КулЛиб - Скачать fb2 - Читать онлайн - Отзывы
Всего книг - 409711 томов
Объем библиотеки - 545 Гб.
Всего авторов - 149292
Пользователей - 93309

Впечатления

кирилл789 про Обская: Дублёрша невесты, или Сюрприз для Лорда (Любовная фантастика)

милое повествование, закончившееся хорошим концом против которого нет никакого внутреннего протеста. оказывается даже без 100 раз за день спотыканий на ровном-ровном месте и падений, облизываний пальцев, без "тебе грозит смертельная опасность и как её избежать я расскажу когда-нибудь потом, может быть", без тупых безумных слёз, и прочей гнуси, прекрасно можно написать интересно. не вызывая у читателя белой пены на губах и кровавых слёз.
в общем, после этой первой моей книги мадам обской, буду читать её дальше.) чтение должно доставлять удовольствие.
остальным бы писулькам это помнить.

Рейтинг: +1 ( 1 за, 0 против).
robot24 про Башибузук: Конец дороги (Альтернативная история)

Думал новое...
Часть старого

Рейтинг: +1 ( 1 за, 0 против).
кирилл789 про Леденцовская: Комендант некромантской общаги (СИ) (Юмористическая фантастика)

я не стал ставить оценку отлично, потому что вещь добротная на хорошо с плюсом. после кошмаров в.штаний любовей и какой-то янышевой отдохнул. то, что стоит часть №1 абсолютно не страшно, оборванного конца нет, вторая часть, если автор не передумает, должна быть ещё интереснее. я надеюсь.)

Рейтинг: +1 ( 1 за, 0 против).
Serg55 про Баковец: Создатель эхоров 4 [СИ] (Боевая фантастика)

да, мечта мужика: молодое тело, суперпотенция, куча бабс самрсадящихся на ...

Рейтинг: +1 ( 1 за, 0 против).
кирилл789 про Янышева: Попаданки рулят! (СИ) (Любовная фантастика)

королева ведьм спрашивает свою бабку жрицу: что показал обряд? и начинает бабка-жрица рассказывать, что королева-внучка непочтительна, что народец ведьмовской воспитывать надо, прошлась по личности попаданки, видя её в первый раз, вспомнила о нарядах своей молодости, об отрезах ткани. КАК ПРОШЁЛ ОБРЯД, старая дура???!!
и если штаний любовь в. мне хотелось убить с особой жестокостью, сначала приложив до кровавых мозгов в стену, то здесь я вовремя бросил читать и захотел янышеву ольгу просто убить.
вы совсем дуры. вот клинические тупые безнадёжные неизлечимые дуры.
ничего вам не стоило сначала сообщить о результатах или прямо ответить на вопрос, а потом растекаться тем, что вам мозг заменяет по древу, ничего.
но из рОмана в рОман вот эта клиника кочует-перекочёвывает, и конца и края этой клинической дури не видно. мерзкие тупые бабы вы, писучки не достойные даже карандаша.

Рейтинг: +1 ( 1 за, 0 против).
кирилл789 про Штаний: Зажечь белое солнце (Любовная фантастика)

никогда не знали, как "творят" сумасшедшие? читайте штаний. у девушки настолько откровенная шизофрения, что и справки не надо.

Рейтинг: +3 ( 3 за, 0 против).
time123 про Зеленин: Верховный Главнокомандующий (СИ) (Альтернативная история)

Осилил до конца. Имею желание написать на кувалде Бугага и Хахаха и разъебать автору тупорылую башку, чтобы это чмо больше не марало бумагу.

Рейтинг: 0 ( 1 за, 1 против).

Журнал «Вокруг Света» №07 за 1992 год (fb2)

- Журнал «Вокруг Света» №07 за 1992 год 1.53 Мб, 189с. (скачать fb2) - Журнал «Вокруг Света»

Настройки текста:



Вокруг света по меридиану. Часть I

Таким уникальным маршрутом (ведь обычно кругосветные экспедиции огибали земной шар по параллелям) решили двигаться англичанин Ранульф Файнес и пестрая команда его компаньонов-добровольцев. Их путь, начавшийся из Гринвича, пролегал по пустыне Сахаре, болотам и джунглям Мали и Кот-д"Ивуара, по неисследованным, крайне опасным районам Антарктиды. Тихим океаном путешественники прошли до побережья Аляски и далее — Северо-Западным проходом в Северный Ледовитый океан и к полюсу. О том, как возникла идея необычного путешествия и как она была воплощена в жизнь, какие опасности и неожиданные сюрпризы поджидали энтузиастов во время их четырехлетнего путешествия, вы узнаете из книги Ранульфа Файнеса «Вокруг света по меридиану». В этом году она выходит в издательстве «Прогресс». Мы предлагаем вниманию наших читателей отдельные ее главы.

Идея, родившаяся в голове Джинни

1972—1976

В феврале 1972 года моя жена предложила отправиться в кругосветное путешествие.

— Джинни, ведь мы не справляемся даже с оплатой по закладной. Ты в своем уме? Ляпнуть такое!

— А ты заключи контракт с какой-нибудь газетой, издательством, наконец, с телевизионной компанией.

— Неинтересно. Сейчас все путешествуют вокруг света, — ответил я.

— Но все делают это по широте.

Я в недоумении уставился на нее.

— Нельзя же, в самом деле, идти через полюса, ведь там Ледовитый океан и ледяной щит Антарктиды.

Она взглянула на меня.

— Ты так думаешь?

Ее бледно-голубые глаза, не мигая, сосредоточились на моей персоне.

— Ни один здравомыслящий человек даже не попытается сделать это.

Если бы такое было возможно, то давно бы осуществилось. Все океаны давно пройдены с запада на восток и с севера на юг, вдоль и поперек, даже одиночками на плотах. Покорены все главные вершины, по всем рекам тоже прошли вверх и вниз по течению.

Люди объехали земной шар верхом, на велосипеде и бог знает на чем еще, может быть, даже на метле. Люди прыгали с парашютом с высоты 10 километров и плескались на дне самых глубоких морей. Не говоря уже о прогулках по Луне.

 

Однако мои слова не произвели на жену должного впечатления.

— Ты утверждаешь, что такое нельзя сделать, потому что за это никто не брался. Но это не доказательство.

— Может быть, но факт остается фактом. Месяцы уйдут только на то, чтобы изучить проблему. Мы не знаем ничего о путешествиях в Заполярье. Как оплатить счета за газ, если мы станем проводить время в библиотеках и полярных институтах в поисках истины? Ответь лучше на это.

Может показаться странным, что в двадцатом столетии приходится планировать и осуществлять экспедиции, чтобы заработать на жизнь.

Я остался бы в армии, если бы это было возможно, однако я и так уже продлил срок своего трехгодичного контракта до восьми лет, а это был предел.

Чем заняться на гражданке — в этой обширной пустыне, простирающейся вне оазиса военной службы, который был моим домом и пределом моих мечтаний со школьной скамьи? Оказавшись без деловых связей, без профессии и какой-либо финансовой поддержки, я не мог занимать выжидательную позицию. Мне всегда нравилось планировать и организовывать всевозможные тренировочные сборы. Однако в армии деньги, а также транспорт и партнеры обеспечивались за счет налогоплательщиков.

Я начал с короткого путешествия в Норвегию на ледник, затем последовали: плавание вверх по Нилу на судне на воздушной подушке, пересечение Британской Колумбии по рекам, после чего мне удалось заручиться некоторой поддержкой примерно пятидесяти компаний, которые ставили на меня из альтруистических соображений или за рекламу. В 1970 году я женился на Джинни. Мы хорошо понимали друг друга, но мечтали о чем-то более значимом, чем путешествия по рекам и горные восхождения.

Летом 1972 года после трехмесячного корпения в географических отделах библиотек мы преподнесли трансполярную идею Джинни моему литературному агенту Джорджу Гринфилду. Благодаря своему дару заинтересовывать книжных и газетных издателей в приобретении прав освещения предполагаемых экспедиций ему удалось обеспечить финансами такие крупные предприятия, как пересечение Антарктиды Фуксом, Ледовитого океана — Гербертом Уолли и одиночное кругосветное плавание Фрэнсиса Чичестера.

Джордж Гринфилд дал нам ясно понять, что без благословения британского правительства мы не смеем даже надеяться на помощь научных станций в Антарктиде. Поэтому следующий визит мы нанесли в министерство иностранных дел, в так называемый Полярный отдел. Джентльмен, которого мне предстояло увидеть, следил фактически по собственному усмотрению за соблюдением британских интересов к северу и югу от обоих полярных кругов. Некогда он был биологом и, независимо от своего дипломатического поста, являлся ведущей фигурой в антарктических кругах благодаря своей прошлой деятельности в «Топографической службе зависимой территории Фолклендских островов» (ныне — Британская антарктическая экспедиция). Он прямо заявил, что я могу попасть в Антарктиду, а тем более пересечь ее, только через его труп.

Как выяснилось впоследствии, кроме вышеупомянутого господина, многие ученые мужи, имевшие отношение к моей проблеме, блокировали наши усилия на каждом повороте дороги.

В течение последующих четырех лет мы были вынуждены биться головой о каменную стену бюрократии. Упомянутый джентльмен из министерства умер через пять лет после нашего разговора.

Когда стараешься заболтать собеседника, лучше иметь в виду твердо обозначенные сроки. Тогда спонсоры перестают думать, что вы строите воздушные замки. Конечно, мы не могли сдвинуться с места через год. Однако через два — вполне возможно. Поэтому к началу 1973 года у нас уже имелись планы на сентябрь 1975 года. В этом году Королевская Гринвичская обсерватория отмечала свое трехсотлетие, и мы, понимая, что это хороший повод, посетили ее. Из-за сильного загрязнения воздуха небеса над Гринвичем не пригодны больше для наблюдения за светилами, поэтому обсерватория переехала вместе со всем своим имуществом, включая телескоп Ньютона, под чистый небосвод Суссекса, в просторные помещения замка Херстмонсе.

Мое полное имя Твислтон — Уайкхэм — Файнес, и я считаю его довольно неуклюжим, но, когда речь пошла о встрече с директором обсерватории, я понял, что генеалогия не принесет тут вреда, потому что этот человек живо интересовался местной историей. Еще в 1066 году мой предок, граф Эсташ де Булонь, был назначен перед атакой вторым номером к Вильгельму Завоевателю. Король Гарольд, защищавший позицию под Гастингсом, был выведен из строя норманнской стрелой, поразившей его в глаз, и кузен Эсташ не упустил своего шанса — согласно сюжету на гобелене Байе он снес с плеч королевскую голову мощным взмахом своего топора. Вильгельм был очень благодарен, и семейство финнов (Файнесов) стало процветать. Позднее, пять столетий спустя, Файнесы выстроили замок Херстмонсе.

Теперь, я думаю, понятно, почему нынешний обитатель замка согласился связать деятельность своей обсерватории с нашей экспедицией.

Сколько же времени займет кругосветное путешествие протяженностью 37 000 миль? Ведь достичь обоих полюсов можно, только когда там будет лето, а провести лодку Северо-Западным проходом возможно лишь в середине июля, когда взламывается паковый лед, вот почему эти три фактора, так сказать, регулировали наше расписание.

Если мы отправимся на юг в сентябре, то достигнем Антарктиды в январе, то есть как раз в самое удобное время, чтобы создать базовый лагерь для зимовки (конец первого года) и, таким образом, быть готовыми выступить в ноябре, когда станет заметно теплее. В случае удачи мы вышли бы к Тихому океану и добрались до устья Юкона к середине июля, чтобы провести вторую зиму уже в Канаде (конец второго года). Затем, в марте, как только потеплеет, мы начали бы пересекать Арктику. Если удача будет с нами и далее, в первых числах сентября мы вернемся в Англию. Так завершится третий год экспедиции.

Пустыня, джунгли и ревущие сороковые

Сентябрь — декабрь 1979-го

...Адмирал Отто предстал перед ними в белом кителе, с моноклем в глазу и бородкой конкистадора. Он произвел сильное впечатление на наших алчных посетителей — алжирских портовых чиновников, и заставил их отказаться, хотя бы частично, от привычки клянчить продукты и прочие вещи за свои услуги. Через час, когда объемистые кипы бумаг были подписаны и проштампованы, Отто отделался от этой банды полудюжиной бутылок виски и чаем.

— Вам лучше выгрузиться, пока эта братия не явилась с повторным визитом,— сказал он. Без лишней суеты Терри и палубная команда переправили наши машины на причал, в то время как Джинни упаковала для нас аппетитную баранью ножку.

Итак, мы остались на причале, наблюдая, как «Бенджи Би» растворяется в липкой темноте. Теперь мы не увидим наше судно до тех пор, пока не пересечем Сахару.

Прибыл британский атташе, чтобы забрать Джинни, Симона и Чарли на ночлег; он предупредил нас, что воры снуют повсюду, поэтому Олли и я решили устроиться на ночь в машинах. Для того чтобы обеспечить максимальную безопасность всем трем автомобилям и трейлерам, Олли обнес бечевкой весь наш лагерь и местами привязал пустые консервные банки.

Ближе к рассвету началась вдруг неописуемая какофония — казалось, подали голос все местные псы. Я выскочил из кабины, порезал ухо об одну из консервных банок, навешанных Олли, и чуть было не задушил самого себя, запутавшись в бечевке. Олли с выпученными глазами выпутался из спального мешка и москитной сетки.

— Боже правый! Собаки Баскервилей при полной луне! — воскликнул он.

Однако никаких собак не было и в помине. Вместо них мы увидели огромную мечеть, нависавшую над оградой порта, с минаретов которой хор муэдзинов взывал к правоверным. Местный церковный служитель, должно быть, включил громкоговорители на полную мощность. Ужасающие звуки, совсем непохожие на те, что мне доводилось слышать в Аравии, словно хлестали влажный воздух. Разлетелись даже комары.

Затем мы поехали на юг по хорошему шоссе в компании с тяжелыми грузовиками-цистернами. Какая-то гора маячила сквозь придорожную дымку. В полдень было сорок три градуса по Цельсию в тени. Я ехал вместе с Симоном, за нами в одиночку Джинни, а остальные сзади на «рейнджровере», заморским путешествием и не пахло. Не считая жары, все выглядело, как на автопрогулке в пригороде Лондона. И все же было приятно ощущать вокруг себя необъятность земного пространства.

В сумерках мы остановились неподалеку от волнистых песчаных дюн Эль-Голеа, которые Олли немедленно окрестил «Эль-гонорея». Несколькими милями южнее лежал Ханем, куда и был направлен Олли, чтобы ловить песчаных ящериц для Национального исторического музея. Пока мы разбивали лагерь, Олли отправился ставить свои ловушки с кусками солонины в качестве приманки.

На следующее утро солнце выглядело как огромный розовый шар, а все ловушки оказались пустыми. Тучи мух, мошек, которые сильно кусались, не оставляли нас весь день: пот катил с нас ручьями. Мы ехали почти нагишом. В полдень Олли отметил 50 градусов Цельсия в тени. Трудно было определить, где лучше — внутри палатки или снаружи.

После двух «безъящерных» дней Олли решил, что надо быть более настойчивыми. Поэтому мы побрели в барханы, нагрузившись мешками с водой, компасом и ловушками.

После двухчасового блуждания по барханам Олли так и не отловил ничего, хотя уверял нас в том, что пятидюймовая ящерица оставляет характерные следы, и потому решил, что день все же прошел удачно.

 

Все были готовы завестись с пол-оборота, когда, словно по приказу, на закате дня начали зудеть комары.

Упорство в конце концов привело нас к глинобитному домику некоего местного «гида». Внутри рядом с цветным телевизором стоял холодильник, набитый бутылками кока-колы — мы не могли оторвать от него глаз. Но начались переговоры. Хаму заверил нас, что он и есть местный ловец ящериц, но (он обязан предупредить нас) это — опасная и потому высокооплачиваемая работа. Понимаем ли мы, что скорпионы и змеи, живущие в тех же самых песках, где нужно искать ящериц, водятся в изобилии? Только в прошлом году, по его словам, 128 человек в городе обращались за врачебной помощью после укусов скорпионов и трое из них умерли. А змеи здесь смертельно ядовиты.

Затем он добавил, что дважды во время охоты ему доводилось вынимать из песка змей, заглатывавших ящериц.

Я был рад, что Олли не присутствовал при этом. В тот же день Хаму (Олли пристально наблюдал за его действиями, а трое мальчишек-бедуинов вызвались помогать ему) повел нас в глубь высоченных барханов и, не пройдя и мили, в считанные минуты поймал двух великолепных ящериц. К вечеру попалась и третья, и мы пригласили Хаму к нам полакомиться консервированными фруктами и томатным пюре, что и означало оплату его трудов.

Затем два дня Олли применял тактику Хаму и увеличил свою коллекцию замаринованных ящериц. Всякий раз, опуская свой новый улов в бутылку с формалином, он вздыхал и говорил, что никогда больше не позволит вовлечь себя в такое жестокое дело. Позднее Олли получил из Национального исторического музея письмо с благодарностью за работу: «Раньше считалось, что два самых распространенных вида песчаных ящериц обитают на расстоянии нескольких сот километров друг от друга... ваши образцы уменьшают это расстояние до двадцати пяти километров, и, поскольку тенденция сходства с другим видом ящериц из Эль-Голеа не проявляется, весьма вероятно, что мы имеем дело с двумя отдельными видами, а не подвидами. Нельзя быть уверенным на все сто процентов, но ваши образцы почти убеждают в вероятности этого. Благодарим вас за помощь в разгадке тайны песчаных ящериц».

Мы были только рады покинуть наконец сауну — размером с пустыню и поехали дальше на юг, в Айн-Салах, что означает «соленый колодец», где мы пополнили свои запасы пресной воды тамошней действительно солоноватой водой. Теплые ветры с вершин западных барханов обдували в ту ночь наш лагерь в горах Муйдир. Забавные грызуны, напоминающие мышей Уолта Диснея, называемые здесь земляными зайчиками, скакали вокруг, а в воздухе над нашими головами бесшумно патрулировал сокол.

А затем дальше — в Таманрассет, своеобразный туристский центр нагорья Ахаггар. Южнее этого беспорядочно растянувшегося городка мы свернули с гравийного шоссе неподалеку от горы Тагат к источнику Джо-джо. Владелец источника, выглядевший скорее итальянцем, чем арабом, был представлен нам немецким туристом, расположившимся здесь, как синьор Спагетти.

«Три дикаря за жестянку воды»,— сказал Спагетти на сносном французском. Мы наполнили канистры и расплатились медом. Ниже источника находилась вади (Сухое русло, наполняющееся водой лишь во время дождей. — Прим. ред.), где, как рассказал нам турист-немец, всего неделю назад ревел водный поток метров пятьдесят шириной. Поэтому мы разбили лагерь с краю этой долины.

Нашим следующим шагом на юг был переход через засушливые просторы плато Тэнезруфт. В нашу программу входил отлов летучих мышей по обе стороны от границы Мали. Бумаги, разрешающие такое путешествие, подписываются вали Таманрас-сета и шефом полиции, что заняло несколько часов. В конце концов я отыскал гида, который говорил по-французски. Он сказал: «На запад к Вордж-Моктар... Этим трактом не пользовались уже пять лет. Много плохой песок, нет караванных троп». На моей же карте было обозначено хорошее шоссе до Вордж-Моктара, но, вероятно, гид располагал более свежими данными: в конце концов, пески перемещаются.

— Лучше поезжайте в Гао через Тимеявин,— сказал гид, — тогда я проведу вас.

Я объяснил, что мы можем расплатиться с ним только продовольствием. Это ему не понравилось — по-видимому, это был урбанизированный бедуин, привыкший совершать сделки с дикарями. «Вы пойдете без гида. Вы можете и не заблудиться». Эти слова ободрения, казалось, освободили его от угрызений совести. Затем я спросил, где найти колонии летучих мышей.

Он присел, нахмурился, немного поразмышлял. «Они на западе. Может быть, вам стоит заглянуть в колодцы Силета».

С этим он отпустил меня.

Джинни и Симон желали осмотреть келью местной знаменитости — французского монаха-отшельника отца Шарля. У нас был в запасе один день, и, пока Чарли и Олли оттачивали в местных пещерах технику отлова летучих мышей, мы проехали миль пятьдесят по великолепному шоссе, ведущему буквально к самым вершинам Ахаггара. На высоте 2400 метров мы достигли прохода Асекрем, а дальше пошли пешком по хорошо утоптанной многими ногами горной тропе к маленькой часовне в скале, единственным хранителем которой был пожилой монах-француз — Маленький Брат, которому, по обычаю, мы принесли воды и пищи. Монах жил там уже двадцать лет. На плато, раскинувшемся выше часовни, была устроена метеорологическая площадка, где монах ежедневно проводил тщательные наблюдения. Вид оттуда был великолепен. Прохладный ветерок теребил редкие крошечные горные цветы, а за пределами немой, словно висящей в воздухе пустоты, вписывались в небо могучие горы и хребты.

Из Таманрассета мы покатили на запад по дороге, которая становилась все хуже, до местечка, которое называлось Тит. Здесь была развилка дорог, не указанная на моей карте. Там не было дорожного указателя, однако я все же нашел его метрах в трехстах от дороги. Абелеса и Силет были налево. Машины, как горошины в решете, с грохотом подпрыгивали на дороге, которая проходила то по зазубренным базальтовым ступеням, то по заполненным песком бороздам. Темные, массивные грозовые облака громоздились позади, над невидимыми горами Ахаггара. Мы проносились, поднимая клубы пыли, по вади, вдоль которой зеленели кустарники и пальмы. Пыль была настолько прозрачной и тонкой, что преломляла каждый солнечный лучик, а само солнце было просто оранжевым шаром. Грязные, как вурдалаки, мы вылезли из автомобилей у колодца Силет, чтобы утолить жажду.

Симон, наш хранитель влаги, швырнул брезентовое ведро на веревке в обложенное камнем жерло колодца и вытянул около галлона воды. Затем он вылил содержимое ведра через воронку с фильтром в канистру.

— Подонки,— пробормотал он, продувая марлю.

Я заглянул ему через плечо, что было нетрудно, потому что Симон был одного роста с Джинни. Дюжина миниатюрных головастиков с крючковатыми хвостами корчились в панике, покуда горячий воздух обдувал их безобразные тельца.

— Какой только нечисти нет на свете, каких только источников заразы, и это только то, что видно невооруженным глазом.— Симон сиял от восторга.— Только вообрази, как может выглядеть капля этой воды под микроскопом. Наверное, все эти твари пожирают изнутри местных жителей.

Я наблюдал за тем, как Симон опускает стерилизующие таблетки в наши бутылки после того, как он разлил туда воду через известковые фильтры, и, если бы не жажда, ни за что не стал бы пить эту гадость.

У одной из машин забарахлил стартер. Часов пять при температуре воздуха 40 градусов Цельсия Симон старался исправить его. Он обжигал пальцы о горячий металл, но безуспешно. Олли, не одобривший методы Симона, кончил тем, что наорал на него и выпустил пар, излив наконец гнев в своем дневнике — сделал то, чему все мы научились еще в Гренландии. В тот вечер он записал: «С. заклинился на самом себе. Он не желает слушать никого».

Олли решил, что Силет выглядиг подходящим местом для обитания летучих мышей. Я пошел с Олли в качестве переводчика. Мы нашли старейшину деревни, который говорил на языке, похожем на французский. При упоминании летучих мышей он явно забеспокоился. «Нет их в этой деревне. У нас мышей нет. Но там, в колодцах, может быть много».

Он попытался объяснить нам, где находягся эти колодцы, однако без карты это было бесполезно. Весьма неохотно он все же согласился пойти с нами и в четырех милях от Силета показал несколько ям глубиной от двадцати до пятидесяти футов. Мы опустили вниз Олли на веревке там, где указал старейшина. Мы попробовали четыре ямы, но не нашли ничего, кроме голубиных перьев, и надышались ароматом дохлых животных. В одном из колодцев была вода и слизь. Как завороженные, наблюдали мы, как тонкая зеленая змея длиной метра полтора выползла на поверхность, подняла голову и уставилась на нас. Когда Олли приблизился к ней, она исчезла с невероятной скоростью.

Аллаху, видимо, было угодно, чтобы мы не искали здесь мышей, а попробовали на западе; там, в пустынной местности, мы найдем бесчисленное количество летучих мышей в колодцах Тим-Миссао — старик был уверен в этом.

Отдали ему за труды по меньшей мере годовой запас томатного пюре. Через несколько недель я узнал от одного француза, что летучих мышей считают здесь сатанинским отродьем, главная цель которого — выкрасть души у молодых жителей селений в Сахаре. Никто не хотел связываться с мышами и выдавать их иностранным ловцам, поэтому лучше всего было двигаться дальше и искать «пастбища» этих тварей подальше от тех мест, где мы сейчас находились.

Три дня Симон выдавал воду порциями, покуда мы осторожно пробирались по бесцветной пустыне то в южном, то в западном направлении. Бушевали неистовые бури, засыпавшие дорогу. Час за часом мы продирались сквозь желгые сумерки с включенными фарами, выбирая направление только по компасу, стараясь держаться старой, почти исчезнувшей колеи. Часто приходилось вылезать из машин, чтобы удостовериться, что мы на правильном пути.

15 октября мы набрели на три одиноких седла, лежавших в неглубокой вади вдалеке от каких бы то ни было дорог, рядом с погребальными холмиками из черного камня. Тут же громоздилась аккуратно сложенная кучка всевозможной утвари: литые чугунные кухонные горшки, резные деревянные ложки, металлические щипцы для углей и тяжелые длинные бутылки. Зачем они здесь? Нам оставалось только гадагь.

Я пошел вместе с Джинни разведать местность — отыскать древнюю «пиоте» двойных верблюжьих следов. Они вели на юг и на запад, а к вечеру мы вышли к тому месту, где были отчетливо видны следы автомобильных шин, идущие с севера. Всю ночь ветер шевелил песок, который покрыл наши палатки словно слой мокрого снега.

Когда мы пересекли вади, машины буксовали в рыхлом песке. Однажды нашим глазам открылось видение — словно кадры из сюрреалистического фильма: это были две колесницы, перегруженные скарбом и людьми — они показались мельком в перерыве между порывами пыльной бури. Телеги провалились в песок по самые ступицы колес, увязли в нем по колено и мы. Какой-то мужчина, настоящий гигант, с тюрбаном на голове, одетый в белое, жестикулировал властно, по-царски, покуда другие фигуры, сгрудившиеся вокруг повозок, дружно толкали их. Одетые в синее туареги из Мали трудились, не разгибая спин, по воле бородатого Моисея,— их одеяния развевались в порывах насыщенного песком воющего ветра. Мы молча наблюдали за этой картиной из наших уютных автомобилей.

Мы разбили лагерь в ста милях севернее малийской границы. Обсыпанные пылью с ног до головы и пропитанные собственным потом, мы сильно устали и страдали от жажды.

На следующий день мы выехали в Тимеявин, где наняли проводника, чтобы тот провел нас через ничем не обозначенную границу после наступления сумерек. Затем он покинул нас, не вымолвив ни слова.

Севернее тропы, которая ведет от Буреса до Теассале, мы достигли более спокойной земли, где уже не было ни вегра, ни песка и не мучала жара.

 

Иногда наш «тракт» исчезал на каменистых участках, но ненадолго. Мы карабкались по высоким холмам, усеянным булыжниками, — северный отрог плато Ифорас, — где под неусыпным оком жилистых туарегов бродили стада коз и верблюдов. По ночам мотыльки бились о москитные сетки, а небо было усеяно сверкающими звездами. Мы ощущали, как хорошо жить на свете среди первозданного простора...

22 декабря мы покинули Южную Африку и направились в Санаэ: на борту было двадцать девять человек, мужчин и женщин, собака и несколько мышей. Мэр Кейптауна и толпа доброжелателей провожали нас.

До Санаэ 2 400 миль, но, чтобы подойти туда с востока, придется пройти еще больше. В прошлом году южноафриканский ледокол «Агульяс» попытался выйти к Санаэ наррямик, однако был вынужден отойти назад из-за повреждений, вызванных льдами в море Уэдделла. Не забывайте, что именно в море Уэдделла примерно шестьдесят лет назад было раздавлено и затонуло судно Шеклтона.

Когда мы стали врезаться носом в крупные волны, адмирал Отто обратился ко всем нам:

— Мы предвидели шторм силой 8 баллов с порывами до 9. Будет очень трудно, но еще хуже в Ревущих сороковых, куда мы входим под Рождество.

Судно, раскачиваясь с борта на борт, купалось чуть ли не с головой в темно-серых волнах. Рождественская елка, привязанная к мачте, была сорвана мощным порывом ветра. Среди хаоса на камбузе маленькая Джилл и массивный Дейв Хикс изо всех сил старались приготовить рождественское угощение для страждущей команды, в то время как стены зеленоватой воды курчавились пеной над глубоко погрузившимся в море носом судна, а затем погребали полубак под массой воды, сотрясая могучим ударом все судно.

Круглые сутки мы держали на вахте пятерых — впередсмотрящими на мостике или у радара,— они высматривали плавающие льдины, полупогруженные айсберги, подобные тем, что угробили «Титаник», а остальные члены экипажа в это время спали или просто бродили по помещениям судна. Примерно четырнадцать человек обычно собирались к обеду, устраиваясь поуютней вокруг крошечного стола в салоне. Теперь же, на Рождество, мы, казалось, все могли лопнуть по швам: двадцать четыре человека собрались одновременно в крохотном салоне, где гитарист и мастер-исполнитель Мик Харт руководил пиршеством. Стюард Дейв Хикс подал «ирландский кофе» и сладкие пирожки. Мандарины, орехи и прочие яства время от времени перелетали со стола на стол. Подпрыгивали в своих гнездах тарелки и чашки. Короткие спичи прерывались кошачьими воплями и взрывами смеха. Бози пребывал на небесах — он непрерывно лаял, подчищая дареные куски индейки.

В центральной части судна, неподалеку от каюты капитана, Антон повесил латунный инклинометр (Географический прибор для определения направления бурения скважины, — Прим. ред.), тот самый, что принадлежал капитану Скотту на борту «Дискавери» — единственная наша реликвия, доставшаяся нам от прежних южных путешествий.

Сайрус стоял на руле в тот день, когда огромный вал повалил «Бенджи Би» под углом 47 градусов сначала на один, а потом на другой борт. Рождественские дары рассыпались по палубе. Бози протащило на боку добрых шесть ярдов, а адмирал чуть было не проглотил свою трубку. Все хором воскликнули с укоризной: «Сайрус!» — и еще целых три дня, всякий раз, когда «Бенджи Би» встречался с волной крупнее обычного или кто-нибудь проливал кофе при сильном крене или толчке, всплывало имя Сайруса, неважно, был ли бедняга действительно на руле или мирно храпел в своей норе.

Мне казалось, что судно не выдержит такого обращения и рано или поздно развалится на части. Выдержит ли его тридцатилетний корпус неимоверную тяжесть нашего груза и немилосердное избиение волнами? Будучи плохим моряком, я порой, не признаваясь в этом самому себе, искал утешения в общении с истинным морским волком Антоном.

— Садись, прими глоток,— сказал он.

Я отказался, глубоко сожалея о количестве рождественской пищи и спиртного, которые уже потребил.

— Все о"кей? — спросил я.

— Что ты имеешь в виду?

— Судно. Его корпус... сам понимаешь.

Черные глаза Антона блеснули. «Нет ничего на свете, что можно было бы предугадать. Все может случиться. А может и нет. Нам повезет, если мы дешево отделаемся».

Продолжение следует

Ранульф Файнес английский путешественник Перевел с английского В.Кондранов

(обратно)

Галопом по Америкам. Часть I

Я возьму на себя смелость рассказать о своем открытии Америки, хотя бы уже потому, что изучал ее не из туристических автобусов и не по дешевым распродажам на Брайтон-Бич. Способ, выбранный мною для исследования Штатов, возможно, покажется экстравагантным, но те читатели, кто помнит мой очерк в «Вокруг света» о путешествии автостопом по Скандинавии, поймут, что речь идет лишь об одном из видов передвижения. (Фролов С. Галопом по Европам, «ВС» № 6/91.)

Не буду вдаваться в технические подробности подготовки проекта. Скажу лишь, что здорово помогли родная редакция «Комсомолки» и мой коллега Стас Кучер, который вызвался стать моим напарником.

Разглядывая карту, мы наметили незамысловатый, но смелый маршрут: от Нью-Йорка до Нью-Йорка, пересекая границы примерно тридцати штатов! Тут же вспомнили, что подобный путь проделал в начале 60-х Джон Стейнбек на своей машине вместе с пуделем Чарли. Редакция отнеслась к затее с сочувствием, но поддержала скорее морально, чем материально — обоим было вручено по сто долларов, с кровью оторванных от бюджета газеты.

Америка всегда была для нас чем-то большим, чем страна на той стороне глобуса. Начитавшись в детстве романтических книг о благородных индейцах, бесстрашных ковбоях и справедливых президентах, мы пред — ставляли ее как землю подлинной свободы и демократии, где нет места для подлости и трусости, для бездельников и демагогов. Странная вещь — наши журналисты-международники частенько поливали помоями эту страну, которая, кстати, никогда не обижалась на злословие иностранцев, а мы, по закону отражения, свято верили, что их репортажи надо пропускать мимо ушей. Так формировался оппозиционный и идеалистический взгляд на США. Но вот прорвало плотину официальной лжи о Штатах, и в печать хлынула стопроцентно положительная информация, которую стряпали вчерашние хулители. По их версии выходило, что Америка — рай земной, где все сыты и счастливы, а не стать миллионером сумеет только совсем пропащий лентяй. Такой вариант у меня лично доверия не вызывал. Я решил увидеть эту страну сам, но только не ту, какой представляется она пресыщенному поездками за рубеж аппаратчику или завистливому туристу-барахольщику,— я хотел видеть Америку дальнобойных грузовиков, заброшенных ранчо и маленьких придорожных ресторанчиков,— одним словом — какой ее видят сами американцы.

Добро пожаловать в город большого яблока!

Говорят, Нью-Йорк встречает всех по-разному, но урок преподает один: этот город не любит слабаков и зевак. В ритм Нью-Йорка попадаешь, лишь только с трапа ты ступаешь — рифма вырвалась не случайно, поскольку с первых шагов на нас обрушились приключения в стиле рятм-энд-блюз... Но по порядку.

Еще в Москве мы условились по телефону со знакомым студентом Марком Коннором, что он отвезет нас на своей машине в город Сиракьюс, штат Нью-Йорк, а оттуда мы начнем движение на попутках в сторону Западного побережья.

Марк ждал нас под часами на Сентрал-стейшн — главном вокзале на Манхэттене вместе со своей подружкой и коробкой пива. Мы же стояли в аэропорту имени Кеннеди тоже под часами вместе с тбилисцем Георгием, который прилетел вместе с нами к брату-эмигранту, но не успел предупредить о своем приезде.

Время шло. Марк ждал нас на вокзале. Мы ждали брата Георгия. И вот дождались. Брат сказал по телефону, что выезжает, но появился лишь через два часа: попал в пробку. Наконец, приехал — слезы, гортанные выкрики по-грузински. Мы вежливо объяснили, что из-за Георгия потеряли много времени, а нам надо на Манхэттен. Бенджамин, брат Георгия, закатил глаза и стал клясться, что сделает для нас все, но на Манхэттен поехать не может — надо срочно вернуться на работу. Все, что смог он для нас сделать — довез до Бронкса и посадил там на прямую ветку метро до Сентрал-стейшн.

 

Бронкс мы успели разглядеть мельком: ржавый «плимут» на тротуаре, облупленные стены домов, серое небо, перевернутые мусорные баки — иллюстрация к песням Стиви Уандера. Чернокожие подростки дергались под разухабистый «рэп», несущийся из динамиков «бумбокса» — огромной магнитолы. Все это мало напоминало ролики Эм-Ти-Ви. Танцоры недружелюбно покосились на наши рюкзаки с аэрофлотовскими бирками. Мы не стали им мешать и заспешили в подземку, вход в которую поразительно напоминал общественный туалет.

На вокзал мы прибыли с двухчасовым опозданием. Разумеется, Марк давным-давно катил по шоссе в сторону Сиракьюс. Помните у Достоевского слова Мармеладова: «Знаете, господа, что значит, когда и пойти-то некуда?» Теперь я точно знаю, каково это.

Перерыв записные книжки, мы звонили всем, кого хоть чуточку знали в Нью-Йорке, но тщетно — в тот вечер был заговор автоответчиков, бубнивших голосами хозяев, что никого нет дома.

В Нью-Йорке наступил вечер — 9 часов. В Москве кое-кто уже просыпался. Наши биологические часы тикали пока что по-московски. Хотелось лечь где угодно, но спать в Нью-Йорке без крыши не рекомендуется: нет гарантии, что проснешься.

Последняя надежда — звоним Бенджамину, у которого предусмотрительно взяли телефон. «Вах! — слышу на том конце провода. — Как это, негде ночевать? У тебя есть грузинский брат в Нью-Йорке! Срочно садитесь на метро и дуйте ко мне в Куинс. Встречу на станции «Драйв-63».

За столом в квартире Бенджи мои глаза то слипались от накатывающегося сна, то расширялись от очередного кавказского (!) лакомства, выставляемого на стол хозяйкой дома Норой. 20 лет эмиграции совершенно не изменили вкусов бывшего тбилисца. Хотя русские слова он начал забывать, но то, как должен выглядеть стол грузина, — не забыл. Не забывали здесь и горских обычаев — за весь вечер ни Нора, ни ее дочь, родившаяся уже в Новом Свете, так и не присели вместе с мужчинами за стол. Бешеная все же сопротивляемость у восточных традиций.

Утром мы позвонили в Сиракьюс. Там нас ждали с нетерпением и посоветовали тут же садиться на поезд. Однако нам в голову пришла идея сделать крюк и заехать в Бостон.

Начинать автостопить из Нью-Йорка — чистое безумие, это даже писатель Керуак признал, воспевший этот способ передвижения. До Бостона билет на поезд стоит 47 долларов, а там мы планировали продать пару статей местным газетам, чтобы поддержать наш бюджет на плаву. Билеты взяли на 2.30 ночи, посчитав этот поезд наиболее удобным — он приходит в Бостон в 8.30 утра. Проболтавшись день по городу, к вечеру мы заглянули в миленький бар с хорошей блюзовой группой, а затем отправились на вокзал. Наверное, логичней было бы взять такси, но мы решили отведать острого блюда под названием «Ночной Манхэттен» и отправились на сабвее.

Нью-йоркскую подземку грех-то и метро назвать — грязно, тесно, душно. Днем интервалы между поездами 15 минут, ночью — все 45. Разумеется, мы запутались в китайской грамоте переходов между станциями и попали на экспресс, который пронес нас мимо нужной Тридцать третьей улицы и остановился аж на четырнадцатой.

Прождав с полчаса поезда в обратную сторону, я предложил пройтись пешком по улице. «Подумаешь, каких-то 19 кварталов вдоль Пятой авеню»,— сказал я бодренько.

Ни одному нормальному человеку в мире не придет в голову гулять в два часа ночи по Нью-Йорку. Видимо, на нас это правило не распространялось. И мы пошли по Пятой авеню — улице, где на углах дежурят отчаянные эмиссары колумбийских мафиози, где слоняются полуодетые девчонки, готовые на все, где океанский ветер носит над тротуаром фальшивые доллары с телефонами секс-затейниц на обратной стороне, где полицейские появляются лишь в машине с задраенными стеклами, а шансы выжить у обычных пешеходов обратно пропорциональны продолжительности прогулки, — здесь на углу Тридцать третьей, в двух шагах от вокзала Пен-Стейшен, нас и подстерег гоп-стоп. Банальнейший нью-йоркский гоп-стоп, или «найф-пойнт», в местной интерпретации.

— Погоди, братан,— услышал я уже на подходе к станции. Стас на своих длинных ногах шел немного впереди и не заметил, как я остановился. Ночным собеседником оказался низкорослый пуэрториканец, шедший некоторое время сбоку от меня.

В голове шумело пиво и мелодии приятного вечера — я недостаточно оценил эту чисто нью-йоркскую ситуацию.

— Привет,— по-американски дружелюбно сказал я ему, — случилось что-нибудь?

— Ага,— ответил он и достал скверно сделанный, не очень ровный нож,— с тобой сейчас случится, если не дашь денег.

Денег!? Вот это номер! Нашел, кого грабить. Сначала я хотел перевести разговор в шутку и посоветовать ему почитать в «Нью-Йорк таймс» о финансовом состоянии моей страны. Но собеседник не особенно желал продолжать дебаты:

— Не даешь денег — я делаю в тебе большую дырку.

Ах, так! Тут я решил плюнуть на этикет и стал снимать с себя рюкзак, чтобы показать этому манхэттенскому люберу, что парень из России чихал на его вонючий ножик и за драгоценные доллары готов биться аки лев.

В этот момент я услышал чьи-то шаги сзади. Повернул голову — огромных размеров негр с чем-то посерьезней ножа в руках.

— Стас! — крикнул я.

Он уже отошел шагов на сорок вперед. Обернулся — ничего не понял.

— Деньги давай, сволочь! — взвизгнул пуэрториканец, — а то брюхо пропорю!

Вот тогда-то я и вспомнил советы всех знакомых американцев и бывалых людей в Союзе — всегда иметь при себе наличность не меньше двадцатки для подобных случаев. 20 «зеленых» стоит порция кокаина, и столько же стоит жизнь неразумного пешехода на ночной нью-йоркской улице. Лежать, истекая кровью на Пятой авеню, — не слишком веселое начало для нашего великого похода по Америке. И впрямь, чего жадничать — пускай ребята нюхнут своего порошочка и умчатся в страну сладких грез от суровой капиталистической действительности. Американцы столько нам помогали, пора и мне внести свой взнос в фонд неимущих.

Я сунул руку в карман, вытащил наугад первую бумажку — ишь, ты — двадцатка — и протянул ее жертве порочного общества.

— Спасибо, мистер,— оживились оба «гопничка» и исчезли в подворотне.

Подбежал запыхавшийся Стас:

— Кто эти типы? Что случилось?

— Ничего,— отвечаю,— просто ко лумбийская кокаиновая мафия стала на 20 «баксов» богаче.

«Амтрек» — поезд в социализм

От Нью-Йорка до Бостона ехать каких-нибудь шесть часов. Спать — глупо, да и неудобно. Решили мы отправиться в буфет «Амтрека». И тут нам показалось, что два дня в Америке — всего лишь сон, мы словно попали домой: вдоль всего вагона-ресторана змеилась настоящая... очередь! В Америке! За едой! Мама родная, мы так удивились, что тут же автоматически спросили, кто последний, и встали в нее.

Очередь двигалась очень медленно, люди нервничали, но больше всех нервничала долговязая негритянка за прилавком: «Вам чего? Воды? Нет!»

Чипсов — нет, сока тоже нет. И, вообще ничего нет!

Господи, стоило ли перелетать через океан, чтобы увидеть то же самое, что и в России. Не припоминаю, чтобы наши журналисты когда-нибудь писали об американских очередях, разве что за пособиями по безработице.

Мы принялись высказывать свое отношение к «амтрековскому» сервису, по-русски, не особенно подбирая дипломатические выражения. Как здорово, когда тебя вокруг никто не понимает!

Однако поняли! Стоявший за нами блондин лет сорока пяти вдруг произнес на чистом русском:

— Это точно, ребята! Полная... здешний сервис. А эта черная... могла бы и поприличней себя вести!

Нас словно кипятком ошпарило — мы замолкли и покраснели. Затем разговорились с незнакомцем. Оказалось, он — американец, долго изучавший русский язык и даже побывавший на практике в Москве в 1980 году во время Олимпиады. Мы с удовольствием поболтали с неожиданным собеседником.

— Раньше на наших поездах было очень приятно ездить, — вспоминал он, — и не слишком дорого. А потом «Амтрек» подмял под себя все остальные компании и стал монополистом. Цены накручивает, какие хочет, расписание составляет, как ему нравится, а что касается сервиса — вы уже видели его образец — так откуда ему взяться, если профсоюзы запрещают увольнять нерадивых «амтрековцев», и поэтому страх потерять работу у многих из них атрофировался. Короче, «Амтрек» медленно движется к социализму.

Тут мы немножко загрустили. Что же это делается? Одни не знают, как вырваться из объятий социализма, а другие сами идут ему навстречу, разинув рот.

