег очень долго не решался на это, но в конце концов всё‑таки сдался. Потом он не раз клял себя за этот “опрометчивый” шаг, но назад пути уже не было, не бросать же малышню, которая крепко к нему привязалась. Олег по крайней мере бросить не мог. Я собирался отвести в сентябре к Олегу и свою восьмилетнюю Светульку, сама Светулька тоже рвалась к нам в клуб, и мы в конце концов смогли с ней вдвоём уговорить маму, хотя ей очень не хотелось, чтобы её дочка “училась драться”.

Когда я пришёл, тренировка уже закончилась, но народ расходиться не спешил. Родители и бабушки терпеливо ждали своих чад, а сами чада, вопя от восторга, азартно набрасывались на Олега. Олег так же азартно носился по татами, уворачиваясь от стремительно атакующих малышей, очень осторожно, чтобы никого не придавить и не ушибить, освобождался от их захватов, кувыркал их. Когда увидел меня, позволил малышне наконец поймать себя, повалить и, немного повырывавшись для вида, сдался: “Всё ребята, ваша взяла. Молодцы. Настоящие ниндзи–чебурашки!”.

Радостные малыши попрощались с любимым тренером и побежали к родителям, стали взахлёб рассказывать им о своих сегодняшних успехах, о том, сколько раз кого из них и за что похвалил Олег Иванович.

Самое интересное, что малышня и в самом деле делала у Олега грандиозные успехи, некоторые за этот учебный год изменились просто до неузнаваемости, превратились из робких, ссутуленных, плаксивых и медлительных маленьких старичков в “нормальных”, по выражению Олега, детей – раскованных, шустрых, весёлых и ловких.

Олег не стал спрашивать, что привело меня сюда в неурочный час. Он приветливо кивнул мне: “Здорово, Максимка. Я минут через пятнадцать освобожусь, подождёшь?”

Потом он стал разговаривать с родителями и бабушками, озабоченными тем, достаточно ли быстро развивается их ребёнок, не отстаёт ли от других, большие ли у него перспективы для занятий и не лучше ли было бы отдать его в другую секцию, где есть соревнования, жёсткая дисциплина и т. д.

Мне было обидно за Олега, обидно из‑за того, что некоторые чуть ли не прямым текстом говорили, что хотели бы для своего малыша тренера получше, чем Олег (как будто такое вообще возможно!). Дисциплины им, видите ли, жёсткой подавай. Такой, чтобы дети по струнке ходили и даже пикнуть не смели, не то, что “баловаться”. А у Олега даже на наших тренировках редко бывает тихо, а на малышовых – вообще то и дело раздаётся восторженный визг. Малыши чувствуют себя счастливыми у него на тренировках, а когда человек, тем более в таком возрасте, счастлив, ему трудно вести себя тихо, “ходить по струнке” и “не баловаться”.

Олег терпеливо объяснял родителям, что “баловство” детей – это на самом деле чаще всего игра, самое естественное для ребёнка состояние, в котором он лучше всего развивается, учится всему, что ему нужно будет в жизни. Учится прежде всего тому, чтобы воспринимать неизбежные в жизни трудности и проблемы не как повод для уныния, а как причину для радости, как предвкушение азартной игры. Что без игры ребёнок вообще не может нормально жить, что лишить его игры означает лишить детства, сделать несчастным и ущербным, фактически – инвалидом, и он останется таким и в будущем, в предстоящей взрослой жизни.

Родители внимательно слушали, но видно было, что далеко не все были согласны с Олегом. Некоторым хотелось всё‑таки, чтобы с их малышом обращались “пожёстче”, приучали к строгой дисциплине, которая им казалась куда важнее в жизни, чем умение радоваться этой жизни вместе с её трудностями.

И ведь некоторые и впрямь заберут своего пацана от нашего Олега и отдадут к какому‑нибудь тренеру–недоумку, который будет ребёнка просто ломать, превращать из доброго и весёлого непоседы в затюканного, угрюмого и озлобленного зверька. А недоумки–родители будут ещё и довольны переменами, происходящими с сыном, дескать, собраннее стал, дисциплинированнее, понял наконец, что в жизни не радоваться надо, а напрягаться, бороться за место “под солнцем”, иначе останешься неудачником. Как прошлый твой тренер, у которого дети на головах ходят и совершенно его не боятся…

Мне было обидно за Олега и хотелось вмешаться. Я сдержался, конечно. Представил, как бы глупо это выглядело, если бы пацан, которому ещё и пятнадцати не исполнилось, начал настырно объяснять взрослым людям, что лучше для их детей. Я стоял, молча переживал за Олега и…

И совершенно забыл при этом о собственных неприятностях!

Наконец последняя назойливая мамаша закончила мучить Олега своими совершенно идиотскими на мой взгляд вопросами. Олег вежливо проводил её до дверей (мне показалось, что у него было при этом явное желание немного придать ей ускорение коленом, но он сдержался, конечно), и мы остались в клубе одни.

И тут я опять вспомнил о том, какая проблема ждёт меня самого впереди. Но прежнее подавленное настроение возвращаться не спешило. Слушая разговор Олега с родителями, я настолько проникся идеей решать жизненные проблемы так же, как их решает ребёнок, увлечённый интересной игрой, что и “проблема Тайсона” казалась мне уже не такой страшной…

— Ну что, Макс, поздравляю, поздравляю! Наслышан о твоём сегодняшнем подвиге! Суров ты, сударь, однако! Но справедлив. Кто бы подумать мог! Таким тихоней прикидывался! А тут взял – и фэйсом об тэйбл! То есть об унитаз. А ещё интеллигент! Или ты его интеллигентно мордой об унитаз приложил?

Я хотел обидеться на Олега, но неожиданно для себя рассмеялся. Всё‑таки молодец он! Нет другого такого человека, кто бы умел так поднимать настроение. Не знаю, что там будет завтра, но сейчас мне стало рядом с ним легко и просто. Хорошо стало, даже не верилось, что полчаса назад места себе не мог найти. Интересно, откуда всё‑таки узнал он о моём “подвиге”? Неужели Сашка всё‑таки прибегал к нему?

— Ну, как ты чувствуешь‑то себя после всего этого? – уже более серьёзно спросил Олег.

— Отлично, Олег Иванович!

— Но это ведь была только первая часть “марлезонского балета”. Как насчёт второй части? В которой балетмейстером захочет быть некий “Тайсон”? Не боишься?

— Нет. Уже нет. Пузырь этот “Тайсон” супротив меня, мыльный пузырь. И завтра я его “лопну”, – уверенно ответил я, удивляясь собственной наглости.

— Уверен, что сможешь? – Олег продолжал глядеть на меня с лёгкой усмешкой, но в уголках глаз у него застыла тревога. Я умел чувствовать его тревогу, как бы Олег не прятал своё внутреннее напряжение за нарочитой беззаботностью и насмешливым тоном, – А то может давай – я вмешаюсь? Побеседую с этим ухарем, вдумчиво и душевно, так, что он тебя десятой дорогой обходить будет. Хватит, может, тебе одному геройствовать?

— Нет, Олег Иванович, это моя добыча, – твёрдо ответил я, продолжая изо всех сил поддерживать заданный Олегом полушутливый тон.

— Ну что ж, твоя, так твоя, – с явным сожалением сказал Олег. – Вообще‑то, Максимка, если честно, “лопнуть” пузырь по имени Тайсон действительно лучше тебе самому. Для тебя лучше. А может быть – и для него… И ты это действительно можешь сделать. Честное слово, можешь… Ладно, заходи на татами, покажешь сейчас мне, как свою “добычу” брать будешь.

— Я кимоно не взял вообще‑то – немного растерялся я.

— Да вижу я, что ты без фрака. А ещё на балет собираешься! Тоже мне, интеллигент… Ладно, заходи. Это не балет ещё, а так, репетиция. Так. Ну, с чего мы начнём? С разминки? Нет, не надо, перед тем “балетом” размяться у тебя возможности не будет. Так вот, Макс, слушай внимательно. Я видел “Тайсона” на ринге и откровенно тебе скажу – это крепкий орешек. По сравнению с ним этот Бурый – так, нахальный щенок. Другое дело, что и Тайсон по сравнению с тобой – тоже щенок. Но сколько бы я тебе это не говорил, ты в это не сможешь поверить. Не перебивай, говорю – не сможешь, значит – не сможешь. Чтобы ты в это действительно поверил, нужно, чтобы ты сумел не сломаться завтра перед ним, в первую очередь – психологически не сломаться, ещё до боя.

— Не сломаюсь, Олег Иванович, – тихо сказал я. Твёрдо сказал и зло, с какой‑то незнакомой самому себе злобой. Я почему‑то точно знал сейчас, что действительно не сломаюсь, знал, что действительно “сделаю” завтра Тайсона, не знаю как, но сделаю.

— Верю, малыш. Но это будет нелегко. Тайсон наверняка будет тебя ломать, а он это умеет делать. Будь готов. Он наверняка почувствовал уже неладное для себя. И он будет ломать тебя до боя очень жёстко, потому что это – его единственный реальный шанс, если ему это не удастся – его “авторитету” конец.

Вообще незавидное положение у него, если разобраться. Ты‑то всего парой синяков рискуешь… Точнее – ты вообще ничем не рискуешь, потому как в любом случае синяков тебе не избежать. А он рискует всем: авторитетом, самолюбием, перспективой в жизни. Что ты смеёшься? Я совершенно серьёзно! Он, кстати, наверняка понимает, что если не сломает завтра тебя, то сломается сам. А сломленному ему жить будет очень нелегко.

Но ты не переживай из‑за этого. Для него лучше будет, если именно ты его обломаешь, чем если это за решёткой сделают. Он уже давно по краю ходит, ещё чуть–чуть – и загудит по “малолетке”. Но пока он ещё ничего, если разобраться, очень уж страшного не сделал. Как ни странно, но ломал людей он пока только психологически, никого он ещё не изувечил. Пока. Никакого серьёзного криминала за ним нет, так, только мелкое хулиганство. Он даже мелочь с пацанов никогда не “тряс”. (Олег был прав, чего не было, того не было, более того, в нашей школе благодаря Тайсону считалось “западло” отбирать мелочь у малышей). Так что есть у него ещё шанс свернуть со скользкой дорожки, если ты завтра перед ним не дрогнешь

Сколько, Максимка, я знаю нормальных мужиков, которые честно работают, растят детей, но которые в юности были не лучше Тайсона… Взять хотя бы меня с твоим отцом. Он тебе про молодость нашу с ним не рассказывал? Нет? Ну и ладно, и я тоже замну это дело. Да нет, не пугайся, не были мы с ним бандитами. Но есть кое‑что за нами такое, чего ни он, ни я вспоминать не любим. Может, когда летом его увидишь, кое‑что тебе расскажет.

Так что, Макс, и Тайсону лучше будет, когда ты его раздутый до невозможности гнилой авторитет действительно “лопнешь”. Сделать это надо жёстко, очень жёстко, по–другому у тебя просто не получится. Ты действительно сможешь выстоять, но только в том случае, если будешь действовать с ним безжалостно. И играть по своим, а не по его правилам.

Тайсон – классный боксёр для своего возраста. Действительно классный, с неплохой техникой, отличной интуицией, выдержкой, чувством противника, умением собраться и выложиться в нужный момент, когда противник меньше всего к этому готов. Я уже не говорю про умение идти напролом. Кличку “Тайсон” он заслужил очень даже не зря. Если ты попытаешься с ним завтра боксировать – тебе конец. Даже если бы ты сумел себя заставить бить его по лицу как боксёр, причём по–настоящему, без дураков, даже и в этом случае шансов у тебя не было бы никаких. Чтобы успешно боксировать с Тайсоном, надо самому быть боксёром не хуже Тайсона. А ты, Макс, вообще никакой не боксёр.

Но это вовсе не значит, что ты не можешь успешно с ним драться. Драка – это вовсе не обязательно боксёрский поединок на ринге и по правилам. Тайсон‑то будет пытаться именно боксировать, он иначе драться просто не умеет. И примерно того же будет ждать от тебя. Так вот, он не должен этого дождаться.

— Знаю, Олег Иванович! “С борцом – боксируй, с боксёром – борись”! Правильно?

— Нет, Макс, неправильно. Вернее, поговорка‑то правильная, но не надо её буквально понимать. Если ты попытаешься с ним бороться, конец тебе наступит ещё быстрее. Как борец ты ещё хуже, чем боксёр. Ты айкидоист, и очень даже неплохой для своих лет. А настоящее Айкидо (в отличие от бокса) приспособлено не для ринга, а для реальных жизненных ситуаций, в которых никто никаких правил соблюдать не обязан. Так что в завтрашней “разборке” ты должен опираться на то, что действительно умеешь, то есть на Айкидо.

Но Айкидо – это вовсе не борьба. И если ты попытаешься применить Айкидо как борьбу, то есть будешь пытаться сделать захват, бросок, то сделаешь этим Тайсону огромный подарок, он именно этого и ждёт от тебя. Айкидо – это не борьба, а фехтование, Айкидо – это удар. Причём удар не боксёрский, вернее – не обязательно боксёрский. Удар в Айкидо – это удар самурайским мечом. Даже если катаны нет в руках, это ничего не меняет, всё равно техника Айкидо – это техника меча.

А мечом можно нанести не только тычковый удар, то есть такой удар, какой наносит боксёр, но и удар режущий, секущий. Такие удары в боксе запрещены, поэтому боксёры их и не отрабатывают, совершенно ими обычно не владеют и очень плохо умеют от них защищаться. Вот от этого и будем плясать.

Вот, смотри, – Олег легко и стремительно двинулся ко мне, поигрывая корпусом. Резкие, неожиданные, почти невидимые глазом удары замелькали в воздухе, проносясь совсем рядом с моим лицом…

— Ну, как? Ты не стой, пробуй сопротивляться, что‑нибудь делать. Ага, не получается! А ты не копируй меня, не боксируй, мои “колющие” удары срезай “хлещущими”, “режущими”, или по–русски – затрещинами, оплеухами. Так, так, молодец. Да, вот так, как кошка лапой, бей и греби вниз и к себе. Следи не за моими кулаками, всё равно не уследишь, а за дистанцией, за движениями всего тела. Маневрируй и своими оплеухами не давай мне приблизиться… Не стремись обязательно в меня попасть, просто расчищай ими пространство перед собой. Так, хорошо, очень хорошо. Твоя оплеуха сама находит себе цель, в зависимости от ситуации. Или срезает мой удар, видишь?.. Или сбивает мой прицел, или не даёт близко подойти, занять “убойную” ударную позицию. Видишь, я не могу подобраться, чтобы ударить по настоящему, акцентированно и точно. Или эта оплеуха, если я на неё вовремя не среагирую, увлёкшись атакой, может просто отшвырнуть меня, даже сшибить с ног. Ну, смелее! Так, хорошо. Ещё! Молодец.

Тайсон может попробовать “поднырнуть” под твою оплеуху, его реакция вполне это позволяет… Давай попробуем, что ты будешь тогда делать? Вот я, чтобы приблизиться и “расстрелять” тебя из удобной позиции “ныряю” под твою оплеу… Отлично! Именно так и надо! Ты задавил моё движение своей новой оплеухой, но уже не сбоку, а больше сверху. Молодец! Такое для боксёра – это вообще как серпом по… ушам. Давай дальше! Только не тормози, не останавливайся, ты не ветряная мельница, ты ещё и двигаться можешь, не только руками махать. И эти махи должны помогать, а не мешать тебе двигаться. Так! Отлично! Ещё…. Молодец!

— А вот это уже зря, – я попытался захватить руку Олега, чтобы сделать “иккё”, и мне вроде бы почти удалось, но Олег в последний момент резко выдернул руку из захвата, “расстреливая” меня встречным ударом свободной рукой. Удар был таким резким и каким‑то неотвратимым, безжалостным, что меня как холодом изнутри обдало. Хотя умом я точно знал, что Олег меня не ударит, но подсознание сказало, точнее – взвизгнуло от ужаса, о том, что мне конец,

— Говорю же тебе, не пытайся бороться. Мягкая бросковая техника Айкидо – это конечно хорошо, но только в ситуации, когда уже фактически переиграл противника и можешь просто убить ударом, но, решив пощадить, вместо этого смертельного удара обездвиживаешь или отшвыриваешь от себя. Для тебя это не годится, ты не можешь себе позволить пожалеть Тайсона. Кого‑то другого – да, но не его. А хватать его за руки, не переиграв перед этим, – вообще самоубийство. Так что никаких захватов, никаких бросков, даже и думать не мечтай!

Но это ещё не всё. Так можно долго от него “отмахиваться”, но ты должен поставить в этом бою точку. Причём жирную. Нокаутировать его, жёстко и надёжно. Оплеухи для этого не годятся. Как защита – им цены против Тайсона нет, но нокаутировать его оплеухой тебе не удастся. Для него нужен прямой встречный удар. Кулаком, а не раскрытой ладонью, как в оплеухе. Такой удар, под который, как ты когда‑то сказал, мне слабо встать против тебя.

Да ладно, не извиняйся, это чистая правда, мне действительно слабо. Этот удар у тебя особенный, я такого в жизни и не встречал никогда, только слышал о чём‑то подобном. Он не просто сильный. Он у тебя с “кумулятивным” эффектом, эффектом глубокого проникновения и внутренней фокусировки. Что это значит? Долго объяснять, Максим. А если в двух словах, то когда ты бьёшь в живот, боль у меня возникает очень глубоко, чуть ли не в пояснице, и напряжение “пресса” от этого никак не спасает. Энергия удара, минуя мышцы, прямиком проходит внутрь тела. Таким ударом ты, если честно, вполне можешь и убить, если ударишь в голову. Поэтому Тайсона будешь бить в корпус, в “солнечное сплетение”. Что? Нет, в корпус – не убьёшь, не переживай, но отключишь – надёжно, ему‑то тем более слабо встать под такой удар.

Но он и не будет под него становиться. Твоя задача – самому его под удар поставить. Как? А с помощью всё той же оплеухи. Ей ведь можно не только расчистить перед собой место, отбросить противника, но и приблизить его, подгрести его к себе, да, совершенно верно, как кошка, когда бьёт, цепляет когтями и тянет под себя. Ну а ты потянешь не под себя, а навстречу своему козырному удару.

Давай попробуем. Резче! Тяни оплеухой не только меня к себе, но и себя ко мне. И сразу – встречный удар. Сразу! Эти два удара должны почти слиться вместе, ещё не закончил левой рукой “тянуть” оплеуху, а правый кулак уже летит встречным курсом. Так, хорошо! Ещё резче! Молодец.

Технически ты вполне готов. Но этого мало. Помнишь в “Последнем самурае” момент, когда Круз перед боем с самураями проверял готовность своих японских учеников–стрелков? И убедился, что они совершенно не готовы в реальной ситуации выполнить то, что вроде бы как‑то умели на полигоне. Вот и мы сейчас попробуем сделать проверку твоей готовности. Но ты, в отличие от того смалодушничавшего японца, должен проверку выдержать. Соберись и постарайся.

Что за проверка? Очень простая. Максимальное приближение к реальности. Точно так же, как в “Последнем самурае”. Я, как Круз, буду изображать врага, то бишь Тайсона, но буду не просто обозначать удары, а на самом деле бить, почти как на самом деле. А твоя задача – сработать не почти, а совершенно так же, как ты должен сработать завтра. И никаких “Олег Иванович!”. Не вздумай меня пожалеть. Я для тебя сейчас – не “Олег Иванович”, а Тайсон, которого ты просто обязан “сделать”, жёстко и беспощадно, иначе он “сделает” тебя. Или–или. Я тебя сейчас жалеть не буду. Обещаю. Так что заранее извиняюсь. Принимаешь мои извинения? Спасибо. Теперь ты пообещай то же самое. И извинись. Как за что? За то же, за что и я. Мы оба сейчас сделаем друг другу больно, может быть даже очень больно, разве за это не надо извиниться? Ну вот, другое дело. Ваши извинения тоже приняты, сударь! Начали!

И Олег меня ударил. Неожиданно нанёс резкую, звонкую пощёчину. Лицо как будто ошпарили кипятком. За первой пощёчиной тут же последовал шквал новых, таких же ошеломительно резких и болезненных. Я стал изо всех сил защищаться, но эти пощёчины вновь и вновь настигали меня! Как бы я ни старался отмахиваться “оплеухами”, маневрировать, Олег всё равно меня опережал, переигрывал и бил, бил, действительно – безо всякой жалости.

Да что же это такое?! Больно же! Действительно больно, по–настоящему!

Почти ослеплённый, не помня себя от боли, я нащупал левой рукой, где примерно находится Олег, и мой правый кулак как будто сам собой с силой врезался во что‑то податливо–хрупкое…

Я тут же опомнился и склонился над упавшим Олегом. И молча застонал, завыл от внутренней боли, по сравнению с которой боль от Олеговых пощёчин ничего не значила. Олегу было плохо, по–настоящему плохо. Он силился улыбнуться, чтобы успокоить меня, но не мог, а в глазах у него стояли слёзы. Лицо побелело, покрылось потом, он пытался вздохнуть, но сведённые болью внутренности не пропускали воздух.

Я заплакал. Впервые после того случая в Крыму. Но сейчас Олег не мог меня утешить. Он лежал, почти теряя сознание от боли, и держался, не давал себе сползти в небытиё только, наверное, потому, что очень уж не хотел окончательно перепугать меня. Я стоял возле Олега на коленях, держал его за руку, молча обливался слезами и не знал, чем ему помочь.

Не знаю, сколько это продолжалось, время как будто остановилось тогда. Медленно, очень медленно Олег стал наконец приходить в себя. Вот он начал тяжело, прерывисто дышать, вымученно улыбнулся мне, затем, еле разжимая зубы, тихо проговорил:

— Ну… что ты… Максимка…. Всё хорошо… Извини… напугал я тебя…

Потом он очень медленно сел, успокаивающе сжал моё плечо, сделал несколько осторожных вдохов и выдохов и, собравшись с силами, поднялся на ноги.

— Ну всё, Максим, не реви. Это мне вообще‑то реветь сейчас положено. Да шучу я, всё уже прошло. И не надо опять извиняться. Мы ведь заранее друг перед другом извинились и друг друга простили. Да знаю я, знаю, что ты не хотел. Это я сам чуть не клещами вытянул из тебя этот удар. Это‑то и плохо, что сам ты – не хотел меня бить, хотя и обещал. Единственное, чего я боюсь, это то, что ты и Тайсона завтра не захочешь ударить.

Но запомни, Макс. Если ты завтра пожалеешь и не “вырубишь” Тайсона, я обижусь. Всерьёз, по–настоящему. Для меня будет это означать, что ты меня предал. Что всё, что сейчас случилось – было зря. Я имею в виду не только то, что мне пришлось пару минут “отдохнуть” на татами. Я ведь тебя этим перепугал ужасно. Хотя знал, что перепугаю. А думаешь, легко мне это далось – пацана так перепугать? А думаешь, легко было себя заставить по морде тебе настучать?..

Я знал, что нелегко. Я вообще не мог раньше и представить себе, что Олег способен всерьёз ударить, тем более по лицу, мальчишку, даже такого большого, как я. Не говоря уже о том, чтобы всерьёз перепугать. Значит, действительно получается, если пожалею Тайсона – предам этим Олега, его доверие, то, что он сломал в себе ради меня.

Тайсон был обречён.

Предать Олега было для меня делом совершенно немыслимым. Лучше — умереть.

Я не стал, конечно, говорить об этом Олегу, о таких вещах не говорят вслух. Но Олег понял меня и без слов. Он опять улыбнулся мне, сказал, чтобы я ничего не боялся, пожелал удачи и выставил из клуба.

Славка

По дороге домой, проходя мимо стройплощадки, я заметил на ней возбуждённую толпу пацанов. Я сталкивался с этой компанией и раньше, эти уроды любили забавляться тем, что ловили и мучили, иногда замучивали насмерть животных, кошек и собак, “катувалы” их, как они сами выражались, мерзко при этом улыбаясь.

Сейчас они тоже явно были заняты любимым своим делом, расстреливали из рогаток какое‑то животное, раздавался гогот, свист, азартные крики.

Ещё месяц назад я бы прошёл мимо стройплощадки, прошёл бы, сгорая от стыда, презирая, даже ненавидя себя за своё малодушие, но прошёл бы. Страх перед палачами в таких случаях оказывался во мне сильнее сострадания жертве.

Но теперь в моём кармане звенел хрустальным светом Камень Луны, во мне самом жила частица Лунного Меча. И после сегодняшней “беседы” с Олегом я уже тем более не мог пройти мимо.

Протиснувшись сквозь дырку в проволочной сетке, я побежал к малолетним уродам. На бегу засунул руку в карман и прикоснулся к Камню. Ладонь тут же начало сильно жечь, как будто она только что сжимала рукоять Лунного Меча. Я нетерпеливо рвался в бой, хотя внутренне всё‑таки обмирал про себя.

Было врагов человек восемь, большинство – младше меня, но если вместе навалятся – никакое Айкидо не спасёт. Хорошо ещё, что среди них есть пара пацанов из нашей школы, эти знают про мой сегодняшний “подвиг” и ещё десять раз подумают, стоит ли со мной связываться.

Самый рослый из врагов, мой ровесник, а может чуть постарше, держал в руках длинный бельевой шнур, к концу которого за заднюю лапу была привязана кошка. Придурок то подтаскивал кошку поближе к себе, то “отпускал” её, давая ей возможность бежать, остальные соревновались в стрельбе “по движущейся мишени”. Кошка выглядела ухоженной, домашней, я представил на её месте Лапушку, и ненависть к палачам обжигающе ударила в голову. Так, спокойно, спокойно… Главное, ненароком не убить кого‑нибудь из них…

Тот, кто держал шнур, явно был главным у них, он распоряжался, отдавал команды уверенным тоном, не допускающим возражений. Ладно, с тебя и начнём.

Левой рукой я перехватил у него верёвку (если кошка убежит вместе с верёвкой, то запутается ещё где‑нибудь, лучше бы попытаться отвязать), а правой молча вкатил ему “оплеуху”, “затрещину” наподобие тех, какие только что отрабатывал с Олегом. Не во всю силу вкатил, но от души.

Ого! Ничего себе! Видно всё‑таки я немного перестарался. Парня сшибло на землю, он обхватил руками отбитую голову и стал, жалобно подвывая, кататься в пыли.

Жалости к нему я не почувствовал. Что когда бьют – это больно, этот урод знал и без меня, и это знание доставляло ему до сих пор мерзкое удовольствие. Испытай, сволочь, теперь это же на своей шкуре!

Дальше. Только не останавливаться. Этот урод – главный, но он не один. Я вложил отобранный шнур в руку самого маленького мальчишки, лет двенадцати, который был почему‑то без рогатки, свирепо рявкнул ему: “Держи!” и ударил ногой в грудь ещё одного говнюка, из тех, что постарше.

Вот это да! Парня так швырнуло спиной на других придурков, что, падая, он сшиб с ног одного из них.

Не останавливаясь, я схватил за шиворот следующего и, с размаху вкрутившись всем телом ему за спину, “сдёрнул” за собой и его, крутанул вокруг себя, стараясь опять направить на других, столкнуть. Получилось! Да ещё как!

Остальные в ужасе уже разбегались в разные стороны. Те, кто упал, в том числе и главарь, тоже торопились подняться и уковылять прочь. На месте оставался только мальчишка, которому я дал держать верёвку с привязанной к ней кошкой.

Убегая, один из пострадавших обернулся и что‑то угрожающе крикнул на ходу. Я немного знал его, знал даже его кличку.

— Гнилой, стоять! Стоять, я сказал! Что ты там провякал?! А ну, сюда иди! Быстро, а то горбатым сделаю!

Ничего себе! И голос “командный” прорезался! Да ещё какой! Кто бы подумать мог. И всего то надо было – по морде мне один раз надавать хорошо! Где только Олег раньше был…

Спотыкаясь негнущимися от страха ногами, Гнилой торопливо направился ко мне. Подошёл, уставился круглыми глазами, в которых были обречённость, ужас и бессильная покорность. Ох, как не понравилось мне это! Как напомнило мне выражение лица совсем другого пацана в другом месте…

— Ещё узнаю, что кошек “катуете”, очень буду огорчён. Очень. Огорчён. Понятно? А теперь брысь отсюда, мразь!

Парень, не веря, что так легко отделался, даже в морду ни разу не получил, пару секунд постоял, растерянно глядя на меня, потом торопливо ушёл.

Я обернулся к мальчишке со шнуром и к привязанной кошке. Кошка была перепугана, но вроде бы более–менее цела, не успели ещё искалечить. Как бы отвязать её, чтобы руки не исцарапала?

Исцарапала, конечно. И покусала. Не очень сильно, но крови было довольно много. И убежала, даже спасибо не сказала.

— Спасибо, – вдруг раздалось за спиной. Чертыхнувшись от неожиданности, я обернулся. Мальчишка так и стоял, держа шнур в опущенной руке, и из глаз у него катились слёзы.

— Спасибо тебе, – повторил он тихо.

— За что спасибо‑то? – неловко спросил я, – тебе ведь тоже от меня досталось?

— Нет. Меня ты не тронул. Но не в этом дело. Даже если бы ударил, я всё равно спасибо бы тебе сказал. За кошку. За то, что спас. Я тоже хотел заступиться за неё, но было страшно. Хирург, ну тот пацан, которого ты первого ударил, его знаешь, как все боятся? Он… он, – мальчишка запнулся, но потом переглотнул и продолжил, – он говорит, что если кто вякнет против, то затащит его в подвал и сделает “операцию”, такую же, как с кошками. А кошек он… живьём…

Лицо у мальчишки скривилось, губы затряслись, он отвернулся в сторону, слёзы потекли сильнее.

Вот ещё напасть! И что теперь с ним делать, как успокаивать? Не обнимешь же как Светульку, не прижмёшь к себе… Руки все в крови, перепачкаю… Да и как бы это со стороны выглядело? Два обнимающихся пацана на пустой стройплощадке… Его же потом задразнят, уроды эти наверняка далеко не убежали, за нами из‑за углов наблюдают.

Пока я стоял и неловко топтался на месте, размышляя, как успокаивать мальчишку, он постепенно перестал плакать сам.

— А ты молодец, – ещё продолжая понемногу всхлипывать, похвалил он меня, – как их всех расшвырял, здорово! Я тебя знаю, ты на Айкидо ходишь. Тебя Дебилом зовут.

Чёрт! Опять! Куда деваться только от такой известности! “Дебилом зовут”! И ведь не скажешь, что нет, не зовёт никто меня Дебилом. Раньше надо было это говорить. И не только говорить, но и подкреплять слова “жестами”. А теперь – поздно, сам виноват, что стал известен малознакомым людям именно как “Дебил”.

— А тебя‑то самого как зовут? – смущённо спросил я.

— Славка, – охотно ответил мальчик. Потом запнулся, но решил продолжить, – а эти… эти… называют…

Видно, тоже кличка была у него не из приятных, вполне возможно, что ещё похуже “Дебила”, с “этих” всё станется.

— Славка, как тебя “эти” называют, меня не интересует, – пришёл я к нему на помощь, – имени, по–моему, вполне достаточно. А ты что, тоже “ходил” на Айкидо?

— Да… два раза. Давно уже, ещё в сентябре. Ты меня не запомнил, нас много тогда пришло записываться. Ваш тренер в наш класс приходил, рассказывал про Айкидо. У нас полкласса пришло на следующий день.

— А перестал ходить почему? Не понравилось? – ревниво спросил я.

— Ну…, – Славка замялся, – вообще‑то понравилось… Вот только… Там у вас пацан один есть большой, Максим зовут… В общем, он…

Так. Всё ясно! Ну и гад же этот мой тёзка! Мало того, что из‑за него хороший мальчишка запомнил меня как “Дебила”, так ведь он к тому же запомнил как Максима именно этого гада! Который, видно, тайком сделал со Славкой что‑то мерзкое, такое, что тот даже заниматься у Олега не захотел!

— Славка, – тихо сказал я, – ты приходи к нам опять. Того придурка Максима у нас нет уже давно. Вернее, Максим есть, но это другой Максим, это я. А “Дебилом” меня зовут только враги, для друзей я – Максим.

Пацан удивлённо взглянул на меня, потом засмущался, виновато опустил голову. Потом робко взглянул опять.

— Можно, я тоже буду тебя Максимом звать?

— Можно, Славка, друзьям – можно. А ты приходи, теперь тебя у нас никто больше не обидит. А наш Олег Иванович – самый лучший тренер на свете. Будешь заниматься у него Айкидо – тоже научишься за кошек заступаться и всяких “хирургов” не бояться. Не сразу, конечно, но научишься. Ты где живёшь‑то?

Разговаривая, мы шли по дороге к моему дому, и я не сразу спохватился, что, может быть, Славке надо совсем в другую сторону.

Оказалось, что Славка живёт совсем недалеко от меня.

Прощаясь, он пообещал, что придёт опять в клуб. По глазам его было видно, что ему действительно очень хочется научиться не бояться шпану, стать сильным, чтобы защищать слабых. Хороший парень.

Тревога мамы

Дома я поскорее проскользнул в ванную, чтобы отмыть с рук засохшую кровь, выпущенную из меня перенервничавшей кошкой. Да и умыться, лицо у меня до сих пор горело после Олеговых пощёчин.

Когда в обнимку с прилипшей ко мне Светулькой зашёл в комнату, мама, проверявшая тетради, сразу оторвалась от работы и внимательно, с затаённой тревогой посмотрела на мои подозрительно румяные щёки. Она всегда очень тревожилась за меня, хотя старалась не подавать виду. Но сейчас я был в хорошем настроении, беззаботен и весел, и мама вроде бы успокоилась.

— Привет, мам! Ты у нас самая красивая и это… Обаятельная. Вот. Куда только мужики смотрят!

— В нашей семье есть мужчина. Это ты. Тебе ещё кто‑то нужен?

— Мне – нет. А вот…

— Ну и прекрасно. Скажи мне лучше, дорогое моё чадо, почему ты ничего не ело сегодня?

— Я не успело… Ой, то есть я у Сашки пообедало!

— И не стыдно врать матери?

— Стыдно… То есть, почему это ты решила, что я вру?!

— Потому что врать ты совершенно не умеешь. Не знаю уж, к счастью или к беде…

— Конечно, к счастью!

— Дай‑то Бог… Ладно, топай мыть лапы. И за стол.

Мама направляется на кухню. Разогревать еду для непутёвого, не умеющего даже толком соврать чада.

— Я же только что мыл! Они чистые!

— Покажи!

Торопливо прячу исцарапанные руки за спину.

— Я же тебе говорила, не умеешь ты врать…

— Мама, они правда чистые! Честно!

— Ну ладно, ладно… Всё равно, перед едой надо ещё раз помыть. Даже если чистые.

Спорить бесполезно, мама в таких вопросах неумолима. Светулька с сочувствием, но и с некоторой ехидцей смотрит на меня.

— А лапы какие мыть, передние или задние?

— Какие есть, те и мой. И побыстрее! Рявк!

С кухни раздаётся звон посуды, гудение закипающего чайника.

Подхватываю на руки трущуюся об меня кошку, снова иду в ванную. Светулька весело топает следом.

— Тебя, Лапа, тоже помыть мама сказала. Ты как, не возражаешь?

Светулька заливается счастливым смехом, а Лапушка… Лапушка не возражает. Вовсе не потому, что не поняла, о чём речь. Могу поклясться, что наша Лаперуза Светлановна понимает больше слов, чем некоторые люди. Просто понимает она не только слова, но и шутки. И более доверчивого существа трудно даже представить. Лапатушка знает, что я её ни за что не обижу, она блаженно вытягивается у меня на руках, прикрывает глаза и принимается самозабвенно урчать.

Сажаю кошку себе на плечо, открываю кран. Пуша, недовольно повозившись, почти сразу опять начинает урчать, трётся головой об ухо, осторожно ступая колючими лапками, перебирается на другое плечо, крутится на нём, выбирает положение поудобнее, от избытка чувств тихонько скребёт коготками. Я сдержанно подвываю. Сзади подходит Светулька, обнимает меня, тоже трётся пушистой головой о голую спину. Подходит мама, улыбаясь, глядит на нас. Потом тоже прижимается ко мне, кладёт голову мне на плечо.

Мама показалась вдруг маленькой, слабой и беззащитной. Совсем девчонкой, лишь чуть постарше Светульки. Я и не заметил, когда успел перерасти её.

Я замираю, боясь шевельнуться, спугнуть хрупкое ощущение счастья.

Мне немного неудобно, щекотно и… хорошо. Тепло и уютно. И горло сдавливает от любви и нежности.

Я – дома. Среди доверчивых и любящих меня существ. Три любимые мои девчонки, и я – единственный у них мужчина. Я действительно должен быть мужчиной, сильным и надёжным, их защитником и опорой. И я буду, обязательно буду! И моим дорогим девушкам всегда будет спокойно и хорошо рядом со мной.

Светулька с нетерпением ждала, когда я поем, и, дождавшись, повисла на мне и потащила “рисовать сказки”. Такая игра у нас с ней была, я рисовал её любимую куклу Наташу в разных сказочных ситуациях: на праздничном балу в виде Золушки, в Стране Фей, в Подводном Царстве, в Изумрудном Замке, верхом на Сером Волке. И даже – с самурайским мечом в руках на поле битвы. И рассказывал при этом всякую, на мой взгляд, чушь, которая только приходила в голову.

Светульке же безумно нравились такие игры. Она хвасталась перед подругами своим старшим братом, который уже совсем большой и сильный, почти взрослый, занимается Айкидо, умеет драться мечом, палкой и просто так, “без ничего”. И при этом играет с ней в куклы, рассказывает “и рисует” сказки, показывала мои рисунки и пересказывала придуманные мной истории. Девчонки отчаянно завидовали и из‑за этого иногда обижали её, дразнили, доводили до слёз. Но Светулька никогда не жаловалась, у неё был лёгкий и отходчивый характер, поплакав, она через минуту могла уже опять весело играть со своими обидчицами.

Я приготовил гуашь и стал рисовать куклу Наташу в роскошном наряде принцессы. Наташа сидела на причудливой формы носилках из золота с разноцветными драгоценными камнями. И носилки летели в синем небе, их несли лебеди с маленькими коронами на головах. Рисовал и рассказывал, куда собралась лететь Наташа, как ей удалось найти для этого сказочных лебедей, которые на самом деле не лебеди, а заколдованные Бабой–Ягой прекрасные принцы, как Наташа собирается их расколдовать и прочую ерунду. Светулька слушала, раскрыв рот. Лаперуза тоже внимательно наблюдала, как я рисую, но воспринимала рассказ, по–моему, довольно скептически. Лапка – уже взрослая девушка, не очень‑то верящая в сказки. Но послушать – это, конечно, можно, интересно ведь!..

Когда рисунок был закончен, Светулька обняла меня, доверчиво прильнув маленьким тельцем, чмокнула в щёку, забрала рисунок и ускакала на улицу рассказывать подругам новую серию бесконечных приключений Наташи. Лапка немедленно встала в прихожей на задние лапы, принялась греметь ключами в замке и громко мяукать, требовательно оглядываясь на меня. Дескать, сейчас же открой дверь и впусти Светульку домой!

Пришлось, как всегда, в самом деле открыть дверь, чтобы Лапушка выглянула наружу и убедилась, что в подъезде Светульки уже нет. Сказав что‑то жалобное, погрустневшая Лапка отправилась на кухню и запрыгнула на холодильник, одно из её самых любимых мест в квартире.

А меня мама засадила за уроки. Мне казалось, что в голову сейчас не полезут никакие алгебры с химиями, но к своему удивлению обнаружил, что голова “варит” вполне прилично, и уроки сделались легко и быстро.

Занимаясь всем этим, я всё время какой‑то частью мозга помнил, что завтра мне предстоит бой с Тайсоном. Но мысли эти, как ни странно, совершенно больше не подавляли меня. Даже наоборот, вызывали душевный подъём, какое‑то радостное нетерпение. Предстояло очень серьёзное испытание, которое ещё вчера показалось бы мне непреодолимым. А сейчас я был уверен, что справлюсь. Как бы мне не было трудно. Мысли об этом радовали. И радовали перемены, которые наконец стали появляться во мне.

То и дело вспоминался Лунный Меч в руке, и ладонь опять тут же начинало жечь, причём сильно, не на шутку. Жжение это было приятным, добавляло уверенности, казалось, что через рукоять волшебного Меча в тело входит и наполняет его до краёв серебристый лунный свет, волшебная летучая сила…

С улицы Светулька пришла не одна, гордо ввела за руку Сашку. Мама почему‑то очень обрадовалась, попыталась усадить Сашку за стол, но тот отказался, вызвал меня на улицу “поговорить”.

— Макс,… ты извини, пожалуйста, но я это… В общем, я рассказал Олегу про Бурого.

Сашка глядел виновато, страдающими глазами.

— Да знаю я, Саня. Я был сегодня у Олега. Всё нормально, не переживай. Наоборот, спасибо тебе.

— Был? Ну и что он? Поможет?

— Уже помог, Санёк. Подготовил к драке, да и вообще, объяснил “как жить”. “По–взрослому” объяснил, по полной программе. В общем, я уже не тот мямля, каким ты меня знаешь с детсада. Теперь я другой. Нет, правда, Саня, это я не из‑за того, что перед завтрашним успокоить себя и тебя пытаюсь, я правда другой. Где только Олег раньше был с этой своей “воспитательной процедурой”. В общем, я нисколько не переживаю “за завтрашнее”. Пусть Тайсон переживает, ему оно нужнее.

Сашка в который уже раз за сегодняшний день изумлённо глядел на меня, но молчал. Видно, чувствовал в моих словах правду, а не просто бахвальство. Он знал меня как облупленного и почувствовал, что во мне действительно за эти часы, пока мы не виделись, что‑то очень сильно изменилось.

— Макс,… а что мне делать, скажи? Я хочу помочь тебе. И обещаю, что попытаюсь не струсить. Я, Макс, честно говоря, очень боюсь. За тебя. Может, давай вместе? Как‑нибудь, может, продержимся?

Сашке на самом деле было страшно, очень страшно. Он был ведь почти таким же “мямлей”, как и я. Но он не взирая на свой страх предложил помощь, и я мог только догадываться, чего это Сашке стоило. И я знал, что если уж Саня предложил помощь, теперь он от своих слов не откажется. Ни за что. Не такой он человек. Хоть и не герой он, а просто “нормальный мужик”, как Олег когда‑то выразился. А это – тоже немало.

У меня стало совсем тепло на душе, захотелось плакать от нахлынувшей благодарности к другу.

Хана Тайсону. Точно – хана. Нет у него таких друзей. Таких друзей, как у меня, как Олег и Сашка. Вернее, вообще нет у него друзей, одни только “шестёрки”. Которые предадут его сразу и не задумываясь, в первой же жёсткой ситуации. Завтра же и предадут…

— Спасибо, Саня, – чуть помолчав и переглотнув ком в горле, чтобы и правда второй раз за сегодня не разреветься, тихо сказал я, – ничего не нужно делать, не надо вмешиваться, Тайсон – это моя добыча. И я её “возьму”. Не “как‑нибудь продержусь”, а именно – возьму. А ты… Просто будь рядом, подстраховывай на всякий случай. Если вдруг Тайсон всё‑таки меня “вырубит” и я упаду, попробуй не дать запинать лежащего. Это я так, на всякий случай, падать я вовсе не собираюсь.

Сашка, гордый доверием, приободрённый, попрощался и ушёл. Ему было очень тяжело решиться предложить мне помощь. Но теперь, когда он решился, предложил, сжёг за собой мосты, ему стало легче, ему уже не надо было мучиться выбором. Выбора у него теперь не было.

Не было больше выбора и у меня. Теперь я знал, что упасть мне завтра нельзя никак. Потому что Сашка тогда обязательно влезет и тоже получит на всю катушку. То есть если я пожалею Тайсона, и он из‑за этого меня “вырубит”, получится, что предам я не только Олега, но и Сашку.

Тайсон был обречён.

Он был в совершенно безвыходной ситуации. Драка со мной означала конец для него, конец его авторитету, который держался на паническом страхе перед ним, его шансы в этой драке, и без того небольшие, только что благодаря Сашке исчезли полностью. Не драться со мной он тоже не мог, он был пленником собственного авторитета и мог поступать только так, как ожидали от него его “шестёрки”, малейший “шаг в сторону” означал бы для него такой же, если не худший, конец.

Когда я вернулся, опять поймал на себе тревожный мамин взгляд.

— Зачем Саша приходил?

— Да так, поговорить.

— О чём? Почему дома не поговорили? Почему обязательно надо прятаться? Почему он подавленный такой? Что происходит, Максим?

— Мама, да ты что? Ничего такого не происходит. Что, уже наедине и поговорить нельзя? Могут же быть у нас какие‑то тайны! Мы же уже не маленькие, сама знаешь, проблемы взросления, трудный переходный возраст, всякие девочки на уме (тут мама шлёпнула меня полотенцем, а я со смехом увернулся). Ну ладно, скажу, чтобы ты не волновалась. Отшила его Наташка, не захотела в кино с ним идти, вот он и переживает. А пришёл душу мне излить.

Сашка хотя и был почти таким же “интеллигентом”, как и я, но с девчонками, в отличие от меня, общался запросто, без всякого стеснения. Может, это потому, что он долго занимался бальными танцами и был в том “бабьем царстве” нарасхват, привык к знакам внимания со стороны девчонок и воспринимал их как должное. Уже года два, как Сашка бросил танцы, его семья просто “не потянула” весьма недешёвое это занятие, да и самому Сашке трудно было всерьёз заниматься одновременно танцами и Айкидо. Но хотя танцами Сашка уже не занимался, привычка обращаться с девочками “естественно и непринуждённо” осталась. Он мог запросто приобнять, даже чмокнуть в щёку, девчонки для вида иногда визжали, но им это явно нравилось. Я же только молча ему завидовал. Единственная девочка, перед которой Сашка немного робел, была Наташа, его соседка, жившая с ним на одной лестничной площадке. Она чувствовала трепетное отношение к себе моего друга и беззастенчиво этим пользовалась, помыкала Сашкой как хотела.

Мама всё это знала, поэтому мои слова её немного успокоили. А Лапка, внимательно слушавшая наш разговор, совершенно мне не поверила, молча заглядывала в глаза своими громадными глазищами, беззвучно мяукала, требовательно и жалобно. Мама тоже, если и поверила, то не до конца. И она явно собиралась поговорить со мной “серьёзно и откровенно”. Ох, не ко времени затеяла она этот разговор. Я знал, что ни за что не получится обмануть маму при таком разговоре, но и сказать ей про Тайсона тоже никак не мог.

Выручил меня междугородный телефонный звонок. Звонил папа из Риги. Уже почти четыре года прошло, как он уехал от нас, но звонил часто, подолгу разговаривал с нами, часто присылал деньги, подарки к праздникам.

Я слышал, как по телефону весело щебетала Светулька, расхваливая перед папой рисунки, которые я ей делаю. Светулька хвасталась, какой у неё замечательный старший брат всем подряд, но папа был, наверное, самым внимательным её слушателем. Светулька почти не помнила папу, за эти четыре года он ни разу к нам не приезжал, но по телефону болтать с ним любила.

После Светульки трубку взяла мама, и я слышал, как она рассказывала папе о нас, в основном – обо мне, что её “очень беспокоит Максим, да нет, вроде не хулиганит и учится хорошо, но какой то странный стал, какие‑то секреты у него появились, которых я очень боюсь”. Папа, слышно было, что‑то говорил ей успокаивающим тоном. Потом трубку мама дала мне.

— Здравствуй, сынок! – раздался в трубке такой родной и близкий голос

— Здравствуй, папа! – радостно выдохнул в трубку я, – как дела у тебя? Что нового?

— Да всё хорошо, Максимушка, спасибо. Приедешь вот летом, сам всё посмотришь, с братьями своими познакомишься. Не передумал ехать? Не бойся, пелёнки стирать не заставим. Да и большие они уже, Алёшке – год, а Дениске – скоро три, из пелёнок выросли.

Я с радостным возмущением заявил отцу, что белоручкой никогда не был (“можешь у мамы спросить!”) и пелёнок бы не испугался. Потом сказал, что ехать в гости не передумал и спросил, не против ли он, чтобы мы приехали все вместе: я, мама и Светулька.

— Да я‑то не против, малыш, страшно скучаю “за вас” за всех. Но вот мама ни в какую не хочет ехать, говорит, что я – не турецкий султан, чтобы сразу две жены рядом со мной были, говорит, что Илона будет переживать, а это всё на детях скажется. И Светульку отпускать от себя не хочет. Еле уговорил, чтобы тебя отпустила. Может, она и права, сынок, ты уж не дави на неё. Для неё эта поездка тоже была бы сильным стрессом. А сам приезжай обязательно, летом в Риге – здорово.

— Русских у вас там, говорят, не любят, – капризным голосом сказал я. С папой можно и покапризничать, побыть немного малышом. Он, по–моему, тоже не против этого.

