КулЛиб - Скачать fb2 - Читать онлайн - Отзывы
Всего книг - 406724 томов
Объем библиотеки - 537 Гб.
Всего авторов - 147442
Пользователей - 92594

Последние комментарии

Впечатления

Serg55 про Ланцов: Фельдмаршал. Отстоять Маньчжурию! (Альтернативная история)

неплохая альтернативка.

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).
каркуша про Шрек: Демоны плоти. Полный путеводитель по сексуальной магии пути левой руки (Религия)

"Практикующие сексуальные маги" звучит достаточно невменяемо, чтобы после аннотации саму книгу не читать, поэтому даже начинать не буду, но при чем тут религия?...

Рейтинг: +1 ( 1 за, 0 против).
каркуша про Рем: Ловушка для посланницы (СИ) (Фэнтези)

Все понимаю про мечты и женскую озабоченность, но четыре мужика - явный перебор!

Рейтинг: -1 ( 0 за, 1 против).
DXBCKT про Андерсон: Крестовый поход в небеса (Космическая фантастика)

Только сейчас дочитал этот рассказ... Читал сравнительно долго и с перерывами... И хотя «данная вещь» совсем не тяжелая, но все же она несколько... своеобразная (что ли) и написана автором в жанре: «а что если...?» Если «скрестить» нестыкуемое? Мир средневековья (очень напоминающий мир из кинофильма «Пришельцы» с Ж.Рено в главной роли) и... тему космоса и пришельцев … С одной стороны (вне зависимости от результата) данный автор был одним из первых кто «применил данный прием», однако (все же) несмотря на «такое новаторство» слабо верится что полуграмотные «Лыцари и иже с ними» способны (в принципе) разобраться «как этот железный дом летает» (а так же на прочие действия с инопланетной технологией...)

Согласно автору - «человеческие ополченцы» (залетевшие «немного не туда») не только в кратчайшие сроки разбираются с образцами инопланетной технологии, но и дают «достойный отпор» зеленокожим «оккупантам» (захватывая одну планетную систему за другой)... Конечно — некие действия по применению грубой силы (чисто теоретически) могли быть так действительно эффективны в рамках борьбы с «инопланетниками» (как то преподносит нам автор), но... сомневаюсь что все эти высокультурные «братья по разуму» все же совсем ничего не смотли бы противопоставить такому «наглому поведению» тех, кто совсем недавно ковал латы, трактовал «Святое писание» (сжигая ведьм) и занимался прочими... (подобными) делами...

В общем ВСЕ получается (уже) по заветам другого (фантастического) фильма («Поле битвы — Земля», с Траволтой и прочими), где ГГ набрав пару-сотню людей из фактически постядерного каменного века (по уровню образования может даже и ниже средневековья) — сажает их за руль «современных истребителей» (после промывки мозгов, и обучающих программ в стиле Eve-вселенной). Помню после получасового сидения (в данном фильме) — такой дикарь, вчера кидавший копья (якобы) «резко умнел» и садился за руль какого-нибудь истребителя F... (который эти же дикари называли «летающим копьем»... В общем... кто-то может и поверит, но вот я лично))

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).
медвежонок про (Пантелей): Террорист номер один (СИ) (Альтернативная история)

Точка воздействия на историю - война в Афганистане в 1984. Под влиянием божественной силы советские генералы принимают ислам, берут власть в СССР, делят с Индией Пакистан, уничтожают Саудовскую Аравию.
Написано на редкость примитивно и бессвязно.
Кришне акбар. Ну и Одину тоже.

Рейтинг: +2 ( 2 за, 0 против).
Serg55 про Бульба: Двадцать пять дней из жизни Кэтрин Горевски (Космическая фантастика)

женщины в разведке - куда без них

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).
Stribog73 про Баев: Среди долины ровныя (Партитуры)

Уважаемые гитаристы КулЛиба, кто-нибудь из вас купил у Баева ноты "Цыганский триптих" на https://guitarsolo.info/ru/evgeny_baev/?
Пожалуйста, не будьте жадными - выложите их в библиотеку!
Почему-то ноты для гитары на КулЛиб и Флибусту выкладывал только я.
Неужели вам нечем поделиться с другими?

Рейтинг: +2 ( 4 за, 2 против).

Путь волшебника (fb2)

- Путь волшебника (пер. Анна А. Комаринец, ...) (и.с. Лучшие из лучших. Фантастика. Фэнтези. Мистика) 2.25 Мб, 630с. (скачать fb2) - Нил Гейман - Мэрион Зиммер Брэдли - Адам-Трой Кастро - Джеффри Форд - Юн Ха Ли

Настройки текста:



ПУТЬ ВОЛШЕБНИКА Под редакцией Джона Джозефа Адамса

ПРЕДИСЛОВИЕ

В 2004 году журнал «Forbes» объявил Джоанн К. Роулинг, автора серии романов о волшебнике Гарри Поттере, миллиардером. В том году кинолента «Гарри Поттер и узник Азкабана» прошла по экранам, заработав 795,6 миллиона долларов, не считая общей прибыли доходов с продаж сопутствующих товаров. Пусть нелегко объяснить, насколько привлекателен образ чародея в кино и литературе, но если перевести на грубый язык долларов и центов, то становится ясно: волшебник — король.

Истории о магии преследуют читателей и слушателей с зарождения языка. Мифы пестрят чародеями и ведуньями-целительницами. Сказки братьев Гримм изобилуют волшебницами, ведьмами, колдунами. В древнейшей эпической поэме «Одиссея» впервые предстает литературный образ волшебника — злая колдунья Цирцея. Даже Шекспир показывал чародеев в своих пьесах, от сестер-ведьм в «Макбете» до Просперо в «Буре».

Но подлинный бум литературы о магах прокатился после Второй мировой войны. К тому времени благодаря бурному развитию техники человечество обрело способность летать и мгновенно общаться с людьми из другого полушария, высаживаться на Луну и даже расщеплять атом, но, несмотря на эти фантастические дары современных технологий, тема магии стала лишь еще популярнее. С тех пор персонажи-колдуны уверенно переместились из массовки к рампе. Если раньше волшебник был актером второго плана и, как правило, злодеем, то теперь он главный герой. Мерлин переиграл Артура.

Огромный вклад в популяризацию фэнтезийной литературы внес Дж. Р. Р. Толкин. «Властелин колец» заложил основы жанра, и его влияние продолжает ощущаться в наше время, спустя более пятидесяти лет с первой публикации. Существа и образы, придуманные Толкином, стали отправной точкой для самых различных поклонников фэнтези.

Гэндальф с длинной белой бородой и непостижимой мудростью сформировал стандартное представление о волшебнике — но не единственное. За истекшие полвека придумано несметное множество разновидностей колдунов и прочих пользователей магии, да и сама магия прошла долгий путь. Она перестала быть уделом старцев-кудесников или ведьм с бурлящими котлами, появились волшебники, творящие заклинания силой разума или использующие чудесные языки. Вероятно, скоро ведьмы прибегнут к электромагнетизму, чтобы выкачивать энергию из линий электропередач, как некогда приносили козлят в жертву демонам.

Поскольку авторы черпают вдохновение из самых разнообразных фольклорных источников, их колдуны и ведьмы приобретают уникальный этнический привкус. В данной антологии есть и шаманы, работающие в своей традиционной манере, и ведьмы, которым цитаты из Библии служат вместо заклинаний, и даже некроманты, обратившиеся к древнеегипетской мудрости для реализации своих низменных замыслов. Если сюжет самого обычного фэнтезийного произведения начинается в затрапезной гостинице, то собранные здесь истории, без преувеличения, начинаются на экзотическом базаре, среди прилавков с заморскими пряностями: слишком много ароматов таит в себе магия, чтобы привязывать ее к привычному западноевропейскому архетипу.

Писатели привносят некие новые оттенки в значение волшебства и пользующихся им персонажей, но значение волшебника в литературном процессе не изменилось. Маг, как правило, обладает уникальными знаниями, превосходя в этом всех прочих персонажей, хотя его мудрость может быть направлена как на добро, так и на зло. Чародей способен дать полезный совет, но способен и отправить главного героя в странствие, полное лишений и трудностей. Как бы то ни было, действия волшебника меняют жизнь героя навсегда.

В настоящее время, как я уже упоминал, довольно часто мы видим, что колдун сам становится главным героем. Возможно, потому, что раньше маги стояли за всем непознанным в этом мире, а теперь олицетворяют собой силу нашего знания. Сейчас, когда техника и технологии дают каждому обывателю способности, которые лет двести назад можно было встретить только в сказках, всякий может почувствовать себя волшебником. Все обладают силой.

Но сила накладывает определенные обязательства. Пользоваться ею нужно с осторожностью. Мы читаем о волшебниках потому, что выбор, стоящий перед ними, зачастую является и нашим выбором. Во многих сюжетах ошибка мага может стоить ему жизни, а иногда приводит к гибели всего мира. Наш собственный выбор тоже бывает чреват опасностью. Автомобиль помогает человеку проникнуть в самые отдаленные уголки мира, но одно неверное движение влечет несчастный случай со смертельным исходом. Рентген способствует диагностике переломов, но доза радиации, превышающая норму, приводит к росту раковых клеток. Атомное оружие поддерживает равновесие в мире, но случайно выпущенная ракета способна вызвать глобальную войну и ядерную зиму.

После вековых мечтаний о магии она появилась у нас. Ну или, по крайней мере, появилось ощущение магии. Какой бы властью мы ни обладали, человеку всегда хочется большего. Вот за это мы и любим волшебников.

Читая о магии, мы пробуждаем древние мечты, таящиеся в подсознании человеческого разума. Это мечты о чуде, о приключениях, о познании мира. И в эпоху, когда так легко сузить мир до скучных фактов и цифр, когда экономисты способны любого индивидуума, любое явление природы перевести в долларовый эквивалент, нам жизненно необходимо нечто такое, что позволяет подпитывать мечты.

Итак, прочитайте эти рассказы и найдите свой волшебный путь, свою чудесную мечту. И результат, что бы там ни говорили экономисты, будет бесценным.

Джон Джозеф Адамс

Джордж Р. Р. Мартин В ПОТЕРЯННЫХ ЗЕМЛЯХ

Джордж Р. Р. Мартин — один из наиболее популярных авторов, создатель фэнтезийной эпопеи «Песнь льда и пламени» («Song of Ice and Fire»), которая в настоящее время экранизирована телеканалом НВО. Мартин также написал ряд других романов — «Грёзы Февра» («Fevre Dream»), «The Armageddon Rag», «Умирающий свет» («Dying of the Light»), «Hunter's Run» (в соавторстве с Гарднером Дозу а и Дэниелом Абрахамом). Он плодовитый автор рассказов, собравших все мыслимые награды, включая «Хьюго», «Небьюлу», премию Брэма Стокера и Всемирную премию фэнтези. Большинство из этих произведений собраны в двухтомнике «Dreamsongs».

Одно из самых древних желаний человека — научиться покидать свое неуклюжее тело и мчаться по земле, диким и свободным, со зверями или устремляться в небо вместе с птицами. Многие легенды упоминают людей, способных принимать звериный облик, как, например, европейские оборотни, или животных, превращающихся в человека, как лисы хули-цзин в азиатской мифологии. Часто для подобных превращений требуется чужой кожный покров, как в преданиях индейцев-навахо о «ходящих в шкурах». Добавим бессчетные сюжеты о девах-лебедях и селки — тюленях-оборотнях. Очень часто в сказаниях потеря шкуры влечет за собой окончательное превращение в человека, тогда какой-нибудь юноша крадет кожу у девушки-оборотня и вынуждает ее выйти за себя замуж. Очень редко у таких сказок бывает счастливый конец. Похоже, человеку на роду написано оставаться человеком, а зверю — зверем, поэтому попытка бросить вызов естественному течению жизни заранее обречена на неудачу.

Наш следующий сюжет — один из самых мрачных в своем роде. Конечно, всем хочется бегать вместе с животными, но рассказ Мартина напоминает нам: будьте осторожны в своих желаниях.

У Серой Элис можно купить все, чего душа желает, но я тебе этого не советую.

Государыня Мэланж не явилась к Серой Элис лично. В народе она слыла очень умной и осторожной молодой женщиной, к тому же мудрой правительницей, которая всегда прислушивается к людской молве. В народе говорили: тот, кто обращается к Серой Элис, очень рискует. Серая Элис никому не отказывала и всегда выполняла просьбы. Но так или иначе все, кто имел дело с Серой Элис, никогда не оставались довольны полученным. Мэланж, хозяйка богатого замка по ту сторону горы, конечно же, это знала. Возможно, именно по сей причине она и не пошла сама.

Вместо нее к Серой Элис в тот день наведался Джерайс — Джерайс Синий, первый рыцарь государыни и ее защитник, управляющий ее землями и командующий ее армией. Под латами, покрытыми синей эмалью, он носил голубые шелковые одежды. На щите красовалось изображение герба — водоворот в сотнях оттенков синего и голубого, а на противовесе меча блистал сапфир величиной с орлиный глаз. Когда рыцарь снял перед Серой Элис шлем, его глаза сверкали, соперничая с камнем на мече, а вот рыжие непокорные волосы выбивались из общей картины.

Серая Элис приняла его в старом каменном доме, который стоял в самой середке мрачного города под горой. Она ждала в пыльной, пропахшей плесенью комнате без окон, и в кресле с высокой спинкой терялось ее худенькое тело. На коленях у нее сидела крыса величиной с комнатную собачку. Серая Элис лениво поглаживала любимицу, когда Джерайс снял шлем и поморгал, давая ярким синим глазам привыкнуть к полумраку.

— Я слушаю, — наконец промолвила Элис.

— Это ты зовешься Серой Элис? — спросил Джерайс.

— Да.

— Я Джерайс. Прибыл по воле государыни Мэланж.

— Мудрая и прекрасная Мэланж, — сказала Серая Элис. Крысиный мех под ее длинными бледными пальцами напоминал бархат. — Так для чего же государыня прислала своего первого рыцаря к такой невзрачной и нищей женщине, как я?

— Даже до нашего замка докатились слухи о тебе.

— Вот как?

— Говорят, за особую плату ты продаешь удивительные вещи.

— Что же хочет купить государыня Мэланж?

— Также говорят, что ты, Серая Элис, обладаешь силой. Говорят, ты не всегда такова, какой предстала передо мной, — стройная женщина без возраста, облаченная во все серое. Говорят, ты можешь молодеть или стареть по своему желанию. Говорят, ты способна предстать мужчиной, старухой, ребенком. Говорят, ты знаешь тайну смены обличья и оборачиваешься то большой кошкой, то медведем, то птицей, но делаешь это добровольно, а не как рабы луны — оборотни из Потерянных земель.

— Да, так говорят, — кивнула Элис.

Джерайс снял с пояса кожаный кошелек и шагнул к Серой Элис. Распутав тесемки, высыпал содержимое мешочка перед ней на стол. Драгоценные камни. По меньшей мере дюжина, все разных цветов. Серая Элис взяла один, поднесла к глазам, посмотрела сквозь него на пламя свечи. Потом вернула самоцвет и, повернувшись к Джерайсу, спросила:

— Что же Мэланж хочет купить у меня?

— Твою тайну, — улыбнулся рыцарь. — Государыне угодно менять обличья.

— Говорят, она молода и красива, — ответила Элис. — Даже здесь, вдали от замка, ходит множество слухов о ней. У нее нет спутника жизни, зато хватает любовников. Вся гвардия преклоняется перед своей госпожой, и ты в том числе. Почему она хочет изменить свою внешность?

— Ты неправильно поняла. Государыня не нуждается в молодости или красоте. Никакое волшебство не способно сделать ее прекраснее. Она хочет надевать звериную шкуру. Волчью.

— Зачем?

— Это тебя не касается. Так по рукам?

— Я никому не отказываю, — проговорила Серая Элис. — Оставь самоцветы здесь. Возвращайся через месяц, и получишь то, чего желает государыня Мэланж.

Джерайс кивнул, хотя выглядел задумчивым.

— Ты точно никому не отказываешь?

— Никому.

Он криво усмехнулся, сунул пальцы за пояс, а потом протянул ей раскрытую ладонь. На синем бархате перчатки сиял сапфир, больше того, что украшал рукоять меча.

— Прими в оплату. Я хочу кое-что купить и для себя.

Серая Элис взяла сапфир двумя пальцами, подержала напротив свечи, кивнула и бросила к прочим драгоценностям.

— А чего хочешь ты, Джерайс?

— Я хочу, чтобы ты потерпела неудачу. — Его улыбка стала шире. — Я не желаю, чтобы Мэланж досталась способность, которой она жаждет.

Серая Элис внимательно посмотрела на него, ее твердые серые глаза встретились с холодными синими.

— Ты носишь неправильные цвета, Джерайс, — наконец произнесла она. — Синий — цвет верности, а ты предаешь свою любовницу и дело, которое она тебе поручила.

— Я храню верность, — возмутился Джерайс. — Просто я лучше знаю, что для нее полезнее. Молодость неразумна. Государыня думает, что, обретя колдовскую способность, сможет ее скрывать. Но она ошибается. Люди непременно прознают, и тогда ей конец. Нельзя править подданными днем, а ночью рвать им глотки.

Серая Элис посидела молча, лаская на коленях большую крысу.

— Ты лжешь, Джерайс, — наконец сказала она. — Доводы, которые ты приводишь, не идут от чистого сердца.

Рыцарь нахмурился, его рука в перчатке небрежно легла на рукоять меча. Большой палец начал поглаживать сапфир.

— Я не собираюсь оправдываться, — резко бросил он. — Если не хочешь помочь, верни мой самоцвет и будь проклята!

— Я не отказываю никому.

— Я получу то, о чем прошу? — в растерянности нахмурился Джерайс.

— Ты получишь то, о чем просишь.

— Отлично! — снова улыбнулся Джерайс. — Значит, через месяц?

— Через месяц, — подтвердила Серая Элис.


Как Серая Элис рассылала вести — о том знала лишь она. Ее слово переходило из уст в уста, разбегалось по темным городским переулкам и зловонным сточным канавам, проникая даже в высокие дома из алого дерева с цветными витражными окнами, где обитали богачи и знать. Тихие серые крысы с крошечными человеческими ручками шептали на ухо спящим детям, которые потом делились друг с другом или напевали, прыгая через веревочку, дивные новые песни. Слово добиралось до воинских застав на востоке, ползло с длинными обозами на запад, прямиком в сердце великой империи, чьей малой частицей был град под горой. Огромные птицы с кожистыми крыльями и хитрыми обезьяньими мордами разлетались, унося слово Серой Элис на юг, через реки и леса, к дюжине разрозненных королевств, — по слухам, там в одиноких башнях жили бледные страшные люди. Даже на север, через горы, пришло слово и достигло Потерянных земель.

Много времени не потребовалось. Он явился через две недели.

— Я помогу тебе в поисках, — сказал он Серой Элис. — Найду оборотня.

Гость оказался молодым, стройным и безбородым. Одевался в потертый кожаный наряд следопытов, которые жили и охотились на продуваемых ветрами пустошах за хребтом. Его кожу покрывал загар, выдававший человека, вся жизнь которого проходит под открытым небом, но нечесаные волосы, спускавшиеся ниже лопаток, были белы, как снег на вершинах гор. Меча он не носил — из всего оружия только длинный нож на поясе, а двигался с ленивой грацией. Из-под длинной челки сонно глядели темные глаза. Улыбался он открыто и учтиво, но странная ленца и задумчивость проскальзывали по губам, когда он полагал, что никто его не видит. Назвался гость Бойсом.

Серая Элис долго смотрела на него, слушала и наконец спросила:

— Где?

— Неделя пути на север. В Потерянных землях.

— Ты живешь в Потерянных землях, Бойс?

— Нет, Серая Элис, там жить невозможно. У меня дом в городе, но я часто перебираюсь через горы. Я охотник. Прекрасно знаю Потерянные земли, а также их обитателей. Ты ищешь человека, способного бегать волком. Я могу отвести к нему. Но отправляться нужно немедленно, если хотим успеть до полнолуния.

— Мой фургон загружен, — встала Серая Элис. — Кони накормлены и подкованы. Поспешим!

Бойс откинул тонкие седые волосы с глаз и лениво ухмыльнулся.


Горная дорога, достаточной ширины, чтобы прошел фургон Серой Элис, забиралась на крутой скалистый перевал. Длинная и тяжелая повозка когда-то была ярко раскрашена, но со временем краска облупилась, оставив после себя тоскливую серость деревянных бортов. Фургон с грохотом катила на шести окованных железом колесах пара коней — они по крайней мере вполовину превышали ростом обычных тягловых животных и больше напоминали чудовищ. Но даже эти тяжеловозы не могли двигаться по горам быстро.

Безлошадный Бойс шагал рядом или впереди фургона, а иногда забирался на передок к Элис. Повозка стонала и скрипела.

Понадобилось три дня, чтобы достигнуть самой высокой точки перевала, откуда сквозь расступившиеся горы открывался вид на равнину И еще трое суток ушло на спуск.

— Теперь дело пойдет получше, — пообещал Бойс, когда они выбрались на простор Потерянных земель. — Здесь земля голая и ровная, двигаться легко. Остался день, самое большее — два, и ты получишь то, что ищешь.

— Да, — ответила Серая Элис.

Прежде чем покинуть горы, они доверху заполнили водой бочки, а Бойс сходил на охоту в предгорья и вернулся с тремя черными кроликами и маленьким, на диво уродливым оленем. Когда Серая Элис спросила, как он смог добыть зверей, если другого оружия, кроме ножа, не имеет, Бойс улыбнулся и достал пращу, и с ее помощью запустил несколько камней, со свистом рассекая воздух. Серая Элис кивнула.

Они развели костерок и сварили двух кроликов, а оставшееся мясо засолили. На следующее утро, на рассвете, фургон покатил дальше, в Потерянные земли.

Передвигались они и вправду гораздо быстрее. Здесь воздух холодил, земля повсюду была твердой и утоптанной, как дороги, что прочерчивали империю по ту сторону гор. В Потерянных землях не было чащоб, сквозь которые надо прорубать путь, отсутствовали и реки, через которые надо перебираться вброд. Пустыня раскинулась со всех сторон, насколько хватало глаз. Иногда попадались рощицы шишковатых деревьев, их скрученные ветви были увешаны крупными плодами с блестящей густо-синей кожурой. Иногда повозка пересекала ручьи — человеку по лодыжку, не глубже. Кое-где серую землю покрывала россыпь белесых грибов. Но попадались эти достопримечательности весьма редко. Гораздо чаще глазам представала только пустота, дрожащее марево над равнинами. И дули ветры. В Потерянных землях дули ужасные ветры. Они не утихали ни на миг, несли стужу и горечь, часто пахли пеплом, а иногда казалось, что они воют и стенают, как несчастные обреченные души.

И вот путники забрались достаточно далеко. Уже виднелся край Потерянных земель — еще одна горная гряда, как сероватобелая полоска над серым горизонтом. Элис знала: можно ехать много дней и все же не добраться до предгорий, но ничто в Потерянных землях, однообразных и пустынных, не мешало их видеть.

В сумерках Серая Элис и Бойс остановились на опушке рощи чахлых и кривых деревьев, — такие нет-нет да попадались на глаза по дороге на север. Растения худо-бедно прикрывали от яростного ветра, но не смолкал его жалобный протяжный вой, наводивший на размышления об ужасных тварях.

— Эти земли и правда потеряны, — заметила Серая Элис за едой.

— У них своя особая красота, — ответил Бойс. Он поворачивал над пламенем кусок мяса, насаженный на кончик длинного ножа. — Сегодня ночью, если ветер разгонит облака, ты увидишь полыхающие над горами огни — пурпурные, серебристые, багровые. Они трепещут, как занавески под неуемным ветром.

— Когда-то я видела эти огни, — кивнула Серая Элис.

— Я видел их много раз. — Бойс жевал мясо, и тонкая струйка жира сбегала с края его улыбающегося рта.

— Ты часто ходишь в Потерянные земли?

— Я охочусь, — пожал плечами Бойс.

— Здесь кто-нибудь живет? — спросила Серая Элис. — Посреди всей этой пустыни.

— О да, — ответил Бойс. — Чтобы их увидеть, нужно правильно смотреть. И нужно знать Потерянные земли. Здесь водятся уродливые звери, которых никогда не встретишь по ту сторону гор. А еще твари из легенд и кошмарных снов… Существа заколдованные и существа проклятые… Редкостнейшая дичь, чье мясо восхитительно на вкус. Есть и люди, вернее, человекоподобные создания. Оборотни и подменыши… Серые тени появляются только на закате — полуживые, полумертвые. — Он грустно улыбнулся. — Но ты же Серая Элис, тебе все это известно и без меня. Говорят, когда-то, давным-давно, ты сама пришла из Потерянных земель.

— Да, говорят, — кивнула она.

— Мы во многом схожи, — продолжал Бойс. — Я люблю город, людей, песни, веселье и болтовню. Мне нравится домашний уют, вкусная еда, изысканные вина. Мне нравятся певцы, которые каждую осень собираются в замке и выступают перед леди Мэланж. Мне нравится изящная одежда, драгоценности и кроткие, красивые женщины. И все-таки только здесь, в Потерянных землях, я чувствую, что нахожусь дома. Когда слушаю ветер, высматриваю в сумерках крадущиеся тени, вижу сны, полные такого, что и не примерещится трусливому горожанину.

К тому времени сгустились сумерки. Бойс ножом указал на север, где над горами разгорались несмелые еще зарницы.

— Гляди, Серая Элис, как мерцают и пляшут огни. Если долго всматриваться, можно увидеть в них разные силуэты. Во мгле шевелятся мужчины и женщины, а с ними твари, ни на что не похожие, и ветер приносит их голоса. Смори и слушай. В этих огнях разыгрываются представления куда удивительнее и прекраснее тех, что устраивают лицедеи в замке государыни Мэланж. Ты слышишь? Ты видишь?

Скрестив ноги, Серая Элис с непроницаемым взглядом сидела на жесткой земле и молчала. А когда заговорила, то произнесла краткое «да» и более ничего.

Бойс сунул в ножны нож, обошел костер, превратившийся в кучку подернутых пеплом багровых углей, и подсел к ней.

— Я знал, что ты разглядишь, — сказал он. — Ведь мы похожи. Носим городскую плоть, но в нашей крови вечно дует студеный ветер Потерянных земель. Я вижу это в твоих глазах, Серая Элис.

Она не ответила, наблюдая за огнями и чувствуя рядом тепло Бойса. Через некоторое время он обнял ее за плечи. Позже, гораздо позже охотник взял ее за подбородок и, развернув лицом к себе, поцеловал один раз, но крепко, в тонкие губы.

И Серая Элис будто пробудилась ото сна. Повалила его на спину, уверенными, ловкими движениями раздела. Бойс не препятствовал ей. Он лежал на стылой жесткой земле, закинув руки за голову; его губы кривила ленивая самодовольная усмешка, а глаза подернулись мечтательной дымкой, тогда как Серая Элис скакала на нем — сперва медленно, а потом все быстрее и быстрее, приближаясь к развязке. Достигла ее и застыла, запрокинув голову и приоткрыв рот, будто собираясь молиться, — но не издала ни звука. Лишь неистово завывал ледяной ветер, но в его голосе никто не распознал бы нотку наслаждения.


Настал новый день, морозный и пасмурный. В небе клубились тонкие облака, и бежали они быстрее, чем пристало обычным. Проникавший сквозь них свет казался бледным и прозрачным. Кони неторопливо переставляли ноги, Бойс шагал рядом с фургоном.

— Мы уже близко, — сказал охотник. — Очень близко.

— Да.

Бойс улыбнулся ей. С той поры, как они стали любовниками, его улыбка изменилась. Теперь она бывала ласковой и таинственной, но в то же время снисходительной. Улыбка превосходства.

— Сегодня вечером, — произнес он.

— Будет полнолуние, — отозвалась Серая Элис.

Бойс улыбнулся, откинул челку с глаз и промолчал.


Задолго до сумерек они расположились среди руин безымянного города, о котором позабыли даже те, кто бывал в Потерянных землях. Время не пощадило его, на обширной пустоши остались только жалкие остатки каменной кладки; поди догадайся, где тут были жилые дома, а где крепостная стена. Еще торчали один-два дымохода — этакие зазубренные гнилые клыки впивались в горизонт. Ничто живое не нашло бы здесь убежища.

Серая Элис, накормив коней, немного походила по руинам, но не обнаружила ни черепков глиняной посуды, ни ржавых клинков, ни истлевших книг. Даже костей не осталось. Вообще ни одного намека на следы обитавших здесь людей, если они, конечно, были людьми.

Потерянные земли высосали жизнь из этого места, изгнали даже призраков, не оставив и памяти. Солнце касалось горизонта, темнота прибывала, пожирая облака, а округа говорила голосом ветра, страдая от пустоты и отчаяния. Серая Элис долго стояла в одиночестве, наблюдая, как садится солнце, а холодный ветер трепал тонкий потертый плащ за ее плечами и кусал тело, доставая до самого сердца. Наконец она повернулась и направилась к фургону.

Бойс, успевший разжечь костер, сидел у огня, подогревая вино в котелке, куда время от времени подсыпал специи. Он улыбнулся Серой Элис своей новой улыбкой.

— Ветер стал холодным, — сказал он. — Пожалуй, с горячим питьем ужин будет лучше.

Серая Элис оглянулась на заходящее солнце и отошла от Бойса.

— Сейчас не время для еды или удовольствий. Сумерки на исходе, скоро взойдет полная луна.

— Да. — Плеснув горячего вина в чашку, Бойс сделал маленький глоток. — Но нет нужды от кого-то бежать или за кем-то гнаться, — сказал он с беспечной ухмылочкой. — Волк придет сам. Здешние ветры далеко разнесли наши запахи по пустыне. Аромат свежего мяса ускорит его бег.

Серая Элис ничего не ответила. Повернувшись к Бойсу спиной, она поднялась по трем деревянным ступенькам и забралась в чрево фургона. Внутри осторожно разожгла жаровню, бросавшую отсветы на серые стенки и груду мехов, что служила ложем. Когда пламя выровнялось, Серая Элис оттолкнула раздвижную дверцу, за которой в узком отделении повозки на крючках висела одежда. В длинную шеренгу выстроились плащи и накидки, просторные рубахи и причудливого кроя платья; иные вещи облегали с головы до пят, как вторая кожа. Замша, мех, перья. Немного поразмыслив, она выбрала широкий плащ, сделанный из множества длинных серебристых перьев — каждое с черной каемкой. Скинув обычный полотняный плащ, она накинула новый и завязала тесемки на горле. Всякий раз, когда она встряхивала эту одежду, перья вздымались, затхлый воздух в повозке волновался и на миг казался живым, а потом успокаивался. После Серая Элис откинула крышку громадного сундука, обитого кожей и окованного. Достала небольшую шкатулку. Там на сером лоскуте покоились десять перстней, у каждого вместо камня серебряный коготь. Серая Элис надела по перстню на каждый палец, а когда сжала кулак, когти блеснули в свете жаровни грозным призрачным блеском.

Снаружи совсем уже смеркалось. Бойс, как заметила Элис, не стал готовить ужин. Она села по другую сторону костра от следопыта с белыми волосами, который потягивал горячее вино.

— Красивый плащ, — вежливо заметил Бойс.

— Да, — ответила Элис.

— Никакой плащ не спасет тебя, когда он наконец-то появится.

Серая Элис подняла руку и сжала кулак, когти отразили свет костра.

— О! — произнес Бойс. — Серебро.

— Серебро, — подтвердила Элис, опуская руку.

— И все-таки. Многие выходили против него вооруженные серебром. Серебряные мечи, серебряные ножи, стрелы с серебряными наконечниками. Все они теперь — прах, все среброносные воины. А он обожрался их плотью.

Серая Элис пожала плечами.

Бойс оценивающе поглядел на нее, а затем улыбнулся и вновь принялся за вино. Серая Элис плотнее закуталась в плащ под пронизывающим ветром. Через некоторое время она увидела вдали, над северными горами, пляшущие огни. На ум пришли увиденные там картины, вспомнились рассказы Бойса об игре цветных сполохов. Как же все это мрачно, до жути… Впрочем, трудно ожидать иного от Потерянных земель.

Но вот показался и другой свет. Бледный и зловещий, разгоняющий полумрак на востоке. Всходила луна.

Серая Элис спокойно глядела сквозь свет затухающего костра. Бойс начал превращаться в зверя.

Она видела, как скручиваются его кости и растягиваются мускулы, стремительно удлиняются седые волосы, ленивая улыбка сменяется алым уродливым оскалом, растут клыки, язык вываливается из пасти, а чаша с вином выскальзывает из рук, укоротившихся, чтобы стать лапами. Он, кажется, пытался что-то сказать, но слово не сложилось, раздался только низкий басовитый хохот получеловека-полузверя. Запрокинув голову, он выл, разрывая на себе одежду, пока в лохмотьях не остался тот, кто уже не был Бойсом. За костром напротив Серой Элис стоял волк — огромный косматый белый хищник в полтора раза крупнее обычного, с багровой пастью и пылающими алыми глазами. Серая Элис, вставая и отряхивая пыль с плаща, посмотрела ему в глаза, прочитав там разум и хитрость. В его глазах она видела улыбку. Самоуверенную улыбку.

Слишком самоуверенную.

Волк взвыл еще раз. Леденящий душу протяжный звук был подхвачен и унесен ветром. А потом Бойс прыгнул прямо через догорающие угли костра, который сам же и развел.

Серая Элис подхватила полы плаща и вскинула руки. С обращением она управилась еще быстрее, чем следопыт. Оно закончилось, едва успев начаться, но для Серой Элис это длилось вечность. Вначале она испытывала необычное удушье, потом плащ срастался с зудящей кожей, наконец, нахлынула слабость, когда мускулы уподобились жидкости. А после всего — восторг, ведь сила ворвалась в нее и побежала, клокоча, по жилам, опьяняя куда сильнее, чем вино с пряностями, приготовленное Бойсом на костре.

Взмахнув широкими серебристыми крыльями, где каждое перо имело черную окантовку, она подняла клубы пыли и взлетела к лунному свету, за пределы досягаемости волка, воспарив над руинами. Ветер обнял ее, лаская дрожащими ледяными пальцами; она отдалась на его волю. Распростертые крылья заполнились мелодией ужаса Потерянных земель, поднимая ее все выше и выше. Крепкий, загнутый крючком клюв открывался и закрывался, но она не издала ни звука. Опьяненная полетом, Элис мчалась по небу. Своими глазами, чья зоркость превосходила человеческие, она видела далеко-далеко, проникала в тайны каждой тени, находила мертвых и полуживых тварей, которые пробирались, волоча ноги, сквозь бесплодные пустоши. Зарницы горели гораздо ярче, их танец был прекраснее, чем прежде, когда она смотрела простыми глазами слабого человеческого существа. Ее тянуло туда, хотелось мчаться на север, на север, на север, — нырнуть в эти огни, рвать пылающие полосы когтями.

Она выпустила когти, как перед схваткой. Длинные, кривые, бритвенно-острые. И бледный лунный свет скользил по серебряным граням. Затем вернулась память, и Элис полетела по широкому кругу, неохотно поворачиваясь спиной к сполохам северных земель. Крылья раз за разом били воздух. С криком она рванулась вниз, сквозь ночь и ветер устремляясь к добыче.

Вдали показалось белесое существо. Оно мчалось прочь от фургона, прочь от костра, ища спасения в тенях, стараясь скрыться в темноте. Но в Потерянных землях никто не может ощущать себя в безопасности. Он был силен и неутомим, длинные ноги несли его в размеренном беге; сам того не замечая, он оставлял позади милю за милей. Но как бы ни был он скор, она настигала. Разве может обычный волк состязаться с самим ветром?

В мертвой тишине, подобно клинку рассекая воздух, падала она на добычу. Должно быть, он заметил тень, скользившую по земле в призрачном лунном свете, поскольку неистово рванулся вперед, подгоняемый страхом. Тщетно… Она пролетела над ним, полоснув когтями по спине. Словно десять ярких серебряных ножей, они вспороли мех и плоть. Волк не удержался на ногах и покатился по земле.

Забив крыльями, она описала круг для новой атаки, но зверь нашел силы подняться и впился взглядом в темные хищные очертания, озаренные сзади луной. Его глаза, как никогда яркие, вдруг подернулись кромешным ужасом. Запрокинув голову, он завыл, пронзительно и отчаянно моля о пощаде.

Но в ней не осталось ни капли милосердия. Она кидалась вниз снова и снова, когти окрашивались кровью, клюв рвал теплую плоть. Волк сопротивлялся, прыгал ей навстречу, рычал, щелкал зубами. Но не мог победить в этой схватке.

Она с легкостью, как бы нехотя, увернулась от него и нанесла пять глубоких ран, из которых хлынула кровь.

В следующий раз, когда она вернулась, волк слишком ослабел, чтобы бежать или сопротивляться. Но он смотрел, дрожа огромным косматым телом, как она снижается.

И тогда она ударила.


Наконец-то замутненные болью глаза открылись. Он застонал и слабо пошевелился. С неба лился дневной свет; Бойс снова был у костра в лагере. Услышав, что он очнулся, Серая Элис подошла и опустилась рядом на колени. Приподняла ему голову и поднесла к губам чашку с вином, и удерживала, пока он не напился.

Когда Бойс откинулся на спину, она прочла удивление в его глазах. Удивление от того, что он до сих пор жив.

— Ты знала, — хрипло сказал он. — Ты заранее знала… кто я.

— Да, — ответила Серая Элис.

В этот раз она была в обычном облике — худенькая, невысокая женщина без возраста, с огромными серыми глазами, одетая в поношенное. Плащ из перьев она сняла, как и серебряные кольца с когтями.

Бойс попытался сесть, но вздрогнул от боли и снова упал на одеяло, которое она постелила.

— Я думал… что умер…

— Ты почти умер.

— Серебро, — горько произнес он. — Серебро так режет и жжет.

— Да.

— Но ты спасла меня, — сказал он, совсем запутавшись.

— Я обернулась собой, вернула тебе исходный облик, а потом лечила.

Теперешняя улыбка Бойса казалась жалкой тенью былой.

— Ты изменяешься по желанию? — полюбопытствовал он. — Эх, Серая Элис, я даже на убийство пошел бы за этот дар!

Она не ответила.

— Здесь слишком открытое место, — продолжал он. — Нужно было завести тебя в другое. В дом с крышей или лес. Тогда бы ты не справилась со мной так легко.

— У меня есть другие шкуры, — ответила Серая Элис. — Медведь, большой кот. Так что мне все равно.

Бойс застонал и смежил веки. А открыв глаза через некоторое время, сказал с вымученной кривой улыбкой:

— Серая Элис, ты была прекрасна. Я долго следил за твоим полетом, прежде чем осознал опасность и кинулся наутек. Знал, что ты — моя смерть, а все-таки глаз не мог отвести. Такая красивая. Дымка и серебро, огонь в очах. В последний миг, видя, как ты падаешь на меня, я даже обрадовался в глубине души. Лучше быть убитым такой грозной и такой прекрасной, подумал я, чем погибнуть от рук мерзкого сморчка с заостренной серебряной палкой.

— Мне жаль, — сказала Серая Элис.

— О чем тут жалеть? — быстро заговорил Бойс. — Ты же спасла меня. Я быстро поправлюсь, сама увидишь. Даже раны от серебра рано или поздно заживают. А потом мы будем вместе.

— Ты еще слишком слаб. Поспи.

— Да. — Бойс улыбнулся и закрыл глаза.

Проспав несколько часов, он почувствовал себя гораздо лучше, раны почти затянулись. Попытался встать, но не смог — руки и ноги были надежно привязаны к четырем кольям, вбитым в твердую землю.

Серая Элис видела, что он очнулся, услышала испуганный возглас, подошла и, придерживая голову, напоила вином.

— Что ты задумала?! — закричал он.

Она промолчала.

— Почему? — спросил Бойс. — Я не понимаю, Серая Элис. В чем дело? Ты пощадила меня, вылечила, а теперь связала.

— Тебе не понравится мой ответ.

— Луна! — яростно выкрикнул он. — Ты боишься того, что случится сегодня ночью, боишься, что я снова обернусь. — Он улыбнулся, радуясь догадке. — Ты просто глупа. Теперь я не причиню тебе вреда. После того, что было между нами, после того, что я узнал о тебе, мы должны быть вместе, Серая Элис. Мы так похожи! Вместе смотрели на огни, и я видел, как ты летела! Мы должны доверять друг другу! Отпусти меня.

Она нахмурилась, вздохнула и ничего не ответила.

Бойс не сводил с нее непонимающего взгляда.

— В чем дело? — снова спросил он. — Развяжи меня, Элис, позволь доказать, что говорю правду. Не бойся.

— Я и не боюсь тебя, — грустно сказала она.

— Вот и хорошо, — нетерпеливо продолжал он. — Развяжи, обернись вместе со мной. Стань большой кошкой сегодня ночью, мы побежим рядом, будем охотиться вместе. Я покажу тебе добычу, о какой ты и не мечтала. Мы разделим ее пополам и съедим. Ты знаешь, каково это — оборачиваться. Ты знаешь правду об этом. Ты обладала силой, и видела горящие глаза зверя, и вдыхала запах свежей крови, и радовалась убийству. Ты познала… свободу… опьянение ею… Ты познала…

— Да, я познала, — согласилась Серая Элис.

— Так освободи же меня! Давай заключим союз! Мы предназначены друг для друга. Будем жить вдвоем, любить, охотиться…

Серая Элис отрицательно покачала головой.

— Не понимаю, — удивился Бойс. Он напрягся, тщась разорвать путы, выругался и снова обмяк. — Я что, в самом деле такой отвратительный? Кажусь тебе уродом?

— Нет.

— Тогда почему? — горько произнес он. — Меня любило много женщин. Богатые, знатные дамы, самые яркие красавицы нашей страны вожделели меня, даже когда узнавали, кто я.

— Но ты никогда не любил их, Бойс.

— Ошибаешься, — возразил он. — Я любил их по-своему. И не предавал их доверие, если ты об этом. Свою добычу я нахожу здесь, в Потерянных землях, а не среди тех, кто был добр ко мне. — Бойс чувствовал тяжелый взгляд Серой Элис и говорил, говорил. — Мог ли я любить их сильнее?! — воскликнул он неистово. — Они знали лишь одну мою половину. Ту, которая жила в городе, обожала вино, песни и надушенные простыни. Вторая часть рыскала здесь, в Потерянных землях, и узнавала такое, чего никогда не постичь несчастным мягкотелым существам. Тем, кто донимал меня расспросами, я не отказывал. Просто объяснял: чтобы быть навеки со мной, необходимо оборачиваться и охотиться рядом. Как сделала ты. Отпусти меня, Серая Элис. Взлети в небеса и посмотри на мой бег. Раздели мою охоту.

— Мне очень жаль, Бойс. — Серая Элис поднялась на ноги и вздохнула. — Я сохранила бы тебе жизнь, если бы могла. Но случится то, что должно случиться. Вчера вечером ты бы умер без всякой пользы. У мертвых нет силы. Ночь и день, свет и тьма. Они слабы. Вся сила берется из прослойки между ними, из сумерек, из теней, из тонкой грани, что отделяет жизнь и смерть. Из серого, Бойс, из серого.

Он неистово бился в своих путах, и рыдал, и сыпал проклятьями, и скрежетал зубами. Серая Элис уединилась в фургоне. Несколько часов просидела она в темноте, слушая крики Бойса — брань и мольбу, угрозы и признания в любви. Когда взошла луна, Серая Элис не спешила покидать убежище. Ей не хотелось видеть, как он оборачивается, видеть его последний раз в человеческом облике.

Наконец крики перешли в завывания — звериные, безумные, наполненные болью. Тогда Серая Элис вернулась. Полная луна разливала по округе бледный нездоровый свет. Крепко привязанный к кольям волк корчился и выл, пытался вырваться и буравил женщину голодными алыми глазами.

Серая Элис спокойно подошла к нему. В руке она сжимала длинный серебряный нож, по лезвию которого змеились изящные рунические заклинания.

Когда он наконец перестал сопротивляться, работа пошла веселее, но тем не менее ночь выдалась долгой и кровавой. Серая Элис убила волка за миг до рассвета, — еще немного, и оборотень снова обрел бы человеческий голос, чтобы кричать от муки. Затем развесила шкуру, достала из фургона заступ и вырыла очень глубокую могилу в слежавшейся холодной земле. Сверху она завалила труп обломками каменной кладки, защитив его от тварей, что блуждали по Потерянным землям, — вурдалаков и стервятников, да и других охотников до мертвечины. На это ушел почти весь день, очень уж твердой была земля, но она упрямо рыла, хоть и догадывалась, что это бесполезная трата времени и сил.

Закончив уже в сумерках, Серая Элис забралась в фургон, достала плащ из серебряных с черной каймой перьев. Обернувшись птицей, она летела и летела упорно и неутомимо, и купалась в дивных огнях, и венчалась с тьмой. Всю ночь она витала под насмешливой полной луной и только перед рассветом закричала. Порыв студеного ветра подхватил этот крик отчаяния и боли и унес прочь, навеки изменив свою песню.


Должно быть, Джерайс побаивался того, что должен был получить, и поэтому пришел к Серой Элис не один. Его сопровождали два рыцаря: великан весь в белом, с ледяным черепом на щите, и воин в темно-красных доспехах; его гербом был горящий человек. Они молча застыли у дверей, не снимая шлемов, а Джерайс опасливо шагнул к Серой Элис.

— Итак?! — властно спросил он.

На ее коленях лежала шкура волка — широкая, белая, как горный снег. Серая Элис встала и перекинула шкуру через протянутую руку Джерайса Синего.

— Объясни пославшей тебя, пусть капнет на шкуру собственной кровью. Сделать это нужно при восходящей луне в полнолуние, и тогда придет волшебный дар. Надев шкуру вместо плаща, государыня Мэланж обернется волком. Днем или ночью, в полнолуние или новолуние — значения не имеет.

Джерайс посмотрел на густой белый мех и растянул губы в высокомерной улыбке.

— Волчья шкура? Признаться, не ожидал. Я думал, это будет снадобье или заклинание.

— Нет, — ответила Серая Элис. — Это шкура оборотня.

— Оборотня? — Рот Джерайса странно скривился, а сапфировые глаза блеснули. — Что ж, Серая Элис, ты исполнила просьбу государыни Мэланж, но подвела меня. Я не стану платить за неудачу. Верни мой камень.

— Нет, Джерайс. Я заработала его.

— Но как же моя просьба?

— Ты получил то, чего хотел, а я обещала именно это. — Ее серые глаза встретились с его глазами без трепета. — Ты полагал, что моя неудача поможет тебе исполнить истинное желание, а мой успех обречет тебя. Но ты ошибся.

— Каково же мое истинное желание? — Джерайс выглядел удивленным.

— Государыня Мэланж, — ответила Серая Элис. — Ты был всего лишь одним любовником из многих. Но жаждал большего. Ты хотел быть единственным. Ты стоял на второй ступеньке в ее душе и знал это. Теперь я все изменила. Возвращайся же к ней и вручи то, о чем она просила.


В тот день, когда Джерайс Синий опустился на колени перед своей возлюбленной и подал ей белоснежную волчью шкуру, в замке на горе раздались горькие рыдания.

Но когда плач смолк и высохли слезы, она взяла широкий белый плащ и, капнув на него кровью, научилась превращаться. Не такого союза желала она — но лучше уж такой, чем никакого.

С тех пор Мэланж каждый день блуждает по зубчатым стенам замка и склону горы, а горожане утверждают, что слышат, как она воет от горя.

А Джерайс Синий, обвенчавшийся с государыней через месяц после возвращения Серой Элис из Потерянных земель, днем сидит около безумной женщины в большом зале замка, а ночью запирает двери, спасаясь от горящих красных очей. Он больше не ездит на охоту, не веселится с друзьями, не ищет любви.


У Серой Элис можно купить все, чего душа желает, но я тебе этого не советую.

перевод В. Русанова

Дэвид Барр Кертли РОДОВОЕ ДРЕВО

Дэвида Барра Кертли можно представить читателю как один из самых новых и необычных голосов научной фантастики. Его работы часто появляются на страницах «Realms of Fantasy», также он отдавал рассказы в журналы «Weird Tales» и «Intergalactic Medicine Show», в аудиожурналы «Escape Pod» и «Pseudopod», в антологии «New Voices in Science Fiction», «The Dragon Done It» и «Fantasy: The Best of the Year». Ранее я включал его труды в свои сборники «Нежить» («The Living Dead») и «Когда мертвые оживут» («The Living Dead 2»), а еще в мой онлайновый журнал фантастики «Lightspeed». Кроме того, Кертли — совладелец (со мной) интернет-ресурса «The Geek’s Guide to the Galaxy».

Дома на деревьях нравятся всем. В таких жили наши далекие предки, и, возможно, в нас говорит голос крови. В Папуа — Новой Гвинее до сих пор существует племя, которое строит хижины на деревьях, прячась от воинственных соседей. В настоящее время эти дома скорее элемент роскоши и эпатажа и уж точно не то, с чем вам предстоит познакомиться в следующем рассказе.

«Как-то раз я навестил свою бабушку, — вспоминает Дэвид Кертли. — Она работала с компьютерной программой „Создатель родового древа“. Я глянул на экран и сразу же увидел идею рассказа — настоящее дерево с кучей родственников, каждая ветвь принадлежит отдельной семье этого клана. (Кстати говоря, интересные фэнтезийные идеи довольно часто возникают именно из литературных метафор.) Я попытался развить эту мысль: а что было бы, если бы после гибели определенной семьи засыхала и отваливалась ветка, на которой та семья жила? Вокруг этой идеи сразу же стали складываться всевозможные конфликты. Трудно выдумать фэнтезийную тему, которая бы до тебя не использовалась миллион раз, но эта была именно такая, о какой я раньше никогда не слыхал. Правда, потом потребовалось много времени, чтобы продумать все мелочи и нарисовать подробную схему».

Саймон Архимаг ехал верхом сквозь сумеречный лес. На боку у него висела шпага. Волшебник на ходу бормотал заклинание, убивая каждого комара, вздумавшего к нему приблизиться.

Свернув на узкую тропу, что вела прямиком к его дому, он оглянулся и заметил в некотором отдалении всадника. Поскольку в этих краях никто, кроме Саймона, не обитал, он справедливо рассудил, что преследуют именно его. Опустив ладонь на рукоять шпаги, свободной рукой Архимаг начертал в воздухе пентаграмму — и вот боевое заклинание готово к применению.

Всадник приближался. На нем была свободная белая рубаха и шляпа, украшенная перьями. Полутьма не позволяла различить его черты, но он не проявлял враждебности. Наконец Саймон узнал Бернарда.

Когда преследователь поднял коня в рысь, Архимаг окликнул его:

— Брат!

Из всех родственников-мужчин Саймона Бернард был самым младшим и, возможно, самым любимым, хотя это не имело никакого значения. Казалось, Бернард совсем не изменился — все те же густые каштановые волосы и прямой взгляд. Ну, может быть, немножко располнел.

— Как ты меня нашел? — спросил Саймон.

— Магия, — пояснил Бернард не без гордости. — Ты, знаешь ли, в семье не единственный волшебник.

— Конечно не единственный, — слегка улыбнулся Саймон. — Просто я — самый лучший.

— Бездоказательно! — рассмеялся Бернард и взглянул на тропу. — Ты живешь поблизости?

Игра окончена. Семья наконец-то обнаружила Саймона.

— Верно, — ответил он.

— Тогда не откажи в гостеприимстве, брат. Нам нужно побеседовать.

— Хорошо, — помедлив, ответил Саймон и кивнул на тропинку: — Туда.

Тропа вела вверх по косогору. Лошади шумно вздыхали и фыркали.

— Не хочешь ли рассказать, почему подался в бега? — спросил Бернард через некоторое время.

— Не уверен, — ответил Саймон.

— Мы волновались за тебя.

Саймон взглянул на небо.

— Моя ветвь еще там, я прав? Вы знали, что у меня все в порядке.

— Мы знали, что ты жив, — возразил Бернард. — Но ты мог заболеть или угодить в темницу…

— Не угодил.

— Это я вижу, — вздохнул младший брат. — И верно, твоя ветвь все еще там. Мама содержит ее в порядке, будто ты только что уехал. Она скучает по тебе, Саймон.

— Как пить дать скучает.

Бернард надолго замолчал. Потом спросил:

— Чем же, дьявол дери, ты промышлял все эти годы?

Саймон не отвечал. Они въехали на вершину холма. Ниже расстилался посеребренный луной луг. Архимаг ждал, когда же Бернард заметит дерево.

И дождался.

— Это твое? — охнул младший брат.

— Да. — Саймон не сдержал усмешку. — Это мое.

Ствол необхватного дуба, казавшегося густо-синим в темноте, опоясывали круглые оконца, из которых лился теплый свет.

— Боже мой! У тебя получилось! — Бернард в изумлении пялился на дерево. — Ты справился, чокнутый каналья! Глазам своим не верю.

— Придется поверить. — Саймон пришпорил коня. — Пойдем, я все покажу. Посмотришь, что удалось твоему умному старшему брату.


У дерева они спешились и повели лошадей в сводчатый проход в широченном комле. Справа и слева над головами мрачно вздымались черные узловатые корни. Саймон взмахнул рукой, и поднялась решетка, сплетенная из толстых терновых ветвей. Хозяин с братом прошли в конюшню, где расседлали лошадей и задали им корм, а оттуда поднялись по широкой лестнице, освещенной настенными канделябрами, которые сияли магическим огнем. Все вокруг состояло из дерева, измененного заклинаниями, дерева, что оставалось живым и продолжало расти. Лестница привела их на кухню, где Бернард тут же сделал себе сэндвич и уселся на подоконник.

— Отличное дерево, брат, — проговорил он. — Но пока еще… скажем так, мелковатое. Ты согласен? По сравнению с нашим семейным, на которое и ты имеешь неотъемлемое право.

Опираясь плечом о дверной косяк, Саймон остановил его жестом.

— Я мог бы приказать, чтобы оно доросло хоть до звезд. Еще больше помещений, больше вещей.

— Так в чем же дело?

— Мне и этого вполне хватает. — Саймон никогда не понимал своих родственников — ни их тяги к роскошным дворцовым покоям, ни мелочной грызни за наследство усопших предков.

— И ты живешь здесь один? — глянул на него Бернард. — Неужто не скучаешь по родственникам?

— Брат, — сдерживая себя, пояснил Саймон, — представь себе, я прожил шестнадцать лет в окружении потомков Виктора Архимага, поэтому без общения с родственниками могу воздерживаться очень долго без всякого вреда для себя.

Бернард жевал сэндвич и глядел в окно.

— Моя жена Элизабет, — сказал он, — наконец-то подарила мне ребенка. У меня сын.

— Поздравляю, — сказал Саймон, подчиняясь родственным чувствам.

— В следующем месяце церемония представления. Я хочу, чтобы ты присутствовал.

— У меня есть другие дела. — Старший брат подошел к буфету. — Но за приглашение спасибо.

— Саймон, все очень серьезно. Твое длительное отсутствие злит призрак Виктора, поэтому ветви, выросшие для сыновей наших братьев, оказались не такими величественными, какими могли быть. А мне хочется, чтобы моему сыну досталось все самое лучшее.

— Угощайся. — Саймон налил вина в два кубка. — Я сомневаюсь, что даже дух Виктора Архимага способен наказать младенца за мои проступки. На самом деле кое-что наводит меня на мысль, что здесь не обошлось без нашей матушки. Это она прислала тебя?

— По-твоему, я не способен на самостоятельные поступки?

— Этот ответ я принимаю как подтверждение моих слов. — Саймон протянул брату кубок.

— Ну, ладно, — ответил Бернард, беря вино. — Ты угадал. Но у нее свои причины, что вполне очевидно. — Пригубив, он добавил: — Ты нужен нам, брат. Никогда еще отношения с наследниками Этертона не были такими напряженными. Если дойдет до драки…

— Не дойдет.

— Ты не знаешь всего. Ты не видел, как все запущено. Малкольм постоянно ищет повода для ссоры.

— Уже много лет, — покачал головой Саймон, — дети Франклина и дети Этертона готовы вцепиться друг другу в глотки. Но до сих пор кровопролития не случилось. Не случится оно и впредь.

— А вдруг ошибаешься? Я вижу, ты не слишком любишь ближнюю родню, но готов ли сидеть сложа руки, когда мы будем гибнуть в междоусобице?

— Я уверен в вашей способности защитить самих себя.

— Обычно это удается, — скривился Бернард. — Но сейчас есть трудности.

— Какие?

— Мередит.

Прозвучавшее имя вынудило Саймона вздрогнуть. Он поставил кубок.

— Что ты сказал?

— Насколько я могу догадываться, она порвала с герцогом, как его там…

— Виландом.

— Да, именно. И теперь вернулась. Я побаиваюсь ее, Саймон. Ее магия стала гораздо сильнее. — В глазах Бернарда горел неподдельный страх. — Вот поэтому мы и нуждаемся в тебе. Чтобы восстановить равновесие. Если ты вернешься, то, возможно, мир сохранится сам собой, так как они дважды подумают, прежде чем сцепиться с нами.

«Мередит», — подумал Саймон.

— Ну, может быть, ненадолго, — сказал он через некоторое время.

Бернард широко улыбнулся, вскочил и, обняв Саймона, похлопал его по спине.

— Вот это правильно. Хорошо сказано.

Проводив брата, Саймон поднялся на самую высокую ветвь своего дерева, открыл дверку, шагнул на балкон. Там он долго сидел в темноте, рассеянно крутил в пальцах кубок и, вглядываясь в туманные холмы, вспоминал Мередит.

Спустя месяц Саймон сдержал слово, явившись к древу Виктора Архимага.

Ствол огромного растения в поперечнике не уступал замковой стене. На довольно большой высоте от земли он разделялся на две толстые ветви, которые принадлежали сыновьям Виктора — Франклину и Этертону. От этих ветвей отрастали новые, для каждого законного наследника мужского пола, и сейчас сотни таковых обитали в роскошных палатах, составлявших крону дерева. Девочек, как правило, выдавали замуж и отправляли куда подальше, — Виктор гордился своей просвещенностью. Дерево представляло собой результат виртуозной магии, первой в своем роде. Виктор до того поразился достигнутому успеху, что наказал себя величать Архимагом — мастером-волшебником. Как бы то ни было, до сих пор только Саймону удалось повторить его волшебство. Семьи, обладающие редчайшим магическим даром, казалось, должны быть обречены на невеликую рождаемость, но древо Виктора продолжало расти и шириться по мере увеличения числа отпрысков, и это подстегивало наследников Франклина и наследников Этертона соревноваться — в чьем роду будет больше наследников мужского пола. В настоящее время обе ветви достигли полного равновесия, но сегодняшняя церемония представления сына Бернарда могла все изменить.

Гости прибыли из всех окрестных городов, волшебники приехали из самых дальних краев; в тени раскидистых ветвей собралось несколько сот человек. Дети Франклина не поскупились, желая обеспечить достойное зрелище. В землю вбили столбы, между ними натянули веревки; по ним теперь вились сладко пахнущие цветы, а на столах громоздились вареные перепела и фаршированные яйца.

Саймон протолкался меж заезжих плясунов, лютнистов и жонглеров и оказался на огражденном веревками участке земли, предназначенном для семьи Архимагов. Здесь все мужчины и немало женщин носили шпаги.

Бернард вынырнул сбоку от Саймона и взял его под локоть.

— Спасибо, что приехал, брат. Матушка хочет перемолвиться с тобой.

Когда Саймон вновь пробирался сквозь толпу, многие поворачивали головы, чтобы поглядеть на него. Беседы внезапно прерывались, но потом возобновлялись полушепотом. Брат Мередит, Малкольм, рыжеволосый, одетый в черное, оделил его суровым взглядом и отвернулся, возобновив болтовню с кучкой кузенов. Саймон догадывался, о чем они думали — о возвращении беглеца. Теперь наследник Франклина, самый одаренный в магии, может склонить весы.

Он издалека увидел матушку — все еще прекрасную, одетую в нарядное голубое платье. Ее поседевшие волосы были заплетены в длинную косу, а на лице появилось несколько новых морщинок, что придало взгляду еще большую заботливость. Она беседовала с матерью Мередит — полной женщиной с избытком косметики на бледном от природы лице и вьющимися темно-рыжими волосами, окружавшими ее голову подобно пламенному ореолу.

Увидев сына, матушка помахала рукой и окликнула его:

— Саймон, ты приехал!

Мать Мередит напряглась и опасливо оглянулась. Родительница Саймона надела маску застенчивости, смешанной с самодовольством. Он безошибочно почувствовал, что оказался участником тщательно разыгранного представления.

Когда Саймон подошел, мать обняла его и ласково проговорила:

— С возвращением.

Он ткнулся губами ей в щеку.

— Я ненадолго погостить, матушка. Мой дом сейчас далеко-далеко.

— Да, конечно, — кивнула она и повернулась к матери Мередит. — Ты слышала? Саймон поселился в собственном древе. Он сумел повторить заклинание, которое создало наше с вами обиталище.

Он смущенно улыбнулся.

— Это так удивительно! — с сомнительной искренностью проговорила мать Мередит. — И чем ты там занимаешься, Саймон? Изучаешь магию? Твоя мама ничего не рассказывала нам о тебе все это время, — добавила она. — Должно быть, ты с головой погрузился в дела, если позабыл семью на долгие годы.

— Так оно и есть, — согласилась мать Саймона, подпустив в голос холодку. — И его успехи говорят сами за себя, ты же не станешь отрицать?

— Конечно-конечно. А ты знаешь, Саймон, моя дочь сейчас тоже где-то тут, неподалеку. Вам обязательно нужно поболтать. Она стала довольно сильной волшебницей.

— Верно, — кивнула мать Саймона. — Мы все так рады, что Мередит вернулась к нам. Она слишком хороша для того глупого герцога.

Мать Мередит прищурилась на миг. Но тут же глянула через плечо Саймона и сказала:

— Мне кажется или я в самом деле вижу свою дочь? Мередит, дорогуша! Подойди к нам, посмотри, кто приехал.

Саймон собрался с силами и обернулся.

Она стала взрослее, чем он помнил, слегка округлилась и приобрела уверенность. Была одета в красную блузу и юбку с перевязью, волосы подрезала короче, чем раньше, — они едва касались обнаженных плеч. Но она оставалась все той же Мередит. Саймон воображал себе эту встречу много-много раз, и вот Мередит здесь, перед ним.

— Саймон! — воскликнула она, обнимая его слегка смущенно, и тут же отстранилась.

Они — каждый со своей матерью — застыли друг против друга, как фигурки на шахматной доске.

— А помните, как вы вечно играли вместе? — спросила мать Мередит.

— Да, — ответил Саймон, глядя на Мередит, которая сохраняла каменное выражение лица.

— Да, — вставила матушка Саймона. — Эти ребята всегда были самыми одаренными волшебниками в семье.

— И частенько спорили из-за этого, если мне не изменяет память, — добавила мать Мередит. — Хотя, подозреваю, сейчас Мередит может запросто одержать верх.

— Вот как! — удивилась мать Саймона. — Даже не догадывалась об этом. — После короткой неловкой паузы она добавила: — Надо бы им устроить небольшое состязание, чтобы во всем разобраться.

— В самом деле, — кивнула мать Мередит. — Это будет чрезвычайно интересно.

И обе мамы замолчали. Саймон и Мередит смотрели друг на друга. Он чувствовал, что должен сказать какие-то слова, но не мог их найти. К счастью, запели трубы, извещая, что церемония началась.

Мередит кивнула Саймону и ушла вместе с матерью, вскоре затерявшись в толпе, которая устремилась занимать скамейки. Волшебник со своей матушкой направились на отведенные для них места, перекидываясь по пути парой слов с кем-нибудь из родни.

Бернард вышел вперед, повернулся лицом к собравшимся. За его спиной худенькая, робкая Элизабет держала на руках младенца. Супруги поднялись на высокую деревянную площадку и замерли, вглядываясь в кору с южной стороны древесного ствола.

— Виктор Архимаг! — выкрикнул Бернард. — Почтенный предок! Услышь меня!

Выпуклая поверхность древа слегка задрожала, будто кора превратилась в озерко стоячей воды, которую вдруг взволновало поднимающееся из глубины чудовище. Волны все увеличивались, набирали силу… Кора вращалась, как водоворот…

Потом из ствола появился огромный деревянный лик, подобно тому как человек мог бы пройти через водопад. Красивое надменное лицо. Бородатое лицо Виктора Архимага с пустыми холодными глазами.

— Я здесь, — прогудел он.

Саймону всегда это зрелище казалось отвратительным. Только Виктор Архимаг мог оставить после себя призрака, чтобы лишний раз тешить больную гордыню и через века утверждаться в своем преимуществе над потомками.

— Я Бернард Архимаг! — воскликнул молодой отец. — А это моя законная жена Элизабет! Мы хотим поблагодарить тебя, о величайший из волшебников, за все, что ты сделал и делаешь для нашей семьи.

Бернард долго витийствовал в том же духе, восхваляя самые разнообразные достижения Виктора и его неизменное великодушие. Саймон косо посмотрел через проход, туда, где сидели наследники Этертона. Хотелось увидеть лицо Мередит, но ее заслонили родственники.

Завершая речь, Бернард взял младенца из рук Элизабет и поднял его, плачущего, вверх.

— Я представляю тебе, благородный Виктор, моего сына-первенца, Себастиана Архимага. Он не может не понравиться тебе.

Довольно долго казалось, что древесный Виктор изучает младенца, хотя никто не взялся бы сказать с уверенностью, куда смотрят пустые глаза.

— Он мне нравится, — наконец произнес основатель рода.

А затем все древо содрогнулось. Листва посыпалась на толпу подобно дождю. Глаза Виктора пылали потусторонним светом. На комле появилась выпуклость, как будто снизу кору вздувал напор подземного источника. Нарост пополз вверх, добрался до развилки и свернул на ветвь Франклинов, понуждая ее расти. Магия текла по древесине, отслеживая родословную Себастиана, и везде, где она проходила, — Саймон это знал наверняка, — внутренние покои становились просторнее и роскошнее. Наконец волшебство достигло ветви, которая выросла в день церемонии представления Бернарда, и от нее пошел новый побег, удлиняясь и утолщаясь, расцветая окнами, обрастая балконами и ярко-зеленой листвой. И все это за считаные мгновения, на глазах у охающей и ахающей толпы.

Дети Франклина подняли бурю оваций. Вежливые, но сдержанные аплодисменты детей Этертона тонули в их шуме.

Празднование затянулось далеко за полночь, а по его окончании Саймон, следом за всеми родственниками, вернулся к древу.

Они прошли сквозь главные ворота в большой зал — просторное дупло, заставленное столами и лавками, — где у дальней стены располагалось святилище Виктора. Там семья разделилась: дети Франклина вправо, а дети Этертона — влево, взбираясь по двум огромным лестницам, которые обвивались друг вокруг друга и уводили в конечном итоге каждая в свою ветвь. Саймон поднялся к ветви, где жил раньше. Его комнаты, как и говорил Бернард, оставались такими, будто он покинул жилище вчера.

Маг прилег на кровать и уставился в потолок. Вскоре он заснул.


Разбудил Саймона яростный стук в дверь. Глянув в окно, он понял, что уже рассвело. Тогда он слез с кровати и пошел открывать. На пороге стоял его юный кузен, рыжеволосый Гаррет.

— Малыш Себастиан заболел! — взволнованно воскликнул парень.

Гаррет стремительно убежал. Саймон оделся, спустился в комнату покойного отца, а потом снова поднялся в ветку Бернарда. Недавно созданная арка вела в покои Себастиана.

Сразу после его осторожного стука двери распахнулись, и появился Бернард, на его лице надежда боролась с тревогой.

— Саймон… — проговорил он. — Заходи.

Шагнув через порог, волшебник увидел Элизабет, которая баюкала сына, сидя в кресле-качалке.

— Лихорадка, — пояснил Бернард. — Так много гостей вчера хотели подержать малыша. Подозреваю, дядя Реджинальд чихнул на него. Я уверен, что ничего опасного…

Саймон кивнул, поздоровался с Элизабет и пристально посмотрел на Себастиана, который показался ему очень уж бледным.

Чуть позже снова появился Гаррет, на этот раз он привел мать Саймона. Увидев младенца, она застыла столбом. Долго молчала, пока не произнесла:

— Все будет хорошо. Но его следует лечить. Саймон, дорогой, мне почему-то кажется, что ты совершенствовался все эти годы в другой области магии.