Бостон без чаепитий

Незаметно подъехали к Бостону. Да, Новой Англией эту часть страны прозвали не зря — мягкие черты викторианской архитектуры, чопорные лица бостонцев и более обстоятельный ритм жизни — все это уже не напоминало свихнувшийся Нью-Йорк. Ну, и слава Богу, если бы вся Америка была похожа на город Большого Яблока, чему тогда было бы завидовать. На станции мы решили сделать несколько деловых звонков. Идея была чисто американской — надо создать себе хотя бы малюсенькую рекламу. Первый звонок — в «Бостон глоб»:

— Привет, мы русские журналисты. Хотим объехать страну автостопом.

— Привет! Очень здорово, но, боюсь, эта сенсация не для нашей газеты. Попробуйте обратиться в «Крисчен сайенс монитор».

Звоним в «Монитор».

— Привет, мы русские...

— Здравствуйте! Нам уже звонили из «Глоба». Приезжайте, мы ждем.

Так, кажется, мы запустили какой-то очень тонкий и сложный механизм в этой большой стране, где нас никто не знает, но, похоже, еще узнают.

Последний звонок нашему другу, брату Марка Коннора, Майклу в Сиракьюс. Набираем номер, оператор просит опустить два доллара, что мы и делаем. После разговора неожиданно раздается звонок в телефонной будке:

— Сэр, положите два доллара.

— Извините, мы уже добавляли, да и разговор закончен.

— Ничего не знаю: компьютер говорит, что вы должны компании два доллара.

Мы тихо вешаем трубку: много на себя берет ваш компьютер. Телефон снова трезвонит.

— Слушай, — говорю я Стасу, — давай-ка отвалим отсюда, пока эти попрошайки не вызвали полицию. Вдруг у них такое предусмотрено.

Мы взваливаем на спины рюкзаки и, стараясь не бежать, идем к выходу.

Телефон продолжает настойчиво звонить. Некоторые из пассажиров недоуменно оглядываются то на нас, то на автомат. Мы проходим мимо еще одной группы телефонов — и там что-то начинает звенеть. Теперь мы уже несемся на улицу. Все ясно — это какая-то психологическая атака телефонной компании: дескать, не уйдете, сукины дети, у нас длинные руки. Хороший сюжет для фантастического боевика...

... Последним жалобно звякнул автомат у двери, ведущей на оживленную улицу Бостона. Все! Мы свободны!

Подземка в столице Бостонского чаепития удивила своей чистотой и дешевизной — всего 75 центов. После нью-йоркского свинарника за 1 доллар 15 центов это уже казалось дешево. (Как быстро мы забыли, что в Союзе 15 копеек за метро казались бесчеловечной суммой.)

В «Мониторе» нас встретила очаровательная Лора Ван Тьюль:

— Ой как здорово,как интересно! А это правда — вы действительно собираетесь ехать по Америке автостопом?

— А что тут такого?

— Да нет, ничего,— отвечает Лора, — просто у нас лет десять как никто не ездит автостопом — больно опасно стало.

Поднабежавшие коллеги Лоры выражались более радикально:

— Да вы с ума, ребята, сошли!

— Какое у вас оружие с собой?

— А родителям хоть по последнему письмецу написали?

— Держу пари — их замочат еще на территории Массачусетса!

Нам ничего не оставалось делать, как храбриться и строить из себя суперменов, готовых к любым превратностям дороги.

К вечеру мы отправились в Гарвард, где нам был обещан ночлег. Там мы встретили Билли Ковача, куратора «Фонда Ньюмана», а в прошлом — старого газетного волка. Он и стал первым американцем, нисколько не удивившимся нашей затее:

— Хитч-хайк (автостоп) по Штатам? Прекрасная идея. Я сам раз семь исколесил страну таким же способом. Чтобы выбраться из Бостона, лучше всего выходите с утра на интерстейт № 90 (крупная федеральная дорога.).

С этими словами он вручил нам ключи от одной из студенческих квартир в кампусе (Кампус — студенческий городок). По стандартам Гарварда — квартирка так себе: камин, гостиная, две спальни. По стандартам Москвы — не каждый профессор потянет на такую роскошь. Впрочем, зато в наших университетах не надо платить 25 тысяч долларов в год за обучение. Пока не надо.

Поехали!

Утром мы торжественно вышли на трассу, кинули последний взгляд на силуэты бостонских небоскребов, затянутых утренним маревом с Атлантики, и начали голосовать.

На двадцать первой минуте ожидания остановилась «наша» первая машина. Первый водитель — психолог из Медфорда, Массачусетс — безумно обрадовался встрече:

— О, в этой стране еще живы традиции хитч-хайка?!

— Простите, сэр, — отвечаем, — насчет этой страны не знаем, а вообще-то мы из России.

Расстались на развилке у города Спрингфилда, где тут же встретили парочку «коллег» — парня и девчонку в цветастых одеждах, с грудой баулов и гитарой. От ребят просто повеяло ароматом семидесятых: сразу видать — хиппи. Я разговорился с парнем. Узнав, что мы — русские и всего лишь час на дороге, он принялся посвящать нас в правила игры:

— Вообще-то, в штате Массачусетс хитч-хайк запрещен, но можно голосовать перед запретительной табличкой.

Ага, тут мы и заметили эту надпись: «Хитч-хайк запрещен. Нарушители караются штрафом до 50 долларов». Странно как-то — там что, начинается свободная от автостопщиков зона? Я попробовал зайти за табличку и пого-лосовать там. Через пару минут притормозил полицейский на мощном «форде» и, не выходя из машины, погрозил мне пальцем:

— Ты что, читать не умеешь?

Потом были несколько посадок по 40-50 миль. К обеду мы здорово застряли на одном из «толл-пойнтов» — месте, где рассчитываешься за платную дорогу. Помнится, в семидесятые годы наши журналисты-международники стращали читателя американскими реалиями: «И дороги-то у них платные!» Действительно, в некоторых штатах интерстейты платные, однако никто не заставляет тебя ехать именно по ним — всегда есть две-три параллельные трассы. С другой стороны, въезд на интерстейт стоит копейки по сравнению с той суммой, которую придется заплатить за бензин, если поедешь более длинным, «дармовым» путем.

Пошел дождь и слегка притушил наш оптимизм первого дня. Но тут явился спаситель — капитан военно-морского флота Майк Корона, который только что вернулся из Персидского залива, а в здешних местах занимался ответственным делом — вербовкой новобранцев.

— А что, трудно агитировать молодняк на службу? — спросили мы.

— Да нет, — ответил добродушный офицер, — на флот ребята всегда шли охотнее, а после победы в Заливе просто отбоя нет от желающих. Так что должность у меня — чистая синекура!

Незаметно мы проскочили границу Массачусетса, и дорога пошла по живописным холмам штата Нью-Йорк, нашего второго штата. Майк тем временем посвящал в тонкости американской жизни:

— Видите черную штучку под потолком кабины? Это — детектор полицейского радара. Не одну сотню долларов штрафа за превышение скорости спасла мне эта железяка. Стоит «копам» появиться в радиусе одной мили, как эта коробочка тут же начинает нервничать и сигналить. Правда, у тех типов сейчас уже появилась похожая штучка, которая может сбить с толку мою коробочку. Так сказать, война в эфире. И самое смешное, что изобрел все это хозяйство один и тот же сукин сын! Представляете, какие денежки гребет и от нас, и от них!

Расстались с Майком у... Амстердама. Нет, дело по-прежнему происходит в США. Такова уж местная особенность: не дают скучать по Европе все эти крохотные Римы, Афины, Гамбурги, имя которым — легион. Майк оставил адрес своих родителей в Амстердаме: «Если до ночи не выберетесь, я за вами приеду — у меня и заночуете».

Слава Богу, выбрались: уже перед заходом солнца нас подобрал Дэн — молодой преподаватель из Колгейт-ского университета, расположенного в крошечном городке Хамилтон. Университет основан, кстати, той же самой семейкой, что владеет правами на знаменитую зубную пасту. Дэн спешил на важное мероприятие — попойку с друзьями, прошлогодними выпускниками. Мы тоже получили приглашение посостязаться с американцами в опустошении пивных бутылок... и, кажется, не подкачали.

Скромное обаяние акулы капитализма

Утром вся компания молодых преподавателей отправилась чуть свет на занятия. Дэн разбудил нас и деликатно предложил подбросить до Сиракьюс. Мы с удовольствием приняли приглашение, поскольку голосовать по маленьким сельским дорогам из Хамилтона не хотелось.

В Сиракьюс встретили наконец первого знакомого в Америке. Майк Кон-нор, редактор местной газеты «Пост стандарт», бывал в Москве по приглашению «Комсомолки» и во время своего визита взял с нас клятвенное обещание посетить его тихий городок на северо-западе штата Нью-Йорк.

В хороший день мы прибыли — 4 июля, День Независимости. Этот праздник всегда отмечается не хуже Рождества, но того, что творилось в то лето 4 июля, сами американцы давненько не видывали. Каждый столб, каждый дом, каждый автомобиль были украшены лозунгами типа «Я горжусь ребятами в Заливе», не говоря уже о звездно-полосатых флажках всех калибров.

— Ишь как наших патриотов распучило, — усмехался Майк, — давненько у американцев не было повода погордиться военными успехами.

Как и все либеральные интеллигенты, Майк был против войны в Ираке и вообще против ура-патриотизма. «Конечно, кто-то должен был проучить этого подонка из Багдада, — говорил он,— но при чем здесь убитые иракские дети и женщины?»

Впрочем, праздник есть праздник — вечером в загородном коттедже была устроена традиционная американская вечеринка с пивом и гамбургерами.

Штат Нью-Йорк славится своими «пальчиковыми» озерами — оставшиеся после ухода ледников продолговатые углубления заполнились водой и нынче образуют чертовски милые уголки Северной Америки. Почти все жители Сиракьюс стремятся арендовать или купить клочок земли возле одного из таких озер. Там мы и праздновали День Независимости.

После застолья все гости Майка потянулись к озеру. В это время сосед выгнал на воду свой «парти-бот» — небольшой прогулочный катер, предназначенный для активного приема алкоголя на свежем воздухе. Емкости такого судна заполняются брикетами льда вместе с банками пива — и... полный вперед!

Праздник уже овладел прибрежными жителями — на приозерных виллочках заухали домашние пушки, зашипели петарды, ракеты и прочая ар-тиллерийско-оперетточная мишура. Не зря американцев кличут индивидуалистами: наш человек ждет не дождется каждого официального фейерверка, чтобы поглазеть на него с тротуара да поорать «ура!» до хрипоты вместе с остальными зеваками, а эти — каждый сам себе министр обороны: сами забьют в пушку заряд, сами стрельнут, но «ура!» не вопят, а лишь раздуваются от гордости за свою звездно-полосатую нацию да за удачливые «бури в пустыне».

Одного из таких «пушкарей» в теннисной майке мы заметили, проплывая вдоль берега, где темнели очертания богатых домов. «Эй, ребята,— крикнул «пушкарь»,— чего уставились? Помогите-ка лучше мне развернуть эту гаубицу!»

Мы причалили и направились к нему, не обращая внимания на свистящий шепот Майка: «Это же сам Боб Канджил!» Отреагировали мы примерно так, как повел бы себя наш американский друг, если бы в России ему показали человека и прошептали: «Это же сам_Артем Тарасов!» Да, для штата Нью-Йорк и особенно для Сиракьюс имя Боба Канджила что-то значило. Мы же просто помогли хозяину виллы развернуть его домашнюю гаубицу, пальнуть из нее, а затем, получив приглашение на вечер, заглянули в скромный дом человека, чье имя входит в список ста самых богатых людей Америки.

Боб, несмотря на свое миллионер-ство, оказался вовсе не задавалой — отличный пятидесятилетний паренек с хорошим чувством юмора. Есть свое очарование в «селф-мейд-менах» — миллионерах первого поколения, — не успевшие изуродовать свое поведение аристократическим снобизмом, эти люди по-прежнему ценят старых друзей, хорошую выпивку и никогда не комплексуют по поводу своего поверхностного образования.

— Это не беда, что я не читал «Войну и мир» старика Толстого, — говорил Боб, прогуливая нас по укромным уголкам своей виллы. — В крайнем случае, моя дочь Рут перескажет мне любую сцену из романа. На то я вкалывал всю жизнь, чтобы дети мои могли изучить литературу как следует.

Насчет «вкалывания» Боб Канджил не перегибал. Еще будучи двадцатилетним выпускником колледжа, выросший на скудном конторском пайке отца Боб мечтал о собственном деле и однажды решил купить у города Сиракьюс бросовые земли — фабричные пустыри у загаженного промышленниками озера на городской окраине и построить там торговый центр.

— Когда я пришел в банк и попросил ссуду на 14 тысяч, — вспоминал он,— банкир катался от хохота два часа. В те времена 14 тысяч были достаточно серьезной суммой для того, чтобы отдать их безвестному молокососу. А на третий час я убедил его. Через полгода я превратил эти деньги в 70 тысяч. А еще через пару лет уже сам стал давать городу в долг.

Идея торговых центров оказалась настолько плодотворной в середине пятидесятых, что дело Канджила разрасталось, как снежный ком. Неутомимый предприниматель уничтожил само понятие «пустырь» в своем городе — всюду, как грибы, росли магазины, парки отдыха, автостоянки. На сегодня в ведении канджиловской компании «Пирамида». 17 крупных торгово-развлекательных центров — моллов и тридцатипятитысячная армия сотрудников. На деньги си-ракьюсского креза построен огромный онкологический центр, а для местных самородков основан специальный стипендиальный фонд.

Боб давно перешагнул черту богатства, которое можно истратить при жизни, и теперь трудится скорее по инерции. Хорошенькая «инерция» — день миллионера начинается в 4.30 утра. В 5.45 проходит первая планерка. К 13.00 заканчиваются дела с местным отделением и начинается работа с филиалами компании по стране. При всей своей занятости Боб успевает следить за огородом на вилле — его маленькое хобби — и время от времени летать на охоту в какую-нибудь экзотическую часть света — в Сибирь, например. Правда, ненадолго...

— Хотите попробовать стать миллионерами? — лукаво прищурился Боб.— Приходите завтра в контору — я покажу, с чего начинается миллион в этой стране.

На следующий день мы явились в офис «Пирамиды», расположенный в здании бывшей городской почты. Боб недавно откупил приходящее в упадок строение и, как обычно, сделал из него «конфетку».

— Отправляйтесь в мой молл «Карусель»,— вместо приветствия сказал Боб.— Там вас уже ждут.

Заместитель Боба — распорядитель большого кафетерия действительно ждал нас с... тряпками и швабрами.

— Работа для вас несложная: нужно все время следить за порядком в зале, поддерживать чистоту и относиться к каждому клиенту как к Господу Богу. Мы платим за эту работу 5.75 в час. Это весьма неплохо для начала.

Что ж, отказываться было поздно, и мы, засучив рукава, принялись зарабатывать свой первый честный доллар.

За четыре часа работы мы познакомились со всей бригадой, работающей на этаже, научились смахивать крошки со стола одним движением, чуть было не показали образец «советского сервиса» одной чересчур дотошной клиентке (слава Богу, сдержались) и в конце рабочего дня, чуть-чуть усталые, поужинали какой-то китайской снедью вместе с интернациональной бригадой «нашего» этажа и получили конверты со своей «получкой» — по 23 доллара на брата. Или, если угодно, по 2 300 рублей.

Ну что же, первый шажок в сторону миллионерства сделан.

Джим, который читал «Тихий Дон»

Откровенно говоря, не хотелось покидать Сиракьюс, но впереди нас ожидала целая страна, поэтому через пару дней мы засобирались.

Майк вывез нас далеко за пределы города и остановился возле маленького частного аэропорта. «Отведаем «полетного завтрака»?» — предложил Майк.

Что такое «полетный завтрак»? Оказывается, у местных жителей появилась традиция завтракать по воскресеньям в ангаре, переоборудованном в большую столовую. За три доллара ты получаешь огромную тарелку, куда тебе накладывают яичницу, колбасу, блины, и все это подается с неограниченным количеством кленового сиропа и апельсинового сока. Авторы традиции коллективных завтраков на воздухе — местные пожарные, которые сами же готовят и сами обслуживают посетителей, поддерживая таким образом скромный бюджет своей команды. После завтрака можно полетать на самолете, поучаствовать в экспресс-лотерее или просто «потусо-ваться» по летному полю в поисках знакомых.

И вот мы снова на дороге. После остановки в Сиракьюс мы успели расслабиться и забыть, для чего, собственно говоря, прибыли в Штаты. Ничего, грохот пролетавших мимо машин быстренько вернул в прежнее состояние. Шоссе № 20, ведущее в сторону озера Эри, считается провинциальным: движение здесь потише, народ ездит в основном на сравнительно небольшие расстояния, но зато эта дорога — в самый раз для автостопа. Здесь нет запретительных табличек, и машинам позволено тормозить где угодно.

Сначала мы проехали с грубоватого вида мужиком на пикапе до заброшенного пустыря, где рабочие воздвигали брезентовый шатер «шапито» и разные мелкокалиберные павильончики. «Ярмарка будет»,— прояснил водитель, который оказался прорабом этих строителей. Те давно поджидали своего начальника — он привез зарплату. Мы привыкли представлять себе американских рабочих в виде ловких громил в фасонистых комбинезонах. Эти же больше напоминали наших соотечественников — плохо выбритые, изрядно оборванные, они слонялись по территории будущей ярмарки и не особенно реагировали на окрики прораба. Да и тот не слишком наседал на них — понимал, что день зарплаты — считай, потерянный для работы.

Получив деньги — не слишком густо, в среднем, из расчета по 6-7 долларов в час, — рабочие тут же оживились и, тревожно поглядывая в сторону поселкового магазина, стали потихоньку исчезать с объекта. Все как у нас.

— Билл,— окликнул хозяин увальня в грязной рубахе, — держи ключи, отвезешь русских до перекрестка.

И показал в нашу сторону. Билл чертыхнулся, но в машину полез.

Пока он вез нас на хозяйском пикапе, его подручный — парнишка лет восемнадцати — просто умирал от любопытства:

— А какой язык в России? — спрашивал он. — А деньги у вас какие? Насколько часов разница между нами? А зима у вас бывает?

Высадившись из пикапа, мы долго дежурили на дороге, пока не остановился старомодный фургон типа микроавтобуса — «вэн», по-американски.

— Вы далеко, парни? — спросил водитель — долговязый старик в соломенной шляпе.

— Для начала — до Ниагарского водопада, а там — посмотрим.

— Понятно,— кивнул он,— чувствую, что вы не спешите, значит — поедем ко мне, отведаем пиццы.

Меня зовут Джим, а живу я в соседнем городке — Канандейгуа.

Мы даже слегка остолбенели от неожиданного гостеприимства, а потом я понял, что после неласковой встречи в Нью-Йорке нам должно везти на хороших людей.

Джим, шестидесятилетний пенсионер, всю жизнь прожил в крохотном местечке с замысловатым индейским названием Канандейгуа. В молодости служил в Корее, работал на флоте — объездил весь мир, затем занимался бизнесом — торговал запчастями к станкам, неожиданно заболел, вышел на пенсию, жить стал скромнее, а после развода с женой и последующего раздела имущества окончательно разорился. Сейчас он одинокий пенсионер с тысячедолларовым пособием. Казалось, жизнь окончательно загнала его в угол, однако, как признался Джим, он только начал по-настоящему жить — долгов перед обществом у него нет, наоборот, теперь платят ему, нет долгов и перед семьей. Он может целыми днями разъезжать по окрестностям и наслаждаться природой либо сидеть дома — читать книги и слушать музыку. Есть у Джима маленькое хобби — музей «плохого искусства», иными словами, сарай с китчевыми картинками на манер наших «самопальных» ковриков с лебедями.

Все это мы узнали, сидя на кухне Джима, покуда он суетился у плиты: «Ну как пицца?» «Угу»,— отвечали мы и застенчиво подкладывали себе по очередному куску.

— Джим, а почему вы не боитесь двух бродяг, неизвестно куда едущих? — спросил я.

— Ну, во-первых, вы — русские, а я не часто слышал о русских бандитах, шастающих по дорогам штата Нью-Йорк. А во-вторых, у вас до того туго набиты рюкзаки, что даже если вы и захотите украсть что-нибудь в моем доме, вам просто некуда будет это засунуть. Если не торопитесь, оставайтесь у меня до утра, а я покажу вам наши края.

На Джимовом «вэне» мы поехали на озеро, и там наш водитель устроил скандал мальчишке-спасателю, который развопился в мегафон, когда мы поплыли за буйки в поисках приличной глубины.

— Сопляк! — негодовал старик. — Джим Юткинс переплывал эту лужу, еще когда твои родители писали в штанишки, а в Канандейгуа и слыхом не слыхивали о каких-то вонючих спасателях!

Пришлось уступить юному защитнику федеральных законов. Мы вернулись на берег, а затем покатили на «вэне» по лесным дорожкам вокруг озера Канандейгуа, через местные виноградники к маленькому парку на вершине горы. Там Джим притормозил.

— Здесь случаются отличные закаты,— сказал он.

Мы сели на скамейку. В пронзительной лесной тишине старый американский вояка и двое русских провожали солнце, которое исчезало за кромкой американских гор, чтобы осветить просторы России. Вечером мы исследовали библиотеку Джима и страшно удивились, обнаружив двухтомник Шолохова «Тихий Дон».

— А-а, занятная книжка,— оживился Джим,— после нее кое-что становится ясным в вашей истории, но еще больше — непонятным...

У озера

Утром, после завтрака, в доме объявились две хорошенькие журналистки из местной газетки. Оказалось, старикан успел похвастать по телефону их редактору, своему хорошему знакомому, что в доме Джима Юткинса остановились двое русских путешественников.

После интервью Джим настолько растрогался (в завтрашнем номере весь город прочитает имя Юткинса!), что предложил подбросить нас аж до Ниагарского водопада — а это, как никак, 100 миль! Знай наших, дескать!

Ниагара немного разочаровала: мы ожидали увидеть царство могучей водной стихии и девственного леса — свидетеля неспокойной истории индейских племен, а вместо этого затерялись среди искусственного хаоса стекла, бетона, строений КПП на американо-канадской границе и мельтешащих повсюду японских туристов.

На водопаде мы с точностью повторили ситуацию, описанную Стейнбе-ком в «Путешествии с Чарли», — попросились на канадскую сторону, но пограничник отказал и отправил с нашими паспортами по кругам бюрократического ада. Пришлось воздержаться от похода через пограничный мост.

За городом Буффало мы расстались с Джимом, снова оказавшись на хайвэе №20.

Долго не было машин, и вдруг притормозил пикап с тремя подростками. Ох уж эти по всему миру одинаковые шестнадцатилетние, которые на дух не выносят чужаков.

— Далеко едем? — грозно напыжился самый мелкий из них.

— Далеко — в Мичиган, — отвечаем, стараясь вызвать уважение у местных хулиганов к нашим неблизким маршрутам.

— А сами откуда? — поинтересовался сидевший за рулем очкарик, сплевывая для форсу.

— Из России.

— Ясно, поехали с нами.

Мы забрались в кузов. Пикап катил по шоссе, а затем неожиданно свернул на какой-то проселок. Трое в кабине что-то с жаром обсуждали. Мне этот маневр не понравился.

— Эй, вы не заблудились? — постучал Стас в кабину.

 

Машина остановилась, и все трое вылезли из нее. Дурацкая ситуация — неужели придется драться с молокососами из американской глубинки?

— Значит, вы русские? — с ехидством спросил «мелкий», явный заводила гоп-компании. — А ну-ка скажи чего-нибудь по-русски!

Мы переглянулись, Стас усмехнулся и произнес длинную тираду хорошо подобранных русских выражений, самым нейтральным из которых было: «Ты, маленький говнюк!»

Хулиганы были просто зачарованы.

— Да, это похоже на русский язык, — сказал очкарик. — Я что-то подобное в одном фильме слышал.

Наши попутчики тут же впали в миролюбивое настроение. Они прокатили нас еще миль десять по шоссе до индейской резервации, куда сами постоянно ездили заправлять машину и попить пива — в резервациях все гораздо дешевле из-за отсутствия налогов. Предложили выпить с ними, но мы вежливо отказались — хотелось поскорее двигаться на Запад.

Остановив еще парочку машин, в тот вечер мы добрались до небольшого национального парка на берегу озера Эри. Сначала я предложил поставить палатку прямо в лесу, но затем мы решили побродить до темноты по парку. А выбрели мы как раз туда, куда нужно — в кемпинг.

Кемпинг — это то самое место, где законопослушные американцы ставят палатку, оплатив предварительно кусочек земли десятью долларами. Взращенные в стране ничейной собственности, мы не могли преодолеть этот психологический барьер — как это возможно платить за квадратный метр травы? И мы не заплатили. Дождавшись темноты, просто прокрались на территорию кемпинга и поставили палатку в укромном месте, надеясь, что нас никто не заметит.

Все-таки недооценили мы развитой капитализм — нас очень быстро вычислил обходчик кемпинга — миловидная студентка Джилл:

— Ой, ребята,— удивилась она,— а на чем вы въехали сюда, что я вас проглядела?

— А мы, собственно говоря, не въехали — мы вошли.

То, что кто-то мог путешествовать без своих «колес», Джилл страшно удивило, но еще больше ее поразило, что эти «кто-то» прибыли из России. Нам милостиво было позволено остаться без всякой оплаты («Хозяин все равно уже уехал»), и более того — Джилл принесла миниатюрную вязанку чистеньких дров:

— Давайте, что ли, костер разведем.

Оказалось, дровами для костра торгуют сотрудники кемпинга. Джилл просто стянула со Склада дрова, чтобы сделать жизнь двух русских бродяг чуточку светлее.

Я чиркнул спичкой. Аккуратные полешки вспыхнули мгновенно — поди, какой-нибудь дрянью пропитывают для лучшей горючести, — я едва успел заметить ярлычок на торце одной из чурок — «цена 5 долларов». Господи, пять долларов за вязанку дров! Как же долго нам еще идти, чтобы понять — в этой жизни ничего не бывает за так. Да разве можно объяснить в нашей, зараженной культом СКВ стране, что 5 долларов — это не только бутылка вина или блок жвачки, это еще и цена небольшой вязанки дров. У нас-то этих дров — хоть Антарктиду растапливай. Выходит, не такие уж мы и бедные.

Мичиган

После ночевки в кемпинге мы довольно быстро двигались вдоль озера, минуя города Эри, Кливленд, Толидо. Проскочили штат Пенсильвания, Огайо и, чуть-чуть не дотянув до Индианы, повернули на север, в Мичиган.

Путь лежал в город Лансинг, где жил еще один знакомый журналист, Том Кэлинон. Уже в Мичигане нас подобрал тяжелый грузовик с прицепной платформой, на которой высился строительный кран. За рулем — два веселых водителя лет по тридцать. Ребята оказались отличными — всю дорогу хохмили, учили нас, как завоевывать сердца американок:

— Здешние девки страсть как обожают иностранцев. Так что, ребята, у вас козырные карты на руках. Главное — не стесняйтесь акцента, лепите напрямую: «Girl, I am from Russia, you are precious» («Девочка, я из России, ты — золотце!») — и она твоя.

Они высадили нас у города Джэксон, а сами повернули в сторону Чикаго. Мы оглянулись по сторонам и обмерли: прямо перед нами — огромный щит с надписью: «Внимание! Вы находитесь неподалеку от федеральной тюрьмы особого режима. Ни в коем случае не сажайте попутчиков!»

Все, приехали, называется! Я уж было стал прикидывать по карте, где бы найти автобусную станцию, как вдруг остановился легкий «фордик». Не веря глазам, мы бросились к машине. Веселый мексиканец крикнул из кабины:

— Ребята, я только до Лансинга!

— Кто же тебя послал, дружище! — ликовали мы.

Не знаю почему, но Лансинг, столица штата Мичиган, показался мне ближе остальных американских городов. Было что-то родное и в природе штата, смахивающей на север России, и в отсутствии слишком крикливой рекламы на улицах, да и народ в Мичигане в основном трудовой, будничный — не чета пижонам в белых шортах штата Нью-Йорк.

Первый сюрприз — Тома Кэлинона в редакции не оказалось: уехал на новое место работы во Флориду. Впрочем, благородный Том успел позаботиться о нас и отдал распоряжение своей секретарше Кэтти поселить двух русских журналистов за счет редакции «Стейт джорнэл» в центральной гостинице «Дэйз инн». Кроме того, у нас купили пару статей для газеты и организовали лекцию в местном университете. Впервые за весь путь в кармане объявились крупные долларовые бумажки.

Я никогда прежде не читал лекций, да еще и на английском языке. Больше всего меня страшили вопросы американских студентов, известных своей раскованностью, поэтому на лекцию мы заявились в преувеличенно либеральном виде — шортах и футболках. Когда мы взошли на кафедру, кто-то из студентов крикнул:

— Ну куда вы, ребята? Сейчас здесь двое русских будут читать лекцию.

Пришлось объяснить, что явление русских уже состоялось. Зал погрузился в молчание: переваривали.

В конце нашего выступления встала худенькая девочка и сказала:

— Вы извините, что не признали вас сразу, но я с детства привыкла считать, что русские должны быть обязательно одеты в серые костюмы с галстуком, они никогда не улыбаются и все время произносят на плохом английском: «Нет-нет».

Слава Богу, что наша одежда внесла какие-то коррективы в образ соотечественника.

Тут же на лекции нам предложили выступить по местному радио в программе «Колин», то есть — отвечать на телефонные звонки радиослушателей.

Передача длилась больше часа. Звонки поступали со всех уголков Мичигана — спрашивали о нашем путешествии, о религиозном воспитании в России, предлагали посетить симпатичные уголки Мичигана, находившиеся на нашем предстоящем пути, а также — купить по дешевке видеоаппаратуру и автомобиль. В конце программы я обратился к слушателям:

«Уважаемые мичиганцы! Если вы, проезжая по дороге, увидите двух ребят с серым и желтым рюкзаками, пожалуйста, не бойтесь остановиться и подвезти их. Ей-богу, мы не бродяги и не маньяки. Мы — обыкновенные путешественники. Запомните — два рюкзака, серый и желтый».

Вечером журналисты из «Стейт джорнэл» пригласили нас в бар. Я слышал о том, что в Америке определенные строгости с выпивкой для несовершеннолетних, но никогда не думал, насколько это серьезно. Перед входом в бар огромный детина останавливал всех, кому приблизительно меньше сорока, и спрашивал любой документ, подтверждающий, что вам больше двадцати одного.

Тут же возникла проблема: Стасу всего 19. Но не зря же мы воспитывались на похождениях Остапа Бендера — показали репортерские карточки газеты.

— Но здесь нет года рождения, — возразил работник бара.

— Дело в том, что наша газета — самая крупная в мире. Можете проверить по Книге рекордов Гиннесса. Как вы думаете, примут на работу в такую газету человека до 21 года?

Аргумент был принят без возражения.

Но в следующем баре — а разгулявшиеся американцы редко останавливаются в одном заведении на весь вечер — этот номер не прошел. Я показал паспорт и спас свою честь — на руку мне поставили синий штамп лояльности. А Стас по малолетству получил обидный красный штамп — если ты с этой позорной меткой хлебнешь в баре чего-нибудь крепче кока-колы, дело может обернуться крупным штрафом или приводом в полицию. Правда, выход был найден — одна из журналисток была за рулем, но взяла виски со льдом. У Стаса была законная кока, по цвету не слишком отличавшаяся от «скотча».

Лансинг мы покинули на машине университетского профессора Джима Вэлингтона. Он был среди слушателей нашей лекции, и ему захотелось помочь необычному проекту.

Вэлингтон, либеральный бородач и большой охотник до выпивки, направлялся в коттедж своей подружки на берегу озера Гурон. За несколько часов он домчал нас от Лансинга до Маки-ноу-Сити — худо-бедно, двести с лишним миль пути!

Дальше начинался чудовищно длинный шестимильный мост через пролив, разделявший два Великих озера — Мичиган и Гурон. На прощание Джим Вэлингтон надарил нам целый ворох карт разных регионов США.

Двое студентов в автомобильчике, забитом удочками и пивом, перебросили нас через мост и подвезли еще миль на тридцать по берегу Мичигана. Потом они свернули на север к какому-то потаенному рыбацкому озеру. Мы остались на пустынной лесной дороге.

Сориентировавшись по дорожному указателю, мы отправились к берегу озера и нашли там маленький частный кемпинг — пару трейлеров и несколько бревенчатых домишек.

Удивительный край — северный Мичиган, его еще называют Верхним полуостровом — суровые ели, березы, маленькие чистые озера, в лесу полно грибов и ягод — благодатней места и не придумаешь. А населенных пунктов совсем мало: американцы считают здешние края чуть ли не тундрой.

Мы искупались в озере, поставили палатку, а потом пошли на зов — хозяйские дети затеяли костер. Я помог нарубить дров четырнадцатилетнему сыну хозяйки, затем разговорился с его старшей сестрой.

Линда, крупная задумчивая девица, грустно смотрела в огонь.

— Хотите выпить? — спросила она неожиданно.

— Здесь есть где выпить? — удивился я.

— Я работаю в придорожном ресторанчике. У официантки всегда есть выпивка.

Она принесла джина и сока.

— Должно быть, скучно здесь жить? — спросил я.— Людей совсем не видно.

— Почему? Иногда сюда наезжают человек восемнадцать. Правда, в основном одни и те же — родственники, знакомые.

— И тебя никогда не тянуло поехать в большой город — Нью-Йорк или хотя бы Лансинг?

— А зачем? Здесь так спокойно, а потом — как родителей бросишь, у нас ведь здесь свое дело — кемпинг...

Свое представление об американцах мы привыкли составлять по тем беспечным туристам, что снуют по Красной плошали и валютным лавкам — с каким-то особым красивым загаром, причудливо одетые и, разумеется, богатые, они, сами того не зная, сформировали у нашего невыездного народа совершенно оторванный от жизни образ: вот такие они все. Да нет же, в Москве мы встречаем лишь тех американцев, у которых хватает средств и времени на перелет через океан, а большинству из них, типа официантки Линды, за всю жизнь не удается выбраться даже в соседнюю Канаду. Кстати, на протяженни всего нашего пути длиной в 15 тысяч километров мы в основном и встречались с «невыездными» американцами.

Утром, когда мы вышли на шоссе, я впервые осознал великую силу средств массовой информации. По дороге мирно катил небольшой семейный фургон с молодой женщиной за рулем. Увидев нас, она неожиданно притормозила — случай, до сих пор беспрецедентный. Высунувшись из окна, она неуверенно оглядела нас и наши рюкзаки:

— Эй, ребята, неужто вы те самые русские журналисты?

— Конечно, мы! — обрадовался я, вспомнив радиопередачу: узнали!

— Тогда полезайте в «вэн». Мы с мужем едем на Золотое озеро к моим родителям. Это на самом западе Мичигана.

Молодые супруги из Лансинга, Том и Кэтти, рассказали о том, как услышали передачу на работе и затем всем коллективом обсуждали, что бы каждый смог предложить русским, если встретил бы их по пути. Теперь им есть чем хвастать перед коллегами — русские достались на долю Тома и Кэтти.

Полдня мы ехали по лесному краю Верхнего полуострова и не уставали удивляться его безлюдности. На одном отрезке пути мы пересекали границу Висконсина и миль семнадцать катили по территории другого штата. Там Кэтти сделала остановку:

— Надо закупить пива — в Висконсине оно лучше и дешевле.

Есть все-таки своя прелесть жизни в федеративном государстве: надоело все — поезжай в соседний штат, там и порядки, и цены уже другие. Границу вроде не переезжал, а будто за рубежом побывал.

К вечеру мы добрались до Золотого озера. Прелестное местечко выбрали родители Кэтти для заслуженного отдыха — суровый, почти сказочный лес и озеро представляли собой отличную иллюстрацию для романов Фенимора Купера. Когда мы все вышли из машины, а затем полезли купаться после дороги, я заплыл на середину озера и почувствовал, как проснулся во мне надежно спрятанный индеец — несомненно, в одной из предыдущих жизней я охотился по берегам этого озера, сигнализировал кострами о приходе неприятеля и приветствовал соплеменников гортанным криком.

«Ого-го-го-го!» — ответили с берега Стас, Том, Кэтти и ее отец.

Отлично, я не один — наши все в сборе!

Погода неумолимо портилась, и мы решили остаться в доме гостеприимных мичиганских пенсионеров.

Мать Кэтти, бывшая учительница, с удовольствием болтала о русской истории, которую знала совсем недурно. Отец — в прошлом бизнесмен — оказался заядлым поклонником Бахуса. Он неделями страдал от отсутствия компании, поэтому с восторгом ходил за нами весь вечер по пятам и через каждые десять минут интересовался:

— Ну что, еще чего-нибудь принести?

И приносил.

Постепенно мы впали в блаженное состояние — вяло погрузившись в мягкие кресла у камина, мы рассуждали о всякой чепухе, с трудом ворочая языками.

Неожиданно речь зашла о хваленых американских свободах.

— Мне нравится большинство ваших гарантированных прав,— сказал я,— но одного из них я никак не могу принять — права на хранение огнестрельного оружия.

— А мне кажется,— заметил отец Кэтти,— что только это право и дает

возможность чувствовать себя хозяином на своей земле. Вот, вас ограбили — и вы как миленькие отдали двадцатку, да еще и здорово отделались, что эти мерзавцы не наделали в вас дырок. А представьте себе, если бы в ту минуту случился у тебя приличный «бульдог», и ты для острастки пальнул бы в воздух или по ногам того ублюдка с ножом? В следующий раз эти ребята уже хорошенько бы подумали, прежде чем останавливать незнакомца на улице. Хороший ствол — хороший педагог.

— И все-таки Европа как-то обходится без массового владения оружием.

— Так то — Европа. А в наших медвежьих краях, к примеру, попробуй проживи без «пушки» — мало ли какая четвероногая образина нагрянет из лесу, или того хуже — двуногая.

— А какое у вас оружие? — поинтересовался я.

— Э-э, брат, — усмехнулся он, — там, в шкафчике, у меня двадцать стволов — на любой случай.

— Неужто двадцать?

Он даже обиделся и повел нас в свою комнату, где мы действительно насчитали двадцать наменований оружия — от легкого револьвера «смит-энд-вессон» до крупнокалиберной винтовки, предназначенной не меньше, как для мамонта.

Оружие таинственно мерцало черно-масленым блеском и завораживало.

— Что, нравится? — спросил довольный хозяин. — Выбирай любой — пойдем, попробуем.

— Как, здесь?— удивились мы.

— Да нет — во дворе, конечно.

Я много читал об Америке, смотрел фильмы, слышал различные истории о вооруженных маньяках и дерзких грабителях, но вся эта информация о супервооруженной нации оставалась лишь абстрактным знанием. Теперь, когда я, стоя на поляне и держа двумя руками тяжелый револьвер, методично выкраивая из старого трухлявого пня брызги коричневых крошек, я понял — все это очень серьезно: это очень серьезная страна с очень серьезными законами. Здесь вполне реально, не по-киношному, могут раскроить твой череп, как я раскрошил этот пень. Но, с другой стороны — всякий человек имеет право на защиту самого себя и своей семьи от любого недоноска с винтовкой.

Бездна различных мыслей промчалась в моем мозгу, но главная — как же мы решились ехать автостопом по дорогам страны, где каждый второй обязательно с «пушкой»? Только теперь я понял причитания «монито-ровцев» по поводу нашей затеи. Да, Америка хиппи, пветов и простодушных автостопши-ков безвозвратно канула в прошлое. Каждый день мы натыкались в газетах на сообщения об убийствах и изнасилованиях. Вот откуда этот тревожный взгляд у тех водителей, особенно женщин, кто проезжал мимо нас без остановки. Но теперь ничего не поделать — поворачивать слишком поздно. Просто надо быть чуточку осторожвее впредь, помня о двадцати промасленных черных зверьках в комнате у добряка пенсионера. 

Словно в дополнение к этим оружейным эмоциям на следующий день мы столкнулись с настоящей смертью.

Простившись утром с обитателями лесного коттеджа, мы выбрались на шоссе и приступили к своей ежедневной рутинной работе — голосованию.

Из лесу на асфальт выскочил красавец олень, равнодушно оглядел пустынную дорогу. За ним потянулась семья — олениха и трое оленьих детишек. Предстоял обычный переход шоссе — видать, в этих местах и люди, и олени привыкли друг к другу, но глава семьи должен убедиться, все ли в порядке на дороге. Он же первый и начал ее пересекать. Я достал фотоаппарат — до чего красив подлец в своем беге...

На всей скорости из-за поворота выскочила легковушка. Олень как истинный глава семейства тут же повернулся к своим, предупреждая их взглядом об опасности. Своим положением он в тот момент мало интересовался. А зря.

Водитель машины посчитал, что объезжать зверя на скорости — слишком жирно будет, и, не меняя руля, гнал прямо на рогатого красавца. Раздался удар — олень отлетел к обочине, автомобиль отшатнулся в противоположную сторону. Визг тормозов слился с хрустом разлетевшегося по асфальту стекла.

Водитель, крепышок лет пятидесяти, бодро выскочил из машины, внимательно осмотрел поражение, нанесенное оленем, — боковое зеркало сняло начисто (эх ма, долларов на двадцать потянет) — зато стекла целы. На оленя он даже не взглянул.

— Что же ты наделал, гад! — заорал я по-русски, но тот даже головы в мою сторону не повернул. Жена водителя тронула его за рукав и показала на мой фотоаппарат. Он кивнул, быстро сел в машину и резво понесся вдаль.

Оленя я все же снял. Мертвого. Потом мы перенесли его в кювет, чтобы случайные автомобили не превращали его красивое тело в грязно-кровавые лохмотья, как это случается в городах с погибшими под колесами собаками и котами. Теплые оленьи ноги еще простреливали слабые разряды конвульсий, а ясные огромные глаза уже заливала муть неподвижности. Последний взгляд — сигнал тревоги, который получила спасенная оленья семья...

Радостный камень — друг православия

Миннесота стала первым штатом в нашем «черном списке». До сих пор мы не сталкивались с особыми проблемами на дороге — худо-бедно, нас подвозили, не позволяя подолгу простаивать на шоссе. Но стоило пересечь границу шестого штата, как тут же началась невезуха.

Мы постояли около трех часов на окраине Дулута — и никакого результата. Чтобы как-то привлечь к себе внимание, решились на крайнюю меру: спекулировать на происхождении. Уже не первый водитель советовал смастерить плакатик, раскрывающий наше гражданство: «Если люди увидят, что вы русские, они тут же остановятся».

Делать нечего, придется начинать рекламную кампанию. Я быстро намалевал на картонке: «Из Москвы в Северную Дакоту».

Проносившиеся мимо водители стали снижать скорость, чтобы прочесть плакат, но останавливаться никто не спешил. Американцы вальяжно улыбались в окна и скептически кивали, дескать: «Из Москвы, ну-ну, рассказывайте сказки».

Я рассвирепел, надел футболку с английской надписью «Московский университет». Эффект тот же. Не знаю, может, они решили, что мы из Москвы, штат Айдахо? А может...

Когда начало темнеть, мы решили устраиваться на ночлег. Нашли в придорожных кустах крохотную полянку, где поставили палатку (кстати, очень вовремя — начал накрапывать дождик). Стас отправился в маленький поселок неподалеку за водой для чая. Вернулся через полчаса, страшно ругаясь:

— Представляешь, только в третьем доме открыли дверь и еле-еле дали воды. А остальные в замочную скважину что-то мямлили о сломанном водопроводе!

Утром мы решили двигаться по дороге пешком, лишь бы вперед. Через несколько миль показался перекресток с бензоколонкой — отличное место для хитч-хайка. Мы купили по мороженому и сели возле заправки, дожидаясь попутку. Я подобрал с земли вчерашнюю газету — интересно, что там творится на оставленной стороне глобуса. Просмотрев бестолково подобранный блок новостей, я взглянул на телепрограмму и едва не подскочил: оказывается, вчера по местному ТВ демонстрировался старый боевичок «Попутчик» — фильм о маньяке, который ехал автостопом и убивал по дороге своих водителей. Так вот откуда эти осторожно-насмешливые взгляды миннесотцев, проносившихся мимо.

Чуть погодя мои подозрения подтвердил паренек — развозчик мебели, который все же подобрал нас: действительно местные жители — не самые крутые смельчаки в Штатах, мало того, что газеты каждый день долдонят об убийствах на дороге, так еще и этого жуткого «Попутчика» намедни показали. «Так что, ребята — заключил паренек, — пока не доберетесь до следующего штата — Северной Дакоты (а там народ попроще и посмелее), вам удачи на трассе не видать».