— Слушай больше, что “там говорят”… Можно подумать, “у вас” в Киеве русских очень уж любят. Нормально всё, люди везде одинаковые примерно. И отношение к человеку везде определяется не тем, какой он национальности, а тем…

— А тем, на каком языке разговаривает, — ехидно влез я.

– … а тем, какой он человек, – упрямо закончил отец свою фразу. Папа, по–моему, принимал желаемое за действительное, то, каким всё должно было бы быть, за то, что есть на самом деле. Но углубляться в спор я не стал. Политика меня не очень интересовала. По крайней мере – не настолько, чтобы из‑за неё ссориться с папой.

— Как с Айкидо у тебя дела? Я недавно позвонил Олегу, так он хвалил очень тебя, говорил, что сила из Макса так и прёт, и что техника тоже растёт у тебя очень быстро. Вот только жаловался, что никак не удаётся ему тебя разозлить как следует. Говорил, что ты позволяешь измываться над собой пацанам, которых легко по стенам мог бы размазать. Он всё пытается ткнуть тебя носом в твою же силу, чтобы ты убедился, что она есть у тебя, поверил в неё, да всё что‑то у него не получается.

— Всё в порядке, папа, получилось уже. Ткнул. Очень убедительно. И разозлил. Так что не переживай, действительно всё уже в порядке. Никто уже не измывается и измываться больше не будет

— Правда? – обрадовался папа. Но в голосе у него были явные сомнения, – А давно это у него получилось?

— Да нет, папа, честно говоря, совсем недавно. Но действительно получилось, ты не переживай, не сомневайся, я не просто хвастаюсь, я правду говорю.

— Да я тебе верю, сынок. Ты только поосторожнее, пожалуйста, очень уж там не геройствуй, как бы перебора не вышло. А то ещё начнёшь доказывать Олегу собственную храбрость… Ему, кстати, и доказывать не надо ничего, он тебя трусом вовсе и не считает, даже наоборот. А верить ему в таких вещах можно на сто процентов, в людях он очень хорошо разбирается и врать мне не будет. Я ведь его знаю с такого же возраста, как ты – Сашку.

Меня подмывало спросить папу, чем это они с Олегом занимались таким, о чём Олег сегодня упомянул, и о чём они оба “не любят вспоминать”. Но я сдержался. Успею ещё летом расспросить, явно тут не на две минуты разговор.

Потом трубку снова взяла мама, а я отошёл, чтобы не мешать ей.

Когда мама уложила спать Светульку, неожиданно опять зазвонил телефон. Мама взяла трубку на кухне, а я был в большой, “своей” комнате, служившей также гостиной. Но я слышал каждое слово, такие были особенности акустики в нашей квартире, стена между комнатой и кухней имела внутренние пустоты и почти не задерживала звук. Все мы знали об этом, поэтому то, что я слышал мамин разговор по телефону, не было никаким подслушиванием, потому что подслушивание – это когда тайком, а мама знала, что мне всё слышно.

— Алло! Ой, привет! Что‑то случилось? Просто решил позвонить? Неожиданно как‑то. Точно ничего не случилось? А, ну хорошо. Спасибо, очень тронута. Дела, ну какие там дела? Сам же прекрасно знаешь, какие могут быть дела у школьного учителя. У тебя‑то как? Да? Интересно. Как это не рассказывает, да он чуть не молится на тебя! Нет, ещё не спит. Хочешь поговорить? Сейчас. Максимка! Тебя!

Пока я бежал к телефону, просто терялся в догадках. Кто же это мог быть? Неужели опять папа? Да нет, не похоже, с ним мама совсем другим тоном разговаривала.

Звонил Олег. Он поинтересовался, какое у меня настроение, я сказал ему, чтобы он не волновался, всё будет нормально. Он пожелал мне удачи и напомнил, что мне ни в коем случае нельзя завтра жалеть своего противника. Я ответил, что хорошо помню об этом. Вот, в принципе, и весь разговор.

Но когда я положил трубку, встретился взглядом с мамой. На ней буквально не было лица. Она смотрела на меня не просто с тревогой, в её глазах был страх, даже ужас.

— Максим, что случилось?

— Да ничего не случилось, мам. Олег Иванович позвонил узнать, как дела, вот и всё.

— Максим, не обманывай меня! Я же всё слышала! Что значит “узнать как дела”? Вы же вчера только виделись! (Мама не знала, конечно, что мы виделись ещё и сегодня). Что ты имел в виду, когда говорил ему, что “всё будет нормально”? Куда этот гад тебя хочет втянуть?!

Мама едва не плакала, и только это удержало меня от чуть не сорвавшейся с языка грубости.

— Мама, ну ты чего? Ну что ты? Контрольная завтра по химии, ты же знаешь! Вот я и сказал Олегу Ивановичу, что всё будет нормально, я готов. А звонил он, потому что знал, что с химией у меня – не очень. И что это значит “ещё и меня хочет втянуть”? Кого это он хоть когда‑нибудь втягивал во что‑то плохое? И что вообще тут такого, что он позвонил узнать, как дела?

— Да потому что он восемнадцать лет сюда ни разу не звонил!

Я опешил. На маме буквально не было лица. Я знал, конечно, что отец и Олег дружили в детстве и юности. Но что и маму связывают с Олегом какие‑то странные, скрываемые от меня отношения, даже и не подозревал. За пять лет моих занятий у Олега мама была в клубе раза три, последний раз – пару лет назад, даже на аттестациях, на которые приходят все родители, она была только на двух. Я думал, это из‑за того, что мама недолюбливает Айкидо, ей очень не нравились драки и всякие подготовки к дракам, в том числе и занятия боевыми искусствами. Но оказывается, причина ещё и в Олеге. Мама сказала, что Олег не звонил сюда именно восемнадцать лет, она не сказала, что он “не звонил никогда”. Значит когда‑то давно, ещё задолго до моего рождения – звонил, а потом почему‑то перестал…

— Максимушка! Прошу тебя! Умоляю! Ну скажи правду! Ну не мог Олег ни с того, ни с сего просто так сюда позвонить! Сынок! Ну пожалуйста!

Мама была готова окончательно расплакаться, Лапка жалобно мяукала, тёрлась о мамины ноги и требовательно смотрела на меня. Что тут было делать? Пришлось говорить правду. Вернее – полуправду, которая, как известно, хуже откровенной лжи. Но сказать, что я завтра должен драться с Тайсоном, маме я не мог никак. Эх, и угораздило же Олега позвонить!

Я обнял маму и стал как можно спокойнее и убедительнее рассказывать, что завтра мне предстоит драка, от которой мне никак нельзя отказаться, иначе жизни в школе мне больше не будет, я стану всеми презираемым существом. Драка – совершенно ерундовая для такого “здоровенного парня” (сама же недавно говорила!) да ещё и айкдидоиста с третьим кю. Но дело в том, что эта драка – едва ли не первая в моей жизни, если не считать совсем уж пустяковых стычек, а Олег Иванович это знает, и ему почему‑то кажется, что я могу страшно разволноваться, вот он и позвонил, чтобы подбодрить.

— Мама, ты же сама говорила, что мальчик должен уметь давать сдачи!

— Это я говорила, когда ты ходил в детский сад, и тебя обижали даже девочки младше тебя!

— Ага, тогда, значит, драться было можно, даже с девочками, а теперь – нельзя?! Теперь, значит, мальчик сдачи давать не должен?! Значит, ты считаешь, что мне лучше “опуститься” ниже плинтуса, чем рискнуть заработать пару синяков?!

— Максим, откуда у тебя такие выражения?! Да ничего я не считаю, просто мне страшно! “Пара синяков” – это бы ещё ладно! Сейчас же в школах столько бандитов! Взять хотя бы этого вашего, как его, “Тайсона”, его же даже милиция боится! Ты хоть не с кем‑нибудь из его дружков драться собираешься?

То, что Тайсона боится “даже милиция”, это мама, конечно, преувеличила. А не трогала милиция его, наверное, просто потому, что ничего, как говорил Олег, действительно серьёзного за ним пока что не было. Об этом я сказал маме, но это вовсе её ни успокоило. И мне пришлось, скрепя сердце, пообещать ей, даже дать по её требованию честное слово, что завтрашняя драка – вовсе не с дружком Тайсона. Что драка – не с дружком, а с самим Тайсоном, об этом я, разумеется, промолчал.

Олег

Постепенно мама немного успокоилась, кажется, поверила всему, что я сказал. Ей, конечно, было очень тревожно, но в то же время – радовало, что у меня нет страха перед завтрашним испытанием, что её сын наконец действительно становится мужчиной. То, что я избегаю драк, вовсе не было для неё секретом и тоже тревожило, не меньше, чем папу. Мама не любила драк, но и не хотела, чтобы я вырос, так и не научившись защищать себя перед всякими сволочами. Ей было страшно, но она решилась не препятствовать. Знала бы она, с кем предстоит мне завтра схлестнуться!

— Ну что ж, Максим. Ты уже большой. И мама не всегда с тобой рядом будет. Если ты считаешь, сынок, что тебе обязательно надо завтра драться, может быть действительно – надо. Будь только осторожен, Максимушка, прошу тебя. Надеюсь, хоть чему‑то Олег тебя научил. Сам‑то он драться умеет, да ещё как…

— Мама… Ты только не обижайся… Скажи, пожалуйста, почему ты ненавидишь Олега Ивановича?

— Ненавижу? Да что ты, Максимушка, с чего ты взял это?

— Ну, мама… Ты же почти никогда в клуб к нам не приходишь. А когда заходила всё‑таки, то с ним даже не поговорила, только поздоровалась издалека. И вот, “гадом” его ещё назвала! Неужели правда считаешь его гадом?

— Нет, сынок, нет! Вырвалось это у меня, извини, пожалуйста! Перепугалась я очень за тебя. Олега ненавижу? Да что ты… Просто… Не знаю даже, как сказать‑то тебе… Ты большой уже, конечно, но всё равно ещё ребёнок, не знаю, поймёшь ли.

— Мама, ты скажи всё‑таки, – тихо попросил я, – не такой уж я и ребёнок, постараюсь понять.

— Хорошо, Максимушка, я попробую. Олег… Я очень хорошо к нему отношусь, вовсе не “ненавижу”. “Гад” – это я так, с перепугу сказала, что с бабы возьмёшь…

— Мама!

— Ладно, сынок, не буду… Олег – очень хороший человек. Добрый, принципиальный, надёжный. Мы с Серёжкой (это она про папу) ничего от него, кроме хорошего, никогда не видели. Но я… Не знаю, поймёшь ли ты меня… Я боялась его всегда. Его принципиальность, даже доброта, они… я не знаю… безжалостные что ли какие‑то. Он всегда знает, как должен поступать, и поступает именно так, чего бы это ему ни стоило. И знает, как должны поступать другие. А если кто‑нибудь поступает иначе, этого Олег ему не прощает. Он, по–моему, просто вообще не умеет прощать.

Мама замолчала. Я не торопил её. Я её понимал. Меня тоже иногда пугало это в Олеге. Когда он хладнокровно ударил коленом в пах того мужика в автобусе. Когда спокойно говорил мне, прижавшему к полу Максима и уже готовому жестоко “добить” его: “Дай ему, дай”. Даже когда говорил мне, что “обидится” на меня, если завтра я пожалею Тайсона, ведь он вовсе не шутил, он ведь действительно бы обиделся и, наверное, никогда бы меня не простил. Когда в Крыму… Хотя нет, как раз в Крыму его беспощадность меня вовсе не напугала, напугало совсем другое…

— Олег всегда грудью бросался на всякую несправедливость, – помолчав, продолжала мама, – поэтому постоянно ввязывался во всякие опасные истории. И те, кто был рядом с ним – тоже волей–неволей часто ввязывались. Поэтому у меня и вырвалось это дурацкое “куда он хочет тебя втянуть?”. Я знаю, что ребёнка (я поморщился при слове “ребёнок”, но промолчал) Олег ни во что опасное не втянет. Да и вообще специально Олег никого никуда не втягивал, даже наоборот, друзей своих, а мы с Серёжкой были его друзьями, изо всех сил пытался уберечь от любой опасности. Но опасность всегда была рядом с Олегом, он как будто притягивал, вызывал её на себя, как громоотвод. Поэтому мне было очень страшно, когда мы дружили с Олегом. Не столько за себя страшно, сколько за Сергея.

— А вы с папой давно знаете Олега Ивановича?

— Да, Максимушка, давно. С папой‑то твоим они дружили ещё с детсада, точно как ты с Сашей. Вместе росли, учились в одном классе, в одном драмкружке при Доме пионеров занимались, потом – боксом оба увлеклись. Вместе, как они сами говорили, хулиганили. Как хулиганили? Не знаю, сынок, правда не знаю, ничего конкретного Серёжка мне никогда не рассказывал, Олег – тем более, а сама я не допытывалась. Летом сам папу спроси, если хочешь. Ты только не думай, что там что‑то ужасное было. Не такие они люди, чтобы что‑нибудь по–настоящему плохое сделать, зря человека обидеть… В один институт после школы, педагогический, поступили, только на разные факультеты.

Вот в институте мы все и познакомились. Серёжка и Олег со мной и моей подругой, её тоже Мариной зовут. Так и дружили вчетвером. Через два года мы с Сергеем поженились, а Олег с Мариной – ещё через несколько лет. А вот сохранить семью ни им, ни нам не удалось…

Мама опять замолчала, задумалась. Я тоже молчал. Сидел, затаив дыхание, боясь вспугнуть мамины мысли. Когда ещё в другой раз удастся её расспросить о том, что ей так тяжело вспоминать?

Но мама, похоже, не собиралась дальше рассказывать, а мне очень уж не хотелось, чтобы её рассказ так вот просто не затух. И я осторожно спросил:

— Мама, вот ты сказала про Олега Ивановича, что “он‑то драться умеет, да ещё как”. А ты видела, как он дрался?

— Да, видела… два раза. Ты только не расспрашивай, как это было, я в этом всё равно ничего не понимаю. Да и перепугалась я оба раза, ничего почти не разглядела и не запомнила, ты же знаешь, какая я трусиха.

Первый раз это было, когда мы вчетвером успешное окончание первого курса отмечали. Отмечали – это так, громко сказано, просто сидели в кафе, ели мороженое, пили лимонад. Парни спиртного в рот тогда не брали, они ещё спортом занимались серьёзно, а мы с Мариной – тем более, ничего крепче лимонада и не пробовали никогда.

И привязалась к нам пьяная группа. Я сразу ужасно перепугалась. С чего там всё началось, что они от нас хотели, я так и не поняла. Просто, наверное, покуражиться, поиздеваться над молоденькими студентами Мы же совсем юные тогда были, всего‑то года на три постарше тебя.

Там кто‑то из них сказал, видно, какую‑то гадость про меня, потому что Сергей его вдруг ударил. А папа твой вовсе не такой человек, чтобы просто так, от нечего делать ударить кого‑нибудь.

И эти гады сразу на него набросились. Я закричала, мне показалось, что Серёжку просто убьют. Но их уже бил Олег. Не знаю, сынок, как, не понимаю я ничего в драках. Запомнилось только, что дрался он очень умело, сразу видно было, что эта драка была для него далеко не первой, что не только на ринге он до этого дрался. Серёжка тоже хотел драться, но Олег ему не дал, сказал, даже вроде как приказал, чтобы он “уводил Маринок”. Серёжка схватил нас за руки, и мы выбежали из кафе, а Олег остался нас прикрывать. Я когда оглянулась, он стоял со стулом в руках возле выхода, не выпускал их за нами. На него собирались напасть, но опасались, видно успели уже получить хорошо, поняли, что он вовсе не такой беззащитный паренёк, каким им показался. Мат стоял страшный, но кинуться на Олега они не решались.

Сергей довёл нас до метро, оно там – в двух шагах, а сам побежал назад, к Олегу. Ой, Максим, как мне тогда было страшно. Маринка говорила мне что‑то, но я ничего не слышала.

Вернулись мальчишки почти сразу. У Олега сильный кровоподтёк на лице и рука в кровь разбита, но сам – весёлый и довольный, пока ехали на метро, смеялся, шутил, нас с Маринкой успокаивал. А Серёжка уже тогда виноватым перед Олегом себя почувствовал. Что вроде как бросил его одного, хотя сам Олег ему это и приказал. Именно приказал, голос у него тогда такой был, что… В общем не смог тогда Сергей его ослушаться. И потом этого себе так и не простил. Хотя Олег его ни пол словом ни разу не попрекнул.

А второй раз это было в стройотряде. Вечером к нам, студентам, пришли пьяные “местные”. О чём там шёл разговор, я не знаю, девчонок туда ребята не пустили. Слышно было только отдельные матерные слова “местных”. Было их не очень много, наших ребят – гораздо больше, но вели себя “местные” очень самоуверенно, даже нагло.

Мне потом Сергей рассказал, что один из них, самый здоровый, вызывал наших ребят на драку, один на один. Никто из ребят не решался, очень уж страшный вид у него был, весь в татуировках, разговаривает на этом, как его, на бандитском жаргоне…

— На “фене”, — подсказал я.

— Вот–вот. А ты‑то откуда знаешь про это? Из фильмов? Ой, Максим, страшно что‑то мне. Что же это за жизнь такая, что такие мальчишки уже про “феню” знают…

— Ну мама…

— Ну ладно, ладно, не буду… В общем вызвался Олег. И как они дрались, мы девчонки, хоть издалека, но тоже видели. Долго они дрались. Серёжка говорил потом, что Олег сразу мог бы его победить, он был хорошим боксёром. Но тогда могла бы начаться война с местными. И Олег специально затягивал драку, дрался до тех пор, пока тот бандит сам не предложил ему ничью. И после той драки стычек с местными больше уже не было.

А у Сергея опять возникло чувство вины. Что не он решился на эту драку, что опять Олег оказался первым, всё взял на себя. Хотя Серёжка тоже вместе с Олегом боксом занимался и драться умел не хуже…

Мама опять надолго замолчала. Я на этот раз не задавал вопросы, не перебивал её мыслей, грустных воспоминаний. Я понимал, как нелегко рассказывать маме про всё это, про задетое самолюбие моего будущего отца, про то, что было потом. Ведь у них произошёл в конце концов какой‑то разрыв, дружба как‑то закончилась. Ведь и мама, и папа говорили про Олега, что они “дружили” с ним, а не “дружат”. Да и Олег, оказывается, позвонил сюда сегодня впервые за восемнадцать лет… То есть, как я понял, восемнадцать лет назад произошло что‑то такое, что он звонить сюда после этого перестал.

Маме явно было тяжело рассказывать об этом, поэтому я решил, что больше не буду задавать ей вопросы.

Но мама опять начала говорить.

— Мы с Сергеем поженились на третьем курсе, после сдачи зимней сессии, когда перевалили “экватор”. Родители Серёжи тогда уехали во Владивосток к его старшему брату, твоему дяде Алёше, у них там родилась двойня, и Наташе, жене Алексея, трудно было с ними. Вот твои бабушка и дедушка поехали им помогать. А эту квартиру – нам с Сергеем оставили. Нам все завидовали тогда очень. Представляешь, студенты молодожёны – и сразу живут одни в двухкомнатной квартире!

Собирались постоянно у нас друзья, особенно Олег с Мариной часто заходили. И к экзаменам обычно они готовились у нас, иногда и ночевать оставались.

А в тот раз, в начале лета, когда сессия уже заканчивалась, я навсегда запомнила этот день, Олег пришёл почему‑то один, без Марины, и сразу вызвал Сергея на кухню “поговорить”. Прямо как Саша тебя сегодня (мама опять взглянула на меня с затаённой тревогой). А ты знаешь ведь, какая стена у нас между комнатой и кухней. И было что‑то у Олега на лице такое, что я испугалась. Прямо как сегодня. И… подслушала их разговор. Я знаю, Максим, что виновата, но сделать с собой ничего тогда не могла.

Я там всего не поняла, было ясно только, что у Олега появились какие‑то очень серьёзные проблемы, и он просил Сергея ему помочь. Это было до того непохоже на Олега, который всегда помогал всем сам, но никак не наоборот, что я перепугалась просто панически. А когда я услышала, что ему отвечает Серёжка, мне вообще стало плохо.

А Сергей говорил, что он теперь не один и больше рисковать, как раньше, не может. Ему невероятно трудно было это говорить, он как будто насильно выдавливал из себя слова. А Олег спросил тогда, спокойно спросил, не повышая голоса, и это было ещё страшнее: “И что, Серёга, из‑за Маринки ты меня теперь предашь?”

Максим, ты не представляешь, что тогда я пережила. Я, наверное, должна была сказать Сергею, что отпускаю его, но я не смогла. Я сидела и слушала, слушала…

Мама заплакала. Я обнял её, стал уговаривать перестать плакать, просил, чтобы она перестала рассказывать, раз ей это так тяжело. Но мама тут же взяла себя в руки и опять стала продолжать рассказ.

— Нет, сынок, я всё‑таки расскажу. В другой раз не знаю, смогу ли вообще начать говорить про это. А рассказать надо. Ты уже большой, и дальше скрывать от тебя, что произошло тогда, я не хочу.

Сергей начал тогда говорить про то, что теперь у него – не только я, что недавно выяснилось, что я беременна. На самом деле, сынок, никакой беременности тогда не было, ты родился только через три года после этого. Но твой папа не лгал тогда, он просто не знал. Он действительно думал, что я жду ребёнка, была просто задержка… как бы это тебе объяснить…

— Я знаю про это всё, мама, – пришёл я к ней на помощь. Я действительно знал кое‑что про физиологию женского организма, теоретически, конечно, но знал.

— А, ну да, конечно. Ты же современный, да ещё начитанный мальчик… Так вот, никакой беременности тогда не было. И не планировалось, мы хотели сначала закончить институт, а потом уже думать о детях. Я в тот день уже знала, что беременность не подтвердилась, просто Сергею не успела сказать, и получилось, что он вроде как соврал, струсил, спрятался за спину несуществующего ребёнка.

А Олег… Когда он услышал про беременность, стал извиняться, поздравлять Серёжку, называть себя идиотом, просил Сергея, чтобы тот забыл про его страшные слова о предательстве, говорил, что тот прав, что отказался, что он, Олег, и сам его ни за что не возьмёт, да и дело это выеденного яйца не стоит, он и один шутя с ним справится.

Потом они зашли в комнату, Олег стал поздравлять и меня, смеяться, шутить, говорить, какие мы молодцы, что всё‑таки решились. А я настолько перепугалась тогда за Серёжку, что не могла, просто не могла сказать, что никакой беременности нет…

Потом Олег ушёл, а я расплакалась и всё рассказала Сергею. Сергей сразу бросился к телефону, но Олега дома не было. Серёжка так и не дозвонился тогда, Олег не появлялся в тот день дома, сразу от нас поехал решать свою проблему. Нет, Максимушка, так я и не узнала, в чём там было дело, знала только, что было оно по–настоящему опасное. И из‑за меня пришлось Олегу решать это дело одному, без помощи твоего папы…

Серёжка тогда страшно расстроился. Я думала даже, что он меня бросит. Не бросил, наверное, только потому, что видел, как мне было плохо…

Слава Богу, с Олегом ничего тогда не случилось, появился он через три дня, живой и здоровый, весёлый, с цветами, роскошный такой букет привёз, с тортом, с шампанским. Заявил, что хоть Марине шампанское теперь нельзя, но им с Серёжкой просто необходимо нарушить “сухой закон” и выпить за здоровье будущего ребёнка… Вот тогда Сергей и сказал, что никакой беременности на самом деле не было…

Олег, он тогда сумел как‑то сделать вид, что всё нормально. Даже заставил Серёжку всё равно выпить с ним, дескать, не было беременности, так будет, какая разница, что ребёнок чуть позже родится. В общем, продолжал шутить, сумел даже нас с твоим папой развеселить. И пока он был у нас, мне и правда показалось, что всё и дальше будет у нас нормально, дружба сохранится.

Но как только он ушёл, такая тоска сразу навалилась, чёрная и беспросветная… Мы ничего не говорили с Сергеем в тот вечер об Олеге, но было ясно, что больше Олег к нам не придёт. Никогда. Так на самом деле, сынок, и случилось…

Потом я всё‑таки хотела как следует поговорить с Олегом, объяснить ему, что Сергей – вовсе не предатель, не трус, что во всём виновата только я одна, но Сергей запретил мне это, запретил категорически. Папа твой – мягкий и деликатный человек, но это вовсе не значит, что у него нет гордости. Он сказал, что ни в чём я на самом деле не виновата, и что прятаться ему теперь за мою спину, чтобы оправдаться перед Олегом, было бы ничуть не лучше, чем прятаться за спину придуманного ребёнка. И что если Олег решил, что он, Сергей, ребёнка действительно придумал, чтобы увильнуть от опасного дела, если Олег решил, что его друг действительно способен на предательство, то может и к лучшему, что такая дружба прекратилась. Другу не надо доказывать, что ты его не предавал. А если ему всё‑таки требуются такие унизительные доказательства, то это уже и не друг вовсе…

Наверное, надо было мне, сынок, не послушаться Сергея и поговорить всё‑таки с Олегом. Но я не смогла. По разным причинам. Мне тоже, как и Серёжке, стало обидно, что Олег так легко поверил в его предательство. Но самое главное, я боялась Олега, боялась, что если не сейчас, так потом он всё‑таки впутает Сергея во что‑нибудь опасное. Мы с твоим папой очень любили друг друга, и я просто панически боялась его потерять. И я, мне очень стыдно, сынок, и сейчас стыдно, но тогда я почувствовала даже какое‑то облегчение от того, что их дружба прекратилась…

Мама опять замолчала. Опять о чём‑то задумалась, машинально поглаживая тихонько мурлыкающую Лапку. Я не знал, что сказать, чем утешить маму. Сидел рядом с ней, держал её за руку и тоже молчал. До слёз было жалко её, жалко папу, Олега. Почему получилось так, что такие хорошие люди расстались тогда друг с другом? Кто из них виноват в этом? Не знаю… Наверное, никто не виноват, так сложилось. Каждый в чём‑то ошибся, каждый что‑то сделал, не специально, конечно, но всё‑таки сделал для разрушения дружбы. Дружбы, какая встречается, наверное, нечасто. Я подумал о том, а могла бы так же вот прекратиться и моя дружба с Сашкой? И решил, что тоже могла бы. Точно так – вряд ли. Но как‑нибудь немного по–другому – вполне. И мне стало страшно, и я поклялся себе, что всегда буду помнить об этом разрыве дружбы моих родителей и Олега, буду изо всех сил всегда беречь дружбу с Саней. И с Олегом.

— А что было потом? – спросил я наконец маму.

— Потом? Да ничего особенного. Через два года мы все закончили институт, а ещё через год родился ты. Марина, моя подруга, на которой Олег потом женился, приходила в роддом, но Олег так и не пришёл. И даже не позвонил, не поздравил. Не знаю, сынок, почему. Может, посчитал, что уже поздравил тогда, за три года до этого. Потом Марина вышла за Олега замуж. Нас с Сергеем на свадьбу не пригласили…

Потом мы надолго потеряли друг друга из вида. От общих знакомых узнавали иногда, что Олег очень скоро развёлся с Мариной, уехал учительствовать куда‑то в Сибирь. Через несколько лет вернулся в Киев, в школе уже не захотел работать, стал тренером.

Ну а потом… Когда тебе исполнилось десять лет, Сергей уже к этому времени успел повстречать Илону. И он буквально разрывался в то время на части между новой любовью и беспокойством за нас, прежде всего – за тебя. Он, наверное, уже тогда знал, что когда‑нибудь уйдёт от нас к Илоне. И очень боялся, как ты будешь расти без отца, без мужского влияния. И Серёжка заставил себя забыть про свою гордость и обиду, отвёл тебя в клуб к Олегу. Потому что как бы он ни относился к Олегу, но считал, что если кто‑нибудь и сможет тебе хоть немного заменить отца, то это только он. Сергей страшно боялся, что Олег откажется взять тебя. Очень уж Олег… принципиальный. Но Олег принял, причём охотно. Но ничего при этом не забыл и не простил, старая дружба не возобновилась…

Я хорошо запомнил тот день, когда папа привёл меня в клуб а Олегу. Я тогда боялся и не хотел идти, но папа уговорил. Увидев нас, Олег бросился к папе, они пожали друг другу руки, потом даже обнялись. Называли они друг друга просто по имени, без отчеств, мне было это очень непривычно, папа почти ни к кому из взрослых так не обращался. И я сам с того первого дня тоже стал называть про себя Олега просто по имени. Папа остался посмотреть на мою первую тренировку, и во время неё Олег несколько раз подходил к папе и что‑то ему объяснял.

Потом папа ещё много раз, пока не уехал в Ригу, приходил в наш зал, и они всегда подолгу разговаривали с Олегом. Я чувствовал, что между ними была какая‑то напряжённость, но они оба старались её преодолеть и разговаривали друг с другом хорошо, по–доброму.

Я сказал об этом маме. Она кивнула.

— Да, сынок, я знаю, Сергей мне рассказывал. Олег старался ничем не дать понять, что помнит о том случае. Но он помнил о нём, он просто не мог бы никогда об этом забыть, не тот это человек. Ну и папа – тем более помнил. И что связывало их тогда, да и сейчас связывает (ты же знаешь, наверное, папа звонит иногда Олегу) – так это ты, только ты. Для одного – сын, для другого – ученик. А старая дружба – нет, они оба перечеркнули её и никогда о ней в своих разговорах не вспоминали.

Пока мы разговаривали с мамой, собралась гроза, вдалеке начало громыхать, в ночном небе вспыхивали зарницы. Когда, закончив наконец разговор, мама загнала меня в постель, разразился ливень, струи дождя яростно хлестнули по деревьям, по асфальту, стали ярко вспыхивать молнии, оглушительно грохотало, ночь как будто взрывалась, кипела от негодования, возмущалась тем, что такие хорошие люди так глупо порвали свои отношения. Мне показалось, что эта гроза – какая‑то необычная, очищающая, живая, что она несёт в себе что‑то хорошее, смывает всю грязь и неопределённость, несёт ясность и чистоту.

Я почему‑то решил, что всё будет хорошо. То, что мама рассказала мне всё это, это, конечно, большое потрясение для неё. Нелегко тревожить занозу в душе, которая сидит там уже столько лет. Но занозу всё‑таки лучше вытащить. Надо бы было пораньше, конечно, это сделать, но лучше поздно, чем никогда. А завтра я напишу контрольную, я к ней вполне готов, “сделаю” Тайсона, к этому я готов не хуже, пойду на тренировку, а после тренировки всё расскажу Олегу, вытащу занозу и из его души. Не зря же именно я связываю его с моими родителями. Мне Олег поверит, обязательно поверит. И поймёт. И снова начнёт звонить сюда, а может быть и приходить опять в гости. И с отцом их опять будет связывать старая дружба.

Убаюканный шумом грозы, ласковым урчанием устроившейся на животе Лапушки и этими приятными мыслями, я незаметно заснул.

Иай учи

Проснулся я неожиданно, среди ночи, оттого, что комнату заливал яркий лунный свет.

Сна не было ни в одном глазу. Вскочив с постели, подошёл к окну. Тучи после грозы разошлись, и в чистом небе висела налитая светящимся серебром, показавшаяся почему‑то огромной луна.

Полная луна.

В точности такая, как в прошлом месяце, когда я взял в руки Лунный Меч.

А интересно, вдруг такое удастся и сегодня? Олег говорил, что в ту ночь, скорее всего, это было возможно последний раз, пока ещё цел был старый дом с волшебным разбитым стеклом. Но дом тот вроде так и не собрались до сих пор ломать.

Может, сходить, попробовать?

Я знал, что делать это, тем более без Олега, не надо. И в то же время знал, что не смогу удержаться, всё равно пойду.

Взглянул на часы. Без двадцати два! Надо бежать!

Когда я, запыхавшийся, обогнул старую пятиэтажку, стало ясно, что ничего у меня сегодня всё‑таки не получится.

Скамейки не было, её всё‑таки доломали и куда‑то утащили обломки. Но дело было не в этом.

На том месте, где была когда‑то скамейка, стоял человек.

Я сразу понял, что это Олег.

Олег меня не заметил. Он стоял на одном колене, обратив лицо в сторону церкви. Стоял совершенно неподвижно.

Я тихонько отступил назад. Мне хотелось отдать Олегу Камень, без которого вряд ли удастся попасть в Лунную сказку и взять в руки Меч. Но я не решался. Олег не возьмёт, ни за что не возьмёт. Только зря потревожу человека. Лучше – не мешать.

Я спрятался в тени каштана, того самого, под которым сам Олег стоял в прошлый раз. Прислонился спиной к дереву, обхватывая ствол сзади себя руками.

Каштан – моё дерево, об этом мне тоже рассказал Олег, он и научил таким вот образом заряжаться от каштана здоровьем и силой.

Я стоял, наблюдал за Олегом, ярко освещённым луной, и мне было стыдно. Почему я совсем забыл о нём? Не подумал, что ему наверняка не меньше моего хочется прикоснуться к Мечу. Олег бы про меня не забыл. Он и в прошлый раз ради меня отказался от возможности ощутить себя Вселенной. Хотя знал, что эта возможность – скорее всего последняя. А я, когда увидел луну, об Олеге и не вспомнил, помчался к Необычному Месту один. С Камнем Олега помчался…

Всё‑таки хорошо, что сегодня я не смогу объединиться с Великой Пустотой, стать на какое‑то время всемогущим. Неизвестно, чем бы это могло обернуться. В прошлый раз я удержался от искушения как‑то испробовать на деле ту непредставимую силу, оказавшуюся вдруг у меня в руках. Но тогда не было ещё драки с Бурым, не было проблем с Тайсоном. А сумел бы я не наломать дров сегодня? Тем более, если бы рядом не было Олега?

Страшно даже представить.

А Олег, если всё же Меч окажется у него в руке, сумеет не наломать дров? Что я знаю о нём? Какие проблемы у него в жизни? Наверняка ведь немалые, у такого человека, как Олег, просто не может не быть очень серьёзных проблем. Не появится ли у него искушение решить эти проблемы с помощью Высших Сил?

Вопросы эти были глупыми. Понятно, что искушение у Олега, конечно же, появится. Но он справится с ним. Обязательно. Потому что Олег – не такой эгоист, как я. Он никогда не считал собственные проблемы главными, для него всегда было главным помогать другим, думать прежде всего о других.

Поэтому он ни за что не воспользуется силой Пустоты, которую, как он сам говорил, человек не может контролировать.

Олег долго стоял на колене совершенно неподвижно, и было непонятно, удалось ли ему прикоснуться к Мечу. Потом он встал и, не оглядываясь, так и не заметив меня, ушёл. Какой‑то вялый, с обвисшими плечами, совершенно на себя не похожий.

Мне почему‑то до боли стало жалко его.

В это трудно поверить, но в этот раз мама моей ночной прогулки не заметила. Обрадованный тем, что отпала необходимость оправдываться и успокаивать маму, добравшись, сопровождаемый беззвучно мяукающей Лапкой до постели, я сразу же заснул. И утром проснулся бодрым и решительно настроенным.

День предстоит нелёгкий и очень важный. Но это меня совершенно не угнетало! Наоборот! В теле так и звенело боевое нетерпение. Меня ждут сегодня великие дела! И я справлюсь! Скорее бы начать…

Так! Очень хорошо! Замечательно.

Я выпрыгнул из постели, перепуганная Лапка, спавшая под боком, шарахнулась от меня и возмущённо что‑то промяукала. Я засмеялся. Мне хотелось немедленно лететь к школе, встретить Тайсона и сразу же энергично начистить ему рыло. Спокойно! Важные дела не делают впопыхах. Прочь суетливую торопливость! Самураи, легендарные японские рыцари готовили себя к решающему бою, да и вообще к любому важному событию в жизни со сдержанной торжественностью. Очищали тело и дух, стремились прожить полностью, до конца каждый момент своей очень, скорее всего, недолгой жизни. А чем я хуже самураев?!

Скрутив нетерпение в тугую пружину, я открыл окно и несколько раз полной грудью, с наслаждением вдохнул утреннюю свежесть, всё ещё пахнущую грозой. Хорошо. Всё‑таки до чего хорошо жить!

Теперь – душ. Холодный кран – до отказа, радостный озноб, замирание дыхания, мурашки по коже, желание завопить от счастья во всё горло. Теперь резко – горячая вода, волна расслабления и блаженства по телу, ощущение приятного покалывания, как будто тысячью маленьких иголочек… Опять – холодная вода, озноба уже нет, наоборот, кожа начинает гореть ещё сильнее. Ещё раз – горячая… И опять – холодная. Растирание жёстким, специально купленным полотенцем, тело поёт, вибрирует, звенит. Здорово!

Теперь – самое главное. Зарядка. До знакомства с Олегом я не понимал, для чего принимать душ перед зарядкой. А не после, когда вспотел. Я много чего не понимал… Сейчас даже не верится, что когда‑то утренняя зарядка была для меня очень нелюбимым делом, от которого я так и норовил увильнуть.

Зарядка зарядке рознь. То, что теперь делаю я, это не просто тупое дрыганье руками и ногами. Это динамическая медитация. Боевой танец с деревянным мечом, попытка ощутить Гармонию, услышать Бога. Ощутить и услышать вокруг себя и в себе самом, возвысить дух до космических высот, очистить его от суетливости, нерешительности, страха, всякой другой грязи. А заниматься поиском Гармонии, очищением духа, не очистив перед этим тело – это… Ну, не то, чтобы совсем невозможно, но к чему такие сложности, если есть душ и он прекрасно работает?

Я взял в руки боккен, торжественно поднял его до уровня глаз и подержал так, стараясь ощутить, что мы с ним – одно целое. Я знал, что меч ответит, но как всегда ждал ответа со смесью радостного нетерпения и опаски, а вдруг сегодня не получится? Но вот в ладони, держащие боккен, мягко, но вполне ощутимо толкнулось тепло, щекочущей волной пробежало по телу, добавляя силы и спокойной решимости. Затаив дыхание, я медленно поклонился мечу.

Можно было начинать боевой танец. Но я решил сделать ещё кое‑что.

Осторожно взял Камень, подержал его, прислушиваясь к хрустальному звону, и вставил в углубление на конце рукояти боккена. Углубление я вырезал ещё дня три назад, но вставить Камень решился только сейчас. Лунный хрусталь вошёл в углубление легко и плотно. Как патрон в патронник. По деревянному лезвию пробежал металлический отблеск Лунного света, преобразившийся меч радостно зазвенел, приветствуя Камень.

Ещё раз поклонившись мечу, несущему теперь в себе частицу Луны, я начал выполнять с ним знакомые упражнения. Сначала – медленно и плавно, но с каждым взмахом – всё быстрее и резче, постепенно “отпуская поводья”, всё больше давая воли так и рвущейся наружу силе. Силе меча, подкреплённой звенящим Лунным светом и моей собственной силой.

Огненный танец, неистовый бой с воображаемым врагом быстро разгорался.

Воображение нарисовало мне вовсе не Тайсона, а настоящего, смертельного врага. Передо мной возник самурай в полном боевом снаряжении, и он атаковал меня мечом с яростной и непреклонной решимостью. Как только я расправился с врагом, на его месте немедленно появился следующий. И ещё один. И ещё.

Защищаясь, я использовал движения Айкидо школы Шинато, но сегодня выполнял эти движения очень агрессивно, с максимальной силой и скоростью, с такой же бешеной яростью, как и очередной воображаемый противник, стараясь выполнить каждый удар мечом так, как если бы он был последним в моей жизни.

Олег рассказывал, что когда Шинато работал на тренировках с оружием, то в каждом его движении была угроза неминуемой смерти… Но в последний момент смертельный удар приостанавливался или незаметно “обтекал” цель, оставляя её невредимой. Знаменитый мастер стремился научить технике, позволяющей щадить противника, щадить с позиции силы, уже имея возможность убить, но всё‑таки в итоге щадить…

Сегодня для меня это не годилось. У меня не было возможности пощадить Тайсона, это означало бы двойное предательство – Олега и Сашки. Поэтому на этой утренней тренировке я “заводил”, накручивал себя, стремился в этом “бою с тенью” подавить ярость противника своей ещё большей яростью, его решимость убить или умереть – своей ещё большей решимостью, рвался войти в состояние иай учи…

Олег объяснял нам когда‑то, что состояние иай учи вовсе не обрекало воина на неминуемую смерть во встречном бою. Напротив, тот, кому удавалось глубже и искреннее войти в это состояние, получал дополнительные шансы на победу и даже в итоге – на сохранение собственной жизни.

Мне было непонятно, почему у того, кто искреннее стремится к обоюдной смерти, оказывается больше шансов выжить. Это потому тебе непонятно, объяснял мне Олег, что мы живём не в эпоху средневековья, не в эпоху мечей, а в эпоху компьютеров и самолётов. Поэтому понятнее будет похожая ситуация, но не в поединке на мечах, а в воздушном бою. Лобовая атака, когда лётчики заходят друг другу навстречу. Решимость идти до конца на лобовое смертельное столкновение – это и есть решимость иай учи. И тот лётчик, кто действительно шёл на смерть до конца, часто получал возможность остаться в живых и победить “сломавшегося” врага, который, не выдержав, отворачивал в сторону и погибал, расстрелянный более стойким и искренним в своей решимости противником.

Так вот, говорил Олег, это же самое может произойти не только в воздушном, но и вообще в любом настоящем бою: на мечах, ножах, просто в поединке без оружия. Тот, чьи решимость и воля оказались крепче, получает шанс победить и остаться в живых, а сломавшийся проигрывает всегда.

Некоторые говорят, что Айкидо – это искусство уступать, “помогать” противнику в его атаке. Дескать, когда противник пытается ударить тебя, на самом деле он стремится шагнуть вперёд и упасть, а твоя задача – всего лишь искренне помочь ему в этом.

И в этом действительно заключена часть правды об Айкидо.

Но только часть.

Потому что твоё умение уходить с линии атаки, уступать – мало что будет значить в бою, если ты не обладаешь духом ирими, внутренней силой, решимостью идти до конца, не уступая и не отворачивая.

И некоторые мастера Айкидо для развития именно этого качества используют специфическое упражнение “марубаши” – имитируют поединок на мечах на узком мосту, бревне, переброшенном через пропасть. В таком поединке уже невозможно “уйти с линии атаки”, малейший шаг в сторону означает смерть, малейшая нерешительность означает то же самое, единственный шанс уцелеть в таком поединке – это, как ни странно, пойти со всей искренностью и решимостью на иай учи…

Воспоминание об этих довольно подробных разъяснениях Олега мелькнуло в мозгу мгновенной и очень яркой вспышкой, внутри меня возникло вдруг понимание сути иай учи. Я и так был просто переполнен силой и желанием драться, а после этой вспышки – как будто вообще сошёл с ума. Я бежал над пропастью по узкому бревну, и мне навстречу бежал мой яростный противник. Смертельный поединок закончится очень быстро, один взмах мечом, один миг – и кто‑то из нас умрёт. Может быть – оба. Вложить всего себя, полностью, до конца в этот решающий миг! Миг длиною в целую жизнь…

Костёр боевого танца превратился в пожар. Мой боккен со зловещим свистом рассекал воздух, заразившись моей решимостью, он тоже стремился к иай учи. Казалось, что боккен, соединившись с Камнем, вот–вот превратится в волшебный Лунный Меч, и я чувствовал, что мои удары наполнены сегодня необычайной, новой для меня силой. Меч добавлял свою волшебную силу к моей, и эта небывало возросшая сила умножалась такой же небывалой решимостью. Которая в свою очередь тоже подкреплялась силой.

Сила и решимость, увеличивая друг друга, нарастали лавинообразно, неудержимо, пугающе, казалось, что вот–вот произойдёт взрыв! Это не могло продолжаться бесконечно, но и прекратить я тоже уже не мог. И, главное, не хотел…

К счастью из состояния боевого транса, восторженного самосжигания меня вывела Лапушка, цапнув за босую ступню. Не очень сильно (сильно Лапа вообще никогда не кусалась), но вполне ощутимо.

Я не сразу понял, что произошло, но всё‑таки стал приходить в себя после укуса.

Длилось всё это, скорее всего, совсем недолго, какие‑то мгновения, но в памяти эти считанные мгновения растянулись чуть ли не в Бесконечность. Я медленно возвращался в старый, привычный мир, открывая для себя заново, узнавая и не узнавая его. Как будто впервые слышал звуки, видел цвета предметов и их формы, с наслаждением вдыхал запахи. Я ощущал себя заново родившимся, вернувшимся в этот мир уже другим человеком. И сам этот мир как‑то неузнаваемо изменился. Он был насквозь пронизан неслышными ухом, но при этом явственно ощутимыми Звуками. Эти величественные Звуки сливались в изумительной красоты и совершенства аккорды, в Божественную музыку Вселенной.

Ощущение было такое, как будто всю жизнь прожил слепым и глухим, но вдруг разом очнулся от глухоты и прозрел. И меня просто ошеломила невыразимая никакими словами Красота моего мира. Которую я просто не замечал раньше.

Может потому, что раньше я жил в другом мире. Пусть совсем чуть–чуть, но другом.

Лапушка на всякий случай куснула меня ещё раз, и я очнулся окончательно. Острое ощущение счастья, новизны знакомого и привычного мира исчезло. Я попытался удержать его, хоть на миг – куда там… Ко мне вернулась способность соображать, а вместе с ней – боль утраты, горечь расставания.

— Чучундра ты, Лапушка! Крыса банановая!

Обиженная кошка побежала жаловаться маме. Мама тут же появилась в комнате, и при виде меня удивление на её лице тут же сменилось тревогой. А затем – страхом.

И только тут я тоже наконец испугался. Как обычно, задним числом, когда опасность уже миновала. Но испугался глубоко, до ледяного озноба, до мурашек по всей коже.

До меня дошло наконец, что я только что был не совсем здесь, и что возврат в этот мир произошёл для меня не мгновенно и очень непросто. И произошёл только благодаря Лапе. А что было бы, если бы Лапа не вмешалась?

Мама всего этого не могла, конечно, знать, но разве от неё что‑нибудь скроешь? К тому же я действительно совершенно не умел врать. Не только на словах не умел, все мои переживания и мысли явственно отражались у меня на лице.

— Максимушка, сынок, что с тобой? – только и смогла сказать мама.

— Мама, ну что ты, всё в порядке, – поспешно стал я её успокаивать, – просто я представил себя святившим самураем и немного увлёкся. А Лапка, крыса, меня укусила.

— Ужас, просто кошмарный ужас! – мама была напугана, но попыталась улыбнуться, поддержать мою неловкую попытку перевести всё в шутку, – Рявк! Иди завтракать, спятивший самурай. Да побыстрее, а то кошке придётся тебя ещё разок укусить. Правда, Пушенька? Что ты говоришь? Да! Конечно! Вон, какой уже большой котёнок, а ума… Глаз да глаз нужен… Спасибо, Лапатушечка… Ты у нас умница… Умница? Да, конечно, умница! Самая лучшая кошка…

Пока я завтракал, пришёл Сашка. Мама обрадованно стала его расспрашивать про наши с ним дела. Сашка – молодец, держался как надо, спокойно, уверенно и даже весело. Вроде бы и не обманывал, вежливо отвечая на настойчивые расспросы, но и страшной для себя правды мама от него так и не узнала.

Чтобы не мучить Сашку, я небывало для себя быстро оделся и торопливо вытащил его за дверь, на ходу как можно беззаботнее кивнув маме и Светульке. Выйдя из подъезда, я, как обычно, обернулся и помахал маме, которая глядела на нас в окно, и в её взгляде была так и не растаявшая до конца тревога.

И тут только я вспомнил, что не взял Камень. Так и оставил его в рукояти боккена. Тревога колючей занозой шевельнулась в сердце и… растаяла. Я был уверен в себе, мне больше не нужна была ничья помощь. Даже помощь Луны.

По дороге я немного рассказал Сашке о новых “острых” ощущениях, которые испытал сегодня, делая зарядку.

Рассказал далеко не всё. О своём запоздалом испуге, о том, что Лапушка, возможно, спасла меня от чего‑то непонятного и очень страшного, я умолчал.

Но Сашке хватило и услышанного. Его глаза горели, было видно, что ему тоже не терпится взять в руки боккен и попробовать самому ощутить лавинообразное нарастание силы и решимости. Он обязательно попробует. Ничего, пусть пробует. Я почему‑то знал, что если даже у него что и получится, это будет безопасно. Даже с Камнем. Откуда вот только явилось это знание, никак с логикой не связанное, я и понятия не имел.

И это тоже было чем‑то новым, чего раньше, в старом мире, со мной не случалось. Что‑то всё‑таки неуловимо изменилось. Осколки мира, перемешавшись, вернулись вроде бы каждый на своё место, но… Видимо, некоторые из них улеглись на своих местах немного не так. И из‑за этого мир не был теперь таким же непоколебимо прочным, как раньше. Теперь он всё чаще стал походить на иллюзию, на чей‑то сон. А во сне происходят порой очень странные вещи.

Или это не мир вокруг, а я сам не сумел до конца собраться воедино?..

Я решительно отбросил от себя “интеллигентские рефлексии”, спустился на землю и стал болтать с Сашкой о предстоящей контрольной. В химии он разбирался гораздо лучше меня. Я проверял себя, задавая вопросы и сам же на них отвечая, предоставляя своему другу поправлять меня, если где‑то запутаюсь.