— К сожалению, это так.

— Я позову Клару, — тонким голосом вмешался Гаррет.

— Погоди! — остановила его мать Саймона. — Нет. Будь любезен, приведи к нам Мередит.

— Матушка! — пролепетал потрясенный Бернард. — Мы не нуждаемся в ее помощи.

— Она могучая целительница, — возразила мать. — Гораздо сильнее, чем Клара, и все мы это знаем. И она сейчас здесь. Мы просто обязаны воспользоваться такой возможностью. — Махнув Гаррету рукой, она приказала: — Беги!

Юноша ушел и примерно через час вернулся с Мередит. Все не отрывали глаз от волшебницы, когда она приблизилась к Элизабет и сказала:

— Услыхав, что Себастиан заболел, я очень расстроилась. Сделаю все, что смогу. Прямо сейчас.

Она протянула руки.

С видимой неохотой Элизабет отдала ей ребенка.

Едва оказавшись на руках Мередит, младенец закричал. Она прижала его к груди и закрыла глаза, и простояла так, шепча, довольно долго. Все это время Себастиан заходился благим матом. Элизабет испуганно глядела на Бернарда, а тот гневно — на Мередит.

В конце концов волшебница вернула ребенка матери.

— Сделала, как обещала.

— Благодарю тебя, — спокойно ответила бабушка больного.

Уходя, Мередит бросила быстрый, но цепкий взгляд на Саймона и скрылась за дверью.


Прошло два дня. Себастиан не выздоравливал, но все попросту боялись что-то сделать. Никто не желал, чтобы новое заклинание помешало мощному волшебству Мередит. В тот вечер Бернард явился в покои Саймона и заявил:

— Брат, нам нужна твоя помощь. Элизабет укрылась в комнатах на ветви Себастиана вместе с сыном и отказывается выходить.

Они прошли под аркой и очутились в недавно выросшей ветви. Шагая по сумрачным безлюдным залам, Саймон слышал свист ветра, шелест листвы и отдаленный женский плач. Наконец они обнаружили Элизабет: она сидела на полу, забившись в угол, с ребенком на руках. Ее лицо скрывала тень.

Бернард опустился на колени рядом с женой.

— Голубка моя, прошу тебя, спустись вниз.

— Нет, — упрямо ответила женщина.

Младший брат глянул на Саймона, который тоже встал на колени и попросил:

— Элизабет, поверь, мы не должны здесь находиться. Если он умрет…

— Он не умрет, — всхлипнула она.

— Если ветка…

— Мне все равно, — покачала она головой.

— Зато мне не все равно, — возразил Саймон, вынимая Себастиана из ее безвольных рук. — Давай его сюда…

Элизабет вздрогнула. Бернард поднял ее на ноги и, поддерживая, повел вниз по ступенькам. Следом за ними Саймон нес малыша.

Только оказавшись в палатах ветви Бернарда, Саймон перевел дух. Если умирал кто-то из мужской линии Архимагов, его часть древа, выращенная Виктором, засыхала и отпадала вместе с теми, кто оказывался внутри. Поэтому, когда кому-то грозила опасность, родственники старались не задерживаться в его палатах. Саймон с ребенком присел на диван, ожидая, пока Бернард уложит Элизабет на кровать.

— Странно, тебе не кажется? — проговорил младший брат, когда вернулся.

— Что именно?

— Она великая целительница, но не может вылечить ребенка.

— Думаешь, слухи о ее могуществе преувеличены?

— Или она не желает потрудиться в полную силу для нас, — жестко ответил Бернард.

— Нет. В это я не верю. Мередит не такая. Я хорошо знал ее.

— Вот именно — знал. Люди меняются.

— Отдохни немного, — вздохнул Саймон. — Ты вымотался. А я побуду с малышом. — Он качнул ребенка в объятиях. — С ним все будет хорошо.

Бернард колебался несколько мгновений, а потом согласился:

— Ладно. Спокойной ночи.

Наклонившись, он поцеловал Себастиана в лоб.

— Спокойной ночи, — ответил Саймон.


Через два дня лежавший с книгой в руках Саймон услышал легкий шорох на столе. Подняв голову, он заметил, как зашевелилось одно из перьев. Потом оно взмыло, окунулось в чернильницу и принялось вертляво плясать над листом пергамента. Отложив книгу, Саймон поднялся.

Перо остановилось, написав несколько слов изысканным почерком Мередит:

«Мне нужно повидать тебя».

Сердце Саймона дрогнуло. Подхватив перо, он кривовато нацарапал на пергаменте: «Жди в саду».

Мгновение спустя отложенное перо вновь ожило, оставив всего два слова: «Я приду».

Он спустился по главному стволу и вышел через задние ворота на косогор, где ночной ветер волновал высокую траву. Перейдя бурный ручей по мостику, маг оказался в саду, где они с Мередит играли детьми и встречались, будучи постарше, — вот так же тайно, как сейчас. Сад окружала каменная стена, поросшая плющом; ржавые железные калитки давно никто не закрывал. Внутри между деревьями вились мощеные дорожки, кривые, будто путь пьянчуги. Там и сям виднелись рукотворные пруды, чью гладь покрывали листья кувшинок. Возвышались лабиринты из подстриженных кустарников, где мальчик и девочка всегда могли укрыться от чужих глаз.

Он дожидался ее на мраморной скамье, возле статуи грустного старого льва, опустившего одно ухо, и вспоминал другую ночь, после которой прошло уже много-много лет. И тут появилась она — темный силуэт, мчавшийся по дорожке, словно призрак.

Саймон кинулся ей навстречу, обнял, шепнул:

— Я скучал по тебе.

— Я тоже, — ответила она, уткнувшись ему в плечо.

Так они простояли долго, судя по смещению луны.

— Давай уедем вместе, — сказал он наконец.

— Что? — Она отстранилась, пристально глядя на него.

— Ты когда-нибудь любила меня?

— Да.

— Тогда давай уедем. Я был прав, разве нет? Мы должны быть вдвоем, а не с ними. Если останемся здесь, ничего хорошего не выйдет.

— Саймон… — Она отошла, присела на скамью. — Нет, это невозможно.

— Почему?

— Я говорила тебе.

— Да. — Он сел рядом. — Ты говорила, что дала слово другому. Но сейчас…

— И что Виктор может быть недоволен…

— У меня теперь есть собственное древо. Мы могли бы…

— …и наши семьи, — договорила она.

— Мы можем обойтись без них. Я же доказал это, согласись. Если ты когда-нибудь любила меня…

Она смотрела в сторону.

— Мередит! — с мольбой заговорил он. — Забудь их. Мы положим начало новому роду, и он станет, будь я проклят, родом самых лучших волшебников…

— Прости, Саймон, — сказала она. — Я не похожа на тебя. Я не могу взять и уйти, не оглядываясь.

Он молчал, хмуро глядя в темноту.

— Саймон, нам нужно поговорить, — сказала она немного погодя. — Об этих слухах.

— О каких слухах?

— Будто я только притворяюсь, что лечу Себастиана! — с негодованием воскликнула она. — И даже будто навела на него порчу. Что за нелепица?!

— Так вот почему ты захотела встретиться! — еще больше насупился Саймон.

— Это одна из причин. Понимаешь, это очень важно. События становятся неуправляемыми. Попытка твоей семьи обострить…

— Моей семьи? Да твой брат…

— Малкольм? — холодно прервала она. — Наглец. Сопляк. Не обращай на него внимания. Он может быть опасен лишь для самого себя. А вот твоя сторона несет угрозу. Это еще одна причина, по которой я не могу убежать вместе с тобой, даже если бы захотела.

— Так ты — все, что стоит на пути у могущественного рода Франклина? — усмехнулся Саймон. — Должно быть, ты чрезвычайно высокого мнения о себе.

— Ладно. Может, и так.

— И все же Себастиану хуже день ото дня.

— Мне очень жаль, но тут нет моей вины. Иногда люди выздоравливают, а иногда ничто не в силах их исцелить. И ты это знаешь.

— А может, ты не столь могущественна, как говорят?

— Продолжай злить меня, — она поднялась, — и мы проверим, насколько я сильна.

— Ты что, угрожаешь? — вновь усмехнулся он. — Считаешь, что способна победить меня?

— Уверена, что способна.

— Я разгадал самое главное заклинание Виктора Архимага.

— Весьма впечатляет, — едко произнесла она. — Как и то, что ты потратил много лет, чтобы сравняться с самовлюбленным волшебником, которого презираешь. Но пока ты увлекался своим драгоценным древом, я немало потрудилась в прочих областях знания. Занималась и боевой магией и почему-то уверена, что ты ею пренебрегал. Так что не зли меня, Саймон. Не будет никакого состязания.

— Я делал древо, которое ты называешь драгоценным, — едва не срывался он на крик, — для тебя. Для нас! Чтобы когда-нибудь…

— Ничего, что я тебя ни разу об этом не просила?

Они стояли в темноте, злясь друг на друга.

— Вот и поговорили, — сказала Мередит и чуть мягче добавила: — Придержи их, Саймон. Ради нас двоих. Если ты когда-нибудь любил меня, придержи их.

Развернувшись, она зашагала по дорожке, с двух сторон обсаженной тополями, которые застыли на манер часовых. Впереди, над садовой оградой, возвышался холм, а над ним раскинулись длинные черные конечности Викторова древа.

Когда она скрылась из виду, Саймон вспомнил другую ночь, ту, что была много лет назад.

«Тебе не нужно выходить за него, — говорил он тогда. — Это полная бессмыслица. Вы никогда не будете счастливы. Мередит! Пока еще не поздно, не заходи слишком далеко. Бежим со мной, сейчас!»

Она изложила ему все свои доводы против побега и спросила, куда он ее зовет.

«Ну, не знаю, — вымолвил он. — Придумаем что-нибудь. — И когда она в очередной раз отказалась, Саймон заявил: — Ну и ладно. А я отправляюсь. Сегодня же ночью. Будь что будет. Можешь идти со мной, можешь не идти. А сейчас я соберу кое-какие вещи и буду ждать тебя в саду — вдруг передумаешь».

Потом он долго стоял у мраморной скамьи, а ночь все холодала и холодала. Он видел, как погас свет в окнах Мередит, а много позже, когда понял, что она не передумает, ушел. И никогда не оглядывался назад.

Так и сейчас он зашагал по хрустящему гравию, вновь обдумывая причины ее отказа. По большому счету лишь один довод имел решающее значение: семья. Проходя сквозь садовые ворота, он задержался, чтобы бросить недобрый взгляд на древо Виктора.

Внезапно раздался громкий треск, эхом раскатившийся по темно-фиолетовому небу. Одна из ветвей сломалась у основания и упала на землю.


На следующий день после обеда все семейство Архимагов собралось на родовом кладбище на склоне холма, вблизи древа Виктора. Низко нависало мрачно-серое небо, воздух казался густым и затхлым. Отслужили короткую панихиду. Элизабет безутешно рыдала.

Саймон опасался глядеть на Мередит, которую почти единодушно обвиняли все дети Франклина. Она сохраняла бесстрастное выражение лица. Во время заупокойной молитвы из задних рядов толпы донесся негромкий, но язвительный смех. Возможно, в ответ на какую-то шутку. Бернард резко оглянулся, стремясь найти обидчика. Саймон же сразу узнал голос Малкольма.

Глаза Бернарда наполнились холодной, смертельной яростью, и на мгновение Саймон поверил — а какой-то частью души даже возжелал этого, — что брат рванется через толпу и прирежет Малкольма. Но спустя несколько мгновений Бернард сгорбился и повернулся к могиле сына.

На следующей неделе настала небывалая жара. Саймон стелил себе на балконе, но все равно несколько раз за ночь просыпался, обливаясь потом. Обычно днем вся семья Архимагов собиралась в главном зале, где как будто было чуть прохладнее, но даже в просторном помещении со временем становилось тесно для детей Франклина и детей Этертона, ссорившихся из-за мест за столами, толкавшихся локтями и обменивающихся язвительными замечаниями.

Однажды после обеда Саймон услышал торопливый стук в свою дверь. На пороге стоял запыхавшийся Гаррет.

— Там Малкольм, — сказал юноша. — Тебе нужно прийти. Прямо сейчас.

Саймон опоясался перевязью со шпагой и последовал за Гарретом по лестнице.

Прибыв в большой зал, он увидел Малкольма с дружками, которые развалились за столами, уставленными растениями в горшках. Их буравила сердитыми взглядами плотная кучка наследников Франклина, в том числе и Бернард. Они негромко переговаривались. Оставшаяся толпа — несколько десятков родственников — явно разделилась на детей Франклина и детей Этертона, которые враждебно косились друг на друга. Саймон протолкался вперед.

— О, Саймон! — воскликнул Малкольм с напускной радостью. — Вот ты где! Погляди, что у меня есть!

Волшебник осторожно приблизился.

Малкольм кивнул на горшок, который держал в руках.

— Я нашел восхитительный способ развеять скуку знойного летнего дня. Один мой знакомый привез вчера эти растения. Говорят, они распространены в дальних странах.

Саймон внимательно оглядел нечто похожее на дерево, только карликовое. Те же вытянутые ветви, та же густая шапка листвы.

— Такому дереву, — Малкольм вытащил кинжал, — мы можем придать любую форму, просто удаляя лишние ветки. Эту, например. — Он приставил лезвие к крошечной веточке. — Она мне ужасно не нравится.

Легкое движение запястья, и ветка, кружась в воздухе, опустилась на носок его сапога. Он стряхнул ее на пол.

Бернард разразился проклятиями. Несколько его родичей оттащили разгневанного отца подальше, уговаривая не обращать внимания на выходки Малкольма, который, изображая беспечность, оперся о стол и проговорил:

— Похоже, ему не понравилось. — После повернулся к Саймону и поднял кинжал. — А как насчет тебя? Не хочешь попробовать?

— Благодарю, нет, — ответил Саймон.

— Как жаль… — Малкольм сунул кинжал в ножны. — Это довольно забавно.

— Ладно, мне что-то подсказывает, что ты сегодня достаточно позабавился, — заявил Саймон. — Почему бы тебе не взять свое маленькое дерево, своих маленьких друзей и не убраться куда подальше. Прямо сейчас.

Малкольм улыбнулся.

— Нет, — высокомерно ответил он. — Мне и здесь удобно.

— Но вот какая штука… — Саймон набросал в воздухе пентаграмму. — Я могу причинить тебе неудобство.

От его пальцев повалил серо-голубой дым. Но Саймон блефовал. В сложившихся условиях он не собирался запускать заклинания.

И Малкольм, похоже, об этом догадывался.

— Считаешь себя таким страшным? — рассмеялся он. — Вот зачем твоя мамаша послала за тобой — чтобы напугать всех нас. Но оба мы знаем: если ты причинишь мне хоть малый вред, моя сестра расплющит тебя в лепешку.

Все в главном зале смотрели на них. Малкольм встал, глядя Саймону в глаза, и прошипел:

— Если кто и боится, так это ты. Она самая лучшая. Она первый волшебник в семье. И она слишком хороша для тебя.

Последний выпад ударил даже больнее, чем мог рассчитывать Малкольм. В груди Саймона вспыхнула ярость.

Рыжий нахал обернулся к притихшим детям Этертона.

— Вы все боитесь его! А почему? Что он способен сделать? — Он толкнул Саймона в грудь, заставляя отступить на несколько шагов. — Ха! Что ты можешь сделать?!

Саймон буравил его глазами, закипая.

— Ха! — воскликнул Малкольм, оборачиваясь. — Вы видите…

Шагнув вперед, Саймон подножкой свалил его на пол.

Толпа взорвалась криками, а Саймон, навалившись на рыжеволосого волшебника, несколько раз ударил его кулаком в челюсть. Малкольм потянулся, чтобы вцепиться противнику в лицо, но Саймон отвел его руку и стукнул снова.

Тогда Малкольм вспомнил о кинжале.

Но Саймон, поймав запястье противника, бил его кисть об пол, пока пальцы не разжались.

Вдруг Бернард, схватив Саймона за плечо, опрокинул его на спину. В правой руке младшего брата сверкала шпага, которой он пронзил лежащего Малкольма.

«Нет!» — мысленно закричал Саймон.

Он вскочил на ноги. Вокруг сверкали обнаженные клинки.

— Остановитесь! — взывал он. — Подождите!

Но было слишком поздно. Дети Франклина и дети Этертона сцепились в вооруженной схватке. Сподвижники Малкольма атаковали Бернарда, который удерживал их на расстоянии, наотмашь полосуя воздух отточенной сталью. Выхватив свою шпагу, Саймон кинулся на помощь брату. Окровавленного Малкольма вытащил из свалки один из его кузенов — хладнокровный юноша по имени Натан, который по неведомой причине всегда поддерживал рыжего брата Мередит.

Саймон уворачивался, колол, парировал вражеские выпады. Магию он не использовал — кто знает, может быть, все его волшебство понадобится, чтобы противостоять Мередит. Но кое-кто из его родственников не чурался волшебства, поскольку в воздухе то и дело сверкали вспышки и раздавались хлопки. Весь главный зал захватила кровопролитная схватка; после веков соперничества и взаимного недоверия в древе Виктора Архимага разыгрался финал драмы. Вскоре клинок Саймона покрылся кровью, влажная ладонь скользила на рукояти. Перед ним появлялись озлобленные лица, многие из которых он помнил с далекого детства, а потом не видел долгие годы. Он тыкал в них шпагой.

Иногда падал кто-то из детей Франклина. Саймон видел, как Гаррета поразил насмерть один из дядюшек Мередит. Но гораздо чаще бреши возникали в рядах наследников Этертона, и вскоре многие из них лежали на полу, а их тела топтали сражающиеся бойцы.

А потом дети Этертона дрогнули и беспорядочно отступили на широкую лестницу, что вела в их ветвь.

«Мередит…» — думал Саймон.

Он решил разыскать ее, хотя не осознавал, для чего именно — защитить от своей семьи или защитить свою семью от нее.

Саймон бежал, вместе со своими родичами преследуя детей Этертона в их ветвях, многие из которых, оставшись без владельцев, стремительно засыхали и отпадали. На глазах у Саймона одного из кузенов Мередит загнали в угол и прикололи шпагами к гладкой стене, хотя мгновение назад там был сводчатый проход. Для детей Этертона не оставалось иного пути к отступлению, кроме как подниматься все выше и выше по своей части древа. Ну разве что прыгнуть в отчаянии из окна или с балкона.

Пробегая через покои деда Мередит, Саймон услыхал крики детей Франклина:

— Сюда! Они отступили сюда!

И бойцы ворвались под арку, ведущую в ветвь Кеннета, дяди Мередит и отца Натана. Саймон свернул туда же.

Он догнал родичей в тот самый миг, когда они хлынули в широкий зал, в дальнем конце которого кучка людей сплотилась вокруг Мередит. Она стояла на коленях над распростертым телом Малкольма и, прижимая ладони к окровавленной груди, пыталась исцелить брата. Рядом застыли матушка Мередит и еще несколько родственников, многие с оружием наголо. Натан вглядывался во что-то за окном.

— О нет! — простонал он. — Нет! Она падает! Он… Он умирает…

Мередит обмякла. Ветвь Малкольма засохла.

Натан злобно зыркнул на Саймона, а потом вытащил шпагу из ножен и встал рядом с Мередит. Все братья юноши погибли в нижнем зале. И отец тоже. Саймон видел его мертвое тело.

Мередит выпрямилась, развернувшись, чтобы стоять лицом к лицу с Саймоном. Прямая и решительная, исполненная гнева. Эфирные ветры развевали ее волосы, искры срывались с пальцев, глаза горели ненавистью. Заглянув в эти глаза, Саймон понял, что никакие уговоры больше не помогут. Его мечты и надежды умерли вместе с Малкольмом.

Люди рядом с Саймоном замялись, опасаясь самой сильной волшебницы в семье. Саймон их не осуждал.

— Уходите отсюда, — сказал он. — Уходите. Я поговорю с ней.

Дети Франклина, переглядываясь, отступили.

Мередит шагнула вперед, молчаливая, как сама смерть.

«Так что не зли меня, Саймон, — сказала она тогда. — Не будет никакого состязания».

Он очень боялся, что она окажется права.

Остановившись посреди зала, Мередит развела руки в стороны.

— Я предупреждала тебя, Саймой. — Ее голос дрожал от гнева. Ты слишком самонадеян — как это на тебя похоже! Уверен, что сможешь противостоять мне? Ладно, вот я перед тобой. Попробуй свое самое мощное заклинание, поскольку второй попытки у тебя не будет.

«Одно лишь заклинание», — подумал Саймон.

Он выбросил ладонь ей навстречу, запуская дюжину двойных магических светлячков, которые, разлетаясь в стороны, выросли и превратились в метательные ножи; таким образом, к волшебнице устремился целый рой смертельно опасных лезвий.

Мередит вскинула руки, выставив перед собой пылающий магический щит. Часть ножей, которые врезались в него, попросту испарились, остальные бессильно скользнули в стороны. Она посмотрела на Саймона чуть ли не с жалостью.

Он развернулся и кинулся вниз по лестнице.

— Трус! — отчаянно выкрикнул кто-то.

Да, Саймон испугался. Но не колдовства Мередит. Не из-за нее он перепрыгивал через три ступеньки.

Несколько метательных ножей, миновав ее, вонзились в Натана. Причем один из них пробил юноше горло. Мередит увидит это и поймет, что именно он был целью. Тогда она поймет и все остальное…

Саймон бежал. Древесина вокруг него содрогалась, серела, скукоживалась, словно в засуху. Через окна маг видел, как наливаются желтизной листья и опадают кружась.

Вот и выход. В потолке возникла трещина, через которую врывался солнечный свет, лучами отгораживая его от спасения. Когда пол начал уходить из-под ног, Саймон прыгнул в дверной проем.

Раздался оглушительный треск. Обернувшись, Саймон увидел Мередит, которая мчалась по наклонному тоннелю, волоча за руку свою мать. Рядом с ней бежали остальные родственники… А потом ветвь исчезла из виду.

Желая увидеть, что же с ними сталось, Саймон кинулся вперед, но арка, сквозь которую сверкало голубизной небо, затянулась древесиной. Проход сжался, зарос, закрылся подобно глазу.


Спустя несколько дней семья Архимагов собралась на кладбище, чтобы похоронить всех погибших. Исход сражения сомнений не вызывал — детей Этертона осталось совсем мало. Они стояли молча и выглядели запуганными и слабыми. Согласно условиям мира, они отказались от каких-либо претензий, добровольно сдали детям Франклина все ценности и оружие и собрались в изгнание. Саймон все думал, а куда же они пойдут? Ведь эти люди не одно поколение прожили в древе Виктора. Он не мог представить своих родственников где-нибудь в другом месте.

После церемонии, когда все разошлись, Саймон задержался у плиты с надписью «Мередит Виланд».

Его мать неслышно подошла и стала рядом.

— Я всегда знала, что ты сможешь ее победить, — сказала она.

Саймон не ответил.

— Теперь мы в безопасности, — добавила она. — Благодаря тебе.

Он оглянулся на древо Виктора, чьи две половины из-за нарушенного равновесия выглядели так нелепо. Солнечные лучи прорывались между ветвей, вынуждая Саймона щуриться.

— Я надеюсь, теперь ты будешь счастлив, — сказала мать и зашагала прочь.

— Почему ты так решила? — спросил он вдогонку.

Она остановилась, внимательно посмотрела на него и веско произнесла:

— Знаешь, Саймон, мне всегда казалось, что эта дрянная девчонка очень плохо влияла на тебя. Вот и все.

— Матушка, — медленно проговорил он, — у меня ужасное подозрение, что многое из случившегося связано с каким-то твоим замыслом.

— С моим замыслом? — рассмеялась она. — Дорогой мой Саймон, ты всегда был недоверчивым ребенком, склонным к самокопанию. Я не стану оправдываться. Это полная чушь…

Она вновь отвернулась. Саймон хотел продолжить разговор, но ужасные скрип и треск заполнили долину. На глазах у всей семьи Архимагов древо Виктора начало валиться вправо — ветвь Франклинов перевешивала. И вот оно рухнуло на землю, ломаясь в щепки и поднимая величественную завесу пыли, заметную за много-много миль.


Саймон Архимаг гнал лошадь галопом вдоль освещенной луной гряды холмов. В последнее время ему все больше и больше нравились уединенные поездки. Он полюбил тишину и покой. Когда лошадь скакала, топот копыт и свист ветра заглушали невеселые мысли.

Наконец он прискакал к своему древу — древу, которое создал, думая о Мередит и будущих детях. Бывало, в такую вот ночь, когда конь нес Саймона сквозь тьму, действительность казалась ему не столь определенной, и он воображал, что Мередит каким-то образом выжила и вскоре тайно явится к нему Или что их поединок был на самом деле кошмарным сном, а его мечты о совместной жизни — единственной правдой.

Решетка из терновых ветвей поднялась, и Саймон провел скакуна на конюшню.

Поднялся наверх по лестнице.

— Папа! — послышался детский голос. — Папа!

Волшебник вошел на кухню. Белокурый мальчуган, просунув голову в дверь, воскликнул:

— О, Саймон! Привет! Ты не видел моего папу?

— Нет, — покачал головой маг. — Я только что вернулся… А что-то не так?

— Джессика забрала мою лошадку и не отдает, — нахмурился малыш.

— Твою лошадку?

— Игрушечную. Мне ее папа подарил. Я не разрешал Джессике трогать мои игрушки, а она забрала и не отдает. А лошадка моя!

— Ну, может, тебе надо… — начал Саймон.

— Мне надо ее убить, — серьезно заявил мальчик. — Как ты убил злую колдунью Мередит.

Саймон уставился на него:

— Постой, Брайан…

— Я Маркус.

— Ладно, Маркус, — вздохнул волшебник. — Пойдем искать твоего папу…

Мальчик потащил Саймона через залы и вверх по лестнице. Кругом валялись игрушки и книги. Порой мимо проносились шалящие дети.

Взрослые отыскались на самом верху — они отдыхали, сидя на балконе. Там он увидел Бернарда, Элизабет, остальных братьев и еще кое-кого из родни. Бернард пояснял, что это временно, лишь до тех пор, пока они не найдут другое жилье. Но никто не выказывал желания уходить, а некоторые даже намекали Саймону, что не худо бы расширить дерево, а то жить становится тесновато, особенно с детьми.

Из тени шагнула мать Саймона с кубком вина в руке. Она улыбнулась своим сыновьям, вновь собравшимся под одной крышей.

— О, Саймон, ты вернулся, — радостно проговорила она. — Добро пожаловать домой.

перевод В. Русанова

Сюзанна Кларк ДЖОН АСКГЛАСС И УГЛЕЖОГ ИЗ КУМБРИИ

Сюзанна Кларк — известный автор, создатель популярного романа «Джонатан Стрендж и мистер Норрелл» («Jonathan Strange & Mr Norrell»), выигравшего «Хьюго», «Локус», Мифопоэтическую премию и Всемирную премию фэнтези (в 2005 году). Она написала несколько рассказов, которые печатались в «Нью-Йорк таймс» и журнале «The Magazine of Fantasy & Science Fiction», озвучивались в радиопередаче «7-th Dimension» на канале ВВС, а кроме того, входили в антологии «Starlight», «The Year’s Best Fantasy & Horror», «Black Swan, White Raven», «Black Heart, Ivory Bones» и «Sandman: The Book of Dreams». Большинство этих рассказов собраны в книге «Дамы из Грейс-Адье и другие истории» («The Ladies of Grace Adieu and Other Stories»). В настоящее время Сюзанна Кларк проживает в Кембридже со своим партнером, писателем-фантастом и критиком Колином Гринлэндом.

Хорошо быть королем. У вас есть все эти замки, челядь, пиры, лошади, одежда, драгоценности, власть. Власть важнее всего! Вы повелеваете армиями, ваше слово — закон, все преклоняют перед вами колени и называют «вашим величеством». Просто великолепно!

У волшебников тоже имеется власть. И если вы самый могущественный волшебник на земле, способный превратить свинью в рыбу одним мановением руки, что ж, это весьма и весьма неплохо. Но вот вопрос: у кого больше власти? У короля или у волшебника?

А что, если вы одновременно король одной из держав и самый могущественный чародей во всей округе? Вот это силища получается! Да кто осмелится противостоять вам?! Но прежде чем вас обуяет гордыня, не худо бы припомнить, что сколь высоко вы ни вознесетесь, всегда найдется сила покруче вашей. Даже волшебник-властелин должен склониться перед Владыкой Небесным, а все умения короля-мага могут оказаться бесполезными в борьбе с упрямством чистой воды. (А скромный герой нашего рассказа ну очень упрямый!) Итак, волшебники, не говорите потом, что вас не предупреждали.

Перед вами перепев известной североанглийской народной сказки, взятой из «Историй Короля-Ворона для детей» Джона Уотербери, лорда Портишеда. Сходство с другими старинными легендами, в которых могучего правителя сажает в лужу один из самых ничтожных его подданных, вынуждает большинство ученых скептически относиться к ее историческому обоснованию.

Давным-давно на поляне посреди Кумбрийского леса жил углежог. Жил он в нищете, одевался в лохмотья и годами не смывал с тела сажу. Не довелось ему завести жену и детей, а единственным его товарищем был поросенок по кличке Черныш.

И днем и ночью торчал углежог на поляне, где, кроме тлеющей кучи угля, присыпанного землей, да выстроенного из валежника и дерна шалаша, ничего-то и не было. Но несмотря ни на что, он не унывал, если, конечно, его не трогали.

Однажды ясным летним утром на поляну выбежал олень. Следом за ним появилась свора охотничьих собак, а потом и толпа всадников с луками и стрелами. Несколько мгновений там царила ужасная кутерьма — псы лаяли, кони топали копытами, охотники трубили в рожки. Но в конце концов все скрылись в лесу так же неожиданно, как и появились. Все, за исключением одного человека.

Углежог походил, осмотрелся. Зеленую траву втоптали в грязь, шалаш обрушился — только палки торчат. Тщательно сложенная куча углей обвалилась с одной стороны и уже полыхала ярким пламенем. Ослепленный яростью, он кинулся к задержавшемуся на поляне охотнику и обрушил ему на голову такие ругательства, каких сам Сатана не слыхивал.

Но у всадника и без того забот хватало. Он не уехал прочь со своей свитой по одной простой причине — Черныш, непрестанно визжа, метался под копытами его коня. Охотник никак не мог избавиться от этой досадной помехи. Сам всадник был одет во все черное. На ногах черные сапоги из мягкой кожи. Сбрую коня покрывала россыпь самоцветных камней. Это был не кто иной, как сам Джон Аскгласс, прозванный Королем-Вороном, — правитель Северной Англии и части Волшебного королевства, величайший из всех когда-либо живших чародеев. Но углежог, который мало интересовался происходящим за пределами своей поляны, ни о чем таком не догадывался. Он видел, что человек не отвечает ему, и все больше свирепел.

— Да скажи хоть что-то! — орал он.

Через поляну бежал ручей. Джон Аскгласс посмотрел на него, потом на Черныша, который крутился под ногами его коня. Поднял руку, и поросенок превратился в лосося. Рыба прыгнула в ручей и уплыла восвояси. А Джон Аскгласс пришпорил коня и умчался прочь.

Углежог глядел ему вслед.

— Ну и что же мне теперь делать? — пробормотал он.

Кое-как притушил пламя и попробовал восстановить кучу. Но, вестимо, разбросанный собачьими лапами и конскими копытами уголь уже нипочем не сложится как раньше. При виде испорченной работы у углежога на глаза навернулись слезы.

Он направился в аббатство Фернесс, чтобы попросить у монахов еды, ибо его собственный ужин пришельцы втоптали в грязь. Там он обратился к елемозинарию, в чьи обязанности входила раздача беднякам пищи и одежды. Тот благожелательно поприветствовал углежога, дал ему головку доброго сыра и теплое одеяло, а потом спросил, почему бедняга столь печален.

Вот так и получилось, что углежог пересказал монаху все, что случилось с ним на поляне. Но, будучи непривычным к связному изложению из ряда вон выходящих событий, он долго говорил об охотнике, ни разу не упомянув об изысканной одежде всадника или дорогих перстнях на его пальцах. Потому-то елемозинарий и не заподозрил, что речь идет о короле. На самом деле углежог называл обидчика «черным человеком», а потому монах решил, что он имеет в виду еще одного замурзанного бедняка.

— Значит, несчастный Черныш теперь лосось? — охал преисполнившийся сочувствия елемозинарий. — На твоем месте я бы пошел и поговорил со святым Кентигерном. Уверен, он сумеет тебе помочь. Никто не знает о лососях больше, чем он.

— Святой Кентигерн, говоришь? — оживился углежог. — И где же мне искать столь полезного господина?

— А у него имеется церковь в Гридейле. Иди по этой дороге…

Вот так углежог и пришел в Гридейл. А когда оказался в церкви, то принялся барабанить по стенам чем попало и выкрикивал имя святого Кентигерна до тех пор, пока тот не выглянул с небес и не спросил, в чем дело.

Возмущенный углежог незамедлительно завел длинную речь, подробно перечисляя все причиненные ему убытки, а в особенности упирая на участие в разгроме охотника в черном.

— Ну, ладно, — бодро заявил святой Кентигерн. — Давай-ка поглядим, чем я могу тебе помочь. Святые, такие как я, должны всегда прислушиваться к мольбам нищих оборванцев, таких как ты. Даже если ваши слова оскорбляют наш слух. Ведь нам поручено о вас заботиться.

— Это обо мне-то? — польщенно заметил углежог, услыхав слова святого.

Кентигерн спустился с небес, сунул руку в церковную купель и выудил оттуда лосося. Потряс немного, и в следующий миг перед ними предстал Черныш, как всегда смышленый и как всегда грязный.

Углежог рассмеялся и захлопал в ладоши. Он попытался обнять Черныша, но тот завизжал и давай носиться с обычным для него проворством.

— Вот так, — сказал святой Кентигерн, с улыбкой наблюдая за этой трогательной сценой. — Я рад, что смог ответить на твою молитву.

— Э, нет! — заявил углежог. — Это еще не все! Ты должен наказать моего злейшего врага!

Святой нахмурился и пустился в пространные объяснения, что врагов следует прощать. Но углежог и раньше не проникся христианской кротостью, а уж сейчас тем более не намеревался это делать.

— Обрушь Бленкатру ему на голову! — кричал он, потрясая кулаками.

Бленкатрой звалась гора в нескольких милях к северу от Гридейла.

— Ну уж нет, — мягко возразил святой Кентигерн. — Я правда не могу так поступить. Но ведь ты говорил, что этот человек — охотник. Может, неудача послужит ему уроком и заставит относиться к соседям с большим уважением?

В тот самый миг, как святой Кентигерн произнес эти слова, Джон Аскгласс, который все еще охотился, свалился с коня в расщелину скалы. Попытался выбраться, но обнаружил, что некая таинственная сила удерживает его. Он произнес заклинание, чтобы преодолеть враждебные козни, но безуспешно. Земля и скалы Англии любили Джона Аскгласса и никогда не отказывались помочь ему, но эта сила — какой бы природы она ни была — вызывала у них большее почтение.

Он проторчал в расщелине весь день до вечера и всю ночь — замерзший, вымокший, несчастный. На рассвете неведомая сила отпустила его. Почему? Оставалось лишь догадываться. Джон Аскгласс выкарабкался из ловушки, сел на коня и вернулся в Карлайл, в свой замок.

— Где вы были? — спросил Уильям Ланчестер. — Мы прождали всю ночь.

Джон Аскгласс не желал, чтобы все узнали, будто в Англии нашелся колдун сильнее его. Задумавшись на мгновение, он ответил:

— Во Франции.

— Во Франции! — удивился Уильям Ланчестер. — Вы видели тамошнего короля? Чем он занимается? Замышляет новую войну?

На этот вопрос Джон Аскгласс дал, в общем-то, обычный для волшебника уклончивый ответ. Затем поднялся в свои покои и уселся на пол, налив воды в серебряное блюдо. Король обратился к очень важным помощникам — таким, как западный ветер и звезды, — и попросил, чтобы ему показали, по чьей же воле он угодил в расщелину. В блюде появилось изображение углежога.

Джон Аскгласс приказал оседлать коня, свистнул собак и поскакал к лесной поляне.

Тем временем углежог обжарил на костре головку сыра, которую дал ему добрый елемозинарий, и ушел искать Черныша, поскольку поджаренный сыр его поросенок любил, как ничто в этом мире.

В его отсутствие явился Джон Аскгласс со своими собаками. Он внимательно осмотрел поляну в поисках хоть какой-то подсказки относительно случившегося. При этом король размышлял, с чего бы это такой могучий чародей вздумал поселиться в лесу и зарабатывать на хлеб тяжким трудом углежога. На глаза ему попалась головка сыра.

Общеизвестно, жареный сыр — искушение, перед которым немногие люди в силах устоять, будь они углежоги или короли. Джон Аскгласс рассудил следующим образом: он властитель всей Кумбрии, значит, лес принадлежит ему, следовательно, этот сыр тоже принадлежит ему. Поэтому он присел у костра и съел все без остатка, позволив собакам лишь облизать себе пальцы.

И тут вернулся углежог. Он уставился на Джона Аскгласса и на пустые листья лопуха, где только что лежал его сыр.

— Ты?! — возопил он. — Это ты! Ты съел мой ужин! — Он схватил короля за грудки и хорошенько встряхнул. — Почему? Почему ты так поступаешь?

Джон Аскгласс не промолвил ни слова, чувствуя, очевидно, за собой определенную вину. Он решительно высвободился из рук углежога, вскочил на коня и умчался с поляны.

Тогда углежог снова отправился в аббатство Фернесс.

— Этот злодей вернулся и на этот раз слопал весь мой сыр! — сказал он елемозинарию.

Монах печально покачал головой, скорбя о греховности бренного мира.

— Хочешь, я дам тебе еще сыра? — предложил он. — И хлеба в придачу.

— Кто из святых отвечает за сыр? — хмуро спросил углежог.

— Думаю, святая Бригитта, — отвечал елемозинарий, поразмыслив немного.

— Где я могу увидеть эту госпожу? — допытывался углежог.

— В Бекермете ее церковь, — подсказал монах и объяснил бедолаге, как найти дорогу к нужному храму.

Вот так углежог заявился в Бекермет и, войдя в церковь, грохотал утварью по алтарю, орал, — в общем, наделал шума, так что святая Бригитта с тревогой посмотрела с небес и поинтересовалась, не может ли она чем-то помочь.

Углежог долго расписывал свои злоключения и происки неведомого врага.

Святая Бригитта выразила сочувствие, а потом сказала:

— Все же боюсь, я не тот помощник, который тебе нужен. Я покровительствую дояркам и молочникам. Я помогаю маслу сбиваться, а сырам созревать. Но я не имею никакого отношения к странному человеку, съевшему твой сыр. С просьбой покарать воров и вернуть украденную собственность обычно обращаются к святому Николаю. А есть еще святой Александр Команский, который заботится об углежогах. Может быть, — с надеждой закончила она, — ты помолишься кому-то из них?

Но углежог и слушать не желал о том, чтобы искать нового святого.

— Ты обязана заботиться обо всех нищих, грязных оборванцах — таких, как я! — настаивал он. — Сотвори чудо!

— Но, быть может, — сказала святая Бригитта, — этот человек не думал оскорбить тебя молчанием? Вдруг он немой?

— Э, нет! Я видел, как он разговаривал с собаками. Они слышали голос хозяина и радостно виляли хвостами. Ты святая? Так займись своим делом. Обрушь ему на голову Бленкатру!

— Нет, — вздохнула Бригитта. — Этого я, конечно же, сделать не вправе. Но он, безусловно, согрешил, лишив тебя ужина. Думаю, следует преподать ему небольшой урок. Совсем небольшой.

В это время Джон Аскгласс со своей свитой собирался на охоту. На конюшню забрела корова. Она подошла прямо к королю, садившемуся в седло, и завела долгую проповедь на латыни о греховности воровства. Потом конь повернул голову к хозяину и торжественно провозгласил, что вполне разделяет мнение коровы и просит прислушаться к ее словам.

Все придворные и слуги, оказавшиеся на конюшенном дворе, в немом изумлении смотрели на эту сцену. Ничего подобного здесь допрежь не происходило.

— Это же волшебство! — воскликнул Уильям Ланчестер. — Но кто посмел?

— Это я сделал, — быстро сказал Джон Аскгласс.

— Правда? Но зачем?

— Чтобы как можно глубже осознать собственные грехи и заблуждения, — после недолгого молчания ответил король. — Так должен время от времени поступать всякий христианин.

— Но разве вы что-то украли? Тогда зачем?..

— О господи, Уильям! — вскричал Джон Аскгласс. — Ты задаешь слишком много вопросов! Сегодня я не поеду на охоту!

И он поспешил уйти в розарий, чтобы не слушать коня и корову. Но там розы повернули к нему свои алые и белые бутоны и долго, подробно растолковывали обязанности правителя по отношению к беднякам, а некоторые из цветов даже злобно шипели: «Вор, вор…» Он закрыл глаза и заткнул уши пальцами, но к тому времени подоспели охотничьи псы, которые, потыкавшись в лицо хозяина мокрыми носами, сказали, что он их весьма и весьма разочаровал. В конце концов король укрылся в комнатушке под самой крышей замка, но в тот день даже камни, из которых была сложена стена, изрекали строки из Библии, в особенности осуждающие воровство.

У Джона Аскгласса не было нужды спрашивать, кто же виновник его беспокойства — и корова, и конь, и камни, и даже розы настойчиво напоминали о жареном сыре, но король твердо вознамерился выяснить, что же это за поразительный чародей такой и чего он хочет. Для этого он прибегнул к помощи самых волшебных из всех живых тварей — воронов. Часом позже огромная, в добрую тысячу птиц стая, такая плотная, что напоминала черную гору, мчалась по небу. Они закрыли собой всю поляну углежога, хлопая смоляными крыльями. С деревьев слетела листва, человек и поросенок упали в грязь. Вороны изучили все воспоминания и мысли углежога, выискивая отголоски колдовства, а для пущей уверенности заглянули в мысли и воспоминания Черныша. Мудрые птицы узнали, о чем думали человек и свинья, еще будучи в чреве своих матерей, узнали, о чем они будут думать, отправляясь в мир иной. И нигде не обнаружили даже следа магии.

Когда они улетели, на поляне появился Джон Аскгласс; сложив руки на груди, он хмурился. Неудача воронов его глубоко разочаровала.

Углежог медленно поднялся с земли и ошарашенно огляделся. Вряд ли лесной пожар смог бы причинить больше ущерба. С деревьев осыпались ветки, а все вокруг покрывал толстый слой черных как смоль перьев.

— Отвечай немедленно, почему ты мне досаждаешь? — в гневе закричал он.

Но Джон Аскгласс не промолвил ни слова.

— Я обрушу Бленкатру тебе на голову! Я сделаю это! — Углежог ткнул грязным пальцем в грудь короля. — Ты знаешь, что я могу!

На следующий день углежог стоял под стенами аббатства Фернесс еще до рассвета. Перехватил елемозинария, который направлялся к отцу-настоятелю, и принялся жаловаться:

— Он вернулся и уничтожил мой лес. Все вокруг стало черным и безобразным!

— Какой ужасный человек! — сочувственно воскликнул добрый монах.

— Кто из святых отвечает за воронов?

— За воронов? Ни один, насколько я знаю. — Елемозинарий задумался. — Вроде бы у святого Освальда был прирученный ворон, в котором он души не чаял.

— И где мне искать его святость?

— У него есть новопостроенная церковь в Грасмире.

Вот так углежог оказался в Грасмире, а там начал кричать и бить по стенам подсвечником.

Святой Освальд высунулся с небес и окликнул его:

— Что вопишь, как резаный? Я не глухой! Чего тебе надо? И поставь подсвечник на место! Он дорогой!

Бесконечное терпение святого Кентигерна и святой Бригитты объяснялось тем, что при жизни они вели кроткую и благочестивую жизнь монахов. Но святой Освальд был королем и воином, слепленным из совсем иного теста.

— Елемозинарий из аббатства Фернесс утверждает, что ты любишь воронов, — объяснил причину прихода углежог.

— Люблю — это слишком сильно сказано, — ответил святой Освальд. — Да, в седьмом веке одна такая птица имела обыкновение сидеть у меня на плече. Она до крови клевала мне ухо.

Углежог расписал подробно, как безмолвный человек портит ему жизнь.

— А может, у него есть причина поступать так? — ядовито заметил святой Освальд. — Не бил ли ты часом о стенки его дорогими подсвечниками?

Но бедняк с негодованием отмел любые обвинения.

— Хм, — глубокомысленно заметил Освальд. — Всем известно, что на оленя могут охотиться только короли. — (Углежог смотрел непонимающе.) — Давай разберемся. Человек, одетый в черное, обладающий могучей магией, повелевающий воронами и с охотничьими правами короля. Никого тебе не напоминает? Сам вижу, что не напоминает… А вот я догадываюсь, о ком идет речь. Он в самом деле довольно высокомерен, и, сдается, пришла пора слегка его приструнить. Я так понимаю, ты рассердился, что он с тобой даже не поговорил?

— Точно!

— Ну ладно. Я полагаю, что слегка развяжу ему язык.

— Да что ж это за наказание?! — возмутился углежог. — Я хочу, чтобы ты обрушил Бленкатру ему на голову!

Святой Освальд сердито рыкнул:

— Много ты понимаешь! Послушай меня, я гораздо лучше знаю, как причинить человеку страдание!

Едва святой замолчал, как Джон Аскгласс заговорил торопливо и довольно взволнованно. Поначалу никто не испугался, хотя все удивились. Придворные и слуги вежливо слушали короля. Но время шло и шло, а он не прекращал речей. Он проболтал весь ужин, проболтал вечернюю молитву, проболтал ночь напролет. Он сыпал пророчествами, пересказывал библейские притчи, излагал историю волшебных королевств и учил печь пироги. Он выдавал тайны — политические и магические, сатанинские и божественные, а также тайны скандальные, в результате чего королевство Северная Англия низверглось в пучину политических и теологических дрязг. Томас Дандэйл и Уильям Ланчестер увещевали его, и угрожали, и умоляли, но никакая сила не заставила бы короля умолкнуть. В конце концов пришлось запереть Джона Аскгласса в маленькой комнате под крышей замка. Но поскольку у правителя всегда должны оставаться слушатели, чтобы не унижать его королевское достоинство, этим двоим господам пришлось терпеть его общество день за днем. Через трое суток он замолчал.

А еще спустя два дня Джон Аскгласс приехал на поляну посреди Кумбрийского леса. Король был таким бледным и осунувшимся, что в углежоге пробудилась надежда: не смягчился ли святой Освальд к мольбам бедняка, не обрушил ли Бленкатру на голову обидчика.

— Чего ты добиваешься? — осторожно поинтересовался Джон Аскгласс.

— Ха! — с видом победителя заявил углежог. — Проси у меня прощения за то, что превратил бедняжку Черныша в лосося!

Повисла долгая тишина.

Потом, поскрипев зубами, Джон Аскгласс попросил прощения у углежога.

— Может, ты еще чего-нибудь хочешь?

— Сделай, как было, все, что ты испортил!

В тот же миг появились куча угля и хижина, целые и невредимые. Деревья приняли первоначальный облик, зеленая листва покрыла их ветви, а по поляне расстелился ковер нежной молодой травы.

— Что-нибудь еще?

Углежог закрыл глаза, напряженно пытаясь представить какое-нибудь сверхъестественное сокровище.

— Еще одну свинью! — заявил он наконец.

Джон Аскгласс начал догадываться, что где-то просчитался, хотя никак не мог понять, где именно. И тем не менее он нашел в себе силы, чтобы поставить условие:

— Я дам тебе свинью, если пообещаешь никому не говорить, откуда она у тебя появилась и почему.

— Да как я могу? — удивился углежог. — Я даже не знаю, кто ты. — Он прищурился: — А ты кто?

— Никто, — быстро сказал Джон Аскгласс.

На поляне появилась еще одна свинья, точь-в-точь походившая на Черныша, и пока углежог громко радовался нежданной удаче, король вскочил на коня и ускакал прочь в полном замешательстве.

Вскоре после этого случая он вернулся в Ньюкасл — свою столицу. В последующие пятьдесят или шестьдесят лет придворные и слуги частенько напоминали ему о превосходных охотничьих угодьях в Кумбрии, но Король-Ворон, считая, что береженного Бог бережет, вернулся туда, лишь удостоверившись, что углежог покинул этот мир.

перевод В. Русанова

Делия Шерман УЧЕНИК КОЛДУНА

Делия Шерман — автор романов «Through a Brazen Mirror», «The Porcelain Dove» и «The Fall of the Kings» (в соавторстве с Эллен Кушнер). Также она написала две книги для подростков: «Changeling» и «The Magic Mirror of the Mermaid Queen». «The Freedom Maze» — своего рода исторический роман о путешествии во времени и рабстве — опубликовал «Биг Маус хауз» в 2011 году. Ее фантастические рассказы выходили в журнале «The Magazine of Fantasy & Science Fiction» и многочисленных антологиях. Сейчас новые произведения ожидают публикации в антологии о вампирах «Teeth» и сборнике Эллен Детлоу «Naked City».

Делия Шерман написала всего два произведения о волшебниках — этот рассказ и «The Porcelain Dove», о герцоге Мальву, который представляет собой чистейшей воды безумное зло и охотится на маленьких детей. Герой нижеприведенного рассказа тоже злой колдун. По крайней мере, он заявляет о себе именно так.

«Не важно, о чем я пытаюсь написать, — говорит Шерман. — В любом случае мой текст, на том или ином уровне, сводится к проблеме поиска семьи за пределами родственных связей».

И эта история — вовсе не исключение. Здесь Ник Шантеклер испытывает потребность в безопасной гавани и обретает ее совершенно неожиданным образом, поступив в ученики к самозваному злому колдуну, который держит магазин под названием «Книги злого колдуна».

Для некоторых людей книжный магазин — действительно волшебное место. Истинная его сущность куда значительнее, чем внешний вид, поскольку заполнением его полок занимаются целые народы и даже цивилизации.

Добавлю, что не стоит о книге на прилавке судить по ее обложке. Это в равной степени относится и к работодателям, которые проводят собеседование с персоналом.

В Дахо, штат Мэн, живет злой колдун. Так написано на вывеске его магазина.

«КНИГИ ЗЛОГО КОЛДУНА»

Собственность З. Косточки

Магазин — он же и жилище — выглядит в точности так же, как должен выглядеть дом злого колдуна. Высокое неухоженное строение с высоким крыльцом и диковинной резьбой наличников. Там есть даже башня, в которой светятся жутковатые красные огни в тот час, когда обычные книготорговцы давно спят. Внутри стеллажи и шкафы завалены переплетенными в кожу книгами, что пахнут пылью и плесенью. Под крышей гнездятся летучие мыши, а в соседнем сосняке — вороны и совы.

В погребе обосновалась лисья семейка.

А еще там есть и сам злой колдун. Захария Косточка. Ну, скажите на милость, разве это имя для простого книготорговца? Он и выглядит очень злобным. Грязные седые патлы торчат во все стороны, желтовато-белая борода не знает гребня, а глазки поблескивают за очками в железной оправе. На нем всегда порыжевшее от старости черное пальто и разлохмаченный цилиндр набекрень.

Ходит много слухов о его могуществе. Говорят, он умеет превращать людей в зверей, а кое-кто утверждает, что и наоборот. Говорят, он может наслать на вас блох, напустить судороги, сжечь ваше жилище. Говорят, ежели он вас невзлюбит, вы вместо полена для камина запросто разрубите топором собственную ногу. Говорят, он способен убить одним взглядом — ему достаточно прочитать заклинание даже мысленно.

Ничего удивительного, что добрые жители Дахо, штат Мэн, не слишком часто посещают магазин мистера Косточки. Разве что туристы, которые ни о чем таком не подозревают, заходят к нему за покупками. А выходят гораздо быстрее, чем вошли, и больше никогда не возвращаются.

Очень редко мистер Косточка берет себе помощника. В доме появляется ребенок с немытыми волосами. Он подметает веранду, носит дрова, кормит цыплят. А потом, спустя когда месяц, когда год, исчезает. Находятся такие, что утверждают, будто Косточка превращает своих подмастерьев в летучих мышей или воронов, а может быть, в сов или лис. А то и варит их в котле, когда готовит мерзкие заклинания. Никто не знает наверняка, но никто и не расспрашивает. Ведь это не местные дети, у которых есть семья, родные. Все пришлые издалека — из Канады, из Вермонта, из Массачусетса. К тому же все они заслуживают своей участи. Ведь если бы они были хорошими мальчиками, разве согласились бы работать на злого колдуна?

Ну ладно, все зависит от того, кого называть хорошим мальчиком.

Если верить родному дяде, то Ник Шантеклер им никогда не был. Если послушать его дядю, то на Ника Шантеклера без всякой пользы три раза в день расходовалась еда и один раз — постель. Подхалим, лгунишка и трусливый бездельник.

Чтобы оценить справедливость мнения дяди Ника, следует для начала описать поведение самого Ника. Но если принять во внимание, что дядя порол его обязательно каждый день и, невзирая ни на что, дважды по воскресеньям, Ник не видел причин становиться на путь исправления. Да, он крал из холодильника сосиски, потому что дядя его недокармливал. Да, он прятался за поленницей и дремал там, потому что дядя заставлял его слишком много работать. Да, он врал как сивый мерин, но ведь благодаря этому иногда удавалось обвести дядю вокруг пальца и часть тумаков, предназначенных Нику, доставалась кому-то другому.

И при первой возможности он пускался в бега.

Но ни разу ему не удавалось удрать далеко. Кому-то может показаться странным, но, несмотря на дурные отзывы, дядя был заинтересован в нем. Семья должна быть вместе, говорил дядя. Это означало, что он нуждается в Нике, чтобы тот готовил еду — очень даже умело для мальчишки. Кроме того, хотелось иметь под рукой кого-нибудь, чтобы срывать злость. Так или иначе, он всегда разыскивал Ника и возвращал домой.

На одиннадцатый день рождения Ник убежал снова. Он взял кружок вареной колбасы и краюху белого хлеба, завернул их в видавший виды носовой платок. Когда дядя уснул, мальчик преспокойно вышел через черный ход и отправился куда глаза глядят.

Он шагал всю ночь, избегая поселков и стараясь держаться лесных зарослей. На рассвете остановился и съел половину колбаски и половину куска хлеба. В полдень доел оставшийся запас. После обеда зарядил снег.

К сумеркам Ник замерз, промочил ноги и проголодался. Даже когда взошла луна, мрак под деревьями изобиловал непонятными шорохами и попискиванием. Мальчик был близок к тому, чтобы разрыдаться от холода, страха и усталости, как вдруг впереди, довольно высоко, за голыми ветками и пеленой снегопада забрезжил красный свет.

Идя на свет, Ник выбрался вначале на мощеную дорогу, а потом пришел к ящику для писем и деревянному указателю, надпись на котором прочесть не смог из-за налипшего снега. От знака начиналась дорожка. Она и привела его к большому темному дому, укрытому со всех сторон соснами. Поднявшись по ступенькам на крыльцо, Ник забарабанил озябшими кулаками в тяжелую дверь. Очень долго ничего не происходило, а потом дверь отворилась под пронзительный визг несмазанных петель.

— Чего тебе надо? — раздался подозрительный и сердитый старческий голос.

Если бы у Ника был выбор, он повернулся бы и ушел прочь. Но выбора не было.

— Чего-нибудь поесть, — попросил он. — И поспать под крышей. Я насмерть замерз.

Старик вперил в него темные глаза, поблескивавшие за круглыми стеклышками.

— Ты читать умеешь, мальчик?

— Что?

— Ты глухой или попросту тупой? Читать умеешь?

Ник оглядел неряшливую шевелюру, дико всклоченную бороду, старомодное пальто и смешной цилиндр. Ничто из увиденного не вызывало желания делиться хотя бы крупицей правды о себе.

— Не умею.

— Ты уверен? — Старик сунул ему в руки карточку. — А ну прочитай!

На карточке было напечатано:

«КНИГИ ЗЛОГО КОЛДУНА».

Собственность Захарии Косточки.

Арканы, алхимия, превращения в животных.

Заглядывание в будущее.

С понедельника по субботу.

По записи и без.

Мистер Косточка смотрел на него сквозь стекла очков.

— Хм… Ты напустил мне холода. Закрой дверь за собой. А ботинки оставь за порогом. Нечего следить на полу.

Вот так Ник и сделался учеником злого колдуна.

Сперва он думал, что будет убираться по дому за еду и ночлег. Но на следующее утро, после завтрака, состоявшего из овсянки и кленового сиропа, мистер Косточка вручил ему большую метлу и сметку для пыли.

— Вычистишь гостиную. Пол, книжные полки, книги. Все до последней пылинки, до последнего пятнышка, уразумел?

Ник старался изо всех сил, но, хотя он целый день убирал, гостиная к вечеру выглядела такой же грязной, как и с утра.

— Так дело не пойдет, — сказал колдун. — Завтра попробуешь еще разок. А сейчас пойди собери ужин — в холодильнике есть свиной студень с кукурузой.

С того дня, как выпал первый снег, сильно похолодало, Ник не мог считать, что очень уж разочарован своей долей. Мистер Косточка мог быть злым колдуном, уродливым, как смертный грех, с ядовитым языком. Но постель — это постель, а еда — это еда. Если дело примет худой оборот, всегда можно убежать.

Несколько дней он убирал гостиную, а она как будто становилась лишь грязнее.

— Я знавал собак умнее, чем ты, — орал Косточка. — Вот превращу в такую и продам на ярмарке. У тебя должна быть хоть капля мозгов, иначе ты не научился бы говорить. Так воспользуйся ими, отрок. А то я теряю терпение.

Полагая, что мистер Косточка скоро начнет его лупить, а когда именно — лишь вопрос времени, Ник решил: пора удрать из «Книг злого колдуна». Он взял из холодильника серого хлеба, отрезал ломоть окорока домашнего копчения, завернул все это вместе с фонариком в свой верный носовой платок и вышел через черный вход. Путь был свободен. Ник на цыпочках зашагал к шоссе…

И обнаружил, что стоит на крыльце, у черного входа.

На рассвете мистер Косточка встретил Ника, когда тот в сотый раз подходил к черному входу.

— Убегаем? — Колдун мерзко ухмыльнулся, старческие зубы сверкнули в бороде, как желтые камушки.

— Да нет, — соврал мальчик. — Просто хотел глотнуть свежего воздуха.

— В доме воздуха хватает.

— Там слишком пыльно.

— Если ты так не любишь пыль, — сказал Косточка, — может, лучше избавиться от нее?

Отчаявшись, Ник решил внять совету и использовать мозги. Он начал просматривать книги — не содержат ли они какие-либо ключи к разгадке упрямого поведения грязи в гостиной. Обнаружил множество интересных сведений — например, как узнавать будущее, рассматривая овечью печень, — но ничего полезного, ничего, что помогло бы вывести в комнатах пыль. Наконец позади кресла, мимо которого проходил не менее десятка раз, он нашел книгу под названием «Практическое руководство по уборке для ведьм».

Засунув книгу за пазуху, прокрался наверх и принялся читать. Так он не только узнал заклинание, сохраняющее грязь в гостиной, но и научился снимать его. Этим Ник и занимался несколько дней подряд, устроив показную возню с метлами и тряпками, чтобы прикрыть магические опыты.

— Хуф-ф… — сказал мистер Косточка, увидев сверкающую чистотой комнату. — И ты все это сделал сам?

— Да.

— Без помощников?

— Да. Могу я теперь уйти?

Мистер Косточка скорчил такую злобную улыбку, что Ник содрогнулся.

— Вот уж нет. Дровяной сарай пуст, наполни его.

Почему-то Ник ни капельки не удивился, обнаружив, что дровяной сарай так же трудно наполнить дровами, как и отчистить гостиную от пыли. Решение задачи он нашел в одной из наугад открытых книг. А кроме того, узнал, как носить воду в решете и наполнять корзины без дна.

Удостоверившись, что дрова в достаточном количестве лежат в сарае, мистер Косточка нашел новые сложные задания для Ника. Например, смешал два мешка белого и коричневого риса и приказал разобрать по зернышку, заставил построить каменную ограду за один день, потребовал превратить ветку падуба в цветущую розу. К тому времени, как Ник научился все это делать, наступила весна, а убегать расхотелось. Он с интересом учился волшебству.

Не то чтобы он полюбил мистера Косточку — тот в его глазах оставался безумным, жадным и уродливым старикашкой. Но несмотря на крики и проклятия, которыми так и сыпал колдун, на кровати Ника всегда было теплое одеяло, а на тарелке — сытная еда Наверное, колдун мог бы в гневе превратить Ника в лису или ворона, но ни разу не поднял на него руку.

Минули лето и осень. Ник самостоятельно научился оборачиваться в любого зверя или птицу. Ноябрь принес первый снег и двенадцатый день рождения Ника. Чтобы отпраздновать, мальчик решил приготовить свое любимое блюдо из тушеной фасоли с сосисками. Но едва он поместил горшок в духовку, как мистер Косточка заявился на кухню.

— Надеюсь, ты готовишь на троих? — спросил он. — Твой дядя уже в пути.

— Тогда мне лучше уйти куда подальше, — ответил Ник, закрывая духовку.

— Не поможет. Он все равно тебя найдет. От кровной родни так просто не спрячешься.

Дядя Ника, едущий на разбитом старом пикапе, свернул на дорогу к «Книгам злого колдуна» в сумерках. Остановился у крыльца и так заколотил в дверь, что едва не сорвал ее с петель. Когда на пороге возник мистер Косточка, он толкнул старика в грудь широкой ладонью, оттесняя вглубь магазина.

— Я знаю, Ник здесь, — прорычал он. — Так что не вздумай врать, будто не видел его никогда.

— И в мыслях не имел, — ответил мистер Косточка. — Он сейчас на кухне.

Но, ворвавшись на жаркую и ярко освещенную кухню, дядя не обнаружил мальчика. Только четверо черных щенков-лабрадоров, совершенно одинаковых, возились под столом.

— Это еще что за балаган?! — Дядя покраснел и перекосился от злости. — Где мой племянник?

— Племянник — один из этих щенков, — пояснил мистер Косточка. — Если ты выберешь не того щенка, то уйдешь и никогда больше нас не потревожишь. Угадав, ты выигрываешь еще две попытки узнать Ника. Угадаешь три раза подряд — он твой.

— А что помешает мне забрать его прямо сейчас?

— Я. — Круглые очки мистера Косточки злобно блеснули, а густая борода ощетинилась.

— А кто ты такой?

— Злой колдун. — Мистер Косточка говорил спокойно, но в ушах дяди его слова прозвучали как гром.

— Чудаковатый дряхлый старикашка, вот ты кто, — сказал дядя. Да я сдам тебя властям штата за похищение ребенка! Но сначала, так и быть, поиграю с тобой.

Он присел на корточки около щенков и начал довольно грубо теребить их. Лабрадоры кусали его за руки, лаяли и виляли хвостами. Все, кроме одного, который съежился и, поскуливая, отполз подальше. Дядя Ника схватил его за загривок, и щенок превратился в дико озирающегося мальчишку, темноволосого, с сердитыми черными глазами.

— Ты всегда был мелким трусишкой, — сказал дядя.

Только говорил он в пустоту, поскольку Ник исчез.

— Раз, — сказал мистер Косточка.

А потом пригласил дядю Ника в кладовку, заполненную ящиками, и указал на четырех толстых пауков, которые замерли в середках ажурных, неотличимых друг от друга сетей.

— Один из них — твой племянник.

— Да-да… — кивнул дядя. — Заткнись и дай сосредоточиться.

Он изучил каждого паука и каждую сеть. Один раз, потом второй, едва не касаясь паутины носом, чтобы лучше видеть. При этом что-то сердито бормотал. Трое восьминогих хищников поджали лапки, а четвертый словно ничего и не заметил.

— Этот! — злобно рассмеялся дядя.

На полу под паучьими сетями появился мрачный Ник. Родственник хотел было сцапать мальчика, но тот исчез.

— Два! — сказал мистер Косточка.

— Что дальше? — раздраженно спросил дядя. — Я не собираюсь торчать здесь всю ночь!

Колдун зажег лампу и вывел его на улицу, в холод и тьму. Ветер пах снегом. На сосне около дровяного сарая сидели в гнезде четыре вороненка, недавно оперившихся и готовых учиться летать. Когда дядя Ника попытался заглянуть через край гнезда, птенцы оглушительно закаркали, норовя ткнуть ему в лицо крепким желтым клювом. С проклятием он отпрыгнул и выхватил из кармана охотничий нож.

Трое воронов продолжали каркать и атаковать, а четвертый раскинул крылья и попытался вылететь из гнезда. Но прежде чем птенец поднялся в воздух, дядя Ника сцапал его.

— Этот!

Ник изо всех сил пытался вырваться из пальцев дяди. Но когда мистер Косточка легонько вздохнул и сказал: «Три! Он твой», мальчик прекратил сопротивляться и замер с лицом, перекошенным от ярости.

Дядя отказался от тушеной фасоли с сосисками, заявив, что должен срочно уехать. Он подтащил мальчика к пикапу, швырнул в кузов и покатил прочь.

В первом же городке, когда автомобиль остановился на красный свет, Ник попытался выскочить из машины. Дядя поймал его за воротник, втянул внутрь и захлопнул дверцу. Потом нашел обрезок веревки и связал Нику руки и ноги. Так они и продолжали путь, пока внезапно не повалил снег.

Снегопад не имел ничего общего с обычной метелью. Выглядело так, будто кто-то опрокинул огромное ведро, полное белых хлопьев, прямо перед бампером. Проклиная погоду, дядя вышел взглянуть, не сломалось ли чего.

В мгновение ока Ник обернулся лисом. Всем известно, лисьи лапки меньше, чем руки или ноги мальчика, поэтому они запросто выскользнули из пут. Ник всем весом навалился на ручку двери, но она не шелохнулась. Прежде чем он сообразил, что делать дальше, дядя открыл дверь снаружи. Укусив его за руку, ученик колдуна кинулся в заросли.

Увидев, как молодой лис скрылся среди деревьев, дядя не тратил время на пустопорожние размышления — его это племянник или просто зверь. Он схватил свой дробовик и затопал следом.

Так началась безумная погоня по лесу, в темноте, под снегопадом. Если бы Ник заранее привык к лисьему облику, то оставил бы дядю далеко позади. Но он не умел как следует бегать на четвереньках, не обладал мудростью настоящего лесного обитателя. Он был всего-навсего двенадцатилетним мальчиком в теле лисицы, испуганной до беспамятства и бегущей ради спасения жизни.

Для глаз, расположенных так низко, мир выглядел весьма странным, нос давал советы, которые Ник не мог понять. Настоящая лиса знала бы, что бежит к воде. Настоящая лиса знала бы, что водоем промерз достаточно сильно, чтобы выдержать ее вес, но лед проломится под тяжестью высокого крепкого мужчины, который продирался сквозь подлесок позади. Настоящая лиса привела бы человека к пруду нарочно.

У Ника получилось случайно.

Он перебежал середину водоема, где лед был самым тонким. Услышав треск за спиной, с трудом замедлил бег и обернулся, чтобы увидеть, как его дядя с плеском и яростным криком уходит под воду. Здоровяк вскоре вынырнул и начал хвататься за лед, задыхаясь и размахивая дробовиком. Выглядел он достаточно безумным, чтобы откусывать проволоку и выплевывать готовые гвозди.

Ник кинулся наутек и бежал, бежал, пока не исцарапал в кровь лапы, пока все мышцы не заныли от изнеможения. Тогда он перешел на шаг и увидел, что рядом бежит еще один лис — матерый, пахнущий удивительно знакомо.

Тогда Ник, тяжело поводя боками, упал наземь.

— Не так уж плохо у тебя получилось, — сухо сказал лис, в которого превратился мистер Косточка.

— Он хотел меня застрелить, — ответил Ник.

— Возможно. У этого человека мозгов не больше, чем у пескаря, если он бегает в такой темноте. В любом случае я считаю, он заслуживает своей участи.

— Я его убил? — Ник испытал совсем не лисий ужас.

— Не думаю, — сказал мистер Косточка. — Этот пруд курице по колено. Да и от переохлаждения он едва ли умрет.

Ученик колдуна почувствовал облегчение, а потом снова испугался.