Расставшись с мебелевозом, мы решили выбираться из запуганной Миннесоты любыми средствами. К счастью, такое средство подвернулось — междугородный автобус главной транспортной компании США «Грей-хаунд» — «Серая гончая». Водитель «гончей» не должен был останавливаться на развилке, где мы сидели со своими рюкзаками, но его привлек мой необычный плакат. Огромный серебристый автобус остановился прямо возле нас и зашипел дверьми. «Добро пожаловать!» — крикнул водитель.

В салоне полусидели-полулежали несколько человек, порядком истрепанные дальними переездами. Надо сказать, что пассажиры «Грей-хаунда» — это немножко другая Америка, чем та, что пролетает по хайвэю на сверкающих «фордах» и «хондах», они — бесколесное меньшинство великой автомобильной державы. Для среднего американца поездка на междугородном автобусе невыгодна — слишком медленно, не очень безопасно — в салонах «Серой гончей» случается всякая публика, иногда вооруженная, которая не прочь решить свои проблемы за счет попутчиков. И, наконец, эта поездка не слишком приятна в смысле сервиса.

Пробравшись в хвост автобуса, я занял пустое кресло у окна.

— Извините, а вы правда русский? — спросил подсевший человек лет пятидесяти с монголоидным лицом.— Я слышал ваш разговор с водителем.

— Да.

— Вот здорово. Меня зовут Радостный Камень, и я знаю кое-что по-русски.

Неожиданно он довольно складно прочел на русском молитву «Отче наш».

— Откуда вы это знаете, мистер Радостный Камень,— удивился я.— И вообще, откуда такое поэтическое имя?

— Дело в том, что я — индеец племени навахо, — улыбнулся Радостный Камень, — а у нас детей не называют Джонами и Биллами.

Дальше выяснилось, что мой собеседник — житель резервации в штате Монтана. Всю жизнь считал себя правоверным католиком, что не мешало ему иметь семерых жен. Однажды он встретился в Сиэтле с русским священником Вадимом Погребняком, настоятелем местного прихода. Тот поведал Радостному Камню об основных постулатах православия, и произошло чудо — гуляка-индеец, циник и большой поклонник «огненной воды» вдруг в корне решил изменить всю свою жизнь. Он разогнал своих жен (двоих все же оставив), бросил пить и сделался активным прихожанином церкви святого Спиридона в Сиэтле. Путь до Сиэтла неблизкий, однако благодаря своей работе в «Грей-хаунде» Радостный Камень имеет право на бесплатные автобусные поездки.

— Я стараюсь приезжать в церковь всякий раз, когда выдается свободное время, — рассказывал он, — и проводить его вместе с моими русскими братьями во Христе. Их община — самая дружная в Сиэтле.

Ну кто бы знал, что религия нашей страны, с трудом находящая понимание в католическо-протестантской Европе, придется по душе краснокожему человеку с таким чудным именем. Неисповедимы пути...

 

Продолжение следует

Сергей Фролов Фото автора

(обратно)

Галопом по Америкам. Часть II

Сердце страны

В первом городе штата Северная Дакота — Гранд-Форксе мы пробыли пару дней в гостях у еще одного американского коллеги — Майка Джекобса. Пользуясь уже отработанной схемой честного заработка, мы продали в газету Майка «Геральд трибюн» несколько статей и прочли лекцию в университете (в этой стране их не меньше, чем бензоколонок). И снова в наших карманах зашуршали длинные зеленые бумажки.

Один из студентов университета, Мэтью Аксвиг, предложил подкинуть нас до-небольшого северодакотского городка Рогби.

В одноэтажном Рогби живут две тысячи человек. Здесь не запирают двери, никогда не слышали о гангстерах и очень гордятся тем, что в их городке установлен каменный обелиск, символизирующий географический центр Северной Америки. А еще в Рогби ждали русских, нас то есть, о чем мы узнали из местной газеты. Брат нашего друга из Гранд-Форкса Марк Джекобе, владелец газеты, получил известие от Майка о том, что в город направляются «знаменитые путешественники».

Все это напоминало прибытие «Антилопы Гну» в город Удоев. Возможно, впервые за несколько лет в маленьком сонном городке Среднего Запада происходило Событие. Нас встретил местный актив: мэр города Марк Джекобс и владелец похоронного бюро Дэйл Найвогнер — вот такой командно-административный треугольник.

Задержались мы в Рогби меньше, чем на сутки, но программа получилась насыщенной. Для начала Марк произнес странную фразу:

— Пойдем, попробуем Воздушный Шар.

— Это что, коктейль какой-то? — спросил я.

— Нет,— объяснил Марк,— это такая штука, которую нагревают горячим воздухом, а потом на ней летают по небу.

Воздушный шар! Настоящий! Мы не поверили своим ушам. Действительно, нас подвезли к большой лужайке, где проворная команда из четырех человек разворачивала огромный куль, в котором и находился шар. Познакомились с воздухоплавателями — сотрудником местного банка Джерри Хендриксоном, его женой, дочерью и сыном. Оказывается, конторские работники в американской провинции любят на досуге немножко полетать над родным городком. Мы помогли семье Хендриксонов закрепить корзину с горелкой над куполом, немножко повозились, а затем взлетели над географическим центром континента.

Честно скажу — стоило лететь через океан и ночевать в придорожных кустах, чтобы затем попасть в эту корзину с фыркающей горелкой и глядеть свысока на квадратики полей Северной Дакоты. С самого первого дня в Штатах я подсознательно искал экзистенциальный символ той свободы, которой гордится эта страна, и, пожалуй, мгновения, пережитые под куполом воздушного шара в Рогби, были ближе всего к воплощению ощущения этой Свободы. Что всегда ассоциируется у вашего современника с полетом? Шум моторов. Мы же парили в полной тишине на высоте полутора километров. Нас не контролировали ни диспетчеры, ни ПВО — мы могли лететь куда угодно, хоть в Канаду, до которой было всего около 50 километров!

...Мы приземлились на свежескошенном поле, где кишели мириады кузнечиков. Неподалеку работал комбайн, а от него в нашу сторону уже неслись несколько здоровенных фермеров, и с ними — черноволосый парнишка лет шестнадцати. Широкие улыбки засветились на их загорелых лицах, когда они обратились к нашему рулевому:

— Здорово, Джерри! Опять свой пузырь запустил! А что за пассажиры у тебя?

— Да, так — русские журналисты, — с притворным равнодушием ответил Хендриксон.

— Ну, дела! — теперь все бросились рассматривать нас.

Мальчишка, помощник комбайнера, пожирал нас глазами:

— Из России?! — он что-то долго вспоминал и вдруг заставил нас вздрогнуть: — Мать твою так! Пива давай! — заявил он вдруг по-русски.

— Что говорит этот сопляк? — поинтересовался Джерри.

Мы перевели.

— Понятное дело! — загоготали фермеры.— Не зря Никки отирается с теми двумя трактористами из Ростова-на-Дону, которые в прошлом году были у нас «по обмену опытом».

Господи, и здесь, на самом севере США, можно услышать «родную речь!». И в этом, как говорится, «мы впереди планеты всей»...

Потом был обряд посвящения в воздухоплаватели. Подъехавшие на семейном «вэне» жена и дети Джерри Хендриксона расстелили на земле какой-то магический коврик, всем налили в бокалы шампанского, и нас, как впервые взлетевших, попросили встать коленями на коврик. Хозяин шара произнес небольшую речь об истории полетов на шаре и поздравил новообращенных воздухоплавателей с крещением. Мы выпили, в этот момент дочка Джерри подкралась сзади и посыпала наши макушки суховатой дакотской землицей.

— Это, — смеясь, сказал Джерри, — чтобы не забывали, что все мы все-таки живем на земле. В небе мы только отдыхаем, а возвращаемся все равно сюда.

Вечером нас затащил к себе в гости Найвогнер, владелец похоронного бюро. Ничем не приметный снаружи, его дом внутри оказался настоящей кунсткамерой. Во-первых, провинциальный мастер ритуальных услуг собирал «бьюики» — роскошные торпедовидные авто 50 — 60-х годов. Их у него было 17. Для хранения автомобилей Дэйл построил специальный огромный ангар. Коллекционировать эти ретро-машины, ставшие символом «американской мечты», — дело хлопотливое и недешевое. Однако в Штатах существует могучее братство «бьюико-филов» — у них есть свой фэн-клуб, через который они списываются и делятся друг с другом недостающими частями к хромированным монстрам, всяческой информацией и, разумеется, производят обмены машин.

Второе хобби Дэйла Найвогнера — поиск различных предметов, открыток, фотографий, связанных со знаменитой всемирной выставкой в Чикаго 1930 года. Какой-нибудь кинорежиссер, попади он в гостиную Найвогне-ров, разревелся бы от восторга — в этой комнате была воссоздана до мельчайших подробностей атмосфера Америки 30-х: одно удовольствие снимать фильмы о той эпохе.

Но главным шоком для нас стало посещение «офиса» Дэйла — его похоронное бюро. Когда я бродил среди расфуфыренных гробов из красного дерева за пять тысяч долларов, то никак не мог взять в толк, зачем в такой стране вообще умирать? Дэйл показал нам специальную косметику для трупа, зал для прощания, где родственники могут посидеть полчаса с покойным под тихую музыку. Да-да! Именно, посидеть: умершего, одетого в его любимый костюм, ловко усаживают в кресло и запускают родных для прощания. Дэйл даже показывал нам фотографию, на которой маленькая девочка с родителями сидела напротив дедушки, загримированного «под живого». Нам, привыкшим к российской похоронной «культуре» — мертвецки пьяные обмывалыцики, трактор, вырывающий единую траншею могил на московских кладбищах, — было трудно переварить весь этот целлофановый шик вокруг смерти. Я где-то читал, что уровень цивилизации народа определяется отношением к женщинам и... покойникам!

Утром Марк предложил прогуляться в Канаду. Я рассказал, как мы однажды пытались попасть туда еще на Ниагаре, но нас не пустили.

— У нас пустят,— уверенно заявил Марк,— здесь ведь неподалеку Международный Сад Мира.

Через полчаса езды на одном из дэй-ловских «экспонатов» мы подъехали к КПП американско-канадской границы. Тучный таможенник взглянул на наши паспорта и козырнул:

— О"кей, желаю повеселиться в Саду!

Сад Мира представлял собой небольшой участок земли по обе стороны границы, засаженной цветами и прочими образцами североамериканской флоры. Посередине сада проходила канавка, символизирующая границу, а в одном месте стояла бетонная скамейка одновременно в двух странах. Мы присели со Стасом по ее краям: он — в США, я — в Канаде.

На самом краю Сада находится Часовня Мира — небольшая комната из мрамора с бассейном посередине и высеченными по стенам высказываниями Лучших Людей Планеты: Бернарда Шоу, Достоевского, Платона...

 

«Все, что мы собой являем — есть результат наших мыслей...» — прочитали мы на прощание слова Будды.

Океан становится ближе

Мы простились с гостеприимными рогбинцами на знакомом шоссе № 20 (ну никуда от него не деться!) и снова подняли кулаки с оттопыренными вверх большими пальцами. Позади лежал уютный Рогби и ровно полстраны, впереди — Запад и полная неизвестность. Вместе с домом Марка Джекобса закончилась та часть Штатов, где нас знали и ждали. Дальше пойдут абсолютно неведомые края.

Вот и первая машина притормозила, странная какая-то... За рулем сидел бритый наголо тип лет пятидесяти. Весь салон забит каким-то тряпьем, одеялами, на полу — ржавые одноразовые бритвенные станки, пустые банки из-под пива, всякий мусор, труха.

— Один садись впереди, второй — полезай назад, — хмуро процедил он, даже не спросив, куда мы едем.

Я без особой охоты сел рядом с ним, а Стас разлегся на куче барахла в салоне — ничего, зато с плацкартой.

В подобных ситуациях главное — разговорить попутчика, разузнать, что за человек, да заодно дать понять, кто мы. Чтобы не возникали заблуждения по поводу нашей наличности.

— А сами издалека будете? — вежливо интересуюсь я.

— Я живу в Северной Дакоте. Сегодня здесь, а завтра — там, короче — мой дом — вот этот автомобиль.

Ну конечно, уж об этом можно было догадаться. Да-а, интересный персонаж...

— Симпатичный у вас штат, — продолжал я дипломатично.

— Дерьмо собачье! Терпеть не могу эту дыру! — отрубил лысый.

— Отчего же?

— Бабы здесь — только задом вертеть, а как до дела — фиг чего!

Что-то не выходит у нас светской беседы. Еще несколько осторожных вопросов, и я установил, что подобрал нас ветеран вьетнамской войны, на ней же контуженный, в Северной Дакоте ведет активную жизнь бомжа, но криминальных наклонностей я вроде бы в нем не заметил. Наконец, он спросил, откуда мы. Я ответил.

— Русские, говоришь? — внимательно переспросил он и развернулся ко мне. Острые морщинки под его глазами сделались еще глубже:

— Так вы, выходит, враги...

Я поперхнулся. Вот те раз, давненько подобного не слышал.

— Простите, чьи враги? — переспросил я.

Его глаза снова смотрели на летевшую под колеса дорогу. Немного подумав, он сказал, правда, не совсем уверенно:

— Наши, конечно...

Из этой тачки хотелось катапультироваться немедленно.

— Зачем же вы тогда везете врагов в своей машине?

— Э-э, парень,— хитро прищурился «лысый», — никто не знает, куда вы

приедете со мной.

Я искоса посмотрел на бритвы, хрустевшие под ногами на полу.

— Ладно,— добродушно продолжал он,— я шучу, можешь расслабиться.

Ни одну машину мы не оставляли с таким облегчением, как эту.

Выскочили мы на развилке за городом Майнот. Ситуация требовала решения: куда ехать дальше? Одна дорога вела в Портленд через Монтану, Скалистые горы с уникальным национальным парком Глейшер. Другая — если сделать пару поворотов — в Йеллоустоунский национальный парк. Хотелось увидеть и то и это, а так не бывает. Значит, приняли мы решение, едем туда, в какую сторону пойдет первая же попутка. Она шла на юг, то есть — в Йеллоустоун.

Потом была целая череда стремительных «райдов» — нас подбирали: семейка спортивных гонщиков, отец и сын, затем — страховой агент из города Диккенсона, у которого мы и заночевали. Утром первым водителем стал местный учитель музыки, оказавшийся гомосексуалистом (он ехал на тайный пикник своих собратьев в национальный парк имени Рузвельта в Медоре).

— В этом штате (Северная Дакота. — С.Ф.) вообще не любят никакие меньшинства — будь то негры, евреи, коммунисты, а людям с моими наклонностями так вообще караул, — делился с нами деликатный педагог.

После Медоры нам выпал великолепный «райд» миль в 400 на... сено-возе. Остановилась фермерская семья, увидевшая на моем рюкзаке надпись «Йеллоустоун».

— Ребята! — крикнул бородач за рулем, — мы катим в Сиэтл, к океану. Можем подбросить вас до поворота на национальный парк.

Эх, досада! До самого океана! Но ничего не поделаешь, раз решили ехать в парк.

Водитель любезно пригласил нас в огромный фургон для перевозки сена. Хотя сидеть на тюках с сеном было не слишком уютно, да и внутренности фургона напоминали товарный вагон, зато мы подрезали солидное расстояние на пути к Западному побережью.

Вечер застал нас в крошечном поселке, последнем на пути к национальному парку.

Начался ливень, мощный, но не очень холодный. Мы напялили дождевые куртки и продолжали шагать. Рюкзаки начали промокать, однако уныния мы не испытывали.

Но тут обогнавший нас микроавтобус притормозил.

Салон был битком набит пивом и веселыми студентами, как выяснилось — географами.

— Мужики! — орал их предводитель. — Мы только что сдали зачет! А что должно следовать за этим? Разумеется, отличная попойка! Плюньте на ваш Йеллоустоун, и айда с нами в горный лагерь географов. Там, кстати, один ваш землячок уже два месяца работает.

Мы вежливо отказались — знаем мы эти вечеринки, чреватые отклонением от маршрута,— и расстались на перекрестке у самого подъема на перевал, где находился государственный кемпинг.

— А это вам, чтобы не скучно было спать в лесу! — крикнул на прощание самый веселый географ и протянул упаковку пива из двенадцати банок.

Ночевка в кемпинге действительно получилась нескучной...

Настоящий запад

В Айдахо нам многое пришлось испытать впервые: в первый раз столкнулись с настоящей пустыней и чуть не отдали концы из-за обезвоживания организма; впервые нас остановил американский полицейский (по фамилии Шенский) и проявил максимум дружелюбия, узнав о нашем гражданстве; именно в этом штате нас впервые взял на борт старый водитель настоящего американского грузовика, правда, сам он был родом из Канады. А кроме того — мы впервые поссорились со Стасом из-за обоюдного упрямства — сказывалось психологическое напряжение целого месяца совместного путешествия.

Чем ближе мы подъезжали к океану, тем необычней и причудливей становились наши ощущения. Несмотря на монолитность Соединенных Штатов как могучей державы, штаты, взятые сами по себе, отличались друг от друга порой как небо и земля. Самый западный из них — Орегон был так же похож на пижонистый Массачусетс, как Туркмения на Прибалтику.

...К вечеру очередного дня мы оказались на окраине города Онтэрио. На пыльной сельской дороге машин было не густо, но довольно скоро возле нас остановился ржавый пикап с большой мексиканской семьей внутри просторной кабины. Темнокожие крестьяне в широкополых шляпах и с грубыми от тяжелой работы руками нам совсем не напоминали праздную публику Нью-Йорка или туристов в Йел-лоустоунском парке. Когда мы забрались в кузов пикапа, Стас как-то вмиг загрустил.

— Что-то мне не нравятся эти черноусые громилы с их плохим английским,— сказал он.

Глава семейства крикнул нам в открытое окно:

— Если хотите пить, мучачос, там, в углу, стоит канистра с водой.

Я поискал глазами канистру и увидел нечто, что окончательно лишило Стаса спокойствия: среди клочков травы и старых тряпок на дне кузова блестели лезвия четырех настоящих мачете. Сталь тесаков была натружена долгой работой, по краям виднелось множество зазубрин.

— Смотри, — заволновался Стас, — ты хочешь, чтобы наши головенки разлетелись под ударами этих ятаганов? Давай выпрыгнем, пока не поздно!

Но я счел глупым покидать машину среди бескрайних полей, где нас уж точно никто не подберет. Мексиканская семейка была мало похожа на кровожадных бандитов. Честно говоря, у меня всегда было больше доверия к работягам с мозолистыми руками, чем к холеным владельцам роскошных «крайслеров». Какой резон несчастным батракам убивать двух парней, у которых явно нет денег даже на билет на «Грейхаунд»? Примерно такими доводами я успокоил своего напарника.

Мексиканцы довезли нас до своего городка и очень вежливо пожелали счастливого пути. «Город Вейл. Население 1368 человек» — прочитали мы на табличке у дороги. Интересно, неужели кто-то подновляет цифру после очередных родов или похорон?

Центр городишка состоял из автостанции и бензозаправки. Мы спросили у прохожего о ближайших автобусах в сторону Запада. Он с сомнением покачал головой:

— Что-то я не припомню, когда в последний раз в нашу дыру заезжал рейсовый автобус. Вы, ребята, видать, издалека?— поинтересовался мужчина.

Мы кивнули.

— Уж не знаю как, — продолжал он, — но лучше бы вам убраться из Вейла до темноты. Чуть стемнеет — на улицу выползет местная шпана, которую хлебом не корми — дай придраться к чужакам.

Мы поблагодарили за совет и отправились голосовать на трассу.

Уже перед самым закатом на шоссе остановился пикапчик с молодым парнем в ковбойской шляпе.

— Могу подбросить до Бернса,— процедил он, растягивая слова, словно герой «вестерна» пятидесятых годов.

Мы забрались в кабину и сразу поняли, с кем имеем дело: Стэнли оказался настоящим «рэднеком» (Red neck (англ.) — «Красная шея» — американское прозвище наиболее консервативной части фермеров, блюстителей морали «настоящего Запада».), вернее, сыном настоящего «рэднека». Он был обут в высокие ажурные сапоги, на задней стенке кабины, не таясь, висели два «винчестера» с оптическими прицелами, а из динамиков магнитолы неслась удалая кантри-музыка, в общем — все приметы «рэднека» налицо.

Разговорились. Стэнли с удовольствием рассказывал о своих успехах в школьных соревнованиях по стрельбе, о том, как ловко он арканит бычков на ранчо у отца и какой он заядлый по части выпивки. Для своих семнадцати лет он действительно смотрелся солидно: густая щетина, независимая манера разговора и виртуозная легкость в управлении машиной.

Заговорили о музыке. Стэнли признался, что признает только кантри и слышать не хочет всего остального «электронного дерьма». Услышав от нас, что нам также нравятся Боб Дилан, Барбара Мандрел и Линда Ронстадт, он сразу проникся уважением к двум странным русским, неизвестно откуда взявшимся в орегонской глубинке.

Машина Стэнли уверенно гнала по каменистой пустыне, но, когда до Бернса оставалось около тридцати миль, у нее неожиданно заглох мотор.

— Что за черт? — занервничал Стэнли, понапрасну дергая ключом зажигания.— Этого не может быть: прибор показывает, что нет бензина, а я лишь пару часов назад залил полный бак!

Он выскочил из кабины и полез проверять бензобак.

— Ах, сукины дети! — разнеслось среди ночной тиши, чуть нарушаемой скрипом цикад. — Кто-то спер у меня горючее — бак абсолютно сухой!

Вот это номер! Оказывается, в Орегоне не рекомендуется оставлять надолго машину без присмотра: пока Стэнли закусывал в придорожном кафе, кто-то аккуратно слил горючее из только что заправленного бака.

И тут мы поняли, насколько американцы привязаны к своей парниковой системе сервиса и своим «железным лошадкам» — случись что с автомобилем в ночной пустыне, и ты превращаешься в несчастного пешехода наподобие русских «автостопщиков».

— Не расстраивайся, Стэнли, — принялись мы успокаивать парня, — мы за последнее время в таких передрягах побывали, что нас уже ничем не удивишь. Сейчас расстелим наши спальники в кузове, ночь теплая — глядишь, доживем до утра, а там кто-нибудь и выручит.

— Ну нет! — вскипел Стэнли. — Мне с утра с отцом на ранчо ехать. Он меня просто пристукнет, если я до пяти утра не объявлюсь. Сейчас попробую у кого-нибудь стрельнуть пару литров.

Последняя фраза прозвучала как-то неубедительно на пустынной ночной дороге. Он выскочил на шоссе: издалека к нам приближались два ярких снопа света — фары какой-то легковушки.

Мы с сомнением наблюдали за Стэнли, пригнувшись на всякий случай в кабине, чтобы не пугать припозднившегося водителя. Честно говоря, не очень верилось, что кто-то остановится ночью в пустыне, увидев на обочине парня в ковбойском наряде.

Однако подъехавший трейлер все же притормозил. Стэнли объяснил ситуацию водителю и попросил передать на ближайшую бензоколонку, чтобы нам прислали помощь.

Водитель кивнул и уехал. Когда же после его отъезда истек час, мы поняли, что этот тип из трейлера не бог весть какой хозяин своего слова.

— Ладно, ребята,— вздохнул Стэнли,— попробую съездить сам, а вы ждите меня.

Он снова вышел на дорогу, и снова проезжавшая мимо машина остановилась. Через минуту мы остались вдвоем. Чтобы не скучать, мы включили магнитофон. С ума сойти: мы сидели в чужой машине где-то на краю Северной Америки, огромная Орегонская луна освещала изрезанный ландшафт холмистой пустыни, откуда доносился вой койотов, в двух шагах от пикапа возились жуткие ядовитые змеи и тарантулы, а в нашей уютной кабине звучал хриплый голос Боба Дилана, не слишком попадавшего в ноты (отчего он был еще милее): «If you got nothing, you got nothing to lose». («Если у тебя нет ничего, то и нечего терять».)

Вскоре вернулся счастливый Стэнли на машине старика-заправщика с бензоколонки. Они залили банку горючего в бак, и через полчаса мы были в Вернее.

— Вы извините, парни, что не могу вас пригласить к себе на ночевку, — оправдывался Стэнли,— мы живем далеко в стороне от вашей трассы, а с утра чуть свет нам надо ехать к бычкам на дальнее ранчо. Но я сделаю для вас больше: я посажу вас на дальнобойный грузовик.

«Трак-стоп» — автостоянка для дальнобойщиков находилась на краю Бернса. Мы вышли из машины и подошли к ночному кафетерию, где перекусывали водители. До этого мы много раз напрашивались в попутчики к «рыцарям трассы» — как называют в Штатах «тракеров» (Trucker (англ.) — водитель грузовика.), но почти всякий раз получали отказ. Это только в американских боевиках водители грузовиков — крепкие бесстрашные ребята, которые с радостью берут попутчиков, улыбаются всем красоткам в баре и спасают их от подвыпивших подонков, попутно выводя на чистую воду зажравшихся профсоюзных мафиози. На деле же это довольно осторожные люди, которые, как огня, боятся потерять работу и терпеть не могут «авто-стопщиков», из-за которых компания-наниматель может влепить солидный штраф.

Но Стэнли показал нам настоящий класс того, как надо разговаривать с пролетариями хайвэя. Он открыл пинком дверь в кафетерий и замер на пороге, оглядев всех, сидевших за столами. Негромкий полночный треп затих: водители выжидали, что скажет этот стремительный парнишка в «рэднековских» сапогах. Все-таки Стэнли — настоящий житель своего штата: он без ошибки вычислил среди двух десятков крепких мужиков того, кто был нужен нам.

— Ты на Запад едешь? — спросил он без предисловий пятидесятилетнего дядю в полтора центнера весом, который доедал свой омлет.

— Допустим, — не переставая жевать, ответил водитель.

— Машина — твоя собственная?

— Да.

— На себя работаешь или на компанию?

— Я независимый.

— Двух русских журналистов возьмешь с собой?

Тот помолчал несколько секунд и ответил:

— Отчего не взять. Пускай полезают в кабину «форда»-цементовоза. Вот ключи.

Их почти что киношный диалог произвел на нас впечатление. Но еще больше удивила доверчивость водителя, который отдал двум неизвестным ключи от кабины, где лежали его вещи, магнитофон и самое главное — толстый бумажник. Что-то в этих краях благоприятствовало нормальным человеческим взаимоотношениям.

Мы простились с нашим юным «рэднеком» и пожелали ему впредь приглядывать за бензобаком.

А потом началась ночная гонка через весь штат. С водителем мы почти не разговаривали, поскольку делать это не так просто. Говорят, в Америке есть три вида английского языка: язык белых, язык черных и английский «тракдрайверов». То ли от постоянного шума в кабине, то ли от долгого одиночества или привычки к гортанным переговорам по рации, но произношение водителей-дальнобойщиков за долгие годы работы превращается в такую абракадабру, которая не всегда под силу коренным американцам, не говоря уже о нас. Мы просто перебрасывались односложными предложениями, слушали музыку и пытались бороться со сном.

Покинув цементовоз на эстакаде у въезда в город Юджин, мы поплелись по главной улице, еле передвигая ноги.

Уже из последних сил мы добрались до первого мотеля и разбудили дежурного администратора — перепуганного индуса, который с трудом соображал, откуда бы в 4 утра взяться гостям без машины и смотрел, как я выводил на квитанции адрес: «Россия, Москва...»

У океана

Тихий океан мы увидели во Флоренс — Флоренции — так назывался город в штате Орегон. Океан, о котором мы сотни раз говорили, грезили, щупали его глубины и отмели на школьной карте, оказался синим, неспокойным и невыносимо холодным. Едва заметив его волнистую гладь из-за гигантских дюн, мы побежали навстречу ревущей соленой стихии, сбрасывая с себя на ходу рюкзаки и кое-что из одежды. Увы — купание в штате Орегон оказалось не по зубам даже русским, выросшим в Сибири.

Океанский ветер накормил нас песком и надоумил двигаться дальше — на юг. В Калифорнию! К Мурьете! Или черт знает к кому, лишь бы было тепло.

«Проголосовав» около часа во Флоренции, мы неожиданно встретили «земляка» — студента из Мичиганского университета, где пару недель назад читали лекцию.

Джон — обычный американский студент, выбрался на собственном стареньком «форде» в путешествие по собственной стране во время каникул. Как и у нас, у него не было твердо намеченного маршрута, но до Сан-Франциско наши дорожки совпадали.

В тот же вечер мы пересекли границу штата Калифорния. Знакомая нам по книжкам и фильмам, Калифорния всегда представлялась чем-то полуреальным: золотоискатели, кинозвезды, «битники», безразмерные пляжи и песни Джимми Морриссона! Но встреча с ней вышла куда прозаичнее. Толстый полицейский остановил нашу машину и устало спросил, не везем ли мы каких-либо фруктов из Орегона.

Весь следующий день мы гнали по самой красивой дороге Америки — «хайвэю № 1» — вдоль океанского берега, через заросли секвой. И так — до Сан-Франциско.

Чудом нам удалось найти плохонькую студенческую гостиницу, расположенную в старом маяке на самом краю города. За восемь долларов с носа нам позволили переночевать в холодной комнате, битком набитой такими же небогатыми, как и мы, туристами.

Перед сном разговорились с соседом по нарам — по-другому те кровати и не назвать — молодым австралийским журналистом Эндрю. Он тоже ездил с друзьями по Штатам — от Аляски до Калифорнии — и писал книгу. Эндрю рассказал, как купил на Аляске у какого-то подозрительного типа порядком поношенную машину за 600 долларов. Пришлось с ней помучиться, но все-таки она доползла до цели — Эндрю оставалось доехать до Лос-Анджелеса, и там они планировали бросить машину на автостоянке в аэропорту, а затем лететь домой в Австралию.

— Послушайте,— вдруг загорелся Эндрю,— а может, вы возьмете ее себе? Жалко ведь — пропадет машина зазря. Права-то у вас, конечно, есть, так ведь?

Наивный австралиец просто не мог себе представить, что в этом мире кто-то живет не только без водительских прав, но и, страшно подумать, без машины!

Мы не стали разочаровывать его и великодушно приняли скромный дар, который будет передан нам после встречи в Эл-Эй (Так большинство американцев для краткости называют город Лос-Анджелес.).

С утра мы попрощались с доброхотами-австралийцами и принялись «стопорить» дальше.

«Автостоп» в Калифорнии оказался делом простецким — ни разу мы не стояли на обочине более получаса и в два дня добрались до Эл-Эй. Под конец нас посадил мексиканец-автомеханик из Эл-Эй и довез до самого города.

По дороге он подобрал грустного небритого мексиканского крестьянина. Тот тут же начал что-то тараторить по-испански, на глазах у него появились слезы.

— Что случилось? — спросили мы.

— Представляете, у этого несчастного какие-то чернокожие бандиты отобрали все деньги, машину, а самого выбросили на дороге. Теперь он добирается «стопом» в Мексику. А что вы хотите? Это же южная Калифорния!

...В Эл-Эй мы пробыли около недели — благо здесь нашлись добрые друзья, устроившие настоящую туристскую программу — Голливуд, Бе-верли-Хиллз, Юниверсал-Сити,— мы посетили все самые легендарные места американского кинематографа.

Но больше всего запомнилась короткая встреча на автовокзале в Голливуле. Бледный худой парень с лицом, о котором у нас говорят, что краше только в гроб кладут, сидел рядом на скамейке, а потом спросил, не едем ли мы в Сан-Франциско. Мы ответили, что нет, сами недавно оттуда приехали.

— А я еду в Сан-Франциско, — отрешенно произнес он и, помолчав, добавил, — наверное, в последний раз.

Странным холодком повеяло от этой фразы.

— А почему в последний?

— Я здесь в больнице лежал. Рядом с парнем с таким же диагнозом. Его неделю назад схоронили. Вот, мне доктор и сказал: «Хватит тебе только зря деньги пролеживать. Езжай домой, хоть простись с родными».

— А что за болезнь? — спросили мы и осеклись: поняли, что за болезнь.

— Они сказали, что рак. Знаем мы этот «рак». Он еще полстраны уложит. На улице жарило солнце, гул ел и машины, откуда-то звучал ритмичный «рэп», а здесь, в здании автостанции, гулял могильный холод от каждого слова этого обреченного.

— Вы извините, ребята, — сказал парень, — вижу, что иностранцы, так что терять мне нечего. А высказаться ой как хочется...

И наш новый знакомый рассказал свою бесхитростную историю. СПИД он подхватил год назад, неясно от кого. Когда узнал, хотел руки на себя наложить, а потом изменил свое решение и начал... мстить людям за то, что он, молодой и симпатичный, был приговорен расплачиваться за грехи всего общества. Первой он заразил девушку, которую когда-то любил, а та в свое время не ответила взаимностью. Он встретил ее снова и добился своего, а заодно и поздравил с приобретенным иммунодефицитом. Та пыталась вскрыть вены, но выжила. Похоже, протянет дольше его — женщины ведь крепче нас. Потом была еще одна, и еще одна. Потом еще один, и так далее, олним словом, человек пятнадцать он «порешил». А те, в свою очередь, кого-то еше... Господа, как страшно! Когда мы орошались и глянули в его глаза, показалось, там уже проступают видения мира иного. Может быть, лучшего, чем этот. Переддверьми автобуса он повернулся:

— Доктор сказал — осталось не больше недели. Еще успею повидать мать...

На восток

В назначенный день мы чуть было не опоздали в международный аэропорт Лос-Анджелеса — самолет Эндрю отправлялся в 8 утра. Запыхавшиеся, мы вбежали в зал вылета и сразу же увидели наших знакомых, которые уже собирались идти на регистрацию.

— Ну вот,— сказал Эндрю,— я уж подумал, вы струсили. Держите ключ и запоминайте номер машины. Впрочем, вы ее сразу узнате — ищите самый обшарпанный «шевроле» на стоянке возле «Макдональдса»...

 

Коричневый двухдверный «шевроле» нам действительно искать долго не пришлось. Кроме того, что автомобиль был крошечный и здорово помятый, у него были особые приметы: канадский номерной знак и дорожный код Австралии, наклеенный на заднем стекле. Итак, двум русским без водительских прав и с визой № 1 в паспорте (Виза № 1 не позволяет свободно путешествовать по США. Выдается дипломатам, журналистам и кагэбэшникам.) предстоит сесть за руль автомобиля, угнанного (судя по всему) на Аляске, с канадским номером и австралийской наклейкой, а ехать придется по США... Не слишком ли пестрый коктейль получается?

Делать нечего: назвался груздем... Непроизвольно озираясь, открываем дверь, садимся вовнутрь и... размышляем, что же делать дальше.

— Кажется, кто-то хвастал, что здорово водит машину, — произнес я.

— Что-то тут управление не очень похоже на жигулевское, — пробормотал Стас и принялся рассматривать панель с незнакомыми обозначениями.

Слава Богу, наши добрые самаритяне из Австралии оставили в «бардачке» инструкцию — как завести и как остановить строптивый «шевроле». Больше всего нас заинтриговали слова: «Если после 50 миль в час услышите подозрительный свист — поменяйте передачу на пониженную. И последнее — будьте осторожны в пустыне: «старичок» здорово перегревается».

После нескольких попыток мы с горем пополам вырулили со стоянки, чертыхнувшись, заплатили два доллара на выезде и потихоньку покатили в сторону хайвэя, стараясь никого не задевать. После двух нелепых торможений и неуместных рывков под красный свет я почувствовал, что шансы на благополучный автопробег исчезают на глазах:

— Может, бросим эту рухлядь, Стас?

— Прорвемся,— ответил побледневший Стас, вцепившись в баранку.

На хайвэй в сторону Лас-Вегаса мы выскочили неожиданно, вернее, нас вытолкнули на него. И тут мы поняли, что все наши представления об интенсивном движении — полная ерунда по сравнению с тем, что увидели на лос-анджелесском интерстейте. Все это напоминало кошмарный видеофильм — машины спереди, сзади, по бокам; все звуки слились в единое жужжание моторов и шин. Мы гнали со скоростью 70 миль в час, что было нарушением, но снизить скорость не могли — нас подпирали идущие сзади машины. Мы едва успевали прочитывать дорожные знаки и следить за тем, как бы не уйти в неверный поворот (это было бы трагедией!). Иногда мы выдыхались и снижали темп — тут же кто-то сигналил и с ревом обходил нашего «старикана», показывая жестом сквозь стекло, насколько оцениваются наши умственные способности. Полтора часа продолжалась эта кошмарная гонка, пока мы не покинули инфернальную зону Большого Эл-Эй и не встали на единственную дорогу — хайвэй через пустыню Мохаве. Уф-ф! Лос-Анджелес с его удушливой жарой, смогом и семьюдесятью городами-спутниками остался позади.

Бензин и терпение перегревшегося мотора кончились одновременно. Мы встали где-то на полпути до Лас-Вегаса, возле маленькой заправочной станции в пустыне.

На заправке росла пальма, но не было совершенно ничего попить. «Шевроле» хлебнул свою дозу горючего, мы же лишь облизнули потрескавшиеся губы. Через десять минут нам хотелось отдать сто долларов за запотевшую банку «коки».

Из подъехавшего «пикапа» вывалили двое типов навеселе.

— Что случилось, мужики? — развязно спросил краснолицый парень в джинсах и клетчатой ковбойке.

— Да вот — мотор перегрелся.

— А откуда сами будете? — спросил он, почуяв акцент: в такую жару не было сил старательно выговаривать слова.

— Русские мы.

— А-а, русские! — злорадно воскликнул парень, — «булшит» (Bullshit — довольно грязное ругательство.), значит.

Не расслышавший обидного слова, Стас возразил:

— Нет, мы не большевики!

— Да я знаю: вы не большевики, вы — «булшит».

И тут среди безмятежного воздуха американской доброжелательности мы почувствовали зловещее дыхание агрессивной и тупой злобы, словно подул ветер из казанских «моталок» или люберецких подвалов.

— А сам-то ты кто, придурок? — не церемонясь спросил я, когда понял, что драки не миновать.

— Тедди! Ты слышал, что этот сукин сын сказал? — заорал краснорожий, повернувшись к дружку.

Это было его роковой ошибкой: переглянувшись друг с другом, мы вдруг вспомнили о своем главном преимуществе — родном языке, которого эти ублюдки не знали.

«Начинаем первыми. Ты врежь «краснорожему», а я займусь вторым»,— вот суть наших экспресс-переговоров.

Очумевшие от незнакомой речи, наши недруги непростительно замешкались... Бить их оказалось до обидного несложно. После того, как напарник «краснорожего» закатился за пыльное колесо пикапа, мы ринулись к своему «шевроле», включили зажигание, и, как в плохом фильме, мотор, конечно, заработал.

До самого Лас-Вегаса мы не успокаивались и бурно, как мальчишки, вспоминали происшедшее: «А я ему — р-раз! Нет, это я ему — р-раз!»

В Лас-Вегас мы прибыли поздно вечером. Чтобы не ломать голову и зря не колесить по городу, подъехали к самому «центровому» отелю «Золотые ворота» и сняли номер за 25 долларов. Во-первых, это страшно дешево для отеля такого класса, а во-вторых, мы надеялись на безумное везение в казино, выпадающее новичкам.

Играли мы до первых петухов. За ночь подержали в своих руках несметные суммы (по советским масштабам). Был момент, когда «однорукого бандита» прорвало, и он насыпал нам целое ведро долларов; был другой — когда мы швыряли в какую-то мельницу целые горсти долларовых жетонов (а ну-ка, умножь каждый на официальный курс рубля) и ничего не выиграли. К утру мы брели по главной улице среди придурковато пляшущих огней казино в проклинали капиталистов, выудивших из наших карманов почти всю наличность. И тут на тротуар выскочила какая-то экс-красотка в чем-то, отдаленно напоминавшем мини-юбку, и принялась затягивать нас вовнутрь:

— Ребята, я все вижу — продулись в дым. Не грустите, айда в наше заведение — у нас бесплатная выпивка и офигенная лотерея! Зажав в руке последнюю десятку (эх, пропадать — так с музыкой!), мы зашли в зал, где нас действительно начали бесплатно поить и уговаривать сыграть «хотя бы разок». В конце концов, нас, упирающихся, подвели к одной из машин и сказали «по секрету», что это — самая везучая. Десятка разменялась на десять жетонов. Девять из них ушли в никуда, а последний вызвал бурный «долларопад». Неужели, еше одна сказка Лас-Вегаса? Мы щедро бросили на чай советчице и, совершенно обессиленные, отправились в гостиничный номер.

Проснулись аж к обеду — куда спешить, когда ты на собственных «колесах»? Однако жизнь, как водится, внесла свои коррективы в наши автомобильные планы. Первое, что мы заметили, когда подошли к стоянке — синенький скромный кусочек бумаги, прижатый стеклоочистителем к стеклу «шевроле». В этом посланьице, подписанном неким сержантом Эк-хартом, хозяину машины рекомендовалось немедленно объявиться в местный полицейский участок. Ясненько, значит, кто-то где-то спохватился. А жаль! Так не хотелось расставаться с нашим двухдверным «стариканом», в котором, кстати, еще плескалось бензина долларов на двадцать.

После короткого перерыва вновь взошла на небосклоне наша автостопная звезда.

Меньше всего хочется вспоминать, как тащились мы по пустыням Невады и Аризоны, где окончательно поняли, каким мусором становятся любые деньги мира по сравнению с глотком воды.

Снова тяжелый автостоп по Аризоне. Подвозили нас в основном ин-дейцы-навахо, среди которых встретился один довольно мудрый дядька с университетским дипломом. В разговоре он неожиданно начал излагать собственную космогоническую теорию, объясняя эзотерический смысл фигур в индейском орнаменте.

В Нью-Мексико нам сначала здорово повезло — проскочили почти весь штат за один присест вместе с водителем грузовика, который ехал проведать больного отца. До следующего штата — Техаса оставалось меньше сотни миль, когда мы попали в черную полосу. Естественно, дело происходило в понедельник 13 августа.

Я предложил поставить палатку неподалеку от хайвэя, но Стас вспомнил, что в Нью-Мексико обитают около семидесяти разновидностей ядовитых змей и отверг этот вариант.

Вдруг мы заметили огонек среди полей: ферма! Надо идти и проситься на ночлег, как это принято во всем мире. Вернее, было принято и, правда, в прошлом веке. Мы шли к дому и рассуждали — что сделают хозяева, когда мы постучим: сразу выстрелят или же сначала попросят убраться?

Дверь открыла миловидная старушка. Мы продемонстрировали свои журналистские карточки в качестве главного аргумента своей благонадежности, с жаром стали объяснять ситуацию.

— Все понятно, — сказала хозяйка, — вы русские, и вам негде переночевать, так? В таком случае — добро пожаловать в наш трейлер во дворе. Сейчас я принесу бутерброды.

Нам хотелось разреветься от счастья после дня сплошной невезухи. Когда мы рассказали немного о своих приключениях, миссис Тейл сказала незамысловатую фразу, которая повлияла на наши дальнейшие планы:

— Ох, ребята, да какой же автостоп в наших краях? Да тут, почитай, каждый день кого-то убивают. Это же все-таки Юг...

Больше мы уже не хотели испытывать судьбу, тем более, что начинался Техас — штат, в котором и по сей день «винчестер» — судья, а «кольт» — прокурор. Утром мы позвонили от миссис Тейл в аэропорт ближайшего города Амарилло и справились насчет рейсов в Хьюстон. Цена на билеты оказалась приемлемой.

Добравшись до города вместе с соседом нашей доброй хозяйки, мы поехали в аэропорт, взяли билеты и через два часа были в Хьюстоне, то есть — подрезали наш путь на добрую тысячу миль.

Штат солнечного света

Сквозь потоки хлеставшего вовсю дождя мы едва различили из окна машины веселую яркую надпись возле дороги: «Добро пожаловать во Флориду, штат солнечного света».

— Ну, вот вам ваша Флорида,— буркнул наш чернокожий водитель,— кстати, здесь я сворачиваю с интер-стейта.

Мы простились с ним и отправились перекусить, как всегда, на бензоколонку. Я остался с рюкзаками на улице, а Стас зашел в магазинчик. Через несколько минут он вернулся встревоженный:

— Слушай, Серега, что-то мне этот штат «солнечного света» не слишком по нутру. Там, в магазине полиция развесила жуткие фотки каких-то шлюх, убитых на дороге.

Новость не слишком приятная, однако я понял, что если 50 процентов нашего экипажа начинает паниковать, то недалеко и до стопроцентной паники!

— А причем здесь мы? — ответил я.— Мало ли за что убивают проституток на трассе? Там же ничего не написано про русских хитчхайкеров.

