КулЛиб - Скачать fb2 - Читать онлайн - Отзывы
Всего книг - 438744 томов
Объем библиотеки - 608 Гб.
Всего авторов - 207176
Пользователей - 97850

Впечатления

Михаил Самороков про Злотников: Путь домой (Боевая фантастика)

Гораздо хуже, чем первая. Ни о чём.

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).
Serg55 про Башибузук: Господин поручик (Альтернативная история)

как-то не связано с первой книгой, в третьей что ли встретяться ГГ?

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).
Serg55 про Захарова: Оборотная сторона жизни (Юмористическая фантастика)

а где продолжение?

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).
martin-games про Теоли: Сандэр. Царь пустыни. Том II (Фэнтези: прочее)

Ну и зачем это публиковать? Кусочек книги, которую автор только начал писать.

Рейтинг: +1 ( 1 за, 0 против).
Serg55 про Богородников: Властелин бумажек и промокашек (СИ) (Альтернативная история)

почитал бы продолжение

Рейтинг: -1 ( 0 за, 1 против).
martin-games про Губарев: Повелитель Хаоса (Героическая фантастика)

Зачем огрызки незаконченных книг публиковать?????

Рейтинг: +2 ( 2 за, 0 против).
Tata1109 про Алюшина: Актриса на главную роль (Детективы)

Не осилила! Сломалась на середине книги.

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).

Интересно почитать: Как научить ребенка читать

Полешук (fb2)

- Полешук 22 Кб  (читать) (читать постранично) (скачать fb2) - Владимир Семенович Короткевич

Настройки текста:



Владимир Короткевич Полешук

Виновники мятежа и вообще лица, содействующие ниспровержению правительственной власти в крае, должны быть, для примера другим, судимы и наказаны немедленно по всей строгости полевого уложения; собирание излишних фактов… лишь усложняет и замедляет делопроизводство.

Из приказа графа Муравьева

I


— Знаешь ли ты, что подлежишь расстрелу? — спросил капитан Румянцев стоявшего перед ним человека.

Тот промолчал. Стоял прямо, как-то странно вытянувшись, и только глаза его с затаенной печалью следили за пущей, куда ему уже не было пути.

Осенью 1863 года часть конницы Ченгирея, сильно потрепанная в беспрестанных стычках с инсургентами, по специальному приказу штаб-канцелярии разместилась на отдых в глухом полесском селе. Только-только отгремели раскаты восстания, и хотя самого "диктатора" еще не схватили и никто даже не знал, в Вильно он или нет, но все уже стихало. Добивались последние отряды повстанцев, несчастные, затравленные люди прятались по лесам.

Край догорал, и постепенно выползало на свет все то, что раньше старательно пряталось: предательство, обман и смертельный ужас. Все подонки человечества начали свою мышиную возню подле прекрасного даже сейчас трупа Восстания. Махровыми цветами разрослись лживые доносы, шантаж, провокация. Перепуганные бюргеры выкладывали из карманов столько, сколько требовал заговорщик: лишь бы потом при обыске не нашли в доме или сарае подброшенного оружия.

Вся мерзость, что прячется обычно на самом дне людской души и стесняется поднять голову, вытаскивалась оттуда и выставлялась для всеобщего обозрения и подражания. И капитан Румянцев, всегда бывший честным воякой, говорил за водкой:

— Дерьмо. И полячишки, и эти ваши, поручик Ратч, полесские выродки. А если правду говорить, и мы такие же, если не хуже. "Душители"… Нечего говорить, пристойное для России занятие.

В один из последних дней бабьего лета, когда леса после продолжительного безветрия начали стряхивать на землю золотой дождь листвы, а ночи стали беспросветно темными, — кто-то поджег конюшню и склад с оружием и амуницией. Погода стояла ветреная, сухая, и все сгорело дотла. Усилили караул, но через две ночи кто-то подбросил в комнаты Румянцева и поручика Борзиловича по змее. Румянцев "чудом выкрутился", а поручик умер, хотя лекарь, которого привезли из города, и прижигал ему укус каким-то белым камнем.

И вот тогда-то солдаты, обыскивая околицы, выковыряли из какой-то норы под корнями старого дерева полешука. Он был донельзя грязен, с почти безусым лицом, и было трудно положительно сказать, стар он или молод. Низенький, в неизменных кожаных лаптях на босу ногу и кожушке, с непокрытой головой, он стоял перед офицерами, плотно сжав рот. Вытащенный из-за пояса топор, старое ружье, а также огниво и кремень в кожаной торбочке являлись уликами.

— Кто такой? — спросил Румянцев.

— Охотник.

— А кто тебя в округе знает?

— Знают звери мою пулю.

Румянцев нервно усмехнулся. Этот дикарь раздражал его.

— А знаешь ли ты, кто поджег дома и бросал нам в окна змей?

— Heт, не ведаю.

— А кто знает?