— Значит, он снова придет за мной?

— Нет, — ответил с хитрой лисьей ухмылкой Косточка.

Немного поразмыслив, Ник не решился спросить учителя, почему он говорит с такой уверенностью. Как ни крути, мистер Косточка — злой колдун, а злым колдунам не нравится, когда ученик задает слишком много вопросов.

Старый лис встал на ноги и отряхнулся.

— Если мы хотим вернуться до рассвета, лучше идти. Или ты не намерен возвращаться?

Ник ответил озадаченным взглядом.

— Ты выиграл право на свободу, — пояснил мистер Косточка. — Можешь вернуться к обычной жизни, изучить какое-нибудь ремесло.

Мальчик поднялся и размял затекшие ноги.

— Ну уж нет. Что у нас на завтрак — овсянка и кленовый сироп?

— Что приготовишь.


В Дахо, штат Мэн, живет злой колдун. Так написано на вывеске его магазина. Изредка туристы заходят к нему, чтобы купить книгу по оккультизму или дешевый ужастик.

На кухне сидят двое мужчин, склонившись над столом, который завален книгами и пучками сушеных трав, заставлен плошками с порошками. У младшего спутанные темные волосы и черные-пречерные глаза. Он высокий и тощий, как бывает, когда человек быстро растет. Тот, кто постарше, прожил достаточно, чтобы казаться его отцом, но не дедом. Он гладко выбрит и лыс.

Когда дребезжит дверной звонок, младший поднимает глаза на пожилого.

— И не надо так смотреть, — отвечает старший. — Я был злым колдуном в прошлый раз. И вообще, у меня суставы ломит от ревматизма. Идти тебе.

— Это следует понимать, — отвечает Ник, — что ты близок к завершению нового заклинания и не хочешь отрываться.

— Если не прекратишь сомневаться в моем могуществе, я буду вынужден превратить тебя в таракана.

Колокольчик вновь дребезжит. Мистер Косточка-старший утыкается носом в книгу, его пальцы тянутся к кучке угольно-черной пыли. Ник берет потрепанный цилиндр вместе с седым париком и напяливает поверх кудрей. Цепляет густую бороду, закрепляя веревочки за ушами, и взгромождает на нос очки в железной оправе. Накидывая на плечи пальто, он устремляется в гостиную и только там горбится и шаркает подошвами. Добравшись до порога, он выглядит на все сто лет.

Дверь отворяется под пронзительный визг несмазанных петель.

— Чего тебе надо? — хрипит злой колдун Косточка.

перевод В. Русанова

Джеффри Форд КОЛДУН МИНУС

Джеффри Форд — автор нескольких романов, включая такие книги, как «Физиогномика» («The Physiognomy»), «Портрет миссис Шарбук» («The Portrait of Mrs. Charbuque»), «Девочка в стекле» («The Girl in Glass») и «Год призраков» («The Shadow Year»). Он плодовитый автор фантастических рассказов, которые выходили в «The Magazine of Fantasy & Science Fiction», «Sci fiction» и в многочисленный антологиях, например в составленной мною «Нежити» («The Living Dead»). Его рассказы выпускались в трех сборниках: «The Fantasy Writer’s Assistant and Other Stories», «The Empire of Ice Cream» и «The Drowned Life». Он шестикратный обладатель Всемирной премии фэнтези, а также на его счету «Хьюго», «Небьюла» и Мемориальная премия имени Теодора Старджона.

Даже самые могущественные волшебники не могут выносить все жизненные трудности и невзгоды исключительно на своих плечах, а потому большинство из них считает целесообразным обзавестись одним или несколькими надежными помощниками. Им обязательно нужен кто-то с крепкой спиной, ведь сами волшебники обычно слишком заняты, чтобы проводить много времени в спортзале. В конце концов, должен же кто-то выполнять грязную работу — выкапывать под полной луной корни мандрагоры, или разорять могилы, добывая останки, крайне необходимые некроманту для очередного опыта, или поднимать магический котел на верхушку башни.

Подчас полезно иметь и животное-помощника — например, кошку, нетопыря, змею или кого-нибудь пооригинальнее, в зависимости от вашего прихотливого вкуса. Общеизвестно, маг с совой на плече не только выглядит солиднее, но и обладает другом, способным шпионить в его пользу, передавать небольшие послания и даже иногда подбрасывать хозяину советы.

Так что немедленно обзаводитесь помощниками — зверьком и человеком-силачом, как поступил волшебник из следующего рассказа. Но только не забудьте убедиться в их добром к вам расположении, поскольку в магическом мире рассерженные ассистенты могут представлять нешуточную угрозу.

Среди колдунов Минус считался самым злым, потому что пользовался магией совсем не так, как все остальные, а, можно сказать, наоборот. Он никого не зачаровывал. Он не разупокоивал мертвецов. Он не управлял призраками, скользящими в ночных тенях. Он просто хватал белый день за волосы, запрокидывал ему голову и рассекал глотку, чтобы наружу пролилась вся магия до последней капли и остался только страшный скелет реальности. Затем он читал будущее по трупу дня, как древние жрецы по внутренностям жертвенных кур, и давал мудрые советы тому, кто их желал слышать.

Колдуны и ведьмы уважали и побаивались его, зная, что ему по силам извлечь из них волшебное начало и сделать самыми простыми мужчинами и женщинами. Богатые семьи просили его вызвать временное просветление разума у патриарха, лишающего их долгожданного наследства.

«Он утратил связь с реальностью», — говорили обычно эти люди.

«Вы хотите, чтобы он увидел вашу реальность или истинную реальность?» — традиционно спрашивал колдун.

«Все, что угодно, на ваше усмотрение», — отвечали ему.

А потом Минус начинал трудиться с усердием банкира. В его работе каждая мелочь имела первоочередное значение.

Обычно колдуны управляют мертвыми духами. Но Минус предпочитал использовать живых помощников. Один из них, высокий, костлявый, звался Биллом Кружкой и носил черную шляпу и длинный плащ. Второй, Аксель — ученая крыса, чья преданность не знала границ, пока в руках хозяина не переводился сыр. Принимая на работу Билла Кружку, колдун наложил на него определенные чары, позволившие освободить слугу от большинства чувств, за исключением малой толики инстинкта самосохранения. Что же касается крысы, то Минус даже не пытался соперничать с ней в понимании действительности. Зато истратил целую гору сыра, чтобы приручить грызуна.

В Билле Кружке колдун больше всего ценил его неторопливость. Не телесную — поговаривали, что он мог бить человека кулаками по голове целый час без остановки, — а духовную. Билл любил предаваться долгим размышлениям, почесывая подбородок и забывая порой, с чего он начал. Его умозаключения походили на дым, развеивающийся по ветру. Таким образом он постоянно напоминал Минусу, что торопливость иллюзорна, а иллюзия необходима. Бессмысленная неспешность Билла Кружки выгодно оттеняла живость сновидческих миров. И тем не менее, когда возникала необходимость, Минус первым делом обращался к крысе.

Несмотря на то что при рождении колдун получил одно-единственное имя, он пошел на уступку времени и нравам и взял себе второе, чтобы легче общаться с людьми, далекими от магии. В те дни популярным было имя Скип. Его носили кинозвезды, певцы, спортсмены. Таким образом, он стал Скипом Минусом. Водил желтый спортивный автомобиль, носил темные очки и слыл рубахой-парнем. Он мог смешивать коктейли и резаться в вист. Мог нюхать «снежок», курить кальян и наизусть цитировать «Зал горных родников» мисс Стэттл Диз.

Но под маской плейбоя он оставался злым колдуном. Ходили шепотки, что значительная часть «клиентов», за возвращение которых к окружающей реальности ему заплатили, не надолго пережила свое «просветление». Из всех погибших после полного образумления процентов девяносто покончили с собой, а вот один любопытный случай стоило бы рассмотреть особо, поскольку он вполне попадает под определение убийства. Жертвой оказался некий Мартин Асвид.

Тело Асвида обнаружили на мусорной свалке. Его лицо чьими-то стараниями было обезображено до неузнаваемости, превратилось, что называется, в кровавое месиво. Последним, кто видел его живым, была горничная, повстречавшая своего работодателя в компании колдуна Минуса и невзрачного долговязого парня в шляпе и плаще. Дело было в спальне мистера Асвида, той самой, с фиолетовыми занавесями. Скип Минус стоял у постели, решительно жестикулируя и что-то бормоча под нос. А мистер Асвид жалобно умолял, дрожа:

— Нет, нет, нет…

Будто ребенок, увидевший дурной сон.

Тогда колдун бросил через плечо:

— Билл, может, тебе следует применить к мистеру Асвиду немного своей магии? А то он чересчур упрямится…

Сразу после этого Минус увидел горничную, пялившуюся на него, и приказал убираться восвояси. Когда обнаружили бездыханное тело Асвида, женщина выступила свидетелем перед полицией и рассказала обо всем, что видела и слышала, но только один раз. Спустя двое суток она исчезла среди бела дня из запертой спальни, и никто с тех пор не видел ее и не слышал.

Высказывались предположения, что той ночью, когда горничная по приказу Минуса покинула комнату, Билл Кружка взялся за дело и вытянул из мозга Асвида всю магию. Самые мощные удары удаются жилистым людям с крепкими запястьями. Ну а Асвид, в свою очередь, был пропитан волшебством, как фруктовый торт ромом. Ведь он, между прочим, писал фантастику.

На суде Минус признался, что исчезновение горничной устроил Аксель.

— За головку сыра, — сказал колдун, — он привел целую армию своих собратьев. Женщину вытащили по кусочку через крысиные норки.

Судьи остолбенели от такого заявления.

— Эти крысы, возможно, и сейчас скрываются в стенах здания суда, подобно заряду взрывчатки. — Минус подождал, пока сойдет легкая паника, оглядел зал и добавил: — Но я, само собой, не позволю им заявиться сюда.

Потом на трибуну вызвали Билла Кружку.

— Сколько раз вы ударили мистера Асвида в ту ночь? — спросил обвинитель.

Билл задумался над ответом и простоял так два часа, выиграв время, чтобы Минус составил заклинание. Колдун осторожно напустил в зал волшебство — едва заметные серые пары, которые расползлись по всем углам и достигли каждого.

— Я не бил его, ваша честь, в ночь, — в конце концов ответил Билл. — Я бил его в лицо. Думаю, раз триста стукнул, а потом сбился со счета.

Суд принял во внимание его слова, и оба обвиняемых были приговорены к смертной казни.

В тот же миг Скип Минус вскочил на ноги, пригладил волосы и громовым голосом приказал всем не двигаться с места и соблюдать тишину. Волнение, вызванное зачитанным приговором, немедленно улеглось.

— С меня довольно. — Минус огляделся по сторонам. — Я ухожу, и никто не посмеет меня остановить. Если кто-то хоть пальцем шевельнет, я высосу магию из ваших детей. Я уже отнял у вас уверенность в себе. Возможно, когда-нибудь верну обратно, если научусь прощать таких, как вы. Пойдем, Кружка.

Вдвоем они неторопливо покинули здание суда, сели в желтый спортивный автомобиль и укатили прочь.


Да, люди могли попытаться осложнить его жизнь. Но рядом с их комариными укусами нешуточную опасность представляли возможные козни других колдунов. Минус знал, что нужно залечь на дно. Они укрылись в горах, где встретились с Акселем. В заранее арендованном охотничьем домике имелся изрядный запас пищи. Они разожгли камин и просидели всю зиму тише воды, ниже травы.

Но чем ближе к весне, тем сильнее Билл Кружка раздражал хозяина. Серое огородное пугало слонялось из комнаты в комнату, изредка выходя на крыльцо, чтобы выкурить сигаретку. Даже по ночам он топал и топал, будто совсем не нуждался во сне. Они почти не разговаривали. Ну разве что о погоде — о стуже и о ветре, который ее приносит. Однажды Минус, хорошенько приложившись к виски, попытался объяснить Биллу разницу между субъективной и объективной реальностями. Как об стенку горох… Кружка просто ушел, возобновив свои бессмысленные блуждания.

Позже, ужиная сыром и запивая его виски, Минус признался Акселю:

— Этот Билл Кружка словно геморрой.

— Хорошая головка сыра гауда, которую вы припрятали, — и Билл Кружка исчезнет навсегда, — отвечала крыса. — Правда, для этого мне придется собрать очень большую команду.

— Нет-нет, — возразил колдун. — Я имел в виду, что от меня требуется больше терпимости…

— Ну, как хотите, — не стала спорить крыса, не сводя глаз с сыра.

— Для тебя у меня есть другое дельце, — прошептал Минус.

Аксель перепрыгнул на белую льняную скатерть и уселся у самого края тарелки с сыром. Поднял несколько крошек и проговорил:

— Слушаю, хозяин.

— Тот город, где нас судили, — сказал колдун. — Я хочу немного помочь этим людям. Вернись туда вместе со своими собратьями. Нужно, чтобы вы укусили по одному разу всех жителей. Нужно проткнуть плоть таким образом, чтобы скрытая в них магия просочилась наружу и, оказавшись в воздухе, превратилась в безвредный газ. Мне хочется, чтобы в преддверии снегопадов они столкнулись с холодной действительностью.

— Какова будет плата? — спросил Аксель.

— Головка гауды целиком.

— Годится! — воскликнула крыса и протянула хозяину лапку, которую тот и пожал кончиками большого и указательного пальцев.

В тот же вечер Аксель покинул их, возглавив боевой крысиный отряд. А ночью Минус, которого топанье Билла Кружки довело до бессонницы, заметил, что свет в домике мигает в едином ритме с завываниями ветра. Решив, что начались перебои с электричеством, он пошел искать керосиновую лампу в комнату, куда до сих пор никто не заходил. Там колдун обнаружил стол, заваленный настольными играми, а также целую этажерку потемневших от времени книг в мягком переплете.

Минус от нечего делать пробежал глазами по корешкам. Последней книгой на самой нижней полке оказался роман Мартина Асвида «День и ночь». Колдун рассмеялся и взял томик. Обложку украшал незамысловатый рисунок — два лица, расположенные очень близко, одно с открытыми глазами, а второе с закрытыми. Бодрствующее лицо было белым на черном фоне, а спящее — черным на белом фоне. Сзади на обложке разместили фотографию Асвида — скрестив руки на груди и высоко подняв голову, писатель вглядывался в даль.

— Что ж, очень неплохо, — пробормотал Минус и сунул книжку в задний карман.

Он плеснул себе виски, разжег огонь в камине и уселся в кресло с книгой в руках. Едва приступил к первой странице, как потянуло холодом. Спустя мгновение мимо прошагал, подобно лунатику, Билл Кружка. Минус захлопнул книгу, уставился в огонь и принялся размышлять — как же избавиться от слуги? Огонь подсказал, что для начала неплохо бы опорожнить стакан.

Билл прошествовал мимо три раза, а на четвертый Минус остановил его.

— Послушай, Кружка, у меня есть для тебя работенка.

— Готов приступить прямо сейчас, — ответил Билл, приблизившись к хозяину.

Минус протянул ему книгу «День и ночь».

— Я хочу, чтобы ты прочитал этот роман за три часа. Потом бери винтовку, съестного, сколько сочтешь нужным, и отправляйся в большой мир охотиться на дух этой книги. Когда найдешь его, пристрели и труп принеси мне. Ясно?

Билл молча смотрел на него.

— Ты понял меня?! — выкрикнул Минус, выпуская заготовленное заклинание, которое отняло у Кружки последнюю каплю осмотрительности, оставленную ранее колдуном.

— Да, хорошо, — кивнул Билл и, взяв книгу в руки, пошел из комнаты, на ходу листая страницы.

А колдун поднял стакан и посмотрел на огонь сквозь последнюю каплю осмотрительности Билла Кружки. Огонь посоветовал ему опустошить стакан, что Минус с удовольствием и проделал.

Той же ночью Билл Кружка отправился на поиски.

«Скатертью дорога», — подумал Минус и с улыбкой понял, что в воздухе пахнет снегом. Скоро он услышал по радио, что надвигается буран. И лишь следующим утром, отправившись в кладовку за яйцами, колдун осознал свою ошибку. Билл не только забрал автомобиль, но и увез с собой всю еду.

Тут же явилась мысль, что не стоило отбирать у слуги последнюю каплю чувств. Он представил себе серого Кружку, начисто лишенного сомнений, колесящего по материку на желтом спортивном автомобиле с одной рукой на руле, а другой — на прикладе винтовки.

— Да поможет Господь духу «Дня и ночи», — пробормотал Минус.

В тот день зарядил непрерывный снегопад, постепенно погребая охотничий домик и его обитателя. Минус совсем оголодал.

В сумерках второго дня затворничества он вспомнил о головке сыра гауда. Его колдун держал отдельно от прочих припасов, в запертом чемодане в спальной комнате. Лихорадочно набирая код замка, он на миг задался вопросом, а что будет, если вернется Аксель и потребует свою плату. Вспомнив о крысах, растащивших по кусочку горничную Асвида, он вздрогнул, но к тому времени успел открыть чемодан, развернуть холстину с сыром и впиться в него зубами, не обращая внимания на защитный слой воска.

Всякий раз, нарезая сыр тонкими ломтиками, он тешил себя мыслью, что крыса поймет и простит.

— Маленький кусочек, чтобы не умереть с голоду. Разве можно запретить мне это? — говорил он вслух, стараясь заглушить завывания ветра.

Снег шел и шел, дни бежали за днями, а головка сыра мало-помалу перебиралась в желудок. Дни, проведенные во тьме, поскольку сугробы завалили все окна, заставили Минуса проще смотреть на жизнь. Он часами мог сидеть перед остывшим камином и слушать, как бежит по крови последняя капля осмотрительности, проглоченная им.

Он думал о миссис Асвид, нанявшей его, чтобы освободить, как она выразилась, разум Мартина от заполонившей его чепухи. Эта статная брюнетка с маленьким подбородком встретилась с колдуном в дешевой забегаловке за завтраком из яичницы и гренок.

«Вы хотите, чтобы он увидел вашу реальность или истинную реальность?» — спросил тогда Минус.

«Да он не увидит реальности, даже если та усядется к нему на нос, — ответила миссис Асвид. — Просто освободите его».

Минус кивнул.

Проснулся он поздним утром, закутанный в одеяло, в кресле перед камином. Его разум принялся сочинять различные сюжеты, которые Асвид мог использовать в книге «День и ночь». Космические полеты, картины далеких миров, гигантская пещера, заполненная криогенными капсулами, а на входе — смертельно опасные твари. Воображение разыгралось — он видел усеянный звездами черный бархат небес, представил хранителя капсул, который влюбился в красавицу, замороженную в одной из них… Это продолжалось, пока зов гауды не заставил его подняться с кресла.

На следующий день, когда Минус доел последний ломтик, он поднял голову и обнаружил, что в окно охотничьего домика проник луч света. Снаружи виднелись трава и деревья, да, ко всему прочему, противный вой ветра не тревожил больше слух. Колдун открыл дверь и полной грудью вдохнул теплый воздух, напоенный ароматом весенних цветов. Поднявшись в спальню, он оделся в лучших традициях щеголя Скипа Минуса — клетчатые брюки и кардиган, — дополнив наряд туфлями-оксфордами. Ближе к вечеру он сидел перед камином и потягивал оставшееся виски, как вдруг послышался звук, отдаленно напомнивший шорох дождевых капель. Минус повернулся к окну, но солнце все еще светило.

И вдруг он увидел сидящего на столе Акселя. Крыса облокотилась на недопитый стакан колдуна.

— Задание выполнено.

От голоса грызуна Минус дернулся, но скоро взял себя в руки.

— Вы всех перекусали?

— Всех до одного. Реальность отринула их, как у нас говорят.

— Были затруднения?

— Горожане выставили против нас кошек. Мы убили их, мясо съели, а шкуры растащили на кусочки — сгодятся для наших гнезд.

— А как погода, не мешала?

— Плевать на погоду! Моя команда проголодалось, ее следует накормить. Будьте любезны выдать обещанную головку гауды, хозяин.

— Здесь нет сыра.

— Как это — нет?

— Я его съел. Видишь ли, из-за снегопадов этот дом превратился в западню, а Кружка, как назло, забрал все припасы.

Аксель покачал головой и улыбнулся:

— Колдун, эти оправдания не выдерживают критики. Но я вижу, что на вас еще достаточно мяса. Как я уже говорил, моя команда очень проголодалась.

Крыса небрежно отдала приказ, и тут же волна шерсти, когтей и зубов обрушилась из-под стропил на Минуса. Колдун кричал, пребывая в сознании большую часть этого ужасного пиршества, и каждый укус лишь добавлял ему страданий.

Глаза Минуса оставили для Акселя, который съел их на исходе дня, приправив горчицей. Застывшее в них отражение подсказало крысе, что колдун, вполне возможно, подготовил заклинание, чтобы защититься, и даже не одно, но не успел выбрать наилучшее.

— Дурак, — сказал Аксель, надкусывая первый глаз, который взорвался во рту пылью. — Не зря тебя назвали Минусом. — Крыса сплюнула в лужицу горчицы и вытерла нос.

Второй глаз пролился каплей осмотрительности, сладкой, как засахаренный ананас.


Прошли годы. Об охотничьем домике позабыли даже его владельцы. Дочиста обглоданный скелет Минуса все еще сидел на кресле перед камином. Спустя десять лет, когда Билл Кружка наконец-то поймал духа книги «День и ночь», а еще через десять минут пустил себе пулю в лоб, челюсть колдуна сорвалась и упала на колени. А той ночью, когда Акселя сожрала саранча в битве на Великих равнинах между насекомыми и грызунами, истлевшие передние ножки кресла подломились, и скелет Минуса рассыпался по полу без всякого порядка. Кардиган сожрала моль, потратив на этот труд десятилетия летних вечеров. Сорняки пробились сквозь трухлявые доски и проросли кустом сквозь левую глазницу черепа. Крыша разрушилась. Проливались дожди, сыпал снег, рос бурьян.

В конце концов все, кто помнил о колдуне Минусе, умерли. Безжалостная поступь времени перемолола в пыль его кости. Теперь уже трудно проверить, существовал ли он на самом деле или был некой волшебной иллюзией, наподобие сна о космическом путешествии в криогенной капсуле.

перевод В. Русанова

Чарльз К. Финли ЖИЗНЬ ТАК ДОРОГА ИЛИ ПОКОЙ ТАК СЛАДОК

Чарльз Коулман Финли — автор романов «The Prodigal Troll», «The Patriot Witch», «А Spell for the Revolution» и «The Demon Redcoat». Рассказы Финли — большинство из его цикла «Wild Things» — издавались в ряде журналов, например «The Magazine of Fantasy & Science Fiction», «Strange Horizons» и «Black Gate», а также появлялись в антологиях «The Best of All Flesh» и моих «By Blood We Live» и «Когда мертвые оживут» («The Living Dead 2»). Дважды он выходил в финал премий «Хьюго» и «Небьюла», а также выдвигался на премию Кэмпбелла для лучшего начинающего автора, «Сайдвайз» и премию Теодора Старджона.

Следующее повествование переносит нас в североамериканские колонии, в те времена, когда пиратство не только процветало, но еще и поощрялось местными властями. Общеизвестный факт: один из отцов-основателей США, Джон Хэнкок, нажил состояние на контрабанде и каперстве.

Когда Проктор Браун и Дебора Уолкотт, молодые волшебники-квакеры, отправились выполнять задание генерала Вашингтона, они рассчитывали поймать английского шпиона, а не пирата. Но произнесенное заклинание срабатывает не совсем так, как ожидалось, и парочка оказывается во «временном кармане», где над океаном и островами царит бесконечная ночь. В этом уголке реальности нет почти ничего, но человек, поселившийся там, так же загадочен, как и среда его обитания. Кто же он — жертва колдовства или тот, кто это колдовство сотворил? И как Проктору и Деборе найти выход из ужасного места, которому вполне подходит название Ад?

В этом рассказе Чарльз К. Финли показывает новый фрагмент мира романа «Traitor to the Crown». Магия в нейтральных водах, черных, как душа пирата.

Неужели жизнь так дорога им или покой столь сладок, что стоит их покупать ценой цепей и рабства? Не допусти этого, Господь всемогущий! Не знаю выбора других, а что же касается меня — дайте мне свободу или дайте мне смерть!

Патрик Генри
Острова Наперстка У побережья Коннектикута Май, 1776 год

— С чего они взяли, что мы найдем путь в таком тумане? — проговорил Проктор Браун, когда накренилась лодка.

Их маленький парусник прыгал, как поплавок, в молочно-белой мгле, которая скрывала все вокруг, включая предмет их поиска — британский корабль-разведчик.

— А ты погромче кричи — может, тебя услышат и откликнутся, — ответила Дебора Уолкотт, спокойно сидевшая позади него.

Проктор прикусил язык. Требование было вполне разумным, если вспомнить, сколько людей пропало без вести, разыскивая таинственное судно.

Острый разум Деборы одновременно вызывал у Проктора восхищение и раздражение. Никто не знал, что на самом деле связывало этих двоих. Гибель ее родителей перед битвой при Банкер-Хилле сильно осложнила отношения между ними, а друзья ее матери, назначенные опекунами, приложили все усилия, чтобы держать Проктора и Дебору как можно дальше друг от друга.

Ее тон не давал возможности судить, довольна она или сердится, поэтому он обернулся, пытаясь угадать по лицу. Безуспешно. Несмотря на разделявшие их считаные футы, женщина казалась размытой серой тенью.

— Гляди вперед, — сказал третий человек, сидевший на корме.

Известный капер по имени Эзек О’Брайан.

Его, как и Проктора с Деборой, выбрал для этого задания сам генерал Джордж Вашингтон, хотя встретились все трое только сегодня утром на берегу. Обликом Эзек напоминал железную болванку, из которой можно сделать вещь и для злых, и для добрых целей. В этих водах он больше тридцати лет каперствовал и промышлял контрабандой. Но к революции примкнули самые разные люди, поэтому Проктор не смел его судить.

— Я смотрю, — ответил Проктор и наклонился к планширю, чтобы следить за подводными камнями, грозящими лодке бедой.

Британский военный корабль несколько раз видели у островов Наперстка, вблизи берегов Коннектикута. Возникло подозрение, что англичане высадили шпионов и, быть может, готовят десант. Пока американские колонии не объявили официально об отделении от империи, решительные военные действия могут изменить положение в пользу британцев.

Поэтому колонии отправили несколько рыбацких лодок и сторожевых шлюпов на поиски неуловимого корабля, и четыре судна уже исчезли без следа. И никаких звуков сражения, никаких остатков кораблекрушения. Люди шептались, что всему виной волшебство, даже заявляли о сверхъестественном происхождении тумана. Стягивая к островам все больше и больше судов, колонии оставили бы незащищенными материковое побережье.

Поэтому генерал Вашингтон здраво рассудил, что одно судно, слишком мелкое, чтобы его заметили, и слишком быстрое, чтобы поймали, сможет преуспеть там, где потерпели неудачу крупные корабли.

На всякий случай — вдруг слух о колдовстве окажется правдой — на лодке отправили двоих волшебников. Проктор и Дебора уже выполняли особое задание, столкнувшись с черной магией перед битвой при Банкер-Хилле.

Волны бились о борт, холодные брызги летели Проктору в лицо, соль ела глаза. Он как раз отчаянно протирал их, когда впереди, всего в нескольких ярдах, заметил подводные скалы.

— Стой! — закричал он. Но потом вспомнил ранее прозвучавшие слова Деборы и объяснил тише: — Камни слева!

— Лево руля! — О’Брайан не потрудился скрыть презрение в голосе: — Это называется «лево руля»! Осторожно, мисс.

Он потянул шкоты с такой же непринужденностью, с какой Проктор управлял на ферме упряжкой.

Прикидывая, не понадобится ли помощь Деборе, Проктор обернулся, но она легко нырнула под гик, просвистевший у нее над головой. Он мысленно обругал себя за постоянные попытки опекать девушку, которая вполне способна сама о себе позаботиться, и в этот миг лодку так качнуло, что он был вынужден вцепиться в планширь, чтобы не улететь за борт. Когда опасное место осталось позади, О’Брайан позволил парусу обвиснуть, и суденышко легло в дрейф.

— Туман все гуще, не развеивается, — спокойно проговорил О’Брайан. — Можно было бы разглядеть острова в тумане по теням от деревьев. Но армия вырубила весь лес у берега, так что никакая мачта не укроется. Это не помогло им, а теперь не поможет и нам. — Он пошевелился на своем месте, отчего лодка закачалась и волны заплескали в борта. — Стало быть, у вас, ребята, особый дар?

Проктор напрягся. Он опасался разговаривать о волшебстве с малознакомыми людьми.

— Ага. Я могу играть «Янки Дудль» на окарине.

О’Брайан фыркнул.

— А что вам о нас рассказали, мистер О’Брайан? — спросила Дебора.

— Эзек, — ответил он. — Как Эзек Хопкинс, известный пират. Меня назвали в его честь… — Прежде чем Дебора или Проктор успели вставить слово, он добавил: — Зовите меня Эзеком. «Мистера» оставим для тех, кто считает себя лучше других людей. — Он похлопал по борту лодки. — Я слыхал, что вы — ведьма, а он — колдун. Или что-то вроде того… Но бояться вас я не должен, поскольку вы оба христиане. Пусть и не добрые христиане, а из тех, кого называют квакерами. Хотя, если разобраться, мне на все это наплевать. Я в жизни всякого навидался, кому рассказать — не поверят. В Макао я знавал китайца, который мог изменить масть карты в твоей руке, мог переложить золото из твоего кармана в свой. Но последний фокус объяснялся, похоже, не волшебством, а мастерской игрой в карты. Если вам нужно, хоть демона вызывайте, лишь бы мы нашли эту треклятую британскую посудину. Тогда мне заплатят обещанное.

— Мы не будем вызывать никаких демонов, — заверила его Дебора. — Но минуту назад я работала над заклинанием поиска.

«Ну вот», — подумал Проктор.

Он полагал, что вначале они найдут корабль, а потом прибегнут к магии. Дебора просчитывала дальше и меньше полагалась на случайность. А если бы ему пришлось в спешке слагать заклинание поиска, с чего бы он начал?

— Тебе нужна какая-нибудь помощь? — спросил он.

— Хорошенько гляди по сторонам.

Она склонила голову и молитвенно сложила ладони. Тишина, казалось, истекала из нее, успокаивая даже скачущие вокруг волны.

— И мы прияли сей свет, да им просвещаемые, узрим сокровенное доселе. — Дебора раскрыла ладони подобно распускающемуся цветку и замерла.

— И это все? — сказал Эзек. — Лучше уж китайца позвать. Он…

— Дай ей время, — перебил Проктор.

У Деборы хватало силы, чтобы лишь один раз произнести заклинание вслух, а потом повторять его мысленно. Сам Проктор все еще нуждался в материальной точке сосредоточения и был вынужден бормотать магическую формулу. Девушка воспользовалась стихом послания к коринфянам; Проктор же, лучше знавший Ветхий Завет, взял строки из «Исайи». Он пристально глядел на Дебору, ожидающую, когда вступит в силу ее волшебство, а рукой делал едва заметный манящий жест для фокусировки заклинания и тихо повторял: «И отдам тебе хранимые во тьме сокровища и сокрытые богатства, и отдам тебе хранимые во тьме сокровища и сокрытые богатства…»[1]

Пока слова стремительно бежали в его голове, сверхъестественный свет, словно неожиданно распустившийся весенний цветок, возник в ладонях Деборы. Несмотря на свои недавние заявления, Эзек вздрогнул, лодка качнулась. Но Дебора уже вздохнула с облегчением, влив всю свою магию в крошечный шар света.

Проктор наблюдал за ней, пытаясь разобраться в приемах работы. Но раньше, чем ему это удалось, сияние разлилось и окутало Дебору. Когда Проктор уже было решил, что на этом все, копье из яркого света метнулось с лодки, как луч от маяка. Оно понеслось сквозь туман, озаряя один скалистый остров за другим. Берега, покрытые пнями и обломками бревен, никак не могли служить укрытием для корабля. Возвращаясь к их лодке, жемчужный холодный свет скользнул по плечу Проктора, заставил все волоски на его теле встать дыбом, а когда пошел дальше, осталось ощущение, немного напоминающее прикосновение утренней росы к коже. Сделав полный круг, луч мигнул и пропал.

Дебора поникла, изнуренная заклинанием.

— Ты что-нибудь заметил?

Проктор хмыкнул, осознав, что больше смотрел на нее, чем на луч.

— Я раньше не видел ничего подобного, — подал голос Эзек, и было непонятно, напуган контрабандист или удивлен.

Он нерешительно озирался по сторонам, но ладонь держал на рукояти засунутого за пояс пистолета.

— Поинтереснее карточных фокусов? — спросил Проктор.

— Сдается, что поинтереснее, — кивнул Эзек. — Но никаких кораблей я не углядел.

— Может, поисковый свет отпугнул его? — предположил Проктор.

И тут же пожалел о своих словах. Во взгляде, брошенном Деборой из-под шляпы, он прочитал тревогу и растерянность. Заклинание, если разобраться, сработало совсем не так, как она рассчитывала. Но того, кто привык использовать сверхъестественные силы, подобный исход не должен смущать. На самом деле они никогда не владели этими силами, а лишь направляли их. И, подобно всякому потоку, иногда магия выходила из берегов.

— Думаю, по-старому искать надежнее, — сказал Эзек, приподнимаясь, чтобы управлять парусом.

— Может, Дебора еще раз попробует? — предложил Проктор.

— Эти воды сотню лет считаются пиратскими, — ответил Эзек. — Однажды мне случилось провозить контрабандный груз чая, скрываясь от британской таможни. Здесь уйма укромных заводей и бухт, пригодных для любого судна. Хоть бы сказали, что за посудину мы ищем — под полной оснасткой или с косыми парусами. — Вдруг он замолчал, ощутив движение лодки. — Это что, ваше колдовство?

Парус висел тряпкой, но суденышко шло против течения. Задул холодный ветер, разгоняя липкий туман и открывая водную гладь по сторонам. У Проктора зудела кожа — несомненный признак того, что поблизости работает волшебник.

— Это не я, — поспешила сказать Дебора, и Проктор сразу насторожился.

Парус, громко хлопнув, поймал ветер, а потом заполоскал, поскольку лодка продолжала идти без его помощи. Эзек вытащил пистолет, но еще до того, как решил, что же будет с ним делать, туман внезапно рассеялся.

Они ожидали увидеть прозрачное утреннее небо, но вместо этого им открылась тьма.

Ночь. И небосклон, усеянный яркими звездами.

Через несколько мгновений глаза привыкли к мраку и даже сумели различить в нем низкие скалистые острова, выступившие навстречу, будто грабители в кривом переулке.

— Что это тут делается? — прорычал Эзек.

Он, казалось, гадал, куда целиться из пистолета — то ли в волшебников, то ли в воду. Проктор прикидывал, сможет ли удержать его от опрометчивого поступка. Лодка довольно длинная и шаткая, кругом навалены всякие снасти. Он ослабил на поясе ременную петлю, что удерживала томагавк. Записавшись в ополчение, Проктор сразу освоил это оружие. Один хороший бросок…

— Смотрите! — воскликнула Дебора. — Корабль!


В непосредственной близости от них стояло на якоре судно.

Теперь было видно, что отдаленные острова поросли деревьями.

Но гораздо интересней выглядели два клочка земли, что лежали прямо по курсу. На меньшем стояла крошечная лачуга, построенная из плавника и обломков кораблекрушений. А тот, что побольше, целиком прятался под беломраморным дворцом с куполами и минаретами, словно сошедшим с рисунка из детской книги.

Веревочный мостик соединял эти острова.

Проктор всегда испытывал зуд, если рядом использовали магию, и сейчас его будто сплошь покрыли муравьи. Дебора, скорчившаяся посреди лодки, выглядела столь же изумленной и сбитой с толку.

Лодка продолжала двигаться, дрейфуя мимо островов по течению. Они миновали большой остров с дворцом, потом маленький с хижиной и поравнялись со стоявшим на якоре кораблем. Проктору он показался очень старым, можно сказать, древним. Серую древесину изгрызли черви, оставив после себя глубокие дыры. Краска выгорела добела, паруса так истончились, что казались прозрачными. Потертый такелаж кое-где порвался, и его связали узлами. Из орудийных портов высовывались жерла двенадцати пушек, позеленевшие от сырости, забитые морской травой и прочим мелким мусором, который нанес ветер.

— Ну, это точно не разведчик англичан, — сказал Проктор.

— Этого не может быть, — пробормотал Эзек с кормы. — Дьявол меня дери, это же…

— Это «Воображение»… — проворковала Дебора.

Проктор проследил за ее пристальным взглядом. Хотя краска с кормы почти слезла, буквы все еще читались.

«Воображение».

Название ни о чем не говорило Проктору. Судя по лицу Деборы, ей не говорило тоже. Но Эзек нетерпеливо подался вперед.

— Эгей! — раздался голос с острова, поразив их, как гром с ясного неба.

Тощий человек с коротко подрезанными волосами и глубоко запавшими глазами появился на пороге хижины. Одет он был в кафтан, такой же ветхий и серый, как окружающие скалы, с обтрепанными до бахромы полами, и короткие штаны, без чулок и башмаков. Сделав нерешительный шаг в сторону лодки, он снова скрылся в лачуге.

— Приветствую! — крикнул Проктор. — Где мы?

Человек вернулся, напялив на голову крысино-серый древний парик и водрузив сверху шляпу с перьями. Спотыкаясь о камни, он подбежал к веревочному мостику, соединяющему остров с кораблем.

— Эгей! — закричал он опять. — Не надо вам плыть мимо судна!

Проктор глянул вперед. Перед ними раскинулся серый берег с насыпью белесых камней.

— Это почему же? — спросил он.

Но человек, перебирая руками, торопливо полз по канату к «Воображению». Зажатый в зубах нож мешал ему говорить.

— Можем остановиться, — сказал Эзек. — Ветра нет. Достаточно выйти из течения.

Но лодку тащило мимо «Воображения» слишком быстро для обычного дрейфа. Больше походило, что они рыба, угодившая на крючок, и кто-то очень настойчиво сматывает леску. Теперь, когда они почти обогнули корабль, Проктор сумел разглядеть, что берег третьего острова покрыт остатками кораблекрушения — кусками реев, досок, прочим плавающим мусором. С конца сломанной мачты свисал флаг Массачусетса.

Пропавшие суда.

Проктор хотел сказать это вслух, но тут на белесой насыпи зашевелилась темная фигура. Один из камней покатился, запрыгал и, цокая, упал у края воды. Не камень — череп. Насыпь состояла из костей.

Темный встал на ноги, потягиваясь, будто проснувшийся домашний кот. Но он во много раз превосходил величиной любую кошку. Это был тигр, ширина лап которого не уступала веслам.

Эзек греб как безумец, вздымая брызги то с одного борта лодки, то с другого. Лодка раскачивалась. Проктор потянулся за вторым веслом.

— Сюда! — кричал незнакомец.

Топая ногами по палубе «Воображения», он бежал к борту. На ходу взмахнул ножом и перерезал шкот, привязанный к углу паруса. Полотнище упало за его спиной. Дважды крутанув веревку над головой, на третий раз бросил. Она устремилась по дуге к лодке. Проктор потянулся через планширь, но шкот не долетел до цели, упав в воду с печальным всплеском.

— Черт побери! — посетовал незнакомец. — А я уже не так силен, как раньше.

— Лови конец! — закричал Эзек.

Ударяя веслом, он выигрывал считаные мгновения для лодки. Чтобы не свалиться в воду, Проктор откинулся к противоположному борту. Веревка оставалась далеко позади.

Незнакомец, стоя в носу «Воображения», сложил ладони у рта рупором.

— Давненько у меня не было гостей. Рад был повидаться с вами.

— Попробуй еще раз! — прокричал в ответ Эзек. — Брось конец, пока не поздно!

Проктор оглянулся на оцепеневшую от страха Дебору и увидел через ее плечо, что тигр спускается к воде по валу из костей и расколотых черепов.

Взгляд Проктора вернулся к змеившейся за кормой веревке.

Да, он не обладал талантом и мощью Деборы, но впервые применил магию, когда трудился на ферме. Он научился перебрасывать веревку через шкив, не забираясь под крышу амбара.

— Не стесняйся, пусти длиннее верви твои и утверди колья твои,[2] — проговорил он.

Не произошло ровным счетом ничего. Проктор протянул ладонь к веревке. На ферме он управлял более тонкой, хотя и такой же длины, а точкой сосредоточения служила рука. Он поманил шкот пальцами.

— Не стесняйся, пусти длиннее верви твои и утверди колья твои…

Веревка вылетела из воды подобно бичу и рассекла кожу на запястье Проктора. Но он успел крепко-накрепко схватиться за нее. Длины едва-едва хватило, чтобы достать до пляшущей под ногами лодки.

— Не высовывайся за борт! — приказал Эзек, раскачивая судно так, что едва не выбросил Проктора.

Тот откинулся назад, сел на корточки и потянул.

Ему удалось подвинуться на несколько дюймов к кораблю. Он чувствовал, что лодка сопротивляется — как плуг, влекомый упряжкой волов. Проктор вздохнул поглубже, наклонился и снова потянул. Нос лодки едва не зачерпнул воду, но усилие дало выигрыш еще в пару дюймов.

Дебора, подбежав сзади, ухватилась за свободный конец веревки и потянула вместе с Проктором. Почувствовав тепло ее тела, ее дыхание за спиной, он ободрился. Только сила его рук стояла между нею и смертью, обещая спасение. И этого было вполне достаточно.

Перебирая шкот ладонями, он подтягивал лодку к кораблю.

Дебора подбирала веревку за его спиной и передавала Эзеку, который быстро обматывал ее вокруг киповой планки. Подойдя борт в борт к «Воображению», они крепко-накрепко пришвартовались. И лишь потом Проктор оглянулся. Казалось, тигр рассматривает людей с любопытством. Когда их глаза встретились, зверь распахнул пасть и заревел. Звук эхом отразился от воды, поднимая волосы Проктора дыбом и превращая колени в студень.

Что-то стукнуло позади. Это оборванец сбросил штормтрап с борта корабля.

— Серчает Старуха-Царапуха, — бодро заявил он. — Не обращайте на нее внимания.


— Ты же ранен, — сказала Дебора.

Кончики ее пальцев легли на его предплечье. Опустив взгляд, Проктор увидел, что все его запястье залито кровью. В жестокой борьбе с веревкой края раны широко разошлись.

— Все хорошо. — Он зажал порез другой рукой, и лишь сейчас почувствовал боль и скривился. — А ты как?

— И у меня все хорошо, — сказала девушка.

Но выражение ее лица, должно быть, отражало его собственное. Вряд ли кто-то из них мог с уверенностью утверждать, что он в полном порядке.

— Где мы?

— Это похоже на тайную комнату в большом доме, — прошептала она. — Мы все еще среди островов Наперстка. Возможно, в том же самом месте. Но мы прошли через дверь в тайную комнату.

— Твое заклинание? — предположил он.

— Думаю, что своим лучом я привлекла внимание волшебника, сильнее которого мы до сих пор не встречали. Сильнее, чем Вдова Нэнс.

— Незнакомец, — прошептал Проктор, избегая глядеть на корабль. — Тогда почему он пытался нас спасти?

— Этот вопрос и мне не дает покоя.

— А ну-ка, подвиньтесь! — Эзек вскарабкался по трапу на палубу «Воображения» и жестом позвал их за собой.

Проктор придержал лестницу, пропуская Дебору вперед, и негромко посоветовал:

— Будь осторожна.

Протянув руку, О’Брайан помог девушке оказаться на палубе. Проктор вскоре присоединился к ним.

Вблизи незнакомец очень походил на сумасшедшего. А воняло от него так, словно он отродясь не мылся и не стирал одежду. Его веки были красны, а ниже налились сливовой синевой мешки. Четыре бледных шрама пересекали впалую щеку и терялись в щетине. Одежда отличалась великолепным покроем — более дорогого наряда Проктор не видел даже у губернатора, — но давно истлела и засалилась. Не хватало многих пуговиц, а кружевная отделка, казалось, только и ждет дуновения ветра, чтобы сорваться и полететь, будто осенние листья. На поясе, которым незнакомец обернулся два раза, висела шпага.

Но ни одна из этих вещей, вместе или по отдельности, не указывала на безумие своего владельца — так, просто-напросто бедолага, потерпевший кораблекрушение и проживший много лет на необитаемом острове. Нет, сумасшедшим он выглядел из-за улыбки, — широкая, как Атлантика, она открывала зубы черные, как штормовые облака.

Его улыбка — и глаза, которые совсем не улыбались. Темные, опасные, пристально следящие за Проктором.

— Вы совершили замечательный подвиг, — кивнул незнакомец на тигра. — Старуха-Царапуха давно не получала такого щелчка по носу.

— Этот тигр — ваш питомец? — поинтересовалась Дебора.

Усмешка снова растянула губы незнакомца, но уже не такая широкая и уверенная.

— Питомец? Как бы не так. — Он оглянулся на остров и нервно облизнул губы, ничуть не походя на того решительного человека, который пробирался по канатному мосту и бежал по палубе, пытаясь их спасти. — Но где же мои манеры?! Не соблаговолите ли посетить скромное обиталище вашего покорного слуги?

— А вы живете во дворце или в хижине? — спросил Эзек, который засунул пистолет за пояс, но руку держал поблизости от рукояти.

— О, это не просто хижина. Она на самом деле весьма удобная, — сказал незнакомец. — А во дворец мы не пойдем, нам туда не надо…

— А кому надо? — задал вопрос Проктор.

Но безумец только усмехнулся и потер ладони.

— Итак, кто идет первым?


«Воображение» и остров соединялись двумя натянутыми канатами: один для ног, а второй — для рук.

— Позвольте мне, — вызвалась Дебора. — Если эти веревки такие же ветхие, как и на корабле, они могут порваться под тяжестью джентльменов.

И, не дожидаясь разрешения, она встала на один из канатов, взявшись за второй на уровне плеч. Не слишком быстро, зато спокойно и уверенно зашагала по мостику. Проктор стер улыбку с лица. Дебора отлично показывала себя в трудных случаях. Когда девушка одолела почти полпути и канаты просели так, что она едва не касалась ногами воды, незнакомец наклонился к уху Проктора:

— Смотри, не будешь за ней следить, она и в штаны нарядится.

Его замечание покоробило молодого человека. На самом деле Дебора несколько раз надевала штаны, когда год назад они сражались с ведьмами Ковенанта, и его это нисколько не беспокоило. Он не желал поддерживать болтовню незнакомца, но и оправдывать ее перед посторонним человеком не собирался.

— Она пользуется своей независимостью, как и все добрые американцы, — ответил Проктор. — Именно эта черта мне и нравится в ней.

Упомянул он добрых американцев неспроста — используя слова, как наживку на крючке, попытался выяснить отношение незнакомца к текущей войне. Но тот на приманку не клюнул. Похоже, его настолько занимало наблюдение за островом с тигром, что он мог вообще не расслышать обращенных к нему слов.

— О, поверь, я знаю таких девиц, — бормотал он. — Очень хорошо знаю…

Дебора добралась до конца мостика и спрыгнула на каменистый берег. Повернувшись, помахала Проктору, который поднял руку в ответ. Пока они обменивались жестами, на канат ступил Эзек.


— Ты уверен, что это разумно? — спросил Проктор, оценивая его рост и ширину плеч и припоминая довод Деборы.

— Конечно! Я тяжелее вас двоих. Значит, если мост выдержит меня, то и вы переберетесь без забот. Так ведь?

И он пошел. Тигр вновь зарычал. На этот раз звук сопровождался громким всплеском. Незнакомец перебежал на другой борт корабля и, замахнувшись тяжелой деревяшкой, заорал на зверя.

— А тигры плавают? — спросил Проктор.

— О да! — Безумец развернулся, его глаза сияли от восторга. — А еще они замечательно лазают.

Теперь Проктор по-другому истолковал происхождение глубоких отметин на досках обшивки, которые раньше принял за следы червей-древоточцев. Он посмотрел на Эзека, который передвигался довольно быстро для человека его размеров. И тем не менее под весом капера канаты просели так, что сапоги окунались в волны.

— Тебе лучше поторопиться! — закричал Проктор.

О’Брайан не ответил, но сумасшедший незнакомец, пожалуй, слишком радостно потирал руки.

— Старуха не успеет доплыть. Нет, это вам лучше поторопиться, а то она сдернет вас.

— А тигр не переберется на ваш остров? Мы сможем там чувствовать себя в безопасности?

— За эти годы мы достигли определенных соглашений. — Безумец погладил рукоять шпаги. — Она не суется на мой остров, а я не напрашиваюсь в гости к ней.

Разговор о тигре странным образом взволновал Проктора. Хотя здешний обитатель смахивал на душевнобольного, его действия и речи казались вполне разумными. Кроме его отношения к зверю.

— Но вы же вмешались, чтобы спасти нас?

— Ах да! Именно так я и поступил, правда? — Незнакомец хлопнул Проктора по плечу. — На твоем месте я бы пошел прямо сейчас.

Эзек, шлепая по воде, выбрался на берег и остановился на дальнем краю острова, рассматривая белый дворец. Дебора находилась на полпути между ним и Проктором, у входа в маленькую хижину.

Проктор ступил на веревку и внезапно осознал, что идти по ней тяжелее, чем смотреть, как ходят другие. Он закачался и едва не свалился в воду. Скрип, с которым когти впиваются в сырую древесину, донесся с противоположной стороны корабля. Запаниковав, Проктор пошел быстрее, но от этого стал раскачиваться еще сильнее, пока ноги не соскользнули и он не повис на руках, а канат прыгал туда-сюда под ним. Одним глазом молодой человек искал опору для ног, а вторым следил за тигром, который перелезал через борт «Воображения».

Незнакомец отбежал от зверя подальше и, сложив ладони у рта, крикнул:

— Поторопись!

Его безумный хохот вернул Проктору твердость духа — ничто другое не возымело бы такого действия. Ноги сами собой отыскали веревку, а потом он спокойно и расчетливо добрался на берега, где его уже ждала Дебора.

— Не представляю, как он здесь выжил, — проговорила она. — Я видела кучу рваного вонючего тряпья, она может быть как крысиным гнездом, так и его постелью, но если судить по величине, то я склоняюсь к последнему. Но я не нашла запасов пищи, и воды очень мало…

— Думаешь, он призрак? — спокойно спросил Проктор, чьи руки еще дрожали после подтягивания лодки и перехода по веревочному мосту.

Потирая их во время разговора, он пытался привести мышцы в порядок.

— Призраки так не воняют.

— Это точно, — согласился Проктор. — И я себя призраком не чувствую, значит, мы не умерли прежде, чем попасть сюда. Он, вне всяких сомнений, безумец. А мы?

— Нет! — отрезала она. — Я очень хочу вернуться к нашей лодке и отыскать путь домой. А ничего безумного в этом желании нет.

Их отвлек смех незнакомца вместе с громким плеском. Человек висел над водой, а тигр плавал прямо под ним. Зверь взмахнул огромной лапой, пытаясь достать когтями, но безумец ловко отдернул ноги, а потом брыкнул ими, целя хищнику в нос.

Эзек подошел к волшебникам, хрипло смеясь.

— Вот это храбрец! — сказал он. — За таким многие горячие головы отправились бы к самому дьяволу. — И вдруг задумался над собственными словами. — Как по-вашему, мы в аду?

В ответ Проктор покачал головой.

Раскачавшись подобно обезьяне, безумец прыгнул на берег. Приземлился, схватил камень и швырнул в тигра. Не потрудившись взглянуть, попал или нет, повернулся к гостям.

— Небось диву даетесь, как столько времени спустя здесь еще остались камни? Но мне всякий раз удается найти еще немного. Ой!.. Какая жалость…

— Что? — удивился Проктор, но через миг увидел сам.

Их лодка плыла по течению. Миновав пролив, она набрала достаточно скорости, чтобы при ударе о берег сразу лишиться мачты. Волны отступили, а потом выбросили суденышко на берег повторно, переломив киль, как хребет мелкого зверя. Проктор протянул руку и пожал кисть Деборы, пытаясь ее ободрить.

Тигрица шлепала по воде, не выходя, впрочем, на берег, а потом уплыла.

— Куда это она? — спросил Проктор.

— Восвояси. Она всегда так делает, — ответил сумасшедший. — Старуха-Царапуха, конечно, хитрая, но предсказуемая. — Он рассмеялся и хлопнул в ладоши. — Ну ладно. Не желаете ли чаю?


Безумец убежал от них к разложенной рядами на камнях битой посуде.

— Мы найдем дорогу отсюда, — сказал Проктор. — Я к…

— Не клянись, — прервала его Дебора, квакер до мозга костей.

Проктор едва сдержал улыбку.

— И не собирался. Я хотел сказать, что как будто ощущаю волшебство, но не заметил, чтобы наш приятель его использовал.

— Я тоже ощущаю и тоже не заметила. Но мы должны быть начеку. Помнишь, как нас пыталась дурачить Вдова Нэнс?

— Слишком хорошо помню, — ответил он. Шрамы на его руке, полученные в той схватке, еще оставались розовыми. — Ты сможешь связать его заклинанием, если потребуется?

Она раскрыла ладонь и показала клубок пряжи с узелками. На этих узелках она сосредотачивала заклинания.

— Могу. Но не раньше, чем мы придумаем, как бежать с острова.

Неподалеку от них безумец принюхался к содержимому треснувшего кувшина.

— Эта посвежее, — воскликнул он, неся посуду к кругу камней перед хижиной. — Дождевая вода!

Набрав кучку плавника, он опустился на колени и начал высекать огонь. Мелкие оранжевые искры вылетели из-под кремня. Занялся трут.

Кремень и огниво озадачили Проктора. Если незнакомец — волшебник, почему он не вызвал огонь одним словом? Конечно, мастерство разных магов неодинаково, но тот, кто сумел создать потайной карман в реальности, наверняка обладает невероятной мощью.

Когда огонь разгорелся, безумец выпрямился.

— Так, а где я оставил листовой чай?

— Я знаю, кто ты. — Эзек заступил ему дорогу.

— Думаю, ты ошибаешься, — с вялой усмешкой ответил сумасшедший.

— Генри Эвери!

— Первый раз слышу это имя.

— Генри Эвери. Долговязый Бен, капитан «Воображения».

— Он умер много лет назад, — заявил безумец.

— Пропал без вести много лет назад, — поправил его Эзек. — Он исчез, и никто его больше не видел. Теперь я знаю, куда ты запропастился.

— Где-то тут у меня был чай, я точно помню… — пробормотал безумец, будто разговора с капером и не было.

Он пошел изучать содержимое глиняных мисок, которые стояли под камнями. Эзек повернулся к Деборе и Проктору.

— Генри Эвери! Держу пари, вы о нем слышали не больше, чем о капитане Эзеке Хопкинсе.

— Не слышал, — ответил Проктор.

Можно подумать, он обязан знать о каждом пирате, который когда-либо бороздил океан.

— А должны? — поинтересовалась Дебора.

Эзек укоризненно покачал головой и указал могучей рукой на полоумного оборванца, который кружил у скального выступа и нюхал разные черепки.

— Да, должны. Этот человек — величайший из пиратов, живших под нашим небом. Он научил капитана Кидда всему, что тот знал, и… Можно подумать, о капитане Кидде вы тоже не слышали?

— Я слышал, — сказал Проктор. Капитан Кидд был частью истории Новой Англии, любой мальчишка в Массачусетсе слышал о нем. — Одни утверждают, что он запрятал свои сокровища неподалеку от Бостона, другие — что на островах Наперстка.

— Капитан Кидд приплывал на острова Наперстка, — сказал Эзек. — Но не для того, чтобы зарыть свои сокровища, а чтобы вырыть клад Генри Эвери.

Заметив отблеск жадности на лице Эзека, Проктор обменялся взволнованным взглядом с Деборой. Если они рассчитывают убраться отсюда подобру-поздорову, то и одного сумасшедшего вполне достаточно. Он хотел прервать речь контрабандиста, но тот, начав рассказ, не собирался останавливаться.

— Генри Эвери — король пиратов. — О’Брайан шагал взад-вперед и взволнованно размахивал руками. — На «Воображении» он бороздил Индийский океан, там и наткнулся на судно императора Хиндустана, которое перевозило сокровища. Оно было огромным — шестьдесят орудий и четыреста солдат на палубе. Но Долговязый Бен, как прозвали его пираты, поставил «Воображение» борт о борт с ним и дал залп из своих пушек, а потом пошел на абордаж — самый кровавый абордаж, который когда-либо видел человек или сам дьявол. Капитан хиндустанского судна перетрусил и спрятался среди шлюх… — (Проктор вздрогнул при бранном слове, тревожась за Дебору, но она и бровью не повела.) — Когда люди Эвери захватили наконец судно, им досталась роскошная добыча — больше миллиона долларов в золоте и драгоценных камнях. Каждый из пиратов, кто выжил в бою, получил тысячу фунтов монетами и полный мешок рубинов, изумрудов и бриллиантов. — О’Брайан стукнул кулаком о ладонь. — Они стали богаче любого английского лорда. Собственно, в Англию большинство из них и направились, а там их арестовали. А все потому, что император Хиндустана нажаловался королю. Но Генри Эвери не угодил за решетку! У него хватало друзей в Массачусетсе и Коннектикуте, и он прибыл сюда, где всегда ценилась свобода. А потом исчез.

— Женщины… — проговорила Дебора.

— Что? — Ее слова, казалось, сбили О’Брайана с толку.

— Ну, шлюхи. Что с ними сталось?

— А вы как думаете? Пираты забрали их с собой для развлечений. Конечно, кроме тех, кого убили сразу, и тех, кто наложил на себя руки. — Эзек понял, что наговорил лишнего, и запнулся. — Прошу прощения, мисс… Я не собирался…

— Чего не собирался? — спросил Проктор.

— Не собирался говорить так свободно, — ответила за Эзека Дебора. — Хотя у свободных людей свободное слово в чести, я права?

— Я хотел объяснить вам, — попытался сменить тему Эзек, — что этот человек — величайший из пиратов. Он захватил судно с сокровищами императора Хиндустана и всеми его женами. И он всегда выходил сухим из воды.

Проктор оглянулся на жалкого оборванца, шлепающего босиком по мокрым камням.

— Не похоже, что всегда.

Эзек поманил его.

— На пару слов, по-мужски…

— Пожалуйста, не стесняйтесь, — сказала Дебора. — Я знаю, какими… деликатными могут быть мужчины.

Проктор подошел к каперу.

— Попробуй отвлечь Эвери, — едва слышно прошептал О’Брайан. — Я хочу осмотреть тот остров, что побольше. Нам нужна лодка — вдруг там что-нибудь найдется.

— Попробую, — кивнул Проктор.

— Идите сюда! — бодро прокричал безумец.

Молодой человек увидел, что Эвери стоит, держа в руках деревянную тарелку.


Они собрались вокруг костра.

— Мне нечасто попадается свежий чайный лист, — сказал сумасшедший, бросая листья в кипящую воду. — Вот и приходится довольствоваться сушеным. Дадим ему чуть-чуть настояться.

Дебора устроилась на камне рядом с ним. Проктор выбрал себе такое место, чтобы безумец, глядя на него, невольно отворачивался от мраморного дворца.

— Вы… — начала девушка.

— Что — я?

— Вы тот самый, о ком говорил наш спутник? Генри Эвери, пиратский капитан?

— Я несчастный грешник, — покачал он головой. — Человек, которому был предоставлен очень долгий срок, чтобы раскаяться в некоторых… опрометчивых поступках.

— Не ваше ли судно мы замечали последнее время среди островов Наперстка? — вмешался Проктор. — Вы можете поднять паруса и отвезти нас туда?

— А как ты думаешь, если бы я мог уплыть, стал бы торчать здесь? — Эвери суетливо помешивал чай в кувшине, но в глаза старался не смотреть.

— Грешник, конечно, не мог бы, — заметила Дебора. — А вот человек, который раскаялся…

— Я же сказал, что грешник, а не святой, — резко прервал ее Эвери и ушел в лачугу.

Вернулся он с длинной трубкой — Проктор не видел таких у знакомых курильщиков табака. Эвери взял в зубы мундштук, пососал, а потом с силой швырнул трубку на камни.

— Без толку! С тех пор как кончился опий, все без толку!

Голос его дрожал.

Части головоломки сложились. Эвери не был волшебником. На нем лежало проклятие. Проклятие за все злодеяния, за его пиратство. Он мог вывести корабль в реальный мир, но лишь на краткий миг, словно в насмешку.

— Вы можете поднять паруса и появиться в нашем мире, — сказал молодой человек. — В мире живых людей. Вот почему ваше судно так часто замечали среди островов. Но остаться там вы не в силах. Вас затягивает обратно точно так же, как затянуло в туман нашу лодку. Именно поэтому вас не могли найти.

— Вполне возможно, — спокойно ответил Эвери.

После этих слов он сразу показался Проктору несчастным и жалким. Достав четыре надколотые чашки, безумец наполнил их слабо подкрашенной горячей водой из кувшина.

— Не желаете чая? К моему стыду, не могу предложить ни сливок, ни сахара.

Проктор принял из его рук чашку и, стараясь не передернуться от отвращения, пригубил. Мутноватая водичка и вкус имела помойный. Дебора, заметив его гримасу, сразу отставила чашку.

— Так что же с вами случилось? — спросил молодой человек.

— Я слышал, что рассказывал ваш друг. По большей части это правда. Неподалеку от берегов Малабара мы напали на мусульманское судно. Оно плыло в Мекку, его снарядил Великий могол, чтобы отправить дары имаму. Также на нем совершали паломничество все жены и наложницы могола. Грузовой трюм там был — сплошная сокровищница. Груды золотых монет, россыпи драгоценных камней, штуки тончайшего шелка, брикеты чистейшего опия. — Он нервно облизнулся. — Но нам и этого показалось мало. Когда жадность охватывает человека, когда жадность охватывает толпу людей, никакой добычи не хватит. Мы пытали всех моряков и жен… — Он кинул взгляд на Дебору. — Мы пытали всех моряков, одного за другим, — хотели знать, где еще спрятаны сокровища. Тридцать дней кряду терзали их, вынуждая открыть все тайны до единой, отдать даже мелочь, припрятанную на черный день. И вот на тридцатый день мы нашли величайшую ценность — волшебника Великого могола. — Эвери помолчал. — Он выдал свои тайны, но они обернулись проклятием. — Безумец воздел руки. — И вот теперь я здесь. Вы слышали поговорку «поймать тигра за хвост»? Поймав его, нельзя разжимать рук, иначе… Эй! Вашему другу не надо так играть со смертью! — Эвери вскочил на ноги.

О’Брайан раскачивался на веревочном мосту на полпути к острову с беломраморным дворцом.

— Он наш спутник, но не друг, — возразил молодой человек.

Но Эвери не слышал его. Он сбежал к береговой линии и принялся звать Эзека.

Дебора подошла к Проктору.

— Эвери — дурной человек, сотворивший множество злодеяний, — проговорил тот. — Думаю, он многое нам не рассказал. Особенно о женах Великого могола.

— Знаю, — ответила Дебора. — Но его должен судить Бог, а не мы.

— А если Эзек не ошибся и это ад? — высказал ужасную догадку Проктор.

— Думаешь, мне такая мысль в голову не приходила?

— Если это ад… и даже если нет… — Он тотчас пожалел о словах, которые сорвались с языка. Но, зная, что их уже не вернуть, решил выпустить на свободу и остальные. — Я хочу знать… — Все же Проктор не рискнул спросить «Любишь ли ты меня?». — Есть ли у тебя хоть какое-то чувство ко мне?

Дебора отошла в сторону. Ее лицо представляло собой целую книгу чувств, но Проктору не хватало умения читать их. Она выросла в краю, где ведьм убивали, а потому умела хранить тайны и скрывать мысли. Упрекать за это девушку он не мог. Но хотел знать правду.

Глянув Проктору в лицо, она поняла, что ему нужна какая-то подсказка. Слово или знак. Вернувшись, Дебора прикоснулась к его запястью.

— Спроси еще раз, когда выберемся, где бы мы ни оказались. А до тех пор разговор не имеет смысла.

Эвери, жалкий оборванец, изнуренный многолетним вынужденным затворничеством, бегал по краю острова и кричал на О’Брайана.

— Ну, не знаю, — ответил Проктор. — Если убежать не удастся, то, возможно, в этом разговоре смысла все-таки будет больше. Эзек сказал, что хочет поискать на большом острове лодку.

— У нас есть даже не лодка, а корабль. — Дебора указала на «Воображение». — Может быть, проклятие удерживает здесь только Эвери, а не судно? Если поднимемся на борт без Эвери, управишься с парусами?

— Даже если управлюсь, как нам пробраться через эти коварные проливы? Как разрушить заклинание, что гонит все суда на скалы? Как открыть двери обратно в наш мир?

— Я уже обдумываю заклинание, — ответила Дебора.

— А какие слова ты намерена использовать? — Он напряг разум в попытке помочь. — Предлагаю Иова. «Отворялись ли для тебя врата смерти, и видел ли ты врата тени смертной?»[3]

— Слишком любишь Ветхий Завет.

— А ты чего ждала? Меня воспитывали пуритане.

— Я думаю, это не ад и мы не мертвы. Поэтому в голову приходит кое-что из Деяний Апостолов: «Но Ангел Господень ночью отворил двери темницы и, выведя их, сказал…»[4]

Голос Эвери повысился настолько, что достиг их слуха.

— Я последний раз предупреждаю! — кричал он с пеной на губах, как на гребнях волн. — Если не вернешься, где угодно тебя найду и вырежу твое растреклятое сердце!

Эзек стоял на берегу большого острова, держа у бедра пистолет. Дуло смотрело прямо на Эвери.

— Только попробуй, ходячий мертвец, и я закончу работенку, с которой не справилось время. У тебя нет никакого права на сокровище, к которому ты не сумел подобраться за сотню лет!

Он повернулся и зашагал к дворцу. Эвери, издав вопль слепой неистовой ярости, зажал нож в зубах и полез на канатный мост. О’Брайан расхохотался и припустил бегом.

— Ты в самом деле считаешь, что нам понадобится Эзек? — спросила Дебора.

Проктор глянул на дряхлый корабль с хитросплетением реев, мачт и парусов.

— Похоже, без него не обойтись.

— Тогда стоит пойти и помочь ему. Коль уж помочь сразу двоим не получается.

Эвери уже достиг противоположного берега, проворно спрыгнул на камни и побежал по следам Эзека к мраморному дворцу. Проктор поправил томагавк на поясе, поплевал на ладони и взялся за канат.

Наступив обеими ногами на веревку, Проктор почувствовал, как она просела под его тяжестью.

Этот мост оказался гораздо длиннее, чем между кораблем и островом, где жил Эвери, и провисшие канаты окунали Проктора в волны до пояса. Добравшись наконец до берега, он увидел две цепочки мокрых следов. Отпечатки тяжелых сапог О'Брайана сопровождались неровными отметинами, которые оставили босые ступни безумца Эвери, но оба следа сходились под сводчатой дверью мраморного дворца.

Проктор, прежде чем войти, ненадолго задержался.

Здание выглядело каким-то неправильным. Вблизи работа по камню вовсе не казалась мастерской, а мелкие резные украшения расплывались, делались нечеткими всякий раз, когда он пытался на них сосредоточиться. Кроме того, сам дворец был меньше, чем подобного рода сооружения, если довериться опыту. Больше похоже на мавзолей. Шпиль на куполе венчала двурогая луна. Настоящая луна, тоже полумесяц, висела в небе позади Проктора. Он осознал, что за время его пребывания здесь ночное светило не сдвинулось ни на волосок.

Чем быстрее они с Деборой уберутся отсюда, тем лучше.

— Эзек! Эвери! — прокричал он. — Вернитесь! Давайте спокойно все обсудим!

В ответ он услышал только далекие голоса. Будто бы двое спорили в конце длинного коридора. Оглянувшись на Дебору и ослабив ременную петлю на томагавке, Проктор шагнул через порог.

Ни факелов, ни свечей, ни других светильников он не заметил, но широкий коридор был залит холодным светом, исходящим из мраморных стен. Снаружи дворец выглядел не слишком большим, примерно как Старая Северная церковь в Бостоне, а коридор все тянулся и тянулся. Впереди он казался прямым, но если Проктор оглядывался, то видел повороты и изгибы.

Пренебрегая боковыми дверьми и ответвлениями, молодой человек спешил на голоса, которые доносились из глубины здания, пока не наткнулся на перекресток. За углом раздался кашель.