Дождик то накрапывал, то начинал хлестать сильней, но было тепло, и мы брели по интерстейту № 10 с жалким маршрутным плакатиком на рюкзаке: «Таллахасси» — это ближайший крупный город по дороге. Честно говоря, мы не совсем представляли себе, как лучше добраться до Форт-Майерса — по центральным крупным дорогам Флориды или же по мелким, но вдоль Мексиканского залива. Конечно, вдоль берега — предпочтительнее. После разочарования в Калифорнии с ее неприветливым холодным океаном мы считали, что вполне заслужили безмятежный отдых на берегу теплого до неприличий Залива. С другой стороны — береговая дорога наверняка займет(больше времени, к тому же она проход"йт по довольно безлюдным местам и даже по территории базы военно-воздушных сил. Стоит ли тревожить понапрасну американских особистов? Ладно, решили мы, как всегда, положимся на случай. И он не заставил себя долго ждать.

В разгар очередного приступа дождя нас обогнала машина — черный пижонистый «бьюик» 60-х годов, из тех, что заслоняют своей тушей не меньше чем полдороги,— обогнала и остановилась. Бред какой-то: такие машины не должны подбирать двух мокрых бродяг на вечернем шоссе. Может, ошиблись? Нет — водитель открыл тяжелую дверь и машет рукой:

— Давайте быстрей! Рюкзаки кидайте в багажник, он не закрыт.

Счастье — это не только теплое ружье! (быгрывается название песни «Битлз» «Счастье — это теплое ружье».) Это еще и теплые плюшевые внутренности «бьюика» после двухчасового раскисания под ураганным тропическим дождем.

Размякнув от тепла в салоне, мы непринужденно болтаем с водителем — добродушным толстым парнем лет двадцати пяти о какой-то ерунде.

— Я вообще-то здешний, — говорит он. — Тут совсем неподалеку есть такая вшивая дырка под названием Милтон. Тошнит от одного только вида этого захолустья, но жить мне в нем по кайфу. Мой предок, старый дуралей, сподобился как-то на выборах мэра выставить свою кандидатуру. В тот год жарища стояла — сдуреть можно, и все наши обыватели, у кого более-менее варил котелок, отправились к океану охлаждаться. Вот мой батяня и припилил на безальтернативное голосование. Оставшиеся в городе избиратели даже не потрудились подумать своими куриными мозгами, стоит ли голосовать за 98-летнего старика — я же сказал уже: жарко у нас тут. К тому же, местное еврейское лобби решило, что мой старикан — не тот тип, с которым будут проблемы при обтяпыва-нии разных шахер-махеров.

Еще мы узнали от Уилла Мура, мэрского сына, что отец его в свои сто с лишним лет еще очень даже крепкий мужичок: совсем недавно женился на девице, почти ровеснице Уилла, и та умудрилась осчастливить несгибаемого ветерана очаровательной дочуркой. Теперь Уиллу не так одиноко в семье — сестра, как никак.

— Слушай,— спохватились мы,— а ты почему нас не спросишь, откуда мы?

— А чего тут спрашивать? — Уилл окинул нас взглядом. — Говорите с акцентом, под дождем тащились по шоссе не знамо куда... Наверное, русские? Я их так себе примерно и представлял.

Впервые за полтора месяца в Америке нас так удивил водитель! Ну, Уилл, ну глаз-алмаз! После такого проявления проницательности, мы зауважали нашего попутчика, но с того момента, когда он притормозил машину и достал из холодильника в багажнике несколько банок пива и пару бутылок вина, мы просто души в нем не чаяли.

Вот и поворот на Милтон. Однако Уилл не высадил нас.

— Знаете что, ребята, — заявил он, — я в Милтоне от скуки подыхаю, а тут целых два русских собутыльника. Давайте-ка я вам лучше покажу наши окрестности. Тут, кстати, очень не дурственные пляжи.

И он развернул машину в сторону ближайшего прибрежного городишка Форт-Уолтон-Бич.

По дороге мы заправили походный холодильник Уилла свежим льдом и алкоголем. И началась пирушка на колесах.

Уилл вывез нас на знаменитую песчаную косу у Форт-Уолтона, состоящую из настоящего белого песка! До сих пор я считал, что песок такого цвета существует лишь в туристских буклетах и на рекламных роликах. Но это был настоящий и невозможно белый песок. Мы едва удержались от желания насыпать пригорошни этого рафинадного чуда в карманы.

Закончился этот безумный курортный день в маленькой пиццерии, где мы втроем осушили последний за этот вечер кувшин водянистого американского пива.

Уилл сделал на прощание роскошный жест — очень тактично вручил нам бумажку в 50 долларов и порекомендовал переночевать в хорошем отеле: «У вас впереди еще длинная дорога, поэтому надо выспаться». Так мы и сделали — сняли роскошный номер в гостинице «Рыцарская».

Утром 18 августа мы обнаружили, что Уилл по ошибке оставил нас на краю города Пенсакола, возле которого мы вчера встретились с ним. После вчерашних гонок по окрестностям мы снова оказались на прежнем месте. Просто колдовство какое-то! Пришлось полдня потратить, чтобы вернуться в Форт-Уолтон-Бич.

К вечеру решили выбираться из города дальше вдоль побережья. День был воскресный, машин много — отдохнувший, расслабившийся народ возвращался с уик-энда. Но нам определенно не везло. Час, другой стоим на раскаленном хайвэе — и никакого эффекта.

Бритоголовый парнишка на зеленом драндулете неопознанной породы заинтересовался:

— Русские, говорите? К сожалению, я живу в этом городе, а вот мой дружок едет завтра в Орландо, оттуда до Форт-Майерса рукой подать. Если вас устраивает такой вариант, айда ко мне, переночуем. Если не боитесь змей, конечно.

— Змей?!

— Да, я, знаете, люблю змеек, и в доме их у меня много,— он посмотрел на наши изменившиеся лица, — да нет, они в клетках сидят.

Ладно, решаем мы — если не уедем до темноты на дальнее расстояние, то звоним Крису, этому местному «серпе-тологу», он приезжает за нами на заправку и забирает к себе.

Солнце опять поползло за белые дюны. На заправку подъехал пикап с краснолицым бородачом за рулем. Мы разговорились с водителем. Билл настолько опешил, узнав, что перед ним живые русские, что тут же начал умолять проехаться с ним до небольшого поселка Дестин. Мы объяснили, почему нам нежелательно уезжать на пустяковое расстояние от города.

— Понимаю, — загрустил Билл, — но хоть покатать вас по окрестностям я имею право?

Везет же нам на добровольных гидов!

Билл повез нас вдоль океанского берега, мимо миллионерских дач, показал дворик одного богатого оригинала, который купил за баснословную сумму две бронзовые китайские фигуры воинов и установил их перед своим домом возле шоссе — пускай все бесплатно на них смотрят, чего скаредничать!

Потом мы приехали в жилище Билла — да, это был не дом, а именно жилище — старый огромный трейлер, вкопанный в землю.

Наш новый знакомый оказался редкостным для Америки чудиком. Ему давно за тридцать, постоянной работы нет, как нет и пристойного жилья и семьи. Однако он по-своему счастлив: живет в теплой Флориде, а главное, среди друзей — своих книг. Их у него невероятное количество. Весь трейлер сплошь забит полками, и пространства в нем едва хватает, чтобы передвигаться Биллу, его компаньону по жилищу Эдвину и толстой трусливой кошке Маргарет.

Мы бросились к книгам. Как говорится, скажи мне, что ты читаешь, и я скажу, кто ты.

Подборка в его библиотеке оказалась просто удивительной: различные словари — даже русский нашли, — энциклопедии, > научная фантастика, книги по оккультизму и теософии, большинство из которых очень редко издавались в Штатах.

— Счастливый, — вздохнул я,— хорошо вам, американцам: все можно купить. Я еще нигде не видел такой большой коллекции Лавкрафта.

— Как?! В России знают Говарда Лавкрафта? Да его даже в нашей стране забыли! Знаешь, сколько мне пришлось поохотиться за его книжками по всяким букинистическим лавкам! — завелся Билл. — Кстати, не стоит переоценивать американскую широту взглядов. Наше общество становится все менее терпимым. Мне самому трудно поверить, но наши церковники-святоши все громче начинают требовать запрещения оккультных книг и любой пропаганды нестандартных религий.

Вот тебе и раз! А у нас, выходит, наоборот — невиданная вспышка интереса ко всякой мистике.

Затем мы созвонились с бритоголовым Крисом — тот уже ждал нас,— и Билл любезно отвез нас в дом любителя змей.

Дом Криса действительно был полон различных гадов, правда, очень мирных. Змеи разных калибров дремали в стеклянных ящиках, не особенно интересуясь гостями. Крис взял одну из них на руки: «У-у, ты моя маленькая». Остальные тут же зашевелились по ящикам и недовольно зашипели.

— Вот, видал? Ревнуют, ползучки мои ненаглядные! — ликовал Крис.

Решили сварганить ужин для себя и соседей Криса, парочки молодых панков — Криса II и его подружки Элэйн. По дороге в супермаркет Крис I предложил зайти в его «офис». Как выяснилось, он владел на паях салоном татуировки. Мы с любопытством оглядели специальные инструменты и журналы для тату-фанатов. Смотреть картинки в этих журналах было не совсем приятно, особенно там, где были изображены дамочки с наколками на самых неожиданных местах. Нет, определенно, у некоторых американцев не все в порядке с головой.

Странный он парень, этот Крис, как говорится, не от мира сего.

— Я не типичный американец, — говорил он, — во-первых, у меня нет кредитной карточки: слишком беден для этого. А во-вторых, я — язычник, а в этой стране, если ты белый и не хриистианин, у тебя могут быть проблемы. Я ненавижу «рэднеков», которые готовы прострелить всякого, кто не похож на них. Но я ненавижу и черных. Тут у меня соседи-негры, целая семейка. День и ночь стряпают кокаин, знает об этом вся округа, но попробуй их прижучь — такой хай поднимут о расовой дискриминации и социальных проблемах! У меня вечно с этим народцем нелады — пару раз они меня избивали до потери сознания. Мой напарник сел на 20 лет за то, что швырнул в дом черномазых бутылку с зажигательной смесью.

— Это за что же он их так?

— Его шестнадцатилетняя дочь убежала с двадцатилетним черным соседом. Он пошел к его семье узнать что-нибудь о дочери, а те скалят зубы: «Ищи ветра в поле». Вот он и не выдержал.

Неожиданно появился гость, хороший приятель Криса I, полицейский Джо. Узнав, откуда мы, он почему-то смутился, а потом, когда мы оказались с ним наедине, признался, что ему пришлось в свое время работать в России для нужд военной разведки.

— Вы только не думайте, — торопливо объяснял он, — я заводов не взрывал. Просто у нас была такая служба — сидели в одном московском доме и очень внимательно слушали ваше радио.

— Какое радио? — не поняли мы.

— Ну, конечно же, не радиостанцию «Маяк»! Впрочем, давно это было — в 1979 году. Вы уж, пожалуйста, не болтайте ребятам, что я знаю русский язык. Для всех это должно быть страшным секретом.

— В 79-м, говоришь? — оживился я, — Вот здорово! Я как раз служил под Москвой в том году. Представляешь, возможно, наши пути совсем рядом пересекались, но были мы тогда по разные стороны баррикад.

Слава Богу, решили мы оба, эти идиотские времена прошли. Уж лучше пить вместе пиво и купаться в Мексиканском заливе, чем пеленговать друг друга.

На поясе у Джо крякнул «уоки-токи», и сквозь хрюкающие помехи эфира механический голос начал выстреливать скороговоркой какое-то сообщение. Увы, на таком уровне нам язык был недоступен.

— Случилось что-нибудь? — поинтересовались мы.

— Да так, — отмахнулся бывший шпион, — ничего особенного: кто-то стрелял в парке, через два дома отсюда повесился сосед из-за того, что жена ушла. Откачали, слава Богу. А остальное — обычная рутина.

— Ладно,— объявил Крис II, заканчивая посиделки, — завтра целый день гнать до Орландо. Давайте как следует выспимся.

Ну, что же, завтра мы будем в Орландо. А там и Форт-Майерс не за горами.

Продолжение следует

Сергей Фролов Фото автора

(обратно)

Галопом по Америкам. Часть III

Пора на север!

...Как это ни парадоксально, но несколько жарких дней во Флориде, пришедшиеся на время августовского путча в СССР, не только заставили нас поволноваться, но и существенно поправили материальное положение. В одночасье став послепутчевыми знаменитостями, мы распродавали направо и налево свои статьи, читали лекции, выступали в местных телепрограммах. Появились предложения от крупных телекомпаний из Вашингтона и Нью-Йорка. Друзья из Форт-Майерса нашли для нас отличный способ проехать до самой Северной Каролины, не тратя время на «автостоп» — декан факультета журналистики из тамошнего университетского городка Чапел-Хилла захотел, чтобы мы прочли там лекцию о современной советской журналистике. В качестве гонорара нам оплатили автобусные билеты от Флориды до Северной Каролины.

Целые сутки двигался «Грейхаунд» до Чапел-Хилла. Мы проехали тридцатикилометровый мост через залив Тампа возле Сент-Питерсберга, затем глубокой ночью — Джэксонвилл. Штат Джорджию мы проспали полностью и проснулись лишь в Чарлстоне, штат Южная Каролина, где в очередной раз пришлось менять автобус (это особая прелесть, которую предоставляет компания «Грейхаунд» — делать до пяти пересадок за ночь). И лишь к вечеру следующего дня высадились в Чапел-Хилле.

Об американских студенческих городках-кампусах написано немало, и в принципе все они сходны своей атмосферой безмятежности и вольницы. Кампусы — место, где практически не встретишь пенсионеров, однако порядки в них обычно строгие. Чапел-Хилл был скорее русским университетским городком, чем чопорным американским. За три дня, что мы провели в нем, ни одного вечера без пирушки нам провести не удалось. Студенты университета Северной Каролины расселяются не по курсам или факультетам — они живут братствами — «фратернити». Каждое братство имеет свое название, как правило, из двух греческих букв. Наше называлось «Дельта-Пи». Август — пора братаний между братствами, оттого почти каждый день то там, то тут вспыхивают вечерушки, куда зовут всех соседей. Кроме того, в августе проводится знаменитый студенческий праздник «Кантри кросс кролинг». В интерпретации обитателей «Дельта-Пи» он выглядел так: все члены братства готовят по своим комнатам напитки, популярные в тех местах, откуда они родом, затем — обходят друг друга, угощаются всем понемножку и начинают соревнование по... ползанию. Участники выпивают пива на старте, после этого ползут до следующего братства, там добавляют еще пива — ползут дальше. Выигрывает тот, кто доберется до последнего братства. Но это почти никому не удается.

Из Чапел-Хилла мы отправились в городок Бун в самом сердце Аппалачей. Там нас ждал еще один коллега — издатель и редактор крохотной газетки «Маунтан таймс» Кен Кетчи.

Аппалачи — район специфический. Здесь, в царстве дремучих лесов, кленового сиропа и особого уклада «горной жизни», возможно, впервые я ощутил дыхание старинных традиций и даже собственной мифологии,— того, чего так не хватает самой Америке.

В Буне нас угораздило попасть в настоящую американскую исправительную колонию. Разумеется, в качестве гостей. Близкий друг Кена работает в этом учреждении психологом, и в две минуты он договорился с начальством о нашем визите.

Колония выглядела довольно несерьезно и напоминала скорее больницу закрытого типа, чем исправительное учреждение. У часовых не было автоматов, но вырваться за пределы «запретки» вряд ли представлялось возможным. Нам рассказали, что, несмотря на приветливый вид заведения, бегут из него зэки частенько и с охотой, но, как правило, на свободе задерживаются ненадолго. Обычно их возвращают в течение нескольких часов. Как это удается в стране без паспортов и прописки — остастся загадкой.

Мы посетили столовую и подивились довольно разнообразному меню. «Главная проблема у ребят, — посетовал начальник, — избыточный вес. Поэтому так популярны у нас всякие атлетические тренажеры».

Нам показали живую легенду колонии — Обби Кларка, семидесятивосьмилетнего заключенного, у которого два пожизненных срока. Жизнь для него прекратилась за тюремными воротами, здесь он четко настроился на доживание своего земного срока с максимальными для себя удобствами. Вероятно, единственным его утешением осталось злорадство по поводу того, что властям графства не удастся продержать его «на всю катушку» — то есть до 200 лет.

Несмотря на довольно сносные условия жизни за забором, очень скоро там начинает возникать тягостное чувство неволи. Мы разговорились с молодым чернокожим парнем из Нью-Йорка, который получил десять лет за покушение на жизнь полицейского. Восемь из них он уже провел в заключении. За это время Харви научился читать и считать, завел свой маленький бизнес — тюремную лавчонку и всеми силами старается подготовить себя к той жизни, о которой успел забыть.

— Я читал вашего Солженицына, — сказал он, — конечно, это ужасно, в каких условиях живут русские заключенные. И все же, в Америке сидеть в тюрьме сложнее.

— Почему? — удивились мы.

— Просто, попадая в застенок, мы теряем свободу куда высшего качества.

Пока мы развлекались в Буне, из Вашингтона нам пришло приглашение от телекомпании «Си-СПЭН» для участия в полуторачасовой программе: «Двое русских «автостопщиков» отвечают на вопросы Америки».

Развращенные заработанными за последние дни деньгами, мы уже не могли заставить себя шагать по трассе с рюкзаками. Но как ехать в Вашингтон? Самолетом? Дорого. Автобусом? Бр-р, только не это. Поезда из Буна не ходили.

— А почему бы вам не попробовать самим порулить? — предложил авантюрист Кен.

В течение получаса был выработан план: берем машину напрокат по системе «дроп-ин», когда ее можно бросить в пункте назначения. Рядовому американцу Кену Кетчи и в голову не пришло, что у нас нет прав. По законам США для того, чтобы взять машину напрокат, необходимы две вещи: кредитная карточка и водительские права. Кен любезно согласился поручиться за нас своей кредиткой, а права... Мы остались верны заветам Бендера: в прокатной конторе «АВИС» мы в который раз многозначительно предъявили свои корреспондентские карточки, которые запечатаны в пластик точь в точь, как американские права.

— Простите, что это? — полюбопытствовала девушка из «АВИСа», — я не понимаю, что здесь написано.

— Русские водительские права,— не моргнув, отвечаем мы.

— Как забавно, никогда в жизни не видела русских прав,— сказала она и позвала подружку. — Кэти, посмотри-ка, какие интересные удостоверения у русских.

Кэти оказалась более глазастой и нашла среди тарабарской кириллицы знакомое слово «Press».

— А при чем здесь пресса? — спросила она.

— Дело в том, — нашелся я, — что все журналисты в России обязаны водить машину, и права нам дают с особой пометкой, чтобы было меньше проблем с полицией.

— Здорово, — заметила девушка, протягивая нам ключ и квитанцию, — а еще говорят, что у вас законы идиотские. Счастливого пути, ребята.

На стоянке нам указали на новехонький «порше». Это была наша машина. На целые сутки.

Стас сел за руль с видом человека умудренного, хотя к тому времени он-таки признался, что автомобильная прогулка в Калифорнии была третьей в его жизни, о чем я смутно догадывался еще тогда, в пустыне. Сейчас же у нас была отличная машина с автоматической коробкой скоростей. Как только мы выехали на главный хайвэй в сторону Вашингтона, я понял, почему в Америке даже дети не боятся гнать на машине. При элементарном соблюдении правил, все, что остастся делать водителю на хайвэе — изредка прибавлять газу и давать сигналы обгона. А если не вырываться в крайний ряд для лихачей, то можно часами держать руль, не двигая его, и мчаться вперед, словно поезд.

Через час нам надоела однообразная гонка, и мы решили свернуть на самую красивую, но чертовски сложную дорогу региона «Блю Ридж парквэй».

Эта дорога стала своеобразным памятником Великой Депрессии. В тридцатых годах, когда жители Аппалачей доходили от безработицы, президент Рузвельт затеял общенациональную кампанию по строительству горной дороги вдоль всего хребта Аппалачей. Благодаря правительственным субсидиям, тысячи людей в окрестных городах и деревнях получили работу и смогли выжить. А потомкам они оставили прекрасную дорогу-музей, большая часть которой находится выше уровня облаков.

...Девяностоминутная передача на «Си-СПЭН» сделала нас всеамериканскими знаменитостями. За полтора часа в студии мы ответили на 39 звонков, поступивших со всей территории Штатов, включая Гавайи. Спрашивали о нашей любимой еде, сколько мы получаем, отпустит ли Россия Украину на волю, интересовались нашим отношением к абортам и «фаст-фуду», звонили люди, когда-то подвозившие нас по дороге.

На следующий день нас уже вызывали выступать в Нью-Йорк. А вечером того же дня я понял, что значит выступить по американскому ТВ. Молодые журналисты из «Си-СПЭН» пригласили нас на бейсбольный матч в Балтимор. Когда мы пробирались по трибунам к своим местам, я вдруг поймал несколько любопытных взглядов: нас узнавали телезрители!

— Жалко, что вы не американцы, — сказал один из журналистов, — после такой рекламы перед сорокамиллионной аудиторией у любого в этой стране дела резко пошли бы в гору.

Странное чувство оставил этот бейсбольный матч. Я видел лихорадку, с какой люди парковали машины у стадиона, длинные очереди за пивом и «хот-догами», возбужденные лица зрителей, роскошные цветные доспехи бейсболистов, но не видел главного — игры. От тех вялых движений, которые производили игроки, можно было умереть со скуки. Американцы вокруг спорили о достоинствах команд, делали прогнозы на сезон, а я вдруг понял, что вся эта бейсбольная мишура и тоскливая возня на зеленом поле — всего лишь предлог, чтобы хоть иногда собраться всем вместе, дружно посвистеть и почавкать сосисками. Им, бедным индивидуалистам, разделенным по коттеджам и трейлерам, так порой не хватает нормального для человеческого существа общения в единой кучке. Бейсбол же — один из заменителей их варианта нашей «коммуналки». Хотя бы на два часа.

И последний шок того вечера. Отсвистев положенное время, зрители дружно встали и довольные (хотя местные любимцы проиграли) отправились по машинам, назад к индивидуализму. А на трибуне осталось чудовищное количество банок и пакетов, словно мусорщики Балтимора целый месяц не подходили к стадиону.

...Мы попрощались с тихим милым Вашингтоном — никогда бы не подумал, что этот город держит второе место в стране по количеству убийств — и вышли на финишную прямую. На Нью-Йорк!

Мы возвращались в исходную точку своего путешествия. Только теперь Нью-Йорк больше не был для нас загадочным городом «Желтого Дьявола» и многоэтажным сумасшедшим домом, каким показался два с половиной месяца назад. Здесь наступала осень, и город был уже другим. Впрочем, мы тоже были другими после 15 тысяч километров пути вокруг великой и все еще непонятной страны, да и наша собственная страна на той стороне океана была другой. Мы пытались открыть Америку, а вместо этого открыли самих себя. После бесконечных хайвэев и «фаст-фудов», после трех дней в августе, после стольких встреч по дороге мы возвращались домой, словно из многолетнего космического путешествия. Мы знали, что дома снова будут очереди и грязь на улицах, но все это будет нашим. Очень трудно объяснить, почему чужая уютная и почти стерильная от всех неприятностей жизнь так и осталась чужой.

Как-то в Нью-Йорке мы разговорились с уличным продавцом «хот-догов» — Аликом из Ташкента. Он с гордостью рассказывал, что зашибает 80 «баксов» в день, и все у него «тип-топ», правда, последние два года никуда из города не выезжал — много работы. А мы стали рассказывать ему о Калифорнии, Большом Каньоне, Флориде, и выходило так, словно мы — граждане Америки, а не он. Алик смутился и не совсем уверенно сказал: «Зато я здесь свободен»; А еще была на Манхэттене одна случайная встреча, которая немыслима в чужой стране: на Пятьдесят второй улице в вечерней толпе мелькнуло знакомое лицо. Мы оглянулись одновременно, приглядываясь друг к другу, и узнали. Это был один из молодых преподавателей Колгейтского университета в штате Нью-Йорк, того самого, где мы провели свою первую автостоповскую ночь.

«Ну как ты? А ты как?» — похлопывали мы друг друга по плечам, словно в Москве на Тверской увидели знакомого из Тулы. Это только на карте материки кажутся такими безразмерными, а мир людей — куда меньше...

...Самолет грузно разворачивался над Кони-Айлендом, ложась на курс в сторону далекой Европы. На мгновение зеленым пятнышком сверкнула на солнце крошечная статуя Свободы.

— Как вам понравился символ американской демократии? — спросил сосед по креслу, пожилой американец.

— Эта железная барышня с Конституцией и вправду похожа на вашу демократию: издалека — огромная, великая, а подъезжаешь ближе — она маленькая и зеленая, — ответил я.

Американец хохотнул, он понял юмор. Легкие все-таки они люди.

Нью-Йорк — Нью-Йорк Сергей Фролов Фото автора

(обратно)

Узник ледника Земилаун

Что произошло на альпийском леднике Земилаун 4000 лет назад? Ответ на этот вопрос могут дать исследования тела древнего альпиниста, на тысячелетия занонсервированного самой природой.

Теплое время года в горах — это не только яркие краски природы и торжество жизни, но и грустные страницы былых трагедий и утрат. Эта особенность горного лета — обнажать прошлое — хорошо известна опытным альпинистам, из года в год штурмующим труднодоступные вершины. Нередко, бывает, натыкаются они на полуистлевшие останки тех, кто когда-то в силу различных трагических обстоятельств навсегда остался в смертельных объятиях таких манящих, но — недостижимых вершин. Альпы, «обжитые», пожалуй, лучше каких-либо других гор, тем не менее каждый год преподносят такого рода «открытия». Поэтому, обнаружив в сентябре 1991 года в районе ледника Земилаун тело одного из восходителей, как им казалось, Хельмут Симон и его жена Эрика из Германии спокойно отнеслись к ужасной находке и, оказавшись в туристском приюте, сообщили об этом его работнику, который, в свою очередь, информировал полицию. Возможно, этому случаю так и не придали бы особого значения, не случись в тех местах побывать Райнхольду Месснеру, знаменитому альпинисту, вместе со своим товарищем Хансом Камерландером. Удивленные безразличием местных властей к находке, они решили осмотреть место происшествия. Тело лежало на обледеневшем краю лужи, наполовину погруженное в талую воду. Внимание спортсмена привлекли странные, расположенные параллельно метки на ноже, а также лук и обувь. «Мне приходилось видеть много мертвых тел во время восхождений, но ни одного похожего на это»,— рассказал он затем в интервью. «Я сразу понял, что это археологическая находка». Благодаря его усилиям тело было доставлено вертолетом в Инсбрук, в Институт древней истории. Специалисты, изучив предметы, обнаруженные рядом с останками, пришли к выводу, что перед ними — представитель бронзового века. Об этом убедительно свидетельствовали остатки одежды, нож с каменным лезвием и топор, сделанный из какого-то медного сплава. Позже это подтвердилось результатами радиоуглеродного анализа, который установил, что останкам 4 тысячи лет.

Впервые археологи получили возможность исследовать почти не тронутую временем органику, фрагменты кожи и меха, из которых была сшита одежда, деревянную ручку топора и стрелы, другие мелкие предметы обихода. Особый интерес представили татуировки, крестики на каждом колене и параллельные линии на спине. Подобные отметки обозначали общественное положение, участие в военных действиях и многое другое.

Что же помогло так хорошо «законсервировать» древнего альпиниста? Эксперты считают, что главная причина — в удачном чередовании различных климатических и температурных режимов. В момент смерти, полагают они, дул теплый сухой ветер, который высушил и мумифицировал тело. Затем резко похолодало, его укрыл снег, а впоследствии поглотил ледник, пленником которого он и был в течение этих долгих тысячелетий, и лежать бы ему еще неизвестно сколько, если бы не общее потепление климата, растопившее ледяные оковы.

Перед исследователями встала серьезная задача — сохранить бесценную находку. Буквально за считанные дни на коже появились и стали бурно развиваться различные грибки, неизменные спутники сегодняшней цивилизации. Поверхность тела обработали дезинфицирующими растворами и поместили в холодильную камеру. Правда, уверенности в том, что это предотвратит распространение грибков, ни у кого не было. Микроорганизмы не всегда подчиняются воле человека. Это обстоятельство вызвало волну тревожных сообщений в средствах массовой информации, особенно в Италии. И действительно, злой иронией можно назвать судьбу древнего человека, чьи останки пролежали в целости и сохранности фантастическое количество лет, и начали разлагаться буквально через несколько дней после того, как их обнаружили. Между тем исследования еще далеки от завершения. Предстоит выяснить причину гибели древнего охотника, его возможные болезни, рацион и многое другое. Особые надежды возлагают ученые на генетические исследования, которые помогут пролить свет на возможное родство с каким-либо из современных народов, населяющих Европу. Пока что можно предположить, что это был человек 25 — 30 лет, ростом около 160 сантиметров, со стриженой бородкой, светлыми волосами и голубыми глазами. Объем мозга у него такой же, как и у наших современников. Он был достаточно состоятельным, о чем говорят кожаная одежда и добротный топор. Безусловно, ему была присуща смелость и он не был новичком в горах, но это, увы, не помогло ему преодолеть опасность.

По материалам журнала «Лайф» подготовил А.Стрелецкий

(обратно)

Все началось с тыквы

В конце шестидесятых годов в нашу редакцию поступила «самотеком» небольшая заметка о сосудах из сушеных тыкв, изготовляемых в Средней Азии. Во всех редакциях — полагаю, всего мира — материалы делятся на основные категории: те, которые редакция специально заказывает, гоняясь за интересными авторами и уламывая их, и те, которые никто не заказывал и не ждал — «самотек». К сожалению, в большинстве своем они не представляют интереса. Проще всего «самотеком» не заниматься, но в традициях «Вокруг света» — внимательное с ним ознакомление. Так старатель промывает горы пустой породы, ибо в ней обязательно попадутся крупинки благородного металла. Опытный глаз редакционного старателя выделил заметку о тыквах из общего потока. Имя автора — Тайтуре Батыркулов, ничего еще нам не говорило, зато язык — захочешь сказать — не придумаешь. Подкупали также глубина знаний, точность деталей, бесхитростность изложения. Ну что, казалось бы, можно рассказать о сушеной тыкве? Обычно о ней, как об экзотической детали жизни южных стран, вскользь упоминают путешественники. А местные жители тоже не видят в ней ничего удивительного: «Нашел чего писать, понимаешь! Тыква! Да я их тысячу видел». Видит всякий, имеющий глаза. Видят точно и умеют об увиденном рассказать — очень немногие. Тайтуре Батыркулов из их числа. Мы, отредактировав, опубликовали заметку, но при этом — и это было самое трудное — сохранили нетипичную ее интонацию. Мы вступили с автором в переписку. И вот что мы узнали. Тайтуре Батыркулов — киргиз, живущий в Таджикистане. (Значит, два очень несхожих языка — родные, да еще владение близкими н киргизскому узбекским, казахским и туркменским.) По основной профессии — охотник, отлавливающий для зоопарков зверей. (Значит, путешествия и приключения в самых интересных и экзотических местах.) Переводит с киргизского на таджикский и наоборот, а для нас пишет по-русски. Мы просили его и впредь писать нам и выслали примерный список интересующих нас тем. Забегая вперед, скажу, что этого списка он не придерживался никогда. Через некоторое время Батыркулов появился в редакции: на пути в санаторий по ветеранской путевке. В азиатских красных сапогах и огромной шапке из шкуры алай-ского волка, со шрамами на руках и с киргизским — специфического вкуса — лакомством «нуйган-опко» в портфеле. С тех пор он выпил много чаю в редакции, и мы никогда не жалели заварки: слушать его оказалось не менее интересно, чем читать. Например: как он воевал в лыжном батальоне, лыж до того, естественно, в глаза не видел.

— Меня сначала взяли в кавалерию. Ах, как я любил играть на коне! — рассказывал Батырнулов. — Но, наверное, коней не хватило у них, и нас стали ставить на лыжи, киргизов, узбеков. Война... Хорошо, что остался жив... Тайтуре Батырнулов, вечно путешествуя по родному краю, метким охотничьим взглядом отыскивает ныне забытые обычаи, замечает мельчайшие детали жизни и быта киргизов, узбеков, таджиков, вещи самые обыденные — но кто о них слышал за пределами Средней Азии? О том, как делают тюфячки для новорожденных, и о каменной пудре, о заклинателе клещей-жолокчу и могиле Ма-наса. Или «О рогах горного козла и земледелии в горах». Его глаз и перо высвечивают детали, и за простым предметом читатель ощущает и понимает историю народа, его быт, его обычаи. Но Тайтуре совершенно не умеет писать по заказу. Мы смирились с этим и приняли его вольнолюбивую охотничью натуру такой, какая она есть.

В этом году Тайтуре Батыркулову исполняется 70 лет. Мы поздравляем его и желаем, чтобы он еще долго-долго не уставал бродить по горам и степям. Л.Минц

Красота в ноздре

В некоторых районах Таджикистана, а также в соседней Сурхандарьинской области Узбекистана узбечки из племен локай, карлук, кунграт, дорман и других, а также таджички из предгорий Гиссара и Дангары с давних времен носили серьги в правой ноздре носа.

Надо заметить, что серьги в ноздре носили не все девушки, потому что это не было обязательным. Их носили по своему желанию и по согласованию с родителями.

Раньше, до революции, отверстие в ноздре девочкам делали лет в пятнадцать. Иногда — и после замужества. Причина в том, что отверстие в ноздре не делали просто так, на будущее, а сразу должны были дарить серьгу. А серьги были тогда не простые, а серебряные или золотые, да еще с камнями. В основном, с ярко-красным сердоликом. Конечно, не все отцы и матери могли купить дорогие серьги в нос. Из-за бедности они не рекомендовали делать дочерям отверстие в ноздре. А после свадьбы, если родственники мужа были состоятельными людьми, они, конечно, дарили молодой серьги. И тогда, безусловно, просили ее сделать отверстие в ноздре. Серьги носили трех видов: крошечную «холбини», по-таджикски — родинка на носу; побольше с колечком — «латти» — по-узбекски (а по-таджикски — «нигина») и серьги-подвески. Очень крупные. Подвески поддерживали цепочками, надетыми на уши, чтобы отверстие в ноздре не порвалось. Я встречал пожилых женщин с порванными ноздрями. Серьги в ноздре красивой девушки просто чертовски завораживают человека. Любой с удовольствием будет посматривать то на серьги, то на прекрасное лицо девушки. Разные нации и племена, живущие по соседству или в одном кишлаке, и вместе с ними женщины, у которых нет в носу серег, никогда не ссорились с носительницами серег в носу и, наоборот, всегда относились к ним с уважением.

Красивая девушка с серьгой на ноздре всегда была желанной для парней. После свадьбы жили дружно. И никогда не происходило никаких скандалов, а также стычек на почве того, что у жены в ноздре имеется отверстие для ношения серьги.

Чтобы сделать отверстие, требуется лишь обыкновенная маленькая стальная иголочка для шитья одежды и умение рук мастерицы. Справа — на том месте носа, где нужно делать отверстие, делается массаж с соленой водой. Затем быстрым движением втыкают иголку и через проделанное отверстие пропускают шелковую нитку. Через два-три дня шелковую нитку снимают и продевают тоненькую серебряную проволочку. Вот и все. Через несколько дней без всяких сомнений можно вдеть серьгу.

Но отверстие желательно делать только весной, когда зацветут фруктовые деревья. На практике доказано, что во время цветения фруктовых деревьев, особенно абрикоса и черешни, втыкание иглы происходит почти без боли, и после то место не опухает и никакого заражения не происходит. А в другое время — то есть летом, осенью и зимой — и опухает, и болит.

В пятидесятые годы ношение серьги в ноздре повсеместно было прекращено. В те годы в школах и на комсомольских собраниях произносили речи, что от вышестоящих органов поступило указание: ношение серьги в носу является признаком религиозности, необходимо уберечь женщину от религиозного угнетения и освободить от вредных привычек.

С недавнего времени, примерно с 1989 года, во многих местах Таджикистана и Узбекистана началось возрождение этой древней традиции.

Эчкиэмар

В наших местах еще встречается диковинное с виду, интересное существо — эчкиэмар. По-русски — варан, крупная ящерица.

Тюркское слово «эчкиэмар» состоит из двух слов: «эчки» — коза, «эмар» — сосущий, то есть — «сосущий козу», «козосос». Название связано с легендой, точнее — с обвинением, которое за эчкиэмаром тянется с древних времен: якобы он сосет коз и даже коров. Вот что говорят люди.

...В разгар степной весны (варан к концу лета ложится спать на зиму и выходит из норы в конце апреля и в начале мая) эчкиэмар тихо подползает к пасущейся в степях козе или корове и своеобразно тихо, приятно чмокая языком, приманивает животное. Затем, приподнявшись на задние ноги, берет в рот один из сосков и сосет молоко. После его прикосновения этот сосок становится больным. И когда дома хозяйка берется за дойку, из соска вместо молока выходит кровь.

Легенду-клевету никогда никто не проверял. Но все равно, возникнув однажды, навет тянется за эчкиэмаром и приносит ему только беду. Этот навет и есть главная причина гибели эчкиэмаров. Любой местный житель, который близко живет к степи, в любом месте, увидев эчкиэмара, сразу атакует его, чтобы убить. Эчкиэмары по природе не быстроходны. Они доверчивы, потому человеку никакого вреда не делают. Они не чувствуют за собой грешков перед человеком. Потому и не стараются убегать от него.

На землях Средней Азии и Казахстана обитают три вида ящериц. Я их подразделяю только по величине, не касаюсь классификации ученых. Немало ящериц очень мелких. Они живут везде. Легко лазают как по земле, так и по отвесным стенам многоэтажных домов. Они заходят в комнаты. Они безвредны. Наоборот, пользу приносят: ловят кусающих человека вредных насекомых.

Ящерицы покрупнее — величиной вместе с хвостом примерно сантиметров 20 — 25 — встречаются в степно-горных местностях. Они обитают в жарких степях и в прохладных горах.

А эчкиэмары — самые крупные ящерицы длиной более метра — встречаются только в жарких степях Таджикистана, Кыргызстана, Узбекистана и Туркмении. И то редко. Из-за клеветы их убивают, и они постепенно исчезают с лица Земли. Особенно в последние годы, в связи с освоением и обводнением безводных степей под хлопчатник, их становится все меньше и меньше. Жаль, просто жаль этого интересного, красивого и безвредного эчкиэмара.

Я давно интересуюсь эчкиэмаром. По возможности всегда расспрашиваю чабанов, которые весной живут в степи, как говорится, по долгу службы. Они часто видят эчкиэмаров. Но человеческих ответов я никогда не получал и не получаю. Обычно они говорят так:

— Я встретил его там-то и убил.

Я всегда спрашиваю их:

— За что ты его убил? Какой вред сделал он тебе?

У них всегда один и тот же ответ:

— Эчкиэмар молоко у коровы сосет. У козы тоже. Корова, коза молоко не дает, потом болеет.

— А ты сам видел это когда-нибудь?

— Нет. Люди говорят так...

Вот люди! Сами врут, сами верят...

Эчкиэмар в степи, особенно когда он среди густых трав или в каменистых местностях, — в своей естественной среде, очень близко подпускает к себе человека, даже метров на пять-шесть. Притаившись, он будет с надеждой ждать, что человек, не заметив его, пройдет мимо. Часто так и происходит. Эчкиэмар имеет очень удачный маскировочный вид.

А если человек, все же заметив его, близко подойдет к нему, тогда эчкиэмар какие действия может предпринять? Он начнет грозно шипеть и одновременно раздувать туловище, как кузнечный мех или бурдюк. Обычно плоский, среди трав мало заметный эчкиэмар становится раза в два крупнее. Кроме этого, никаких других действий безобидный эчкиэмар против человека не предпринимает.

Я давно хотел встретиться с эчкиэмаром один на один. С этой целью несколько раз искал его в степи, но не находил. Иногда видел кем-то убитых эчкиэмаров. Но, как говорится, кто ищет, тот всегда найдет. Однажды в июне, когда степь была совсем безлюдна, так как в это время животноводы перекочевывают на горные пастбища, я отправился искать эчкиэмара. С собой взял пять бутылок кипяченой воды и еду. Решил до самого вечера бродить по степи.

Знающие люди не раз говорили, что эчкиэмар выходит на охоту, когда солнце над степью жарит во всю силу.

 

Когда я вышел из кибитки знакомого степного пожарника, стояла сорокаградусная жара. Пройдя сто шагов, я уже был в поту.

Я поднимался на бугры, шел по травянистому косогору, спускался в ложбины, заглядывал в узкие каменистые русла-саи, по которым текут селевые воды, сильно потел, часто пил воду. Бутылки с водой пустели, но все равно ходить по безветренной знойной степи было очень и очень тяжело. Опасно тоже: можно запросто получить солнечный удар. Но я ходил и внимательно, сосредоточенно, вдумчиво смотрел вокруг.

В выгоревшей рыжей степи из рода человека я был один. Нигде ни одного домашнего животного. Всякие пернатые прятались в глубоких саях. Они там спасались от солнца. А я ходил по степи в полный рост.

Ох, как мучительно искать что-либо на невыносимой жаре! Я шагаю, смотрю и ищу. В послеобеденное время солнце стало припекать еще сильнее. Я взял направление на кибитку, где ночевал вчера. Решил и сегодня ночевать у степного пожарника, а завтра снова отправиться за эчкиэмаром.

Вяловато шагая по травянистому косогору, я заметил вдруг среди трав приподнятую маленькую головку. У меня дух захватило от неожиданности. Я даже чуточку вздрогнул от испуга. Но такой тихой мирной встречи я не ожидал. Эчкиэмар смотрел на меня умными глазами, как бы надеясь, что я пройду мимо и не замечу его. Туловища эчкиэмара было не видно, его полностью закрывала трава.

Придя в себя, я безмерно обрадовался. Сняв с плеч рюкзак, достал оттуда фотоаппарат «Зенит-Е», даже не подумав о телевике, и, ласково разговаривая вслух, подошел к эчкиэмару.

 

Он находился метрах в семи-восьми от меня.

— Не убегай. Я тебе никакого вреда не сделаю. Я только сниму тебя, и все. Я тебя долго искал. Ты хороший. Ты очень красивый, ты просто молодец!

Примерно так вот разговаривая, я вплотную подошел к эчкиэмару и начал наводить на него фотоаппарат. Сделал первый снимок. Эчкиэмар никак не отреагировал. Я стоял перед ним на расстоянии около трех метров. Он вроде слушал меня и как будто понимал. Даже тогда, когда я подошел к нему вплотную и щелкнул фотоаппаратом, эчкиэмар не шевельнулся. Я, не переставая, говорил то по-киргизски, то по-таджикски, то по-русски и снимал, снимал. И каждый раз перед этим проверял резкость объектива. Я не спешил и дело свое делал качественно. Менял диафрагму и выдержку, снимал и снимал.

Удивительно! Просто удивительно, что эчкиэмар так близко подпустил меня к себе! Эчкиэмар продолжал спокойно стоять перед фотоаппаратом. При этом, не отрывая глаз, следил за моими действиями. Сделав нужные снимки, я подумал: а почему же он не шипит и не раздувается? Подумав так, я потоптался на месте и наклонился к нему.

Только так я, кажется, растревожил его. Эчкиэмар пришел в движение. Он начал грозно шипеть, а туловище стало вовсю раздуваться. В таком положении я— сделал еще несколько снимков. Но я не был еще удовлетворен, потому что я не видел, какой у него язык, с помощью которого он сосет козу, корову и из-за которого гибнет.

— Эчкиэма-ар, покажи язык? Зы-сунь язык! Я хочу посмотреть, какой он. Ну, покажи язык?

 

Я опять стал умолять его. Затвор фотоаппарата взведен. Через объектив напряженно смотрю на его голову. Он, чуть приоткрыв ротик, грозно шипит. Я стою и жду момента, когда он высунет язык.

Эчкиэмар выполнил и эту мою просьбу. Он выбросил язык и тут же убрал назад. Я успел сделать лишь один снимок. Подождал еще немного. Но он больше не стал высовывать язык. Зато снова стал грозно шипеть и раздуваться.

Удовлетворенный, я отошел от него.

Только теперь я почувствовал, что, хотя я весь мокрый, как никогда бодро иду по знойной степи. Выпил последнюю бутылку воды. Подумал об эч-киэмаре и поблагодарил его за спокойное поведение, за то, что он дал мне возможность поснимать. Ай, молодец!

Приехав в Душанбе, я проявил пленку, отпечатал фото. Вот это язык! Все сорок сантиметров!