— Знает темная пуща, небо, тучи. А тот, кто сделал, все равно не скажет.

— Почему?

Полешук промолчал. Он по-прежнему смотрел в небо, и губы его слабо шевелились. Румянцев глядел на него, обращаясь к поручику Ратчу:

— Вот вам, любителям истории, прекрасный образчик. Первобытный обитатель лесов. Ух, фанатичная морда, если б не жаль было руки марать…

Ратч поднял свои женственно красивые глаза.

— Это не фанатизм, это — обычная ограниченность и животная тупость. В моих болотах патриотизм и ненависть до сих пор не водились. Может, он вообще не поджигал.

Румянцев разозлился:

— Ну, он или не он, патриотизм это или обычный бандитизм, а его расстреляю. Чтоб неповадно было другим шляться с оружием в недозволенных местах. Шабаш!

Он резанул ладонью воздух, словно показывая, что нечего больше церемониться. Полешука отвели в ригу — ждать, пока господа офицеры напьются чаю с ромом. Это продолжалось почти целый час, и все это время полешук пел какие-то далеко не жалобные песни. Голос его был хриплым, похожим на собачий лай. Пришедший за ним Ратч увидел: полешук сидел, забившись в угол, из темноты блестели его глаза. Спросил:

— Что это песни у тебя такие… гневные?

— Мужские, — ответил полешук и снова затих.

Ратчу нравился этот дикарь, — пусть и представлял он собой животное, тупое и вырождающееся с каждым поколением. Чувствовалась в том животном какая-то несгибаемая сила. Когда полешук смотрел на пущу — Ратчу казалось, что это орел, посаженный в клетку, глядит на высокие, залитые солнцем горы. Там, наверху, царит свет, а здесь, в низине, лежит темень и мгла, и уже никогда не прошуметь орлу над вершинами могучими своими крыльями.

Да, Ратч по-своему любил мужика своих белорусских краев, покорного, религиозного, до мозга костей набитого суевериями и вместе с тем сильного, выносливого. Вот и этот сейчас, без сомнения, тоскует оттого, что умрет без покаяния.

— Ты в какого Бога веруешь? В униатского или православного?

— Чего?

— Ну, где твой Бог: в костеле или в церкви?

Полешук вздохнул глубоко и ответил уверенно:

— А зачем Бога сажать в каменную будку? Бог в каждой былинке, и в лесах, и в трясине — повсюду.

"Политеизм какой-то", — подумал поручик.

Позади затрещал барабан: подходили солдаты.

Дело шло к вечеру. Стоял серый октябрьский денек, и хотя ранние морозы уже кончились — они подточили листву, и она падала сверху багряными ворохами, и лес беспрестанно шелестел, приговоренный к утрате.

Черные ветви деревьев особенно ярко вырисовывались на фоне этой красной сказки, а листва все летела наискосок, летела, летела…

Полешук шел в окружении четырех солдат и что-то бормотал себе под нос. Лицо его время от времени вздрагивало, и на нем появлялось какое-то удивительно чистое, детское выражение. Когда уже почти подошли к месту казни — он ненароком оставил в луже один лапоть, но не заметил этого. Нога быстро покраснела от холода, и Ратчу было неприятно на нее смотреть. Совершенно замерзший Румянцев сказал полешуку, когда того поставили к дубу:

- Ты хоть помолился бы, что ли.

Полешук послушно стал говорить:

— Матка боска заступница… И свентый Осип и свентый Микола, моим врагам станьте в глотке колом. Заступитесь за меня и землю мою… Всех страждущих…

Наверное, он не знал молитв и повторял без всякого смысла услышанное когда-то. Ратч захохотал:

— Что это он несет?

- Не видишь — дурак, — ответил Румянцев.

А маленький грязный человек все говорил:

— Засоси их в трясину, не дай им солнышко увидеть… Дай хлеба покинутым. Свентый Осип и свентый Микола… Если не будете, как дети…

На этом месте он запнулся, повторил "как дети", и здесь только до него как будто дошло то жуткое, что собирались с ним сделать. Он упал на колени и заплакал:

— Не убивайте!.. Паночки, не убивайте! Я вам грошей дам, много грошей…

Лицо Румянцева налилось краской, он закричал:

— Поднимись! Трус! Ничтожество!

Полешука силой поставили к дереву, но Ратч вдруг задумчиво сказал:

— Откуда у него могут быть деньги? Может, это их жонд припрятал здесь часть своего добра?

— Возможно, — оживился Румянцев. — Ну что ж, попробуем.

И снова зашагал перед ними полешук. Идти пришлось всего минут пять. У сухой осины с развилкой он ткнул пальцем в землю:

— Тут.

Солдаты стали рыть землю. Румянцев и Ратч внимательно следили за ними, и вот наконец солдатский штык обо что-то ударился. Это что-то оказалось небольшой деревянной коробкой.

— Нет, жондовским это быть не может. Мало. Видно, его, личное, — сказал Ратч.