— Эзек, это вы? — Проктор свернул на звук. — Отзовитесь…

Слова застыли у него на языке, когда впереди раскрылся новый зал.

Тигр шагнул к нему, роняя капли воды с усов. Зверь с любопытством смотрел на Проктора большими желто-карими глазами, проникая взглядом в самую душу. Потом вытянул шею и лизнул засохшую кровь на порезанном запястье.

Едва шершавый язык коснулся голой кожи, Проктор развернулся и стремглав кинулся в другой зал. Он нырнул в первую попавшуюся боковую дверь, распахнувшуюся под его напором, и взбежал по узкой лестнице, перепрыгивая через три ступеньки зараз. Обернувшись, увидел скользящую по стене тень, услышал шаги мягких лап и помчался очертя голову, больше не глядя по сторонам. Здесь коридоры были уже темнее, с множеством ответвлений; некоторые заканчивались тупиками. Свернув в третий из коридоров, Проктор забился в угол и вытащил из-за пояса томагавк. Выставив оружие перед собой, он напрягся в ожидании атаки, которая могла начаться в любой миг.

Спустя некоторое время паника улеглась, и он перевел дыхание.

Проктор понял, что заблудился. Переступив с ноги на ногу, он услышал, как в сапогах хлюпает вода. А потом — журчание, сперва показавшееся громким, как боевой горн. Вот оно, возможное спасение! Молодой человек склонился, чтобы проследить за направлением сбегающих капель, надеясь, что они укажут на выход.

Надежда растаяла, словно роса на солнце. Пол выглядел ненастоящим, напоминая призрачный слепок некогда бывшего здесь перекрытия. Капли не собирались в ручеек, даже не скапливались лужей в углу. Камень поглощал их подобно тому, как песок впитывает воду.

Проктор постоял, опасливо вглядываясь в темные закоулки. Затем медленно двинулся вперед, на каждом пересечении коридоров выбирая более широкий. Он искал лестницу, которая привела бы его на первый этаж. Но лабиринт оказался ему не по зубам. Проктор снова попал в узкий коридор, который заканчивался арочной дверью. Когда он оглянулся, прочие ответвления и двери исчезли.

Он задумался, что бы использовать для заклинания, но на память пришли только слова из Первой книги Самуила: «И пропали ослицы у Киса, отца Саулова…»[5]

Возможно, перед ним открылся единственный путь к спасению. На цыпочках, настолько тихо, насколько позволяла промокшая обувь, он подошел к порогу, чуть помедлил и заглянул в следующую комнату.

Перед окном, выходящим на восток, стоял, низко опустив голову, некто коленопреклоненный, закутанный в темные одеяния, которые скрывали очертания тела.

— Алаахумма баарик ’ала Мухаммадин ва ’алаа али Мухаммадин. — Голос, явно женский, произносил слова на незнакомом Проктору языке. — Кама бааракта ’алаа Ибраахима ва ’алаа али Ибраахима. Иннака хаммедун Маджид. — Она повернула голову направо. — Ас Салааму ’алаикум ва рабматулаах. — Обернулась налево. — Ас Салааму ’ала…

Заметив Проктора, она вздрогнула. Молодой человек поднял руки, желая показать мирные намерения.

Вот только в одной из них была стиснута рукоять томагавка.

Он поскорее засунул оружие за пояс.

— …Икум ва рабматулаах, — завершила фразу женщина.

Сложив ладони чашей перед грудью, она быстро забормотала слышные только ей одной слова. Проктор догадался, что это одна из женщин, похищенных Эвери. Когда Эзек назвал их шлюхами, молодой человек вообразил себе дикарок, которые выставляли напоказ едва прикрытые полупрозрачными одеждами прелести. Но сейчас он увидел перед собой особу, напоминавшую набожную мать семейства или даже католическую монахиню. Первым побуждением было заговорить с ней, но что-то подсказало Проктору: женщину лучше не прерывать. Наконец она провела ладонями по лицу, встала и повернулась к гостю. Несмотря на темную кожу, черты ее лица были изящными до совершенства. Янтарные глаза смотрели задумчиво и вместе с тем бесстрашно.

— Наверное, ты весьма скромный и добросердечный юноша, если сумел найти меня в путанице коридоров, — проговорила она на ломаном английском. — За все эти годы никому не удавалось меня разыскать.

— Признаться, я шел не разбирая дороги, — сказал Проктор.

— Вот и объяснение. Иначе никогда не достиг бы цели.

— Вы знаете, где выход?

— Само собой. Ведь для этого ты и явился — увезти меня отсюда. Но нам нужно поторопиться.

Она решительно прошла мимо Проктора, и ему ничего не оставалось, как поспешить следом. В голове роились вопросы.

Но вскоре они исчезли сами собой. Коридоры, которые прежде кружили и видоизменялись, стали прямыми и постоянными. Немного замедлившись, женщина прижала палец к губам.

— Перед уходом нужно кое-куда заглянуть, — поговорила она тихонько. — Здесь бродят опасные люди — постараемся же, чтобы нас не заметили.

Противоречащие друг другу доводы столкнулись в голове Проктора. С одной стороны, они с Деборой по-прежнему нуждались в Эзеке для побега. Но с другой стороны, несчастная женщина не желала встречаться с пиратом и контрабандистом, и он чувствовал, что обязан помочь ей.

Она провела Проктора по узкой лестнице в зал, похожий на неф старинной церкви. Вдоль стен выстроились искусно вырезанные арки. Второй ярус состоял из балконов. Посередине стоял пустой сундук, который Проктор сперва принял за алтарь, но потом заметил сорванную и отброшенную в сторону крышку. На полу вокруг него высились груды сокровищ. Рулоны шелка всевозможных расцветок, серебряные блюда и статуэтки, бочонки с монетами и драгоценными камнями подпирали стены. Многие были разбиты или опустошены, их содержимое рассыпалось по полу.

В руке женщины появился мешочек на длинном шнурке. Она развязала горловину и принялась наполнять золотом и самоцветами.

Проктор почувствовал легкий зуд на затылке. Что-то пошло не так.

— Вы уверены… — начал он.

Ревущая тень промелькнула над головой, а потом тяжелый удар в плечо свалил молодого человека на пол. Первой мыслью было — тиф спрыгнул с балкона. Но, заметив поднимающегося на ноги Эзека, Проктор понял, что ошибся.

— Сокровище мое! — заявил О’Брайан. — И шлюха Эвери тоже!

В руке Эзека блеснул нож. Проктор не ожидал стремительного движения, которым контрабандист попытался перерезать ему горло. Он успел отклониться в последний миг, и острое лезвие вспороло щеку. Мгновение спустя кулак здоровяка врезался в челюсть Проктора, повторно отправив его на пол.

— Ну, берегись, будь ты проклят! — прорычал Эзек. — Я разделаюсь с тобой в два счета!

Но Проктор не собирался погибать без сопротивления. Левой рукой нашарил томагавк, но оружие застряло за поясом, когда он откатывался от Эзека. Правая рука тоже не бездействовала, но под нее попался лишь рулон шелковой ткани. Все же лучше, чем ничего. Он хлестнул с размаху в тот самый миг, когда О’Брайан вновь попытался проткнуть его. Нож застрял в ткани; крутанув рулон, Проктор вырвал оружие из ладони Эзека и накинул размотавшийся шелк ему на голову, пытаясь запутать противника и сковать движения. В ответ О’Брайан швырнул ему в лицо горстку золотых монет и вскочил на ноги, вновь готовый к драке.

Но у Проктора в руке уже был томагавк. От первого удара Эзек прикрылся предплечьем, зато второй расколол череп контрабандиста и застрял, как колун в сырой колоде. Падая, О’Брайан вывернул своей тяжестью рукоять из ладони Проктора.

Молодого человека била дрожь. Внезапная схватка, саднящий порез на лице и, главное, осознание того, что он убил человека, которого знал.

— Он вынудил тебя, — сказала женщина, надевая шнурок на шею и пряча мешочек в складках балахона.

— Он был нужен нам, чтобы справиться с парусами, — вздохнул Проктор.

— Теперь уже не нужен. Достаточно отвязать судно и отплыть. Следуй за мной.

— Погодите, — попросил он.

Чтобы высвободить томагавк, пришлось наступить на лицо Эзека. Проктор обтер топорик куском шелка и сунул за пояс.

— Теперь я готов.

Вскоре они покинули дворец и по каменистой осыпи направились к веревочному мосту. Дебора нетерпеливо вскочила на ноги.

— Все в порядке? — прокричала она. — Тебя долго не было.

— Все хорошо! — отозвался Проктор. — Это…

— Я жена Великого могола, — мягко вмешалась женщина.

— …друг, — закончил молодой волшебник. А ее спросил: — Вы сможете пройти по канатам?

— Смогу, — кивнула она, шагнув на мост с определенной сноровкой.

Проктор понаблюдал за ней, а потом обернулся. В окне верхнего этажа, над балконом, как будто промелькнуло лицо. Вряд ли Эвери позволит своей добыче уйти просто так. Слишком много сил он потратил, чтобы удержать ее здесь.

Когда женщина добралась до середины моста, Проктор последовал за ней. Он передвигался быстрее и почти догнал ее, но тут позади раздался крик Эвери:

— Она тебе не достанется!

Молодой человек только собрался все объяснить, как прогремел выстрел и мимо просвистела пуля. Жена могола охнула и навалилась на веревку.

Эвери стоял на берегу с пистолетом Эзека в руке.

— Скорее! — воскликнул Проктор. — Пока он не перезарядил или не погнался за нами.

— Я не… знаю… смогу ли… — проговорила женщина.

По ее одежде расползалось темное пятно. Вдруг пальцы соскользнули с веревки, и она упала в воду.

Проктор прыгнул за ней. Вода оказалась гораздо холоднее, чем он ожидал, и сразу хлынула в рот. Потеряв несколько мгновений, выплевывая соленую влагу и пытаясь вдохнуть побольше воздуха, он посмотрел по сторонам и увидел ее балахон. Подплыв, вцепился в одежду, но, когда попытался обхватить раненую, обнаружил, что та исчезла. Тяжесть мокрой ткани он спутал с весом тела.

— Проктор! — Тревожный голос Деборы привлек его внимание.

Ее вытянутая рука указывала на пролив. Там на волнах мелькала полосатая шкура тигра.

Молодой человек покрутил головой в последней безнадежной попытке отыскать жену могола, а потом изо всех сил поплыл к берегу. Оглядываясь, он видел, что хищник не отстает. Руки и ноги оцепенели от холода, и, лишь ударившись коленом о камень, Проктор понял, что сумел выбраться. Соскальзывая и спотыкаясь, он полез на валуны. Дебора, вцепившись в ворот его куртки, помогала в меру сил.

Но все равно скорости им не хватало. Тигр с плеском выскочил из волн всего в нескольких ярдах.

Проктор, схватив Дебору за руку, заговорил, едва слыша себя из-за стука зубов:

— Жена могола…

Время вышло. Зверь, покинув море, карабкался по камням за его спиной. Проктор развернулся, берясь за томагавк. Если схватить тигра за загривок, а потом ослепить его… Лишь бы дать Деборе шанс на спасение…

По полосатой шкуре хищника текла кровь из раны на боку.

Он шагнул к Проктору, который потянулся, чтобы задержать зверя.

Рука провалилась в пустоту…

…Тигр превратился в обнаженную женщину, дрожащую от холода, с искаженным страданием лицом. Она, тяжело дыша, упала у ног Проктора.

— Жена могола — колдунья могола, — догадалась Дебора.


Спасаясь от утреннего промозглого тумана, Дебора накинула тяжелый плащ. Теперь она быстро сбросила его и закутала женщину.

Проктор чувствовал себя слабоумным, который только сейчас осознал самые очевидные вещи, заметные невооруженным глазом. Жена могола оказалась колдуньей могола. Эвери похитил ее и притащил сюда, в «карман» мира, чтобы пытать. Она выстроила себе дворец-лабиринт, где могла скрываться от пирата. Но время от времени ей приходилось покидать стены убежища, и тогда она принимала облик, который позволял защищаться.

И вот теперь Эвери гнался за ней, перебираясь по канатному мосту.

Томагавк сам скользнул в ладонь Проктора. Вскочив, он рубанул по узлу, которым веревки крепились к кольям. Сталь зазвенела о крепкую деревяшку, ей вторил яростный вопль старого пирата. А Проктор рубил и рубил.

Наконец верхний канат лопнул. Эвери свалился в волны.

Но Проктор не унимался, пока и нижний канат не скрылся в воде.

— Он не слишком хорошо плавает, — сказала жена могола. Дебора обнимала ее, сомкнув руки поверх плаща. — Нам нужно поторопиться, чтобы освободить корабль.

— Позвольте осмотреть вашу рану, — попросила Дебора.

— Потом, на палубе, — ответила женщина. Она глянула на Проктора. — Я слишком спешила. Ты появился за моим левым плечом, а не за правым. Дурной знак. Но я пробыла здесь так долго…

Попытавшись встать без посторонней помощи, она упала. Проктор подхватил на руки поразительно легкое тело.

Эвери барахтался на мелководье у берега дальнего острова.

— Ты не имеешь права на нее! Слышишь? Она моя!

— Пожалуйста, — произнесла женщина дрожащим голосом, — помогите мне взойти на корабль. Я так хочу вновь увидеть свет…

— Можете покрепче обнять меня за шею? — спросил Проктор.

— Могу, — ответила она с мрачной решимостью.

— Тогда я перенесу вас на корабль. Дебора?

— Я пойду первой.

— Отлично. Не хочу, чтобы ты была здесь, если он все-таки выберется на берег.

Дебора поднялась по склону и быстро перебралась на судно. Проктор двигался не спеша, одной рукой придерживая раненую женщину, а второй перехватывая веревку. Так они оказались на палубе дряхлого корабля. Отсюда был виден костяной остров. Воображение так и рисовало тигра поверх груды останков.

— Мне очень жаль, — вздохнула жена могола. — Я всего-навсего пыталась отпугнуть вас. Это кости тех, кого убил Эвери. Там вся его команда, люди, угодившие в ловушку вместе с судами. Пират избавлялся от них за ненадобностью. И еще ему нравилось притворяться, будто он пытается спасти людей, а потом наблюдать за крушением… — Она охнула от боли.

— Это место — ваша работа или его? — спросила Дебора, развернув плащ и осматривая рану.

Девушка ничего не сказала, но Проктор смог прочитать озабоченность на ее лице.

— Дворец — вот моя работа. Это и крепость, и дом. Я создала его таким в память о Тадж-Махале, который построил шах Джа-хан во имя своей любви к Мумтаз. Я создала его таким в память о любимом супруге, потерянном мною навеки. — Она подняла голову, ее кожа казалась пепельной. — Все остальное создал Эвери однажды ночью, чтобы удержать меня. С тех пор ночь поселилась здесь навеки, мы оказались заключены вне времени и мира. Я учила его. Я научила его всему, что знала, потому что была слишком слаба и боялась смерти… — Последние слова вырвались с рыданием.

— Вы сделали то, что должны были сделать. — Дебора погладила ее по щеке.

— Как нам сбежать? — спросил Проктор, оглядываясь на остров.

— Просто разверните корабль по течению, — ответила жена могола. — Он сам захочет вернуться в нужное место.

Проктор подошел к якорному клюзу. Вначале поискал, чем бы поднять якорь, а потом решил, что проще перерубить канат. Но старая толстая веревка с трудом поддавалась томагавку.

Что-то ткнулось в борт судна, а потом послышался скрежет когтей.

Проктор удвоил усилия, но веревка оказалась крепка.

Сперва над бортом появилась широкая черная лапа, за ней — вторая. А вот и морда пантеры с прижатыми ушами.

Жена могола заговорила нараспев на непонятном языке, но ее заклинание не подействовало.

Пантера выскочила на палубу и отряхнулась, окутавшись тучей водяной пыли. Ребра зверя вздымались и опадали — видимо, хищника утомил дальний заплыв.

Это был Эвери.

Проктор не мог с уверенностью сказать, как он догадался. Почувствовал, и все. Что-то неуловимое в тяжелом дыхании, в усталости… Вот кто нагромоздил кости убитых людей на острове кораблекрушений. Молодой человек рубанул томагавком изо всех сил.

Рычащая пантера приближалась.

Якорный канат наконец-то лопнул, корабль дернулся так неистово, что все, кто был на палубе, едва не упали. Когда конец веревки скользил по доскам, увлекаемый весом якоря, Проктор проговорил:

— Не стесняйся, пусти длиннее верви твои и утверди колья твои…

Веревка проскочила в клюз и исчезла. Пантера присела на задние лапы, готовясь к прыжку.

Выпуская заклинание, Проктор повел в воздухе рукой, будто бы вязал узел.

Скользнув над бортом судна, удлинившийся канат захлестнулся вокруг когтистой лапы и завязался узлом. Пантера кинулась на Проктора…

…и осталась на месте.

Корабль плыл, влекомый течением, якорь же лежал на дне. Пантеру протащило по палубе. Она ревела, пыталась перегрызть веревку, царапала доски. А когда скорость «Воображения» возросла, Эвери превратился обратно в человека, но опоздал на кратчайшее мгновение. Голый пират врезался в борт, перелетел через него, вцепился в деревянный брус.

— Я не отпущу вас ни за что! — орал он. — Я не отпущу вас ни за что!

Кусок планширя оторвался и остался у него в руках.

Проктор подбежал к борту. Вода, хлынувшая в открытый рот Эвери, заглушила крик, а потом тишина и тьма поглотили старого душегуба.

— Корабль плывет, — спокойно произнесла Дебора, обращаясь к жене могола.

Та кивнула и произнесла:

— Марайа ал-бахрейни яалтакьяни…

— Воспользуйся моей силой, — обняла ее Дебора.

— Марайа ал-бахрейни яалтакьяни, — повторила колдунья, делая долгие паузы между словами. — Ты понимаешь? Два моря, что текут свободно, встречаются в одном месте.

— Понимаю, — кивнула девушка.

На взгляд Проктора, Дебора весьма преуспела в мастерстве создания магических кругов и разделения силы. В светлеющем небе блекли звезды и луна. Казалось, что ночь стремительно сменяется белым днем. Туман над океаном развеялся. Наступил ясный солнечный день, наполненный криками чаек, плеском волн, запахом соли.

— Как же давно я не видела солнечного света, — прошептала жена могола. Она сняла мешочек с шеи и вручила его Деборе. — Этого должно было хватить на мое возвращение домой.

— Я не возьму, — попыталась отказаться Дебора.

Но женщина решительно накинула на нее шнурок.

— Но теперь уже не понадобится.

— Не говорите так…

— Я в полном покое. — Голос женщины упал почти до шепота. — Он столь сладок…

— Как вас зовут? — Дебора сжала шнурок в кулаке. — Мы запомним ваше имя.

Но ответ канул в вечность. Лицо женщины повернулось к солнцу, купаясь в мягком и теплом свете.

Палуба под ногами задрожала и накренилась. Оглядевшись, Проктор понял, что они уходят под воду.

— Дебора…

Она стояла на коленях, баюкая в объятиях мертвую женщину, и слезы бежали по щекам.

— Не сейчас…

— Дебора, корабль тонет.

Он не просто тонул. Где-то в трюме раздался громкий треск. Борта раскалывались, палубные доски расползались. Переломилась пополам мачта. Проктор обхватил Дебору и потащил ее подальше от опасности. Им удалось избежать падающих реев и парусов.

— Спаси… — начала она, но, не договорив, выскользнула из рук Проктора.

Судно уже переворачивалось. Проктор катился по палубе за Деборой, а за ними гналась лавина перепутанного такелажа. Молодой человек успел хорошенько вдохнуть, а потом нырнул. К счастью, обломки так и не догнали его.

Он ушел глубоко под воду и, выныривая, думал, что легкие разорвутся, но продолжал бить руками и ногами, поднимаясь наверх. Вынырнул на поверхность, втянул живительный воздух и закружился на месте, высматривая Дебору. Она плавала неподалеку.

В несколько гребков Проктор приблизился к девушке.

— Хватайся за меня, — крикнул он. — Я не отпу…

Слова, которые совсем недавно выкрикивал Эвери, замерли на его губах.

Но у Деборы не было подобных предубеждений.

— Я не отпущу тебя ни за что, — сказала она.

На душе у Проктора потеплело, и он поплыл, преодолевая волны, к обломку мачты, в которую и вцепились потерпевшие кораблекрушение. Вдалеке виднелся парус — возможно, то судно, с которым они условились о встрече, отправляясь утром с Эзеком на поиски. Нужно продержаться совсем немного. Но Дебора выглядела подавленной.

— Теперь мы знаем, что нет никого британского корабля-разведчика, — сказал Проктор, начиная дрожать от холода. — Больше не будут пропадать в тумане суда, не будут погибать люди от рук Эвери…

Дебора неохотно кивнула, а потом вытащила из воды висевший на шее мешочек.

— И у нас есть это.

В голове Проктора тут же промелькнула тысяча способов с пользой потратить эти ценности. Например, купить оружие для борьбы за независимость.

— На них мы можем построить настоящую школу для женщин с волшебным даром, — сказала Дебора, улыбаясь. — Чтобы они безбоязненно постигали магическое искусство и не прятались от людей.

— Я помогу тебе всем, чем смогу, — не раздумывая, ответил Проктор.

перевод В. Русанова

Раджан Ханна КАРТЕЖНИК

Раджан Ханна — писатель, живущий в Нью-Йорке, в Бруклине. Его рассказы выходили в журналах «Shimmer Magazine», «Greatest Uncommon Denominator» и «Steampunk Tales», в антологиях «Shadows of the Emerald City», «Dreams of Decadence», «The Year’s Best Fantasy & Horror». Он пишет множество статей для сайта увлеченных компьютерщиков Tor.com и для сайта FermentedAdventures.com — о вине, пиве и прочих спиртных напитках. Кроме того, он озвучивал книги для подкастов «Pod Castle» и «Starship Sofa», а также посещал писательский семинар «Кларион». Больше о нем вы можете узнать на сайте www. rajankhanna.com.

Следующий сюжет переносит нас на американский Юг, в край речных пароходов, мутной воды и игроков в карты.

И карточные фокусы, и предсказание будущего, и постройка карточных домиков — все это более поздние изобретения, но различные игры — и простые, и сложные — существуют давно, и именно для них были придуманы карты. Когда-то они принадлежали богачам и знати — каждая колода рисовалась по индивидуальному заказу, как знак высокого положения. В мире Квентина Кеттерли обладание колодой карт наделяет человека колдовской силой.

Квентин — игрок с совершенно необычной колодой и жгучим желанием мести. Но, как поясняет автор, мы всегда имеем дело с ограничениями, в любом мире, где бы ни жили. В частности, выбор между служением себе и служением другим может быть довольно мучительным. Когда вы пойманы в сети мести, преданности и любви, любое неверное решение может привести к гибели.

Итак, мы представляем вам новый взгляд на волшебство, в котором один туз способен побить флеш-рояль. Конечно, если это тот самый решающий туз, пришедший как раз вовремя.

К тому времени, когда Квентин добрался до речного парохода, у него осталось тридцать семь карт, не считая двух джокеров. Его указательный палец скользил вдоль края колоды, надежно упрятанной в жилетный карман.

Он никогда не был стрелком и вообще не производил впечатление человека, умело обращающегося с оружием, однако когда-то носил на бедре нож. В то время карты значили для него не больше, чем женщины, его имущество и ожидаемое наследство.

Но эта колода… Потерю каждой карты он переживал тяжело. Восемь из них он утратил в процессе обучения — это были двойки и тройки. Двух лишился в Миссуле, когда его подловили с тузом — обычным тузом, понятное дело, — в рукаве. Еще одна спасла ему жизнь, когда он угодил под сель в горах. И наконец, в Одессе, штат Техас, он израсходовал три штуки, отбиваясь от разбойников.

Но все это не более чем предисловие. Вот к этому. К пароходу.

Сунув пальцы в карман, он достал бубновую семерку. Карта фосфорически светилась в руке, а потом исчезла, обратившись в дым. Квентин почувствовал, как призрачная пленка обволакивает его тело. Покинув укрытие за рощицей, он спустился по склону к сходням, которые вели на пароход.

Он чувствовал взгляды охранников, хоть и знал точно, что никто не смотрит на него. Можно было бы семеркой бубен убить их всех, но он предпочел невидимость. Волоски на шее Квентина шевелились при мысли, что стволы винтовок направлены в его сторону, а пальцы стрелков лежат на спусковых крючках.

Он пошел прямиком к маленькому гальюну посреди главной палубы, но не успел дойти, как гребное колесо сдвинулось с места, с ревом взбивая воду. Слегка наклонившись, судно понесло Роланда Кеттерли и его людей вниз по Миссисипи.

Квентин скользнул за дверь гальюна, притворив ее как можно медленнее и тише. Карта обеспечивала защиту от чужих глаз, но не скрывала звуков.

Он вынул две следующие карты — они лежали наверху колоды, точно там, где и были оставлены. В его пальцах бубновый и червонный валеты слегка изогнулись, как во время игры. С болью в душе Квентин лишался этих карт, особенно печалился по червонной масти, пригодной для исцеления. Но он должен быть уверен: применяемой силы хватит, чтобы ввести в заблуждение владельцев парохода.

Квентин бросил вниз обоих валетов, с трудом подавив стон. Его лицо застыло, уподобившись восковой маске. Бубновая масть вполне могла обеспечить изменение наружности, но не голос и манеру ходить, а без этого обмануть не получится. Вскоре сердце подтвердило: все тело подверглось внешней перемене. Хотя Квентин испытывал отвращение, принимая чужой облик, он не придумал лучшего способа свободно перемещаться на борту парохода.

Когда преображение полностью завершилось, он глянул в зеркало и поразился тому, насколько похож стал на Роланда Кеттерли — человека, которого собирался убить.


Квентин еще помнил большую игру в Тумстоуне. Ему везло как никогда, большинство жетонов возвышалось неровной горкой перед ним. А старик, против которого он играл, с каждой партией злился все пуще. Каждая ушедшая стопка жетонов повергала его все глубже в пучину уныния.

Пьяный от азарта, окруженный женщинами, Квентин хвастался напропалую, показывал карточные фокусы и фокусы с жетонами, заставляя их взлетать, танцевать на столе и исчезать. Красотки охали от восхищения и придвигались поближе. И с каждой похвальбой Квентина все сильнее перекашивало старика.

В конце концов молодой картежник выиграл почти все. Забрал деньги и поднялся в свой номер, оставив дверь открытой в надежде, что кто-нибудь из красоток захочет составить компанию. Но явился незваный гость. Старик.

— Что вам угодно? — спросил Квентин, подумав, что опрометчиво оставил нож рядом с умывальником.

— Мне нужны эти деньги, — ответил старик.

— Я честно их выиграл.

— Не спорю. Но я готов предложить кое-что взамен. Нечто более важное. Нечто более ценное.

— Что может быть важнее, чем деньги?

— Волшебство, — улыбнулся старик.


Поднимаясь по лестнице на верхнюю палубу, Квентин заставлял себя двигаться спокойно и не показывать тревогу. Он давно уяснил: собственные волнение и страх порой приносят больше вреда, чем внешние угрозы. В карточной игре и при показе фокусов ему удавалось обуздывать свои чувства, но то, что происходило сейчас, было чересчур сильным испытанием для нервов.

Шум гребного колеса заглушал болтовню матросов. В воздухе плыл дурманящий гнилостно-сладкий аромат Миссисипи.

На ступеньках он столкнулся с человеком из пароходной команды, который почтительно приподнял шляпу. Квентин ворчливо ответил голосом Роланда, копируя его манеры, которые в прошлом наблюдал много-много раз. Сердце у него учащенно забилось. Но человек прошел мимо, ни о чем не догадываясь.

Квентин надеялся отыскать Роланда на самой верхней палубе, в его апартаментах. Остальные помещения речного парохода, по обыкновению, сдавались за деньги — пассажирам и под перевозку грузов. Но верхняя палуба оставалась личной территорией Роланда, откуда он управлял своей империей. Империей, которая некогда принадлежала отцу Квентина.

Сдерживая дрожь в груди, Квентин поднялся на самый верх. Одна рука скользила вдоль поручней, а пальцы второй зависли наготове над жилетным карманом. Вдруг из каюты вышел бородатый мужчина в белой одежде.

— Ах, вот вы где, мистер Кеттерли! — воскликнул он. — Не могли бы уделить мне пару минут?

Квентин услышал, как стучит пульс в висках.

— Я очень тороплюсь, — ответил он голосом Роланда.

— Ну пожалуйста, — настаивал мужчина. — Речь идет о вашей супруге.

В жилах Квентина заледенела кровь.

— Хорошо, — кивнул он и следом за мужчиной вошел в каюту.

Там, на кровати, укрытая одеялом, лежала мать Квентина с покрытым испариной изнуренным лицом.


— Это очень старое искусство, — сказал старик. — Столь же старое, как и сами карты.

— Но почему именно карты?

— Потому что нужно фокусировать силу. Необходимо средство, чтобы сформировать ее. Я слыхал краем уха, что некоторые люди записывают на бумаге набор слов. Мы же пользуемся картами. Они подходят как нельзя лучше — масти и связанные с ними ранги. А еще их удобно носить с собой. Легко путешествовать.

— Мне кажется, в этом есть доля истины, — согласился Квентин.

— Ты обязан запомнить два основополагающих принципа, — продолжал старик. — Масть карты определяет ее воздействие — черви отвечают за волшебство, связанное с живыми телами, бубны очень полезны для манипуляций с деньгами, для отвода глаз, ну и тому подобное. Ранг карты определяет охват и мощь воздействия. Чем выше ранг, тем сильнее волшебство.

— Тогда почему, — нахмурился Квентин, — не использовать все время карты самого высокого ранга?

— А я разве не упоминал об этом? — злорадно ухмыльнулся старик. — Каждой картой ты можешь походить только раз в жизни.

— Что?

— Что слышал. Карты одноразовые. Израсходуешь колоду — новой не будет.

— Ну ладно. — Квентин уселся на деревянный стул. — Это лишь добавляет азарта игре.

— Что еще подсказать?

— Как я узнаю, для чего использовать каждую карту?

— А! Ты сам увидишь. — Старик нацелил на Квентина указательный палец. — Это очень похоже на фокус. Своего рода игра. Придется сделать ставку и надеяться, что угадал правильно. Через определенное время придет опыт.

— Но к тому времени я потеряю часть карт.

— Это правда, с которой не поспоришь.

Квентин посмотрел на колоду карт, лежащую перед ним.

— А как насчет джокеров? Их тоже можно брать в расчет?

— Конечно. — Старик расплылся в ухмылке. — Но джокеры неуправляемы.


Квентин смотрел на свою мать. Судя по прерывистому дыханию и изможденному виду, она сильно болела. Обычно она выглядела гораздо солиднее. Это когда еще была замужем за его отцом. Прежде чем связалась с Роландом Кеттерли.

Он взял сухую и почти бесплотную руку, легонько пожал ее.

— Как ее самочувствие? — спросил у доктора.

— Признаться, не слишком хорошее, — ответил тот, утерев взмокший лоб рукавом. — Болезнь прогрессирует. Она почти все время в горячке. Единственное, чем я могу облегчить ее страдания, это уколы морфия.

Усилием воли Квентин сдержал слезы. Он не мог позволить себе расплакаться глазами Роланда. Колода оттягивала карман. Пробежав пальцами по торцу, он нашел подходящую карту. Вытащил даму червей трясущимися пальцами. Эта карта могла исцелять. Он сжал покрепче разрисованный картон. Одна мысль — и заклинание сработает. Одна только мысль. Карта мелко дрожала, но не загоралась.

В конце концов Квентин вернул даму в колоду. Сейчас он в двух шагах от Роланда. И от одной карты может зависеть, победит он или погибнет.

К тому же, если подумать, его мать сама выбрала Роланда.

Квентин отвернулся от нее, позволив руке больной женщины упасть на одеяло.

— Делайте все, что в ваших силах, — сказал он врачу, а потом отправился на поиски Роланда.

Свою вину он искупит в огне и крови.


Квентин стер пот со лба. Он только что истратил свою первую карту. Двойка треф создала небольшой огонек и заставила его плясать в воздухе.

— Как я пойму, какой ранг карты надо использовать? Откуда узнаю, сколько времени продержится волшебство и что нужно делать, чтобы выполнить желание?

— Ты и не узнаешь, — покачал головой старик. — Это ведь карты, азартная игра. Иногда — блеф. Но подобно всему, чему научился в жизни, ты научишься раскрывать сущность карт, и тогда все будет получаться.

Подагрической рукой он протянул Квентину новую карту. Бубновую двойку.

— Еще попытка.

Квентин осторожно взял ее, не до конца уверенный, что понимает старика и его побуждения, хотя учился две недели — штудировал книги, рассматривал карты, запоминая историю каждой и связи между ними. Старик просил называть его Хойлом, но вряд ли это было настоящее имя.

Молодой человек взглянул на свою почти полную, но уже початую колоду, лежавшую на столе рубашкой вверх. Только что их было пятьдесят четыре. Теперь пятьдесят три.

— Сколько? — Он поднял глаза на старика.

— Что «сколько»?

— Сколько карт потеряли вы?

— Всего лишь пять. — Учитель моргнул и потупился.

Квентин успел заметить сожаление, мелькнувшее в глазах старика, но предпочел не задумываться. Его собственная колода почти полна, а когда он закончит обучение, то постарается найти Роланда.

И все-таки, используя следующую карту, вздрогнул, поскольку, пробуждая к жизни заклинание, лишался ее навеки. Бубны — масть иллюзий и обмана, поэтому Квентин создал в воображении образ старика, шагнувший к ним из зеркала. Несмотря на полную сосредоточенность, ему не удалось точно повторить облик живого человека. Иллюзия выглядела размытой и плоской, неестественной. Просто-напросто призрак.

— Что случилось? — спросил Квентин.

— Ты попытался сотворить заклинание, которое не по силам этому рангу карт, — пояснил старик, в то время как призрак рассеивался.

— Проклятье! — выругался Квентин. — Я только что потратил карту впустую. Не уверен, что мне хочется продолжать.

— Придется. Нужно привыкать к картам. Вообще-то, не все хотят учиться, некоторые выходят с полной колодой, отказываясь потратить впустую даже одну карту. Рано или поздно все они погибают. У них нет чувства карт. Искусство взвешивать шансы непростое, тебе еще предстоит его постичь. Ты же не садишься за карточный стол, чтобы противостоять опытным игрокам, пока не узнаешь все правила? Надо набираться опыта. Как отыскивать карту в колоде, в какой момент доставать ее и с какой целью ходить. Черт побери! А ведь мы еще не поговорили о том, как объединять воздействие карт!

Квентин вздохнул. Он прекрасно видел расклад старика. Все, чем они занимались, лишь преамбула. Значение имеет одно — магия карт позволит отомстить Роланду.

— Так все-таки, как обстоят дела с джокерами? Вы можете их чувствовать?

— Они непредсказуемы, — пожал плечами Хойл. — Нет ранга, нет определенного значения. Красного мы называем Мудрецом. А черного — Дураком.

Квентин привыкал к именам, которые игроки давали некоторым картам: например, туз пик — Карта Смерти, бубновый валет — Весельчак, король червей — Король Лжецов.

— На твоем месте я бы спрятал джокеров подальше, чтобы не испортили дело. Свои я засовываю в ботинки. Одного в левый, другого в правый. В случае чего, смогу их вытащить, но что-то мне подсказывает: вряд ли такая необходимость возникнет.

— А что вы можете сказать обо мне?

— Если не брать во внимание карточную игру, — поразмыслив, ответил Хойл, — то во всем остальном ты напоминаешь быка, увидевшего красную тряпку. Больше сказать нечего.

И он вынул следующую карту.


Не обращая внимания на встречных матросов, Квентин решительно приближался к верхней палубе, к внутренним покоям, где рассчитывал найти хозяина парохода. Достигнув двери, он дернул ручку на себя и едва не столкнулся с Роландом Кеттерли.

Несколько секунд они растерянно смотрели друг на друга. Когда же Квентин выхватил карту, Роланд заорал и отпрянул к стене. Несколько вооруженных револьверами мужчин появились рядом, как по волшебству.

Квентин кинулся к другой стене, подальше от двери, нашаривая в кармане новую карту. Дрожащими пальцами он достал девятку пик и создал вокруг себя защиту. Мгновение спустя та отразила град пуль, выпущенных в упор, и Квентин вздохнул с облегчением.

Пороховой дым с частыми вспышками мешал видеть, но он все же доставал карту за картой, пики и трефы, бубны и червы, и каждая оживала, вспыхивала, прежде чем падал один из стрелков. Квентин использовал все свои знания, которые мог припомнить, все виды воздействия, которым успел обучиться. Трефы для огня, бубны для земли, черви для воды, пики для воздуха. А потом уже другой ранг — трефы для воздействия на дух, черви для изменения тела. Карта за картой, карта за картой…

И каждый раз падал кто-то из людей. Но все время не те. Не Роланд Кеттерли.

Не дядя Квентина.


Присев около кровати старика, Квентин отер ему лоб чистой холстиной.

— Нужно, чтобы ты для меня кое-что сделал, — проговорил Хойл.

Молодой человек давно этого ждал. Сейчас старик попросит, чтобы ученик использовал для него карту червовой масти. Квентин много размышлял и решил, что дело того стоит. Как ни крути, это Хойл дал ему колоду.

— Продолжайте.

— У меня есть сын. Я очень давно его не видел. Мы… не слишком дружны. Эта так называемая жизнь не способствует добрым отношениям в семье.

— Вы хотите, чтобы я дал ему денег?

— Денег я ему даю достаточно, — покачал головой старик. — Речь о том, что на самом деле так долго удерживало меня на земле. Нет, я прошу, чтобы ты передал ему его собственную колоду.

— Что?

— Не хочу, чтобы он прожил такую же жизнь, как и я. Мальчик угодил в плохую историю, а рядом никого, кто мог бы его научить.

— Но я даже не представляю, как сделать колоду…

— Я уже сделал, — сказал старик. — Тебе остается только передать карты и показать, как они действуют.

— Хойл…

— Я не мог с ним встретиться, и теперь уж этого не случится никогда. Но ты-то можешь. Пожалуйста, скажи, что исполнишь мою просьбу.

Квентин вспомнил отца и свое позорное бегство из семейного дела. Теперь у него есть возможность помочь человеку, не связанному с фамильной империей. Не испорченному мерзостью Роланда.

— Хорошо, я согласен. Но вам не обязательно умирать. У меня есть карты, я могу подлечить вас.

— Я уже пробовал. — Хойл опять покачал головой. — Должно быть, Провидение решило, что моя жизнь прожита до конца. Я слишком слаб, изношен. Пора уходить. Просто сделай, о чем я прошу. Пожалуйста.

Уже попрощавшись со стариком, Квентин взял свежую, ярко раскрашенную колоду и упрятал поглубже в дорожный сундучок. Он знал наверняка: для него эти карты бесполезны. И твердо решил передать их по назначению.

Но вначале следовало заплатить по счетам.


Пороховая гарь забивала ноздри. Пол был устлан телами. Но внимание приковывала лишь дверь в конце комнаты — именно туда сбежал Роланд. Когда Квентин доставал новую карту, колода показалась слишком уж тонкой. Но он подобрался почти вплотную к врагу. Осуществленная месть стоит потери карт.

Согнув одну из них в пальцах, Квентин шагнул к двери и распахнул ее ударом ноги. Отдача дрожью отозвалась в голени и бедре. Мгновение он помедлил.

Никого.

А потом в дверном проеме возник широкий силуэт. Карта вспыхнула в руке Квентина, вперед устремились шесть сверкающих клинков. Молодой человек шагнул за ними следом, и улыбка искривила его губы.

Но его противник, высокий и тучный, стоял как ни в чем не бывало и тоже улыбался. В его пальцах веером развернулись карты.

Квентин выхватил очередную карту, рангом повыше — в магических поединках это очень важно. Дама червей. Очень сильная карта… Но вдруг он вспомнил о матери и замешкался.

Карта в руках громилы загорелась. Невидимые кулаки врезались в Квентина, отбрасывая его к стене. Он не мог пошевелиться. Не мог дотянуться до своих карт.

Громила приближался. За его спиной восседавший в роскошном кресле Роланд закинул ногу за ногу.

— У вас тоже есть карты, — хмуро проговорил Квентин.

— Думал, ты один такой? — улыбнулся второй картежник.

Квентин скрипнул зубами.

— Конечно, моя колода сейчас похудела, — продолжал громила. — Но игра есть игра. Чем больше пользуешься магией, тем тоньше колода. Но только последний болван станет радоваться этому. — Он снова улыбнулся, и Квентину захотелось изо всех сил врезать кулаком в прокуренные зубы. Но невидимые путы сковывали движения.

Громила вынул окурок сигары из кармана и щелкнул медной зажигалкой. Затлел алый огонек.

— Он в ваших руках, Кеттерли.

Роланд двинулся вперед и остановился в нескольких шагах от Квентина. Дядя слегка состарился, похудел, но спину держал ровно.

— Значит, ты явился за моей жизнью, — сказал Роланд. — Признаться, не думал, что ты на это способен. Я всегда считал тебя таким же беззубым ничтожеством, как и твой отец.

— Лучше быть беззубым ничтожеством, чем клыкастой гиеной.

— Лучше ли? — приподнял бровь Роланд. — Мы знаем, кого предпочла твоя мать.

Квентин напрягся, пытаясь сдвинуться с места.

— Возможно, она клюнула на твою ложь. Но я не повторю ее ошибки.

— Какой пафос! — Губы Роланда растянулись. — Ты в самом деле стал другим человеком. Но ты проиграл.

— С твоими людьми я разделался легко.

— Я найму новых. — Роланд улыбался уже во весь рот.

Квентин помимо воли попытался сжать кулаки, но даже этому помешало волшебство толстяка. Хотя в этот раз кончики пальцев пошевелились. Квентин моргнул. Магия слабеет? Если у толстяка не полная колода, то и сила его заклинаний ограниченна. Или это пустая надежда?

— Ты просто выиграл немного времени, — сказал он Роланду. — Я убью тебя.

— Ха! Неужто веришь в свои слова? Ты угодил в сеть, как рыбешка. И мое великодушие иссякает. Сейчас Лакруа покончит с тобой, и для меня все пойдет по-прежнему. Твоя мать давно считает тебя покойником. Все, что я могу сказать, — у тебя был шанс. Хотелось бы отпустить племянничка, оставить в живых, чтобы он тоже обрел свое счастье. Но разве ты способен смириться с моим? — Роланд отошел, потом вернулся. — Я уже говорил, что ты весь в отца. Возможно, поэтому и делаешь ошибку за ошибкой. Но… вот о чем я подумал. Если бы у твоего отца было волшебство, как у тебя, он не потратил бы такое сокровище на насилие и убийство. Он попытался бы помочь людям. Твой отец всегда был помешан на благотворительности. — Роланд приблизил лицо почти вплотную к Квентину. — Нет, племянничек. Истина заключается в том, что хотя бы в этом отношении ты больше похож на меня.

Квентину хотелось заорать, вцепиться в Роланда, выдавить ему глаза. Но магия прочно удерживала его. За исключением пальцев, которыми он теперь шевелил немного свободнее.

— Что ж. — Роланд безмятежно улыбнулся. — Думаю, пора сказать: прощай, Квентин. — Он потрепал молодого человека по щеке. — Передай привет братцу от меня. — Шагнув назад, он вынул револьвер из кобуры на поясе.

Квентин уже мог двигать всей кистью.

Роланд взвел курок.

Квентин согнул запястье.

Туз из левого рукава скользнул в ладонь.

Трефы, масть огня.

Когда карта сработала, Лакруа загорелся, как сноп соломы. Карты громилы, выскользнув из разжавшихся пальцев, рассыпались по полу.

Лакруа страшно кричал, и Квентин чувствовал, как сила, удерживающая его, исчезает. Роланд выстрелил, но Квентин уже смешался в сторону, прикрываясь горящим человеком и выхватывая на ходу туз пик из правого рукава.

Револьвер громыхнул снова, и острая боль пронзила Квентина, словно копье. Он рухнул на пол, туз выпал из его пальцев. Мир померк, распадаясь на куски.

Роланд наступил на карту, а потом, наклонившись, вытащил остаток колоды из кармана Квентина. Небрежно швырнул за спину.

— Не думал, что ты одолеешь Лакруа, — сказал он. — Но даже это тебе не поможет.

Квентин прислушался к ране. Он растерял все карты, включая те две, которые прятал в рукавах.

— Ты дурак. — Роланд поднял револьвер.

Память зажглась так же ярко, как и до этого зажигались волшебные карты. Квентин потянулся к одной из оставшихся, спрятанной в правый ботинок.

Черный джокер.

Дурак.

Молодой человек выхватил ее.

Палец Роланда надавил на спусковой крючок.

Карта вспыхнула, ослепляя.

Звук рушащегося мира гремел в ушах.

Спустя мгновение Квентин понял, что все еще жив.

Джокер оставался в руке, а пуля, налетевшая на его ребро, развалилась напополам.

Квентин оттолкнул револьвер и кулаком ударил Роланда в пах. Когда его дядя скорчился, он потянулся за картой, лежащей на полу.

Туз пик вспыхнул в его пальцах.


Сидя в спальном вагоне, Квентин смотрел в окно. В левом кармане его жилета лежала колода — не больше двадцати карт. Из тех, что остались после схватки на пароходе, пришлось истратить семерку червей, чтобы залечить огнестрельную рану. А потом еще даму червей, чтобы помочь матери. Он не был уверен, сработает ли это волшебство, а потому поручил заботу о ней доктору. После всего, что натворил молодой человек, встречаться с матерью он не решился.

Побудительная причина для постижения тайны карточного волшебства исчезла. Половина колоды была растрачена, чтобы свершить правосудие. Но в запасе оставалась еще половина.

Покинув отель, он все время раздумывал над словами Роланда; они эхом звучали в голове. Об отце Квентина. О том, как бы он использовал магические карты. Что ж, возможно, на самом деле это правильный путь.

Но сперва предстояло выполнить обещанное. Новая колода карт ждала своего обладателя. Квентин походил с Дурака, и удача его не оставила.

Пора начать новую игру.

Теперь он станет Мудрецом.

перевод В. Русанова

Женевьева Валентайн ТАК ГЛУБОКО, ЧТО ДНА НЕ ВИДНО

Первый роман Женевьевы Валентайн «Mechanique: A Tale of the Circus Tresaulti» был издан «Прайм букс» в 2011 году. Ее фантастические рассказы опубликованы в антологии «Running with the Pack», в журналах «Strange Horizons», «Futurismic», «Clarkesu’orld», «Journal of Mythic Arts», «Fantasy Magazine», «Escape Pod» и многих других. Ее работы были включены в мои сборники «Federations» и «Когда мертвые оживут» («The Living Dead 2»), Женевьева Валентайн не только пишет прозу, но и ведет рубрики в журнале «Fantasy Magazine» и на сайте Tor.com.

Для большинства людей глобальное потепление является приближающейся, но по-прежнему гипотетической проблемой, призванной пугать людей, но не задевающей их непосредственно. А вот для инуита, чьи земли дюйм за дюймом освобождаются ото льда с каждым новым летом, глобальное потепление так же актуально, как и незваный гость, храпящий на его кровати. Обширные ледники тают, а значит, перед этим северным народом встают новые задачи и неожиданные испытания. Сюжет следующего рассказа окунается в слякоть, оставленную тающим льдом, и обнаруживает магию, шагающую по воде.

Анна Ситийоксдоттир — шаманка, живущая на последних четырех акрах уцелевшей инуитской территории. Ее родина — Умиужак, привычная и изведанная земля, магия которой уходит прочь с каждой каплей растаявшего льда. Проще подыскать себе работу морского биолога и изучать гибнущее море, чем бороться с разрушительным воздействием внешнего мира на естественное волшебство.

Никто пока не предполагает, каким образом человечество выживет в мире, где необратимо меняется климат. Этот рассказ как бы спрашивает: а найдется ли место магии в изменившейся действительности? И достойны ли мы ее?

Анна проснулась, зная, что погиб последний нарвал.

Это висело в воздухе, когда она одевалась, когда открывала дверь и ветер толкал ее в лицо, студил пальцы. Рукавиц она уже давно не носила, поскольку зимы пошли не чета прежним.

Все еще в темноте она покинула захламленное жилище и прошла на наблюдательный пункт у самой ограды, которая окружала последние четыре акра заповедной земли инуитов.

Морская обсерватория располагалась в старенькой трехкомнатной школе. После того как все ученики перебрались в новые государственные школы, правительство передало здание Анне. «Жест доброй воли», — прокомментировал уполномоченный с невозмутимым видом. Теперь здесь разместили подарок местных властей — оборудование, прошедшее через третьи руки.

Обсерватория стояла у самого уреза воды. Летом, бывая на берегу, Анна видела неестественно зеленое мелководье, а дальше дно уходило вниз, оставляя бездонную черную воду и куски молочно-белого льда. Припайные льды уже пронизывались порами, ломались, таяли, исчезали.

Наползающая весна плохо влияла на Анну, ей не хотелось ничего видеть.

Внутри поста она включила компьютер и вызвала программу регистрации смертей. Как вдруг в дверь постучали.

Стоявший на пороге человек дрожал, несмотря на теплую куртку, шапку и перчатки.

— Анна Ситийоксдоттир?

Так ее звали на Большой земле.

— Да, я, — кивнула она после недолгих колебаний.

Он как будто обрадовался. Сверился с электронной записной книжкой.

— Мисс Ситийоксдоттир, моя фамилия Стивенс. Я прибыл, чтобы пригласить вас на Первый международный конгресс волшебников.

Она фыркнула.

Гость снова заглянул в электронную книжку.

— Организация Объединенных Наций собирает множество специалистов по волшебству, чтобы обсудить стремительно изменяющийся экологический и магический климат и начать сотрудничество в ряде инициатив. Ваш вклад в работу конгресса как шамана, знакомого с природной магией, будет неоценим. Мероприятие начнется завтра и продлится два дня.

— Нет! — отрезала она.

— Я буду сопровождать вас и ассистировать, — продолжал он как ни в чем не бывало. — А вы — делегат конгресса. Мы можем отправиться прямо сейчас. Я подожду, пока вы соберете необходимые вещи.

— Я не шаманка, — ответила она. — И когда еще был жив последний из шаманов, ООН ни в малейшей мере не считала их вклад ценным. Так ей и скажите.

— Мисс Ситийоксдоттир, — улыбка Стивенса растаяла, — вы последняя инуитка с какими бы то ни было способностями шамала. Поэтому правительство Северных Штатов настаивает на вашем присутствии. Подумайте хорошенько. У меня есть полномочия привлечь в случае необходимости полицию.

Да, такие «приглашения» для правительственных структур — обычное дело.

— Мне потребуется хотя бы час, — уступила Анна. — Этой ночью умер последний нарвал. Нужно при помощи радара найти труп и передать сообщение в Совет по дикой природе.

— А откуда вы знаете, что он умер, — моргнул Стивенс, — если не видели трупа?

Она взглянула на него и ничего не ответила, а у него хватило приличия покраснеть.


Нарвал выбросился на берег, чтобы умереть. Анна поняла это по нетронутому песку вокруг тела — животное не боролось за жизнь, не пыталось вернуться в воду, смирившись с неизбежным концом.

— Как вы заберете его? — Стивенс, тяжело дыша после ходьбы по камням, присел на один из них.

Когда сопровождающий снял шапку, чтобы обмахнуть лицо, оказалось, что он лысеет.

Нарвалы, как и зимы, были теперь далеко не такими, как раньше, но этот весил не меньше шести центнеров.

— Никак, — ответила Анна, а потом добавила: — Самое правильное — оставить его птицам.

— О-о-о… — протянул Стивенс, будто стал свидетелем великого и ужасного колдовства.

«Чтоб тебя море забрало», — пожелала Анна.

Бледно-серая шкура кита была гладкой, как у детеныша, хотя перед ними лежала взрослая особь. Анна догадывалась, что в этом кроется какой-то смысл, но не могла понять, какой именно. Шагнув вперед, она прикоснулась к плавнику и замерла, прислушиваясь. Потом прижалась лбом к холодной липкой шкуре.

«Ответь мне… Ответь… Что делать?»

— Мисс Ситийоксдоттир, если вы не намерены забирать труп животного, нам лучше отправиться в аэропорт.

Что ж, это тоже своего рода ответ.

Анна ушла. Через пару дней труп не будет даже напоминать нарвала.

Ее мать, Ситийок, перебралась в Умиужак, когда в исконные инуитские владения начали прибывать беженцы из Нижних Штатов.

Все считали, что Ситийок, слишком осторожная и даже робкая, останется. Но она была шаманкой и не могла бросить свой народ. Эта земля всегда принадлежала инуитам. Разве они должны срываться с места только потому, что так захотелось жителям южных краев? Пусть кто желает, перебирается на север. А тем, кто решит остаться на юге, ее помощь не понадобится.

Ситийок улыбалась им всем, а потом ушла на север, куда смогла добраться.

Осознание собственной правоты, пришедшее несколько лет спустя, радости не принесло. Поселок, где жили ее родители, заполонили южане.

Большинство инуитов приняли новые условия жизни, как до того принимали старые. Они забросили охоту, отказались от привычного уклада и устроились на государственную службу — кто пилотом на аэродром, кто прислугой в гостиницу. А погода становилась все теплее и теплее, зима отступала все дальше на север каждую весну, и беженцы ползли с юга, словно каменная осыпь со склона в долину.

Приведя в Умиужак собачью свору, Ситийок била тюленей. Продавая шкуры, кое-как сводила концы с концами, но в итоге продала и собак. Когда море потеплело, тюлени ушли, и люди из Умиужака двинулись вглубь страны в поисках лучшей доли, поодиночке и целыми семьями.

— Пойдем с нами, — говорили они. — Зачем тебе оставаться?

Ситийок улыбалась им. Но осталась.

Те немногие, кто не покинул поселок-призрак, постепенно вымирали от голода. Ситийок научилась охотиться на кроликов и добывать рыбу ловушками и сумела победить бескормицу. А следующей зимой родила девочку, которую назвала Аннакпок — Свободная.


Международный конгресс волшебников проходил в амфитеатре города Авентикума, в Швейцарии. Это чтобы избежать пересудов о том, что страна-организатор влияет на ход мероприятия.

Когда они покинули отель, солнце ударило по глазам, и Анна прищурилась.

— А почему именно в амфитеатре? — спросила она.

— Да из-за магии этой вашей, — ответил Стивенс, пренебрежительно махнув рукой. Затем спохватился: — Не подумайте чего. Просто я верю только в науку. Я биолог по образованию.

— Я тоже, — кивнула Анна.

Он закашлялся.

— А вот и ваш автомобиль.


Амфитеатр был оцеплен полицейскими. Под транспарантом «Убедительная просьба держать амулеты на виду» двое охранников подозрительно всматривались в талисманы, ожерелья и татуировки. В самом сооружении понаставили ларьков с едой и сувенирами. Продавцы перекрикивали друг друга, привлекая внимание покупателей.

На трибунах, выше гладиаторских, висели таблички с названиями государств. Анна разглядела Кению, Германию, Малайзию и Россию. «Любопытно, осталась ли у ненцев настоящая зима?» — подумала она.

— И быстро у вас заполнилась квота на природных магов? Или без проблем не обошлось? Мне можете довериться.

— Говорите, пожалуйста, тише, — попросил Стивенс.

Табличка с ее именем стояла на столе Объединенной Республики Канада, рядом с местом некоего Джеймса Стэндинга Толла, который на вид приходился ровесником ее матери. Когда Анна подошла, он удивленно заморгал.

— А я и не знал, что в Северных Штатах остались шаманы, сказал он вместо приветствия.

— Не осталось, — ответила она, присаживаясь. — Теперь берут кого попало.


Колдун Адам Малефицио, делегат от Величайшей Британии, явился одним из последних — под неожиданно потемневшим небом, сопровождаемый вспышкой молнии и дымом.

Несколько заклинателей вскочили, нацелив на него волшебные палочки, трости и просто открытые ладони.

— Берегитесь! — предостерег один.

— Одумайся! — воззвал другой.

— Друзья! — Адам Малефицио воздел руки. — Сдержите ваши заклинания! Я прибыл с миром, чтобы обговорить будущее нашего содружества. — Он небрежно отряхнул мантию и манжеты. Absit iniuria verbis.

Кое-кто из чародеев рассмеялся. Англичанин тоже захохотал, его глаза отливали красным, а зубы сияли белизной.

Стивенс, сидевший позади Анны, наклонился к ней и перевел:

— Не истолкуйте меня превратно.

— Поглядим, — ответила она.


Председатель конгресса призвал высказываться, прежде чем начнутся дебаты.

Малефицио церемонно поднялся и провозгласил:

— Меня избрали, дабы я выступил от имени всех, кто пользуется магией.

Джеймс Стэндинг Толл повернулся к Анне и задумчиво произнес:

— Не пора ли перевыбирать?

— Уже восемьсот лет как пора, — ответила она.

Малефицио долго и велеречиво излагал обращение братства к собравшимся. Оставалось загадкой, кто же наделил его такими полномочиями, поскольку волшебные палочки некоторых заклинателей оставались наготове во время его длинной речи.

Послушав двадцать минут, Джеймс и Анна начали обмениваться записками.

Она узнала, что он индеец кри — один из последних представителей своего племени. Жил, не покидая Южных Штатов, даже после их поглощения Канадой. И хочет вернуться на родину, где весной пятидесятиградусная жара.

«Я умею вызывать ветер, — написал он. — Это лучше, чем бежать».

Анна прекрасно понимала, почему он остался. Не надо спрашивать человека, где он вырыл себе последний окоп.

«Зачем вы приехали сюда?» — вместо этого написала она.

«Хотел голосовать», — ответил он.

«За что боретесь?»

«За всё».

«Моя мать была шаманкой, — написала она. — А я — нет. Серьезной магией не владею».

Тем временем Адам Малефицио вещал с трибуны:

— Единство для нас теперь важно как никогда. Сейчас волшебники занимают уникальную и все более заметную позицию в сем переменчивом мире. Давайте же не забывать: место, где мы собрались, нами же и создано. Это волшебное место. Это место служит волшебству. Без единства мы слабы.

«Мы будем бороться за всё, пока у нас есть сила», — написал Джеймс.

А Малефицио никак не унимался, пытаясь соперничать с ретрансляционными установками:

— Это место для тех, кто познал истинную магию и готов с уважением и пониманием объединиться, а потом conjunctis viribus мы преуспеем во всем, что желаем свершить на сей священной земле.

— Совместными усилиями, — снова перевел Стивенс.

— И это ознаменует новую эпоху! — закончил Малефицио.

Он разорвал стопку листов, которую держал в руках, и подбросил ее вверх. Бумага обернулась полудюжиной голубей и улетела.


День выдался кипучим, но совершенно бесплодным. На референдуме за магическую защиту окружающей среды Анна твердо решила покинуть конгресс. Бесполезно ждать, что к ее словам кто-то прислушается, когда все кругом размахивают волшебными палочками.

А потом слово взяла представительница Японии.

Она куталась в лисий палантин, такой широкий, что на нем помещалось двенадцать голов этих зверей. А цвет одежд под накидкой напоминал тающий городской сугроб или блекло-серую шкуру нарвала.

Анна вернулась на место.

— Конечно, я не могу говорить от имени всех природных магов, — сказала женщина под гул синхронных переводчиков. — Но я точно знаю, что моя собственная магия уже столкнулась с проблемой, которую мы вознамерились тут решить. От наших усилий не будет проку, если мы не призовем на помощь природу.

— Не притворяйтесь бессильной, лисья ведьма! — воскликнул Малефицио.

Шесть лисьих голов на ее одеянии приподнялись и зашипели на толпу.

— Никакой магии! — вскинулся председатель конгресса. — И никаких выступлений в нарушение очередности. Делегат Хана, благодарю вас, можете присесть. Никакой магии, дамы и господа, прошу вас.

Под иронические смешки заклинателей японка вернулась на место.

— Если бы они создавали свои снадобья из трав, то не смеялись бы, — сказал Джеймс.

— Если бы они создавали свои снадобья из трав, — кивнула Анна, — у нас еще были бы травы.


Первое, что Аннакпок сделала, приняв обязанности шамана, — это сложила погребальный костер для своей матери и распевала, пока ее тело не обратилось в прах.

Тогда было еще довольно холодно, потому Аннакпок вышла на лед — рассыпать пепел вокруг лунок, где охотилась мать. Своего рода жертва тюленям, воздаяние за взятое у природы.

Бесполезный ритуал, ведь тюленей больше не осталось.

Мать обещала, что она ощутит волшебный свет. Аннакпок вздохнет — и осознает предназначение шамана, и в ее венах заструится сила.

Впервые она почувствовала себя шаманкой в двенадцать лет, когда прибыл чиновник, чтобы взять образец крови ее матери и поставить Ситийок на учет как природного мага.

Зимнее солнце уже закатилось, а без матери Аннакпок оставалась одна-одинешенька в Умиужаке. Только лунный свет озарял голые льдины.

Ветер похитил пепел из миски, и на берег Аннакпок вышла с пустыми руками.

И это было последним, что сделала она в качестве шамана.


Анна заступила дорогу японке, когда на закате они покидали амфитеатр. Та вроде нисколько не удивилась.

Стивенс пояснил, что ее зовут Кимико Хана, она цукимоно-судзи, повелевающая лисами, своими фамильярами, и это наследственное. Но на вопрос, заклинательство это или природная магия, ассистент только пожал плечами.

Анна смотрела на лисьи головы, а те наблюдали за ней.

— Вы убили их, чтобы завладеть их силой?

Лисьи головы отпрянули и зашипели. Кимико погладила мех, чтобы успокоить их.

— Нет, — ответила она нарочито безразличным голосом, когда животные притихли. — Они покинули мою семью, а это — память.

Теперь я дружу с их детьми. — Она, прищурившись, глянула на Анну. — А у вас есть фамильяр?

Инуитка подумала, можно ли считать таковым мертвого нарвала.

— Нет, — ответила она и добавила: — Я даже не волшебница.

Кимико приподняла бровь и пошла дальше.

Анна последовала за ней вниз по лестнице и к выходу из амфитеатра.

— Как вы получили магию? — спросила она.

— В моих интересах об этом помалкивать. — Темные глаза Кимико вспыхнули алым. — Если у вас нет силы, притворяйтесь, что есть. А если есть, наоборот, притворяйтесь, что ее нет. — Она погладила вздохнувших под ее ладонью лис. — А какова ваша магия?

— Я великий погребальщик, — ответила Анна.


У гостиницы торговка продавала амулеты со складного столика.

— Наколдовано волшебниками конгресса! — выкрикивала она, протягивая глиняную бусину на веревочке. — И талисман, и украшение! Заговорен ведьмой! Проверен шаманом!

Анна не догадывалась, для чего предназначен этот амулет, и не видела в нем ни крупицы силы. Зато торговка щедро опудрила его корицей, и этот запах плыл в воздухе.

Когда Анна проходила мимо, женщина сунула бусину ей под нос.

— Не хотите ли немного магии, мисс?

«Хочу», — подумала Анна и не остановилась.


Анне снился нарвал, бледный, четко видимый на черных камнях. Когда она зашагала по льду, чтобы рассмотреть его поближе — а зашла она уже довольно далеко, куда и забираться, вообще-то, не следовало, — то поскользнулась. Вспомнив, что лед подтаявший, она испугалась и застыла. Один неверный шаг, и можно уйти под льдину, в студеную воду.

Лежащий на отмели нарвал повернулся к ней мордой. В его распахнутой пасти стояла Ситийок и махала руками, указывая на берег.

Но Аннакпок была так напугана, что не могла тронуться с места. Даже когда лед ушел из-под ног, она не шелохнулась. Смотрела вниз, в воду, которая уже достигла колен, но не чувствовала себя тонущей.

Лед продолжал опускаться, она запрокинула голову, в последний раз хватая ртом воздух. Над нею солнце было рыжим, как лисий мех.

Когда вода поглотила ее полностью, Анна раскинула руки и почувствовала, как что-то плотное выскальзывает из них. Она не видела того, что держит.

«Всегда есть нечто большее, чем мы обычно видим», — говорила ее мать.

Мать не боялась.

Мать махала ей.


— Ужасно выглядите, — сказал Стивенс, когда они занимали свои места. — Репортеры решат, что вы не выдержите и сбежите.

— Теперь понимаю, за какие качества вас приняли в дипломатический корпус, — отозвалась Анна.

В прениях по защите окружающей среды выступали сплошь заклинатели. Они с пеной у рта доказывали, что не виноваты в ослаблении природной магии, которой даже не пользовались.

— Мы относимся к волшебству как к науке, — заявил Малефицио. — Наша магия — плод исследований. В данном случае это играет против нас, ибо природная магия редко нам подчиняется. Мы бессильны, и даже притворяться не будем, что это не так.

Анна озиралась. Что-то похожее на мех щекотало ей пальцы.

— На стороне природных магов сила поколений. — Малефицио широко раскинул руки. — Волшебство им передается наследственным путем!

— Может, нас и разводить тогда, как породистый скот? — выкрикнул кто-то из кенийской делегации.

Малефицио даже не заметил реплики.

— Мы, заклинатели, должны обучаться и нарабатывать навыки. Мы должны совершенствоваться, чтобы, извлекая максимальную пользу из неблагоприятных обстоятельств, творить то волшебство, на какое способны.

Заклинатели уныло кивали, а Джеймс и Анна переглянулись.

— Так почему бы вам, такому многомудрому и высокоученому, не предложить способ, который позволит природным магам обрести достаточно волшебной силы, не отнимая у бедных слабых заклинателей плоды их тяжкого труда? — спросила Кимико.

— Никакой магии! — закричал председатель конгресса, когда тьма расползлась по амфитеатру.

Воздух потрескивал, от десятка рассерженных чародеев исходил жар. И самым разъяренным выглядел Адам Малефицио. Вокруг него играло мерцание.

На миг его голубые глаза вспыхнули алым, как у лисы.

«Всегда есть нечто большее, чем мы обычно видим».


В перерыве между дебатами Анна прокралась вперед и замерла за спиной Малефицио. С этого места ей был виден Стивенс, мечущий в нее недобрые взгляды. Не обращая на него внимания, Анна подступила еще ближе к заклинателю. На таком расстоянии от того пахло серой.

— Цукимоно-судзи, — прошептала она.

Он вздрогнул и напрягся.

— Кто вы? — спросил, не оборачиваясь.

— Я природный маг. Как и вы.

— Я волшебник, — прошипел он.

— Вы лисий ведьмак.

Вокруг разгорелся спор, чья же вина в том, что природной магией невозможно сейчас воспользоваться, поэтому их беседу никто не слышал.

— Я учился в Стоунхендже. Я заклинатель!

— Вы держите дома лису. А остальное — уловки.

Анна не увидела, но почувствовала его страх.

— Чего вы хотите?

— Голосования. В нашу пользу.

— И думать забудьте! — фыркнул Малефицио. — Не собираюсь переходить на сторону врага. А кроме того, никого не волнует, что во мне лисья кровь. Я работаю с заклинаниями.

— Как же это мило, — усмехнулась она. — Что ж, коли так, мы постараемся пролить свет на вашу родословную. Прямо сейчас. — Анна сделала вид, будто хочет обойти Малефицио.

Он резко вытянул назад руку.

— Стойте, стойте… Назад, о ужаснейшая из женщин! Что я должен поставить на голосование?


В самый благоприятный миг Адам Малефицио взял слово и со всем присущим ему красноречием попросил магическое сообщество поддержать его предложение.

— Природная магия — самая ранняя из всех видов магии, — заявил он. — Она заслуживает уважения, благодарности и поддержки. Я, со своей стороны, намерен голосовать за создание коалиции, которая немедленно приступит к поиску магии достаточно сильной, чтобы защитить природу от разрушительного воздействия. И позор, позор на головы тех, кто не присоединится ко мне!

Заклинатели подняли волшебные палочки и проголосовали единогласно.


Возвращаясь на свое место, Анна прошла мимо стола японской делегации. Кимико поманила ее.

— Каким доводом вы его убедили? Наверное, у вас больше силы, чем вы полагаете.

— У меня нет никакой силы, — улыбнулась Анна. — Но я притворилась, что она есть.

Одна из лисьих голов подняла глаза и улыбнулась.