Длинный язык эчкиэмара — его главное оружие. С помощью его он добывает себе еду. Вот он в самое жаркое время дня %тихо двигается среди трав или по каменистой местности. И где-то что-то заметил съедобное: кузнечика или жучка, или еще что-то. Рассчитав расстояние, эчкиэмар, как гарпуном выстреливает своим длинным языком. Тонкий и сильный язык моментально прилипает к жертве. И эчкиэмар, тут же убрав язык, лакомится вкусной добычей. Затем двигается дальше в поисках другой жертвы. Вся эта охотничья процедура происходит абсолютно бесшумно.

Вот так живут в знойной степи эчкиэмары, и полезные, и безвредные для людей эчкиэмары. И зачем им коровы? И козы? Совсем не нужны.

Эчкиэмары не должны исчезнуть!

Могила Манаса

До революции некоторые знаменитые сказители национального киргизского эпоса «Манас» наизусть знали от нескольких сот до многих тысяч строк. Такие сказители — манасчи обычно пели по нескольку месяцев подряд. И люди каждый день с вечера и до полуночи слушали их.

У манасчи своеобразная манера исполнения и свои собственные мелодии, которые веками передаются от сказителя к сказителю. Традиционное исполнение «Манаса» так живо и увлекательно, что полностью захватывает мысли любого слушателя, завораживает и увлекает, и люди, слушая «Манас» каждый день по нескольку часов, никогда не уставали, а только получали истинное духовное удовольствие.

Несколько таких сказителей-феноменов свои долгие годы прожили и при советской власти. И именно от них был полностью записан эпос.

По своему объему среди эпосов мира «Манас» не имеет себе равных. Если всемирно известный «Шахнаме» состоит из ста двадцати тысяч строк, то «Манас» насчитывает миллион строк. Удивительным является и тот факт, что такой по численности маленький народ, как киргизы, по своему устному творческому развитию оказался величайшим народом мира.

У Манаса — героя нашего эпоса — много памятников. И каждый из них имеет свою легенду.

В Кыргызстане множество камней, скал и целые горные хребты, которые связаны с деятельностью и походами Манаса. Но почему-то до сих пор большинство тех камней, мест, горных гряд остаются не описанными и не отснятыми на пленку. В результате они неизвестны широкому кругу людей. А ведь при Академии наук в Бишкеке имеется специальный сектор Манаса, где трудится большая группа ма-насоведов.

Пока известны две могилы Манаса. Одна из них — гумбез (мавзолей) Манаса — находится в долине Таласа, на родине Манаса. Гумбез был недавно реставрирован. А вторая могила Манаса — в Таджикистане, на высокогорном пастбище Бургучак в Джиргитальском районе.

Сколько веков живут в здешних местах киргизы, столько же веков они называют это обнесенное камнем место могилой Манаса — Манастын бейити. Ежегодно в летние дни, когда киргизы-животноводы перекочевывают на это высокогорное пастбище, они приходят к этому месту, чтобы поклониться могиле. Можно сказать, что Манасу поклоняются как народному герою, а не как какому-то религиозному святому. Он для киргизов — историческая фигура.

Манастын бейити расположен на высоте трех тысяч метров над уровнем моря, на самом перевале, и перевал называется его именем — Манастын-бели, а склон горы — Манастын-кыясы, косогор Манаса.

Почему у Манаса несколько могил? По преданию киргизского устного творчества и в самом эпосе объясняется это так: в те далекие кровавые века, когда маленький киргизский народ под предводительством Манаса без конца вел войну, когда киргизы часто лишались родных очагов, похоронить Манаса и любого его соратника где-либо публично было нельзя. Потому что враги, узнав, где находится могила, во что бы то ни стало надругались бы над останками. Они могли, например, раскопать могилу и выбросить останки, куда им захочется. Таким образом надругаться над телом и путем вандализма нанести моральную рану народу Манаса.

В те века отсечение головы побежденного вождя и доставка ее своему хану были обычны и узаконены. Такого рода глумление над вождями-богатырями в то время приравнивалось к большому успеху, почти к победе над народом.

Опасаясь таких действий врагов, киргизский народ похоронил Манаса скрытно. Но где именно скрыл? Не на перевале ли Манастын-бели хранится ключ к тайне? Иначе почему народ веками поклоняется этому месту?

На одной из вершин у этого перевала имеется другая одинокая могила. И недалеко от этого места, на самой макушке вершины Ашкана-Ашуу, есть еще одна могила. Эти одинокие могилы на вершинах гор всегда скрыты от людских глаз. Во-первых, чужие люди никогда не догадаются, что на высоких вершинах гор могут быть захоронения. Во-вторых, снег там тает позже, чем в других местах. Так что эти могилы надежно спрятаны от чужих глаз.

Высокогорное пастбище Бургучак только после первого июля принимает к себе чабанов. А в конце августа и в начале сентября вынуждает их спуститься вниз, так как становится холодно. И могилы вновь остаются одни.

Красный тюфяк

Киргизская мать еще до рождения ребенка готовит для него особый тюфячок.

Матрасик для младенца должен быть мягким, но не слишком, чтобы тот в нем не утопал и не потел от жары. Он должен быть мягким, но и упругим: младенец должен свободно и ровно лежать на его поверхности. И, конечно, тюфячок не должен бояться сырости: дело, как известно, молодое.

Так из чего же мастерят такой тюфячок? Из пуха пернатых? Нет. Готовят из шелухи зерен самых обыкновенных полевых растений. Не каждых, естественно, а из тех, что киргизы называют «кызыл куурай» — красный бурьян.

Весной красный бурьян растет буйно. Его длинными сочными листьями лакомятся домашние животные. Но основной ствол быстро вытягивается вверх и быстрее, чем другие травы, становится твердым. Красный бурьян относится к грубым кормам.

Достигнув высоты в метр, верхняя часть ствола обраСтаст множеством тоненьких стебельков. И на этих стебельках появляются густые и очень маленькие тоненькие кругленькие листочки-цветочки.

Постепенно они начнут краснеть, а осенью становятся совсем красными, даже издали заметны. И сам ствол краснеет. Отсюда и название — кызыл куурай.

Осенью ствол становится совсем крепким и сухим и идет на топливо. И сухи его красные листочки-цветочки. В это время их собирают и еще немного подсушивают. Тогда они делаются воздушными и легонькими, как пух.

Этими красными тоненькими кругленькими листочками плотно набивают маленький тюфячок для младенца, и он натягивается, как будто воздухом надут.

За те два-три года, пока на тюфячке спит младенец, красные листочки не ломаются, не крошатся и не прессуются. Они все время такие, словно их только вчера собрали: всегда сухие и влагу почти не принимают. И при этом всегда держат нормальную температуру.

Много чего преподносит сама природа людям. Только надо знать. Киргизы живут среди природы, и им без такого знания никак нельзя.

Тайтуре Батыркулов

(обратно)

Кресты Беленджера

Мурада Магомедова в Махачкале не было. Говорят, летом его всегда трудно застать в городе, что, впрочем, и неудивительно, он же археолог, а археологи летом в поле, в поиске, и если что-то находят, потом весь год живут только этим, тщательно исследуют находки, показывают друг другу на конференциях, а в свободное время пишут статьи и книги.

Книга Мурада Магомедова (Магомедов М.Г. Живая связь эпох и культур, 1990.) попала ко мне случайно и в счастливую минуту; она на сей раз привела в любимый Дагестан, а потом в кумыкское селенне Чирюрт... Чирюрт — селение как селение, ничего особенного, в нем я бывал и раньше, бывал, как многие, ни о чем не догадываясь, ничего не ведая. Не задумываясь даже, что означает слово «чирюрт».

Там, где сомкнулись равнина и горы; там, где буйный Сулак утихает и его берега покрывают песок с галькой; там, где кончаются горные дубравы и начинается степь, прикрытая редким кустарником; там, на границе двух миров — равнины и гор,— нашел себе место Чирюрт.

О его почтенном возрасте ничто не говорит: смотри — не увидишь. Скорее наоборот, все говорит о его молодости. Поэтому-то, видимо, я и проезжал мимо. Небольшая ГЭС. Кого она удивит в конце XX века? Как и ее водохранилище, кажущееся заросшим озером среди гор? Одноэтажные домики с обыденным обликом, выглядывающие из зелени садов, тоже совсем не архитектурное чудо, ради которого стоит останавливать машину. Даже мечеть, сверкающая краской, смотрится точно так же, как любая другая сельская мечеть — их ныне предостаточно в Дагестане.

Словом, в Чирюрте все будничное, простое. Правда, в названии слышится птичья игра звуков — чирюрт, чирюрт; «чир» — по-тюркски «стена», а «юрт» — «селение», выходит, «стена у селения». Или «селение у стены». Но что это за стена?

О ней-то я и узнал в Москве, из книги Мурада Магомедова, тогда и захотелось посмотреть все самому. Показывал стену Зайналабид Батырмур-заев, ученик Мастера, сельский учитель и блестящий знаток истории Дагестана (наверное, мы доживем до того времени, когда сможем познакомиться с его замечательной диссертацией). Зайнал привел меня в Чирюрт и, словно по райскому саду, долго водил по выжженной земле, оживленно рассказывая и рассказывая.

Поток сведений обрушивался водопадом, и — что ценно! — иные исторические факты можно было тут же, на месте, проверить, потрогать руками, например... Потрогать руками время — о таком только мечтают.

...На окраине Чирюрта один из переулков заканчивается шлагбаумом: кто-то перегородил улицу, чтобы скот не уходил к горе. За шлагбаумом — степь и каменистый проселок, подернутый низкой травой. Проселок взбирается к подножию хребта и теряется за ним.

Хребет, вернее его гребень, очень необычный. Его при сотворении неведомые силы разрезали вдоль, и южная половина от этой операции сползла вниз, отчего другая, северная половина, получилась с одного бока отвесной — неприступной стеной.

Подрезанным выглядит склон горы на самом верху. Его-то еще в давние времена и не оставили незамеченным. Не случайно именно здесь более полутора тысяч лет назад появился город, один из первых на Северном Кавказе. Лучшего места не придумать: просторная километровая площадка, позади нее неприступные горы, сбоку река, а впереди бескрайняя степь, уходящая за горизонт. Вся как на ладони.

Древние строители лишь завершили то, что не успела природа: чуть продолжили горы. Примерно на километр тянется массивная стена, та самая, которая позже дала имя Чирюрту.

Сам же город назывался иначе — Беленджер. Он был вторым по величине и первым по значению в покрытой тайнами Хазарии.

Собственно о Хазарии, о ее городах и людях известно немного. И долго не знали, что в этих знаниях достоверное, а что плод воображений: легенды и факты в науке — далеко не одно и то же. Мурад Магомедов своими раскопками, кажется, открыл еще одну забытую страницу в истории человечества. Нам оСтастся лишь прочитать ее. И поспорить. Ради истины, конечно.

Тем более что о Беленджере ученые спор вели давно. Этот цветущий город упоминался византийцами и арабами, о нем хорошо знали римские, а потом и генуэзские купцы. Однако из наших современников никто не ведал, где находится город из легенды, что стало с ним? Следы его, казалось, навсегда стерло время, как и память о самих тех временах.

Высказывалось даже мнение, что этого города никогда и не было. Мол, Беленджером древние называли территорию нынешнего равнинного Дагестана.

Город-миф?! Что ж, были и такие. Собственно, вся Хазария долго была скорее мифом, чем реальностью. Слишком мало, ничтожно мало сохранилось о ней сведений. Все утеряно.

Долго, по единичным камушкам из архивов, словно мозаику, историки воссоздавали картины жизни Хазарии, чередуя мифы с реальностью. Как бы забывая, что без материальных подтверждений, без фактов любая, даже самая правдоподобно написанная история будет не более чем гипотезой. Пред-по-ло-же-нием! Ведь письменные свидетельства противоречивы, как и люди, оставившие их.

О Хазарии знали только по письменным источникам. Считалось, что следов материальной культуры древнего народа не сохранилось. Впрочем, их никто по-настоящему и не искал, эти следы. По крайней мере, о серьезно подготовленных экспедициях на земли Хазарского каганата слышать не приходилось. Так что едва ли не все прежние «хазарские» находки — случайные, они могли быть, могли и не быть... Мурад Магомедов стал Колумбом хазарской земли. Но, хочется думать, главное его открытие еще впереди.

В древнем мире Хазарию называли не страной, не государством, а каганатом. Называли по имени кагана, он был у тюркских народов князем князей, их верховным правителем. В степях Европы и Азии, куда пришли тюрки почти две тысячи лет назад, насчитывалось несколько их каганатов. А все вместе каганаты носили одно имя — Дешт-и-Кипчак, что, как известно, означало Степь кипчаков или Половецкое поле.

Хазарский каганат возник, очевидно, сразу же после походов гуннов, разрушительным смерчем пронесшихся по степям Азии и Европы. Сейчас доподлинно известно, что гунны пришли с Алтая и говорили на тюркском наречии, что их внешность, образ жизни были типичными для тюркских народов. В сочинениях латинского историка Аммиана Марцеллина сохранилось немало сведений о жизни таинственных степняков, у которых «молодежь, с раннего детства сроднившись с верховою ездою, считает позором ходить пешком». «Гунны приросли к коням», воюют только на конях, их время — II-IV век нашей эры.

Однако у других, не менее именитых ученых древности, у того же Геродота или Страбона, о гуннах несколько иное мнение, иная точка отсчета их «биографии», они полагают, что первые племена тюркоязычных гуннов появились в Степи в VII — VI веках до нашей эры, когда здесь еще властвовали скифы...

Существуют и другие гипотезы истории Степи. Нет лишь одного — единственного того варианта, который полностью бы соответствовал истине. Свое весомое слово не пр"оиз-несли археологи.

...Когда мы открыли скрипящий от ржавчины шлагбаум и вышли из Чирюрта, появились аульские мальчишки, постояли, посмотрели вслед, но за нами не пошли: они знают, что интересно в их округе, а что нет.

Идем по иссушенной до звона земле. Сухая низкая трава цепляется за брюки. Из-под ног взлетают кузнечики. Едва ли не на каждой колючке белой монеткой висят улитки... Ни зверя, ни птицы в такую жару. И вот из-за бугра открылась стена, сложенная из серых увесистых камней...

Стена начиналась у горы и тянулась вниз к реке. Внушительное сооружение! Шириной метров шесть, никак не меньше, а высотой... Трудно сказать, какова высота стены, ведь значительная ее часть под землей. На поверхности оставалось два-три метра былого величия.

Подходим ближе, я сам убеждаюсь, что камни «сидят» на глиняном растворе, как сказано в книге, и «сидят» прочно. Ни один не поддался. Однако испытывать судьбу здесь нельзя — камни лучше не трогать, на них можно только смотреть, ведь между ними порой прячутся от жары фаланги или скорпионы.

Кое-где стену разрушили — совсем свежие проемы видны то здесь, то там. Они как раны.

— Так теперь берегут память предков, — с досадой заметил мой провожатый Зайналабид Батырмурзаев.

Оказывается, иным жителям Чирюрта лень стало заготавливать камни при строительстве домов, они и повадились в археологический заповедник, в древнее хазарское городище... И стоило ради них открывать Беленджер?

Наши предки берегли стену: ее через каждый метр выстилали слоем камыша. И был в том великий резон! Так «дикие кочевники», основавшие город, отводили от постройки разрушительную силу землетрясений, потому что камышовые прокладки есть не что иное, как, выражаясь техническим языком, антисейсмические пояса. Вот почему в горах сохраняются, например, древние башни, дома, стены и не сохраняются — рушатся! — современные постройки.

Вокруг Беленджера когда-то высились сторожевые башни, они стояли вдоль стены, правда, теперь от них остались лишь округлые фундаменты. Заботливые потомки снесли и башни. Снесли тогда, когда еще никто не знал о погребенной здесь первой столице Хазарии.

А всего, только в междуречье Сулака и Терека, выявлено 15 крупных городищ и мелких поселений хазар. Обнаружены и другие древние памятники. Все эти находки (остатки городищ, крепостей, поселений, могильников) объединяет, одно — они, бесспорно, тюркской культуры, которая главенствовала в Степи уже к началу раннего средневековья. (Есть все основания утверждать, что в Степи жил один народ, или, по крайней мере, он составлял абсолютное большинство. Хотя историки называют его по-разному: хазары, печенеги, половцы.)

И как часто случается, чем больше узнавали люди о предмете исследования, тем быстрее развеивались мифы о Хазарии, отлетали, как шелуха от ореха.

Например, доказана явная ошибочность утверждений Л.Н.Гумилева, нашего крупнейшего специалиста по Степи, о разливах Каспийского моря, якобы смывших древнее государство и его следы. Ничего подобного! Фантазия автора, да и только.

Отсутствие его величества Факта и давало простор воображению, к сожалению, так строилась «история» Хазарии. И не только Хазарии!

...Стену в Чирюрте, судя по всему, возводили долго. Когда присмотришься, замечаешь, что верхние камни обработаны иначе, чем нижние. И уложены по-другому — у каменщиков тоже бывает свой почерк. Надстраивали стену по крайней мере дважды, как того требовал город, раскинувшийся по обе стороны реки. Бе-ленджер рос очень быстро, его экономическое значение было велико, и без массивных оборонительных сооружений покой города был бы непрочен.

Когда я спросил Зайналабида о системе обороны, он будто ждал этого вопроса и повел куда-то от стены.

— Вот здесь мы нашли выносные башни. Они были когда-то намного выше сторожевых. Такие же башни стояли и вон там, за рекой.

Он показал рукой вдаль. Однако я увидел лишь холмы, поросшие травой; он в этих холмах видел башни, ушедшие в века.

Там, за рекой, тоже делали раскопы. Зайналабид не одно лето провел за этой работой, чтобы увидеть унесенное временем.

— Мы много копали и много нашли. Но наши находки лишь капля в море.

Культурный слой в Беленджере — это три метра, как мне показалось, насыщенных керамическими черепками. Кое-где черепки попадались прямо на поверхности, будто кто-то специально расколотил караван глиняной посуды и рассыпал осколки где попало. Мы ходили прямо по ним.

Здесь, у спуска к реке, когда-то жили ремесленники. Иначе откуда столько черепков? Откуда печи для обжига керамики? Мало того, неподалеку обнаружены и металлургические печи VI века, ведь «дикие кочевники» были неплохими железоделателями. По крайней мере, равных им в этом ремесле на Кавказе не было. Сабли, шлемы, кольчуги, железные инструменты прославили Хазарию в древнем мире. Далеко гуляла о ней слава.

А еще мы смотрели курганы. Самые большие достигали пятидесяти метров в диаметре. Целые горы! Не верилось, что и они рукотворны. Однако стоило опуститься в раскоп, чтобы убедиться — действительно рукотворны.

Раскоп — это яма глубиной метра три-четыре, которая заканчивается боковым коридором в погребальную камеру, похожую на кочевую кибитку — такие же сводчатые потолки, а в ней — много домашней утвари, одежды, украшений... Все так, но в чужую могилу влезть сможет не всякий.

— Здесь были находки дороже клада — сказал Зайналабид.

Да я и сам понимал, что из этих вещей, «любезно» оставленных грабителями могилы, ученые выуживают куда больше информации, чем из золотых украшений, пусть даже очень тонкой работы и очень древних.

К сожалению, все курганы в Беленджере разграблены. Первыми потревожили их покой арабы, в 723 году захватившие этот богатый город. По преданию, золото из Хазарии они вывозили на арбах... В курганах грабителям было что поискать, ведь сюда переносился «дом» умершего, все его любимые и дорогие вещи, которые, как считали соплеменники, должны были еще послужить ему после смерти.

Можно долго любоваться найденным здесь оружием и поражаться точности слов римского историка Ам-миана Марцеллина, писавшего о гуннах: «Из оружия наиболее употребительны меч, лук со стрелами, снабженными костяными наконечниками, и аркан». Именно это оружие и сохранилось в курганах.

Правда, то, что Марцеллин назвал «мечом», у нас принято называть «шашкой». Это оружие, незнакомое европейцам, придумали степняки-половцы, оно помогло им тогда покорить степной мир... Кольчуги, железные панцири тоже заставляют задуматься об искусстве половецких ремесленников, все-таки VI век!

А стрелы? Разве они не произведения инженерного искусства? Встречаются двух — и трехлопастные. Встречаются с железными и костяными наконечниками. На любой вкус. Любых размеров. Такие стрелы, как нож масло, пронзали медные доспехи алан, главных соперников половцев в обладании Степью. Стрела не летела, а неслась со свистом навстречу цели. И тот свист был лучшей песней для моих предков.

К новым стрелам понадобились новые луки. Все-таки технический прогресс! Половцы придумали и их. Да так, что равных этим лукам не было в мире. Это совершеннейшее оружие вошло в мировую военную историю как «лук половецкого типа».

На луке вождя или атамана были костяные накладки. Ох, что это за накладки! На одной из них я увидел сцену охоты на кабана: еще мгновение, и вепрь прекратит свой стремительный бег... На другой — конь в летящем галопе. Он под взглядом художника будто замер. Выписаны мельчайшие детали. Чувствуется даже напряжение мышц.

А вот об этой находке хочу сказать отдельно. Что это? Точно не знаю. Для чего? Тоже неизвестно. Археологи уверяют — это накладка или пряжка. Может быть, и так. А речь идет о золотом кресте с зернью — великолепной работе. Он небольшого размера, абсолютно такой же, как... всем знакомый орден Святого Георгия на подвеске. Есть даже «лавровый» овал в центре, где, возможно, что-то было выгравировано. Но что? А если и вправду это самый древний орден, найденный у нас? По крайней мере, другое назначение кресту придумать трудно. Тем более что жители Белен-джера хорошо знали Святого Георгия-воина, поклонялись ему, ведь они были христианами, а он — их покровителем. Но об этом чуть позже.

Все прекрасное, что дает искусство, ценилось у степняков. Здесь нет вещи, которую сделали бы холодные, равнодушные руки. Каждая вещь поет.

О золотых женских украшениях, покрытых зернью, я не говорю — их надо видеть. Но фаянсовый скарабей, сердоликовая бусина с серебряной ленточкой, стеклянные синие подвески в виде мыши или хрустальные подвески, на которых вырезан петух, честное слово, достойны только глубоких вздохов — сперва ахнешь, а потом вздохнешь.

И все эти ценности — из домов правителей Беленджера.

Домов в городе «кочевников» было, конечно, много. Целые улицы. И если бы не курганные, истинно половецкие захоронения у горы, привлекшие внимание археологов, что знали бы мы о жителях далекой Хазарии?

Кроме всего прочего, курганы сохранили прекрасный антропологический материал.

Я как-то разговаривал с доктором Г.Е.Афанасьевым, крупным отечественным археологом, знатоком древне-тюркской культуры. Геннадий Евгеньевич меня удивил, когда как бы невзначай сказал, что останки половца даже в самом древнем захоронении он отличит с первого взгляда.

Степняки, оказывается, всегда представляли собой совершенно особый антропологический тип человека. Например, у них иная форма черепа, которая у нас, у прямых потомков половцев, до сих пор проявляется в «татарских» чертах лица — щеках, разрезе глаз, лбе. Все мы, жители Степи, европеоиды с легким, почти незаметным налетом монголоидных признаков. В этом — особенность половецкого лица, его узнаваемость. Пропорции туловища и ног, особенно голени, у половцев тоже свои, особенные. (Подробнее см. «Вокруг света» № 4/92, очерк «Любо, терцы!».)

Я не знаю, сколько может Зайналабид Батырмурзаев рассказывать об истории Хазарского каганата. Час? Час можно слушать. День? День будешь ходить рядом с ним и не устанешь.

Увлеченный человек, ничего кругом не замечающий, кроме своей археологии. Но заслушиваться его рассказами все-таки нельзя. Особенно на развалинах Беленджера.

Идем, и вдруг я почувствовал, что не могу дальше шага ступить, словно стеклянная стена выросла передо мной. А Зайналабид идет, ничего не замечает.

— Стой,— кричу я ему.

Перед нами в двух шагах замерла огромная ящерица, похожая на варана, она буквально сливалась с камнями и землей. Гад холодно буравил черными, немигающими глазками.

— А-а, их здесь много, — спокойно ответил Зайналабид, поднял камень и швырнул его вдогонку ретировавшемуся хозяину нынешнего Беленджера.

Очень много рассказал Зайналабид о захоронениях. Как всякий прирожденный исследователь, он мечтает открыть свой город. Или хотя бы курган на худой конец, но такой, в котором не побывала бы нога грабителя. Каждый человек имеет право на мечту, но лишь в награду дается она. За настойчивость!

— Зайнал, такие курганы у половцев были всегда?

— Нет, — ответил он.

Оказывается, раньше, в первые века жизни половцев в Степи, обряд погребения у них был совсем другим — трупы сжигали. Ведь степняки были тенгриане, они поклонялись Огню и Солнцу. Потом вдруг к ним пришел новый ритуальный обряд — погребение. Это «вдруг» случилось точно в VI веке, и впервые оно зафиксировано при захоронении хазарской знати.

С тех пор в царские курганы умерили клали в деревянных гробах. А простых людей стали хоронить в гробах, сплетенных из камыша.

Почему половцы изменили традициям предков? Найти ответ на этот вопрос помогли материалы раскопок.

Вот что любопытно: в более ранних захоронениях VI века, как бы отдавая дань прошлому, под гробы подсыпали пепел или белую известь. Потом, в более поздних захоронениях, обходились без пепла и без извести... Весть об изменении традиций у хазар через Шелковый путь, проходивший через Хазарский каганат, дошла до Китая: зафиксированы слова китайского императора Тат Цзуна в 728 году, что хазары оставили обычай сжигать трупы и погребают их под курганами.

Что же заставило степняков изменить обычаям предков-язычников? То была новая религия, пришедшая в Степь по тому же Шелковому пути, — христианство. Это была религия, позволявшая объединять племена в ГОСУДАРСТВО! Вот почему так много я говорю о ней. Степь не была «проходным двором» истории, как утверждают иные историки.

...Мы подошли к кукурузному полю, оно начиналось прямо в древнем городе. Зайналабид остановился. Помолчал. Его глаза зло сверкнули.

— Как нарочно,— вымолвил он,— в Дагестане кто-то решил все кумыкские памятники уничтожить. Когда мы копали, кукурузы не было.

— А что было, Зайнал?

— Церкви. Остатки церквей.

Четыре христианских храма стояли в Беленджере... И я вспомнил легенду, которую знает едва ли не каждый, обратившийся к истории хазар. О том, как каган пригласил к себе иудея, христианина и мусульманина, чтобы те рассказали о своей религии. Кагану якобы понравилась иудейская религия, и он велел принять ее своим подданным...

Красивая сказка. Археологически она абсолютно не подкреплена! Наоборот, найденные остатки христианских церквей убеждают совершенно в другом. Не удивлюсь, если окажется, что эту сказку придумали иудеи, стремившиеся прибрать к рукам Шелковый путь, на котором властвовали хазары.

Увы, приходится сомневаться. В Хазарии, во всех пятнадцати ее городищах, не найдено никаких следов ни иудейской, ни мусульманской религии. Хотя бы какие-то культовые предметы из тысяч найденных. Ничего.

Значит, синагог и мечетей там не было! Пусть остаются на совести авторов внешне правдоподобные сочинения Моисея Каганкатвади и Моисея Хо-ренского, поведавшие миру об иудизации хазар,— археологического подтверждения их слов нет. Есть лишь им опровержение.

Церкви в Беленджере строили небольшими. И, судя по сохранившимся фундаментам, сверху — в плане — они напоминали крест. Фундаменты точно ориентированы с запада на восток. Любопытно, что храмы в Беленджере — пока самые древние оплоты христианства не только на Северном Кавказе, но и на всей территории нынешней России. Отсюда, видимо, проросла первая ветвь христианства в нашем Отечестве. А если так, то нужно говорить не о 1000-летии, а о 1600-летии Христовой религии на земле нашей.

Оригинально объяснение, которое дает открыватель Беленджера Мурад Магомедов тому, почему церкви строили небольшими, а площадки перед ними, наоборот, разбивали просторными. «Первоначально молящиеся, — пишет он, — оставались вне церкви. Приобщение степняка к новому, мало знакомому Богу в непривычных для него крытых помещениях было, очевидно, трудным делом. В церковь входил лишь священник». Возможно, из Хазарии пошли пролетные часовни, которых потом много появилось на дорогах Дешт-и-Кипчака.

Когда христианские миссионеры пришли в поселения степняков? Кто были они, взявшие свой тяжелый крест?

В VI веке! И даже раньше. В этом убеждают не только церкви Беленджера, но и письменные свидетельства, поведавшие о крещении степняков, о сооружении в их поселениях крестов и стел, увенчанных крестами.

Ответ же на второй вопрос не столь очевиден. Связывать его только с армянскими миссионерами, как предлагает Мурад Магомедов, думается, неправомерно. Почему? Да потому, что носителями христианства могли быть и миссионеры из Византии, и даже средиземноморцы, то есть римляне.

Через Хазарию же пролегал Шелковый путь, важнейшая артерия жизни. Она связывала и Византию, и Средиземноморье с Востоком, с его товарами. Из Хазарии западный мир получал золото, добываемое на Урале, меха, доставляемые с Севера, и многое другое. Хазария была очень важным звеном в жизни Запада. Не случайно же император Константин V женился на дочери хазарского кагана — в том был явный политический расчет.

Однако истинным утверждением новой веры в Степи стал, конечно же, VIII век, когда в Византии началось иконоборчество.

Массы иконопочитателей, спасаясь от преследователей, искали приют у хазар, где христианство уже давно пустило глубокие корни. В Степь из Византии переезжали семьями и родами. И всем находилось место...

— Вот здесь нашли первый крест, — сказал Зайналабид. Перед нами лежала ровная площадка среди невысоких курганов, где когда-то стояла церковь.

В восточной — алтарной — ее части археологов ожидало крупнейшее научное открытие. Можно лишь догадываться о том волшебном волнении, которое они пережили, ради него не жалко и жизни. Убирая лишнюю землю на вымощенном кирпичном полу, вдруг увидели первый крест — и не придали ему значения. Потом нашли обломки еще двух, и наконец стало ясно, что откопана церковь.

Уникальнейшая находка, открывшая завесу над духовной жизнью степняков!

Один из крестов полностью восстановили. Он вырезан из цельного монолита, примерно в метр высотой. Древний мастер постарался не ради славы: рельефная лента обрамляет ветви креста, будто вчера кто-то положил ее здесь.

На солнце крест сиял, горел, светился и играл красками неба. Почему? Да потому, что на кресте, на лицевой стороне, видны углубления, куда вставляли орнаментированные фрагменты из драгоценных металлов и камней. Это сияющее великолепие царило на постаменте у восточной стены храма.

— Постамент тоже был разрушен, — продолжал Зайналабид,— его собирали по кускам.

— А еще что там нашли? — не терпелось мне.

— Солонку и миску. Наверное, ритуальные. А рядом боевой железный топор лежал...

И я представил себе тот миг, когда наседающие враги ворвались в Белен-джер, жажда крови гнала их по улицам. Всюду дым, пожары. Но горстка защитников насмерть стояла в храме, у святыни, стояла до последнего... А потом начался пир Сатаны.

Беленджер дрался с врагами не раз, следы нападений и пожаров до сих пор остались в земле. Но город отстраивался вновь. Сперва это были строения из необожженного кирпича и из бревен. Позже, когда в Беленджер явился армянский епископ Макар, стала распространяться кирпичная кладка, она, судя по всему, произвела благоприятное впечатление: первой из обожженного кирпича сложили церковь.

Возможно, армянский епископ повлиял в Хазарии не только на строительство, но и на какие-то культовые традиции. Только было ли то влияние решающим? Вот в чем вопрос.

По-моему, Мурад Магомедов сам опровергает себя же, когда рассказывает о найденных им предметах искусства. Он отмечает, что культ Богородицы — Мадонны с младенцем — быстро подчинил себе искусство в Хазарии. «Христианские сюжеты и символы находят воплощение в самых различных предметах погребального инвентаря», — пишет он. Даже на монетах тогда чеканили крест.

Но, заметьте, какой крест? Мальтийский! А о чем это говорит? О том, что поначалу Римская церковь бросала зерна на хазарское поле. Рим сеял «разумное, доброе, вечное» в душах степняков. И не только степняков, но и других народов Северного Кавказа. Напомню, точную копию беленджеровскому медальону с Богородицей нашли в 1977 году в Кисловодске, в могильнике «Рим-гора».

Мало кому известно, что со времен Петра I по России ходили слухи о колониях генуэзцев на Кавказе. Например, в донесении полковника артиллерии Гербера отмечалось, что генуэзцы поселились здесь еще в VII столетии. Может быть, поэтому зародившееся на Северном Кавказе христианство стало впоследствии католическим? Эта страница нашей истории абсолютно белая. А впрочем... сохранились записки венецианского посла Иосафата Барбаро, который в середине XV века посетил Кавказ и описал свои встречи с христианами греческого и католического исповедания.

Доподлинно известно также, что в средневековье в Римской католической церкви значилась Прикаспийская провинция, из Рима сюда, на Северный Кавказ, назначался епископ. В папских буллах о распространении христианства об этой провинции упоминалось не раз.

Как напоминание о многовековом общении народов Северного Кавказа с Римом я смотрю на костелы, до сих пор сохранившиеся во Владикавказе, Пятигорске, Ставрополе, а также в горах. До сих пор остались и приверженцы католического вероисповедания...

«Борьба за веру» в Хазарии, по-моему, не могла быть столь ожесточенной, как о ней пишут. Да, были попытки навязать степнякам мусульманство, но поход арабского полководца Мервана в 737 году закончился все-таки неудачей, главную битву арабы проиграли — поверженные хазары не приняли религию своих врагов. Из гордости, конечно, не приняли!

К тому же притязания арабов закончились очень быстро — Степь разбила их войско. Больше арабы на священной земле Дешт-и-Кипчака не появлялись. Лишь иногда наведывались сюда их купцы и путешественники, записки которых проливают свет на жизнь степняков.

И опять же, как и в случае с иудеями, арабские источники уверяют, что в хазарских городах жили мусульмане. Какие мусульмане? Неизвестно. Так, Ибн Хаукуль, побывав в столице Хазарии, пишет: «Город населяли мусульмане и другие, и в городе у них были мечети». Не выдает ли и он желаемое за действительное?

Если мусульмане, то они могли быть только шиитами, религия которых пустила к тому времени корни на земле нынешнего Азербайджана. Других вариантов развития мусульманства просто не могло быть.

Мои рассуждения подтверждают и древние путешественники, побывавшие в Степи, например, Плано Карпини и Вильгельм Рубрук, который ясно написал: «Мы нашли некий хороший город, по имени Эквиус, в котором жили сарацины (мусульмане), говорящие по-персидски, хотя они были очень далеко от Персии». Этот таинственный город лежал «на очень красивой равнине, имеющей справа высокие горы, а слева некое море или озеро...». Стоит лишь добавить, что автор ехал с запада на восток.

В нынешнем Дагестане шиитов к северу от Дербента практически нет. Сведений о том, что в междуречье Сулака и Терека шииты когда-то отступили от веры и стали суннитами, тоже не встречается. Упомянутыми мусульманами, таким образом, могли быть только иранцы, вернее талыши, которые до сих пор живут в Дагестане, они — шииты.

Сколько же тумана на половецкой земле, будто специально его напустили.

— Зайнал, а когда же мусульманство пришло на Северный Кавказ?

— Очень трудный вопрос, — и чтобы не отвечать на него, он повернулся и заторопился обратно к каменистому проселку, ведущему в Чирюрт.

Но отвечать и не требовалось, я уже знал ответ, а спросил лишь для того, чтобы увидеть именно такую реакцию Зайналабида Батырмурзаева, истинного мусульманина, хотя и потомка древних христиан. Конечно же, он, историк, почувствовал, что я тоже знаю правильный ответ. Но промолчал.

Вопрос веры для мусульманина — святой вопрос, не подлежащий обсуждению. Но чтобы понять историю своего народа, нужны исследования, и я на свой страх и риск провел простой опыт — попросил знакомых стариков написать имена своих предков. Семь поколений обязан знать настоящий мусульманин.

Почти у всех после третьего-четвертого поколений в обратном отсчете начинались не мусульманские имена: Кучай, Авиль, Бутуй, Дадау, Хадир, Кы-тык, Акай, Баммат, Асев... То были древние половецкие имена. Выходит, мусульманство к кумыкам — нынешним потомкам половцев — пришло в XIX веке, в период Кавказской войны. Таково было условие военной помощи кавказцам со стороны Турции, где живут именно сунниты, а не шииты.

...Мы молча вышли из археологического заповедника, закрыли проржавевший шлагбаум, чтобы коровы не ходили по Беленджеру, молча сели в машину и уехали. Каждый думал о своем после встречи с историей, которую, оказывается, можно, потрогав руками, понять.

Хасавюрт Мурад Аджиев, наш спец.корр. Фото Владимира Семенова

(обратно)

Анри Шарьер. Папийон. Часть I

Автобиографический роман «Папийон» («Мотылек», если перевести это слово с французского) стал бестселлером сразу после его опубликования в 1969 году. Тольно за три первые года вышло оноло 10 миллионов экземпляров книги — тираж для Запада невероятный. По роману было создано несколько экранизаций.

Днри Шарьер, автор этого романа, в свое время несправедливо обвиненный в убийстве и приговоренный к пожизненному заключению, попадает на наторгу во Французской Гвиане. Там он проходит через все мыслимые и немыслимые страдания и унижения, не раз оказывается на волоске от гибели. Выстоять и выжить Папийону (это прозвище Шарьера) помогает неукротимое стремление к свободе. Грандиозная эпопея страданий и унижений Папийона растянулась почти на 13 лет (1931 — 1944). При самых невероятных обстоятельствах он совершил одиннадцать побегов из тюрем, карцеров, крепостей, даже с острова Дьявола, считавшегося неприступной цитаделью. Он прошел тысячи километров по морю и суше, через тропические джунгли, кишащие опасными насекомыми и змеями, встречался с не менее опасными преступниками, жил среди пронаженных и на болоте, на необитаемом острове, тонул в мангровых зарослях, сражался с акулами. Преодолев 2500 километров мореного пути, он попадает через Тринидад в Колумбию, где, посаженный в ужасный подводный карцер, снова бежит. Ему удается найти убежище в индейском племени, еще не знакомом с цивилизацией. Быт и этнография описаны Шарьером подробнейшим образом. Здесь он живет как в раю, но стремление вернуться на родину, во Францию, и отомстить несправедливым судьям оказывается сильнее. За время своих скитаний Папийон встречал десятки самых разных людей. Поразительные это быпи характеры — закоренелые убийцы, каннибалы, наркоманы, сутенеры, доносчики. Но были и удивительно честные, открытые души, добрые и надежные товарищи. Храбрость, благородство, сметливость, сильный характер и доброта делают Папийона необычайно привлекательным героем. Он выстрадал свою свободу, и он получил ее. Эту огромную книгу Шарьер написал меньше чем за год. В письме парижским издателям он просил, чтобы кто-нибудь из профессионалов произвел литературную обработку рукописи. Но опасения его были напрасны — текст не нуждался в этом. Что же касается интриги, то, пожалуй, ничье воображение не способно соперничать с судьбой Папийона, уготовившей ему столь невероятные приключения. Издатели проверили достоверность описанных в книге событий и не нашли ошибок, к рукописи же почти не прикасались, лишь расставили некоторые знаки препинания да прокомментировали ряд «испанизмое», которых набрался Шарьер за долгие годы жизни в Каракасе, где поселился после освобождения. Главная правка — изменения имен и фамилий всех действующих лиц. Мы уверены, что роман Шарьера будет с интересом воспринят нашими читателями.

Тетрадь первая. Дорога на дно

Суд присяжных

Удар был так силен, что пришел я в себя лишь через тринадцать лет. Необычайный был удар, и били они меня всей кодлой. Происходило это двадцать шестого октября 1931 года. В восемь утра меня выдернули из камеры в Консьержери (Тюрьма в Париже, недалеко от здания суда (здесь и далее примеч. переводчика).) — клетки, в которой я просидел почти год. Меня тщательно побрили и прилично одели — костюм сидел на мне, словно его сшили на заказ, а белая рубашка и голубой галстук-бабочка придавали моему облику почти пижонский вид.

Было мне двадцать пять, а выглядел я на двадцать. Видимо, и на жандармов мое одеяние произвело впечатление, обращались они со мной весьма вежливо. Даже наручники сняли. И вот мы, пятеро жандармов и я, сидим на двух скамьях в пустой комнате. За окном — хмурое небо. Дверь напротив, должно быть, ведет в зал суда, поскольку именно в этом парижском здании размещается Дворец правосудия. Через несколько секунд меня начнут судить за преднамеренное убийство. Мой адвокат мэтр Раймон Губерт подошел ко мне.

— Против вас в деле нет никаких веских доказательств. Надеюсь, нас оправдают.

Это «нас» заставило меня улыбнуться. Можно подумать, что мэтр Губерт тоже будет сидеть на скамье подсудимых и, если приговором станет «виновен», тоже отправится на каторгу.

Служитель открыл дверь и пригласил нас войти. В сопровождении жандармов и одного сержанта я вошел через широко распахнутые двери в огромный зал. Словно чтобы окончательно добить меня, этот зал оказался красным, весь кроваво-красным; красными были стены, ковры, шторы на окнах и даже мантии судей, которые готовились заняться мной минуты через две-три.

— Господа, суд идет!

Из двери справа один за другим вышли шестеро мужчин: председатель, а за ним пятеро судей в магистерских шапочках. Председатель остановился у кресла в центре, справа и слева расположились его коллеги. В зале наступила торжественная тишина, и все, включая меня, встали. Суд сел, сели и все остальные.

Председатель оказался широкоплечим мужчиной с розовыми щеками и холодными глазами, они глядели на меня, но как бы сквозь меня и были лишены какого-либо выражения. Звали его Бевен. Разбирательство он повел бодро, как по накатанной дорожке, с надменным видом профессионала, не слишком убежденного в искренности свидетелей и полиции. Нет, такой не понесет никакой ответственности за мое осуждение, но, уж будьте уверены, добьется его непременно.

Прокурором был некто Прадель, и вся адвокатская коллегия боялась его как огня. У него была репутация основного поставщика материала как для гильотины, так и для французских и заокеанских тюрем.

Прадель выступал в роли общественного обвинителя. Все человеческое было ему абсолютно чуждо. Он представлял закон, весы правосудия и так ловко манипулировал ими, что они всегда перевешивали в его сторону. Опустив тяжелые веки над пронзительными орлиными глазами, он так и прожигал меня взглядом с высоты своего роста. Если учесть, что он стоял на трибуне, да и ростом его бог не обидел — где-то под метр девяносто,— то это производило впечатление. Мантии он не снял, лишь положил свою шапочку перед собой и стоял, упершись в постамент огромными и толстыми, словно свиные окорока, лапами, и вся его поза, казалось, говорила: «Если ты думаешь, что можешь ускользнуть от меня, юный прохвост, то ошибаешься. Судьи считают самым грозным прокурором именно потому, что я ни разу еще не дал своей жертве ускользнуть. И мне все равно — виновен ты или нет. Я здесь для того, чтобы употребить все сказанное про тебя — против тебя. Твой богемный образ жизни на Монмартре, доказательства, которые собрала полиция, и свидетельства самой полиции. И мне только оСтастся собрать всю эту грязь и представить твой образ столь омерзительным и неприглядным, чтобы единственным желанием судей стало желание отторгнуть тебя от общества, и как можно скорей».

Мне казалось, что я действительно слышал эти слова, хотя это совершенно невероятно... «Ах, ты надеешься на присяжных? Оставь, эти двенадцать человек понятия не имеют, что такое жизнь. Взгляни, вот они сидят, напротив. Двенадцать придурков, привезенных в Париж из глухой провинции,— ну что, разглядел? Мелкие лавочники, пенсионеры, торговцы. А тут появляешься ты — такой молодой и красивый. И ты сомневаешься, что мне будет трудно представить тебя эдаким ночным донжуаном с Монмартра? Да одно это сразу настроит их против тебя. Ты слишком шикарно одет, надо было выбрать более скромный костюм. Разве ты не видишь, как они завидуют этому костюму? Они покупают готовое платье и даже не мечтают о костюме, сшитом на заказ...»