Особой необходимости в этом не было, сегодня я был, как ни странно, очень хорошо готов к контрольной. Но мне нужно было чем‑то отвлечь Сашку: у входа на школьный двор стояло человек десять тайсоновских “шестёрок”. Во главе со своим вожаком. Нам предстояло пройти мимо них.

Сашка заметил их чуть позже меня и сразу внутренне напрягся, я это мгновенно почувствовал. Но он держался молодцом, со стороны совершенно незаметно было, что волнуется, что вообще обратил на них хоть какое‑то внимание. Со стороны казалось, что он полностью поглощён беседой со мной, внимательно слушает, кивает, иногда вставляет замечания.

Так мы и прошли мимо опешившего от такого пренебрежения Тайсона. Почти прошли.

— Эй! – раздался сзади повелительный окрик.

Не оборачиваться. На “Эй!” пусть “Эй” и оборачивается. Сашка – молодец, тоже и бровью не повёл. Вовсе не “мямля” мой друг, такого не очень то “на эй” возьмёшь.

— Стой! Дебил! А ну, стой!

Так. И этот, значит, кличку мою позорную знает. Только вот зря он её произнёс. Какому‑нибудь малышу вроде Славки я бы это простил – а что ещё с малышом делать? Но то, что её произнёс Тайсон, дело меняло полностью. Хорошо. “Дебил”, значит. Хорошо! Ну а пока – не оборачиваться, на “Дебила” только настоящий дебил может откликнуться.

— Макс! А ну, стой!

Ну что ж. На “Макса” можно и остановиться. Хотя опять таки, “а ну!” – это он зря. Опрометчиво это он.

— Макс, ну и как оно? Хреново быть тупым?

Так, значит. Всё‑таки решил попытаться до боя сломать. Как Олег и предупреждал. Вот только пока попытки эти вызывали во мне вовсе не страх и желание сломаться, а ощущение нарастания злобы. Холодной беспощадной злобы, не туманящей разум, а наоборот, делающей мысли и чувства особенно ясными. Злобы, которой и так уже было вполне достаточно для Тайсона. Куда же ему ещё больше‑то?

— Тупым? – удивился я, – Тебе лучше знать. Или ты не спрашиваешь, а просто на судьбу жалуешься?

Так с Тайсоном никто и никогда не разговаривал. Даже те, кто решался на безнадёжную драку с ним. Разговор с Тайсоном в таком тоне означал уже не просто неизбежную драку, он означал уже нечто большее. Я это вполне понимал и сознательно заходил на иай учи. Заходил в лобовую атаку. Не чувствуя при этом никакого страха. Только холодное бешенство. И азарт. Ну, давай. Посмотрим, кто есть ху. И ху есть кто. Ну?!

Иай учи не получилось. Тайсон не выдержал лобовой. В самом начале. Он вроде бы вскинулся, резко шагнул мне навстречу, но, уколовшись о мой обрадованный взгляд, так же резко остановился.

Отвернул. Сломался. Всё. Дальше уже неинтересно. Сломавшийся в лобовой атаке – уже не противник. Я даже разочарование почувствовал. Так серьёзно готовился, взвинчивал себя, про Олега уже не говорю. И всё зря?

— После шестого за мастерскими, – небрежным тоном, пытаясь сохранить видимость того, что ничего не случилось, распорядился Тайсон.

Ну что ж, после шестого, так после шестого. Думаешь, что за шесть уроков твоя сломленная решимость восстановится? Или моя куда‑нибудь пропадёт? Вот уж дудки.

— Если тебе слабо прямо сейчас, давай после шестого, – нахально рассматривая Тайсона и его изумлённых “шестёрок”, сделал я ещё одну попытку вызвать его на лобовое столкновение.

Разумеется, ничего не вышло. Сломленная воля так быстро не срастается. Тайсон медленно отвернулся и молча пошёл от меня. Молча. Зная, что “шестёрки” будут очень недовольны таким малодушием. Но другого выхода у него не было. Если бы он попытался мне сейчас что‑то ответить, у него наверняка дрогнул бы голос, я почему‑то тоже это знал. А сказать что‑то дрогнувшим голосом – это для него было бы ещё хуже, чем промолчать на оскорбительный вызов. Не бывает вожаков с дрожащим голосом.

Я думал, что после этого меня оставят в покое до окончания шестого урока, что больше попыток “сломать” меня не будет. Но я ошибся.

После контрольной по химии, которую я написал на удивление легко и быстро, была большая перемена. Вот на ней меня и попытались ещё раз проверить на прочность. А если прочность окажется сомнительной – то и сломать. Попытку эту сделал уже не сам Тайсон, а его ближайшая “шестёрка” и вроде бы даже “заместитель”, длинный нескладный десятиклассник по кличке Питон.

Он перехватил меня, когда я выходил из туалета. Перехватил, надо признать, очень умело и совершенно неожиданно. Я всё время держал “на контроле” в мозгу Тайсона, и он никак не смог бы подобраться ко мне незамеченным. А вот “шестёрок” его я недооценил. И “лоханулся”. Питон захватил меня врасплох, прижал к дверному косяку, под ребро больно кольнуло что‑то острое.

— Ну что, петушок? – его лицо оказалось совсем близко от меня, дыхание было горячим и смрадным, меня передёрнуло от отвращения. – Довыделывался? Сейчас я прирежу тебя. А это больно – когда прирезают. Ты на кого шерсть поднимаешь?! Ты у Тайсона сосать будешь! Ты у меня сейчас сосать будешь! На колени! Быстро, кишки выпущу!

Зря он сказал “на колени!” До этого момента всё шло у него, как он и задумывал. Я стоял, не смея пошевелиться. Потому что знал, что нож – это очень серьёзно. Потому что на всю жизнь запомнил, как на моих глазах чуть не погиб от ножа Олег. Вряд ли Питон собирается меня и вправду резать. Но проверять, так ли это, никакого желания не было. Я просто стоял, замерев от страха. А он, усиливая свой напор, ломал меня. Может, у него и получилось бы. Но он перестарался, перегнул палку. Не надо было ему говорить мне “на колени!” Потому что когда‑то я видел, как на самом деле становился на колени несчастный пацан…

Я сделал вид, что сломался и собираюсь действительно опуститься перед Питоном на колени, но что мне мешает остриё, которое Питон упёр, почти воткнул мне в бок. Питон немного ослабил нажим, и тогда я, коротко повернув бёдра (при этом острие опять глубже врезалось в моё тело, но это уже не имело значения), просто сшиб Питона на пол яростной “затрещиной”, ударом ладонью по уху. С радостным удовлетворением почувствовал, как удар тяжко отдался в плече, что получился он очень нешуточным, гораздо сильнее той оплеухи, которой я вчера наградил Хирурга. Затем я безжалостно ударил каблуком по сжатому правому кулаку Питона, втаптывая его кисть в пол.

Под каблуком что‑то противно хрустнуло, тело лежащего Питона безвольно дернулось, но я, не обращая внимание, ещё раз пнул его руку. Из неё выпали ножницы, маленькие маникюрные ножницы. Острый кончик этих ножниц выступал из кулака Питона не больше, чем на сантиметр, он вовсе не собирался меня резать, просто брал на испуг. И это у него чуть было не получилось: когда он воткнул этот кончик мне под ребро, я был почти уверен, что это нож, что я на волосок от гибели.

Оставив “отключенного” Питона лежать на заплёванном полу, я прошёл сквозь мгновенно собравшуюся возле туалетной двери толпу любопытных (пацаны шарахнулись от меня в стороны как от чумного) и спокойно отправился в свой класс. Видно, за последние сутки на меня навалилось столько острых переживаний, что новым уже просто не было места. Происшествие с Питоном оставило меня равнодушным. Приступ парализующего страха уничтожила вспышка ослепляющей ненависти и тут же исчезла без следа. Теперь я не чувствовал ни жалости, ни страха, ни злобы. Было только лёгкое удивление от того, как же всё‑таки сильно я изменился со вчерашнего дня.

Опять в наш класс повалили “экскурсии”, многим опять захотелось срочно взглянуть на меня. Как будто раньше ни разу не видели. Пацаны осторожно, с какой‑то опаской заглядывали в класс, но близко почему‑то не подходили, никто ничего мне не говорил и по плечу не хлопал. А минут через десять, перед самым звонком прибежал Сашка и рассказал, что Питона уже увезли на “скорой” в больницу. Но что бояться нечего, “шестёрки” Тайсона почему‑то “отмазали” меня от неминуемого объяснения в кабинете директрисы и прочих неприятностей. Они выдвинули совершенно нелепую версию происшедшего, что, дескать, Питон сам упал, поскользнулся, когда торопился в туалет, и при падении так ударился головой, что потерял сознание. При всей абсурдности этого объяснения директриса сделала вид, что поверила в него. Видно, она подумала, что Питон стал жертвой разборки самого Тайсона, а с Тайсоном связываться она не хотела.

На уроке алгебры Сашка шепотом продолжал рассказывать о том, как приезжала “скорая”, как приводили Питона в чувство, как его рвало. Наконец наша “классная” не выдержала.

— Пирогов! Сотников! Сколько можно болтать?! Вы же меня совсем не слушаете! А материал новый и очень непростой. Максим, немедленно пересядь к Вове Сорокину!

Светлана Васильевна пыталась казаться строгой и рассерженной. Получалось это у неё, честно говоря, неважно. Поддерживать дисциплину в классе ей было очень тяжело. Она была справедливой, незлопамятной, великолепно умела объяснять свою любимую математику, мы её крепко уважали и только поэтому держали себя в каких‑то рамках, старались не обижать её своим очень уж буйным поведением. Но особым послушанием не отличались, и мне вовсе не обязательно было на самом деле пересаживаться к Сорокину, толстому и неопрятному парню, сидеть с которым не хотел никто. Достаточно было сказать “больше не буду”. Сама Светлана Васильевна на большее явно и не рассчитывала. Поэтому она наверняка удивилась (хотя и сумела скрыть это удивление), когда я без разговоров встал, взял свои вещи и пересел. Сашка, в отличие от нашей классной, даже и не пытался скрыть своё изумление моим нелепейшим поступком, он так вытаращился на меня, что мне стало даже его жалко. Ладно, на следующей перемене объясню, в чём тут дело…

А причина была проста. С нового места мне хорошо была видна Люба, она теперь находилась наискосок впереди меня. Я давно втайне мечтал пересесть к Сорокину, но если бы я сделал это сам, начались бы неизбежные пересуды, и моя тайна могла бы открыться. А сейчас хоть какой‑то повод был, и не воспользоваться им я просто не смог удержаться. Теперь можно было почти постоянно смотреть на Любу рассеянным задумчивым взглядом, делая вид, что весь поглощён проблемами решения квадратных уравнений. Люба иногда поворачивала голову в мою сторону, и я смущённо утыкался в тетрадь. И через минуту снова смотрел и не мог насмотреться на свою тайную любовь.

На перемене я начал было объяснять причину моего бегства Сашке, но оказалось, что он уже догадался обо всём сам. Мой друг знал меня слишком хорошо, чтобы пытаться от него скрыть влюблённость. Сашка легко и охотно простил мне мою “измену”. Мы сидели с ним за одной партой с первого класса, но он не был сейчас обижен на меня, улыбался весело и понимающе.

На уроке географии я остался сидеть с Вовкой, объяснив учителю, что “так распорядилась Светлана Васильевна”. Географ был настолько ошарашен тем, что Светлана Васильевна сумела добиться подчинения себе, да ещё в такой деликатной области, как кому с кем сидеть, что даже посочувствовал мне (он знал о моей старой дружбе с Сашкой) и предложил свою помощь, взялся уговорить нашу классную “отменить своё распоряжение”. Я, разумеется, мужественно отказался, заявив, что свои проблемы привык решать сам.

В классе уважительно загудели. Народ восторгался моим самоотверженным мужеством и осуждал бедную Светлану Васильевну. Вот чёрт, потянуло меня за язык, теперь как бы у Светланы Васильевны не начались из‑за меня неприятности…

Я сидел, смотрел на Любу и думал не о географии, а о предстоящей драке. Страха по–прежнему не было, но накатила какая‑то грустная задумчивость. Если Тайсон всё‑таки меня “сделает”, что подумает Люба? Будет ли ей меня хоть немного жалко? Вспомнилась песня Барда, которую я слышал на Тарханкуте в Бухте и запомнил тогда почти сразу.

В час, когда труп мой спелый

Верный мне враг зароет,

Женщина, вспомни тело,

Тело моё живое…

Но не рыдай над трупом

Щедро и даже скупо.

Куколка вряд ли знает,

Кто из неё вылетает:

Бабочка или муха…

Будет ли, если что, вспоминать меня Люба? И кто, в самом деле, “вылетит” из меня, “если что”? И вылетит ли вообще?

Прости, что зашёл в твой сон,

Уже не приду живой,

Давай, принимай поклон!

Я – ангел–хранитель твой…

В моём челноке – дыра,

Поймал на реке таран,

Меня прострелил вчера

С испугу один болван…

Что, если и меня “с испугу” продырявит Тайсон? Ведь все уверены, что у него всегда при себе нож. Настоящий нож, а не маникюрные ножницы, которыми брал меня “на понт” Питон… Да нет, не должен. Олег говорил, что за Тайсоном ничего серьёзного на самом деле пока нет. Пока… Но ведь и в самом деле, про нож Тайсона только говорят, никто его на самом деле не видел…

Всегда, пока ты помнишь обо мне,

Любимая, любимая,

Я буду приходить к тебе во сне,

Любимая…

Будет ли, “если что”, Люба, помнить обо мне, пускать в свой сон? Если бы знать…

С тобой мы встретились, когда

На Тарханкут сошла звезда

Каникула, Каникула,

С волной на бережок легла

И радость жизни мне дала,

Ты мне да… тьфу, блин,… тебя дала, тебя дала…

Когда я позапрошлым летом на Тарханкуте слышал эту песню, то ещё не был влюблён, загадочная звезда ещё не дала мне радость моей жизни Любу. Почему же песня так волновала меня и тогда? Почему у меня, тогда ещё совсем сопляка, которому только–только исполнилось тринадцать, сжималось сердце от сладкой тоски? Что это было? Предчувствие? А может быть, не было бы той песни – и не было бы теперь этой влюблённости? Может быть, и правда “вначале было слово”?..

Вот наконец закончился шестой урок, и толпы старшеклассников повалили в глухой угол школьного двора, отгороженный мастерскими. Событие ожидалось совершенно неординарное, и всем хотелось при нём присутствовать. Ко мне относились уже не как к спятившему придурку, не как к лёгкой добыче грозного Тайсона, теперь уже, как рассказал мне Сашка, всерьёз обсуждались мои шансы не только на достойное сопротивление, но даже и на победу.

Когда в окружении “шестёрок” появился Тайсон, я с первого взгляда на него я понял, что хоть он и надломлен, но сдаваться вовсе не собирается. Он как‑то сумел собраться, настроить себя на серьёзную драку, в которой будет решена его судьба, сумел собрать остатки своего мужества

Фактически он тоже явно настраивал себя на иай учи, пытался войти в состояние готовности убить или умереть. По слухам он был редким мастером вводить себя в такое состояние. Ну что ж, посмотрим. Один раз уже он сегодня сломался. Причём сломался легко, без боя. До конца выправиться после такого – невозможно, сломленный до боя сломается и в бою. Вопрос только в том, как быстро это произойдёт.

Я вдруг с ужасом почувствовал жалость к своему не имеющему никаких шансов противнику. Отчаянно и торопливо скрутил, задушил эту жалость, заставил вспомнить обещание, данное Олегу, страшную клятву, данную самому себе – ни за что не жалеть Тайсона.

— Ну что, Дебил, пришёл прощения просить? – улыбаясь, Тайсон подходил ко мне танцующей боксёрской походкой.

Я открыл рот, чтобы достойно ответить, и тут же в глазах вспыхнули искры. Тайсон сумел ударить совершенно неожиданно, без замаха, в момент, когда я этого меньше всего ожидал.

Через мгновение я уже быстро и легко перемещался, маневрировал, защищаясь от бешеного натиска Тайсона, сбивал его атаки оплеухами, как вчера с Олегом. Получалось неплохо, очень даже неплохо, отчаянные наскоки Тайсона “проваливались”, удары не находили цель. А сам он уже получил несколько оплеух от меня. Довольно увесистых, хотя и не очень точных, задевших его вскользь. Восторженный рёв, который подняли было “шестёрки”, предвкушая быструю и лёгкую победу своего “босса”, быстро затих.

Всё происходило как нельзя лучше. Тайсон был совершенно беспомощен сейчас передо мной. Хоть Олег и говорил, что Тайсон – классный боксёр, но до самого Олега ему было очень далеко. А мне и от атак Олега удавалось как‑то защищаться. Вот только я чувствовал, что левый глаз заплывает. Ох и фингал будет! Прав был Олег, когда говорил, что синяков мне так или иначе не избежать, то есть практически ничем в драке с Тайсоном (в отличие от Тайсона) не рискую. Но обидно‑то как! На такую дешёвую наживку клюнул! Точно так же, как и с Бурым вчера, когда тот ударил и тоже попал! И тоже именно в момент, когда я собирался отвечать на его дурацкий вопрос!

А ведь Олег приучал нас не поддаваться на такой фокус. В шутливой форме, но часто приучал, очень часто. Когда он затевал с кем‑то из нас возню, шуточный поединок, то обычно в самый разгар его с озабоченным видом неожиданно задавал какой‑нибудь вопрос, например: “А что это у тебя с ногой?!” Все мы знали про эти Олеговы фокусы, но всё равно очень часто на них попадались. Если доверчивый соперник опускал взгляд, чтобы посмотреть, “что у него с ногой”, или открывал рот, чтобы ответить, Олег тут же мгновенно с ним расправлялся, обозначал резкий “убойный” удар или выполнял бросок, болевой контроль. “Это нечестно!” – возмущённо вопил застигнутый врасплох пацан. “Зато – эффективно!” – довольным голосом неизменно отвечал наш тренер.

Да уж. Что эффективно – так это точно. Ведь Тайсон совершенно также захватил врасплох и тоже чуть было не “сделал” меня. Как Олег. Только, в отличие от Олега, “сделал” бы он меня не в шутку, а вполне по–настоящему.

Напор Тайсона ослабел. Да, не позавидуешь ему. Единственный свой шанс – застать меня врасплох и одной бешеной атакой закончить бой – он уже “стратил”, второго я ему не дам. Что он делать‑то теперь будет?

Будто отвечая на мой немой вопрос, Тайсон пнул меня ногой в пах. Вернее – попытался пнуть. Да, ногами бить он вообще не умеет. Я легко сблокировал, продолжил удар, одновременно поворачивая бёдра, смещаясь чуть в сторону. И выдернул его ногу вверх.

Опорная нога Тайсона тоже вылетела в воздух, он всем весом тяжко грохнулся с высоты на локти, ударился о землю затылком. Да, падать он умеет ещё хуже, чем бить ногами. После такого падения другой бы ещё пару минут отлёживался, пережидая острую боль в отбитых локтях, шум в голове, восстанавливая сбитое дыхание. Но Тайсон поднялся сразу. Тяжело, но сразу.

Я даже почувствовал невольное уважение к нему. Всё‑таки он – боец. Не такой уж грозный и умелый, как представлялось, но боец. Который не собирается сдаваться. Хотя наверняка уже понял, что “ловить” в этом бою ему нечего.

Уважение – уважением, но закончить бой как‑то надо. Я ударил ногой сам, удар пришёлся в грудь и сшиб Тайсона на землю как спичечный коробок со стола. Сдавайся, думал я. Сдавайся, лежи, не спеши подниматься, и мне не придётся бить тебя тем страшным ударом, которым я вчера уложил Олега.

Но Тайсон не сдался. Опять поднялся, на этот раз – мучительно медленно, но поднялся. Я видел, что он уже не представляет из себя никакой опасности, и добивать его у меня просто не поднималась рука. Несмотря на свои страшные клятвы – не жалеть, я всё‑таки пожалел его.

И расплата наступила очень быстро.

Немного отдышавшись, Тайсон вновь приблизился ко мне и опять ударил ногой. Так же неловко, как и в первый раз. И я так же, как и от его первого удара ногой, стал уходить влево, поворачивая бёдра, готовясь вновь подхватить его ногу. Забыв, что опытный боец два раза подряд на один и тот же приём не ловится…

Тайсон почему‑то не закончил удар ногой, его ступня на пол пути отдёрнулась назад. Я ещё размышлял над тем, зачем он это сделал, а в голове моей взорвалась боль.

Я попался на ещё одну элементарную уловку, с которой тоже не раз знакомил нас Олег. С помощью угрозы одного удара “раскрыть” противника для нанесения второго, решающего. Вот и Тайсон “раскрыл” меня фальшивым ударом в пах. Мастерски раскрыл. И ударил по–настоящему. В голову.

Удар опять пришёлся в тот же, уже заплывший, левый глаз. И был он гораздо сильнее того первого удара. В тот раз Тайсон бил без замаха, резко, но легко, только для того, чтобы ошеломить, сделать беззащитным от последующих атак… А сейчас он сразу “вложился” от души. В голове у меня зашумело, я “поплыл”.

Всё куда‑то отдалилось, сделалось не совсем реальным. Рёв зрителей, вспыхивающие в глазах искры, шум в голове, удары, почему‑то совсем не болезненные, всё это происходило как будто не со мной. Я как будто со стороны наблюдал, как шатающийся, обливающийся кровью пацан пытается защищаться от безжалостного и умелого боксёра. Что‑то у этого пацана получалось, видно было, что он тоже что‑то умеет, но сейчас он был обречён. Долго ему не продержаться, ещё секунда – две, и он упадёт…

Мысль о том, что сейчас я упаду, как будто обожгла меня. Падать мне – нельзя. Иначе Сашка влезет, и его так измордуют, что… Падать – нельзя!..

С отчаянным, рвущим мышцы усилием, вкладывая всего себя, весь свой страх, гнев, обиду, решимость, я пошёл на иай учи. На настоящее иай учи. Шагнул вперёд, шагнул, уже не думая о защите, шагнул, чтобы умереть, но при этом убить. Сгрёб, подтянул Тайсона к себе хлёсткой оплеухой слева и почти одновременно “насадил” его на жёсткий встречный удар правым кулаком.

Мгновенно шум в голове стал гораздо тише. Оказывается, не столько шумело в голове, сколько бешено орали “шестёрки” Тайсона, увидевшие, что их вожак всё‑таки сумел переломить ход боя. Орали, ожидая, когда наконец Тайсон прикончит меня. И мгновенно замолкли, когда Тайсон упал. По тому, как он упал, всем было совершенно ясно, что он уже не поднимется. По крайней мере в ближайшие полчаса.

Я медленно приходил в себя. Меня всё ещё шатало, тошнило, в глазах всё расплывалось, я никак почему‑то не мог сфокусировать зрение. Я стоял над поверженным противником и собирал в себе остатки сил, чтобы добить его, если он попытается встать, добить без всякой на этот раз жалости.

Тайсон не вставал. Он был без сознания. И возле него уже суетился Сашка, щупал пульс, пытался делать искусственное дыхание.

Я испугался, что убил Тайсона. Но не очень испугался. Я был ещё не совсем здесь, ощущение нереальности происходящего ещё не до конца развеялось. И, кроме того, вспомнились слова Олега, что ударом в корпус я Тайсона не убью, хотя и “отключу” надёжно. Олег – он врать в таких делах не станет. Ударил я именно в корпус, так что волноваться нечего.

Наконец это понял и Сашка. Он оставил Тайсона в покое и переключил свою заботу на меня. Осторожно поддерживая под локоть, подвёл к пожарному крану, помог умыться. Стало легче. Лицо было сильно распухшее и как будто чужое, левый глаз свосем закрылся, и я с ужасом подумал, что будет, когда меня увидит мама. По тому, с какой болью смотрел на меня Сашка, понял, что выгляжу ещё хуже, чем мне это показалось.

Вокруг меня молча топтались ребята. И одноклассники, и чужие. И тоже смотрели на меня с болезненным сочувствием. Чёрт, что же делать?!

— Как там Тайсон? – хриплым чужим голосом спросил я.

Тут же мне услужливо рассказали, что Тайсон “начал очухиваться, но вставать пока не пытается”. Значит, жив всё‑таки. Ну и ладно. Особой злости к нему я не чувствовал, жалости – тоже. Он был мне сейчас безразличен. Было обидно, до слёз обидно, что так глупо дал себя разукрасить. Теперь от мамы не скрыть, с кем я дрался. Как ещё уговорить её, чтобы в школу не побежала…

Уговаривать её мне не пришлось.

Педагоги

Сопровождаемый Сашкой, я поплёлся домой, невесело размышляя о предстоящем объяснении с мамой. Что же всё‑таки ей сказать? Ничего толкового в голову не приходило. В голове всё ещё шумело, мысли путались.

Только чуть отошли от школы, Сашка внезапно остановился. Подняв голову, я удивлённо взглянул на него, потом – в том направлении, куда он с испугом уставился. И увидел маму. С Олегом. Они спешили к нам с Сашкой навстречу.

— Живой… Слава Богу, живой…, – бессильно выдохнула мама. После того, как подбежала и увидела, во что превратилось моё лицо. Она обняла меня, прижала к себе и заплакала. Я пытался что‑то бубнить о том, что всё в порядке, расстраиваться совершенно не из‑за чего, но мама меня не слушала. Стояла, уронив голову на моё плечо, и плакала. Горько и безнадёжно.

Олег внимательно осмотрел моё лицо, осторожно ощупал нос, слегка улыбнулся, кивнул, дескать – всё в порядке, жить будешь. Но вид у него был очень невесёлый, даже подавленный. Я даже припомнить не мог, когда видел его таким. Разве что после того случая в Крыму, во время ночного разговора.

Или сегодня ночью, когда он уходил, освещённый лунным светом…

Олег и Сашка отошли чуть в сторону, Сашка, то и дело поглядывая на меня, что‑то тихо ему рассказывал, азартно взмахивая при этом руками. Олег задумчиво и так же невесело кивал.

Мама постепенно перестала плакать, но плечи её ещё долго вздрагивали. Подошёл Олег, молча протянул маме чистый носовой платок. Мама взяла, вытерла мокрое лицо, попросила Олега, чтобы он не смотрел на неё, “страшная я сейчас”. Олег ответил что‑то вроде того, что она прекрасна, даже когда плачет, но послушно отвёл взгляд.

— Что мне теперь делать, Олег? – как‑то беспомощно спросила мама.

— Да ничего делать не надо, Маринка, – отозвался мой тренер, – всё у Максима в порядке, нос цел, опухоль и синяки быстро сойдут, медицинская помощь не особенно и нужна. В отличие от некоторых других. Да нет, я не про тебя, что ты. Просто ты не думай, что твой сын стал невинной жертвой жестокого избиения. Поверь мне, противник его пострадал гораздо серьёзнее.

— Тоже мне, успокоил, – сказала мама. Но было видно, что известие о том, что в драке пострадал не только я, её действительно немного успокоило, – а ты‑то откуда это знаешь?

— Саня только что рассказал. А он в этих делах немного разбирается. Так что всё хорошо, Маринка. Правда, всё уже хорошо. Максим – молодец, сумел отстоять себя, не дрогнул, хоть и далось ему это нелегко. А теперь ничего серьёзного ему больше не угрожает.

— А что “несерьёзное” ему теперь угрожает? Олег, прошу тебя, скажи, я хочу наконец знать правду! Почему одна я ничего не знаю? Что происходит? Какие теперь проблемы ожидают Максима?

Они говорили обо мне так, как будто меня рядом и не было, и это меня немного задевало. Я решил вмешаться, но не успел.

— Да какие там проблемы… Так, мелкие неприятности. А вон, кстати, появилась одна такая… неприятность. Не такая уж и мелкая, честно говоря.

Тяжёлым переваливающимся шагом к нам решительно приближалась наша школьная директриса. За ней семенили завуч и Светлана Васильевна. Выражение лица директрисы не предвещало ничего хорошего. Классная и завуч выглядели растерянными.

— Соберись, Маринка. Сейчас Максимке потребуется твоя защита. В драках с такими, как он, пацанами он теперь – орёл. А вот перед такими вот “беда–гогами” (Олег вложил в это слово столько презрения и горечи, что мне сразу стало ясно, как он относится к нашей директрисе) твой сын пока что совершенно беззащитен. Готова к “драке”? Молодец! Часть “огня” я возьму на себя, но в основном отдуваться придётся тебе. Ты только будь спокойна, ни в коем случае не заводись. Всё это очень неприятно, даже противно, но и не более того. Помни, что твой сын ни в чём, в чём сейчас его начнут обвинять, совершенно не виноват.

Мама собралась. Я сразу почувствовал, как она из слабой и растерянной женщины превратилась в львицу, готовую насмерть защищать своего детёныша.

— Здравствуйте, Марина Владимировна. Вы‑то мне как раз и нужны, – торжественным и скорбным голосом начала директриса. На меня, Олега и Сашку она даже не взглянула.

— Добрый день, Лариса Викторовна, – вежливо, но как‑то ехидно поздоровался с директрисой Олег, – Здравствуйте! – это уже нормальным тоном обратился он к моей классной и завучихе, имена которых, наверное, не знал.

— Не такой уж этот день и добрый, Олег Иванович, – соизволила заметить Олега директриса, – очень, я бы сказала, недобрый. Итак, Марина Владимировна…

(Олег для неё вновь перестал существовать, как только она отшила его с его “добрым днём”)

– …сегодня в нашей школе произошло страшное, чудовищное происшествие. Даже преступление, уголовное преступление, давайте не будем лукавить друг перед другом и назовём вещи своими именами. В школе, прямо среди белого дня сегодня был зверски избит, почти убит мальчик, Вова Питналин…

(Питон, догадался я. А интересно, про драку с Тайсоном она знает что‑нибудь?)

— И в этом преступлении …

(голос директрисы возвысился, набрал трагичную глубину)

– … Марина Владимировна, мне очень больно об этом говорить,…

(не было вовсе ей больно, такие “проникновенные” речи служили для неё только для того, чтобы сделать больно другим, и когда это удавалось, а удавалось часто, директриса испытывала особое наслаждение)

– …но я вынуждена сказать…

Тут директриса сделала длиннющую многозначительную паузу, демонстрируя, как в ней якобы борется чувство долга с “болью” и “жалостью” к моей маме. Она тянула паузу, тянула бесконечно, мастерски, с наслаждением заставляла помучиться маму, ожидавшую, когда же директриса наконец “разродится” и начнёт говорить по существу. Но вот наконец “чувство долга” после “изнурительной внутренней борьбы” победило в директрисе, и она, с жалостливым наслаждением глядя на маму, продолжила:

– … это чудовищное преступление совершил ваш сын!

Директриса замерла в эффектной позе, вся её грузная, расплывшаяся фигура выражала возвышенный трагизм, фраза была завершена на высокой, даже звенящей ноте и за этой фразой явно должна была последовать ещё одна трагичная и торжественная пауза.

Но паузы не получилось, Олег бесцеремонно разрушил торжественность момента. Не успела директриса закончить, как Олег громко и непочтительно хмыкнул. А потом сказал совершенно будничным, скучным голосом:

— А может не стоит, Лариса Викторовна, наводить напраслину на пацана? Преступником человека может объявить только суд. А до решения суда такие обвинения – клевета.

Директриса медленно повернула к Олегу голову и изо всех сил попыталась испепелить его взглядом. Олег не испепелился. Более того, он вновь непочтительно ухмыльнулся, глядя ей в глаза.

— Будет и суд, Олег Иванович. Будет и суд. Будет и тюрьма, – директриса продолжала с ненавистью смотреть на Олега, но голос её стал вкрадчивым и ласковым, и слова её предназначались вовсе не для Олега, совершенно невосприимчивого к торжественности громких фраз. Слова предназначались для мамы, директриса явно рассчитывала как минимум довести её до нервного обморока. Она была мастером в таких делах.

Но мама, моя мама, у которой глаза всегда были на мокром месте, которая всегда страшно переживала за меня, и которую ласковые слова о том, что её сына в недалёком будущем ждёт тюрьма, должны были бы по идее сразить наповал, проявила вдруг твёрдость характера.

— А вы не могли бы, Лариса Викторовна, хотя бы на время воздержаться от патетики и угроз и просто рассказать, что там такое случилось?

Голос мамы звучал почти так же непочтительно, как и голос Олега. Слегка раздражённо, но холодно и довольно спокойно. Надежды директрисы на мамин нервный срыв явно не оправдывались.

Но директрису было не так‑то легко сбить с выбранного ею пути. Она опять медленно повернула голову, на этот раз к маме и стала в упор глядеть на неё с ласковой улыбкой, выражающей сочувствие и даже сострадание к маминому горю. Этого взгляда её боялись ещё больше, чем её проникновенных воспитательных бесед.

— Мариночка Владимировна, милая вы моя, случилось страшное, – завела она старую шарманку, – случилось непоправимое…

(директриса опять “взяла” небольшую драматическую паузу и даже смахнула с глаз несуществующие слёзы)

– …и мне очень больно, что вы ещё не осознали всего ужаса происшедшего. Мне до слёз жаль вас, я знаю вас как опытного педагога и очень уважаю ваше…

— Давайте всё‑таки к делу, у меня очень мало времени, – непочтительно перебила её мама. Мы с Сашкой изумлённо глядели на неё, даже не пытаясь скрыть своего восхищения. Олег незаметно от директрисы показал маме большой палец.

— Ну что ж, к делу, так к делу, – голос у директрисы стал теперь зловещим, выражал угрозу и при этом он каким‑то образом оставался вкрадчиво–ласковым.

“Ах так, значит, – говорил её проникновенный голос, – не хочешь, значит, по–хорошему в обморок падать? Сейчас упадёшь по–плохому…”

Всё‑таки в директрисе жила великая актриса. Роли всяких ласковых интриганок, изощрённых садисток очень бы подходили для неё. Ей и играть особенно не пришлось бы, просто изображала бы себя в повседневной жизни. Но сегодня её актёрство явно не производило должного впечатления. Она изо всех сил пыталась “сломать” своей игрой маму, точно так же, как пытались сегодня сломать меня Тайсон и Питон. Хотя Питон с Тайсоном и в подмётки не годились Ларисе Викторовне.

Но вот только сегодня она просчиталась! Может, ей и удалось бы сломать маму один на один, но сейчас рядом был Олег. А сломать кого‑то в присутствии Олега было невозможно. Даже когда Олег не вмешивался, было абсолютно ясно, что когда станет по настоящему тяжело, он обязательно придёт на помощь. То, что Олег – рядом и готов защитить, придавало маме сил и уверенности.

— Мальчик, которого зверски избил ваш сын, – продолжала директриса зловеще–проиникновенным голосом, – сейчас находится в тяжёлом состоянии в больнице. В очень тяжёлом состоянии. Очень может быть, что он останется инвалидом на всю жизнь.

— Он и так “по жизни” – моральный инвалид, – усмехнулся мой тренер.

— Олег Иванович!! – директриса была искренне возмущена. Не тем, что Олег так непедагогично отозвался о пострадавшем “мальчике”, а тем, что опять осмелился перебить её возвышенную речь, опять помог придти в себя всё‑таки начавшей было бледнеть моей маме.

— Вас, Олег Иванович, я попросила бы вообще помолчать! О вас мы будем говорить в другом месте и с другими людьми! Я надеюсь, вам тоже не избежать скорого суда!..

(Олег опять непочтительно усмехнулся)

— Да–да, именно суда! Человеку, который так может назвать ребёнка, который воспитывает из своих подопечных бандитов, калечащих детей прямо в школе – место…

(директриса всё же не решилась сказать, что Олегу место – за решёткой)

– …явно не в детских спортивных учреждениях!

— Вова Питналин, – опять повернулась она к маме, голос её опять мгновенно изменил интонацию, вновь стал проникновенно–трагичным, – был прямо из школы доставлен каретой скорой помощи в реанимационное отделение…

— Чушь. Враньё это, Марина, не бледней, – опять бесцеремонно пришёл маме на помощь Олег, – в “общей травматологии” он, во вполне удовлетворительном состоянии. По мне – так Максим обошёлся с этим подонком чрезмерно мягко, хотя вполне мог бы в той ситуации действительно сделать его инвалидом и даже убить. И закон даже и в этом случае был бы на стороне Максима.

— С каких это пор закон у нас – на стороне убийц? На стороне убийц детей? – директриса была очень “крепким орешком” и вовсе не собиралась сдаваться.

Но было поздно, мама уже опять пришла в себя после услышанного, как оказалось, лживого слова “реанимация”. Она знала Олега очень давно, знала, как он на самом деле относится к детям, поэтому патетика директрисы больше её не задевала. Если Олег назвал школьника подонком, заслуживающим увечья или даже смерти, значит он такой подонок и есть. И беспокоила теперь маму вовсе не “тяжесть состояния” угодившего в “травму” Питона, а из‑за чего он попал туда, что он хотел сделать (а может и сделал?!) с её сыном. Но она взяла себя в руки и спросила, какие именно повреждения нанёс я пострадавшему.

— У мальчика – очень тяжёлое сотрясение мозга… – обрадованно начала директриса.

— Среднее, – хладнокровно перебил её Олег.

— Я, кажется, просила вас помолчать! У ребёнка – сотрясение головного мозга и множественные переломы костей, – директриса опять сделала эффектную паузу, явно рассчитывая, что мама вообразит, будто я занимался тем, что долго и вдумчиво пытал “мальчика” и переломал ему все его кости.

— Костей правой кисти, – опять услужливо уточнил Олег.

— По вашему, этого мало?! У ребёнка фактически раздроблена рука, ему предстоит тяжёлая операция! Дорогостоящая операция, – зловещим многозначительным голосом добавила директриса, пробуя, не удастся ли пронять маму с этой стороны.

— На самом деле никакая операция ему не “предстоит”, – продолжал поправлять директрису Олег, – ему просто наложили гипс, который снимут через две–три недели. Подарок для обормота, теперь писать на уроках не надо… А из больницы его выпишут завтра – послезавтра. Так что, повторяю, он вполне легко отделался. И заявлять в милицию его родители явно не собираются. Потому что хорошо понимают, что если делу дать ход, то за решёткой может оказаться вовсе не Максим, а именно Питналин.

— Что же там произошло? – не выдержала мама. Спрашивала она уже не у директрисы и даже не у Олега, а у меня. Но ответил ей Олег.

— Этот “невинный пострадавший ребёнок” Питналин… Марина, только, пожалуйста, не нервничай, помни, что всё уже позади… Так вот, этот Питналин угрожал Максиму ножом, и твоему сыну пришлось защищаться…

— На самом деле никакого ножа не было, не передёргивайте, Олег Иванович, – вмешалась на этот раз директриса.

— Не вам бы говорить о передёргивании… Ножа действительно не было, Марина, были маленькие ножницы, которые этот “ребёнок” ткнул в бок Максима так, чтобы тому казалось, что это настоящий нож. Так что, хоть ножа и не было, но угроза ножом была. Реальная угроза для жизни. В такой ситуации закон разрешает обороняться, используя любые доступные средства. Это как если грабитель в банке вытаскивает игрушечный пистолет, который внешне неотличим от настоящего, то охранник имеет полное право и даже обязан его пристрелить…

— Это правда, Максим? – тихо спросила у меня мама. Как будто Олег мог в такой ситуации сказать неправду.

— Правда, – ответил за меня Сашка.

— Пирогов, а ты почему здесь?! Почему вмешиваешься во взрослые разговоры?! А ну‑ка марш домой! – взвилась директриса.

— Помолчите, Лариса Викторовна, – поморщилась как от зубной боли мама, – Саша, скажи, пожалуйста, только правду, прошу тебя, это было опасно?

— Что это значит – “помолчите”?! – опомнилась опешившая на секунду директриса, – Да как вы со мной разговариваете! Что это вы себе вообразили?! Привели с собой какого‑то тренера–бандита и решили, что можно хамить директору школы? Да вы знаете, с какой характеристикой мы выкинем вашего сына на улицу?!

— Опять угрозы, – констатировал Олег, – но на этот раз уже почему‑то не тюрьмой, а всего лишь характеристикой.

— Лариса Викторовна, – неожиданно подала голос молчавшая до этого наша “классная”, – характеристику пишет классный руководитель, то есть я. А я считаю Максима хорошим, добрым и справедливым мальчиком, и характеристику на него напишу соответствующую. Кроме того, я не вижу никаких оснований “выкидывать” Максима из школы. В отличие от Питналина…

— Светлана Васильевна, я бы на вашем месте вообще помалкивала, а не пыталась выгораживать своего ученика, которого вы воспитали бандитом! А классным руководителем девятого “Б” не сложно назначить и другого, более объективного учителя!

— И снова угрозы, – ухмыльнулся Олег, – видимо, это ваш любимый метод в педагогике и административной работе? А кстати, кто же всё‑таки воспитал Максима “бандитом”, я или Светлана Васильевна? Или, может, вы сами, школа‑то ваша? И в этой школе, как я понял, администрация вовсе не склонна осуждать тех, кто угрожает ученикам этой школы ножом…

— Лариса Викторовна, у меня есть ряд вопросов, – неожиданно перебила Олега мама, – Как так получается, что в руководимой вами школе моему сыну угрожают ножом, угрожают убийством? Какие меры администрация школы и конкретно вы приняли для того, чтобы впредь ничего подобного никогда не повторилось? Почему вы делаете всё, чтобы выгородить этого самого Питналина и оклеветать моего сына? Наверное, эти вопросы вам задавать бессмысленно, потому что я сегодня не услышала от вас ни единого слова правды. Поэтому я намерена задать эти вопросы в другом, как вы выражаетесь, месте и другим людям. Вы угрожали Светлане Васильевне, что отнимите у неё классное руководство и передадите его “более объективному учителю”. А по–моему Светлана Васильевна‑то как раз на своём месте! А вот на должность директора вашей школы, я считаю, просто необходимо назначить более объективного и порядочного руководителя!

Вот это да! Вот это мама! Я и представить не мог раньше, чтобы моя мама могла так разговаривать! Да ещё с кем! С грозной директрисой, перед которой учителя и родители, не говоря уже про учеников, просто трепещут! И директриса вдруг неожиданно испугалась! Она что‑то залебезила просящим, совершенно непохожим на свой, голосом. Но мама не стала её слушать, сухо попрощалась и пошла прочь от школы. Мы с Олегом и Сашкой пошли следом за ней.

Когда мы завернули за угол дома, мама неожиданно уткнулась Олегу в плечо и опять заплакала. Олег, я, Сашка стали говорить ей что‑то успокаивающее, но мама нас почти не слушала.

— Ой, Олег! Как страшно‑то! Что же это происходит, в школе мальчишку чуть не убили! Что же делать‑то теперь? Может, уехать нам надо куда‑нибудь подальше, чтобы эти бандиты Максима не нашли? Ведь они же не простят ему, ведь на самом деле зарежут где‑нибудь! Что же делать?! Помоги, Олег! Прошу тебя, умоляю! Никогда тебя ни о чём не просила! Скажи, что мне делать, чтобы Максима не тронули?! Пожалуйста, помоги! Поможешь? Правда? Пообещай, что поможешь!

Олег твёрдо и серьёзно пообещал свою помощь. Пообещал, что никто мстить мне не будет, он это жёстко проконтролирует. Сказал, что у него есть методы воздействия на эту малолетнюю шпану, и что хоть он никогда ими не пользовался… Тут встрял я и заметил, что и сам способен постоять за себя, и что никакого заступничества мне не надо. Мама прикрикнула на меня, чтобы я помолчал, но Олег серьёзно сказал ей, что Максим совершенно прав, что эта шпана не то, что мстить, обходить его теперь будет за километр. Но лишняя подстраховка тоже не помешает, и он, Олег, её обеспечит. Надёжно. Так что уезжать никуда не надо, всё будет хорошо, он, Олег, это твёрдо обещает.

Мама опять разрыдалась, на этот раз с облегчением и благодарностью. Она верила Олегу, знала, что если он что‑нибудь пообещал сделать, это можно было считать уже сделанным.

А потом… Потом было всё хорошо. Мама вернулась в свою школу проводить “продлёнку”, с которой отпросилась, чтобы проведать сына, у которого должна была сегодня состояться первая в его жизни серьёзная драка. Олег с Сашкой отвели меня домой. Встретившая нас Лапка бросилась меня обнимать и жалеть, но быстро успокоилась. Олег намазал мне лицо каким‑то гелем, заставил выпить какие‑то таблетки, поводил Камнем над левым, совсем заплывшим глазом. Я ещё порывался идти на тренировку, но Олег запретил, конечно, сказал, что как минимум неделю мне придётся отдохнуть.

Я спросил, есть ли сейчас у него время, и он ответил, что есть почти час, а потом надо будет бежать в клуб. Тогда я выпроводил слегка обидевшегося Сашку и рассказал Олегу всё, что узнал вчера от мамы. Олег выглядел очень мрачным и злым, но не перебивал. Молча сидел, машинально поглаживая устроившуюся у него на коленях Лаперузу, внимательно слушал меня. А потом ушёл.

Я очень боялся, что больше он к нам всё равно не придёт и не будет звонить. Но уже этим вечером Олег был у нас.

Мы всей семьёй бросились его встречать. И… остановились немного смущённые. Все, кроме Лапушки.

Наша кошка обычно с большой опаской относится к незнакомым людям, но Олега она ещё днём сразу и полностью признала своим. А сейчас, пока Олег разувался, вообще бесцеремонно запрыгнула ему на спину.

— Пуша! Что же ты делаешь, бессовестная кошка? Ты же девушка! А у девушки должна быть гордость! Разве можно прямо так сразу бросаться мужчине на шею?

— Да ладно, Марин, мы ведь уже знакомы с Лаперузой. Несколько часов. Так что – прочь условности, мешающие нам быть самими собой и радоваться жизни!

Олег взял Пушку на руки, принялся гладить. Лаперуза благосклонно заурчала.

Мама улыбнулась.

— Правда ведь, Олег, это же пушистое чудо! Не понимаю, как некоторые люди не любят кошек!

— Они, Маринка, просто не умеют их готовить… Ой!

Лапушка тут же укусила Олега за палец, которым он щекотал её за ухом. Совсем легонько, но вид у неё был при этом решительный и сердитый.

Олег со Светулькой расхохотались. А я принялся успокаивать любимую кошку.

— Пуша. Пушенька, Лапушечка! Олег Иванович просто пошутил! Не бойся!

Лаперуза с неподражаемым, истинно царским выражением возмущённо взглянула на меня. Я?! Боюсь?! Это я‑то не понимаю шуток?! Вот ещё! Всё я прекрасно понимаю! Но считаю, что в моём присутствии шутки о “приготовлении” кошек совершенно неуместны!

И Пушка на всякий случай, чтобы не было недопонимания, ещё раз цапнула Олега. И, посчитав, что инцидент исчерпан, вновь принялась самозабвенно мурлыкать, уютно расположившись у него на руках.

К Олегу тут же прилепилась Светулька. По молодости лет она почти так же быстро и легко, как Лапка, преодолела стеснение, “мешающее нам быть самими собой и радоваться жизни”. Доверчиво ухватив Олега за руку, она потащила его в комнату.

— Олег Иванович, а знаете, как нашу Лапку зовут?

— Я так думаю, что Лапку зовут Лапкой. Или я ошибся?

Светулька хохочет, совсем уже виснет на Олеге, счастливо заглядывая ему в глаза.

— Нет! А полное имя знаете?

— Ну… Вроде бы Лаперуза?

— Нет! А вот и нет! Лапку звать Лаперуза Светлановна! Вот!

И мы со Светулькой, то и дело перебивая друг дружку, взахлёб поведали Олегу историю второго рождения нашей Лапушки. Как три года назад в крещенские морозы зарёванная пятилетняя Светулька притащила домой найденного в снегу малюсенького закоченевшего котёнка. Найдёныш по всем признаком был не жилец, он уже не двигался и даже не пищал, мог только дышать, мучительно, задыхаясь от хрипов в крохотной грудке. Малышка умирала, но выбросить её назад на мороз у мамы не поднялась рука. Всей семьёй мы принялись бороться за жизнь маленькой Лапки. Принялись отпаивать из соски тёплым молоком, но Лапка ни в какую не хотела сосать, и мама вливала молоко ей в рот из ложечки. Лапка всё равно не могла глотать, молоко выливалось изо рта, но какие‑то капли, видно, всё‑таки попадали внутрь, потому что котёнок всё не умирал. Но глубокой ночью Лапке стало совсем плохо, и мама вызвала по телефону знакомого ветеринара. Ветеринар приехал заспанный и сердитый, но ни пол–словом не упрекнул маму, с Лапкой возился внимательно и долго, и малышке после его ухода стало немного легче.