А Румянцев возмутился.

— Вот сволота. А еще говорят: голытьба. Голытьба голытьбой, а деньги прячут.

Коробку открыли, и оттуда посыпалось на пожелтевшую октябрьскую траву мужицкое "богатство". Основную его часть составляли какие-то четырехугольные черные ремешки.

— Петровские ременные деньги, — сказал Ратч и сплюнул.

Еще нашли щербатые, позеленевшие монеты: гроши, а больше всего полушки, стертые копейки с лишаями, одна "Янова головка".

— Что ж ты мне голову дурил, холера твоей матери! — подступал к полешуку Румянцев.

— Гроши, много грошей… Можно купить… Не надо…

— Э-э, что с ним говорить. — Румянцев поморщился. — Ставь его к дереву и кончай разговор.

Полешук понял, что его все равно не отпустят и кончат здесь же, возле его тайника. Он вытянулся, стал даже выше ростом.

— Это я поджег, — сказал. — Вы убьете меня, но я передал свое имя другому, и он вас подожжет и убьет, потому что кровь бедных людей… Вы пришли в этот лес, но не положили хлеба на пень, и лес не выпустит вас. Вы умрете здесь, потому что вы плохие люди. Я вас сглазил.

И чем больше он говорил, тем больше Ратч почему-то уверялся в том, что полешук ни в чем не виновен. А Румянцеву пришло в голову, что осужденный в последнюю минуту пожадничал и не показал им настоящего тайника.

Он немного подумал (полешук стоял под деревом и молчал, только глаза его из-под грязных, нависших на глаза клочьев волос смотрели с ненавистью) и предложил:

— Купи себе жизнь.

— Не нужно мне жизни, — жестко и холодно ответил полешук.

Грянул залп.


II


Когда господа офицеры ушли вперед, а изувеченное адской мукой тело полешука зарыли — один из солдат коротко сказал:

- Господа, а на бедняцкие деньги позарились.

Второй отозвался:

— Уверен, если бы там хоть двадцать настоящих рублей было — его бы живым выпустили. Вот что деньги делают… Говорят: полячишки, полешуки… Но уж если господа на такое способны, нам бы с этих полешуков пример брать надобно, а не бить их.

Повернулся к ямке и ногой осторожно ссыпал в нее деньги:

— Может, подберет кто…

Не успели Румянцев с Ратчем отойти, как в чаще кто-то шевельнулся. Они присмотрелись: у самой дороги стояла женщина, в лохмотьях, с сумрачным лицом, лицом забитого умного животного. Брови ее были сурово нахмурены, провалившиеся глаза смотрели куда-то в сторону поляны. Двое худых детей держались за ее подол, третий в каком-то клунке висел за плечами. Услышав треск ветки под ногой капитана, она исчезла — словно провалилась сквозь землю.

— Этой еще что здесь нужно? — спросил Ратч.

— Не знаю.

Отошли дальше, сзади показались солдаты, и вдруг Ратч, о чем-то напряженно думавший, остановился:

— Стойте! — закричал он. — Бож-же ж ты мой! Я, кажется, начинаю понимать… Так вот почему он так просился.

Словно в подтверждение его слов сзади, с поляны, раздался режущий крик. Он одновременно походил и на вой, и на вопль смертельной человеческой муки.

— Что это? — вздрогнул Румянцев, все еще не понимая.

— А то самое, — ответил Ратч с кривой усмешкой. — Женщина, волчица, а может, еще что…

Румянцев понял, втянул голову в плечи и почти побежал к селу.

На их пути на тропинке лежал потерянный полешуком лапоть. Вода еще не успела залить его с верхом. Внутри плавал желтый осиновый листок.

И только сейчас Ратч понял всю непоправимость свершившегося.

А на поляне голосила женщина, и в крике ее чувствовалось такое отчаяние, такая безнадежность, что казалось, вся земля переполнена ими и больше ничего не осталось на ее ободранных, нищенских просторах.

Вечером они смертельно перепились. Ратч поднялся и бросил в лицо Румянцеву:

— Вы сделали это от злости. Гордитесь своей честностью, а сами обокрали этого бедолагу.

— А чем вы лучше меня? — парировал Румянцев.

Ратч упал на скамью и зарыдал пьяными слезами. Румянцев рванул ворот мундира:

— И так повсюду! У себя под Калугой то же вижу в глазах хамских. Скоро они схватятся за топоры, и тогда… Мы здесь последние гости, непрошеные, ненавистные, обреченные…

А Ратч все рыдал, и сквозь рыдания слышалось:

— О, как они нас ненавидят!.. Как ненавидят!.. Как жутко, как холодно жить на земле!

Над хатами ревела гроза, сыпала дождем на затерянное в лесах село, черной сажей накрывала все вокруг, и в ее плаче слышался и предсмертный стон, и вой вдовы, и громовой рык народной ярости и мести.



Оглавление

  • I
  • II