Меня судили за убийство сутенера — полицейского стукача, парня из уголовного мира Монмартра. Доказательств не было, но фараоны, получая вознаграждение за каждого пойманного преступника, готовы были клясться и божиться, что я виновен. Самый сильный козырь в руках обвинения — один свидетель (которого они хорошенько накачали и он словно граммофонная пластинка, записанная на набережной Орфевр, 36 (Адрес уголовной полиции в Париже.), твердил свое), парень по имени Полейн. И когда я повторял снова и снова, что незнаком с ним, председатель спросил, что называется, в лоб:

— Итак, вы утверждаете, что этот свидетель лжет. Очень хорошо. Но зачем ему лгать?

— "Господин председатель, с того момента, как меня арестовали, я не сомкнул глаз. И вовсе не оттого, что мучился угрызениями совести за убийство Малютки Роланда. Я его не убивал. Но оттого, что пытался понять, какие мотивы движут этим свидетелем, столь яростно нападающим на меня и приводящим всякий раз новые доказательства, когда обвинение готово пошатнуться. Я пришел к заключению, господин председатель, что полиция поймала его на чем-то грязном и заключила с ним сделку — мол, мы тебя простим, но ты должен помочь нам сожрать Папийона.

В то время я еще не знал, насколько был близок к истине. Через несколько лет этот самый Полейн, который здесь был представлен заседателям как честнейший человек, не имевший ни одной судимости, был арестован и осужден за торговлю кокаином.

Мэтр Губерт пытался защищать меня, но куда ему было до прокурора! Лишь мэтру Буффе немного удалось смягчить мрачную картину, нарисованную прокурором. Впрочем, ловкий Прадель очень скоро снова взял верх и даже умудрился польстить присяжным, заметив, что они «на равных» с ним решают судьбу обвиняемого. Те чуть не полопались от гордости.

К одиннадцати вечера эта шахматная партия наконец завершилась. Защита получила шах и мат. А я, не совершавший преступления человек, был признан виновным.

Руками прокурора Праделя общество выкинуло меня из жизни, еще молодого, двадцатипятилетнего, человека и до конца его дней. Вот так, на полную катушку, и ни днем меньше. И мне пришлось скушать это из рук самого председателя Бевена.

— Подсудимый, встаньте!— распорядился он голосом, лишенным какого-либо выражения.

Я встал. В зале наступило мертвое молчание. Люди затаили дыхание, и мне казалось, я слышу биение собственного сердца. Некоторые из присяжных воззрились на меня с любопытством, другие стыдливо опустили головы.

— Подсудимый, поскольку присяжные ответили «да» на все пункты обвинения, кроме одного — «преднамеренное»,— вы приговорены к пожизненному заключению. Отбывать наказание будете на каторге. Желаете сказать что-нибудь?

Я не шевельнулся, лишь крепче сжал поручень барьера, отделявшего мою скамью от публики.

— Да, господин председатель. Единственное, что я могу сказать,— это что я не виновен и стал жертвой полицейских интриг.

— Стража! — сказал председатель. — Убрать заключенного!

Перед тем как исчезнуть, я услышал из зала голос:

— Не бойся, любимый! Я поеду за тобой, я найду тебя! — Это моя славная храбрая Нинетт подавала голос мне, своему возлюбленному. Ребята из нашей компашки, тоже сидевшие в зале суда, зааплодировали — они прекрасно знали все обстоятельства убийства и хотели показать, что гордятся мной — ведь я не проболтался и никого не заложил.

В той же комнате, где мы ждали суда, стражники надели на меня наручники, и один из них с помощью короткой цепочки присоединил мое правое запястье к своему левому. При этом не было произнесено ни слова. Я попросил сигарету. Сержант дал мне одну и прикурил ее. Всякий раз, когда я подносил сигарету ко рту, жандарм, следуя моим движениям, тоже должен был поднимать и опускать руку.

Так, стоя, я выкурил три сигареты. Никто не произнес ни слова. Я первый нарушил молчание — взглянул на сержанта и сказал: «Пошли».

Окруженный целой дюжиной жандармов, спустился по лестнице и вышел во внутренний дворик. Там уже ждал тюремный фургон, отсеков и камер в нем не было, и все подряд уселись на длинные скамьи. Сержант скомандовал:

— В «Консьержери»!

«Консьержери»

Доехав до здания, где некогда размещался последний дворец Марии-Антуанетты, жандармы передали меня старшему охраннику, тут же расписавшемуся в приемке, и ушли, не сказав ни слова. Но перед уходом сержант пожал мне обе руки, скованные наручниками. Вот уж никак не ожидал!

— Ну и сколько тебе влепили? — спросил охранник.

— Пожизненное.

— Быть не может! — Он взглянул на жандармов и по их глазам понял, что я не вру. Этому пятидесятилетнему человеку немало довелось повидать в жизни, знал он и мое дело. — Вот суки, совсем рехнулись! — воскликнул ои искренне.

Он осторожно снял с меня наручники и лично проводил в камеру, из тех, что предназначены для приговоренных к казни, сумасшедших, особо опасных преступников и получивших пожизненное заключение.

— Ладно, держи хвост пистолетом! — сказал он, запирая дверь.— Сейчас тебе принесут жратвы и твои вещи из старой камеры. Держись, Папийон!

— Спасибо, начальник. Со мной все в порядке, не бойся! А они пусть подотрутся своим вонючим приговором!

Через несколько минут в дверь заскреблись. Чего надо? — спросил я.

— Ничего,— ответил чей-то голос.— Вешаю табличку на дверь.

— Какую еще табличку?

— «Пожизненное заключение. Нуждается в особом надзоре».

Совсем взбесились, подумал я. Неужели они всерьез считают, что эти тонны камня, висящие над головой, могут подвигнуть меня на самоубийство? Я храбрый человек, всегда им был и останусь. Я готов сразиться со всеми и вся.

Наутро за кофе я размышлял, стоит ли подавать на апелляцию. Какой смысл? Вряд ли с другим составом суда мне повезет больше. А сколько времени потеряю... Год, а может, и целых полтора. И ради чего? Чтобы получить двадцать лет вместо пожизненного?

Поскольку в глубине души я уже твердо решил бежать, количество лет значения не имело. Я вспомнил, как один подсудимый сказал судье: «Месье, а сколько лет длится пожизненное заключение во Франции?»

Итак, все кончено, занавес! Близкие мои будут страдать куда больше меня, а как снести этот тяжкий крест моему отцу, там, в деревне?..

И вдруг у меня дыхание перехватило: но я же не виновен! Действительно, не виновен, но в чьих глазах? И я стал твердить себе: «Никогда не пытайся убедить людей в своей невиновности, они будут только смеяться над тобой. Получить пожизненное за какого-то сутенера, а потом уверять, что его убил кто-то другой, — самое что ни есть дурацкое занятие».

За все то время, что я находился под следствием, сначала в «Сайта», потом в «Консьержери», мне ни разу не приходило в голову, что я могу получить такой срок.

Ну да ладно. Первым делом надо связаться с другими осужденными, сколотить команду из надежных ребят, с которыми можно будет бежать.

Выбор мой пал на Дега, парня из Марселя. С ним можно увидеться в парикмахерской — он каждый день ходил туда бриться. Я тоже заявил, что хочу побриться.

Все произошло так, как я и рассчитывал. Я вошел в парикмахерскую и увидел, что Дега стоит лицом к стене. Заметив меня, он тут же уступил свою очередь кому-то. И я пристроился возле него, оттеснив какого-то парня плечом, и быстро спросил:

— Ты как, в порядке, Дега?

— Нормально, Папи. Схлопотал пятнадцать. А ты? Говорят, тебе врезали на полную катушку?

— Да, пожизненное.

— Будешь подавать апелляцию?

— Нет. Сейчас самое главное — как следует питаться и держать себя в форме, И ты тоже, Дега, не раскисай. Нам понадобятся крепкие мускулы. Ты заряжен?

— Ага. Десять кусков в фунтах стерлингов. А у тебя?

— Ни хрена.

— Вот тебе совет: заряжайся быстрее. Кажется, адвокатом у тебя Губерт? Чересчур правильный, такой сроду не предаст патрона. Пошли свою бабу с упакованным патроном к Данте. Он передаст его Доминику ле Ришу, и гарантирую, ты его получишь.

— Тише, охранник смотрит!

— О чем сплетничаете, кумушки?

— Да ничего серьезного,— ответил Дега,— Он говорит, что заболел.

— Чем же это? Никак судебные колики? — И толстозадый охранник покатился со смеху.

Как ни странно, но и это тоже была жизнь. Я уже находился на пути в преисподнюю. Оказывается, можно умирать со смеху, узнав, что молодого, двадцатипятилетнего человека приговорили к пожизненному заключению.

Патрон я получил. Он представлял собой прекрасно отполированную алюминиевую трубку, развинчивающуюся ровно посередине. Одна часть входит в другую. Внутри пять тысяч шестьсот франков новенькими банкнотами. Получив этот патрон толщиной в большой палец, я так обрадовался, что поцеловал его, да, поцеловал, перед тем как засунуть в задницу. Пришлось глубоко выдохнуть воздух, чтобы он попал в прямую кишку. Теперь там был мой сейф. Меня могут раздеть догола, заставить расставить ноги, кашлять и даже согнуться пополам, но никогда его не найдут. Уж очень глубоко я запихнул этот патрон. Внутри себя я носил жизнь и свободу. И путь к мести... Потому что я твердо вознамерился мстить. По правде сказать, я только и думал, что о мести...

На улице ночь. Я в камере один. Сильная лампа под потолком позволяет охраннику наблюдать за мной через маленькое отверстие в двери. Он слепил меня, этот свет. Я прикрыл глаза свернутым в несколько раз платком. Уж очень режет глаза. Я лежал на железной кровати, на голом матрасе без подушки, снова и снова прокручивая в памяти все омерзительные детали суда.

«Ну, хорошо, все это в прошлом. А чем заняться после побега? Теперь, имея деньги, я уже ни секунды не сомневался, что убегу. Прежде всего как можно быстрее попасть в Париж... И первым, кого я прикончу — будет Полейн, лжесвидетель. Затем двух фараонов, которые вели дело... Нет, двух недостаточно. Надо больше. Надо их всех поубивать, ну, не всех, но чем больше, тем лучше. Или вот еще недурная идея... Приеду в Париж, набью сундук взрывчаткой. Доверху. Килограммов десять-Пятнадцать, а может, и все тридцать, не знаю сколько». И я начал прикидывать, сколько понадобится взрывчатки, чтобы разом прихлопнуть как можно больше людей.

Надо будет точно определить, сколько времени это займет; доставить сундук с улицы, где я включу часовой механизм, до первого этажа дома на набережной Орфевр. В десять утра там в зале собираются минимум сто пятьдесят фараонов на сводку новостей и получение заданий. А сколько там ступенек? Тут нельзя ошибиться...

Поднялся попить. От всех этих мыслей разболелась голова. Я лежал с платком на глазах, минуты ползли медленно-медленно. Этот свет над головой, господи боже, он меня с ума сведет!

Ладно, с фараонами все ясно. Ну а прокурор, этот ястреб в красной робе? О, для него надо измыслить нечто особенно ужасное. Сниму виллу с огромным подвалом, толстыми стенами и железной дверью. Буду следить за каждым его шагом и наконец похищу. И там, в подвале, прикую железными цепями к кольцам, вделанным в стену. Посмотрим, как он тогда запоет...

Хватит, Папийон, ты действительно сошел с ума.Встал. От двери до стены четыре метра или пять моих шагов. Я стал ходить, заложив руки за спину. И перед глазами вновь всплыла торжествующая физиономия прокурора, его злобная и хитрая улыбка: «Ну нет, это для тебя слишком хорошо, сдохнуть с голоду в каменной клетке, — подумал я. — Сперва я выколю тебе глаза. Потом вырву злобный, опасный язык, которым ты погубил столько невинных людей. Тот язык, который шепчет ласковые слова твоим детям, жене и любовнице. У тебя любовница? Скорее уж любовник. Точно, любовник. Ты никем не можешь быть, кроме как пассивным педиком. Который только и может, что подставлять задницу...»

Я безостановочно шагал по камере, голова кружилась. И вдруг вырубился свет. Серое рассеянное сияние наступающего дня просачивалось сквозь маленькое зарешеченное окошко.

Что это? Уже утро? Ничего не скажешь, прекрасно провел ночь! Всем отомстил, со всеми рассчитался. Как незаметно пролетели часы. Эта ночь, такая долгая, какой же она оказалась короткой!..

«Лязг-лязг!» Это отворилась отдушина размером двадцать на двадцать сантиметров в моей двери. Через нее мне подали кофе и кусок хлеба граммов на семьсот пятьдесят. Будучи осужденным, я уже не имел права заказывать еду из ресторана. Правда, за деньги можно было купить сигарет и что-нибудь из еды в тюремной столовой. Впрочем, все это продлится недолго, всего несколько дней, потом и этой возможности не будет. В хлебе оказалась записка от Дега, он советовал мне попроситься в дезинфекционную камеру. «Посылаю в спичечном коробке три вши». Вынув коробок, вставленный все в тот же кусок хлеба, я действительно обнаружил трех здоровенных, на славу откормленных вшей — настоящих зверюг. Я понимал, что надо показать их охраннику, чтобы завтра утром со всем моим барахлом меня отправили в камеру, где паром убивают всех паразитов, кроме нас, разумеется. И действительно, назавтра я встретил там Дега. Охранника в помещении не было. Никто нам не мешал.

— Ты молодчина, Дега. Благодаря тебе я получил патрон.

— Он тебя не беспокоит?

— Нет.

— Каждый раз, как сходишь в сортир, хорошенько его промой, прежде чем засунуть обратно.

— Знаю. Надеюсь, он водонепроницаемый. Все банкноты целехоньки, хотя ношу его вот уже неделю.

— Значит, нормальный...

— Что собираешься делать дальше, Дега?

— Притворюсь чокнутым. Неохота ехать в Гвиану.

Лучше уж прокантуюсь тут, во Франции, лет восемь-десять. Связи кое-какие имеются, может, удастся скостить срок лет

на пять.

— А тебе сколько?

— Сорок два.

— Да ты совсем рехнулся! Отсидишь десять из своих пятнадцати и выйдешь стариком. Ты чего, так боишься каторги?

— Да. Мне не стыдно признаться в этом, Папийон. Боюсь. Гвиана — это настоящий кошмар. Туда шлют один конвой за другим, и каждый год процентов восемьдесят из них просто подыхают. А в каждом, заметь, до двух тысяч заключенных. И если не подхватишь проказу, то заболеешь желтой лихорадкой или дизентерией, каким-нибудь туберкулезом или малярией. А если и пронесет, то могут пришить из-за патрона или во время побега. Верь мне, Папийон, я не хочу пугать тебя, но я знал ребят, что возвратились во Францию, отсидев там лет пять-семь, и знаю, о чем говорю. Это полные развалины. По девять месяцев в году торчат в больнице. Ну а что касается побега, не думай, это тоже не сахар.

— Я тебе верю, Дега. Но и в себя верю тоже. Я не собираюсь торчать там долго. Не сомневайся, убегу, и очень скоро. Я моряк и знаю море. А ты? Представляешь ли ты, что значит просидеть в тюрьме десять лет? Если даже и скостят пять, в чем я не уверен, ты можешь дать гарантии, что не рехнешься, сидя здесь в одиночке? Ну вот хоть меня возьми. Один в этой клетке, без книг, без прогулок, не имея даже возможности перекинуться словечком хоть с кем-нибудь — и так двадцать четыре часа в сутки, умножь еще на шестьдесят минут, а там еще на десять, потому как десять лет, и ты сам увидишь, что не прав.

— Может быть. Но ты молодой, а мне сорок два.

— Слушай, Дега, только честно: чего ты больше всего боишься? Других преступников?

— Если честно, Папи, то да. Тут многие почему-то думают, что я миллионер, в два счета перережут глотку, считая, что при мне тысяч пятьдесят-сто.

— Слушай, давай заключим договор. Ты обещаешь мне не сходить с ума, я — все время быть с тобою рядом. Будем держаться вместе. Я сильный, быстрый, драться умею с детства, а ножом орудую — дай бог! Так что не трусь, нас будут не только уважать, но и бояться. Я умею обращаться с компасом и управлять лодкой. Чего тебе еще?

Он посмотрел мне прямо в глаза. Мы обнялись. Договор был подписан. Через несколько секунд двери отворились. Он со своим барахлом двинулся в одну сторону, я — в другую. Наши камеры были неподалеку, мы сможем видеться время от времени — у врача, парикмахера или в церкви по воскресеньям.

Дега сидел за подделку облигаций национальной обороны. Талантливый фальшивомонетчик, он производил их весьма неординарным образом: обесцвечивая пятисотф-ранковые бумажки и делая новую надпечатку — вместо пяти — десять. Бумага по качеству оставалась той же, так что банки и бизнесмены принимали их без возражений. Длилось это годы, и центральный финансовый департамент так и не заподозрил бы ничего, если бы в один прекрасный день одного типа по имени Бриоле не зацапали, что называется, с поличным.

Луи Дега преспокойненько приглядывал за собственным баром в Марселе, где каждый вечер собирались сливки южной мафии и куда слетались прожженные парни со всех концов света, как на международный симпозиум. Шел 1929 год, и Дега слыл миллионером. И вдруг однажды в этот клуб заявилась некая молодая, элегантно одетая дама. И спросила месье Луи Дега.

— Это я, мадам. Чем могу быть полезен? Пройдемте сюда, пожалуйста.

— Видите ли, я жена Бриоле. Он в Париже, арестован за сбыт фальшивых облигаций. Я была на свидании с ним в тюрьме. Он дал мне адрес вашего бара и просил приехать и попросить у вас двадцать тысяч — заплатить адвокату.

И тут, недооценив эту женщину, опасную уже тем, что она была посвящена в его дела, Дега, этот самый ловкий и изобретательный мошенник во Франции, допустил роковое для себя высказывание:

— Послушайте, мадам, я знать не знаю вашего мужа, а если вам так нужны деньги, то идите на панель. Такая молоденькая и хорошенькая дамочка может заработать даже больше.

Бедняжка, возмущенная и расстроенная, выбежала от него в слезах. И все рассказала мужу. Бриоле был взбешен и на следующий же день все рассказал следователям, прямо обвиняя Дега в подделке ценных бумаг. Делом Дега занялась целая команда самых опытных детективов страны. Месяц спустя Дега, двое фальшивомонетчиков, гравер и одиннадцать их помощников были одновременно арестованы в разных местах и посажены за решетку. Затем они предстали перед судом, который длился недели две. Каждого защищал знаменитый адвокат. Бриоле не взял назад ни единого слова. В результате из-за каких-то несчастных двадцати тысяч и одной идиотской фразы этот выдающийся в истории Франции мошенник получил пятнадцать лет каторги.

Один, два, три, четыре, пять — кругом... один, два, три, четыре, пять — кругом... Долгие часы расхаживал я вот так от двери до окна камеры. Я курил и чувствовал, что вполне владею собой, что я крепкий уравновешенный человек, вполне способный справиться с любой задачей. Даже на время забыть о мести.

Пусть прокурор повисит пока там, где я его оставил — прикованным цепями к стене,— и подождет, пока я решу, каким именно способом отправить его на тот свет.

Однажды совершенно внезапно из-за двери раздался пронзительный, отчаянный, полный ужаса вопль. Что это? Похоже, пытают человека. С другой стороны, здесь все же не полиция. В течение ночи вопли будили меня несколько раз. Как же страшно громко надо было кричать, чтобы крики проникли через толстые каменные стены! Может, вопит сумасшедший? В этих клетках немудрено сойти с ума... И я заговорил сам с собой: «Какое это все имеет к тебе отношение? Думай о себе, только о себе и своем новом соратнике Дега...»

Этот пронзительный крик совершенно вывел меня из равновесия. Я метался по камере, как зверь в клетке, с ужасным, все нараставшим ощущением, что меня все забыли и я похоронен здесь заживо. Я один, абсолютно один, и единственно, что до меня доходит,— это чьи-то пронзительные вопли.

Дверь распахнулась. На пороге стоял старый священник. Слава богу, теперь ты не один. Смотри, вот перед тобой стоит священник.

— Добрый вечер, сын мой. Прости, что не приходил раньше. Я был в отпуске. Как ты себя чувствуешь? — Старый добрый кюре тихо зашел в камеру и сел на мою койку. — Откуда ты родом?

— Из Ардеша.

— Родители?..

— Мама умерла, когда мне было одиннадцать. Отец был очень добр ко мне...

— А чем он занимался?

— Школьный учитель.

— Он жив?

— Да.

— Тогда почему ты говоришь о нем в прошедшем времени?

— Потому, что хоть он и жив, я умер.

— Не надо так говорить. За что тебя посадили?

— Полиция считает, что я убил человека. Ну, раз она так считает, значит, так оно и есть.

— Это был торговец?

— Нет, сутенер.

— Выходит, тебя приговорили к пожизненному заключению за одного из уголовников? Не понимаю... Это было умышленное убийство?

— Нет.

— Бедный мой мальчик, это невероятно! Скажи, что я могу для тебя сделать? Хочешь, помолимся вместе?

— Меня не воспитывали в религиозном духе, я не умею молиться.

— Это неважно, сын мой. Я помолюсь за тебя. Бог любит всех своих детей. Неважно, крещены они или нет. Просто повторяй за мной каждое слово, ладно?

Глаза его излучали теплоту, а круглое лицо светилось такой добротой, что я не посмел отказаться и опустился на колени вместе с ним. «Отче наш...» — пробормотал я первые слова молитвы, слезы выступили у меня на глазах. Увидев их, добрый священник коснулся пухлым пальцем крупной капли на щеке, а затем приложил палец к губам и слизнул.

— Сын мой, — сказал он, — эти слезы — самое дорогое, чем мог вознаградить меня сегодня господь, и награда эта пришла от тебя. Благодарю.

Он поднялся и поцеловал меня в лоб. Потом мы снова сидели рядышком на койке.

— Как давно ты плакал в последний раз?

— Четырнадцать лет назад.

— Почему именно четырнадцать?

— Когда мама умерла.

Он взял мою руку в свою и сказал:

— Прости тех, кто заставил тебя страдать.

Я вырвал руку и выскочил на середину камеры.

— Ни за что в жизни! Никогда не прощу! И вот что я вам еще скажу, отец. Нет дня, ночи, часа или минуты, когда б я не думал, как поубивать мерзавцев, засадивших меня сюда.

— Ты говоришь это, сын мой, и ты в это веришь. Ты еще молод, очень молод. А когда повзрослеешь, ты оставишь эту мысль о мести и наказании.

С тех пор прошло тридцать четыре года, и теперь я вижу, что он оказался прав.

— Чем я могу помочь тебе? — снова спросил он.

— Совершить преступление, отец.

— Какое преступление?

— Пойти в тридцать седьмую камеру и сказать Дега, чтобы он просил своего адвоката помочь отправить его в центральную тюрьму в Кайенне. И еще скажите, что я сегодня сделал то же самое. Нам надо как можно быстрее выбраться отсюда и попасть в одну пересылку, где составляют конвой в Гвиану. Дело в том, что если мы не попадем на первый же пароход, второго придется ждать два года. Два года торчать в одиночке! А потом, когда повидаетесь с ним, зайдите снова ко мне.

— Но я должен это как-то оправдать!

— Скажите, что забыли здесь молитвенник. А я буду ждать ответа.

— Но почему ты так торопишься попасть в это ужасное место?

Я пристально посмотрел ему в глаза и понял — этот человек меня не выдаст.

— Да чтоб сбежать быстрее, отец.

— Помоги тебе Бог, мой мальчик. Уверен, ты сумеешь начать новую жизнь, я читаю это в твоих глазах. Это глаза порядочного человека, у тебя есть душа и сердце. Хорошо, я зайду к твоему товарищу. Жди ответа.

Он вернулся очень скоро. Дега был согласен. Кюре оставил мне молитвенник до следующего дня.

Его посещение для меня было лучом света. Благодаря этому славному человеку моя камера словно осветилась.

Если есть Бог, то почему он позволяет уживаться на земле столь разным существам? Таким мерзавцам, как прокурор или Полейн, и этому доброму капеллану из «Консьержери»?

Его приход ободрил и окрылил меня. К тому же оказался небесполезен. Наши просьбы удовлетворили быстро, и уже через неделю в четыре утра семеро заключенных выстроились в коридоре. Охрана тоже, конечно, была там.

— Раздеться!

Мы начали медленно стаскивать с себя одежду. Было жутко холодно. Тело тут же покрылось гусиной кожей.

— Вещи сложить на полу! У ног! Повернуться! Шаг назад!

Перед каждым из нас оказалось по пакету.

— Одеваться!

Дорогую льняную рубашку сменила грубая рубаха из некрашеного полотна, а мой элегантный костюм — нескладная роба и брюки из грубой шерстяной ткани. И никаких туфель. Вместо них — пара деревянных сабо. Я взглянул на остальных: боже, ну и чучела! За две минуты мы все превратились в типичных заключенных.

— Равнение направо! Шагом марш!

Под эскортом двадцати охранников мы вышли во двор, там нас по одному запихнули в узкие отсеки в зарешеченном фургоне. И мы двинулись в путь. Направление — Болье, одна из центральных тюрем в Кайенне.

Кайенна. Центральная тюрьма

По прибытии нас в первую очередь ввели в кабинет начальника тюрьмы. Он торжественно восседал за столом в стиле ампир, возвышавшемся на специальном постаменте.

— Смирно! Начальник будет говорить.

— Заключенные, вы здесь на пересылке. Отсюда вас пошлют на каторгу. Это необычная тюрьма. Молчать все время, никаких посещений, никаких писем. Или вы подчиняетесь этим правилам, или вас ликвидируют. Отсюда только два выхода: один на каторгу, для тех, кто будет вести себя хорошо, другой — на кладбище. За малейший промах — шестьдесят дней карцера на хлебе и воде. Не было случая, чтоб кто-то выдержал два срока в этой дыре. Имеющий уши да услышит!

Затем он обратился к Придурку Пьеро, высланному из Испании.

— Ты что делал на воле?

— Был торреро, господин начальник.

Ответ почему-то разозлил начальника, и он рявкнул:

— Взять его! Двойной срок! — И не успели мы и глазом моргнуть, как на торреро налетели сразу пятеро охранников, сбили его с ног и уволокли. Мы только слышали, как он кричал: «Ублюдки! Пятеро против одного! Еще и с дубинками! Трусливые суки!» Последнее, что мы услышали, — это пронзительное «А-а!», словно вскрикнуло смертельно раненное животное. А потом настала тишина. Было лишь слышно, как его волокли по цементному полу.

Разве что идиот не усвоил бы преподанного урока. Минут через десять каждый из нас оказался в отдельной камере дисциплинарного блока, за исключением Придурка Пьеро, которого уволокли вниз, в карцер.

По счастью, Дега оказался в соседней со мной камере. Но перед тем как захлопнулись двери, нас показали некоему рыжеволосому одноглазому чудовищу под два метра ростом и с новеньким бичом из бычьей кожи в правой руке. Это был староста, тоже из заключенных. На всех сидевших он наводил ужас. Имея под рукой этого мерзавца, охранники не утруждали себя — он лично избивал и терзал заключенных, а кроме того, в случае гибели жертвы на него можно было свалить все.

Чуть позже в тюремной больнице я узнал историю этого монстра в обличие человека. Когда-то на воле он работал в в каменном карьере. Жил в маленьком городке где-то во Фландрии. Но в один прекрасный день ему взбрело в голову покончить с собой, а заодно убить и свою жену. Для этого он притащил домой динамитную шашку. Ночью лег рядом с женой (их спальня находилась на втором этаже шестиэтажного дома) и подождал, пока жена крепко уснула. Потом закурил сигарету и поджег ею шнур шашки, которую держал в левой руке между своей головой и головой жены. Ну и ахнуло! В результате жену пришлось соскабливать со стен, часть дома обрушилась, погибли трое детей и семидесятилетняя старуха. Остальные жильцы получили ранения. Что же касается нашего Трибуйяра, то он отделался потерей части левой кисти (сохранился лишь мизинец и половина большого пальца), левого глаза и уха, это не считая ранения в голову, потребовавшего трепанации черепа. И уже с первых дней заключения этот маньяк стал старостой дисциплинарного блока Центральной тюрьмы и мог полностью распоряжаться судьбой любого попавшегося ему на глаза заключенного.

Один, два, три, четыре, пять, кругом... Один, два, три, четыре, пять, кругом... — снова началось хождение по камере, взад-вперед, от стенки до двери. Ложиться днем на койку не разрешалось. Ровно в пять всех будил пронзительный свисток. Надо было немедленно встать, заправить койку, умыться, а потом или бродить по камере, или сидеть на откидном стульчике. Койка тоже была откидная и прикреплялась на день к стене. Не урвать даже секунды, чтобы прилечь и вытянуть ноги хоть на миг.

Один, два, три, четыре, пять... Четырнадцать часов ходьбы. Да, камеры здесь освещены лучше, чем в «Кон-сьержери», к тому же сюда проникают звуки извне — из карцера и даже со двора. Вечером можно даже различить свист или веселое пение крестьян, возвращавшихся домой и после работы пропустивших по кружке сидра.

На Рождество я получил подарок: в ставнях, закрывающих окно, оказалась маленькая щелочка. В нее я увидел заснеженные поля и несколько высоких черных деревьев. Полная луна заливала этот пейзаж голубоватым светом. Ну чем не рождественская открытка! Ветер сотрясал деревья, весь снег с них слетел, и темные силуэты отчетливо проступали на светлом фоне.

Один, два, три, четыре, пять... Закон превратил меня в маятник, а вся жизнь сводилась теперь к беспрерывному хождению по камере. Меня наказали бы самым жесточайшим образом, если бы застигли за подглядыванием в щелочку между ставнями. В конечном счете они были правы. Кто я такой, если не живой труп? Трупы не имет права любоваться пейзажем.

Как-то у окна я обнаружил бабочку. Бледно-голубую, с мелкими черными пятнышками. А неподалеку от нее — пчелу. Должно быть, их сбило с толку яркое зимнее солнце, а может, они залетели в тюрьму погреться?.. Бабочка зимой — это символ неистребимости жизни. Как это она не погибла?.. Как и почему пчела покинула свой улей? Воистину, нужна незаурядная храбрость, чтобы залететь сюда, вот только они этого не понимают... Через день после визита ко мне замечательных крылатых существ я заявил, что болен. Я просто не мог уже выносить этого ужасного, давящего одиночества. Мне нужно было увидеть человеческое лицо, услышать голос, пусть даже самый неприятный... Потому что все равно — это будет голос... И я так хочу его услышать.

... Абсолютно голый, я стоял в коридоре, где царил ледяной холод, лицом к стене, предпоследним в шеренге из восьми заключенных. И ждал своей очереди предстать перед врачом. Я просто хотел увидеть людей. И получил свое! Староста застукал меня как раз в тот момент, когда я прошептал что-то Жуло по прозвищу Молоток. Реакция у рыжего маньяка была молниеносной — он оглушил меня ударом кулака по затылку, и я даже не почувствовал, что расквасил нос, врезавшись лицом в стенку. Брызнула кровь. Я поднялся с пола и встряхнулся, пытаясь понять, что произошло. И сделал слабый протестующий жест. Только этого и ждал громила. От удара в живот я снова повалился на пол, а он начал хлестать меня бичом. Жуло этого не вынес. Бросился на него, и они сцепились, как два пса. Жуло крепко досталось, он явно уступал противнику в силе, а два охранника спокойно стояли и наблюдали за происходящим. Я поднялся, никто не обращал на меня внимания. Огляделся в поисках какого-нибудь оружия и тут заметил, что врач, перегибаясь через кресло, пытался разглядеть из кабинета, что происходит в коридоре. И еще на глаза мне попалась огромная эмалированная кастрюля с крышкой, распираемой паром. Кастрюля стояла на плите, обогревавшей кабинет. Пар, наверное, был призван очищать воздух.

Быстрым, почти неуловимым движением я схватил кастрюлю за ручки — страшно жгло, но я как-то умудрился не уронить ее — и одним движением выплеснул всю кипящую воду прямо в лицо старосте. Увлеченный избиением Жуло, он даже не заметил, как я подкрался. Ужасный, душераздирающий вопль, и он покатился по полу, пытаясь сорвать с себя три шерстяные фуфайки, одетые одна на другую. И когда наконец добрался до третьей, то вместе с ней сошла и кожа. Фуфайка была с узким горлом, он содрал кожу с груди, части шеи и лица. Содранная кожа прилипла к шерсти. Его единственный здоровый глаз тоже получил ожог, и теперь он ослеп полностью. С трудом он поднялся на ноги, разъяренный, истекающий кровью, и тут Жуло, воспользовавшись моментом, врезал ему что было силы в пах. С ним было кончено. Два охранника, наблюдавшие за всей этой сценой, не осмелились нас тронуть, а вызвали подкрепление. На нас навалились со всех сторон, и дубинки так и загуляли по плечам. Мне повезло: я вырубился почти сразу же и перестал что-либо чувствовать.

Очнулся я двумя этажами ниже. Абсолютно голый, я лежал в затопленной водой камере. Приходил в себя постепенно. Сначала ощупал ноющее тело. На голове обнаружилось минимум пятнадцать шишек. Интересно, сколько сейчас времени? Определить это было невозможно — здесь, в подземелье, всегда царила ночь, ни единого лучика света. И вдруг я услыхал стук в стену, похоже, он доносился издалека.

Тук, тук, тук... Стуком мы переговаривались. Мне следовало стукнуть дважды, что означало: «Готов вести беседу». Но чем? Кулаком бесполезно — звук получался глухой, практически неразличимый. А что здесь найдешь в темноте? Я двинулся туда, где, по моим предположениям, находилась дверь. Там было самую чуточку светлее. И больно ударился о прутья, которых не увидел. Шаря руками вокруг, я понял, что дверь находится примерно на расстоянии метра, но подступ к ней перегораживает металлическая решетка. Таким образом, любой вошедший в карцер, где содержится опасный преступник, может чувствовать себя в полной безопасности. С преступником в клетке можно разговаривать, протягивать ему еду, оскорблять, и все без малейшего риска. У него же только одно преимущество — его нельзя избить, потому что для этого пришлось бы отпирать клетку.

Стук периодически повторялся. Парень заслуживал ответа, ведь он дьявольски рисковал. Его в любой момент могли застукать за этим занятием. Передвигаясь по камере, я вдруг едва не упал, наступив на что-то твердое и круглое. Пошарил и обнаружил деревянную ложку. Теперь есть чем ответить! Я ждал, прижавшись ухом к стене. Тук-тук — тук-тук, пауза... Затем тук-тук. Тук-тук — ответил я. Для парня, находившегося за стеной, это означало: валяй, я на проводе. И снова: тук-тук-тук... Буквы алфавита проскакивали быстро: а,б,в,г,д,ж,з,к,л,м,н,о и п. Стоп! Он остановился на «п». Я ударил громко один раз: бум! Это означало: я принял букву. Затем последовали «а», «п» и так далее. Он спрашивал: «Папи, как ты? Тебе досталось. У меня сломана рука». Это был Жуло.

Мы проговорили часа два с лишним, не боясь быть застигнутыми врасплох. И страшно радовались, обмениваясь посланиями. Я сообщил, что у меня вроде бы ничего не сломано, только на голове полно шишек. Он рассказал, что видел, как меня волокли за ногу и как голова моя стукалась о каждую ступеньку. Сам он сознания не терял.

Три быстрых повторяющихся стука — это значило, что приближается опасность. Я затих. И действительно, через несколько секунд дверь распахнулась. Раздался окрик:

— Назад, скотина! К стене! Стоять смирно!

Это был новый староста.

— Меня зовут Батон (Большая дубинка, палка.). Это не прозвище, а настоящее имя, в самый раз для такой работенки,— Он осветил камеру и меня большим корабельным фонарем. — Вот тебе, накинь. И не рыпайся с места. Тут еще хлеб и вода. Только не жри все зараз. Здесь на сутки. (450 граммов хлеба и один литр воды.)

Он орал как оглашенный, но, когда поднес фонарь к лицу, я увидел, что он улыбается, причем не подло, а вполне дружелюбно. Затем он приложил палец к губам и указал на вещи, оставленные на полу. Должно быть, поблизости в коридоре находился охранник, а он хотел дать понять, что он не враг. И верно, под буханкой хлеба я обнаружил большой кусок вареного мяса, а в кармане штанов — господи, целое состояние! — пачку сигарет и трутовое огниво. Подарки такого рода стоят здесь миллион. Две рубашки вместо одной и шерстяные кальсоны, доходящие до щиколоток. Никогда не забуду его, этого Батона. Он благодарил меня за то, что я убрал Трибуйяра. Ведь до всей этой заварушки он был только его помощником. А теперь сам стал большим человеком. Вот и благодарил на свой манер.

Теперь мы сЖуло чувствовали себя в относительной безопасности и обменивались посланиями целый день. От него я узнал, что отправка наша не за горами: через три-четыре месяца.

Два дня спустя нас вывели из карцера и, приставив к каждому по два охранника, проводили в кабинет начальника. За столом против двери восседало трое — своего рода суд.

— Так, вояки!.. Ну, что скажете?

Жуло был бледен. Глаза запавшие, он явно температурил. Ведь руку ему сломали три дня назад. И все это время он мучился от боли. Он тихо сказал:

— У меня рука сломана...

— Ничего, потерпишь, тебе это на пользу. Не думай, что я стану специально посылать за врачом ради такого подонка! Подождешь общего обхода, тогда и тебя посмотрит. А пока вплоть до особых распоряжений я приговариваю вас обоих к карцеру.

Жуло посмотрел мне в глаза. Взор его, казалось, говорил: «Как легко распоряжается чужими судьбами этот тип».

Я перевел взгляд на начальника. Он понял, что я собираюсь что-то сказать, и спросил:

— Ты чем-то недоволен?

И я ответил:

— Я доволен абсолютно всем, господин начальник. Единственно, чего мне не хватает для полноты счастья, так это плюнуть вам в глаза. Но воздержусь. Слюну пачкать жалко.

Он совершенно растерялся, покраснел и, похоже, никак не мог переварить услышанное. Но старший охранник оказался сообразительнее и рявкнул:

— Взять его и проучить хорошенько! Чтоб ровно через час ползал тут на коленях и просил прощения. Мы его укротим! — Нет смысла рассказывать, что они со мной вытворяли. Достаточно упомянуть, что наручники не снимали с меня одиннадцать дней. Своей жизнью я обязан Батону. Каждый день он бросал мне в клетку положенную порцию хлеба, но поскольку руки были скованы, съесть его не удавалось. Я не мог откусить ни кусочка, даже когда прижимал буханку головой к решетке. Тогда Батон начал бросать мне хлеб мелкими кусочками, чтобы я не помер с голоду. Я подгребал их в себе ногой, ложился на пол и ел, как собака. Старался жевать аккуратно, чтобы не потерять ни крошки.

Когда на двенадцатый день с меня сняли наручники, оказалось, что сталь настолько глубоко въелась в плоть, что снимались они только вместе с мясом. Охранник перепугался, когда я потерял сознание от боли. Меня привели в чувство и поместили в больницу, где обработали раны перекисью водорода. Санитар настоял, чтобы ввели противостолбнячную сыворотку. Руки так затекли, что никак не удавалось вернуть их в нормальное положение. Наверное, добрые полчаса мне втирали камфорное масло, прежде че.м я смог наконец опустить их.

Меня вернули в карцер, и старший охранник, заметив на полу одиннадцать нетронутых кусочков, заметил:

— Ну вот, сейчас нажрешься! Одно странно: глядя на тебя, сроду не скажешь, что ты постился одиннадцать дней...

— Пил много воды, шеф.

— Ах, вот оно как... Понял. Ну, теперь можешь жрать от пуза. Восстанавливай силы.

И он ушел.

Ах ты, сукин сын, кретин поганый! Он и впрямь поверил, что я не ел одиннадцать дней, и думал, что теперь я немедленно наброшусь на еду и тут же сдохну. Нет уж, хрен тебе! К вечеру Батон принес табаку и папиросной бумаги. Я курил и не мог накуриться, выдыхая дым в трубу центрального отопления — она, разумеется, никогда не работала, так хоть какая-то от нее польза.

Чуть позже постучал Жуло. Рука у него была в гипсе, чувствовал он себя неплохо и похвалил меня за выдержку. По его данным, отправка была уже не за горами. Санитар сказал ему, что скоро начнут делать прививки. Обычно это происходило за месяц до отправки. И еще Жуло допустил одну неосторожность — спросил, цел ли у меня патрон? Сохранить-то я его сохранил, но вы даже представить себе не можете, чего это мне стоило. Весь задний проход превратился в сплошную рану.

Три недели спустя нас вывели из карцера, отвели в душ — сплошное наслаждение, с мылом и горячей водой!.. Я просто чувствовал, что возрождаюсь к жизни. Жуло смеялся, как ребенок, а Придурок Пьеро прямо-таки сиял от счастья.

Нас поместили в обычные камеры. Получив впервые за сорок три дня на обед миску горячего супа, я обнаружил в ней кусок дерева. На нем было написано: «Отправка через неделю. Прививки завтра».

Кто ее послал, я так и не узнал. Должно быть, какой-то заключенный хотел предупредить. Он понимал: если хотя бы один из нас узнает новость, то будут знать все. Ко мне это послание попало по чистой случайности. Я тут же постучал Жуло и передал ему. Телеграф работал всю ночь. Я уже не принимал в этом участия. Уютненько лежал себе на койке, не желая ни о чем беспокоиться. Перспектива снова попасть в карцер мне улыбалась сегодня еще меньше, чем обычно.

Рисунки Ю. Семенова

(обратно)

Анри Шарьер. Папийон. Часть II

Тетрадь вторая. Путь в Гвиану

Сен-Мартен-де-Ре

Вечером Батон передал три сигареты «Галуаз» и записку, гласившую: «Папийон, надеюсь, ты будешь помнить меня добром. Я хоть и староста, но стараюсь как можно меньше мучить заключенных. А согласился на эту работу только потому, что у меня девять детей и ждать амнистии я не могу. Надо как-то выслуживаться, не причиняя людям зла. Прощай! И удачи тебе. Конвой послезавтра».

А на следующий день нас собрали в коридоре дисциплинарного блока, разбив на группы по тридцать человек. Санитары из Кайенны начали делать нам прививки против тропических болезней. По три на каждого плюс два литра молока. Дега стоял рядом с задумчивым видом. Мы уже больше не боялись разговаривать, потому как знали — после прививок в карцер не посадят. И тихо переговаривались на глазах у охранников. Дега спросил:

— Интересно, хватит ли у них фургонов, чтобы отправить одним заходом всех?

— Не думаю.

— Сен-Мартен-де-Ре — это же жутко далеко. Если нас будут отправлять по шестьдесят человек за раз, то это протянется дней десять, не меньше.

Рассказывать о конвое особенно нечего, разве что всех нас распихали по тесным клетушкам в фургонах. Было страшно душно. По прибытии в Ла-Рошель выяснилось, что в нашем фургоне два покойника — несчастные просто задохнулись.

На пристани толпился народ: ведь Сен-Мартен-де-Ре — остров, туда надо переправляться по воде. И все видели, как из фургона вытащили двух мертвецов. Должен сказать, это не произвело на зевак никакого впечатления. А поскольку жандармы должны сдавать нас в крепость по счету, неважно, живых или мертвых, они загрузили в лодки и трупы.

Переправа была недолгой, но хоть свежим воздухом удалось подышать. Я сказал Дега:

— Чувствуешь? Побегом запахло...

Дега улыбнулся, а Жуло, сидевший рядом, заметил:

— Побегом... Лично я возвращаюсь туда, откуда удрал пять лет назад. Попался, как полный идиот, как раз когда собрался пришить иуду, заложившего меня десять лет назад... Давайте держаться вместе. В Сен-Мартене они пихают в каждую камеру по десять человек. Всех подряд, без разбора.

Дружище Жуло ошибся. По прибытии его и еще двоих заключенных сразу изолировали от остальных. Эти трое совершили побеги с каторги, были пойманы во Франции и теперь подлежали особой повторной отправке.

И вот началась жизнь в ожидании.

Камеры, столовая, двор, где мы маршировали часами... Раз-два, раз-два, раз-два!.. Маршировали группами по сто пятьдесят человек. Эдакой длинной змеей, лишь деревянные сабо стучали. Разговаривать не разрешалось. По команде «разойдись!» рассаживались на земле, образуя группы по клану или статусу. Сначала так называемая «аристократия», «киты» уголовного мира. Здесь не смотрели, откуда ты,— тут были корсиканцы, люди из Марселя, Тулузы, Бретани, Парижа и так далее. Был даже один человек из Ардеша, а именно я. Кстати, во всем конвое, насчитывающем около двух тысяч человек, из Ардеша было только двое — я и еще один парень, осужденный за убийство жены. Что свидетельствует о том, что в Ардеше живут в основном добропорядочные ребята. Прочие группы формировались более или менее случайно, ведь на каторгу попадают чаще новички, нежели матерые преступники.