Несколько дней и ночей подряд мы не оставляли Лапушку ни на минуту одну. Борьба за её жизнь была мучительной и продолжалась довольно долго. Но закончилась нашей всеобщей победой! И из жалкого заморыша выросла грациозная красавица. Пушистая, с удивительно мягкой блестящей бело–рыжей шёрсткой. Вернее, не заурядной рыжей, а изысканного абрикосового цвета… Неженка и чистюля, умная и добрая, привередливая в еде, озорная и всё на свете понимающая, знаток и любительница женской одежды (маминой и Светулькиной), которую ловко выгребает из “шкафоньера” и придирчиво разглядывает… Всеобщая любимица, свет в окошке, одним словом – Лапушка. А официально – Лаперуза Светлановна. А как же иначе? Если бы не моя сестрёнка, Лапке ни за что не пришлось бы родиться второй раз…

Лапка тоже внимательно слушала наш рассказ, время от времени подтверждающе мяукая, снисходительно позволяла Олегу гладить свою царственную шёрстку. Мама улыбаясь, молча смотрела на нас. Лишь когда рассказ закончился, спохватилась (“Ой, что же это я, сейчас чай поставлю”).

Потом мы все вместе пили чай с принесёнными Олегом конфетами и болтали о всяких пустяках. Лапка тоже сидела за столом, на коленях у Олега, деловито выклянчивая и себе что‑нибудь вкусное. Сразу после чая Светульку как самую малолетнюю и меня как пострадавшего в бою мама отправила спать. А сама ещё долго разговаривала с Олегом на кухне. В моей комнате, понятное дело, всё было слышно, но я не прислушивался. Ноги почему‑то буквально отваливались, глаза слипались, и в полудрёме я разобрал только, что Олег просит прощения у мамы за свой идиотизм, а мама у Олега – за свой. Мне было спокойно и хорошо лежать под их уютные разговоры, и я незаметно для себя заснул…

Кино

После драки с Тайсоном мама несколько дней не пускала меня в школу. Нельзя сказать, что я был очень уж недоволен этим. Мне действительно требовалась передышка, слишком большое нервное напряжение навалилось на меня в предыдущие дни, я чувствовал просто смертельную усталость.

После уроков приходил Сашка, сообщал последние школьные новости. Тайсон после той драки тоже не появлялся в школе, он, как и Питон, угодил в больницу. Олег осторожно попытался выяснить, что с ним, оказалось, что врачи и сами толком не знают. Никаких особых повреждений у Тайсона они не обнаружили, но он был заторможен, угнетён, часто падал в обморок, давление было низким и приходить в норму не хотело. Олег успокоил нас с Сашкой, сказал, что ничего опасного нет, просто последствия от моего “кумулятивного” удара наложились ещё и на его психологический надлом, эмоциональный срыв. Тайсон, как оказалось, совершенно не умел проигрывать. Через две недели, пообещал Олег, он будет в полном порядке. Внешне, разумеется. Внутренний надлом останется с ним навсегда.

А Питона выписали из больницы уже на следующий день. С рукой в гипсе. Обормот, как и предполагал Олег, только радовался тому, что ему можно теперь не писать. Угрызениями совести и прочими внутренними терзаниями он не очень мучился. В отсутствии Тайсона Питон попытался возглавить школьную шпану, но стать “ка–Питоном кабанды” ему не удалось. Без вожака шпана утратила монолитность, внутри неё происходили какие‑то сложные разборки, “передел власти”, произошёл раскол на несколько мелких групп. С крушением авторитета Тайсона авторитет его бывших “шестёрок” тоже сильно упал. Такого панического страха, как раньше, у ребят перед ними уже не было.

В школе меня считали уже не героем дня, а, как минимум, героем года. Пацаны из нашей школы ринулись было в зал к Олегу, многим захотелось научиться так же круто драться, как я. Но Олег никого почему‑то не принял, даже Славку, хотя я просил за него. Олег заявил, что делать набор в конце учебного года, перед летними каникулами он не будет, вот в сентябре, дескать – другое дело. Я почувствовал, что он темнит, что‑то не договаривает, но выяснять мне не хотелось.

Олег несколько вечеров подряд приходил к нам, очень старался выглядеть весёлым и энергичным, хотя я видел, что его что‑то сильно угнетало. Но это “что‑то” не было связано со мной или с моими родными. Он помирился с мамой и с отцом, стена взаимной обиды, стоявшая между ними, растаяла, они поняли и простили друг друга. Олег собирался, если всё, как он сказал, будет хорошо, тоже съездить в конце лета в Ригу в гости к отцу.

Традиционный выезд в Крым с детской группой на это лето Олег почему‑то отменил, заявил, что “в этот раз не получится”. Очень мне это не понравилось. С Олегом явно происходило что‑то не очень хорошее, но что именно, он, разумеется, не говорил. С чего бы это он стал делиться своими проблемами с сопливым мальчишкой! Он и ближайших своих друзей не очень‑то посвящал в свои дела.

Я сидел дома, залечивал свои синяки Камнем и мазями, принесёнными Олегом, болтал с забегавшим в гости Сашкой, читал, помогал по хозяйству маме, играл с Лапкой, возился со Светулькой, как обычно “рисовал” ей сказки. Старался успокоить маму, которая долго не могла придти в себя, всё боялась мести школьных “бандитов”.

А когда оставался дома один, брал в руки боккен. В рукояти которого оставался Камень, наполненный Лунным светом. Теперь Лунный свет жил и в боккене. А когда я начинал с этим боккеном танец, звенящий хрусталём свет постепенно наполнял и меня.

Помня о том, что произошло накануне драки с Тайсоном, я уже на загонял себя бешеной яростью, не давал разгораться внутри себя неистовому пожару, который сжигает всё, в первую очередь – своего хозяина. Теперь танцы были сдержанные и неторопливые. Я старался выполнять технику Шинато именно так, как и учил её выполнять мастер – без стремления убить. И при таком выполнении я в какой‑то момент начинал слышать внутри себя звон Лунного света. А потом – как на этот волшебный звон откликается сама Вселенная…

Ощущение было ни с чем не сравнимое. Это было как… Как разговор с Богом. Как молитва. Вернее – нет, не молитва. Олег говорил, что молитва – это когда ты что‑то просишь у Бога, говоришь Ему. А Он слушает. Тогда как при медитации – наоборот, ты слушаешь, что говорит Бог…

Но мои танцы с деревянным мечом не были ни молитвами, ни медитациями. Это было – как разговор. Как пение дуэтом. Я ничего не просил у Бога, мне ничего не было нужно от Него, я был и так бесконечно счастлив. Слишком затягивать этот разговор мне казалось кощунством. Поэтому, услышав ответ Вселенной, я тут же прекращал танец. И…

И сразу же становился к мольберту. Музыка Вселенной ещё продолжала звучать во мне, я слушал её и подхватывал ударами кисти.

Рисовал я “для себя”. Только для себя, пряча потом эти рисунки, не показывая их даже Сашке. И даже маме. Тема рисунков была одна и та же. Люба. Моя одноклассница. Наверняка даже и не подозревавшая, что я отношусь к ней как‑то по–другому, чем к остальным девчонкам.

Я и раньше пытался рисовать Любу, но получалось плохо. Когда занимался в художественной школе, педагоги утверждали, что у меня редкий талант, умение передать в рисунке не только внешнюю сторону натуры, но и её душу, внутренний мир. Но рисовать Любу по памяти у меня не получалось никак (а попросить её позировать я, естественно, не мог отважиться). Вернее, что‑то получалось, но это была не Люба, какая‑то внешне очень похожая на неё, но совсем другая девочка, и я безжалостно рвал те рисунки.

Теперь, когда что‑то изменилось, что‑то произошло со мной или с миром вокруг меня, рисунки Любы стали у меня получаться.

Мне теперь не нужна была натура. Достаточно было взять в руки боккен, вглядеться в глубь Камня, представить там Любу, и её образ вставал передо мной во всех деталях и подробностях. Живой образ. Эта воображаемая Люба (в отличие от настоящей) разговаривала со мной, шутила, смеялась, иногда слегка грустила, всё это – очень по–хорошему, по–доброму. Она была чистой и открытой, трогательно доверчивой со мной. И такой же она была на моих рисунках. Никогда у меня до этого не получались такие рисунки. Если бы эти рисунки увидел кто‑нибудь из моих прежних педагогов! Боюсь, у него случилась бы истерика от восторга. У меня самого перехватывало дыхание, сердце болезненно сжималось от нежности, когда я смотрел на мною же нарисованную Любу.

Но я никому не решался показать эти рисунки. Никому.

Это было как сатори, о котором, по словам Олега, невозможно кому‑то рассказать. Когда я рисовал Любу, а потом смотрел и не мог насмотреться на эти рисунки, я испытывал совершенно непередаваемый словами щемящий восторг, сладкую тоску, горькое ликование…

Потом звонил в дверь забежавший после школы Сашка, я торопливо прятал рисунки и шёл открывать.

Но Сашка – это Сашка. Он знает меня едва ли не лучше, чем я сам… И однажды, открыв Сашке дверь, я увидел рядом с ним и Любу.

Мой друг хотел тут же убежать, оставив нас наедине, но я взглянул на него с таким испугом, что он сразу всё понял и остался. И благодаря Сашке мы втроём долго и непринуждённо болтали о чём‑то, даже я что‑то такое остроумное говорил, хотя совершенно не помню, что именно. И Люба смеялась над моими остротами и смотрела на меня почти так же хорошо, так же доверчиво и весело, как и в моих грёзах за мольбертом. А Лапушка благосклонно взирала на нас с высоты холодильника и умиротворённо мурлыкала, она явно ничего не имела против появления в нашей квартире Любы.

Потом Сашка как бы между прочим предложил как‑нибудь всем вместе сходить в кино. И поинтересовался у Любы, как она к этому относится. Люба ответила, что относится положительно, она любит кино, но ходить туда ей приходится одной или с кем‑нибудь из подруг, никто из мальчишек её почему‑то не приглашает. Сашка с энтузиазмом заявил, что это недоразумение нужно срочно исправить. И что исправлять придётся Максиму, то есть мне, потому что ему, Сашке, его Наташка ни за что не простит, если он пригласит в кино какую‑нибудь другую девчонку.

Мне стало нехорошо от такой его бесцеремонности, от того, как он незаметно подменил свою же идею (против которой я ничего не имел) пойти в кино “всем вместе” совершенно другой, показавшейся мне тогда жуткой, – идеей, чтобы мы с Любой оказались в кино наедине. С бессильным ужасом я почувствовал, что щёки мои просто пылают, а я не в силах произнести ни единого слова. Не мог же я заявить, что отказываюсь пойти в кино с Любой! Тем более, что Люба явно обрадовалась Сашкиной идее и смотрела на меня с доверчивой надеждой.

И я, собрав остатки своего мужества, чужим, враз охрипшим голосом пробормотал, что‑то вроде того, что это было бы действительно неплохо.

А Сашка обрадованно стал по горячим следам ускорять события, делать их необратимыми. Он заявил, что сегодня Макс не может (не знаю, почему он был уверен, что лучше меня знает, когда и что я “могу” и что “не могу”), но вот завтра – вполне. И он тут же “вспомнил”, что завтра последний день идёт “Рассекая волны”, сам он этот фильм не видел, но слышал про него, что хороший, о большой любви. И он многозначительно, окончательно вгоняя меня в краску, посмотрел на нас с Любой. Я немного разозлился и сказал, что “подумаю”.

Сашка изумлённо вытаращился на меня. Люба, кажется, обиделась, хотя и не подала вида. Я проклинал себя за это сорвавшееся “подумаю”, но отступать было уже поздно. Ладно, может и к лучшему. Постараюсь узнать сегодня, что это за фильм. А завтра сам, без Сашки приглашу Любу.

Назавтра я собирался первый раз после пропуска появиться в школе. А в тот день Олег мне разрешил первый раз придти на тренировку.

Синяки у меня были уже почти незаметными. Но тренироваться в полную силу Олег мне пока что запретил. И поручил возиться с новичками, помогать им готовиться к их первой аттестации.

Потом я остался посмотреть следующую, “взрослую” тренировку, которую тоже сегодня проводил Олег. Это было здорово! С нами, малолетками, Олег всегда очень уж осторожничал. Со взрослыми, среди которых несколько человек были, как и сам Олег, с чёрными поясами, действовал он гораздо решительнее. Атаковали его иногда так, что у меня замирало дыхание, казалось, что Олег вот–вот пропустит страшной силы удар. Но Олег действовал уверенно и надёжно, движения его были изящными, но при этом тоже очень энергичными, стремительными и мощными. Атаковали Олега так жёстко просто потому, что все доверяли ему, были уверены, что он справится.

О том, что завтра мне предстоит первый раз в жизни пригласить в кино Любу, я вспомнил, когда тренировка уже закончилась, и я ожидал, когда Олег выйдет из душа. Было довольно поздно, но Олег всё равно собирался ненадолго зайти к нам. Он всё ещё беспокоился о маме, которая пережила мои разборки с компанией Тайсона гораздо болезненнее, чем я. И Олег “держал” её, успокаивал и подбадривал. Если бы не он, не знаю, что бы и было. Сейчас мама вроде бы пришла в себя, успокоилась, но Олег на всякий случай не спешил снимать с неё свою опеку.

Когда мы шли с ним к нашему дому, я спросил, видел ли он фильм “Рассекая волны”. Олег ответил, что видел. Сказал, что фильм – своеобразный, не для массового зрителя, но ему – понравился, даже очень. Я признался, что хочу пригласить на него свою одноклассницу. Олег как‑то странно посмотрел на меня и спросил, почему именно на этот. Узнав, что его порекомендовал Сашка как фильм о большой любви, Олег опять странно усмехнулся и сказал, что возможно Сашка и прав. Что фильм – действительно о большой любви, но при этом он довольно тяжёлый, явно не детский, и что хотя мы в нашем возрасте уже вовсе не дети, всё равно что‑то, возможно, в нём нас с Любой шокирует. И посоветовал, если мы всё‑таки пойдём на него, досмотреть до конца, не уходить в самом начале. Что после этого фильма мы, возможно, лучше станем понимать друг друга. Пересказывать сюжет он отказался наотрез.

На следующий день я первый раз после перерыва пошёл в школу. С порога почувствовал прикованное к себе внимание, и ребят, и учителей. И весь день был под прессом этого внимания к своей особе. Меня это, честно говоря, сильно раздражало, отравляло жизнь. Хотя никто не проявлял особой назойливости, не лез с расспросами, но в мою сторону постоянно смотрели. И мне долго не удавалось из‑за этого подойти к Любе, чтобы поговорить с ней. Поговорить, чтобы никто не мешал. Я улучил момент только в конце большой перемены.

— Ну как ты? Пойдёшь сегодня со мной в кино?

— Ну, я даже не знаю… Ты что, уже “подумал”? Уверен, что хочешь, чтобы я пошла? Не пожалеешь, что пригласил?

— Люб, ты не обижайся. Я хочу сходить с тобой. И не пожалею, правда. Просто я не люблю, когда кто‑то, даже Сашка, решает за меня, что я должен делать. Вот у меня и вырвалось это дурацкое “я подумаю”. Не сердись, ладно?

И Люба улыбнулась и кивнула! Весело и примирительно. Так же искренне и по–доброму, как в моих грёзах. Она не сердилась. И она согласна была идти.

Не знаю, как я досидел до конца уроков, помню только, что сгорал от нетерпения, и время тянулось бесконечно. Немного утешало, что сидел я по–прежнему рядом с Вовкой. Хотя “классная” Светлана Васильевна и сказала (виноватым голосом, из‑за чего мне захотелось провалиться сквозь пол), что разрешает мне вернуться на прежнее место, к Сашке, но я упрямо отказался и продолжал самоотверженно “нести наказание”. И почти неотрывно глядеть на Любу. Люба иногда поворачивалась и улыбалась мне, а я уже не отворачивался панически, а тоже улыбался, хотя и смущённо, в ответ. Иногда на меня бросал понимающие взгляды и Сашка. Кажется, и Светлана Васильевна наконец тоже всё поняла и больше не пыталась меня “амнистировать”…

Народу в кинозале было совсем немного, фильм был явно не из тех, которые собирают аншлаги. Рядом с нами никто не сел, и когда погас свет, мы с Любой оказались как будто одни в полутьме. Только мы и светящийся экран, всё остальное отодвинулось куда‑то очень далеко и стало несущественным.

Фильм действительно, как и предупреждал Олег, “шокировал” нас, причём первый шок мы испытали почти в самом начале. Ну, Сашка! Ну, Олег! Вот это “настоящая любовь”! А билетёрша куда смотрела, когда нас, таких сопляков пропускала?..

Когда на экране показывали интимные сцены, моё лицо так горело, что мне казалось, будто оно светится в темноте. Люба тоже явно была не в себе, сидела замерев, приложив ладони к щекам и не отрываясь от экрана. Но просто встать и уйти, увести Любу я не мог. И дело было вовсе не в совете Олега остаться до конца. Я тогда был ужасно зол на Олега, и мне плевать было на его советы. Просто я впал в стопор, и увести Любу мне казалось делом ещё более невозможным, чем остаться.

Вообще‑то я вовсе не был очень уж наивным и стыдливым. Доводилось до этого смотреть кое‑что и гораздо “жёстче”. Даже самую откровенную “порнуху”. Дома у некоторых моих одноклассников в отсутствие родителей иногда прокручивалось такое, что… И пару раз я попадал на подобные просмотры. Но одно дело –глазеть на постельные сцены в компании гогочущих пацанов, другое – наедине с Любой! С которой даже встретиться взглядом не мог без смущения. А сейчас!.. Стыдно было ужасно, как будто меня самого показывали на экране, занимающегося этим…

А потом началось самое страшное. По сравнению с которым тот шок от стыда, испытанный нами при показе интимных сцен, ничего уже не значил. Фильм, как сказал Олег, действительно был совсем не детским, но вовсе не только из‑за интима.

Большая любовь была не просто большой, она была болезненно большой.

Авария на буровой, несчастье с мужем главной героини, паралич, мысли о смерти… И уверенность несчастной женщины, что всё это – из‑за неё, что это Бог так своеобразно выполнил её дурацкую просьбу не разлучать её с любимым даже на короткое время. И её страшное решение искупить свою “вину”, спасти мужа ценой чудовищной жертвы.

Для меня самое жуткое и непонятное было то, что когда всё это случилось, то есть когда она была уверена, что это Бог в назидание ей изувечил её любимого, она всё равно продолжала с ним, с Богом, разговаривать.

Я подумал, а смог бы я так? И решил, что не смог бы. Такой подлости я бы не смог простить даже Богу. Я сидел и чувствовал, как трясёт вцепившуюся в мою руку Любу. Как самого меня тогда в Крыму, когда я вцеплялся в руку Олега. И я вспоминал горькие слова Олега, сказанные им тогда про Бога: “Кто мы для Него? Люди, созданные по Его Образу и подобию, или амёбы, пожирающие друг друга, пауки в банке, бактерии?.. Не знаю…”

Сколько ни умоляла главная героиня жестокого Бога, чтобы он пощадил её мужа, тот оставался неприступным. Только после того, как она, истерзанная маньяками, умерла, только тогда этот Бог “смилостивился”. И – чудовищная концовка: в небе звонят колокола, и исцелившийся, поднявшийся на ноги вдовец умилённо улыбается, слушая этот Божественный звон. Раздающийся в честь его самоотверженной жены.

Люба ещё в кинозале ухватилась за мою руку и стала плакать. И когда мы выходили, так и держала меня за руку и плакала, отворачивая покрасневшее, ставшее беззащитным лицо. Мне хотелось обнять её, но для этого надо было вырвать руку, поэтому я просто бубнил Любе что‑то успокаивающее.

Как я ненавидел в тот момент Сашку и Олега! И как был благодарен им!.. Мне казалось, что после этого фильма мы с Любой уже не сможем быть чужими друг другу. У нас тоже будет большая любовь. Но не такая трагичная, как в кино. Мы тоже оба будем готовы на любую жертву ради друг друга, но этих жертв не понадобится, всё у нас будет хорошо. Меня очень тянуло сказать всё это Любе. Но я не сказал, постеснялся…

Максим

Люба Озерцова

В Максима я влюбилась ещё в начале шестого класса. Сразу после того случая, о котором сам Максим наверняка сразу же забыл, а я буду помнить всю жизнь.

В тот день, в тёплое сентябрьское воскресенье, Светлана Васильевна вывезла наш шестой “Б” “на природу”, в парк на Острове. Мы очень весело проводили время, мальчишки бесились, бегали, боролись, кричали, слегка задирали нас, а мы, девчонки, не очень‑то от них отставали. Светлана Васильевна старалась нам не мешать, не останавливала наши шумные игры, только всё время просила, чтобы мы были “поосторожнее”.

Нам повезло с нашей “классной”. Не то, что “ашникам”. Тем досталась настоящая мымра, хоть и молодая. Как она ненавидела детей и школу! И свою судьбу, из‑за которой ей приходится в школе работать… Орала она так, что слышно было даже в нашем классе, через толстую стенку. Всё время вызывала родителей и только жаловалась, никогда ни про кого не сказала ни единого доброго слова, советовала родителям, даже требовала “срочно принять решительные меры”, иначе “будет поздно”. И некоторые родители – “принимали меры”, причём не только к мальчишкам.

Моя подруга с детского сада Оксана, попавшая в “А” класс, по секрету жаловалась мне и даже плакала, рассказывая, как ещё в прошлом году её мама по требованию “классной Мымры” первый раз в жизни взяла в руки ремень. Из‑за того только, что Оксана тихонько подсказала что‑то своему соседу по парте. И это вызвало истерику “классной”, вызов мамы и последующее “воспитание” дома ремнём. А мальчишкам, тем из‑за неё вообще доставалось дома очень сильно и часто. Неудивительно, что весь их класс всей душой ненавидел свою “руковоительницу”. Из кличек, которые ей придумывали, “Мымра” была, наверное, самой мягкой и приличной.

Наша Светлана Васильевна почти никогда на нас не жаловалась, родителей вызывала редко, даже не вызывала, а приглашала, и не записью в дневнике, а обычно по телефону. И в разговоре с родителями больше хвалила нас, рассказывала, какие мы способные, старательные и добрые, советовала родителям чаще нас, таких хороших, хвалить и не в коем случае не обижать. И мы, особенно девчонки, да и мальчишки тоже, старались ещё больше ей понравиться, стать ещё лучше, чем она о нас говорит.

Бывало, что и Светлана Васильевна повышала на нас голос, когда мы чересчур расходились (а это случалось, потому что её мы нисколько не боялись и чувствовали себя на её уроках “раскованно”). Но никогда не было такого, чтобы она орала на нас с ненавистью, как Мымра на своих “ашников”. Светлана Васильевна любила нас, даже когда мы баловались, и скрыть этого не могла, даже когда пыталась кричать на нас. Поэтому мы всерьёз никогда на неё не обижались. А она на нас – тем более.

Но директриса почему‑то считала именно Мымру образцовой учительницей и классной руководительницей, болеющей за дисциплину и успеваемость в своём классе. А наша Светлана Васильевна якобы “совсем нас распустила, всё добренькой хочет показаться”, и что мы “совсем встали на голову”. Хотя учились мы как раз гораздо лучше “ашников”, и учителя–предметники говорили между собой (а мы, естественно, слышали, разве от нас можно что‑то утаить), что в нашем классе “проводить уроки – одно удовольствие”. Тогда как класс “А” “приучен к палочной дисциплине, к окрикам и угрозам, и только их и понимает, а человеческие отношения с ними наладить невозможно”.

Мы любили выбираться куда‑нибудь с нашей “классной”, и ей, по–моему, тоже это нравилось. Вот и в то воскресенье было здорово, шумно и весело, тепло и солнечно – и на улице, и на душе. Но именно в тот день со мной едва не случилась беда. Когда я вспоминаю про тот случай, мне даже сейчас, спустя несколько лет, становится зябко и пусто внутри.

Мы всё время крутились неподалеку от Светланы Васильевны, рядом с ней было хорошо и интересно, она часто хвалила кого‑нибудь за ловкость или за что‑нибудь ещё, а кому не хочется в одиннадцать лет лишний раз услышать похвалу от любимой учительницы?

Я тоже почти не отходила от неё. Только раз, всего один раз отбежала в сторону, надо было отлучаться “в кустики”.

И столкнулась с маньяком.

Этот мужик давно уже, видно, наблюдал за нами, специально караулил в кустах, ждал, когда кто‑нибудь ему попадётся. Попалась я.

Он сграбастал меня за воротник и каким‑то жутким шёпотом приказал: “Тихо! Тихо, а то придушу. Пошли”. И повёл меня дальше в заросли, уводя от наших ребят, от Светланы Васильевны. И я пошла. Покорно переставляя ставшие слабыми и чужими ноги.

И в этот момент откуда‑то сбоку на нас вылетел Максим. И с ходу радостно заорал:

— Любка! А мы тебя ищем! Мы там ёжика нашли, почти такого же, как твой!

А потом громче:

— Сашка! Сюда! Я нашёл Озерцову!

И тут же появился Сашка и тоже радостно и громко заорал Светлане Васильевне, что “Озерцова нашлась”. Мужик как‑то незаметно, боком отступил в кусты и исчез. Мальчишки так ничего и не поняли, что происходило, сразу забыли про того мужика, и мы вместе побежали смотреть на найденного ёжика. Да я и сама тогда толком ничего не поняла, даже перепугаться как следует не успела. Только потом до меня стало доходить, от какой беды, сам того не заметив, спас меня Максим.

И я влюбилась в Максима.

Мне он ужасно нравился. Незаметный, скромный, очень добрый. Настоящий, не на показ, рыцарь. Другие наши мальчишки тоже в основном были хорошими, не злыми, но с нами, девчонками, не очень церемонились, могли запросто оттолкнуть, когда куда‑нибудь торопились, шутки ради дёрнуть за косичку, засунуть за воротник снежок. Максим никогда этого не делал. Ни со мной, ни с остальными девчонками. Да и не только с девчонками, он вообще никого никогда не обижал. Никогда не дрался, даже когда его задирали, хотя не был ни слабаком, ни трусом. Просто он, хоть и занимался уже тогда Айкидо, не любил драться, не любил бить людей.

Меня Максим совершенно не замечал. Ни меня, ни моей влюблённости. Я обижалась на него, даже плакала иногда потихоньку. Иногда мне очень хотелось признаться ему, написать записку, но я так ни разу на это и не решилась. В нашем классе не считалось зазорным написать мальчику записку с предложением “дружить”, девчонки часто писали такие записки и обсуждали друг с дружкой, кто из них кого из мальчишек “любит”. Но это больше было игрой, а у меня уже тогда всё было очень серьёзно, поэтому я никому своей тайной влюблённости в Максима не выдавала. Не решилась и ему признаться, хотя знала, что он бы ни за что не обидел меня, никому бы об этом не рассказал.

А сам он меня не замечал. В упор. Ни моих взглядов, ни попыток заговорить с ним о чём‑нибудь. Нет, он отвечал, по–хорошему отвечал, не отмахивался, но он ответил бы точно так же любой другой девочке. И мальчику. Я для него ничем не отличалась от всех остальных наших ребят.

Утешало меня тогда только то, что, по моим пристальным наблюдениям, не замечал Максим не только меня, никто вообще из девчонок пока не запал ему в душу. Пока.

И я страшно переживала, боялась, что когда‑нибудь у Максима проснутся чувства к кому‑нибудь, и этим, вернее этой “кем‑то” окажусь не я, а какая‑нибудь другая девчонка. Может быть – просто более смелая, написавшая, например, Максиму записку.

Так я и мучилась до самого восьмого класса. А в восьмом классе, когда после лета мы, загорелые, подросшие и сильно повзрослевшие, встретились в школе, Максим первый раз на меня посмотрел. Я давно, очень давно ждала и мечтала о таком его взгляде на меня, поэтому сразу его заметила. И с обмиранием тоже взглянула на него. А он…

А он, встретившись со мной взглядом, ужасно смутился и торопливо отвёл глаза. Какой же он ещё ребёнок, с нежностью и теплотой думала я о нём. Моя душа ликовала, мне хотелось летать от счастья! Максим меня наконец заметил! Самый лучший, добрый и чистый мальчишка на свете тоже влюбился в меня! Ну, может, пока ещё не совсем влюбился, но влюбится, обязательно влюбится! Такие взгляды просто так не кидают!

Максим действительно влюбился. В меня. “По уши”. Этого нельзя, по–моему, было не заметить. Но он, дурачок, думал, что этого никто не видит, и изо всех сил пытался скрывать свою влюблённость. И что самое интересное, этого действительно никто не замечал, а может, просто не обращали внимания. Кроме меня, конечно, и его друга Сашки.

Со мной Максим вовсе не стал больше общаться, скорее наоборот, меньше. Если раньше он не замечал меня и разговаривал столько же, сколько и со всеми другими, то теперь, наоборот, очень даже стал замечать и старался избегать общения. А когда ему это не удавалось, ужасно смущался, краснел и начинал говорить невпопад. О том, чтобы он пригласил меня в кино или на танец на школьной дискотеке, об этом я и не мечтала. Когда‑нибудь пригласит, обязательно пригласит, а пока мне было и так хорошо. Я знала, как он ко мне относится, и мне этого было пока достаточно.

Жаль только, что о том, что я его тоже люблю, он не догадывался. Вообще‑то он очень чуткий и внимательный, но тут как будто ослеп, а сама я так и не могла решиться рассказать ему о своей любви.

Теперь я уже не очень боялась, что Максима “отобьют” у меня. Он, как и я, явно был однолюбом. Если привязывался к кому‑нибудь, то раз и навсегда. Как к тому же Сашке. Или к своему тренеру по Айкидо. Теперь вот – ко мне… К тому же девчонки Максима не особенно замечали, был он тихим и скромным, а их больше интересовали “яркие личности”, “раскованные” мальчишки, такие, как Сашка. И то, что Максим был не слишком популярен у нас в классе, меня совершенно не огорчало. Он – мой. Он будет моим, только моим, и кого‑то лучше его мне не надо. Вернее, лучше и не бывает, не может быть.

Так и текло время. В сладких, согревающих душу мечтах, в ожидании, когда же Максим повзрослеет настолько, что станет смелее со мной, начнёт со мной разговаривать, признается в своей любви, и мне можно будет признаться в моей. Это было томительно, но очень хорошо – жить в ожидании будущего счастья и быть уверенной, что счастье обязательно наступит…

И всё моментально изменилось, когда в конце 9–го класса Максим совершенно неожиданно для всех подрался с этим отвратительным Бурым. И не просто подрался и побил его, а, как говорили, чуть ли не головой в унитаз засунул.

И некоторые считали, что это – из‑за нашей Лидки…

А эта стерва Лидка вовсе и не возражала против такой версии, многозначительно поднимала глаза к потолку и загадочно ухмылялась. Ей явно доставляло удовольствие, что “из‑за неё” произошла драка, о которой говорит вся школа. И что у этой драки обязательно будет продолжение, потому что Бурый — “шестёрка” самого Тайсона. Бурый был именно “шестёркой”, добровольным рабом, а вовсе не другом Тайсона. Но унизить раба означает унизить и господина. А позволить безнаказанно унизить себя Тайсон не мог.

Лидка прямо млела от всего этого кошмара, ей нисколько не было жалко ни Максима, ни Бурого. Бурого она вообще не очень‑то высоко ставила, только и думала, как бы “наставить ему рога”. Но ей это не очень удавалось. Ревнивый Бурый не спускал с неё глаз, а связываться с ним боялись. Поэтому все ребята как от огня шарахались от стервозной Лидки, старались её не замечать. Неужели Максимка, дурачок, связался с этой гадиной?

Я совершенно не верила в то, что Максим испытывал к Лидке какие‑то нежные чувства. Не потому, что считала, что в эту гадину Лидку невозможно влюбиться. Влюбился же этот Бурый, по–своему, конечно, гнусно как‑то, но всё‑таки влюбился. Просто даже и после драки с Бурым я видела, как Максим украдкой смотрит на меня. А на Лидку вообще не смотрит, она для него – пустое место, в этом я была абсолютно уверена, скрыть такое невозможно, тем более – Максиму, у которого все его переживания буквально на лице написаны.

Но все говорили, что Бурый затеял драку с Максимом из‑за того, что тот ходил с Лидкой в кино. А это вполне могло быть. Лидка могла запросто сама навязаться, а он ведь совершенно не умеет отказывать, тем более девчонке!

Лидка появилась в нашем классе года полтора назад, её перевели из “А” класса. Её мать заявила нашей директрисе, что из‑за постоянных истерик Мымры у её дочки всё время болит голова. Это заявление тоже вызвало истерику, на этот раз директрисы. Но Лидкину мамашу истериками не проймёшь (Лидку, кстати, – тоже, никакая голова у неё не болела, просто её мамаша не хотела, чтобы Лидка училась в одном классе с Бурым). Мамаша пригрозила директрисе, что будет жаловаться в “районо” и выше. А боязнь начальства у нашей директрисы – единственное слабое место, поэтому Лидку тут же перевели к нам.

Но и после этого “отношения” Лидки с Бурым вовсе не прекратилась. И сейчас эта гадина из‑за своего сволочного характера “подставила” Максима.

Что же теперь будет?! Ведь про этого Тайсона чего только не говорят! В основном – врут, наверное. Но что‑то ведь и правда, не зря же его так все боятся! Что же делать?! Ведь он может искалечить Максима!

Весь день я тогда сидела как на иголках и думала, думала, что же теперь делать. Максиму, я это видела, тоже было очень тяжело. Он держался, не подавал вида, но явно понимал, что ничего хорошего его впереди не ждёт. Вокруг даже спорили, на сколько недель уложит его в больницу Тайсон, успеет ли Максим выйти из больницы до экзаменов. Мне просто плохо становилось от таких разговоров. И самое страшное, что я ничего не могла придумать, как избавить Максима от этой беды. Рассказать Светлане Васильевне? Директрисе? Это Максима не спасёт, только хуже ещё будет, драку этим можно только отсрочить, самое большее – на пару дней, а потом они всё равно подерутся, и ненависть Тайсона только больше будет.

В конце концов я решила, что скажу тренеру Максима, Олегу Ивановичу, я его знала чуть–чуть, водила к нему в клуб своего братишку. Димка через две недели бросил занятия, лентяем оказался… А Олега Ивановича я хорошо запомнила. И сейчас решила, что он обязательно поможет, или хотя бы посоветует что‑нибудь. Ведь Максим – его ученик! И Максим очень привязан к нему, я это по его разговорам с Сашкой, обрывки которых иногда слышу, давно поняла. А чуткий и добрый Максим к плохому человеку не мог привязаться.

После уроков я, даже не заходя домой, отправилась в спортзал. Двери были ещё закрыты, Олег Иванович почему‑то задерживался. Шумные малыши гонялись друг за другом, на них не очень строго, больше для вида покрикивали заботливые бабушки. Засмотревшись на малышовую возню, я задумалась о чём‑то.

И невольно вздрогнула, когда сзади на плечо легла чья‑то рука.

— Ночной Дозор. Выйти из Сумрака!

Это был Сашка. Как это он умудрился подкрасться так незаметно?

— Дурак! Напугал ведь! Что ты припёрся сюда? Сегодня ведь “малышовый день“1

Сашка занимался здесь вместе с Максимом, но сегодня в самом деле Олег Иванович тренировал только самую младшую группу.

И вдруг я поняла, что Сашка “припёрся” сюда для того же, для чего и я.

А Сашка продолжал дурачиться, пытаясь за шутливым тоном скрыть тревогу. Которая терзала его ничуть не меньше, чем меня.

— Напугал, значит? Опасаетесь, значит, госпожа Озерцова, Ночного Дозора… Так, так… Странно это и наводит на некоторые размышления. О вашей второй, неафишируемой натуре…

— Балабол! Сашка, ты скажи лучше, ты тоже из‑за Максима пришёл? Ну серьёзно?

Спрашивать было не обязательно. И так было всё ясно. Не мог Сашка не попытаться выручить из беды друга. А иного способа выручить, чем поговорить с их с Максимом тренером, пожалуй что и не было.

— А если серьёзно, топай домой Любка. Тебя здесь только не хватало. Топай, не бойся. Я сам всё объясню Олегу.

— Он поможет, как ты думаешь?

— Обязательно. Не бойся. Я потом позвоню тебе. Давай, топай!

— Сашенька, ты только обязательно позвони, ладно? Не забудь!

И я “потопала”…

Но не сразу домой, немного отошла и незаметно вернулась. И увидела, как подошёл Олег Иванович, открыл двери зала, запустил малышню с бабушками и мамами внутрь, а сам задержался у входа и внимательно слушал Сашку, который что‑то говорил ему, размахивая руками. Потом он коротко что‑то ответил, улыбнулся, хлопнул Сашку по плечу и зашёл внутрь. У меня немного отлегло от сердца. Наверняка он пообещал Сашке, что поможет, значит так оно и должно быть.

А потом и Сашка позвонил, как обещал, подтвердил, что будет всё в порядке.

Но всё равно тревога у меня не прошла, завтрашнего дня я ожидала со страхом. Предстояла сложная контрольная по химии, но я так и не смогла подготовиться, ничего не лезло в голову. Какая там химия, когда Максиму грозит беда!

На следующий день я сразу заметила, что с Максимом что‑то произошло со вчерашнего дня, он внутренне как‑то неузнаваемо изменился, стал увереннее, сильнее, какая‑то отчаянность в нём появилась, азартная злость, чего раньше и в помине не было. Он уже не был тем ребёнком, каким был ещё вчера, даже после удачной для него драки с Бурым. Сегодня в нём чувствовалась настоящая мужская сила, грозная и суровая.

И мне неожиданно подумалось, что ещё неизвестно, кому именно грозит больница на несколько недель – Максиму или самому Тайсону.

Нельзя сказать, что меня очень уж обрадовали эти перемены в Максиме. Вместе с появлением особой внутренней силы у него как будто исчезло что‑то такое, что мне было очень в нём дорого. Раньше он был совершенно неспособен причинить кому‑нибудь боль, не мог ударить человека. А теперь – мог. Не любого, конечно, а только какого‑нибудь гада, только в драке, которой всё равно не избежать. Но мне было очень почему‑то обидно, что добрый и мягкий мальчишка не смог остаться таким и дальше, что ему пришлось научиться быть жестоким.

Я ругала себя за глупость, говорила себе, а что, лучше было бы, если бы он остался таким же безобидным и добрым, но инвалидом в больнице? Нет, конечно нет, это очень хорошо, что он почувствовал в себе силу.

Но мне всё равно было почему‑то обидно…

На большой перемене Максим неожиданно опять подрался. Не с Тайсоном, а с другим членом их шайки, с Питоном. Да так подрался, что пришлось вызывать для Питона скорую.

Это было совсем плохо. Я чувствовала, что к Максиму приближается беда. И ничем не могла ему помочь! Как назло, даже мобильник сегодня дома забыла!

Всё же нужно было что‑то делать. Я отпросилась на уроке алгебры “выйти” и побежала вниз, где дежурил пожилой охранник Виктор Семёнович, попросила у него разрешения позвонить с его мобильника. Я заранее была готова расплакаться, услышав отказ, но Виктор Семёнович, взглянув на меня, не сказав ни слова, протянул свой телефон.

Я позвонила сама себе, на собственный забытый дома телефон. Дома сегодня оставался братишка, он немного приболел (а может, и симульнул, с него станется) и отпросился у мамы не ходить в школу. Я слушала бесконечные длинные гудки, холодея от страха. А вдруг Димка не возьмёт мой телефон? А своего у него ещё не было.

Наконец в трубке раздался настороженный голос брата.

— Алё?

— Димка, Димочка, это я! Димулька, у меня просьба огромная к тебе, сделай, пожалуйста, это срочно!

— А что надо‑то?

Удивлённый Димка не спешил соглашаться, лентяюга и вредина он был тот ещё, чтобы вот так, с ходу, согласиться выполнить мою просьбу. Хорошо хоть, что вообще трубку не бросил. Но это могло случиться в любой момент.

— Димулечка, братик любимый! – отчаянно взмолилась я. – Ну пожалуйста! Я же тебя никогда почти ни о чём не прошу.

Брат, видимо, почувствовал, что я готова вот–вот разреветься, и ему стало меня жалко.

— Ну… Я постараюсь. Говори, что надо‑то. Да не верещи, всё сделаю, спокойно объясни только.

Я собралась с духом и как можно спокойнее попросила Димку найти старое объявление о наборе в секцию Айкидо, продиктовать номер телефона. Димка, молодчина, мгновенно нашёл и продиктовал. Даже ничего спрашивать на стал, хотя я до замирания сердца боялась, что он, решив, что его опять хотят запихнуть в секцию к Олегу Ивановичу, всё‑таки бросит трубку.

Теперь – самое главное. Слабея от страха, я набрала продиктованный братом номер.

Олег Иванович ответил сразу. И я шёпотом, чтобы Виктор Семёнович не слышал, рассказала про происшествие с Питоном.

Олег Иванович выслушал, поблагодарил, пообещал, что всё разузнает и примет меры, чтобы помочь Максиму и в этой проблеме. Потом он сказал, искренне так, тепло: “Спасибо тебе, Люба, хороший ты человек. Не переживай, всё будет в порядке”.

Только вернув телефон охраннику, я ахнула про себя. А откуда Олег Иванович узнал моё имя? Ведь я не представлялась. Узнал по голосу? Значит, запомнил голос ещё с того раза, когда в сентябре приводила к нему своего малого? Ну и память! Но ведь я и тогда, кажется, имя своё не называла…

В конце концов, продолжая уже на уроке размышлять над этим, я поняла, что он просто меня “вычислил”. И что про меня, про то, как относится ко мне Максим, а может, и как я отношусь к Максиму, он узнал от Сашки, этот‑то наверняка обо всём давно догадался и рассказал Олегу Ивановичу.

Но злости на болтуна Сашку я не чувствовала, на него вообще трудно было злиться, он, несмотря на все свои выходки, был такой же доброй душой, как и Максим. Не случайно они так крепко дружили. Я даже благодарность какую‑то к Сашке почувствовала. Теперь вот и Олег Иванович знает про меня, знает про моё отношение к Максиму. Только сам Максим пока ни о чём ещё не догадывается…

Сашка всё время шептался о чём‑то с Максимом, и Светлана Васильевна, проводившая урок, наконец не выдержала, сделала им замечание и даже сказала, чтобы Максим пересел к Сорокину. И Максим пересел! К Сорокину! Вместо того, чтобы просто извиниться! И теперь мне, чтобы увидеть Максима, нужно было поворачиваться назад, тогда как раньше могла смотреть на него хоть весь урок подряд.

Сначала я ужасно расстроилась. Но когда первый раз, не удержавшись, обернулась к Максиму, то встретилась с его взглядом. И Максим, как обычно в таких случаях, торопливо и смущённо отвёл глаза, сделал вид, что что‑то небывало интересное увидел в своей тетради. Он всё такой же! Робкий и чистый мальчик, что из того, что он так отчаянно и жестоко лупит эту шпану, которая сама же к нему привязалась! И пересел он из‑за меня! Чтобы ему удобнее было глядеть на меня!

И потом, сколько я ни пыталась себя сдерживать, ещё много раз оборачивалась, чтобы взглянуть на Максима, и на алгебре, и на других уроках (хорошо ещё, что не я одна, многие оборачивались посмотреть на героя дня). И сколько я ни оборачивалась, всё время встречалась со взглядом Максима. И он каждый раз смущался и утыкался в тетрадь. А у меня внутри теплело от нестерпимой нежности, а сердце сжималось от страха за него. Олег Иванович обещал, что всё будет хорошо, я ему верила, но всё равно было очень страшно…

А после уроков была драка… О которой ещё долго потом судачили в школе. Драка, после которой грозный Тайсон тоже попал в больницу.

Но и Максиму очень сильно досталось. С виду – даже гораздо больше, чем Тайсону. У Тайсона ни одного синяка на лице не было, а на лицо Максима страшно было взглянуть. Просто распухшая залитая кровью маска, а не лицо… Я близко не стала к нему подходить. Вряд ли бы ему понравилось, если бы девочка, на которую он так смотрит, увидела его страшно избитым и шатающимся от слабости. Ему, как и любому мужчине хотелось, конечно, всегда выглядеть сильным, особенно в глазах любимой…

Сашка, молодец, ни на шаг не отходил от Максима, поддерживал его, отгонял чересчур любопытных. Когда они с Максимом пошли домой, им прямо возле школы вышли навстречу мама Максима и Олег Иванович.

Бедная тётя Марина! Даже не представляю, что она пережила, увидев сына таким. Я наблюдала за ними издалека, меня никто, кроме Олега Ивановича, не заметил. Олег Иванович поговорил о чём‑то с Сашкой, потом стал успокаивать маму Максима.

А потом к ним притопала директриса… С нашей “классной” и завучихой. Противный голос директрисы был такой пронзительный, что даже я слышала кое‑что. Ох и сволочь директриса! Как она старалась вообще добить маму Максима! Хорошо, что Олег Иванович был рядом…

А когда Максим с мамой, Олег Иванович и Сашка ушли, гадина–директриса накинулась на нашу Светлану Васильевну. Ей просто обязательно надо было хоть кого‑нибудь довести до нервного срыва! Не вышло одного – так другого! Иначе эта жирная хавронья просто лопнула бы от злости! И Светлану Васильевну она всё‑таки довела до слёз! И ушла, немного удовлетворённая. А я подбежала к нашей “классной” и стала пытаться утешать её.

— Светлана Васильевна! Ну не надо! Ну что вы расстраиваетесь из‑за этой… дуры!

Я вообще‑то хотела употребить словцо покрепче, чем “дура”, но Светлана Васильевна ужаснулась и этому слову. Как будто директрису можно умной назвать! Хотя, пожалуй, всё‑таки можно. Сволочь она, гадина, садистка, фашистка, но явно не дура. Это я – дура…

— Любочка! Что ты такое говоришь! Разве можно так про взрослого человека! Лариса Викторовна вовсе не дура…

— Зато – сволочь!

— Люба!! Немедленно прекрати! Ну нельзя же так! Ты вроде утешить меня хочешь, а ещё только хуже делаешь… Господи! Что же это за жизнь такая…

И Светлана Васильевна ещё сильнее заплакала. Я обняла её и тоже заплакала, уговаривая, чтобы она перестала. А она – меня… Так мы стояли в обнимку и ревели. Долго ревели. Но потом я немного успокоилась, стало легче. Светлане Васильевне – вроде тоже.

А потом… А потом она стала меня воспитывать, объяснять, какая директриса замечательная и как она хочет, чтобы всё в школе было хорошо, поэтому она и строгая, поэтому иногда и ошибается.

Я стояла и кивала. Спорить было бесполезно. И зачем только взрослые врут? Даже такие хорошие, как Светлана Васильевна? Даже когда сами же и не надеются, что в это их беспомощное враньё хоть кто‑нибудь поверит.

Враньё, везде враньё. Нельзя подросткам называть взрослых сволочами, даже если те другого названия ну никак не заслуживают. А почему нельзя? Таких невежливых подростков надо обязательно воспитывать, объяснять им, что они не правы. Для чего это надо? Зачем, кому это нужно, чтобы Светлана Васильевна врала мне, а я ей кивала, чтобы не обидеть, то есть тоже врала, что соглашаюсь с ней? Зачем нам врать друг другу, отлично зная друг о друге, что мы врём? Из‑за вежливости? Но почему вежливость обязательно должна быть лицемерной, лживой?

Но вот “воспитательная беседа” была наконец закончена, Светлана Васильевна облегчённо вздохнула (всё‑таки нелегко её было заставлять себя врать) и попрощалась со мной.

А я побрела домой… Вроде бы всё закончилось относительно хорошо, но на душе было почему‑то ужасно паршиво. Всякие мысли нехорошие в голову лезли. Что будет с Максимом? Со Светланой Васильевной? А вдруг Максим меня разлюбит? Раньше‑то наши девчонки его и не замечали, а сейчас он – в центре внимания, не только нашего класса, а и всей школы… Эта противная Лидка явно приставать к нему начнёт, ведь как ни крути, всё из‑за неё началось… Она уже сегодня всем уши прожужжала, что Максим “дерётся за честь дамы”.

На Лидкины слова никто особого внимания не обращал. Какая там “дама”, какая там у неё “честь”! Да и не из‑за неё вовсе Максим дерётся, а просто пристают к нему, вот он и отбивается…. Но как сам‑то Максим к этим Лидкиным словам отнесётся? Ведь он же просто не сможет отмахнуться и послать подальше, даже Лидку не сможет! Вдруг ей удастся закрутить Максиму голову, убедить его, что он её рыцарь, значит должен и дальше защищать её “честь”, быть с ней…

Думать об этом было просто невыносимо, но и не думать я не могла. Хорошо ещё, что дома был Димка, и поэтому всё, естественно, было перевёрнуто кверху дном. И пока я ругалась со своим малым и наводила порядок, хоть немного отвлеклась от тревожных мыслей.

На следующий день в школу не пришли ни Максим, ни Тайсон. Тайсон был в больнице, Максим – дома. Девчонки судачили на переменах обо всём этом и наперебой признавались друг дружке, как они давно любят Максима! Чуть не до ссор иногда доходило, когда выясняли, кто из них раньше в него влюбился и потому имеет на него больше прав. Прямо как в очереди какой‑нибудь, кто раньше занял… Лидка ходила с гордо поднятой головой и презрительно поглядывала на девчоночью “очередь”, иногда делая какое‑нибудь ехидное замечание типа: “Любите‑то вы его все, а дрался он из‑за одной меня…”

Только я одна, дура, молчала… А что бы я могла сказать? То же самое, что и все, что давно люблю Максима?