Усевшись за стол, Анна увидела записку. Джеймс смотрел прямо перед собой, будто и не заметил возвращения инуитки. Под ее словами «серьезной магией не владею» он вывел жирный вопросительный знак. Анна осторожно сложила бумажку вдвое и накрыла ладонями, будто талисман.


Уже дома она дождалась темноты, чтобы спуститься к морю.

С расстояния в сто ярдов сквозь полумрак Анна увидела, что нарвал исчез.

Она сорвалась с места.

Выбежав на скалы, поняла, что нарвал не ожил и не уплыл, как она втайне надеялась.

Его съели.

Нарвала обглодали до костей — неужели это птицы управились за три дня?! А сами кости стояли целые и невредимые, несмотря на ветер. Ребра торчали ослепительно-белые на фоне черно-зеленого неба, а остатки кожи, напоминавшей черный пергамент, трепетали на ветру, словно это именно он унес плоть зверя.

Аннакпок поискала следы на песке. Никаких трупоедов, а она ожидала увидеть их множество. С удивлением обнаружила в непосредственной близости от костяка только собственные следы.

Она шла медленно, огибая распластанные на земле куски шкуры, пытаясь утихомирить расходившееся сердце. Она должна услышать, она должна увидеть.

Ни малейших следов плоти на костях. Как будто Анна попала в ловушку времени и конгресс магов продолжался сотню лет. Но почему тогда кости, мало того что остались жемчужно-белыми, еще даже не начали сохнуть?

Анна опустилась на колени и подобрала самый мелкий позвонок — не больше ее ладони и пустотелый. Просунула в него палец.

За ним последовали еще девять позвонков. Они согрелись от кожи человека, а рука Анны выглядела облаченной в костяную перчатку.

Она ступила на скользкий подтаявший лед и зашагала по лунной дорожке, словно свет указывал безопасный путь. Кости нарвала на ее пальцах погромыхивали в такт дыханию.

Анна шагала по припайному льду прочь от береговых огней, через былые охотничьи угодья ее матери, к чистой воде. Там, дрожа, остановилась. Льдина часто покачивалась под ногами. Анна знала: стоит поскользнуться, и море поглотит ее.

Оно поглотит ее в любом случае.

Вспомнился призрак матери в пасти нарвала, которая звала ее домой.

Это великое волшебство — то, что замыслила Аннакпок. Но хватит ли сил?

Она принесет себя в жертву.

Окружающий мир был черным и плоским. Суровый ветер обдувал лицо.

Аннакпок протянула руки, не дожидаясь, когда ее охватит паника. Если она настоящая шаманка, то море может вернуть все как было, и нарвалов тоже. Ей нужно только дождаться. И быть достойной.

«За что вы боретесь?»

«За всё».

Позвонки упали в воду десятью белыми искрами и исчезли в непроглядной черноте.

Когда Анна повернулась к берегу, ребра нарвала были похожи на дверной проем и руку, манящую ее домой.

перевод В. Русанова

Ннеди Окорафор ПРОБКА

Ннеди Окорафор — автор романов «Zahrah Windseeker», «The Shadow Speaker» и «Who Fears Death». Ее детская книга «Long Juju Man» выиграла африканскую премию издательства «Макмиллан». Также она лауреат литературной премии имени Воле Шойинки и премии Общества Карла Брэндона «Параллакс». Ее произведения номинировались на премию Национальной ассоциации содействию цветного населения, премию имени Андрэ Нортон и премию журнала «Essence», во всех случаях дойдя до финала. В ожидании публикации находятся книги «Akata Witch» и «Iridessa the Fire-Bellied Dragon Frog». Ее фантастические рассказы выходили в журналах «Strange Horizons» и «Clarkesworld», а также в антологиях «Eclipse Three», «Seeds of Change», «So Long Been Dreaming» и «Dark Matter: Reading the Bones».

В следующем рассказе речь пойдет о волшебстве в современной Африке. Это не самое популярное место для фантастических сюжетов, но для читателей, интересующихся Черным континентом, все же найдется несколько известных произведений. Прежде всего это приключенческие романы Генри Райдера Хаггарда «Она и Аллан» и «Копи царя Соломона», объединенные главным героем — Алланом Квотермейном, который позже появился в серии комиксов Алана Мура «Лига выдающихся джентльменов». Чарльз Сандерс выпустил серию книг в стиле меча и магии, начиная с романа «Imaro», с уроженцами Африки в главных ролях. Действие «Wild Seed» Октавии Э. Батлер начинается в древней Африке и отслеживает судьбы двух бессмертных, которые пытаются кое-как ужиться со своими необычайными способностями. «Пожиратели света и тьмы» Алана Дина Фостера повествуют о приключениях африканца, отправляющегося на поиски принцессы и преодолевающего различные магические препятствия. Ну и «Lion’s Blood» Стивена Барнса — отдельная история, в которой Африка — самый могучий континент на земле.

Кроме увлечения Африкой, Ннеди Окорафор интересуется странными существами. Ее произведения всегда полны ярких незабываемых образов диких животных, например таких, как удивительная птица в следующем сюжете.

Худшее, что может случиться с автомобилистом, — это угодить в нигерийский затор. Всевозможные транспортные средства, включая грузовики-супердлинномеры, уткнувшись бампером в бампер, сигналят, рокочут, извергают раскаленные газы под неумолимым африканским солнцем.

Двигаться могли только окада. Их мопеды протискивались между автомобилями и прицепами, неся на себе по два-три пассажира, как клещи вцепившихся в сиденья. Окада уворачивались от бесшабашных лоточников, а иногда впритирку проходили у бамперов машин. Все они держались правой стороны дороги.

Сегодняшняя пробка выдалась особенно неспешной, и в душе Нкема закипало раздражение. Ведь он хотел так мало — всего-навсего проехать из одного района Кверри в другой. А вместо этого уже два часа торчит позади изрыгающего дым грузовика, рядом с проржавевшим фургоном, битком набитым фанатиками из какой-то секты.

Несмотря на жару, он выключил зажигание еще полтора часа назад. Если не задохнется в ядовитых выхлопах, то уж точно сойдет с ума от псалмов. Как раз сейчас женщины визгливо затянули очередной куплет «Христа, омытого кровью».

— Будь проклят ваш Бог! — заорал Нкем, в ярости ударив кулаком по рулю.

Женщины умолкли, впившись в него злобными взглядами. Он раздумывал, показать им средний палец или еще раз проклясть с такой злобой, чтобы решили, будто у него синдром Туретта или он одержим демоном, но потом представил, как осерчала бы матушка. Она пребывала в его памяти всегда, даже в самые разгульные дни.

— Проклятая церковь может поцеловать меня в задницу, — пробормотал он. — Эти сектанты все до единого психи. Беда и обуза страны.

Но женщинам он ничего не сказал, продолжая сжимать баранку и скрежеща зубами. Удивительно медленно течет время в некоторых ситуациях, и это здорово бесит.

Пробки напоминали мертвую точку во временной петле. Подняв взгляд, он увидел в вышине большого парящего орла, свободного неторопливого правителя воздушного океана.

— Проклятая птица! — выругался Нкем.

Он застрял на полпути к славному заслуженному перепихону. Вчера Нкем закончил сниматься в последней серии «Без границ». Теперь неплохо бы расслабиться, оттянуться по полной, и, понятное дело, не с женой.

Эту девчонку он повстречал в ночном клубе месяца четыре назад. Само собой, она была на седьмом небе от счастья после звонка самого сексуального актера Нигерии. Согласилась сразу на все и пообещала дождаться его в мотеле, в двадцати минутах обычной езды.

Нкем снова крутанул руль, а потом дернул себя за дред. И зачем он только поехал по этой дороге? В это время суток? Здесь всегда самая кошмарная пробка. Но для этой не было никакой причины. Ни тебе начала рабочего дня, ни конца. Ни ремонтных работ. Авария? Да они случаются здесь каждый день… Просто слишком много транспорта скопилось вдруг на этой трассе.

И от одних только мыслей об этом росло кровяное давление.

Два часа жизни пропали впустую! Нкем взялся за мобильный телефон, а потом вернул на место. Агнесса будет ждать. Весь день, если понадобится. Да и кто из женщин не ждал бы?

— Мать вашу! — проворчал Нкем.

Он поднял стекло, включил двигатель и кондиционер. Его «ягуар» жрал бензин как проклятый, но если и кончится горючка, какая разница? Все равно он стоит на месте. Ни одна машина не двигается.

Нкем расслабился и смежил веки, подставив разгоряченное лицо под струю прохладного воздуха. Закрытое окно, помноженное на рычание грузовика, приглушило хор сектанток, сделав его почти терпимым. Он откинул кресло, мурлыкая от удовольствия. Прохладный воздух и тишина. Он вздрогнул и рассмеялся, удивляясь самому себе. Как можно испытывать хоть каплю удовольствия в плену всепоглощающего раздражения и дискомфорта? Да, жизнь иногда бывает поразительно запутанной.

Он открыл глаза в тот миг, когда из выхлопной трубы грузовика вырвался огромный клуб черного жирного дыма. Нкем снова рассмеялся и подумал, что, наверное, здесь и умрет.

Обстановка соответствовала ощущениям. Актер мчался к Агнессе, поскольку очень хотел кого-нибудь трахнуть. Он желал насладиться бурным совокуплением с ее податливой плотью. Фальшивые люди и фальшивые поступки окружали его. Нкем постепенно убеждался, что не создан для этого мира.

Он выглянул из окна. На левой обочине раскинулся оживленный рынок, из которого выныривали лоточники, предлагая водителям банановые чипсы, соленые кешью и жареные шарики из теста, шашлычки-суя и полиэтиленовые пакетики с холодной и якобы чистой водой. Но краем глаза Нкем уловил нечто большое и белое, направляющееся к нему от угла рынка. Он моргнул, недоумевая, что бы это могло быть. Для птицы великовато. Может, автомобиль?

Но что бы это ни было, оно приближалось очень быстро. Медленно повернув голову, Нкем выпучил глаза. К нему скакал крупный снежно-белый длиннорогий бык. Выскочить из «ягуара» Нкем не успевал. Не успевал даже подумать о пути отступления. Не успевал ничего. Обезумевший зверь вознамерился врезаться с разбега в автомобиль и пронзить его острыми рогами. А потом Нкем различил зрачки быка — молочно-белые.

Все волоски на теле встали дыбом. Он задохнулся. Этих зверей он не видел с детства. С тех пор, как один из них чуть не убил его.

Нкем попытался перескочить на пассажирское сиденье. Крик безумного ужаса вырвался из его горла, когда бык поравнялся с автомобилем.

Но в последний миг зверь повернул голову, изменив направление удара. Вжи-и-ик! Левый рог прочертил дорожку по стеклу со стороны водителя. Звук получился отвратительнее, чем если провести гвоздем по классной доске. К удивлению, стекло выдержало удар.

— Ауо! — воскликнул Нкем, хлопая в ладоши около уха.

Зверь развернулся и умчался прочь, лавируя между машинами, и скрылся в роще на правой обочине.

Нкем неподвижно сидел, не сводя взгляда с глубокой борозды длиной в фут. Будучи ребенком, он трижды, как и в этот раз, расходился на волосок со смертью. В три года несколько кур попытались заклевать его насмерть. Он отлично помнил их молочные глаза и раскачивающиеся головы, как будто под черепами птицы ощущали нестерпимый зуд и пытались от него избавиться. По счастливой случайности мама оказалась рядом. В ту же ночь эти курицы оказались обезглавленными в котле. И никто ничего не сказал об их убийственном взгляде.

Когда Нкему исполнилось семь лет, обезумевшая коза с молочно-белыми глазами хотела его забодать. Спасли его только от природы быстрые ноги. Этот зверь мотал головой так же, как и куры.

Последний случай произошел в двенадцатилетнем возрасте. Нкем шел домой по оживленной улице, как вдруг сумасшедшая лошадь с белыми глазами, без всадника, яростно тряся головой, кинулась в его сторону.

В нескольких футах от цели ее сбил переполненный автобус, потом резко свернул, врезался в грузовик и с ним вместе свалился с моста. По всей дороге и в окаймлявших ее кустах валялись изувеченные тела. В неглубокой речке под мостом плыли мертвые и раненые; кто-то звал на помощь. Целый и невредимый, но получивший сильнейший шок, Нкем просто не мог сдвинуться с места.

Это событие стало кульминационной точкой в жизни двенадцатилетнего Нкема. Перед самой катастрофой он думал лишь о своем урчащем животе. Он не ел досыта вот уже много дней. Родители купили ему учебники, а значит, денег на пищу почти не осталось. Он уродился седьмым сыном в семье бедного бататовода и его хромой жены, и только что из-за него умерло столько народу. Погибла и лошадь, подчиняясь силе, которая завладела ее разумом.

Ужасная сцена накрепко врезалась в память, совершенно вытеснила чувство голода. Именно в этот миг Нкем захотел стать актером, отказавшись от давнишней мечты изучать медицину. Он так и не выяснил, откуда взялась лошадь, куда подевался ее всадник. Но, помимо всего прочего, он навсегда запомнил конские глаза — молочно-белые, однако не слепые. Тот же самый взгляд он увидел только что, двенадцать лет спустя.

Он выключил зажигание, покинул автомобиль и провел пальцами по шероховатому разогретому стеклу. Борозда получилась весьма глубокой, как будто животное развернулось нарочно, чтобы прочертить отметину на окне. Женщины в фургоне замолчали и уставились на Нкема, словно воочию увидели Лазаря. Водитель грузовика высунулся в дверцу:

— Спаси вас Бог! Эта зверюга просто одержимая!

Три оборванных и провяленных на ветру мальчика с палками в руках пробежали сквозь запруду из автомобилей.

— Он пошел туда! — закричала одна из хористок, указывая на рощу.

Мальчики закивали, но не ответили, старясь не сбить дыхание, и последовали за зверем. Нкем рухнул на сиденье с облегченным вздохом, задаваясь в глубине сознания вопросом, во что обойдется замена стекла.

Час спустя пробка рассосалась. Но Нкему уже было на все наплевать. Перед мысленным взором раскачивал головой обезумевший бык с белыми глазами. Секса больше не хотелось, но и возвращаться к жене в Абу Нкем не собирался.

На хорошей скорости он проскочил три мили, прежде чем угодил в новое скопление, грозящее перерасти в пробку. Притормозив, он взорвался проклятиями на английском и игбо. Голова болела просто ужасно. Нет, не надо было покидать гостиничный номер. Лучше бы он снимал напряжение на балконе с бокалом холодного пива и интересной книгой. Нкем расхохотался. Такого отдыха ему тоже не хотелось.

— Я не знаю, чего хочу на самом деле! — сказал он вслух.

Главное, чего он хотел, — это не оказаться в очередной пробке.

Прежде чем автомобиль окончательно застрял, Нкем заметил просвет в стене пальм, съезд на проселочную дорогу. Рискнуть? Вчера вечером разразилась сильнейшая гроза. Просохла земля или нет? День жаркий, солнце так и палит. Вероятнее всего, просохла.

— Мать вашу! — буркнул он и свернул на грунтовку.

И тут же пожалел об этом. Вдруг он намертво завязнет в грязи? Чего ему не хотелось совершенно, так это угробить «ягуар». Но и разворачиваться не было никакого желания. Нкем часто подчинялся импульсивным решениям — таким, как это. Однажды он обнаружил, что спускается с бокового нефа в церкви, а все потому, что семья противилась его браку; значит, ему надо поступить всем назло.

На проселочной дороге вполне могли разъехаться два автомобиля, к тому же ухабы почти не ощущались. Но после пяти минут езды «ягуару» пришлось преодолеть несколько широких луж. Приятный сюрприз: грунтовка следовала параллельно шоссе. Нке-ма наполняла уверенность, что в конце концов он возвратится на главную дорогу.

Лес, окаймлявший обочины, выглядел густым и весьма таинственным. Шоссе едва виднелось сквозь заросли, располагаясь приблизительно в одной восьмой мили. Нкем ухмыльнулся — он двигается, пока остальные стоят. Главная сюжетная линия всей его жизни. Он нажал на педаль газа.

Прибавив ходу, Нкем кое-что заметил краем глаза.

— Ох, да что за дьявольщина творится со мной сегодня… — прошептал он.

По левую сторону от «ягуара» бежала крупная, похожая на страуса птица с торчащими во все стороны черными перьями. Ее вид наводил на мысль о карнавале, о нарядах из пальмового волокна и танцорах. Нкем поддерживал скорость около тридцати миль в час, но птица без особых усилий неслась вровень с автомобилем. Встречный воздух пригладил мягкие и тонкие перья. На бегу птица повернула голову и взглянула на Нкема, ее алые маленькие глаза вспыхнули подобно рубинам. Ясный взгляд. «Это хорошо, — подумал он. — И не мотает башкой, по крайней мере».

Нкем отвернулся от странного создания, но лишь для того, чтобы обнаружить еще одну птицу, приближающуюся справа.

— Задница! — воскликнул он шепотом, сосредотачиваясь на лежащей впереди дороге.

В этот миг он увидел еще одну птицу прямо перед собой, посреди грунтовки. Даже издалека, непонятно почему, Нкем четко различал птичьи глаза. Они пылали коричневым цветом, словно шоколад со сверкающим в глубине солнцем. В ушах зазвенело, сердце сжалось, яркий свет на мгновение ослепил.

Вам! Бух, бух!

Нкему показалось, будто его самого переехали. Воздух вырвался из легких, взор затянула белесая мгла. Потом боль отпустила. Так или иначе, ему удалось надавить на тормоз. Шины заскользили по дорожной грязи, и автомобиль застыл. Наступила тишина, только доносилось с отдаленного шоссе урчание моторов.

Времени, чтобы трезво оценить ситуацию, не оставалось. Другие птицы окружили «ягуар». Нкем окинул их взглядом, а потом обернулся к безжизненному телу. Просто куча мяса с перьями посреди дороги. Несомненно, труп… Одна из птиц приблизилась к окну и постучала в стекло коротким, но мощным черным клювом. Цок-цок-цок… Немного ниже борозды от бычьего рога. Нкем выдохнул и расслабился.

— С каких пор долбаные страусы бегают в штате Имо? — запрокинув голову, обратился он к черной обшивке салона.

Он подумал, не позвонить ли другу Фестусу — орнитологу-любителю. Рука уже потянулась к мобилке, но замерла на полпути. Если Нкем расскажет о своем приключении, Фестус решит, что у него съехала крыша.

Еще одна птица заглянула в окно.

— Чего ты хочешь, пернатая?

Она отбежала. Нкем опять глянул на погибшее существо. Кожаное сиденье заскрипело, когда он повернулся. Что эти траханые твари здесь делают? И если могут убежать куда глаза глядят, какого дьявола торчат посреди траханой дороги?

Потом Нкема осенила идея, до того дикая, что он даже хихикнул и почесал короткую бородку. Стоит ли так поступить?

А почему бы и нет?

В багажнике лежало старое покрывало. Будучи мальчишкой, он никогда не тратил впустую ни единой унции пищи, потому что ему никогда не удавалось наесться вдоволь. Теперь, несмотря на обеспеченную жизнь, он сохранил большинство старых привычек. Допустить, чтобы пропало хорошее мясо? Он опять рассмеялся. Нет, он не поедет к Агнессе. Он проведает свою матушку, которая живет в часе езды отсюда. Уж кто-кто, а она должна оценить огромную добычу.

Нкем сдал задом, медленно направляясь к убитой птице. Окружившие его твари внимательно наблюдали, вытянув длинные шеи.

— Эй вы, — бормотал он, — стойте на месте. Стойте на месте.

Птицы держались поодаль. Некоторые клокотали горлом, все громче и громче, но было трудно сказать, кто именно. Звук напоминал гулкий рокот барабанов и казался довольно жутким. Подойдя к мертвому существу, Нкем внимательно его осмотрел. Птица превосходила размером сородичей и отличалась окрасом. Кожа длинной, неестественно вывернутой шеи отливала яркой синевой, а глаза были окружены темно-красными пятнами. Если принять во внимание «горжетку» тонких белых перьев и четыре длинных черных пера, украшавших макушку, то можно смело заключить: очень красивая птица.

И, как показала попытка ее поднять, тяжелая. Нкем считал себя крепким парнем, ежедневно занимался в тренажерном зале. Даже если бы птица весила больше ста фунтов, он должен был запросто закинуть ее в багажник. Но, черт побери, какая же она огромная! Мяса хватит, чтобы кормить всю деревню несколько дней. Нкем подсунул под нее руки и потянул. Запоздалую мысль о том, что кровь и грязь безвозвратно испортят белую шелковую футболку, он с ругательством отверг. Выпрямился. По ощущениям, вес птицы не превышал ста двадцати фунтов. Когда тело оторвалось от земли, из перьев выпал некий предмет, издали похожий на осколок льда.

Обмякшая шея свободно болталась, как кусок вареной маниоки; птичья голова стукалась о ногу Нкема. Он покосился на остальных, надеясь, что они не осуждают его поступок. Теперь стая насчитывала не меньше десятка особей, которые вертели головами и пялились на него.

Нкем опустил мертвую птицу в багажник, а потом встал на колени и поднял выпавшую вещицу. Какой-то минерал? Он повертел находку перед глазами — похоже на кварц — и сунул в карман джинсов, возвращаясь за руль.

На протяжении двух миль здоровенные бескрылые птицы бежали наравне с автомобилем по грунтовой дороге. Их вид странным образом беспокоил. Нкем начинал ощущать себя одним из этих созданий, а потому прибавил газа. Некоторое время птицы ухитрялись не отставать, но в конечном счете «ягуар» победил, утопив соперников в клубах пыли.

Еще через милю, с мертвой птицей в багажнике, Нкем выехал на шоссе, чувствуя свободу и легкость.

Или ему это лишь казалось. Через десять минут езды по ровной дороге он уловил непонятный громкий стук, доносящийся из задней части автомобиля.

— Неужели колесо пробил? — простонал он.

Но, двигаясь по шоссе, он имел возможность прислушаться и подумать. Звук не походил на ритмичное глухое постукивание, какое издает колесо со спущенной камерой. Удары чередовались с паузами разной продолжительности. Бам, бам!

И опять… Сбрасывая скорость, Нкем вслушивался.

БАМ!

«Да чтоб тебя!» — подумал он.

Звук доносился из багажника. Птица не умерла. Ни в детстве, ни сейчас он не мог скрутить шею даже цыпленку. А теперь оказался перед необходимостью добить гигантскую полумертвую таинственную птицу.

БАМ! БА-БАМ!

Передний бампер «ягуара» уже получил вмятины при столкновении, а сейчас проклятая тварь решила изуродовать багажник. И она сделает это, если Нкем не примет решительных мер. Затормозив, он выпрыгнул из автомобиля и подбежал к багажнику, на ходу увидев вмятины на его крышке, будто от ударов кулаком. Солнце палило в затылок, подмышки взмокли.

БАМ! БА-БАМ!

И каждый раз тонкое железо вспучивалось.

БАМ! БАМ!

— Ладно, давай начнем… — буркнул он и нажал на кнопку брелока, чтобы открыть багажник.

Крышка распахнулась, и из темного отсека выпрыгнул некто стройный, в растрепанном одеянии из перьев, которые волновались при каждом движении. Нкем отшатнулся, едва не заорав.

Против воли он выставил кулаки перед грудью, готовый отбиваться от самого дьявола.

Женщина.

Нкем не верил своим глазам, но не решался моргнуть. Высокая, с длинными мускулистыми ногами, одетая в платье, похожее на птичье оперение, которое скрывало очертания ее тела. Женщина. Вовсе не птица. Она спрыгнула на землю, держа руки прижатыми к бокам.

— Ты соображаешь, что делаешь? — вопросила уверенным, сильным и глубоким голосом. — Думаешь, что способен защитить меня здесь?

Женщина-птица превосходила ростом Нкема и выглядела лет на тридцать. Заплетенные в косички волосы украшены нитками красного стекляруса и коричневатыми ракушками каури. Губы очень темные, словно подкрашенные черной помадой, а вся одежда состоит из тонких шелковистых перьев. Бусы защелкали и задребезжали, когда она, пошатываясь, шагнула вперед.

— Кто ты? — пролепетал Нкем, не опуская кулаки.

— Ты в своем уме? — спросила она.

— Н-нуда…

— Почему не бросил меня умирать?

— Я думал, ты умерла… — начал он, но опомнился и замолчал, опуская руки.

Почему он ведет себя так, будто эта женщина — только что сбитая им птица?

Но прежде чем Нкем успел сказать еще хоть слово, они вышли из кустов. Одна, две, десять… Шестнадцать здоровенных птиц.

«А я догадывался, что они где-то поблизости», — подумал он, пока птицы окружали его, будто стайка любопытных женщин.

Проехавший мимо грузовик просигналил.

— На ва-а-ау! — крикнул высунувшийся из окна водитель.

Еще несколько автомобилистов притормозили, привлеченные неожиданным зрелищем.

— Чинеке![6] — закричал кто-то.

Человек высунул руку с телефоном из окна со стороны пассажира. Нкем видел, как объектив встроенного фотоаппарата нацелился, чтобы снять его в самом лучшем разрешении.

— Снимай! — кричал водитель. — Снимай скорее! Мы отправим фотку… Это же репортаж с места событий!

— Ты только глянь!

От приблизившихся птиц несло горьковатым, напоминавшим грейпфрут ароматом. Теперь они все низко рокотали, словно оркестр барабанщиков, а женщина задумчиво глядела на них. Потом она повернулась к Нкему и сказала так, что у него душа перевернулась:

— Я хотела умереть… — Она шагнула вперед, переходя на шепот. — Я… вела их к свободе, но слишком многим она стоила жизни. Я должна была умереть, потому что не могла спасти всех.

Нкем моргнул, вдруг догадавшись о причине суеты автомобилистов. Люди, конечно, узнали его. Как не узнать звезду, секс-символ Нигерии. Даже до приезда папарацци найдется слишком много очевидцев.

— Садись в машину, — приказал он.

— Они мои друзья. — Женщина посмотрела на него, как на идиота.

— Просто сядь внутрь, пусть они идут рядом.

Нкем не ощущал полной уверенности, что таким образом сможет избежать всеобщего внимания, но это все же лучше, чем ничего не предпринимать. Он залез в «ягуар» и открыл дверь для женщины-птицы. Та, подозрительно поглядывая на Нкема, медлительно забралась на сиденье и согнула длинные ноги.

Он чувствовал себя разбитым, но вместе с тем взвинченным. Новое ощущение. Неожиданное и острое.

— Кто ты? — спросил Нкем, трогая с места на глазах у зевак.

Он повел автомобиль вдоль обочины таким образом, чтобы птицы могли свободно бежать рядом.

— Огаади, — ответила женщина, глядя в окно на птиц. — Так меня зовут.

Нкем, не говоря ни слова, покосился на нее.

— Сейчас две тысячи тринадцатый?

— Ну да…

— Чэй! Как летит время! Кажется, будто никакого времени нет вообще… — Она открыла окно. — Признаюсь: я амусу. Мой дядя инициировал меня в десять лет. Что я должна была делать, как ты думаешь? Отказаться? — Она с вызовом зыркнула на Нкема.

— Мм… Я не знаю… Ты ведьма?

— Я слушалась дядю. Получила от него много знаний. Он был истинным дибиа. Научил глотать яд и оставаться живой, помогать росту трав и деревьев. И отец разбогател на биржевой игре не без моего содействия… Магия джу-джу — штука довольно сильная. Но потом… мои мать и сестра… — Она сглотнула ком в горле.

Нкем хмуро посмотрел на женщину, когда та зажмурилась и сжала кулаки, а потом отвернулся, чтобы следить за дорогой. Но по коже у него шел мороз.

— Так что произошло с твоей матерью и сестрой? — осторожно спросил он.

— Они умерли! И я не знаю почему! Какая-то заразная хворь! — резко бросила женщина. — Я ничего не делала!

Нкем молчал, ожидая продолжения.

— Мой… дядя был вне себя от горя, когда это случилось, — сказала женщина. — Он искал виноватого и потому проклял меня. Он так любил всех нас. — Она глубоко вздохнула. — У дяди была ферма в десяти милях от Оверри — там он разводил страусов эму.

«Страус эму, — подумал Нкем. — Вот как они называются».

— Он превратил меня в страуса и запустил в стаю. Двадцать лет я прожила с птицами.

Нкем с огромным трудом заставил себя сосредоточиться на дороге. Проклятая стая эму, бегущая рядом с «ягуаром», и растущее число зевак нисколько не способствовали этому. Он сжал пальцами руль и глубоко вздохнул. «Какая чушь! — думал он. — Сущий бред!» Может, за завтраком ему в еду подсыпали легкий наркотик? Может, кто-то из поваров ненавидит его фильмы? А почему бы нет? Что-то похожее произошло с одним из актеров несколько лет назад. Но вот что удивительно — Нкем верил каждому слову женщины-птицы. Каким-то образом он знал: все, что она говорит, — правда.

— Двадцать лет я старалась не попадаться дяде на глаза, — сказала она. — Его дела шли отлично. Оверри оказался очень удачным рынком для сбыта страусятины. — Огаади выглянула в окно и понизила голос: — Люди все одинаковы. Большинство из них даже не догадывались, что ели страусов эму. Думали, покупают говядину. А дядя считал, что меня давно зарезали и продали. Но он очень хорошо учил меня. Я пряталась весьма искусно, вот только убежать не могла. К изгороди вокруг фермы было подведено электричество.

Нкема осенило:

— А эта гроза… Гроза вчера ночью, она чем-то помогла?

— Верно, — кивнула женщина. — В ограду ударила молния. И я сразу поняла: вот шанс на спасение. И еще больше напугала страусов, заставив их кинуться прочь. А забор все-таки был под напряжением, многие погибли. Я… не ожидала такого. Не предусмотрела. Так расстроилась… — Из глаз Огаади хлынули слезы. — Понимаешь, когда я увидела твой автомобиль, то подумала, что судьба дарует мне еще одну возможность. Я хотела покончить с жизнью…

Ее слова растрогали Нкема. Хотя рассказ граничил с бредом, на уровне подсознания он ощущал, что их судьбы похожи. Он тоже не от мира сего. Конечно, умирать он не хотел, хотел просто отказаться от такой жизни.

— Наверное, от удара джу-джу моего дяди разбился, — проговорила Огаади.

По мере их продвижения все больше автомобилей замедлялись. Вскоре Нкем понял, что быстрее двенадцати миль в час ехать не может. Ни Огаади, ни ее страусиной стае это не понравилось. Птицы, разозлившись, вновь принялись издавать звуки, напоминающие барабанный бой. А женщина выказывала все больше признаков беспокойства, поглядывая на сопровождающую толпу любопытных.

— Что тут делают эти люди?

— Не бери в голову! — брякнул Нкем. — Ну кто откажется задержаться и поглазеть?

Далеко впереди движение совсем замедлилось, это смахивало на новую, жутко неприятную пробку. Вдруг Огаади повернулась к Нкему и с выпученными глазами воскликнула:

— Ты ему помогаешь!

— А? Что? Ты о ком?

— Он может все на свете остановить! Я знаю его уловки! — Женщина вцепилась в руль.

— Ты что делаешь?! — заорал Нкем.

Проскочив в опасной близости от двух автомобилей, они слетели с дороги. Нкем слышал шелест травы и кустов под днищем «ягуара». К счастью, они остановились, не врезавшись ни во что. Огаади распахнула дверь и выпрыгнула наружу. В это время страусы налетели на машину с другой стороны, стуча клювами по стеклу.

Нкем понял, что сходит с ума.

— Останови их! — закричал он, покидая автомобиль.

Запутавшись в своих ногах, Нкем упал на землю. Поднялся и неуклюже шагнул к ближайшему эму, пытаясь оттолкнуть от «ягуара», но страус оказался слишком сильным и тяжелым для него. Птица вырвалась, и Нкему пришлось отдергивать голову, чтобы уберечь нос от удара клювом.

— Что это?! — кричал он, вцепившись в перья. — О боже! Что происходит?

Неожиданно чьи-то руки обхватили его талию.

— Не смей причинять зло моему народу! — шипела Огаади ему в ухо, оттаскивая от автомобиля.

Они упали на землю. Нкем попытался отползти в сторону, но она вцепилась как клещ. Тогда он уперся в нее ногами, стараясь вырваться из хватки. Женщина-птица снова обхватила его, и они покатились по траве.

— Прекрати! — воскликнул он и наконец выскользнул из объятий.

— Это он тебя послал! — закричала она в ответ. — Думаешь, я дура?

Огаади вновь прыгнула на него и повалила на землю. Пот смешивался с пылью, щедро марая футболку Нкема. Он здорово испугался. Женщина была сильнее, она перевернула его на спину, придавила ноги своими, а руки прижала к траве выше головы. В таком положении он не мог сопротивляться.

— Что тебе не нравится?! — рычал он, буравя взглядом ее безумное лицо.

Едкий пот, сбегающий на глаза, заставлял его моргать.

Как и от птиц, от Огаади пахло грейпфрутом, но также и потом. Впившись в его глаза своими шоколадно-солнечными, она тяжело вздохнула. Мышцы ее лица начали расслабляться, ярость сменялась обычным недовольством.

— Значит, он тебя не посылал? — проговорила она.

— Нет! — ответил Нкем, и оба замолчали.

— Разве это не Нкем Чуквукадибия? — громко сказал кто-то.

Нкем и Огаади одновременно повернулись к дороге. Машины стояли на обочине, люди покидали их, привлеченные интереснейшим зрелищем. И никто не спешил на помощь. Нкем даже не удивился. Они с Огаади откатились на несколько ярдов. Здесь, в густой траве, могли водиться змеи. Нкем чертыхнулся и, несмотря на сидевшую сверху женщину, пнул одну из птиц. Но страус так увлекся расклевыванием «ягуара», что и внимания не обратил на жалкую попытку.

— О господи, — сдаваясь, простонал Нкем и расслабился. — Моя жизнь — сплошное дерьмо.

И поднял глаза к небу, страстно желая, чтобы оно обрушилось. Там снова парил растреклятый орел — должно быть, ему тоже нравилось наблюдать за суетой, но сверху. Огаади глянула на Нкема с явным презрением.

— Ненавижу слабаков, — сказала она.

— Мне плевать на твою ненависть, — дернулся он.

— Тебе не идет быть слабаком.

— А что ты обо мне знаешь? — Нкем снова оттолкнул ее. — Да слезь с меня, черт побери!

Одна из птиц, будто получив личное оскорбление, повернулась и уставилась на него. Нкем, нахмурившись, не отводил взгляд. Эму издал глубокий горловой звук, а потом покачал головой. В его глазах плескалась молочная белизна.

— Вот… вот же гадство… — прошептал Нкем, в то время как птица, наклонив голову, решительно шагнула вперед.

Нкем следил за трехпалыми сильными ногами. Мощные когти как будто для того и созданы были, чтобы выпотрошить человека. В любом случае смерть неизбежна. Он удвоил усилия, отчаянно извиваясь.

— Да слезь с меня! Бико![7] Туда смотри!

Огаади не двинулась с места, задумчиво глядя на приближающегося страуса. Потом подняла руку.

— Остановись! — приказала она.

Эму покачал головой и неуклюже уселся. Затаив дыхание, Нкем следил, как глазам птицы возвращается их естественный красновато-коричневый цвет. Он ощущал зуд, будто на волосок приблизился к пониманию чего-то очень и очень важного. Кровь стучала в ушах, а пот стекал по вискам.

Огаади наклонилась над ним, лицо к лицу.

— Что ты с ним сделала? — спросил Нкем. — Ты видела его глаза? В этих глазах…

— Я… — Она принюхалась. — Я чую от тебя этот запах… — Нахмурилась. — Ты не отсюда.

— Что? — прошептал Нкем.

Огаади склонилась еще ниже, почти касаясь его губами. Он не шевелился. Вблизи она пахла тоньше — скорее не как грейпфрут, а как цветок грейпфрута. Женщина-птица втянула воздух ноздрями.

— Обанджа, — прошелестела она. И выпрямилась. — Ты?

Нкем хотел ответить, но спазм стиснул горло.

— Даже не знаешь об этом? — спросила она.

Он медленно покачал головой. Комары кусали его за голые ноги, струйки пота стекали между лопаток.

— Откуда? — Он на миг зажмурился, пытаясь сосредоточиться. — В детстве меня трижды едва не убили. И всякий раз нападали животные, взбесившиеся животные. — Нкем все еще не открывал глаз. Если бы он видел проклятых страусов или столпившихся зевак, то сбился бы с мысли. — Мама… говорила что-то такое в шутку, но…

— Ты всегда стремился вернуться в мир духов, — загадочно заявила Огаади. — Да… — Она кивнула. — Теперь все ясно. Это не совпадение. — Протянув руку, она пощупала карман Нкема.

— Эй! — возмутился он, отбрасывая ее руку. — Ты что себе…

— Что лежит в твоем кармане? — спросила она, снова щупая.

Нкем хлопнул ее по запястью. Она ударила в ответ.

— Достань сейчас же! — приказала она.

— Хорошо, достану. — Он вытащил кусочек кварца, который был вовсе не таким прозрачным, как раньше, когда лежал на дороге.

Он сиял как золото, чистое золото. Огаади вцепилась в камешек и поднесла к глазам.

— Что это… — прошептала она, глядя на талисман так, будто видела его впервые. Лизнула, а потом сплюнула. — Где нашел?

— Это с тебя свалилось, когда я тебя подбирал, — ответил Нкем. — Когда ты была страусом эму. Мертвым страусом эму.

— И что ты с ним сделал?

— Ничего.

— Ничего?

Он закатил глаза.

Вокруг толпа все росла, собралось уже три десятка человек. Они глазели, щелкали фотоаппаратами, болтали по телефону.

— А что это? — спросил Нкем. — И почему оно стало золотым?

— Это что, шутка такая? Ты же не ребенок… — озадаченно проговорила она. — Я хотела ребенка.

— Э-э… — Нкем растерянно смотрел на нее. — Я не… В смысле, я…

— Я надеялась получить ребенка!!! — выкрикнула Огаади, залепив ему пощечину.

— Эй, прекрати! — воскликнул он, отчаянно пытаясь ее сбросить.

Если она ударит еще раз, он не будет терпеть. И плевать, сколько людей пялится. Только бы на ноги встать…

— Я… прости… — Она снова посмотрела на кусочек золота. — Я не ожидала… Ты?

— Что — я? — Нкем стукнул кулаком оземь. — Мать твою! Да слезь же с меня!

— Обанджа жаждут воли, — сказала Огаади, оставаясь на месте. — Они всегда в поисках освобождения. Мой дядя — один из них. Вот почему я и в тебе это чувствую. Если только найду его… Нет, я его обязательно найду и сразу превращу в самого маленького зверька, посажу в железную клетку. — Она сжала кулак. — Ты тоже обанджа. Если животные пытаются тебя убить, значит ими завладели твои друзья-духи, которые стремятся вернуть тебя домой. Они ощущают твою слабость. Всегда чувствуют, когда такой, как ты, хочет умереть.

Вот так номер! Значит, он обанджа?!

На своем веку он наслушался сказок про обанджа, а вот теперь оказался одним из них. Нкем позволил пониманию впитаться в душу, и жизнь как будто начала обретать смысл. «А ведь я был везучим мальчишкой, — подумал он. — Они в самом деле хотели меня прикончить».

«Друзья» детей-обанджа редко бывают настоящими друзьями. Это духи — спутники человека, живущие в тонком мире. Сущности завистливые, они бы очень хотели обитать в мире физическом, но не могут, а потому и Нкему мешают наслаждаться жизнью.

Всякий раз, едва он слабел, друзья-духи пытались утащить его в тонкий мир. Когда нападали куры, мальчишка страдал от малярии. Перед атакой козы Нкем испытал глубокую душевную травму — в то утро умерла его любимая собака. И лошадь подгадала время, когда он почти не ел два дня и едва на ногах держался. Таким образом, все встало на свои места. В дни покушений он бывал или болен, или подавлен, или ослаблен каким-нибудь иным образом. Все просто и понятно. До сегодняшнего дня.

Нкем поглядел на зевак. Потом на страусов и на «ягуар», превратившийся под ударами их клювов в кучу дерьма.

— Иисусе… — прошептал он.

Происходящее казалось горячечным бредом, но ведь все было на самом деле.

Нкем и Огаади заговорили одновременно.

— Ты хочешь немного пожить другой жизнью, — сказала она.

— Ты ведь… и меня можешь превратить? — спросил он.

И снова их голоса слились.

— Могу, — ответила она.

— Ты этим ничего от меня не добьешься.

Женщина подняла руку.

— Послушай меня хоть чуть-чуть. Когда мы достигаем определенного возраста…

— Мы — это кто?

— Такие люди, как амусу. Мы берем себе ученика. У каждого из нас есть камешек, который изменится, если мы повстречаем будущего ученика.

— И я — твой ученик?

— Камень превращается в золото, — кивнула она, — соприкоснувшись с учеником.

Он истерически рассмеялся.

— Ты же совсем не намного старше меня! Посмотри на себя!

Нкем и сам по-новому взглянул на женщину-птицу. Гладкая кожа, крепкие мускулистые бедра. Запах цветков грейпфрута. И она все сидит на нем. Нехорошо. Оглянулся на толпу — уже человек пятьдесят. Нкем приподнялся, но Огаади по-прежнему не двигалась.

— Надо бы убраться отсюда, — сказал он.

После этих слов она слезла с него, и оба поднялись на ноги. Одного взгляда на зевак Нкему хватило, чтобы возникшая было эрекция мигом прошла.

— Я думала, ученик мой будет не таким… старым… — сказала Огаади.

— Но-но! Мне всего двадцать пять лет!

— Учиться начинают в пять-шесть. Да я только заколдованной пробыла лет двадцать!

— Может, время для птиц течет по-другому? — спросил Нкем и нахмурился, дивясь, как такая мысль пришла ему в голову.

— Двадцать лет, проведенных в тюрьме. — Огаади отвернулась и пробормотала: — И вот теперь, едва я оказалась на свободе, мне на шею вешается ученик. Какая чушь…

Нкем услыхал, как женщина в толпе хихикнула и пробормотала:

— Любопытно, что его жена на это скажет? На вау!

Захотелось швырнуть в нее камнем.

Огаади взглянула на болтушку, наклонилась, подняла камень и запустила им в толпу. Камень упал прямо под ноги женщине.

— Чинеке! — воскликнула она и отпрыгнула, врезавшись в стоявшего позади мужчину.

Несколько человек вокруг нее дружно выкрикнули: «Хе-е-ей», но ни один не отошел.

Огаади издала глубокий грудной звук, он продолжался и усиливался. Услыхав его, страусы перестали клевать автомобиль и двинулись на толпу. Люди закричали и кинулись врассыпную, теряя обувь, мобильные телефоны, бумажники. Одни прыгали в легковушки, внедорожники и грузовики и с визгом газовали с места. Другие разбегались на своих двоих, преследуемые огромными птицами. Вскоре Нкем и Огаади остались наедине.

— Забудь о них, — сказала она.

— Ты не знаешь, кто я, — нервно хихикнул он. — Через час вся Нигерия будет обсуждать то, что здесь произошло.

— Ерунда, — отмахнулась она и оглядела его сверху донизу. — Так на что ты намекал, когда говорил про превращение?

Подойдя к «ягуару» Нкем провел пальцами по царапине на стекле, по вмятинам на дверцах и крыльях. Никто ему не поверит. Даже с фильмами, отснятыми любителями-папарацци. Эму выбили лобовое стекло и стекла на задних дверцах. А жена уже наверняка на тропе войны. Он повернулся к Огаади:

— Ты можешь защитить меня от друзей-духов?

— Только если сама буду там…

«Мне удалось спастись уже четырежды», — подумал он.

— А что со мной…

— Не скажу, пока ты не решишься окончательно.

— И долго я буду… — Нкем смотрел на пустую дорогу, — отсутствовать?

— Это зависит от разных вещей, — ответила она со вздохом, глядя на свои обломанные ногти. — Когда я закончу, можешь и дальше сниматься в фильмах, но они будут… не такими, как прежние. — Колдунья недолго помолчала. — Ну что, надумал? Если надумал, я согласна помочь.

— Я готов.

— Все обанджа одинаковые! — рассмеялась она и кивнула. — Безответственные, как сама преисподняя.

Прежде чем ответ сорвался с языка, Нкем почувствовал, что превращение началось. Тело искажалось, кости меняли длину. Возникла боль, но не сказать, что страшная. Вроде хотелось похныкать, но и это уже было не в его власти. Правда, в душе он все же плакал. Жалко было оставлять все, что он приобрел в своей жизни: жену, семью, карьеру, вечно сплетничающую проклятую толпу. Они все уходили в прошлое. Нкем покидал забитую машинами, отравленную выхлопами магистраль, чтобы свернуть на проселок. Чтобы уйти на время.

Раздался звонкий голос Огаади:

— Ты вернешься, когда я призову! И мы начнем учебу! — Она засмеялась. — Сегодня чудесный день! Мы оба свободны! Но остерегайся своих друзей-духов.

Нкем и так знал, что их надо остерегаться.

Он взлетел в небо, будто через изгородь перепрыгнул. Огаади превратила его в орла, а он-то побаивался, что станет страусом. Наверное, женщина-птица прочитала его мысли. Орлам он завидовал с детства. Орел запросто съест курицу, а летает он так высоко, что никакой бешеной козе или лошади не допрыгнуть.

Огаади и впрямь оказалась сильным амусу. Переполненный счастьем Нкем открыл клюв и заклекотал. Он поднимался все выше и выше и в конце концов улетел прочь.

перевод В. Русанова

Криста Хоппнер Лихи СЛИШКОМ ОПАСНЫЙ ЯД

Фантастика Кристы Хоппнер Лихи появлялась в двадцать пятом томе «Writers of the Future», в журналах «Shimmer» и «Flashquake». Лихи имеет степень магистра театральных искусств и является выпускницей семинара писателей фэнтези «Одиссей». Ее стихотворения выходили в журналах «Free Lunch», «Raritan» и «Tin House».

«Одиссея», один из величайших сюжетов западной цивилизации, — это эпическое повествование о способности одиночки побеждать, несмотря ни на что. К концу саги становится ясно, что трудности, подстерегавшие героя в пути, гораздо серьезнее, чем казалось на первый взгляд. Достаточно сказать, что Одиссей отправляется в поход с полной командой корабля, но на родину прибывает лишь он один.

В следующем рассказе раскрывается судьба маленького человека — Эльпенора, которого мы помним как простого воина из Одиссеевой дружины, погибшего на острове Цирцеи. Вот что говорит автор: «Эльпенор, по моему убеждению, несправедливо обижен. Веками его смерть считалась образцом безрассудства и обычного среди молодежи пьянства. А я задалась вопросом: что же послужило причиной неумеренной тяги к алкоголю, которая в конечном итоге повлекла падение с крыши и смерть?»

Ее ответ на заданный вопрос открывает перед нами окошко в сердце человека, прошедшего сквозь ад войны, а потом сломленного чародейством, которое вынудило его увидеть призрачный мир как настоящий. Этот рассказ ставит новый вопрос: «А что на самом деле означает быть зверем?»

Став свиньей, я сильно изменился.

Запахи, подобно кулакам, ударили в мою морду, пробуждая до той поры скрытую силу в ногах. Земля, проплывающая в нескольких дюймах от подбородка, манила зарыться носом, чтобы добыть ее сокровища, а потом еще, еще и еще… Лесные грибы, сыр, пустые соты, огрызки яблок, желуди — я и не перечислю всего, что ел в тот день, но помню вкус — восхитительный, ни с чем не сравнимый. И все это где-то здесь, под моими ногами, манит неземной сладостью, — с неистовой силой хочется приникнуть рылом и жрать, обонять, валяться до тех пор, пока не пропитаюсь этим запахом и мы не станем как единое целое, ибо мы всегда были предназначены друг для друга — я и эта грязь, эта грязь и я.

Большинство из команды корабля этого не заметили. Отряхнулись от дурных воспоминаний, как собака от воды, и все. Некоторые, умишком послабее, боюсь, не заметили вообще ничего.

Но меня… меня превращение изменило. И Эльпенора тоже.

Вначале я и не предполагал, что мы подружимся. Тонкая чувствительная душа Эльпенора скрывалась под внешними качествами великолепного воина — высокий, мускулистый, даже зверообразный. Юный годами, но не мастерством, числом побед он превосходил любого из дружины Одиссея. Ну разве что кроме предводителя. Я же, напротив, был в команде одним из самых слабых, всегда предпочитая путь отступления отчаянной атаке. Если добавить жесткие черные волосы и затравленный взгляд, то я, пожалуй, больше всех походил на запуганную дворнягу.

Эльпенор поначалу сторонился меня, но война тянулась долго, нас часто вместе отправляли для выполнения самой грязной работы, ведь на судне мы оставались самыми молодыми. Мы избавлялись от трупов, чистили отхожие места, отмывали палубу после сражений. Таким образом мы с Эльпенором сошлись над кровью и дерьмом и сговорились, как нам уберечь рассудок от окружающей гнили.

Скоро выяснилось, что мы оба — самые младшие дети в больших семьях. Это издевательства старших братьев толкнули нас на путь войны — убивать и ходить по шлюхам, потеть и ругаться, чтобы стать наконец-то «мужчинами». Эльпенор принял этот выбор как положено. Он научился сражаться и сражался хорошо. А я же потратил время, выясняя, как избежать боя, пока не началась эта мерзостная война, от участия в которой я не смог отвертеться.

И где-то в середине этой бесконечной войны настал день, когда Одиссей приказал нам двоим собирать глаза мертвецов.

Этот день мы с Эльпенором никогда потом не обсуждали.

Но тогда мы стали побратимами.

Ночью мы напились и открылись друг другу, что ненавидим своего предводителя, что скучаем по нашим сестрам больше, чем по братьям. Прямо там и тогда мы принесли клятву на крови, что если выживем, то отправимся по домам и никогда больше не прикоснемся к оружию.

Эльпенор во время войны представлял идеал бойца, но теперь, на пути домой, он долгие часы размышлял об убитых им людях. Кем они были? Как-то поздним вечером я, раскачиваясь в гамаке, попытался отвлечь его от грустных мыслей мечтами о будущем. Я изложил свои намерения — жениться на толковой девчонке, посадить виноградник, растить детей и делать лучшее вино во всей Греции. Хорошенько подвыпив, я признался, что могу создавать виноградные лозы из ночного воздуха, зеленые и наполненные жизнью, которые потянутся от наших гамаков через широкое море, прямо к родному дому. Эльпенор рассмеялся и посоветовал мне воздержаться от пития. Но, должен признаться, в душе моей зародилась слабая надежда, поскольку после той ночи, когда у нас наступали воистину тяжелые времена, он всякий раз вспоминал и спрашивал меня о волшебной виноградной лозе.


Мы с Эльпенором стояли рядом, когда прекрасная Цирцея заколдовала нас, — далеко не каждый из команды осознал в тот миг, что же произошло. Большинство наших спутников принялись с довольным видом жевать сено в загонах. Но не Эльпенор! Он всегда отличался храбростью — хоть в человеческом, хоть в свинском облике. Мой побратим разбросал по сторонам сено и врезался в заднюю часть стойла, пробив дыру, будто тараном. Даже не понимая, что делаю, я кинулся за ним через пролом в досках, поражаясь собственной прыти и бесстрашию. Мы разбежались в разные стороны.

О боги! Как же я любил свободу. Должно быть, это крылось где-то в глубине души. Меня переполнял огромный жгучий голод — едва завидев что-то, я хотел это съесть. Или разбросать рылом. Или поваляться в нем. Или порыться, поваляться, а потом съесть. Если я рылся в чем-то, я приходил в восторг. Если я ел что-то, я приходил в восторг. Если я валялся в чем-то, пускай самом вонючем и отвратительном, я приходил в восторг. Меня не волновала война, не тревожила утрата смысла жизни. Разрывая землю вместе с дикими свиньями, пожирая желуди, плещась в речных заводях, чувствуя, как ил подсыхает на моей шкуре, я понял, что получаю то, чего всегда хотел. И о чем раньше не догадывался.

Как же я хотел, чтобы этот день длился вечно!

Но к сумеркам наши приключения закончились. Мы с Эльпенором повстречались и сразу же узнали друг друга, даже под свиными личинами. Мы едва не лишились чувств — две свиньи, покрытые слоем грязи и сосновой хвои. Но двух более счастливых тварей вы не нашли бы никогда в жизни.

Я уже подыскивал местечко, чтобы уснуть, как вдруг произошло обратное изменение. Ни с чем не сравнимый опыт — внезапная дрожь, удивительное чувство, как будто кто-то вытягивает все твои мускулы наружу, но, как ни странно, это было совершенно безболезненно.

Одиссей убедил Цирцею расколдовать команду его корабля, и мы неожиданно опять стали людьми. Грязными людьми, уставшими от необычного приключения. Никогда в жизни я так не пачкался и вид имел тошнотворный. Эльпенор смотрел на меня в крайнем замешательстве — не зная, что и сказать, я лишь покачал головой. Холодный узел в подреберье вновь заворочался, напоминая об ушедшей боли. Мало-мальски приведя себя в порядок, мы вернулись во дворец Цирцеи.


В ту ночь Одиссей и волшебница окунулись в безумство любви, а оставшаяся часть команды, радуясь вновь обретенным человеческим телам, предалась необузданной оргии. Чтобы не слушать всякие колкости вроде «Эй, малыши, а сколько нимф вам удалось уломать?» или «Может, попросите старших товарищей поучить вас?», мы с Эльпенором забрались на крышу дома с большим ритоном медового вина.

Прозрачный ночной воздух полнился пением цикад. Плыл аромат сосновой живицы и морской соли. Звезды едва забрезжили. Мы разлеглись, скинув туники, на ребристой плитке. Волоски на моем теле слегка шевелились, но я не ощущал обдувающего ветра. Сердце пульсировало холодно и отстраненно, словно высокие звезды. Я размышлял: приходит ли к свиньям когда-нибудь желание посмотреть на звездное небо?

— Боги, как мне понравилось, — проговорил я, не спуская глаз с ночного небосвода.

Эльпенор не ответил, уже изрядно опьянев. «Зудит ли его кожа, как и моя, после кувыркания в грязи?» — подумал я и от души хлебнул вина, чье тепло приятно щекотало горло.

— Мне очень понравилось, — повторил я погромче, не решаясь все-таки сказать, что хочу опять стать свиньей. — Я не прочь повторить!

— Повторить? Ты хочешь повторить? Повернуть время вспять? — проговорил он заплетающимся языком.

— Ты знаешь, о чем я. Хочу…

— Какая разница, чего мы хотим, если никогда не получим желаемого?

Он разозлился сильнее, чем я ожидал. Не до бешенства, конечно, но примерно таким он становился в сражении. Схватив ритон, Эльпенор вскочил.

— Эй, оставь хоть глоточек! — Я тоже поднялся и хлопнул его по плечу, пытаясь хоть немного развеселить.

Эльпенор отшатнулся от меня, слегка покачиваясь.

— Отстань! — Он сделал второй большой глоток, шагнул ко мне, наклоняя голову, и… захрюкал.

Наверное, со стороны это выглядело смешно, но я по-настоящему испугался. Он не захотел мыться, и теперь в звездном свете засохшая на голой груди грязь напоминала запекшуюся кровь. Мой друг уже выпил достаточно и потерял власть над собой; в таком состоянии он легко мог затеять ссору, но я не хотел с ним драться. Тем более в темноте на скользкой крыше.

— Эй, погоди, Эльпенор, полегче…

Он несколько раз гортанно хрюкнул, слишком низко для человека.

— Прекрати! — Я попятился. — Хватит валять дурака! Говори по-человечески.

Он ответил хриплыми выдохами, такими сильными, что разлетелись брызги слюны и слизи из носа.

— Эльпенор! По-человечески!

— Ну ладно. Хрю, хрю-хрю! — ответил он. — Ты доволен? Этого ты хотел? Ну, давай же — хрю-хрю, хрю! Скажи это по-человечески.

Я молчал.

— Не можешь сказать? — Он вылил в рот последние капли и швырнул ритон с крыши.

Когда керамический сосуд разлетелся вдребезги на мощенном камнем дворе, взвыл волк. Эльпенор завыл в ответ, зарычал и захрюкал, отвернувшись от меня.

— Прекрати, Эльпенор!

— Тебе же понравилось! Так давай, присоединяйся! Поболтаем, похрюкаем! Хрю-хрю! Ну как? Не слишком по-человечески? — Он вновь захрюкал, как свинья, и влага двумя струйками побежала из его ноздрей.

Я отпрыгнул, едва не свалившись.

— Перестань!

Внезапно он выбросил руки вперед и попытался меня схватить, хрипя и хрюкая, как кабан.

— Забери тебя Цербер, Эльпенор! — Я прикрыл голову руками, но он, дико рыча, врезался в меня.

Я оттолкнул его, сильно оттолкнул, но он продолжал нападать. Не знаю, рычал ли он, плакал, завывал ли — о боги, что за ужасные звуки! — но мне стало больно. Эльпенор обезумел, будто одержимый демонами, и я, глубоко вздохнув, хрюкнул в ответ. Громко!

Он еще раз боднул меня, а потом сжал в крепчайших объятиях, забыв — благодаренье богам! — об этих ужасных звуках. Я стоял как дурак, уткнувшись носом Эльпенору в грудь. Его пот, смешанный с грязью, стекал мне на лоб. Но я радовался, что он перестал нападать. Впервые с того мига, как нам вернули человеческие тела, я мог слышать биение его сердца радом с моим.

Наконец Эльпенор разомкнул объятия.

— Значит, ты свинья в глубине души?

Я потер бока — все-таки Эльпенор сдавил меня слишком крепко.

— Должен заметить, сегодня впервые за весь срок службы в дружине нашего предводителя я почувствовал себя счастливым.

Мой друг хрюкнул, но в этот раз скорее по-человечески, чем по-звериному.

— Эльпенор? Ты в порядке?

Он с наслаждением, как самое вкусное яство в мире, слизнул сопли с верхней губы.

— Мне понравилось, что я все забыл. Ты меня понимаешь?

— Ага…

— Но теперь я снова вспомнил.

Я не знал, что и ответить. Мои собственные воспоминания, вызывающие боль, нахлынули после возвращения человеческого облика, но я ценой неимоверных усилий справлялся. А вот мой друг не сумел.

— Ну, кто-то же должен помнить…

— Ты думаешь, это предначертано свыше? Помнить? — Его губы исказила кривая усмешка. — Как думаешь, наш предводитель запомнил, что с нами сталось? Что мы увидели?

— Думаю, нет. Но я помню. И ты помнишь.

— Да, и это мучает меня. Ты хочешь все помнить?

— Нет, но…

— Но!.. Ты жалеешь, что мы не остались свиньями. — Его странная улыбка угасла.

Я усмехнулся и негромко хрюкнул.

Он хрюкнул в ответ, растерянно и тоскливо. Подошел к краю крыши.

— Ты не против еще выпить?

— Ночь разгула?

— Сходи за вином.

Я кивнул, обратив внимание на его сдавленный голос и напряженно ссутуленные плечи. Кажется, он плакал, поскуливая вполне по-человечески.

Спустившись по скату крыши, я заметил несколько львов и волков, которые крутились у осколков ритона, а потом осторожно перелез в раскрытое окно верхнего этажа. Там все лежали вповалку — и люди, и нимфы. Я пробрался на цыпочках между неподвижными телами и спустился из царства сна на кухню.

Налил в мех вина, нашел немного еды. И вдруг, подобно воинам на поле боя, заревели львы, завыли волки. Схватив нож со стола, я выбежал, чтобы посмотреть, в чем дело. Звери собрались в кучу у одной из стен дворца, и я кинулся к ним.

Должно быть, что-то человеческое оставалось в сердцах хищников, поскольку, завидев меня, они расступились, открывая тело моего друга. Если бы не струйка крови, сбегающая из открытого рта, я бы подумал, что Эльпенор прилег отдохнуть. Челюсть отвисла, мускулы вокруг глаз расслабились, он выглядел вполне мирным… Мой разум превратился в патоку, вязкую и текучую, и отказывался хоть что-то понимать.

Прижавшись ухом к его груди, я старался уловить хоть малейший признак жизни, но тщетно. Воздух невольно вырвался из моей груди, ребра опустились. Тогда мне показалось кощунством дышать рядом с мертвым другом.

Всю ночь я оставался возле его тела, напрасно надеясь обменять свое дыхание на его, надеясь вернуть его душу из мрачного Тартара. Надеясь, что он поднимет голову, улыбнется безумно и хрюкнет, роняя брызги крови и слюны.

Но этого не случилось.


И вот наступила ночь смерти — спустя три недели после гибели Эльпенора. Я приготовил две чаши пряного вина для Цирцеи и Одиссея; питье поставлю у изголовья их ложа. По привычке они выпьют вино утром. Для него — с болиголовом, для нее — без.

Я отравлю его, как он отравил Эльпенора. Того сразила двойная доза — жестокие приказы Одиссея и немилосердное колдовство Цирцеи.

Слишком опасным ядом для моего друга оказалась жизнь в теле свиньи.

Мои ноги не дрожали, когда я приближался к кровати, и поднос я держал крепко. Дух Эльпенора вел меня сквозь темноту опочивальни. Они спали. Я поставил чашу с болиголовом на столик на стороне Одиссея. Он даже не пошевелился. Спокойно обойдя постель, я опустил безвредную чашу так, чтобы волшебница могла легко дотянуться рукой.

Попытавшись незаметно улизнуть, я вдруг споткнулся. Наверное, простыни лежали на полу. Попытался высвободить ноги, но тряпка, казалось, переползла выше. Или это веревки? Я дернулся, но веревки, обвившиеся вокруг моих лодыжек, заскользили вверх, к бедрам. Я едва сдержался, чтобы не заорать от ужаса. Что-то мягкое и теплое, похожее на пряжу, обвило мою поясницу. Беззвучно я молился богам — помогите во имя моей дружбы. Хоть кто-нибудь, помогите!

Комната озарилась, пламя согрело мою спину. Обернувшись, я увидел проснувшуюся Цирцею, ее глаза горели, как у охотящегося ночью зверя. Длинные струйки зеленого света связывали ее пальцы и меня. Я помотал головой, пытаясь отогнать видение. Но длинные, тонкие, живые щупальца оплели мои ноги, поясницу, грудь. Я оказался спеленатым и беспомощным. Позади колдуньи лицом вниз лежал Одиссей, казавшийся столь же темным, сколь она лучилась светом.

— И что мне поделать с печальным маленьким убийцей? — спросила Цирцея.

Я попытался вырваться из удивительных тонких щупалец.

— Не будь таким нетерпеливым. — Из ее глаз вылетели искры. Веревки, державшие меня, сжались раз, потом второй. Успокаивающее тепло растеклось по телу. — Почему ты замыслил погубить моего возлюбленного?

Пол зашатался, будто я стоял на палубе корабля. Лицо Цирцеи расплылось. Ее проклятые руки продолжали вливать в меня дурманящее зелье. Веревочки напряглись, понуждая поднять глаза. Водопад волос цвета моря ниспадал на ее плечи, соединяясь с веревками, исходящими из пальцев. Она превращалась в бурный поток, а меня, как утлый челн, влекло неумолимое течение.

— Он убил моего друга, как прежде убил многих.

— Он убил многих, но в смерти твоего друга не повинен.

— Если бы Эльпенор не побывал в теле свиньи, он не прыгнул бы с крыши.

— Но ведь это я заколдовала тебя и твоего друга.

— Одиссей во всем виноват. Это он заставил тебя превратить нас обратно в людей.

— Твой друг хотел остаться свиньей? — Ее глаза вспыхнули. — Почему?

— Он… — Я замешкался, не будучи уверен в правильности догадки и не желая предавать память Эльпенора. — Ему не нравилось быть человеком.

— А ты?

— А мне нравилось… быть свиньей, — прошептал я.

— В чем отличие? Одному нравилось быть свиньей, второму не нравилось быть человеком.

Я снова замешкался с ответом. Веревки сжались, и вслед за этим слова сорвались с моих уст:

— Эльпенору хотелось забыть все человеческое, забыть, что он был человеком. А мне по душе… свобода, наслаждение, погоня. И я не должен был задумываться. Мне понравилось, что я и мои чувства слились в единое целое; я не делил поступки на хорошие и плохие. О боги! Я хочу быть опять свиньей! — Заветное желание легко сорвалось с языка, а ведь еще недавно на крыше я боялся произнести вслух эти слова.

— Правда это или ложь, но ты ищешь смерти. Потому что твой друг умер.

— Нет! — Я изо всех сил старался говорить громче, но ничего не получалось. Меня окружал кокон спокойствия. — Неправда, он… — Я не знал, как объяснить ей, что искал или от чего бежал Эльпенор. — А я хочу… я хочу стать свиньей.

Так странно было смотреть, как мое сердцебиение отражается в ее похожей на воду коже.

— Ты желаешь отомстить мне, — произнесла Цирцея. — Но понимаешь ли, что, наказав меня, не вернешь друга?

— Понимаю, — сглотнул я.

Впервые с того мига, как я подпал под ее чары, в моей душе всколыхнулся стыд. Слезы обожгли глаза. Но удивительно, давление кокона возросло, и раскаяние отступило.

— Быть может, свиньи не помнят, что их друзья мертвы.

Я не понимаю, почему плачу; все мои чувства оцепенели. А тончайшие щупальца удлиняются и подхватывают мои слезы прежде, чем те успевают хлынуть потоком, и словно выпивают их.

— Хорошенько подумай.

И я подумал. Подумал о неудержимом бешеном беге сквозь лес, о съеденных золотистых грибах, о подгнивших сладких плодах под деревьями. Мощное и гладкое тело, ищущее наслаждения за наслаждением, валяющееся в сыром торфе и скользком суглинке, купающееся в ледяном ручье. Ничто не должно стоять между мной и этой великолепной жизнью. Никаких преград, никаких забот, никакой путаницы, никаких размышлений — прав ты или не прав. И никаких воспоминаний. Эти слова раз за разом звучали в моем разуме. Никаких воспоминаний! Вот к чему стремился Эльпенор! А чего же хочу я?

— Я забуду, что был человеком? — спросил я. — Я забуду своего друга?

— Именно так. У зверей нет человеческих воспоминаний. — (Одиссей пошевелился на кровати, словно небольшая темная гора.) — Теперь, смертный, ты должен выбирать. Скоро проснется Одиссей. Он убьет тебя, застав здесь. Если ищешь смерти, просто ничего не делай. Но если тебя интересует жизнь, придется решать: хочешь ты превратиться в свинью или остаться человеком. И выбирать надо прямо сейчас.

Я растерялся.

— Твоя нерешительность говорит сама за себя. Прощай, и пусть твой друг меня простит.

— Его звали Эльпе…

Не дав мне договорить, она пробормотала заклинание. Кожа моя покрылась пупырышками и съежилась, растянулась и потекла. Все это время тонкие щупальца поддерживали меня, не давая рухнуть на пол, защищали от бури чувств и взрыва памяти. Повинуясь замысловатому движению ее пальцев, нити вынесли меня в окно и опустили на мощенный камнем двор, а там развернулись подобно живым виноградным лозам…

Я задыхался, поскольку в ужасающе стремительное мгновение изменилась сама моя сущность. О, эти запахи — такие насыщенные! Они словно пища на языке — медовый густой запах ночных цветов; соленые иголочки, покалывающие нёбо; сырой грибной дух леса. Он манил меня, уговаривал нырнуть во тьму, раствориться и умчаться.

Воздух на коже — холодная сладость. Моя кровь забурлила в ответ. Я побежал вдоль усадьбы Цирцеи, порабощенный зовом земли.

Я чувствую аромат свободы!

Я чувствую аромат забвения!

Я чувствую свой запах…

Я обоняю жаркую солоновато-сладкую кровь; я вижу сверкающие глаза зверей Цирцеи; я слышу слабый перестук копыт. Окружающий мир сгущается все сильнее и сильнее…

перевод В. Русанова

Орсон Скотт Кард ДЖАМАЙКА

Орсон Скотт Кард — популярный автор, перу которого принадлежат свыше сорока романов. В том числе «Игра Эндера», принесшая ему «Хьюго» и «Небьюлу». Продолжение, роман «Голос тех, кого нет», также получил обе эти премии, сделав Орсона С. Карда единственным писателем, кто получил два наиболее желанных приза в фантастике подряд. Его последние книги — «Enderverse», «Enderin Exile» и продолжение триллера из жизни ближайшего будущего «Empire» и «Hidden Empire».