Как-то днем я сидел и грелся на солнышке, как вдруг ко мне подошел незнакомый человек. Маленький, хрупкий, в очках. Я пытался его «определить», но это оказалось непросто. Одинаковая одежда нивелировала.

— Это ты тот тип, которого тут кличут Папийон? — Он говорил с корсиканским акцентом.

— Да, точно. Ну, и что тебе от меня надо?

— Пойдем в сортир, — предложил он и направился туда первым.

— Этот парень,— заметил Дега,— с Корсики. Наверняка из бандитов-горцев. Как ты думаешь, чего он от тебя хочет?

— Пойду узнаю.

Я направился к туалетам, расположенным посреди двора, вошел и сделал вид, что мочусь. В той же позе рядом со мной стоял тот человечек. Не оборачиваясь, он сказал:

— Я шурин Паскаля Матра. Мы виделись с ним в комнате свиданий, он сказал, что я могу обратиться к тебе, когда понадобится помощь. От его имени.

— Да, Паскаль мой друг. А что тебе надо?

— Я больше не могу держать патрон. У меня дизентерия. Не знаю, кому доверить. Боюсь, что сопрут или охрана найдет. Прошу тебя, Папийон, подержи у себя несколько дней. — И он показал мне патрон гораздо больших размеров, чем мой. Я испугался, что это ловушка, — а вдруг это делается специально, чтобы выяснить, есть ли у меня собственный. Если скажу, что два мне не удержать, он поймет, что у меня тоже есть. Сохраняя невозмутимость, я спросил:

— А там сколько?

— Двадцать пять кусков.

Без долгих слов я взял патрон — идеально чистый — и прямо на его глазах засунул себе в задницу, размышляя при этом, может ли человек удержать сразу два патрона. Встал, застегнул штаны... Вроде бы порядок. Второй патрон меня не беспокоил.

— Я Игнасий Гальгани,— сказал бывший владелец патрона перед тем, как уйти. — Спасибо тебе, Папийон.

Я вернулся к Дега и поделился с ним новостью.

— Не тяжело?

— Нет.

— Ну и ладно. Забудем об этом.

Все это время мы пытались связаться с беглыми — Жуло или Гитту. Нужна была информация — как там что, как обращаются с заключенными, как устроить, чтобы тебя не разлучили с другом и прочее. По счастью, нам удалось наткнуться на одного весьма странного типа. Это был корсиканец, родившийся на каторге. Его отец служил охранником, они с матерью жили на островах Спасения. Сам он родился на острове Руайяль, одном из трех; два других назывались Сен-Жозеф и остров Дьявола. И вот, по иронии судьбы, теперь он снова возвращался туда, но уже не как сын охранника, а каторжником.

Он дал нам один очень ценный совет: побег следует совершать с каторги, так как бежать с островов практически невозможно. Надо стараться не попасть в список особо опасных, иначе не успеешь сойти на берег в Сен-Лоран-де-Марони, как тебя изолируют на несколько лет, а то и на всю жизнь, в зависимости от приклеенного тебе ярлыка. В целом же на острова попадает не более пяти процентов заключенных. Остальные торчат на материке. Климат на островах здоровее, а на материке, как уже говорил Дега, подстерегают самые разнообразные болезни, неожиданная смерть, убийство и так далее.

Мы с Дега молили Бога, чтоб нас не послали на острова. Сам я терзался страхом — а вдруг меня сочтут особо опасным? Во-первых, пожизненное, во-вторых, история с Трибуйяром, потом с начальником тюрьмы. Будет чудом, если не отправят на острова...

В один прекрасный день по тюрьме разнесся слух: не ходить в санчасть, чтобы ни случилось, поскольку там якобы травят самых опасных, а заодно и больных, чтоб потом с ними не возиться. Все это, конечно, был бред чистейшей воды. Кстати, один парижанин, Франсис ла Пасс, стал тут же убеждать нас, что все это выдумки. Да, был такой тип, что умер от отравления, но родной брат Франсиса, работавший в санчасти, рассказал, как было дело.

Этот парень покончил жизнь самоубийством. Он был знаменитым медвежатником, поговаривали даже, что во время войны он умудрился ограбить немецкое посольство то ли в Женеве, то ли в Лозанне, и сделал это по заданию французской разведки. Заодно забрал какие-то очень важные документы и передал их французским агентам. Для этой работы его и выпустили из тюрьмы, где он отбывал пятилетний срок. А с начала двадцатых годов он жил тихо и выходил на дело не чаще чем раз в полгода. И всякий раз, попавшись, начинал шантажировать следствие, тут же немедленно вмешивалась разведка, и его отпускали. Однако в последний раз это не сработало. Он схлопотал двадцать лет и подлежал отправке на каторгу. Чтобы не попасть в конвой, лег в больницу. По словам брата Франсиса, одной таблетки цианистого калия оказалось для него достаточно. Банки и разведка отныне могли спать спокойно.

Вообще двор гудел от разных историй, иногда правдивых, но большей частью выдуманных. Мы слушали все без разбора — это помогало скоротать время.

В сортир, во двор и в камеру я всегда ходил в сопровождении Дега. Из-за патронов, конечно. Он загораживал меня от посторонних любопытных глаз.

Один патрон — это уже не сахар, а у меня все еще их было два. Гальгани становилось все хуже и хуже. Вообще, таинственное дело: патрон, который я засовывал последним, последним и выходил, а первый — всегда первым. Как они там переворачивались в кишках — понятия не имею. Но факт есть факт.

Вчера в парикмахерской попытались прикончить Клозио, как раз в тот момент, когда его брили. Два ножевых ранения у самого сердца. Он не погиб только чудом. Эту историю рассказал его друг. Причина покушения — сведение счетов. Однажды в душевой между двумя братьями разгорелась драка. Они сцепились, как дикие коты. Потом одного из них посадили к нам в камеру. Звали его Андре Байар. Сам он объяснил, что наказывать его за драку никак нельзя. Это целиком вина администрации, ведь охране предписывалось ни в коем случае не допускать встречи братьев. Сейчас вы поймете почему.

Андре убил старуху из-за денег, а его брат Эмиль спрятал украденное. Вскоре сам Эмиль попался на краже и получил три года. И вот как-то в камере он все разболтал соседям: он был крайне зол, что брат не посылает ему денег и сигареты в достаточном количестве. Он выложил все: и как Андре убил старуху, и как он, Эмиль, спрятал деньги. Более того, он даже поклялся, что, когда выйдет, не даст Андре ни су. Один из заключенных поспешил поделиться услышанным с начальником тюрьмы. Андре арестовали, а вскоре обоих братьев приговорили к смертной казни. В тюрьме они оказались в соседних камерах для смертников. Каждый подал на пересмотр дела. Эмиля помиловали, а Андре отказали. Однако, щадя чувства Андре, их по-прежнему продолжали держать все в тех же камерах и ежедневно выводили на прогулку вместе, скованными за ноги одной цепью.

На сорок шестой день в половине шестого утра дверь в камеру Андре отворилась. Пришли все: и начальник тюрьмы, и секретарь суда, и прокурор, так яростно требовавший его головы. Так значит, казнь... Начальник, сделав шаг вперед, уже собрался было зачитать смертный приговор, как вдруг ворвался адвокат Андре в сопровождении человека, который протянул прокурору бумагу. Все они вышли в коридор. У Андре в горле стоял ком, он не в силах был вымолвить ни слова. Это было невероятным — казнь еще никогда не останавливали, раз уж она началась. Но именно это и произошло. Только на следующий день после долгих мучительных часов ожидания Андре узнал от своего адвоката, что перед самой его казнью президента Думера убил некий Горгулов. Правда, Думер умер не сразу, И адвокат всю ночь продежурил у стен госпиталя, предварительно сообщив министру правосудия, что если президент умрет до начала казни, которая традиционно совершается между половиной пятого и пятью утра, то ее можно отменить на том основании, что в данный момент нет главы государства. Думер скончался в две минуты пятого. Времени оставалось в обрез, но адвокат успел сообщить в министерство, прыгнуть в такси и примчаться в тюрьму в сопровождении чиновника с указом об отмене казни. Опоздал он всего минуты на три, в камеру Андре только что вошли. Обоих братьев приговорили к пожизненным каторжным работам. В день выборов нового президента адвокат отправился в Версаль и, как только был избран Альбер ле Брун, подошел к нему и подал петицию. Еще ни один президент не отказался подписать первую поданную ему петицию. «И вот, ребята, я здесь, — рассказывал Андре. — Живой и здоровый и еду с вами в Гвиану».

Однако мы так с ним и не подружились. При мысли о том, что он убил старую беззащитную женщину ради денег, меня начинало тошнить. А вообще этот Андре был удивительный везунчик. Позже на острове Сент-Жозеф он убил своего брата. Нашлись и свидетели этого происшествия — несколько заключенных. Эмиль удил рыбу, стоя на камне и не замечая ничего, кроме своей удочки. Рокот прибоя заглушал все звуки. Андре подкрался к брату сзади, вооруженный толстой трехметровой бамбуковой палкой, и одним движением столкнул его в воду. Бухта кишела акулами. И Эмиль угодил им на обед. Он не явился на вечернюю поверку и был зарегистрирован как пропавший без вести при попытке к бегству. Вскоре о нем благополучно забыли. Лишь несколько заключенных, собиравших кокосовые орехи в горах, видели, что произошло, и конечно, об этом знали все, за исключением начальства. Андре Байарду никто не сказал ни слова.

За «хорошее поведение» его выпустили из тюрьмы и определили на свободное поселение в Сен-Лоран-де-Марони. Ему даже дали маленькую отдельную хижину. Как-то раз он поссорился с одним заключенным, обманом заманил его в эту хижину и убил ударом ножа в сердце. Его оправдали на том основании, что он якобы сделал это в целях самообороны. Позднее, когда отменили пожизненное заключение, он был помилован все с той же формулировкой: «за хорошее поведение».

Заключенных в Сеи-Мартен-де-Ре можно было разделить на две основные группы: человек восемьсот или тысяча настоящих преступников и около девятисот депортированных. Настоящим считался тот, кто действительно совершил серьезное преступление или, по крайней мере, был осужден за таковое. Самое мягкое наказание в этом случае — семь лет каторги. Дальше — больше, вплоть до пожизненного. Получившего помилование после смертного приговора автоматически осуждали на пожизненное.

С депортированными все обстояло совсем иначе. Осужденного от трех до семи раз за мелкие преступления обычно депортировали. В основном это были мелкие воришки. Конечно, общество должно как-то ограждать себя от таких людей, и все же позор, что цивилизованная нация использует при этом такую страшную меру, как депортация. По большей части эти неумелые начинающие воришки шуровали по магазинам, и максимум, что им удавалось наворовать за всю жизнь,— это десять тысяч франков. А их приговаривали практически к пожизненной каторге. Величайшая бессмыслица, которую совершает так называемое гуманное французское общество. Нация не имеет права мстить или стирать с лица земли людей, которые вставляют мелкие палки в колеса государственной машины.

Уже семнадцать дней, как мы в Сен-Мартен-де-Ре. Мы уже знаем название парохода, который повезет нас на каторгу,— «Ла Мартиньер». Он должен был принять на борт одну тысячу восемьсот семьдесят заключенных. И вот утром около девятисот заключенных собрали во внутреннем дворе крепости. Выстроенные рядами по десять человек в каждом, мы простояли там примерно час. Наконец распахнулись ворота, и во двор вошли охранники, одетые совсем не так, как наши. На них была добротная, военного образца форма небесно-голубого цвета. Ни на жандармов, ни на солдат они не походили. На каждом — широкий пояс с кобурой, откуда торчала рукоятка револьвера. Было их человек восемьдесят. Некоторые носили на рукавах нашивки. Все, как один, крепкие, загорелые, возраста самого разного — от тридцати пяти до пятидесяти лет. Те, что постарше, выглядели как-то посимпатичнее в отличие от молодых, выпячивающих грудь и всячески напускающих на себя важность. Вместе с ними появился начальник тюрьмы, жандармский полковник, три или четыре врача в колониальной форме и два священника в белых сутанах. Жандармский полковник приложил к губам мегафон. Мы ожидали услышать: «Смирно!» Но он сказал:

— Эй, вы, все! Слушайте меня внимательно! С этого момента вы подчиняетесь властям министерства правосудия» представляющим здесь администрацию Французской Гвианы, с центром в городе Кайенна. Господин майор Барро, я передаю вам здесь восемьсот шестьдесят заключенных и прилагаю поименный список. Будьте любезны проверить их по этому списку.

Началась перекличка; длилась она часа два. Все соответствовало списку. Затем двое чиновников по очереди поставили свои подписи на бумагах — с этой целью им даже вынесли во двор маленький столик.

У майора Барро нашивок было столько же, сколько у полковника, правда золотых, а не серебряных, как у жандармов. Настал его черед взяться за мегафон.

— Этапники! Отныне вас будут называть именно так! Этапник такой-то и такой-то или этапник номер такой-то — каждому дадут номер. Отныне вы подчиняетесь особому распорядку каторги и попадаете под действие трибунала внутренних дел. Он будет решать вашу судьбу. За преступление, совершенное на каторге, трибунал может вынести вам любой приговор — вплоть до смертной казни. Дисциплинарное наказание отбывается либо в общей тюрьме, либо в одиночной камере. Люди, которых вы здесь видите, называются надзирателями. Обращаться к ним можно только так: «Господин надзиратель!» После баланды каждый получит по матросскому мешку с формой, там есть все необходимое, ничего другого с собой не брать! Завтра начнется погрузка на борт.

И не расстраивайтесь, что покидаете страну, на каторге куда лучше, чем во французской тюрьме! Можете переговариваться, развлекаться, петь и курить. Лупить вас никто не собирается, если только сами не напроситесь. Прошу оставить сведение всех личных счетов до Гвианы. Если среди вас есть такие, которые считают, что не перенесут путешествия, прошу каждого доложить, их осмотрят врачи, сопровождающие конвой. Желаю всем доброго пути!

На этом церемония закончилась.

— Ну, Дега, что ты обо всем этом думаешь?

— Знаешь, Папийон, старый ты чудило, теперь я понял, что был прав, когда говорил, что самое страшное — это уголовники. Даром, что ли, он сказал: «Оставьте сведение счетов до Гвианы»... представляешь, что будет твориться в дороге, сколько народу порежут?

— Ладно, не психуй. Положись на меня.

Я разыскал Франсиса ла Пасса и спросил:

— А что твой брат, по-прежнему в санитарах?

— Ага. Он вообще не блатной, так себе, дерьмо вонючее.

— Тогда свяжись с ним как можно скорей и попроси скальпель. Запросит бабки, скажешь мне сколько. Я заплачу.

Часа через два я стал обладателем прекрасного скальпеля с прочной и длинной стальной ручкой. Единственный недостаток — уж больно велик. Но зато грозное оружие, даже с виду.

Я уселся невдалеке от туалетов и послал за Гальгани, которому твердо вознамерился вернуть патрон. Его практически приволокли ко мне, потому как даже в очках с толстыми линзами он почти ни хрена не видел. Надо сказать, выглядел он получше. Подошел и, ни слова не говоря, пожал мне руку.

— Хочу вернуть тебе патрон, — сказал я .— Ты вроде бы оклемался, можешь сам его носить. Не могу взять на себя на корабле такую ответственность, а потом, кто знает, куда нас раскидают, когда приплывем... Так что уж лучше возьми. — Гальгани испуганно таращил на меня глаза за стеклами очков. — Идем в сортир,— продолжил я. — Там и отдам.

— Да ну его на фиг! Не нужен он мне. Дарю! Он твой.

— Ты что, сдурел?

— Не хочу, чтоб из-за него меня пришили. Лучше уж жизнь без денег, чем оказаться с порезанным горлом и задницей.

— Что, наложил в штанишки, Гальгани? Может, тебе угрожали? Кто знает, что ты заряженный?

— Да какие-то три араба ходят за мной всю дорогу. Потому я и к тебе не подходил, чтоб не учуяли. Каждый раз, как иду в туалет, днем или ночью, один из них подходит и пристраивается рядом. Я уж сколько раз показывал, что нету, а они все равно не отстают. Подозревают, что я передал патрон, вот только кому, не знают. Вот и следят, надеются, что ;мне его вернут.

Повнимательней вглядевшись в его лицо, я понял, что этот человек смертельно напуган, и спросил:

— А где они сшиваются, в какой части двора?

— Да вон там, где кухня и прачечная.

— Ладно, побудь здесь. Я скоро. Хотя нет, идем лучше со мной.— И вот вместе с Гальгани я отправился к арабам, предварительно вынув скальпель из кепи и запрятав в рукав так, чтобы рукоятка оставалась в ладони. Мы пересекли двор, И я тут же увидел их. Четверых. Три араба и корсиканец, некий тип по имени Жирандо. Оценив ситуацию, я сообразил: блатные отшили этого корсиканца, вот он и прилепился к арабам. — Привет, Мохран, как дела?

— Нормально, Папийон. Как ты? Нормально?

— Да куда там, хреново. Вот, пришел сказать твоим ребятам, что Гальгани — мой друг. И если с ним что случится, то ты, Жирандо, получишь первый, а потом все остальные.

Вот такой расклад.

Мохран поднялся. Он был высокий, почти с меня ростом, и широкоплечий. Видно, мои слова задели его за живое, он уже собрался броситься в бой, но тут я вытащил из рукава скальпель и сказал:

— Только дернись, убью как собаку!

Все это — и сам факт, что у меня имелся скальпель в таком месте, где все время обыскивают, и длина его лезвия произвели на него должное впечатление. И Мохран сказал:

— Я встал, чтобы потолковать, а не драться.

Я знал, что он врет, но не собирался уличать.

— Ладно, почему не потолковать... Это можно.

— Я не знал, что Гальгани твой друг. Думал, он так, сопляк недоделанный. А ты сам знаешь, Папийон, коли человек собирается бежать, ему нужны бабки.

— Это верно. Каждый человек имеет право бороться за свою жизнь, Мохран. Но только держись подальше от Гальгани, понял? Поищи в другом месте.

Он протянул мне руку, я крепко пожал ее. Можно считать, пока пронесло. Потому как если б я убил этого типа, то на следующий день меня никуда бы не отправили. Чуть позже я понял, какую серьезную совершил ошибку. Мы с Гальгани ушли.

Я сделал еще одну попытку убедить его забрать патрон, на что он ответил:

— Завтра, перед отправкой. — Но завтра он как сквозь землю провалился, так что пришлось подниматься на борт с двумя патронами.

В ту ночь ни один из нас, а в камере нас было одиннадцать человек, не промолвил ни слова. Все думали об одном: сегодня последний день на земле Франции. И каждый заранее тосковал и не мог примириться с мыслью, что покидает родину раз и навсегда, что в конце пути нас ждет неведомая земля, неведомый и чуждый образ жизни.

Итак, что мы имеем? Мне двадцать шесть, я крепок и здоров, в кишках у меня пять тысяч шестьсот собственных франков и еще два с половиной куска, принадлежащих Гальгани. У моего товарища Дега своих десять кусков.

Итак, все складывается не так уж плохо. Как только мы доберемся, попробую бежать вместе с Дега и Гальгани. Это главное, на чем следует сосредоточить силы. Я прикоснулся пальцем к лезвию. Холодная сталь вселяла чувство уверенности. Хорошо, что в руках у меня такое грозное оружие. В его полезности я убедился только что, разговаривая с арабами.

В три часа ночи к решетке нашей камеры положили одиннадцать мешков. Все полные, и на каждом ярлык. Мне удалось прочитать надпись на одном из них: «К.Пьер, 30 лет, 1 м 73 см, талия 42, размер обуви 41, номер такой-то». Этот Пьер К. был тот самый Придурок Пьеро из Бордо, что получил двадцать лет за непреднамеренное убийство.

Парень он был неплохой, среди уголовников завоевал репутацию порядочного. Бирка показала, насколько серьезно и организованно подходят власти к проблеме экипировки. Уж куда лучше, чем в армии, где все надо мерить или вещи просто раздаются на глазок. Здесь же все аккуратно записывали и каждый человек получал одежду и обувь точно своего размера. Из мешка торчал кусочек ткани, по нему было видно, какого цвета форма — белая с вертикальными красными полосами. Да, в таком костюме незамеченным далеко не уйдешь!

Придурок Пьеро подошел к решетке и спросил:

— Ну как, все нормально, Папи?

— Нормально. А ты?

— Знаешь, лично я всегда мечтал прошвырнуться в Америку. Но я картежник, причем заядлый, и все никак не удавалось скопить. А тут такой подарок! Причем бесплатно.

— Гляди, Пьеро! Вон, видишь, твой мешок.

Он наклонился и внимательно прочитал надпись на бирке и, медленно выговаривая каждое слово, заметил:

— Жду не дождусь, как натянуть на себя эти шмотки. Открою-ка я его, пожалуй. Кто мне что скажет? Вещи-то мои...

— Да оставь ты мешок в покое. Нам скажут, когда одеваться. Не то еще нарвешься на неприятности, Пьер. А на фиг они нам, неприятности...

Он согласился и отошел от решетки. Луи Дега посмотрел на меня и сказал:

— Ну что, последняя ночка, малыш? А завтра — прощай, прекрасная Франция?

— У прекрасной Франции совсем не прекрасные законы, Дега. Возможно, нам доведется попасть и в другие страны, пусть не такие прекрасные, но зато более гуманные по отношению к человеку, что всего лишь раз оступился.

Я и не предполагал, насколько близок был к истине.

Отправка

В шесть утра все пришло в движение. Заключенным дали кофе. Затем появились охранники. Сегодня они были в белом, но с револьверами, впрочем, не расставались. Безупречно белые мундиры и пуговицы, сверкающие как золото. У одного на рукаве было целых три золотые нашивки.

— Этапники! Выходить в коридор по двое! Каждый со своим мешком, на бирке есть имя. Взять мешок и стать спиной к стене, мешок держать перед собой.

Минут через двадцать все мы выстроились в коридоре, поставив мешки у ног.

— Раздеться! Скатать одежду, завернуть в куртки и связать рукава! Вот так. Эй, ты, там, собери узлы и закинь в камеру!.. Теперь одеваться — сперва кальсоны, майку, штаны, потом куртки, носки, ботинки... Ну вот. Все одеты?

— Да, господин надзиратель!

— Так. Хорошо! Вынуть из мешков шерстяные свитеры, на случай дождя или холода. Мешок через левое плечо и по двое — за мной!

Через два часа во дворе уже выстроились восемьсот десять заключенных. Затем выкликнули сорок человек, в том числе меня, Дега и еще троих, совершивших ранее побег, — Жуло, Галбгани и Сантини. Нас выстроили в четыре ряда по десять человек в каждом. К каждой такой колонне приставили по охраннику. Ни цепей, ни наручников. В десяти метрах впереди, развернувшись к нам лицом, шли жандармы. Так и пятились с ружьями наперевес, держа нас всех под прицелом.

Огромные ворота отворились, и колонна медленно пришла в движение. На выходе из крепости к охране присоединилось подкрепление — жандармы с автоматами, держались они метрах в двух от нас и старались попадать в ногу. Еще целая орава жандармов сдерживала огромную толпу зевак, собравшихся поглазеть на нас. Где-то на полпути к бухте я услышал тихий свист из окон одного дома. Поднял глаза и увидел в одном окне мою жену Нинетт и моего друга Антуана Д., а в другом — Паулу, жену Дега, и его приятеля Антуана Жилетти. Дега тоже заметил их. Так мы и промаршировали, не сводя глаз с этих окон. Это было в последний раз, когда я видел свою жену и Антуана — он погиб несколько лет спустя при воздушном налете на Марсель. Никто не произносил ни слова — и на улице, и в колонне полное молчание, разрывающее сердце. Даже охранники и жандармы не решались нарушить его — каждый знал, что эта тысяча с лишним человек навсегда уходит из прежней своей жизни.

Мы поднялись на борт. Первые сорок человек, в числе которых был и я, погрузили на самое дно трюма, в камеру с толстыми решетками. На ней висела табличка: «Отсек № 1. 40 человек спецкатегории. Строгое непрерывное наблюдение». Каждому выдали скатанный в рулон гамак с колечками, с помощью которых его можно было подвесить к стене. Внезапно кто-то схватил меня за руку. Жуло! У него уже был опыт — десять лет назад ему довелось проделать точно такое же путешествие. Он сказал:

— Быстрей сюда. Ставь мешок там, где будет висеть гамак. Это хорошее место, возле иллюминатора. Сейчас он задраен, но, когда выйдем в море, его откроют, и в этой клетке будет чем дышать.

Я познакомил с ним Дега. Мы сидели и болтали, как вдруг к нам подошел какой-то тип. Жуло вытянул руку, преграждая ему путь, и сказал:

— Не смей соваться в этот угол, если хочешь доплыть живым. Понял?

— Да, — ответил тип.

— И знаешь почему?

— Да.

— Тогда отваливай.

Парень ушел. Дега был в восторге, видя, как нас боятся.

— Да, ребята, пока вы со мной, можно спать спокойно!

Путешествие длилось восемнадцать дней. За все это время было только одно происшествие. Как-то ночью нас разбудил дикий, нечеловеческий крик. Нашли труп с торчавшим между лопатками длинным ножом. Парня проткнули насквозь, снизу вверх, через гамак. Чудовищное оружие, длина лезвия сантиметров двадцать, если не больше. Со всех сторон тут же слетелись охранники и через решетку направили на нас свои ружья и револьверы.

— Всем раздеться! Живо! Живо!

Поняв, что предстоит шмон, я наступил босой ногой на скальпель, перенеся всю тяжесть веса на другую, чтобы не порезаться. Охранники ворвались в камеру и начали перетряхивать все, от ботинок до одежды. Перед тем как войти, они оставили оружие снаружи и заперли двери. Правда, через решетку нас держали под прицелом другие.

— Кто шевельнется — покойник! — предупредил старший.

Во время обыска они обнаружили три ножа, два длинных заточенных гвоздя, штопор и золотой патрон. На палубу выволокли шесть человек, как были, в чем мать родила. Охранники столпились на одном конце палубы. В середине стоял Барро и прочее начальство. Напротив выстроились в ряд по стойке «смирно» шестеро голых мужчин.

— Это его! — один охранник указал на владельца ножа.

— Верно, мой.

— Прекрасно,— заметил Барро.— Дальше он поедет в отдельной камере под машинным отделением.

Остальные тоже признали, что найденное оружие принадлежит им. И каждого увели вверх по трапу в сопровождении двух охранников. На палубе остался один нож, один золотой патрон и всего оДйн человек. Он был молод, лет двадцати трех — двадцати пяти, сложен как атлет, с красивыми синими глазами.

— Твой? — спросил надзиратель, указав на патрон.

— Да, мой.

— Что в нем? — спросил Барро, взяв в руки патрон.

— Триста фунтов стерлингов, двести долларов и два бриллианта по пять каратов каждый.

— Прекрасно, проверим...— Он открыл патрон. Вокруг него столпились люди, и мы ничего не видели. Но слышали, как Барро сказал:

— Все верно. Имя?

— Сальвадоре Ромео.

— Итальянец?

— Да, господин.

— За патрон тебя наказывать не будем. Накажем за нож.

— Прошу прощенья, но нож не мой.

— Ври, да не завирайся,— сказал один из охранников. — Я нашел его у тебя в ботинке.

— Повторяю — не мой.

— Выходит, я лгу, так?

— Нет. Вы просто ошибаетесь.

— Если не хочешь, чтоб тебя засадили в карцер, а ты там живьем сваришься, потому как он под котлом, говори, чей нож!

— Не знаю.

— Нож нашли у него в ботинке, а он, видите ли, не знает!

Пусть не твой, но ты должен знать чей. Говори!

— Не мой. А чей — не скажу, и все тут. Я не доносчик. Что я, заодно с вами, что ли?

— Надеть на него наручники! Сейчас мы тебе пропишем!

Два офицера, капитан корабля и начальник конвоя пошептались между собой. Затем капитан отдал какое-то распоряжение боцману, тут же отправившемуся на верхнюю палубу. Через несколько секунд появился моряк-бретонец, настоящий гигант. В одной руке он держал деревянное ведро с морской водой, в другой веревку толщиной с запястье. Заключенного привязали к нижней ступеньке лестницы и поставили на колени. Матрос обмакнул веревку в ведро, а затем изо всей силы стал хлестать беднягу по спине и заднице. На коже выступила кровь, но несчастный не проронил ни звука. Гробовое молчание нарушил крик из камеры:

— Вы, сволочи, ублюдки, убийцы поганые!!!

Казалось, только того и ждали заключенные, чтобы разразиться криками: «Убийцы! Свиньи! Скоты!» И чем дольше нам угрожали ружьями, тем громче ревели мы, пока наконец капитан не скомандовал:

— Пустить пар!

Матросы повернули какие-то рычаги, и пар обрушился на нас с такой силой, что в долю секунды все лежали ничком на полу. Струи пара находились примерно на уровне груди. Всех охватила паника. Ошпаренные, обожженные, мы больше не осмеливались издать ни звука. Длилось это меньше минуты, но струхнули мы здорово.

— Ну, скоты, поняли теперь?! Еще кто вякнет, снова пускаю пар! Поняли? Встать!!!

Серьезные ожоги получили трое. Их увели в санчасть. Парня, из-за которого заварилась вся эта каша, поместили к нам в камеру. Шесть лет спустя он погибнет, совершая со мной побег.

Времени в пути оказалось достаточно, чтобы получить хоть какое-то представление о том, что нас ждет на каторге. И все же, оказавшись там, мы поняли, что все обстоит иначе, вопреки стараниям Жуло передать нам свой опыт и знания. Так, например, мы узнали, что Сен-Лоран-де-Марони — деревня в ста километрах от моря и что стоит она на реке Марони. Вот что сказал Жуло:

— В деревне тюрьма, что-то вроде административного центра каторги. Здесь сортируют заключенных. Депортированных направляют прямиком в тюрьму Сен-Жак, что в ста пятидесяти километрах от центра. Остальных делят на три группы. Первая категория — самые опасные, по прибытии их сразу отделяют и распихивают по камерам дисциплинарного блока, а потом отправляют на острова Спасения.

Эти острова находятся в пятистах километрах от Сен-Лорана и в ста — от Кайенны. Острова три: Руайяль, самый большой Сен-Жозеф с тюрьмой одиночного заключения, и остров Дьявола, самый маленький. На остров Дьявола отправляют разве только в самых исключительных случаях, там сидят политические. Потом вторая категория — «опасных», они остаются на Сен-Лоране в лагере и занимаются садоводством или земледелием. При необходимости их могут отправить в лагеря жесткого режима — Камп Форестье, Шарвен, Каскад, Крике Руж и на 42-й километр, этот, последний, называют еще лагерем смерти.

Ну и, наконец, последняя категория — самые благонадежные. Они получают работу в конторах, на кухнях, работают мусорщиками или в разных мастерских — плотниками, малярами, кузнецами, электриками, делают матрасы, стирают и так далее. Итак, решающий момент — день прибытия. Если тебя отделили от остальных и засадили в камеру, значит, тебя отправят на острова. И тогда можешь распрощаться с мыслью о побеге. Тут только один шанс — быстренько покалечиться — разрезать коленку или брюхо, чтобы тебя отправили в госпиталь. Словом, любой ценой постараться отвертеться от островов. Еще один шанс: пока корабль, отвозящий заключенных на острова, не готов к отправке, попробовать подкупить санитара. И тот сделает укол скипидара в сустав или засунет в порез волосы, вымоченные в моче, чтобы рана воспалилась, или даст подышать серой, а потом доложит врачу, что у тебя температура под сорок.

Если тебя не вызвали, а оставили вместе с другими в лагерном бараке, у тебя будет время подыскать работу, но только на территории лагеря. Тут снова надо сунуть начальству, чтобы устроиться золотарем, мусорщиком в деревне или на лесопилку к частнику. Тогда ты будешь свободен в передвижении, ведь в лагерь нужно возвращаться только к вечеру, что даст возможность-связаться с вольными поселенцами, живущими в деревне, или с китайцами, которые могут помочь организовать побег. В другие лагеря нос лучше не совать. Там люди мрут как мухи. Больше трех месяцев никто не выдерживает. А в джунглях заключенных заставляют рубить деревья по кубометру в день на каждого.

На протяжении всего пути Жуло накачивал нас всей этой ценной информацией. Со своей судьбой он уже смирился. Он знал, что как совершивший побег прямиком отправится в дисциплинарный блок. Потому он запасся небольшим кусочком бритвенного лезвия, запрятал его в свой патрон. Сразу по прибытии он собирался разрезать себе колено. Он уже решил, что, спускаясь по трапу, свалится с него у всех на глазах. И тогда его прямо с парохода заберут в больницу. Так оно и случилось.

Сен-Лоран-де-Марони

Охранники переоделись. Они предстали перед нами во всем белом, а кепи сменили на колониальные шлемы. «Вот и прибыли», — заметил Жуло. Жара стояла чудовищная, к тому же снова задраили все иллюминаторы. Через стекло смутно виднелся в отдалении лес. Это значило, что мы уже плывем по реке Марони. Мутная вода, нетронутый девственный лес, ярко-зеленый и величественный. Вспугнутые ревом сирены, с веток срываются и носятся по небу птицы. Плыли мы очень медленно, и всю буйную пышную растительность удалось хорошо разглядеть. Вот показались первые деревянные дома под жестяными крышами. В дверях стояли черные мужчины и женщины, глядя на проплывающий мимо пароход. Они уже привыкли, что пароход этот возит живой груз, и не приветствовали нас даже взмахом руки. Еще три последних гудка, шум винта стих, и мы остановились. Ни звука, полная тишина, слышно было, как пролетает муха.

Жуло раскрыл нож и начал разрезать штаны на колене так, чтобы порез выглядел рваным. Само колено он собирался разрезать на палубе, чтобы не оставлять в трюме следов крови. Охранники отперли камеры и выстроили нас по трое. Жуло, Дега и я оказались в четвертом ряду. Мы поднялись на палубу. Было два часа дня, и жгучие лучи ослепительного солнца словно хлестнули по коротко стриженной голове и глазам. Нас повели к трапу. Когда первый человек начал спускаться, колонна чуть замешкалась, и тут Жуло передал мне свой мешок. Он хотел, чтобы обе руки были у него свободны. Одним ударом он нанес себе рану сантиметров в шесть-семь. Потом передал мне лезвие и взял свой мешок. И как только мы вступили на трап, он упал и скатился вниз. Его подняли и, увидев рану, тут же вызвали санитаров с носилками. Сцена была разыграна как по маслу.

С пристани на нас с любопытством глазела пестрая толпа. Негры, полукровки, индейцы, китайцы и какой-то беглый сброд (наверняка бывшие заключенные, или освободившиеся, или из вольных поселенцев), они внимательно разглядывали каждого из вновь прибывших по мере того, как мы сходили на берег и выстраивались на пирсе. По другую сторону стояли охранники, прилично одетые мужчины в штатском, женщины в летних платьях, дети, все в солнцезащитных шлемах. Они тоже разглядывали нас. Когда на берегу собралось человек двести, колонна пришла в движение. Шли мы минут десять, пока не приблизились к высоким бревенчатым воротам с надписью: «Тюрьма Сен-Лоран-де-Марони. Вместимость 3000 человек». Ворота отворились, и рядами по десять человек мы вошли внутрь. «Левой, правой, левой, правой, шагом марш!» На нас со всех сторон глазели заключенные. Некоторые даже взобрались на подоконники, чтобы разглядеть получше.

Оказавшись в центре двора, услыхали команду: «Стой! Мешки к ногам! Эй, раздать им шляпы!» Каждый из нас получил соломенную шляпу, крайне необходимую здесь вещь — двое-трое из заключенных уже успели получить солнечный удар. Какой-то надзиратель с нашивками взял в руки список, и мы с Дега обменялись быстрыми взглядами. Настал тот критический момент, о котором предупреждал Жуло. Первым выкликнули Гитту: «Пройди сюда!» Его увели двое охранников. Затем то же произошло с Сузини, потом с Жирасом.

— Жюль Пиньяр!

— Жюль Пиньяр (это и был наш Жуло) ранен, в больнице.

— Хорошо.

Так были вызваны все, предназначенные для отправки на острова. А надзиратель продолжал:

— Слушай меня внимательно! Каждый, кого я выкликну, делает шаг вперед, мешок держать на плече и строиться вон там, возле желтого барака номер один!

Перекличка продолжалась. Дега, Каррье и я выстроились вместе с остальными возле барака. Двери открылись, и мы вошли в большое помещение прямоугольной формы. В середине шел проход метра два шириной с толстыми железными прутьями по обе стороны. Между прутьями и стеной были подвешены полотняные гамаки, на них лежало по одеялу. Каждый сам выбирал себе место. Дега, Придурок Пьеро, Сантори, Гранде и я разместились по соседству. Тут же начали образовываться небольшие группки — ргурби. (Шалаш (алж. диал.). В данном случае небольшая группа каторжан, которые ведут совместное хозяйство, спят рядом, защищают друг друга и свои интересы.)

Я прошел в дальний конец барака и обнаружил справа душ, слева — туалеты, Водопроводной воды не было.

Начала прибывать вторая партия заключенных, мы наблюдали за ними из окон, вцепившись в решетки. Луи Дега, Придурок Пьеро и я были в самом прекрасном настроении — раз мы попали в обычный барак, значит, нас не интернируют. Иначе нас давно бы отделили от остальных, как предупреждал Жуло. В тропиках сумерек нет, день и ночь сменяются резко, сразу. Вы моментально переходите из ночи в день и наоборот, и так круглый год. Где-то в половине седьмого — бах! — и сразу ночь. А ровно в полседьмого два старика заключенных вносят в барак две керосиновые лампы и подвешивают их на крючке к потолку. Светят они тускло, и три четверти помещения погружены во тьму. К девяти часам все уже спали, утомленные путешествием и впечатлениями по прибытии, к тому же жара буквально валила с ног. Ни глотка свежего воздуха. Все разделись до трусов. Гамак мой висел между гамаками Дега и Придурка Пьеро. Пошептавшись немного, мы тоже заснули.

Наутро, еще затемно, прозвучал сигнал по будки. Все поднялись, умылись, оделись. Нам принесли кофе и по куску хлеба. Для кажого в стену была вбита полочка для хлеба, кружки и прочих мелких вещей. В девять в бараке появились два охранника с молодым заключенным, одетым в белое, но без полосок. Охранники оказались корсиканцами, они заговорили по-корсикански со своими из заключенных. Затем в барак вошел санитар. Когда подошла моя очередь, он спросил:

— Как поживаешь, Папи? Ты что, меня не узнаешь?

— Нет.

— Я Сьерра, из Алжира. Мы встречались в Париже, у Данте.

— Ах, да, теперь вспомнил! Но тебя же сослали на каторгу в 29-м, сейчас 33-й, выходит, ты все еще здесь?

— Да. Так сразу отсюда не выбраться. Скажись больным, ладно? А этот парень кто?

— Дега, мой друг.

— Я его тоже запишу к врачу. А ты, Папи, помни, у тебя дизентерия. А у тебя, старина, приступы астмы. Увидимся у врача в одиннадцать, мне надо вам еще кое-что сказать.

И он двинулся дальше, выкликая: «Ну, кто тут еще болен?» И подходя к тем, кто поднимал руку, записывал их имена. На обратном пути он подошел к нам уже с охранником, пожилым загорелым человеком.

— Папийон, позволь представить тебе моего начальника, старшего санитара Бартилони. Господин Бартилони, вот те два моих друга, о которых я говорил.

— Понятно. Чем можем, поможем.

Ровно в одиннадцать за нами пришли. Больными записалось девять человек. Мы пересекли двор и подошли к белому зданию с красным крестом. В приемной сидело человек шестьдесят. В каждом углу по два охранника. Появился Сьерра в безупречно белом халате и скомандовал:

— Ты, ты и ты, войдите!

— Позволь тебя обнять, Папи. Буду рад помочь тебе и твоему другу. Вас обоих собираются отправить на острова... Дай мне докончить! Ведь у тебя пожизненное, Папи, а у тебя, Дега, пятнадцать лет. Бабки у вас имеются?

— Да.

— Тогда давайте мне по пять сотен каждый, и завтра утром вас положат в больницу. У тебя дизентерия, а у тебя, Дега, — астма. Барабань в дверь всю ночь напролет, а лучше пусть кто-нибудь вызовет охранника и скажет, что Дега загибается от астмы. Остальное — мое дело. Единственное, о чем прошу, Папийон, когда захочешь рвать когти, предупреди заранее. В больнице можем держать тебя месяц, за каждую неделю — по сотне. Так что не тяни резину.

Фернандес вышел из туалета и на глазах у всех нас протянул Сьерра пятьсот франков. Настал и мой черед, и, когда я вышел, тоже протянул Сьерре деньги, только не тысячу, а полторы. Однако он отказался от лишних денег, и я не стал настаивать. Он объяснил это так:

— Бабки не для меня, а для охранников. Лично мне ты ничего не должен. Мы же друзья, верно?

На следующий день Дега, Фернандес и я оказались в огромной больничной палате. Дега срочно доставили сюда в середине ночи. Санитаром в отделении был малый лет тридцати пяти по имени Щата. Он уже все про нас знал от Сьерры и при обходе должен был показать врачу мой анализ, где кишмя кишели дизентерийные палочки. А за десять минут до обхода ему следовало поджечь серу и дать Дега подышать, накрыв голову полотенцем. У Фернандеса чудовищно опухло лицо — он наколол изнутри кожу щеки и в течение часа надувал ее. И так преуспел в этом занятии, что у него даже заплыл один глаз. Палата находилась на первом этаже. В ней размещалось около семидесяти больных, в основном дизентерийные. Я спросил Шата о Жуло.

— Он в здании, напротив. Хочешь что-нибудь передать?

— Да, скажи ему, что Папийон и Дега здесь. И попроси, пусть покажется в окошко.

Санитары входили и выходили отсюда свободно. Просто надо было постучать в дверь, и ее открывал араб. Этот араб, надзиратель из заключенных, был придан в помощь охранникам. По правую и левую сторону от двери стояли стулья, на которых постоянно сидели охранники с ружьями на коленях. Прутья оконных решеток были толщиной чуть ли не с железнодорожный рельс. Интересно, размышлял я, можно ли перепилить такую?

Между нашим корпусом и больницей, где находился Жуло, был сад, полный прелестных цветов. Но вот в окне появился Жуло. В руке он держал кусочек мела, которым начертал на стекле одно слово: «Браво».

Жуло в свое время изобрел себе оригинальное орудие — деревянную колотушку, за что его прозвали «Человек с Молотком». Средь бела дня он подкатывал на автомобиле к ювелирному магазину, где на витрине обычно выставлены самые лучшие драгоценности. За рулем сидел помощник, мотор они не выключали. Жуло выскакивал из машины с молотком, одним ударом разбивал витрину и хватал все, что попадало под руку и сколько мог унести. Потом прыгал обратно в машину, и она тут же с ревом уносилась. Так он орудовал в Лионе, Анжере, Туре, Гавре. А однажды совершил налет на крупный ювелирный магазин в Париже в три часа дня и унес разных цацек стоимостью в целый миллион. Он никогда не рассказывал мне, как и на чем попался. Дали ему двадцать лет. И где-то на пятый год отсидки он сбежал. По его словам, арестовали его в Париже, сразу по возвращении. Он разыскивал там своего помощника, хотел пришить его из-за того, что тот не давал сестре Жуло денег, хотя должен был ему крупную сумму. Помощник заметил его на своей улице и донес в полицию. Жуло схватили и отправили обратно в Гвиану вместе с нами.

Вот уже неделя как мы в больнице. Вчера я отдал Шата двести франков за содержание нас двоих. Чтобы наладить отношения с соседями, мы угощали табаком тех, у кого не было курева. С Дега подружился один матерый тип из Марселя, мужчина лет под шестьдесят по имени Карора. Он стал его советчиком. И по нескольку раз на дню твердил, что если б у него были бабки и об этом знали бы в деревне (во французских газетах, которые сюда доставляли, публиковались отчеты о всех важных уголовных делах), он ни за что не стал бы бежать, потому как разгуливающие на свободе заключенные, наверняка бы убили его из-за патрона. Дега пересказывал мне все беседы с этим стариком. И напрасно я советовал не слушать эту старую развалину, байки этого придурка производили на него неизгладимое впечатление. И хотя я всячески старался вселить в него бодрость, он совсем приуныл.