После четвёртого урока у меня состоялся неприятный разговор с Оксаной. Оксанка, наверное, была единственным человеком, которому я давно уже призналась в своей любви к Максиму. Училась она в 9–м “А”, вместе с Бурым. Некоторые девчонки из 9–го “А” тоже вступили в борьбу “за право обладания” Максимом, но Оксанка в этом не участвовала. Из‑за этого я к ней какую‑то даже благодарность почувствовала, она мне как будто ещё ближе стала.

Поэтому я не стала её перебивать и отмахиваться, когда она трагическим голосом попросила разрешения “дать мне совет”. Ужасно не люблю, когда мне “советы” дают, особенно когда при этом так жалеюще и одновременно требовательно на меня смотрят. Дескать, у тебя ужасно всё плохо, и ты, дура, совершенно с этим не сможешь справиться без моего мудрого совета, попробуй только откажись его выполнить, кровная обида будет на всю жизнь… Поэтому я стараюсь всегда избегать выслушивать советы, но Оксанку я решилась выслушать.

Оксанка только усилила мои тревоги и подозрения.

— Идиотка ты, Любочка…

— А ты – змеючка, Оксаночка! Почему это я идиотка?

— Потому что только полная идиотка может своё счастье прокакать! За твоим Максом все школьные метёлки в очередь встали, а ты ухо об ухо не ударила…

— А что я могу сделать?

— Ты? Ты, Любочка, пожалуй, ничего не можешь. Но если бы ты была не такой идиоткой, то стала бы драться за Макса.

— Драться? В каком смысле? С кем драться?

Оксанка закатила глаза, вздохнула тяжело от моей непроходимой тупости. Но она считала меня, тупицу, своей подругой. Поэтому, набравшись терпения, принялась объяснять.

— Драться, Любаша, надо со всеми! Со всеми, кто на Макса облизывается! А начать надо с Лидки! Эта сучка на всё пойдёт, чтобы Максовой тёлкой стать! Она и в постель его затащит, ей такое не впервой! Очень даже не впервой…

Оксанка очень пристально посмотрела мне в глаза, желая удостовериться, что моего скудного умишка хватило, чтобы осознать всю серьёзность нависшей угрозы. Я еле дышала, как вздёрнутая на крючке рыба, Оксанка удовлетворённо кивнула и продолжила:

— А после постели – всё, Максим окажется “на крючке”, и Лидка эта умрёт, но с крючка его не отпустит. Что угодно сделает, беременностью будет шантажировать, угрожать, что с собой покончит. Да ты же Лидку не хуже меня знаешь!.. Что? Максим откажется ложиться в постель к Лидке?! Ну ты, мать, совсем свихнулась от переживаний! Да какой же парень от этого откажется?! Разве что дефективный какой‑нибудь…

— Ты врёшь всё! Максим – не предатель! Он умеет хранить верность!

Оксанка посмотрела на меня как на безнадёжно больную. Со смесью жалости и брезгливости.

— Верность? Какая верность‑то?! Кому?! Да он хоть знает, что ты по нему сохнешь? Ты ведь, дура, так до сих пор ничего ему и не сказала! Он тоже по тебе сохнет? Ну, допустим. И ты что, думаешь, надолго его хватит? Тем более, столько готовых “утешить” его вокруг появилось! Думаешь, Лидка парня “утешить” не сможет?..

Я разрыдалась, не выдержала. И чем больше пыталась сдержать слёзы, тем сильнее они лились.

— Ну, не реви! Не реви, дура, я сказала! Как “что делать”?! Да я же сказала, что! Разинь уши пошире, последний раз повторяю! Драться! В каком смысле? В прямом! С Лидкой – в прямом! Что значит, “не умею”? Да тебе и не надо её в больницу отправлять, морду поцарапай ей, да волосы чуть–чуть повырывай, с неё и довольно будет! Наглость её – только до тех пор, пока на кого‑нибудь наглее себя не нарвётся!

— Я – не наглее её…

Оксанка аж покраснела от негодования. И от брезгливости, которая явно пересиливала уже жалость ко мне.

— Ну ты и ду–у-у–ра–а!.. Ладно, скромница ты моя ненаглядная, я пошла, уговаривать тебя не собираюсь. Всё. Не говори только потом, что тебя не предупреждали…

А на следующей перемене я и в самом деле подралась с Лидкой. В самом деле вцепилась в волосы и изодрала в кровь её смазливую “морду”. Не знаю, Оксанкин ли разговор на меня так подействовал или я и без этого разговора тоже бы не выдержала, услышав, как Лидка с гнусной улыбочкой принялась рассказывать про свои планы “навестить” сегодня Максима. И “заодно проверить, каков он в постели”.

Девчонки с округлившимися от испуга глазами молча слушали эти Лидкины слова. Всё‑таки нам ещё даже пятнадцать не всем исполнилось, таких “прошедших огонь и воду”, как Лидка, больше у нас в классе и не было ни одной. Поэтому все “влюблённые” разом умолкли, когда слово взяла “опытная мадам”. И я тоже молчала. А потом так же молча неожиданно даже для себя бросилась на Лидку…

Девчонки нас тут же растащили, но “фэйс” Лидке я успела покарябать. А через минуту, когда я только–только переставала реветь после драки, ко мне подлетел красный от ярости Бурый и грубо рванул за локоть.

— Тебе что, курица, жить надоело?! Может тебе…

Чем именно собирался мне угрожать Бурый, договорить он не успел. Сашка, тоже оказавшийся рядом, молча развернул его за плечи к себе спиной и очень сильно ударил коленом под зад. Так, что Бурый полетел головой вперёд и едва устоял на ногах. Он яростно обернулся и… тут же остановился. Как будто укололся о Сашкин взгляд. И вся его ярость тут же сдулась, как воздух из проколотого шарика.

Все знали, что Сашка занимается Айкидо вместе с Максимом и, значит, тоже, наверное, умеет драться. Сашка, правда, ещё ни с кем не дрался всерьёз. Но так ведь и Максим тоже до позавчерашнего дня не дрался! Но Бурый, мне кажется, испугался не только Сашку. Наверняка он вспомнил, что Сашка – друг Максима. Не “шестёрка”, а именно друг. А Максима шпана опасалась теперь не меньше, чем своего бывшего вожака, свергнутого Максимом. И задевать друзей Максима, Бурый это мгновенно понял, было ещё опаснее, чем самого Максима…

Сашка ещё добавил Бурому страху, начав разговаривать с ним издевательски–участливым тоном:

— Что? Ты что‑то хочешь мне сказать? Нет? А может, Любе что‑то хочешь сказать? Тоже уже ничего не хочешь? Точно? А то – говори. Я внимательно выслушаю. И отвечу. Может, ты чем‑нибудь недоволен? Ты не стесняйся, если недоволен, то так и скажи, дескать, “Саша, я недоволен, что ты ударил меня коленом по жопе, прошу тебя, никогда не делай так больше”. И я тогда не буду больше бить тебя (коленом по жопе). И постараюсь сделать так, чтобы ты был всем доволен. На всю оставшуюся жизнь. Уже и так всем доволен? Точно? А то – смотри, обращайся, если что. Чем смогу – помогу.

Бурый ушёл, затравленно оглядываясь, как побитая собака. А Сашка сказал мне, чтобы я ничего не боялась, Бурый больше не сунется. И что я – молодец, что он и не знал даже, что я так лихо драться умею. И уже серьёзно сказал спасибо, что я помогла избавить его друга от проблем с надоедливой Лидкой.

Откуда только он узнал про “проблемы с Лидкой”? Неужели от кого‑то из девчонок? Очень даже может быть. На просьбу “Сашеньки” рассказать что‑то мало кто из девчонок не откликнется…

А потом Сашка во всеуслышанье заявил (Лидка, всё ещё ревущая из‑за своей попорченной морды и из‑за трусости Бурого, тоже слышала), что к Максиму пока приходить домой будет только он, что нечего тревожить человека зря. И спросил, есть ли у кого‑нибудь возражения. Точно таким же внимательно–участливым тоном, каким спрашивал у Бурого, доволен ли тот ударом “по жопе”. Возражений не было. Ни у кого. В том числе и у Лидки.

Ещё через пару дней Сашка потихоньку сказал мне, что завтра Максим, скорее всего, придёт уже в школу, хотя синяки ещё не прошли. И спросил, не хочу ли я проведать его сегодня?

Я – хотела, очень хотела. Но было страшно в этом признаться. Даже Сашке. Но он – молодец, не стал дожидаться, пока я справлюсь со своими терзаниями, сказал, что решено, сразу после уроков идём. Что это – ненадолго, с голоду умереть не успеем, а если что – Максим “покормит чаем”.

И мы пошли. И пили чай, и разговаривали, все втроём. Даже Максим, сначала как обычно засмущавшийся, потом разговорился и болтал не меньше меня и Сашки. И пушистая бело–рыжая красавица–кошка, ласково урчала для нас с холодильника.

Было хорошо…

А на следующий день был подстроенный Сашкой поход в кино…

Бедный Максим! Что ему пришлось пережить! Ну, Сашка! Неужели он видел этот фильм и специально нас на него направил?! С него станется и такое, он сторонник “радикальных методов преодоления стеснительности”. Да и в самом деле, посмотреть с девчонкой такой фильм и после этого бояться встретиться с ней взглядом… Это было бы уже просто смешно.

Фильм был хороший (несмотря на постельные сцены), но какой‑то очень уж жестокий, тяжёлый. Я в конце даже не выдержала, заплакала от этой беспросветной жестокости, жестокости всех, даже Бога… Вернее, не самого Бога, конечно, а каким представляла Его главная героиня.

Я чувствовала, что Максиму всё время хочется обнять меня. Чтобы успокоить, чтобы мне не было так страшно. Может быть, он и решился бы, но я, дура, от страха вцепилась в его руку и не отпускала до самого конца. А вырывать руку он, естественно, не стал.

Я плакала и когда мы вышли из зрительного зала. Но, странное дело, вместе со слезами быстро ушло напряжение, страх, и стало хорошо и светло на душе. Я была благодарна Сашке, что он направил нас на этот фильм. После этого фильма, после того, что мы вместе с Максимом увидели и пережили, я чувствовала, что мы уже стали совсем не чужие друг другу. Я чувствовала, что теперь Максим – действительно мой, и уже никакая Лидка его не сможет отнять у меня…

И потом всё было хорошо до самого конца учебного года и начала экзаменов. Мы с Максимом стали сидеть за одной партой, часто ходили куда‑нибудь: в кино, на выставки, просто гуляли, тем более, что вечера уже были по–летнему тёплыми. Мы говорили с ним и не могли наговориться, как будто восполняли то своё молчание, которое длилось так бесконечно долго.

Нельзя сказать, что стеснительность Максима совершенно прошла. Хотя мы чувствовали себя друг с другом гораздо свободнее, и Максим уже не боялся оставаться со мной наедине, но, например, поцеловать меня он так ни разу и не решился, хотя я видела, как ему этого хочется.

Но я не расстраивалась, не подгоняла события, мне было и так хорошо. Хорошо было быть рядом с ним, говорить ему что‑нибудь, не бояться даже какую‑нибудь чушь сказать, знать, что он всё равно внимательно выслушает и не будет смеяться. А если и засмеётся, то совсем не обидно, а так, что я тоже буду до слёз хохотать над собственными словами.

А совсем незадолго до экзаменов он решился показать мне свои картины, на которых была… я. У меня просто язык отнялся от восхищения. Мне даже страшно стало, какой он, оказывается, талантливый, и как, оказывается, он меня любит. Что любит, и любит сильно, по–настоящему, это я давно знала, но что так…

Максим ужасно много знал всякого интересного, рассказывал мне о прочитанных книгах, разные красивые легенды, сказки. Много рассказывал про летние лагеря в Крыму, про походы с Олегом Ивановичем, про Море, песни Барда. Про Бухту.

Я попросила как‑то показать фотографии Бухты. Максим уже полез за фотоальбомом, но потом поставил его на место. Сказал, что понять, какова эта волшебная Бухта, по фотографиям невозможно.

И Максим, вдохновившись, тут же нарисовал Бухту. Прямо у меня на глазах. Быстрыми, размашистыми ударами кисти. И я видела, как на холсте возникало Чудо.

Сначала не было видно ничего, кроме беспорядочных мазков, цветового хаоса, какой‑то грубой, как мне показалось, мазни. Но Максим продолжал невероятно быстро работать, увлечённо выписывая всё новые и новые детали. И вдруг исчез холст, а я услышала, как, ударившись о прибрежные скалы, певучими звонкими ручейками рассыпалась морская волна, увидела, как закатное солнце ярким взрывом вырвалось из плена набегающих на него облаков…

Волшебной была не только Бухта, нарисованная Максимом, волшебной казалась сама картина.

Причудливые облака на тревожном закатном небе виделись одновременно грозными, неприступными скалами, обрывистыми утёсами. И не только виделись, но и были. И с этих фантастических облачных утёсов низвергались в море кипящие, белые от пены водопады. У подножия сказочных скал виднелась скрытая дымкой какая‑то растительность. Она как будто парила прямо в небе, отделённая от моря пустотой, за которой очень далеко тоже были облака, но уже совсем другие… А облака–скалы, громоздящиеся над Бухтой, казались и чудовищно тяжёлыми, каменно–твёрдыми, и в то же самое время невесомыми, летучими, мягкими как пух. В одной из небесных скал–облаков была видна сквозная арка, через которую вырывался бешеный водный поток, а остроконечная вершина этой скалы, уходящая высоко в небо, венчалась языком пламени. Это облако было не только скалой, это была ещё и гигантская свеча, парящая в предгрозовом небе!

В этой картине сошлось множество совершенно разных миров, фантастических реальностей, которые причудливо переплелись друг с другом, образовав сказку. Прекрасную и тревожную.

Мне показалось, что если долго смотреть на нарисованную Максимом Бухту, можно оказаться ТАМ, в одном из этих миров, раствориться в этом чарующем, неуловимо гармоничном хаосе мироздания.

Я сказала об этом Максиму. А он как‑то странно взглянул на меня. И пошутил, что, возможно, это вовсе не показалось мне, а так на самом деле и есть.

На миг мне стало жутковато. Даже страшно. За Максима. Который, очень уж серьёзно говорил о том, что действительно можно ступить на перекрёсток миров и оказаться где‑то очень далеко.

Потом он засмеялся, наваждение схлынуло, и я тоже засмеялась над его шуткой. С облегчением.

Но какой‑то осадок, какая‑то тень той внезапно повеявшей от картины жути всё же осталась, не развеялось до конца.

Потом про этот случай я забыла. Почти забыла. Кто бы мог подумать, что это так серьёзно…

У нас ведь и после этого случая с нарисованной Бухтой всё шло хорошо.

До того самого момента, когда эта дура Оксанка уговорила меня, чтобы я познакомилась с Кириллом. Вернее, дура – не она, а я. Из‑за того, что дала себя уговорить…

Я, идиотка, похвасталась Оксанке, как хорошо мне сейчас с Максимом. И та опять завела старую свою песню, что за любовь, за любимого надо если не драться, то бороться. С кем? А неважно. Но бороться надо.

Что Лидку я от Максима отвадила – молодец. Но это – только начало борьбы. Иметь такого парня, как Максим, – дело очень трудное и рискованное, сама знаешь, сколько вокруг кобыл, которые только и метают о том, как бы его окрутить. Поэтому за любовь Максима надо бороться. Что значит “не с кем”? Это сейчас, может быть, не с кем. А что будет завтра – этого даже он не знает, а ты – и подавно. Ты что, мать, себя такой неотразимой считаешь, что твой Максим и не взглянет ни на кого, кроме тебя? Ещё как взглянет, даже и не сомневайся! Ещё локти кусать себе будешь, что меня не послушала! Что значит, “что делать”? Я же тебе только об этом и талдычу! Бороться, Любаша, бороться! Опять заладила своё “с кем?”. Не “с кем”, а “за что”! За любовь! Чтобы она не угасла! Сделай так, чтобы он поревновал немного, помучился! Что значит, “не хочу, чтобы мучился”? А потерять его хочешь? Не бойся, ничего с ним не сделается, мужики только тогда любить и начинают, когда ревность почувствуют!

Я хотела было спросить у Оксанки, давно ли это она в “мужиках” так хорошо разбирается. Но промолчала. И так было ясно. Слова матери своей она повторяла, а у той опыт действительно был. У Оксанки недавно появился новый “папа”, уже четвёртый по счёту. И мама её была уверена, что мужиков она знает хорошо…

Ох, как не хотелось мне слушать Оксану! Как тяжело было на сердце, будто оно уже тогда беду почувствовало! Но я, дура, не стала слушать своё сердце. Потому что казалась Оксанка мне ужасно умной и один раз уже выручила своим предупреждением насчёт Лидки. Ведь даже представить страшно, что бы могло быть, если бы не вцепилась я тогда в рожу этой подлюки Лидки …

В общем, послушалась я Оксанку. Дала познакомить себя с этим самым Кириллом, её двоюродным братом.

Кирилл был старше нас на три года, уже успел закончить школу, поступить на философский факультет университета и поучиться там полгода. Потом, хоть и учился он платно, его выгнали “за академическую неуспеваемость”. Оксанка говорила, что это потому, что ему все завидуют, даже преподаватели, которых он гораздо умнее всех вместе взятых. Он и в самом деле выглядел ужасно взрослым и умным, очень увлекался всякой “эзотерикой” и мог часами говорить о всяких неизвестных официальной науке, но хорошо известных ему, Кириллу, вещах. Не знаю, вправду ли он такой гениальный, но в разговорах он в самом деле просто подавлял меня своей эрудицией.

И Кирилл прицепился ко мне как клещ. Не знаю, зачем уж я нужна была ему, такая соплюха малолетняя, может и правда, как говорила Оксанка, тоже влюбился в меня. Не знаю… Я‑то его точно не любила, даже наоборот, боялась, что ли. Он был какой‑то… Неуютно с ним было. Не то, что с Максимом. Максим старался, чтобы мне рядом с ним было хорошо, а Кирилл старался высмеять, обидно и зло, моё “женское” скудоумие. И вёл себя он так не только со мной, это было сутью его натуры – всё время стараться возвыситься за счёт унижения других.

Кирилл стал провожать меня после школы, помогать готовиться к экзаменам. На самом деле он только мешал, рядом с ним я чувствовала себя безнадёжно тупой, и даже тот материал, который вроде бы хорошо знала, после его объяснений становился совершенно непонятным.

Я могла бы, если бы очень захотела, отвязаться от Кирилла, но я, дура, продолжала слушать Оксану, которая говорила, что всё идёт отлично, Максим мучается и любит всё сильнее и сильнее…

Максим и правда ужасно мучился. Но ничего не делал, чтобы “отбить” меня у Кирилла. Совсем ничего. Ни полсловечка упрёка мне. Ни малейшей попытки поставить на место совсем охамевшего с ним Кирилла, который только что прямым текстом дураком его не называл.

Меня даже зло взяло, ну не умеешь с ним спорить, так побил бы его, что ли! Максим, хоть и был на три года младше Кирилла, вполне бы с ним справился. Но Максим даже не пытался хоть что‑нибудь сделать. До той самой проклятой вечеринки в его квартире…

Решение

Максим Сотников

В тот день, вернее в ту ночь, я принял наконец решение. Решение вступить в бой с этим Любиным ухажёром.

Я долго не мог на это решиться. Мне казалось, что Люба должна была сама с ним разорвать отношения, никакой симпатии к нему она не испытывала, это было совершенно ясно. Непонятно было, зачем вообще она с ним связалась. Просто он прилип, а у Любы не хватило смелости отшить его? Да нет, не похоже что‑то. Кем–кем, но трусихой Люба не была никогда. Не то, что я… Но почему тогда? Почему?..

Неизвестность меня страшно угнетала. Именно неизвестность, а вовсе не ревность. Если бы Люба и правда полюбила его, тогда, может быть, появилась бы и ревность. А так меня просто мучил страх. За Любу, за себя, за нас, за нашу любовь. Что‑то происходило, но я не мог понять, что, хотя наверняка разгадка находилась где‑нибудь на поверхности. Может, я обидел чем‑нибудь её?.. Да нет, вроде бы нет… Хотя – как знать…

Глаза мне открыл Сашка, не выдержавший моих переживаний. Сказал мне для начала, что я полный дурак. С этим я не стал спорить, но попросил объяснить, в чём именно это выражается. И Сашка стал объяснять.

Он был уверен, что Люба, сама ли, или по совету какой‑нибудь дуры–подруги, решила устроить мне проверку. Проверку моей любви. Узнать, на что я могу пойти ради этой любви. Стану ли я вообще бороться – за любовь, за неё, Любу, если у меня появится соперник. А я, дурак, проверку эту позорно проваливаю. Любая женщина или даже девчонка вроде Любы мечтает не только о любви, о любимом, но и о том, чтобы этот любимый готов был сражаться за неё. Чтобы не стоял, как пень, то есть как я, а действовал.

После моего вопроса, как именно мне надо действовать, Сашка посмотрел на меня как на совершенно уже законченного идиота. Которому вообще бесполезно что‑нибудь объяснять. Но потом, видимо, ему стало меня жаль, и он, безнадёжно вздохнув, стал всё‑таки продолжать говорить.

Больше он не называл меня дураком и пнём, а чётко и убедительно разъяснил, что проще и надёжнее всего спасти нашу с Любой любовь – это встретить где‑нибудь в безлюдном месте Кирилла и потребовать от него, чтобы он исчез для нас навсегда. А станет вякать – набить морду. Ничего, что неинтеллигентно, зато надёжно.

И не надо его, как Тайсона, сильно бить. Достаточно пары пощёчин позвонче, и этот хмырь усохнет. Он только болтать и умеет, а так – он обычный трус и подлец. Связался с малолеткой, зная, что у неё есть я. К тому же ещё и всячески “опускает” меня, унижает в присутствии Любы. Заслужил он по роже? Заслужил. Действуй, блин!

На мой тоскливый вопрос, можно ли как‑нибудь обойтись без мордобоя, Сашка, брезгливо сплюнув, терпеливо разъяснил, что это глупо и сложно, но, в принципе, можно. Главное – вообще хоть что‑то делать. Если же не делать ничего, Люба мне этого не простит.

Вскоре после разговора с Сашкой я попросил совета у Олега.

Найти его было непросто, он куда‑то исчез, отменил летние занятия, отключил мобильник, дома его тоже было не застать. Но в мой день рождения Олег сам нашёл меня. Когда я выскочил из дома за хлебом, наткнулся на него неподалеку от подъезда. Олег явно специально караулил меня, заходить к нам домой он почему‑то не хотел.

Услышав мой вопрос, Олег растерялся. Я чуть ли не первый раз в жизни видел его по–настоящему растерянным. Он, конечно, старался не подавать вида, но был растерян и не знал, что мне посоветовать.

И это было скверно. Олег – не из тех, кто может растеряться из‑за пустяка.

Мне очень хотелось, чтобы Олег подтвердит правильность Сашкиного совета “набить морду”. Тогда всё было бы легко и просто. Плохого Олег не посоветует, и я с очищенной совестью тут же кинулся бы разыскивать Кирилла…

Но Олег после долгого тяжёлого молчания признался в конце концов, что не знает, что я должен делать.

— Набить морду? Может быть. Но будет ли после этого лучше вам с Любой? Чёрт его знает! Да и нужно ли вообще что‑то делать, вот в чём вопрос! Сашка говорит, что нужно? Мне бы его уверенность!

Олег достал из кармана сигареты и закурил. Я молча ахнул. Раньше я такого и вообразить не мог. Олег совершенно не был похож на себя. Что‑то с ним творилось нехорошее. Очень нехорошее. Не связанное со мной. А тут ещё я пристал со своими проблемами…

А Олег опять начал говорить, и с каждым его словом мне становилось всё тоскливее.

— Может, Сашка и прав, не знаю, не берусь судить. Честно говоря, Максимка, у меня была когда‑то очень похожая ситуация. Я мучился, но так ни на что и не решился. Ни морду набить, ни с помощью слов отшить “конкурента”. И в результате свою любовь я потерял. Так что мой опыт положительным никак не назовёшь. Но я не уверен, что если бы я действовал как‑то иначе, было бы лучше. Если любовь умерла, то её уже не воскресить. А если любимой не угрожает опасность, от которой её надо спасать, а просто она устраивает какую‑то дурацкую проверку, стоит ли вообще унижаться, подставлять под эту проверку свою задницу? Может, лучше подождать и выяснить, что для неё важнее, любовь к тебе или дурацкое желание без твоего на то согласие тебя проверить? В общем, не знаю я, Максим, решай сам. Извини, малыш, но я правда ничем не могу тебе помочь в этот раз…

Потом Олег вспомнил про мой день рождения, заставил себя улыбнуться, поздравил, достал из сумки диск с записями песен Барда и подарил. Может, дескать, песни Яцика помогут принять какое‑нибудь решение.

Я, забыв про хлеб, кинулся домой и сразу засунул диск в компьютер, объяснив маме, что это – подарок Олега. Вообще‑то надо было готовиться к последнему экзамену, из‑за этого экзамена мы с мамой решили, что и день рождения отмечать будем позже, а сейчас – надо готовиться. Со своими переживаниями я сильно запустил учёбу, а совсем уж позориться на экзаменах не хотелось. Но сесть за учебники я в тот вечер не мог.

Мама не стала возражать, только вздохнула, а потом сказала, что папа тоже прислал мне подарок. Какой‑то очень непростой цифровой плеер. Что хотела его вручить после экзамена, но поскольку из‑за Олега подготовка сегодня всё равно рухнула… В общем, держи, дорогое чадо! Постарайся не очень долго, ладно?

Я обрадовался, на компьютере перебросил записи с диска на плеер и надел наушники. Наверное, маме тоже хотелось послушать… Ладно, потом, сейчас я хочу послушать один.

Слушал я записи не один и не два раза. За учебники в тот вечер так и не сел. Когда лёг спать, опять надел наушники. Мама опять вздохнула, жалеюще посмотрела на меня, она знала о моих переживаниях. Отнимать у меня плеер она не стала.

Часть песен были мне совсем незнакомы, а часть я уже слышал раньше, два года назад.

Я слушал, лёжа с открытыми глазами, и вспоминал ночи в Бухте. Когда точно так же лежал в палатке, рядом посапывали спящие ребята, а у меня сна не было ни в одном глазу. Потому что было слышно, как неподалеку возле костра поёт Бард. И от его песен моё сердце сжимается от какой‑то странной тоски, неясной тревоги, предчувствия будущего счастья. И будущего горя. Хотелось плакать и одновременно смеяться…

Сейчас сердце тоже сжималось, только вот смеяться совсем не хотелось. И предчувствия счастья почему‑то не было…

Запись, подаренная Олегом, была сделана не в студии, а во время какого‑то “неформального” застолья, был слышен звон посуды, бульканье разливаемой по стаканам жидкости, доносились обрывки разговоров, шутки, я даже голос Олега узнал.

Большинство песен Бард пел по чьей‑нибудь просьбе. Я знал от Олега, что он очень разборчиво и иногда – очень жёстко относится к людям, и своим другом он называл далеко не каждого. Но в той компании явно собрались его настоящие друзья. И пел он для них “на разрыве аорты”, каждую песню – как будто в последний раз.

Бард как никогда раскрывал душу, а душа его, сколько бы он ни изображал из себя грубияна, хулигана и циника, на самом деле была доброй, по–детски доверчивой и очень ранимой. И он обычно старался спрятать её, скрыть от наглых и бесцеремонных взглядов чужих людей…

Но за тем столом собрались его самые близкие друзья. От которых не нужно было отгораживаться скорлупой.

Нет, Бард вовсе не пытался выставлять напоказ свои чувства, пение его оставалось очень сдержанным, глухой хрипловатый голос скупо выражал эмоции, чаще всего звучал чуть насмешливо, даже в самых невесёлых местах. Бард как будто иронизировал по поводу собственных душевных мук…

Но его переживания выдавала гитара. Которая самозабвенно плакала и смеялась, искренне, не сдерживаясь, кричала от боли и захлёбывалась от счастья… С надрывом рассказывала о Любви, Смерти, Судьбе, Дороге, Мечте, Удаче…

Кому продать иль так отдать Любовь мою?

Кому? Навеки, навсегда?

Кому не страшно в руки взять во тьме… змею?

Змею кому? Кому нужна Беда?

Сложу в мешок души ожог и струпья ран,

Всю боль отдам за старый кнут,

Надежды стон – за лёгкий сон, за сон – обман…

Отдал бы, только не берут.

Эти слова он тоже пел как будто с насмешкой, и слышно было, как слушатели тоже усмехались, кто‑то даже негромко и не очень весело хохотнул. Я тоже почему‑то усмехнулся, хотя сердце надрывалось от боли…

Любовь, Люба… Неужели мне придётся кому‑то тебя отдать? Нет, ни за что! Свою Любовь и даже свою боль, свою Беду я никому не отдам! Моя – значит моя. Но что же делать‑то всё‑таки? Нет советов, нет ответов даже в песнях Барда. Одни только вопросы… А вот, может быть, – это совет? Или намёк?

Я – честный волк. Таких – хоть полк мне скушать – запросто…

Но повезло ему, что он – Ваш добрый пёс.

Вы и меня за пять минут распяли – шо Христа,

Я б Вам свою в записках душу преподнёс…

Я б Вам свою в наколках… телу преподнёс.

Нет. Не то. Не “волк” я. Да и Кирилл уж никак не “пёс” Любин, тем более “добрый пёс”. Он издевается и над ней не меньше, чем надо мной. А может — и больше, меня‑то он не часто видит, а с ней чуть ли не постоянно время проводит…

Может и правда “скушать” этого козла? Для этого и “волком” быть не нужно. Прижать к стенке, как Сашка советует, “набить лицо” слегка… Сильно бить – и не понадобится, после первой же оплеухи от Любы откажется.

Всё легко и просто. Но почему же так мерзко‑то на душе? Почему не могу решиться? Боюсь? Да, похоже, что боюсь. Не Кирилла, конечно. Чего‑то другого.

Ну, допустим, надаю Кириллу по мозгам. А потом что? Обрадуется ли этому Люба? Обрадуется ли тому, что я за неё решил, с кем ей встречаться, а с кем – нет? Как она после этого относиться ко мне будет? Может, как к какому‑нибудь Бурому, который иначе, чем через мордобой удерживать свою “любовь” просто не умеет? А в самом деле, чем тогда я от Бурого буду отличаться? Тем, что сильнее и дерусь лучше?..

В наушниках зазвучала старая, хорошо мне знакомая песня.

С тобой мы встретились, когда

На Тарханкут сошла звезда

Каникула, Каникула,

С волной на бережок легла

И радость жизни мне дала,

Тебя дала, тебя дала…

Я свою Любу–Любовь не на Тарханкуте встретил, конечно. А в собственном классе. Но после Тарханкута, после Бухты. Явно не обошлось всё‑таки без этой воспетой Бардом загадочной звезды, дарящей любовь.

А как Люба смотрела на нарисованную мной Бухту! Она сразу почувствовала сказку, непостижимую загадку Бухты, в которой навсегда растворилась часть моей души. Бухту, озаряемую Свыше, место, в котором переплелись, слились воедино реальность и мечта, свет волшебной звезды и песня Барда о ней.

Но что же делать‑то всё‑таки? Нет ответа в песнях Барда!

Самому надо решать…

И я неожиданно понял, что уже решил.

Давно уже решил, только страшно очень было признаваться себе в этом решении.

Я решил, как и в день драки с Тайсоном, пойти на иай учи.

Приглашу Любу с этим её Кириллом на свой день рождения, когда последний экзамен сдадим, и – будь, что будет. Но я выясню с этим Кириллом отношения, раз и навсегда. И при этом пальцем его не трону, это‑то было бы легче простого, но об этом все, в том числе и я сам, отлично знают. Поэтому это было бы подло с моей стороны – драться с противником, у которого против меня нет шансов.

Нет, я выясню всё без мордобоя, но выясню обязательно, в этом и есть смысл иай учи – выяснить и решить всё сразу, одним движением тела и души, слившихся воедино, движением, в которое вкладываешь всего себя. И проблема в любом случае будет решена. Или я верну свою Любу–любовь, либо потеряю её. Навсегда.

Мне стало легче, когда я, наконец, признался себе в своём страшном решении. И даже почувствовал, что смогу наконец заснуть. Спать оставалось недолго, уже начинало светать… Ну ладно, хоть часок вздремну.

Я выключил папин плеер…

И сразу чуть было не задохнулся от распахнувшейся вокруг меня чёрной, усыпанной мириадами ярких звёзд Пустоты. И от ударившего в лицо пронзительного Космического холода.

Я летел, сидя верхом на хвостатой комете, полыхающей ослепительным голубоватым огнём, а навстречу лупил холодом и смертью бешеный Космический ветер.

Я летел и чувствовал, как Ветер в клочья рвёт и уносит прочь мою одежду, срывает волосы, отрывает кровавыми лоскутами кожу, обдирает мясо с костей… Боли не было, было лишь непередаваемая, оглушающая смесь ужаса и радости, как при первом прыжке–полёте с десятиметровой вышки. Я ощутил себя каким‑то дьявольским байкером из фильма ужасов и закричал навстречу ветру – с яростным вызовом и самозабвенным восторгом. На комете мчался раскалённый встречным Ветром один лишь мой скелет. Скелет, обдираемый как наждаком встречным Ветром, становился всё тоньше и прозрачнее и вскоре исчез совсем. И вместе с остатками своего тела я потерял остатки страха. И ощутил…

Никакими словами нельзя передать, что я ощутил. Нет таких слов. Не придумано.

Я исчез, меня не было нигде, и одновременно я был везде. Я растворился во Вселенной. Я был – сама Вселенная. Я мог всё и не мог ничего. Я был всемогущим Творцом, любая моя мысль, даже невольный обрывок, неясная тень мысли тут же порождала огромные звёздные скопления, галактики, населённые миры, прекрасные и одновременно страшные, наполненные радостью и болью, жизнью и смертью. И при этом я был абсолютно беспомощным, ощущал себя безвольной игрушкой в чьих‑то руках, поскольку сам был не властен над своими мыслями…

Из бездн Космоса на грешную землю меня вернула Лапушка, довольно чувствительно укусив за палец. Я проснулся, но странный сон всё ещё жил во мне, и Лапушка ещё раз вцепилась мне в руку зубами и передними лапами, а задними принялась энергично скрести. От боли и щекотки я проснулся уже окончательно.

С облегчением засмеялся, погладил Лаперузу. Было уже совсем светло, можно было и вставать, но я решил вздремнуть ещё чуточку. Провалился в сон, уже без всяких сновидений, а потом оказалось, что “вздремнул” я чуть ли не до обеда.

Мама не разбудила меня утром, пожалела. Но самое интересное, что шумная и непоседливая Светулька тоже умудрилась меня не разбудить. Я проснулся сам. И увидел, что все мои дорогие девушки (включая Лапку) ходят на цыпочках и разговаривают шёпотом…

Мне стало тепло и хорошо на душе. За любовь моих родных мне вовсе не надо “бороться”. Они и так любят меня. И будут любить всегда, что бы я ни сделал. Любить не потому, что я какой‑нибудь особенный, а просто так, просто потому, что не любить меня они не могут. И этого у меня уже никто никогда не отнимет. Что бы ни произошло завтра …

Уход

Александр Пирогов

Мне до сих пор кажется, что я сумею понять, что же на самом деле произошло тогда на вечеринке. На которой исчез Максим. Что разгадка лежит на самой поверхности, вот ещё чуть–чуть – и я пойму. А когда пойму, смогу помочь.

Уже не раз бывало, что разрозненные обрывки мыслей, наблюдений, догадок, калейдоскопом вертящиеся у меня в голове, вдруг складывались в чёткую и простую до гениальности картинку. Вот только рассмотреть эту картинку ни разу не удалось, я просто не успевал, в следующий миг картинка вновь распадалась на тысячу осколков, которые устраивали бешеный беспорядочный танец.

Но я всё равно не теряю надежды. Надо просто настроиться, заставить себя быть внимательным и быстрым. И тогда всё получится. Обязательно получится. Потому что иначе – нельзя. Иначе – Максима не вернуть.

Он не умер, он именно исчез. Из нашей жизни исчез. Из моей жизни. Исчез у меня на глазах, неожиданно, странно и страшно.

Максим не собирался исчезать. Наоборот, он наконец начал тогда бороться, отчаянно бороться за свою любовь. Но, видно, как‑то не так. Ошибся он в своей борьбе. Перестарался… Или способ не тот выбрал…

И из‑за кого! Из‑за Кирилла, этой мерзости гнилой! Надавал бы ему в пятак – и дело с концом. Да только не тот Макс человек, чтобы кому‑то, даже Кириллу, морду бить.

Да ещё и Олег сглупил, он сам мне потом рассказал, что Макс спрашивал у него совета, что делать. И Олег, который вообще‑то чистоплюйством никогда не отличался, стал мямлить что‑то несуразное. Что не может давать в таких делах совет, что сам когда‑то мучился вопросом “бить или не бить”, но решил в итоге не трогать соперника. И потерял свою любовь. Но если бы тронул, тоже, наверное, потерял бы, но при этом ещё другим людям, может быть, жизнь разбил…

Ясно, что после такого разговора с Олегом Максим уже никак не мог мордобой устроить. Вот и решил он “драться” с Кириллом “на его территории”, “по его правилам”, то есть заранее поставил сам себя в заведомо проигрышную ситуацию.

В тот день мы сдали последний экзамен, и несколько человек из нашего класса собрались в Максимовой квартире, чтобы отметить это событие, а заодно и день рождения Макса. Я, дурак, сам ему недавно это посоветовал. Посоветовал пригласить не только эту дуру Любку, но и этого урода Кирилла. И несколько наших одноклассников. И доказать Любке и всем остальным, что Кирилл этот — полный ноль, фальшивая пустышка.

Ох, и дурак же я был! Что Кирилл – пустышка и дешёвый болтун, это так на самом деле и есть. Но вот только публично доказать это, переспорить, переговорить болтуна этого – дело совершенно нереальное. Тем более – для Макса. Он очень умный парень, но совершенно не умеет вести словесные дуэли, сразу теряется при столкновении с утончённым хамством. Это я бы ещё мог сцепиться с Кириллом, посоревноваться с ним в искусстве пудрить другим мозги… Но и мне, если честно, мало что светило бы в таком поединке, весовые категории явно разные. А уж Макс‑то, наивный и доверчивый как детсадовец, все переживания и сомнения которого видны как на ладони…

Это было избиение, а не дуэль. Кирилл как из пулемёта сыпал всякими научными терминами, которые для всех нас были просто пустым звуком. Я так думаю, что он и сам мало что в них понимал. Что‑то понять, в чём‑то разобраться – к этому он совершенно не стремился. Его цель была – запутать других, сделать так, чтобы все почувствовали себя рядом с ним полными дураками, и в этом умении равных ему найти было трудно. Я даже и вспомнить толком не могу, что он там плёл, ловко пересыпая туманные рассуждения о высоких материях с издевательскими намёками на “пещерный” уровень нашего, особенно Максового, интеллекта.

Я несколько раз пытался встрять в их дуэль, отвлечь часть огня на себя. Когда Кирилл начал с ужасно глубокомысленным видом рассуждать про таинство медитации, я вспомнил короткий анекдот и, разумеется, тут же рассказал его.

— Кстати! На эту тему есть анекдот! Ёжик медитирует: “Я не пукну. Я не пукну…” Пук! “Это не я. Это не я…”

Но “срезать” Кирилла не удавалось и мне. После анекдота он лишь хмыкнул презрительно и стал с издёвкой объяснять, что, дескать, у нас расплодилось немеренно “фанатов” восточных боевых искусств, всяких там “айки до и айки после”, но что даже медитация, неотъемлемая часть культуры Востока, для этих “фанатов” сводится лишь к теме пуканья. Что кто в чём силён, тот про это и думает. И говорит. И что, дескать, не продвинувшись в медитации, настоящим бойцом не стать.

Меня так и подмывало надавать этому умнику в пятак. Надо было, ой, надо было! Даже не бить, а просто предложить подраться. Давай, выясним, дескать, кто из нас больше подходит под понятие “настоящий боец”, он, “продвинутый” в медитации, или я, ни в чём, кроме пуканья не разбирающийся. Никакой бы драки не вышло, этот болтун начал бы плести что‑нибудь по поводу интеллекта пещерного человека, который, как только ему не хватает аргументов в споре, тут же использует в качестве доказательства своей правоты большую дубину. Пускай бы плёл что угодно. Всё равно всем бы стало ясно, в том числе – и дуре Любке, что он – просто элементарный трус. Взрослый трус, испугавшийся “мужского разговора” с пятнадцатилетним сопляком.

Но я, дурак, тоже элементарно струсил. Побоялся не драки, конечно, а неизбежных едких насмешек в свой адрес, и так хватало многозначительных издевательских рассуждений, чем питекантроп отличается от “человека разумного”.

И Кирилл, не встречая серьёзного отпора, заливался соловьём, козлом перескакивал с одной темы на другую, от экстрасенсорики до многомерности миров, от влияния Луны на нашу жизнь до проблемы невозможности выяснить, чем является окружающий мир – реальностью или галлюцинацией. В общем – всякой ерундой головы нам забивал. А Максим вместо того, чтобы пропускать всю эту галиматью мимо, вслушивался, дурачок, внимательно вслушивался, старался понять этот тошнотворный бред.

Я ещё раз попытался влезть и сказал что‑то ехидное по поводу Кирилловой всеядности, выдаваемой за эрудицию, что‑то неуклюже сострил, что, дескать Кирилл скорость вращения Земли пытается измерить килограммами, а расстояние до Луны – числом огурцов на грядке тёти Груни.

Кирилл с таким презрением посмотрел на меня, что мне от одного этого взгляда не по себе сделалось. Как это у него получается так, что одним только взглядом, даже без всяких слов, умудряется внушить человеку, что тот непроходимый, совершенно безнадёжный тупица?.. А потом, разумеется, он стал говорить слова.

Что напрасно я иронизирую над тем, чего по малолетству и некоторым другим причинам не в силах понять. Что в мироздании всё и в самом деле между собой связано, в том числе и расстояние до Луны с числом огурцов. Что вообще с Луной надо поосторожней, что к Луне, к Лунным ритмам не зря многие религии обращены, в том числе и самые великие. Он занудно рассуждал о глобальном влиянии Луны на геологические процессы, на приливно–отливные явления, которые захватывают не только воду в океане, но и земную твердь, вызывая тектонические напряжения и глобальные катастрофы, на формирование Луной рельефа Земли, на цикличность жизнедеятельности, тоже связанную с Луной, о “раскачивании” Луной земного мира, о её способности “разделять”, “множить” миры, выбивая их один из другого, о волнах и вибрациях, опять о невозможности отличить реальность от иллюзии, об эффекте “мотылька”… В общем, всякую чушь он втирал нам, сдабривая её соусом общеизвестных фактов. Может быть, благодаря этому “соусу” вся его сумбурная речь звучала хоть и совершенно непонятно, но очень правдоподобно и “научно”.

А потом он ещё многократно усилил впечатление от своей болтовни, взявшись “доказать” кое‑что практически. Он уже не раз намекал, что обладает некими мистическими способностями, а тогда взялся их продемонстрировать, “доказать”, что может даже какими‑то своими “внутренними вибрациями” воздействовать на Луну, а через неё – на время, взялся вызвать “временной сдвиг”, создать с помощью Луны “локальную временную аномалию “… И предложил выйти с ним на улицу.

Всё это, как объяснил мне потом Олег, было чистейшей воды фокусом, дешёвым трюком. Но выполнил Кирилл этот трюк, надо признать, мастерски. Со стороны совершенно не было заметно, как ловко сумел он свои наручные часы подменить другими, точно такими же… К тому же мы все, кроме него, полупьяные были. Мама Максима, чтобы не мешать нам веселиться, ушла с ночёвкой к подруге и забрала Светку, поэтому она не знала о принесённом Кириллом шампанском и не могла препятствовать выпивке. Только кошка Максова попыталась тогда вмешаться, стала рычать, укусила даже Кирилла, но Макс, дурак, вместо благодарности запер её в ванной. И мы не посмели отказаться от “угощения”. Чтобы сосунками не выглядеть.

Дурость это, конечно, и явный признак детскости – делать то, чего вовсе не хочешь, но всё равно делать, чтобы взрослее показаться. Но это уже потом понимаешь…

А тогда мы как полные идиоты старались не отстать от Кирилла хотя бы в выпивке, и шампанское в голову ударило сильно. И фокус его мы приняли за чистую монету.

И впечатление было не слабым…

Ночь, полная яркая луна, загадочные манипуляции Кирилла, его завывания, которые он называл “пением мантр”. “Пение” это напоминало то тоскливый собачий вой на луну, то фальшивое звучание расстроенного органа… По нервам эти звуки хлестали сильно. И когда он поднял салфетку, которой были накрыты его дешёвые электронные часы, мы увидели, что показывают они совсем другое время, чем то, которое показывали до начала “опыта”. И никто почему‑то даже не заподозрил шулерства, всем показалось, что Кирилл действительно “создал локальную временную аномалию”. Мне самому сейчас трудно поверить в такую нашу наивность, но что было – то было.

И всё бы было ничего, подумаешь, позор, оказаться обманутым ловким шулером! Это – для него позор, путём дешёвого обмана самоутверждаться перед малолетками. Всё бы было потом нормально.

Но Максим влез, вмешался, вызвался, дурачок, доказать, что он якобы тоже может взаимодействовать с Луной.

Я так и не смог понять, зачем он влез. Неужели он был уверен в себе, уверен, что ему на самом деле удастся сделать то, что Кирилл якобы сделал?

Наверное, всё‑таки не был он ни в чём уверен. Но он не мог уступить в этом поединке. Это для Кирилла этот поединок был блефом, подлым розыгрышем, а Макс бился по–настоящему.

Рассказы Олега про иай учи, лобовую атаку, “марубаши” – “мост жизни”, на всех нас производили большое впечатление. Но для нас это была игра. Безумно интересная, захватывающая, но – всего лишь игра.

А для Макса… Не знаю даже как сказать, но для него это было больше, чем игра. Решившись на поединок, он заранее отказал тогда себе в возможности проигрыша, оставил только два выбора – победа или смерть. И это было очень серьёзно, я чувствовал это и тогда. Но я, дурак, всё же не понял, не почувствовал, насколько это для него серьёзно. Поэтому не успел его остановить…

А Макс пошёл в “лобовую атаку”, взялся повторить создание “аномалии”, это он сказал нам. Или умереть, этого он, конечно, не сказал, но, как я теперь понимаю, твёрдо решил для себя. Вот в этом он был уверен, уверен, что сумеет выложиться в этой попытке настолько, что победит или загонит себя до смерти. Может быть, он всё‑таки надеялся победить. Или просто не представлял себе дальнейшей жизни проигравшим. Проигравшим в борьбе за Любовь…

И он пошёл на иай учи. На самое настоящее иай учи. А Олег говорил, что это состояние – очень серьёзная штука, и что если человеку хотя бы раз удаётся его испытать, то это полностью и навсегда изменяет его внутренний мир. Из состояния между жизнью и смертью можно иногда вернуться к жизни, но вернуться можно только уже совсем другим человеком. А прежний человек, искренне и до конца решившийся на смерть в бою, всё‑таки умрёт в любом случае.

Я понял, что Макс решился на иай учи только тогда, когда он уже глубоко вошёл в это состояние. В котором можно умереть, но невозможно проиграть. Понял, когда было уже поздно…

Что произошло тогда, я так и не понял, хотя всё происходило на глазах у меня. И никто ничего не понял. Даже Олег, даже Люба.

Максим всё делал вроде то же самое, что и Кирилл, похожие пассы руками, стал издавать похожие звуки, обратившись лицом к луне. Но на самом деле всё было совершенно по–другому. Для Кирилла это было лишь жестоким розыгрышем, а Макс всё делал по–настоящему.

И что‑то у него получилось.

Что‑то тогда на самом деле начало происходить с ним и вокруг него, какое‑то напряжение накапливалось. Это не могло продолжаться бесконечно, но Максим всё усиливал и усиливал напряжение, сжигая в нём себя.

Неминуемо должно было произойти что‑то вроде взрыва. Когда я наконец понял это, то кинулся остановить Максима! Вернее, попытался кинуться. И не успел… Может быть, на какую‑то долю секунды опоздал…

Произошло действительно что‑то похожее на беззвучный взрыв. Взрыв вокруг нас и одновременно внутри нас. Действительно что‑то случилось со временем. И с пространством. Причём эта на самом деле созданная Максимом “аномалия” была огромной. Она захватила не только наручные часы, но и всех нас. На какое‑то время, на мгновение, а может быть – на час, время тогда перестало существовать для нас, мы ослепли и оглохли, мы умирали и одновременно рождались, куда‑то падали, взлетая при этом ввысь, изнемогали от невыносимого страдания и блаженства… А когда очнулись, Максима с нами уже не было…

А потом… Потом тоже было что‑то непонятное. Максим оказался в больнице. В психиатрической. Как и когда туда попал – я не знаю. И, по–моему, никто толком не знает, даже врачи, даже мама Максима. Со мной и со всеми, кто был близок Максиму, стало происходить что‑то странное, что‑то непонятное со временем, с памятью.