В настоящее время он работает над романом «The Lost Gates» — первым томом новой фэнтезийной саги.

Одна из проходных тем для Орсона С. Карда в литературе — рано развившиеся дети. По вине своего выдающегося интеллекта они изолированы от сверстников, их ждут конфликты с недальновидными взрослыми. Исключительные способности подталкивают таких детей к поступкам, которые изменяют окружающий мир, причем эти поступки могут совершаться как вопреки собственной воле, так и по недомыслию. Лучше всего это показано в «Игре Эндера» и его сиквелах.

И ныне Орсон С. Кард остается верен себе, когда пишет о семье и обществе и о том, каким образом они воздействуют на нас.

Его роман «Magic Street», написанный в 2005 году, как раз имеет схожий сюжет, который разворачивается в районе Лос-Анджелеса под названием Болдуин-Хиллз. В нем идет речь о мальчике по имени Мак Стрит, которому предстоит столкнуться со скрытым злом, появившимся по соседству. Рассказ, созданный в том же антураже, доступен для прочтения на веб-сайте автора.

Наш следующий сюжет включает в себя многие из обычных для Орсона С. Карда приемов и тем. Перед нами предстает исключительно умный юноша, обладающий загадочными способностями и предопределенной судьбой.


Подготовительный курс по химии был просто полным надувательством, и Джам Фишер это знал. Средняя школа «Ридль» представляла собой отстойную яму всей системы образования округа. Но кому-то из чиновников пришло в голову совершенно логичное, на их взгляд, решение: коль статистика именно по этой школе показывает самый высокий уровень поступивших в колледж и самый высокий балл выпускников, то, значит, все учащиеся «Ридля» должны пройти через подготовительные курсы.

Стоит ли молча мириться с подобными выходками начальства? Очевидно, стоит, если ты хочешь по окончании средней школы «Ридль» поступить в колледж, получить ученую степень и устроиться на хорошую работу.

Среди учащихся школы «Ридль» Джам, пожалуй, был одним из немногих, кто возлагал хоть какие-то надежды на дополнительные занятия по химии. Но теперь понял: вместо того чтобы оказаться в одном классе с детьми, желающими хоть чему-нибудь научиться, он попал в класс, полный профанов, идиотов и даунов.

Конечно, он отдавал себе отчет, что не вполне справедлив. Да, они не дураки безмозглые, просто серьезно отставали в начальной подготовке. Не у каждого же мама окончила колледж, а книг-то у них в доме, поди, маленькая полка в гостиной, и на той валяются ни разу не раскрывавшиеся подарки от родственников.

Справедливо или несправедливо, а результат вполне предугадывался. Чтобы дать надежду отстающим, учебный план составили с откровенно заниженными требованиями. Таким образом, Джаму пришлось вдвое больше заниматься самостоятельно, чтобы рассчитывать на успешную сдачу тестов по окончании подготовительных курсов. Мама сошла бы с ума, если бы он упустил возможность набрать достаточный балл для перехода в колледж: «Не наберешь очков для получения стипендии, останешься с дипломом школы „Ридль“, а значит, возьмут тебя только на должность поломоя».

И вот в первый день начального курса обучения он сидел и слушал преувеличенно дружелюбного учителя, пытавшегося излагать химию в шуточной форме.

— Что я хочу вам показать? — вещал мистер Лодон. — Философский камень. Давным-давно алхимики думали, что он способен превращать любой металл в золото. — Он вручил камешек Амалю Пирси в первом ряду. — Поэтому, прежде чем мы двинемся дальше, я хотел бы, чтобы каждый из вас познакомился с ним — посмотрел, потрогал, понюхал. Что угодно делайте, мне все равно…

— Если надо нюхать, то я отказываюсь после Амаля, — заявила Сина Робльз.

В классе засмеялись, в то время как Амаль, не расположенный к веселью, просто пощупал камень и, пожав плечами, передал его дальше.

Образец породы переходил из рук в руки, вперед и назад по рядам парт. Насколько Джам успел разглядеть, он очень походил на янтарь — желтый и полупрозрачный. Но никто не заметил ничего необычного, пока камень не попал к Ронде Джонс. Прикоснувшись к нему, она завизжала и уронила на пол. Камешек закатился под соседнюю парту.

— Жжется! — воскликнула девочка.

«Не жжется, а током бьет, — подумал Джам. — Янтарь накапливает статический заряд».

По всей видимости, именно эту шутку и задумал сыграть мистер Лодон.

Но мальчик держал язык за зубами. Заиметь в лице учителя врага Джам хотел бы в самую последнюю очередь. Он уже проучился год, постоянно конфликтуя с преподавателями, и хорошего в этом было очень мало.

— Подними! — приказал Лодон. — Нет, не ты. Она. Тот, кто уронил.

— Меня зовут Ронда, — сказала девочка. — И я не собираюсь его поднимать.

— Ронда… — Учитель заглянул в длинный список. — Джонс. Ты поднимешь камень и сожмешь его как можно крепче.

Она ответила упрямым взглядом и сложила руки на груди.

Смирившись, Джам Фишер заговорил, чтобы отвести от нее гнев:

— Это какой-то опыт?

Лодон впился в него взглядом. Отличное начало, Джам!

— Я сейчас разговариваю с мисс Джонс.

— Я только хотел бы узнать, насколько это важно, — сказал Джам. — Думаю, что это вовсе не философский камень. Это всего-навсего янтарь, который накапливает статическое электричество. Когда она притронулась, ее ударило током.

— Ох, прошу простить меня, я должен кое-что проверить. — Мистер Лодон снова уткнулся носом в список. — Нет, все правильно, учитель здесь я. А ты кто такой?

— Джам Фишер.

— Джам? О, нашел! Полностью тебя зовут Джамайка Фишер. Первый раз вижу мальчика по имени Джамайка.

Послышались смешки, но редкие и негромкие, поскольку в младших классах Джам дрался до крови с каждым, кто смел утверждать, будто Джамайка — девчачье имя.

— У вас перед глазами все данные, — ответил он. — Разве в классном списке нет указаний рядом с именами — мальчик или девочка?

— Очень джентльменский поступок, мистер Фишер, попытка выручить мисс Джонс, но она все-таки поднимет этот камень.

Джам понимал, что совершает классическое самоубийство, но что-то в его душе восстало против хамской выходки учителя. Он поднялся и шагнул вперед. Лодон отступил, должно быть испугавшись, что Джам его ударит. Но мальчик просто заглянул под парту, куда закатился камень, и протянул руку, твердо вознамерившись его поднять.

В следующий миг он осознал, что кто-то хлопает его по щекам. Да что он себе позволяет?! Джам поднял руку, чтобы дать сдачи. Вернее, хотел поднять руку. Из-за странной слабости удалось приподнять ее над полом не больше чем на дюйм, а потом снова пришлось уронить.

От пола? А почему он лежит на полу, лицом к потолку?

— Поднимите веки, мистер Фишер, — приказал Лодон. — Мне нужно посмотреть, расширены ли ваши зрачки.

Это что, какой-то допинг-контроль?

Джам попытался произнести эти слова вслух, но губы не подчинились.

Еще шлепок.

— Перестаньте! — прокричал он.

Точнее, прошептал.

— Подними веки.

С большим трудом Джам открыл глаза.

— Сотрясения нет. Твои мозги не пострадали, хоть ты и ударился головой об пол. Поднимайтесь. А вы двое — помогите ему!

— Нет, спасибо, — пробормотал Джам.

Но двое учеников уже кинулись к нему, опасаясь гнева Лодона больше, чем слабых протестов одноклассника.

— Я сам встану, — сказал Джам.

То есть начал и не договорил. Последние слова вырвались вместе со съеденным ранее завтраком. К счастью, большая часть рвоты попала в проход между партами, но брызги угодили не только на туфли Джама, но и на обувь и одежду стоявших рядом с ним.

— Надо бы его отвести в медкабинет, — заметила Ронда.

— Мне бы прилечь, — успел ответить мальчик, прежде чем нахлынувшая слабость погрузила его в беспамятство.

Теперь он очнулся в кабинете медсестры, которая разговаривала по телефону.

— Да, я могу не звонить в «скорую». Но руководство школы запрещает мне отправлять больных или травмированных учеников в больницу на частных транспортных средствах. Да, я знаю, что вы не намерены предъявлять нам иск, но я волнуюсь не по поводу судебной тяжбы с вами, я просто не хочу вылететь с работы. У вас, случайно, не найдется местечка для уволенной медсестры? Тогда давайте не будем спорить. Миссис Фишер, или я вызываю «скорую», или вы приезжаете и забираете его. Ну или он остается здесь, угрожая инфицировать других учеников.

— Я не болен, — пробормотал Джам.

— А теперь он заявляет, что не болен, — сказал медсестра. — Это при том, что у него рвота на туфлях. Да, миссис. Рвота — официально принятый, но малопонятный жаргон медицинских работников. Вообще-то, мы разговариваем на английском языке, как на самых лучших курсах младшего медперсонала.

— Скажите ей, чтобы не приезжала, — прошептал Джам. — Со мной все хорошо.

— Он говорит, что с ним все хорошо и чтобы вы не приезжали. Он слаб как младенец и явно бредит, но вам ни в коем случае не надо срочно везти его домой.

Через двадцать минут мама прибыла.

С ней вошел мистер Лодон.

— Прежде чем вы увезете его, — сказал учитель, — я хочу получить назад свое имущество.

— О чем вы говорите? — удивилась мама. — Обвиняете моего сына в краже?

Джаму не нужно было даже открывать глаза, чтобы представить, как мама прожигает взглядом Лодона.

— Он поднял кое-что с пола в моем классе, и эта вещь все еще у него.

Джам отметил, что мистер Лодон не хочет произносить при маме и медсестре слово «камень».

— Обыщите меня, — прошептал мальчик.

Мать тут же погладила его по голове, проворковав:

— О Джамайка, дитя мое, не трудись разговаривать. Я знаю, что у тебя ничего нет.

— Он разрешил себя обыскать, — настаивал Лодон.

— Этот ученик — мой сын. Каждый день он возвращается из школы домой, где заботится о брате с ограниченными возможностями и готовит ужин своей маме. И этого мальчика вы хотите ославить как преступника?

— Я не утверждаю, что он совершил кражу. — Лодон снизил напор, но не собирался уступить вовсе. — Он может даже не знать, что эта вещь у него.

— Обыщите меня, — повторил Джам. — Не нужен мне ваш философский камень.

— Что он говорит? — удивилась мама.

— Да бредит.

Джам почувствовал, как пальцы учителя охлопывают его карманы.

Мальчик разжал кулаки, чтобы показать пустые ладони.

— Я могу поклясться, — сказал Лодон, — что эта вещь у него была. И не осталась в классе, когда его вынесли.

— Значит, вам стоит обыскать какого-нибудь другого ребенка, — сказала мама. — Джамайка, дитя мое, ты можешь сесть? А идти? Или я сейчас заставлю мистера Растеряху отнести тебя к автомобилю.

Вместо ответа Лодон снова потрогал его. Джам попробовал перевернуться на бок и с радостью понял, что у него получилось. Даже сесть удалось! Значит, он не такой уж и слабый. Хотя прежние силы еще не вернулись. Поэтому он опирался на мать, пока та вела его к автомобилю.

— Да уж, задался первый учебный день, — проговорил он.

— А теперь скажи правду: тебя кто-то побил?

— Мама, меня уже давно никто не бьет.

— Ну, лучше б им и не пытаться. А что это за учитель?

— Идиот.

— А почему этот идиот прицепился к тебе в первый же день? Отвечай, а то мне придется сказать директору школы, что учитель неприлично тебя трогал, когда обыскивал, и тот надерет ему задницу.

— Мама, не надо таких слов.

— Задница, задница, задница… Кто из нас родитель — ты или я?

Это был их старинный ритуал, и Джам закончил фразой:

— Должен быть, я, но что-то мне подсказывает, что ты.

— Тогда полезай на сиденье, сынок.

По пути к дому Джам восстановил силы достаточно, чтобы ни на кого не опираться.

— Мама, мне уже гораздо лучше. Может, отвезешь меня в школу?

— Должна ли я сделать из этого вывод, что раньше ты притворялся? Что ты просто от нечего делать подвергаешь опасности свое будущее, пропуская занятия в школе? И чисто из прихоти создаешь мне проблемы на работе, заставляя срываться с места и везти тебя домой?

— Если бы я мог говорить, я попросил бы медсестру не звонить тебе.

— Джамайка, а ну выкладывай, что там стряслось.

— Мама! Он велел нам потрогать дурацкий камешек и рассказывал об алхимии, которая предшествовала химии. Говорил, что это философский камень. А тот, пока переходил из рук в руки, накопил электрический заряд и очередного ученика ударил током. Ронда Джонс его уронила, а мистер Лодон потребовал, чтобы подняла. Прицепился как репей, хотя Ронда перепугалась до смерти. Никакого смысла в этом я не видел, ведь он, скорее всего, просто собирался нам показать, что алхимия никакая не наука, а вот химия — да. Но почему мы все должны были трогать этот дурацкий камень?

— Позволь, угадаю. Ты увидел несправедливость и кинулся исправлять положение.

— Я только наклонился, чтобы поднять камень, и, наверное, упал в обморок, потому что очнулся на полу.

— Но ты его не трогал.

— Нет, мама. Теперь ты обвиняешь меня в краже?

— Нет, я обвиняю тебя в серьезных проблемах со здоровьем и предполагаю, что в следующий раз меня сдернут с работы из-за того, что ты упадешь замертво на баскетбольной площадке, а виной всему будет болезнь митрального клапана или что-то подобное.

— Единственный способ для меня оказаться на баскетбольной площадке — вначале умереть, и чтобы мой прах пошел на разметку.

— Я слишком много надежд возлагаю на тебя, мой бедный малыш. Если бы только… О, лучше бы я убила его, чем выходила замуж.

— Пожалуйста, не вспоминай сейчас о папе.

— Не называй его папой! Он никто и для тебя, и для меня!

— Тогда не вспоминай его каждый раз, когда совершаешь ошибку.

— В нем причина всех моих ошибок. Это из-за него я вынуждена вкалывать как рабыня каждый день. Это из-за него ты должен вывихнуть мозги, чтобы заработать стипендию в колледже. А твой несчастный брат весь остаток жизни будет прикован к постели…

Потом она, само собой, рыдала, отказывалась от утешений, пока Джам не уселся рядом и не обнял за плечи. Он помог маме войти в дом, уложил ее на диван и сделал на кухне компресс из влажного полотенца. В общем, не пожалел усилий, чтобы она успокоилась, взяла себя в руки и вернулась на работу.

После ее ухода Джам опустил жалюзи и закрыл двери. Только после этого зашел в гостиную, где перед телевизором стояла кровать Гэна. Хотя брат почти не смотрел передачи, экран светился целый день. Пожилая соседка время от времени заглядывала к ним и переключала каналы.

— Как делишки, Гэн? — спросил Джам, присаживаясь рядом с братом. — Что-то интересное смотришь? Шоу доктора Фила? А я уже успел поссориться с одним полнейшим дебилом — учителем химии. При этом брякнулся в обморок и приложился затылком об пол. Жаль, что тебя там не было.

Гэн не произнес ни слова, даже не издал ни единого звука, однако Джам догадался, что брату нужно сменить подгузник. Он всегда знал, чего хочет брат, с тех пор как тот получил повреждение головного мозга. Джаму тогда было девять лет, он привык рассчитывать только на свои силы и не беспокоил без необходимости маму и других взрослых. Они только и делали, что восхищались: ах, какой молодец Джамайка — заботится о несчастном братике, угадывает его мысли… А он просто делал то, в чем Гэн нуждался. Проще простого. Все это создало Джаму среди соседок-домохозяек репутацию самого лучшего сына и брата на божьем свете.

Джам взял из коробки чистый подгузник, принес влажные салфетки и скинул с брата одеяло. Расстегнув липучки и развернув использованный подгузник, он перевернул Гэна. Вот еще одна странность, творившаяся с Джамом, взявшим на себя заботу о брате: руки мальчика никогда не прикасались к испачканным тряпкам. Будто его пальцы всегда отделяла тончайшая прослойка воздуха — может быть, всего-то в микрон, даже волос не просунешь.

Но он мог переносить вещи с места на место, как если бы держал их железной хваткой.

Мама, конечно, не могла не видеть, что Джам всегда опрятен и ходит с чистыми руками. Тем не менее заставляла его мыться. Однажды, исключительно из духа противоречия, Джам устроил целый спектакль с «мытьем» рук, но не позволил ни мылу, ни воде прикоснуться к своей коже. Отталкивать воду оказалось гораздо труднее, чем твердые предметы. Поэтому он перестал притворяться — куда проще в самом деле вымыть руки. Мальчик избегал споров и конфликтов, кроме тех случаев, когда на его глазах творилась несправедливость. Если бы он в свое время встал между папой и Гэном, все могло бы сложиться иначе. Но папа никогда не кидался на Джама, даже по-настоящему выходя из себя. От него доставалось только Гэну.

Подгузник выглядел отвратительно, но Джама это не смущало. Руки он не пачкал, а к запаху притерпелся несколько лет назад. Уход за больным — штука малоприятная, но это же Гэн, а значит, надо просто выполнять родственный долг. Джам протер брата, истратив три салфетки, а потом скрутил их в один ком с подгузником и бросил в мусорный бак с запахопоглощающим пакетом.

Потом мальчик взял свежий подгузник, развернул его и уложил Гэна сверху. Теперь, имея дело с чистыми вещами, он не остерегался контактов, а поэтому случайно прикоснулся к голому бедру брата. Когда уже собирался застегнуть липучку, рука Гэна внезапно дернулась и пальцы сжали запястье Джама.

Поначалу мальчик испугался, но миг спустя его затопила радость. Гэн до него дотронулся. Гэн двигается. Может, это не случайно? Неужели калека пошел на поправку?

Джам попытался высвободить запястье, но тщетно — хватка брата напоминала стальной капкан.

— Погоди, Гэн, так я не смогу застегнуть подгузник…

— Покажи, — произнес Гэн.

Джам в изумлении воззрился на него. Он действительно это сказал? Или дело в игре воображения? Или в способности Джама понимать, чего хочет Гэн? Глаза брата оставались закрытыми. На вид все было, как всегда. Вот только его пальцы все крепче сдавливали руку Джама.

— Что тебе показать?

— Камень.

Джам вздрогнул. Он ни слова не сказал брату о камне.

— У меня его нет.

— Нет, есть.

— Гэн, можно, я за мамой схожу? Она должна знать, что ты заговорил.

— Нет, ей не нужно знать. Разожми кулак.

Джам разжал руку, которую держал Гэн.

— Не ту, другую.

Правая рука Джама все еще сжимала край подгузника. Он застегнул липучку, а потом открыл ладонь.

Точно в ее середке, наполовину погрузившись в кожу, лежал камень. И светился.

— В нем есть сила, — сказал Гэн.

— Так что же получается, камень вылечил тебя?

— Нет, я не вылечен.

На глазах у Джама камень погрузился в ладонь, скрылся под кожей, — как будто его и не было.

— Но его же не было у меня раньше, Гэн! Как узнать, что он еще там.

— Он там. Просто надо правильно смотреть.

— Но я даже не прикасался к камню. Каким образом он проник мне в руку?

— Это все твой учитель-химик. Он служит врагу, который заманил меня в ловушку. Накапливает для него в камне силу, которую отбирает у детей. Теперь ему нужно признаваться своему хозяину, что камень потерян. — Гэн улыбнулся безрадостно, неестественно, как будто кто-то управлял его телом, на мгновение растянув уголки рта. — И химик захочет получить его назад.

— Ну да… — кивнул Джам.

— Не прикасайся к нему. И не позволяй прикасаться к себе.

— Ты про учителя?

— Если он дознается, что камень у тебя, станешь беспомощным калекой, как и я. Или умрешь.

— Значит, это не папа сделал?

— Папа ударил меня, как до этого бил сотню раз. Думаешь, я когда-то позволял причинить себе боль? Нет, одновременно с ним ударил мой враг. А виноват, получается, папа. — Будто прочитав мысли Джама, Гэн добавил: — Только не надо жалеть папу. Он ведь каждый раз верил, что бьет по-настоящему.

— Так это камень позволяет тебе говорить?

— В камне накоплена сила. Когда ты уберешь руку, я снова ослабну.

— Значит, никогда не уберу. Ты можешь встать и идти?

— Тогда я израсходую запас силы в камне за час.

— Что происходит, Гэн? Кто твой враг? Ты что, был в банде?

— В банде? — Гэн дернулся от мрачного смешка. — Можно сказать и так. Да, в банде. Эти банды тайно управляют миром. Идет война за сферы влияния, невидимая для людей, которые не чуют магию. Волшебники обладают неимоверной мощью. А это цена, уплаченная мной за дерзость.

— Неужели тебе никто не может помочь?

— Мы никому не доверяем. Невозможно догадаться, кто же служит императору.

— В Америке нет никаких императоров!

— В истинном мире нет никакой Америки. Только волшебники и их игрушки. Президент, армия, деньги — что это, если не игрушки для того, кто может управлять законами физики? А теперь отпусти меня, пока мы не исчерпали всю силу камня. Она еще нам понадобится.

— А ты и правда зачарован? Как в книжках?

Но ответа Джам не услышал, поскольку пальцы Гэна разжались и братья больше не касались друг друга. Больной лежал на постели так же, как все предшествующие годы, — с расслабленным лицом, неспособный не только двигаться и разговаривать, но даже узнавать родственников. Но его сознание оставалось в беспомощном теле — Джам всегда в это верил, и мама как будто верила… притворялась, что верит. И ведь только что Гэн говорил, казался живым…

Джам опустился на пол рядом с кроватью Гэна и расплакался.

Когда в комнату вошла мама, Джам постарался сдержать слезы, но не успел. Она все увидела.

— О, детка! — воскликнула она. — Ты правда заболел? Или все-таки в школе что-то случилось?

— Гэн, — ответил мальчик.

Она подумала, что поняла его печаль, и уселась рядом и плакала вместе с ним о своем взрослом сыне Гэне, который был когда-то другом и защитником, а теперь лежал в гостиной неподвижный, как труп в гробу, из-за чего ее жизнь превратилась в бесконечные похороны. Вначале Джам хотел объяснить, что же произошло на самом деле, но вспомнил, что Гэн запретил открывать их тайну, и промолчал. Он только рыдал вместе с мамой, пока не иссякли слезы.

Потом она отправилась на работу, а Джам вышел во двор, полил томатные кусты и опрыскал их от грибка, который сожрал весь урожай в прошлом году. Нынешним летом, благодаря заботам Джама, который опрыскивал растения каждые две недели, плодов уродилось столько, что пришлось поделиться с соседями. И он, и мама наелись помидорами по горло, но он никак не мог остановиться. Слишком хорошо помнил, как их не хватало в прошлом году.

За работой Джам размышлял о том, что сказал Гэн. Император. Волшебники. Гэн был вовлечен в какую-то войну? Или революцию? В прошлом году Джам выучил названия всех стран мира с их столицами — неужели эта долгая зубрежка оказывается бесполезной? Интересно, как бы выглядел глобус, если бы географы догадывались об истинном положении вещей.

Но ведь правительство собирает налоги, командует армией и полицией, обладает властью. Вмешиваются ли волшебники в войны обычных людей? Вмешиваются ли в деятельность конфесса? Меняют ли муниципальные законы? Или их больше интересует погода? По силам ли им остановить глобальное потепление? Или, наоборот, потепление — дело их рук? Или просто они заставляют людей верить, что это происходит? Что считать истиной, когда перед тобой открылась узкая щелка в тайный мир? Когда в твоей ладони прячется камень?

Мистер Лодон появился так быстро после возвращения Джама из школы, что мальчик заподозрил: учитель отпустил класс пораньше. А может, у него не было последних уроков. В любом случае Джам не услышал, как химик постучал в двери, а увидел его посреди двора, неподалеку от грядки, где мальчик обрывал фасоль с подвязанных стеблей и складывал ее в подол футболки.

Застигнутый врасплох, Джам ляпнул первое, что пришло в голову:

— Хотите помидоров?

— Ты это называешь помидорами? — Учитель кивнул на фасоль.

— He-а, но у нас отличный урожай помидоров. А вот с фасолью пока не очень.

Лодон поморщился от этого «не-a». Похоже, он из тех учителей, кто ни к чему не придерется, если не сочтет это нужным.

Вообще-то, у Джама, как и у его матери, произношение воспитанного человека, и фразы он строит правильно. Просторечное словечко из его уст могло показаться Лодону вызовом.

— Я пришел за камнем, — сказал тот.

Джам задрал край футболки, чтобы не рассыпать стручки, осторожно стянул ее через голову, положил возле дорожки. Разулся, снял носки, потом брюки и швырнул их Лодону. Оставшись в одних трусах, проговорил:

— Валяйте, мистер Лодон, обнюхивайте. Вы же для этого пришли.

Учитель зло сверкнул глазами, но проверил карманы брюк.

— Это ничего не доказывает. Ты уже давно дома, успел перепрятать.

«Как бы не так, — усмехнулся мысленно мальчик. — Теперь я знаю, что за сила в этом камушке, и ни на секунду с ним не расстанусь».

— Чем же эта вещь так важна для вас, мистер Лодон?

— Она имеет историческую ценность.

— Ну да, ну да. Настоящий философский камень.

— В Средние века люди в этом не сомневались.

— Вранье, — бросил Джам.

— Следи за своим языком, щенок.

— Вы находитесь на моем заднем дворе, рассматриваете меня, раздетого до трусов. Я буду говорить то, что захочу, или кое-кому придется объяснять полиции, зачем он сюда приперся.

— Я не просил тебя раздеваться! — Лодон бросил брюки Джаму.

— В классе было много детей, мистер Лодон. А я, если вы, конечно, помните, валялся без сознания. Почему бы не поискать вора среди тех, кто сидел за партами? Как насчет Ронды Джонс? Это ведь она уронила камень. И не просто так уронила — философский там или нет, он ей причинил боль.

— Ты знаешь, что она не брала, — ответил Лодон. — Думаешь, я не способен проследить за камнем, выяснить, где он, у кого?

— И все же вы проверили карманы моих брюк.

— Может, мне войти в дом и спросить у твоего брата? — снова сверкнул глазами учитель.

— Да пожалуйста, — кивнул Джам.

Но задался вопросом: не Лодон ли тот самый враг, который покалечил Гэна? Не может ли он навредить лежащему на кровати беспомощному парню?

— Ты не отдал ему камень, — ухмыльнулся Лодон. — Это я знаю точно. Просто ты этого не умеешь.

Джам подумал: а что случится, если он дотронется до учителя? Не ударит, нет, а просто прикоснется. Ощутит ли Лодон силу так же, как Гэн? А может, у Джама теперь есть власть над химиком? Как проверить?

— У тебя огонек в глазах, — сказал Лодон. — Азарт. Гадаешь, можно ли тебе использовать заключенную в камне силу. Отвечаю: не получится. Это накопитель, такой аккумулятор для магии. И только тот, кто владеет волшебством, может найти ему применение. А ты не владеешь.

Презрение, с которым он произнес «не получится», разозлило Джама. Он наклонился и погрузил руки в землю у корней томатного куста. При этом использовал свое умение отталкивать частички почвы. Когда мальчик выпрямился, его ладони сияли чистотой. Он вытянул руки, показывая их Лодону, а потом шагнул к нему.

— Говорите, не владею?

— Ты умеешь отталкивать… — Лодон заозирался по сторонам. — Зачем ты идешь ко мне?

«Зачем я иду к нему? Самому интересно…»

Значит, не исключено, что отталкивание, которое ему так легко дается, действует не только в микроне от тела. Джам никогда не пытался отталкивать предметы на расстоянии. Он попробовал разбросать вещи с дорожки.

По ощущениям было похоже на попытку пошевелить ушами. Однажды Джам заметил: когда он улыбается, слегка приподнимаются уши. После, стоя перед зеркалом и скалясь во весь рот, он старался прочувствовать, какие именно мускулы отвечают за движение ушей. Потом пробовал шевелить только этими мускулами. Усердно тренировался много дней и наконец смог двигать ушами при совершенно неподвижном лице.

Теперь он поступил так же, но использовал не мускулы… А что? Знание, как отталкивать вблизи. Он сосредоточился на ощущениях, как обычно и делал, достиг состояния, в котором происходило отталкивание, и резко расширил его во все стороны. Вначале помогал себе, двигая руками, но очень быстро понял: это попросту бесполезно.

Футболка, вместе с завернутыми в нее стручками, покатилась прочь. Садовый шланг пополз по траве. Лодон попятился.

— Джам, ты не ведаешь, что творишь! Не пытайся управлять силами, чьей сути не понимаешь!

— Это вы кое-чего не понимаете, — ответил мальчик. — Вы говорили, что камень — всего лишь накопитель, но это не так. Накопитель — вы сами. Собираете волшебную силу у своих учеников. У Ронды она имелась, я угадал? И у меня есть. Но вы не знаете, какого рода моя сила.

— Я знаю, что ты потерял сознание, прикоснувшись к камню.

— Я к нему не прикасался.

— И я знаю, что он здесь. Где-то поблизости.

Джам сконцентрировал всю силу и толкнул Лодона.

Тот отшатнулся. В глазах учителя плескался страх. Теперь Джам точно знал: Лодон никакой не волшебник. Он пытался взять Джама на испуг, поскольку видел перед собой обычного мальчишку, попавшегося на воровстве. Но едва учитель понял, что у Джама хватает силы — и ее даже больше, чем казалось самому Джаму, — он сразу утратил всякую спесь, струсил.

— Император обо всем узнает!

— Можно подумать, вы когда-то встречались с императором, — презрительно бросил Джам. — Вы только и годитесь, чтобы отбирать силу у детей. И делаете это не для императора…

— Для слуги императора. Это одно и то же.

— В самом деле? А вы это выясняли? Уверены, что тот, на кого вы работаете, для кого собираете силу, предан императору? А вдруг сила ему нужна, чтобы посягнуть на верховную власть? — Джам опять толкнул Лодона, на этот раз сбив с ног.

«Круто!» — подумал мальчик.

И запустил в Лодона шлангом, который устремился вперед, как атакующая змея, ударил, облил мутной водой, оставшейся после полива.

— Я сообщу об этом!

— Ха! Вы всерьез верите, что мне может быть хуже, чем сейчас? Моего брата превратили в овощ! Думаете, я испугаюсь мага-предателя, которому вы служите?

— Он не предатель! — Теперь Лодон выглядел взволнованным, и вовсе не из-за нападения садового шланга или нескольких травинок, налипших на костюм. — Ты даже не представляешь, с кем связался!

Вот тут он был совершенно прав. Джам понятия не имел, кто такой император и что собой на самом деле представляет школьный учитель химии Лодон. Зато мальчик знал, что под кожей его ладони скрывается камень, а когда он тронул Гэна, тот пришел в себя.

И еще он успел заметить, что после его дичайших обвинений мистер Лодон оробел и встревожился. Следовательно, какая-то доля истины в них все же есть.

«Нельзя слишком глубоко ввязываться, — думал Джам. — Это не мой уровень. Испугался Лодон или нет — его дело, а вот я точно должен поостеречься. А может, и нет? Может, я как раз не могу позволить, чтобы страх решал за меня? Вот Гэн, тот никогда не показывал, что боится».

Но, с другой стороны, Гэн угодил в ловушку и провел все эти годы неподвижный, словно растение. А что может произойти с ним, с Джамом?

А что произойдет с мамой и Гэном, если он будет бездействовать?

— Кто ваш хозяин? — властно спросил Джам.

— Так я тебе и сказал! — скорчил гримасу Лодон.

— Тогда я спрошу у Гэна.

— Да, да, у Гэна… Спрашивай сколько угодно. — Теперь учитель откровенно насмехался. — Если бы он это знал, как считаешь, ослабил бы свою защиту? Ничего ты не добьешься, сопляк.

— Зато я знаю, что вы тоже ничего не знаете. Если разобраться, вы знаете даже меньше, чем ничего, потому что ваши знания в основном ошибочны.

— Да наш малютка, как я погляжу, совсем сдурел от гордости за свою магию. Думаешь, ты один такой? Обнаруживший вдруг, что обладает тем, чего больше нет ни у кого? Узнавший, что в его руках опасное оружие, и вообразивший себя неуязвимым? Но посмотри на своего брата, и ты поймешь, чего стоит такая неуязвимость!

— Нет, я не думаю, что сильнее всех, — ответил Джам. — Просто я сильнее, чем вы.

— Но тот, кому я служу, все же сильнее. Тебе никогда не сравняться с ним. И каждое слово, произнесенное тобой, каждый толчок, для которого ты используешь магию, привлекают его внимание. Внимание, которого на самом деле ты хотел бы избежать.

— Нет! На самом деле я хочу его привлечь! — воскликнул Джам. — Я хочу, чтобы император прибыл сюда! Я хочу, чтобы император рассудил нас! — Откуда взялась эта идея? Гэн? Может, это Гэн подсказал? — Вы скажете императору, кто ваш хозяин, за что он искалечил моего брата и как использует вас, чтобы красть силу у детей.

— Я же говорил тебе, что мы собираем силу для императора!

— Так пусть он появится, и я отдам ему камень!

— Значит, он у тебя?

— Да! — сверкнул глазами Джам.

— Это все, что я хотел услышать. — Лодон поднялся на ноги и медленно пошел к мальчику.

Джам толкнул магией, но учитель даже не замедлил движения.

— Я чувствую твои слабые потуги, ребенок. Мне было легко притворяться, будто ты сильнее меня. Но с таким же успехом ты мог стрелять из водяного пистолета. — Лодон протянул руку и сжал горло Джама. — Где он? Не в голове, это точно. Хотя меня это не остановило бы. Твоя голова принадлежит моему господину точно так же, как и все остальное.

— Вашему господину не принадлежит ничего! — закричал Джам. — Все принадлежит императору!

Ну, по крайней мере, так должно быть, если устройство общества магов как-то напоминает феодальное.

— Думаешь, императору есть дело до того, что с тобой происходит? — Лодон провел пальцем от горла Джама через грудь и остановился у самого сердца. — Какая рука? — Потом его палец двинулся к правой руке мальчика. — Теперь я верну камень. Спасибо.

— Нет, не вернете, — ответил Джам и ударил коленом в пах учителю.

— Ой-ой-ой… — с издевкой произнес тот.

— Я должен был догадаться, — вздохнул Джам. — Яйца вы тоже отдали своему господину.

— Разожми кулак.

— Сами разжимайте.

— Могу даже разрезать.

Лодон вынул из кармана острый осколок обсидиана и занес над кистью мальчика.

Вот и получается, что вся бравада Джама закончилась ничем. Существует сила, способная спасти его — или уничтожить, — но как ее призвать? Да, он выяснил, что есть некий обладатель императорского титула, но и только. Или не только? У мальчика как будто забрезжила догадка.

Отшатнувшись от Лодона, он толкнул его из последних сил.

— Я призываю императора воздуха! Пусть явится и рассудит нас!

Толчок оказался гораздо сильнее, чем Джам рассчитывал, — Лодон отлетел, ударился о забор и упал на грядку с огурцами.

— О, мой господин! — взвыл он, умоляюще простирая руки.

Но нет, вовсе не сила Джама отбросила учителя, а внешняя магия. И это была не магия императора, которого мальчик призывал.

Он обернулся и увидел маму, застывшую у черного хода.

— Да по какому праву вы сюда вторглись? — возмущенно обратилась она к Лодону.

— Камень у него, — прохрипел учитель. — Я же говорил, что у него.

— Я знала бы! Думаете, у него может быть что-то, о чем я не знаю?

— Он спрятал камень. Он может сопротивляться. У него есть сила.

— Нет у него никакой силы. Я что же, не способна разобраться с собственным сыном?

Голова у Джама пошла кругом. Неужели и его родная мать — враг?

— Нет, дитя мое, — сказала мама. — Этот человек — дурак. Ему нечего тут делать.

— Ты все знаешь, — заключил Джам. — И о камне, который накапливает силу, и о том, что Гэн заколдован.

— Я знаю одно, мой мальчик. Ты в одних трусах стоишь посреди огорода, а учитель валяется в огурцах. Для меня этого достаточно, чтобы вызвать полицию.

— Кое-кого уже вызвали, — вмешался Лодон.

— По-вашему, он захочет тратить впустую свое время?

— Вы все еще преданы ему? — сурово спросил Лодон. — Я так и не уговорил вас нарушить клятву?

— Заткнитесь! — рявкнула мама. — Никому не нужна ваша болтовня.

Джам обернулся посмотреть, как подействуют на Лодона эти слова, но с удивлением обнаружил, что у преподавателя химии нет рта. Только гладкая кожа от носа до подбородка.

Мама наставила палец на Джама:

— Иди в дом, мой мальчик.

— Он хотел меня резать вот этим. — Джам показал осколок обсидиана.

— Это слишком опасная игрушка. Отдай ее мне. — Она протянула руку.

— Опасная для меня, мама, или для тебя?

— Иди в дом.

— Так это ты заточила Гэна в его теле? Это ты превратила его в овощ?

— В болтливый овощ, если судить по твоей осведомленности. Джамайка, не зли меня. Мы сейчас в одном шаге от ссоры.

— Я еще не слышал ответа.

— Ну прямо как в телесериале! Нет, дорогой, я не причинила вреда Гэну. Но даже если бы я это сделала, разве призналась бы тебе? Так зачем задавать вопрос, на который можно получить только один ответ, и не обязательно правдивый?

— Значит, ты притворялась все время? Эти твои слезы у постели Гэна…

— Притворялась? Гэн — мой сын. Он навеки в моем сердце. Будь уверен, зла ему я никогда не пожелаю.

— А я не уверен, — ответил Джам. — Я теперь ни в чем не уверен. Ни в ком, кого знал до сих пор. И ни в чем, что видел раньше.

— В моей любви сомневаться не нужно.

— Ты хозяйка Лодона?

— Джам, я ничья не хозяйка.

— Гэн лежит в постели. Он не способен шевелиться, даже говорить не может.

— И это самая большая трагедия в моей жизни! — Мама сорвалась на крик. — Ты хочешь обвинить меня в его болезни?

Вокруг туловища Джама сомкнулись чужие руки.

— Я поймал его, госпожа! — воскликнул Лодон.

Джам яростно оттолкнул его и неожиданно оказался на свободе. Оглянувшись, он увидел поверженного на траву Лодона.

— Приехали! — вздохнула мама. — Разве я не учила тебя хорошим манерам?

— Я вот что хочу знать: у папы была сила? Мы все волшебники?

— Ты не волшебник, твой отец не волшебник, а вот Гэн… был волшебником раньше.

— Но, мама, если ты обладаешь такой мощью, почему не исцелила Гэна?

— Исцелять его? Он сам выбрал свою судьбу.

— Выбрал?!

— Он был не слишком послушным сыном.

— А я? — спросил Джам.

— Лучшего мальчика, чем ты, и желать нельзя.

— Это если я соглашусь отдать тебе камень?

— Ах, Джамайка, дитя мое! — Она опечалилась. — Ты тоже хочешь стать непослушным?

— А именно так было с папой? Он стал непослушным?

— Твой отец — животное, которое нельзя даже подпускать к детям. Да и к взрослым тоже. А теперь подойди и разожми кулак.

— Камня не видно…

— Просто разожми кулак, чтобы я сама убедилась, что его не видно.

Джам шагнул к ней, протягивая раскрытую ладонь.

— Не пытайся обмануть меня, Джамайка, — возмутилась мама. — Где он?

— Прячется в руке.

— Нет, не верю. — Мама прижала ухо к груди мальчика. — О, детка… Зачем ты это сделал?

— Что?

— Проглотил его.

— Я не глотал.

— Я заберу его у тебя. Любым способом. — Мама протянула руку к Лодону и в следующий миг сжала обсидиановый нож. Заговорила настолько тихо, что Джам не мог различить отдельных слов. Обсидиановое лезвие потянулось к груди мальчика. — Он скрывается в сердце. Но я его получу.

— Ты хочешь убить меня, мама? — спросил Джам.

— Моей вины тут нет, — ответила она. — Ты мог бы отдать камень добровольно, а теперь придется резать.

— Я не управляю им.

— Нет, — грустно сказала мама. — Я так не думаю.

Обсидиан стремительно рванулся к ребрам.

Но на коже Джама не осталось и следа.

— Не нужно магического сопротивления, — сказала она. — Твой отец уже пробовал. Ну и где он теперь?

— Но ему не так плохо, как Гэну…

— Он не был настолько же опасен. Гэну я верила, пока он не вступил в открытое противоборство со мной. А теперь перестань сопротивляться.

— Это отталкивание, — возразил Джам. — Оно действует само по себе.

— Ничего. С твоим отталкиванием мы как-нибудь справимся.

— Мы? Справляться придется без меня.

— Ты часть меня, Джам. Ты принадлежишь мне так же, как и Гэн.

— Однажды ты сказала, что я не имею права владеть игрушками, пока не научусь о них заботиться.

— Ты для меня не игрушка. Ты мой сын. Если будешь преданно служить мне, сможешь рассчитывать на хорошее отношение. Ведь я не обижала тебя до сих пор?

— До сих пор я не знал, что ты сделала с Гэном.

— Я обязана заполучить этот камень. Он мой!

— Это все, что я хотел услышать.

Оба — и Джам, и его мать — обернулись на голос. А тот принадлежал не Лодону.

Посреди двора на гравийной дорожке стоял стройный моложавый мужчина с горящим взглядом.

— Кто вы? — удивился Джам.

— Я тот, кого ты призвал, — ответил император воздуха. — Твоя мать только что заявила, что желает завладеть камнем.

— Лишь для того, чтобы передать вам! — воскликнула она, падая на колени.

— А что я с ним буду делать?

— Но как еще вы увеличите свою силу?

— Честно? — сказал император воздуха. — Вы много лет скрывали свои делишки, но должны были понимать, что рано или поздно тайное станет явным.

— Не стало бы, если б не этот мальчишка…

— На самом деле она тебе не мать, — сказал император Джаму. — Не больше, чем Гэн — твой брат. Она украла тебя так же, как до того Гэна, потому что ты обладаешь магией. Вначале она пыталась использовать силу Гэна, но он восстал и был наказан. А ты — запасной вариант. Когда она тебя похитила, Гэн уже был парализован.

— Она мне не мама?

Император воздуха плавно повел рукой, и плотина в разуме Джама рухнула. Нахлынули воспоминания о другой семье, о другом доме.

— О господи! — закричал он, увидев настоящих мать и отца, родных сестер. — Они считают меня мертвым?

— Все это неправильно! — сказала мама… нет, не мама, а миссис Фишер. — Мы же были так дружны.

— Ну да, настолько дружны, что вы были готовы вырвать его сердце, чтобы завладеть камнем, — заметил император воздуха. — А все потому, что никогда не знали, кто он на самом деле…

— Кто же он?! — воскликнула миссис Фишер.

— Все его тело — философский камень. Он собирает силу у тех, к кому прикасается. Камень притянулся к мальчику, как к магниту. И вошел в него, поскольку они имеют одну и ту же природу. Вы не сможете их разделить. И нож ваш не причинит ему вреда.

— Зачем вы так поступаете со мной! — горестно вскричала она.

— Как поступаю? — удивился император воздуха.

— Наказываете меня.

— О нет, любовь моя. Просто вы воспринимаете мои поступки как наказание. Но это потому, что вы чувствуете, что заслуживаете его.

Он протянул руку Джаму. Не говоря ни слова, тот взял императора за руку, и они вместе вошли в дом, даже не глядя на миссис Фишер.

Император подвел мальчика к постели Гэна.

— Прикоснись к парню, как делал раньше, Джамайка.

Наклонившись, Джам взял брата за руку.

Гэн тут же открыл глаза.

— Мой господин, — сказал он императору воздуха.

— Мой добрый слуга, — ответил тот. — Я скучал по тебе.

— Я ведь звал вас.

— Слишком слабо. Я не расслышал твой голос во всеобщем шуме. И лишь когда воззвал твой брат, я услыхал. У него очень громкий голос.

Джам так и не понял, подшучивают над ним или говорят искренне.

— Отправьте меня домой, — попросил Гэн.

— Попроси своего брата об исцелении.

— Я не способен никого исцелить, — покачал головой Джам.

— Ну, ты еще просто не обучен этому. Однако, если позволишь брату воспользоваться силой, которую ты накопил, он легко вылечит себя сам.

— Все, что у меня есть, — ответил мальчик, — я готов отдать ему, если это поможет.

— Ты хороший брат, — одобрил император.

Джам почувствовал покалывание, а потом прохладный поток устремился через его руку в тело Гэна. Через несколько мгновений дышать стало тяжело, как будто он бежал полчаса без остановки.

— Хватит, — сказал император. — Я разрешил тебе исцелиться, а не обрести бессмертие.

Гэн сел, свесил ноги с кровати, а потом вскочил и обнял Джама.

— Я не мог и догадываться, что в тебе таится такая мощь.

— Он собирал силу всю жизнь, — пояснил император воздуха. — Все, что попадалось ему на пути, — каждое дерево, каждая травинка, каждое животное, да любое живое существо, с которым он так или иначе соприкасался, отдавало силу. Не всю, как обычному философскому камню, а определенную долю. Эта сила концентрировалась в нем, пестуемая его терпением, мудростью и добротой.

Терпение? Мудрость? Доброта? Кажется, Джам впервые слышал подобные комплименты.

Гэн еще раз обнял его.

— Теперь мы можем уйти. Я — ко двору императора, а ты вернешься в свою настоящую семью. Но ты навсегда останешься моим братом, Джамайка.

Джам тоже крепко обнял его. И Гэн ушел. Просто исчез.

— Я отправил его домой, — сказал император. — У Гэна есть жена и дети, они тосковали по нему все эти годы.

— А что будет с мамой? Я хотел сказать, с миссис Фишер. За то, что она сделала с Гэном? Со мной? Она лишила меня даже воспоминаний о родной семье!

Император кивнул со всей серьезностью и указал на постель Гэна.

Там лежала миссис Фишер. Безвольная, но с открытыми глазами.

— Я все же отнесусь к ней добрее, чем она к Гэну, — сказал император. — Гэн не сделал никому зла, но его лишили всего, кроме самой жизни. Я оставлю ей зрение, слух и речь. Она сможет говорить. — Вдруг у кровати возник Лодон. — А вот и достойное наказание для учителя, не так ли, парень? Он будет ухаживать за ней, как ты, Джам, заботился о брате. Только ему придется выслушивать все ее жалобы. — Император повернулся к мальчику. — Скажи, Джамайка, справедливо ли я поступил?

— Это поэтично, — заметил Джам.

— Значит, я сделал все, что мог. Теперь иди домой, Джам. Ты станешь великим волшебником. Живи с добром, как жил до сих пор, и потоки силы не минуют тебя. Будешь ли ты предан мне?

Джам опустился на колени.

— Я был предан вам до того, как вы спросили.

— Коли так, дарую тебе сей край. Правь им, как прежде правила эта несчастная.

— Но я не хочу никем править.

— Чем меньше ты проявишь власти, тем счастливее будут твои подданные. Исполняй свои обязанности только тогда, когда возникнет необходимость. Думаю, ты без особых трудностей окончишь школу. Но это будет уже не «Ридль». А теперь отправляйся домой.

В тот же миг коттедж исчез, а Джам оказался на тротуаре перед домом, где провел первые двенадцать лет своей жизни. Он вспомнил, как познакомился с миссис Фишер. Она проникла в дом под видом работника службы общественного мнения, задавала родителям вопросы о предстоящих президентских выборах. Но когда в комнату вошел Джам, она встала и прикоснулась к его руке. С тех пор его память изменилась — он думал, что миссис Фишер его мать, что она растила его, а Гэн — его родной брат; он помнил тот трагический случай, когда отец ударил Гэна и повредил ему мозг. Но ничего из этого не было правдой. Ничего. Она украла его жизнь.

А сегодня император воздуха вернул ему все. И даже дал нечто большее.

Дверь отворилась. На крыльце стояла его настоящая мать.

— Майкл! — воскликнула она изумленно. — Благодарение Господу! Какое счастье! Ты здесь, мой мальчик! Ты вернулся домой!

Они кинулись навстречу друг другу и обнялись на пешеходной дорожке. Мама плакала и целовала его, и кричала всем соседям, что ее сын снова дома. А Джам — нет, Майкл! — шепотом благодарил императора воздуха.

перевод В. Русанова

Роберт Силверберг ПОДМАСТЕРЬЕ ВОЛШЕБНИКА

Роберт Силверберг — четырехкратный обладатель премии «Хьюго» и пятикратный — «Небьюлы». Лауреат премии Американской ассоциации писателей-фантастов. Его имя в списке «Зала славы научной фантастики и фэнтези». Из-под его пера вышли почти пятьсот рассказов и сто пятьдесят романов. Также Роберт Силверберг известен как составитель сотни антологий. Самые значительные его работы — «Замок лорда Валентайна» («Lord Valentine’s Castle»), «Умирающий изнутри» («Dying Inside») и «Ночные крылья» («Nightwings»). Больше можно узнать на сайте www.majipoor.com.

Для большинства людей выучиться магии — задача не из легких. Магия — не то занятие, которому можно предаваться в свободное время. Это я к тому, что трудно без помощи учителя составить правильное заклинание или рассчитать необходимое количество тритоньих глаз. Конечно, может подвернуться удачный случай и вас пригласят в некую чудесную академию волшебства, но мало кому из практикующих специалистов выпадает подобный шанс и приходится идти в подмастерья к склочному старикашке.

Ученик чародея вынужден, кроме всего прочего, выполнять обязанности слуги — подметать полы, выносить горшки, натирать кубки.

И вот что обидно: выучив заклинание, заставляющее метлу работать за вас, вы не успеваете освоить магию, способную ее остановить.

Следующий рассказ повествует о том, что, хотя в литературе роль наставника-мага прочно застолблена за седобородым старцем, иной жадный до знаний новичок может-таки попасть в ученичество к привлекательной волшебнице. Однако влюбчивый молодой человек способен оказаться в весьма щекотливом положении. Сердечное очарование порой бывает таким же загадочным, мощным и искусным, как и любой другой вид волшебства.

Безуспешно попытавшись найти себя в разных профессиях, Ганнин Тидрих, тридцати лет от роду, прибыл в Триггойн, чтобы постичь искусство магии — искусство, к которому у него как будто имелись определенные способности. Родился и вырос он в вольном городе Сти, роскошной метрополии на склонах Замковой горы, и, согласно решению отца, богатого негоцианта, вначале испытал себя в оптовой торговле мясом, а потом, благодаря поддержке дядюшки из Дандилмира, продавал дубленые кожи. Ни в одном из этих занятий он не достиг высоких успехов, впрочем, как и в ряде мелких увлечений в более позднее время. Зато с самого детства он занимался магией на любительском уровне.

Вначале это были ребяческие забавы, в юности — возможность самоутвердиться перед друзьями. Одно заклинание там, другое здесь, немного магии на вечеринках, небольшой заработок гадальщика на рыночной площади. Наконец, решив углубиться в секреты ремесла, он направился в Триггойн, столицу магов, рассчитывая поступить в ученичество к опытному чародею.

После Сти Триггойн производил удручающее впечатление. Первый был крупным городом, который широко раскинулся по берегам реки с тем же названием, с огромными парками и охотничьими угодьями, роскошными особняками и набережной из серовато-розового мрамора. А Триггойн, пристроившийся на северной оконечности мрачной пустыни Валмамбра, угнетал теснотой, скученностью и враждебностью. Ганнин Тидрих оказался в непостижимой путанице древних улиц, стиснутых с двух сторон зданиями с горчичного цвета фасадами и островерхими крышами.

Царила зима. Деревья сбросили листву, а воздух холодил горло. Для Тидриха это тоже было новым ощущением. В Сти, благодаря бесконечной весне Замковой горы, времена года не сменялись. Ветерок Триггойна нес резкую вонь прогорклого жира и запахи незнакомых пряностей. Немногочисленные прохожие, встреченные у городских ворот, поглядывали настороженно и хмуро.

Первую ночь молодой человек провел на жестком тюфяке, в общей гостиничной комнате, закопченной и слабоосвещенной, в окружении пяти десятков таких же, как он, путешественников со сбитыми ногами. Утром, стоя в длинной очереди, чтобы поплескать на лицо ледяной водой, он от нечего делать просматривал объявления на повешенной в коридоре доске и вдруг прочел:

ИЩУ УЧЕНИКА

Адепт пятого уровня возьмется давать уроки серьезному ученику.

С проживанием. Десять корон в неделю за жилье и обучение.

Также требуется помощь по дому и в работе.

Обращаться к В. Халабант,

Западный Триггойн, бульвар Гэпелиго, 7

Объявление пришлось как нельзя кстати. Ганнин Тидрих собрал сумки и нанял извозчика, чтобы проехать в Западный Триггоин. Возница скорчил кислую рожу, но, поскольку не имел права отказать нанимателю, повез.

Вскоре Ганнин Тидрих понял причину его недовольства. Западный Триггойн располагался на значительном удалении от центральной части города и, если быть честным, представлял собой трущобы с такими ветхими зданиями, что их постройку можно было датировать временами династии Стамотов. Седьмой дом по бульвару Гэпелиго оказался кривобоким строением с тремя разновеликими этажами и стенами из дикого камня, который от непогоды крошился и расслаивался. На первом этаже располагалось что-то похожее на таверну, закрытую в столь ранний час, а второй поприветствовал гостя висячим замком на двери.

Ганнин Тидрих упорно карабкался со всеми пожитками и на самой верхней площадке повстречал высокую женщину, приблизительно его возраста, с каштановыми волосами, смуглой кожей, волевым пронзительным взглядом и узкими губами.

Она сердито глядела на пришельца, сложив руки на груди. Очевидно, услышала грохот на лестнице и вышла в поисках его источника. Несмотря на ее холодный и даже враждебный вид, женщина сразу показалась Тидриху весьма привлекательной.

— Я ищу Вэ Халабанта, — сказал он, переведя дыхание после долгого подъема.

— Вэ Халабант — это я.

Тидрих опешил. Обычно женщины не занимались колдовством, хотя и не без исключений.

— Ученичество… — удалось проговорить ему.

— Еще возможно, — кивнула она. — Давай сюда вещи.

Со сноровкой привратника она высвободила из его рук сумки, подняв их, будто невесомые, и шагнула через порог.

Ее обиталище выглядело темным, унылым и захламленным. Небольшую комнату слева от входа заполняли приборы и принадлежности профессионального колдуна: астролябии и амматепилы, перегонные кубы и двойные колбы, гексафоры, амбивиалы, рохиллы и верилистии, армиллярная сфера, мензурки и реторты, блюдца и металлические лотки, содержащие цинковый порошок, розоватые мази; необычного вида семена. Еще Тидрих увидел там ряды склянок с таинственными жидкостями и много всего прочего, о чем даже не догадывался. Во второй, смежной комнате стоял битком набитый книжный шкаф, пара стульев и расшатанный топчан. Без сомнения, она предназначалась для приема посетителей и учеников. На окнах висела паутина, под мебелью лежала пыль и бродили несколько песчаных тараканов — вездесущих мерзких насекомых, которые в изобилии водились в выжженной земле Валмамбры и соседних краях.

Дальше коридор приводил в неопрятную кухоньку, закуток с ванной и отхожим местом и кладовку, забитую доверху книгами и рукописями. В конце прохода виднелась закрытая дверь — как предположил Тидрих, ведущая в спальню хозяйки. Но вот чего он не сумел обнаружить, так это комнаты для жильца.

— Могу предложить по одному обязательному одночасовому уроку ежедневно, без выходных, — заявила Халабант. — Также доступ к моей библиотеке для самостоятельного обучения и два часа в неделю для обсуждения вопросов, возникших при самостоятельном обучении. Непременное условие — каждое утро ты должен отсутствовать на протяжении трех часов, когда я даю частные уроки. Чем ты занимаешься в это время, мне безразлично, но два или три раза в неделю тебе придется ходить на рынок за покупками, так что можешь совмещать. Кроме того, ты будешь прибираться в доме, мыть посуду и заниматься прочими мелочами, на которые, как ты успел заметить, у меня нет времени. И сможешь ассистировать мне, как только приобретешь подходящие навыки. Тебя это устраивает?

— Вполне, — кивнул Ганнин Тидрих, восхищенно пожирая глазами ее блестящие каштановые волосы, падающие волнами ниже лопаток.

По его мнению, это была самая прекрасная черта Халабант.

— Тогда плати за четыре недели вперед. Если уйдешь до конца первой недели, остаток верну. Если позже — нет.

Он наверняка знал, что никуда не уйдет.

— Шестьдесят корон, — протянула она руку.

— В объявлении речь шла о десяти коронах в неделю.

— Наверное, ты видел старое объявление. — Ее глаза сверкнули сталью. — В прошлом году я подняла расценки.

Он не стал спорить, а просто отдал деньги и спросил:

— А где я буду спать?

Халабант беспечно махнула рукой, указывая на скатанный тюфяк в углу комнаты, где стояли приборы. Он понял, что видит свою кровать.

— Решай сам. Лаборатория, ученическая, да хоть прихожая. Где понравится, там и спи.

Он охотно выбрал бы ее спальню, но хватило ума не произнести этого даже в шутку. Подумав, Ганнин ответил, что будет спать в ученической — похоже, так хозяйка называла комнату с книгами и кушеткой. Пока он разворачивал тюфяк, Халабант поинтересо валась, каких успехов он достиг в изучении магии. Тидрих честно ответил, что он полный самоучка, вдобавок новичок, но обладает определенным талантом к магии. Ее это, казалось, нимало не заботило. По всему выходило, для нее имеет значение только плата за обучение. Пусть новичок, лишь бы деньги отдавал вовремя.

— О! — вспомнил он, когда волшебница уже повернулась к выходу. — Меня зовут Ганнин Тидрих. А вас?

— Халабант, — отрезала она, шагая по коридору к прихожей.

Ее звали, как следовало из обнаруженного в ученической комнате диплома, Винала. Прекрасное имя, как на вкус Тидриха, но если ей хотелось зваться Халабант, значит Халабант, и точка. Он не рискнул бы сердить ее не только из-за предстоящего ученичества, но и из-за не вполне уместного влечения к ней.

Ганнин Тидрих понял сразу, что любая надежда на взаимность бесплодна, и это не радовало. Одна из немногих сторон жизни молодого человека, где ему сопутствовал успех, касалась взаимоотношений с женщинами. Но он твердо знал, что какие бы то ни было романтические отношения недопустимы между учителем и учеником, даже если они разных полов. Он не собирался влюбляться, просто чувство накатило с первого взгляда. Такое случалось с ним раза два, самое большее три. При этом внезапно возникшее желание создавало только лишние трудности. Вспомнив об этом, Ганнин решил, что, если вожделение будет слишком уж одолевать, он отправится в город и купит отворотного зелья. Если здесь продают снадобья для любовных приворотов, то наверняка можно найти и противоядие. Тидрих очень хотел остаться и научиться магии, а потому готов был повиноваться — делать все, что она потребует, называть каким угодно именем и тому подобное. В этом уродливом недружелюбном городе она казалась ему средоточием света и тепла, правда, не без оговорок.

Поначалу вожделение не создавало особых сложностей, хотя на борьбу с ним уходили кое-какие силы. Чувство казалось навязчивым, но вполне преодолимым.

В первый день он разобрал вещи и отправился блуждать по малопривлекательным улицам западных кварталов Триггойна — надо же было как-то потратить три часа, отведенных на занятия Халабант с другими учениками. Вернувшись, обнаружил, что никого нет дома, и до обеда засел в библиотеке с богатым собранием книг. Халабант разрешила ему пользоваться кухней во время ее отсутствия, а поскольку Ганнин купил еды на маленьком рынке, он пошел стряпать. Позже, ощутив внезапную усталость, свалился на тюфяк и немедленно уснул. Сквозь сон Тидрих смутно слышал, как она вернулась и прошла по коридору к себе в спальню.

Утром после завтрака Халабант принялась наставлять его в магическом искусстве.

Для начала напористо расспросила Тидриха об имеющихся познаниях. Он подробно разъяснил, чему обучился и что ему не дается, и даже слегка удивился обширности своей подготовки. Да и наставница не выглядела удрученной. И все-таки через десять минут Халабант остановила его и приступила к вводной лекции, начав с трех классов демонов — неистовых валистерой, весьма полезных калистерой и опасных, непредсказуемых иргалистерой. Молодой человек полагал, что в свое время достаточно постиг сущность невидимых созданий, тем не менее слушал внимательно, делая многочисленные записи, как если бы знакомился с темой впервые. И через какое-то время обнаружил, что изрядно заблуждался насчет глубины своих познаний. Все усвоенные им раньше сведения затрагивали лишь поверхностные явления, не касаясь сути вещей.

День ото дня темы уроков менялись. Сегодня — амулеты и талисманы, завтра — механические устройства, облегчающие магическую работу. Потом растительные лекарственные средства и изготовление из них различных зелий, а следом — движение небесных светил или составление словесных заклинаний.

Новые знания кружили голову. Ганнин жадно их впитывал, запоминая по десятку заклинаний в день. Чтобы установить связь с демоном Джинитиисом: «Иимеа абрасакс йабе йарбата чрамне…» Чтобы поставить защиту против водных элементалей: «Ломазат айоин актасе баламаон…» А вот предупредительное заклинание защиты: «Имантоу лантоу анчомач…»

После каждого часового урока он усиленно работал в библиотеке, отыскивая дополнительные сведения по усвоенной теме. К своему глубокому сожалению, он осознал, что потратил впустую годы на бессмысленные коммерческие предприятия, а в это время Халабант — его ровесница — занималась глубоким и всесторонним исследованием искусства магии. Молодого человека восхищала обширность ее познаний и уровень мастерства.

С другой стороны, Халабант не была избалована заказами, несмотря на свой профессионализм. За первую неделю, проведенную Ганнином Тидрихом под ее крышей, она дважды оказывала платные волшебные услуги — лавочнику, которого донимал нечистоплотный соперник, и старикашке, который увлекся молоденькой племянницей и стремился избавиться от навязчивой страсти. В обоих случаях она воспользовалась помощью Ганнина, чтобы доставить необходимое оборудование на дом к заказчику. Насколько смог заметить ученик, всего Халабант заработала не больше горсти медяков. Неудивительно, что волшебница ютилась в мрачном и грязном квартале и давала уроки Ганнину и другим, приходившим в его отсутствие. Удивительно, почему она вообще торчит в Триггойне, где волшебники роятся тысячами, жесточайше конкурируя между собой. Ведь в любом городе в окрестностях Замковой горы целеустремленная молодая волшебница ее уровня добилась бы значительного благополучия.

Ганнин Тидрих наслаждался каждым новым днем, ощущая, как его разум захлестывают новые знания, как открываются тайны и прибывает мастерство.

После насыщенного событиями дня его не заботила необходимость провести ночь на тонком тюфяке в комнате, забитой древними пахучими книгами. Едва закрыв глаза, молодой человек проваливался в глубокий сон, подобный трансу. За окном выл зимний ветер, холодные сквозняки врывались сквозь щели в его комнату, песчаные тараканы бегали вокруг всю ночь напролет, играя хитиновыми лапками мелодию пустыни, но ничто не могло нарушить сон Тидриха, пока первые лучи солнца не проникали в окно библиотеки, лишенное штор.

Когда он выходил, Халабант уже бодрствовала — умытая и тщательно расчесанная. Казалось, она вовсе не нуждается в ночном отдыхе. В ранние часы она принимала клиентов, если таковые наведывались, или уединялась в лаборатории с приборами и микстурами.

Завтракал Тидрих один — Халабант никогда не прикасалась к еде до полудня, а потом начинались хлопоты по хозяйству: уборка, мытье посуды и тому подобное. Далее часовой урок и самостоятельная работа в библиотеке до полудня. Обедали они почти всегда вместе, хотя наставница хранила молчание, не замечая его взглядов, бросаемых украдкой через стол.

Послеобеденное время оставалось худшей частью дня — приходили ученики, берущие уроки в частном порядке, а Ганнин был вынужден блуждать по улицам. Он завидовал этим людям, кем бы они ни были, поскольку они проводили время с Халабант, а он — нет. Он ненавидел грязные харчевни и холодные игорные дома, куда в зимние дни его загоняла непогода. Но всякий раз возвращался в дом и если успевал застать наставницу, а это случалось не всегда, то она уделяла ему целый час, проходивший не в учебе, а просто в беседе о разных сторонах магической науки. Но Тидрих начинал видеть новые задачи, которые удивляли его либо увлекали, а волшебница помогала в них разобраться. Эти часы тоже приносили радость, и причина была не столько в обретении новых познаний, сколько в присутствии самой Халабант, — он смотрел в ее необычное, но красивое лицо, ощущал тепло ее тела, обонял волнующий аромат.

Конечно, он держал себя в руках. Но мысленно представлял, как сжимает ее в объятиях, мечтал прижаться губами к губам, провести пальцами от шеи вниз по гибкой спине, бросить на жалкий тюфяк… А в это время вторая половинка разума сосредотачивалась на технических секретах волшебства, о которых толковала женщина.

По вечерам Халабант, по обыкновению, уходила — Тидрих понятия не имел куда, — и он занимался самостоятельно, пока не проваливался в сон, или, если голова чересчур переполнялась ново-обретенным знанием, окунался в бесконечный уход по запущенному дому — выгребал десятилетней давности пыль из-под мебели, выбивал коврики, оттирал заросшие жиром горшки, приводил в порядок книги, до блеска надраивал фарфор, — трудился без устали и сожаления, все для нее, во имя любви к ней.

Это было замечательное время.

А потом, на второй неделе, произошла катастрофа. Проснувшись слишком рано, он вышел в прихожую и наткнулся на Халабант, направлявшуюся в ванную комнату для утреннего туалета. И она была полностью обнажена. Он видел ее сзади — длинную гибкую спину, узкую талию, крепкие ягодицы. Когда потрясенный вздох сорвался с губ Ганнина, она обернулась и посмотрела в упор, прохладно и беззаботно, как если бы видела перед собой кошку или домашнюю утварь. А он стоял, точно громом пораженный, и пялился: на грудь, такую полную, что казалась неуместной на худощавом теле, на широкие бедра с торчащими вперед острыми косточками, на ярко-рыжий, словно огненный, треугольник под животом и стройные ноги. Двое стояли лицом к лицу достаточно Долго, чтобы ее нагота успела каленым железом пронзить сердце Ганнина Тидриха, разжигая пожар, который, как он понимал, невозможно будет потушить ничем.

Он торопливо зажмурился, как будто нечаянно взглянул на солнце, а когда через несколько секунд открыл глаза, Халабант уже ушла, прикрыв за собой дверь в ванную.

Последний раз Ганнин Тидрих испытывал столь мощный накал чувств лет в четырнадцать, приблизительно в таких же обстоятельствах. Теперь же бурный поток юношеских эмоций, ворвавшийся в разум взрослого человека, ошеломил и вскружил голову. Он привалился к стенке прихожей, тяжело переводя дыхание, будто только что едва не утонул.


На протяжении двух дней Ганнин оставался под впечатлением случайной встречи, хотя насчет нее ни словом не обменялся с наставницей. Он и помыслить не мог, что такая простая картинка, как мельком увиденная нагая женщина, способна запасть глубоко в душу. Конечно, налицо и другие обстоятельства — мимолетное увлечение молодого человека красивой сверстницей, проживание под одной крышей в тесной квартирке, где их спальни разделяло не больше двадцати шагов, тесное общение между учителем и учеником, не знавшим более никого из городских чародеев. Ганнин задавался вопросом: не опробовала ли на нем Халабант новое приворотное заклинание просто забавы ради, не запустила ли крошечное колдовство, чтобы потом наблюдать, как он места себе не находит, да, ко всему прочему, нарочно показалась голой в то утро.

С одной стороны, не верилось, что Халабант на такое способна, а с другой — что он о ней знал? Временами Ганнин Тидрих замечал в ней легкую злость, нечто такое, что побудило бы ее наблюдать за мучениями несчастного ученика, подобными мучениям выброшенной на берег рыбы. Да, он не верил, но поскольку сталкивался с такими женщинами ранее, то вполне допускал возможность.