Я послал Сьерре записку с просьбой устроить мне свидание с Гальгани. Он обещал привести его ровно в полдень, но не больше, чем на пять минут. Как раз в момент смены караула. Он выведет Гальгани на веранду, и мы сможем поговорить через окно. От платы за услуги Сьерра отказался. Действительно, ровно в полдень к моему окну подвели Гальгани. Я торопливо сунул ему в руки патрон. Он стоял на веранде и плакал. Два дня спустя я получил от него журнал, куда были вложены пять банкнот по тысяче каждая и записка с одним-единственным словом — «Спасибо».

Журнал передал Шата, он видел деньги. Однако не сказал ни слова. Я хотел отблагодарить его. Но он не брал ни в какую. Тогда я сказал:

— Мы собираемся бежать. Давай с нами?

— Нет, Папийон, я уже договорился с другими. Месяцев через пять, когда освободят одного моего товарища. Так будет лучше, по крайней мере, наверняка... Я понимаю, ты торопишься, боишься, что тебя отправят на острова. Но выбраться отсюда, с такими решетками, крайне трудно. И не рассчитывай на мою помощь, своей работой я рисковать не буду. Лучше уж тихо и мирно дождусь, когда выпустят моего приятеля.

— Ладно, Шата. Ни слова больше об этом.

— И все равно,— добавил он,— записки я для тебя носить буду.

— Спасибо, Шата.

В ту ночь мы вдруг услышали автоматные очереди. А на следующий день узнали, что сбежал Человек-Молоток. Помоги ему Бог, он был хорошим товарищем. Должно быть, подвернулся Шанс, вот он и воспользовался им. Что ж, все к лучшему.

Пятнадцать лет спустя, в 1948 году, я отправился на Гаити, где вместе с одним венесуэльским миллионером собирался подписать контракт с хозяином казино, чтобы открыть свой игорный дом. И вот однажды ночью мы вышли из клуба, где пили шампанское, и одна из девиц, что была с нами,— угольно-черная, но воспитанная в лучших традициях французской провинциальной семьи — вдруг сказала:

— Моя бабушка колдунья, она исповедует религию вуду и живет со старым французом. Когда-то он бежал из Кайенны. Они вместе вот уже пятнадцать лет, и он почти все время пьян. Его зовут Жюль Молоток.

И я немедленно воскликнул:

— А ну-ка, цыпленок, быстренько вези меня к своей бабушке.

Она договорилась с таксистом, и мы помчались. Проезжая мимо ночного бара, я попросил остановиться, купил бутылку перно, две бутылки шампанского и две местного рома. Теперь едем! Наконец мы подъехали к ухоженному белому домику с красной черепичной крышей. Он стоял на самом берегу, и волны почти лизали ступени крыльца. Девушка долго стучала, наконец дверь открыла огромная толстая негритянка с совершенно седыми волосами в накидке до пят. Женщины о чем-то пошептались, и старуха сказала:

— Входите, месье, мой дом — ваш дом.

Ацетатная лампа освещала чисто прибранную комнату, битком набитую чучелами птиц и рыб. — Так вы хотите видеть Жуло? Сейчас он выйдет. Жюль! Жюль! Тут тебя один человек спрашивает!

Появился старик — босой, в полосатой голубой пижаме, очень напоминавшей нашу тюремную форму.

— Эй, Снежок, кому это я понадобился посреди ночи? Папийон! Быть не может! — Он заключил меня в объятия,— А ну, тащи сюда лампу, Снежок, чтобы я мог разглядеть своего старого друга! Да, это ты, без сомненья ты! Добро пожаловать! Эти стены, все это барахло, внучка моей старухи — все твое! Только слово скажи!

Мы выпили и перно, и шампанское, и ром. Время от времени Жуло начинал петь.

— Ну что, Папи, сунули мы им, а? Пришлось пошляться по белу свету! Вот, возьми, где я только не был — и в Колумбии, и в Панаме, и в Коста-Рике, и на Ямайке, и наконец, пятнадцать лет назад пришел сюда и совершенно счастлив. Снежок — замечательная женщина. Дай Бог каждому мужчине такую! Ты здесь надолго? Когда уезжаешь?

— Через неделю.

— Чего здесь делаешь?

— Хочу подписать контракт с владельцем казино.

— Брат, и я был бы счастлив прожить с тобой бок о бок в этой дыре до конца своих дней, но послушай моего совета, не связывайся с этим типом, он пришьет тебя в ту же секунду, как только увидит, что у тебя пошли дела.

— Что ж, спасибо за совет.

— Эй, Снежок, давай, живенько покажи нашему другу танец вуду. Настоящий вариант, не для туристов. Одно представление для моего лучшего друга!

О том, какое поразительное зрелище мне удалось увидеть в ту ночь, я расскажу как-нибудь в следующий раз.

Итак, Жуло бежал, а я, Дега и Фернандес сидели и ждали. Время от времени я как бы невзначай подходил и разглядывал решетки на окнах. Настоящие рельсы. Да, их не одолеешь... Оставался еще один выход — дверь. Ее днем и ночью охраняли три вооруженных стража. После побега Жуло охрана ужесточилась. Обходы патруля участились, а врач разговаривал с нами уже не так дружелюбно. Шата заходил в палату два раза в день: сделать у^олы и измерить температуру. Истекала вторая неделя, и и еще раз заплатил двести франков. Дега говорил о чем угодно, только не о побеге.

Фернандес оказался не испанцем, он был из Аргентины. Замечательный человек, настоящий авантюрист, птица высокого полета. Но и на него повлияла болтовня старика Кароры. Однажды я услышал, как он говорит Дега: «Говорят, климат на островах здоровее, не то что здесь, и потом там не так жарко. А здесь в любой момент можно подхватить дизентерию. Пойдешь в сортир и подцепишь микроб».

В этой палате на семьдесят человек каждый день один-два умирали от дизентерии. Странно, но умирали они всегда на исходе дня, вечером. Утром еще ни один не умер. Почему? Еще одна загадка природы.

Этой ночью я говорил с Дега. Этот идиот араб часто заходит ночью и сдергивает с тяжелобольных простыню, так, чтобы лицо оставалось открытым. Его можно сбить с ног, оглушить и забрать одежду (на нас были только шорты и сандалии). Переодевшись, я выйду, вырву у одного из охранников ружье и, держа их под прицелом, заставлю войти в палату и запру. А мы перелезем через стену госпиталя, выходящую на Марони, прыгнем в воду и поплывем по течению. А там видно будет, что делать дальше. Деньги у нас есть. Можно купить лодку и провизии и уйти морем. Оба они отвергли мой план, раскритиковав его в пух и прах. Я чувствовал, что они трусят, и страшно огорчился. А дни тем временем летели.

Через два дня будет ровно три недели как мы в больнице. В нашем распоряжении оСтастся от силы десять-пятнадцать дней...

21 ноября 1933 года. Знаменательный день. Сегодня в палату привели Жана Клозио, человека, которого пытались убить в Сен-Мартене в парикмахерской. Глаза его были закрыты, он почти ничего не видел — сильное нагноение. Я тут же подошел к нему. Он рассказал, что всех, кого полагалось, уже отправили на острова недели две назад. А его каким-то образом проглядели. Однако три дня назад какой-то чиновник о нем вдруг вспомнил. Тогда Жан закапал в оба глаза касторовое масло, началось нагноение, и его отправили в больницу. Он твердо настроился бежать. Сказал, что пойдет на все, даже на убийство, лишь бы вырваться отсюда. У него было три тысячи франков. Глаза промыли теплой водой, и он снова обрел зрение. Я изложил ему свой план. Он его одобрил, но сказал, что для того, чтобы справиться с охраной, нужно хотя бы два человека, а то и три. Можно отвинтить железные ножки у кроватей и, вооружившись ими, убрать охрану с дороги. Он уверял, что, даже увидев направленное на них ружье, охранники не поверят, что в них будут стрелять, и позовут подкрепление из здания, откуда бежал Жуло. Оно находилось всего в двадцати метрах.

Рисунки Ю. Семенова 

(обратно)

Анри Шарьер. Папийон. Часть III

Тетрадь третья. Первый побег

Побег из больницы

Вечером произошел решающий разговор — сперва с Дега, потом с Фернандесом. Дега сказал, что не верит в этот план и уже подумывает дать большую взятку, чтобы его не интернировали. Он попросил меня написать Сьерре и выяснить, есть ли какие-нибудь возможности на этот счет. Шата в тот же день отнес записку, и вскоре мы получили ответ: «Платить ничего не надо. Этот вопрос решается во Франции, и никто, даже начальник тюрьмы, не вправе отменить распоряжение. Если в больнице так уж невмоготу, попробуйте выбраться, но не ранее, чем на острова отправится пароход».

В той же записке Сьерра сообщил, что, если я хочу, он может переговорить с одним поселенцем и попросить подготовить для меня лодку и держать ее невдалеке от больницы. Им был некий тип из Тулона, по прозвищу Иисус, два года назад он подготовил побег доктора Бугра. Встретиться с ним я мог только в рентгеновском кабинете, расположенном в отдельном крыле. Поселенцам разрешалось делать там рентген. Он также посоветовал предварительно вынуть патрон, так как врач всегда может заглянуть ниже легких и заметить его. Я написал Сьерре, что готов встретиться с Иисусом, и договорился с Шата, чтобы меня направили на рентген. Мне было назначено явиться туда послезавтра.

На следующий день Дега попросил выписать его из больницы. То же сделал и Фернандес. Пароход «Мана» уже отплыл утром. Они надеялись убежать из лагеря. Я пожелал им удачи, но свой план не изменил.

Встретился с Иисусом. Это был загорелый и тощий, как селедка, старик, морщинистое лицо пересекали два страшных шрама. Один глаз все время слезился. Ужасное лицо, ужасный глаз. Он не вызывал у меня особого доверия, и, как выяснилось позже, я оказался прав. Мы быстро переговорили.

— Могу достать тебе лодку на четыре, самое большее пять человек. Бочонок с водой, жратва, кофе, табак, три весла, четыре пустых мешка от муки, иголку с ниткой, компас, топор, нож, пять бутылок тафии (сорт местного рома). Все это обойдется в два с небольшим куска. Луны не будет дня три. Если сговоримся, то через четыре дня я каждую ночь в течение недели буду ждать тебя в лодке на реке с одиннадцати до трех. Не придешь, дольше ждать не буду. Это точно напротив больницы, у нижнего угла стены. Так и иди по стене, пока не упрешься в лодку, иначе ее с двух метров не разглядеть.

Повторяю, я не очень доверял ему, но все равно согласился.

— Ну а бабки? — спросил Иисус.

— Пришлю через Сьерру.

Мы распрощались, даже не пожав друг другу руки.

В три часа Шата отправился в лагерь, прихватив с собой деньги для Сьерры, две с половиной тысячи франков. В голове у меня билась одна мысль: «Я могу позволить это себе только благодаря Гальгани. Боже, сделай так, чтоб он не пропил их, не извел на эту свою тафию!»

Клозио был вне себя от радости. Он верил в мои и свои силы, верил, что план удастся. Его беспокоила только одна вещь: араб приходил часто, но далеко не каждую ночь, а если и приходил, то слишком поздно. Еще одна проблема: кого взять третьим?..

И вот однажды, когда мы как раз шептались об этом, к нам подошел восемнадцатилетний педик, хорошенький, как девушка. Звали его Матуретт. Он получил смертный приговор за убийство таксиста, но его помиловали ввиду юного возраста, тогда ему было всего семнадцать. Их было двое, соучастников, два паренька шестнадцати и семнадцати лет, и вместо того, чтобы валить один на другого, каждый из них утверждал, что убил он. Однако таксист получил только одну пулю. Своим поведением во время суда оба паренька заработали уважение и популярность в среде заключенных.

И вот этот страшно похожий на смазливую молоденькую девушку Матуретт подошел к нам и нежным голосом попросил огонька. Мы дали ему прикурить, и я даже подарил ему четыре сигареты и коробок спичек. Он поблагодарил меня зазывной обольстительной улыбкой и удалился. Клозио сказал:

— Папи, мы спасены! Попросим эту малышку Матуретта построить арабу глазки. Все знают, что арабы обожают мальчиков. Ну а когда он в него влюбится, заманить его сюда проще простого. Парнишка будет кривляться и ломаться, говорить, что боится, как бы их не застукали, вот араб и станет приходить, когда нам удобно.

— Беру это на себя!

Я подошел к Матуретту, который приветствовал меня торжествующей улыбкой. Он был уверен, что обольстил меня с первого взгляда. Тут-то я ему и выложил:

— Ты заблуждаешься, парень. Идем в сортир, потолковать надо.

В сортире я сказал ему следующее:

— Если хоть словечком кому обмолвишься, раздавлю, как вошь. Вот что, согласен ты сделать то-то и то-то заденьги? Сколько хочешь? Хочешь деньгами или бежать с нами?

— Иду с вами, можно?

Мы договорились и пожали друг другу руки.

Он отправился спать, и я, пошептавшись еще немного с Жаном Клозио, сделал то же самое. В восемь вечера Матуретт сел возле окна. Ему не понадобилось звать араба, тот пришел сам. Они долго о чем-то перешептывались. В десять вечера Матуретт лег. Мы тоже лежали, притворяясь, что спим. Араб зашел после девяти, сделал обход и обнаружил мертвеца. Он постучал в дверь, появились двое с носилками и забрали труп. Этот труп сыграл нам на пользу... Он оправдывал поздние появления араба в нашей палате.

На следующий день по нашему наущению Матуретт договорился встретиться с арабом в одиннадцать. Тот появился ровно в назначенное время и, проходя мимо койки паренька, дернул его за ногу, давая понять, что надо следовать за ним в сортир. Матуретт пошел. Где-то через четверть часа араб вышел оттуда и удалился, чуть позже вышел и Матуретт и, не сказав нам ни слова, лег на койку. На следующий день повторилось то же самое, только в полночь. Итак, все было на мази: араб приходил ровно в назначенное мальчишкой время.

27 ноября 1933 года. В четыре я ждал записку от Сьерры. Однако Шата передал на словах: «Иисус ждет в назначенном месте. Желаю удачи!» В восемь вечера Матуретт заявил арабу:

— Приходи после двенадцати, может, тогда удастся побыть вместе подольше.

Араб радостно согласился. Ровно в полночь мы были наготове. Араб заявился где-то в четверть первого. Подошел к Матуретту, подергал его за ногу и направился в туалет. Матуретт последовал за ним. Я выдернул ножку из-под моей кровати, обернул ее в тряпку, Клозио сделал то же самое. Я занял место у двери в туалет, Клозио приготовился отвлекать внимание араба. Ждать пришлось минут двадцать. Араб вышел из сортира и удивился, увидев Клозио:

— Ты чего это шляешься среди ночи? А ну, быстро в койку!

В ту же секунду я ударил его сзади по голове. Он повалился, как подкошенный, не издав ни звука. Я быстро натянул его одежду и ботинки, потом мы затолкали араба под кровать, а напоследок я добавил ему еще р%з по башке. Так, с этим вроде бы порядок.

Ни один из спящих в палате восьмидесяти человек не шевельнулся. Я быстро направился к двери, за мной следовали Клозио и Матуретт, оба в шортах. Постучал. Охранник открыл. Я треснул его по голове. Второй, сидевший напротив, уронил ружье, так крепко заснул. Он и проснуться не успел, как я оглушил и его. Они и не пискнули, ни один. Третий, которого ударил Клозио, успел выкрикнуть: «А-а!» и распростерся на полу. Мы затаили дыхание. Должно быть, все услышали это «а-а», ведь завопил он довольно громко. Однако кругом по-прежнему царили тишина и спокойствие. Мы не стали затаскивать охранников в палату. Просто забрали ружья, и все. А потом по лестнице, слабо освещенной фонарем, стали спускаться вниз. Впереди Клозио, за ним мальчишка, последним я. Клозио бросил свою дубинку, я же держал свою в левой, а ружье — в правой руке. Спустились. Все спокойно. Темно, хоть выколи глаз. Мы с трудом разыскали стену, спускавшуюся к реке. Добравшись до нее, я пригнулся, Клозио влез мне на спину, перелез на стену, а затем втянул Матуретта и меня. Мы спрыгнули по другую сторону. Клозио в темноте угодил в яму и подвернул ногу. Матуретт и я приземлились удачно. Теперь надо разыскать ружья, которые мы побросали со стены вниз. Клозио пытался подняться, но не мог и уверял, что нога у него сломана. Я оставил Матуретта с ним, а сам пополз вдоль стены, шаря руками по земле. Стояла такая темень, что я не заметил, как добрался до угла — вытянутая вперед рука провалилась в пустоту, и я упал лицом вперед. Снизу, с реки, послышался голос:

— Вы, что ли?

— Да. Иисус?

— Да.

На полсекунды вспыхнула спичка. Я прыгнул в воду и поплыл. В лодке находилось двое:

— Залазь. Ты кто?

— Папийон.

— Лады.

— Иисус, давай поплывем вон туда. Мой друг сломал ногу.

— Ладно, тогда бери весло и греби.

Три весла дружно врезались в воду, и легкая лодка очень быстро доплыла до того места, где, по моим предположениям, находились Клозио и Матуретт. Однако не видно было ни зги, и я окликнул:

— Клозио!

— Заткнись, ты, мать твою за ногу! Толстяк, чиркни зажигалкой! — прошипел Иисус.

Вспыхнули искры, они увидели нас. Клозио свистнул особым «лионским» свистом — вроде бы и негромким, но слышным вполне отчетливо. Я бы назвал это змеиным свистом. Так онЧжгналил, пока мы не подплыли.

Толстяк вылез, подхватил Клозио на руки и втащил в лодку. Затем в нее забрался Матуретт. Нас было пятеро, и борта поднимались над водой всего сантиметра на два.

— Не дергайтесь, пока не скажу, — шепотом скомандовал Иисус — Давай греби, Папийон! Клади весло на колени.

Толстяк, давай греби и ты.

Лодку подхватило быстрое течение, и мы поплыли по темной реке. Через несколько сот метров миновали тюрьму, слабо освещенную светом, получаемым от допотопной установки. Вышли на середину, и течение понесло нас с невероятной скоростью. Толстяк даже бросил весло. Иисус не выпускал свое из рук и, плотно прижимая рукоятку к борту, выравнивал лодку.

— Ну, теперь можно говорить и курить, — сказал он. — Думаю, дело в шляпе. Ты уверен, что никого не пришил?

— Не думаю.

— Ну дела! — воскликнул Толстяк. — Эй, Иисус, выходит, ты надул меня! Божился, что будут хилять люди тихие и невинные, как мышки, без всяких мокрых дел... А тут, получается, вроде бы интернированные, так я понял.

— Да, интернированные. Я не хотел тебе говорить, Толстяк, иначе бы ты не согласился. А одному не справиться.

Чего трухаешь? Если застукают, все беру на себя!

— Раз так, ладно, Иисус. Неохота рисковать головой закакую-то паршивую сотню, если там жмурик. Или пожизненное, ежели кто ранен.

— Толстяк,— вмешался я,— даю тысячу на двоих!

— Вот это другой разговор! Так оно по справедливости будет. Спасибо, браток, а то мы в этой деревне прямо с голоду подыхаем. Уж лучше в тюряге сидеть, там по крайности хоть чем-чем, да набьешь пузо, да и одежонку дают.

— Что, сильно болит, приятель? — обратился Иисус к Клозио.

— Ничего, терпимо, — ответил тот. — Но как быть дальше, Папийон, когда у меня нога сломана?

— Посмотрим. Куда сейчас, Иисус?

— Хочу спрятать вас в устье реки, километрах в тридцати от моря. Отсидитесь там с неделю, пока у охраны не спадет охотничий пыл. Их надо надуть. Пусть думают, что вы, спустившись по течению, сразу же вышли в море. У них есть особая карательная группа, что рыщет в лодках без моторов, тем и опасна — не услыхать. Стоит кашлянуть или развести костер — и ты пропал. Ну а у тюремщиков большие моторные лодки, но на них не везде проберешься.

Светало. Довольно долго мы искали какое-то место, известное только Иисусу. Было уже почти четыре, когда мы наконец нашли его и углубились в лес.

Лодка шла напролом, подминая днищем разнообразные болотные растения, которые тут же вставали за нами стеной, создавая непреодолимую для взора преграду. Надо было родиться поистине ясновидящим, чтобы догадаться, где может пройти лодка. Мы углублялись все дальше в джунгли, отталкивая ветки, преграждающие путь, примерно в течение часа. Наконец вошли в своего рода канал и вскоре остановились. Поросший травой берег, листва огромных деревьев, даже сейчас, в шесть утра, почти не пропускающая света. Под этой мощной зеленой кровлей неумолчно звенели голоса сотен неведомых нам существ. Иисус сказал:

— Здесь вам придется прокантоваться неделю. Приеду на седьмой день и привезу вам жратвы. — Откуда-то из густых зарослей он вытащил узкое каноэ длиной не более двух метров. В нем лежали два весла. Именно на этом каноэ он собирался отправиться назад в Сен-Лоран, дождавшись прилива.

Теперь надо было заняться Клозио. Он лежал на берегу в шортах, ноги босые. Срубив топором несколько сухих веток, мы расщепили их на планки. Толстяк дернул Клозио за ногу. Тот даже вспотел весь от боли и в какой-то момент воскликнул:

— Тихо ты! Хватит! Так уж меньше болит, должно быть, кость цела.

Мы приложили к ноге импровизированные шины и плотно прикрутили веревкой. Боль немного утихла.

Иисус приобрел у депортированных четыре пары брюк, четыре рубашки и четыре шерстяных свитера. Матуретт и Клозио тут же натянули все это на себя, а я остался в одежде араба. Мы выпили рому — уже вторая бутылка с момента побега. Ром согрел нас, что было как нельзя более кстати. Однако москиты не давали ни секунды покоя. Пришлось пожертвовать пачкой табака — мы замочили его в калабаше, а потом натерли никотиновым соком лица, руки и ноги. Особенно радовали нас шерстяные свитеры. Место оказалось страшно сырое.

— Ну пока, до встречи, — сказал Иисус. — И чтоб неделю не рыпались с места. Мы придем на седьмой день. На восьмой можно будет выходить в море. А пока займитесь лодкой и парусом, приведите все в порядок. Закрепите рулевые шарниры, они разболтались. Если через десять дней не появимся, значит, нас сцапали. Раз было нападение на охрану, значит, это не просто побег. Тут такое начнется, не приведи господь!

Клозио сказал, что ружье он перебросил через стену, не зная, что вода так близко. Оно наверняка утонуло в реке. Иисус считал, что это к лучшему — не найдя ружья, охрана будет думать, что мы вооружены, и не полезет на рожон. Мы распрощались, предварительно договорившись, что если нас обнаружат и придется бросить лодку, то мы пойдем вдоль ручья по полоске сухой земли, а потом по компасу все время на север. За два-три дня так можно добраться до лагеря смерти «Шарвен». Там за деньги можно послать кого-нибудь к Иисусу и сообщить о нашем местонахождении.

Странное все же освещение в этих джунглях... Похоже, что сидишь под огромным куполом, через который на землю не просачивается ни единого прямого лучика солнца. Но при этом очень светло. Становилось жарко. Наконец мы совершенно одни! Первая реакция — смех. Мы радовались, что все удалось, прошло как по маслу. Единственная неприятность — нога Клозио. Но он уверял, что ему значительно лучше и что через неделю все пройдет. Первым делом мы решили сварить кофе. Быстренько развели огонь и выпили каждый по целому кофейнику крепкого ароматного кофе. Это было прекрасно. Мы так перенервничали и устали, что не было сил осматриваться, а тем более заниматься лодкой. Никуда это от нас не уйдет. Итак, мы свободны, свободны, свободны! Сегодня ровно тридцать семь дней как я в Гвиане. Если побег удастся, значит, мое пожизненное заключение оказалось не столь уж долгим. И я воскликнул: «Господин председатель, сколько, по вашему мнению, длится пожизненное заключение во Франции?» — и рассмеялся. Матуретт тоже. А Клозио нахмурился: «Смотрите, не накаркайте. До Колумбии еще ох как не близко!» Тем более на этой хилой посудине по морю не очень-то расплаваешься...»

Я промолчал. По правде говоря, до последнего времени я и сам был уверен, что для морского путешествия мы получим более надежную лодку. Но я специально ничего не сказал моим друзьям, чтобы не портить им настроение в такой момент.

Весь день мы провели, болтая и знакомясь с джунглями — миром доселе совершенно нам неведомым. По ветвям, как безумные, носились обезьяны и какие-то похожие на белок зверюшки, выделывая такие кульбиты, что можно обалдеть. К реке на водопой спустилось стадо пекари — мелких диких свиней. Их было тысячи две, не меньше. Они погрузились в воду и поплыли, обрывая свисающие с берега корешки. Внезапно бог знает откуда появился аллигатор и ухватил за ногу одного поросенка. Тот завизжал как паровозный свисток. Остальные свиньи набросились на крокодила, норовя укусить его в уголок огромной страшной пасти. Аллигатор бешено бил хвостом, при каждом ударе в воздух налево и направо взлетало по поросенку. Одного он, видимо, убил, и тот поплыл по реке брюхом вверх и был немедленно сожран своими же сородичами. Вода окрасилась кровью. Вся эта бойня продолжалась минут двадцать. Затем аллигатор погрузился в воду, и больше мы его не видели.

Спали мы хорошо. Наутро снова выпили кофе. Я разделся, решив помыться. В лодке мы обнаружили здоровенный кусок мыла. Матуретт побрился моим скальпелем. Потом мы с ним побрили Клозио. Мы вытащили из лодки все барахло, за исключением маленького бочонка с водой. Вода была сиреневого цвета — похоже, Иисус переложил в нее марганцовки, чтобы предохранить от порчи. Там оказались также крепко закупоренные бутылки со спичками. Компас был совершенно школьный — он показывал только север, юг, восток и запад, без всяких градусов. Парус не более двух с половиной метров в длину, поэтому пришлось сшить еще четыре мешка и сделать дополнительный парус в форме трапеции, укрепив его по краям веревкой. А сам я изготовил еще один маленький треугольный парус, чтобы лодка не зарывалась носом в волны.

При установке паруса обнаружилось, что дно лодки далеко не надежное: мачта плохо держалась в нем, древесина прогнила. Этот мерзавец Иисус посылал нас на верную смерть. Пришлось рассказать об этом товарищам. Я не имел права скрывать от них правду. Что же теперь делать? Заставить Иисуса найти более крепкую лодку, вот что! Придется его разоружить и пойти вместе с ним, прихватив нож и топор, в деревню, где можно присмотреть другую лодку. Риск, конечно, большой, но все меньше, чем выходить на этом гробу в море. С припасами все обстояло нормально: там была запечатанная бутыль с маслом, несколько жестянок с мукой маниоки. На этом можно довольно долго продержаться.

В то же утро мы стали свидетелями удивительного зрелища. Стая обезьян с серыми мордами вступила в схватку с другими обезьянами, морды у которых были черными и волосатыми. Во время потасовки Матуретту угодило веткой по голове, отчего вскочила шишка величиной с орех.

Вот уже пять дней и четыре ночи как мы здесь. Прошлой ночью хлынул страшный ливень. Укрылись под бамбуковыми листьями. Вода сбегала потоками по их гладкой блестящей поверхности, а мы оставались сухими, только ноги промокли. Утром за кофе я распространялся на тему, какой мерзавец Иисус. Послать нас в море на этой развалюхе! Ради какой-то тысячи он отправлял нас на верную гибель.

Однажды мы услыхали в зарослях ужасно пронзительный и неприятный крик. Я велел Матуретту взять нож и пойти посмотреть, в чем там дело. Минут через пять он появился и поманил меня рукой. Я последовал за ним и, пройдя метров сто пятьдесят, увидел свисающего с дерева крупного фазана, раза в два здоровее, чем петух. Он попал ногой в петлю. Одним ударом ножа я отсек ему голову, чтоб прекратить эти вопли. Весил петух минимум килограммов пять, шпоры тоже напоминали петушиные. Мы решили его съесть, и только тут до нас дошло, что в лесу, должно быть, кто-то обитает, раз поставлена ловушка. И двинулись на разведку. Уже на обратном пути мы натолкнулись на очень странную штуку — нечто вроде изгороди или низенького, сантиметров в тридцать высотой, заборчика, сплетенного из лиан и листьев. Находилось это сооружение примерно метрах в десяти от нашей бухты и шло параллельно воде. Через равные промежутки располагались воротца, против каждого из которых была подвешена петля из медной проволоки, замаскированная листьями. Я сразу сообразил, что это ловушка. Животное будет идти вдоль изгороди и, добравшись до ворот, попробует выйти наружу — тут-то и угодит в петлю. И будет висеть в ней, пока не придет охотник.

Открытие сильно нас обеспокоило. За изгородью, похоже, следили. Она была целая. Значит, нас вполне могут обнаружить. Значит, нельзя разводить костер днем. Охотник вряд ли придет ночью. Мы решили установить дежурство. Спрятали лодку под густыми, нависшими над водой ветвями, а припасы — в джунглях.

На следующий день на дежурство заступил я. Кстати, на ужин мы все-таки съели этого фазана, или петуха, как он там назывался, не знаю. Суп получился страшно вкусный. И мясо, хоть и вареное, тоже было великолепным. Каждый слопал по две полные миски. Итак, я заступил на дежурство. Но внимание мое отвлекли огромные черные муравьи. Я смотрел, как, подхватив по кусочку листа, каждый из них тащит добычу в свой муравейник, и совершенно позабыл обо всем на свете. Они были сантиметра полтора в длину и казались очень высокими, когда вставали на задние лапки. Наблюдая за ними, я дошел до дерева, с которого они обдирали листья, и убедился, что дело у них поставлено очень здорово. Там были дровосеки, которые только тем и занимались, что отрывали кусочки листьев. Трудясь над огромным листом, иногда величиной с банановый, они быстро и ловко отрывали куски одного размера и роняли их на землю. Внизу трудились муравьи той же породы, хотя выглядели они немного иначе. У каждого сбоку от челюстей шла серая полоска, и стояли они полукругом, надзирая за носильщиками, что появлялись с правой стороны, а уходили влево, по направлению к муравейнику. Каждый, подхвативший свою ношу, выстраивался в цепочку. Лишь иногда в спешке кое-кто нарушал порядок. Тогда в дело вступали надзиратели. Они расталкивали работяг по местам. Я не понял, какое преступление совершил один муравей, но его вдруг выволокли из строя, и один из надзирателей откусил ему голову, а второй перекусил тело пополам. Затем эти палачи остановили двоих работяг. Те, оставив свою ношу, выкопали ямку, в которую и сложили все, что осталось от их сотоварища,— голову, грудь и брюшко. И закидали ямку землей.

Продолжение следует Рисунки Ю. Семенова

(обратно)

Геральдический альбом. Лист 13

Символ древней славы

Герб Португалии — один из древнейших в мире. Он родился в борьбе за освобождение Пиренейского полуострова от арабского завоевания. В 1139 году португальский граф; Афонсу Энрикиш, разгромив в битве при Орики войска местных арабских правителей Лиссабона, Бадахоса, Бежи, Элваса и Эворы, провозгласил свое графство независимым королевством. На белом знамени и щите графа изображался синий крест. Когда он стал королем, место креста заняли расположенные крестообразно пять синих щитов в память о победе над пятью противниками, причем на каждом из щитов было по пять серебряных точек. Предполагают, что первоначально это были просто головки гвоздей или заклепок на настоящих боевых щитах, но затем им стали придавать особое значение. По одной версии, они символизируют пять ран, полученных графом в сражении, по другой — еще раз напоминают о пяти побежденных врагах.

Король Афонсу III (1248-1279) не только завершил освобождение страны, присоединив к ней отвоеванную у арабов южную область Алгарви, но и вел успешную борьбу с соседней Кастилией. Он получил в жены дочь кастильского короля Альфонса X Беатрис и присоединил небольшую область Сильвес. В память об этом он дополнил португальский герб и флаг красной каймой с желтыми замками, соответствующими цветами и изображением кастильского герба и флага. Существует также версия, по которой это дополнение было сделано в 1385 году, когда на португальский престол взошла новая — Авис-ская династия, а ее первый представитель Жуан I отстоял независимость Португалии, разгромив вторгшиеся кастильские войска. С тех пор центральная эмблема португальского герба не менялась. В связи с тем, что в средние века страна длительное время именовалась королевством Португалия и Алгарви, существовал и большой герб, где рядом с португальским щитом помещался гербовый щит Алгарви. На красно-белом алгарвском щите по два раза повторялись изображения головы короля и головы мавра, как символ победы над арабами. Щиты увенчивал шлем с короной и драконом над ним, поддерживали драконы с флагами и окружали цепи с зеленым и красно-белым крестами-эмблемами духовно-рыцарских орденов — Ависского и Христа, игравших большую роль в португальской истории. В XV веке флагом Португалии, просуществовавшим до 1580 года, стало белое полотнище с увенчанным короной португальским гербовым щитом.

На рубеже XV — XVI веков Португалия становится могущественной державой. Португальские каравеллы отправляются одна за другой в дальние экспедиции, открывая и захватывая все новые земли в Бразилии, Африке, Индии, Индонезии. Инициатором и организатором этих путешествий был принц Энрике, вошедший в историю как Генрих Мореплаватель. Своим личным цветом он избрал зеленый — цвет ленты и креста Ависского ордена, в котором он состоял. Персональной же эмблемой являвшегося в это время королем Мануэла II (1495 — 1521) стала считаться армиллярная сфера — похожий на глобус астрономическо-географический прибор, служивший морякам навигационным инструментом. Такие сферы, увенчанные крестом, стали изображаться (иногда вместе с португальским гербом и фигурой монаха-миссионера) на флагах португальских владений, символизируя не только дальние плавания португальцев, но и всемирное могущество Португалии. И зеленый цвет, и армиллярная сфера оказали большое влияние на португальскую символику.

В 1581 — 1640 годах, когда Португалия была временно захвачена Испанией, она сохранила прежний флаг, но герб на нем окружало множество зеленых ветвей. После восстановления независимости возродился и прежний флаг, но в первые годы по краям его была синяя кайма, напоминавшая о первых национальных цветах независимой Португалии. В конце XVII века король Педру II (1667-1706) дважды менял флаг. Сначала он ввел флаг из 17 синих, белых и красных диагональных полос с большим черным крестом и маленьким белым крестиком в верхнем углу, а затем восстановил прежний флаг с гербом, но не «а белом, а на зеленом полотнище (зеленый — цвет правившей в 1640-1853 годах королевской династии Браганса). С 1 709 года флаг стал белым с гербом, окруженным цепью и крестом. В качестве национальных и торговых флагов в XVII — XVIII веках использовались флаги из семи зеленых и белых горизонтальных полос или белые флаги с армиллярной сферой на фоне креста. В 1815-1821 годы, когда страна была объединена с Бразилией и именовалась Соединенным королевством Португалии, Бразилии и Алгарви, герб на государственном флаге изображался на фоне армиллярной сферы. После революции 1820-1821 годов флагом Португалии вновь стал сине-белый, но теперь флаг делился пополам по вертикали, а в центре изображался герб.

Современные португальские флаг и герб возникли в 1910 году, после свержения монархии и провозглашения республики. Центральная часть герба и ее символика сохранились, но теперь гербовый щит вновь стал изображаться на фоне армиллярной сферы — символа бывшего величия и славы страны, выдающихся путешествий и географических открытий португальцев. До 70-х годов XX века сфера также символизировала ныне распавшуюся огромную португальскую колониальную империю. Щит и сферу окружают ветви лавра (в конце периода монархии щит вместо цепей и креста также окружали ветви, но одна из них была дубовой). Прообразом красно-зеленой расцветки современного флага послужило знамя участвовавшего в революции 1910 года крейсера «Алмаштур». Флаг сочетает традиционный и популярный в стране зеленый цвет, считающийся также символом надежды и напоминающий о временах Генриха Мореплавателя, с красным цветом революции. Автономные части Португалии — Азорские острова и остров Мадейра — имеют особые флаги и гербы.

Митра и корона

Это маленькое государство в Пиренеях — одно из старейших в Европе — как самостоятельная страна оно существует с 819 года. Долгое время за Андорру боролись французские графы Фуа и испанские урхельские епископы. В 1 278 году был заключен договор, по которому епископ и граф стали «князьями-соправителями» Андорры. Этот договор и по сей день определяет государственный строй страны — сочетание республики и монархии под франко-испанским протекторатом. С испанской стороны соправителем по-прежнему остастся епископ города Сео-де-Урхель в провинции Лерида (подчиняющийся по духовной линии непосредственно Ватикану). С французской же стороны графов Фуа уже в 1290 году сменили графы Беарна, объединившегося с графством Фуа, а в 1484 году сам Беарн перешел к королям Наварры из династии д"Альбре, потомок которых в 1589 году стал королем Франции, Генрихом IV. С тех пор соправителями Андорры с французской стороны стали короли, а затем и президенты Франции.

История и государственный строй Андорры представлены на ее гербе. Головной убор епископа — митра и его посох символизируют урхельское епископство. Три красных полосы на желтом поле взяты с герба графства Фуа, а красные коровы с синими колокольчиками на желтом поле — с герба графства Беарн. Наконец, четыре красных полосы на желтом поле (рисунок герба и флага Каталонии) указывают на то, что в национальном и языковом отношении жители Андорры являются каталонцами. Графская корона над щитом напоминает о графах Фуа и Беарна. Латинский девиз означает «Объединенная доблесть становится сильнее». Герб законодательно не утвержден, и существует множество его разновидностей.

Современный флаг Андорры создан в 1866 году, когда к существовавшему до этого в течение 60 лет желто-красному флагу была добавлена по инициативе французского императора Наполеона III синяя полоса. Считается, что синий и красный цвета, встречающиеся на французском флаге, символизируют Францию, а желтый и красный — соответственно Испанию. Существует и другая версия, согласно которой синий цвет символизирует Францию, красный — Испанию, а желтый — Ватикан. Национальный флаг — без герба, а на государственном обычно изображается испанский вариант герба, иногда без девиза. Существует (и до середины XX века он был более известен) так называемый испанский вариант флага — с горизонтальным расположением полос и французской графской короной посредине. Но поскольку на международной арене Андорру представляет Франция, в настоящее время более распространен французский вариант флага.

Ключ средиземноморья

Гибралтар — последнее колониальное владение в Европе, он принадлежит Великобритании, захватившей его у Испании в 1704 году. Расположен он на узком полуострове, большую часть которого занимает одноименная скала, господствующая над проливом между Средиземным морем и Атлантикой. Гибралтар с древних времен имеет важное стратегическое (ключевое) значение и неоднократно служил мощной английской военной базой. Это нашло свое отражение во всех эмблемах Гибралтара.

С 1502 года, когда Гибралтар был еще частью Испании, его городским гербом был желтый замок на красном щите, отличавшийся от герба королевства Кастилия лишь добавлением ключа при входе в замок. Современный колониальный герб принят в 1936 году на основе прежнего герба. Замок символизирует город-крепость, основанный еще арабами в 711 году и выдержавший многочисленные осады и нападения, а ключ — его стратегическое положение.

 

Латинский девиз означает «Эмблема горы Калпа» (так в древности называлась скала, на которой расположен Гибралтар).

Существуют еще два варианта герба. На одном из них герб помещен на фоне мантии, увенчанной гербом Великобритании, на другом — гербовый щит окружен декоративным обрамлением, увенчан короной и сопровождается латинской надписью «Не завоевывавшийся никакими врагами».

На основе герба в 1966 году был создан национальный флаг, повторяющий цвета и рисунок гербового щита. Этот флаг употребляется только на суше и лишь с 1982 года стал официальным. До этого единственным официальным флагом Гибралтара, как и других британских владений, являлся колониальный флаг, созданный на основе британского «синего флага» (то есть флага с британским флажком в крыше, являющегося флагом вспомогательных судов военно-морского флота Великобритании) путем добавления собственной эмблемы колонии — бэджа. Ныне этот флаг употребляется лишь на море. Бэдж гибралтарского колониального флага до 1982 года несколько отличался от герба. Он представлял собой красный фигурный щит с трехбашенным замком, менее стилизованным, чем на гербе, и изображенным в натуральных бело-коричневых цветах, со свисающим из ворот ключом и с таким же, как на гербе, девизом, но написанным черным на желтой ленте. С 1982 года бэджем служит просто изображение герба.

В настоящее время Гибралтар, получив самоуправление, продолжает оставаться предметом многолетнего спора между Великобританией и Испанией.

Мальтийский крест и Святой Георгий

Красный и белый цвета современного флага Мальты, согласно легенде, восходят к цветам знамен графа Рожера Нормайского — он в 1091 году во главе крестоносного войска изгнал с острова владевших им два века арабов. Не меньшее влияние на выбор цветов оказал красный с белым крестом флаг духовно-рыцарского ордена иоаннитов, сыгравшего большую роль в истории крестовых походов, а в 1530-1798 годах владевшего Мальтой. На гербе ордена — с XVI века именующегося Мальтийским, изображался белый восьмиконечный крест на красном щите. В 1800 году, через два года после изгнания иоаннитов Наполеоном, Мальта была захвачена Великобританией. Эмблемой колониального флага, существовавшего с середины XIX века, служил изображенный на белом диске бело-красный щит, разделенный по вертикали (в отдельные периоды на нем изображался еще и мальтийский крест). Такой же щит, окруженный венком и увенчанный британской короной, служил гербом Мальты.

Будучи крупнейшей военно-морской базой Великобритании, Мальта в годы второй мировой войны подверглась сильным бомбардировкам и обстрелам германо-итальянской авиации и флота, морской блокаде, но, несмотря набольшие жертвы, гарнизон и население проявили мужество и выстояли. В ознаменование этого Мальта была в 1942 году награждена высшим английским гражданским орденом Георгиевского креста. Изображение этого ордена, помещенное на синем квадрате, с 1943 года было помещено в левом верхнем углу герба и эмблемы флага. Одновременно возник собственный флаг острова, повторявший рисунок гербового щита и употреблявшийся полуофициально.

После провозглашения в 1964 году независимости Мальты синий прямоугольник был устранен с флага, а у ордена появилась красная кайма, чтобы выделить его на белом поле. Тан возник современный государственный флаг, напоминающий основные этапы мальтийской истории. Белый цвет с древнейших времен означает чистоту, а красный — мученичество (на протяжении всей своей истории Мальта подвергалась иноземным нашествиям). На ордене Георгиевского креста изображен святой Георгий, поражающий дракона, английская надпись вокруг означает «За храбрость», а расположенные с четырех сторон инициалы имени «Георг VI» напоминают о короле Великобритании Георге VI (1936-1952), учредившем орден и наградившем им Мальту.

На первом гербе независимой Мальты, существовавшем с 1964 года, щит, повторявший рисунок флага, увенчивал рыцарский шлем с короной в форме крепостной башни, и его поддерживали два дельфина с оливковой и пальмовой ветвями. Подставкой служил силуэт скалистого острова с изображением мальтийского креста, омываемого морскими волнами, а внизу помещался латинский девиз «Мужество и стойкость».

Пришедшие к власти в 1971 году лейбористы, ориентировавшие страну не на Европу, а на «третий мир», приняли в 1975 году новый герб в форме круга, характерной для многих развивающихся и социалистических стран. На нем изображались освещенные солнцем море с местной лодкой особой формы и берег с кактусом, лопатой и вилами. Все это символизировало природу Мальты и традиционные занятия — земледелие, рыболовство и мореходство. Под кругом было помещено название государства. Особое значение имел нарисованный на носу лодки глаз бога Осириса, считающийся здесь символом счастья. Возвратившаяся в 1987 году к власти националистическая партия с ее ярко выраженной западноевропейской ориентацией на следующий год вновь изменила герб, вернувшись к традиционным геральдическим формам. Фактически он представляет собой упрощенную версию герба 1964 года — без щито-держателей, шлема, подставки и т.д. Гербовый щит соответствует рисунку и символике флага. Крепостная корона напоминает об исторической роли Мальты как морской крепости, а окружающие щит оливковая и пальмовая ветви считаются символами мира и напоминают о местной растительности. На ленте на мальтийском языке помещено название государства «Республика Мальта».

Ю. Курасов

(обратно)

Оглавление

Вокруг света по меридиану. Часть I Галопом по Америкам. Часть I Галопом по Америкам. Часть II Галопом по Америкам. Часть III Узник ледника Земилаун Все началось с тыквы Кресты Беленджера Анри Шарьер. Папийон. Часть I Анри Шарьер. Папийон. Часть II Анри Шарьер. Папийон. Часть III Геральдический альбом. Лист 13