Нет, явных провалов в памяти не было. Мы вроде бы помнили всё, что происходило с нами этим летом и в начале осени. Но эта память была какой‑то странной, как будто чужой, довольно небрежно записанной кем‑то в наш мозг. Ощущать внутри себя чужую, может быть даже фальшивую память было жутко. Непередаваемо жутко. А если и вправду то, что происходило с нами летом, – ничего этого на самом деле не было, что тогда было на самом деле? И было ли вообще? И были ли мы сами? И было ли вообще хоть что‑то?..

Когда приходят эти тоскливые мысли, мне хочется гнать их прочь. Но я не гоню, стараюсь обдумывать, не спеша и серьёзно. Потому что иначе ничего не удастся понять. И не удастся помочь Максу, вытащить его из ловушки, в которую попал.

Один раз я решился проверить реальность своих летних воспоминаний.

Я помнил, что когда гостил в деревне у бабушки, однажды, перелезая через забор, глубоко распорол себе бок незамеченным торчащим гвоздём. Потом, когда рана зажила, остался большой уродливый рубец. Я почему‑то никогда потом не обращал на него внимание, просто знал, что он есть. А в тот раз с непонятным страхом решился рассмотреть рубец получше и поподробнее вспомнить тот случай, который стал уже забываться.

Очень внимательно осмотрел, затем ощупал это место. Рубца не было. Никакого. Не было вообще ничего, ни малейшего следа от той раны…

Я долго мялся, но потом всё‑таки не выдержал и обратился к маме. Спросил, помнит ли она, как я летом распорол себе бок. Мама сказала, что помнит всё, что я, шалопай, творил с собой, а уж тот случай забыть просто невозможно. И тогда я попросил, чтобы она посмотрела, что произошло со шрамом. Задрав футболку, я тут же сам с ужасом увидел, что шрам есть! Не просто какой‑нибудь маленький шрамик, который можно случайно не заметить, а здоровенный рубец, протянувшийся уродливым зигзагом через весь бок.

Мама, слегка удивившись (я никогда раньше не просил её осматривать многочисленные “боевые” следы на своём теле), осмотрела рубец, и сказала, что ничего необычного не произошло. Шрам побледнел и стал менее заметным, но это так и должно быть. И попросила меня быть повнимательнее, беречь себя.

О том, что шрама ещё пять минут назад не было вообще, я, разумеется, говорить не стал. Мама, конечно, не стала бы звонить из‑за этого “в скорую психиатрическую”, боялся я не того, что окажусь с Максом в одной палате (этого‑то как раз мне иногда очень хотелось, я страшно скучаю по нему). Я боялся смертельно перепугать маму. Которая и так после случая с Максом страшно переживала и боялась за меня.

Колдуны

Максим Сотников

Не знаю, что именно произошло тогда, когда я из‑за дурацкого бахвальства взялся повторить создание “локальной временной аномалии”.

Мне, державшему в руке Лунный Меч, слышавшему звон Лунного света, вдруг стало до невозможности обидно уступить в таком споре обыкновенному ловкому жулику. Я заметил, как он подменил часы. Но не стал ловить за руку. Это было бы почти так же мелко и подленько, как сам Кириллов фокус. А я ничем не хотел походить на Кирилла. И решил, что на самом деле сделаю то, что он лишь якобы сделал.

Я пристально вгляделся в огромную, кажущуюся очень близкой Луну, заставил себя отрешиться от всего земного, представил, что становлюсь с Луной одним целым. И когда ощутил, что Луна увеличилась до совсем уже невероятных размеров, приблизилась ко мне вплотную, стал петь.

Это не было подражанием Кириллову “пению мантр”. Я вкладывал в звуки, идущие из горла, всего себя, всю свою душу. Как собака, воющая на Луну. Вкладывал до конца, не думая о том, что вернуться оттуда, куда без оглядки рванулся, может и не получиться.

Вой звучал во мне и одновременно как будто вне меня. Мощь вибраций нарастала, и мне казалось, что я сам превращаюсь в эти вибрации, уходящие в Бесконечность. Я исчезал, наполняя собой Вселенную. Как в недавнем Сне.

Или как когда‑то с Лунным Мечом.

Только тогда рядом был Олег. И я тогда знал, что мне делать, вернее – чего ни в коем случае делать нельзя.

Но Олега уже не было рядом. Не было Лунного Меча, да и всё остальное происходило хоть и похоже, но совершенно по–другому. Самое главное отличие было в том, что раньше у меня была твёрдая решимость ни в коем случае не пытаться воспользоваться Неземной Силой. А в тот роковой вечер, наоборот, была другая, противоположная решимость. Воспользоваться Силой Космической Пустоты. Совсем чуть–чуть, только чтобы доказать ребятам, что могу не меньше Кирилла.

И рядом не было даже Лапушки, обязательно бы напомнившей мне своим укусом, что контролировать ЭТУ силу человек не способен.

Было холодно и страшно, но я яростно гнал от себя озноб и мысли о возвращении. Сжигая за собой мосты, шёл вперёд. Напролом, жёстко, до конца, наотмашь!

Что‑то не пускало, я почувствовал, что упёрся в какую‑то невидимую стену, которая удерживала, не давала вырваться в мир, в котором можно создавать всякие аномалии. От напряжения потемнело в глазах, но я только рванулся ещё сильнее. Чтобы что‑нибудь, либо стена, либо я сам, но чтобы обязательно разлетелось вдребезги!

Уже теряя сознание, ощутил, что стена всё‑таки лопнула первой. Границы Мироздания раздвинулись в Бесконечность, а я, наполнившись Пустотой, растворился в этой Бесконечности.

Слабые вибрации моего воя вошли в резонанс, слились с какими‑то просто невообразимо мощными вибрациями. Сначала – Луны, а затем – чего‑то ещё более грандиозного. Несравнимо более грандиозного. И я с ужасом и восторгом понял, что могу управлять этими чудовищными колебаниями, воздействовать на них! В мои руки попала сила, несравнимая даже с силой Лунного Меча! Размеры которой даже невозможно представить! И что я могу управлять этой силой!

Я чувствовал также, что эта непонятная сила тоже может воздействовать на меня. Вернее, уже вовсю воздействует! Бесконечная и безжалостная Пустота тоже вошла в меня, в моё тело, в мозг, срослась со мной. И стала вытягивать из меня что‑то очень важное…

Происходило как будто “сканирование” заложенной в мой мозг, в мою душу “информации”. Не “информации”, конечно, чего‑то другого, чему и слова подобрать нельзя. Потому что нет этого слова. И это “что‑то” уходило в Пустоту, к неведомому источнику исполинской, бесконечной силы.

Своим воем я как бы вытягивал из себя собственную сущность, вытягивал и направлял неизвестно куда. По–прежнему было холодно и страшно, но остановиться я не мог. Чувствовал, что если хоть на мгновение прекращу своё шаманство, даже просто ослаблю неистовую ярость, то всё закончится, зыбкая связь с чем‑то непредставимо великим будет разорвана.

Ещё можно было остановиться, вернуться. Я потом много раз проклинал себя за то, что не сделал этого, не вернулся в привычный, родной мир… Но глупая гордыня толкала меня всё дальше и дальше от этого дорогого мне мира.

А рядом не было ни Олега, ни Лапушки…

Я не хотел, дурак, вернуться “побеждённым”, не мог добровольно выпустить из рук неведомым образом попавшую ко мне силу. Питекантроп, случайно завладевший водородной бомбой… Да какая там бомба, сила была совершенно неземного масштаба, я чувствовал, что через моё тело выражается сила Вселенной. И я мог в тот момент управлять этой силой! Вслепую, наугад, но мог!

Тут уже было не до создания “локальной временной аномалии”, задача была – как бы вообще случайным неловким движением мысли не стереть с лица земли всех нас. Или – с лица Вселенной саму Землю. Со всеми нами. Я понимал чудовищность угрозы, но не мог отбросить от себя эту чужую силу! Не хотел отбросить! Мешала обида, которую я заранее чувствовал тогда, обида, что мне никто, даже Люба, не поверит, не поймёт, к чему я сумел прикоснуться…

Я всё‑таки старался направить эту силу куда‑нибудь в сторону, подальше, чтобы не задеть ребят, не задеть вообще Землю. Во мне боролся страх повредить близким мне людям, желание отвести подальше от них беду с глупым желанием “рисануться” перед Любой. Я балансировал, разрывался между этими двумя желаниями, не в силах решиться окончательно ни на то, ни на другое. И при этом понимал, что надолго меня не хватит, сейчас неминуемо что‑то во мне порвётся.

Я сделал, наверное, самое глупое, что мог сделать. Так и не сумев отказаться от “сотворения чуда”, направил на его сотворение часть бушевавшей во мне Силы. Но это “чудо” нельзя было сотворить здесь, нельзя было сотворить вообще на Земле, даже близко от Земли, даже от Солнца – без риска уничтожить всё это своим неуклюжим “чудом”. Поэтому я направил чужую “созидающую силу” куда‑то очень далеко в сторону. И сразу ощутил, что что‑то произошло, что‑то было на самом деле сотворено. Где‑то далеко, далеко от Земли, далеко от нашей Галактики…

И тут же понял, что когда выйду из этого странного состояния, никто из моих друзей ничего не узнает об этом. Никто не поверит моему рассказу! Да и не будет никакого рассказа, никому ни о чём не стану я рассказывать! Зачем накликать на себя насмешки и жалость печальным фактом, что “мальчик совсем свихнулся”?

Ужаснувшись перспективе столь бесславного конца этого своего грандиозного успеха, я потянулся к сотворённому моей “божественной” волей неизвестному “чуду”… Потянулся, чтобы попытаться захватить с собой хотя бы кусочек, пылинку его и показать Любе и ребятам как доказательство того, что я что‑то могу.

И в этот момент, не выдержав запредельного напряжения, я чуть ослабил вой, связь с силой Космоса лопнула, и я “вывалился” из Пустоты. Туда, куда потянулся.

До сих пор не знаю, что это за мир. Всё‑таки не могу полностью поверить, что этот мир я же и создал, что “Творец” попал в плен собственного “Творения”. Может быть, этот мир существовал и без меня, а я просто перенёсся сюда, по–дурацки использовав (а как ещё полный дурак может хоть что‑нибудь использовать?) мимолётную власть над силами Вселенной. А может быть, мне всё это приснилось… А может, мне просто приснилась моя прошлая счастливая жизнь …

Не знаю, что же произошло на самом деле. Да и в конце концов, какая в сущности разница. Мир, в который я попал, оказался чужим и враждебным. В первые же минуты, проведённые в этом мире, меня… Впрочем, я, кажется, опять забегаю вперёд. Попробую рассказать по порядку.

Очнулся я в лесу. В ночном, освещённым лунным светом лесу. Свет Луны был вовсе не похож на тот волшебный, звенящий живым серебром Свет, который мне приснился когда‑то. Теперь это был мёртвый и холодный свет.

Сердце бешено колотилось где‑то возле горла и готово было вот–вот лопнуть, лёгкие жгло как огнём, с мучительными всхлипами я жадно тянул в себя воздух, в ушах всё ещё звучал чей‑то тоскливый вой…

Вой? Я до сих пор издаю вой? Нет, я сорвался, перестал выть. Но вой звучал – жалобный, тонкий и просящий. Потом этот вой перешёл в отчаянный визг, крик боли и ужаса, плач маленького и беспомощного существа.

Я рванулся на этот крик.

“Рванулся” – это, наверное, не совсем то слово. Я хотел рвануться, рванулся душой, но тело слушалось плохо, я задыхался, как будто после бешеной погони, ноги и руки были как будто налиты свинцом…

Еле волоча заплетающиеся ноги, я побежал, вернее – поплёлся на этот крик, безнадёжный крик о помощи…

Когда добежал туда, крик уже почти стих, из горла у щенка вырывался только какой‑то хрип. Щенок был привязан верёвкой к дереву, но он уже и так не смог бы убежать. Его лапы, а может быть – и позвоночник, были перебиты, но он всё ещё пытался двигаться, пытался ползти прочь от какого‑то согнутого старика, опирающегося на палку. Старик этот задумчиво рассматривал щенка, потом поднял голову и стал внимательно вглядываться в луну, как будто пытаясь увидеть там что‑то, чего раньше не было. А затем вновь опустил взгляд на щенка и неспешно замахнулся своей клюкой.

С отчаянным хриплым воплем я прыгнул, вернее упал вперёд. Но не успел… Тяжёлая дубина уже обрушилась на беспомощное тельце, когда я в падении сшиб деда с ног и покатился вместе с ним по земле. Встать сил у меня уже не было, и я на четвереньках подполз к щенку.

Щенок умирал. Это было ясно с первого взгляда. Он уже даже не хрипел, уже не пытался никуда ползти. Еле слышное прерывистое дыхание, слабое шевеление изломанного тела, смертельная мука в застывшем, отрешённом взгляде, слеза, медленно сползающая по щеке…

Я уже ничем не мог ему помочь. Мне оставалось только стоять перед ним на коленях и смотреть, как он умирает. Не знаю, зачем мне это было надо – стоять на коленях и смотреть на умирающего щенка. Но я не мог оторвать он него взгляда, не мог встать и уйти, оставив умирать одного. Не мог я и прервать его мучения, просто добив его. Хотя это, наверное, было бы лучшим, что можно сделать. Я не плакал. Во мне как будто что‑то сломалось, душа застыла, омертвела, слёз не было.

Неожиданно что‑то вышибло из меня дыхание, потушило свет в глазах, швырнуло на землю. Когда зрение вернулось ко мне (это, наверное, случилось почти сразу), я увидел деда, вновь заносящего надо мной свою дубину. Замахивался он деловито и неторопливо, уверенный в том, что сопротивляться я не смогу, на морщинистом лице его была злорадная торжествующая усмешка.

Я видел всё это, но не мог даже пошевелиться, крепко всё‑таки он оглушил меня первым ударом. В теле была разлита слабость, боли я не чувствовал, страха тоже почему‑то не было. Было какое‑то оцепенение, онемение и в теле, и в мыслях. Я ничего не сделал, ничего не попытался сделать, даже глаза не закрыл, просто продолжал тупо смотреть на деда, когда тот шагнул вперёд, со всего размаха нанося удар мне по голове. Прямо по голове. Со всего размаха, со всей силой. Тяжёлой длинной дубиной. Я не закрыл глаза, не попытался отвернуться и видел всё. Как будто в замедленной съёмке. Видел, как дед, нанося удар, запнулся ногой о торчащий из земли корень. Он удержался, хотя и с трудом, на ногах, но дубина вместо того, чтобы размозжить мой череп, лишь глухо шарахнула по земле рядом с головой.

А я равнодушно понял, что могу уже вроде бы двигаться, хотя тело и душа оставались слабыми и онемевшими. Как во сне я взялся одной рукой за щиколотку деда, а второй толкнул его в колено.

Дед тяжело, плашмя рухнул на землю. Но дубину не выронил. С огромным трудом я поднялся на ноги и, качнувшись, вновь чуть не упав, шагнул к деду, чтобы попытаться забрать у него из рук его палку. Вовсе не для того, чтобы затем ударить его самому, просто не хотел, чтобы он забил меня насмерть, как только что это сделал со щенком. Но старик, решив, что я сам теперь собираюсь убить его, вцепился в дубину намертво.

Я умел отнимать оружие у противника, Олег успел неплохо научить. Но сейчас тело никак не хотело слушаться, руки были непривычно слабыми и неуклюжими, и вырвать дубину у деда мне не удавалось. И тот тоже понял это, на лице его, только что искажённом смертельной тоской, вновь появилась жуткая ухмылка. Вот сейчас он оттолкнёт меня, собьёт с ног, точнее – просто уронит, на ногах я и так практически не держусь, встанет сам, опять замахнётся дубиной…

Я не стал ждать, когда дед меня уронит. Упал сам. Коленом на голову деда. Жёстко вкладывая весь свой вес в этот удар коленом. Сил у меня не было, но вес никуда не исчез. И был он вовсе не шуточным, мало кому из сверстников я уступал размерами. Для того старика моего веса хватило вполне…

Хруст, раздавшийся от удара, я не смогу забыть никогда, этот звук будет преследовать меня до конца моей жизни. Я медленно поднялся, забирая палку у бившегося в конвульсиях деда. Не знаю, смог бы он выжить после того моего удара коленом. Вряд ли. Но я не стал проверять. Я не мог смотреть безучастно на его агонию. Ударами дубины я добил, убил его окончательно. Со щенком я не смог этого сделать, а с этим стариком почему‑то смог. Может быть потому, что онемение в теле, туман в сознании ещё не прошли, я продолжал действовать как в полусне, наблюдая за собственными действиями как бы со стороны.

Когда дед перестал шевелиться, я, стараясь не смотреть на него, отбросил в сторону окровавленную палку и повернулся к щенку. Щенок тоже уже не двигался, его мучения закончились.

Я не стал хоронить ни деда, ни щенка. Не было сил, да и нечем было бы копать жёсткую землю. Оставил всё как есть и пошёл. Пошёл, сам не зная куда. Мыслей в голове не было, душа омертвела под грузом глухой отупляющей тоски. Хотелось умереть, убить себя, но не было сил даже на это.

Шатаясь, я шёл и шёл по ночному лесу. Постепенно тело стало оживать, но душа оставалась мёртвой. В голове как‑то апатично и тяжеловесно стали шевелиться мысли. О том, что я стал убийцей. Я – убийца. Я не мог в такое поверить, мне хотелось проснуться и увидеть, что на самом деле всё хорошо.

Проснуться не получалось. Чем больше я приходил в себя, тем становилось тоскливее и страшнее. Всё ведь было наяву, вдруг с безнадёжной ясностью понял я. Я НА САМОМ ДЕЛЕ стал убийцей. И останусь им навсегда. И это, скорее всего, ещё далеко не самое страшное, что произошло со мной.

Где я? Что будет дальше? Что мне теперь делать?

От таких вопросов на душе сделалось совсем уж мерзко. И чтобы отвлечься, я принялся тупо размышлять над тем, кто этот старик, зачем он убивал щенка, зачем он убивал его так жестоко, почему хотел потом убить и меня как этого щенка.

В конце концов я решил, что старик этот занимался чем‑то вроде колдовства, шаманил как и я, пытаясь установить контакт с какими‑то сверхсилами. И использовал для этого тот же метод, что по наитию использовал и я. Вой, но не просто вой, а вой на пределе, а может – и за пределами сил, вой, в который вкладываешь всего себя, всю свою душевную муку, отчаяние и боль, вкладываешь, находясь на грани жизни, а может быть – и переступив уже эту грань… Только вот я делал это сам, а дед использовал доверчивого и беззащитного щенка, заставив выть его. А чтобы щенок действительно выл как последний раз в жизни, колдун просто убивал его. Убивал медленно и мучительно.

Старик добился своим чёрным колдовством явно не того, чего хотел. Явно не хотел и даже не ожидал он моего появления в разгар своей мерзкой работы. Но то, что я появился, и появился именно здесь, где в голос плакал убиваемый щенок, наверняка было как‑то связано с дедовым колдовством.

Я уже тогда догадался, и затем это подтвердилось, что такое колдовство было вне закона в этом мире. Оно жестоко преследовалось, вовсе не из‑за жалости к животным, а из страза перед возможными тяжёлыми последствиями. Поэтому старик и решил убрать меня как опасного свидетеля.

Голова трещала от боли, непрошеные безрадостные мысли тяжело, со скрежетом ворочались в ней. Что же всё‑таки произошло со мной? Где я? Как вернуться домой?

Неожиданно лес расступился, впереди открылись поля. Недалеко от кромки леса я увидел небольшой стог. Спотыкаясь, из последних сил добрёл до него и рухнул в душистое сено. Перед глазами распахнулось чужое ночное небо, голова закружилась, стог подо мной как будто куда‑то поплыл, стал проваливаться, и я почувствовал, уже засыпая, как лечу, падаю в бескрайнюю черную бездну…

Раина

Поспать удалось, скорее всего, совсем немного. Разбудил меня топот подскакавшего к моему стогу коня. И голоса людей, сошедших с этого коня. К этому времени луну скрыли тучи, поэтому меня, лежащего в стогу, они не заметили. Я тоже видел их плохо, различал в темноте лишь смутные силуэты.

Это были мужчина и молодая девушка, судя по голосу – почти девочка, моя ровесница. Мужик, явно сильно подвыпивший, говорил с девчонкой требовательно и властно, а голос девушки был жалобным и просящим. Она умоляла пощадить, не трогать её, но эти беспомощные мольбы только ещё больше раззадоривали мужика. Он явно решил “переспать” в этом приглянувшемся ему стогу с приглянувшейся девчонкой и вовсе не собирался отказываться от своего решения. Не смотря на то, что девчонка совершенно не была от этого его решения в восторге.

Он почему‑то полагал, что имеет право делать с этой девчонкой всё, что захочет, не спрашивая, а лишь требуя её согласия. Он не пытался действовать скрыто, наоборот, голос его был зычен, хохот – оглушителен. Он не собирался просто торопливо и тихо изнасиловать девчонку, он весело требовал от неё, чтобы она “проявила учтивость к высокородному герцогу”, чтобы “немедленно вытерла слёзы, сняла с себя эти безобразные одеяния, скрывающие от взора влюблённого рыцаря своё юное и прекрасное тело”, чтобы “избранница его сердца сжалилась над бедным влюблённым”, чтобы немедленно “воспылала ответной страстью и утопила страдающее, жаждущее любви сердце в своих жарких объятиях”. И добавил, что если девчонке удастся “насытить” его страсть, сделать так, чтобы “эта ночь любви навсегда осталась в памяти благородного мужа”, то он, “слово чести”, хорошо ей заплатит.

К моему ужасу, последнее обещание “хорошо заплатить” подействовало на колеблющуюся и плачущую от страха и унижения девчонку. Она стала медленно раздеваться. Хохочущий мужик не отрываясь смотрел, как она раздевается, а потом бесцеремонно “помог” ей, толкнул в стог (совсем недалеко от меня!) и несколькими рывками сорвал с неё оставшуюся одежду

Продолжая похохатывать, стал раздеваться сам. Снял пояс с мечом, короткую безрукавку, широкие штаны, похожие на казацкие шаровары… И с утробным рычанием бросился в стог на сжавшуюся в беспомощный комочек девчонку…

Я лежал совсем рядом с ними и не смел пошевелиться от охватившего меня стыда, жалости к девчонке и страха. Я не мог ни вмешаться (а чего вмешиваться, это было не насилие, вернее, не совсем насилие, он вроде бы “уговорил” её разделить с ним “любовь”), ни уйти (уходить надо было раньше, а когда всё это уже происходило, просто встать и уйти уже было невозможно), ни даже отвернуться (мне было страшно не то, что пошевелиться, я боялся даже вздохнуть). Я лежал в стогу и видел всё, что происходило чуть ли не на расстоянии вытянутой руки от меня. Слышал каждый звук, вскрики, мучительные стоны девчонки, хриплое дыхание мужика…

Не знаю, почему они меня так и не заметили во время своей “любви”. Всё‑таки занимались они ею чуть ли не вплотную от меня, а ночь была хоть и тёмной, но не совсем уж кромешной, из‑за туч иногда пробивался слабый лунный свет. Наверное, девчонка просто вообще не видела ничего от боли и страха, а мужик был ослеплён пылающей в нём “страстью”. Увидел он меня, только когда уже закончил свою мерзкую возню с беззащитной девчонкой и в изнеможении отвалился от неё…

Луна в это время вышла из‑за туч и равнодушно осветила своим зеленоватым мертвящим светом всех нас: тихо плачущую девушку, удовлетворённо сопящего мужика. И меня.

Я вскочил, чувствуя, как пылает в темноте моё лицо, не зная, что делать, что говорить, куда деваться от стыда. Мужик тоже встал. Молча, но при этом – совершенно без всякой спешки и без тени смущения. Он спокойно наклонился к сваленной в кучу одежде и вытащил из ножен меч. Прямой, с широким обоюдоострым клинком, похожий на мечи римских легионеров, только намного длиннее.

Для чего он обнажил меч? Я ведь не собираюсь с ним драться! Неужели он испугался меня? Такой‑то боров? Он же как минимум в два раза шире меня и втрое сильнее… Может, думает, что я вооружён? Почему он ничего не говорит? Почему не видно гнева на его надменном лице? Неужели ему всё равно, что я оказался невольным свидетелем того, что только что происходило? Ну, обругал бы меня, ударил, наконец, я бы не стал сопротивляться…

Пока я задавал сам себе эти дурацкие вопросы, мужик деловито ткнул меня мечом в грудь. Он вовсе не собирался со мной ни ругаться, ни драться, не собирался даже меня бить и уж тем более – разговаривать.

С чего это я возомнил о себе, что “благородный герцог” унизится до такой степени, что станет как‑то общаться с этим грязным, испуганным, явно бездомным мальчишкой, случайно подглядевшим его любовные утехи? Кто он такой, этот мальчишка, с чего это он решил, что заслуживает обращения с собой как с человеком? Что заслуживает поединка, как будто он – рыцарь благородных кровей? Что вообще заслуживает слова, даже бранного слова? Или тумаков? Какие там тумаки, пристало ли благородному герцогу осквернять свои руки, пачкать их об этого юного ублюдка? Этот наглый недоносок заслуживает только смерти, причём – не торжественной казни при большом скоплении толпы. Он стоит лишь того, чтобы его просто заколоть. Как свинью.

И он просто воткнул меч мне в грудь. Прямо в сердце. Вернее, то место, где я стоял. Он был совершенно, видимо, уверен, что я не успею защититься, вернее – даже не посмею попытаться…

Но почти пять лет занятий Айкидо у Олега не прошли для меня даром, рефлексы сработали мгновенно, намного опередив мои глупые мысли. В месте, которое “благородный герцог” проткнул своим мечом, меня в это время уже не было, в последний момент я успел шагнуть чуть в сторону и навстречу его движению, поворачивая при этом корпус и захватывая его кисть, сжимающую рукоять меча.

Только когда я сделал это, до меня наконец дошло, что со мной не пытаются драться, меня просто убивают, уже второй раз за эту ночь, и что мой нынешний противник – куда серьёзнее того старого колдуна… Вернее, какой там я для него противник! Вот сейчас он оттолкнёт оказавшегося неожиданно вёртким пацана, нагло вцепившегося в высокородную руку, и просто изрубит этого проходимца в капусту. Убежать этот сопляк уже не успеет, хотя ловок он и быстр, но благородный фамильный меч всё равно окажется быстрее…

Мысли мужика с мечом в руке молнией пронеслись в моём мозгу, как будто были моими собственными. Я не успел тогда этому удивиться, было не до того. Я не хотел, чтобы меня через секунду изрубили в капусту! И я знал, что убежать мне действительно уже не удастся! Вот если бы я, уворачиваясь от удара мечом, шагнул не вперёд, а назад, шанс бы был, бегать я умею быстро. Но я шагнул вперёд, на сближение, оказался вплотную к мужику, и если побегу, он легко достанет меня, рубанув вслед своим длинным мечом…

Рассказ об этом получается долгим, а на самом деле всё произошло очень быстро, почти мгновенно. В отчаянии, понимая, что мне не убежать от смерти, я вступил со смертью в бой. В безнадёжный бой. Судорожно сжав двумя руками кисть мужика, в которой находился меч, я резко и сильно развернул свои бёдра влево, размашистым безжалостным рывком выкручивая руку с мечом. Как тогда в Крыму сделал Олег…

Куда там! Олегу противостоял тоже здоровенный, не меньше этого, мужик, но Олегу всё равно удалось сделать бросок, хотя и с огромным трудом. Но то был Олег…

У меня бросок не получился. Мужик хрипло вскрикнул от неожиданной резкой боли в выкрученной руке, но даже и не подумал упасть или выпустить меч.

Всё… Вот теперь – всё. Сейчас он ударит или просто толкнёт меня свободной рукой, вырывая одновременно из захвата руку с мечом. А потом…

Безрадостные мысли вспышкой мелькнули у меня в голове, но как ни быстры они были, додумать я их не успел. Рефлексы, вбитые Олегом в подкорку, сработали ещё быстрее. Ещё более резким и коротким встречным движением я опять развернул бёдра, на этот раз вправо. Одновременно резанув по горлу мужика его же собственным мечом.

Прежде, чем я успел отпрыгнуть, меня с головы до ног окатило фонтаном горячей и липкой крови, которая в свете луны казалась чёрной. Шарахнувшись в сторону, я с ужасом смотрел, как бьётся на земле почти обезглавленное тело. Герцог так и не разжал правую руку, сжимающую меч, и пока он падал, пока его сотрясали конвульсии, он успел нанести себе ещё несколько ран. Меч оказался острым как бритва.

Страшно был смотреть, как мучительные судороги корежат его тело, как мотается по земле наполовину отрезанная голова. Видеть всё это было так же невыносимо, как и агонию щенка, но так же, как и тогда, я не мог оторвать от умирающего своего обезумевшего взгляда…

Герцог наконец затих, и я почувствовал, что его кровь насквозь промочила мою одежду. В каком‑то паническом ужасе я сорвал её с себя, оставшись таким же голым, как и убитый. Схватив клочок сена, я отчаянно принялся оттирать оставшуюся на теле кровь. Не чувствуя боли, яростно тёр себя сеном, раздирая, почти срывая кожу, отбрасывал сено в сторону, хватал новый пучок и начинал всё заново.

— Благородный рыцарь, – раздался тихий голос за моей спиной.

Меня пронзил новый приступ ужаса, я рывком обернулся на голос, и только тогда вспомнил, что мы с убитым мужиком здесь не одни. Что есть ещё и девушка, с которой он развлекался перед смертью.

Девушка от неожиданности отшатнулась, испугавшись моего резкого движения, едва не выронив предмет, который держала в руках. Это была большая, двух- или трёхлитровая керамическая фляга. Девушка была по–прежнему обнажённой, но не пыталась как‑то прикрыться и смотрела на меня, тоже совершенно голого, открыто и прямо. В её взгляде уже не было страха, не было смущения, была какая‑то тихая, почти детская радость. И благодарность…

Вот уж чего не ожидал…

— Благородный рыцарь, – повторила она, – если вы позволите, я могла бы помочь вам, помочь умыться. Я вижу, что вам противна кровь побеждённого вами герцога. К сожалению, воды поблизости нет, но в этой фляге есть немного вина. И если вы не побрезгуете этим вином, если пожелаете использовать его для омовения вашего благородного тела…

Я “пожелал”. Я подставлял сложенные ладони под струю благоухающего, наверняка драгоценного вина и судорожно, торопливо смывал со своего “благородного тела” остатки крови. Была ли мне “противна” эта кровь уже второго убитого мной за эту безумную ночь человека? Не знаю. Она внушала мне ужас, панический ужас, забивающий, вытесняющий все остальные чувства, от которого одна за другой на меня накатывали волны тошноты и, я чувствовал это, начинающегося безумия. Я пригоршню за пригоршней выплёскивал на себя вино и яростно тёр, тёр себя ладонями. Пока из фляги не вылилась последняя капля.

Я не чувствовал ни стыда, ни даже тени смущения, хотя первый раз в жизни стоял обнажённый перед такой же обнажённой молодой девушкой. Да, совсем молодой, моей ровесницей или даже младше меня… Я не чувствовал ничего, кроме невыносимого ужаса, меня трясло, как в лихорадке, я чувствовал, что вот–вот начнётся истерика, волны безумия захлёстывали всё сильнее и сильнее, я уже не мог сопротивляться….

Девчонка отошла в сторону и тут же вернулась с большим платком. И стала вытирать меня. Нежно и ласково. Лицо, плечи, грудь, живот, бёдра… Я чувствовал сквозь тонкую ткань прикосновения её ладоней к своему телу. И неожиданно понял, что от этих доверчивых прикосновений девчонки со мной стало что‑то происходить. Она каким‑то образом спасала меня, вытаскивала из мрака, из чёрной бездны, из океана холодного безумия.

Меня по–прежнему колотила крупная дрожь, я задыхался и почти умирал, но сквозь эту лихорадку, сквозь безнадёжную глухую тьму стали пробиваться лучики слабого света, обрывки мыслей и чувств.

Меня захлестнул неожиданный стыд… Но не мог же я оттолкнуть от себя доверчиво вытирающую меня девчонку! А она сама и не думала отстраниться, продолжала платком вытирать меня, не обращая никакого внимания на нашу наготу.

Она спасала меня, возвращала к жизни, а остальное было для неё совершенно неважно. Я был для неё тогда вовсе не “благородным рыцарем”, даже не парнем, которого надо стесняться, а просто попавшим в беду беспомощным существом. И это существо надо было спасать. И она спасала.

Потом, когда дрожь стала медленно утихать, она заставила меня улечься в стог, легла радом и прижалась ко мне всем телом, крепко сжала в своих объятиях.

Ничего “такого” у нас не было. Она, по–моему, об этом даже и не думала. Я – тем более. Мне было не до этого, лихорадка время от времени возвращалась, крупная дрожь вновь начинала сотрясать тело, и девчонка тогда сильнее сжимала меня в объятиях, гладила, как маленького, по голове, успокаивала, нежно шептала что‑то на ухо. И снова и снова спасала меня, вытаскивала из бездны, из которой самому мне тогда нипочём было бы не выбраться…

Не знаю, сколько это продолжалось. Только перед самым рассветом, когда небо над кромкой леса побледнело, и ночной мрак стал растворяться, я наконец почувствовал, что ей удалось меня вытащить. Рядом с нами на пропитанной кровью земле лежал почти обезглавленный труп, но меня это уже не беспокоило. Лихорадка прошла, и я чувствовал только непомерную усталость, опустошённость. И благодарность к спасшей меня девчонке. Не было сил ни о чём думать, я ощутил, как налившиеся тяжестью веки непреодолимо смыкаются, и, уже проваливаясь в сон, успел спросить у девчонки, как её зовут. До этого я не сказал ей ни слова.

— Раина, – с радостным удивлением ответила она. Может быть, она уже решила, что я немой?

Потом она робко поинтересовалась, не соблаговолит ли благородный рыцарь назвать и своё имя. И, если это возможно, титул. Я, чувствуя, что засыпаю и никак не могу этому противиться, нашёл всё же в себе силы, чтобы “соблаговолить”.

— Максим… Рыцарь Лунного Света… — еле ворочая языком, пролепетал я первое, что мне пришло в голову.

Не знаю, почему я назвался тогда так напыщенно. Было ясно, что я попал в какое‑то средневековье, не учеником же 9–го “Б” класса киевской средней школы было называться! Где он, мой 9–й “Б”, где Киев, где вообще Земля? Если бы знать! А луна, полная луна – она была и здесь. Такая же почти, как в Киеве…

Назвав своё имя, “рыцарь Лунного Света” тут же провалился в глубокий сон.

Вернее – в Сон. Опять.

Мне снился Тайсон. Во Сне я опять дрался с ним, но дрался на этот раз насмерть. Потому что с Тайсоном была Люба. Она предпочла Тайсона. Потому что я не справился с устроенной проверкой, не стал драться за её любовь. А Тайсон – тот, дескать, готов драться за неё с кем угодно. И я, озверев, бросился на Тайсона.

Упорной драки не вышло. Тайсон рухнул при первом же моём натиске. И я с ужасом понял, что он умер. Что я убил его.

Люба, упав на колени, склонилась над мёртвым Тайсоном, её растрепавшиеся волосы закрыли ему лицо. И мне вдруг показалось, что убитый мной – вовсе не Тайсон. А кто?!

Люба подняла голову, повернула ко мне заплаканное лицо.

Это была не Люба!

Это была какая‑то чужая девушка, лишь слегка похожая на Любу. Раина?!

— Зачем ты убил его? Теперь мы тоже умрём!

Я вгляделся в лицо убитого. И похолодел от ужаса.

Вместо Тайсона на земле лежал мёртвый Олег. Не теперешний взрослый Олег Иванович, а пятнадцатилетний мальчишка. Но это был Олег!

У меня подкосились ноги, я рухнул рядом с Олегом. Сквозь плотно стиснутые веки хлынули слёзы. Кто‑то принялся вытирать эти слёзы, я почувствовал ласковые прикосновения к лицу чьей‑то мягкой ладони.

Открыв глаза, увидел склонившуюся надо мной Любу. Окончательно превратившуюся в Раину.

— Благородный Максим, рыцарь Лунного Света! Простите, что посмела потревожить ваш сон, но мне показалось, что вам снится что‑то очень плохое. И чтобы избавиться от этого кошмара, вам лучше бы ненадолго проснуться…

Я тупо вслушивался, и до меня постепенно доходило, что это уже был не Сон.

Я лежал голый в стогу, надо мной раскинулось небо чужого мира, рядом на коленях стояла Раина, чуть поодаль лежал её убитый обидчик. Ничем не похожий ни на Тайсона, ни на Олега.

Вздохнув с облегчением, я заснул уже по–настоящему. Крепко и без сновидений.

Жирад

Пробуждение оказалось безрадостным. Грубый, безжалостный пинок в спину вышвырнул меня из блаженного забытья. Спросонья я не мог сообразить, где нахожусь, не мог вздохнуть от пронзившей боли.

Потом выяснилось, что этим первым же пинком мне сломали два ребра.

Ничего не успев сообразить, я всё же инстинктивно начал защищаться. Удары продолжали сыпаться один за другим, мне не давали подняться, меня били ногами, обутыми в тяжёлые сапоги, избивали без всякой пощады, совершенно не беспокоясь о том, что ещё что‑нибудь мне сломают или отобьют.

Каким‑то чудом мне каждый раз удавалось в последний момент увернутся от удара, и вокруг стал раздаваться хохот. Стоявшая рядом толпа потешалась над мужиком, которому всё никак не удавалось попасть в вёрткого мальчишку. Он уже дважды промахнулся, попытавшись со всего размаха ударить меня сапогом по голове и оба раза чуть не упал. Веселье в толпе нарастало, видимо, им было забавно наблюдать, как здоровенный мужик избивает ногами, но никак не может окончательно прикончить измученного перепуганного подростка, оказавшегося на удивление быстрым и ловким. Раздавались крики, издевательские советы: “Зурган, ты сапоги‑то сними, мешают ведь, а то упадёшь ещё!”, “Ай да Зурган, вот боец, так боец! Противник у него больно грозный, а то бы наш Зурган давно бы его обломал!”, “Зурган, ты бы оружие какое в руки взял, топор там или вилы, а то, гляди, как бы тебя самого не обломали!”

Последний совет этот осатаневший мужик выполнил. Взял он, правда, не топор и не вилы, он выхватил у кого‑то из рук тяжёлый, заострённый с одной стороны кол. И, замахнувшись, с яростным рычанием опять кинулся на меня…

Я к тому моменту уже успел вспомнить, что со мной произошло до того, как я провалился в сон. Вспомнил, что в этом мире меня уже дважды пытались убить. Убить ни за что, просто потому, что случайно оказался не в том месте и не в то время. И вот сейчас пытаются убить в третий раз. Или по крайней мере – изувечить, переломать все кости.

Меня тоже захлестнула ярость, ярость, которая была никак не меньше, чем у этого тупого зверя Зургана. Гораздо, пожалуй, больше. Холодная и беспощадная. Да что же это такое?! Я вам что, кролик бессловесный, что вы меня убиваете, даже имени перед этим не спросив?!..

Вскочить на ноги я не пытался, вряд ли успел бы это сделать, тело всё ещё сводила парализующая острая боль в сломанных рёбрах. Да и всё равно это было бы бесполезно. Бежать мне было некуда, вокруг стояла плотная толпа, и несколько человек были на лошадях. Я сделал вид, что в безнадёжной попытке спастись от удара отчаянно метнулся прочь от замахнувшегося Зургана. А когда тот, чтобы всё равно достать меня ударом кола, шагнул ко мне пошире, я неожиданно крутнулся на колене навстречу его шагу и резко ударил кулаком в пах.

Олег говорил, что в Айкидо очень редко практикуют подобные “грязные” удары. Но нас он заставлял их отрабатывать, утверждая, что когда нужно спасать свою жизнь, нет и не может быть “грязных” или “запрещённых” приёмов, бывают только эффективные и неэффективные. А резко и точно нанесённые удары в пах относятся к эффективным. Я тоже отрабатывал, хотя мне не верилось, что когда‑нибудь я, даже спасая свою жизнь, по–настоящему смогу так ударить человека.

И вот надо же – смог. Ударил. И почувствовал, что попал, сильно попал. Во что‑то податливо–мягкое. Зурган рухнул, как подкошенный.

Но пока он падал, я успел ударить его ещё раз. Снова с яростной, безжалостной силой. Основанием ладони в колено, чуть изнутри, прихватив при этом другой рукой щиколотку. Примерно так же, как того старого колдуна. Только тогда я был полуживым, оглушённым ударом дубины по голове, в теле была разлита чудовищная слабость, сил хватило только на то, чтобы слабым толчком опрокинуть деда на землю. А сейчас сил у меня было больше, и все эти силы без остатка я вложил в удар, а ярость эти силы удвоила…

Когда Зурган долетел всё‑таки до земли, нога его была “капитально” сломана в колене, падая, он ещё и подмял её под себя, и теперь она была совершенно неестественно вывернута. Но боли он не почувствовал, он потерял сознание ещё от первого удара в пах.

Мгновенно вокруг наступила тишина. Что, сволочи, не ожидали, подумал я с яростным злорадством, вскакивая наконец на ноги и удобнее перехватывая кол, который забрал из обмякших рук Зургана. Во мне кипела решимость как можно дороже продать свою жизнь. С оружием в руках я сразу почувствовал себя гораздо увереннее, надёжная тяжесть прочного, гладко оструганного дерева как будто удесятерила мои силы, по крайней мере, мне так показалось. Я был уверен, что просто так они меня не смогут убить, что пока они будут это делать, я успею нескольких из них тоже отправить прямиком в ад.

Повнимательнее оглядевшись кругом, я увидел, что окружён довольно большой, человек в сорок–пятьдесят, толпой. В толпе было несколько женщин и детей, пятеро подростков моего примерно возраста сидели верхом на лошадях, но в основном толпу составляли пешие, довольно бедно одетые вооружённые мужчины. Вооружены они были разным крестьянским барахлом: вилами, топорами, косами, у некоторых, как и у меня, были колья. Лишь у одного мужика, одетого побогаче, на поясе висел меч в ножнах, прямой и довольно длинный, как и у убитого мной герцога.

Сам убитый лежал на прежнем месте, его рука всё ещё сжимала меч, почти отрубленная голова была жутко запрокинута, и казалось, что лежит она отдельно от тела. От трупа несло сладковатым запахом крови, его облепили мухи, другие мухи с громким жужжанием роились вокруг. Меня едва не стошнило, и я поспешно отвёл глаза, разыскивая Раину.

Раины нигде не было. Не было и её одежды. Моей залитой кровью одежды тоже не было, валялась только небрежно сваленная в кучу роскошная, яркая одежда убитого. Коня, на котором к этому стогу привёз Раину убитый герцог, тоже не было видно. Лошадки под мальчишками не могли похвастаться резвостью и благородством происхождения, это были обычные заезженные непомерной работой крестьянские лошади, сбруя их была тоже бедной и некрасивой.

Раина… Сбежала, значит, оставив меня одного, забрав даже мою одежду? А может, не просто сбежала, а ещё и навела на меня этих безжалостных скотов?

Но я почему‑то почувствовал, что это – не так. Не сбежала и не навела. Что‑то другое. Только вот что? Ладно, потом выясню. Если жив, конечно, останусь. Не верится мне что‑то, что живым меня захотят оставить, особенно после того, что я сделал с ихним Зурганом. Пока что они в замешательстве, совсем, видно, не ожидали, что этот здоровый и явно опытный в драках мужик, начав смертным боем избивать измученного, спящего мертвым сном мальчишку, не только не сможет с ним справиться, но и что этот мальчишка сумеет буквально за доли секунды сделать его калекой.

Ихний главный, у которого на поясе был меч, староста, как я понял, деревни, пребывал в тяжком недоумении. На его лице, заросшем рыжей бородой, читались все его нехитрые мысли. И не только на лице! Я вдруг почувствовал, что его мысли звучат во мне. Как и мысли герцога перед тем, как я его прикончил. Я опять не успел удивиться странному чувству, опять было не до этого. Я просто вслушался в мысли старосты. Я не смог расслышать ни одного ясного слова в его мыслях, но вряд ли он и мыслил словами. Но общий смысл его сомнений, раздумий был различим довольно отчётливо.

Староста был удивлён, очень удивлён. Ему ничуть не было жаль поверженного Зургана (который, кстати, начал увечить меня по его, старосты, приказу), он испытывал именно удивление. Удивление его было вызвано не моей жестокостью, а неожиданной ловкостью, с которой я, безоружный и заспанный, мгновенно расправился с вооружённым мужиком, который был по крайней мере вдвое сильнее меня…

По услышанным сумбурным обрывкам его мыслей я понял, что Раина на рассвете на коне герцога прискакала в свою деревню и принялась отстирывать от крови одежду “благородного рыцаря”. Чтобы, когда я проснусь, мне было во что одеться. Но кто‑то увидел её и тут же донёс старосте, не побоялся даже разбудить его. А староста, мгновенно почуявший неладное (герцог добровольно не мог расстаться со своим любимым конём), тут же приказал схватить Раину и допросил её.

Рассказу Раины о том, что вооружённый мечом герцог погиб в поединке с юным безоружным “рыцарем Лунного Света”, вступившимся за неё, безродную сироту, староста не поверил. Что герцог погиб – это очевидно. Но что он погиб, пытаясь убить безоружного юнца своим знаменитым мечом, это уже – девчоночьи бредни, могла бы что‑нибудь и позанимательнее соврать. Скорее всего, этот юнец, возможно – влюблённый в эту смазливую дуру, из ревности по–разбойничьи зарезал герцога как раз тогда, когда сам герцог был безоружен и к тому же увлечён любовными утехами. Либо – спал, утомлённый этими утехами.

Когда староста, собрав толпу, оказался на месте, где всё произошло, его поначалу охватили сомнения. Герцог сжимал в руке свой родовой меч, он был не просто зарезан, голова его была почти отрублена, и сделано это было явно не ножом, а именно этим знаменитым мечом. А сам “рыцарь” вместо того, чтобы сломя голову бежать отсюда, нахально спит в стогу, голый и действительно безоружный. Как будто и понятия не имеет, что его ждёт за совершённое разбойничье злодеяние. Как будто и не страшит его медленная смерть на дыбе. Странно всё это…

Но потом староста решил, что щенок просто зарезал спящего герцога его же мечом, перед этим украв его, а чтобы запутать дознавателей, вложил затем меч в руку убитого. Явно с ума сошёл ублюдок. А то, что вместо того, чтобы бежать отсюда подальше, разлёгся спать в стогу, только подтверждает его безумие.

И староста приказал тогда Зургану переломать для начала мальчишке все кости. Чтобы потом хоть как‑то попытаться оправдаться, когда вскоре сюда подойдёт личное войско герцога

Но вот теперь, когда я так лихо расправился с могучим Зурганом, сомнения опять посетили старосту. Ловок драться, стервец, куда как ловок. А вдруг эти девчоночьи бредни о том, что этот юнец сумел безоружным победить вооружённого герцога, одного из лучших мечей королевства – на самом деле правда? Тогда юнец этот – явно не прост, и по знатности, может, даже и герцогу не очень уступает. И тогда не разбойник он, а новый герцог, новый его господин, вольный распоряжаться всем его имуществом и жизнью…

Но после мучительных размышлений, ещё раз внимательно оглядев голого, худого, дрожащего от страха мальчишку (я вспыхнул от возмущения, на самом деле я дрожал вовсе не от страха, меня трясла боевая лихорадка, яростное желание подороже продать свою жизнь!), оглядев меня, староста всё же решил, что я зарезал грозного герцога спящим.

“Ишь, как дрожит, чует видно, что ждёт его за это разбойничье дело.” – отдавались у меня в голове мысли старосты. – “Какой он рыцарь, сопляк сопляком, как только отважился даже к сонному‑то подойти. А что умудрился Зуртану яйца отбить и ногу сломать, так это случайно, с перепугу. Самого сейчас за яйца подвесим и ноги–руки повыкручиваем, повыламываем, пока войско герцога не прискакало…”

— Взять его! – раздался короткий приказ.

Ого! Оказывается, приказы этого старосты выполняются мгновенно! Без размышлений! Крестьяне, только что стоявшие, как истуканы, и явно не меньше старосты удивлённые моей ловкостью и озадаченные мучительными раздумьями, что же теперь со мной делать, разом накинулись на меня.