В изучении волшебства ему сопутствовал успех. Он узнал, как вызвать незначительных демонов, как готовить настойки, увеличивающие мужскую силу, как использовать солнечный свет, как проверять серебро и золото на чистоту одним прикосновением, как предсказывать погоду и многое другое. Голова шла кругом от новых знаний. Но он оставался ослепленным необычной красотой Халабант, близостью совместного проживания в тесном доме, памятью о той яркой встрече на рассвете. И вот на четвертой неделе ему показалось, что обычная прохладца сменилась более теплым отношением — Халабант улыбалась время от времени, хвалила его за успехи в изучении волшебства и даже задала пару вопросов о прошлой жизни. Приняв уменьшившееся безразличие за пробуждающуюся взаимность, он в конце утреннего урока не выдержал и решительно признался в любви.

На ее бледных щеках появился недобрый румянец. Темные глаза вспыхнули.

— Не пытайся все испортить! — предупредила Халабант. — Пока все складывается отлично. Поэтому советую забыть то, что ты мне наговорил.

— Но как я могу? Мысли о вас не покидают меня днем и ночью!

— Значит, пересиль их. Я не желаю больше ничего слышать. И если хотя бы попытаешься прикоснуться ко мне, я превращу тебя в песчаного таракана, уж поверь.

Ганнин сомневался, что она дословно выполнит обещание, но выполнял ее приказ на протяжении восьми дней, так как не желал ставить под угрозу дальнейшее обучение. А потом, получив задание по ворожбе, написал ее имя, прочитал надлежащее заклинание и спросил о вероятности взаимной любви, получив ответ, который как будто предсказывал успех. Не помня себя от накатившего счастья, он схватил в охапку неожиданно вошедшую Халабант, притянул к себе, прижался щекой к щеке и неистово провел ладонью от лопаток до бедер.

Она прошипела шесть коротких, резких слов на неизвестном Тидриху языке и укусила его за мочку уха. Через мгновение он осознал, что копошится на полу среди огромных пылинок. Одна из них, блестящая и угловатая, плавала над ним, как небесное светило. Его глаза стали пугающе зоркими, они видели мельчайшие штрихи, но цвета словно бы исчезли из окружающего мира. Когда Ганнин в ужасе схватился за голову, то обнаружил, что его рука превратилась в зубчатую лапку, а щеки покрылись прочным хитином. Халабант сделала его тараканом, как и обещала.

Оцепенев, он попытался разобраться в ситуации. Отсюда, снизу, он не видел волшебницу — она находилась на невообразимой высоте, в верхних слоях атмосферы, — и к тому же не мог разглядеть комнату: ни знакомых стульев, ни кушетки, только сверхчетко видимые мелочи. Быть может, в следующий миг ее нога обрушится с небес, и Ганнина Тидриха не станет. И все же он не до конца верил, что стал песчаным тараканом. Он уже имел достаточно магического опыта, чтобы понимать: человеческий разум со всем содержимым нельзя уложить в крошечную головку насекомого. А ведь все оставалось с ним в тараканьем мозгу: вся человеческая личность, надежды, страхи и упования. Он оставался Ганнином Тидрихом из вольного города Сти, который прибыл в Триггойн, чтобы глубже постичь волшебство, и поступил в ученики к женщине по имени В. Халабант.

Значит, он имеет дело с иллюзией. Он не стал песчаным тараканом, просто его заставили поверить, что он таракан. Тидрих убедил себя в этом, и убежденность помогла ему не сойти с ума в первые, самые страшные мгновения.

Однако, если рассматривать существующее положение дел, какая разница, являешься ли ты шестиногой хитиновой тварью размером с фалангу пальца или только воображаешь себя ею? Так или иначе, положение было ужасным. Ганнин Тидрих не мог произнести слова, чтобы запустить заклинание освобождения. Следовательно, он не мог вернуть себе человеческий облик и размер. Он вообще ничего не мог сделать сверх того, что доступно песчаному таракану. Поэтому он поступил так, как поступило бы любое шестиногое существо, дорожащее своей жизнью: скрылся под кушеткой, где обнаружил других песчаных тараканов, по всей видимости, здешних старожилов. Тидрих обвел их яростным взглядом, безмолвно приказывая держаться от него подальше, они же беспорядочно задергали усиками в ответ. Поди угадай, что это означает: сочувствие или враждебность?

«Могла она не отказать мне в такой малости, — подумал Ганнин, — как возможность общаться с себе подобными, коль я на неопределенный срок обречен носить эту оболочку?»

Никогда ранее он не испытывал такого горя и ужаса. Но превращение оказалось временным. Два часа спустя — Ганнину Тидриху казалось, что минули десятилетия по тараканьему времени и он навеки останется насекомым, — голова злополучного ученика пошла кругом, сознание как будто взорвалось, а после он понял, что вернулся к прежнему размеру и лежит в неуклюжей позе на полу. Халабант куда-то ушла. Ганнин осторожно встал и побрел в свою комнату, снова привыкая к передвижению на двух ногах. Шагая, он держал ладонь перед глазами и восхищался тем, что опять видит пальцы, и непроизвольно дотрагивался ими до лица, плеч и живота, чтобы лишний раз ощутить мягкую человеческую кожу.

Он стал самим собой. Он чувствовал, что наказан поделом, и даже испытывал благодарность за отмену приговора.

На следующий день они не обсуждали досадное происшествие, вернув отношения в привычное и строгое русло: учитель учит, ученик учится. Тидрих старался вести себя крайне осторожно. Когда случайно при опробовании новых магических приборов их пальцы соприкасались, он отдергивал руку, как от раскаленных углей.


А в Триггойн пришла весна. Ветерок теплел, деревья окутались первой зеленью. Страсть Ганнина Тидриха к его наставнице не унялась, а сделалась, сказать по совести, просто невыносимой, но он не позволял себе ни малейшего внешнего проявления любви. Были и другие случаи, когда молодой человек на рассвете ненароком заставал Халабант обнаженной в коридоре, но теперь он всякий раз плотно сжимал веки и потом притворялся, будто ничего не видел, хотя ее облик стоял даже перед закрытыми глазами. Иногда думалось, что в этих встречах кроется нечто преднамеренное, возможно, это было определенного рода кокетство, но страх не позволял ему развивать такие предположения.

Теперь им овладела новая навязчивая идея. Что, если те гости, которых наставница принимала во время его отсутствия, вовсе не ученики, а любовники? Спроста ли Халабант принимает меры, чтобы они покинули квартиру до возвращения Ганнина? Мысли о том, что кто-то ласкает ее изумительное тело, срывает с губ страстные поцелуи, в то время как он не смеет и прикоснуться к красавице под угрозой превращения в песчаного таракана, доводили его до безумия.

Само собой, он мог узнать, что же происходит в квартире Халабант днем. Новых навыков вполне хватало, чтобы привести в действие магическое приспособление, известное под названием «сфера дальновидения». Оно позволяло за кем угодно подглядывать на расстоянии.

Трех дней оказалось достаточно, чтобы потихоньку вынести из дома одну из сфер, необходимый объем розовой жидкости и щепотку сероватого порошка, запускающего заклинание. Также пришлось украсть трусики Халабант — их запах сводил его с ума — из корзины для грязного белья. Все это он хранил в запирающемся на замок сундучке, взятом напрокат на соседнем рынке. На четвертый день, твердя в уме пять слов заклинания, Ганнин вынул приспособления из сундука в харчевне, где, как он был уверен, никто ему не помешает, водрузил шар на белье наставницы, заполнил его розовой жидкостью, сыпанул порошка и произнес те самые пять слов.

На краткий миг возникла опаска, что увиденное может навеки разбить его сердце. Но он отмел эту мысль. Узнать любой ценой!

Поверхность жидкости в сфере дрогнула, появилось лицо В. Халабант. Ганнин Тидрих затаил дыхание. У нее в самом деле был посетитель — молодой человек, скорее даже мальчик от двенадцати до пятнадцати лет. Они сидели весьма целомудренно — по разные стороны стола, изучая принадлежавшую Халабант книгу по магии. Час прошел вполне невинно. Вскоре прибыл и второй ученик — коренастый невысокий парень, одетый по-провинциальному безвкусно. На протяжении часа Халабант, по всей видимости, читала лекцию — сфера не позволяла Ганнину Тидриху слышать звуки, — в то время как ученик, кусая губы, со всей возможной быстротой делал записи. Потом и он удалился, а на смену пришел грустный, мечтательного вида юноша с длинными нечесаными волосами, который принес письменную работу. Халабант быстро перелистывала страницы, время от времени вставляя замечания, скорее всего достаточно язвительные.

Никаких любовников, все трое — обычные ученики. Ганнина Тидриха охватил жгучий стыд, да еще словно обухом по голове ударила неожиданная мысль: а что, если наставница заметила слежку? Скажем, с помощью наложенного на жилище защитного заклинания, о существовании которого он и не догадывался.

Но она вела себя как ни в чем не бывало, когда он вернулся в дом.

Неделю спустя он купил на рынке волшебников эликсир. Не снадобье, помогающее избавиться от несчастливой любви, а настоящее приворотное зелье, которое, по замыслу, бросит Халабант в его объятия. Наставница отправила его на рынок с длиннющим перечнем необходимых покупок: девясил, золотистая рута, ртуть, самородная сера, сахар гоблина, смола мастикового дерева, аммиачная камедь и так далее. Последней строкой стоял мальтабар, его продавал тот же человек, что занимался любовными эликсирами. Неожиданно для себя Ганнин Тидрих купил скляночку. Упрятал ее глубоко на дне сумки, надеясь тайком пронести в квартиру, но Халабант под предлогом помощи начала рыться в покупках и, конечно же, сразу наткнулась на зелье.

— По-моему, я это не заказывала, — строго произнесла она.

— Ну да, — огорченно кивнул он.

— Это то, о чем я думаю?

Ганнин понурил голову, не отрицая вины. Она сердито отставила бутылочку.

— Я проявлю снисхождение и заставлю себя поверить, что средство предназначено для кого-то другого. Но если ты собирался испытать его на мне…

— Нет-нет, в мыслях не держал.

— Обманщик. И дурак!

— А что я могу поделать, Халабант? Любовь ударяет внезапно, словно молния.

— Но я не вешала объявление, что ищу любовника. Только ученика, помощника, квартиранта.

— Разве есть моя вина, что я питаю страсть к вам?

— Уж моей вины в этом точно нет! — отрезала она. — Очисть свой разум от подобных мыслей, если не хочешь вылететь отсюда. — Затем, видимо тронутая немым обожанием в глазах Тидриха, она улыбнулась и, притянув к себе, легонько ткнулась в щеку губами. — Дурак! — повторила она. — Несчастный, безнадежный глупец.

Но Ганнину почудился в ее словах легкий оттенок нежности.


Отношения между ними продолжали оставаться строго деловыми. Ученик ловил на уроках каждое ее слово, как если бы его дальнейшее существование зависело от правильного произношения всех слогов, заносил в записную книжку мельчайшие подробности заклинаний, постигал работу с талисманами и создание иллюзий, иногда засиживался в библиотеке до поздней ночи, прорабатывая какой-либо вопрос магической науки, о котором она упомянула вскользь. Ганнин так хорошо освоил магию, что мог самостоятельно работать со сторонними заказчиками, став для Халабант непревзойденным помощником, который всегда знал, какой прибор или настой сунуть ей в руку. За короткое время количество заказов значительно возросло. Он очень надеялся, что это обстоятельство хоть немного возвысит его в глазах наставницы.

Тидрих все еще сох по ней — да и с чего бы страсти утихнуть? Но он героически пытался перебороть чувство, с головой окунаясь в обязанности домоправителя. До приезда в Триггойн Ганнин Тидрих не слишком утруждался работой по дому. Ну, не больше, чем самый обычный бакалавр. Так, немного возни, чтобы избежать полного свинства, и ни малейших потуг облагородить обстановку. Но скромное жилище Халабант он, что называется, вылизывал, пока оно не засверкало поразительной красотой и не задышало уютом. Даже песчаные тараканы, напуганные его хлопотами, разбежались по другим домам. Ганнин стремился изнурить себя напряженным изучением магии и рьяной уборкой, чтобы похотливым мыслям не осталось никакой пищи.

Но ничего не помогало. Очень часто, ворочаясь ночью на своем тюфяке, он воображал В. Халабант, которая, дурачась, завлекала его похотливыми жестами и многообещающе подмигивала. Ганнин Тидрих обливался потом, молясь всем демонам, чьи имена успел выучить, чтобы избавили от мучительных видений.

Когда страдания сделались невыносимыми, он задумался о смене наставника. Иногда приходили мысли о самоубийстве, ведь он понимал, что столкнулся с самой большой любовью своей жизни и эта страсть обречена остаться неудовлетворенной. Если он покинет Халабант, то остаток дней своих проведет холостяком; скитаясь по необъятному миру, будет встречать других женщин, но ни одну не сможет полюбить по-настоящему. Какая-то часть его разума считала эти рассуждения ребячеством и чепухой, но пересилить себя ему не удавалось. Ганнин всерьез начал опасаться, что очередное внезапное помутнение рассудка закончится самоубийством.

А хуже всего было то, что она время от времени вела себя с ним весьма любезно, вольно или невольно поощряя страсть, которой он так боялся поддаться. Возможно, трогательный и бессмысленный поступок — покупка приворотного зелья — затронул какие-то струны в ее душе. Теперь Халабант чаще улыбалась, даже подмигивала, а иногда игриво тыкала пальцем в плечо, чтобы особо подчеркнуть какой-нибудь вывод во время урока. Она стала крайне непредсказуемой в выборе одежды, облекаясь порой в столь откровенные платья, что у него дух захватывало. Но в большинстве случаев она держалась столь же холодно и отчужденно, как и вначале, не скупилась на язвительные слова, когда он портил заклинание или проливал жидкость из перегонного куба, сверлила его ледяным взглядом, если он говорил какую-нибудь глупость, и часто напоминала: ты как был, так и остался неумелым новичком, и пройдут многие годы, прежде чем ты достигнешь достаточного уровня мастерства.

Таким образом, он оказался в плену своих ограничений. И у нее в плену. Она могла дотрагиваться до него всякий раз, когда считала нужным, а он не осмеливался, полагая, что даже случайное касание чревато превращением в песчаного таракана. Она могла улыбаться и подмигивать, а он не решался ответить тем же. Она не воспринимала его всерьез. Как-то раз Ганнин Тидрих попросил научить его мощному заклинанию, которое имело очень разностороннее применение и носило название «безграничная тайна», а наставница сердито процедила:

— Это тебе не игрушки для дураков.

В один воистину прекрасный день Ганнину Тидриху удалось достичь весьма нелегкого результата — прочесть без ошибок и запинок целый ряд запутанных заклинаний. Халабант с радостной улыбкой внезапно сжала его в объятиях и взмыла вместе с ним к потолку лаборатории. Там они закружились лицом к лицу, грудь к груди; ее глаза лучились счастьем и торжеством.

— Великолепно! — воскликнула она. — Ты отлично справился! Я горжусь, что ты мой ученик!

Вот, подумал Тидрих, настал тот миг, когда исполняются все желания! Он сжал ладонями ее грудь и впился в губы страстным поцелуем. Халабант тут же отменила заклинание левитации, припечатав Ганнина к полу. Острая боль пронзила подвернувшуюся ногу.

Она плавно опустилась рядом.

— Ты как был, так и остался дураком, — фыркнула наставница и вышла из комнаты.


Теперь Ганнин Тидрих твердо решил свести счеты с жизнью. Он понимал, что со стороны его поступок покажется достаточно нелепым, но не позволил голосу разума взять верх над чувствами. Само существование стало для него невыносимым бременем, и другого способа освободиться от власти этой непостижимой женщины он не видел.

Много дней он потратил, обдумывая различные пути ухода из жизни. Выпить какое-нибудь зелье из кладовки, или вонзить себе в грудь кухонный нож, или просто выпрыгнуть из окна ученической комнаты? Все они казались ему неприемлемыми на эстетическом уровне и обладали рядом других недостатков. Главным образом беспокоила ненадежность каждого из них, а выжить после попытки самоубийства — это было бы хуже смерти.

В конце концов он решил утопиться в мутной, бурной реке на северной окраине Триггойна. Он часто бродил по ее берегам во время дневных прогулок. Река выглядела достаточно широкой и глубокой, а теперь, после весеннего паводка, очень даже полноводной. Знакомство с картой показало, что тело будет унесено на северо-запад, в мрачные безлюдные земли у далекого моря. Ганнин Тидрих не умел плавать — на его родине это было без надобности, ведь никто не справится с течением сбегавшего со склонов Замковой горы могучего и широкого Сти. Поэтому справедливо полагал, что смерть будет быстрой и безболезненной.

Однако на всякий случай он стащил веревку из кладовки, чтобы спутать себе ноги. Закинул моток на плечо и пошел по тропинке вдоль берега реки, высматривая удобное местечко. Стоял теплый, ясный день, на деревьях трепетали нежные зеленые листья. Трудно подобрать лучшее время для прощания с жизнью, чем разгар весны.

Выйдя на пустынный обрыв, Ганнин обвязал веревку вокруг лодыжек и не медля, без сожалений и душещипательных размышлений прыгнул головой вниз.

Вода даже в такой погожий день оказалась холоднее, чем он ожидал. Самоубийца с размаха ушел в глубину, рот и ноздри наполнились ледяной влагой. Он почувствовал близость смерти, но тут естественная плавучесть тела взяла верх, и Ганнин Тидрих пробкой вылетел на поверхность, кашляя и хватая воздух ртом. Спустя мгновение он услыхал всплеск неподалеку и понял, что кто-то кинулся в реку следом за ним. Наверное, непрошеный спасатель.

— Безумец! Болван! Ты соображаешь, что делаешь?

Конечно же, он узнал голос. По всей видимости, Халабант проследила за его неторопливой прогулкой вдоль реки и решительно воспротивилась попытке утопиться. При этой мысли молодой человек неожиданно исполнился гневом и вожделением.

Подплыв и схватив Тидриха за плечо, волшебница развернула его лицом к себе. В ее глазах он прочитал своего рода безумие. Придвинувшись вплотную, голосом едким, как серная кислота, она прошипела:

— Иахо ариаха… ахо ариаха… бакаксихех! Иа Наиан! Татлат! Хиш!

Ганнин Тидрих ощутил внезапный толчок и понял, что плывет. Он в самом деле плыл по течению, рывками передвигая сильное тело. Нет, это решительно невозможно! Мало того что он связал себе ноги, так он совершенно не умеет держаться на воде. И все же он двигался — если судить по деревьям, окаймлявшим тропку, по которой он сюда пришел.

Рядом плыла речная выдра, гладкошерстный зверь — изящный, сильный, ловкий. Всего лишь мгновение понадобилось Тидриху, чтобы сообразить: это В. Халабант. А он тоже стал выдрой. Спрыгнув в воду, волшебница успела наложить заклинание на них двоих, превратив в великолепных пловцов. Его ноги превратились в маленькие перепончатые лапы. Веревка, предназначенная упростить его гибель, соскользнула. И он держался на воде без малейших усилий!

«Не рассуждай, — сказал себе Ганнин Тидрих. — Плыви! Плыви!»

Они скользили рядом миля за милей, разрезая грудью сверкающие струи. Никогда раньше он не испытывал такого счастья. Человек давно пошел бы ко дну, но выдра — прирожденный неутомимый пловец. Вместе с Халабант он готов был плыть вечно, хоть до самого моря. Устремив вперед узкую голову, вытянув обтекаемое тело, он рассекал воду, как некий оживший инструмент. Выдра, в которую обернулась Халабант, не отставала, держалась плечом к плечу.

Время бежало. Ганнин Тидрих утратил понимание того, кто он, где он и что делает. Он даже перестал замечать спутницу. Весь мир для него стал движением, непрестанным движением вперед. Он осознавал себя настоящей речной выдрой, речной выдрой и более никем, и радостно мчался вперед.

Но вдруг острый звериный слух уловил звуки, которые никогда не озаботили бы обычную выдру. Но они привлекли внимание того остатка человеческого «я», что сохранился в его разуме. Испуганный вскрик, свистящий вздох захлебывающегося существа из тех, к которым он некогда себя причислял. Обернувшись, он увидел, что Халабант вернула прежнюю форму и задергалась в воде, выказывая признаки крайнего истощения. Она беспорядочно размахивала руками, запрокинув голову и закатив глаза. Кажется, женщина пыталась выгрести к берегу, но ей не хватало сил.

Ганнин Тидрих запоздало сообразил, что в свободном заплыве вниз по течению завел ее слишком далеко — выдрой он был гораздо сильнее. Наставница смертельно устала, она вот-вот захлебнется. Может ли утонуть выдра? Да, если она превратится в человека. Ганнин понял, что обязан вытащить ее на берег во что бы то ни стало. Он подплыл к тонущей женщине, ткнул звериным носом в бок, борясь с течением маленькими лапками. Ее глаза приобрели осмысленное выражение, она улыбнулась и произнесла два коротких слова — обратное заклинание. В тот же миг Тидрих вернулся в человеческое тело. На обоих не было ни клочка одежды. Нащупав ногой дно, молодой человек понял, что берег достаточно близко. Тогда он обхватил Халабант поперек груди и потащил ее на сушу.

Выбравшись на косогор, они лежали на земле, тяжело дыша и наслаждаясь теплым весенним солнцем.

Их вынесло далеко за город, что можно было определить по безлюдной, но не пустынной местности с пашнями и садами. Земля была покрыта мягким мхом. Ганнин Тидрих отдышался почти сразу, Халабант потребовалось гораздо больше времени. На ее лице читались напряженность и недовольство. Плотно сжав губы, волшебница, похоже, что-то сдерживала в себе. Мгновение спустя Ганнин Тидрих догадался, что именно. Слезы! Резко всхлипнув, Халабант разрыдалась. Мужчина потянулся к ней, обнял, пытаясь утешить, но она стряхнула его руку.

— Быть такой слабой… — бормотала она. — Я едва не погибла. Почти захлебнулась. И все это у тебя на глазах… у тебя… у тебя…

Следовательно, разозлилась она главным образом потому, что показала себя слабее. «Смех, да и только», — подумал он. Она, конечно, волшебница, наставник, а он всего лишь новичок, но мужчина, как правило, физически сильнее, чем женщина. Похоже, это правило распространяется не только на людей, но и на выдр. И если она выказала свою слабость во время безумного заплыва, то в этом нет ничего зазорного, ничего такого, что способно погубить его любовь.

Шепча слова утешения, он осмелел настолько, что обнял ее за плечи, а потом вдруг все изменилось. Халабант прижалась обнаженным телом к нему, обхватывая руками; ее губы впились в его рот с пугающей жадностью. Она отдалась Ганнину Тидриху телом и душой, без остатка.


Позже, когда они наконец решили вернуться в город, снова пришлось использовать волшебство. Ведь голому человеку затруднительно прошагать десяток миль. Халабант побоялась превращать себя и ученика в выдр, но в запасе у нее имелось еще одно заклинание переноса — и они мгновенно перенеслись в Западный Триггойн, туда, где осталась одежда. И даже веревка мокла у берега. Молча они оделись, молча вернулись в дом, шагая поодаль друг от друга.

Он понятия не имел, что будет дальше. Вроде бы стена отчуждения, разделявшая их с самого начала, сломана. То, что произошло на берегу реки, не отменишь и не забудешь. Но как Халабант решит изменить их странные взаимоотношения, молодой человек не знал. И не собирался торопить события, пока не получит от нее хотя бы поощрительный намек.

Но по всему выходило, что волшебница намерена притворяться, будто бы ничего не случилось. Ни его глупейшей попытки самоубийства, ни ее прыжка в воду, ни превращения в выдр, ни самозабвенного соития, которым завершилось изнурительное плавание. Они вернулись к обычным отношениям. Она — наставник, а он — ученик и слуга. Спали они в разных комнатах. Когда на другой день во время урока Ганнин неправильно прочитал заклинание — даже после долгого обучения его иногда подстерегали неудачи, — Халабант отругала его, по обыкновению едко и жестко, пообещав еще раз превратить в песчаного таракана.

Что же оставалось у него? Вкус ее губ, страстные стоны, ощущение крепких грудей в ладонях…

Тем не менее через несколько дней он заметил, что она украдкой поглядывает на него, улыбается по-настоящему теплой улыбкой, а когда Ганнин рискнул ответить, то не наткнулся на суровую отчужденность. Но он боялся делать следующий шаг. Поощрение его чувств казалось чересчур сомнительным.

И вот через неделю, во время утреннего занятия, Халабант решительно заявила:

— Запиши и запомни следующие слова: «Псакерба энфоноун оргогоргониотриан форбай». Узнаешь их?

— Нет, — развел руками Ганнин Тидрих.

— Это инициирующее заклинание для волшебства, которое известно как «безграничная тайна», — сказала она.

В животе у Тидриха похолодело. Наконец-то! Значит, Халабант решила доверить ему заклинание, доступное лишь учителям, заклинание, открывающее широчайшие возможности для постигающего магическое искусство! Получается, она больше не считает его дураком, способным навредить волшебством себе и окружающим.

Добрый знак, подумал он. Что-то все-таки изменилось.

Пусть она даже ведет себя так, будто на берегу реки ничего не произошло. На самом-то деле произошло, тот случай изменил и ее тоже. И как бы сильно она ни боролась с собой, Ганнин Тидрих знает: он продолжит поиски и рано или поздно, пусть даже через сто лет, найдет секретное заклинание, которое откроет ее сердце во второй раз.

перевод В. Русанова

Венди Н. Вагнер ТАЙНА КРОЛИЧЬЕГО ЗОВА

Первый роман Венди Н. Вагнер «Her Dark Depths» увидел свет в маленьком издательстве «Виртуэл тэйлз». Ее фантастические рассказы выходили в антологии «2012 A. D.» и электронном журнале «Crossed Genres». Кроме увлечения беллетристикой, она готовит интервью для сайта horror-web.com. Живет в Портленде, штат Орегон, с мужем-художником и замечательной дочкой, а в их доме нет ни единого зомби. Ее веб-сайт: mnniewoohoo.com.

Услышав какое-либо упоминание о гномах, мы сразу представляем себе семь жизнерадостных и дружелюбных друзей Белоснежки. Или благородных властителей пещерных чертогов, какими Джон Р. Р. Толкин вывел их во «Властелине колец». Но древние скандинавские саги рисуют нам более темный образ представителя подземной расы, крепко-накрепко связанный с камнем, жадностью и злом. Наш следующий сюжет изображает существо, наиболее близкое к этим хтоническим карликам, но и не похожее в то же время на них.

Рюгель — последний из своего рода, единственный гном, затерявшийся в бурном море надземного бытия. Он вор и обманщик, убийца и не слишком умелый волшебник. Бесцельные блуждания привели его в края, где он родился и рос, где он должен обрести себя и найти смысл жизни.

Венди Вагнер утверждает, что на самом деле это рассказ о человеке, который потратил целую жизнь, спасаясь от невероятной горечи потерь, о человеке, который боится жить только для себя. «Но, к счастью, — заявляет автор, — он поддается преобразующей силе любви и становится на путь обретения самой отчаянной отваги и твердости».

Вот такая магия.

Пока Рюгель бежал, ветер сменил направление и принес сильный сладковатый запах — запах, всколыхнувший глубины памяти. Он сбился с шага и, переводя дух, шмыгнул в придорожные кусты. Хотелось поскорее отыскать укрытие, но сгустившийся от аромата воздух не давал идти.

— Погоди! Покажи, как у тебя получилось! — закричал преследователь.

Голос отвлек от запаха и заставил разум сосредоточиться на неотложном деле — спасении жизни. Нет, не надо было ему сюда возвращаться.

Погоня приблизилась, и Рюгель увидел на тропе девочку. Из-под коротковатой юбки торчали колени, сплошь в царапинах и травяной зелени. Разыскивая Рюгеля, она неторопливо пошла по кругу, и он как можно глубже втиснулся в куст смородины. Он был гномом, или карликом, как именовали существ его размера, и владел даром невидимости. Может, ребенок не найдет его?

— Ну пожалуйста! — крикнула девочка, останавливаясь перед кустом и безошибочно отыскивая сердитое лицо Рюгеля в сплетении ветвей. — Я же видела, как ты подманивал кролика.

Гном обругал себя. Он не должен был подзывать заклинанием зверька, а уже если сделал это, то надо было убить. В результате мало того что остался голодным, так еще и попался на глаза громиле. «Но ведь это не взрослый громила, — подумал он с надеждой. — А ребенка легко напугать».

— Убирайся! — зарычал он.

Она стояла, не отводя карих глаз.

— А не то убью! — повторил он попытку.

От слов Рюгеля ее губы дрогнули, но не слишком сильно. Девочка видела, как он погладил кролика, и не ждала от него жестокости. Гному случалось убивать и животных, и людей, но только взрослых мужчин, способных за себя постоять, а вот детей — никогда. Хотя откуда ей знать об этом? Она видела всего лишь низкорослого человечка, который гладил спинку бурому кролику.

Рюгель выбрался из смородинового куста.

— Чтобы приманивать зверей, детка, — сказал он, — ты должна обладать гномьей магией. А у тебя ее нет.

— Разве я не могу научиться?

— Не можешь! — рявкнул он.

Двести лет, отданных бегам и пряткам в глухих закоулках мира, сделали его голос жестким и корявым, под стать лицу. От такого крика она должна была расплакаться.

И она расплакалась. Ну, по крайней мере, начала. Даже слезы на глаза навернулись, но малютка справилась. Стояла и молча смотрела на Рюгеля, только плечи подрагивали. Он едва выдержал ее взгляд, исполненный безгласного горя.

Наполовину отвернувшись, он проворчал:

— Чего это ты нюни распустила?

— Я одна-одинешенька, — прошептала девочка. — Питер заболел, а у мамы ушло молоко. Поэтому она с малышом отправилась к тетке Релде. Папа весь день трудится в поле, а ночью охотится, чтобы заплатить знахарке за услуги. А я осталась совсем одна… — Слезы сорвались с ресниц, а сотрясающая плечи дрожь усилилась. Едва слышный всхлип вырвался из горла.

Эти звуки больно ранили слух Рюгеля. Непонятно, что у нее за горе, но он не любил, когда плачут дети. Но что такое одиночество, он знал даже слишком хорошо.

— Кто такой Питер? — Гном отошел от смородины.

— Мой брат. — Она утерла слезы рукавом. — На той неделе наступил на гвоздь и теперь даже шевелить ногой не может. Тогда ведьма Ева уложила его в люльку у себя дома и связала ноги волшебной веревкой, а тело натерла корнем мандрагоры…

«Мандрагора! Вот что это за запах», — вздрогнул Рюгель.

Нет, он не должен был сюда возвращаться.

Девочка очень быстро взяла себя в руки.

— Когда я вырасту, буду ведьмой, — радостно сообщила она.

Вглядевшись в ее лицо, он согласился. У девочки в глубине глаз прятались искорки человеческой магии. Не исключено, что прямо сейчас она могла бы вызвать кролика из зарослей. Только Рюгель не собирался ей об этом говорить.

Его молчание не обескуражило ее.

— А папа сказал, что нашу деревню прокляли.

— Да ну?

Предчувствуя долгий рассказ, Рюгель уселся, дав отдых ногам. Они в последнее время побаливали. Хорошо бы новые сапоги стачать, только сапожник из него никудышный. Может, украсть в следующей деревне?

Девочка присела, чтобы их лица находились друг напротив друга.

— Половодье смыло озимую рожь, а это большая беда. — Она понизила голос. — Я слышала, как папа говорил Еве, будто в лесах завелась нечисть и украла у нас удачу. Может, какая-нибудь гадкая тварь вроде хобгоблина.

Рюгеля, с его сморщенным коричневым лицом, называли и похуже. И воровал он часто. Некогда его народ освоил искусство извлечения металла из темных недр, научился превращать колчедан в золото, но это была великая земная магия, и он, последний из гномов, не отваживался к ней прибегать. Обходился безвредными мелкими заклинаниями: околдовать зверя, стянуть что-нибудь у людей, стать невидимым. Только не здесь. Даже самое незначительное волшебство слишком опасно в этом провонявшем мандрагорой лесу.

Девочка с довольным возгласом уселась прямо где стояла, вытянула ноги.

— Меня зовут Рэйчел, — заявила она.

Гном неразборчиво буркнул. Она смотрела круглыми, как у кролика, глазами. Ждет, чтобы я представился в свою очередь, догадался Рюгель. Впервые со времен молодости захотелось назвать кому-нибудь — да хоть бы этой девочке — свое имя. Очень давно не слышал, как его произносят вслух.

— Мне пора идти! — Гном сорвался с места.

— Мы еще увидимся? — взволнованно спросила она, оступаясь в неуклюжей попытке догнать его.

— Может быть, да, а может быть, и нет, — бросил Рюгель через плечо и, призвав на помощь всю известную ему магию леса, юркнул в заросли орляка.

Какая-то часть его сознания подсказывала спрятаться и понаблюдать, как девочка будет его искать. Но врожденная осторожность и приобретенные привычки велели бежать прочь. Осторожность, привычки и ветер, по-кладбищенски смердевший мандрагорой.


Рюгель не собирался вновь увидеться с девочкой и убеждал себя в этом снова и снова, пробираясь звериными тропками и дергая за все попавшиеся на пути силки. Мелкая месть, конечно, и риск совершенно ничтожный. Деревня уже далеко, а то, попадись гном тамошним охотникам, ему бы не поздоровилось.

Взявшись за очередную веревочку пальцами, он ощутил тающее тепло. Этот силок недавно сработал, и кролик еще дергался. Гном мог прибегнуть к волшебству, чтобы испепелить шнур. Это было несложно — земля здесь так и бурлила силой, так и взывала к нему, так и раздувала тлеющие угли магического дара.

Изо всех сил Рюгель противился искушению впитать как можно больше силы и уничтожить все ловушки в лесу до единой. Уж чересчур близко людское поселение. Если вскарабкаться на ближайший валун, то и крыши увидишь. Деревня уступала в размерах поселку гномов, над которым люди ее отстроили. Но Рюгель не рисковал выглядывать. А если вдобавок поколдовать, то живым он точно не уйдет.

Высвобождая кролика из петли и пряча в сумку, он отыскал взглядом убежище зверьков в щели между валунами — там чернел вход в нору. Скорее всего, охотник тоже обнаружил его и нарочно разместил силок, чтобы ищущий спасения кролик угодил в объятия смерти.

Что ж, от людей хорошего ждать не приходится.

С горьким чувством возвращался Рюгель в маленький лагерь. Он совершал дневные переходы, а перед рассветом прятал нехитрый скарб и отправлялся по дневным делам. И никогда не уходил так далеко от тайника. Но и никогда раньше не возвращался в лес, который его сородичи растили и лелеяли — и который с появлением громил стал совершенно другим. Воровать добычу у людей и портить их ловушки ему даже нравилось, вдобавок без этого он просто не мог двигаться дальше.

Рюгель оторвал заднюю кроличью лапу и принялся грызть ее на ходу. Когда-то он ел приготовленную на огне пищу с пряностями и подливой — никто в поселке не готовил лучше, чем его мать. Но постепенно жизнь отучила разводить огонь. Не ровен час придут люди, им достаточно одного взгляда на его угловатое лицо, чтобы начать охоту.

Они всегда хотели чего-то от гномов. Как правило, требовали золота, знаменитого гномьего золота, хотя Рюгель ума приложить не мог, на что им такой мягкий металл. Те, кому не хотелось золота, нуждались в талисмане на удачу. Маленькая рука или нога, да что угодно маленькое, удобное для ношения, стало бы наградой поймавшему его. Только в отличие от этого кролика, задохнувшегося в петле, гномы вовсе не беззащитны.

Рюгель зашвырнул обгрызенную косточку подальше в подлесок. Скоро лесные зверьки доедят остатки мяса; можно не опасаться, что кто-то из людей свяжет найденные кости с гномами. В их сказках гномы никогда не ели кроликов сырыми.

Рюгель задумчиво поглядел на вторую лапку — его волосатый, испачканный в земле талисман — и не смог вонзить в нее зубы. Он глубокий старик. Ему смертельно надоел вкус сырого мяса. Не осталось ни одной живой души, знающей, как его зовут. Гном прибавил шагу. Может, лучше поймать на ужин форель?

Холодный ручей бежал сквозь ивняк, который из-за дикого винограда и плюща, плотно опутавших стволы, стал совершенно непроходимым. Здесь, на крутой излучине, образовалась глубокая заводь под ветвями огромной раскидистой ольхи, чей блекло-серый ствол испещрили голубовато-зеленые разводы лишайника. Рюгель взял местечко на заметку — нужно будет вернуться и набрать бирюзовых чешуек, весьма полезных при лечении ран.

Он немного стеснялся того, что учение о травах занимает слишком большое место в его лекарских познаниях, но жизнь в скитаниях отучила часто прибегать к великой магии. Однажды, будучи совсем ребенком, он наблюдал, как отец лечит оленя, пораженного в плечо молнией, от которой загорелся весь лес. Родитель победил болезнь, принимая через дуб материнскую силу земли, которая и свела на нет вред, причиненный молнией. Это была самая что ни на есть магия земли. Гномы всегда применяли заклинания, связанные с почвой, корнями и камнями. Когда старейшины достигали вершин мастерства, они срастались с землей, как лишайник со стволом ольхи.

Он оглянулся на дерево, спрашивая себя: кто же посадил ольху после того, как из-за небесных огней выгорели леса? Но имена стерлись из памяти. Очень долго Рюгель старался хранить имена ушедших родичей, но они растворялись одно за другим, даже имя младшей сестры не избежало общей доли. Кажется, Лили или что-то похожее. Присев на корточки на краю заводи, он принялся строгать ольховую ветку, заостряя ее, как копье. Вызывать форель у него не очень хорошо получалось, а потому гарпун — более надежный способ обеспечить себя едой. Пускай кривой и неудобный — ну а навык на что?

Услышав крик в чаще, Рюгель дернулся и порезал ладонь.

С проклятием он бросил ветку. Схватил полоску лишайника и прижал к ране, при этом напрягая слух. Но гном и с первого раза узнал голос девочки.

Она плакала. Если первый возглас вызвала внезапная боль, то теперь малютка рыдала взахлеб. Казалось, что у нее серьезная беда.

— Забудь о ней, — сказал себе Рюгель. — От нее только лишние хлопоты. Посмотри лучше на эту жирную форель, она так и просится к тебе на гарпун.

И впрямь, по поверхности заводи разбегалась рябь от играющей рыбы.

Но девочка продолжала плакать.

Гном сунул нож в ножны на поясе и кинулся в чащу.


Вряд ли кто-либо другой, кроме Рюгеля с его знанием леса, мог повторить его путь. Но гном едва замечал хлещущие по глазам ветви и путающиеся в ногах побеги винограда. И мчался вперед так, будто видел в этом смысл жизни. Перед глазами возник образ девочки, какой он видел ее в последний раз. В домотканом платьице, удивленная и нетерпеливая, как крольчонок, и с такими же темными влажными глазами. Тогда любопытство придало ей храбрости. Теперь любопытство, возможно, навлекло на нее беду.

В этом мнении Рюгель укрепился, проскользнув через последний барьер из спутанных веток и побегов. Он оказался на маленькой, ярко освещенной поляне, на неброской лужайке, которая образовалась, когда упал древний дуб — его могучий ствол лежал неподалеку, окруженный порослью молодых ясеней. На коре падшего великана гном не заметил следов огня. Значит, несчастье случилось еще до рождения Рюгеля.

Девочка лежала на опушке, совсем рядом с растопыренными корнями дуба. Она больше не плакала. Молчала, но еще дышала.

— Детка! — проговорил Рюгель сухим горлом, дивясь самому себе. Откашлялся. — Эй, детка!

Она застонала.

— Что случилось? — Гном опустился на колени рядом с девочкой.

Она снова застонала, и он сам нашел ответ на свой вопрос. В земле, взрытой корнями дуба, виднелось около десятка норок. Размеры некоторых из них вполне подходили для жилья лесных обитателей. Девочка измарала руки в земле. В особенности правую, которая вдобавок побагровела. На коже выделялись две алые отметинки, похожие на сердитые глаза. Или на следы змеиного укуса.

Гном прикоснулся к щеке девочки и поразился холодной коже.

— Детка? Ты говорить можешь? — Он потряс ее за плечо. Безрезультатно. Потряс снова. — Рэйчел?

— Я видела кролика… — прошептала она. — Но кто-то меня укусил.

Рюгель зажмурил глаза. Она, наверное, сумела бы подманить кролика, если бы знала заклинание… Если бы он ее научил. Когда он снова открыл глаза, красный след укуса смотрел на него с укоризной.

Гном умел выживать в лесу. Он знал, как использовать лишайник для лечения порезов и делать из мягкой глины средство от пчелиных укусов. Когда-то ухитрился наложить себе на сломанную лодыжку лубок из тисовой ветки и оленьих сухожилий. Но противодействие змеиному яду не попало в число его лекарских умений. Все, что он мог, — это перетянуть укушенную конечность и помолиться.

Он оторвал полоску от полы своей рубахи и туго перевязал руку девочки чуть выше запястья, выискивая в памяти слышанные в детстве заклинания. Магия всегда побеждала молитву, а боги, которых он помнил, умерли так же давно, как и его народ.

Он все не мог решиться, комок подступил к горлу. Нельзя колдовать так близко от деревни громил. Он попадется в их руки и погибнет. Дух его растворится среди земли и камней, а смрад мандрагоры навечно останется в ноздрях.

Нет. Нельзя…

Девочка всхлипнула. Рюгель взглянул на ее бледное лицо, где веснушки выделялись, как брызги грязи на белом камне. Она умирает. Если он опустит руки и бросит ее здесь, то змеиный яд распространится по всему телу, и оно превратится в неподвижный раздутый труп. Она едва ли выживет, даже если Рюгель отнесет ее к ведьме, ведь лечение ядовитых укусов не под силу и большинству ведьм.

На миг гном представил, что будет, если он отнесет девочку в деревню. Ведь он маленький, горбатый, уродливый, неотличимый для напуганных людей от хобгоблина, твари, крадущей удачу. А на руках у него бледная умирающая девочка. Понятно, что подумают громилы. Запах мандрагоры все еще плыл в воздухе. «Она в любом случае умрет, — напомнил себе Рюгель. — Не стоит ввязываться. Лучше уносить ноги».

Ее ресницы дрогнули.

— Маленький человечек, — прошептала девочка, увидев гнома.

От ее слов что-то в животе у Рюгеля скрутилось в узел. Она уже выглядела хуже, чем в тот момент, когда он выбежал на поляну. Багровая опухоль расползалась по руке.

Возможно, ведьма, способная вылечить парня с парализованной ногой, справится и со змеиным укусом?

Он опустился рядом с Рэйчел и взял ее на руки. Ее ноги едва не волочились по земле. Гном передвинул ладонь так, чтобы чувствовать слабое биение ее сердца.

И пошел в лес, прямиком к деревне. Сзади, откуда-то из-под дуба, прозвенел едва слышный отголосок мысли кролика: «Все чисто». Рюгель сорвался на бег.

Несмотря на тяжесть на руках, он тратил сил не больше, чем двести лет назад, когда бежал от ручья к поселку. Его ноги помнили тропу, а скрытые в земле камни беседовали с ним на древнем языке. В мгновение ока он миновал обугленный ствол и строй молодых ясеней. В его тело как будто вернулась молодость.

Гном вспоминал, как добрался тогда до поселка и никто его не заметил. Он притаился в тени валуна, может быть, того самого, где в ловушке погиб кролик, и смотрел, как убивали женщин. Его юная магия, еще слабая и хрупкая, всколыхнулась в приступе ярости. Гном воззвал к земле, чтобы обрушить на громил вал огня, и почувствовал, как та, израненная, отозвалась дрожью. В обожженной земле не сохранилось ни капли волшебства. Тогда, без подпитки, его сила иссякла. Взор туманился, но Рюгель видел бегущую сестру, которая поддернула подол выше испачканных травой коленок. Тьма еще не забрала его, когда чья-то коса вспорола живот сестры и фонтаном ударила кровь.

От воспоминаний слезы навернулись на глаза, мешая видеть путь. А руки были заняты девочкой, и утереться Рюгель не мог. Споткнулся на бегу, но удержался на ногах.

Снова он вспоминал. Громилы не внимали словам увещевания. Старейшин свалили на землю, не дав воспользоваться магией недр.

— Они думали, что мы крадем у них удачу, — прошептал он на ухо девочке, чья голова ударялась о его грудь. — Они не слушали нас. Они считали, что мы воплощение зла.

Гном едва не выронил Рэйчел, когда пересек невидимую границу, которую установил для себя, вернувшись в этот лес. Никогда раньше он не подходил столь близко к жилищам громил. Может, все-таки бросить девочку, не продолжать из последних сил бег?

Вонища от мандрагоры усилилась… Настолько, что не давала трезво мыслить.

Впервые он ощутил запах мандрагоры, сидя на могиле отца, матери и всех остальных сородичей. Блестящие зеленые ростки пробивались сквозь засыпанную пеплом почву. Гном видел, что они наливались силой гораздо быстрее, чем обычные растения, разворачивая листву навстречу солнцу. В переплетении зелени, словно крошечные белые глаза, прятались бутоны. Незнакомый мерзкий запах плыл в воздухе, такой же сильный, как и сейчас.

Рюгель остановился у плетня, окружавшего крайний дом. Он пришел в поселок.


Сердце девочки билось едва-едва, кожа посерела. Гнома терзала совесть. Если бы он мог помолиться за Рэйчел… Если бы тогда открыл ей тайну кроличьего зова… Но теперь слишком поздно. Уже опуская ребенка на землю, он услышал голоса, доносящиеся из хижины позади него.

В его распоряжении оставалось несколько мгновений. Пока еще гном мог скрыться, как скрывался на протяжении всей своей жизни. И он был не прочь убежать. Далеко-далеко, хоть до самой Ирландии. Но вначале он хотел закончить начатое. Рэйчел лежит здесь при смерти из-за него.

Рюгель чувствовал себя должником.

Приблизив бурые потрескавшиеся губы к уху девочки, он прошептал:

— Я дарю тебе тайну кроличьего зова, детка.

Ее веки дрогнули. Гном не мог с уверенностью сказать, слышит ли она, но тем не менее продолжал:

— Когда зовешь кролика, старайся думать, как он. Магия в тебе есть. Все, что тебе нужно, — это понимание. Как будто ты хочешь полюбить…

Как он жалел, что не успел сказать ей свое имя.

И вдруг убегать стало поздно. Огромные руки вцепились и легко, как ребенка, вздернули кричащего и вырывающегося пленника.

Лежащая на земле Рэйчел выгнулась в судороге, запрокидывая голову. На ее губах выступила пена. Время для Рюгеля потекло медленно-медленно. Он чувствовал прикосновение кулака к своему лицу, чувствовал, как лопается кожа над бровью, но не отрывал глаз от лица девочки, сперва покрасневшего, потом побагровевшего, а теперь темнеющего.

Она умирала. Слишком поздно обращаться за помощью к ведьме.

И Рюгель понял. Закончилась пора, когда он убегал и прятался. Из глубины души он выудил последнюю искру волшебства, скрытую непроницаемой защитой все эти годы. Единственный способ раздуть ее в пламя — обратиться к корням, к тем камням, на которых стоит эта деревня. С того мига, как он воззвал к волшебству, пути назад не было. Тело гнома раскалилось от нарастающей внутри магии.

— Рэйчел, — шепнул он.

За толпой он едва мог различить ее корчащееся тело на блеклой траве. Он не знал, как удалить яд из ее крови, но мог дать ей дыхание, мог защитить ее сердце от отравы. И выиграть тем самым время до прихода ведьмы. Рюгель расширил поиск силы как только мог, забирая магию из земли под хижинами, из валунов, где прятались кролики, с берегов ручья…

А потом жар гнома стал слишком сильным для схвативших его людей. Раздались крики боли. Рюгель взлетел в воздух, подброшенный обожженными руками. И шлепнулся с размаху в заросли мандрагоры.

Миг-другой он лежал неподвижно, ощущая, как магия берет под свою защиту легкие Рэйчел, как у девочки снова бьется сердце, и заставил себя встать. Он пополз по мандрагоровому полю, сознавая, что топчется по могилам, которые вырыл собственноручно. Убежать далеко он не мог, но хотел, по крайней мере, скрыться от толпы разъяренных поселян, а для этого был вынужден пересечь поле.

Когда Рюгель нашел в себе силы хоть немного прибавить скорости, в спину ударил первый камень.

Он продолжал бежать, но второй камень, не меньше, чем два кулака взрослого мужчины, догнал его и швырнул лицом в траву. В памяти возник отец, лежащий ничком на весенней земле с оперенной стрелой между лопаток.

Рюгель, елозя животом по жирному суглинку, отталкивался руками и ногами, искал спасения, как двести лет назад. А камни все летели, большие и поменьше. Некоторые промахивались, а некоторые попадали в цель. С затылка за воротник стекали горячие струйки. Булыжник раздробил плечо. Гном ткнулся лицом в палую листву и перегной, хотя ноги продолжали двигать тело вперед.

От этих усилий земля начала расступаться, и Рюгель понял, что зарывается вглубь. В безнадежной попытке спастись он и забыл, что гномы — создания земной стихии, мастера окапываний. При опасности они всегда норовили уйти от дневного света. Как легко простая истина выветрилась из памяти одиночки. После того как он похоронил всех родичей — ни много ни мало сорок восемь детей, взрослых и стариков, — он подался в бега. И достиг немалых вершин в умении удирать.

Рюгель удвоил усилия, делая упор на здоровой руке. Хотя камни продолжали сыпаться, они отлетали от задницы, не причиняя боли. Рыхлая и прохладная земля приникла к лицу. Ушла боль из разбитой брови. Хорошо, если бы ведьма смогла вот так же забрать боль Рэйчел, как земля исцеляет его.

С губ сорвался смех, смех радости — он уходил, он спасся, он вдыхал песок и глину с такой же легкостью, как прежде — воздух. И, попадая в легкие, почва лечила его. Даже корчащиеся в горле дождевые черви докучали не больше, чем вздутие кишечника.

Руки гнома замерли, прижавшись к огромному камню; он сливался со скалой, проникая в ее трещины. Он обрел желанное убежище, спасение в ребрах и гранях кристаллов. А ноги подрагивали, как чувствительные щетинки у земляной твари многоножки или мокрицы.

Движение замедлилось настолько, что приблизилось к полной неподвижности, и Рюгель чувствовал, как замирают его мысли. Разум сжался до точки в пространстве, превратился в крошечный шарик ярко-зеленого света. Камни, боль, обитатели деревни и даже та девочка исчезли из памяти. Остались лишь зелень, и тихое, покойное растворение в почве, и ощущение чего-то теплого и живого наверху, — гном когда-нибудь доберется туда, прорастя молодой зеленой листвой.


Рэйчел сидела на корточках и не сводила глаз со свежей насыпи, окаймленной осколками камней. Там скрылся маленький человечек. Жители деревни давно ушли восвояси, а он так и не появился. Ни днем, ни ночью, когда Рэйчел, улизнув из хижины ведьмы, пришла сюда. Она следила за холмиком, ждала малейшего движения. Некоторые из разбросанных камней были испачканы чем-то коричневым, похожим на засохшую кровь.

Кто-то погладил ее по плечу. Ева, ведьма, мягко сжала руку девочки, прежде чем опуститься рядом на землю. Цепкие старческие пальцы схватили один из камней и спрятали в карман фартука.

— Ну и чего ты ждешь?

Рэйчел покачала головой, не одобряя суетливости этой женщины, не понимая, почему она так спешит собрать камни.

Старуха обвела рукой поле, заросшее белыми цветами.

— Это чтобы растениям не мешать. Конечно, от камней поменьше вреда, чем от сорняков, но корни получаются кривыми.

Девочка медленно и неуверенно взяла камень.

— Вот так, дитя мое, — широко улыбнулась Ева. — Ты должна заботиться о мандрагоре. Это великая ценность, и далеко не в каждой деревне найдется такое же поле.

Ведьма разгладила рыхлую землю поверх насыпи, подобно огороднику, сажающему чеснок.

Что-то неясно всколыхнулось в памяти Рэйчел.

— Моего брата ты лечила настоем мандрагоры.

— Да, и спасла ему жизнь. А тебя мандрагора вылечила от укуса змеи.

Рэйчел стиснула пальцы вокруг камня, ощущая его тяжесть. Перед мысленным взором появился карлик со сморщенным, как резная репа через неделю после Самайна, лицом и телом, таким же щуплым и узловатым, как корень мандрагоры.

— А правда, что ее корешки похожи на маленьких людей? — спросила Рэйчел, глядя на заросшее зеленой мандрагорой поле, почти такое же большое, как то, что отец засевал горохом.

— Да. Ты права, это диво дивное: лучшее лекарственное растение для людей похоже на гнома. Но так уж устроен мир — подобное тянется к подобному. — Старуха поднялась на ноги и хлопнула девочку по плечу. — Приходи ко мне в любое время, малютка Рэйчел. Я много знаю и смогу научить тебя.

Девочка осталась сидеть на краю поля, сжимая в кулаке измазанный бурым камень. Она осознала наконец-то, что маленький человечек ушел, и зажмурилась. Ресницы намокли от слез, которые вскоре хлынули ручьями по мягким склонам ее щек.

Прежде чем вновь открыть глаза, Рэйчел дождалась, пока слезы высохнут. А разлепив покрытые соленой корочкой ресницы, увидела кролика, выглядывавшего из листьев мандрагоры. Казалось, ее присутствие должно пугать зверька, но он с довольным видом следил за девочкой одним глазом.

Она довольно долго изучала его повадки, следила за смешными прыжками, заставляя себя полюбить этого кролика больше, чем всех других кроликов, которых повидала на своем коротком веку. Удивительным образом она знала, что именно должна делать. Как будто кто-то нашептывал подсказки на ухо.

— Подойди ко мне, — позвала она.

Рэйчел сосредоточилась на мыслях кролика, мягких и рассыпчатых, как свежевскопанная земля. Она чувствовала у него внутри дивное мерцание, теплое, как огонек свечи. Еще сильнее напрягая разум, девочка сделала это пламя устойчивым и даже усилила его.

Кролик запрыгал прямиком к ней.

Рэйчел, смеясь, погладила мягкую сгорбленную спинку. Мех под ее пальцами был густым, теплым, очень мягким — ни к чему более мягкому она не прикасалась отродясь. Подхватив зверька на руки, она прижалась щекой к его боку.

А вокруг на стеблях мандрагоры кивали цветы, как крошечные сонные головы. Внизу под землей еще один корень пробивался навстречу солнцу — так никем и не названный по имени.

перевод В. Русанова

Келли Линк КОЛДУНЫ ПЕРФИЛА

Келли Линк — мастер фантастического рассказа. Ее произведения собраны в трех книгах: «Все это очень странно» («Stranger Things Happen»), «Магия для „чайников“» («Magic for Beginners») и «Милые чудовища» («Pretty Monsters»). Она публиковалась в журналах «The Magazine of Fantasy & Science Fiction», «Realms of Fantasy», «Asimov’s Science Fiction» и «Conjunctions», а также в антологиях «The Dark», «The Faery Reel» и «Best American Short Stories». Со своим мужем, издателем Гевином Грантом, она основала издательство «Смолл бир пресс». Также она редактирует журнал «Lady Churchill’s Rosebud Wristlet». Келли Линк собрала множество наград, включая премии «Хьюго», «Небьюла», Всемирную премию фэнтези, премию Брэма Стокера, премию Джеймса Типтри, «Локус».

Одна из главных проблем, обсуждаемых в сюжетах о волшебниках, — почему маги не правят миром. Ведь они, по идее, обладают огромной силой, но тем не менее в фэнтезийных книгах государствами управляют короли, принцы, лорды, а роль чародеев сведена к обычным советникам, к тому же порой они вообще скрываются в уединенной башне, или хижине, или пещере. Отчего же никто из этих так называемых волшебников не ставит перед собой цель возвыситься? Где их гордыня? Они что, не могут спокойно заявиться в город, запустить парочку огненных шаров и объявить себя начальником?

Конечно, многих из них хлебом не корми, а дай поразгадывать всяческие загадки, но кто-то же должен интересоваться мирскими делами. Неужели они не способны побороться на стороне добра? В «Последнем единороге» Питера С. Бигла Молли Отрава спрашивает волшебника Шмендрика: «Для чего же тогда магия? Для чего же тогда магия, если она не в силах спасти единорога?» И получает ответ: «Именно для этого и созданы герои».

Но как же так? Следующий рассказ, который впервые увидел свет в антологии для подростков «Firebirds Rising», поднимает этот извечный вопрос: почему бы проклятым колдунам не выйти из своих убежищ и не попытаться что-то изменить к лучшему?

— Без муженька осталась, дорогуша? — посочувствовала тетушке Лучка женщина, торгующая на рынке корзинками из травы-пиявки и соленой свеклой.

Тетя кивнула. Она все еще держала на протянутой ладони сережки, рассчитывая, что кто-то их купит. Поезд на Квал отходит следующим утром, а цены на билеты выросли просто немыслимо.

Ее дочь Халса, двоюродная сестра Лучка, надула губы. Ей нравились эти сережки. Близнецы держались за руки и глазели по сторонам. Лучку казалось, что даже свекла красивее, чем серьги, раньше принадлежавшие его матери. Свекла выглядела бархатистой и загадочной сквозь баночное стекло — этакие засоленные звезды. Лучок ничего не ел целый день. Желудок слипся, зато в голове теснились мысли об окружающих людях — о Халсе, которая пожирала глазами сережки, о торговке, которая от чистой души сочувствовала, о тете, которая уныло суетилась. За соседним прилавком стоял мужчина, у него болела жена, кашляла кровью. Мимо прошагала девушка с мыслями о женихе, ушедшем на войну. Он уже не вернется… Лучок снова заинтересовался свеклой.

— И с оравой детей на шее? — спрашивала торговка. — Да, тяжелые пришли времена. Откуда путь держите?

— Из Лэббита, а до того жили в Ларче, — ответила тетушка. — Теперь пытаемся добраться до Квала. Мой муж оттуда родом. Все, что у меня осталось, — это серьги и подсвечник.

— Никто не купит, — покачала головой женщина. — Во всяком случае, настоящую цену не возьмешь. На рынке полно беженцев, и все распродают скарб.

— Что же мне делать?

Тетя не рассчитывала на ответ, но торговка вдруг произнесла:

— Сегодня на рынке появился один человек. Он покупает детей для колдунов Перфила. Платит хорошие деньги, да и с ребятней там, говорят, обращаются неплохо.


Все колдуны — люди загадочные, но колдуны Перфила — самые загадочные из всех. Они строят высокие башни на болотах и живут там отшельниками, каждый на верхушке своей башни. Они очень редко спускаются, и никто не знает, для чего может пригодиться их колдовство. Призрачные огни — шары ядовито-зеленого пламени — ночами скачут по болотам, охотясь неизвестно за чем. Порой башни рушатся, и тогда над развалинами вздымаются болотные лилии и тростник, будто руки мертвецов, пока болотная жижа не заглотит обломки без остатка.

Всем известно, что в трясине покоятся кости колдунов, а обитающие здесь рыбы и птицы — существа весьма странные. Они пропитаны колдовством. Иногда ребята подбивают друг друга пойти на болота и поудить рыбу. Случается, что пойманная в мутных темных глубинах рыбина называет удильщика по имени и просит пощадить ее. Если не согласишься, то, хватая ртом воздух, рыба предскажет, где и когда ты умрешь. Коль зажарить и съесть такой улов, тебе приснятся колдовские сны. Но если отпустить добычу на свободу, она откроет тебе великую тайну.

Вот что люди говорят о колдунах Перфила.

Всем известно, что колдуны Перфила общаются с демонами и не терпят солнечного света. Что носы у них розовые, как у крыс, и шевелятся. И чародеи эти никогда не моются.

Всем известно, что колдунам Перфила сотни и сотни лет. Они сидят и удят из окон своих башен. Рыбу съедают сырой, а кости бросают вниз, туда же опрастывают и ночные горшки. Привычки у колдунов Перфила отвратительные, и никаких хороших манер.

Всем известно: когда колдунам Перфила надоедает есть рыбу, они принимаются за детей.

Все это Халса рассказала своим братьям и Лучку, пока тетушка договаривалась с помощником колдунов, который пришел на рынок.


Помощника колдунов звали Толсет, у него на поясе висел меч. На смуглой коже лица и рук выделялись бело-розовые пятна. Лучок никогда еще не видел таких двухцветных людей.

Толсет угостил Лучка и его кузенов сластями.

— Кто-нибудь из них умеет петь? — спросил он у тетушки.

Та ответила, что наверняка умеют. У близнецов, Мика и Бонти, голоса сильные, чистое сопрано. А когда пела Халса, весь рынок замолкал и слушал. Голос Халсы напоминал солнечный свет и медовую воду.

Лучок любил петь, только никто не любил его слушать. Когда настала его очередь и он раскрыл рот, то вспомнил маму и глаза наполнились слезами. Он не знал слов песни, которая вырвалась у него. Он даже не знал, на каком языке поет. Халса закатила глаза и показала ему язык. Но Лучок продолжал петь.

— Довольно! — бросил Толсет. — Ты квакаешь, как жаба, парень! — Он ткнул пальцем в Лучка. — Можешь теперь помолчать?

— Он, вообще-то, тихий, — вмешалась тетушка. — Родители умерли. Ест совсем чуть-чуть, но довольно крепкий. Мы шли из Ларча. Он не боится колдунов, прошу прощения у вашей милости. В Ларче никаких колдунов не было, но зато его мать умела разыскивать потерянные вещи. Она умела заклинать коров, чтобы всегда возвращались домой.

— Сколько ему годков? — спросил Толсет.

— Одиннадцать.

— Щупловат для его возраста, — проворчал Тол сет, поглядывая на Лучка. — Пойдешь со мной, мальчик?

Тетя толкнула Лучка в плечо. Он кивнул.

— Уж прости, — сказала тетушка. — Я обещала твоей маме, что позабочусь о тебе. Большего все равно сделать не могу.

Лучок не ответил. Он знал, что тетя с радостью продала бы колдунам Халсу и еще считала бы, что дочке крупно повезло. Но когда Толсет выбрал его, а не кузину, тетя испытала облегчение. Лучок прочитал это в ее мыслях.

Помощник колдунов заплатил две дюжины медных рыбок — немного больше, чем обошлись похороны родителей Лучка, но меньше, чем отец два года назад заплатил за их лучшую дойную корову. Знать всему цену очень полезно. Корова уже умерла, да и отец Лучка тоже.

— Веди себя хорошо, — сказала тетушка. — Вот, возьми.

Она протянула Лучку одну из сережек, которая осталась от его мамы. Украшение в виде змеи, изогнувшейся и схватившей зубами собственный хвост. Лучок часто гадал, не дивится ли змея своей доле — провести века сама у себя во рту? А может, она вечно злится, как Халса?

Кузина недовольно поджала губы. Обнимая Лучка на прощание, прошипела ему в ухо:

— Гаденыш! Отдай ее мне.

Она уже забрала лошадку, которую вырезал из дерева отец Лучка, и нож с костяной рукояткой. Мальчик попытался вырваться, но она вцепилась насмерть, будто не хотела отпускать.

— Они тебя сожрут. Колдун засунет в духовку и зажарит, как молочного поросенка. Отдай мне сережку! Молочным поросятам сережки не нужны.

Лучок с трудом вывернулся. Помощник колдунов смотрел на них. Слышал ли он слова Халсы? Конечно, всякий, кто хотел бы сожрать ребенка, выбрал бы ее — она и постарше, и поупитаннее. Но, с другой стороны, приглядевшись к Халсе, всякий поймет, что на вкус она прогорклая и мерзкая. Ее единственное достоинство — умение петь. Даже Лучок любил слушать Халсу, когда она пела.

Мик и Бонти застенчиво поцеловали Лучка в щеку. Он знал: им ужасно жаль, что Толсет не купил Халсу вместо него. Вот уедет Лучок, и девчонка примется донимать близнецов — задирать их и дразнить.

Помощник колдунов забрался на лошадь. Наклонился, протягивая Лучку рябую руку.

— Давай же, парень.

С его помощью мальчик оказался на теплой, широкой и мягкой конской спине. Никаких седел и уздечек. Только что-то наподобие тряпичной подпруги, к которой с каждой стороны прицеплено по корзине с покупками. Толсет сжал бока лошади коленями, а Лучок схватился за его пояс.

— Где ты слышал песню, которую пел? — спросил пятнистый.

— Не знаю, — честно ответил Лучок.

Оказалось, эту песню пела мать Толсета, когда тот был еще малышом. Но ни Лучок, ни Толсет не знали правильного перевода. Так, вскользь, что-то о лодке на озере и о девочке, которая съела луну.

На рыночной площади толпились торговцы. Лучок в какой-то миг почувствовал себя сказочным принцем, который может купить что душе угодно. Глянув с лошади на прилавок, где лежали горки яблок и картошки и горячие пирожки с пореем, он почувствовал, как рот наполнился слюной. Дальше торговали ладаном, сидела гадалка. У вокзала вытянулась очередь за билетами на Квал. Утром тетушка с близнецами и Халсой сядут в поезд. Путешествие обещает быть опасным, между Квалом и здешними местами хватает враждующих армий. Обернувшись к тете, мальчик тут же пожалел о своем порыве. Вот сейчас она решит, что он расплачется и запросится назад. И все же он сказал, что и собирался:

— Не надо ехать в Квал.

Но он знал, что тетя все равно сделает по-своему. Никто и никогда не слушал советов Лучка.

Лошадь тряхнула головой. Помощник колдунов цыкнул на нее, а потом развернулся. Он выглядел неуверенным. Лучок снова посмотрел на тетушку. За минувшие два года он ни разу не видел ее улыбку. Она и сейчас стояла нахмурившись, хотя и сумела выполнить обещание, данное матери Лучка, и при этом заработать двадцать четыре медные рыбки — сумму немаленькую. А вот мама Лучка улыбалась часто, несмотря на плохие зубы.

— Они тебя съедят! — закричала Халса. — Или в болоте утопят! Порежут на кусочки и насадят на крючок вместо наживки! — Она топнула ногой.

— Халса! — возмутилась ее мать.

— Вообще-то, если подумать… — произнес Толсет. — Лучше я возьму девочку. Продадите ее вместо мальчика?

— Что? — охнула Халса.

— Что? — удивилась тетушка Лучка.

— Нет! — воскликнул мальчик.

Но Толсет вновь вытащил кошелек. Похоже, Халса стоила подороже, чем худосочный мальчишка с плохим голосом. А тетушка Лучка крайне нуждалась в деньгах. Вот так Халса оказалась на крупе лошади позади Толсета, а мальчик остался стоять, глядя вслед уезжающей злобной кузине.

В голове Лучка зазвучал голос: «Не переживай, парень. Все будет в порядке, все получится как надо».

Похоже, это слегка удивленно и печально говорил Толсет.


Немало ходит по свету легенд о колдунах Перфила. Есть и рассказ о чародее, который влюбился в церковный колокол. Вначале пытался купить его за золото, а когда церковь наотрез отказалась, похитил при помощи магии. Но, возвращаясь, он слишком низко пролетал над болотами, дьявол дотянулся и схватил его за пятку. Колдун уронил колокол в трясину, где тот и сгинул навеки. Из-за грязи и мха голос у колокола пропал, и хотя чародей не прекращал поиски, звал его по имени, тот не отвечал. Колдун исхудал и умер от горя. А рыбаки утверждают, что призрак волшебника все еще летает над болотом, ведь он не может без утраченного колокола.

Всем известно, упрямство колдунов добром никогда не кончается. Ни один из них не использовал магию на благо людям, а если кто и пытался, так выходило только хуже. Колдун ни за что не остановит войну и не починит забор. Лучше всего бы им и дальше сидеть на своих болотах, а мирскими делами займутся землепашцы и воины, торговцы и короли.


— Ладно, — сказала тетушка Лучка. Она смирилась с неизбежностью, когда Толсет и Халса скрылись с глаз. — Идемте, что ли…

Они прошли через рынок, где тетушка купила каждому сладкий пирожок с рисом. Лучок жевал и размышлял, что же он сделал не так, если помощник колдуна предпочел забрать Халсу. Его сознание словно раздвоилось. Один Лучок брел по рыночной площади, а второй ехал на лошади с Толсетом и Халсой. Один оставался на месте, а второй удалялся. От этого ужасно кружилась голова. Тот Лучок, что был на рынке, споткнулся с набитым ртом, но тетушка успела подхватить его под локоть.

— Мы не едим детей, — рассказывал Толсет, — на болотах хватает рыбы и птицы.