Я был готов к этому и принял бой. Наверняка – последний свой бой. Не на что было надеяться, нечего было терять, и я беспощадно принялся сжигать, вернее даже взрывать себя. Я превратился в огненный смерч, бешено хлещущий во все стороны языками пламени, зашедшийся в дикой пляске, уничтожающий себя и вместе с собой – всё, до чего может дотянуться.

Я действовал колом, используя технику легендарного Шинато. Применял эту технику во всю силу, без всякой пощады.

Было бы очень уж глупо щадить врагов, победить которых у меня не было ни единого шанса. Я и не пытался победить, а просто убивал. Себя я тоже не жалел, я не собирался попадать живым в руки искуснейших палачей, чтобы потом долго умирать в их умелых руках. Лучший для меня выход – загнать себя до смерти в этом последнем бою, и я чувствовал, что это мне удивительно хорошо удаётся.

У меня всё получалось так, как никогда не получалось даже в лучшие моменты тренировок. Не смотря на кипевшую внутри ярость, голова оставалась холодной, время как будто замедлилось, и я успевал ясно видеть всё, что происходило вокруг меня. И точно реагировать. Я воспринимал бой как танец, как бешеную и прекрасную пляску Смерти. И всем своим существом отдавался этой пляске, вовремя замечал все направленные в мою сторону удары, уходил от них и бил в ответ, бил на опережение.

Малейшая ошибка оказалась бы роковой, но я действовал безошибочно. Это было очень просто, надо было только слушать этот ритм, эту музыку боя, музыку, не услышать которую мне казалось невозможным, слушать эту страшную и прекрасную симфонию и вплетать в неё свой голос. Пой и не пытайся фальшивить, вот и всё.

И я “пел”, заходясь от предсмертного восторга, “пел” вдохновенно, с небывалой силой, чисто и точно. Вот, легко уходя от удара вилами, я одновременно проломил колом череп другому нападающему, замахивающемуся топором… И тут же “поднырнул” под свой собственный кол, уходя от удара топором ещё одного мужика… Мимоходом раздробил колено ударившему вилами и, продолжив взмах, ткнул острым концом кола в горло мужику, вооружённому косой и уже замахнувшемуся мне по ногам…

Маневрируя, уходя от ударов, я со всего размаха бросал, вкручивал своё тело в самую, казалось бы, гущу схватки, лишь в самый последний момент меняя направление прыжка, так, что удары, предназначенные мне, летевшие наперехват моего движения, пролетали мимо, а иногда даже попадали в своих. Резко и неожиданно останавливаясь, я “сбрасывал” накопленную телом энергию в сокрушительный удар, чувствуя, как тяжёлый кол как яичную скорлупу проламывает хрупкие кости очередного черепа…

Используя один удар как замах для следующего, я тут же, без остановки, наносил этот следующий удар, наносил туда, где его меньше всего ожидали. Предугадать, куда я брошусь сам и кого при этом ударю, было невозможно, я и сам этого не знал, моё тело, тоже опьянённое насмерть музыкой боя, делало всё как будто само собой, а я только успевал с восторгом удивляться, как здорово всё у него получается…

Это не могло продолжаться бесконечно, я знал, что всех мне всё равно не перебить. Даже если бы я смог продолжать действовать безошибочно, мне на это просто не хватило бы сил. Я уже начинал задыхаться, лёгкие горели огнём, а руки и ноги налились свинцовой тяжестью. Нельзя, рванув как на стометровку, пробежать в этом же темпе марафон. Я знал, что вот–вот моё с каждой секундой всё больше тяжелеющее от усталости тело не успеет уйти от очередного удара… Для меня это не имело ни малейшего значения. Пока что я успевал, пока что я жил. И эти последние мгновения жизни казались мне бесконечными и прекрасными…

Всё закончилось раньше, чем я думал.

— Назад! – раздался властный окрик.

Осатаневшие мужики мгновенно отступили от меня. Кроме, конечно, тех, которые уже не могли двигаться. Я мимоходом добил двоих, корчившихся рядом со мной. Добил потому, что оставлять вплотную от себя живых, хотя и покалеченных врагов, было бы самоубийством. А умирать я, не смотря ни на что, не спешил. Жадно глотал воздух, торопился использовать неожиданную передышку, чтобы хоть чуть–чуть восстановить силы.

Однако быстро же выполняются приказы этого старосты! Его мужики боялись явно гораздо больше, чем меня, хотя я только что на их глазах убил или покалечил как минимум человек семь из них. Сколько же этот староста успел их перебить? И как перебить?

И что же этот упырь задумал? Почему дал приказ отступить? Ведь меня уже вот–вот должны были достать! Неужели жалко своих людей стало? Что‑то не верится… А, понятно, он решил использовать арбалет. Большой и наверняка очень мощный арбалет. Староста умел без промаха стрелять из него на охоте. И сейчас он просто застрелит меня. Как зайца…

“Зачем тратить людишек, которые могут ещё понадобиться? Проще пристрелить этого ухаря. Всё‑таки он действительно знатный рыцарь, обученный драться великим мастером, не врала девчонка… Тем хуже. Тем более – теперь его просто необходимо пристрелить. Сказать потом, бродяга, мол, разбойный, живым взять не смогли, вот и кончили. Может, и поверят… А если рыцарь этот живой останется, тогда ему, старосте, уже не жить точно. И не просто не жить, а… Нет, надо пристрелить, выхода другого просто нет…”

Всё. Вот сейчас он раскроет свою пасть, крикнет мальчишке–слуге, чтобы тот подал арбалет, взведёт тетиву… При всех своих умениях, о которых в этом мире явно даже и не слышали, увернуться от стрелы арбалета, выпущенной чуть ли не в упор, я никак не смогу. Всё. Конец…

Я неожиданно бросился, вернее, сделал вид, что бросаюсь, на замешкавшегося мужика, со стоном волочившего от меня перебитую ногу.

Но на самом деле это моё яростное движение было лишь замаскированным широким замахом для совсем другого движения, для отчаянного скачка совсем в другую сторону. В сторону старосты…

Время опять замедлилось. Как сквозь вязкую толщу воды я летел к старосте, уже начавшему открывать рот. Быстрее. Если он успеет отдать приказ убить меня, мне действительно будет конец. Приказы его исполняются с железной неумолимостью. Ещё быстрее. Вот он заметил мой прыжок, его глаза начали удивлённо округляться, но страха в них ещё нет, испугаться он ещё не успел. Интересно, успеет ли? Ещё быстрее. Последний яростный, рвущий жилы толчок ногой и одновременно – короткий замах колом. Ещё чуть–чуть…

Время взорвалось, опять стало двигаться в обычном ритме. Я сшиб старосту, на лету всаживая кол ему в грудь, протыкая его насквозь. И мы покатились по земле. Кол я так и не выпустил из рук, и когда поднялся, всем телом налёг на него, пригвождая этого упыря к земле. Как и положено в страшных историях про вампиров…

Интересно, кол осиновый? Да нет, явно не осиновый, скорее – дубовый.

Какая разница. Всё равно – конец. Как в древнем анекдоте про внутренний голос:

— Кажется, это конец…

— Нет, ещё не конец! Убей вождя! Убил? Вот теперь – конец…

Но, как ни странно, конца для меня почему‑то не было. По идее, меня должны были немедленно просто разорвать на части, скопом навалиться, не обращая внимания на убитых, и разорвать. Тем более, что я вряд ли смог бы кого‑нибудь ещё убить, этот последний неистовый рывок мгновенно сжёг во мне оставшиеся силы… Но на меня почему‑то не наваливались. А, понятно, почему…

В моей голове опять стали слышны отголоски чужих мыслей, мыслей собравшихся вокруг мужиков.

Старосты больше нет. Нет больше властного и чудовищно жестокого вожака, поставленного над ними самим герцогом. И самого герцога тоже нет. И человек, так умело и без колебаний убивший и того и, скорее всего, другого, явно внушал им теперь такой же почти суеверный страх, как сами герцог и староста.

Хоть и “человек” этот был – одно название, мальчишка, подросток, долговязый и худой, кожа да кости. Всё это ничего не меняло. Он убил и герцога, и мстительного, не знающего жалости старосту. Убил так, как будто имеет на это право. Может, и в самом деле имеет? Может он – какой‑нибудь знатный аристократ? А вдруг он – тот самый внебрачный сын недавно убитого заговорщиками старого короля? Про которого ходят упорные слухи, несмотря на то, что распространителям этих слухов отрезают языки и подвешивают за ноги вниз головой? Вдруг и правда это наследник, бежавший из тайного заключения в каком‑нибудь замке, бежавший, чтобы начать борьбу за корону?..

Обрывки этих мыслей только что убивавших меня людей проносились в моей голове. Надо немедленно действовать, а то эти дети природы, ещё чуть–чуть поразмыслив, примут сейчас решение. Которое покажется им единственно правильным. Что лучше убить наследника короны, а потом попытаться отбрехаться, мол не знали, кто такой, так хоть какие‑то будут шансы выжить или хотя бы помереть не очень уж мучительно. А вот если этот принц, которого они так старательно уже пытались убить, живой останется…

Я не дал им возможности додуматься до столь очевидных выводов, отвлёк неожиданным вопросом.

— Как его звали? – спросил я, указывая на пригвожденного к земле старосту.

Задал этот вопрос я так, что сам поразился. Властный, глубокий, со сдержанным внутренним благородством голос. Голос человека, привыкшего повелевать чуть ли ни с самого рождения. И не привыкшего даже к малейшим возражениям.

У бедных крестьян сомнения в моём знатном происхождении отпали разом.

Мужики, немногочисленные женщины, крутившиеся здесь же мальчишки наперебой, с почтительной готовностью угодить новому господину загалдели, что старосту звали Жирадом.

Новый господин

Значит, Жирад. Имя какое‑то странное, вроде французское напоминает… Ну да ладно, Жирад, так Жирад. Дальше‑то что делать? Сейчас они все на удивление почтительны со мной, даже заискивать пытаются. Но стоит одному из них решиться и крикнуть что‑нибудь вроде: “Бей вора!”, и они опять бросятся меня убивать. Попробуй не броситься выполнять такой приказ! Потом ведь под пытками объяснять придётся, почему не бросился, а может, и сам – вор? Или сообщник его?..

Но приказа пока нет, и мужики бестолково топчутся вокруг меня, явно, как и я, не зная, что делать дальше.

Значит – надо мне что‑то делать, что‑то говорить, что угодно, только не молчать, не ждать, ничего для себя хорошего дождаться мне никак не удастся. Как бы на моём месте действовал настоящий аристократ? Который, если я правильно понял мысли Жирада, имеет теперь по здешним законам полное право наследовать всё имущество и власть убитого им в поединке герцога, их грозного господина. Значит теперь я их господин?

Ну что ж, попробую действовать, как их господин. Если я что‑то не так понял – мне крышка. Но рискнуть придётся, выхода другого всё равно нет.

— Ты! – негромко, но властно приказал я, небрежно ткнув пальцем в сторону одного из мужиков. Ловкий был мужик, ловкий, осторожный и быстрый, он просто чудом не достал меня косой по ноге, а потом умудрился уйти невредимым от моего удара, успел в последний момент отпрянуть. Он и сейчас всё ещё держал косу в руках…

— Ты! Как твоё имя?

Я рисковал. Очень рисковал. Этот не очень видный из себя мужичонка был весьма шустрым не только телом, но и – умом. Шустрым, предусмотрительным, но при этом – вовсе не трусом, он умел принимать рискованные решения. Если сейчас он ответит мне что‑нибудь типа: “А твоё какое дело, разбойник?!”, меня уже не спасёт и Айкидо.

А ведь вполне может так ответить, наверняка этот хитрец просчитал уже, что ждёт его, если я жив останусь, и что, если меня убьют. И понял, что убить меня теперь не так уж сложно. И что от него, от одного его слова моя жизнь теперь зависит. Оставить мне жизнь – для него очень рискованно, хотя бы потому, что он отлично видит, что его я запомнил и вполне возможно, что захочу отомстить. А вот убить меня – вроде никакими неприятностями не грозит, может, ещё и новым старостой новый господин назначит, в благодарность за убийство бродяги, который умудрился угробить и Жирада, и самого герцога…

— Меня зовут Ларемиз,.. господин.

У меня отлегло от сердца. Хитрый и расторопный мужичонка решил рискнуть. Видно понял как‑то, что мстить за тот коварный удар косой, из‑под которого я просто чудом успел отдернуть ногу, я не стану. Господином назвал. Значит, и для других, которые явно не очень склонны к самостоятельному принятию решений, я теперь тоже господин. Есть шанс уцелеть. И, может быть, удастся вернуться домой… Ладно, там видно будет. Сейчас задача – просто выжить, и она ещё вовсе не решена до конца.

— Назначаю тебя новым старостой, Ларемиз.

Мужичонка поклонился. Спокойно, без подобострастия и удивления. Именно этого он и ожидал от меня. Мне не очень понравилось, что оказался он даже умнее, чем я думал. Но отступать было уже поздно. Ладно, жизнь покажет, правильно ли я сделал. Очень может быть, что – правильно, даже – единственно правильно. Лучше, когда умный человек среди твоих… ну, не друзей, конечно, какая уж тут дружба, хотя бы среди сторонников. Вот если бы я назначил новым старостой кого‑нибудь другого, вот тут этот Ларемиз вполне и мог бы закричать: “А с каких это пор всякие бродяжные разбойники старост у нас назначают?!”

— Мне – воду для омовения и одежду, можно пока – простую, только чистую, – начал я отдавать короткие приказы Ларемизу, Ларемиз сделал неуловимый жест ладонью, и тут же двое мальчишек на лошадях вскачь понеслись прочь.

— Раненых лечить, убитых хоронить. Этого, – я показал на убитого герцога, – обмыть, одеть и пока оставить здесь. Меч его – отчистить и отдать мне, вместе с ножнами и поясом. Меч Жирада – твой. Раину – доставить ко мне, со всеми почестями, не дай Бог, хоть волос с её головы упадёт.

Новый властный жест Ларемиза, и ещё двое мальчишек стремглав поскакали в деревню. Да, не прост этот Ларемиз, явно не первый день мечтал на месте старосты оказаться. И вот, случая своего не упустил. Но как слушаются его! Даже слов ему не надо! Интересно, это вообще у них такое железное подчинение начальству, даже только что назначенному, или просто именно Ларемизу все готовы так подчиняться? Что‑то говорило мне, что – именно Ларемизу…

— Что делать с Зурганом, господин? С тем, которого вы первого… проучили? Может, содрать с него кожу? Живьём? Или сварить на медленном огне?

Меня замутило. Какого же скота я назначил старостой! Или здесь все такие?!

— Лечить. Я же ясно сказал – раненых лечить. Впредь слушай мои приказы повнимательнее, я не люблю повторяться.

— Как угодно, господин. А что делать с конём герцога Арики? Желаете ли, чтобы он тоже был вашим? Желаете ли передвигаться верхом, или, может быть, подать карету?

— Карету, – решил я. Объяснять, что ездить верхом мне никогда в жизни не доводилось, я не стал. Чего это ради господин должен объяснять причину своих решений слуге? На всякий случай я решил окончательно расставить все точки над “I”.

— А конь этого Арики, – я намеренно не стал называть титул убитого, – и так мой, никакого особого решения для этого не надо. Конь – мой, как и всё его имущество. И титулы. И власть. И вы все, – я немного повысил голос, обводя широким “благородным” жестом руки толпу, – и вы все – тоже принадлежите мне. Со всем своим имуществом.

Я опять жутко рисковал. Если законы этого мира не соответствуют сказанному мной, мужикам может очень не понравиться, что кто‑то претендует на их жалкое имущество. Настолько не понравиться, что они могут взяться за меня вновь, но уже основательнее. Но мне везло, дико везло. Оказалось, что действительно тот, кто честно победил своего противника в поединке, наследует всё, что принадлежало убитому. А убитый герцог и в самом деле имел абсолютное право распоряжаться имуществом и жизнями подвластных ему людей.

Правда, мне ещё предстояло доказать, что победил я честно, и я понимал, что это вряд ли будет легко. Но не крестьянам же должен доказывать благородный рыцарь свою невиновность! Что‑то там покойный староста мельком подумал про войско герцога, которое должно вскоре прискакать. Вот тем, скорее всего, действительно придётся доказывать. Ну да ладно, будем решать проблемы по мере их поступления. А вот, кстати, и вода…

К нам направлялась запряжённая парой лошадей телега, на которой стоял бочонок с водой. Когда телега подъехала, её тут же догнала изящная карета, казавшаяся какой‑то чуждой, неуместной среди этих бедно одетых крестьян. А четыре жеребца, впряжённых в эту карету, были до того хороши, что я, залюбовавшись, на миг забыл о своих злоключениях.

А потом…

Из кареты вышла Раина.

Она подошла и опустилась передо мной на колени.

Только теперь, при ярком свете поднимающегося над лесом солнца, я смог как следует рассмотреть её. Она была очень красива. И действительно – молода. Моя ровесница. И действительно очень похожа на Любу…

— Простите жалкую рабыню, господин Максим, – пролепетала она, и из глаз у неё медленно покатились слёзы.

Я стал утешать Раину, осторожно поднял её с колен, но она заплакала ещё сильнее. И сквозь слёзы, всхлипывая как маленькая, сообщила, что уже и не надеялась увидеть меня, её благородного заступника, живым.

Я заверил её (а заодно и развесившую уши толпу), что ещё не родился человек, способный убить меня, непобедимого рыцаря Лунного Света. Что умышлять против меня – это всё равно, что попытаться дёрнуть за усы тигра. Можно не успеть дёрнуть. А если кто и успеет дёрнуть – вряд ли успеет этому обрадоваться.

Судя по выражению туповатой озадаченности на лицах мужиков, никто из них не знал, что такое “тигр”. Но угрозу они поняли прекрасно. И явно впечатлились.

Потом я прикрикнул на Ларемиза, чтобы он занял работой этих бездельников (окрик мой вызвал паническое бегство ротозеев), принялся за “омовение” и наконец оделся.

Поданная одежда оказалась великовата, явно шили её не на подростка. Но была она чистая и нарядная, белая с красивыми узорами ярко–синего и красного цветов. Прикосновение тонкой дорогой материи было невыразимо приятным, одевшись, я почувствовал себя сосем по–другому.

Только теперь мне пришло в голову, что всё это время я был совершенно голым. Смущения я почему‑то не испытывал никакого, но всё‑таки одежда сильно добавила мне уверенности.

А когда я надел пояс с тяжёлым мечом герцога, на душе стало ещё легче.

Всё‑таки меч – это не кол, далеко не кол, и теперь убить меня будет трудно даже большой толпой.

Я чувствовал, что желающие убить ещё появятся, но страха больше не было. За эту ночь и утро я успел пережить такое, что теперь бояться чего‑то ещё мне казалось просто глупо.

Потом я заявил, что желаю отдохнуть, и на карете нас с Раиной отвезли в деревню, которая, оказывается, была совсем рядом.

Мы вышли из кареты и направились в маленький, но роскошный деревянный домик, похожий на сказочный терем. Больше суток я провёл практически без сна, в страшном напряжении. Поэтому как только прикоснулся головой к подушке, мои веки сомкнулись, и открыть глаза уже было просто невозможно.

К поданному завтраку я так и не успел притронуться. Какой там завтрак, я даже меч от пояса не смог отцепить, просто не хватило сил. Засыпая, я почувствовал, как осторожные руки Раины расстёгивают мой пояс и вместе с мечом снимают его с меня. В этом не было опасности, и я с облегчением позволил себе наконец окончательно провалиться в сон…

Присяга

Поспать удалось часа два, не больше. Разбудила Раина. С трудом открыв глаза, я увидел, что она стоит возле кровати и осторожно трясёт меня за плечо.

— Господин Максим! Прошу простить меня, господин. Надо вставать. Войско герцога Арики уже в деревне, и офицеры требуют вас. Немедленно.

Рывком я попытался подняться… и еле удержался от крика, острая боль пронзила спину в том месте, куда меня, спящего, пнул сапогом Зурган. Тогда, в горячке боя я совершенно забыл о боли, но теперь не мог даже глубоко вздохнуть, не мог сделать быстрого движения.

Я попросил Раину помочь мне снять рубашку–безрукавку и туго перемотать грудь. Стало легче, сломанные рёбра были теперь хоть немного зафиксированы. Сцепив зубы, чтобы не закричать, я быстро встал, вернее – заставил себя вскочить на ноги. Резким движением, рывком. Чтобы сразу дать телу почувствовать всю боль, чтобы тело поняло, что щадить его, реагировать на его жалобы и мольбы я сейчас не буду. Голова закружилась, я едва не потерял сознание, но на ногах всё‑таки удержался. Надел пояс с мечом и, стараясь держаться как можно увереннее, вышел во двор.

Во дворе меня ждали. Человек десять хорошо вооружённых, роскошно одетых мужчин, видимо – офицеров, про которых говорила Раина. И ещё столько же одетых чуть победнее, видимо – личных слуг.

Лица офицеров и даже слуг были надменны, глядели они на меня с каким‑то брезгливым интересом. Интерес этот явно не сулил мне ничего хорошего, у меня похолодело в животе от тяжёлого предчувствия.

Кроме этих двадцати, стоящих во дворе, за невысоким забором находились ещё несколько десятков воинов, одетых попроще, но вооруженных тоже очень хорошо: мечи и копья разных размеров, алебарды, арбалеты, большие, в рост человека, луки.

И это было далеко не всё.

Дальше по улице, в некотором удалении, были видны большие конные отряды. Сотни, а может, и тысячи вооружённых людей. Которые молча чего‑то ждали.

Расправы со мной?

Все воины, кроме офицеров, были облачены в лёгкие металлические доспехи У офицеров, стоящих во дворе, доспехов не было. Аристократы этого мира считали ниже своего достоинства укрываться за доспехами, да и вообще слишком заботиться о сохранении своей жизни. Охранять жизнь господина – дело холопов, а у самого господина есть дела и поважнее.

— Можем ли мы узнать, любезнейший, – с непередаваемым презрением в голосе обратился ко мне один из офицеров, – можем ли мы узнать, каким образом попал к вам этот меч, который висит у вас на поясе?

— Да что вы разговариваете с этим бродягой, граф? – раздался голос другого офицера, помоложе – Неужели неясно, что украл он этот меч. Украл и подло, по–разбойничьи убил герцога. Спящим. Взять вора! Забрать у него украденный меч!

Ко мне кинулось человек пять слуг. Вооружённых. Но убивать меня они пока не собирались. Люди военные, они, в отличие от неотёсанных крестьян, понимали приказы буквально. “Взять” – значит взять. Убивать пока не приказывали.

Но мне‑то никто не запрещал убивать. А если бы и запретил, я вряд ли бы послушался. Я уже стал убийцей, теперь убивать было легко, никто и опомниться не успел, как двое солдат упали, обливаясь кровью, а ещё один отступил, зажимая рану в плече. Остальные остались пока невредимы, но приближаться ко мне уже не очень торопились.

— Ты! – пользуясь передышкой, рявкнул я, как можно оскорбительнее указывая пальцем на назвавшего меня вором, – ты утверждаешь, что я вор?! Такие оскорбления смываются только кровью! Вызываю тебя на бой на мечах! Один на один! Если, конечно, не струсишь! Если ты мужчина, а не переодетая трусливая баба!

Более оскорбительно разговаривать с аристократом, тем более – с офицером, на мой взгляд, было просто невозможно, и я рассчитывал, что он, обезумев от ярости, тут же выхватит свой меч и ринется на меня. Однако мои слова вовсе не разъярили и даже не привели в смущение назвавшего меня вором и приказавшего “взять” меня. Он мне даже ответить прямо не соизволил. Обратился он опять не ко мне, а всё к тому же графу, первым заговорившему со мной.

— Вы слышите, как он разговаривает, граф? Ну какой он аристократ, его никто и никогда не учил вежливости! Мужлан, быдло. Неужели вы могли допустить, что этот сопливый щенок мог безоружным справиться с вооружённым герцогом? Вы меня смешите, честное слово. Что он там проблеял? Что вызывает меня на поединок? Передайте ему кто‑нибудь, что я согласен лично убить его.

С этими словами он скинул свой плащ на руки подбежавшему слуге и вышел на середину двора. “Кого‑нибудь”, кто бы передал мне его согласие на поединок, не нашлось, эти слова были просто издёвкой. Я тоже вышел вперёд с окровавленным мечом в руке, встал перед ним. Я ждал, когда он вынет из ножен своё оружие. И тогда я сразу брошусь на него. Не знаю почему, но я его люто ненавидел. Гораздо больше, чем сломавшего мне рёбра Зургана. Я с нетерпением ждал, когда он обнажит свой меч, чтобы можно было честно его убить.

Но он почему‑то не очень торопился начать поединок.

— А почему этот хам всё ещё держит украденный меч? Видимо, он не знает, что не может пользоваться им, пока не доказал, что владеет мечом по праву… Так объясните это ему кто‑нибудь!

Этим “кем‑нибудь” на этот раз вызвался быть граф.

— В самом деле… э–э-э… любезнейший. Закон и в самом деле запрещает использовать какую‑нибудь вещь, если нет уверенности, что принадлежит она этому человеку по праву. Я вовсе не хочу сказать, что вы украли меч у герцога. Но есть ли кто‑нибудь, кто может подтвердить, что меч вы добыли в честном бою?

Раина! Раина может! Я хотел было уже сказать это, но осёкся. Подставлять девчонку, которая спасла меня, было невозможно. Кем я буду, если стану прятаться за спину девчонке? Которой всё равно никто не поверит… И я заговорил, как можно старательнее подражая спесивому тону моего противника.

— Я сам, странствующий рыцарь Лунного Света, утверждаю, что убил герцога Арику в честном поединке и теперь по праву победителя являюсь обладателем всех его титулов и имущества. В том числе и меча. Моего слова вполне достаточно. Слово Максима, рыцаря Лунного Света не нуждается ни в чьём подтверждении. Если кто‑нибудь сомневается в моём слове, пусть попробует, как эти несчастные, забрать у меня меч.

Но и эта напыщенная речь не произвела должного впечатления на офицеров. Граф, который был почему‑то настроен наиболее терпимо ко мне (он был единственным из офицеров, который снизошёл до прямого разговора со мной), вновь стал разъяснять закон, который, как я уже понял, был не на моей стороне.

— Послушайте, любезнейший… э–э-э… господин Максим. У меня нет оснований подвергать ваши слова сомнению. Однако есть человек, благородный господин Каренгей, утверждающий, что… э–э-э… ваши слова… не вполне соответствуют действительности. И что меч не принадлежит вам по праву трофея. Закон в таких случаях гласит, что до тех пор, пока не выяснится в поединке, кто из вас прав, вы не можете пользоваться этим мечом. Даже в поединке. В противном случае поединок не будет считаться как вполне честный с вашей стороны. Прошу вас добровольно сдать меч на время выяснения вашей правоты. Под моё слово офицера.

Пришлось отдать меч. Я чувствовал, что попал в ловушку, но как выбраться из неё, даже не представлял.

А мой противник Каренгей неожиданно пожелал драться со мной этим самым отданным мной мечом. Объяснив это тем, что является родственником погибшего от разбойничьей руки герцога и поэтому имеет право владеть его мечом. Оказалось, что этот ихний дурацкий закон действительно предусматривает такое право.

Но и это было ещё не всё. Когда я спросил, а чем же буду драться я, Каренгей издевательски захохотал. И даже снизошёл до разговора с “вором”.

— Как, у благородного странствующего рыцаря Лунного Света нет своего меча? Неужели меч герцога был первым, который благородному господину удалось украсть? Какая досада! Ну ничего, пусть благородный господин не отчаивается! Раз вы сумели справиться безоружным с самим герцогом, то уж меня‑то вам бояться совершенно нечего! Даже и безоружным! Или всё‑таки боитесь? Или всё‑таки вы лжец, трус и вор?

Ловушка захлопнулась. Шансов у меня не было. Одно дело – случайно справиться с человеком, даже и не подозревающим, что ты что‑то умеешь. Совсем другое дело – выйти безоружным против готового ко всяким неожиданностям опытного воина. Который несмотря на показную спесь явно меня опасается, иначе не стал бы так уж стараться отнять у меня все шансы. Он знает, что я опасен, и будет настороже. В такой ситуации шансов у меня нет.

То, что у меня нет шансов, понимал не только я. Это понимали все. Но никто, в том числе и граф, довольно дружелюбно разговаривавший со мной, никто не стремился мне помочь, подсказать, что делать. Кроме… Раины.

— Господин Максим! – отчаянно крикнула она, – Вы можете попросить меч у кого‑нибудь! Закон не запрещает одолжить вам меч для поединка!

То, как на неё посмотрели после этого, сказало о многом. О том, что она нарушила если не закон, то строжайшие неписаные правила, обязующие женщин знать своё место и уж ни в коем случае не вмешиваться в выяснение отношений между мужчинами. Если теперь меня всё‑таки убьют, ей уже не позавидуешь.

Спасибо тебе, ты уже спасла меня один раз. Теперь, не щадя себя, пытаешься спасти вновь.

Кто вот только рискнёт дать меч “разбойнику и безродному бродяге”? Неужели найдётся такой? Должен найтись! Ларемиз! Он даст! Не потому даст, что обязан мне должностью старосты, что его меч я же ему и “пожаловал”. Вряд ли ему знакомо чувство благодарности. Но он понимает, что если я погибну, ему тоже не жить, ему не простят того, что он принял от разбойника меч и должность.

Я безжалостно обострил ситуацию.

— Ларемиз! Меч! Что ты стоишь? Забыл, кто тебя старостой назначил? И из чьих рук ты этот меч получил?

Лицо Ларемиза на мгновение исказилось от ярости. Но делать было нечего. Если до моих слов про него, Ларемиза, в суматохе могли бы и забыть, то теперь уже ему от возмездия не уйти. Если я только жив не останусь. Так что шанс спастись у него появится только в том случае, если он отдаст меч.

Ларемиз снял с пояса ножны с мечом и с поклоном протянул мне.

Я не стал прицеплять ножны к своему поясу, просто стянул их с меча и отбросил в сторону. Ножны эти мне никогда не понадобятся. К тому времени, когда можно будет вложить этот меч в ножны, я уже докажу своё право на владение совсем другим мечом.

Мог ли я знать в этот момент, что мой жест, когда я снимал с меча и отбрасывал в сторону ножны, станет ритуальным, традиционным для воина, выходящего на смертельный поединок, приобретёт глубокий смысл, который я и не думал тогда в него вкладывать…

— Спросите кто‑нибудь у этого труса, так стремящегося к бою с безоружным, нет ли у него ещё каких‑нибудь возражений? Может, он захочет, чтобы я отдал и этот кусок ржавого железа, который только по недоразумению называется мечом? Или – чтобы мне связали на время поединка руки за спиной, как это и положено делать с разбойником, раз я ещё не доказал, что не разбойник?

По выражению лица Каренгея я видел, что он очень даже был бы не против “поединка” с безоружным и связанным соперником, что я и в самом деле угадал его затаённое желание. Вполне возможно, что ихний идиотский закон допускал и такой “поединок”. Но требовать, чтобы меня и в самом деле связали (или даже отобрали и этот меч), было бы уже слишком. Тем более после того, когда я таким издевательским тоном сам предложил ему потребовать это.

Каренгей очень опасался меня, он видел, как я расправился с солдатами, попытавшимися меня разоружить, и он не так уж не верил, как хотел это показать, что я сумел честно победить герцога. Но становиться посмешищем до конца своих дней, нарицательным персонажем множества появившихся бы потом анекдотов про “супертруса”, этого он не хотел.

Я видел, что наконец‑то “достал” его, пронял своими издёвками, наконец‑то в глазах у него вспыхнула ярость, на гладко выбритых щеках выступили красные пятна. Захлестнувшая его ярость была вовсе не похожа на мою, холодную и не мешающую ясно видеть и точно действовать. Я дрался за то, чтобы просто выжить в этом чудовищном мире, где столько взрослых людей пытаются убить ни в чём не повинного мальчишку. Моя ярость была яростью крысы, которую загнали в угол. Загнали, чтобы убить. Крысы, которая в таких случаях решительно, но хладнокровно бросается на своих палачей, кем бы они ни были, и порой ей удаётся спастись даже в совершенно безнадёжной ситуации.

Его же ярость была яростью самолюбивого и тщеславного труса, тщательно скрывающего, что он трус, труса, которого публично назвали трусом, даже фактически доказали его трусость. Теперь, когда я произнёс эту, вошедшую потом в легенду, фразу, чтобы он ни сказал, чем бы ни закончился наш поединок, Каренгей был всё равно опозорен. И не только он сам, но и весь его род.

И он без предупреждения бросился на меня.

Всё‑таки он был воином, умелым, быстрым и сильным. Если бы я не был настороже и не предполагал, что сейчас произойдёт что‑то в этом роде, он вполне мог бы застать меня врасплох своим стремительным наскоком. Благородный меч убитого герцога сверкающей молнией взвился над его головой, чтобы через долю секунды раскроить меня пополам.

Но я не дал ему этой доли секунды. Начиная шаг влево, ткнул на опережение мечом ему в лицо.

Вернее, не в само лицо, мой встречный тычок был нанесён с такого расстояния, что самого лица меч даже не коснулся. Но этот тычок сыграл свою роль. Каренгей среагировал, он просто не мог не среагировать на него. Напоровшись взглядом на летящую прямо в глаза блестящую отточенную сталь, он как будто чуть запнулся в своём прыжке на меня, чуть ослабил свою неистовую решимость. Трудно, почти невозможно заставить себя (тем более – такому трусу, как Каренгей!) самому двигаться своим лицом на летящее навстречу остриё меча…

Но, приостановив своё движение на меня, Каренгей вовсе не остановил свой удар. Он нанёс этот удар почти с той же силой, как если бы я и не ткнул его мечом. Этим ударом он отсёк бы мне выставленную ему навстречу руку с мечом, дистанция не позволяла ему достать меня, но мою выставленную вперёд руку он бы достал. Если бы, конечно, сумел довести удар до конца.

Но мой тычковый удар был не только угрозой, финтом, заставившим Каренгея действовать немного не так, как он собирался. Этот тычок служил также замаскированным замахом для мгновенного нанесения следующего, секущего удара. Который я нанёс одновременно с ударом Каренгея. Вернее даже не одновременно, а чуть раньше. Опережение, которого я добился за счёт угрозы встречным тычком, было совершенно незначительным, но оно всё‑таки было. И это позволило, коротко крутнув меч обеими руками, самому отрубить опускающуюся в ударе руку Каренгея. Вместе с мечом, который ему удалось так подло отобрать у меня. Ненадолго удалось.

Раздался душераздирающий, леденящий кровь вопль. Раздался и сразу же смолк, Каренгей прижал левой рукой к себе обрубок, из которого хлестала кровь.

— Благородный меч сам выбирает, кому служить. А кому не служить, — изрёк я, и эта фраза тоже очень скоро стала крылатой. Потом я без всякой жалости добил Каренгея, рубанул его по горлу, успев ещё хладнокровно отскочить, чтобы не попасть под струи брызнувшей крови. Оставлять жизнь такому подлому и беспощадному врагу было бы безумием для меня. Для крысы, загнанной в угол.

— Есть ли кто‑нибудь ещё, кто сомневается в правдивости слова рыцаря Лунного Света? – торжественно спросил я. Расставлять все точки над “I”, “ковать железо” надо было сейчас, пока все ещё были под впечатлением мгновенно завершившегося поединка и эффектной фразы про меч, сам выбравший, кому служить.

К моему удивлению, желающий оспорить правдивость моего слова тут же нашёлся.

Это был офицер, державшийся до этого в стороне, не очень высокий, примерно моего роста, и почти такой же по–мальчишески худой. Но его гибкая, хищная фигура, неуловимое изящество движений заядлого фехтовальщика и танцора сразу заставили меня насторожиться. Как и то, что он не пытался меня оскорбить, не впадал в дешёвое словоблудие, а просто предложил мне, напрямую, выяснить в поединке с ним, кто из нас двоих больше имеет право на меч герцога. И, разумеется, также и на другое его имущество, наверняка огромное.

Вот в чём причина вызова. Желание враз разбогатеть, убив измученного драками, хотя и очень умелого в драках мальчишку. Он действительно видел, что я кое‑что умею, и тем не менее решился на бой. При этом выглядел он совершенно спокойным и уверенным в себе и в исходе боя. На чём же основана эта уверенность? Только ли на мастерстве?

Приглядевшись к его мечу, который он неспешно достал из ножен, я кое‑что понял.

Это был не совсем меч, чем‑то он напоминал шпагу. Он был тоньше и длиннее, чем мечи других офицеров, чем меч герцога или меч, который сейчас был у меня в руке. Более длинное оружие, позволяющее атаковать с “чуть–чуть” более длинной дистанции. И при этом более лёгкое, позволяющее действовать им чуть–чуть быстрее. Но и то, и другое “чуть–чуть” стоит в бою очень многого. Порой – жизни.

Ну что ж. Умелый и хладнокровный противник с необычным оружием. Но испугать меня этим не удастся. Я был сейчас “на взводе” и просто не мог испытывать страх, меня охватил пьянящий восторг боя, восторг близости смерти. “Есть упоение в бою…” Прав был Лермонтов, действительно – есть. А что касается оружия моего противника, то идеального оружия вообще не бывает. Просто не может быть, “по определению”. У каждого типа оружия – свои преимущества и свои недостатки.

По этому поводу Олег когда‑то, уже довольно давно, рассказал притчу, которая мне хорошо запомнилась.

Молодой мастер меча вызвал на поединок старого. И проиграл этот поединок. Но старик оставил ему жизнь и даже не покалечил. Молодой спросил, в чём причина его поражения, ведь он моложе, быстрее и сильнее старика, и меч у него длиннее. Старик ответил, что просто у него, у старика, меч – особенный: короткий и с длинной кисточкой на рукояти, которая, мелькая в воздухе, сбивала молодого с толку, запутывала его. А то, что меч старика короче, позволяло ему быстрее и легче вращать его, тоже запутывая противника, опережая его.

Молодой мастер выбросил свой меч и приобрёл точно такой, как у старика, короткий и с длинной кисточкой на рукояти. И потратил много времени и сил, чтобы овладеть искусством работы с этим мечом. И затем вызвал на поединок другого старого мастера и опять проиграл. На вопрос, в чём причина его поражения, он получил ответ, что причина – в его собственном мече. Кисточка, прикреплённая к рукояти, своим мельканием мешала ему сражаться, а то, что меч короче обычного, не давало ему возможности наносить удары с длинной дистанции…

Так что длина и вес оружия сами по себе не являются ни недостатком, ни достоинством. Всё зависит от человека, этим оружием владеющего.

Вот из этого и будем исходить, как говорит Олег. Свои преимущества и свои слабости есть и у меня, и у моего противника. Буду использовать только то, что пригодится мне. Мои преимущества и его слабости. На полную катушку.

Фехтовальщик (я мысленно назвал противника “фехтовальщиком”) отсалютовал мне и принял стойку, действительно очень похожую на позицию в спортивном фехтовании, сильно развёрнутую боком ко мне, с направленной вперёд правой рукой с мечом и вытянутой далеко назад и вверх левой.

Он не спешил атаковать, наоборот, поигрывал своим тонким мечом, как бы приглашая меня начать бой самому, нанести первый удар. Ну уж нет. Попробуй только замахнись для удара, подними над головой меч, и фехтовальщик тут же просто наколет тебя на свою длинную “шпагу” как жука на булавку. Я, наоборот, опустил меч, принял непринуждённую стойку, незащищённой, открытой грудью прямо навстречу противнику, ноги почти вместе, лишь левая чуть сзади и на носке. В конце концов я Айкидо занимался, а Айкидо – это в первую очередь защита, использование действий противника, начавшего атаковать и из‑за этого неминуемо ослабившего свою способность к собственной защите. Тебе надо, ты вызвал на поединок, ты и атакуй.

И фехтовальщик “клюнул” на мою открытую и кажущуюся проигрышной стойку, сделал стремительный атакующий выпад. Резкий, неожиданный и очень глубокий.

Если бы я попытался отступить, отпрыгнуть от этого выпада назад, я бы не успел, он всё равно достал бы меня и нанизал на свой длинный меч.

Но этот выпад и для него был очень опасен! В своём стремительном скачке вперёд он тоже уже потерял возможность отступления! Чтобы погасить набранную скорость, а потом начать двигаться в обратном направлении, нужно время. И ему не хватило бы этого времени, если бы я, к примеру, пошёл на иай учи, на взаимное убийство, предпринял бы встречный выпад.

Фехтовальщик пошёл ва–банк, этот его выпад сделал неизбежной мгновенную развязку боя. Избежать чьей‑нибудь смерти было уже практически невозможно.

Я резко вскинул меч навстречу фехтовальщику, так же, как и в предыдущем бою, нацеливая его прямо в лицо, прямо в глаза.

“Глаза – это выведенные наружу участки мозга, воздействуя на глаза, напрямую воздействуешь и на сам мозг. А через него – и на тело противника …”

Хотя мой меч и был значительно короче, фехтовальщик не смог не отреагировать на моё движение. Он не был готов к иай учи, к встречной атаке лоб в лоб, он отвернул. Чуть–чуть, еле заметно, но отвернул. Продолжая выпад, движение вперёд (которое уже всё равно было не остановить), он немного изогнул корпус, отклоняя голову вправо. И не заметил, что я тоже смещаюсь чуть в сторону. Очень резким поворотом бёдер подтягивая меч к своему левому боку.

На тренировках я отрабатывал это движение как мягкий блок, выполнял его, чтобы просто прикрыться своим мечом от меча “провалившегося” в атакующем выпаде противника. Но сейчас была не тренировка, и я вовсе не был склонен щадить своих врагов. Я вовсе не напрашивался ни с кем драться. Сами захотели, ну так и получайте… Лезвие скользнуло не по мечу, а полоснуло по запястью фехтовальщика. Перерезав сухожилия и артерии.

Фехтовальщик выронил из руки свою “шпагу”, но раньше, чем она коснулась земли, я, продолжая двигаться мимо него и распрямляясь при этом как взведённая пружина, нанёс удар наискосок снизу, разрубая тело противника от правого подреберья до левой ключицы. И опять успел хладнокровно отпрыгнуть, почти не испачкавшись в брызнувшей крови.

Этот второй мой бой закончился ещё молниеноснее, чем первый. Не было ничего, что часто показывают в “рыцарских” и “самурайских” фильмах, ни длительных манёвров, ни перестука мечей друг о друга. Неподвижные фигуры “взорвались” яростным движением, блеснуло мелькнувшее оружие, одна вспышка, одно мгновение – и всё… И один из противников уже падает, а другой почему‑то остался невредимым.

Наверняка мало кто даже из ближайших зрителей сумел толком разглядеть, что же произошло в первом и во втором бою. Было понятно только, что я как будто заколдован кем‑то, и что мою руку как будто направляет некая потусторонняя сила.

Надо действовать немедленно дальше, не дожидаясь, пока впечатление от моих блистательных побед ослабеет.

— Надеюсь, больше мне никого из вас не придётся убить для доказательства того, что и так очевидно? Никто больше не желает оспорить моё право на меч побеждённого мной герцога? Как и на всё остальное, принадлежавшее ему?

Голос мой звучал ровно и глубоко, со сдержанной силой, с еле заметной горькой иронией аристократа, вынужденного волею судьбы общаться с такими недалёкими своими подданными, тщеславие которых и стремление захватить чужое богатство затмевает им рассудок, заставляя идти навстречу гибели. Я и не подозревал раньше, что могу так говорить.

Желающих оспаривать моё право наследника герцога Арики больше не было. Лица собравшихся были уже далеко не так спесивы, как раньше! Было видно, что они верят в мою честную победу над герцогом! И понимают, что им придётся признать во мне, наглом выскочке, малолетнем сопляке, своего нового господина, нового герцога. В верности которому они, как офицеры войска герцога обязаны были теперь присягнуть.

Мне не совсем было понятно тогда, что это за войско может быть в королевстве кроме королевского войска, что это за государство такое, в котором присягают на верность не главе государства, а совсем другому человеку, пусть даже и очень знатному… Но пока что это не имело большого значения. Я видел, знал, что мне обязаны присягнуть высокородные офицеры (а с ними и всё войско), но что им до смерти не хочется этого делать, и они тянут время в надежде, что произойдёт что‑нибудь такое, например, новый вызов на поединок, что может всё изменить.

Ждёте, что меня всё‑таки кто‑нибудь убьёт, и тогда присягать не надо будет? Не дождётесь, сволочи! Не дам я вам возможности ждать! Кто не со мной, тот – против меня! Есть желающие выйти против меня?! Нет? Тогда вам придётся быть со мной.

Начнём с графа. Самого пожилого и очень авторитетного среди офицеров, хорошо разбирающегося в законах этой проклятой страны. И явно – далеко не самого искусного среди них фехтовальщика. Мне было немного жаль его, он первым заговорил со мной, не побрезговал, причём говорил довольно уважительно, по крайней мере не пытался меня унизить. И в голосе его мне даже слышалось порой некоторое сочувствие к обречённому мальчишке.

Но я задавил в себе эту жалость. Здесь нельзя было жалеть никого, даже графа. К тому же, не смотря на его “сочувствие” мне, меч свой, к примеру, он мне не предложил, предпочёл вместо этого безучастно ждать, когда меня, безоружного, изрубит на куски опытный и умелый боец. А я даже и не собираюсь его убивать, я его заставлю лишь первым признать во мне господина. Ну и что, что ему не хочется быть в этом деле первым? Ну и что, что я его именно заставлю? А мне – хочется умирать в пятнадцать лет?! Я вынужден быть жестоким, другого пути выжить просто нет.

И я безжалостно обратился к пожилому растерянному графу.

— Прошу вернуть мой меч. Если, конечно, вы признаёте, что он мой по праву. И прошу также присягнуть мне как вашему новому господину. Если, конечно, вы не желаете оспорить в поединке на мечах, что по закону я являюсь вашим господином.

Граф вспыхнул, я ясно увидел, что он колеблется, что спесь аристократа, не желающего унижаться перед молокососом, борется в нём со страхом смерти, неизбежной для него, если он вздумает заартачиться.

Внутренняя борьба длилась секунду, не больше. И нежелание умирать победило.

Так же, как и тогда, когда он не предложил мне, оставшемуся безоружным, свой меч. Наверняка ему очень хотелось это сделать. Но ему казалось, что и его меч не спас бы меня, а после моей гибели сам он, отдавший своё родовое оружие в руки безродного проходимца–вора, мгновенно утратил бы весь свой авторитет. А вскоре – и жизнь, какой‑нибудь молодой задира очень быстро вызвал бы его на дуэль или просто оскорбил, принудив самому сделать гибельный вызов.

Граф торжественно подошёл ко мне, опустился на одно колено и протянул меч герцога. Который слуги уже успели вынуть из отрубленной руки Каренгея, отчистить от крови и вложить в ножны.

После того, как я с церемонным полупоклоном принял оружие, граф поднялся, отступил назад на два шага и, выхватив из ножен и подняв высоко вверх собственный меч, громко и отчётливо произнёс, почти прокричал далеко разнёсшуюся в наступившей мёртвой тишине ритуальную фразу.

— Герцог Арака умер. Да здравствует новый герцог Картенийский, рыцарь Лунного Света господин Максим! Ура!

Десятки, а потом сотни голосов подхватили это “Ура!”, напряжённая тишина взорвалась, разрядилась торжествующим рёвом, грохотом барабанов, визгом свирелей, лязгом оружия. Новые и новые крики “Ура новому герцогу!”, “Да здравствует герцог Максим!” волнами прокатывались по мгновенно впавшей в восторженный экстаз толпе.

Продолжалось это довольно долго. До тех пор, пока я не вытащил из ножен герцогский меч и не поднял его над головой, требуя тишины.

Я не очень‑то надеялся, что мой жест заметит эта беснующаяся толпа вооружённых людей, мне казалось, что на меня не очень‑то и внимания теперь обращают. Но как только я поднял меч, тишина наступила сразу. Почти мгновенно!

Просто невероятно! Ведь меня и видеть могли только всего‑то несколько десятков, находящихся поблизости, почему остальные‑то сотни солдат тоже сразу замерли и замолчали? Да, дисциплина у них – та ещё, даже не верится, что такое возможно. Тем более в мире, где даже мальчишка, просто хорошо умеющий драться, в один момент может стать могущественным герцогом. Почему же они все, имея такие возможности, так уж обмирают перед господином, на месте которого вполне могут оказаться сами?

Лишь потом я понял, что в этом мире занять место своего господина, просто убив его, вовсе не так уж просто. Практически – невозможно. Присягнувший кому‑либо на верность сразу же терял право вызывать его на поединок. Даже если являлся аристократом, не уступающим по знатности тому, кому дал присягу верности. А простолюдины вообще не имели права вызова. Поэтому от них даже и индивидуальной присяги не требовалось, достаточно было того, что они участвовали в общем ликовании по поводу признания кого‑то их новым господином. Который отныне имел над ними абсолютную власть.

Таков был закон, которое признавало всё общество. И пытаться выступить против этого закона означало оказаться как минимум изгоем, вынужденным пожизненно скрываться от всех. Потому что каждый встречный представлял огромную опасность, за убийство или даже помощь в поимке беглого вора полагалось немалое вознаграждение, которое в этой небогатой стране было слишком большим искушением. Поэтому жизнь беглых воров, которые даже случайно проявили недостаточную лояльность господину, нарушив тем закон, продолжалась обычно очень недолго. И несчастные порой ещё и молили, чтобы она закончилась побыстрее, если попадали на дыбу, на которой люди умирали иногда несколько суток…

В полной тишине, казавшейся просто невероятной при таком скоплении людей, ко мне подходили по одному офицеры–аристократы и, опустившись на одно колено, торжественно произносили слова присяги, клятвы пожизненной верности. После чего я, принимая эту клятву, касался своим мечом покорно склонённой головы.

Почти все офицеры, включая графа, приняли присягу. Остался последний. Смуглый широкоплечий офицер с вислыми “казацкими” усами и “азиатским” разрезом глаз. На его лице воина и поэта не было аристократической надменности и спеси, но было непоказное чувство собственного достоинства, в глазах таилась какая‑то спокойная и гордая обречённость.

Я понял, что он не станет принимать присягу. Так оно и случилось.

— Прошу простить меня, господин Максим, но я не стану присягать вам. Не потому, что я не верю, что вы смогли честно победить герцога Арику и стали теперь новым герцогом Картенийским. Скажу честно, я до сих пор в этом не вполне уверен. Но вовсе не утверждаю, что вы лжец и подлый разбойник. Возможно, что вы и в самом деле сумели одолеть безоружным одного из лучших мечей королевства, хотя я и не представляю себе, как вам это удалось. Но даже если бы я знал это наверняка, то и в этом случае не стал бы присягать вам. Я уже присягал Арике, который был мне не только господином, но и другом с самого детства. И я не могу присягать в верности убийце моего друга.

— Кто вы?

— Барон Далерг. Вернее, я даже не знаю, могу ли теперь по–прежнему называться бароном. Титул барона мне, безродному, пожаловал герцог Арика. Который погиб от вашей руки. Вы вольны теперь своей признанной всеми властью лишить меня титула. А затем – просто казнить. Потому что безродный, не имеющий титула, не может вызвать вас на поединок. Если же вы оставите за мной пожалованный герцогом Арикой титул, я потребую от вас поединка.

Мне очень хотелось “лишить” его титула. Прошло всего, может пол суток, а может – даже и того меньше, но я уже успел смертельно устать от всех этих сражений, устал убивать для спасения своей жизни. Мне очень не хотелось драться с Далергом, наверняка тоже далеко не худшим мечом этого проклятого королевства. Тем более, что на поясе у него висело сразу два коротких меча, и он явно носил их вовсе не для красоты.

Но сделать это я не мог. Только что, совсем недавно, я обвинял в трусости и подлости Каренгея, а теперь сам поступлю как трусливый подлец?

— Я принимаю ваш вызов, барон, – с ужасом услышал я собственный голос.

По толпе прокатился изумлённый и восторженный ропот. Если я сумею уцелеть и в этом бою, эти мои слова станут легендой. Они станут легендой даже и в том случае, если мне суждено сейчас погибнуть. Отважный и благородный герой. Тупой придурок. Дебил.

Но делать уже нечего, роковые слова сказаны. Барон Далерг с достоинством поклонился, отступил от меня на два шага и медленно вытащил из ножен оба меча.

Он не стал рисоваться своим умением, пытаться запугать меня ещё до боя, не стал вращать мечи по замысловатым спиралям, когда сверкающая сталь мелькает с такой скоростью, что превращается в сплошную завесу, полупрозрачную свистящую вуаль. Он не стал этого делать, но я был уверен, точнее знал, что он это всё делать умеет, у меня в мозгу мгновенно промелькнул непонятно откуда взявшийся образ барона, завораживающе легко управляющегося с мечами.

Умение обращаться в бою сразу с двумя мечами – особое умение, требующее от бойца особых качеств, особой координации, восприимчивости, быстроты. В совершенстве владеющий парным оружием является опаснейшим противником. Даже если этого оружия у него в бою не окажется. А у барона оно было.

Когда‑то в Крыму Олег показал нам один из базовых элементов филиппинской эскримы, простейшее упражнение для освоения работы двумя дубинками, связку из трёх ударов, за которой сразу же следует такая же, но “зеркальная” связка, удары в которой наносятся с поворотом корпуса в другую сторону. У Олега это здорово получалось. Раскованно перемещаясь вправо–влево, почти танцуя, он со скоростью пулемёта осыпал оглушительными ударами старое высохшее дерево. Каждый удар вылетал совершенно неожиданно, предугадать, с какой стороны и в какой момент он будет нанесён, казалось делом абсолютно невозможным, чередование ударов шло в особом, непривычном ритме, мгновенно сбивающем с толку даже стороннего наблюдателя, не говоря уже о противнике.

Самое удивительное было то, что в основе этого головокружительного и кажущегося непостижимо сложном каскаде ударов действительно лежала всего лишь одна элементарная трёхударная связка. Но даже освоение этого простейшего, как утверждал Олег, элемента эскримы оказалось для нас делом очень даже непростым, почти ни у кого ничего толком не получилось.

Олег потом никогда почему‑то не возвращался к изучению парной работы дубинками. Но мы с Сашкой увлеклись и часто отрабатывали эту технику самостоятельно, используя, чтобы избежать шишек, вместо деревянных палок пустые пластиковые бутылки. И кое–чему научились. Добились того, что этот непривычный поначалу ритм перестал сбивать с толку при увеличении скорости. Били пластиковыми бутылками не только по неподвижной цели, но и работали в парах, “обкатывали” изученную технику в самых разных ситуациях, и когда каждый вооружён двумя палками, и когда, например, у одного палки, а у другого боккен.

К счастью для себя я немного представлял себе опасность, исходившую от барона Далерга, вооружённого короткими мечами. Но это ощущение опасности не было паническим, я знал, что и у него есть слабые стороны, и знал, какие именно.

Взяв меч обеими руками (коротковатая рукоять была не очень для этого приспособлена, но делать было нечего), я нанёс первый удар. Зная заранее, что противник легко отобьёт его. Так оно и случилось. Барон не просто мягко отвёл мой удар движением к себе левого меча, при этом он ещё направил под свою левую руку правый меч. Готовясь резануть меня правым мечом по запястью и не давая защититься от реверсного удара левым мечом по горлу.

Но на самом деле мой первый удар не был ударом на поражение, это был финт, резкий и угрожающий, но – финт, предназначенный “раскрыть” противника, заманить его в ловушку, заставить попытаться контратаковать. И финт этот мне удался.

К моменту, когда Далерг, перехватывая инициативу, скрестил свои руки, я уже наносил следующий, косой удар, на этот раз в его левый висок. И Далерг, вынужденный защищаться, поднял свою правую руку с мечом, поворачивая корпус влево, навстречу удару. Ему удалось сблокировать и этот мой удар, но сам он при этом уже оказался в западне. Руки его были не просто скрещены, они были уже слишком сильно скрещены, его левая рука фактически на мгновение оказалась в плену, правый бок открыт. И я немедленно нанёс свой третий, решающий удар.

Все три моих удара слились в одно взрывное движение, один хлёсткий взмах всем телом. Каждый удар я начинал в полную силу, но первые два не довёл до конца, накопленная энергия направлялась вместо этого в замах для следующего. Первыми двумя ударами я как бы отталкивался от подставленных под них мечей Далерга, ещё больше разгоняя свой меч для третьего. И третий, решающий удар достиг цели.

В последний момент я почему‑то остановил свой меч вплотную от тела Далерга. Не знаю, как это получилось, я вовсе не собирался его щадить, когда начинал эту серию из трёх слившихся воедино ударов. Я бил, чтобы убить и этим избежать собственной смерти. Но руки мои сами, без моего приказа (всё происходило настолько быстро, что я просто никак не успел бы отдать такой приказ), руки сами остановили меч возле незащищённого бока Далерга.

Меч всего лишь легко коснулся его тела, но был он такой остроты, что тонкая белая ткань расползлась и окрасилась алым…

— Вы проиграли, барон, – хриплым незнакомым голосом сказал я.

Барон молчал. Оспаривать мои слова было глупо. Он стоял и спокойно ждал своей смерти. Пощады он не собирался просить. Тем более, что в этой стране, как я понял, совсем не принято щадить своих врагов.

А, плевать мне на то, что тут у вас принято! Это чуть ли не единственный порядочный человек, встреченный мной здесь, не хочу я его убивать! Может, это окажется моей роковой ошибкой. Но будь, что будет.

Я медленно опустил свой меч и отступил на два шага.

— Вы свободны, барон Далерг. Титул и всё ваше имущество остаются с вами. Я не требую от вас присяги, не требую служения мне. Я лишь прошу вас, не требую, а именно прошу, чтобы вы пообещали, что не станете пытаться причинить мне вред.

Это было рискованно и глупо. Далерг вполне мог продолжить бой, побеждённым себя он так и не признал. Мог просто отказаться давать обещание не вредить мне. Но он, немного помедлив, сказал тоже хриплым, изменившимся голосом.

— Обещаю никогда не вредить вам,… герцог Максим.

Он впервые назвал меня герцогом. До этого, даже рискуя быть казнённым, он так и не признал за мной право на герцогство, он лишь говорил о том, что всего лишь не исключает возможности, что это право я действительно добыл в честном поединке с его господином и другом.

Мне бы такого друга в этом проклятом мире! Но — увы. Не может убийца друга стать новым другом вместо убитого. Дружба – это не титул, в таких случаях она не наследуется.

— Благодарю вас, барон, – тихо сказал я.

— И я вас, герцог. Я покину вас, если вы не против.

Я был против, мне не хотелось, чтобы этот человек, знающий, что такое дружба, честь воина, присяга на верность, покидал меня. Но делать было нечего, я кивнул, и барон Далерг, отправив в ножны свои мечи и с достоинством поклонившись мне, удалился.

Оставив меня одного в чужом мире, в толпе вооружённых людей, жизнями которых я мог теперь распоряжаться, среди офицеров, которые хоть и присягнули мне, но при этом ненавидели меня всем сердцем.

Я не знал тогда, что, отпустив барона, вовсе не спас его от смерти. Не знал, что в этой стране одиночка, каким стал теперь барон, освобождённый мной от службы у меня (и, следовательно, от моего покровительства), так или иначе обречён. Но даже если бы я знал это, спасти его всё равно было бы не в моих силах. Барон сам обрёк себя на неминуемую смерть. И он наверняка хорошо понимал это. Я сразу заметил в его глазах гордое понимание своей обречённости.

И не только своей. Барон прекрасно понимал, что и я – такой же обречённый на смерть одиночка. И в его глазах была не только обречённость, но и жалость. Вовсе не к себе.

Ведь на самом деле он легко мог бы убить меня тогда, но просто пожалел. Его поражение было разыграно им, но разыграно настолько искусно, что даже я поначалу ничего не заподозрил. Лишь потом я понял, что барон решил помочь попавшему в беду мальчишке. Я неожиданно для всех принял вызов на безнадёжный поединок вместо того, чтобы просто приказать казнить противника. И, растроганный таким неслыханным в этом мире поступком, барон, который был гораздо более искусным фехтовальщиком, чем герцог, решил дать этому глупому мальчишке хоть какой‑то, пусть призрачный шанс на спасение.

Он сделал меня легендарным победителем не только герцога Арики, одного из лучших мечей королевства Фатамия, но и победителем самого барона Далерга. Который до этого поединка со мной много лет считался лучшим мечом в королевстве.

Лесной Владыка

Тихо поскрипывали рессоры кареты, мягкие покачивания неумолимо клонили в сон. Всё‑таки даже ещё и суток не прошло с того момента, как я оказался в этом мире. И за это время я только и делал в основном, что дрался, убивал, пытался спастись от смерти. Пребывал в огромном напряжении. Поспать мне за всё это время удалось пару часов, не больше. И теперь, когда напряжение боя отпустило, опасность осталась вроде бы позади, глаза мои безудержно слипались, и голос Раины, рассказывающей про Лесного Владыку, доносился как сквозь вату.

После того, как мне присягнули на верность офицеры, что означало официальное признание меня новым герцогом Картенийским, и после того, как состоялся мой последний, на этот раз бескровный поединок с бароном, отдохнуть мне так и не пришлось.

Развернулось бурное торжество по случаю наследования мною всех титулов, имущества и власти герцога Арики, военный смотр, торжественные похороны погибших от моей руки герцога и офицеров (убитых солдат и, тем более, крестьян, похоронили отдельно, без всякой торжественности и без моего присутствия). Потом начался пир.

Как себя вести во время всех этих церемоний, я не имел ни малейшего понятия, но мне каким‑то образом всё ещё удавалось угадывать отголоски мыслей окружающих, и я старался делать именно то, чего они и ожидали от меня. Когда всё‑таки возникали затруднения, мне на помощь приходили Раина и граф Маризон.

Во время торжественного военного смотра я увидел много диковинного, совершенно фантастического для меня. И даже не смог удержаться от вопросов.

Хотя вопросы эти вызывали изумление и у графа, и у Раины, однако отвечали они охотно, хотя объяснять им приходилось вещи, которые явно были совершенно очевидными для всех, известные в этом мире даже ребёнку, не то, что “странствующему рыцарю”. Наверное, они решили, что “странствую” я издалека. Если бы они знали только, из какого именно “далека”…

У солдат было оружие, вполне знакомое мне по фильмам и книгам. Основную часть войска составляли пехотинцы, но была и конница. Были отряды пращеносцев, арбалетчиков и лучников, лёгкая и тяжёлая кавалерия.

“Кулак” войска составлял ударный отряд пеших копьеносцев, в который были отобраны мужчины могучего сложения. Вооружены они были тяжёлыми щитами и копьями разной длины, самые длинные доходили до пяти метров. Действовал этот отряд, как я предположил, по принципу македонской фаланги. Оказалось, что так оно и было на самом деле, но эти воины владели и другими, незнакомыми мне до этого приёмами боя. Они могли не только прорывать оборону врага, но и отражать атаки, например, конницы, спрятавшись для этого за сплошной стеной укреплённых в земле щитов и частоколом копий. Причём выставлены были навстречу врагу не просто копья воинов сразу нескольких шеренг, но при этом ещё каждый копьеносец упирал для надёжности задний конец своего копья в щит другого, сзади стоящего воина. Получался неприступный стальной заслон, ощетинившийся частоколом острых наконечников.

Другие отряды напомнили мне древних римлян, только оружие и доспехи здешних воинов оказались более тяжёлыми.

Но всё это было – не то, чтобы очень уж привычно, но вполне ожидаемо для меня.

А первое удивление я испытал, когда увидел отряд тяжёлой кавалерии. Всадники в металлических сплошных доспехах (как они только носят их в такую жару?) сидели верхом не на конях, а на однорогах, существах, больше всего похожих на земных носорогов. На не очень больших, но всё же чудовищно сильных и свирепых носорогов! Для меня долго оставалось загадкой, как удаётся управлять этими животными, ведь земные носороги очень плохо поддаются дрессировке. Лишь потом выяснилось, что в мозг каждого однорога особым образом вживлены золотые пластины, выведенные наружу и закреплённые на толстой коже. Ударяя по этим пластинам специальным молоточком, всадник мог вызывать у спокойных, даже апатичных животных вспышки бешеной ярости, мог мгновенно успокаивать их, мог заставлять их быстро и чётко выполнять простейшие команды.

Однороги использовались в Фатамии в основном в хозяйстве как сильные, выносливые и при этом спокойные, неагрессивные животные. Операцию же по вживлению в мозг золотых пластин, превращающую животное в боевого однорога, могли выполнять только три человека в этом мире, и все они были моими слугами. Секреты этой операции передавались только в пределах одной семьи от отца к старшему сыну, и эта семья (дед, отец и сын) жила в постоянном заточении в моём замке. А боевые однороги были лишь в моём войске, если не считать нескольких животных, подаренных ещё Арикой (вместе со всадниками) королю и человеку, которого все называли не иначе, как “Его Великая Святомудрость”.

Я уже знал, что унаследованное мной герцогство Картенийское является самым большим в королевстве, а я стал чуть ли ни самым богатым и влиятельным человеком, намного богаче и влиятельнее самого короля. Но был человек, перед которым даже моё огромное могущество мало что значило. Его Великая Святомудрость, глава “официальной” церкви в королевстве. И не только в этом королевстве. Что‑то вроде Папы Римского в этом мире, только не двадцать первого века, а в самые мрачные времена разгула инквизиции.

Его Великая Святомудрость мог, призвав паству “покарать богохульников”, в любой момент развязать войну и внутри Фатамии, и даже между множеством государств. Но он не увлекался крупными войнами, войны нужны были ему лишь для того, чтобы увеличить своё и без того несметное богатство и такую же огромную власть. И для этого больше подходили мелкие кровавые стычки, которые он время от времени начинал и сам же почти немедленно прекращал своим высочайшим указом. Оказалось, что в тот день войско герцога как раз возвращалось с очередной такой стычки. А сам герцог Арика опередил (на свою беду) своё войско и нарвался на меня…

Заключённая в подземельях моего замка семья “хирургов” могла, оказывается, выполнять операции по вживлению пластинок в мозг не только однорогам. Во время смотра я увидел огромного, размером с корову, паука, страшного хищника, встречающегося в здешней природе, к счастью, довольно редко и на человека никогда не нападавшего. Вовсе не потому, что с человеком он не смог бы справиться. Это существо могло бегать быстрее лошади, причём не только по земле, но и по отвесным скалам и стенам, против его панциря бессильны были мечи и лёгкие стрелы. Тяжёлые топоры могли, хоть и с трудом, пробить его, но подобраться к этим быстрым, ловким и обладающим просто чудовищной силой существам на расстояние удара топором было немыслимо, и в старину пауки представляли собой страшную опасность, против которой не было никакого спасения. Порой эти монстры истребляли целые деревни, часто захаживали и в города, легко разламывали самые крепкие двери и выковыривали наружу лакомых для них людей. И так продолжалось до изобретения арбалета.

Изобретение тяжёлых и очень мощных арбалетов было в этом мире эпохальным событием. Стрелы арбалетов пробивали даже толстую стальную броню. А с близкого расстояния – и панцирь паука. У человека появилась возможность противостоять этим монстрам, и злобные, но невероятно умные чудовища немедленно это поняли и перестали нападать на людей. После того, как были застрелены несколько пауков, уже больше двухсот лет не было известно ни одного случая, чтобы человек пострадал от них. Исключая, конечно, боевых пауков. Которые были только в моём герцогстве.

Добывать паучат, на которых и можно было делать операцию по вживлению в мозг пластинок, было невероятно трудно. Взрослели паучата долго, около тридцати лет, были очень прихотливы к условиям содержания и часто погибали в неволе. Поэтому ценились взрослые боевые пауки очень высоко. Их очень берегли, берегли гораздо больше, чем людей, и в бою использовали крайне редко. Использовали их в основном ночью, пауки видели в непроглядной темноте не хуже, чем днём, они могли перелезть через любую крепостную стену, забраться внутрь самого неприступного замка, благодаря своему уму и непомерной силе открыть, взломать изнутри почти любые ворота.

Задания они получали от людей, обладающих способностями к телепатии и развившими у себя эти способности длительными тренировками.

Выполняли задания пауки неукоснительно, даже если выполнение такого задания означало для них неминуемую гибель. Потому что гораздо больше смерти боялись они звуков особых валторн. Вернее, как я понял, не совсем звуков, эти “валторны” издавали не только звуки, но и излучали что‑то наподобие радиоволн, улавливаемых вживлёнными в мозг паука пластинами даже на очень большом расстоянии. Для каждого боевого паука существовала отдельная, именно на него настроенная валторна.

За всю историю использования боевых пауков не было известно ни одного случая даже малейшего неповиновения. В дрессировке используется кнут и пряник, но для пауков пряник был не нужен, настолько силён был их страх перед кнутом.

В больших клетках сидели летунцы, громадные птицы, точнее, не совсем птицы, а какие‑то летающие динозавры, что‑то вроде птеродактилей. Использовались летунцы для того, чтобы, например, сбрасывать сверху на врага небольшие бочонки с кипящей смолой.

Ещё мне запомнились боевые псы, крупные длинноногие собаки, похожие на борзых. Собаки эти были бы очень красивыми, если бы не их безобразные, почти крокодильи морды. Укусы у этих псов были, как оказалось, страшной силы, они были способны легко дробить кости даже однорогов. Однако в бою такие собаки использовались мало, против хорошо вооружённых пеших воинов в тяжёлых доспехах псы эти были бессильны. Иногда их выпускали против кавалерии, лошади очень боялись этих быстроногих “крокодилов”, которые запросто могли на всём бегу одним укусом сломать им ногу, разорвать глотку. Но чаще псы использовались в карательных целях для устрашения и без того замордованных крестьян.

Оружие было в основном обычным, средневековым. Но среди воинов были и люди, совсем не носившие оружия. Они с помощью заклинаний могли приводить в действие некие мистические силы. То есть действовать приблизительно так, как я, дурак, действовал на той проклятой вечеринке. Результаты действий заклинателей были гораздо скромнее того, чего сдуру добился я, но тоже очень даже не слабые. Они могли вызвать проливной дождь, крупный град, ураганный ветер, нашествие насекомых и многое другое. Заклинателей использовали очень редко, реже даже, чем боевых пауков, результаты их заклинаний были труднопредсказуемы и могли нанести вред не только врагу.

После смотра состоялись торжественные похороны герцога и офицеров. Похороны эти, похоже, ни у кого, кроме меня, не вызывали особого уныния. Смерть в этом мире была делом совершенно привычным, никого не удивляла и не особенно пугала. Но мне при виде гробов стало плохо, к горлу подкатила тошнота, и я с ужасом почувствовал, что на меня опять, как и после убийства герцога, начинают накатывать волны безумия. Раина вновь пришла на помощь, обеими руками сжала мою ладонь и держала так до тех пор, пока я не пришёл в себя. К счастью, продолжался припадок в этот раз совсем недолго, и никто его, кроме Раины, похоже, и не заметил.

Когда после похорон мы возвращались в деревню, среди пасшегося на лугах крестьянского скота я кроме вполне заурядных животных увидел уже знакомых мне однорогов, только не боевых, а “обычных”. А также животных, похожих на лосей. И совершенно фантастических листоедов – существ с телом громадной коровы (с выменем) и длиннющей шеей жирафа. Листоеды объедали листья с деревьев, похожих на гигантские, высотой в четтыре–пять метров, папоротники. Как я понял, папоротники эти разводили специально для этих листоедов.

Мы вновь вошли в деревню, и я, когда увидел накрытые для праздничного пира в мою честь столы, неожиданно почувствовал волчий, просто нестерпимый голод. И тут же – неожиданный новый приступ тошноты, меня едва не вывернуло наизнанку. Хорошо ещё, что желудок был пуст.

Приступ тошноты вызвал запах и вид мяса, от которого ломились столы. Огромные бифштексы с кровью сразу же заставили вспомнить окровавленные трупы убитых мной людей. От одной мысли о том, что мне, возможно, придётся всё это есть, я чуть не умер. К счастью, непременно есть мясо от меня никто не потребовал, на столе полным–полно было и вполне вегетарианских блюд.

Наполнялись вином и осушались кубки, гремели приветствия, подхватываемые восторженными глотками, то и дело раздавался оглушительный хохот. Люди вовсю веселились, празднуя смерть герцога, своих командиров и товарищей и моё возведение на герцогский трон…

В самый разгар пира к сидящему в стороне за отдельным столиком Ларемизу, назначенному мной новому старосте деревни, подскочил крестьянин с перекошенным от страха лицом. Он что‑то прошептал тому на ухо, и Ларемиз тут же бросил на меня беглый взгляд, тоже наполненный смертельным ужасом.

У меня внутри всё похолодело от этого взгляда. Ларемиз был не из тех, кто из‑за слабых нервов способен испугаться чего‑то понапрасну. Я понял, что на меня (и не только на меня) вновь надвигается смертельная опасность…

Да сколько же можно в конце концов! Сколько можно! Я – всего лишь школьник, пацан, которому только три дня назад исполнилось пятнадцать! Почему меня всё время кто‑то хочет убить? Почему мне, чтобы спастись, приходится убивать самому? Я не хочу, не могу больше, я на пределе, вернее – уже перешёл какой‑то важный предел. Я не хочу, чтобы ещё кто‑нибудь умер от моей руки! И я не хочу, чтобы убили меня! Не смотря ни на что – не хочу! Что‑то во мне категорически противится этому, и это что‑то, если меня опять начнут убивать, вновь превратит меня в дикого, не знающего пощады зверя… Я не хочу опять становиться зверем!

Отчаянные эти мысли молнией сверкнули, пронеслись в моей голове, а я уже делал властный жест рукой, подзывая к себе Ларемиза.

— Что случилось, Ларемиз? – небрежно спросил я.

— Господин… Максим… благородный… рыцарь Лунного Света… — голос обычно хладнокровного и невозмутимого Ларемиза прерывался от волнения.

— Я знаю свои титулы, нет нужды их повторять. Говори, что случилось, — приказал я и поднял руку, требуя тишины. Как я и ожидал, невообразимый рёв мгновенно, как по волшебству, смолк, и в наступившей мёртвой тишине неожиданно громко прозвучали слова нового старосты.

— В лесу нашли колдуна. Убитого. Но перед смертью он успел сотворить чёрное заклинание. Со щенком. При луне. Его потом убили той же дубиной, что и щенка. На теле щенка ясно виден знак. Его зов услышан. Скоро здесь будет Лесной Владыка.

Я хотел было спросить, кто такой этот Лесной Владыка, но вовремя прикусил язык. По враз побелевшим лицам воинов, не очень боявшихся смерти, я догадался, что в этом мире не знать, кто такой Лесной Владыка, просто невозможно.

— Господин Максим, – негромко, но так, что его все слышали, обратился ко мне граф, – надо немедленно уезжать. До наступления сумерек есть время, может быть, ещё успеем скрыться. Вы поедете верхом, или предпочтёте карету?

Говорил он таким тоном, что было ясно, что он и мысли не допускал о том, что я вздумаю возражать. Я и не думал возражать. Кем бы он ни был, этот Лесной Владыка, я не хочу с ним встречаться, не хочу сражаться. И очень хорошо, что от меня этого тоже никто не требует, никто тоже ни хочет, чтобы я с ним сразился. Видно, сражаться с ним просто невозможно никому. Ещё можно успеть скрыться? Очень хорошо! Значит, будем скрываться! Это лучше, чем убивать кого‑то для того, чтобы не убили тебя. Можно предпочесть карету? Очень хорошо! Предпочитаю карету! Поехали! Раина, ты где? Поедешь со мной!..

И вот мы едем в уютно покачивающейся карете, и веки мои мимо воли, вопреки новой грозящей опасности, слипаются, я, делая безнадёжные усилия, пытаюсь открыть глаза пошире, но веки такие тяжёлые… И что из того, если я послушаю рассказ Раины с закрытыми глазами? Ведь я же не сплю, совсем не сплю, я всё слышу, что она мне говорит, вот только смысла слов разобрать почему‑то никак не могу…

Я опять иду по воде, по Лунной дорожке, но теперь я один, без Олега. Вот вода исчезла под ногами, а Дорожка превратилась в острый скалистый гребень, в настоящее горное лезвие, облитое холодным светящимся серебром. Справа и слева от меня склоны обрываются вниз почти отвесно, и снизу, из бездонных пропастей, сквозь марево тумана поднимаются острые каменные зубья. Туман живой, он тоже светится Лунным серебром, переливается, шевелится. А мне чудится, что это какое‑то чудовище скалит каменные клыки.

Но вот горы, горные пропасти, живой туман, всё это тоже исчезло, вокруг меня – чёрная Космическая Пустота, холодная Бездна. А горное лезвие теперь – лезвие Меча. И я иду по этому сверкающему лезвию. И при этом держу этот же Меч в руках, направляю Его туда, куда должен пролечь мой путь.

Слева из Бездны поднимается громадная голова чудовищного крылатого Змея. Змей ухмыляется и держит в зубастой пасти окровавленную мёртвую Раину. Я беззвучно кричу, разрывая лёгкие, тяну к Раине руки. Забыв, что держу в руках Меч, на лезвии которого стою. Меч вздрагивает у меня в руках, и я, сорвавшись, лечу с Его лезвия в пропасть, в бескрайнюю Бездну. В другую Бездну, не в ту, откуда появился Змей. Змея и Раины нет нигде, от ужаса разлуки я пытаюсь кричать, но не могу, в груди больше нет воздуха. И вокруг меня тоже нет воздуха, я задыхаюсь в Космической Пустоте и знаю, что сейчас умру. Перед тем, как умереть… просыпаюсь.

Разбудило меня отчаянное, дикое ржание лошадей, впряжённых в нашу карету. Не просто ржание, какой‑то лошадиный визг, плач в голос, наполненный ужасом и предсмертной тоской.

— Сиди и не высовывайся! – приказал я, открывая дверцу. Перед тем, как выскочить из кареты, оглянулся. Раина, побелевшая как смерть, кивала головой, но видно было, что смысл моих слов до неё не дошёл. Я хотел было более жёстко повторить приказ, но мне стало жаль девчонку, и без того перепуганную почти до обморока. А успокаивать, уговаривать – было некогда. Я успокоительно улыбнулся ей и торопливо выскочил наружу..

И сразу увидел Лесного Владыку.

Это был не человек. Вернее – не совсем человек. И не только человек.

Дорогу перегородил огромный ящер. Больше всего похожий на тиранозавра, но только не на такого, каким тиранозавра рисуют в книжках. Это чудовище стояло не во весь свой огромный рост, а сильно наклонившись вперёд. Голова его была совсем близко от нашей кареты. И по размерам не намного ей уступала. Ящер равнодушно смотрел сквозь нас бессмысленным и пустым взглядом. Из приоткрытой пасти доносилось зловоние, такое, что у меня сразу спазмом перехватило горло и закружилась голова.

Ящер напоминал гигантскую курицу, наклонившуюся, чтобы поклевать червячков. Этими червячками, очевидно, должны были стать мы. Спина ящера была вытянута почти параллельно земле, и на этой спине было какое‑то сооружение, что‑то вроде большого гнезда. Или избушки, полуразвалившейся или, наоборот, крайне небрежно построенной. “Избушка на курьих ножках”. Ноги у ящера и правда напоминали куриные, только невообразимых размеров.

На пороге этой избушки сидел сам Лесной Владыка. Это был древний согнутый старик (а может быть – и старуха) в каких‑то невероятных лохмотьях. Лицо его было морщинистым и обвислым, крючковатый нос загибался почти до самого рта, изо рта высовывались жёлтые длинные клыки. Взгляд Лесного Владыки был пронзителен и цепок, от этого взгляда нападало оцепенение, замирало сердце.

Вокруг летало множество жалолётов – крупных стрекоз с длинными скорпионьими жалами. Жилище этих летающих скорпионов находилось тоже на спине тиранозавра, за избушкой Лесного Владыки, и было похоже на огромное осиное гнездо.

— Звали? – вкрадчиво поинтересовался старик. Голос его был скрипучим и хриплым, но неожиданно сильным, совсем не старческим. Да и сам старик не смотря на свой наверняка очень древний возраст, явно не походил на умирающего от старости. В его искореженной фигуре чувствовалась сила, нечеловеческая сила. Страшная, безжалостная сила была и в его взгляде. И в мыслях. Дед был очень мощным телепатом, легко читал мысли замерших от ужаса людей. И диктовал им свои мысли. И были эти мысли просто чудовищными.

Ему никто не ответил. Да он и не ждал ответа на свой вопрос. Он знал, что его звали. Иначе он просто не смог бы появиться в этом мире.

Пока я не заснул в карете, Раина успела рассказать мне, что Лесной Владыка появляется только тогда, когда его кто‑то позовёт. Позвать может колдун, посвящённый в таинства ритуала чёрного заклинания с жертвоприношением щенка. Скорее всего, колдуна этого наняли, чтобы уничтожить герцога и, возможно, всё его войско. Кто нанял колдуна, было неясно, но подозрения легли на соседнего феодала, проигравшего сражение, с которого и возвращалось войско Арики.

Последний раз Лесной Владыка появлялся именно в этом соседнем герцогстве восемь лет назад. Он уничтожил тогда за одну ночь несколько сотен людей, без счёта – скот, разрушил несколько деревень и замок герцога. А на рассвете, как это всегда бывало с ним – исчез неведомо куда, бесследно, как будто провалился в преисподнюю. Тогда колдуна, позвавшего Лесного Владыку, и того, кто нанял этого колдуна, найти не смогли, но подозрения упали на Арику. Возможно, сосед, чудом оставшийся живым в тот раз, решил отомстить. И за тот случай, и за нынешний военный разгром.

Что же делать‑то теперь? Ведь эта громадина в секунды от всех нас одни кровавые ошмётки оставит. Вернее, объедки… Как это Лесной Владыка ящером управляет? Тоже через вживлённые пластинки? Нет, не похоже. Скорее – напрямую, телепатией, гипнозом. А если убить этого деда? Из арбалета или из лука ведь его запросто пристрелить можно. А потом…

Додумать мне не дали. Лесной Владыка мгновенно уловил, что я вовсю строю планы его убийства.

— Эй, мальчик! – голос Лесного Владыки был немного удивлённым, но вовсе не рассерженным. И уж тем более – не испуганным. У меня остановилось дыхание.

— “Пристрелить” меня вздумал? Хе–хе–хе–хе! Откуда ты только взялся здесь, такой шустренький? Ладно, с тобой мы потом потолкуем… Что‑то я женщин здесь не вижу! Что же это вы? Звать – звали, а угощение не приготовили! Знаете ведь небось, что люблю я женщин, тех, что помоложе, покрасивее и повкуснее! Хе–хе–хе–хе! Что, нету женщин? Ну, придётся наказать вас за это! Чтоб запомнили! Хотя, зачем вам запоминать? И так забыть уже не успеете!

Ящер шевельнулся, выбирая себе первую жертву.

— Господин Лесной Владыка! – дрожащим голосом обратился к старику граф Маризон, — у нас нет женщин, но тут недалеко совсем, в десяти перестрелах – целая большая деревня, и там их много – молодых и вкусных. Для вашей “лошадки” – это пара шагов всего…

Ящер опять замер, Лесной Владыка с интересом посмотрел на графа.

— Пара шагов, говоришь? Ладно, потом съездим, поглядим. А сейчас – надо лошадку мою покормить немного. Ты‑то свою кормил, небось? Вижу, что кормил, не забыл. А про лошадку дедушки никто не хочет думать. Всё только о себе. Нехорошо так. Не делай так больше, хе–хе–хе–хе!

Челюсти ящера с хрустом сомкнулись поперёк тела лошади, на которой сидел граф. Короткий предсмертный крик человека слился с таким же коротким криком лошади. Ящер сделал несколько глотательных движений, и то, во что превратилась лошадь со своим седоком, скрылось в его глотке.

Меня замутило.

— Что, мальчик, не нравится? Не нравится, что дедушкина голодная лошадка немного перекусила? Ух, какой плохой мальчик! Хотя, не такой уж и плохой. Молоденький и аппетитный! Может – и не хуже женщин ты? Сейчас попробуем, а то дедушка тоже проголодался, как и его лошадка. Иди‑ка сюда!..

И я… пошёл. В голове не было никаких мыслей, даже страха почему‑то тоже больше не было, накатило какое‑то полное оцепенение. А ноги меня сами понесли. К голове этого ящера, которую он положил на землю, чтобы я мог взобраться на неё и по шее, выступающему хребту подойти к избушке Лесного Владыки.

— Максим!

Это был голос Раины. Она так и крикнула мне, не “господин герцог”, не “господин Максим”, а просто “Максим”, как последнему простолюдину. Страх за меня заставил её забыть про всё.

Оцепенение сразу отпустило меня, я оглянулся. Раина стояла возле кареты и широко распахнутыми глазами, в которых застыло отчаяние, смотрела на меня.

— Ну вот, а говорили – “женщин нет”! – раздался скрипучий голос деда, – Все так и норовят дедушку обмануть! Ай–яй–яй! Совсем людишки совесть потеряли! Ещё лет триста назад такого не было безобразия! Что дальше‑то будет? Никому верить нельзя, совсем никому! Ну, иди сюда, моя красавица, ты‑то наверняка повкуснее этого худого мальчишки будешь! А его – на потом оставим…

Раина незряче сделала один шаг, другой… И пошла к старику. Она уже не смотрела на меня, её остекленевший, бессмысленный взгляд был направлен на Лесного Владыку.

Я рванул из рук ближайшего пехотинца взведённый арбалет. Но прицелиться уже не успел, сверху спикировали сразу несколько жалолётов. Меня мгновенно парализовало, я упал как деревянная кукла, так и не выпустив арбалет из онемевших рук. Лицо оказалось повёрнутым в сторону Лесного Владыки, и я видел всё, что произошло дальше. Видел, как Раина карабкается на голову ящера, как медленно идёт по его шее, подходит к старику…

Я не мог ничего сделать, не мог даже закричать ей вслед, как это сделала она. У меня были парализованы все мышцы, даже дыхательные, я уже начинал чувствовать мучительное удушье, но протолкнуть в лёгкие даже маленький глоток воздуха тоже не мог.

По понятиям здешнего мира мне ещё крупно повезло, что меня по приказу Лесного Владыки ужалило сразу штук десять этих летающих скорпионов. Укус даже одного жалолёта был смертелен для человека, никто и никогда не выживал после него. От одного укуса дыхание тоже парализовывало, но не до конца, не полностью, и человек умирал от удушья иногда часами. А мне придётся мучиться всего лишь минут пять, не больше…

Я лежал и задыхался. И видел всё, что делает с Раиной старый вампир. Я рвал в себе жилы, жёг нервы, пытался вздохнуть, вскочить на ноги. Не для того, чтобы выжить, даже не для того, чтобы спасти Раину, это уже было невозможно. Я рвался из сил лишь для того, чтобы отомстить.

Впервые в своей жизни я хотел отомстить. Не просто хотел, жажда мести наполнила меня, сделалась единственной осознанной мыслью, единственной целью, весь остальной мир перестал существовать. Я больше уже ничего не чувствовал, кроме желания отомстить, ни мучений от удушья, ни даже жалости к Раине.

Когда я уже начал терять сознание, неожиданно появился Свет. Лунный. Звенящий хрусталём, как когда‑то на Земле. Поток этого невидимого серебристого Света, обжигающего космическим морозом, облил моё тело снаружи и высветил изнутри, прошёл сквозь него. Прошёл, растворяя и унося с собой боль, слабость, смертельный яд этих жалолётов.

Я вскочил на ноги и, не целясь, но почему‑то точно зная, что не промахнусь, выстрелил в вампира из арбалета, который так и оставался в моих руках.

Тяжёлая стрела пробила его череп и пригвоздила старика к бревну “избушки”.

Но Лесной Владыка умер не сразу. И сумел ещё перед смертью отдать последнюю команду своей “лошадке”. Дед, умирая, тоже сумел вложить всего себя в желание отомстить…

Когда ящер ринулся на меня с распахнутой пастью, я каким‑то чудом уже успел к этому времени выхватить у кого‑то копьё. Тяжёлое и очень длинное, окованное железом копьё, и я успел конец этого копья воткнуть для прочности в землю, а остриё направить навстречу этому тиранозавру, прямо в его пасть, в его глотку.

И ящер глубоко нанизал сам себя на это копьё.

В уши больно ударил чудовищный рёв, ящер мотнул головой, толстенное дубовое копьё переломилось как спичка, меня отшвырнуло далеко прочь. От такого удара любой, даже взрослый сильный воин испустил бы дух. Тем более – такой мальчишка, как я. Но поток таинственного Света продолжал пронизывать, просвечивать меня изнутри, мгновенно залечивая раны и наполняя тело яростной силой. В руках у меня опять появился арбалет (я даже не успел заметить, у кого его отобрал), и стрела воткнулась в глаз ящеру.

Взревев с новой силой, чудовище опять рванулось в мою сторону…

Этот рывок наверняка был бы уже последним для меня, но тут в другой глаз ящера тоже воткнулась неведомо кем пущенная стрела.

Новый рёв, от которого заломило в ушах, задрожала земля, так, что от вибрации подошвам ног стало нестерпимо щекотно. Вот рёв прекратился, ящер замер. Из пасти у него торчал обломок копья, из глаз – хвостовые оперенья глубоко ушедших внутрь стрел.

Вокруг меня, бешено жужжа, летали жалолёты, но почему‑то не трогали, видно этот таинственный пронизывающий меня Свет отпугивал их. А может, они нападали только по приказу деда. Мне некогда было размышлять над этим.

Я выхватил меч и подкрался к голове ящера, которую тот по–прежнему держал низко, совсем недалеко от земли. Я знал, что ударить мечом смогу лишь один раз, поэтому собирал все силы, которые были во мне. И силы, которые были вне меня, но вливались в этот момент в моё тело вместе с потоком невидимого Лунного Света.

Я вспомнил рассказ Олега о том, как должен наноситься решающий удар, собрался… И рубанул по горлу чудовища.

Меч прошёл сквозь тело ящера, казавшееся каменно твёрдым, неожиданно легко. Мгновенно я отскочил в сторону, но меня всё равно всего окатило зловонной кровью. Кровью дракона.

“Кровью дракона” называют минерал киноварь, минерал этот красный. Мне же кровь дракона в сумерках показалась грязно–чёрного цвета, даже с каким‑то гнилостным, синеватым оттенком. Была она непередаваемо вонючей и омерзительной.

Отбежав в сторону от начавшего метаться в конвульсиях чудища, я вновь, как и после убийства Арики, в ужасе сорвал с себя пропитанную кровью одежду. И только после этого, опомнившись, бросился к Раине…

Каким‑то чудом мне удалось оттащить её от дракона, который, умирая, крушил вокруг себя всё подряд.

Но она уже, в отличие от меня, отмучилась.

На её истерзанное вампиром тело невозможно было смотреть, но лицо было нетронутым, спокойным и по–прежнему красивым, оно казалось совсем живым. Как будто Раина задумалась, загляделась широко открытыми глазами в закатное небо. Казалось, что сейчас она очнётся и улыбнётся мне…

Я долго стоял на коленях возле неё. Ко мне подходили люди, что‑то говорили, о чём‑то спрашивали, но я плохо понимал их и не отвечал. Вдохновение боя схлынуло, силы покинули меня окончательно, навалилась апатия, тупое безразличие ко всему на свете. Даже к Раине. К девчонке, которая трижды спасла меня от неминуемой смерти. Не было ни мыслей, ни слёз, душа была пуста и мертва.

Я не помню, как потерял тогда сознание.

Часть вторая. НЕБЕСНЫЙ ПОСЛАННИК

Мухи… Заболели мухи.
Видно – отравились колбасой,
Выпавшей из желудка, вспоротого желудка…
Кто ты, хлопчик с автоматом,
Кто твоя наевшаяся жертва?..
Мухи, заболели мухи…
Рявкнула Судьба: “Не дрожи, губа,
Играй “Поход”!”
Плюнула труба песней о гробах
На небосвод.
Вечные слова, старые слова:
“Прости–прощай”…
Свистнула коса, брызнула роса,
Упал Иван–чай.
Шагай, солдат, шагай, наконец‑то война!
Топчи, мочи, стреляй, хочет кушать она!
Давай, браток, давай, впереди ордена.!
Метёт дорогу в Рай командарм Сатана….
Чёрные кусты, белые кресты –
Родной пейзаж…
Дохлые “кроты”, “ржавые” бинты –
Войны кураж.
Спрячет под горой молодых героев
Тишина…
Будет месяц плыть, будет мамка выть,
Да не одна.
Кома… Ни живые, ни мертвые
Кома… И пророк, и младенец, и прочие,
Кто мы, незачёркнутые, нестёртые?
Запятые… Среди многоточия.
Кома, между Адом и Раем зависшая,
Кома, в зоне действия свастики звёздочек.
Кто мы, в человечьем ничтожестве высшие? –
Масса нас… Масса мяса и косточек.
Шагай, солдат, шагай, наконец‑то война!
Топчи, мочи, стреляй, хочет кушать она!
Давай, браток, давай, впереди ордена.!
Метёт дорогу в Рай командарм Сатана….
Мухи… Заболели мухи…

Еретическая Книга

Леардо

Три года назад, когда мне было одиннадцать лет и ещё живы были мои родители, мама тайком начала пересказывать мне некоторые главы из Первой Книги.

Она помнила их почти наизусть.

Но рассказать успела совсем немного…

Все старинные рукописные книги под страхом смерти были изъяты и уничтожены незадолго до моего рождения, сразу после Затмения Солнца. Уничтожены по Указу Его Великой Святомудрости как еретические. Любые упоминания об этих книгах, а особенно –цитирование древней Первой Книги тоже были строго запрещены Высочайшим Указом, а нарушителей Указа ждало наказание. Медленная смерть на дыбе. Наказывались и рассказчики, и слушатели, все, кто вольно или невольно оказался осквернённым еретическим знанием. Казнь обычно происходила публично, чтобы толпа могла воочию убедиться, какая страшная участь ждёт вероотступников, осмелившихся усомниться в том, что эта Первая Книга – богомерзкая и богохульная, ниспосланная в наш мир самим Дьяволом для погибели рода человеческого. И устрашиться. Если не гнева Бога, то гнева Его Великой Святомудрости.

И гнева Его Великой Святомудрости действительно очень страшились. Все знали, что ради “спасения бессмертной души” Его Великая Святомудрость подвергает тело грешника таким очистительным мукам, от одного вида которых лишались чувств здоровые и многое повидавшие в жизни мужчины.

Я несколько раз видел такие казни. Смотреть монахи заставляли всех, даже детей старше десяти лет. На дыбе умирали очень долго, опытные палачи были настоящими мастерами, они следили не только за тем, чтобы страдания жертв были как можно более невыносимыми, но и чтобы эти страдания длились как можно дольше. Они пытали, но не давали лишиться чувств от боли, убивали, но не позволяли умереть слишком быстро. Казнили и взрослых, и детей, которым кто‑то рассказал какую‑нибудь красивую “сказку” из Первой Книги. Некоторые из этих публично казнимых детей были даже меньше меня.

Поэтому я понимал, как рисковала мама, начав рассказывать мне истории из древней Книги. Когда маме самой было одиннадцать лет, Первая Книга ещё не было запрещена, хотя Святая Церковь и в то время не считала благим делом Её изучение. Церковь уже тогда очень настороженно относилась к увлечению “книгочейством” простолюдинов, да и аристократов тоже. “Излишние знания, даже правильные знания, приводят к сомнениям,” — повторяли монахи одну из излюбленных фраз Его Великой Святомудрости, — “а сомнения приводят к ереси, ослабляют Веру в Бога и Святую Церковь, в Их суровую справедливость и непогрешимость”. Лишь избранным церковникам, чья крепость в истинной Вере считалась абсолютно непоколебимой, дозволялось много времени уделять чтению и увеличению своих знаний.

Но Первая Книга была любима в народе. Несмотря на то, что такие книги были непредставимо дорогими, и прочитать что‑то самому удавалось далеко не всем, кто к этому стремился. Большинство довольствовалось лишь пересказами, часто очень вольными, древних текстов. Но маме повезло, в их семье хранилась и передавалась из поколения в поколение одна из этих драгоценных Книг. Мама читала и перечитывала в детстве занимательные истории про Сотворение Мира, про древних мудрецов и Боговдохновлённых пророков, про то, как Божественная мудрость была подарена людям, и как неблагодарные и неразумные люди поступали с Заветами самого Бога. И как Бог вновь и вновь прощал своих детей, которых любил не смотря ни на что.

Этот Бог из Первой Книги был вовсе не похож на того мелочно–мстительного и бесконечно жестокого Бога, которым запугивали людей монахи, слуги Его Великой Святомудрости. Бог из Первой Книги, которую пересказывала мне мама, не был жестоким. Я представлял его белобородым стариком, похожим на моего дедушку, старым, но ещё полным сил мудрецом, у которого была мягкая, немного грустная улыбка и ласковый, всепрощающий взгляд.

Бог из Первой Книги был мудрецом, но вовсе не был “непогрешимым”. Его Творение оказалось на самом деле не таким уж совершенным, каким он замышлял его. Он создавал Добро, но вместе с Добром в созданный им мир откуда‑то проникло Зло. Он создал по своему образу и подобию человека, но человек этот оказался далеко не таким мудрым и добрым, как его Создатель. И люди очень много страдали, причиняя друг другу и сами себе огромную боль. И эта боль, которую испытывали Его дети, была болью и самого Бога. И эта боль, как мне казалось тогда и кажется сейчас, навеки поселилась в Его взгляде. Боль и вечная грусть от того, что в мире много несправедливого и несовершенного, от того, что иначе, скорее всего, не может и быть.

То, что мама рассказывала мне истории из Первой Книги, не знал никто. Не знал даже папа. У меня чесался язык пересказать эти истории своим друзьям, но я был уже достаточно большим, чтобы понимать, что делать этого нельзя ни в коем случае. Я уже видел тогда казни еретиков, знал, что из них пытками вытягивали сведения о тех, от кого они получили богохульные знания и кому и