— Я знаю, — кивнула Халса, выглядевшая сердитой. — А еще колдуны живут в домах с уймой лестниц. В башнях. Думают, поэтому они лучше других. Выше остального мира.

— От кого ты слышала о колдунах Перфила?

— От рыночной торговки. И от других людей. Кое-кто боится колдунов, а кое-кто думает, что никаких колдунов нет вовсе. Говорят, это просто страшилка для малышей. На болотах полно беглых рабов и дезертиров. Никто не понимает, с чего бы это колдунам уходить в неудобья, где земля мягче брынзы, и строить там башни. А почему колдуны живут на болотах?

— Потому что на болотах полно магии.

— А зачем они строят высокие башни? — допытывалась Халса.

— Колдуны любопытны, — ответил Толсет. — Им интересно видеть далеко. Им хочется быть ближе к звездам. Им не по нраву, когда люди теребят их и пристают с вопросами.

— А зачем колдуны покупают детей?

— Чтобы те бегали вверх-вниз по лестницам. Дети таскают воду для ванны, передают весточки, приносят завтраки и ужины, полдники и обеды. Волшебники всегда голодны.

— И я тоже, — заявила Халса.

— Сейчас, — кивнул Толсет и дал ей яблоко. — Ты видишь мысли других людей? Ты можешь предугадывать будущее?

— Да. Иногда. — Девочка жевала пожухлый, но сладкий плод.

— У твоего кузена такой же дар.

— У Лучка? — презрительно протянула Халса.

Мальчик понял по голосу, что она никогда не считала эту способность полезной. Неудивительно, что и свое умение тоже скрывала.

— Можешь заглянуть в мою голову прямо сейчас? — спросил Толсет.

Халса посмотрела на него. И Лучок тоже. Он не обнаружил ни любопытства, ни страха. Совсем ничего. Даже Толсета, помощника колдунов, не было. Только неприветливая вода и парящие над ней белые птицы.

— Красиво, — сказал Лучок.

— Что? — испугалась его тетя. — Лучок? Присядь-ка, дитя.

— Некоторые люди считают, что красиво, — ответил ему Толсет.

А Халса ничего не сказала, только нахмурилась.

Толсет и Халса пересекли город и миновали ворота, выбравшись на дорогу, которая вела обратно к Лэббиту и дальше на восток. Здесь в обе стороны днем и ночью плотным потоком шли беженцы, по большей части напуганные женщины и дети. Ходили слухи, что позади них движутся войска. Рассказывали, будто король в припадке безумия убил младшего сына. Лучок видел шахматную доску. Светловолосый мальчик, его ровесник, сделал ход черным ферзем, а потом фигуры посыпались на пол. Что-то говорила женщина. Мальчик наклонился, чтобы собрать шахматы. Король хохотал. Он поднял меч, и с клинка потекла кровь. Лучок никогда раньше не видел королей, хотя часто видел людей с мечами. Людей с кровью на мечах.

Толсет и Халса свернули с дороги и поехали вдоль реки, которая больше походила на цепочку широких неглубоких прудов. На противоположном берегу виднелись малохоженные тропки, теряющиеся в подлеске и зарослях спелой малины. В воздухе ощущалась настороженность, подозрительность и напряженное ожидание чего-то живого, наполовину спящего, а наполовину бодрствующего; какой-то неуловимый гул, будто все вокруг напитывалось магией.

— Ягоды! Ягоды! Спелые и сладкие! — вновь и вновь выкрикивала юная торговка.

Лучку хотелось, чтобы она умолкла. Тетушка заплатила за хлеб и твердый солоноватый сыр, сунула покупки в руки мальчику.

— Поначалу всем бывает не по себе, — пояснял Толсет. — Болота Перфила так насыщены магией, что выпивают ее из всех. Только колдуны Перфила могут применять здесь волшебство. Но есть исключения.

— Я не хочу связываться ни с каким волшебством, — чопорно заявила Халса.

Снова Лучок попытался заглянуть в разум Толсета, но увидел там лишь болота. Белые цветы с мясистыми лепестками, будто покрытыми воском, и плакучие деревья, макающие ветви в воду, будто удочки.

— Я чувствую, что ты смотришь, — рассмеялся помощник колдунов. — Не заглядывай слишком глубоко, а то не удержишься и провалишься.

— Я не смотрю! — возразила Халса.

Но Лучок знал, что она смотрит. Слышал это, как щелчок ключа в замочной скважине.

Болота пахли солью и сытостью, точно миска похлебки. Лошадь Толсета трусила не торопясь, чавкая копытами в грязи. Отпечатки тут же заполнялись водой. Жирные и блестящие, будто самоцветы, мухи, трепеща крылышками, облепляли тростники, а в прозрачной луже Лучок разглядел змею, свернувшуюся зеленой лентой среди мягких, как облако волос, водорослей.

— Подожди здесь и присмотри за Бонти и Миком, — сказала тетушка. — А я схожу на вокзал. Лучок, ты в порядке?

Мальчик задумчиво кивнул.

Толсет и Халса проникали все глубже в болота, все дальше от дороги, от перфильского рынка, от Лучка. Совсем не так они добирались к Перфилу — в спешке, среди пыли, по сухой дороге и на своих двоих. Всякий раз, когда Лучок или кто-то из близнецов спотыкался или попросту отставал, Халса кружила около, будто заправская овчарка, щипала, пинала и подгоняла. Трудно было даже предположить, что жестокая, жадная и вечно недовольная Халса умеет читать чужие мысли, хотя, как вспоминалось, она всякий раз узнавала, если Мик или Бонти находили что-то съедобное, легко отыскивала кусок земли помягче перед сном, вовремя сворачивала с дороги перед появлением солдат.


Халса думала о матери и братьях. Она видела лицо отца, которого военные расстреляли за амбаром, серьги в виде змей, взорванный диверсантами поезд на Квал. Она знала, что должна была ехать в этом поезде. Она злилась на Толсета за то, что увез ее, а не Лучка, за то, что помощник колдунов не выбрал его.

Ожидая тетушку на рыночной площади, Лучок время от времени видел заостренные крыши, венчавшие башни колдунов. Они устремлялись в небо, будто ждали его рядом с перфильским рынком, а потом вдруг отступали и увлекали его за собой, к Толсету и Халсе. Их тропа то расходилась с неспешным потоком черной как деготь воды и сворачивала в кустарник, усеянный ярко-желтыми ягодами, то возвращалась обратно. Они пересекали другие тропинки, узкие и извилистые, заросшие травой и почти неприметные. Наконец они проехали через рощу резко пахнущих деревьев и оказались на скрытом от чужого взгляда лугу, не шире, чем рыночная площадь Перфила.

Вблизи башни не выглядели прекрасными. Обветшалые, покрытые лишайниками, они, казалось, в любой миг могли рухнуть. Стояли они до того близко друг к другу, что можно было бы натянуть веревку между ними и сушить белье, если бы колдунов волновали такие мелочи, как стирка. Кто-то все-таки старался уберечь башни от падения, подпирая их стены причудливыми насыпями валунов. Дюжина башен выглядела пригодной для жилья, а прочие представляли собой или развалины, или просто-напросто груды битого камня, из которого успели повыбирать все, что могло пригодиться при новых стройках.

К лугу сходилось множество троп — как протоптанные в грязи, так и водные пути — протоки, укрытые путаницей ветвей, опустившихся так низко, что и лодка с трудом могла бы пройти. Даже пловцу, пожалуй, пришлось бы время от времени нырять. На остатках башенных стен сидели дети, внимательно наблюдавшие за приездом Халсы и Толсета. Худой мужчина помешивал какое-то варево в котле над костром. Две женщины сматывали растрепанную веревку. Одевались они как Толсет. «А колдунам нужно много слуг, — подумали Халса и Лучок. — Наверное, они ужас какие ленивые».

— Давай слазь, — приказал помощник колдунов, и Халса с наслаждением соскользнула с конской спины.

Следом за ней спрыгнул на землю и Толсет, снял с лошади упряжь с корзинами, и та внезапно превратилась в полуголую загорелую девчонку лет четырнадцати от роду. Распрямив спину, она вытерла ладони о набедренную повязку. И по всему выходило, ей безразлично, что другой одежды на ней нет. Халса глядела на нее, раскрыв рот.

— Веди себя хорошо, — нахмурилась девчонка, — а то превратят в кого-нибудь похуже лошади.

— Кто? — спросила Халса.

— Колдуны Перфила, — расхохоталась девочка.

Даже ее смех напоминал конское ржание. Остальные дети тоже принялись хихикать.

— Ай да Эсса! Катала на себе Толсета!

— Эй, Эсса, ты обещанный подарок мне привезла?

— Эсса красивее, когда она лошадь, чем когда девчонка!

— А ну, заткнитесь! — прикрикнула на них Эсса и запустила камешек в обидчика.

Халса восхитилась точностью и скупостью ее движений.

— Ой! — воскликнула мишень, хватаясь за ухо. — Больно же, Эсса!

— Молодец, Эсса, — сказал Толсет.

Она ответила на удивление изящным реверансом, словно несколько мгновений назад не передвигалась на четвереньках без намека на талию. На камне лежали штаны и свернутая рубаха. Эсса оделась.

— Это Халса, — сказал Толсет мужчине и детям. — Я купил ее на рынке.

Они молчали. У Халсы заполыхали щеки, но она не издала ни звука. Посмотрела на землю, потом на башни. Лучок тоже смотрел на башни, надеясь увидеть колдуна. В окнах никого не было, но мальчик чувствовал колдунов Перфила, ощущал их присутствие. Болотистую землю под ногами наполняла магия, стены башен излучали ее, как печка — тепло. Магия облепляла детей и слуг колдунов, они будто пропитались ею.

— Пошли, найдем чего поесть, — сказал Толсет, и Халса поплелась за ним следом.

Им достался пресный хлеб, луковицы и рыба. Девочка попила воды, слегка отдававшей металлом — это тоже признак магии. Лучок ощутил привкус на своем языке.

— Лучок! — позвал кто-то. — Бонти, Мик!

Мальчик огляделся по сторонам и вернулся на рынок. Рядом стояла тетушка.

— Тут рядом есть церковь, — сказала она, — и нам разрешили в ней переночевать. Поезд отправляется рано утром.

Когда Халса подкрепилась, Толсет отвел ее в одну из башен и показал уютную комнатку под лестницей. Пол был устлан свежим тростником, в углу лежало шерстяное одеяло. Солнце еще не село. Лучок с тетушкой и двоюродными братьями пришли в церковь, где во дворе беженцы могли поспать, хоть в тесноте, да не в обиде. Халса лежала с открытыми глазами и думала о волшебнике, который живет на вершине башни. Стены так пропитались магией, что у девочки перехватывало дух. Ей казалось, что колдун Перфила крадется по лестнице к ее каморке, поэтому она стискивала кулаки, чтобы не уснуть, несмотря на мягкую постель. А вот Лучок провалился в сон немедленно, будто зачарованный. Снились ему колдуны, кружащие над болотами, словно большие белые птицы.


Пришедший утром Толсет растолкал Халсу.

— Поднимайся и принеси воду для колдуна, — сказал он, протягивая пустое ведро.

Очень хотелось сказать, пускай колдун сам таскает себе воду, но дурочкой Халса никогда не была. Она теперь рабыня. Лучок снова возник у нее в голове, советуя проявить осторожность.

— Да пошел ты… — ответила Халса, а сообразив, что произнесла эти слова вслух, вздрогнула.

Но Толсет только рассмеялся.

Халса продрала глаза, взяла ведро и пошла следом за ним. Снаружи воздух кишел мошкарой, слишком мелкой, чтобы ее разглядеть. Похоже, девочка пришлась ей по вкусу. Почему это показалось забавным Лучку, Халса не догадывалась.

Остальные дети толпились вокруг костра и ели овсянку.

— Ты проголодалась? — спросил Толсет. Халса кивнула. — Когда принесешь воды, можешь поесть. Не слишком разумно заставлять колдуна ждать.

Он провел ее по хорошо натоптанной тропинке, которая заканчивалась у неширокого водоема, и исчез, сказав напоследок:

— Вода здесь вкусная. Набирай ведро и неси на самый верх башни. А у меня срочное поручение. Думаю вернуться засветло. И ничего не бойся, Халса.

— А я и не боюсь.

Девочка присела на корточки и зачерпнула воды.

Она уже почти добралась до башни, как вдруг заметила, что ведро наполовину опустело. В деревянном днище обнаружилась щель. Остальные дети с любопытством за ней наблюдали. Халса гордо распрямила спину.

«Это проверка», — заявила она мысленно, обращаясь к Лучку.

«Может, попросишь у них ведро без дырки?» — подсказал он.

«Не нужна мне ничья помощь!»

Халса вернулась к водоему и набрала горсть мокрой глины, залепила щель и сверху придавила пучком мха. Теперь ведро держало воду.

На верхушке башни виднелись три окна, а на одном из каменных выступов свила гнездо какая-то птица. Сама крыша напоминала епископскую шапку — круглая и красная. Ступени узкой лестницы, вытертые подошвами, были скользкими как воск. Чем выше поднималась девочка, тем тяжелее казалось ведро. В конце концов она поставила его на ступеньки и уселась отдохнуть.

«Четыреста двадцать два шага», — сказал Лучок.

Сама Халса насчитала пятьсот девяносто восемь. Гораздо больше, чем можно себе представить, глядя на башню снаружи.

— Колдовские штучки… — прошипела она с отвращением, как будто ничего хорошего и не ждала. — Ты думал, они сделают поменьше ступенек, а не побольше? Как же…

Когда она встала и подхватила ведро, ручка оторвалась. Вода хлынула вниз по лестнице. Халса изо всех сил швырнула ведро, потом спустилась, починила ручку и опять пошла за водой. Не стоит испытывать терпение колдуна.


На самом верхнем этаже башни девочка увидела дверь. Халса поставила ведро и постучала. Никто не ответил. Она постучала снова. Здесь так сильно несло магией, что заслезились глаза. Она попыталась посмотреть сквозь дверь. Увидела комнату с кроватью, окном, зеркалом и столом. По поверхности зеркала бежали блики, словно отраженный свет по воде. Свернувшись калачиком, на кровати спала ясноглазая лиса. В не закрытое ставнями окно влетела белая птица, потом другая, третья. Они покружили по комнате и уселись на стол. Только одна подлетела к двери, за которой стояла, всматриваясь, Халса. Девочка отпрыгнула. Дверь задрожала под ударами клюва.

Халса кинулась прочь, бросив ведро, бросив Лучка. Казалось, ступенек стало еще больше. Зато в горшке, оставленном у костра, овсянки не оказалось вовсе.

Кто-то тронул девочку за плечо. Она обернулась.

— На! — сказала Эсса, протягивая кусок хлеба.

— Спасибо, — ответила Халса.

Хлеб давно зачерствел, но, казалось, она в жизни не ела ничего вкуснее.

— Значит, тебя мать продала, — сказала Эсса.

Халса через силу сглотнула. Странно, что она не могла заглянуть в разум Эссы, но, с другой стороны, это успокаивало. Казалось, Эсса могла стать кем угодно. Казалось, сама Халса могла стать кем угодно.

— Экое горе, — ответила она. — А тебя кто продал?

— Никто, — ответила Эсса. — Я сама убежала из дому. Не хотела быть солдатской подстилкой, как мои сестры.

— Разве колдуны лучше, чем солдаты?

— А сама как думаешь? — Эсса удивленно взглянула на нее. — Ты видела своего колдуна?

— Само собой. Он старый и уродливый, — ответила Халса. — И мне не понравилось, как он на меня смотрел.

— О боже! — Эсса зажала рот ладошкой, будто пыталась не рассмеяться.

— А что мне надо делать? Я никогда раньше не была слугой колдуна.

— Неужели колдун не сказал тебе, что нужно делать?

— Я спросила! — Халса со злостью вздохнула. — Спросила, что ему надо, а он ничего не ответил. Должно быть, он слегка глуховатый.

Эсса долго хохотала. «Ну что ты все ржешь как лошадь?» — негодовала про себя Халса. Рядом крутились трое или четверо детей, и все они смеялись над девочкой.

— Ну, признайся, — утерла слезы Эсса, — ты не говорила с колдуном.

— Да? Я стучала, а никто не ответил. Он точно глуховатый.

— Ну конечно! — воскликнул какой-то мальчишка.

— А может, колдун постеснялся, — сказал другой паренек, зеленоглазый, как Мик и Бонти. — Или спал. Колдуны ужас как любят дрыхнуть.

И снова все принялись хохотать.

— Довольно потешаться надо мной! — рявкнула Халса, пытаясь выглядеть суровой и властной. Лучок с близнецами точно напугались бы. — Объясните лучше, что я должна делать. Какие обязанности у слуг колдунов?

— Таскать наверх что придется, — крикнул кто-то. — Еду. Дрова. Кофе, если Толсет привезет его с рынка. Всякие необычные магические находки. Старье. Поэтому тебе надо ходить по болоту и искать всякое старье.

— Находки? — переспросила Халса.

— Стеклянные бутылки, — пояснила Эсса. — Закаменевших демонов. Все странное, все необычное. Или самое обычное — растения, кости, зверушек. Все, что покажется тебе подходящим. Понимаешь, что я имею в виду?

— Нет, — ответила Халса.

Но на самом деле она догадалась. Кое-какие вещи пропитывались магией сильнее, чем другие. Ее отец нашел наконечник стрелы на своем поле. Припрятал, чтобы отдать сельскому учителю, но ночью, когда все уснули, Халса завернула вещицу в старую бумагу и зарыла в поле. А в краже обвинили Бонти. Иногда девочка задавалась вопросом: может, именно эта находка притянула неудачу, из-за которой заявились солдаты и убили отца? Но нельзя же возложить ответственность за все беды государства на один наконечник стрелы.

— Тогда пойди и поймай рыбу, — сказал мальчик. — Если ты слишком глупа, что не можешь распознать магию. Рыбу ловила когда-нибудь?

Халса взяла удочку.

— Иди по этой тропе, — подсказала Эсса. — По самой топкой, и никуда не сворачивай. Она закончится у пруда, там хорошо клюет.

Когда Халса оглянулась на башню колдуна, показалось, что в верхнем окошке маячит Лучок — следит за ней. Но это же полная чушь! Там может быть разве что птица.


Беженцы так плотно набились в вагоны поезда, что некоторые не выдерживали тесноты и выбирались на крыши. Торговцы втридорога продавали зонтики от солнца. Тетушка Лучка отыскала два места, где они и уселись, взяв на руки по близнецу. Напротив расположились две богатые горожанки. Вернее, они казались богатыми в башмаках из зеленой кожи. Беженки прижимали кружевные платочки, похожие на розовые лепестки, к покрасневшим кроличьим носам. Бонти поглядывал на них из-под ресниц. Он любил нравиться незнакомым людям.

Никогда раньше Лучок не ездил в поезде. Он чуял запах кочегарки — горящий уголь и колдовство. Пассажиры теснились на боковых полках, что-то пили, веселились, будто на празднике. Мужчины и женщины кричали, высовывая головы из окон. Прощались, наверное. Женщина с места напротив свалилась на Лучка и Мика, когда кто-то толкнул ее.

— Ой, простите, дорогуши, — сказала она, обворожительно улыбаясь.

На ее зубах сверкали драгоценные камни, и она натянула на себя не меньше четырех шелковых платьев. Мужчина на боковой полке влажно кашлял, сквозь повязку на его горле проступали алые пятна. Кричали младенцы.

— Я слыхал, они придут в Перфил дня через три или даже раньше, — сказал человек в ближнем ряду.

— Люди короля не станут грабить Перфил, — проговорил его сосед. — Они идут, чтобы его защитить.

— Король обезумел, — возразил первый. — Бог якобы внушил ему, что кругом одни враги. Он уже два года не платит солдатам. Когда они пытаются бунтовать, король набирает новую армию и обрушивает на старую. Лучше держаться от всего этого подальше.

— Охо-хо… — вздохнула женщина где-то позади Лучка. — Наконец-то мы поехали. Какое счастье! Просто сердце радуется!

Лучок попытался подумать о колдунах с болот Перфила, но внезапно увидел Халсу, в поезде, рядом с собой.

«Ты должен их предупредить», — сказала она.

«О чем предупредить?» — спросил Лучок, хотя уже и сам понял.

Когда поезд войдет в горы, прогремит взрыв. Со всех сторон к вагонам кинутся солдаты. Живым до Квала не доберется никто.

«Не поверят», — вздохнул он.

«Но все равно нужно предупредить», — настаивала Халса.

У Лучка затекли ноги. Он немного подвинул сидящего на коленях Мика.

«Что тебе за дело до них до всех? — спросил мальчик. — Ты же их ненавидишь!»

«Неправда!» — воскликнула Халса.

Но Лучок был прав. Она ненавидела свою мать, которая смотрела, как убивают ее мужа, и ничего не делала. Халса тогда кричала, и мать залепила ей пощечину. Она ненавидела близнецов за то, что они уродились непохожими на нее, не видели мир так, как она. Они были гораздо младше и часто уставали, а нянчиться с ними приходилось ей. Халса ненавидела Лучка за то, что он был похожим на нее. Он побаивался Халсы, а она, с тех пор как он оказался в ее семье, знала, что однажды повторит его судьбу и останется совсем одна. Магия несет только несчастье. Такие люди, как Халса и Лучок, обречены быть вечными неудачниками. Единственный человек, который понимал Халсу, — это мать Лучка. Она была доброй и хорошей; она заранее знала, что умрет рано. «Позаботьтесь о моем сыне», — сказала она отцу и матери Халсы, но смотрела при этом на девочку. А Лучок должен сам за себя постоять. И Халса заставит его быть сильнее.

«Предупреди их», — повторила она.

Клюнувшая рыба дергала удочку, но девочка не обращала на нее внимания.

«Предупреди их, предупреди, предупреди…»

Они с Лучком одновременно находились и в поезде, и на болоте. Пахло углем, солью, едой. Лучок не замечал этого, так же как Халса не замечала рыбу. Он сидел и болтал в воде ногами, хотя на самом деле его там не было.


Халса выудила пять рыбин. Почистила их, завернула в листья и отнесла к костру. А также захватила позеленевший медный ключик, зацепившийся за ее крючок.

— Смотри, что я нашла, — сказала она Толсету.

— Ого! — удивился он. — Дай-ка сюда.

На его ладони ключик выглядел очень маленьким и ничем не примечательным.

— Берд! — позвал помощник колдунов. — А где тот сундучок, который ты нашел, да так и не сумел открыть?

Зеленоглазый мальчик вскочил и скрылся в одной из башен. Через некоторое время он вернулся и протянул Толсету металлический сундучок, не больше банки для солений. Ключ подошел. Толсет поднял крышку, хотя Халса считала, что это ее право.

— Кукла… — разочарованно протянула девочка.

Но это была не совсем обычная кукла. Игрушку кто-то вырезал из маслянисто поблескивающей черной древесины, а когда помощник колдунов повернул ее, то оказалось, что у куклы нет спины, зато имеется второе лицо сзади. Таким образом, она всегда смотрела вперед и назад одновременно.

— Что скажешь, Берд? — поинтересовался Толсет.

— Это не мое, — пожал плечами мальчик.

— Значит, твое, — кивнул Толсет Халсе. — Ступай наверх и отдай эту штуковину своему колдуну. А потом набери ведро воды и не забудь прихватить съестного. Ты же не догадалась принести ему обед?

— Нет, — ответила она.

Девочка и сама еще не обедала. Сварив рыбу вместе с зеленью, которую сунул ей Толсет, она поела. Оставшиеся три рыбины и зелень отнесла на верхний этаж башни. На этот раз ей пришлось дважды отдыхать — уж очень много стало ступенек. Дверь снова оказалась закрытой, но ведро с водой опустело. Халса предположила, что содержимое постепенно ушло сквозь мелкие щели, но оставила рыбу и сходила за водой.

— Я принесла обед, — отдышавшись, проговорила она. — И еще кое-что. Это кукла. Может, она заколдованная?

В ответ ни звука. Даже Лучок куда-то запропастился. Она и не заметила, как он исчез. Халса вспомнила о поезде.

— Если отдам вам куклу, — проговорила она, — вы мою просьбу выполните? Вы же колдун, а колдуны многое умеют, так ведь? Вы поможете людям в поезде? Они едут в Квал. Что-то плохое случится по пути… Вы знаете о солдатах? Попробуете остановить поезд?

Халса долго ждала ответа, но колдун по ту сторону двери молчал. Она бросила куклу на ступени, но потом вновь подняла и сунула в карман. Ее трясло от злости.

— Да вы просто трусите! — воскликнула она. — Потому-то и прячетесь здесь! Угадала? Я сама могла попасть в тот поезд, я вижу, что должно произойти! В поезде едет Лучок. И вы способны предотвратить беду, но не хотите! А раз вы не хотите, я не отдам куклу! — Она плюнула в ведро и тут же об этом пожалела. — Вы спасете людей в поезде, а я отдам куклу. Обещаю. Я принесу вам другие находки. И прошу прощения, что плюнула в вашу воду. Я принесу чистой.

Она взяла ведро и пошла вниз по лестнице. Ноги болели, ранки от укусов мошкары кровоточили.

— Грязь, — заявила Эсса, которая курила трубку, сидя на лугу. — Мухи нападают только на рассвете и на закате. Если намажешь лицо и руки грязью, они тебя не тронут.

— Она воняет, — ответила Халса.

— Ты тоже.

Эсса с громким щелчком разломила трубку надвое, немало удивив Халсу, и направилась туда, где остальные дети играли с палочками и кубиками по каким-то сложным правилам. Под деревом, цветущим по ночам, сидел Толсет на уродливом кресле, которое выглядело так, будто выросло из болота. Он курил трубку с глиняным мундштуком подлиннее, чем у Эссы. Просто до смешного длинный черенок.

— Отдала игрушку колдунье? — спросил он.

— Да, конечно…

— И что она сказала?

— Да ладно… Я не поняла. Она молода и хороша собой. Но жутко заикается. Я почти ни слова не разобрала. Кажется, что-то говорила о луне, хотела, чтобы я отрезала для нее кусочек. А потом запечь его в пироге.

— Да, колдуны обожают пироги, — заметил Толсет.

— Ну конечно! А я обожаю свою задницу.

— Ты бы за ртом своим лучше следила, — вмешался Берд — зеленоглазый мальчуган. Он ходил на руках без всякой видимой причины. Ноги болтались в воздухе, будто сигнальные флажки. — А то колдуны заставят тебя пожалеть.

— Я уже пожалела, — ответила Халса.

Не сказав больше ни слова, она принесла к запертой двери ведро свежей воды и вернулась в свой закуток. Легла и сразу провалилась в сон. Ей снилось, что лиса спустилась с башни и смотрит на нее. Зверь потыкался носом ей в лицо, потом поднялся и доел оставленную рыбу.

«Колдуны заставят тебя пожалеть, — подумала Халса. — Превратят в одноногую ворону».

Потом она гналась за лисой до самого поезда, где ее мать, братья и Лучок беспокойно спали, сидя на лавках. Ноги они поджали, а руки безвольно висели, как у покойников. Вонь угля и магии чувствовалась сильнее, чем утром. Поезд старался изо всех сил. Он дышал, как лисица, убегающая от своры собак. Но ему не добраться до верхушки башни колдуна. А если и доберется, то хозяина все равно не окажется на месте. Только луна, взошедшая над горной грядой, круглая и жирная, словно окорок.


Обычно колдуны Перфила не сочиняют стихи. Каждому известно, что они не женятся, не возделывают поля, не изъясняются учтиво. Говорят, колдуны Перфила ценят хорошую шутку, вот только шутить с ними самими бывает весьма опасно. Что, если они разочаруются в Халсе? Колдуны хитрые, жадные, рассеянные, помешавшиеся на звездах и насекомых, скупые, развязные, жестокие, вероломные, скрытные, любопытные, навязчивые, живучие, бесполезные и слишком высокого мнения о себе. Короли сходят с ума и губят державу, детей убивает голод, или болезни, или солдатское копье, и все это не достойно внимания колдунов Перфила. Колдуны Перфила в войнах не участвуют.


Халса неотвязно зудела, напоминая камушек, угодивший в башмак:

«Предупреди их, предупреди, предупреди…»

Они ехали на поезде уже целый день и целую ночь. При этом Халса оставалась на болоте. Почему бы не оставить их в покое? Мик и Бонти покорили сердца богатых соседок. Они больше не хмурились и не прижимали к носам платки, а, напротив, улыбались и угощали близнецов всякими вкусностями и прямо-таки лучились добротой. Поезд мчался через поля и города, сожженные не одной армией, так другой. Они обгоняли колонны пеших беженцев, вереницы повозок, набитых домашним скарбом — тюфяками, комодами, печками, посудой, маслобойками, свиньями и сердито поглядывающими гусями. Одна везла даже пианино. Иногда поезд останавливался. Выходили люди, которые осматривали путь и при необходимости чинили его. Станции поезд пролетал без задержек, хотя ожидающие толпы голосили и бежали следом. Но никто в дороге не сходил.

Когда они добрались до предгорий, беженцев стало меньше. Зато пошел снег. Лучок даже видел волка.

— Вот доберемся до Квала, — сказала одна из богачек, та, что постарше, тете Лучка, — мы с сестрой будем рады помочь. Нам нужен кто-нибудь, чтобы следил за порядком в доме. Вы же хорошая хозяйка?

Бонти, сидящий у нее на коленях, дремал вполглаза.

— Да, госпожа, — отвечала тетушка.

— Вот и славно, — кивнула попутчица.

Она уже почти влюбилась в Бонти. Лучок раньше не имел возможности заглянуть в мысли богача. Он даже слегка разочаровался оттого, что такие люди ничем не отличаются от обычных. Ну разве что обеспеченная соседка, как и помощник колдунов, верила: все закончится хорошо. Деньги, похоже, многим заменяют везение. Или магию. Заставляют думать о будущем с надеждой, которой не суждено сбыться. Если бы не опасность, грозящая поезду, тетушке Лучка стоило бы продать еще кого-нибудь из детей.

«Почему не предупреждаешь их? — теребила Халса. — Скоро будет поздно».

«Сама приди и скажи», — огрызнулся мальчик.

Невидимая Халса, кружащая поблизости и талдычащая одно и то же, надоедала гораздо сильнее, чем настоящая, которая безобидно спала в комнатке под лестницей в башне колдуна. А вообще-то, Лучок должен был находиться на ее месте. Он готов был спорить на что угодно: колдуны Перфила уже пожалели, что купили не его, а девчонку.

Проскользнув мимо Лучка, Халса положила невидимые руки на плечи матери и заглянула в лицо. Мать ее не видела.

«Вам нужно сойти, — сказала Халса. И заорала во весь голос: — Вон из поезда!»

Точно так же она беседовала с запертой дверью в башне колдуна.

Какая-то вещица, лежащая в кармане, давила ей на живот, аж больно делалось. Та Халса, что оставалась на болотах, спала на чем-то остром.

— Хватит вопить! Убирайся! Как я, по-твоему, остановлю поезд? — возмутился мальчик.

— Лучок? — удивилась тетушка, и он понял, что говорил вслух.

Халса выглядела самодовольной до ужаса.

— Нам угрожает опасность, — заговорил Лучок, сдаваясь. — Нужно остановить поезд и сойти.

Богатые соседки уставились на него, как на умалишенного.

Тетушка погладила его по плечу.

— Лучок, спал бы ты дальше. Тебе приснился плохой сон.

— Но… — начал было он.

— А сейчас возьми Мика, — тетя бросила взгляд на попутчиков, — и пойдите погуляйте. Развеешься.

Лучок больше не возражал. Богачки уже призадумались, не поискать ли другую домоправительницу по приезде в Квал. Халса в проходе сложила руки на груди и отставила ногу.

«Шевелись! — приказала она. — С этими говорить бесполезно. Они думают, что ты сбрендил. Поговори с тем, кто всем управляет».

— Простите, — сказал Лучок. — Мне приснилось нехорошее. Пойду погуляю.

И взял Мика за руку.

Они двинулись по проходу между скамьями, переступая через спящих, через пьяных, через скандалистов, через картежников.

«Торопись, торопись, торопись, — не отставала Халса. — Беда уже близко. Ты слишком долго собирался. И колдун этот бестолковый… Зря я столько времени потратила, уговаривая его помочь. Должна была догадаться, что и тебе на все наплевать. Ты такой же бесполезный, как и они — глупые, никому не нужные колдуны Перфила».

Лучок уже чувствовал поджидавшие впереди заряды — мешочки, втиснутые под рельсы через равные промежутки. Когда камешек попадает в башмак, бывает похожее ощущение. Страха он не испытывал, только злость. На Халсу, на людей в поезде, которые ничего не знают, а потому не боятся, на колдунов и на богатых соседок, уверенных, что им дано право покупать детей. Злился мальчик на родителей — за то, что умерли и предоставили ему в одиночку выживать в страшном мире. Злился на короля, сошедшего с ума, злился на солдат, которые, вместо того чтобы сидеть дома со своими семьями, колют, стреляют, взрывают других людей.

Так они прошли в голову поезда. Халса завела Лучка прямиком в кочегарку, где двое мужчин швыряли уголь широкими лопатами в черно-красный зев пылающей топки. Оба грязные как черти. Могучие руки бугрятся мускулами, глаза воспалены.

Один из них обернулся и увидел Лучка.

— Эй, сопляк! — возмутился он. — Ты что тут делаешь?

— Нужно остановить поезд. Нам грозит беда. Я видел солдат. Они хотят взорвать пути.

— Солдаты? Позади нас? Когда ты их видел?

— Они впереди нас, — возразил Лучок. — Нужно остановить поезд.

Мик посмотрел на него.

— Он видел солдат? — удивился второй кочегар.

— Нет! — отрезал первый. Лучок чувствовал, что взрослый мужчина не знает, рассмеяться ли ему или рассердиться. — У пацана воображение разыгралось. Детвора вечно что-нибудь выдумывает. Эге, а может, он из Перфила? Как нам повезло, что с нами на поезде едет колдун!

— Я не колдун, — заявил Лучок, а Халса фыркнула, соглашаясь. — Но я многое вижу. Если не остановите поезд, все умрут.

Кочегары долго смотрели на него, а потом первый сердито буркнул:

— Слышь, ты, проваливай отсюда. И не вздумай пугать людей, а то швырнем тебя в топку, понял?

— Хорошо, — кивнул Лучок. — Пойдем, Мик.

«Погоди! — возмутилась Халса. — Ты что делаешь?! Ты должен их убедить. На тот свет, что ли, торопишься? Думаешь, если умрешь, что-то мне этим докажешь?»

Лучок взял Мика на закорки.

«Прости, — сказал он Халсе. — Умирать я не хочу. Но ты видишь то же, что и я. Ты видишь будущее. Может, тебе лучше уйти? Просыпайся. Рыбачь. Таскай воду для колдунов Перфила».

Живот Халсы болел так, словно туда воткнули нож. Проведя по одежде ладонью, она нащупала деревянную куклу.

«Что это?» — спросил Лучок.

«Не знаю. На болоте нашла. Хотела отдать колдуну, но потом передумала. Забирай себе!»

Она сунула игрушку Лучку, но деревяшка прошла сквозь него, как сквозь воздух. Очень неприятное ощущение, даже с учетом того, что ее не было в поезде на самом деле.

— Халса… — пробормотал он и опустил Мика на пол.

«Забирай ее себе! — повторила она. — Сейчас же! Возьми немедленно»!

Поезд грохотал. Лучок узнал место, узнал с легкостью. Кто-то пошутил. Сейчас засмеется женщина. А через миг всем станет не до смеха. Он протянул ладонь, чтобы взять игрушку, которую совала ему Халса. Что-то коснулось его руки. Пальцы встретились с пальцами Халсы.

Он держал деревянную куклу с коротким заостренным носом. На ее затылке тоже виднелся нос.

«Да хватай же!» — приказала Халса.

Что-то переливалось из нее через куклу в Лучка. Мальчик отшатнулся, толкнув женщину с птичьей клеткой на коленях.

— Пошел вон! — взвизгнула та.

Халсу пронзила боль. Поток напоминал жизненную силу, кукла вытягивала из девочки магию, словно сучила черную нить из промокшей шерстяной кудели. Лучок тоже скривился, страдая. Черный поток все вливался и вливался через куклу, так мощно, что едва не вытеснил из тела его собственный дух. Он не мог дышать, думать, смотреть. Черная субстанция давила изнутри на глаза, подступала к горлу.

— Халса, — просипел он, — прекрати!

— Я не Халса! — возмутилась женщина с клеткой.

— Что случилось? — ныл Мик. — Что случилось?

Свет изменился.

«Лучок», — проговорила Халса, отпуская куклу.

Его отбросило назад. Колеса поезда выбивали по рельсам — та-ра-та, та-ра-та, та-рата-та. В ноздри ворвались запахи болотной воды, металла, угля и магии.

— Нет! — воскликнул он, бросая куклу в женщину с птичьей клеткой и толчком валя Мика на пол. Крикнул громче: — Нет!!!

На него глазели со всех сторон. Смеявшаяся над шуткой женщина замолчала. Лучок накрыл собой Мика. Свет становился все ярче, обернувшись внезапно тьмой.

«Лучок!» — звала Халса.

Она больше не видела его, проснувшись в укромной комнатке под лестницей. И кукла пропала.


Халса знала много мужчин, вернувшихся домой с войны. Некоторые из них ослепли, другие потеряли кисть или руку целиком. А одного, безрукого и безногого, завернутого в полотно, везла на волокуше его молоденькая дочь. Почувствовав на себе взгляды, он сыпал проклятиями. А еще один держал арену для петушиных боев в Ларче. Придя с войны, он заказал у плотника сосновую ногу. Вначале ходил на ней неумело, пошатывался. Забавно было наблюдать, как он гоняется за петухами, будто механическая игрушка. Но к тому времени, как армия опять вошла в Ларч, он уже не отставал от здоровых.

Девочке казалось, что одна ее половинка умерла в горах, во взорванном поезде. В ушах звенело. Она шаталась. Будто от нее отрезали кусок, ослепили. Весь день Халса ходила словно одурманенная.

Отнесла воду на верхний этаж, намазала лицо и руки грязью. Потом отправилась удить рыбу, поскольку Лучок наказал ей рыбачить. Ближе к вечеру она посмотрела по сторонам и обнаружила, что Толсет сидит у воды рядом с ней.

— Ты не должен был покупать меня, — сказала Халса. — Ты должен был купить Лучка. Он хотел ехать с тобой. Я злая и противная, и я не слишком-то высокого мнения о колдунах Перфила.

— А о ком ты думаешь хуже — о себе или о колдунах Перфила? — поинтересовался Толсет.

— Как ты можешь им служить? Как можно служить тому, кто прячется в башне и ничего не делает, чтобы помочь людям? Кому нужна такая магия, если от нее нет никакого проку?

— Сейчас опасные времена, — ответил Толсет. — И для колдунов, и для детей.

— Опасные времена! Трудные времена! Плохие времена! — воскликнула Халса. — Да все пошло наперекосяк, едва я родилась. Почему я вижу будущее, знаю, что может произойти, но не способна предотвратить беду? Когда наступят лучшие времена?

— А что ты видишь? — спросил Толсет.

Он взял Халсу за подбородок и стал наклонять ее голову туда-сюда, будто череп был стеклянным и он заглядывал в середку. Потом погладил по затылку, будто собственного ребенка. Девочка зажмурилась, поддаваясь нахлынувшей тоске.

— Ничего я не вижу. Такое ощущение, будто меня обернули шерстяным одеялом, побили и бросили в темноте. Слепцы так же себя чувствуют? Может, колдуны Перфила что-то со мной сделали?

— А так лучше или хуже?

— Хуже. Или лучше… Не знаю. Что мне делать? Кем я теперь буду?

— Ты слуга колдунов Перфила, — сказал Толсет. — Наберись терпения. Все еще может измениться.

Халса не ответила. Да и что тут скажешь?


Она бегала вверх и вниз по лестнице, принося в башню воду, горячую пищу, кое-какие мелочи, найденные на болоте. Дверь всегда оставалась закрытой, и никак не заглянуть внутрь. Никто не заговорил там ни разу, хотя девочка часто сидела у порога, затаив дыхание, чтобы колдун подумал, будто она ушла. Но колдуна не так-то просто одурачить. Может, если бы по лестнице поднялся Толсет, его бы и впустили. Но уверенности у Халсы не было.

Эсса, Бурд и другие дети не обижали ее, будто знали: что-то в ней сломалось. Но она понимала, что не была бы такой добренькой, сложись все наоборот. Хотя не исключено, что и они это знали.

Две женщины и изможденный мужчина держались поодаль от всех. Халса даже не знала, как их зовут. Они уходили с поручениями, а когда возвращались, уединялись в башнях.

Однажды, возвращаясь от водоема с полным ведром рыбы, Халса повстречала на тропинке дракона. Не слишком большого, с собаку. Он буравил ее глазами, сиявшими как самоцветы. Обойти его девочка не могла. Он сожрет ее и будет прав. И вдруг появилась Эсса с палкой в руке. Она стукнула дракона по голове, потом еще раз. А напоследок дала хорошего пинка.

— Пошел прочь! — прикрикнула она.

И дракон удалился восвояси, на прощание бросив на Халсу печальный взгляд.

— Будь с ними построже, — сказала Эсса, подхватывая ведро. — Иначе заберутся тебе в голову и убедят, что ты должна быть съедена. Чтобы нападать на тех, кто может дать отпор, они чересчур ленивы.

Выбросив из головы остатки мысли о том, как славно быть съеденной, Халса ощутила, будто бы пробудилась ото сна. Красивого и возвышенного, печального и несуразного.

— Спасибо, — шепнула она, чувствуя дрожь в коленках.

— Крупные сторонятся низин, — пояснила Эсса. — А вот мелких любопытство тянет к колдунам Перфила. Под любопытством я прежде всего подразумеваю голод. Драконы поедают то, что вызывает у них любопытство. Ладно, пойдем поплаваем.

Иногда Эсса или еще кто-нибудь развлекали Халсу историями о колдунах Перфила. Большинство из них были дурацкими или откровенно высосанными из пальца. Дети болтали снисходительно, будто наставники казались им скорее забавными, чем страшными. А в других, более грустных рассказах речь шла о давних временах, когда колдуны вели грандиозные войны, или надолго отправлялись в длительные изгнания, или попадали в застенки из-за предательства тех, кого они числили в друзьях.

Толсет вырезал для нее гребенку. Она нашла лягушек, чьи спины были украшены таинственными знаками, похожими на цифры, собрала их в ведро и отнесла в башню. Она поймала крота с глазками, как булавочные головки, и носом, напоминавшим мясистую розовую ладошку. Она приносила колдуну рукоять меча, монеты с дырочкой, панцирь, сброшенный растущим драконом, — величиной с барсука, очень легкий, но ужасно крепкий. Когда Халса отчистила скорлупу от грязи, та засияла, как надраенный медный подсвечник. И все это она таскала вверх по лестнице. Она не знала, есть ли польза хотя бы от одной находки, но в душе тихонько радовалась, когда удавалось обнаружить что-то новенькое.

Крот вернулся вниз, быстро переползая по ступенькам, и скрылся. Лягушки оставались в ведре, сердито квакая, когда она вернулась с ужином для колдуна. Но прочие находки исчезли за дверью.

То, что Толсет называл даром, постепенно возвращалось к Халсе. Она уже могла видеть колдунов в башнях, чувствовать, когда они следят за ней. Но с даром пришло еще кое-что. Оно посещало девочку, когда та ловила рыбу или гребла в старой рыбацкой лодке, которую помогла починить Толсету. И Халса как будто догадывалась, что это и откуда взялось. Это была та часть души Лучка, которую он научился отсоединять. Вернее, то, что от нее осталось, — бесшумная, невесомая, мрачная половина. Она не заговаривала. Только смотрела. Ночью стояла у изголовья тюфяка и берегла ее сон. Халса радовалась соседству. Хоть какое-то, да утешение.

Она помогала Толсету ремонтировать башню в том месте, где рассыпался раствор и зашаталась кладка. Она научилась делать бумагу из тростника и луба. Наверное, колдуны нуждались в бумаге для записей. Толсет учил девочку читать.

В один прекрасный день, возвращаясь с рыбалки, Халса увидела, что все слуги колдунов собрались в кружок, в середине которого сидел зайчонок, неподвижный, словно каменный. Призрак Лучка стоял тут же, рядом с прочими детьми. Какая-то субстанция перетекала от зайчонка к слугам колдунов и обратно, подобно тому как шел переток от Халсы к Лучку, когда она отдавала ему свою двуликую куклу. Бока зайчика вздымались и опадали, взгляд казался неподвижным, мрачным, но всезнающим. Шерсть топорщилась от магии.

— Кто это? — спросила Халса у Берда. — Колдун Перфила?

— Что? — переспросил мальчик, не отрывая взгляда от зверька. — Нет, это не колдун. Это заяц. Всего-навсего заяц. Он пришел с болот.

— Но я же чувствую его, — возразила Халса. — Даже вроде слышу, как он говорит.

Берд оглянулся на нее, и Эсса тоже.

— Все говорят, — медленно произнесла она, будто объясняя ребенку. — Главное — слушай, Халса.

Они с Бердом смотрели на нее как-то странно, будто приглашали покопаться в своих головах, узнать, о чем думают. И другие перенесли внимание с зайчонка на Халсу. Она попятилась.

— Я не могу… Я ничего не слышу!

Когда она вышла из башни за водой, ни Эссы, ни Берда, ни других детей не было. Зато по лугу носились зайчата, прыгали, боролись друг с дружкой, сталкивались в воздухе. Лучок восседал на кресле Толсета, наблюдая за ними и посмеиваясь. Халса внезапно подумала, что не видела улыбающегося Лучка с тех пор, как умерла его мать. Просто удивительно осознавать, что мертвый мальчик способен радоваться.

На следующий день Халса обнаружила в колючих зарослях раненого лисенка. Пока вытаскивала, изодрала руки, да еще и звереныш изловчился цапнуть за палец. Сквозь рану на его животе виднелись сизые петли кишечника. Оторвав полосу от рубахи, девочка обмотала лисенка и сунула его в карман. Кинулась в башню колдуна и стремительно взлетела наверх, не считая ступенек и не останавливаясь для передышки. Лучок, быстрый как тень, не отставал.

Добравшись до двери, Халса заколотила по ней кулаками.

— Колдун! — кричала она.

Никто не отвечал.

— Помоги мне, пожалуйста! — молила девочка.

Она вытащила лисенка из кармана и уселась с ним на ступеньках, баюкая на коленях. Он уже не кусался, сохраняя все силы для борьбы со смертью. Лучок опустился рядом, почесал горло щенку.

— Пожалуйста, — повторила Халса. — Пожалуйста, не дай ему умереть. Сделай хоть что-нибудь!

Она чувствовала, что колдун Перфила стоит за дверью. Вот он поднял руку — еще чуть-чуть, и откроет. Халса видела, что колдун любит лис, любит всех диких обитателей болот. Но он промолчал. Должно быть, он не любил Халсу. Дверь так и не открылась.

— Помоги мне, — попросила Халса еще раз.

Она чувствовала, что из нее тянется страшная черная нить, как тогда в поезде, с Лучком. Казалось, колдун трясет ее за плечи в холодной слепой ярости. Какая-то девчонка, и вдруг посмела требовать у него помощи! Лучок тоже дергал ее. Там, где вцепилась пятерня мальчика, Халса чувствовала вливающийся в нее, проходящий насквозь поток силы. Она ощутила боль лисенка, его рану, вялую пульсацию сердечка, страх и отчаяние. Ощутила уходящую жизнь. Магия текла вверх и вниз по лестнице. Колдун Перфила смотал эту черную мокрую пряжу, а потом отпустил ее на свободу. Поток рванулся через Халсу и Лучка в лисенка и не ослабевал до тех пор, пока девочке не показалось, что она умирает.

— Пожалуйста… — простонала она, на сей раз упрашивая колдуна остановиться.

Колдовство убивало ее. А потом она вновь ощутила опустошение. Магия просочилась без остатка, не оставив Халсе ничего, даже забрав с собой частичку ее души. Кости девочки превратились в студень. И тут лисенок начал вырываться, сучить лапками, а когда она размотала тряпицу, немедля вонзил острые зубки в запястье, спрыгнул на ступени и убежал, как будто и не умирал только что.

Халса встала. Лучок исчез, но она чувствовала, что колдун стоит по ту сторону дверей.

— Спасибо, — сказала она и пошла следом за лисенком по лестнице.


Проснувшись на следующее утро, Халса снова увидела Лучка, который лежал рядом на тюфяке. Теперь он выглядел не совсем мертвым. Девочка догадывалась, что если заговорит с кузеном, тот ответит. Но она боялась узнать от него правду.

Эсса тоже его увидела.

— Ты обзавелась тенью? — поинтересовалась она.

— Его зовут Лучок, — буркнула Халса.

— Помоги мне, — попросила Эсса.

Кто-то заранее нарубил побеги бамбука. Эсса забивала их в землю молотком, где надо подмазывала грязью, смешанной с камнями. Берд и кое-кто из других детей обвязывал бамбуковые колья тростником. Стенки делают, догадалась Халса.

— Что мы строим? — спросила она.

— Скоро заявится армия, — ответил Берд. — Король вознамерился уничтожить город Перфил. Толсет отправился предупредить жителей.

— А что будет? — допытывалась Халса. — Колдуны защитят город?

Эсса уложила бамбуковую палку на две вкопанные стоймя, как перекладину.

— Люди могут укрыться на болотах, если захотят, — сказала она. — Армия сюда не сунется. Солдаты боятся колдунов.

— Боятся колдунов! — воскликнула Халса. — Да с чего бы? Колдуны трусы и дураки! Почему они не собираются защищать Перфил?

— Пойди и спроси у них, — разозлилась Эсса. — Если хватит храбрости.

— Халса, — проговорил Лучок.

Она отвела взгляд от сердитых глаз Эссы и в следующий миг сообразила, что видит двух Лучков. Первый — темный призрак из поезда — стоял на расстоянии вытянутой руки, а второй сидел у костра, где готовили еду. Он выглядел грязным, тощим, но вполне настоящим. Лучок-тень замерцал и растворился в воздухе.

— Лучок? — позвала Халса.

— Я выбрался из гор, — ответил мальчик. — Дней пять назад, кажется. Не знал, куда идти, разве что тебя видел тут. И я шел и шел. Ты все время была со мной, а я с тобой.

— Где Мик и Бонти? Где мама?

— С нами в поезде ехали две женщины. Богатые. Они обещали позаботиться о Мике и Бонти. И позаботятся. Я уверен, что позаботятся. Они ехали в Квал. Когда ты дала мне куклу, ты спасла поезд. Мы видели взрыв, но прошли сквозь него. Рельсы разлетелись, вокруг клубилось пламя и черный дым, но поезд не пострадал. Мы спасли всех.

— Где мама? — повторила Халса, хотя уже знала ответ.

Лучок молчал. Поезд остановился у неширокого ручья, чтобы набрать воды. Там была засада. Солдаты. Халса видела бутылку с льющейся из горлышка водой. И мать, выронившую бутылку из рук. Из ее спины торчала стрела.

— Мне очень жаль, — сказал Лучок. — Все боялись меня из-за того, что я спас поезд. Из-за того, что предвидел взрыв. А о засаде я не знал, и люди погибли. Поэтому я сошел с поезда.

— На, держи. — Берд протянул ему миску с овсянкой. — Только ешь медленнее. Еды хватает.

— А где колдуны Перфила? — спросил Лучок с набитым ртом.

Халса расхохоталась. Она смеялась, пока не заболели бока, пока Лучок не уставился на нее непонимающим взглядом, пока Эсса не толкнула ее в плечо.

— Не трать время впустую, — строго сказала Эсса. — Найди мальчику место, чтобы отдохнул. Видишь, как притомился?

— Давай шевелись, — поманила Халса Лучка. Можешь спать на моем тюфяке. Нет, конечно, если тебе нужна кровать, заберись наверх и попроси колдуна уступить свою.

Она привела Лучка в свой чуланчик под лестницей, и он тут же рухнул на тюфяк.

— Ты грязный! — возмутилась девочка. — Испачкаешь мне постель!

— Ну, прости… — ответил Лучок.

— Да ладно! Отстираем. Тут много воды. Ты еще голодный? А то могу сходить за добавкой?

— Я принес тебе кое-что, — пробормотал Лучок, протягивая на ладони серьги матери.

— Нет! — отдернулась Халса.

Она ненавидела себя. Яростно скребла руку, будто не укусы мошкары чесались, а хотелось вовсе содрать кожу. Лучок разглядел то, чего не замечал раньше, нечто поразительное и жутковатое. К себе Халса была не добрее, чем к окружающим. Неудивительно, что кузина так мечтала об этих сережках, — удивительно другое: подобно змее, она грызла сама себя, когда не находилось никого поблизости. И как же она сейчас жалела, что не была добрее с матерью…

— Возьми их, — сказал Лучок. — Твоя мама обо мне заботилась, поэтому я хочу отдать их тебе. Моя мама тоже этого хотела.

— Ладно, — согласилась Халса. Подмывало разреветься, но вместо этого она продолжала скрести свою руку, которая побелела и покрылась красными расчесами. Она сунула серьги в карман. — А теперь спи.

— Я пришел сюда, потому что ты была здесь, — не унимался мальчик. Хотел рассказать тебе обо всем, что произошло. И что мне теперь делать?

— Спать!

— Ты расскажешь колдунам, что я пришел? Как мы спасли поезд… — Лучок зевнул так широко, что Халса забеспокоилась: не порвался бы рот. — Я могу быть слугой у колдунов Перфила?

— Там поглядим. Засыпай давай. А я поднимусь наверх и расскажу им, что ты пришел.

— Так странно… Я ощущаю их вокруг. Я рад видеть тебя. И мне теперь нисколько не страшно.

Халса присела рядом с ним. Она не знала, как быть. Лучок какое-то время молчал, а потом тихонько позвал:

— Халса…

— Что?

— Я не могу уснуть, — сказал он смущенно.

— Ш-ш-ш… — Халса погладила его по грязным волосам и запела песню, которую любил ее отец.

Девочка держала руку Лучка, пока его сердце не забилось реже. Он уснул. Халса поднялась на верхний этаж и сказала колдуну за дверью:

— Я не понимаю. Почему вы прячетесь от мира? Разве не надоело прятаться?

Колдун не отвечал.

— Лучок храбрее вас. Эсса храбрее вас. Даже моя мать… — Халса сглотнула и продолжала: — Моя мать была храбрее вас. Долго вы будете не замечать меня? Какая от вас польза? Вы не отвечаете мне, не собираетесь помогать городу Перфилу. Вы разочаруете Лучка, когда он поймет, что вы безвылазно сидите в комнате и ждете, когда принесут поесть. Вам так нравится ждать? Ну и сидите сколько душе угодно! А я не собираюсь кормить вас, поить, таскать находки с болота. Хотите что-то получить — колдуйте! Или выходите и берите сами! А теперь можете превратить меня в жабу!

Девочка помолчала, проверяя, не исполнит ли колдун ее последнее предложение.

— Ну и ладно! Тогда до свидания!

И сбежала по ступенькам.


Колдуны Перфила ленивы и никчемны. Они не любят ходить вверх-вниз по лестницам и не хотят никого слушать. Они не отвечают на вопросы, потому что их уши забиты жуками и воском, их лица морщинисты и безобразны. В ущельях морщин обитают болотные феи, которые катаются на подкованных блохах, а те жиреют, питаясь магической кровью. Ночью колдуны Перфила чешут блошиные укусы, зато днем отсыпаются. Лучше быть слугой у последней посудомойки, чем у невидимого, трясущегося, почти слепого, искусанного блохами, обросшего мхом, с потными ладошками, высокомерного колдуна Перфила.


Халса заглянула к Лучку — не проснулся ли? А потом разыскала Эссу.

— Можешь проколоть мне уши? — спросила она.

— Это больно, — пожала плечами Эсса.

— Пускай.

Эсса сунула иглу в кипяток и проткнула мочки Халсы. Девочка даже обрадовалась боли. Она продела в дырочки серьги матери Лучка и пошла вместе с Эссой рыть отхожие места для горожан.

Толсет вернулся в сумерках, приведя с собой дюжину женщин и детей.

— А остальные? — удивилась Эсса.

— Одни не приняли мои слова всерьез, — ответил Толсет. — Они не доверяют тем, кто связан с колдовством. Другие решили остаться и оборонять город. А есть такие, что ушли в Квал, пешком, по рельсам.

— А где сейчас армия? — спросил Берд.

— Уже близко, — вздохнула Халса, а Толсет кивнул.

Горожанки принесли с собой еду и одеяла. Они выглядели растерянными и напуганными, но кто тому виной: приближающиеся солдаты или колдуны Перфила — можно было лишь догадываться. Женщины ходили, опустив глаза. Даже не глядели на башни, а если дети проявляли любопытство, взрослые ругали их приглушенными голосами.

— Не делайте глупостей! — сердито сказала Халса одной из них, чей сын заигрался и подошел слишком близко к башне.

Мать так тряхнула его, что ребенок расплакался и никак не мог успокоиться. Что она себе понапридумывала? Что колдуны будут есть немытых детей, роющих ямки в земле?

— Колдуны ленивые, нелюдимые и неопасные, — объяснила девочка. — Они живут сами по себе и никого не трогают.

Но женщина только пялилась на Халсу, и девочка догадалась, что ее боятся ничуть не меньше, чем колдунов Перфила. Неужели она такая страшная?

И Мик, и Бонти, и Лучок всегда ее опасались, так ведь у них были на то серьезные основания. Но с тех пор она сильно изменилась. Стала мягкой и податливой, словно масло.

Толсет, возившийся с ужином, фыркнул, будто прочитал ее мысли, а женщина, подхватив ребенка на руки, убежала прочь. Можно подумать, Халса сейчас раскроет рот и обоих проглотит…

— Халса, погляди-ка!

Ее позвал Лучок, выспавшийся, но такой грязный, что от него разило на два ярда. Надо бы сжечь его одежду. Но на самом деле девочка радовалась — он живой, сумел ее отыскать, и теперь они вместе. Лучок вышел из ее башни, где отдыхал на ее тюфяке, в ее каморке, и пустяки, что он такой замарашка.

Он указывал на восток, в направлении Перфила. Над болотами растекалось багровое зарево, как будто солнце вздумало вставать вместо того, чтобы садиться. Все притихли, глядя на восток, словно могли увидеть на таком расстоянии, что же случилось с Перфилом. Теперь ветер имел привкус дыма и пепла.

— В Перфиле война, — сказала одна из женщин.

— Чья армия пришла туда? — спросила другая, хотя кто здесь мог это знать.

— А какая разница! — воскликнула первая. — Они все одинаковые. Мой старший пошел служить в армию короля, а самый младший примкнул к генералу Болдеру. Они сожгли уйму городов и сел, убили чужих сыновей, а когда-нибудь, очень может статься, прикончат друг дружку. Если город грабят и жгут, не все ли равно, какая армия это делает? Корове не все равно, кто ее зарежет?

— Они будут нас искать, — произнес кто-то тоскливо. — Обязательно доберутся сюда и всех убьют.

— Да не будет ничего! — громко ответил Толсет — само спокойствие и уверенность. — Никто вас здесь не найдет. Сохраняйте спокойствие хотя бы ради своих детей. Все обойдется.

— Можно подумать… — прошептала Халса.

Она застыла, уперев руки в бока, и глазела на башни колдунов. Как обычно, чародеям ни до кого не было дела. Они не обрушили на девочку молнию за нахальство. Они даже не высовывались из окон, чтобы, ничего не предпринимая, посмотреть на пылающий Перфил. Может, колдуны уже мирно спят в своих кроватях и видят во сне завтраки, обеды, ужины?

Девочка пошла заодно с Бердом и Эссой готовить постели для беженцев. Лучок взялся крошить стебли дикого лука в горшок с тушеным мясом.

«Надо заставить его выкупаться, — подумала Халса. — Сам-то нипочем не догадается».

Ни один слуга колдунов Перфила не спал. Слишком много работы пришлось доделывать: закончить отхожие места, найти заблудившегося ребенка, пока он не захлебнулся в трясине или не встретил дракона. Маленькая девочка упала в яму, и пришлось ее вытаскивать.

Еще до восхода солнца прибыли новые беженцы из Перфила. Они приходили по двое, по трое, пока на лугу не собралось больше ста человек. Некоторые были ранены или обожжены, кое-кто не мог опомниться от пережитого ужаса. Пришлось готовить для них повязки из нательного белья, варить на костре пряное и горькое, без какой-либо магии, целебное зелье. Люди слонялись по лагерю, пытаясь узнать хоть что-нибудь о потерявшихся родственниках или друзьях. Уже уснувшие маленькие дети пробудились и принялись реветь во весь голос.

— Они изрубили градоначальника и его жену мечами, — сказал один мужчина.

— Теперь пойдут на столицу, против короля, — предположила старуха. — Но наша армия остановит их.

— А это и была наша армия! Я видел сына мясника и среднего сына Филпота. Они заявили, что мы продались врагам родины. Их прислал король, чтобы преподать нам урок. Церковь около рынка сожгли дотла, а священника вздернули на колокольне.

На земле лежала девочка не старше Мика и Бонти. Ее лицо посерело. Когда Толсет легонько прикоснулся к ее животу, она тоненько завизжала — нечеловеческим голосом, как показалось Лучку. Болота так бурлили магией, что он не мог прочесть ее мысли. Может, оно и к лучшему.

— Что с ней? — спросил Толсет у человека, доставившего ребенка в лагерь.

— Не удержалась на ногах, и ее затоптали.

Лучок, глядя на девочку, дышал глубоко и размеренно, как будто мог чем-то помочь. А Халса следила за ним.

— Довольно, — сказала она наконец. — Вставай, Лучок.

Она потащила его прочь от Толсета и умирающей девочки, сквозь толпу беженцев.

— Куда мы идем? — спросил Лучок.

— Я хочу заставить колдунов спуститься! Мне надоело делать за них всю работу. Я вышибу эту дурацкую дверь. Я стащу их вниз по этой дурацкой лестнице. Я заставлю их помочь девочке.

На сей раз лестница казалась очень длинной. Ну, само собой, проклятые колдуны Перфила знали, что она задумала. Похоже, теперь это их любимая шутка — наращивать лестницу до бесконечности. Колдуны дождутся, когда они с Лучком доберутся до самого верха, и превратят их в ящериц. Может, это не так уж и плохо — сделаться юркой ядовитой рептилией? Можно протиснуться под дверь и укусить мерзкого колдуна. Дети поднимались и поднимались, спотыкаясь и прыгая через ступеньки, и уже казалось, что они взбираются прямо в небо. Когда лестница внезапно закончилась, девочка не смогла остановиться и так стукнулась лбом о дверь, что перед глазами заплясали звездочки.

— Халса? — наклонился к ней Лучок.

Он выглядел до того напуганным, что она едва не рассмеялась.

— Все хорошо, — ответила кузина. — Было бы, если бы не колдуны с их увертками. — Она постучала в дверь, а потом заколотила кулаками. — А ну выходите!

— Что ты делаешь? — удивился мальчик.

— Никакого толка! Надо было топор прихватить.

— Дай я попробую.

Халса пожала плечами, и Лучок отлично расслышал ее мысль: «Вот глупый!»

— Давай, пробуй, — сказала она вслух.

Лучок приложил ладонь к двери и толкнул. Она распахнулась.

Оглянувшись на Халсу, мальчик сказал:

— Прости…

Халса шагнула через порог.

Посреди комнаты стоял стол, на котором горела одинокая свеча. Дальше — ровно заправленная кровать, на стене зеркало. И никаких колдунов Перфила. Даже под кроватью, уж Халса-то проверила.

Подойдя к окну, девочка выглянула. Прямо под ней на лугу раскинулся наспех сооруженный лагерь, а дальше расстилались болота. Открытая вода сияла серебром. Восходящее солнце буднично взбиралось на небо. Смотреть на окна других башен отсюда было непривычно, но они все пустовали. Над трясиной парили белые птицы. «Не это ли колдуны?» — подумала Халса и пожалела, что у нее нет лука и стрел.

— А где же колдун? — спросил Лучок.

Он потыкал пальцем в кровать. Может, колдун превратился в нее? Или в стол? Способен ли человек обернуться столом?

— Нет никаких колдунов! — воскликнула Халса.

— Но я же чувствую их! — вздохнул Лучок, а потом вздохнул еще глубже.

Он, можно сказать, ощущал их запах, как если бы колдуны превратились в дымку или туман. Мальчик громко чихнул.

Услышав шаги на лестнице, они с Халсой обернулись — вдруг колдун идет к ним? Но это оказался всего-навсего Толсет, усталый и взмокший, словно он преодолел очень много ступенек.

— Где колдуны Перфила? — набросилась на него девочка.

— Погоди, дай чуть-чуть отдышаться.

Халса топнула ногой, а Лучок уселся на кровать, мысленно попросив прощения на тот случай, если это и в самом деле колдун. А может, колдун — это свеча? Интересно, что будет, если попробовать задуть колдуна? «А Халса готова лопнуть от злости», — подумал он.

Толсет присел на кровать рядом с Лучком.

— Это случилось давным-давно, — начал он. — Отец нынешнего короля посетил колдунов Перфила. У него были вещие сны о своем сыне, тогда еще малыше. Сны пугали его величество. Колдуны подтвердили: опасения небеспочвенны. Его сын рано или поздно сойдет с ума, по его вине начнутся войны и голод. Старый король рассвирепел. Он повелел своим верным слугам сбросить колдунов с башен. Приказ был успешно выполнен.

— Погоди! — воскликнул Лучок. — Погоди! А что сталось с колдунами? Они обернулись белыми птицами и улетели?

— Нет, — покачал головой Толсет. — Люди короля перерезали им глотки, а вниз летели уже трупы. Я в тот день отсутствовал, а когда вернулся, увидел только разграбленные башни и мертвых колдунов.

— Нет! — возмутилась Халса. — Почему ты врешь? Я знаю, что колдуны где-то здесь. Они каким-то образом прячутся. Они трусы!

— И я их чувствую, — согласился Лучок.

— Идите взгляните. — Толсет встал и подвел детей к окну.

Внизу они увидели Эссу и других слуг колдунов, ходивших в толпе беженцев из Перфила. Две старухи, которые никогда ни с кем не разговаривали, разбирали кучи старой одежды и одеял. Тощий мужчина пытался привязать корову. Берд придерживал дверцу самодельного курятника, а другие дети загоняли туда птиц. Одна из девочек помладше, Перла, напевала колыбельную младенцу. Ее голос, хрипловатый, но довольно приятный, поднимался до самых окон башни, откуда выглядывали Толсет, Халса и Лучок. Эту песню они узнали, в ней речь шла о том, что все будет хорошо.

— Как же вы до сих пор не догадались? — сказал детям Толсет, колдун Перфила. — Колдуны есть, вот только большинство из них молоды и не вошли в полную силу. Но все еще может закончиться хорошо.

— Так это Эсса — колдунья Перфила? — удивилась Халса.

Эсса, с лопатой в руке, подняла голову, будто услыхала девочку. Улыбнулась, пожала плечами, будто желая сказать: может, я, а может, и не я, но шутка-то удалась, согласись.

Толсет развернул Халсу и Лучка так, чтобы они оказались прямо перед висевшим на стене зеркалом. Сжал ненадолго их плечи своими сильными пятнистыми руками, будто желая придать храбрости, а потом указал на отражение. Пока дети изумленно таращились на самих себя, Толсет смеялся. Он хохотал так громко и фыркал так сильно, что слезы полились из глаз. Халса и Лучок, не в силах сопротивляться веселью, тоже захихикали. Комнату колдуна переполняла магия, как и болота, и Толсета, и зеркало. Да и дети тоже дышали магией.

Толсет ткнул пальцем в зеркало, а его отражение указало на Халсу и Лучка.

— Они перед вами! Ха! Вы не узнали их? Вот они — колдуны Перфила!

перевод В. Русанова

Нил Гейман КАК ПРОДАТЬ ПОНТИЙСКИЙ МОСТ

Последний роман Нила Геймана, международный бестселлер «История с кладбищем» («The Graveyard Book»), завоевал престижную медаль Ньюбери, которая присуждается за выдающийся вклад в литературу для детей. Его перу также принадлежат романы «Американские боги» («American Gods»), «Коралина» («Coraline»), «Никогде» («Neverwhere») и «Сыновья Ананси» («Anan